А. Слободской

СРЕДИ ЭМИГРАЦИИ

(Мои воспоминания)

Киев-Константинополь

1918–1920

ПРЕДИСЛОВИЕ

Работа А. Слободского «Среди эмиграции», с точки зрения исторической, особой ценности не представляет. Написанная по воспоминаниям, она для этого слишком субъективна и останавливается на фактах исторической ценности лишь постольку, поскольку они обслуживали определенные переживания и настроения автора. Поэтому отдельные главы не имеют по своему размеру прямого соответствия с важностью затрагиваемых в них вопросов.

Правда, автор останавливается на отдельных моментах гражданской войны, которые в нашей печати не получили еще достаточного освещения. Но прибавляет он к тому, что уже было сказано, слишком мало.

Порекомендовать в этом отношении можно только отдельные отрывки. В частности он проливает некоторый свет на взрыв у Киевского педагогического музея. Когда-то официальное разъяснение петлюровцев по этому вопросу не только не разъяснило этого вопроса, но скорей его запутало. Причины этого взрыва, насколько помнится, так и остались неизвестными.

Некоторый интерес в этом отношении представляют и подробности бегства гетмана. То, что он бежал в Германию, переодевшись немецким офицером, было известно через несколько дней после занятия петлюровцами Киева. Здесь же приводятся некоторые мелочи из подробностей этого бегства и тем самым прежнее представление дополняется новыми штрихами.

Заслуживает также некоторого внимания и убийство ген. Романовского. В свете изложения А. Слободского не остается никакого сомнения в том, что к этому убийству имели отношение «верхи» эмиграции, группирующиеся около барона Врангеля, в тот момент только что пришедшего к власти.

Все эти и другие мелочи изредка дополняют нам картину закулисных интриг русской контрреволюции, но, повторяю, особого интереса в этом отношении книга не содержит.

Но за то в ней есть другое, что от первой строки и до последней приковывает внимание читателя и делает книгу интересной, Это другое есть полнейший развал «спасителей России». Такое разложение всех моральных человеческих устоев едва ли можно встретить где-нибудь еще.

Читая книгу, не надо забывать, что автор сам белый эмигрант. Его сочувствие находится еще и сейчас на стороне «обманутых низов» эмиграции. Он по отношению к ним занимает самые лояльные позиции. Это еще более увеличивает ценность данной книжки.

Шаг за шагом, начиная от Киева, через Харьков в Крым и дальше, он ведет внимание читателя, рассказывая ему то с иронией, то с болью жуткую историю дегенерации белогвардейщины. Одна за другой встают потрясающие картины разложения. «Спасители» крадут и совершают подлоги, насилуют женщин и беспробудно пьянствуют. А в свободные от разврата минуты они расстреливают коммунистов и рабочих. Причем расстреливают, получая от этого полнейшее удовольствие и наслаждение.

Но вот, на фронте этой разложившейся своре изменило счастье. Все они торопятся уехать. Куда? Безразлично, лишь бы подальше от большевиков. На вокзале давка и крики, опытные люди торгуют несуществующими билетами на поезда, которые не ходят. С поездов и крейсеров сбрасывают женщин. Это «верхи» спасают свою жизнь.

И так до Константинополя.

А что в Константинополе? Может быть, наученным горьким опытом беженцы Русской Вандеи одумались, сделали попытку исправиться и начать другую — трудовую — жизнь. Может быть, они отказались от своего прошлого, забыли его. Нет. Случилось другое. Большинство из них становится «валютчиками», торговцами кокаина, спирта, а женщины — своего тела. Те, у которых было меньше возможностей, торговали папиросками, открывали на паях столовые или просто обдуривали различными приемами друг друга.

Картины одна мрачнее другой встают перед глазами читателя. Даже наш голод в 1921 году, доведший до полного одичания 25 миллионов жителей, не может идти ни в какое сравнение с тем, что происходило в среде белогвардейского движения.

Они «спасают Россию» и в то же время ведут полную интриг закулисную борьбу за власть. Монархические устои все время одерживают победу.

И когда внимательно идешь следом за автором от строки к строке, от мысли к мысли, то невольно содрогаешься от ужаса и отвращения.

Но уже в моменты самого сильного разгара гражданской войны в среде добровольческой армии начинается внутренний разлад. «Верхи» и «низы». Опьяневшие и обезумевшие от человеческой крови «верхи» не несут тяжести гражданской войны и в ликвидации ее не заинтересованы. А «низы» дрогнули. До их сведения стали доходить слухи, что Советская власть их наказывать за прошлые ошибки не собирается. Их боеспособность падает. В белой армии формируются элементы, жаждующие мира. Кажется, еще немного и будет мир. Но здесь новые обстоятельства, которые выведены автором и которые нам давно известны. «Союзники» — Англия и Франция, — вдохновлявшие гражданскую войну, находят, что еще слишком мало пролито рабоче-крестьянской крови, что еще не все средства испробованы для задушения русской революции. Они снабжают необходимым вооружением добровольческую армию, дают ей новые задания, и продажная рука белогвардейской сволочи с новой силой начинает наносить тяжелые удары рабочим и крестьянам. А милые союзники не только снабжают белую армию оружием. Они фактически руководят ее борьбой и, пользуясь тем, что нет хозяина, вывозят к себе наши богатства.

Рабочие и крестьяне Советских республик уже давно оценили по достоинству политику насилий и грабежа европейских буржуазных стран. Эти строки только подтверждают правильность высказываемых прежде положений.

Жутко даже подумать, что под руководством союзников вся эта пьяная компания, торгующая кокаином и валютой, могла вернуться «для спасения России». Только героическое упорство, проявленное рабоче-крестьянской Красной армией, спасло нас от этого кроваво-пьяного эксперимента.

Пусть читают рабочие и крестьяне, кто шел с белыми и чего они хотели. Пусть каждый впитывает в себя жгучую ненависть и отвращение к этим, в конец разложившимся последышам старой умершей императорской России.

То, что сочувствие автора лежит на стороне обманутых низов эмиграции, картины не меняет, а скорей, ее усиливает.

Это рассказ о том, как умирала и умерла царская контрреволюционная Россия.

И. Алексеев.

ГЛАВА I

Киев в эпоху Павла Скоропадского

Февральские и мартовские дни 1917 г., дни буржуазной революции, всколыхнули безбрежное море русского народа Первая волна, выброшенная революционным взрывом, вынесла на себе правительство коалиции: капиталистической буржуазии, верхов интеллигенции и близких к ним по духу и идеологии социалистов.

Первые дни победы проходили в ничем не омрачаемой радости. В эти моменты медового месяца буржуазии начали доноситься какие-то глухие и отдаленные, еще пока отдельные и неосознанные звуки. Первая волна начала спадать; она понесла в своем движении наиболее слабых и неискусных на далекий юг.

Более ловкие вынырнули и очутились на гребне второго вала, — каждая волна оставляла за собой след.

Октябрь.

Буря достигла кульминационной точки и превратилась в ураган, заставивший содрогнуться мир.

Пролетарская революция на своем недосягаемом гребне вынесла Рабоче-Крестьянскую власть.

Все, до сих пор цеплявшееся, было сметено и понесено в разные стороны и вслед за теми, кто не уцелел на первых волнах.

Керенский, Милюков, Краснов, Каледин, Чернов…. промышленная и капиталистическая буржуазия, помещики, а за ними и серая, обыденная, обманутая масса рядовой интеллигенции.

Границы России, охраняемые вооруженной рукой союзников, пришедших «спасать русский народ», и стали той временной пристанью, где смогли укрыться все бежавшие и спасшиеся от разразившегося урагана.

Первыми, пришедшими на территорию России, были немцы. Они заняли своей 600.000 армией всю территорию Украины, Дона, Крыма и продвигались дальше на Кубань.

На первых порах, и за неимением лучшего, вроде союзников, для белой эмиграции приемлемы были и немцы. Бежавшие из центра России начали плотно обосновываться на Украине и везде, где были немцы.

Киеву суждено было стать первой и новой столицей бегающего россиянина.

Постепенно начали разбираться и распаковываться чемоданы, корзины, сундуки, баулы и из них извлекать все то, что было туда вложено в момент начала панического бегства и что было тогда под рукой.

При этом генеральном осмотре всего, захваченного впопыхах, было обнаружено много курьезного, ненужного и доказывавшего о том страхе, который обуял беглецами в моменты бегства.

Жена одного генерала, бежавшая из Москвы, лишь только по приезде в Киев обнаружила, что вместо одного из своих чемоданов, в коем она хранила драгоценности, она захватила старый чемоданчик с грязным бельем своей прислуги, оставив ей свой, с драгоценностями. После такого ужасного разочарования она почти всю неделю была больна, а затем в продолжение почти месяца бегала по разным штабам и учреждениям немцев, умоляя потребовать от большевиков ее драгоценности.

Были и такие случаи, когда при разборе всего захваченного с собой находили, вместо нужных и необходимых вещей, — ночные горшки, пустые ящики из-под сигар, бутылки и прочую ненужную дребедень былой веселой и легкой жизни.

Все лучшие гостиницы, меблированные комнаты, особняки и дворцы были заняты беглецами «высшей породы», все остальное, мелкое, «ничто» — разместилось по обыкновенным квартирам, на окраинах, дачах и монастырских подворьях.

Когда первый страх и ужас постепенно прошел, началось осторожное осматривание вокруг себя.

Крупная российская буржуазия начала собирать свои разбитые и разрозненные силы. На юге России появляются ген. Краснов, Корнилов и др.

В Киеве, при деятельном участии немцев, разгоняется мелко-буржуазная Центральная Рада. Петлюра арестован и в тюрьме.

На троке Украинской державы — «ясновельможный пан гетман».

Созванный в мае, с разрешения Центральной Рады, съезд хлеборобов в Киеве стал могильщиком этой Рады. «Похороны» произошли по первому разряду, когда сам мертвец правит лошадью и копает себе могилу.

Съезд, олицетворявший собою «лучшую часть сынов Украины», в действительности на все 100 % представлял собой ультра-черносотенные, монархические, помещичьи круги Украины.

Все происходило по плану, заранее одобренному немецким главным командованием.

Городской цирк. Зал переполнен депутатами-помещиками и их приверженцами, друзьями и знакомыми. Назначено торжественное заседание, хотя подробности неизвестны даже для их широких кругов. Вокруг цирка и на прилегающих улицах расставлены немецкие войска в полной боевой готовности. Заседание открыто. Роли распределены. Читается «универсал» о роспуске Центральной Рады.

Восторженные крики, и зал содрогается от рукоплесканий.

В это время, и как-бы случайно, в одной из парадных лож появляется генерал «Павло Скоропадский», окруженный блестящей генеральской свитой.

Кто-то крикнул: «Да здравствует гетман всея Украины Скоропадский!» Весь зал встает и долго несмолкающими криками и аплодисментами приветствует вновь избранного гетмана Украины.

После закрытия съезда в расходящейся толпе кто-то самодовольно острит: «Вот это здорово и умно… Теперь у нас и есть царь и нет царя».

В это же время, заранее приготовленный немцами отряд окружает здание Центральной Рады и немецкий лейтенант разгоняет ее.

Председатель проф. Грушевский пытается протестовать, но в конце концов подчиняется силе немецкого оружия.

В тот же день, без единого выстрела, были разоружены все отряды и полки Центральной Рады.

Все кончено.

Бескровный переворот свершен к обоюдному удовольствию немцев и помещиков.

Первые же дни власти гетмана омрачены были страшным насчастьем, разразившимся под Киевом.

В Киеве, как некогда находившемся на театре военных действий и центре железнодорожных путей, естественно было сосредоточено все снабжение армии Юго-Западного фронта. Вдоль полотна железной дороги, начиная от ст. Дарница и до поста Волынского, всюду и везде, были выстроены артиллерийские склады и в них хранились сотни тысяч пудов взрывчатых веществ. Главное же сосредоточие снарядов и патронов находилось на территории окраины города Киева— зверинец, вблизи арсенала.

По приходе немцев в Киев, ими сразу же было обращено должное внимание на все, что не только могло принесть им пользу, но и вред. Все склады интендантства, инженерных войск, Красного Креста, артиллерийские и пр., были ими заняты и из них начали выкачивать все, что имело хотя какую-либо ценность и могло быть применено на фронте против союзников. Нуждаясь менее всего в артиллерийском имуществе, они лишь установили везде на этих складах свою охрану. Изредка же они пользовались кое-чем и отсюда.

В связи с гетманскими переворотами, часть складов была передана в ведение и распоряжение вновь формировавшихся сердюцких полков гетмана. Контроль и учет оставались все же в руках немецкого штаба.

В одно утро, между десятью и одиннадцатью часами, неожиданно над Киевом раздался взрыв. Публика, проходившая но Владимирской ул. (от места взрыва по прямой линии 5–6 верст), буквально была осыпана стеклами, посыпавшимися из выбитых окон верхних этажей. Через секунд 30–40 раздались два новых последовательных взрыва, по силе своей превышавших во много раз первый. Многоэтажные здания буквально колебались и некоторые дали даже трещины. Проходившая на открытых местах публика точно внезапным гигантским ураганом была сбита с ног. Появились раненые осколками стекол, сыпавшихся градом на тротуары.

Многие витрины с саженными зеркальными стеклами были как бы выдавлены рукою гиганта.

Взрывы продолжались, но уже с меньшей силой.

В минуту взрыва все настолько были ошеломлены и перепуганы, что буквально окаменели. Посыпавшиеся стекла и новый грохот взрывов вывели из оцепенения публику. Все бросились бежать, не отдавая себе отчета, куда и зачем. Послышались крики раненых, истерические вопли женщин, плач детей. К бегущим по тротуарам и мостовой начали присоединяться выбегающие из домов.

Слово: «большевики» усилило панику и превратило все в хаос. Все мчались с бледными лицами и выпученными от страха глазами… только установившаяся последовательность взрывов и чья-то случайно-громкая фраза: «взрыв на зверинце» постепенно внесли успокоение.

Публика начала возвращаться к тем направлениям, из которых она была выбита взрывом и страхом.

На Крещатике, хотя и находящемся в лощине, выбитых силой взрыва окон и витрин было гораздо больше, чем, например, на Владимирском проспекте или в других местах.

На Николаевской, Институтской, Александровской улицах паника еще не улеглась и публика беспорядочными массами вливалась на Крещатик и оттуда уже неслась дальше.

Постепенно паника улеглась и жизнь вошла в свою колею.

В течение почти целой недели шли разговоры и догадки о причине взрыва. Одни говорили, что это дело рук большевиков, другие — петлюровцев, третьи — эсэров и, что наиболее правдоподобно — дело самих немцев. И вот по каким соображениям. Немцы, учитывая возможность прорыва союзниками Балкано-турецкого фронта, боялись, что в этом случае французы сразу же восстановят юго-западный фронт, использовав для этой цели имеющиеся запасы снарядов.

Наконец, возникла опасность — захвата боевых припасов самим населением, тем более, что почти по всей Украине началась полоса восстаний против немцев.

Согласно официального сообщения гетмана и немецкого штаба, взрыв произошел от неосторожного обращения со снарядами во время переборки.

Официально убитых и пострадавших насчитывалось около 3.000 человек, в действительности же их было значительно больше. Некоторые утверждали, что число убитых достигало до 10.000 человек.

Вся местность взрыва, радиусом около 2–3 верст, была сравнена с землей и убытки исчислялись в несколько миллионов рублей, не говоря уже о человеческих жертвах, главным образом, среди рабочих.

Все прибывшие с далекого севера плотно осели и голодали. Все были без работы, но с громадным служебным стажем, административно-государственным опытом. И почти у всех были дыры и заплаты на брюках от долгого сиденья. Князья, бароны, графы, сенаторы, бывшие придворные, директора и начальники разных петроградских учреждений, лица вообще без определенных профессий.

Теперь им предстояло организовать новый государственный аппарат.

Во главе каждого министерства стали полномочные министры и все с большим прошлым: Игорь Кистяковский, Гербель, Люблинский, Колокольцев, Терещенко и проч. — все «истинно-русские» и незаменимые.

Но все это, повторяю, требовало огромных расходов, как на содержание аппарата, так и на «представительство» и поддержание «престижа» среди населения и «иностранцев» (немцев). В свою очередь «двор и армия» также составляли сметы, ибо и они хотели жить.

Все, до сих пор захваченное в государственном банке, казначействах, было съедено и прожито, как самими, так и их друзьями — союзниками, немцами.

Выпускаемые до бесконечности: карбованцы, гроши и шаги, уже не помогали и им мало верили. Необходимо было нечто более реальное, на что можно было бы существовать. После недолгих раздумий и толков, умные и опытные головы государственных людей нашли выход.

В Киеве и на территории всей Украины, как бывшей некогда базисным складом для Юго-Западного и Румынского фронтов, остались громаднейшие склады и запасы обмундирования, снаряжения, съестных припасов и проч. Все это было, в свое время, захвачено и использовано уже, отчасти немцами и австрийцами, сначала через закупочные общества, а затем просто в порядке военных реквизиций и по праву победителей.

При «вступлении на престол» гетмана Скоропадского, ему была передана часть складов, правда, ценных, но не столь необходимых немцам. Эти склады и имущество теперь стали предметом особого внимания гетманских и близких к ним кругов. Образована была «Комиссия по ликвидации имущества военного времени». Главноуполномоченным комиссии был назначен весьма талантливый и искусный в делах Молов.

Началось хищническое разбазаривание пенного народного имущества. Отдельные лица, группы и организации спекулятивного характера с утра до ночи кишели, как шакалы, около добычи.

Неразрывные и незримые нити протянулись от «ликвидкома», находившегося в здании Киевского Окружного Суда, до «Семадени» и прочих кафе-ресторанов и отелей. Все сделки происходили через «особо-доверенных» лиц в кафе, гостиницах, просто на-дому, в интимной обстановке других укромных мест, и лишь «законно» оформлялись уже внутри комиссии, гласно и на торжественных заседаниях.

В числе ликвидируемого имущества подлежали продаже ряд фабрик, заводов и предприятий. Одна организация подала заявку, желая часть из них купить. Условия были выработаны: 25 % наличными, а остальные в рассрочку на шесть месяцев. Назначено было подписать договор через день. Когда представители организации прибыли для подписания договора, то им, с извиняющейся вежливостью, было сообщено, что, к сожалению, по «досадной ошибке», договор на эти предприятия вчера был подписан «его превосходительством» главноуполномоченным Моловым и что теперь неудобно его, мол, расторгать. Впоследствии, и со стороны выяснилось, что предприятия эти были проданы одному инженеру, Вайнбергу и К^0, и по цене на 50 % ниже действительной оценки.

Подобных случаев было столько же, сколько было всех сделок вообще.

Работа комиссии была чрезвычайно интенсивна, о чем можно судить по тому факту, что в течение каких-либо 3–4 месяцев все многомиллионное военное имущество было «ликвидировано». В свою очередь, спешность та была вызвана двумя факторами: во-первых, — острая нужда в средствах на содержание гетмана и его аппарата управления, и во-вторых, — неустойчивость и неуверенность правящих кругов в завтрашнем дне и желание обеспечить себя про черный день.

В общем, комиссия с честью вышла из своей «тяжелой и ответственной» работы. Престиж гетмана был спасен. «Безработных» совершенно не было. Заработная плата выплачивалась полностью и вовремя: самое же главное, — благодаря комиссии Молова, «царствование» гетмана прошло без «всяких внутренних и внешних займов».

Второй неиссякаемой злобой дня и «темным пятном» в эпоху «царствования» гетмана Скоропадского были переговоры с большевиками о мире.

Начало переговоров и приезд Раковского прошли как-то незаметно для больших масс эмиграции и населения. Лишь впоследствии, в связи с развитием переговоров и соответствующей «информацией» Шульгинского «Киевлянина», интерес начал «возрастать».

Основное население Киева почти совершенно не интересовалось этим вопросом и смотрело на переговоры, как на одну из очередных немецко-гетманских комедий.

Пришлый элемент, правящий класс — эмиграция, во главе с газетами «Киевлянин» и «Новое Время» — освещали события, злобствовали и бесновались, предрекая близкий конец гетману.

Разговорам, толкам и предположениям о причине, побудившей гетмана вступить в переговоры с большевиками, не было конца. Одни наивно утверждали, что гетман получил от них взятку, что даже видели, как золото перевозили в автомобилях от дома Советской делегации прямо во дворец к гетману. Другие утверждали, что это дело рук немцев, желавших «помирить» гетмана с большевиками и затем вовсе уйти из Украины. Третьи — что это желание Антанты — помирить гетмана с Советской Россией и общими силами ударить на немцев…

И так до бесконечности. Каждый день, вплоть до самого отъезда делегации, выдумывались новые объяснения факту легального пребывания большевиков в Киеве.

Каждый день газеты приносили известия о новых раскрытых заговорах, арестах, крушениях поездов и восстаниях. Все это связывалось в одну первопричину: приезд Советской делегации.

Некоторые газеты открыто указывали, что Советская делегация есть штаб большевиков, прибывший для поднятия восстания на Украине и установления Советской власти.

Такие газеты требовали разрыва переговоров и чуть ли не ареста всей делегации.

Кампания, имела свои результаты. Аресты действительно усилились, главным образом, среди рабочих и населения окраин. Буквально на каждом шагу встречались контрразведчики. За малейшее неосторожно-высказанное слово немедленно арестовывали и препровождали в переполненные тюрьмы. Расстрелы, вообще процветавшие, вспыхнули с новой силой и достигли крайнего предела. Все это производилось, конечно, при благоприятном и деятельном участии немецкой комендатуры, но так, что немцев никогда и нигде при этом не видели. Списки намеченных жертв составлялись в комендатуре на Думской площади и для выполнения отправлялись в гетманскую комендатуру на Прорезную улицу. Нередко можно было видеть группы человек 10–15, сопровождаемых немецким конвоем. Это были наиболее важные «преступники», которых немцы не доверяли гетманской охране.

Перед самым петлюровским восстанием мирные переговоры были прекращены, в силу возникших неопреодолимых разногласий. Советская делегация уехала. Перед ее отъездом, среди гетманцев было намерение арестовать Раковского, а с ним и всю делегацию. Это намерение было предотвращено лишь благодаря немцам. Настроение рабочих, готовых выступить в защиту делегации, было хорошо известно гетманцам, и это также помешало выполнению их плана.

Отъезд Советской делегации в значительной мере отразился и на некоторой наиболее дальнозоркой части эмиграции. Многие прямо говорили: «теперь нам здесь делать нечего. Надо собирать чемоданы и лететь дальше на юг… Кажется, опять начинается осень».

Бегство Петлюры, революция в Германии, усилившиеся восстания на Украине и ряд прочих грозных признаков говорили о приближении революционных конфликтов.

После разгона Центральной Рады, Петлюра вновь и якобы полностью уходит в свою работу в Киевском губернском земстве, где он был председателем.

В действительности же он подготовлял восстание, пользуясь земством, как центром средоточия своих сил.

В самый разгар его работы немецкая контрразведка раскрыла все его планы.

Петлюра и ряд его ближайших сообщников и помощников были арестованы и переданы в распоряжение гетманских властей.

Петлюра в Лукьяновской тюрьме продолжал разрабатывать план организации восстания. Вскоре гетман, по приказу немцев, освободил Петлюру из тюрьмы под «честное слово». А через недели две — три петлюровцы подняли восстание. Повстанцы быстро захватили Екатеринослав, Винницу, Умань, Житомир, Полтаву, Харьков. Гетманские войска сдаются и разоружаются. Кольцо восставших постепенно сближается и замыкается вокруг Киева.

Восстание наполнило Киев новыми потоками беженцев. Главным образом, это были помещики.

Вокзал и все прилегающие станционные постройки превратились в единый ночлежный дом. Здесь было все завалено чемоданами и прочими принадлежностями «недалекого и быстрого» путешествия.

Дети, старики, старухи, молодые, одетые в свитки и по последней моде, больные и здоровые…

Все это металось из стороны в сторону, как встревоженное дикое стадо, почуявшее опасность.

Ноябрь…

Петлюра подступил к Киеву и окружил его плотным кольцом своих сечевиков. Началась правильная осада.

Все офицерские и сердюцкие полки гетмана, находившиеся в Киеве, брошены на защиту подступов к Киеву. Святошино, Боярка, Дарница становятся ареной беспощадных боев. С обеих сторон проявляется неслыханная жестокость. Пленных в плен не брали, а здесь же, на поле сражения, после диких надругательств и мучений убивали, или же живьем закапывали в землю.

С утра до ночи гремели орудия. Канонада становилась ближе и ближе.

Неимеющая сил бежать белая эмиграция и часть населения Киева жили исключительно слухами, передаваемыми самым верным беспроволочным телеграфом — «Крещатиком». Каждый слух, каждая новость-небылица, пущенная запуганным обывателем для собственного успокоения, моментально становились достоянием всего города.

В немцев в это время уже никто не верил, тем более, что у них произошла революция.

В общем, последние дни они держались пассивно-нейтрально.

«Верхи» это обстоятельство быстро уловили, и ориентация была взята на Антанту.

Начали появляться телеграммы собственных корреспондентов (из Киева-же) о высадке десанта французов в Одессе, Николаеве, Крыму и т. д. Затем постепенно эти десанты продвигались по железным дорогам на выручку Киева, были уже в Жмеринке, через день их видели (по достоверным источникам) уже в Казатине, а некоторые счастливцы даже уже в Киеве, во дворце гетмана. Помню, однажды, уже в конце ноября, дела гетмана были настолько плохи, что немцы держали наготове поезд под парами, чтобы в случае чего, немедленно вывезти из Киева «его светлость» и присных с ним.

Настроение населения было пониженное. Барометр — Крещатик это ясно отражал.

События развернулись с такой быстротой, что удрать удалось лишь весьма немногим счастливцам. Теперь, когда петлюровская опасность надвинулась весьма реально, толпа глухо и злобно, по обывательски, волновалась, проклиная и немцев, и гетмана, и большевиков и, вообще, всех, о ком она могла подумать в эту минуту.

Неожиданно орудийная стрельба прекратилась. Стоявший в толпе около меня какой-то обыватель обратился к своему приятелю и тоном, обадривающим самого себя, сказал:

— А, знаешь, что. Вот если бы, сейчас, неожиданно появились французы. Вот бы дали трепку и Петлюре и большевикам…

Конец расслышать не удалось, ибо уже с другой стороны, кто-то громко и авторитетно заявил, что французы разбили Петлюру, Петлюра в панике отступает и французский генерал Франше д'Эспрей уже на вокзале.

Весть эта с невероятной быстротой начала передаваться из уст в уста и черев минут пять на Крещатике гремело ура. Появились трехцветные флаги…

Готовилась достойная встреча союзников.

Вдруг с новой силой возобновившаяся орудийная стрельба уже почти в самом городе сразу же оборвала настроение толпы. Сразу воцарилась жуткая тишина и толпа стала быстро расходиться, не глядя друг другу в лицо и как бы стыдясь происшедшего. Стоявший со мной рабочий — железнодорожник, так же как и я наблюдавший всю эту картину, посмотрел еще раз на толпу, улыбнулся и сказал: «Бараны, бараны», — Этими двумя простыми словами он сразу дал оценку толпе и ее настроению.

В это время, когда дни власти гетмана уже были сочтены, на политической арене появляется новый «спаситель отечества» — граф Келлер.

Монархические круги, с самого дня избрания гетмана, не покидают мысли о монархическом перевороте, и эта мысль под всякими приправами муссируется и преподносится почти ежедневно в газетах «Киевлянин» и «Новое Время» и проч. провинциальных. Центр и все нити этого движения сходились у митрополита Антония и Колокольцева, бывшего в то время министром земледелия.

Первая демонстрация и проверка монархических сил произошла в дни известия о расстреле Николая II и его семьи. Во всех соборах и церквах была устроена «всенародная» панихида. И действительно, — Софиевский и Владимирский соборы были полны той знатью и теми кругами, кои все прошлое свое связали с монархией.

Основная масса населения осталась в стороне от этой «грандиозной демонстрации народных сил и симпатий, как об этом сообщалось на следующий день в „Киевлянине“ и „Новом Времени“. Больше того, вышедшая, кажется, из Владимирского собора публика, запевшая: „боже царя храни“ была освистана и разогнана случайными прохожими. Но, несмотря на столь позорный финал своей демонстрации, монархические круги вновь решились попробовать счастье в дни восстания Петлюры. Они, монархисты, воспользовались создавшимся для гетмана тяжелым и безвыходным положением, — под предлогом замены командующего осажденными войсками гетмана, они выдвинули на этот пост своего верного и испытанного ставленника, генерала царской армии, графа Келлера. Гетман согласился.

Немцы в это время, через свой Совет солдатских депутатов, заявили о полном и абсолютном нейтралитете в борьбе гетмана с Петлюрой.

Необходим был случай, чтобы открыто действовать. Такой случай скоро представился.

В одном из последних боев под Святошиным, человек 30 из офицерского отряда были захвачены в плен петлюровцами. Расправа была весьма короткая. Все 30 человек были изуродованы до неузнаваемости и живыми закопаны в землю. Подоспевшими гетманскими отрядами деревня, где произошел этот кровавый акт расправы, была вновь захвачена. Трупы вырыты из земли и перевезены для погребения в Киев. Во время похорон граф Келлер издал приказ, в котором объявил себя главнокомандующим войсками киевского монархического центра, впредь до создания монархии. В речах монархистов при погребении призывалось все население Киева выступить на защиту идей монархии и последовать примеру офицеров, погибших в бою „за веру, царя и отечество“.

Следовать примеру, а тем более погибать столь мучительной и бесславной смертью, за столь устарелые и никому ненужные лозунги, — не только население не хотело, но даже и многие офицеры отказались.

Последовал приказ о поголовной мобилизации всего мужского населения от 18 до 55 лет. За неявку — отвечали головой домовладельцы и представители учреждений. Из страха, часть населения явилась на сборные пункты. Рабочие не явились вовсе, а студенты устроили демонстрацию — протест. Но и явившиеся по дороге на позиции — разбегались.

Монархисты остались одиноки, и заклинания „Киевлянина“ и „Нового Времени“ не помогли.

Игра была проиграна. Затеявшие ее верхи начали заблаговременно исчезать, бросая на произвол судьбы и растерзание Петлюры обманутую и насильственно мобилизованную молодежь.

2 ноября положение гетманских отрядов сделалось окончательно безнадежным. Сердюцкие полки перешли на сторону петлюровцев. Бой переместился непосредственно на окраины города. К вечеру того же дня отступавшие начали стягиваться к району Крещатика, где и сдавались в плен.

Отряды Петлюры, ворвавшиеся в город со стороны Арсенала, сразу же бросились в район Александровской и ближайших улиц, где находился дворец гетмана, в надежде захватить его в плен. Около дворца было оказано сопротивление гетманским конвоем, но и он после нескольких орудийных выстрелов бросил орудия и винтовки и разбежался. Несмотря на самый тщательный обыск дворца, никого не нашли.

Гетман бежал, но во всяком случае, — и это все отлично знали, — он был в Киеве. За его голову была назначена довольно солидная награда. Самые энергичные поиски в течение ближайших дней были безрезультатны. Лишь через несколько дней было выяснено, что гетмана в Киеве нет, и что он преблагополучно прибыл в Германию через Польшу.

Бегство его произошло следующим образом (передано со слов немецкого солдата).

В то время, когда петлюровские отряды уже ворвались на окраины города, гетман незаметно для окружающих, вышел из дворца и направился в штаб немецкого главного командования. Было заранее условлено, что он там проведет целые сутки. На следующий день, когда город находился полностью во власти Петлюры, гетмана на носилках, всего забинтованного в немецкой офицерской форме, вынесли из штаба и на автомобиле отправили на вокзал в заранее приготовленный поезд.

