Екатерина Рождественская

Девочка с Патриарших

Художественное оформление Натальи Никоновой

Иллюстрации на обложке и в макете книги Юлии Моргуновской

Фотография на обложке из личного архива автора

© Рождественская Е., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Первый раз он появился у ее окна в самом конце лета.

Было душно: лето, август, марево. Нина сидела у себя в комнате на подоконнике, смотрела в окошко и, как обычно, ничего, кроме двора, не видела. Хотя если задрать голову совсем вверх, то можно увидеть кусочек неба и любимое место голубей на карнизе верхнего этажа. Нина стала их считать: раз, два, три, четыре… Там, в вышине на карнизе, сидели четыре голубя — ой, нет, один вдруг самоубийственно кинулся вниз, развернулся в воздухе и вылетел через арку на улицу.

Три. Их осталось только три.

Решетка, конечно, очень мешала привольной жизни. Но папа сказал: «Первый этаж, это необходимо, и все тут». Он решил зарешетить окна после того, как обворовали квартиру в соседнем доме. И тоже на первом этаже. Нина была тогда совсем еще маленькая, но помнила, как пришли рабочие в грязных промасленных штанах и с приклеенными папиросками в уголках рта и целый день приваривали, сверлили, воняли, бурили и курили. Нине все это не понравилось, совсем не понравилось. Раньше она могла в любое время вылезти из окна своей комнаты и оказаться сразу посреди двора, на качелях под липой. Мама разрешала: главное, чтоб со двора ни шагу. А сейчас что? Теперь надо было выходить из квартиры как все нормальные люди, спускаться вниз по лестнице черного хода и только тогда можно было выйти во двор. Муторно и неудобно. Хотя в первый раз, как только промасленные рабочие ушли, Нина сразу же попыталась пролезть сквозь решетку, и это у нее почти получилось. «Почти», потому что она тогда застряла и стала кричать на весь двор. Прибежали соседи, и маме пришлось вылить на нее пол-литра дефицитного подсолнечного масла, чтобы протолкнуть ее во двор, не поранив, скользкую и липкую.

В Нину потом надолго въелся этот запах давленых семечек, и она вспоминала с содроганием, как масло тепло и липко струилось по ногам, пока она шла обратно домой, оставляя, как улитка, скользкий жирный след и плача от противности и брезгливости. Мама ей тогда сказала: «Каждый раз, когда ты будешь пытаться пролезть через решетку, я стану поливать тебя маслом, ты поняла?» Нина поняла. А мама тогда рассердилась также и на папу и обругала его: какой смысл вообще ставить решетку, если в нее запросто может пролезть человек? Но Нину от масла она все-таки отстирала.

Постное масло Нина ненавидела. В нижнем ящике маминого рабочего стола в архитекторской кальке лежала маленькая хлопковая безрукавка, которую всегда использовали как компресс, когда Нина болела воспалением легких. Она была насквозь промасленная, эта распашонка, и противно пахнущая, поскольку отстирать ее от жира было совершенно невозможно. Впрочем, никто и не пытался — посильнее выжимали, сушили, и все. Как только Нина начинала кашлять, а в ее детстве это случалось довольно часто, мама торжественно доставала из ящика компрессную безрукавку, кальку и вату. Потом наливала в миску порядочно масла, утапливала в ней ткань и ставила на огонь. И всегда держала в масле палец, чтобы почувствовать, как оно доводится до нужной температуры чуть выше человеческой, чтобы хорошенько, а лучше раз и навсегда прогреть кашляющие легкие. Нину облачали в эту сальную распашонку («Сердце, сердце не закрывай», — обычно советовал папа), сверху закатывали калькой, потом обертывали ватой, как новогоднего снеговика, надевали узкую старую майку для удержания лечебных слоев и весь этот кашляющий букет укладывали спать. Это был бабушкин рецепт. Она говорила, что в детстве так спасали от легочных воспалений ее саму, маму и бабушку. Но с Нининой точки зрения, этот компресс был не лечением, а пыткой и преступлением против детства. Нина зажмуривала глаза и старалась не прислушиваться к своим масляным ощущениям, иначе слезы начинали литься сами помимо ее воли. Вонючим прогорклым жиром пропитывалась каждый раз не только распашонка, но и руки, ноги, волосы, постель — все! Даже мысли и те оказывались какими-то вязкими и клейкими. Нина старалась замереть, не двигаясь, чтобы наконец заснуть и поскорее проснуться здоровой.