Здесь в присутствии петлюровских властей и отрядов, охранявших вокзал, гетман был снят с автомобиля и перенесен в поезд, причем петлюровцы даже выражали свое сожаление и соболезнование „раненому немецкому офицеру“.

В тот же день гетман отбыл из Киева и через несколько дней был уже в Германии вместе со своей семьей, которая выехала туда до событий.

Келлеру, остававшемуся до последней минуты в Киеве, пришлось хуже. Наступление петлюровских отрядов, начавшееся 29 ноября утром, было настолько неожиданным и стремительным, что штаб Келлера, во главе с ним, потерял всякую возможность разобраться в происходящих событиях.

Они настолько были уверены в благоприятной обстановке, что абсолютно не приняли никаких мер на случай возможного поражения. Они были уверены, что немцы не позволят петлюровцам войти в город. Таким образом, неожиданно разразившееся наступление и прорыв смешали все карты и планы, как Келлеровского штаба, так и немцев. Все очнулись лишь только тогда, когда некоторые отряды Петлюры были уже на Крещатике.

Завоевывали учреждения и производили аресты.

Первым пришел в себя немецкий штаб. Он предложил петлюровскому командованию ультимативно, в 24 часа, вывести свои отряды из черты города, на указанное ими расстояние. Началась торговля. Самолюбие Петлюры было задето: с одной стороны, он хотел сохранить перед населением завоеванной столицы авторитет победителя, с другой на решительный тон его наталкивало настроение армии, которая хотела поживиться за счет буржуев и „жидов“. Кстати, такая попытка была, В районе Подола, за несколько дней до поражения гетмана, прорвался неожиданно незначительный отряд петлюровцев. Вместо того, чтобы развивать дальше неожиданно достигнутый успех, отряд устроил „местное восстание“. Начался погром еврейской бедноты, преимущественно ютившейся в этой части города. Подоспевшими немецкими отрядами „восстание“ было ликвидировано, но в результате свыше сотни еврейских семей были погромлены.

Переговоры между Петлюрой и немцами не привели ни к каким результатам. Немецкий, штаб настаивал на своем требовании и в последнюю минуту, в подтверждение своего ультиматума, отдал приказ своим войскам о приведении их в боевую готовность. Этот способ воздействия имел более положительные результаты. Петлюровский штаб капитулировал, или, как было сказано в приказе по петлюровским войскам: „во избежание могущих произойти нежелательных столкновений с немецкими войсками и отсюда роковых последствий для населения____“ петлюровские отряды выводились за город.

Но было поздно. За исключением гетмана, митрополита Антония, его министров и прочих приближенных и верхов, скрывшихся заблаговременно, — почти все командование осталось.

Испытавшие на себе весь ужас гетманско-помещичьей власти крестьяне, пришедшие с Петлюрой, искали, рассыпавшись по городу, олицетворение своей прошлой опеки. Аресты и убийства в квартирах и на улицах были обычным явлением в эти 132 дня.

Келлер, не успевший вовремя скрыться или бежать под защиту немцев, был арестован почти со всем своим штабом. Благодаря тому, что он был захвачен казаками какой-то регулярной петлюровской части, он не был убит сразу и его отвели в комендатуру.

Через несколько дней немцы» узнавшие об аресте Келлера и его местонахождении, боясь самосуда над ним, потребовали от Петлюры перевода его из комендатуры в Лукьяновскую тюрьму. Кроме общей безопасности, немцы рассчитывали в будущем его вообще освободить, что легче было бы проделать, если бы он был подальше от масс.

Петлюровское командование план немцев разгадало. Для видимости оно решило подчиниться требованию немцев и отдало распоряжение о переводе Келлера и нескольких его адъютантов в Лукьяновскую тюрьму.

Поздно ночью Келлер вместе с еще несколькими людьми из его штаба были выведены из комендатуры и под усиленным конвоем надежных сечевиков отправлены в тюрьму.

В осеннюю ночь, под прикрытием темноты, на безлюдной Софиевской площади Келлер был расстрелян по дороге на Лукьяновку.

На утро появилось короткое официальное сообщение комендатуры: «граф Келлер и такие-то чины его штаба расстреляны конвоем за попытку к бегству».

«Требование немцев выполнено».

После все-таки состоявшегося вывода петлюровских отрядов из Киева, полоса бессистемных арестов и убийств прекратилась. Аресты приняли планомерный характер. Арестовывались участники гетманского и монархистско-келлеровского движения: исключительно родовое офицерство и насильственно мобилизованная учащаяся молодежь.

Вся активно-идейная «верхушка» обоих движений, как указывалось раньше, вовремя сбежала на юг, под защиту высадившихся французов, греков и англичан.

Под давлением французского консула Энно, находившегося в Одессе, а также и немцев, расстрелы прекратились. Арестованных в одиночку и группами петлюровцы, собрали в одном громадном здании, в бывшем Алексеевском педагогическом музее. В будущем предполагался над ними один общий суд, Таким образом, в течение недели было арестовано и собрано в музее до 600–800 человек.

Пойти в открытую и применить ко всем арестованным общую репрессию петлюровское командование не хотело. Оно боялось, с одной стороны, французов, которые в сущности были идейными руководителями всего петлюровского движения против гетмано-немцев, с другой стороны, — в Киеве были немецкие части, которые, несмотря на революцию были, консервативны и, в силу этого, могли в любую минуту раздавить Петлюру.

К арестованным был применен способ провокации.

В декабре месяце, между 10 и 11 часами вечера, в городе раздался оглушительный взрыв.

Через несколько минут нам рассказывали товарищи: «А, слышали?»

Предугадывая, о чем он спросил, все, не отрываясь от общего разговора, безразлично ответили: — «Да, слышали. Что же особенного?»

С иронией он ответил: — «особенного, конечно, ничего, а вот петлюровцы рассказывают страшные вещи: арестованные в педагогическом музее решили себя и весь город взорвать. Взорвали несколько пудов динамита и затем врассыпную, но их всех переловили».

На утро узнали подробности от арестованного по ошибке петлюровца, находившегося в момент взрыва в музее. По его рассказу дело представляется в следующем виде.

После проверки всех арестованных, начальство и дежурный петлюровский офицер удалились. Каждый начал устраиваться на ночлег. В громадном зале постепенно начала воцаряться тишина. Лишь изредка, кое-где, шли тихие заглушенные разговоры, Вдруг, часов около одиннадцати, раздался страшный и оглушительный взрыв бомбы, брошенной сверху, с балкона. В первый момент дым застлал собою почти все помещение. Не помня себя и ничего не понимая, все бросились бежать, не зная куда. Крики раненых, крики ужаса оставшихся в живых, грохот ружейных и револьверных выстрелов по арестованным со стороны петлюровской стражи. Все смешалось в один душераздирающий грохот…

В это время, немецкие части подошли к музею и быстро окружили его. Некоторое время стрельба продолжалась около музея, на улице. Затем все стихло и успокоилось. Позднее мы узнали и подробности.

Валявшиеся среди арестованных, изуродованные взрывом трупы убитых, крики и стоны раненых, — говорили о происшедшем. Всю ночь шла уборка трупов, перевязка раненых и искалеченных. Всю ночь никто не уснул, боясь чего-либо нового и неожиданного. От пережитого ужаса многие поседели, многие сошли с ума.

Затем выяснилось, что вместе с петлюровской охраной была поставлена и немецкая.

Вышедшее петлюровское сообщение гласило, что арестованные устроили взрыв с целью — во время суматохи бежать, но, благодаря вовремя принятым мерам, побег удалось ликвидировать. Через день — два был объявлен официальный список погибших при взрыве и раненых. Об убитых выстрелами стражи не говорилось ни слова.

После этого происшествия, немцы петлюровскому командованию уже абсолютно не доверяли и взяли под свою охрану всех арестованных.

В такой же категорической форме было потребовано согласие и транспорт на перевозку в Германию всех оставшихся в живых арестованных и их семейств.

Петлюра согласился. Страх перед все еще грозными немецкими силами и чувство собственного самосохранения вынудили его на это.

ГЛАВА II

На юге России в период добровольцев

Харьков. Май 1919 года.

Советские войска оставили Харьков.

На улицах как-то дико — пустынно; лишь изредка проносящийся вооруженный автомобиль с красным флагом говорит о том, что еще не все кончено, что еще преждевременна радость для тех, кто оказался невольным гостем в Харькове.

Но вот со стороны Московской улицы показались белые.

В Харькове ген. Деникин.

Издан знаменитый приказ, говорящий об общем наступлении «на Москву».

Белые взяли Курск и начали продвигаться дальше на Орел.

Среди пришлого беженства началось движение и большинство уже стало вновь укладывать свои чемоданы, корзины и сундуки.

Кто-то пустил слух, что на вокзале идет запись на билеты: на первый отходящий- поезд на Москву.

Многие бросились на вокзал, толпясь там и разыскивая кассу, из которой производится предварительная продажа билетов на Москву.

В конце-концов все это оказалось злостно-веселой выдумкой, на которой все же подработали комиссионеры.

В августе или сентябре, неожиданным напором на Воронеж и Купянск Красная армия почти подошла к Харькову.

Неожиданно — близкие орудийные выстрелы, донесшиеся до города, моментально отрезвили, затуманенные успехами белых, головы.

По направлению ко всем вокзалам потянулись весело ухмыляющиеся «ваньки», почуявшие неожиданный заработок.

К вечеру движение усилилось.

Вокзалы сразу приняли свой «нормальный вид».

Везде горы чемоданов, сундуков и возле них озабоченные, испуганные лица, ищущие всячески способов как-нибудь, обмануть своего соседа и быть первым в поезде, отходящем на спасительный юг.

К ночи красные были отброшены от Харькова.

Ген. Шкуро спас «отечество» от гибели, и благодарные соотечественники устроили по этому поводу грандиозный кутеж.

Все, казалось, пошло по-старому, но неожиданный визит красных, почти в самый город, подорвал престиж белых.

Деникин и его штабы отказались от переезда в столь «гостеприимный» Харьков.

Кто заблаговременно «записывался» на билет в Москву— теперь менял направление и запасался билетом на Ростов н/Д. и вообще — на юг.

Краткое официальное сообщение штаба геи. Май-Маевского, командующего добровольческой армией — «нашими войсками взят Орел».

Всюду ликование.

Через несколько дней опять официальная телеграмма «Орел оставлен и наши войска отошли на ближайшую станцию».

Настроение обратное, соответствовавшее телеграмме, но все еще довольно сносное и крепкое.

Но вот, одно за другим, официальные сообщения говорят о начавшемся отступлении белых, назад к Курску.

Обыватель заволновался. На лицах появилась озабоченность и скрытый испуг.

Отдельные лица начали продавать и ликвидировать свои дела и, вообще, на «всякий случай» готовиться к отъезду на… юг, в Ростов, Крым, а то и дальше. Помню, однажды к одному из харьковских присяжных поверенных подходит его знакомый и у них завязывается приблизительно следующий разговор:

— Ну, как дела, что нового? — обращается к присяжному поверенному его знакомый.

— Да что нового… По-старому. А, слышал, наши-то понемногу отступают… Ну, мы еще им всыпем, — как-бы в утешение сказал он.

Затем, вынужденно добавил.

— Что-то плохо последнее время я себя чувствую. Вероятно, переутомился. Да и осень в этом году какая-то гнилая… Собираюсь на днях проехать в Крым немного подлечиться и отдохнуть.

И, как бы спохватившись, в оправдание самого себя за произнесенное слово «Крым», развязно добавил:

— Только, черт его знает, удастся ли в этом году уехать. Дел по горло. Отдохнуть некогда, а работать не могу. Сейчас надо спасать Россию, а не о Крыме думать…

Через 2–3 дня стало известно, что он уже уехал.

И подобные этому разговоры, с некоторыми вариациями и добавлениями, вначале единичные и осторожные, вскоре стали излюбленной темой разговора вообще во всех слоях харьковской белогвардейщины.

Наиболее показательным барометром упадочного настроения были «спасители отечества» — верхи военщины.

С утра до ночи, и главным образом по ночам, население Харькова было свидетелем движения к вокзалам одиночных подвод, а иногда и целых обозов, груженных «войсковым имуществом», заключавшем в себе всевозможный скарб домашнего обихода, начиная от бочек и ящиков и кончая коврами, картинами, пианино.

Для большего эффекта или, вернее, безопасности все это сопровождалось усиленной военной охраной.

На вопросы любопытного прохожего: «что и куда они везут»? — отвечали: «не видишь, что ли, осел! Белых везем… а куда? Так адрес дали: по железной дороге — в Черное море. Хотели без пересадки, да красные билетов еще не дают».

И с сознанием важности творимого дела, продолжали отвозить все новых и новых клиентов. — Красные нажимают все сильней и сильней. Добровольцы отступают, а иногда и бегут.

Настроение в городе временами переходит в панику.

Начало ноября.

Дождь, снег, слякоть, грязь…

И люди, и дома, и мостовые, и небо, и все события переплелись и смешались в один сплошной хаос.

Торговля постепенно замерла, лишь магазины дорожных и походных вещей, рестораны и винные погреба бойко, напропалую грабя, — отторговывали последние часы.

Рестораны и увеселительные дома были полны штабной молодежи и женщин… Все спасали Россию.

Госпитали, лазареты, приемные покои также полны и набиты тысячами раненых, обмороженных и сыпно-тифозных, в массе своей, все насильственно мобилизованных крестьян. Без всякого ухода, с открытыми зияющими ранами, с гангренозными отмороженными частями тела, вперемежку с сыпно-тифозными, лежали на голом полу в неотапливаемых помещениях. Проклятия, отборная ругань по адресу начальства и в его же присутствии.

Стоны, бред раненых и больных, — все это наполняло воздух. К этому все привыкли и не обращали внимания.

Вокзалы, штабы, учреждения военных частей, в свою очередь, переполнены, но переполнены своей, близкой публикой, стремящейся возможно быстрее бежать из Харькова.

Во всех учреждениях, казенных и частных, вывешены объявления, призывавшие граждан к спокойствию. Рядом с ними — объявления о порядке выезда из Харькова и указания, как получить билеты.

Рядом производилась запись. Некоторые, для большего спокойствия, успевали в течение суток записаться в трех-четырех местах.

Южный вокзал и вся прилегающая к нему территория неузнаваемы. Какая-то дикая свистопляска, смесь людей всех возрастов и положений.

Тысячная одичалая толпа. Временами она удивительно спокойная и только непрерывно несущийся гул говорит о ее жизни.

Но вот, где-то, в отдаленном конце произошло неожиданное и незаметное движение и через минуту — две оно охватывает всю толпу. Все приходит в бешеное движение, не щадящее никого и ничего.

Стоны, крики, плач детей и раздавленных, отборные ругательства. Треск ломаемых чемоданов и корзин…

Через пять минут толпа в прежнем, покорившемся спокойствии и ожидании.

Оказалась ложная тревога. Прошедший товарный поезд был принят за пассажирский.

Как на вокзале, так и на Привокзальной площади толпа одинаково велика. Некоторые расположились на железнодорожном полотне, среди грязно-нефтяных луж и снега, другие под стоящими вагонами — «привилегированные». В большинстве — военные, из штабов и учреждений, с чемоданами и громадными увязанными «всерьез и надолго» тюками, но с удостоверениями в кармане о служебной командировке.

Здесь же, среди них, и именитое гражданство, и избранное общество, в лице различного рода шансонетных певиц и пр. веселящегося люда, ночных вертепов.

Все знакомы, все друг друга знают и никто не боится за свое место, ибо у всех заранее имеется на руках номер вагона, где он должен разместиться. Перебрасываются отдельными, ничего не говорящими фразами. Изредка, оборачивающиеся в сторону прихода поезда головы говорят о томительном и нудном ожидании.

Неожиданно, из-за поворота выскакивает военный автомобиль и останавливается у полотна. Из него быстро и легко сходят 5–6 молодых, жизнерадостных, штабных офицеров и предупредительно-фамильярно помогают выйти молодой, с шикарно-вызывающим видом женщине.

Прима-любовница Май-Маевского, — сказал вполголоса своему соседу один из отъезжающих офицеров. — Теперь надо ждать ее багаж и мы скоро двинемся.

Затем, помолчав и как бы подумав, добавил — «Она была центр и главная пружина в жизни штаба. Все проходило через ее руки и, если она собралась уезжать — значит дела „швах“ и нам, смертным, здесь делать, тем более, нечего…».

Действительно, не успел он окончить свою фразу, как из-за того же поворота, откуда недавно показалась легковая машина, выскочил, тяжело громыхая, грузовой автомобиль.

Прибыл «багаж» (имущество и обстановка целой квартиры) и остановился вблизи своей владелицы.

Как по расписанию, вскоре затем был подан поездной состав и началась погрузка.

После посадки, для отбытия формальности, поезд подошел к станции.

В одно мгновение, все людское стадо, бывшее на вокзале, в каком-то диком движении бросилось на перрон и облепило еще двигающийся состав. Звон разбитых и падающих стекол, треск ломаемых дверей, крики, ругань, удары кулаков и палок, а иногда и револьверные выстрелы возвестили о прибытии поезда. Нечеловеческий, за душу хватающий крик, покрыл собою все звуки.

Поезд перерезал мать с грудным ребенком, сброшенную толпой под вагоны, но никто даже не приостановился. Посадка продолжалась прежним темпом и с прежней энергией.

Догадливый и услужливый носильщик подвел своего клиента, упитанного пожилого гражданина, к одному из вагонов, предназначенного исключительно для военных, офицерских чинов. Двери были заперты. Не долго думая, носильщик в разбитое окно, в котором не было видно никаких признаков жизни, один за другим бросает чемоданы и свертки. Что-то сказав своему упитанному клиенту, носильщик стал к вагону и клиент по его спине начал взбираться к окну.

Не успел он поравняться головой с окном, как, вдруг, неожиданный удар кулака изнутри сбросил его на перрон в толпу и в грязь.

Обижаться в данных случаях нельзя, ибо каждый обыватель привык и знал, чем это грозит впоследствии. Примеры уже были.

— Господа офицеры, — сказал он, — отдайте мне только один мой желтый чемоданчик… Там ведь ничего нет, кроме документов, моих личных бумаг и фотографий. Я здесь приезжий и решил дальше уже не ехать, а без документов доставаться нельзя. Сделайте милость… Все заберите, только бумаги отдайте.

— Какие там бумаги, чемоданчик, вещи, чего он там бормочет, — раздались голоса изнутри вагона.

— Ничего мы не видали и не знаем. Корнет Н. дайте ему там еще раз по башке, чтобы он лучше вспомнил где свои вещи оставил, а, вообще, пусть-ка убирается подобру-поздорову, да подальше от благородного вагона…

Стоявший здесь-же, в толпе, старый полковник вздумал было вступиться за штатского, но в ответ получил такой град оскорбительных острот и ругательств, что за лучшее счел немедленно убраться.

Подобные «перевозки багажа без хозяина» стали почти обычным явлением.

Поезд, наконец, нагруженный уже до крыши включительно, отошел от станции и встал на одном из запасных путей в ожидании путевки.

Оставшаяся толпа в унынии начала разбредаться и устраиваться на ночлег в ожидании нового состава.

Быстро спустившиеся сумерки поздней дождливой осени окутали собою и людей, и станционные постройки. Спускалась ночь, и люди, измученные событиями дня, постепенно засыпали здесь же сидя на своих вещах на полу и даже стоя.

Неожиданно раздавшиеся выстрелы в одно мгновение всех подняли на ноги.

Произошло следующее.

В вагоне, занятом «примой», были устроены проводы.

Провожавшие перепились. Начали бить друг другу физиономии и затем по обоюдному согласию устроили здесь же у поезда дуэль. Стреляли, конечно, целясь… в воздух.

Грязная, мерзкая история, соответствующая погоде, обстановке и событиям.

Без особых событий и приключений поезд на вторые сутки прибыл в Ростов.

Началась выгрузка более спокойная, чем посадка, но все же и здесь, несмотря на то, что события происходили за тысячу верст, чувствовалось приподнято-испуганное и нервное настроение. Везде патрули, военные отряды, часовые, усиленная охрана.

Чего-то ждали и боялись.

Внешне город был спокоен. Всюду открыты магазины и лавки. Рестораны и сады переполнены веселящейся и прожигающей жизнь публикой.

Но дыхание приближающейся грозы чувствовалось всеми.

Все свободные помещения, часть учреждений, школьные здания — отведены и переполнены беженцами, которые уже около двух месяцев стекались сюда со всех концов, несмотря на кажущийся успех добровольческой армии.

В учреждениях полная растерянность. Никто ничего не знает и не хочет ничего делать. При всяком удобном случае начинается разговор о наступающих большевиках и событиях. Слова: большевик, Курск, Май-Маевский, Кутепов, отступление, наступление, Орел и т. д., до бесконечности слышны на каждом шагу.

За то, различного рода благотворительные общества, комитеты, организации, союзы и кресты (если не ошибаюсь, их было три: красный, синий и белый) — развивали якобы свою деятельность до максимума. Все газеты ежедневно были полны сообщений о происходивших там заседаниях.

Но по существу же, все сводилось к одним самоутешающим разговорам.

Как на таковой, укажу на один случай, имевший место.

Между двумя организациями произошла борьба за право и возможность поставить кипятильники с водой на станциях, по линии движения беженцев. Каждая из борющихся сторон довела свой спор чуть ли не до ген. Деникина, но когда их помирили, то оказалось… что ни те, ни другие не имеют кипятильников.

Бросились к англичанам. Те пообещали прислать из Англии, в самом срочном порядке.

Много нашумела история с полушубками.

Одна из организаций взяла на себя поставку нескольких тысяч полушубков и валенок. Это было в конце лета. Прошло три месяца. Все уже о них перестали и думать, но вспомнило военное ведомство и запросило о судьбе поставок.

Весь город был поставлен на ноги: искали полушубки. Нигде ничего не было, но в конце-концов разыскали какого-то представителя американской или английской фирмы, который имел эти полушубки, и даже в Ростове. Начались торги. Фирма предложила следующие условия: военное ведомство закупает у фирмы табак, несколько тысяч пудов, и достает разрешение на вывоз его за границу. А после производится товарообмен: табака на полушубки и с соответствующей доплатой.

Темная сторона сделки была очевидна.

Но она прошла благодаря тому, что в ней участвовал сам начальник штаба, ген. Романовский.

Ростов был центром в деле распродажи имущества России оптом и в розницу.

В 20 числах ноября на вокзале было вывешено объявление о прекращении движения поездов на Харьков, хотя по сообщению штаба Деникина красные были еще около Курска.

Вслед за этим была объявлена мобилизация всех и вся включая и так называемое ополчение, т. е. чуть ли не до 55-летнего, возраста.

В городе создалась паника.

Всех инакомыслящих и за всякое неосторожно сказанное слово хватали. После этого схваченный исчезал бесследно.

На Таганрогском проспекте, проходивший с группой солдат мобилизованный студент вел разговор о событиях и как-то вскользь выразился о бесполезности и гибельности для русского народа всей этой борьбы. Шедшие сзади 3 офицера — алексеевцы — моментально его арестовали, втащили в общежитие. Оттуда он уже не вернулся, — «вывели в расход».

В конце ноября сообщение о «временном» оставлении Харькова.

Паника, в связи с падением Харькова и усилением мобилизации, увеличилась.

Начался разъезд «гостей» и нежелающих быть мобилизованными. Из города бежали студенты, учащиеся, молодежь и частью эмигрировавшие из центральной России.

Ростовский вокзал напоминал знакомые картины Харьковского бегства в дни октября и ноября.

Тысячная толпа битком забила все проходы залы I, II и III класса и, вообще, каждое свободное место.

Об удобствах думать не приходилось.

Все стояли вплотную друг к другу; для того, чтобы пройти или выйти, — пускали в ход локти и кулаки.

То в одном, то в другом месте, среди неожиданно и случайно расступившейся толпы, падали люди. Падение сопровождали крики: «носилки, носилки».

— Еще сыпно-тифозник — равнодушно говорит санитар.

— Сегодня уже по счету 46 из пассажиров… И черт их несет, болели бы себе дома на здоровье… а то и себе, и другим морока.

Оказывается, сыпно-тифозные, заболевшие у себя на дому, продолжали ходить среди здоровых. На вокзале в толпе, сдавленные со всех сторон, уже будучи в бессознательном состоянии, они еще стояли до тех пор, пока не раздвигалась толпа. После этого они падали на освободившееся пространство.

В течение 3–4 часов вынесли еще человек шесть. В общем, толпа была настроена мрачно и молчаливо.

Она злобным взглядом провожала проходивших штабных офицеров, коих считала виновниками всего происходящего.

Поезд подали.

Давка… Крики… Ругань…

По перрону несется с дикими воплями женщина, потерявшая свои вещи, а теперь и детей.

Это были цветочки разыгравшихся впоследствии событий в Ростове, когда, по рассказам очевидцев и участников, целые поезда с ранеными и больными гибли расстреливаемые добровольцами из пулеметов, лишь бы они не достались в руки красных.

Поезд тронулся по направлению на Новороссийск.

Большинство в поезде составляли офицеры, по их словам, отправляющиеся на Царицынский фронт. Держали они себя вызывающе; пассажиры выведенные из терпения, в свою очередь, начали наступление на них и те сразу сбавили тон.

Здесь, в поезде встретил знакомого еврея из Екатеринослава. Он ехал из Ростова в Ялту, а там и дальше.

Разговорились. Рассказал о своих последних мытарствах и бегстве от добровольцев из Екатеринослава в Ростов. Как штрих из пребывания добровольцев в Екатеринославе, даю выдержку из его рассказа о погроме.

«Вскоре после вступления добровольцев в Екатеринослав начались погромы, грабежи и убийства.

Я жил в районе и не далеко от базара, населенном почти исключительно евреями. И вот, этот район сделался исключительно центром ежедневных ночных погромов и грабежей со стороны добровольцев. С тех пор, как вошли добровольцы, ни я, ни моя семья ни одной ночи не спали и не раздевались. Ночь была для нас пыткой… Все сидели и ждали, готовые каждую минуту броситься и бежать во двор и оттуда, через дыры в заборах сделанные заранее, к соседям, а если нужно, то и дальше.

При начинавшемся погроме все население еврейского квартала выбегало во дворы и начинало нечеловеческим голосом кричать, стонать и звать на помощь.

Вы представляете себе тот дикий, непередаваемый ужас, когда ночью, при свете зарева пожара, тысячи людей зовут, стонут и молят о пощаде, о помощи».

Замолчал.

Затем, точно, собравшись с мыслями, продолжал:

«И так продолжалось изо-дня в день, из ночи в ночь. Наконец решили от имени всего еврейского населения, просить у добровольческих властей защиты и помощи. Выбранная делегация отправилась к коменданту города. Он обещал помощь и содействие.

На следующий же день был издан приказ, где доводилось до сведения всего населения, что в случае нападения, грабежей и т. д. необходимо звонить по телефону № такой-то и откуда будет немедленно выслана дежурная офицерская часть.

Мы все вздохнули облегченно. В эту и следующую ночь нападений не было, но никто не ложился спать. В последующие ночи опять грабежи, опять погромы, опять все население нашего квартала выбежало во дворы и подняло крики о помощи. Веря искренности коменданта, мы по телефону вызвали офицерский отряд. Но в этом было наше несчастье и еще больший ужас.

Прибыла охрана. Мы открываем двери и… эта охрана, вместе с погромщиками, начинает нас грабить, убивать и насиловать… опять делегация к коменданту. Но там с иронией заявили, что за все это время никто никого не вызывал и что мы спутали номера. Это была явная ложь. Через день — два издается второй приказ, где говорится уже о провокации со стороны еврейского населения по отношению к офицерам добровольческой армии и что, в случае повторения заявлений — виновные будут расстреливаться. Грабежи и погромы повторялись. Вскоре разграбили дом Львовских, а через 2–3 дня разграбили и сожгли мой дом. С женой и грудным ребенком мы случайно спаслись. Через дыру в заборе мы убежали. Прождав несколько дней, мы уехали в Ростов, а вот теперь дальше. Неизвестно, что будет в Ялте».

Проехали Тихорецкую, Екатеринодар. Наконец, подошли к Новороссийску.

Весь поезд оцепили войсками и жандармами. Началась проверка документов. В первую очередь арестовали трех офицеров. Оказались они дезертирами, убийцами и грабителями. Среди их вещей были обнаружены драгоценности на несколько тысяч рублей золотом.

После проверки, всех мужчин до 55 лет забрали и увели к этапному коменданту. Всех, кому не удалось скрыться из комендатуры, отправили в роту и далее, на борьбу с «зелеными».

Новороссийск маленький, пока еще тихий и далекий от всех событий городок.

У пристани стояли несколько пароходов общества «Ропит». Далее два иностранца с военным грузом.

Вдали, на рейде, английские военные суда.

В городе, кроме морских патрулей да 4 танков, стоявших за пристанями и охранявшихся английским часовыми, иностранных войск почти не было.

Формально в городе — власть добровольцев, но фактически она сосредоточивалась в руках англичан, о чем говорили их орудия, направленные с рейда на горы и город.

Делая вид, что они не вмешиваются в распоряжения добровольческих властей, они, тем не менее, были основными вдохновителями всей борьбы с большевиками, по крайней мере в это время.

Добровольческая власть вполне примирилась с фактом их господства, не имея другого выхода.

Пристань «Ропит» переполнена отъезжающими в Феодосию, Ялту, Севастополь и Одессу. Главный контингент пассажиров: офицерство, торговцы и спекулянты. Среди них небольшая часть женщин и детей.

Вечером отходит пароход «Мария».

В 12 часов дня началась посадка пассажиров по билетам.

Часа за два до отхода парохода неожиданно появилась вооруженная команда из комендатуры. На пристани, у сходень, поставили двух часовых. Офицер предложил всем мужчинам приготовить для проверки документы. Среди отъезжающих создалась паника.

Скрыться никуда нельзя.

Началась тщательная проверка документов и наличия мужчин по судовой книге. Двух пассажиров не хватало. После непродолжительных поисков одного нашли в его же собственной корзине, другого — в продуктовом ящике на кухне. Оба офицеры.

В результате проверки с парохода сняли 30–35 офицеров и торговцев, военно-обязанных. Всех отправили в комендатуру, на «фронт».

После этого маленького «инцидента», пароход вечером отошел от пристани.

Пароход слегка покачивало.

Около трубы, на палубе, расположилась группа солдат, возвращающихся из отпуска по своим частям. Они вели разговор о последних событиях на фронте и неожиданном снятии с парохода группы офицеров.

— Кажется, скоро конец, крышка нам и Деникину. Харьков сдали, за Харьковом — Ростов… Красные развивают наступление во всю… Эх, скорей бы они ударили, но ударили так, чтобы конец был. — Неожиданно заканчивает солдат-автомобилист.

— А, ты, брат, не горячись, — вмешивается постарше, крепкий бородач. — Еще неизвестно, чем все кончится. У них, брат, пехоты-то нет, а без пехоты, знамо дело, что за война… Деникин теперь объявил полную мобилизацию всех казаков. Набьют они Буденному почем зря. — Затем, помолчав немного, неожиданно добавил:

— Эх, брат, и надоело-же воевать. С 14 года. И против Корнилова ходил. Краснов мобилизовал. Потом удрал и теперь вот, опять у Деникина… Красные говорят, чтоб мы сдались, что нам ничего не сделают. А черт их душу знает. Наши то офицера рассказывают совсем другое… Если бы знать наверное, то, ей-богу, ушел.

— То-то и оно, что все рассказывают…

— С… они, — начал опять первый.

— Видал, сегодня-то этих, что с парохода к коменданту поперли. На фронт воевать ехали. Спекулировать, а не на фронт они ехали, Видал я в Ростове, как они в ресторанах воюют… Есть правда, и ничего себе, свои ребята, но раз, два и обчелся…

— Вот приеду в свою часть, поразузнаю кое-что, и… довольно. Все к чертовой матери!

Неожиданно подошедшая фигура в офицерской форме прекратила разговор.

Берега Крыма. Феодосия. Тихо и спокойно. Никаких отражений происходящих событий на фронте город не испытывает. Все, начиная от торговца-грека и кончая рыбаком, заняты своим маленьким делом. Только пришедший пароход на непродолжительное время внес некоторое оживление и то в районе пристани.

После недолгой стоянки, утром пароход отправился дальше в Ялту.

Прибыли вечером.

Середина декабря. В городе темно, дождь, грязь. Пароход торопливо разгружается. Все торопятся скорее сойти на берег и отдохнуть после двухдневного пребывания на море. Некоторые, сойдя на берег, вновь испытывают приступ морской болезни. Наконец, все угомонились и постепенно ушли в город.

Утро. Декабрьское солнце ярко и тепло греет успокаивающее море, далекие снежные вершины гор и толпы людей, оживленно снующих по набережной.

Здесь, на лицо весь цвет дооктябрьской России. Со всех ее концов графы, князья, директора, адвокаты, помещики… со своими семьями, женами, любовницами, гувернантками, прочими домочадцами и своим небольшим, но ценным багажом. Всюду шелка, золото, бриллианты. И если бы не случайные разговоры о событиях на фронте, о бегстве и не толпы около «Освага», можно было бы подумать, что это просто очередной зимний сезон былой России.

Здесь же, в толпе, цвет армии-золотая молодежь. Поручики, корнеты, ротмистры, изредка молодые полковники-гвардейцы.

Нередко можно было встретить подвыпившего английского матроса в треуголке с страусовыми перьями и в золотом придворном генеральском мундире, которые нетрудно было приобресть за бесценок в любом комиссионном магазине. Это «на память» о пребывании в России.

В общем, жизнь текла монотонно-однообразно. Слухи о событиях доходили сюда на третьи, четвертые сутки.

Главный источник — «Осваг», со своими «собственными» корреспондентами и статьями из ялтинской контрразведки.

Доходящие вести о событиях никого не волновали.

Слишком большое расстояние отделяло нас от места происшествия этих событий.

Некоторую тревогу и опасения вызвали сообщения о падении Ростова и отступлении ген. Слащева в Крым.

Сведения об этом отступлении послужили поводом к тому, что более дальнозоркие уехали в Севастополь, Феодосию и Керчь, куда заходили иностранные пароходы и откуда представлялась возможность выехать за границу. Но вскоре, вслед за приходом ген. Слащева в Крым, им был издан приказ: о запрещении выезда за границу. Выезд был обставлен таким рядом формальностей, что выехать в это время смогла лишь весьма незначительная часть собравшейся в Крыму эмиграции.

В связи с энергичными действиями и мероприятиями командования в Крыму, настроение населения Ялты немного улучшилось. В будущем оно колебалось в зависимости от хода событий на фронте.

В общем, настроение у всех было самое гнусное, в особенности это чувствовалось на улицах среди бездельничающей публики.

Разговоры: «записался… Моя очередь на поставку 78-ая, нас забыли… из Феодосии и Севастополя уже вывозят всех… Виза… Константинополь»… доходили до абсолютных абсурдов и небылиц.

В декабре 1919 г. или январе 20 г. весь город пережил небывалую панику.

Группа местных, или прибывших коммунистов однажды ночью расклеила по городу воззвание.

Проснувшимися утром властями прокламации везде были сорваны и уничтожены, но весть о том, что большевики в городе разнеслась с быстротой молнии.

Все население высыпало на набережную с целью узнать подробности «выступления большевиков» и тем самым быть в курсе «назревающих событий».

Между двумя знакомыми по этому поводу произошел следующий разговор:

— И черт меня дернул забраться в эту проклятую дыру — Ялту. Ведь это форменная ловушка. Приехали мы сюда, сидим и ждем, а чего ждем и сами хорошенько не знаем— Затем немного помолчав продолжал.

— Ведь какая наглость. Под самым носом у коменданта и почти-что у него в кабинете, развесить прокламации. Нет, батенька, теперь, или лови дельфина и на нем катись в Константинополь, или же распаковывай вещи и жди, пока придут большевики и тебя повесят.

Везде эвакуация, всех вывозят, а нас забыли. Если мы сами о себе не подумаем, и не напомним, то помяни мое слово, что нам конец…

Эта прокламация не к добру. Я читал ее собственными глазами и там ясно написано, что «бур-жу-ям наступил конец».

Страх увеличивался с каждой минутой.

Тихое пустынное море вселяло тревогу.

Следующая ночь прошла без сна и в ожидании «нападения» или «местного вооруженного восстания».

Через несколько дней комендант города, полковник Колчинский, бежал в Румынию на моторной шхуне.

В городе паника.

Неожиданно пришел пароход-гигант «Петр Великий». Пароход этот ожидался давно. Он должен был забрать тяжело больных и раненых и отправить их в Варну (Болгарию).

В середине января 20 года произошло очередное событие, и на этот раз на фронте ген. Слащева.

Пьянство, кутежи, взятки и прочие прелести тыла давно были предметом разговоров не только среди обывателей, но и на фронте.

С переходом ген. Слащева в Крым, и с переездом сюда штабов и учреждений, все это усилилось в еще большей степени. Меры, принимаемые Слащевым, помогали очень мало. Слухи говорили о растущем недовольстве на фронте, но этому мало кто придавал значение. Все были уверены в том, что ген. Слащев до выступлений не допустит.

Однако последующие события эту уверенность опровергли.

Восстание произошло.

Инициатором и вдохновителем его явился кап. Орлов.

Все, измученные и недовольные царившими «порядками» на фронте и в тылу, быстро начали объединяться вокруг брошенного лозунга: «мир и хлеб».

Правой рукой Орлова в этом выступлении был Дубинин — личность бесцветная, ничем себя не проявившая.

Кап. Орлов направился из Перекопа в Симферополь. Здесь арестовал в городе добровольческую власть и назначил новую из своих приверженцев. На вокзале арестовал в поезде штаб ген. Слащева, но затем по настоятельному требованию Севастополя — освободил.

Ген. Слащев ни в какие переговоры с Орловым вступать не желал и требовал безусловной сдачи, гарантируя всем восставшим жизнь.

Между прочим, в ряде требований кап. Орлова был пункт, которым он ставил условие смены главного командования в Крыму и назначения ген. Врангеля.

Врангель в это время находился в ссоре с Деникиным и был в опале.

Открыто и прямо встать на революционный путь Орлов или не умел, или боялся. Между прочим, эта половинчатость в его выступлении его и погубила и безусловно затянула гражданскую войну почти на два лишних года.

Пойди Орлов прямо и твердо со своим лозунгом «мир и хлеб» и без всяких оговорок о смене командования — весь фронт в Крыму был бы брошен, так как ликвидационное настроение к этому моменту достигло своего апогея. Для мены же Деникина на Врангеля никто не хотел тратить силы.

Если не изменяет память, то в это же время герцог Лейхтенбергский, опираясь на монархические круги, устроил очередное монархическое выступление.

Без всяких «особых потрясений» герцог Лейхтенбергский был арестован, а Симферополь, где он выступил, освобожден от его сил.

Герцога выслали в Болгарию с первым же отошедшим пароходом.

Во время переговоров с кап. Орловым ген. Слащев сосредоточил у Симферополя верные ему части и отрезал его, таким образом, от фронта и Севастополя.

Под угрозой вооруженного столкновения, не имея определенной и твердой поддержки, за исключением 200–300 человек, не зная настроения фронта, кап. Орлов оставил Симферополь и ушел в горы по направлению к Алуште. Перед уходом он захватил все наличие казначейства и государственного банка.

В боевом отношении для Крыма отряд Орлова представлял довольно сильную воинскую часть.

Во время перехода к нему присоединялись все ранее бежавшие в горы «зеленые» и одиночки с фронта.

Отряды прошли через Алушту и Гурзуф без боя.

Дальше путь лежал на Ялту.

Ялтинские власти, не обладавшие никакими вооруженными силами, за исключением десятка стариков-ополченцев, вооруженных берданками, все же решили «дать бой» наступающему противнику.

Был созван «военный совет» в составе: начальника гарнизона — ген. Зыкова, коменданта и ген. Покровского, специалиста по разгону Кубанской Рады и вешанию ее депутатов и кубанских казаков.

В результате ген. Покровский — главнокомандующий «всеми вооруженными силами» ялтинского района. Объявлена поголовная мобилизация всего мужского населения от 16 до 60 лет.

В ту же ночь пьяный ген. Покровский в сопровождении пьяных адъютантов лично произвел «мобилизацию».

С этой целью они обыскали все гостиницы, где, врываясь в номера, стаскивали с кроватей спящих женщин. Голых, их выгоняли в коридоры, а затем уже искали мужчин в кроватях и под кроватями.

В самый разгар «мобилизации» князь Горчаков попросил Покровского освободить от мобилизации артиста б. императорских театров. После пьяной речи, в защиту идей монархии, вся пьяная компания пропела «боже царя храни» и артист был освобожден, как артист, который еще «будет петь будущему императору».

Часов около двенадцати дня мобилизованное население, человек около 150, под командой унтер-офицеров выступило в поход «на позиции».

Вид этого отряда, в возрасте от 16 до 60 лет, частью вооруженного берданками, сопровождаемого плачущими женщинами, был поистине «потрясающе-храбрый».

Сзади в автомобиле ехал «главнокомандующий» — ген. Покровский со своим штабом.

В это время из Севастополя, на подмогу, прибыла яхта «Лукулл».

Она остановилась на внешнем рейде, направив через город в горы свое единственное орудие.

Стоявший английский миноносец «Moutrasse» объявил нейтралитет.

Население в панике посылало проклятия англичанам, нежелающим их защитить от «большевика» — кап. Орлова.

События разворачивались весьма быстро.

Выступивший отряд расположился и занял позицию по шоссе на Гурзуф.

Вскоре вернулись двое разведчиков, без берданок и шапок, и донесли, что противник, в количестве до 10000 человек, занял деревню и наступает на Ялту.

Они успели убежать, а остальные разведчики захвачены в плен и вероятно убиты.

С яхты, на которой находились морские кадеты, прогремел выстрел и за ним другой.

Англичане больше не разрешили стрелять.

Отряды Орлова заняли город.

По прибытии в Ялту, представители прежней власти были арестованы.

Из банка и казначейства забрано все наличие денег.

Объявлена «амнистия». Из тюрьмы и гауптвахты выпущены все арестованные.

Везде развешены соответствующие приказы и воззвание о «мире и хлебе».

В это время ген. Слащев вел переговоры с ставкой Деникина.

В Ялту по телефону передается окончательное решение ставки по этому вопросу: кап. Орлову и всему его отряду гарантируется жизнь и полное забвение его греха перед родиной. Весь отряд отправляется на фронт и начальником его назначается кап. Орлов, чтобы там на фронте кровью смыть свое преступление перед армией и народом. После однодневного раздумья кап, Орлов согласился и со своим отрядом выступил в Симферополь.

В день прибытия ген, Слащев устроил парад гарнизону и отряду Орлова, Торжественно-театральная встреча. Орлов и Слащев целуются, все забыто. Орлов отправляется на позиции.

Впоследствии, через некоторый промежуток времени, Орлов вновь оставил фронт и уже окончательно ушел в горы.

Уже, кажется, при Врангеле он был пойман и расстрелян.

После выступления кап. Орлова ялтинское население долго не могло успокоиться.

Некоторые более богатые и имеющие солидную, твердую валюту: золото, драгоценные камни — по ночам, на парусномоторных шхунах, контрабандно удирали в Константинополь.

Падение Одессы значительно пополнило поредевшее население Ялты новыми беженцами.

Прибывшие передавали ужасы, творившиеся в Одессе в последние дни пребывания там добровольцев.

К этому же времени начали прибывать и первые беглецы из оставленного Ростова.

Основная масса беженцев на английских пароходах была вывезена в Крым и Константинополь.

Ужасы, со слов беглецов пережитые населением в последние дни пребывания добровольцев в Ростове, абсолютно не передаваемы.

В последние дни перед оставлением города начались массовые аресты и расстрелы, принявшие совершенно открытый характер.

Контрразведка работала вовсю, и никто не был уверен, что он не будет арестован и отправлен в «Нахичевань».

Многие бросали все и уезжали из Ростова не из страха перед большевиками, а из-за ужасов, творимых своими — добровольцами. Ко всему этому сыпняк принял угрожающие размеры.

Люди падали и умирали на улицах.

Прибытие в Ростов ген. Кутепова, сменившего к этому времени ген. Май-Маевского, ознаменовалось еще большими ужасами и террором. Ходившие по улицам офицерские патрули, из-за малейшего повода к подозрению, моментально хватали и очень часто, здесь же на улице, вешали на деревьях, столбах и фонарях. Позже девяти часов вечера ходить по улицам запрещалось под страхом расстрела на месте.

Все это вызывало еще большую озлобленность населения, но оно молчало и пряталось перед «всемогущим» генералом Кутеповым.

Наконец, в последние 2–3 дня, когда уже был слышен грохот орудийной стрельбы, начались погромы и грабежи, уже никем и ничем не сдерживаемые.

Все награбленное укладывалось в сани и повозки и вывозилось. Некоторые успевали проделать эту операцию, с вывозом и обратно, по два-три раза.

Проходившие артиллерийские части останавливались, выбрасывали из передков и зарядных ящиков патроны и нагружали их награбленным добром. Все были пьяны и в крови.

Раненых и больных расстреливали, чтобы они не достались «как трофеи» большевикам. Пленных красноармейцев также расстреливали тысячами.

Железнодорожные пути были забиты поездными составами.

Беженцы, оставив вагоны и бросив все, убегали в город — дальше от творившегося ужаса, но попадали в еще больший ад. Раненые и больные, кто мог передвигаться, группами и в одиночку оставляли вагоны. Полуголые, грязные, окровавленные — они ползли во все стороны, несмотря на снег и холод. Некоторые — более слабые — падали и умирали, застилая своими трупами пространства между вагонами. Очередной поезд с больными и ранеными стоял уже на выходе и ждал сигнала к отправлению. Неожиданно выскочившая группа офицеров, человек 10–12, бросилась к паровозу и, несмотря на нечеловеческие крики и мольбы раненых, отцепили паровоз, расстреляв врача за неповиновение.

Под угрозой машинист отвел паровоз к другому составу, груженному… награбленным добром, женщинами и офицерами.

Оставшихся раненых расстреляли из пулеметов.

В стихийном ужасе, не щадя никого, убивая по дороге женщин, детей, стариков, слабосильных и раненых, звериное добровольчество понеслось по направлению в Новороссийск.

На фронте остались единицы — «обреченные».

Батайск был эхом ростовского отступления. Почти все тоже, но в меньшем масштабе.

Незадолго до этих событий был издан ген. Слащевым приказ о всеобщей мобилизации, названный населением: «приказ — всех расстреляю».

Дословно содержание приказа не помню, но общее впечатление было такого, что или все должны явиться на мобилизацию, или все будут расстреляны, не исключая и местных властей.

В связи с этим приказом, настроение у всех было подавленное, каждый старался доказать, что у него лета не подходят, или что жена у него при смерти, или что у него разрешение из контр-разведки на выезд в Новороссийск, где он мобилизуется и т. д. и т. п… В результате же выходило, что никто не поедет в Симферополь по мобилизации, но все же добрая половина всего «населения» Ялты через неделю стояла и гудела возле комендантского управления в ожидании отправки. Стоят группами и в одиночку. В соответствующих группах — соответствующие разговоры. Говорят о том, что надо будет купить в Симферополе на обратном пути в Ялту, какие будут, приблизительно, цены через неделю и что они заработают. Они рады случаю проехать бесплатно в качестве мобилизованных.

Один из офицеров с изможденным, бледным лицом, осторожно оглядываясь по сторонам, говорит своему приятелю: «ни черта, все равно на фронт я больше не пойду… Довольно.

И так уже всю душу вымотали. Им, штабной с…… можно всю жизнь воевать, а за все расплачиваться-то приходится нашему брату… Подумаешь, подумаешь иногда, за что и для кого вся эта кровь и эти страдания. Если бы только не страх и стыд, давно бы уже все бросил и ушел к красным… Рана на ноге начала уже „открываться“, а к Симферополю, вероятно, и совсем „откроется“. А если и это не поможет, тогда к черту — в горы».

Среди гвардейцев настроение иное. Там разговоры и темы все больше насчет штабов, чинов и орденов. Открыто возмущаются, что теперь не дают «Георгия» и что давно можно было бы «заработать». С орденов и чинов быстро перескакивают на женщин, рестораны и прочие веселые стороны ялтинской жизни.

Их ничто не смущает, им ничего не страшно.

На следующий день Ялта значительно опустела и показателем этого была набережная. Многих и многих не было видно среди фланирующей с утра до вечера публики. Особенно недовольны были рестораторы, кои с отъездом мобилизованных лишились значительного числа своих завсегдатаев-клиентов.

После проведенной мобилизации оставшиеся энергично принялись за изыскание путей отъезда из Крыма за границу. Прошедшие слухи о перенесении всей борьбы с большевиками в Крым и о возможности новой мобилизации еще более подтвердили желание выехать.

Пути в скором времени были отысканы. Всевозможные иностранные консульства явились на помощь своим «подданным», застрявшим в России. Началась «репатриация», появились всевозможные плакаты, объявления, официальные сообщения о возможности «репатриации» и выезда на родину (для всех родиной оказался город Константинополь — Турция). Расписание отдельных групп явилось теперь украшением стен города и в особенности набережной. Наиболее энергичную деятельность проявили консульства: грузинское, армянское, греческое, французское и польское.

Через неделю добрая половина населения были поляки и грузины. У всех были на руках самые настоящие иностранные паспорта, с подписями и печатями. «Общипанный польский гусь» и «царица покровительница Грузии» (гербы Польши и Грузии) для многих, запасшихся ими заранее, были спасением от прошедшей мобилизации. Сотни исконных русских: москвичей, петроградцев, казаков с Дона и Кубани, не говоря уже об украинцах, стали «настоящими» подданными грузинской и польской республик.

Появились десятки агентов-трансформаторов, которые в течение трех дней (с гарантией), превращали кого угодно и в какое угодно подданство. Плата взималась в зависимости от того, в какое подданство переходили, и от материального положения просителя. Дороже и труднее всего было сделаться французом. Дешевле и легче всего поляком. Репатрируемый шел к ксендзу, клал на тарелку или в кружку определенную сумму денег; ксендз выдавал удостоверение о католицизме; затем нужно было принести в бюро квитанцию о потере паспорта, выданного будто бы в пределах нынешней Польши, и наконец удостоверение 2–3 свидетелей, настоящих поляков, что репатрируемый действительно поляк — и новый подданный Польши готов.

Впоследствии рассказывали, что в самый разгар «репатриации» приехал новый польский консул, — «настоящий». Старый, захватив печати, деньги, — бежал. Все ранее выданные паспорта объявлены были недействительными. Началась новая перерегистрация.

В грузинском консульстве произошло 3 или 4 «революции» и «свержения» консулов.

В конце января или начале февраля, с вечера в городе произошло необычайное оживление. В портовом управлении вывесили телеграмму о прибытии в Ялту из Феодосии французского парохода, который будет забирать иностранцев, главным образом, французов. Там же начали предварительную продажу билетов. Около кассы одиночные фигуры русских и французов. Объясняется это тем, что каждое консульство предполагало иметь свой пароход и деньги на билеты были уже собраны заранее.

Рано утром в порт прибыл пароход. Часов в двенадцать дня началась посадка на пароход. Вечером подняли сигнал к отходу.

Из города прибыла комиссия в составе двух комендантов (над городом и портом), начальника контрразведки и французского военного представителя. Началась проверка паспортов. Паспорта оказались в исправности. Все имели достаточное количество виз. Без одной из виз паспорт считался недействительным, и выезд за границу запрещался. Так как пароход шел в Константинополь, то многие были в искреннем отчаянии, что не запаслись визой «турецкого султана».

Проверка кончилась, комиссия удалилась, сходни поднялись.

Вечером пароход вышел в открытое море и стал на внешнем рейде.

Все отъезжающие в волнении: почему пароход остановился и бросил якорь.

Выяснилось, что согласно полученному распоряжению пароход должен зайти для проверки пассажиров в Севастополь.

Это сообщение среди пассажиров усилило волнение.

На утро в Севастополе, в порту у пристани немедленно к пароходу были поставлены часовые, не допускавшие никого ни туда, ни обратно. Часа через 2–3 прибыла комиссия по качественному составу такая же, как и в Ялте. Всех по списку и поочередно вызывали для проверки документов, при этом с некоторыми происходил отдельный непродолжительный «разговор».

Эти «разговоры» многие должны били оплатить суммой в 25 франков, иначе им грозила высадка. Таких «разговоров» было около 20.

Проверка кончилась. Вечером пароход вышел в открытое море и уже без всяких остановок дошел до Босфора.

Население парохода можно было принять, судя по господствующей французской речи, за французов.

В действительности, из 100–120 пассажиров французов было не более 40–45 человек: остальные же были русские: «поляки, грузины, армяне, греки, румыны и т. д.» При этом из числа русских было 10–12 сиятельных и помещичьих семейств, и человек 15 просто с капиталом или, как говорили, «с валютой».

Весь первый класс был занят «привилегированными».

Вот образчик несчастного, истерзанного беженства — старуха генеральша, лет 60–65, невероятно гордая сознанием, что ей удалось спасти от зверства большевиков — «невероятно милых» и хорошей породы… кошек и котят, которые, здесь же, в количестве 40 штук, в различных клетках расположены около нее. Так как ей с кошками не позволили быть в каюте, то она весь путь провела на палубе, укутанная пледами, подушками и перинами.

Не обошлось, конечно, без неприятностей и столкновений между пассажирами первого класса и «случайными» пассажирами второго и третьего класса.

Поздно, к ночи, все успокоилось и затихло. Только ритмически-правильные удары машины и плеск волн нарушали таинственную темноту ночи. Редкие фигуры пассажиров второго и третьего класса маячат, как тени, по палубе. Ночь сырая, холодная, но им душно… Их душат и волнуют кошмарные мысли о пережитом за последние три года. Их страшит мысль о будущей жизни в чужих странах.

Никто не знал, что их ожидает среди чуждого и непонятного им населения. В представлении складывалась бесцельная, беспросветная, никчемная жизнь…

Были люди, которых не пугала перспектива. Они спали в эти минуты спокойным сном в зеркальных каютах. Им хорошо было всегда в России и… не хуже будет за границей. Их «валюта», их прежние связи имеют один общий международный язык. Они не будут голодать, не задрожат от холода. Мрачные и тяжелые мысли сковывают мозг, проносятся на протяжении всей ночи. Внезапно усилившийся ветер заставил всех пойти на свои места. Палуба освободилась. Только изредка, кое-где, мелькали фигуры. Вот одна из них облокотилась на борт, безнадежно-тоскливо устремила свой взгляд в непроницаемую темноту. Иногда весь пароход покрывался туманом мокрой мглы. Было холодно: пронизывала сырость. Вдали мелькнул огонек. Новая темнота сменила призрак света. Минут через 30 вновь огонек, но уже не впереди, а с левого борта. Матрос-француз, стоявший на вахте объяснил, что это Босфорский маяк.

Мы у берегов Турции и Болгарии.

Качка усилилась. Все покинули палубу и улеглись спать.

Рано утром, все были на ногах и, наскоро умывшись, торопились на палубу. Пароход шел полным ходом к черневшей и едва заметной вдали полоске берега. Через час ясно обозначился берег.

Часа через два вошли в Босфор. Пароход замедлил ход и остановился. На небольшом английском катере подъехал лоцман-турок, и мы пошли дальше. Прошли мимо турецких укреплений, защищавших вход в Босфор со стороны Черного моря и теперь взорванных союзниками.

Босфор с обеих сторон сдавливается высокими, скалистыми берегами, изредка покрытыми растительностью. Чем ближе к Константинополю, тем больше растительности. В некоторых местах к берегу спускаются густые сосновые и кедровые леса, изредка перемешанные с буком, каштанами и дубом. И здесь разочарование — ожидали богатую тропическую зелень, а вместо нее та же растительность южной полосы России. Чем дальше уходили от моря, тем меньше становилась качка. В тени без пальто было очень холодно, на солнце же было тепло.

Пройдя миль 5–6, пароход подошел к небольшому турецкому селению «Каваки», стоявшему в глубине небольшой бухточки. Все селение состояло из 10–15 летних деревянных построек, расположенных почти у самой воды. Здесь жили турки рыбаки.

В этом поселке находился карантинно-санитарный пункт союзников. Пароход остановился и бросил якорь. От берега отделились три больших баркаса и подошли к пароходу. Прибывший английский сержант через переводчика приказал собрать все носильные вещи, постельные принадлежности, иметь каждому на руках паспорт и по 20 человек в партии на баркасах сходить на берет. Все засуетились/ Мужчин и женщин отправили в два отдельно стоящих барака для «дезинфекции». Всем вошедшим внутрь барака приказали сесть и раздеваться, всю одежду и белье вместе с принесенными вещами заставили завязать в один узел и положить возле себя.

Вслед за тем вошло человек 5–6 турок, которые под командой английского солдата быстро забрали все узлы и унесли для дезинфекции. После этого всех, уже голых, впустили в коридор, в котором находились души, и приказали мыться — «дезинфицироваться». Вода была холодная. Кто-то уже намылил себе голову, чтобы как следует помыться, как вдруг опять команда выходить. Намыливший голову вздумал протестовать, но был энергично схвачен турком за плечи и выпровожен из-под душа. Уже на пароходе, проклиная турок и англичан, он окончательно смыл с головы мыло. Из коридора-душа направили в другую комнату, где уже лежали вещи, принесенные из дезинфекции. Было холодно, все довольно быстро оделись и отправились опять же под командой сержанта в другое строение, где врач — англичанин сделал отметку на паспортах о противотифозной дезинфекции. Затем всех, первую партию, посадили на баркасы и отправили обратно на пароход. Так проделали со всеми, не исключая и пассажиров первого класса, которые и здесь вздумали протестовать. Неизвестно, была ли эта дезинфекция действительна, но во всяком случае некоторые пассажиры кое-каких вещей не досчитали. К вечеру дезинфекция закончилась полностью, и пассажиры были «вполне обеззаражены» от бацилл сыпного тифа.

Пароход снялся с якоря и уже без всяких остановок направился прямо к Константинополю.

По обеим сторонам Босфора мелькали одиночные долины и селения турок. Прошли дачную местность «Терания», где были расположены дачные резиденции германского и русского посольств; промелькнули огромные нефтяные склады американского общества «Стандарт Ойль и К^0» и около них дежурные американские военные суда. Все чаще встречались отдельные крейсера и миноносцы союзников, разбросанные вдоль всего Босфора.

Отдельно встречающиеся селения незаметно сливаются в одно целое, переходя в предместье Константинополя. Наконец, из-за поворота показывается старинная городская стена с башнями и полуразрушенными временем веков бойницами. Кое-где, из расщелин, растут вековые кедры и сосны.

Из-за стены, обливаемый лучами заходящего солнца, неожиданно вырисовался город Константинополь. Разбросанный по обеим сторонам Золотого Рога, на двух возвышенностях, он полого спускался к Босфору, к Золотому Рогу и берегам Мраморного моря. Мечети с бесчисленным количеством стройных, уходящих в высь, минаретов и отдельные здания переплетались в причудливом узоре на фоне вечернего золотящегося неба. Перед входом в Золотой Рог и на выходе в Мраморное море — бесконечное число военных судов союзников, начиная от маленьких юрких миноносцев и кончая гигантами — дредноутами. На противоположном азиатском берегу, против Золотого Рога, расположен городок «Скутари».

Немного далее к Мраморному морю виднеются разрушенные железнодорожные постройки и знаменитый Багдадский вокзал. Постройки и часть вокзала разрушены были бомбами союзнических аэропланов.

Лоцман провел пароход к Скутарийскому маяку и при выходе в Мраморное море бросил якорь.

Здесь объявили карантин на две недели.

Ужас и отчаяние охватили многих. Большинство пассажиров II и III класса были без копейки денег и даже без куска хлеба. Вставал вопрос: что делать.

У некоторых возникла мысль о бегстве ночью при посредстве снующих около парохода с съестными припасами и сластями лодочников-турок. Но благоразумие одерживало верх, стали ждать утра.

На следующий день, часов около 12, неожиданно появился опять лоцман и заявил, что сейчас отходим в Золотой Рог к пристани и что сегодня же будет высадка. Причину снятия карантина выяснили лишь тогда, когда встали у пристани. Оказалось, что пароход где-то дал течь и вода показалась в машинном отделении. Это обстоятельство и спасло многих от прохождения карантина.

Через три, четыре часа наступала ночь. Незнакомый, чуждый город с его миллионным разношерстным населением вселял беспокойство. Один вопрос за другим пробегали и сковывали мысль.

Зато верхи могли поразмять свои ноги после морского путешествия, У них есть адреса знакомых и приятелей. Они могут отправиться в любой первоклассный отель.

Призраки большевиков и добровольцев остались далеко позади.

Подняли якорь и пароход, повернув влево, медленно, тихим ходом пошел по Золотому Рогу среди бесчисленного множества снующих взад и вперед лодок, пароходов, буксиров и парусников. Бесконечные гудки, сирены, крики людей, разгружающих пароходы, лязг цепей и лебедок. Все это сливалось в один общий и адский шум. После мертвого затишья в русских портах весь этот шум как-то особенно оглушает.

Начал моросить мелкий, холодный дождь, пронизывающий насквозь. Настроение у большинства еще более ухудшилось.

Приблизительно через полчаса пароход остановился у французской морской базы, в «Серкеджи» (часть Стамбула, прилегающая к Золотому Рогу), не доходя немного до нового моста, соединяющего Золотой Рог, «Пера» со «Стамбулом»[1].

Немедленно около парохода были поставлены французские часовые, не пропускавшие никого с парохода. Через некоторое время явилась контрольная комиссия из Бюро Международной полиции. В состав ее входили офицеры: представители французов, англичан, итальянцев, русский военный представитель и офицер переводчик.

Перед началом проверки паспортов и документов французский офицер через переводчика объявил, что все французы и русские, которым негде остановиться и которые материально не обеспечены, могут у него записаться. Все записавшиеся не должны сходить на берег, будут на катерах отправлены на остров «Халки» (один из островов группы «Принцевых островов» в Мраморном море, находящийся в сфере влияния и распоряжения французского командования) и там временно размещены во французском лагере.

Всем им будут предоставлены, приблизительно на месяц, жилища и пища. 1 класс, конечно, категорически отказался. Из 2 и 3 согласились все французы и часть русских, имевших кое-что при себе. Остальная часть пассажиров отказалась от пайка и решила отправиться в город самостоятельно.

Паспорта были проверены и отобраны санитарным врачом, который заявил, что через две недели каждый в отдельности сможет получить свой паспорт в Бюро Международной полиции. В случае заболевания кого-либо за этот промежуток времени сыпным тифом, он немедленно обязан заявить об этом. туда же. После этого часовые были сняты и выход был объявлен свободным. Моментально палуба была усеяна греками, агентами и комиссионерами различных отелей, начиная от первоклассных «Палас» и «Токатлиана» и кончая трущобными меблирашками.