Однажды Нину положили в больницу, и врачи сказали, что после тяжелого воспаления легких может не дай бог случиться осложнение на сердце и что надо делать уколы и все время лежать, не вставая, потому что сердце у нее теперь какое-то время будет находиться в пяточках, а топтать его никак нельзя, иначе оно совсем испортится. Нина пролежала пластом почти месяц, а когда ее выпустили, совсем слабенькую, но поправившуюся, то даже после больницы она еще несколько месяцев старалась ходить по дому на цыпочках, боясь вообще наступать на пятки: вдруг сердечко раздавится?

Эта больница ей запомнилась надолго и стала источником первых детских ужасов. Однажды две молодые и одинаково рыжие практикантки попытались взять у Нинки кровь, но каждый раз, тихо шепча непонятные слова, не попадали в вену и в результате расковыряли обе руки. Потом они осмотрели своими хищными сорочьими глазами худые бледные ноги девочки, собираясь найти вену там, и строго предупредили Нинку, словно она была виновата, что если и на этот раз у них ничего не получится, то они будут брать кровь из вены на голове. Нина тогда закудахтала, запричитала и закричала что было сил, пытаясь жутким плачем испугать этих хищниц, ее сердечко забилось быстро-быстро, но совсем не в пятках, как ей сказали, а там, где ему и было положено — в груди. И только прибежавшая на крик пожилая медсестра с грустным и усталым лицом, как у старенькой Снегурочки, успокоила Нинку какими-то простыми словами и легко с первого раза все сделала сама. А потом одобрила мамино средство лечения пневмоний — масляные компрессы.

Поэтому пневмонии Нинка не любила. Как только она закашливала, то сразу начинала горько плакать, но не потому, что у нее что-то болело — просто она знала, что мама сейчас же пойдет к своему рабочему столу и достанет из ящика ненавистный сверток с жирной распашонкой. Ангины нравились Нинке намного больше. Когда она заболевала горлом, а бабушка была под рукой, то расклад был совсем другой. Бабушка покупала на рынке большую горькую черную редьку и выдалбливала в ней ямку, словно собиралась сделать из нее чашку, потом заливала туда до половины мед и оставляла на сутки. Редька отдавала меду всю свою лечебную горькоту, мед становился почти жидким и неимоверно вкусным, не таким сладким и чуть забродившим. А бабушка все говорила, что это древний рецепт, что испокон веков так от кашля лечились, таблеток-то раньше не было! И всем всегда помогало! Но целые сутки ожидания Нинка никогда не выдерживала — она просила дать ей настоя пораньше и зажмуривалась от счастья, когда бабушка несла к ее широко раскрытому птенцовому рту большую ложку с волшебной жижей. Одновременно с Нинкой всегда лечилась и сама бабушка, разведя медовую редьку водочкой. Она заливала в себя драгоценные капли, смачно крякала и обычно говорила что-то эдакое: «Не пить горького — не видеть и сладкого» или: «Тяжело болеть, а тяжелее того над болью сидеть».

Но бабушка к ним из деревни приезжала редко — это так, к слову.

Нина жила с папой и мамой на первом этаже старого-престарого шестиэтажного дома без лифта в маленькой квартирке с приличной по размеру кухней и двумя миниатюрными комнатками, заставленными до потолка полками с книгами. Их высокий дом отделял своим мощным дореволюционным телом двор от улицы, и пройти внутрь можно было только через арку, с которой давным-давно зачем-то сняли богатые кованые ворота, и теперь попасть во двор мог каждый. Справа от арки стоял дом пониже да постарше фасадного, в три этажа, с довольно неуклюжей надстройкой на крыше — зачем ее сделали и кому она предназначалась, понять теперь было невозможно: то ли бывшая голубятня, то ли отслужившая свое мастерская затрапезного художника, то ли вообще чердак для всякого хлама. Подъездов в том доме было три, и вечно, даже зимой, их двери почему-то оставались открытыми настежь. Хотя были подъезды еще и с улицы, но те соседи в Нинкином дворе почти не появлялись.

Напротив трехэтажного дома с уродским курятником на самом верху торчал желтый двухэтажный, совсем дряхлый и облупившийся, но очень милый особнячок, весь в трещинах и морщинах. Подъезд там был один, а квартир всего четыре, по две на каждый этаж. Балкончики на втором этаже были чудо как хороши: широкие, с белыми балюстрадами и барельефами над каждой дверью. С барельефов смотрели вполне добродушные и скучающие львы, давно потерявшие свое царьзверское достоинство. А прямо напротив арки высился забор — просто забор, и все! За ним шла какая-то многоэтажная жизнь, колосились высоченные деревья, но жизнь эта уже считалась чужой, ею никто и вовсе не интересовался.

Посреди двора рядом с высокой раскидистой липой цветнела всеми красками детская площадка, совсем небольшая и серьезно потрепанная двумя послевоенными поколениями местных. Она была невероятно красочная. Изначально она была зеленой: после войны это была главная краска страны, и в зеленый красилось все, от подъездных стен до кладбищенских решеток. Видимо, зеленуху замесили тогда, в конце 40-х, в промышленных масштабах, чтоб оттенить серость разрухи и кое-как, хотя бы цветом, приблизиться к природе. Спустя пару лет зеленая краска с железных качелек местами сошла, и выступила опасная, режущая детские руки, ржа. Зеленую жирно подкрасили белой краской, которая осталась от ремонта у кого-то из запасливых и нежлобливых соседей. И эти зелено-белые качельки какое-то время приятно радовали глаз, пока снова не облупились. Бросили клич. На этот раз красную в майонезной баночке принес художник Серафим, главный дворовый матерщинник. Но краски этой веселой на все раны категорически не хватило, и кто-то привез желтую с дачи. Так детская площадка накапливала цвета, веселела год от года, приодеваясь в новое, радостное и необыкновенное. Хотя со временем чуть покосилась, но не вся, конечно. Песочница никуда и не думала коситься, просто с возрастом чуть ссохлась и сильнее припала к земле, почти сровнявшись с ней и похоронив в своих песочных слоях поколения совочков, формочек и лопаток. А кроме песочницы что там было-то? Невысокая горка и одинокие скрипучие качельки на толстых цепях, вот и вся детская площадка!

Нина больше всего уважала качели: нравился ей ритм монотонного покачивания, сначала слегка, совсем чуть-чуть, а потом как р-р-раз! — и она отталкивалась, взлетала все выше и выше, и ей уже становилось страшно, и душа зависала где-то под облаками, а там воздух и счастье!

Вот и теперь она ловко с них спрыгнула, отметив, что получилось дальше обычного, а качельки еще чуть поскрипывали, и даже пыль под ними пока стояла столбом. Рядом с площадкой для молодняка кренилась слегка поплывшая вбок беседка из зеленых реек, где днем сиживали дворовые тетки-бабушки, а вечером гуляли подростки или куролесили пьяницы. Этот караул имел свои четкие часы работы: тетушки заступали после обеда, грузно усаживались, потирая опухшие колени и начиная нескончаемые разговоры о своих почти прожитых и растворяющихся жизнях, а как смеркалось, пост сдавался местным алкашам — обязательно местным, пришлые не допускались! Местных алкашей было мало — вернее, всего один, Мишка. К вечеру, как темнело, бабы уходили парами, а последняя пара во что бы то ни стало дожидалась сменщика, иначе как можно было без присмотра оставить двор? Сейчас-то август, всегда кто-то есть, а по холоду, бывало, к вечеру двор опустевал совсем. Дядя Миша, родной дворовый алкаш, крепко выпив, всегда хорошо пел, и его раскатистый бас выливался из горла, как вино из кувшина, без натуги и усилий. Причем каждую песню он объявлял, как и положено в концертах. Объявлял всегда одинаково: «Музыка народная! Слова народные! «Вечерний звон»! Исполняет Михаил Шамшурин!» И начиналось протяжное и внушительное бомканье на полчаса. Это произведение было его любимым. Иногда он затихал, и соседи уже шли к окошку, чтобы понять причину прекращения выступления, но он звонко икал и менял репертуар без должного объявления: «Я вчера была твоею, а сегодня Мишкина! Хер у Мишки как сосна на картине Шишкина!».