ГЛАВА III

В Константинополе

Привилегированные быстро покинули пароход. Уехали на остров Халки и «гости» французов. На пристани остались одинокие фигуры пассажиров, не пожелавших быть гостями французов. Они беспомощно озирались по сторонам. Но, наконец и они в одиночку и группами стали уходить к пристани. Одна из групп, человека четыре, решили совместно нанять одного арабаджи (извозчика) и вместе двинуться в город. Переговоры с арабаджей вел один офицер-армянин, говоривший по турецки. Один из арабаджей согласился за 60 пиастров отвезти их на «Пера» к «московам», при чем клялся аллахом и Магометом, что знает, куда везти и что там, вообще, много живут русских. Поверили и решили ехать. Уложили свой жалкий багаж, сели на него сами сверху и тихо поплелись по кривым, узким улицам Стамбула. Проехали мост. Свернули вправо, влево, опять влево, потом прямо… Одно время старались запомнить направление, по которому двигались, но затем сбились окончательно.

Моросивший мелкий дождик постепенно усиливался. Настроение у путешественников заметно ухудшалось и падало.

Наступал вечер. «Московов» нигде не было видно. Офицер-армянин пытался спросить кое-кого из проходившей публики, где живут русские, но от всех получал неизменно-короткое и быстрое «йок» — нет. Остановиться в одной из гостиниц они не могли, так как самый дешевый номер стоил не меньше 50 франков в день, чего у них не было, да и самый их вид заставлял швейцаров закрывать двери перед самым их носом. Вдруг на углу, неожиданно, русская вывеска: «Ресторан — русский уголок». Бросились туда. Вошли во второй этаж, где находился ресторан. Публики почти не было, за то хозяева и кельнерши были в сборе и суетливо готовились к вечерней работе. Две-три фигуры были за столиком, на котором лежали счета, книги и заметки. Фигуры, напоминавшие скорее директоров или, по меньшей мере, начальников старых петербургских канцелярий, — были сами хозяева. Женщины-кельнерши, суетливо бегавшие около столиков и буфета, напоминали гостей. Смущенные всей неожиданной картиной, осторожно и тихо-заискивающим тоном обратились к одному из сидевших с просьбой сказать, где здесь можно устроиться на ночь.

Узнав, что они только что приехали из России их моментально осыпали вопросами: когда, кто с вами приехал, где ген. Врангель, правда ли, что под Одессой разбиты большевики и т. д.

— Скажите, пожалуйста, — обратился к ним один из владельцев ресторана, — вы приехали из Крыма сегодня? Разве уже началась эвакуация и Крыма, Ведь в «Осваге», здесь у нас, пишут, что дела у Слащева блестящие, да и ген. Деникин начал поправлять свой фронт. А, между тем, оттуда все едут, — ничего не понять.

— Нет, — ответил один из путешественников, беженец, — мы приехали сюда вне всякой эвакуации. Выехали на частном пароходе и как частные люди с заграничными паспортами. Каково положение дел на фронте у Слащева и Деникина, точно никто не знает. Успехам никто не верит. Известно лишь одно, что в Крыму будут сосредоточены все средства для борьбы с большевиками. Затем он повторил вопрос относительно ночлега. Дело вот в чем, — ответил владелец, — если вы не с эвакуацией, а просто как частные лица, то вам нигде, кроме как в гостинице, но удастся не только устроиться, но и переночевать. Но на всякий случай попытайтесь переговорить с секретарем нашего посольства. Быть может, он вам что-либо посоветует и поможет. Мало веря в успех своих переговоров с секретарем посольства, они все же узнали здесь адрес посольства и отправились.

На улице было уже темно. Дождь усиливался. Опять бесконечно узкие, кривые и залитые городской грязью улички. Неожиданно они выехали на сравнительно широкую и светлую улицу. Это и была «большая улица Пера», на которой находилось русское посольство. Двор посольства был не освещен, но ворота открыты. Ни привратника, ни сторожа у ворот не было и они не долго думая завернули арбу с вещами и въехали в глубину двора. Здание посольства было в глубине и перед ним был разбит небольшой, закрытый решеткой скверик. Остановив повозку, разыскали швейцара и от него узнали, где квартира секретаря посольства. Наконец, разыскали секретаря посольства Извольского; оказался весьма любезен и без всяких излишних разговоров предложил располагаться в одном из зал, во втором этаже. Через вестибюль поднялись во второй этаж и сразу же, за стеклянной дверью попали в зал. Одна небольшая электрическая лампочка скудно освещала зал и разбросанную почему-то по всему залу всевозможную мебель. Потом выяснилось, что эта мебель будто бы принадлежала прежнему русскому послу Щербакову и теперь, по случаю ликвидации этой должности и его отъезда, мебель распродавалась.

Все сложилось для них, в общем, не так уж страшно. Скоро все улеглись и заснули крепким усталым сном.

На следующий день, с утра началось знакомство с посольским зданием и городом. Параллельно присматривались и подыскивали какую либо работу.

В кармане у всех было около 2 лир, на что можно было прожить вдвоем не более 4–5 дней. Соседний зал справа, оказывается, был уже занят несколькими семействами и одиночками, прибывшими сюда до и после одесской и ростовской эвакуации. Каждый расположился на полу, отгородив свое место чемоданами и корзинами. Никакой мебели, даже самой примитивной здесь не было. Все жили в таких условиях уже около двух недель. В большинстве это были временные жильцы, собиравшиеся выехать частью в Болгарию и Сербию и дальше на запад, частью обратно в Крым. Весь день у них был занят в добывании виз, документов, билетов и проч. К вечеру почти все собирались и начинался оживленный обмен впечатлениями за прошедший день. В левом голубом зале, отделенном от среднего стеной и дверьми, были тоже жильцы — «привилегированные», «лошадиная порода», как называли беженцы между собою всех «сиятельных» за их длинные, вытянутые физиономии. Они заранее, еще в России, знали о возможности остановиться в посольстве и с соответствующими письмами прямо с пристани прибывали сюда. Обстановка здесь была несколько иная. Правда, кроватей не было, но зато здесь были стулья и столы. Кроме того, этот зал отапливался и по утрам убирался посольской прислугой. Им оказывали внимание из уважения к их высокому происхождению и прежнему положению. Жильцы этого зала, абсолютно все подлежали дальнейшему отправлению в Англию Францию, Италию и Германию. Все требуемые для этого формальности и основания у них были и им необходимо было лишь отбыть карантинный двухнедельный срок.

Здесь же позади и немного сбоку помещалось здание бывшего драгоманата, теперь занятое под канцелярию и контрразведку военного представителя главнокомандующего вооруженными силами юга России. После вступления союзников в Константинополь было восстановлено русское посольство. От правительства ген. Деникина послом был назначен Щербаков. Теперь же, в связи с крушением деникинского фронта, под давлением англичан, должность русского посла в Константинополе была ликвидирована и вместо посла назначен военный представитель от ген. Деникина при верховном союзном командовании в Константинополе. Первым военным представителем был ген. Агеев. Главноуполномоченный по делам беженцев в Турции — ген. Половцев. При выходе из посольства налево, на противоположной стороне через четыре дома находилось русское консульство, где помещалось и управление русского Красного Креста. Еще немного далее, на площади против туннеля, соединявшего «Пера» с «Галатой», расположен был отдел пропаганды добровольческой армии — «Осваг», в громадных витринах которого были вывешены карты военных действий, с передвижным фронтом, и вывешивались официальные сообщения от штаба Деникина.

Почти напротив посольства, в узкой боковой уличке помещалась редакция единственной местной русской газетки, «Вечерняя Газета» под редакцией Максимова. Субсидировалась она военным представителем, а впоследствии «национальным центром» Константинопольского отделения. Издавалась на французском и русском языках и с тиражом, первое время, около 200–300 экземпляров.

Далее расположилось управление всероссийского земского союза и союза городов, перекочевавших сюда вместе со всем своим штатом после эвакуации и падения Ростова. Здесь же помещалась первое время и русская почта, обслуживавшая русских беженцев и бывшая посредником между главной турецкой почтой и беженцами.

Все эти учреждения были центральным нервом всей жизни беженцев в Константинополе. Если кто желал что нибудь узнать, навести справку, разыскать знакомого, найти или предложить работу, — все шли сюда со всех концов города. Обычное место сбора был посольский двор, своего рода беспроволочный радио-телеграф и клуб. Здесь получались всевозможные сведения, невероятные слухи и распространялись отсюда с невероятной быстротой по всему городу и «беженскому миру».

Материальное положение большинства было тяжелым. Некоторые голодали по несколько дней, не видя порой куска хлеба. Была возможность уехать на один из «Принцевых островов» и там жить на пайке одного из союзных правительств. Рассказы же прибывавших изредка оттуда о чисто животном образе жизни русских и, главное, нравственное сознание удерживали их от этого шага. Многие впоследствии, не имея сил дальше бороться с голодом и безработицей, уезжали на острова, с намерением вернуться через некоторое время. Но ничегонеделание и нравственная пустота заедали и они остались там до расформирования этих беженских лагерей. В большинстве населения посольских зал были семьи офицеров и чиновников, находившихся в армии ген. Деникина и эвакуировавшихся в последнюю эвакуацию из Одессы и Ростова. Все нервно и озлобленно говорят о Шиллинге и Деникине, но говорят тихо и с теми, кому наиболее доверяют. Шпионаж развит довольно сильно и были случаи, когда некоторых, наиболее откровенных, хватали и отправляли до суда в Крым. Этим делом ведал «драгоманат».

После вступления союзников в Константинополь весь город был разделен на отдельные «сферы влияния», находившиеся в ведении того или иного союзного командования: «Стамбул» — французов, «Пера» — англичан с итальянцами. «Принцевы острова», группа из четырех островов, расположенных в 30 километрах от Константинополя в Мраморном море, были также поделены, но уже впоследствии, в связи с эмиграцией русских. Остров «Халки» достался французам, «Проти» — американцам, «Антигони» — итальянцам и «Принкипо» — англичанам.

Условия жизни и внутренний распорядок были почти везде одинаковы. Лишь некоторая разница была в размерах и качествах пайка и в личных отношениях к беженцам со стороны властей. Наиболее худшее отношение к русским было на о. «Халки» — французов. Здесь для несения внутренней охраны в распоряжении коменданта находилась рота чернокожих сенегальских стрелков. Отношение к русским было самое неприязненное и бесцеремонное. В 18 г., в бою под Одессой и, кажется под Николаевом этому Сенегальскому полку довольно сильно досталось от красногвардейцев. Теперь они мстили всем русским вообще и называли их не иначе, как «большевик».

В конце-концов, отношения настолько обострились, что в одиночку они нигде не показывались и ходили всегда вооруженными. Между прочим, за отсутствием на острове лошадей и ослов, воду и привозимые продукты для беженцев, перевозили на себе сами беженцы по ежедневному наряду. Человек 10–12 запрягались в водовозную бочку или продуктовую тележку, и тащили ее на себе, с берега на гору к монастырю, где размещены были беженцы.

Однажды во время очередного рейса с водой и вследствие грязи все настолько утомились, что остановились, чтобы отдохнуть, тем более, что расстояние от колодца на берегу до монастыря было около 4 километров. Эта остановка видимо не понравилась двум сенегальцам, которые сопровождали транспорт с водой. Они решили проявить свою начальническую власть. Один из них, не долго думая и не говоря ни слова, ударил прикладом винтовки одного из близ стоявших к нему русского. Группа водовозов набросилась на вооруженных сенегальцев, отняла у них винтовки и ножи и начала их бить. Били их до тех пор, пока от них осталась одна бесформенная, окровавленная масса. После этого все вновь впряглись в водовозку и пошли дальше. Оружие было оставлено возле избитых сенегальцев. Затем ночью было расклеено несколько прокламаций на французском языке, где говорилось, что если комендант и его сенегальцы не успокоятся, то русские при удобном случае, снова напомнят им «Одессу». После этого случая отношение немного изменилось в лучшую сторону, но через некоторое время человек сорок были убраны с острова «Халки», частью вовсе были сняты с пайка, а частью были расселены по другим островам. Некоторых, по указанию агентов контрразведки, как наиболее опасных и «разложившихся», выслали в Крым.

Более мелкие и несерьезные столкновения с комендантами, сержантами и начальством, из русских же происходили ежедневно и почти на всех островах. Все мелкие проступки и нарушение «тишины и спокойствия» на острове ликвидировались местными союзническими комендантами и их же властью накладывались дисциплинарные наказания. Обычно наказание заключалось в лишении на один — два дня пайка, очередного отпуска в город или же давался внеочередной наряд на хозяйственные работы. Более серьезные проступки карались снятием виновного с пайка и выселением с острова.

Высшим и непосредственным начальником на острове был союзный комендант, являвшийся вершителем судеб русских беженцев. Без его санкции не могло быть разрешено ни одно событие. Вторым после него был сержант, являвшийся властелином всего внутреннего распорядка жизни русских, В конце-концов, каждый солдат союзнической части, расположенной на острове, был тоже маленьким начальником.

Вторым комендантом был, обыкновенно, какой-либо родовитый и сиятельный беженец, материально необеспеченный, попавший на паек и назначенный на эту должность главноуполномоченным по делам беженцев. В сущности, это было лицо, служившее как бы посредником между беженцами и комендантом. Больше всего было столкновений, именно, с русским комендантом, который при всяком удобном случае стремился доказать, что он такое же начальство, как и союзный комендант. Все вопросы личного свойства, касавшиеся беженца и требовавшие разрешения союзного коменданта, разрешались следующим образом.

Подавался рапорт русскому коменданту, он делал свое заключение и после того получалось окончательное разрешение союзного коменданта. Достаточно указать на один весьма характерный случай, происшедший на острове «Проти», чтобы иметь вполне ясное представление о взаимоотношениях между русским комендантом и беженцами.

Споры на политическую тему, о происходящих в России событиях были одной из самых излюбленных тем среди беженцев. Там, где собирались 2–3 беженца, непременно возникал горячий спор о большевиках, Деникине, Врангеле, об отношении к союзникам и — наоборот. Прибывшие из отпуска в городе обыкновенно были центром внимания в течение всего дня. От них исходили все самые свежие новости. Конечно, врали при этом до бесчувствия. Многие знали, что в новостях есть большая доля лжи, но все же верили. Это вносило хоть некоторую свежую струю в царящую мертвечину.

Однажды приехавший из города, из отпуска, беженец, капитан, по обыкновению, делился здесь же на пристани свежими новостями. Подошел русский комендант и вмешался в происходивший разговор. Вскоре разговор перешел в спор. Страсти разгорелись. Комендант, будучи ярым монархистом, с пеной у рта доказывал необходимость продолжения борьбы, но с программой определенно монархической. — «Без всяких учредилок, демократии и прочей республиканской дряни. Единая, неделимая и монархическая», закончил он свое красноречие. Капитан был противоположных взглядов. К нему присоединилось большинство. Причем все стояли за необходимость прекращения вообще борьбы, которая в конце-концов превращается в борьбу за интересы отдельных групп и личностей, ничем не связанных с массой.

Поражение коменданта было полное к каждый, в своей ненависти к нему, шутливо это подчеркивал. Удаляясь со своими некоторыми приверженцами, комендант обещал еще раз, как-нибудь при случае, «поговорить с капитаном». Случай скоро представился. Капитан получил записку через одного своего знакомого, что в сербском посольстве вывешен список лиц, коим разрешен выезд в Сербию. В числе прочих имеется и фамилия капитана, и ему следует поехать в город и получить из посольства свой паспорт с визой. Капитан, как полагается, подал рапорт с приложением этой записки по команде, через русского коменданта. На следующий день, придя в канцелярию, он получил ответ, что союзный комендант ему отпуск не разрешил, так как он недавно был в отпуску. Не зная, что это была проделка русского коменданта, капитан отправился лично к союзному. Там его не приняли, но предложили объясниться с русским комендантом. Капитан пошел к нему. Тот его также не принял, сославшись на массу дел. Так прошло несколько дней. Наконец, капитан случайно встретился с русским комендантом в продуктовом складе при выдаче очередного пайка. Между ними произошел короткий разговор, окончившийся тем, что капитан ударил коменданта и между ними произошла драка. Из присутствовавших здесь беженцев, никто и пальцем не пошевельнул в защиту своего начальства и только благодаря союзническим солдатам, комендант был спасен от окончательного избиения. Вид его после этой «бани» был весьма плачевный. Окровавленная, распухшая физиономия, разорванный английский френч без одного погона — в таком виде он пошел к союзному коменданту. Капитан был немедленно арестован. На следующий день он был доставлен к союзному коменданту. После продолжительного допроса и по выяснении, что избиение коменданта произошло вне служебного времени и на почве личных отношений, союзный комендант освободил капитана, но с пайка он был снят. Русский комендант дня через два был переведен в какое-то общежитие вновь комендантом.

Таких и подобных случаев были тысячи. Каждый шаг в жизни беженца на острове был подчинен произволу «русских комендантов». И только страх перед снятием с пайка и отправкой виновных в Крым удерживал наиболее горячие натуры от расправы над ненавистным русским начальством.

Внутренний распорядок, права и обязанности беженцев регламентировались соответствующими правилами и инструкциями, выработанными и утвержденными соответствующим союзным военным командованием. Этим правилам подчинены были все беженцы, и в случае невыполнения того или иного пункта имелся ряд репрессивных и принудительных мер. Для охраны общественного спокойствия и порядка в распоряжении союзного коменданта имелся вооруженный отряд солдат из союзнического гарнизона. Для наблюдения за настроениями беженцев, их лояльностью к союзникам и для непроникновения в среду их большевистских агитаторов имелся соответствующий кадр «контр-разведчиков». «Контрразведчики» вербовались «драгоманатом» и среди самих же беженцев данного острова. Обычно всех их беженцы знали, и при всяком удобном случае их клеймили и презирали. Но это «контр-разведчиков» мало смущало, ибо они за свою службу получали ряд преимуществ и материальных льгот: освобождались от очередных работ, пользовались внеочередными отпусками, получали усиленный паек и т. д. Образчиком их неразбирающегося ни в чем тупоумия и вечного страха перед «большевистской заразой и опасностью» может служить следующий случай на одном из островов.

Случайно в обычном разговоре беженец сказал контрразведчику, что на острове у одного из его приятелей имеется интересная книга — «Капитал» Маркса. При этом пояснил, что Маркс является первым большевистским учителем. Этого было достаточно. В тот же день беженец был арестован и у него начали допытываться о фамилии владельца «Капитала». У арестованного хватило мужества не сказать фамилию, и его отправили в Константинополь. В ту же ночь, среди наиболее подозреваемых и неблагонадежных, были произведены повальные обыски. В результате обыска был арестован владелец «Капитала» — инвалид поручик. Кроме «Капитала», в его руках обнаружили старый истрепанный номер «Окопной Правды» за 1917 год и несколько старых агитационных брошюр эсэровской партии.

По его показанию и лиц, знавших его, агитационный большевистский материал у него хранился, как историческое воспоминание. Судить о его политическом мировоззрении можно было по его ордену за корниловский поход, где он и получил инвалидность. Но обнаруженного «материала» было достаточно, чтобы обвинить его «в большевистской» пропаганде и разложении беженцев. Некоторые прямо говорили, что это просто большевистский агитатор с подложными документами, несмотря на свидетельские показания тех, кто его лично знал и был с ним у Корнилова.

Так или иначе, но он был арестован и препровожден в Константинополь, а оттуда в Крым для суда. Окончательная судьба его неизвестна. В результате этого случая было то, что беженцы в течение двух — трех дней перебирали все свои «вещи», вытаскивали и уничтожали все, что могло иметь малейшее подозрение или сомнение. При этом погибло много ценных исторических материалов и документов, случайно находившихся у некоторых. Большевистская зараза «на острове» была во время устранена, и «разложение прекратилось».

Одним из самых животрепещущих вопросов жизни беженцев на островах был вопрос продовольственный. В первые дни эвакуации довольствие беженцев было сравнительно удовлетворительное, но впоследствии, с момента эвакуации Новороссийска, положение резко ухудшилось. Вначале на человека выдавался паек, приблизительно, в размере: 1 банка консервированного мяса, 1 банка консерв. молока, 1 чайная ложечка чаю, 6 кусков сахару и 1 клг. хлеба и немного круп. Этот паек выдавался на два дня. Впоследствии все это было уменьшено наполовину и даже больше. Помимо пайка, для приготовления пищи выдавалось топливо на несколько семейств сразу и на несколько дней вперед. На некоторых островах вначале применялся способ приготовления горячей пищи в общественных котлах, но после некоторых выявленных злоупотреблений со стороны русских властей, ведавших довольствием, этот способ был ликвидирован. Выдачей пайка ведали исключительно союзные власти, так как не доверяли русским.

Наиболее лучшее питание было на острове «Принкипо» у англичан и здесь были сосредоточены преимущественно «привилегированные» слои беженства. Попасть туда рядовому беженцу было невозможно, требовалась протекция и рекомендация. Вообще же расселение беженцев на острова производилось строго по «признаку и породе». Каждый остров имел свою собственную форму одежды; соответствовавшей той форме одежды, в которой была армия союзника, владельца острова. Из имевшихся запасов военного обмундирования были выделены наиболее старые комплекты, в которые и были одеты мужчины беженцы. В городе по костюму беженца точно определяли: с какого он острова.

Помимо пайка и обмундирования необходимы были еще деньги на прочие нужды, но наличием таковых беженцы не обладали. Первое время беженцы распродавали вещи, привезенные с собой из России, а затем, полуголодая, делали запасы из скудного пайка, которые по мере накопления продавались какому-либо греку — лавочнику или же собранные запасы у нескольких продавались в Константинополе на базаре, а иногда на мосту у пристани. Продавалось, конечно, все за бесценок.

Жизнь на островах была полна мертвящей скуки. Еще до некоторой степени были заняты женщины в своем весьма несложном и примитивном хозяйстве, но и то короткую часть дня. Большую часть дня проводили обыкновенно друг у друга или на улице в бесконечных спорах, сплетнях и т. д. Ни книг, ни газет, ни журналов не было, за исключением изредка привозимых из города «Вечерней Газеты», или старого номера «Крымского Вестника» из Севастополя. Все питалось и жило исключительно сплетнями и слухами. Политического здорового суждения ни у кого не было, ибо в течение последних двух лет весь кругозор мышления был сдавлен, с одной стороны фронтом, а с другой — «Освагом». Далее у самых ярых «монархистов», старых и испытанных, как они себя именовали, все понятия о монархизме, о борьбе, о происходящих событиях и т. д. были весьма примитивны.

Помимо споров и сплетен, в сильной степени процветали пьянство и флирт. Пили и флиртовали все. Не имея денег, продавали свои вещи, паек, даже за несколько дней вперед. Продавали полученное обмундирование и все, что могли. Случайный и неожиданный заработок, достававшийся неимоверным трудом, в тот же день пропивался. Никакие меры комендантов не помогали, Как следствие этого, развилось воровство. Праздный и животный образ однообразной жизни толкал женщин на флирт, сначала со своими русскими, а там и с иностранцами. Мужья и жены перепутались. У женщин появилась временно забытая потребность к нарядам, костюмам и шляпам. Простой флирт постепенно перешел в голый, ничем не прикрывавшийся разврат. Русские рестораны, кафе-кондитерские и прочие увеселительные места начали наполняться русскими женщинами в качестве кельнерш и просто гостей. Стыд, совесть были забыты и променялись на костюмы и бриллианты. Об этом все знали и с этим примирились. Но этот образ жизни не исключал и других положений, когда женщины, вообще не знавшие никакого труда, чтобы добыть 60–80 пиастров, не отказывались ни от какой черной работы.

Жизнь на островах настолько разлагала и развращала своим животным, вынужденным безделием, что впоследствии, когда было прекращено довольствие союзниками беженцев на островах, многие из них появились на улицах прося милостыню, а лишь редкие перешли на американский паек «Ара».

В Галате, в одном из громадных шестиэтажных зданий, распложенных на набережной «Золотого Рога», помещалась международная морская база и в том же здании бюро международной полиции. В этом бюро полиции сосредоточено было все управление оккупированного союзниками Константинополя и его окрестностей. Каждая союзная армия, в районе своего расположения и влияния, имела свою полицию и суд. Исключение составляли американцы, которые не имели ни района, ни армии. Лишь для подбирания на улицах пьяных американских матросов, они по вечерам выпускали свои полицейские патрули, вооруженные дубинками. В каждом таком районе имелось соответствующее полицейское управление, у англичан — «кроккер», французов и итальянцев — «секстьон». Английская полиция и французская жандармерия были настоящей грозой и пугалом не только для местного населения — турок, но и для русских беженцев. Наибольшей жестокостью и осведомленностью отличались англичане и французы. Помимо своей собственной, хорошо поставленной, тайной агентуры, навербованной из состава местного населения и, главным образом, из среды греков, в их распоряжении находилась и русская контрразведка, выехавшая из России после эвакуации Новороссийска со всеми своими аппаратами и материалами.

Вся знать и аристократия, эвакуировавшиеся из России, как знающие в совершенстве два языка: французский и английский, быстро нашли применение своим способностям на службе полиции англичан и жандармерии французов. Оплата труда была более чем прилична. Не редко бывали случаи, когда беженец, подойдя к английскому полицейскому, задавал ему вопрос на одном из иностранных языков и, к своему удивлению, получал ответ на чисто русском языке. Перед ним стоял какой-либо князь, граф, барон и т. д., но состоявший на службе в английской полиции. Бывало, по улице идут два три французских жандарма и среди них русский в офицерской форме или в форме гражданского ведомства, но обязательно с орденами, идут как будто на прогулке, весело и фамильярно болтая по-французски, но в то же время пристально и быстро вглядываясь в лица проходящей публики. Этих русских беженцев ненавидели сильнее нежели союзную полицию. В свою очередь, они мстили беженцам за это, когда кто-либо попадал в их руки. Самыми реальными и лучшими службистами были в полиции русские. Бесконечное количество арестов и смертей, в особенности после эвакуации Врангеля, было дело их рук.

Ненависть к англичанам у беженцев, как и у турок, была чрезвычайно велика, после непосредственного знакомства с их полицией еще более усиливалась. Знакомство же это бывало довольно часто, ибо слишком велико было поле их деятельности. Санитарная часть в городе была сосредоточена в руках англичан и находилась в бюро полиции. Каждый, откуда бы он ни прибыл, обязан был зарегистрироваться в санитарной части и через две недели получить обратно паспорт с отметкой врача. Здесь же, в бюро, выдавали всевозможные справки, пропуска на въезд и т. д. Целый день около входа томились тысячи русских, турок, греков, армян и прочих. В моменты, когда толпа начинала нервничать и волноваться, обычно выходили из здания 4–5 рослых англичан-полицейских и начинали бить резиновыми палками по голове, по лицу мужчин, женщин, всех кто попадал под руку, и до тех пор, пока толпа не рассеивалась в разные стороны.

Ясно, что в столь неожиданные моменты попадало и русским, находившимся в толпе; одному из русских офицеров, стоявшему здесь же в толпе, все же удалось благополучно и без побоев пройти внутрь. Получив свою санитарную визу, он пошел по коридору к выходу. У самых дверей, около выхода, стояли по обеим сторонам прохода человек 10–12 англичан-полицейских и забавлялись тем, что с дикими криками и хохотом пропускали сквозь строй проходивших. Первый хватал проходившего за шиворот, передавал другому, второй— третьему и т. д. и, наконец, последний ударом кулака выбрасывал его из дверей на лестницу.

Офицер шел спокойно по коридору и не предполагал, что с ним проделают ту же историю. В тот момент, когда он поравнялся с одним из первых англичан, его схватили и так же, как и всех, выбросили на лестницу. Весь бледный и трясущийся от гнева и оскорбления, офицер обернулся и хотел что-то сказать, но получил еще удар прикладом винтовки. Стоявший здесь же какой-то турок, перед тем вышедший оттуда таким же способом, подошел к офицеру и быстро по-французски сказал, чтобы он уходил, иначе его арестуют и изобьют. Ни слова не говоря, офицер вышел и уже на улице разрыдался. Немного успокоившись, он рассказал все происшедшее с ним своим подошедшим товарищам и добавил: «3 года безвыходно я пробыл в окопах в Германскую войну, имею Георгия, был в плену у немцев, но со мной так никогда и никто не обращался, как эти мерзавцы…» Другой случай, происшедший на улице с русским же, был более печален по своим последствиям.

Постоянных постов ни англичане, ни французы на улицах не имели. Это была единственная обязанность турецкой полиции. Союзники имели лишь передвижные посты, т. е., они день и ночь ходили по городу в своем районе группами в 2–3 человека. Однажды 3 человека англичан проходили по улице «Банков». На повороте этой улицы, в «Галату», дралась с ожесточением два грека. По обыкновению около дерущихся образовалась толпа, запрудившая собою тротуар и часть улицы. В числе зевак стояли несколько русских с видом знатоков высказывавшие свое суждение о происходящей драке. В самый разгар драки, когда все внимание толпы было сосредоточено на дерущихся греках, группа полицейских англичан поравнялась с толпой и неожиданно на толпу посыпался град ударов резиновыми палками. Били по головам, по лицу, по чем попало, с чисто английским спокойствием и хладнокровием. Один удар пришелся и по спине русского, который, обернувшись, в свою очередь ударил кулаком по физиономии ближе стоявшего англичанина. Затем остановившись и точно узнав нападавшего англичанина, набросился на него с кулаками, со словами: «Ах, ты, сволочь продажная, гороховая твоя душа…»

Окончить ему не удалось, так как подоспели оставшиеся два англичанина. Началось мерзкое и бесчеловечное избиение, но уже русского англичанами. Разбежавшаяся было толпа вновь начала собираться, но стояла вдали и гневно гудела. Подоспевшие на помощь англичанам турецкие полицейские окончательно разогнали толпу и затем восстановили порядок. Избитого, окровавленного русского, в бессознательном состоянии, усадили в проходивший автомобиль и увезли в «кроккер». После короткого пребывания там, он был отправлен в Крым.

Как оказалось впоследствии, «англичанин», учинивший столь дикую расправу над русским, был русский же офицер однополчанин избитого. Попасть в «кроккер» или «секстьон» — было равносильно тому, что попасть в средневековую камеру пыток. Если бы это был рассказ только одного лица, а не многих «очевидцев беженцев», то можно было бы не поверить всему тому, что там творится. «Кроккер» помещается в громадном, мрачного вида, четырехэтажном здании на улице «Petit Champ» возле американского посольства. Самые камеры для арестованных расположены в подвальном помещении. Часть камер, для политических, без окон, в остальных окна, под потолком, выходили во двор. Непосредственное начальство — жирный, красномордый сержант англичанин. В его ведении и в помощь ему находится штат полицейских, состоящий из англичан и русских, бывш. офицеров, знающих в совершенстве английский и французский языки.

Итальянский и французский «секстьон» помещались почти друг против друга, на улице «Margarit». Итальянская полиция была самая «добрая», как выражались русские беженцы. В случае какого-либо события, или происшествия, итальянцы обыкновенно делали вид, что ничего не видят и ближайшей боковой уличкой старались незаметно уйти от места происшествия. Только в исключительно редких случаях они принимали участие в событии, но окончательные результаты событий передавали англичанам или французам.

Французская жандармерия так же, как и англичане, принимала самое деятельное участие в жизни населения, и за себя, и за итальянцев. Правда, они занимали весьма незаметное и небольшое помещение, — помещались в обыкновенном турецком трехэтажном доме-коробке. Деятельность их была весьма заметна и нередко результатами этой деятельности были нечеловеческие крики истязаемых, далеко разносившиеся по сонной улице. Рядом с этим «секстьоном» помещался дом частных жильцов. Нередко они просыпались от страшных, заглушенных криков — «спасите…» Затем все смолкало и слышны были лишь стоны, исходящие из-за стены. Это французские жандармы учили русских «патриотизму», каковой, по их мнению, отсутствовал у русских, а также за измену «общему делу» в 1917 году.

Приблизительно в начале марта 20 г. стали расти слухи о быстром и неудержимом отступлении добровольческой армии к Новороссийску. Со дня на день ожидали официального сообщения о падении Новороссийска, а с ним и конца добровольческой армии. У всех на языке было одно слово: «Новороссийск». Один лишь «Осваг» был по-прежнему храбр и полон надежды, что победа не за горами, и что каждый шаг приближения большевиков к Новороссийску приближает их к неминуемой гибели. В витринах его был вывешен плакат, где было написано приблизительно следующее: «Вниманию тех, кто выехал за границу. Спешите и дальше записываться в очередь к позорному столбу в день торжества победы». В сущности же, точных сведений никто не имел. Настоящее положение дел на фронте тщательно скрывалось от населения и, тем более, от «заграницы». Но рассказы прибывавших ежедневно из России были красноречивее всяких «осваговских» официальных сообщений и воплей. Начиналась эвакуация Екатеринодара. Затем слухи о кошмарном, кровавом отступлении через мосты у Екатеринодара и событиях в Новороссийске. Военный террор, безвластие, пьяные грабежи— вот обычная картина положения в Новороссийске и его окрестностях.

Население в ужасе и страхе трепетало перед проходившими, разнузданными частями добровольцев. Оно ненавидело их и в своей ненависти уходило в горы и пополняло ряды «зеленых».

«Зеленые» открыто вступали в борьбу с отступающими отрядами добровольцев, обезоруживали их, отнимали артиллерию, обозы. А иногда обстреливали и устраивали крушение поездов. Под самым Новороссийском часть селения находилась в руках «зеленых», и только под действием судовой артиллерии союзников они на время оставляли эти селения и уходили в горы, а затем возвращались вновь. Нередко были случаи, когда они небольшими отрядами приходили ночью в город и вступали в бой с офицерскими отрядами, патрулировавшими там.

В каждом слове, в каждой фразе прибывшего сквозило: «Конец».

Вскоре из Новороссийска прибыло «особое совещание» во главе с председателем его, ген. Лукомским.

Большинство из прибывших сразу же проехали дальше: во Францию, Англию и др. страны. Ген. Лукомский остался в Константинополе в должности военного представителя.

Незадолго до того, из Крыма прибыл со всей своей семьей ген. Врангель. Он был в опале и изгнании, в особенности после восстания Орлова, подтвердившего опасения ген. Деникина о соперничестве ген. Врангеля. Последний просиживал в Константинополе почти инкогнито и видимо выжидал окончательного развертывания событий. Между тем, события развертывались с неимоверной быстротой.

Екатеринодар, станция Тоннельная уже пройдены красными. Бои идут вокруг Новороссийска. Утром 30 марта 20 года в «Осваге» появилось официальное сообщение, крупным шрифтом, — «о победе добровольцев и разгроме большевиков под Новороссийском». В тот же день вечером прибыли пароходы с беженцами, рассказывавшими дикие, кошмарные ужасы эвакуации и падения Новороссийска. И уже после этого в «Осваге» вывесили коротенькое сообщение об оставлении Новороссийска и переезде добровольческой армии в Крым.

В связи с прибытием беженцев из Новороссийска посольство стало неузнаваемо. Главная масса беженцев была сразу же направлена на Принцевы острова и на остров Лемнос. В Константинополе же были выгружены те, кто предполагал в ближайшем будущем отправиться дальше и, главным образом, в Сербию, которая изъявила желание разместить у себя и взять на свое иждивение несколько тысяч беженцев. Высаженные с пароходов на английских грузовых автомобилях были доставлены и размещены в посольстве. Почти весь громадный двор посольства был загроможден чемоданами, корзинами, мешками и прочим беженским имуществом. Здесь же, на своих вещах и возле, прямо на земле, расположились беженцы. После всего пережитого, до и во время кровавой эвакуации, все были пришибленные и угрюмо-безразличные. Многим не верилось, что весь пережитый кошмар был самая настоящая и дикая действительность. Только к вечеру, когда все немного пришли в себя, начался разбор вещей и переноска их в посольские залы. Все три залы были превращены во временное общежитие. Все начали устраиваться с таким расчетом, чтобы каждому иметь свою отдельную и совершенно обособленную квартиру или, по меньшей мере, комнату. Между местами, занятыми семьями, отгороженными друг от друга вещами, появился еще целый ряд занавесок. Солдатские серые шинели, английские шерстяные одеяла, простыни, ковры и т. д., обозначали границы и стены комнат каждой семьи или беженца. Беженцы-мужчины тихо бродили по залам. Останавливались около своих знакомых по эвакуации. Собирались небольшими группами и короткими, односложными фразами вспоминали все то же. Женщины более быстро освоились с положением и уже хлопотали около своего несложного хозяйства. Семейные мыли, кормили, одевали своих детей, другие приводили в порядок своих «измученных» кошек и собак, третьи перед куском разбитого зеркала завивали волосы и доставали костюмы и шляпки. Но среди этих, уже несколько приспособившихся к жизни в новой обстановке, были какие-то окаменелые и ничего не видящие перед собой лица беженцев. На балконе, что примыкал к залу, вдали от всех, сидит на своем чемоданчике молодой полковник и неподвижно-безразличным взглядом смотрит перед собой. Ему 38 лет, но он весь седой. Поседел он в день эвакуации, когда какой-то пьяный офицер Корниловского полка ударом приклада винтовки сбросил в море его жену и пятилетнюю дочь. Дальше, мать, которая потеряла своих детей и теперь полубезумная ходит и ищет их везде, проклиная добровольцев и Деникина. А сколько жен без мужей, которые также погибли, но не на глазах своих семей? Они утешают себя надеждой, что их мужья выехали в Крым и что в скором времени они их разыщут.

В углу, на безалаберно и по холостяцки разбросанных чемоданах и походных сумках, группа молодых офицеров и какой-то штатский вспоминают и делятся подробностями последних дней. Рассказывал казачий офицер-есаул. Говорил медленно, с ударением на «о»: «Под Екатеринодаром, куда нас перебросили из-под Армавира, нашему полку было приказано спешиться, коней бросить и войти в состав Богодуховского полка. Мы сразу поняли, чем это пахнет, и категорически отказались. Сами все уже находились в Новороссийске и даже некоторые на пароходах, а как будто, из Тоннельной, из штаба было передано приказание. А, брось мы тогда лошадей, то наверное где-нибудь я уже лежал бы и внутри копошились бы черви… В полку у нас было человек 35–40 казаков-рядовых и два офицера — командир и я. Никакого обоза не было. Жили тем, что попадется по дороге. Не получая целый день никаких приказаний и не зная, что, вообще, делать, решили заночевать в городе около станции.

Гул артиллерийской стрельбы приближался с северо-запада. Ни я, ни командир ничего подробно не знали, не говоря уже о казаках. Придя к станции еще засветло, увидели, что не только на станции, но и вблизи где-либо расположиться невозможно. Везде и все было запружено толпами людей, обозами, артиллерией, скотом и т. д. Изредка во всей этой каше поднималась стрельба, — затихавшая так же быстро как и начиналась. С трудом прошли в город, где и расположились на Красной, в саду, у памятника Екатерины. Никаких учреждений уже не было. Всю ночь в городе была стрельба, в которой принимали участие, от нечего делать, и наши казаки. Под утро человек 17 отправились на „разведку“ и — к чаю у нас были хлеб, молоко. Привели с собой также две коровы. Желая узнать что-либо, командир отправился к этапному коменданту. Там было еще несколько таких же командиров, незнавших куда идти. Этапный сказал, что позиция будет на той стороне реки Кубани и там уже роют окопы.

Направились туда. По дороге встретили бездольную батарею, 3 орудия. Соединились вместе и решили не расставаться. Перейдя мост (мы проходили его 1 1/2—2 часа), мы были задержаны каким-то полковником генерального штаба, который приказал нам занять позицию уступом на правом фланге какой-то дивизии. Никакой дивизии мы не нашли. По берегу и в разных направлениях бродили какие-то части и отряды, некоторые были в окопах. Грязь, снег, холод… Решили остановиться и ждать. Так мы простояли дня 3. Орудийная стрельба приближалась и уже была где-то совсем близко. Начала проходить пехота, грязные, оборванные, полуголодные; некоторые в мешках вместо шинелей, босые — они производили жалкое впечатление даже по сравнению с нашими казаками.

Самыми старшими начальниками, коих мне удалось видеть в этом бою, были полковники, командиры полков и батарей. Все остальные, штабные крысы, сидели в поездах, каждую минуту готовые удрать ближе к морю. Наконец, бой начался на реке Кубани. Взорвали мост. Через некоторое время неожиданно пронесся слух, что большевики где-то переправились через реку Кубань и заходят в тыл. Моментально все превратилось в один грязный, серый огромный клубок и, убивая друг друга, понеслось к станции Тоннельной и далее, к Новороссийску. Артиллерия, обозы с награбленным добром, боевые припасы, все стеснявшее бегство, было брошено. А в это время артиллерия красных била нам в спины и тем наносила еще большую панику. Прошли Тоннельную. Здесь рыли окопы жители окрестных селений, но мы с командиром решили не задерживаться и идти прямо в Новороссийск. Пришли во время, потому что уже начиналась погрузка на пароходы.

Штабы уже давно были там и оттуда „руководили фронтом“. Командир решил со своим полком погрузиться на пароход, отходящий в Крым. У меня желания эвакуироваться в Крым не было, и я решил уехать в Константинополь. В Новороссийске я бросил полк и стал изыскивать способ, чтобы попасть на пароход. Дня три я прожил, ночуя на пристани. В городе нельзя было показываться, т. к. офицерские патрули Алексеевского полка хватали всех и отправляли к этапному коменданту. На третий день мне передали, что у коменданта задерживали всех потерявших свою часть. В городе творилось в это время нечто не передаваемое. Днем и ночью шла стрельба без всякой причины. Офицерские патрули хватали на улице всех. При малейшем подозрении, что перед ними дезертир, вешали и расстреливали на месте. На Серебряковской ул. все магазины были разграблены и стояли с выбитыми окнами. Население попряталось. В городе проходили лишь вооруженные офицеры и солдаты-фронтовики. О дисциплине не было и речи. При мне офицер подошел к группе солдат, сидевших возле комендантского управления, и отдал приказание, чтобы они сопровождали какой-то груз к станция Тоннельной. Ни один из них даже не пошевельнулся. Офицер стоял и ждал. Тогда один из сидевших солдат, не глядя на него, сказал, что если ему хочется идти и сопровождать, то пусть идет, а они никуда дальше не пойдут. „Довольно, мол, и так достаточно „посопроводили“. Дошли до Черного моря, а дальше не по пути“. При этом загнул крепкое русское слово.

Офицер повернулся и ушел. В комендантской было полно народу и все — офицеры. Среди них изредка штатские фигуры, но с револьверами и с бомбами. Это указывало на их какую-то связь с армией. Все собрались сюда по одной и той же причине, что и я. Вскоре вышел адъютант и категорически заявил, что никакой записи нет и не будет. Все слухи о записи оказались провокацией. Теперь у меня было одно желание, — быть на каком угодно и куда угодно отходящем пароходе. Решил идти и разыскивать пароход с моей частью. На улице уже вечерело и идти одному было довольно опасно. Таких, как я, было человек 18. Сговорились идти вместе. Выйдя на улицу, зарядили винтовки и приготовили револьверы и бомбы. На улице было тихо, лишь где-то вдали у станции шла оживленная перестрелка и доносился отдаленный, прерывистый гул орудий. Не доходя до базара, неожиданно, где-то около нас, резко брякнул ружейный выстрел. За ним еще несколько и над нами просвистели пули. Ясно было, что стреляли по нас, но стрелявших не было видно. Вдруг кто-то увидал согнувшуюся и быстро перебежавшую улицу фигуру, скрывшуюся в базарном переулке. Вслед за тем, оттуда донесся ряд выстрелов. У нас двое упали. Моментально рассыпавшись вдоль улицы, мы открыли стрельбу по направлению к базару, а некоторые стреляли в тыл, вверх по Серебряковской. Темнота быстро спускалась и вскоре наступила жуткая ночь. Теперь уже стреляли кругом нас и во всем городе. Где-то были слышны крики о помощи, звон разбиваемых окон, но мы, не обращали внимания продолжали медленно отходить. Когда мы поравнялись с базаром, стрельба прекратилась, но мы шли настороже, опасаясь нового нападения. Шли медленно, так как среди нас было трое раненых.

Со стороны моря, от набережной, доносился какой-то отдаленный и пока неясный гул и шум. По мере приближения к набережной нам навстречу начали попадаться отдельные люди и группы, повозки, лошади и скот… Часть куда-то двигалась, остальные или сидели в грязи на земле, или стояли. Перекликались, звали, искали; просто кричали и матерно ругались. Захлебываясь, плакали дети…

Набережная. Вдали у пристаней и в море ряд приглашающих н переливающих огней. По мере приближения, шум и гул резко переходят в дальний и непонятный рев многотысячной толпы и животных. Днем проходя по набережной, я видел лишь отдельные и небольшие группы людей, пробирающихся к пристаням, теперь же картина резко изменилась… Сверкнул луч прожектора с английского броненосца и медленно пошел по пароходам, пристаням, набережной и далее в город к собору, вливаясь своими щупальцами в толпу и темноту. Пробираясь через эту массу людей, животных, повозок, через трупы тифозных, просто больных, не могущих идти дальше, мы к утру добрались до первой пристани. Пройти на самую пристань не представлялось возможным. Перед нами была плотная людская вооруженная стена и всякому желанию протискаться вперед подставлялась винтовка или револьвер. Измученные решили ждать рассвета на месте.

Наступивший рассвет осветил всю картину эвакуации во всех ее деталях. Все пространство от цементных заводов, пристани, набережная, улица, ведущая к вокзалу — все было покрыто морем людской толпы. Все части добровольческой армии, казаки, киргизы, калмыки, офицеры, женщины, дети, все, кто только отступал с армией, неожиданно, со всего огромного фронта собрались сюда, на небольшой клочок земли. На пароходах та же картина, что и на суше, лишь с той разницей, что там отсутствовали лошади, скот и обозы. Некоторые пароходы, уже перегруженные до отказа, отошли от пристани и стояли на рейде. В это время из города прибывали новые и новые части войск. С одной из них прибыл какой-то генерал. Все бросились к нему, чтобы он переговорил с Деникиным и англичанами и попросил забрать хотя бы военных. Ставка, оказывается, уже была в Новороссийске и жила пока в вагонах, но на территории цементных заводов, охраняемой английскими войсками и броневиками. С трудом, но генерала пропустили.

Вскоре, возвратившись оттуда, он заявил собравшимся, что ген. Романовский, от имени Деникина, заявил: „Все, что было возможно и было в силах — сделано. Большего и сверхчеловеческого сделать нельзя. Все пароходы были уже погружены, но возможно, что в течение дня придут еще“. После такого ответа, буквально всеми овладело бешенство. Я помню, что у меня даже похолодело как-то внутри от охватившего меня ужаса и при мысли, что придется остаться. Крики: „мерзавцы, подлецы, предатели, убийцы“. Отборная площадная ругань. Кто-то крикнул, что надо всем идти к Деникину и Романовскому, вытащить их из вагонов и заставить оставаться вместе со всеми до конца. „Довольно“, мол, проливали чужую кровь, теперь пусть попробуют и проливать свою…

И вся толпа, вооруженная и озлобленная, двинулась к цементному заводу. Неожиданно выскочил английский броневик и над нами погремел оружейный выстрел. В одно мгновенье передние ряды толпы повернули и начали уходить назад, а сзади все еще напирали. Люди падали, послышались выстрелы из толпы, но наконец вся масса повернула и бросилась в разные стороны. Добежав до пароходного агентства „Ропит“, я каким-то чудом втискался туда и стал ждать.

Броневик немедленно пополз до поворота на набережную и затем повернул обратно.

Воспользовавшись тем, что пространство между конторой и пристанью было свободно, я и еще несколько человек выскочили из дома агентства и бросились бежать. В одну секунду мы были на пристани. В это время толпа на пристани немного поредела, так как часть людей была уже на пароходах, но все же протискаться вперед не было никакой возможности. Случайно мой взгляд упал на канат, держащий пароход у пристани. Решил по канату пробраться на пароход. Другого выхода не было. Ежеминутно рискуя оборваться и упасть в море, я пополз по канату. Несколько раз я останавливался от головокружения, судорожно уцепившись всем телом за канат. Наконец, я был на пароходе. Минут 15–20 от всего пережитого я абсолютно ничего не соображал. Наконец, очнулся. Пароход был битком набит людьми, но по трапу все шли: и шли новые люди. Некоторые обрывались и, толкаемые сзади напиравшими людьми, падали в воду и тонули на глазах равнодушно-спокойной к участи других толпы. Нередко задний расчищал себе дорогу просто револьверным выстрелом. Моему примеру последовали многие и скоро канат представлял из себя гирлянду человеческих тел. В это время пароход уже был переполнен людьми. При помощи прикладов английские солдаты освободили трап от людей. Пароход резко дернулся вперед, и неожиданно натянувшийся канат сбросил человек 18, бывших на нем, в море. Отчаянные крики погибавших на время заглушили собою весь шум толпы на пристани. Я отвернулся, чтобы не видеть, но картина тонущих людей стояла передо мной и я долго потом галлюцинировал.

Наш пароход уже далеко отошел от пристани. Затем подошедшие английские матросы перерубили канат, пароход рванулся и медленно пошел на внешний рейд. Оставшиеся на берегу плакали и проклинали. Сначала никто из русских на пароходе не знал, куда нас повезут, и только уже в открытом море, когда скрылся окончательно берег, мы поняли, что нас везут в Константинополь. По дороге мы встретили два парохода, шедшие полным ходом к Новороссийску. В общем пережил… На всю жизнь останется в памяти. Теперь бы только скорей уехать в Сербию к жене. Довольно повоевали…» — закончил он свой рассказ. Все молчали, один за другим поднялись и разошлись по своим местам. Все пережили одно и то же и говорить было не о чем.

В день официального сообщения о падении Новороссийска ген. Врангель неожиданно выехал в Крым на французском миноносце. О его отъезде узнали лишь через несколько дней из официального сообщения в «Осваге» в газете «Вечерняя Газета». В первый день назначенного отъезда он не уехал. По дороге с ним случился продолжительный обморок и он вернулся обратно. Уехал на следующий день. В этом видели дурное предзнаменование и близкие уговаривали его вообще не ехать. Его отъезд был вызван многими причинами последних событий. Из них: падение Новороссийска и недовольство монархических и тяготеющих к ним кругов политикой генерала Деникина. В связи с этим, произошел отказ ген. Деникина от власти и передача таковой совету старших начальников армии в Крыму. С падением Новороссийска разбилась вся политика англичан. Они резко изменили курс. Предполагалось перемирие и затем мир. Условия: Крым со всеми находившимися в нем войсками добровольцев и населением становится самостоятельным государством, совершенно независимым от Советской России; протекторат, помощь и охрана границ — Англии.

Ген. Деникин, разбиравшийся в событиях, видел, что с падением Новороссийска в сущности борьба окончена. Он и тенденция добровольч. армии побеждены Дальнейшая борьба — напрасна. Но открыто выступить и положить конец тому, что он начал, он не мог и боялся монархических кругов. Потому он решил этот вопрос предложить на обсуждение всей находящейся в Крыму армии, через совет начальников. Подлинная армия, солдаты и офицеры фронтовики, непосредственно несшие на себе всю тяжесть борьбы, безусловно были за окончание ее. Отголоском их настроений и переживаний были их семьи, родственники, друзья, офицеры и солдаты, отколовшиеся при эвакуации, т. е. вся беженская масса, за исключением аристократических и близких к ним кругов.

Несмотря на ряд смертельных ударов и крушение фронтов, среди аристократии существовало «боевое» настроение. На путь борьбы также толкала и Франция, обещавшая им поддержку и помощь и пожелавшая испытать счастье в борьбе с большевиками. Давившие на совет начальников монархические круги, выдвинули на пост главнокомандующего армией ген. Врангеля, как наиболее подходящую фигуру. С одной стороны, в верхах армии он был известен, как явный монархист, а с другой стороны, он все же пользовался некоторой популярностью среди офицеров и войск. Прямо пойти на монархический переворот боялись населения. Кроме всего, этот отъезд в Крым давал возможность осуществить дальнейшую мечту ген. Врангеля — стать на место генерала Деникина. Собравшийся в Севастополе совет начальников постановил продолжать борьбу и на место ген. Деникина был выбран ген. Врангель, коему в тот же вечер была послана телеграмма в Константинополь. Главную роль играл во всем ген. Кутепов, прославившийся в армии своей исключительной жестокостью и открытым монархизмом.

Ушедший ген. Деникин издал свой последний приказ, обращенный к армии, где «земно кланяясь армии, благодарил ее за подвиги и призывал на новую борьбу с большевиками и во главе с новым главнокомандующим».

Параллельно и ген. Врангель издал свой первый приказ, в коем он сообщал «о вступлении в должность главнокомандующего, объединении и переименовании всех армий в одну русскую армию и звал на борьбу до победного конца».

Вслед за этим была объявлена очередная мобилизация в Крыму и приказ о явке в Крым всех офицеров, солдат, казаков, врачей и чиновников, эвакуировавшихся в разное время в Константинополь. Проведение в жизнь этого приказа в Константинополе взяли на себя французы. На островах, где беженцы были в полном распоряжении союзников, этот приказ имел некоторый успех. Добровольно на островах никто не явился. Тогда, по заранее составленным и имевшимся спискам, собирали находившихся на островах военнообязанных, грузили на пароходы и отправляли в Крым. Некоторые все-таки сумели бежать с островов в Константинополь и тем спаслись от мобилизации. В Константинополе эта мобилизация не удалась совершенно; за исключением тех, кто проживал б посольстве и двух общежитиях, никто не явился. Французские эскадроны устроили проверку документов у русских на улицах, трамваях, пароходах и т, д., но и это ни к чему не привело. Ехать в Крым желающих не было.

Дня через два после отъезда в Крым ген. Врангеля, приблизительно в апреле месяце 1920 года, из Крыма, на английском миноносце, в Константинополь прибыл с семьей бывш. главнокомандующий ген. Деникин и вместе с ним прибыл бывший начальник его штаба ген. Романовский и еще несколько наиболее близких к нему лиц. С миноносца ген. Деникин вместе с ген. Романовским отправился в посольство, куда и прибыл часов около двух дня. По прибытии в посольство, ген. Деникин вспомнил, что на миноносце он забыл некоторые свои книги и документы. Немедленно ген. Романовский отправился на автомобиле и вскоре возвратился обратно. Было около 5 час. дня. При выходе ген. Романовского из автомобиля в тот момент, когда он вошел в двери вестибюля, к нему подошел какой-то офицер в форме мирного времени и обратился с каким-то вопросом. Ген. Романовский, отвечая на ходу, быстро прошел вперед по направлению помещения, занимаемого ген. Деникиным. Я в это время сидел в среднем зале, отделенном от лестницы, ведущей из вестибюля наверх сплошной перегородкой с дверью. Неожиданно прогремели 2–3 сплошных выстрела где-то внутри посольского здания. Я и мой знакомый, с которым мы разговаривали, а также все беженцы, находившиеся там же, не обратили на это никакого внимания. У всех промелькнула мысль, что это, вероятно, кто-либо из пьяных офицеров забавляется стрельбой из револьвера. Вслед за этим неожиданно кто-то начал стучать в стеклянную дверь с лестницы, которая была заперта на ключ. Обернувшись, я увидал за дверью фигуру в офицерской форме. Быстро подойдя к двери я открыл ее. Не останавливаясь, офицер быстро и взволнованно бросил фразу: «Бегите все вниз. Генерал зовет» — и по черной лестнице, ведущей во двор драгоманата, побежал вниз.

В вестибюле, перед лестницей было пусто. Бросились налево в вестибюль, ведущий во двор, — тоже никого. Тогда, заглянув в биллиардную, которая отделяла внутреннее помещение от второго вестибюля, мы натолкнулись на человека, лежавшего на полу между биллиардом и дверью вестибюля. Это был ген. Романовский. Возле него на коленях стояла какая-то женщина и платком прижимала кровь, струившуюся из ранки возле сердца. Лежал он лицом вверх. Выражение лица было абсолютно спокойное, и только чрезмерная, мертвенно-синеватая бледность лица говорили, что он уже мертв. Убит он был наповал тремя пулями, из коих одна попала в сердце. В это время прибыл уже врач и начальство из драгоманата. Всех из вестибюля удалили. Проходя наверх и войдя уже обратно в зал, мы заметили справа, около стеклянной перегородки, трясущуюся фигуру какого-то солдата. Оказалось, что это был денщик графа Шувалова, с коим он вместе эвакуировался из Новороссийска. На мой вопрос: «что с вами?», он ничего не ответил. Продолжал стоять и дрожать. Кто-то принес валерьянки, он выпил и только после этого, успокоившись, рассказал: «Я стоял около вещей графа и случайно смотрел через стеклянную перегородку в зеркало, что на площадке лестниц. В это время я увидел в зеркало, что внизу идет генерал, а сзади него молодой офицер. Потом этот офицер остановился около одной колонны, выхватил из кармана револьвер и несколько раз выстрелил по направлению генерала. Затем он быстро побежал по лестнице в зал, но дверь была закрыта, и он начал стучать. Когда я увидел, что вы побежали и начали ему открывать дверь, я до того испугался, что не мог не только крикнуть вам что-либо, но даже двинуться с места. Я думал, что как только вы откроете, то он начнет стрелять в вас». Таким образом, единственным и совершенно случайным свидетелем убийства ген. Романовского был денщик графа Шувалова. Зеркало во всю стену площадки между лестницами отражало во второй этаж все, что происходило внизу в вестибюле. Если бы не случайное, нервное потрясение денщика графа Шувалова, то, вероятнее всего; убийца был бы задержан. Я точно деталей и примет убийцы не заметил, но зато денщик графа Шувалова описал убийцу с деталями и подробностями. По этим приметам было выяснено, что убийца по черной лестнице и через двор драгоманата бежал на улицу, ведущую вниз в Галату.

Перед этим убийством, в течение нескольких дней, во двор посольства заходили какие-то офицеры и наводили справки у швейцара и привратника посольства о приезде ген. Деникина и ген. Романовского. В день убийства этот офицер-убийца от княгини Урусовой узнал, что ген. Деникин и генерал Романовский уже в посольстве, остался во дворе и начал выжидать удобного случая. Случай этот вскоре представился и ген. Романовский был убит.

Минут через 15 все ходы и выходы из посольства были заняты английскими войсками. Последние были также введены внутрь посольства и поставлены для охраны ген. Деникина и драгоманата. Немедленно началось следствие, которое повели английские власти. Всех свидетелей этого убийства, в том числе и меня, немедленно схватили и повели на допрос в драгоманат. Лишь после продолжительного допроса всех освободили и поздно ночью я вернулся домой. В тот же вечер, после панихиды по убитом ген. Романовском, ген. Деникин, вместе со своей семьей, под охраной английских войск был доставлен на английский миноносец и на следующий день утром уехал из Константинополя.

В течение этого вечера весть об убийстве Романовского облетела весь город, и на следующий день посольский двор был полон беженцами, обсуждавшими убийство и причины, вызвавшие его. Особого впечатления на беженскую массу убийство не произвело. Ген. Романовский популярностью не пользовался и его считали «злым гением ген. Деникина». Ему приписывались все неудачи добровольческой армии и новороссийская катастрофа. Беженцы, придерживавшиеся этого мнения, считали, что это убийство было местью со стороны группы офицеров за вышеуказанные «грехи» ген. Романовского. Другие, — что это месть со стороны монархистов за нежелание Романовского, как начальника штаба, продолжать борьбу с большевиками, во главе с Врангелем. Третьи, — что выстрел был направлен не в ту сторону, куда следовало. Убить следовало не ген. Романовского, или ген. Деникина, а ген. Лукомского, бывшего при Деникине председателем «особого совещания». «Особое совещание» было в скрытой форме правительство, совет министров, под председательством генерала Лукомского.

Ген. Лукомский делал всю внутреннюю и внешнюю политику, и вот, по мнению этой группы, эта-то политика была причиной гибели армии и новороссийской катастрофы. Было и еще одно мнение, приписывавшее это убийство делу рук большевиков, и что, мол, надо ждать еще ряда убийств лиц командного состава. Большевики, мол, посредством убийства всей «верхушки» армии, хотят тем самым прекратить борьбу.

После убийства и в целях обнаружения убийцы было приказано от имени верховного союзного командования зарегистрироваться всем офицерам, врачам, военным чиновникам и солдатам у военного представителя и иметь удостоверение о регистрации. Все, не имеющие такового удостоверения, должны были арестовываться и немедленно препровождаться в Крым. Но этот приказ, как и вообще все приказы, не имел никакого успеха. На регистрацию явились лишь те, кто проживал в официальных учреждениях и общежитии.

Убийца разыскан не был, но молва говорила, что убийца безусловно, кому следует, известен, но по некоторым причинам решили это дело прекратить. С невыяснением убийцы не была выявлена и истинная причина убийства ген. Романовского.

То обстоятельство, что убийство ген. Романовского, одного из видных руководителей добровольческой армии, прошло почти незамеченным официальной печатью Врангеля, заставляло многих предполагать, что в этом убийстве были замешаны верхи.

Как уже указывалось выше, одной из причин, заставивших Врангеля согласиться принять на себя руководство дальнейшей борьбой с большевиками, была обещанная поддержка Франции. В первые же дни начала возобновления борьбы во главе с Врангелем и первой моральной поддержкой было официальное признание Францией правительства ген. Врангеля. После ликвидации большевиками Колчака, Юденича, Миллера, Деникина и ряда мелких противобольшевистских правительств, в Крыму и под властью Врангеля решено было сосредоточить все разбитые и разрозненные силы прежних правительств.

Вслед за признанием Францией, начался ряд «признаний» со стороны бывших руководителей противобольшевистским движением: ген. Семенов на Дальнем Востоке, Чайковский в Париже, Перемикин в Польше и т. д. вплоть до Махно в Екатеринославской губернии. Все они начали слать в Крым своих представителей с выражением покорности и признания власти Врангеля. Но признание Францией Врангеля имело, помимо платонического, еще и реально-материальные свойства. Армия, находившаяся в Крыму, после новороссийской катастрофы осталась, в сущности говоря, без снарядов и оружия.

Первая забота Франции, после признания, сводилась к снабжению всем необходимым армии Врангеля. Все находившееся в распоряжении французов снаряжение и боевые припасы на Салоникском фронте, оставшиеся от германской войны, были срочно направлены в Крым. Все находившееся оружие в Константинополе и захваченное турками во время войны у русских началось спешно приводиться в порядок. Сотни русских беженцев получили неожиданную работу по сортировке и чистке винтовок и принадлежностей. Беженцы работали в артиллерийских складах, по нагрузке и разгрузке пароходов. Работа кипела день и ночь.

Были, конечно, и жертвы. В Макри-Рее — станция железной дороги по направлению на Адрианополь во время сортировки и погрузки снарядов, в одном из складов вспыхнул пожар. Склад, был почти пустой и в нем находилось лишь некоторое количество пороха. Последовавшим взрывом пороха дверь, закрывавшаяся изнутри, была настолько сильно захлопнута, что ее удалось с большим трудом сломать снаружи лишь через 15–20 минут. Но было уже поздно. Все работавшие на этом складе, около 28 человек беженцев, погибли. После пожара нашли лишь обуглившиеся трупы. В газетах об этом случае не писали. Было запрещено.