Пока он пел из-под липы — громогласно, по-молодецки, ища пьяненькими глазами хоть каких зрителей, жена его Лизавета даже и не показывалась. Как только петь переставал — все: значит, завалился где-нибудь. Он мог и в луже уснуть-утонуть, если дождь — было один раз такое, еле откачали. Мог по зиме в какой-нибудь сугроб свалиться замертво, и тогда надо было его по-срочному бежать спасать, чтоб, не дай бог, ничем не примерз. Соседи об этой его привычке падать в неподходящих местах знали и зимой всем двором поддерживали в живом состоянии, притаскивая сразу после пения на дом к жене. Так он и жил от сезона к сезону, пьяно, шумно и почти не приходя в сознание. Но до зимы в августе было далеко, чего о ней было думать-то?

Сегодня в тени беседки и в ожидании вечерней охранной смены остались две бабы — Бабрита и тетя Труда, могучие, упитанные и какие-то основополагающие, как марксизм-ленинизм.

Но время шло, а Миша со своими жизнеутверждающими песнями никак не объявлялся. В таких случаях его могли заменить в беседке на посту, например, соседские полудети, совсем еще щенки, которые уже бойко и нагло пробовали на вкус взрослую жизнь, отгородившись от родительских глаз неровными зелеными рейками беседки. В беседку эту мог зайти только свой молодняк, но выбор был, к сожалению, невелик: подростковая мелочь обитала только в первом или третьем подъезде, а во втором одно старье — молодняк не водился. Помнятся такие случаи, что пришлые, с улицы, и матом на весь двор орали, и драки устраивали, и бутылки били — в общем, куролесили, не стесняясь, не у себя ж дома! Да и выгнать их было вовремя невозможно. Пару раз милицию пришлось вызывать, чтобы разобраться с драчунами и отволочь их в вытрезвитель, а несколько лет назад вообще одного чудика пырнули ножом, и тот кровью своей залил весь песок в песочнице. Хорошо еще, что соседи примчались на крики, обнаружили его у качелек и вызвали «Скорую». Потом детскую площадку надо было ремонтировать, песок менять и осколки собирать — короче, себе дороже. Поэтому-то бабы и оставались нести ежедневный дозор.

В арке раздались шум и возня, и Нина попыталась увидеть, кто идет, открыв настежь окно и выставив пол-лица на улицу: всю личность просунуть сквозь решетку побоялась, чтобы снова не застрять.

«Чужаки, — подумала Нина, — точно, чужаки — наши так орать не станут». Тех, кто идет, она не видела (арка была на одной линии с ее окном), но стала с интересом наблюдать за реакцией баб. Они вытянули шеи, которые, казалось, были припрятаны до этого момента где-то в позвоночнике, вздыбились, взъерепенились, встали, упершись кулаками в свои мясистые бока, и начали наступление.

— Вы чьи, ребятки? — громко и задиристо спросила для начала Бабрита, крупная тетка с лицом простым, как хозяйственное мыло. Но ей всегда хотелось быть красивой: она красила губы и смачно рисовала брови. Брови часто получались разнокалиберными: то разъезжались к вискам, то почти сплывались в монобровь, мгновенно меняя внешне ее характер, настроение и даже национальность. У нее была тонкая душевная организация, слабое зрение и легкое косоглазие, поэтому во взгляде ее прослеживалось что-то гипнотическое. Иногда она вспыхивала еле сдерживаемым огнем, но сводила эти порывы не к излишкам эмоциональности, а к застарелым остаткам климактерических приливов. Сильно созрев и уйдя с работы на пенсию, она взяла под свое крыло весь двор, обходя его дозором, как тридцать три богатыря, утром и вечером.

Всю свою боевую жизнь она просидела на важном и очень ответственном посту — в бюро пропусков на киностудии Горького. Она засела туда совсем молодухой, когда студия еще называлась «Союздетфильм». Там у нее была каморка за стеклом на пару с другой пропускницей-цербершей, где они солидно и обстоятельно выписывали бумажки, позволяющие пройти на сказочную киношную территорию. Давно это было.

Теперь и Нина увидела ребят. Их было шестеро: четверо парней и две девахи старше Нины года на три-четыре. Они сразу перестали гоготать и собрались в кучку, чтобы достойно встретить пожилого противника, потом вдруг замялись и немного отступили. И хотя, с одной стороны, на чужих старух им было по большому счету наплевать, не маленькие уже, по четырнадцать, а с другой — почти у каждого в семье была такая же бабушка, ну или почти такая же, любимая, заботливая, хоть и строгая, но всегда провожающая в школу горячим завтраком. Может, почти такая же, как эта, к которой все-таки чувствовалось какое-то усредненное уважение, заложенное на генетическом уровне.