Жизнь беженцев, после признания Врангеля, мало чем изменилась к лучшему, а вернее даже и ухудшилась. Отношение англичан к беженцам стало еще более высокомерным и презрительным. Французы, в свою очередь, теперь почувствовали себя полновластными хозяевами в отношении всех беженцев. По соглашению с ген. Врангелем им было подчинено и от них зависело каждое проявление жизни беженца. В свою очередь, беженская масса питала к ним неприязнь и злобу. Открыто в массе это не проявлялось, но отдельные столкновения происходили часто. Лишь одни итальянцы и американцы не вмешивались в беженские дела.

После эвакуации Новороссийска беженская масса постепенно начала входить в колею жизни. Начали различными способами приспосабливаться к новым и исключительным условиям жизни.

Наиболее легко и свободно себя почувствовала и зажила бешеной пьяной жизнью вся тыловая накипь и грязь, эвакуировавшаяся со всех путей отступления добровольческой армии. Все блестящее тыловое офицерство, жившее исключительно грабежами, погромами и убийствами, перебралось на новые тыловые позиции. Здесь грабить и громить было нельзя, но зато представлялась широкая и открытая возможность «шикарно» проживать и пропивать все добытые погромами и убийствами бриллианты и золото. Все лучшие и дорогие рестораны, отели были наполнены этими беженцами. Не имея возможности заниматься своим прежним «ремеслом», они быстро изыскали новые пути для своей деятельности. Началась спекулятивная и оригинальная торговля через драгоманах. После неудачной мобилизации было выпущено воззвание «ко всем честным гражданам, любящим свою родину». Предлагалось немедленно возвращаться в Крым и становиться в ряды армии. Проезд в Крым и довольствие в пути и ряд других льгот предоставлялись за счет военного командования. Перед отъездом выдавалось полностью новое обмундирование. Общая масса к этому воззванию осталась глухо-равнодушна. Но зато эта группа любителей легкой наживы быстро применила и использовала в своих интересах это воззвание-предложение. Они с гордо-важным видом явились и записались в драгоманате добровольцами. Получив новое обмундирование, проездной билет и деньги на довольствие, обмундирование немедленно продавали в Стамбуле на Гранд-базаре. На вырученные от продажи обмундирования и прочих вещей деньги, они покупали всевозможные наиболее легко провозимые товары. Пудра, духи, шелковые дамские чулки, сорочки и прочие предметы дамской роскоши в Крыму имели громадный спрос. За эти предметы там платили бешеные деньги. Эти товары стали объектом особого внимания в торговле «добровольцев-летчиков» или, как сокращенно их называли, «добролетчиков». Закупив товар на сотню турецких лир, они отправились в Севастополь. Таможенный досмотр по отношению «добровольцев» был самый примитивный, и они легко провозили свой товар. По прибытии в Севастополь, они официально и вполне добросовестно являлись к этапному коменданту. Он их зачислял в одну из военных частей и давал им неделю, полторы «на приведение в порядок своих личных дел».

Квартира и довольствие предоставлялись бесплатно в течение этого времени и под охраной удостоверения об отъезде на фронт «добролетчик» спокойно занимался сбытом привезенного товара. Ввиду огромного спроса, все продавалось в 8-10 раз дороже покупной цены. Некоторые во время одной поездки зарабатывали 1000–1200 турецких лир (одна турецкая лира в то время расценивалась приблизительно в 2 руб. золотом).

После удачно законченной продажи, «добролетчик» отправлялся в госпиталь, там свидетельствовался на предмет годности к военной службе. По различного рода болезням, ранениям и увечьям он «освобождался от военной службы» и спокойно возвращался в Константинополь. Затраты были на обратный проезд в Константинополь 15–20 лир и «непредвиденные расходы по госпиталю» 100–150 лир. Некоторые из «добролетчиков» закупали товар в Крыму: табак и пр. и везли в Константинополь, причем зарабатывали тысячные проценты.

По прибытии в Константинополь, вновь начиналась беспросветно-пьяная жизнь до нового «полета».

Впоследствии этот вид «заработка» приобрел настолько широкую популярность, что им занялись и беженки-дамы, исключительно из верхов. Въезд в Крым без служебных командировок был запрещен, но это «дам-патронесс» не смущало и они ехали туда с кипой всевозможных удостоверений от различных благотворительных и других учреждений. Барыши делились потом между непосредственно занятыми в этой работе и способствовавшими ей.

Затем другая категория беженцев, не военных, занялась торговлей и комиссионерством. В течение короткого времени вся набережная Галаты и Стамбула была усеяна всевозможными торговыми и агентурно-комиссионными конторами. Вся «улица Пера», начиная от тоннеля и кончая площадью Таксим, была занята торговыми предприятиями беженцев: мясными, колбасными, книжными магазинами, «кооперативами» и бесконечным числом ресторанов. Немного ниже по улице Тарля-Баши — русские промышленные предприятия: прачешные, пекарни и… водочные заводы Кромского, Смирнова с сыновьями, Романенко. Зубровка, рябиновая, перцовка и пр. «настоящие русские водки» заполнили собою все витрины греческих и русских магазинов и ресторанов.

После всяких греческих «дузико» (греческий спирт, сладковатый и с запахом аниса, который греки пьют, разбавляя водой) беженская масса набросилась и потонула в «настоящем русском спирте».

«Слава богу, — говорили они, — теперь он хоть одно утешение послал. Настоящий русский спирт. Дешево… Выпьешь на пять пиастров, а удовольствия на целую лиру. Главное же, пьешь и Россию вспоминаешь, а то ведь среди этой проклятой жизни не только Россию, но и свою физиономию забудешь»…

Пили и напивались до скотского состояния. Верхи и знать беженства — в ресторанах; низы — просто в харчевнях, столовках, на улицах и площадях. Каждый кровью и потом заработанный пиастр бережно откладывался, копился и относился Кромскому и К^0. Особенно дикие размеры приняло пьянство после эвакуации Крыма, когда все выброшенное и обезличенное беженство находило единственное забвение в спирте Кромского, Смирнова и К^0.

Имена Кромского, Смирнова и Романенко были популярнее имени ген. Врангеля.

Русский спирт проник абсолютно во все поры и щели неприглядной беженской жизни. Драки и воровство стали обычным явлением в жизни общежития беженцев. Вечером посольское общежитие было неузнаваемо. Днем все были в разгоне, к вечеру все собирались и несли с собой спирт, который здесь же, на полу, распивался.

Затем обычное дебоширство и драки. Однажды, поздно ночью вернувшаяся из города пьяная компания офицеров устроила очередной дебош, едва не окончившийся смертью одного врача. Пьяная компания офицеров, придя в общежитие, когда уже все спали, решила немного «попугать» беженцев. С этой целью человек пять стали на четвереньки и с диким рычанием, изображая медведей, начали бегать по спящим на полу беженцам. Крики, плач перепуганных беженцев, женщин и детей, наполнили общежитие. Наконец, один из беженцев, врач, подойдя к ним, попросил прекратить безобразие. Казалось, этого только пьяная компания и ждала. Моментально все вскочили и набросились на него. Затем, повалив его на пол, один из них кинжалом начал щекотать у него по спине. Остальные с револьверами в руках наслаждались этим зрелищем. Вдоволь насладившись криками и визгами врача, они заставили его подняться и повели вниз во двор, чтобы «пустить» в расход. Жена врача побежала в драгоманат за помощью. В это время другие беженцы успели дать знать генералу Лукомскому. Прибежавшая с Лукомским охрана застала врача уже «у стенки» и в некотором отдалении от него пьяных офицеров, готовивших свои револьверы. После короткого сопротивления пьяные офицеры были обезоружены. Когда офицеров вели в драгоманат, один из них вырвался из рук охраны и, набросившись на Лукомского, начал его бить. С большим трудом Лукомский был вырван из рук пьяного. После этого их связали и повели дальше. На следующий же день они были отправлены в Крым. Трезвые они поняли, «чем грозила» им отправка в Крым, и на коленях плакали и умоляли ген. Лукомского простить их и не отправлять. Нередко можно было видеть на улице Пера и других главных улицах, рано утром, возвращающихся из ресторана пьяных русских. Генералы, капитаны, корнеты, в блестящей форме, в одиночку и группами. Качаются из стороны в сторону, падают на прохожих и в грязь. Около них собирается дико хохочущая восточная толпа. Над ними издеваются и острят. «Рус хорошо», «Рус хорошо водка»… и т. д. В связи с этим был издан русскими властями соответствующий приказ, запрещающий носить военную форму во внеслужебное время. Смысл этого приказа был таков, что пить, конечно, можно, но не в военной форме.

Наряду с водочными заводами Кромского и К^0, большое значение в жизни беженцев играло бесчисленное количество комиссионных магазинов на улице Пера. Обыкновенно компания беженцев человека в 3–4, в прошлом адвокаты, купцы, врачи, чиновники, помещики, а иногда и Офицеры складывали капитал 100–200 турецких лир и открывали комиссионный магазин. О клиентуре говорить не приходится. Вся беженская масса — вечные клиенты, продавцы своих вещей. Вся союзная армия и моряки с военных судов союзников — вечные покупатели. Все барахло беженского багажа, вывезенного из России, начиная от бриллиантов, золота, старинных картин и вещей старинного русского искусства — все сносилось сюда и продавалось за бесценок. Порой можно было видеть в этих магазинах такие вещи, о которых, вероятно, редко кто слышал. Все это становилось достоянием, главным образом, иностранцев, покупавших ту или иную вещь, как «память о русской революции» для подарка кому-либо из близких.

Родоначальником всех русских комиссионных магазинов можно считать первую «выставку и распродажу вещей русских беженцев» в залах посольства, называвшуюся «Exposition be Russe». Эта выставка была открыта в апреле 1920 г. группой беженцев. Официально цель была весьма благая. Во-первых, познакомить иностранцев с богатствами русского беженства и, во-вторых, продать эти вещи по наиболее выгодной цене помимо спекулянтов, греков и турок.

Помещение было предоставлено за какой-то ничтожный процент от чистой прибыли в пользу Красного Креста.

Успех этой выставки-распродажи был колоссальный. Весь большой голубой зал посольства был битком набит вещами беженцев. Бриллианты, драгоценные камни, золото, серебро, картины знаменитых художников, ковры, — все это предстало перед глазами иностранцев и поражало их богатством и количеством. Оки все спрашивали, как могли беженцы привести все с собой и тем более в момент гражданской войны и столь поспешного бегства.

В первые дни выставки посетителями исключительно была знать и верхи союзного командования, турки и греки: послы, секретари их, адмиралы, командующие, директора банков, знатные турки, греки и др. Каждый обязательно что-нибудь покупал. В первый же день выручка достигла до 8 тысяч турецких лир. За все время существования выставки-распродажи, месяц или полтора, было продано вещей на сумму свыше чем на двести тысяч турецких лир. Считая, что вещи продавались по самой минимальной расценке, в 5—10 раз дешевле их действительной стоимости, можно судить, какое огромнейшее богатство было вывезено из России. А ведь это только через Константинополь и первыми беженцами…

Почин, говорят, дороже денег, — и в короткое время на улице Пера один за другим начали расти комиссионные магазины. Для всех был «товар», все бойко торговали и наживались. Наживались, конечно, не на законном комиссионном проценте, а на покупке и перепродаже беженских вещей. Расчет всех владельцев комиссионных магазинов строился исключительно на острой нужде беженцев.

ГЛАВА IV

Конец добровольцев

С отъездом Врангеля в Крым и назначением его главнокомандующим, — вся крымская заграничная русская пресса сразу же выявила резко боевой фронт. Все официальные, «собственных корреспондентов» телеграммы были полны сообщений о реорганизации армии и переломе ее настроения. По их сведениям, воцарялся невиданный до сих пор образцовый порядок. Прибывшие из Крыма говорили то же самое и имя Врангеля было синонимом героя и спасителя отечества.

В бытность ген. Врангеля в добровольческой армии, у него неоднократно происходили трения и столкновения с командным составом казачества. Он был ярым противником какой бы та ни было, хотя бы и куцой, автономии казачества. В свое время он со своим другом ген. Покровским доказал это на деле, ликвидировав Кубанскую Раду. Во время отступления к Новороссийску, чтобы удержать казачество от окончательной измены, была дана казачьим областям некоторая видимость самостоятельности. Общая опасность на время стушевала остроту вопроса. Так было до Новороссийска. Первое столкновение за весь период отступления произошло у ген. Деникина с ген. Сидориным в Новороссийске. Добровольческая армия, прибывшая ранее, успела почти полностью погрузиться, казаки же, прикрывавшие отступление, пришли позже, когда все уже было занято. Ген. Сидорин, будучи атаманом Донского казачества, по прибытии в Новороссийск потребовал у ген. Деникина транспортных средств для перевозки казачьих частей в Крым и распределения тоннажа пропорционально численности добровольческой и донской армий. Кончилось тем, что часть казаков кое-как были погружены, но большая часть все-таки осталась. Брошены были все лошади, орудия и обозы. Еще и ранее существовавшие нелады между добровольцами и казаками после этой эвакуации окончательно вылились в форму неприязненных отношений и скрытой вражды. Личная неприязнь генерала Врангеля к ген. Сидорину, возникшая во время отступления от Харькова, обострила вопрос и подготовила почву для ликвидации всех «вольностей» казаков, кстати существовавших лишь на бумаге. С момента ликвидации самостоятельности казаков, единая, верховная власть должна была сосредоточиться в руках ген. Врангеля. Случай к этому вскоре представился. Донским командованием издавалась своя газета, кажется, под названием «Донской Вестник». Ряд статей, косвенно направленный против ненормальных отношений между Врангелем и казаками, послужил поводом к разгрому самостоятельности донской армии. Командованию донского казачества был предъявлен обвинительный акт в подготовке мятежа и измены. Между прочим, среди обиженных казаков было желание покинуть Крым и прорваться к себе домой, в Донские степи. На основании обвинительного акта ген. Сидорин был арестован и предан военно-полевому суду. Суд приговорил ген. Сидорина к расстрелу. Ген. Врангель, коему был послан приговор на утверждение, проявил великодушие. Смертная казнь была заменена каторжными работами с лишением всех чинов, орденов и званий. Но так как в Крыму «каторгу» — еще не выстроили, а казаки заволновались, то ген. Сидорина эвакуировали за границу.

Донская армия перестала существовать и была влита в русскую армию, как отдельная часть.

После приведения в порядок и реорганизации разрозненных и небоеспособных частей последовало наступление и борьба за Перекопский выход из Крыма. Ряд упорных боев с десантными операциями окончился в пользу Врангеля. Пришлое население Крыма и в особенности константинопольское беженство заволновалось и воспрянуло надеждой на скорое возвращение в родные места. Официальная пресса и «Осваг» ожили.

Все было полно описанием наступления, отдельных геройских подвигов, встречи армии благодарным населением освобожденных местностей, зверствами большевиков и т. д. Вся шумиха была создана для поддержания бодрости тыла, который стонал и был недоволен. Кроме того, это наступление было использовано в отношении общественного мнения заграницы, как показатель вновь возродившейся мощи армии после ее «болезни». Общий лейтмотив — «борьба с большевиками должна продолжаться».

Комитет общественного содействия, в связи с успехами армии, начал развивать свою деятельность в двух направлениях: среди союзников — за оказание помощи Врангелю и среди беженцев — за возвращение в армию всего боеспособного элемента. Офицерство, за весьма редкими исключениями, абсолютно отказывалось вновь возвратиться в армию. Открыто говорили: «Один раз нам удалось более или менее благополучно выскочить из этой каши, теперь довольно. А кроме того, какая гарантия, в случае неуспеха и провала всей новой затеи, что мы будем вывезены. Что Врангель и все, кому надо, уедут, мы ни одной минуты не сомневаемся, а вот о нас-то думать будет некогда и некому. Да и вообще 6 лет войны надоели». Таким образом, как прежний приказ о мобилизации, так и все эти новые обращения и воззвания к совести и патриотизму русских беженцев отклика не встретили.

В Крыму население реагировало на это наступление полным недоверием. «Что толку в этом наступлении», — говорили среди населения, — «все равно ничего из этого не выйдет. Уж если Колчак, Деникин и др. не могли ничего поделать, то что же может сделать Врангель со своей разложенной и деморализованной армией. Временно, может, и будут успехи, а там большевики все равно раздавят Врангеля. Главное, новое кровопролитие, еще более озлобит большевиков, и если только они ворвутся в Крым, то пощады никому не будет».

Армия так же своеобразно реагировала на наступление и возможность дальнейшей борьбы с большевиками.

Несмотря на кажущийся успех, настроение армии было плохое. С выходом армии из Крыма началось массовое дезертирство. Об этом не писали, но почти открыто говорили. Дезертировали солдаты, дезертировали и офицеры. Офицерство, не имея возможности выехать за границу и боясь перейти на сторону большевиков, опасаясь с их стороны мести, массами начало уходить в горы к зеленым. По всему побережью Крыма, начиная от Севастополя и до Феодосии, горы были во власти зеленых. Между прочим, в горы же ушел и один из адъютантов ген. Май-Маевского, из боязни ответственности по обвинению в каком-то преступлении, но затем был пойман и расстрелян. Некоторые острили, что ген. Май-Маевский, проживая в Севастополе не у дел и будучи обиженным на Врангеля, тоже собирался уйти в горы и сделаться «зеленым». Только одно «обстоятельство» удерживало его от этого шага — отсутствие в горах и лесах хорошеньких женщин. Местное население под тяжестью беспрерывных мобилизаций и реквизиций также массами уходило в горы.

Деятельность зеленых была настолько сильно развита, что некоторые прибрежные города бывали на продолжительное время совершенно отрезаны от внешнего мира и находились во власти зеленых. Принимаемые Врангелем меры не достигали своей цели. Некоторые отряды, посланные на борьбу с зелеными, или полностью переходили на их сторону, или же обезоруживались зелеными и возвращались ни с чем обратно. Зеленые, имея тесные общения с местным населением, были всегда в курсе всех событий и предпринимаемых против них мер. В случае, если против них выступал достаточно сильный отряд, они немедленно оставляли этот район и переходили в другое место, нападая постепенно и обессиливая высланные против них силы. И в конце-концов они их уничтожали. Нередко в горах разыгрывались целые бои с применением с обеих сторон артиллерии. Все приказы и угрозы расстрела той части населения, которая тайно или явно помогает зеленым, не привели ни к чему. Зеленое движение, параллельно с успехами ген. Врангеля, продолжало развиваться и шириться.

Неудачный десант из Крыма на Кубань для перенесения туда борьбы был компенсирован новым наступлением в направлении на город Александровск.

Параллельно с борьбой на фронте, в тылу проводился ряд. внутренних реформ, долженствующих укрепить успехи на фронте. Внутренние реформы должны были создать впечатление спокойствия на территории, занятой русской армией.

Власть, мол, настолько сильно себя чувствовала, что в состоянии заняться реформами.

Первой крупной реформой была земельная. Был опубликован закон о земле и о праве землевладения. Закон этот составлялся, кажется, известным крупным помещиком, Колокольцевым, бывшем при всех правительствах, начиная от гетмана и кончая генералом Врангелем — министром земледелия.

Основной и глубокий смысл опубликованного земельного закона, заключался в необходимости привлечь на свою сторону средние и зажиточные слои крестьянства через предоставление известного ряда льгот и преимуществ военнослужащим, — привлечь на свою сторону солдат своей армии. Практическая сторона закона заключалась в том, что все земли, за некоторыми исключениями, передавались за плату в собственность крестьянству. Причем, бывшим помещикам оставалось довольно значительное количество из всей их земли, а излишки продавались крестьянам. Расчет с помещиками производился самим правительством. Чинам армии и их семьям были предоставлены большие и лучшие участки и льготы по выплате.

Ясно, что эта мера отчасти подымала авторитет Врангеля, среди зажиточных слоев, но, с другой стороны, вызвала неприязнь среди бедных слоев и помещиков. Утешением для помещиков было мнение, что земельная реформа есть временная мера, и в момент, когда все будет успокоено, земля вновь будет возвращена ее прежним владельцам. Это мнение открыто высказывалось константинопольскими беженцами — помещиками и поэтому-то они так сравнительно молчаливо приняли этот закон.

Видный и богатый полковник, помещик Курской губ., имевший связи с правящими кругами ген. Врангеля, однажды в беседе открыто признался и сказал, что «мобилизация нас, дворянства, не касается. Ген. Врангель слишком умен, чтобы расходовать зря лучшие силы России. Мы нужны для творчества и созидания новой России во главе с монархом. Интеллигенция и весь народ — гниль… Они создали революцию, они зажгли пламя большевизма, так пусть же они своей кровью гасят этот пожар. Мы свое получим обратно, все до последней нитки, да еще и с процентами за все пережитое нами».

— Да, проще взять винтовку и пойти самим отнимать свою землю, — заметил кто-то из окружающих.

— Не совсем так, — ответил полковник. — Честность заключается в том, чтобы не брать чужого. А если кто взял, то его надо какими угодно путями заставить сознаться в этом, а также заставить, чтобы он сам собрал и вернул украденное. В этом теперь наша политика… Я лично никогда больше винтовки не возьму, а если вернусь обратно, то только владельцем своих прежних 3000 десятин.

Одновременно с законом о земле был издан приказ об организации сберегательных касс, куда население могло бы нести свои сбережения. Эти средства необходимы были правительству. Но при быстро падающей валюте, эти сберегательные кассы не имели никакого значения и население обращало все свои миллионы в товары и на покупку иных ценностей.

Не оставлено было без внимания и рабочее население Севастополя и Крыма. В числе прочих мер, направленных к улучшению материального положения рабочего, был издан приказ об организации и открытии продовольственных и вещевых магазинов, откуда рабочие и семьи военнослужащих могли бы получать все необходимое по ценам себестоимости. Но вся эта затея свелась, в конце-концов, к ряду злоупотреблений со стороны интендантства и администрации этих магазинов. Врангель лично следил за ведением следствия по этому делу. В результате на скамье подсудимых оказались лица, весьма близкие к верхам армии. Часть из них пострадала, часть выехала заграницу, а магазины прекратили свое существование. Считая, что профессиональные союзы рабочих являются гнездами большевизма, они были разогнаны, а члены правлений были арестованы, некоторые высланы к себе на родину, в Советскую Россию.

Несмотря на всю кажущуюся популярность ген. Врангеля, на него все же было организовано несколько покушений. Опубликовано было одно. По официальным и газетным сведениям, оно приписывалось большевикам. Во время очередной поездки ген. Врангеля на фронт, где-то за Симферополем был разобран железнодорожный путь. Опасность была во время замечена и ген. Врангель спасся. Произведенное немедленно дознание дало в руки властей человек 8 подозреваемых, кои здесь же и были повешены. Но судя по рассказам прибывших из Крыма, действительные виновники разысканы не были и были казнены лица, случайно захваченные вблизи места покушения.

Была попытка к убийству Врангеля и посредством взрыва моста и др., но гласного и официального сообщения по этому поводу не было ни разу. Среди беженцев существовало определенное мнение, что все эти покушения являются делом рук недовольного затянувшейся войною офицерства. Несмотря на ряд мер по улучшению их материального положения, среди фронтового офицерства существовало тайное и глухое брожение.

В Константинополе, в связи с продолжавшимся наступлением Врангеля во внутрь материка, среди беженцев, за исключением офицеров, солдат и военнообязанных, возникло определенное течение за возвращение в Крым. С одной стороны, жизнь на чужбине, полуголодное существование сегодняшнего дня, неуверенность в завтрашнем, отсутствие определенной работы и перспектив. С другой — удачно начатое и продолжавшееся наступление давало тайную надежду, поддерживаемую и подогреваемую «Освагом», что теперь, именно, наступил момент, когда можно безбоязненно возвратиться в Крым и там переждать до возможности двинуться дальше. Одно время эта тяга обратно в Крым приняла массовый и настолько серьезный характер, что Врангель был вынужден опубликовать приказ приблизительно следующего содержания:

Продовольственный и жилищный кризис, а также ряд других причин заставляют его предупредить беженцев о необходимости повременить с отъездом в Крым, ибо, в случае неожиданной эвакуации, в первую очередь будут вывозиться чины армии, правительственные чиновники и их семьи. Таким образом, возвращающиеся должны подумать об этом прежде, чем решить окончательно ехать. Гарантии он не дает никакой и ответственность брать на себя не желает.

Приказ этот был ушатом холодной воды на особенно горячие головы. Но через некоторое время, когда известное впечатление приказа улеглось, вновь потянулись беженцы в драгоманат. Вновь начали образовываться очереди записывающихся на бесплатный выезд в Крым. Опять посольские залы обратились в промежуточный этап, где собирались беженцы со своими семьями, чемоданами, собаками, кошками. Отсюда в заранее определенные дни и часы на грузовых автомобилях они отправлялись в порт для посадки на пароходы.

Комендант посольского общежития, бывший исправник, кажется, из гор. Екатеринослава, в этот момент проявляет присущую ему энергию и распорядительность. Везде, где только происходило недоразумение, он наводил порядок «словом и делом». Беженцы его ненавидели, но терпели, как власть, поставленную свыше. Он пользовался особым благорасположением коменданта над всеми комендантами всех общежитий ген. Богдановича и кроме того он пользовался протекцией супруги ген. Врангеля. В конце-концов, он был с позором удален. Ему, как всегда, с очередным пароходом в Крым было поручено баронессой Врангель отправить партию обуви для крымского отделения Белого Креста. Эта обувь на пароход не попала, а очутилась на базаре в Стамбуле, где и была случайно обнаружена английской полицией. Как английского производства продаже она не подлежала. Произведенное расследование выяснило, что вся обувь была продана комендантом одной из русских комиссионных контор в Галате. Обувь была возвращена по принадлежности, пострадала лишь контора, комендант-исправник на некоторое время скрылся с горизонта, но затем появился вновь, но уже как владелец одного из русских ресторанов.

Кроме того, побудительной причиной, толкавшей беженство на возвращение в Крым, даже с опасностью остаться там в случае катастрофы — был Кемаль-Паша.

С самого начала появления беженства в Константинополе, имя Кемаль-Паши стало каким-то пугалом.

За успехами армии Кемаль-Паши, в борьбе его с греками и союзниками, беженство следило с неменьшим вниманием, чем за Врангелем и большевиками. Слухи о каких-то тайных договорах Кемаль-Паши с большевиками, направленных к уничтожению беженцев, к высылке их из Константинополя в другие страны, а то и просто в Советскую Россию, были постоянной темой разговоров напуганного беженства. Воображение беженства все время было направлено в сторону возможных опасностей со всех сторон. В особенности тяжелыми ночами для беженцев были праздники «Байрам». В течение, приблизительно, месяца турецкое население по ночам собиралось в мечети и там молилось. Начало моления и окончание сопровождалось обыкновенно оглушительным барабанным боем и орудийной стрельбой. Вот эта-то орудийная стрельба по ночам и заставляла многих из числа особенно панически настроенных беженцев просыпаться и дрожать, прислушиваясь к звукам стрельбы и барабанного боя. Они отлично сознавали, что эта праздничная стрельба турок. Что Кемаль-Паша где-то весьма далеко и спокойствие города охраняется десятками гигантов-дредноутов союзников. Страх терзал беженца. А вдруг, это внутреннее восстание, приуроченное к праздникам, что тогда делать? Союзники сядут на свои суда и удерут, а куда они денутся? Ведь турки вырежут всех иностранцев, а тем более, по договору с большевиками, русских и греков. Одна мысль страшнее другой овладевали болезненным воображением беженца. Месяц «Байрама» был месяцем ужаса и психических пыток. Между прочим, этот слух об опасности со стороны Кемаль-Паши кем-то все время и с определенной настойчивостью поддерживался и варьировался на разные лады. Определенно над этим вопросом никто не задумывался, но присутствие и участие посторонней силы будирования мысли об опасности — существовали. Эта мнимая опасность со стороны Кемаля и самих турок заставляла беженскую массу кидаться из стороны в сторону и лихорадочно искать пути к выезду в Крым и другие страны Европы. Но въезд в Европу для беженской массы был везде закрыт. Выехать могли лишь лица, материально обеспеченные и имевшие те или другие связи в других странах. Для рядовой беженской массы Крым являлся единственной отдушиной среди окружавших их невзгод и опасностей. Впоследствии, после эвакуации Врангеля из Крыма и окончательной ликвидации греческой армии в Малой Азии, не только среди русских беженцев, но и среди иностранцев начали открыто поговаривать о возможности вооруженного выступления турок в Константинополе. Цель выступления — захват Константинополя националистами и изгнание иностранцев. Открыто говорилось о возможности резни, и союзники деятельно готовились к обороне. В особенности переживали тревожные минуты греки. Некоторые из них ликвидировали за бесценок все свои дела и имущество, другие просто все бросали и десятками тысяч покидали Константинополь. Вся эта суматоха, беготня, бесконечные очереди отъезжающих около консульств создавали яркие картинки недавней русской действительности.

Каждый день из порта отходили пароходы, переполненные тысячами отъезжающих. По официальным сведениям газет, за первые дни из Константинополя выехало свыше 60 тысяч человек. Несмотря на ряд угрожающих приказов со стороны верховного союзного командования, слухи и паника росли и ширились с каждым днем все более и более.

Под впечатлением паники русские беженцы заволновались больше, чем за все время своего пребывания в Константинополе. Русские беженские власти не отставали от иностранцев и приняли самое деятельное участие в спасении беженства от надвигающейся турецкой опасности. Начались переговоры с рядом балканских и прочих государств о возможности перевозки и расселении там беженских масс. Лигой наций были ассигнованы необходимые суммы денег на переселение и лишь после этого Болгария, Сербия и Чехо-Словакия согласились принять и разместить у себя часть беженцев.

Опять, как год и два тому назад, около различных русских учреждений стояли бесконечные очереди беженцев. Русское посольство, драгоманат, консульство, верховный комиссариат лиги наций по делам русских беженцев, Белый Крест и т. д., все было запружено с утра до вечера беженской массой. Некоторые, чтобы попасть первыми в очередь, приходили ночью и, установив очередь около дверей, ложились спать прямо на мостовой.

В первую очередь вывозились различные штабы, правительства и учреждения, затем общежитие, приюты, госпиталя и, наконец, остальные беженцы.

Чехо-Словакия приняла у себя детей и учащихся. Болгария все воинские части и лиц, имеющих непосредственное отношение к армии, и Сербия — остальное гражданское население.

Болгария и Чехо-Словакия выполнили свои обязательства, Сербия же под каким-то предлогом в последний момент отказалась, и туда была отправлена весьма незначительная часть беженского населения.

Вывезено было около 6 тысяч человек. Оставшиеся беженцы были в панике и считали себя обреченными на поголовную гибель или же на высылку в Советскую Россию. Опять бесконечные разговоры о подлости Врангеля, властей и прочих. Везде, где только собиралась группа беженцев, можно было слышать ругательства и проклятия: «вот с…, сами опять удрали, а мы, как всегда, остаемся жертвами. Вот она беженская-то справедливость».

После короткого периода успехов армии Врангеля наступило затишье. Постепенно волна движения беженцев обратно в Крым начала спадать, и беженство успокоилось, выжидая ход дальнейших событий.

Вскоре затем опять последовало наступление белых, но оно было задержано большевиками.

Под Каховкой ген. Слащев, командовавший корпусом, был разбит и, понеся огромные потери, вынужден был отступить.

Воспользовавшись этим случаем, ген. Врангель сместил ген. Слащева и уволил его вовсе от службы, после чего Слащев покинул Крым и уехал в Константинополь.

По рассказам прибывавших из Крыма в Константинополь, жизнь в Крыму напоминала былые дни перед началом конца. Несмотря на ряд принятых и принимаемых суровых мер борьбы с развращенным тылом, разгул продолжался во всю. Феодосия, Симферополь, Севастополь, Ялта представляли собой форменные вертепы разврата, спекуляции, грабежей и пьянства. Неоднократно целые группы офицеров и грабителей, пойманных на месте преступления, здесь же вешались и расстреливались без всякого суда. Спекулянтов целыми пачками отправляли в Советскую Россию через фронт и т. д., но ничто не помогало. Тыл на глазах у всех развивался и переживал агонию своего конца. Слухи обо всем творящемся в тылу безусловно достигали фронта и разлагали его. В октябре 20 года началось неожиданное наступление большевиков по всему фронту.

25 октября началось отступление армии ген. Врангеля, через несколько дней превратившееся в паническое бегство. Участники и очевидцы этого отступления описывают его следующим образом.

Наступление большевики повели на одном из участков фронта, где и устроили прорыв. Брошенные ген. Врангелем из резерва части добровольческого корпуса, под командой ген. Кутепова, ликвидировать прорыв не могли и были разбиты. Прорыв ширился и углублялся, захватывая новые участки фронта. Началось общее отступление, закончившееся всеобщим бегством в направлении на Перекоп. В Крым проскочить успели очень немногие части белых, остальные были захвачены в плен. Тогда, на позиции к Перекопу были двинуты юнкерские училища и из резерва казачьи части, находившиеся на отдыхе в Крыму, и наступление большевиков было временно задержано. Неожиданно наступившие сильные морозы ухудшили положение фронта. Войска были почти полураздеты. Лед, образовавшийся на Сивашских болотах, заставил удлинить линию фронта и тем ослабить ее.

Так прошло несколько дней. Во всех портах Крыма в это время происходила деятельная погрузка на суда штабов, учреждений, некоторых воинских частей и семей военнослужащих. Из Константинополя спешили десятки пароходов, вызванные в срочном порядке по радио.

7 ноября большевики развили ураганный артиллерийский огонь и вновь перешли в наступление. После ожесточенного сопротивления Перекоп 11 ноября был оставлен и большевики начали продвигаться по Крыму в направлениях: Феодосия, Керчь, Ялта и Севастополь, т. е. в тех направлениях, где происходила эвакуация.

Казачьи части в самом начале наступления большевиков неожиданно бросили фронт и начали уходить в направлении на Феодосию и Севастополь. Когда им потом задавали вопрос: «почему вы бросили фронт? Ведь на вашем участке большевиков не было и следовательно не было никакой опасности», — они отвечали: «Мы большевиков не боялись и не боимся. Нам это не страшно. Мы боялись, чтобы с нами добровольческие генералы опять не выкинули такой же номер, как это было в Новороссийске». Там тоже тогда говорили: «вы, мол, у себя дома. В случае чего, можете рассеяться и пробраться к себе в станицу, а пока что защищайте эвакуацию. Мы вам, оставили места на пароходах. А когда дело коснулось посадки, что нам ответил Деникин? Нет! Уж довольно на чужих спинах эвакуироваться… Вот мы и решили, чтобы не опоздать, бросить все и идти к пароходам».

Знаменитые Перекопские укрепления, о которых столько говорили и писали в газетах, — оказались мыльным пузырем, разлетевшимся от первых же выстрелов из орудий большевиков. Говорили, что они строились по последнему слову военной техники французскими офицерами, участниками обороны Вердена и по образцу последнего, что все блиндажи сплошь из железа-бетона, рассчитанные на самые тяжелые снаряды, что устроено несколько рядов проволочных заграждений, наблюдательные пункты и т. д., т. е. все то, что даже для любой западно-европейской армии с ее усовершенствованиями недоступно. Писали, что Перекоп можно защищать силами не более одной дивизии.

В действительности, грозные перекопские позиции оказались недоделанными полевыми окопами, с обваливавшимися брустверами и стенками, без всяких траверсов, ходов сообщений и прочих необходимых и примитивных усовершенствований. Изредка и кое-где торчали проволочные заграждения, а в иных местах снятая проволока просто валялась перед бруствером или в окопах. Колья были унесены окрестными крестьянами на дрова.

Естественно, что настроение частей, занявших позиции и слышавших ранее иное об этих позициях, было удрученное. К этому еще присоединился и страх перед возможностью остаться в случае неудачи. Все это, в совокупности, сковало волю к обороне, и большевики окончательно разбили армию Врангеля.

Ген. Врангель еще заранее со своим штабом погрузился на дредноут «Ген. Алексеев», откуда и руководил посадкой войск и населения на пароходы. Последние остатки войск погрузились и вышли из Севастополя в море 15 ноября под обстрелом большевиков.

Ген. Май-Маевский, бывший командующий добровольческой армией, до последней минуты проживал в Севастополе. В самый последний момент эвакуации он в автомобиле отправился на пристань, чтобы эвакуироваться со всеми вместе. По прибытии автомобиля, оказалось, что Май-Маевский мертв. По дороге на пароход он умер от разрыва сердца.

Все, что не могли захватить и увезти с собой эвакуировавшиеся, уничтожалось здесь’ же, на месте, у пристани или топилось в море. Орудия, броневики, автомобили и прочее военное имущество на миллионы рублей стали добычей моря, лишь бы не досталось в руки большевиков. В городе начались те же грабежи, погромы и убийства, что наблюдались в Новороссийске.

В Феодосии, Керчи и Ялте было то же самое. Хуже пришлось частям отступавшим с фронта через горы. Зеленые, узнав о разгроме армии Врангеля, вышли из своих неприступных убежищ и начали спускаться с гор. Весь путь отступавших частей к Ялте прошел в непрерывных столкновениях с зелеными.

В последних числах октября 20 года по Константинополю среди беженцев пошли слухи о ненадежности фронта в Крыму. Со дня на день слухи усиливались и, наконец, получили первое подтверждение в официальном сообщении штаба. С каждым днем веревочная линия фронта на карте, вывешенной в витрине «Освага», спускалась все ниже и ниже. 24 октября красные заняли Орехов и Александровск, 28 октября общее наступление красных и 3 ноября линия фронта проходит через Перекоп, 7—10 ноября бой на линии Перекопских и Таганашских укреплений и 11 ноября взятие их большевистскими частями.

11 ноября взятие красными гор. Симферополя и Феодосии, 15 ноября взятие Севастополя и 16 ноября оставление Крыма ген. Врангелем.

Карта военных действий с витрины «Осваг» убрана.

В продолжение 4–5 дней во дворе посольства и около пустующей витрины «Осваг» с утра до поздней ночи томятся и гудят беженские массы. Каждое слово, слух, брошенные невзначай, получают форму определенного и достоверного события и передаются из уст в уста по всему беженскому миру. Родственники, друзья, знакомые оставшихся в Крыму полны томительного беспокойства за их участь и судьбу.

Неожиданно пронесся слух, что в Черном море разыгрался шторм и часть судов с беженцами погибла. Уныние и паника вновь и сильнее, овладели беженцами. К вечеру 18 ноября точно выяснилось, что никакого крушения не было, а что на некоторых пароходах во время пути не хватило угля. Высланные из Константинополя угольщики пополнили запасы угля и теперь вся «эскадра» с беженцами находится у входа в Босфор. 20 ноября вечером начали прибывать группами и в одиночку отдельные пароходы, баржи, буксиры и шхуны. Некоторые более сильные и с исправными машинами пароходы тащили за собой на буксире тех, кто не мог самостоятельно идти. Так продолжалось в течение почти всего дня 21 ноября. Наконец, к утру 22 ноября весь транспорт с живым беженским грузом в количестве до 70 судов окончательно расположился в бухте «Мода» против Константинополя. Количество всех пассажиров-беженцев на судах доходило до 90 тыс. человек, Из этого числа на армию, как на таковую, приходилось около 30 тыс. человек, включая сюда донских и кубанских казаков.

Весть о прибытии пароходов с крымскими беженцами моментально разнеслась по Константинополю. Тысячи лодок и катеров с прежними беженцами устремились к прибывшим пароходам и судам. Одни, с целью розыска своих родных, знакомых к друзей, другие, просто из любопытства и желания посмотреть, как выглядят крымские беженцы. В числе последних наблюдался значительный процент иностранцев со своими неизменными фотографическими аппаратами.

Положение беженцев на пароходах было ужасное. За время пути почти все съестные припасы были съедены, и беженцы в течение первых двух суток пребывания в бухте «Мода» абсолютно голодали. На некоторых пароходах не было даже пресной воды. Только на третьи сутки союзники и русские власти организовали подвоз съестных припасов и воды. Главный недостаток ощущался в хлебе, так как каждый беженец получал на 5—б дней по одной лишь галете.

Зато местные греки торговцы быстро организовали товарообмен. Около каждого парохода и судна стояли 2–3 лодки, нагруженные до верху хлебом, консервами, восточными сладостями, колбасой и прочими съестными припасами. На все это были устремлены жадные взоры беженцев с бортов пароходов. На врангельские деньги ничего нельзя было купить. Требовали исключительно турецкие, союзнические и вообще иностранные. Все переводилось на турецкую валюту. Греки, пользуясь безвыходным положением голодающих беженцев на пароходах, которые к тому же совершенно не знали местных цен, заламывали бешеные и несуразные цены.

Богатое и нищенское имущество беженцев начало моментально по веревкам перемещаться в лодки к грекам. Обручальные кольца, драгоценные перстни, седла, револьверы, меховые вещи, носильное платье и белье — все это постепенно заполняло лодки предприимчивых греков. Только через три дня союзные власти прекратили этот «товарообман». Среди пароходов начали дежурить английские полицейские катера, которые не допускали и арестовывали чересчур назойливых торговцев-греков.

Выход на берег, под страхом ареста, был воспрещен. Помимо установленного постоянного дежурства полицейских катеров вокруг пароходов с беженцами, везде и на всех пристанях были установлены полицейские посты, которые проверяли у всех, по виду русских, документы и паспорта. Всех без паспортов и без союзнической визы немедленно арестовывали и препровождали в кроккер или драгоманат. Для оставления парохода требовалось выполнение ряда формальностей: необходимо было, чтобы лица, желающие выйти на берег и поселиться в Константинополе, имели имущественное обеспечение или родственников, что в свою очередь должно было быть засвидетельствовано русским консульством; кроме того, лица, возбудившие ходатайство о снятии с парохода того или иного лица, обязаны были дать подписку в том, что они берут его на свое иждивение и что он помощью союзников в будущем пользоваться не будет.

Только после выполнения всех перечисленных формальностей и обязательств разрешалось сходить на берег.

Но, несмотря на ряд предпринятых предупредительных мер, бегство с пароходов началось. Многие предпочитали быть арестованными и находиться, где угодно, лишь бы не оставаться ни одной лишней минуты на пароходах-тюрьмах. Первое время среди прибывших беженцев господствовало убеждение, что всех их отправят в одну из Балканских стран. Но затем распространился довольно упорный слух, что все будут перевезены и выгружены на островах Лемнос и полуострове Галлиполи. Слух это вскоре получил официальное подтверждение и беженцы уже массами самовольно начали покидать свои «тюрьмы».

«В Крыму перед эвакуацией, — рассуждали они между собой, — нам говорили, чтобы все, кто может, уезжали, что все за границей смогут выехать куда кто хочет. Будут даны средства на первоначальное обзаведение и устройство. Обещаны были все радости и блага земные… А в действительности заставляют голодать и даже не позволяют уйти с этих пароходов-тюрем. Нечего сказать, свободные граждане! Уж лучше сидеть, где угодно, чем в этой вечно качающейся коробке».

Удирали с пароходов исключительно ночью, сговорившись предварительно днем с одним из снующих здесь лодочников-турок. Удирали в одиночку и группами, мужчины и женщины. Днем раздобывалась где-либо веревочная лестница и ночью, при благосклонном участии остающихся, устраивался «побег». При этом забиралось и все немногочисленное имущество, не исключая револьверов, винтовок и седел и даже пулеметов, которые десятками были погружены при эвакуации воинскими частями «на всякий случай». Теперь этот «багаж» послужил для многих валютой. Высадка беженцев производилась где-либо в одном из укромных и недоступных, английской морской полиции, уголков Босфора. Здесь, оказывается, их поджидали уже какие-то турки, которые и скупали у русских беженцев все привозимое ими с собою оружие включительно до пулеметов. Это были турки, агенты турецкой армии Кемаль-Паши предупрежденные заранее лодочниками. Ими скупалось абсолютно все, что имело, хотя бы, некоторое отношение к военному делу. После, приблизительно недельного пребывания, в конце ноября и в начале декабря пароходы с беженцами начали постепенно один за другим уходить. Весь добровольческий корпус ген. Кутепова и юнкерские училища были высажены на Галлиполийском полуострове. Казачьи части — на острове Лемнос. Часть беженцев отправили в Болгарию и Сербию и часть выгрузили в Константинополе. Ген. Врангель со своей семьей остался в Константинополе, из дредноута перешел на яхту «Лукулл», которая стала на рейде в Босфоре. Военные суда ушли во французский порт Бизерту.

Штаб ген. Врангеля переехал в Константинополь и переместился в здание посольства. Во избежание повторения случая, бывшего с ген. Романовским, все посольство, все входы и выходы из него, были заняты караулами гвардейского конного полка. Этот полк — личный конвой ген. Врангеля состоял из лиц, лично ему и его штабу известных.

Здесь же, в посольстве, все залы которого были еще задолго до эвакуации Крыма очищены от беженцев, был устроен госпиталь и в нем размещены раненые и больные, эвакуированные из Крыма.

Посольство или, вернее, посольский двор и консульство в дни падения Крыма и прибытия беженцев буквально напоминали собой пчелиный улей. С раннего утра до поздней ночи весь огромный посольский двор был заполнен разношерстной беженской массой. Сюда стекались со всех концов Константинополя все, кто только мог, чтобы узнать и послушать последние новости. Здесь были вывешены различные приказы, объявления, воззвания, списки и т. д. Каждый считал своим долгом просмотреть и перечитать. Одни здесь были просто из любопытства и переходили от одной группы к другой, прислушиваясь к тому, что говорится. Другие с тревожным видом ходили, останавливались и искали кого либо из знакомых. Третьи приходили, садились просто на землю, закуривали и молча созерцали все, творившееся около них. Затем также спокойно подымались и уходили.

Несмотря на ряд предпринятых предупредительных мер и формальностей, все же, после ухода пароходов с беженцами на Лемнос, Галлиполи и далее, большое количество беженцев из Крыма осело в Константинополе. По официальному подсчету консульства, в Константинополе осталось до восьми тысяч человек. Первое время вся эта масса беженцев разместилась по различного рода гостиницам и меблированным комнатам. Все было переполнено, и греки, пользуясь случаем, брали баснословные цены за самый отвратительный номер. Так до бесконечности продолжаться не могло, и естественно, когда прибывшие немного пришли в себя, они начали вылезать из своих номеров. Все потянулись к тому же посольскому двору. Теперь двор резко изменил свою физиономию.

Среди двора и по бокам наиболее предприимчивые беженцы открыли на столиках собственные «магазины», «лавки», «столы справок» и «столовки»… Торговали и просто с ручных лотков. Направо от ворот расположился «книжный магазин», уместившийся на маленьком переносном столе. На столе «осваговская» литература, открытки Врангеля, Кутепова, Николая II и т. д., газеты, начиная «Новым Временем» и кончая «Рулем» — прочие запрещены.

Слева под деревом — «стол справок». За пять пиастров выдаются справки и пишутся заявления, прошения и т. д. Предприниматели — два молодых офицера. Около них клиентура — исключительно солдаты и казаки. Среди беженцев, в толпе, ходят несколько фигур в рваных английских шинелях и ботинках, с торчащими из под узких брюк подвязками от кальсон, с бледными, изнуренными лицами. Они слабыми и непривычными голосами выкрикивают: «пончики, пончики» или «настоящие русские папиросы, — одна штука — один пиастр» и т. д. Первое время, пока у беженцев имелись пиастры и лиры, все это бойко продавалось и покупалось.

Около ворот посольства, на улице, тоже толпа, но иностранцев, греков и турок. Английская и французская полиция их разгоняет, но через некоторое время они вновь у ворот. Заглядывают с любопытством через ворота внутрь посольства, оживленно беседуют, жестикулируют, чокают языками и, с сожалением покачивая головами, расходятся, спеша по своему делу.

Из посольства беженские массы переливаются в консульство и назад.

В консульстве, расположенном неподалеку от посольства, те же беженцы и та же картина, только сюда вновь прибывшие беженцы стекаются по явно определенному делу. Издан приказ, чтобы все вновь прибывшие беженцы зарегистрировались в русском консульстве и получили паспорта взамен своих беженских карточек и прочих документов.

Здесь же агенты, комиссионеры и продавцы. Но продавцы уже более солидные и обладающие более богато установленными столами. Некоторые беженцы-офицеры, совместно с солдатами и казаками, организовали продажу горячего «русского борща», который приготовляли у себя дома, а здесь подогревали на мангале.

У входа в консульство, которым заведует харьковский купец Рыжов, стоят несколько бесконечно длинных очередей. У всех в руках заявления, документы и прочие бумаги. По всему двору и около, на улице, разбросаны бродячие фотографы, которые сотнями изготовляют карточки для паспортов, со сходством на родственника из десятого поколения.

«Только ты смотри, черномазый, негатив-то уничтожь. А то мы знаем, что все вы фотографы — агенты большевиков. Подкуплены», — считает своим долгом сказать каждый клиент при получении карточки. Накрапывает мелкий холодный, пронизывающий все насквозь, осенний дождик. Беженцы съеживаются и стараются глубже уйти в свои легкие и рваные английские шинелишки. Среди них проворно бегают две-три фигуры в офицерской форме, и предлагают из под полы «настоящий русский спирт» за 5 пиастров стаканчик. Некоторые покупают и, не выходя из очереди, выпивают без всякой закуски.

ГЛАВА V

Жизнь эмигрантов

Еще задолго до прибытия новой группы беженцев из Крыма, среди ранее прибывших организовались «валютчики-биржевики». Главным центром их сбора была Галатская лестница, служившая как бы продолжением улицы Пера и идущая вниз до Галатской набережной. Пионерами и инициаторами в этой отрасли работы были два — три офицера. Дело оказалось прибыльным и около них быстро начали оседать другие. Вскоре, на протяжении целого квартала, по обе стороны дороги, стали толпиться эти валютчики с пачками русских денег на руках. Это была специально русская биржа. На ней котировались и продавались исключительно русские деньги всех правительств, начиная от царского и кончая, из-под полы, советскими. Особенно усилилась продажа денег после эвакуации Крыма, причем врангелевские и донские деньги продолжали котироваться официальной биржей еще около месяца, постепенно падая и, наконец, их стали продавать на вес.

— Покупаю и продаю. Настоящие царские, романовские, керенские, думские, архангельские, астраханские, ташкентские, колчаковские и прочая, прочая, прочая.

— Продаю только николаевские.

— Покупаю врангелевские и донские. Плачу дороже всех.

Так разносилось со всех сторон, среди проходящей публики.

— Эффенди. Николай Романов 5 пиастров! — ловит один из продавцов проходящего турка, с любопытством оглядывающегося по сторонам. Турок останавливается и перед его физиономией начинают мелькать бумажные деньги всевозможных правительств и достоинств.

Турка более всего интересуют царские деньги с водяными портретами. Он берет одну из бумажек и с видом знатока начинает рассматривать ее на свет. Видимо, удовлетворен осмотром и начинается торговля. Наконец, сделка закончена. Он расплачивается, бережно прячет свою покупку и удовлетворенно уходит. В другом месте торгуются с греком, с матросами союзной эскадры и т. д. Знание языка не нужно и не требуется. Объясняются на какой-то интернациональной смеси слов всех национальностей. Все друг друга понимают.

Проходящие русские также моментально становятся объектами внимания «валютчиков».

Еще издали заметив приближающуюся фигуру русского, ближайшие двое — трое торопливо бегут к нему навстречу.

— Гражданин, продаете? Какие? Сколько..? — забрасывают они вопросами озадаченного беженца. Узнав, что у него ничего нет, они разочарованно и медленно возвращаются на свои места. Но, если только узнают, что у него имеется «товар» — с ним начинается торговля.

Однажды неожиданно пронесся слух, что ген. Шкуро на официальной галатской бирже продал несколько тюков врангелевских и донских денег. На беженской бирже паника. Все стараются друг другу продать, даже по себестоимости, врангелевские и донские, но все уж знают новость и никто не покупает.

«Работающие» по несколько человек в компании немедленно посылают одного из компанионов вниз в Галату на разведку и для установления связи.

К вечеру у большинства физиономии печальные и вытянутые. Почти каждый из них потерпел за день убыток в полторы, две лиры. Шкуро проклинают. Но обыкновенно, в среднем, каждый «зарабатывал» одну-две лиры в день.

Для наблюдения за появлением «врага», союзной полиции, на обоих «флангах биржи» устанавливалось очередное дежурство. В случае появления таковой, немедленно раздавалось: «прячьте». Все из рук моментально исчезало и «валютчики», как ни в чем не бывало, спокойно прохаживались и за спинами полисменов строили рожи или гримасы. Как только те исчезали, моментально начиналась вновь торговля, впредь до новой опасности.

В случае же, если кто-либо все таки попадал в руки полиции, то его обыкновенно арестовывали, сажали в кроккер или секстьон, отбирали все «капиталы» и после «хорошего бокса» через день выпускали.

Фамилий и адресов друг друга «валютчики» совершенно не знали. Называли себя обыкновенно вымышленными именами и фамилиями.

Граф Грабовский, князь Шкуро, поручик Кутепов, корнет Ильюшка, ротмистр Петр Александрович и т. д. были их фамилиями на бирже. Конспиративность соблюдалась из страха перед русскими шпионами и репрессий с их стороны.

Постепенно и в связи с окончательным обесценением всех русских бумажных денег, «биржа» потерпела свое первоначальное значение. Советская валюта была союзниками запрещена и рассматривалась, как агитационная и преступная литература. В силу этого, ею работали тайно и наиболее храбрые смельчаки. «Валютчики» уходили и изыскивали новые пути для своей деятельности. Часть более богатых ушла на работу вниз, на галатскую официальную биржу, и здесь примкнула к своим старым приятелям. Это группа, человек около 100–120, определилась окончательно в своей профессии. Около них жили примазавшиеся к ним беженцы, мелочь— агенты жили исключительно на проценты.

Разбогатевшие на бирже и более солидные соединялись в компании и открывали агентурно-комиссионные конторы. Но конкуренция греков их быстро убивала. Они прогорали и вновь обращались в первобытное состояние. Меньшая часть «валютчиков» осталась на Галатской лестнице и перешла к работе по собиранию и продаже коллекций русских бумажных денег за период с 17 года. Первое время заработок кое-какой был, но затем прекратился и, они рассеялись в поисках другой работы.

Главные центры сосредоточия неимущего беженства, в попытках приискания работы и применения своего труда, были: Стамбульский новый мост, Стамбул-гранд-базар или, вернее, нижняя его часть, около мечети у моста, улица Пера, площадь Таксим на Пера. Имущие классы беженства, ликвидировав остатки своего имущества и драгоценностей, вложили свои капиталы преимущественно в торговые предприятия — рестораны и комиссионные магазины — вдоль всей улицы Пера. Но это были единицы и десятки, тысячи же беженцев были выброшены на улицу и на ней искали заработок.

Гранд-базар в Стамбуле, с десятками тысяч магазинов, лавок и киосков, поднимается вверх от моста через Золотой Рог. Небольшая площадка примыкает с одной стороны к широкой лестнице мечети, а с других окаймлена разными киосками, столовками и харчевнями. Большинство столовок и харчевен в руках русских беженцев. Выстроены они на скорую руку из фанеры и обтянуты старыми рваными палатками. Над входами красуются вывески, с буквами, выведенными безграмотно, аляповато и грубо: «Казбек» «Ростов», «Одесса-мама», «Закат» и т. д. Кое-где вывешены отдельно аншлаги, указывающие на особенность «ресторана»: «Малороссийский борщ», «всегда горячие котлеты» и т. д. Цены вполне доступные для беженца, не имеющего за собой ничего, кроме той рваной одежды, что на нем. Наиболее крупная столовка, где собирается «вся знать» базарного беженства «Ростов-Дон». Содержатели его человек шесть казаков и их бывший командир, есаул. Продали седла, ковры, оружие и на эти деньги открыли столовку. Здесь же, за ситцевой перегородкой, на примусе и мангале, готовят борщ и котлеты. На прилавке неизменные закуски: консервы, яйца, лук и здесь же две огромных бутыли от Кромского и К^0 с надписью «перцовка» и «русская горькая». Столики, не в пример прочим столовками, прикрыты листками старых газет.

На площадке — самый разгар работы. Турки, греки, румыны, матросы союзной эскадры, продавцы и покупатели и среди них русские беженцы ходят с товарами в руках. Все волнуются, кричат на всевозможных языках и движутся одной сплошной массой, справа налево. Посредине прохаживается английская и турецкая полиция, поддерживающая порядок. Изредка кое-где вспыхивают ссоры и драки, но они быстро ликвидируются силами «объединенной» полиции. Мужчины-беженцы в неизменных, обтрепанных английских шинелях, огромных ботинках дредноутах и фуражках блинами. На женщинах остатки прежней российской одежды и на головах платочки. На руках у всех всевозможные товары, легко переносимые в руках. Вначале вещи, вывезенные из России: обручальные кольца, кольца с драгоценными камнями, часы, цепочки, серьги, столовое серебро, подушки, одеяла, носильное платье и т. д. имели какую-нибудь ценность и могли быть проданы. Первое время сюда шли все, кто хотел что-либо продать и заработать более, чем через магазины. Здесь были все, начиная от барона Шиллинга, распродававшего вывезенные из Одессы ковры, до рядового казака, продававшего свои последние рваные сапоги. Здесь же продавались через агентов, целыми партиями обмундирование и белье, пожертвованное иностранцами для русских и беженцев и украденное ловкими руками из беженских складов. В последнее время, когда уже все свое было распродано, на этом базаре обосновалась группа беженцев, нашедшая свой талант в торговле. Покупали всякую дрянь или просто брали на комиссию в греческих конторах товар и затем здесь все это сбывали. Некоторые превратились просто в «фармазонщиков», продавая доверчивому турку и даже своему брату, беженцу, медные изделия, за золотые и стекла за драгоценные камни. В случае быстрого обнаружения обмана, «фармазонщика» ловили и били смертным боем все, кто только находился вблизи.

Немного дальше, за углом мечети, расположился ряд «холодных сапожников». Главное ядро русские. За 10–20 пиастров в течение 5-10 минут производилась починка обуви, владелец коей в ожидании располагался на ступеньках мечети.

Заработок беженца на базаре, в среднем, был невелик, но давал возможность жить.

Далее, на Стамбульском мосту, среди вечно шумливой, восточной толпы, расположились те же продавцы-беженцы. Они одиночками стояли и сидели на тротуаре, прижавшись к перилам. Торговали с лотка на ходу всем, что кому попало. На лотках; спички, конверты, карандаши, бублики, конфекты, пончики и прочее. Изнуренно-жалкий, оборванный вид продавцов составлял резкий контраст с сытой и хорошо одетой проходящей публикой. Все привыкли к торгующим и проходили мимо, не замечая их. Изредка, наиболее сердобольный турок или турчанка покупали ненужную им вещицу и проходили торопливо дальше.

Торговавшие здесь беженцы были абсолютные неудачники, почти нищие. Зарабатывали в день 20–30 пиастров, что едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду. Здесь же, на мосту, установился характерный обычай по отношению к русским со стороны сборщиков-турок.

С обеих сторон моста, у входа на него, стоят цепью турки-сборщики денег за проход и проезд через мост. Взимают с каждого проходящего по одному пиастру в пользу благотворительных учреждений гор. Константинополя. Несмотря на неоднократные распоряжения муниципалитета взимать абсолютно со всех русских беженцев, турки-сборщики с беженцев не брали ничего. При этом они настолько привыкли и пригляделись к физиономиям русских, что безошибочно определяли русского, даже одетого в штатский костюм.

Улица Пера резко отличалась от прочих районов скоплением беженцев. На улице Пера утвердились со своей повседневной жизнью и в поисках куска хлеба, главным образом, зажиточные и материально крепкие группы беженцев. Но наряду с ними здесь же, пробивались беженцы, жившие случайным и полуголодным заработком. Как уже и указывалось выше, весь район у Пера, на всем ее протяжении от Тоннеля и до площади Таксим, был усеян комиссионными магазинами, кафе-кондитерскими и ресторанами под всевозможными названиями.

Владельцами всех магазинов и предприятий были обыкновенно материально обеспеченные группы беженцев, объединившиеся в компании. Социальный состав компаний был самый разнообразный: врачи, присяжные поверенные, купцы, чиновники, князья, генералы и другие. Как со стороны рядовой беженской массы, так и со стороны местного населения ко всем этим предприятиям было самое недоброжелательное отношение. Особенно такое отношение вызывали к себе русские рестораны.

Рестораны, через своих агентов и просто знакомых, набирали кельнеров исключительно из беженок, причем выбирали молодых, интересных и с хорошей фамилией. Некоторые же еще устраивал конкурс-соревнование. Для женщин, которые в своей прежней жизни привыкли исключительно к ничегонеделанию, красивым нарядам и пр., работа кельнерши оказалась наиболее приемлемой. Некоторые, конечно, пошли на черную работу: судомойками, кухарками, прачками, прислугами к иностранцам, но сотни их пошли кельнершами в рестораны к различным Кучеровым, Сарматовым, Вертинским, Томассовым и прочим. Нередко владельцы ресторанов требовали от поступающих «рекомендации и протекции» от своих богатых гостей и знакомых иностранцев.

За короткое время ресторанная обстановка и деньги «покровителей» превращали самых скромных из них в развязных и шикарных женщин ресторана. Вновь появились на них богатые костюмы, нарядные платья от лучших портных, бриллианты и прочие. Все это, как официально говорили они, от получаемых «чаевых». В беззастенчивом откровенном разговоре со своими подругами выяснилось другое. Каждая из них имела одного — двух «поклонников», исключительно, конечно, из богатых и знатных иностранцев. Одни свою связь скрывали, другие же просто и открыто жили и, не стесняясь, говорили об этом.

Некоторые рестораны имели свою форму одежды для кельнерш.

Ресторан «Черная Роза». Рядом с отелем «Токатман». Перед входом единственная вывеска, — большой, с матовыми стеклами, фонарь. На стеклах со всех сторон нарисованы черные розы. Владелец — довольно известный певец Вертинский, который выступал теперь исключительно в своем ресторане, так же, как Сарматов в своем ресторане «Зеленый».

Все женщины кельнерши одеты в скромные черные платья с желтыми наколками на головах и вышитыми на них золотом розами.

С каждым новым посетителем гостем скромно-выдержанны и вежливы. Молча подают, принимают и уходят. Но появляется постоянный посетитель, садится за «свой» столик. Картина резко изменяется. Кельнерша с ним так же, как и он, в обращении фамильярно проста. К концу вечера, когда уже гости почти все расходятся, она садится с ним за столик и вместе ужинает. Затем, когда уже ресторан закрывают, они встают и он провожает ее домой.

Во всех ресторанах кельнершам, под страхом увольнения, был вменен ряд «обязанностей»: «быть» предупредительно внимательными ко всем посетителям, не отказываться от предложенного бокала вина, принимать все меры, чтобы было выпито возможно больше шампанского, с коего кельнерши получали особый процент от владельцев и т. д.