— Так чьи, спрашиваю? — Бабрита была непреклонна и всей своей грозной позой показывала, кто здесь хозяин.

— Да мы свои, мы с Мамоновского, — пытался пробиться сквозь охрану самый крупный, прыщавый и пронырливый, лет пятнадцати, видимо, по возрасту и росту вожак остальных. — Нам просто посидеть, а то родители с работы еще не пришли, деваться некуда, — попытался он начать переговоры мирным путем, продолжая нарезать резьбу в носу.

— Сыночка, ты руку-то из лица вынь, когда с женщиной разговариваешь, — приказным тоном произнесла тогда тетя Труда, Гертруда Николаевна, большая и суровая баба ложного интеллигентного вида, не лишенная сдобности и остатков женской привлекательности. — Сыночка, паразит, ты чего сюда без спросу свою шоблу-еблу привел? Чего молчишь? — Она мастерски выдерживала долгую театральную паузу, готовясь к решающему броску, и ее потрепанное и полустертое лицо, напоминающее изъятую из обращения монету, не выдавало никаких эмоций.

— Ты мне просто ответь на один вопрос, — она вдруг заговорщицки подмигнула подруге и снова вперилась взглядом в подростка:

— Ты ходить-то уже умеешь?

Парень удивленно заморгал и серьезно ответил:

— Ну да…

— Так и ходи отсюда на хер! — Труда даже покраснела, но не от стыда, конечно, а от удовольствия, что так подшутила над щенком. — Тут тебе дом родной? Ты мне хоть одного твоего знакомого в нашем дворе покажи, сучий ты потрох! Брыськайте отсюда, мелюзга, чтоб духу вашего здесь не было!

И Труда, одернув свой старый халат, надетый в этот раз наизнанку, бесстрашно пошла на огрызающихся шакальчиков, точно зная, как с ними управляться. Еще бы, она работала когда-то на звероферме и очень хорошо понимала правила иерархии: если не ты их, так они тебя. Сыночка съязвил что-то негромкое своим дружбанам, те заржали в голос, развернулись и пошли к арке искать уют в другом месте. Враг был отбит.

На всякий случай Труда бросила им на посошок, чтоб наверняка:

— И шоб вам усем повылазило, паразиты!

А Бабрита добивала окончательно и бесповоротно:

— Кес-ке-се, — спросила она по-французски, моментально переводя на русский: — А что за нахер?

Подростки от такого напора мгновенно превратились в послушных детей, молча и понуро направились к арке, а бабы-защитницы победно переглянувшись, снова засели в покосившийся блиндаж.

Нинка все сидела на подоконнике, подложив для мягкости под попу подушку, и лениво рассматривала мир. Окно было вечно грязным, как его ни мой, — первый этаж, все брызги и вся грязь облепляли стекла, и картинка была как в тумане. Нине это не нравилось, но сделать она особо ничего не могла. Подоконники были широченные и прохладные, и под каждым в каждой комнате холодник, шкафчик, куда можно было класть запасы, всякие там банки с огурцами, консервы и соленья. Внешняя уличная стенка была тонкой, и в шкафу этом всегда сохранялась прохлада, как раз такая, какая нужна была для сохранения продуктов. Мама объяснила, что раньше, до революции, холодильников не было, вот и делали холодильники в каждом доме. Все шкафчики в квартире и вправду были заполнены запасами — время было советское, дефицитное.

Но у Нины под подоконником стояли банки с сушеными грибами. У них вообще была семья грибоедов, их ели и так, и сяк, и в супах, и в жаренье, и голыми, и с картошкой-луком, и в икру проворачивали, и в пирогах поглощали. А самым интересным была, конечно, охота на них. Нинка с папой, мамой и бабушкой вставали рано-рано, часов в шесть, быстро завтракали, одевались как на настоящую охоту — резиновые сапоги, даже если дождем и не пахло, куртки, штаны, голову прикрывали — и в путь. Еще бабушка давала каждому в руки по ножу и предупреждала: «Убью, если кто нож потеряет!» Они у нее все любимые были — хорошо заточенные, с ручкой по руке. Шли молча до какого-то полянного места с молодым березнячком и невысокой травкой, открытого солнцу и дождику.