Это в ресторанах улицы Пера. На самой улице, на ее тротуарах, жизнь беженца резко противоположная. На всем протяжении улицы, на всех ее перекрестках стояли все те же, что и везде, жалкие, оборванные фигуры в английских шинелях. Главная специальность их — агенты, комиссионеры и торговцы с ручного лотка, перевешенного на веревке через шею.

Изредка встречаются газетчики и торговцы книгами, расположившиеся со своим товаром на тротуаре или, с разрешения владельца магазина, на подоконнике витрин. Продается всякая дрянь, начиная с «Ната Пинкертона», учебника гинекологии изд. 1860 г. и кончая историей Иловайского. Изредка встречаются исторически ценные книги.

За особую плату, и тем, кого лично знают, они выдают книги для прочтения на дом на известный срок.

Около турецкого лицея в холод, жару, дождь вечно сидит слепой солдат и, оглушая проходящую публику звуками вол-торны, играет вальсы: «Березка» и «На сопках Манчжурии». Около него всегда толпа праздных зевак, турок и греков. Прослушав всю «программу концерта», все моментально расходятся и редко кто бросит пиастр ему в фуражку.

Немного дальше штаб-квартира продавцов кокаина, имеющего большой спрос среди беженцев. Беженцы, одетые очень прилично, ничем не выдают свою профессию — продавцов кокаина. Их знает только определенная группа «потребителей», через которых возможно приобрести «порошок». Но, несмотря на ряд предпринимаемых предосторожностей, они нередко бывают вылавливаемы английской или французской полицией. Отбыв два — три месяца наказания в кроккере, они вновь появляются на углу с кокаином, но становятся более осторожными.

После трех часов у редакции местной русской газетки «Вечерняя Газета» толпа беженцев ожидает выпуска очередного номера газеты. Наконец, газета выдана, и все с криком несутся по улице Пера и дальше вверх и вниз. Среди них резко выделяется беженка, всегда, летом и зимой, в английской мужской шинели и ботинках-дредноутах, с непокрытой головой. До трех часов она — комиссионер по подысканию комнат и квартир, о чем говорит дощечка с надписью на французском и русском языке, повешенная на веревке через шею. После трех часов она снимает свою вывеску и превращается в газетчика.

Здесь же на улице Пера среди общей массы публики нередко встречаются и иные фигуры беженцев, — хорошо одетых и самодовольных. Это представители и представительницы «верхушки» беженцев.

Вечер. Вся улица Пера заливается морем электрического света. Все работавшие днем постепенно уходят по своим конурам и общежитиям. На смену им выходят «беженки», торгующие своим телом, в большинстве это те, кто занимался этим ремеслом в России. Они вместе с некоторыми добровольцами, в качестве их «жен», «эвакуировались» за границу. Но нередки среди них и просто опустившиеся беженки.

В конце улицы Пера имеется огромная, около 2 верст в окружности, площадь Таксим. Напротив, через дорогу, старые пустующие турецкие казармы. Все это принадлежит частному французскому обществу. В прежнее, довоенное время эта площадь была обнесена чугунной оградой и служила плацем, где производились учения и парады турецкой армии. Во время войны немцы сняли чугунную ограду, оставив лишь цементный барьер, и увезли ее в Германию на орудийные заводы. Перед самой войной вся эта земля и казармы были куплены французами. Во время пребывания беженцев в Константинополе, эта площадь сделалась одним из самых больших центров их работы. Здесь, на площади Таксим, каждый беженец, за известную плату, мог заарендовать кусок земли и заняться тем делом, которое могло ему дать тот или иной заработок. Земля сдавалась в аренду на сутки, месяц и более. В конце площади директором Пера был представлен бесплатный участок земли ВЗС, где была разбита палатка-столовая для беженцев. На этой площади в течение дня проходили и «работали» тысячи беженцев. Весной на площади появились первые «пионеры» — предприниматели беженцы. Их пока немного, человек 15–20. Преимущественно те, кто был до этого времени на Галатской лестнице. Профессию «валютчиков» они сменили на «крутильщиков». Подставка-тренога, на ней деревянный круг с диаметром около метра. По всей внешней окружности расположены в порядке, на расстоянии друг от друга, ряд предметов: папиросы, мыло, коробки с рахат-лукумом, бутылки дешевого вина, консервы и пр. Посредине круга на острие насажена железная стрелка, приводимая в движение рукой. Предприятие на полном ходу. Крики: «бир билет, — беш гуруш» (один билет пять пиастров) оглашали площадь Таксим. Вначале одиночки, затем уже толпы проходящих, праздно шатающихся русских останавливались и начинали «крутить свое счастие». Платили пять пиастров предпринимателю-беженцу, — он выдавал марку, которая ставилась игроком на один из предметов. Затем, движением руки стрелка приводилась во вращательное движение. Если острие стрелки останавливалось на предмете, на коем лежала марка, то игрок выигрывал и забирал этот предмет. Если же нет, то игрок: проигрывал. Здесь же, в толпе стояли и компаньоны — «наводчики», роль коих привлекать публику, причем они для большего азарта также принимали участие в игре, как посторонние.

Пример оказался заразительным и тем более, что дело давало верную прибыль. Через месяц пл. Таксим была покрыта сотнями столиков-крутилок. Некоторые переходили на новые предприятия. Между «крутилками» появились «три листика», «красное выигрывает — черное проигрывает», «корзинка с беспроигрышной лотереей», лотки с пончиками, силомеры, пушки, панорамы и пр. предприятия изобретательного и голодного беженца. Постепенно пл. Таксим превратилась в место гуляния для бедных и средних слоев местного населения греков и турок. Вечером, после трудового дня, греки и турки с женами и детьми толпами запружали всю пл. Таксим. Предприятия беженцев работали во всю. Некоторые беженцы, учтя создавшуюся обстановку, соединились в компанию и открывали уже более крепкие предприятия: выстраивали досчатый барак-кино, цирк, кегель-бан, воздушные качели.

Здесь же в начале площади Таксим, постепенно образовалась автомобильная биржа. На громадном протяжении, вдоль улицы, выстроились старые, изношенные «форден». Владельцы шофферы — русские беженцы. Это удачники-профессионалы, в большинстве офицеры. Около биржи, за барьером, ряд столовок, специально для посетителей шофферов. Около и дальше две парикмахерских и паноптикум. В паноптикуме демонстрируется женщина с хвостом и человек-зверь с каких-то несуществующих островов, который питается исключительно своим мясом. Владельцы паноптикума — греки, экспонаты — беженцы. Дальше в глубине цирк. У входа огромный широковещательный плакат, на коем разноцветными буквами говорится, что в этом цирке, небывалый в Константинополе и во всем мире, номер: «Женская французская борьба», участвуют лучшие силы русских, мадам Галя, Лиза и т. д. Перед началом выходит полуголая женщина, звонит в огромный колокол и на русско-турецком жаргоне кричит: «эффенди, гельбурда, русс ханум хорошо борьба» (господа, иди сюда, русская женщина хорошо борется). Это мадам Галя. На звонок и ее крики быстро собирается толпа зевак, турок и греков. Затем толпа, следом за ней, вваливается в цирк. Начинается спектакль. Несколько номеров и клоунов в восточном вкусе сменили две русских полуголых женщины. Началась борьба. Наконец, одна побеждена и лежит. Толпа дико кричит.

Напротив пл. Таксим, через дорогу, старые, с выбитыми стеклами и полуразрушенные турецкие казармы. Одно время они были заняты французскими войсками и техническими командами.

Мак-Магон и Таксим были известны беженцам не только в Константинополе, но и далеко за пределами его.

В казармах Мак-Магон также обосновался ряд предприятий беженцев: ночлежка, русско-американский гараж, курсы шофферов, ветеринарный лазарет, бега и скачки с собственной конюшней беговых лошадей.

Темная и холодная зимняя ночь, снег с дождем и северный ветер с моря, пронизывающий все насквозь. В темноте, по колено в грязи, пробираются одинокие сгорбившиеся фигуры вдоль казармы Мак-Магон. Наконец, за поворотом, вдали мелькает слабый огонек фонаря со свечой. Ход ускоряется. Все спешат скорее добраться до фонаря и укрыться от непогоды. Фонарь слабо освещает вход в калитку и огромную, зияющую чернотой, подворотню с колоннами. Это вход в ночлежку. Направо на возвышенности, при входе на лестницу, с фонарем на маленьком столике, сидит беженец-кассир. Все молча подходят к нему. Дрожащими, посинелыми, мокрыми от дождя пальцами достают из карманов пиастры и платят кассиру. Тот выдает билет с номером и записывает у себя номер билета и фамилию ночлежника. Последний, получив билет, уже более спокойно и медленно подымается наверх. С площадки направо, по полутемному коридору, ход в… «спальный зал». Огромный зал освещен тремя пятисвечными электрическими лампочками. Это бывшая казарма. Грязное, десятки лет неремонтировавшееся помещение. Кое-где с потолка льется вода; выбитые и заклеенные картоном окна, грязный и изъеденный крысами, с зияющими дырками пол, стоящая посредине железная печь, несмотря на то, что она все время топится, тепла не дает. Наконец, посредине и вдоль стен сплошные деревянные нары с тучами клопов и вшей. Кое-где, одиночками и группами, сидят темными пятнами группы людей. Это ночлежники, русские беженцы, собирающиеся сюда на ночь. Бездомные, оборванные, голодные и больные, они загоняются с улиц в эту грязную берлогу-ночлежку. Еще рано. Одни молча роются в своем грязном тряпье и ловят вшей, которых пачками сбрасывают на пол. Другие тихо беседуют и делятся впечатлениями и успехами истекшего дня. Третьи, около печки греют свои закостеневшие, посиневшие члены изможденного, худого тела и сушат промокшую насквозь рваную одежду и дырявые ботинки. Часть ушла в «буфет», который находится здесь на площадке лестницы. Обстановка буфета соответствует ночлежке, только немного больше света. За грязными столиками сидят беженцы. Каждый занят своим несложным делом. Пьют чай с куском хлеба, ужинают консервами с луком, пьют, наливая под столом, все ту же водку Кромского и К^0. Редкие фигуры сидят, упершись неподвижными, тоскливыми взглядами в одну точку. Здесь же среди ночлежников сидит и пьет свой вечерний чай владелец ночлежки и буфета, русский беженец-полковник. Спиртные напитки в буфете запрещены так же, как и вход пьяным, но пьяные — нередкие гости. С различными хитростями, или просто разжалобив кассира, они пробираются в ночлежку. Устраивают очередные драки и дебоши с пробиванием голов друг другу. Нередко, спившиеся окончательно, ночью здесь же, на нарах, умирают, и только утром проснувшиеся соседи обнаруживают уже похолодевший труп.

Часов около 10 вечера ночлежка полна. Человек около двухсот беженцев нашли себе на ночь пристанище. Некоторые уже спят больным, галлюцинирующим сном. Другие с проклятиями и ругательствами устраиваются на нарах. Впоследствии ночлежка была переведена в другое помещение в тех же казармах. Была выделена отдельная комната, где помещалась «аристократия» опустившегося беженства. Вместо сплошных нар здесь были отдельные нарки и на ночь выдавалась тростниковая циновка. Как в том, так и в другом отделении ночлежки были свои авторитеты. В общем отделении — «Сережа-матрос». Почти четырехэтажного роста, гигант, с огромными кулачищами, вечно пьяный, — он был господином «общего» и выразителем его настроений. В «отдельной» — Штюрмер. сын царского министра Штюрмера, вечно пьяный рыжий горбун. Впоследствии от перепоя он умер в русском госпитале.

В «общем» политическими вопросами не занимались, изредка кто-нибудь, будучи в злом настроении, прокатывался по адресу тех и той…, благодаря которым они лишились человеческой жизни. И их больше всего и исключительно интересовал вопрос: «где бы завтра достать пошамать и выпить спиртяги». Зато в «отдельной» — боевое настроение с вечера до утра. «Монархизм, царь, погромщик, приедешь, будем пороть» и т. д. склонялось во всех падежах. Большинство из них жили случайными подачками — субсидиями Белого Креста и драгоманата. Этого вполне хватало на жизнь в ночлежке.

Несколько предприимчивых беженцев, во главе с инициатором, генералом Колоссовским, и в компании с греком решили организовать в Константинополе бега и скачки. До сих пор в городе ипподрома не было. Русские предложили свою инициативу и опыт, грек — капитал.

Для ипподрома был выбран обширный казарменный двор. Через три месяца двор был неузнаваем, вдоль стены были выстроены места для публики и кругом двора шла беговая дорожка.

Генерал Колоссовский, который в сущности не, был генералом, а был просто консисторским чиновником по бракоразводным делам, требовал от всех своих служащих по ипподрому, чтобы его называли «ваше превосходительство». Каким-то образом ему удалось вывести несколько беговых лошадей из Крыма. Часть лошадей им была распродана, а две были теперь поставлены на «беговую конюшню». Вскоре же на эту конюшню были приведены цыганами-барышниками еще несколько лошадей. Несколько местных зажиточных турок также обещали дать на бега своих лошадей. В общем, лошадей собирали по всему Константинополю.

В день открытия бегов по всему городу огромные афиши. У главных ворот казарм оркестр из русских беженцев. Играют, чтобы привлечь больше публики. Час дня, но публики еще слишком мало, генерал Колоссовский волнуется, бегает и разносит своих служащих. В половине третьего начинаются бега. Обещано 506 заездов, лошадей же выведено всего на три заезда. Турки подвели — не прислали ни одной лошади. Из всех 7–9 лошадей только две или три бежали, остальные изображали скачки. Турки и греки недовольны, им этот вид спорта не нравится.

Через месяц бега прекратились из-за отсутствия публики.

Неунывающий ген. Колоссовский быстро нашел выход из создавшегося положения. Он слышал, что где-то, в глубинах малой Азии, среди турок развит бой верблюдов. Быстро абонируются у местных турок шесть верблюдов самцов и одна самка. В течение недели этот разукрашенный караван верблюдов показывается в городе на всех улицах. По всему городу на стенах афиши. Целую неделю по городу ходят десятки беженцев с огромными плакатами в руках, в одиночку и длинными рядами.

День боя верблюдов. Публика преимущественно турки с женами, детьми и провизией в узелочках. Посреди двора турецкий оркестр — огромный турецкий барабан и что-то вроде русской пастушеской свирели. По всему двору стоят в одиночку верблюды самцы и в отдалении самки. Выводят первых двух верблюдов. Вожаки их отпускают и отходят в сторону. Верблюды, посмотрев друг на друга, на самку, на сидящую и стоящую кругом барьера публику, немедленно расходятся в разные стороны. Под общий хохот толпы один из них побежал к самке, где его и поймали.

В следующий раз публика уже не пошла. Ген. Колоссовский скрылся, не заплатив ничего работавшим у него десяткам двум беженцев.

В один из воскресных дней общественный комитет помощи беженцам, под председательством генерала Баратова, устроил на ипподроме «казачий праздник». Опять предварительная обработка общественного настроения, посредством плакатов и афиш; опять тот же беженский оркестр у главных ворот зазывает публику.

Этот раз публики больше. Основная масса — русские беженцы, решившиеся затратить 25 пиастров, чтобы посмотреть своих казаков.

Перед самым началом, во главе с трубачом и трехцветным флагом, выезжают человек 20 казаков. Лошади самые разнообразные, набранные на площади Таксим среди прокатных турецких лошадей. Генерал Баратов, потерявший ногу в Грузии, принимает парад. После парада начинается праздник. Перед глазами публики проходит ряд номеров казачьей ловкости верхом на лошади. Один из казаков разбился, но его быстро вынесли и отправили в русский госпиталь. Праздник, в смысле сбора, прошел удачно. Русский полковник Исаев решает повторить, но со сбором в свою пользу. В общем, опять человек до 70 беженцев в течение недели имеют работу. Расчет после окончания праздника. Но на этот раз публики значительно меньше. Полковник Исаев заплатил всем лишь половину, остальное обещал доплатить в следующее воскресенье. На третий праздник публика не пришла совсем. Полковник Исаев сбежал, но его поймали на площади Таксим и избили. Этим последним неудачным «казачьим праздником» закончились все попытки вторжения беженцев на ипподром казарм Мак-Магон.

Единственными предприятиями в казармах, имевшими под собою здоровую почву, были русско-американский гараж, где работало до 40 человек беженцев, и ветеринарный лазарет. Владельцем гаража был инженер, а владельцем лазарета — доктор. При гараже были организованы курсы шофферов, выпустившие до 200 человек беженцев шофферов, получивших: сразу же работу или в гараже, или на авто-бирже.

Помимо занятий личным трудом, часть беженцев работала по вольному найму среди местного населения и у союзников в армии. Некоторые рассеялись по окрестностям Константинополя в качестве пастухов скота, сторожей, дворников, садовников, лакеев и т. д. При этом труд их эксплоатировался самым жестоким образом. Работать заставляли по 14–16 ч. в сутки. Оплата труда колебалась от 10–15 лир в месяц. Но они были довольны, ибо имели постоянный, хотя и полуголодный, кусок хлеба и кров.

Другие были заняты на работах у союзников. У французов, почти в течение полутора лет, весь автомобильный транспорт обслуживался исключительно русскими беженцами. Только в начале 22 года они постепенно были заменены французскими солдатами. Условия труда и оплата были вполне удовлетворительны. Они считались состоящими на военной службе, получали полное довольствие солдата, обмундирование и до 40 лир жалованья. Впоследствии, часть беженцев, исключительно офицеры, находясь под постоянной угрозой голодного существования, «продавались» французам. Заключали контракт на 3 года, получали деньги, которые здесь же пропивали и уезжали в Африку в «иностранный легион». Они рассуждали просто: «лучше смерть в Африке от какого-либо дикаря в бою, чем вечная пытка и унижение из-за куска хлеба перед греками и иностранцами. Уехали бы в Россию, но боимся неизвестности».

Англичане также брали к себе на работу беженцев, но исключительно на окопные и земляные работы на позициях, против возможного наступления армии Кемаль-Паши. Брали также и на службу, но как уже и указывалось выше, исключительно полицейскими и шпионами.

Культурная работа среди беженцев была сосредоточена и проводилась исключительно американцами, через их «союз христианских молодых людей, М.С.А.». На улице Брусса, отходящей вниз от улицы Пера, ими был заарендован дом, где и была сосредоточена вся работа среди беженцев. Дом этот назывался «Русский Маяк». Обслуживался он исключительно русскими из беженцев, но опять-таки из состава «верхушки». Из состава простых смертных работали — кухарками, прачками, судомойками, истопниками и на прочей черной работе. Во главе «Русского Маяка» стоял американец, мистер Александр, по назначению из берлинского центра.

Членами «Русского Маяка» могли состоять все русские беженцы. Членский билет стоил 50 пиастров. Билет давал право на посещение «Маяка» и участие во всей его деятельности и работе.

При «Маяке» находились: библиотека-читальня, курсы французского, английского и немецкого языков, столовая, спортивный, литературно-драматические кружки, небольшой справочный отдел американского Красного Креста.

За исключением библиотеки, все было платное. В столовой были цены ресторанные. Все эти кружки и столовая рядовому беженцу были недоступны. Зато устраивавшиеся бесплатно, ежедневно по вечерам, концерты привлекали достаточное количество беженцев. В этих концертах принимали участие довольно приличные силы русских артистов, проживавших в Константинополе. Характер концертов был национально-патриотический.

В дни концерта небольшой зал, вмещавший в себя до 200 человек, был битком набит беженцами. Все стулья, скамьи и проходы были заняты, причем передние ряды всегда предупредительно оставались свободными для знатных русских и иностранцев. Беженцы на «Камчатке» над этой предупредительностью подтрунивали и острили: «Американцы, хотя народ и демократический, но князей любят, уважают и ценят».

Во время исполнения артистами: «Спите, орлы боевые», или отрывков из оперы «Жизнь за царя» — наиболее впечатлительные беженки и беженцы плакали и требовали несколько раз повторения.

Истинные монархисты членами «Маяка» состояли для того, чтобы посещать концерты, но вообще считали, что это «жидовско-масонская» организация.

Нередко также устраивались доклады и лекции собеседования на религиозные темы, причем выступали лучшие силы беженского духовенства.

После ухода пароходов с армией Врангеля в Галлиполи и на Лемнос долгое время оттуда не было никаких вестей. Наконец, в январе и феврале 1921 года начали доноситься оттуда вести через беженцев офицеров, казаков и юнкеров, бежавших с Галлиполи и Лемноса.

Весь добровольческий корпус и юнкерские училища были высажены в Галлиполи, а казаки на о. Лемнос. Причем, в Галлиполи войска были размещены в старых, полуразрушенных деревянных бараках, оставшихся от турецкой армии со времен германской войны. Без окон, дверей и печей, с полуразрушенными полами и крышами, бараки должны были служить убежищем для людей в зимнюю пору. Начались массовые заболевания. Отсутствие достаточной пищи эти заболевания усилило. У тысяч людей открылся туберкулез в острой и быстро прогрессирующей форме. Самые примитивные медикаменты отсутствовали и люди начали умирать. За период декабрь — январь умерло около 250 человек.

В это же время ген. Кутепов начал вводить самую жестокую дисциплину. Малейший намек на нежелание выполнить приказание, ошибка, невнимание карались темным карцером, стоянием под ружьем, судом, порками и расстрелами. Все его ненавидели, но боялись. Несколько неудачных попыток покушений на него, со стороны офицеров и солдат, окончились еще более жестоким обращением с его стороны. С этого момента он ходил всегда окруженный вооруженными юнкерами. При малейшем подозрении юнкера открывали стрельбу.

В феврале положение немного улучшилось. Собственными силами, таская на себе по колено в грязи материал из города за несколько верст, беженцы починили немного бараки.

Довольствие улучшилось. Но вместе с тем начались бесконечные ученья, маршировки и гимнастика, утомлявшие физически ослабленных и в большинстве больных людей. Некоторые не выдерживали и кончали самоубийством, другие бежали. Бежали в армию Кемаль-Паши и, вообще, куда глаза глядят, лишь бы подальше от Галлиполи и ген. Кутепова. Беглецов ловили, сажали в карцер и пороли.

Монархизм проповедывался теперь совершенно открыто и, в доказательство того, что это армия будущего монарха, в лагере был выложен из разноцветных камней двухглавый орел с короной.

Развернувшиеся впоследствии события на греко-турецком фронте заставили ген. Врангеля перевести добровольческий корпус в Сербию.

На острове Лемносе, куда были доставлены кубанцы и донцы, условия жизни были те же, что и на Галлиполи. Впоследствии на о. Лемносе часть казаков взбунтовалась и потребовала, чтобы их отпустили вовсе с острова, или отправили обратно на родину — в Советскую Россию. Прибывшие французские военные власти бунт усмирили, но начали составлять списки желающих поехать в Россию. Через некоторое время записавшиеся в количестве до 1500 человек, были посажены на пароход «Решид-Паша» и отправлены на родину. Остальные же были перевезены в Болгарию и там размещены на всевозможных работах.

Летом 1921 года, днем, в городе разнесся слух, что яхта «Лукулл», на которой проживал ген, Врангель, потоплена. Ген. Врангель, вся его семья и приближенные чины штаба погибли. У всех теперь была одна тема — гибель Врангеля. Через час-два появились даже очевидцы, которые случайно присутствовали при гибели яхты и видели своими глазами Врангеля с женой, которые кричали: «спасите, помогите!», но никто не оказал им помощи.

Только к вечеру, когда вышел очередной номер газеты, выяснилась истинная картина гибели яхты «Лукулл». Яхта «Лукулл» стояла на якоре, на внешнем рейде Босфора. Маневрировавший вблизи ее итальянский океанский пароход, благодаря временной порчи машины, был течением понесен на яхту. Ударом носовой части в борт яхты последняя была потоплена. Продержалась яхта на поверхности воды не более 4–5 минут. На ней погибли морской офицер и человека два из чинов команды. Ген. Врангель, его жена и все остальные, проживавшие на яхте, в этот день незадолго до гибели уехали в город и, таким образом, остались живы. Беженская молва приписала гибель яхты делу рук большевиков, которые подкупили капитана и всю команду итальянского парохода. Даже указывали сумму денег, которая была якобы выдана большевиками на это дело.

Случайное спасение Врангеля и его семьи было приписано исключительно чуду. По этому случаю во всех русских церквах были отслужены благодарственные молебны с- коленопреклонением и пением «спаси, господи».

Появление в Константинополе в 1921 году Советской торговой миссии вносит в ряды беженской массы панику. Эта паника, созданная беженским воображением, искусственно поддерживается и раздувается агентами из драгоманата и пр. неизвестными лицами. Слухи принимали самую разнообразную форму, пугающую спокойствие беженца. Вновь повторялась сказка о соглашении большевиков с кемалистами, чтобы при восстании вырезать всех русских беженцев. Говорили, что собираются через агентов списки, адреса и фотографии беженцев. О том, что даже часть членов в драгоманате, посольстве и консульстве ими подкуплены и собирают для них всевозможные сведения и т. д. до бесконечности. Некоторые уже успели побывать внутри помещений миссии и теперь рассказывали о той необыкновенной роскоши, которая царит там. «Подымаетесь по лестнице, — говорили „очевидцы“, — везде ковры и пальмы. Двери открывает и закрывает швейцар в красной с золотом ливрее. В приемной на полу и на стенах ковры, золоченая мебель. На стенах в золотых рамах масляными красками портреты Троцкого и Ленина. В общем, везде такое, что диву даешься…»

«Вот вам и большевики. Только, конечно, все это краденое», — заканчивает уныло рассказчик-очевидец.

В действительности, конечно, ничего подобного не было и в скором времени, многие, побывавшие там по вопросу о возможности возвращения на родину, опровергали все эти басни.

Однажды ночью было совершено нападение, но не на помещение миссии, а всего лишь на вывеску миссии у входа.

Красная стеклянная доска-вывеска ночью была разбита. Пытавшиеся второй раз проделать то же самое были задержаны полицией, но дело было прекращено, ибо это были: «пьяные» и с «неизвестными фамилиями».

Приезд Советской торговой миссии, слухи о Кемаль-Паше, гибель яхты «Лукулл» и ряд прочих обстоятельств заставили в скором времени уехать ген. Врангеля и начать эвакуацию архивов и ценностей из посольства и драгоманата. Приблизительно в это же время произошел отъезд-«измена» ген. Слащева в Советскую Россию. Его разлад и ссора с ген. Врангелем для всех были достаточно хорошо известны, но никто, тем более «верхи» эмиграции, никак не могли ожидать подобного шага со стороны ген. Слащева.

Неожиданный отъезд Слащева в Советскую Россию всколыхнул, буквально сверху донизу, всю русскую эмиграцию. Беженцы, точно только и ждавшие этого момента, резко раскололись на два противоположных лагеря: одни — сочувствовавшие Слащеву и желавшие при первой же возможности также уехать; другие — проклинавшие его за измену общему делу. Они со злорадством всех уверяли, что самое позднее через два месяца. Слащев будет расстрелян или повешен. Некоторые заняли нейтральную линию и выжидали развертывания событий молча.

С сентября 1921 года, пока еще неуверенно и осторожно, в газетах начал проскальзывать слух о надвигающемся на Россию голоде. К концу 1921 году слух превратился в ужасную действительность. Все газеты и получавшиеся из России письма говорили о происходящем кошмаре. Многие этому не верили и рассказы о людоедстве и творящихся ужасах приписывали исключительно антибольшевистским газетам. Этот голод, наличие которого было подтверждено получавшимися изредка через матросов советскими газетами, опять разделил беженство на две части. Одни злорадствовали и говорили, что сама природа в лице голода задушит то, что не могли погубить люди с оружием в руках, и если погибнет один-два миллиона, то без жертв ничто не достается. Другие, с искренним и нескрываемым горем, переживали постигшее Россию несчастие. Как после неудачного кронштадтского восстания, в марте 1921 г., когда многие преждевременно начали сворачивать сбои чемоданы и готовиться к отъезду в Россию, теперь опять злорадствующая группа готовилась, к лету 1922 года, быть в России. Их мечта была — возвратиться в Россию победителями с союзником «голодом».

Отъезд ген. Слащева в Сов. Россию, побежденный там голод, невыносимо тяжелые условия существования в Константинополе заставили многих беженцев без оглядки решиться ехать в Россию. С весны 1922 г. паломничество в Советскую торговую миссию за различного рода справками приняло постоянный характер. Но все же еще многие и многие не решались сразу уехать. Одних останавливало стесненное материальное положение, ибо билет стоил до десяти лир, а другие просто боялись пойти в миссию. Они боялись, что если союзные и беженские власти узнают о том, что они были у большевиков, а уехать им не удастся, то впоследствии им придется более тяжело.

В действительности почти так и было. Беженец, решившийся уехать обратно в Россию, побывав в Советской торговой миссии и собрав все необходимые сведения, наконец, решается купить билет на пароход. Все, что только возможно, продано, но не хватает еще две — три лиры. Отправляется в американский Красный Крест; там помогают всем выезжающим из Константинополя. Придя туда, становится в одну из длиннейших очередей. Наконец, очередь дошла и до него. Принимает какой-то благообразный русский беженец-генерал.

— Вы куда едете? Ваши документы.

— Вот мои документы. Еду домой… в Россию.

— Нет, мы едущим в Россию помощи не оказываем, в большевистский Красный Крест.

— Но поймите же, что у меня не хватает всего две лиры, я все, что только мог, продал. Я еду домой, где осталась моя семья.

— Я вам категорически заявляю, что большевикам мы помощь не оказываем. Подходите, следующий.

Беженец уныло уходит, а генерал, довольный сам собою, принимает следующего.

Во французском контрольном бюро огромная очередь русских беженцев. Преимущественно казаки и солдаты, изредка офицеры. Сдают свои паспорта и карточки и через несколько дней получают удостоверения на отъезд. Здесь, со стороны работающих русских, происходит самое усиленное отговаривание не ехать. При отходе от стола предлагают еще день-два подумать, пока не поздно.

Отвратительная погода, дождь, ветер… к пароходу, отходящему через день в порты Советской России, все время одна за другой подходят лодки и выгружают возвращающихся в Советскую Россию беженцев и их весьма несложный багаж. Наконец, погрузка закончена. Поднят сигнал к отходу. Через час должна прибыть контрольная межсоюзная комиссия. Комиссия прибыла лишь через три часа. Англичане, французы и неизменные их сопровождающие русские.

Всех вызывают на палубу. Русский из кармана достает какой-то список и передает его французскому офицеру-жандарму. Тихо что-то спросил. Француз утвердительно кивнул головой. Тогда русский взял опять список и начал вызывать по фамилиям. Вызваны семь человек — два офицера и пять казаков.

— Все вызванные, забирайте ваши вещи. Вы арестованы — заявляет он перечисленным по списку. Все молча забирают свои сумки, сундучки и переходят на английский катер. Через 10 минут комиссия уходит. Якорь поднят и пароход медленно начинает идти, пробираясь между стоящими судами.

Босфор. Толпы отъезжающих на родину беженцев стояли у борта и молчаливым взглядом провожали исчезающий постепенно Константинополь.

Примечания

1

Константинополь разделяется заливом «Золотой Рог» на две части: «Пера» — европейская часть города, населенная почти исключительно греками и европейцами, и «Стамбул» — турецкая часть города, населенная исключительно турками. Соединены эти обе части через «Золотой Рог» двумя мостами: новый, каменный, ближе к Босфору и старый, деревянный, в глубине залива.

Content

А. Слободской
СРЕДИ ЭМИГРАЦИИ
(Мои воспоминания)
Киев-Константинополь
1918–1920

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА I Киев в эпоху Павла Скоропадского

ГЛАВА II На юге России в период добровольцев

ГЛАВА III В Константинополе

ГЛАВА IV Конец добровольцев

ГЛАВА V Жизнь эмигрантов

Примечания