— Ищите тут! — командовала бабушка. — И кланяйтесь, прямо-то не ходите, прячутся они от нас!

Все разбредались по кустам и вскоре сходились с полными ведрами чистых пахучих крепких беленьких.

Дома шел разбор: что на жареху, а что на сушку. Бабушка брала чистую кисть с щетиной, очищала каждый боровичок от песка и хвои и откладывала в отдельную корзину. Те, что предназначались для сушки, мыть было никак нельзя. Потом она резала каждый грибок вдоль, нанизывала на толстую нитку и всю эту грибную гирлянду подвешивала в комнате под потолком, прямо у печки. Так грибы и висели почти все лето, хотя для того, чтобы высушить беленькие, вполне хватало двух недель. Но Нина просила бабушку их не снимать, пока она не уедет: ей нравилось жить в сказочной лесной избушке среди подвешенных пучков трав, грибков, залетных бабочек, засушенных и давно забытых букетиков полевых цветов, стоящих то там, то здесь по всему домику в маленьких майонезных баночках.

А дома Нина тащила грибы к себе под окно, засыпала в банку до верха, крепко-накрепко закрывала крышкой, но они все равно ухитрялись всю зиму и весну напоминать и о себе, и о бабушкиной избушке — запах каким-то невозможным образом проникал даже через закрученную крышку и всегда, даже зимой, в комнате стоял тонкий и сначала не совсем различимый аромат чего-то лесного и знакомого. Нинины подружки водили носом и не могли сосредоточиться. И всякий раз обязательно спрашивали — а чем пахнет-то? А пахло действительно лесом, полянкой, разогретой июльским солнцем, земляничкой, уже красной, но так обидно растоптанной, прелой землей и белыми: вон-вон они! под молодой сосенкой! А когда маме надобилась парочка грибов для супа из заветной банки, Нина доставала их сама. Всегда отбирала так, чтобы и шляпка была, и ножка, чтобы все по-честному. Выкладывала из них сначала какую-то мозаику на столе, потом отбирала, какие пойдут в кастрюлю на этот раз, и гордо, потому что сама нашла их в лесу, несла маме на кухню.

Нина жила в дальней комнате в углу дома — слева от арки, в самом тупике. Нинино окно выходило прямо на крышу чужой котельной, в которую можно было войти только с соседнего двора, но крыша, поднимающаяся от земли почти на метр, была целиком в Нинином владении. Пятачок перед ее окном был влажный, заросший мхом и плесенью. Солнце сюда никогда не заглядывало: как оно могло сюда достать? Никак! Зато из кирпичной кладки прямо в ее окошко рос какой-то высокий, мощный и очень многолетний, практически вечный сорняк. Он колосился и матерел из лета в лето, а зимой ненадолго застывал в недоумении, не сбрасывая листвы. Нине он был по душе. Его мощные корни впивались в цемент между кирпичами, залезали в щель между кладкой и асфальтом и со временем целиком ушли под дом. Видимо, в той сырой темноте им больше нравилось жить. Солнца ему в тупике, конечно, не хватало, он и приспособился к теневой жизни, начав что есть силы расти и тянуться ввысь.

Подоконник был любимым Нининым местом. Здесь она делала уроки, читала, мечтала, играла. Тут рядами стояли старые и любимые, совсем из детства, игрушки, с которыми Нина никак не могла расстаться, хотя понимала, что давно пора — она уже не маленькая. Ну как можно было выбросить дряхленького Буратинку с дурацкой улыбкой, смеющимися глазками и бровками домиком? А любимого резинового серого ежика с нарисованными неколючими иголками? Раньше он пищал, но теперь пищалка выпала… А неужели рука поднимется выкинуть пусть и не совсем целую, с утратами, кремлевскую башню со звездой? Она совсем для маленьких, конечно, но Нина помнила, как собирала и разбирала эту красоту, нанизывая ее детали на огромный закругленный штырь. Ее купил папа, когда они ходили в «Детский мир». Как можно с этим расстаться? А вот эти миленькие, полувыцветшие, но такие любимые растрепанные куколки и старенький тряпочный клоун с красным носом? А страшная кукла, которую она любила из жалости? «Нет, они вечно будут сидеть со мной на подоконнике, — думала Нина, — так веселей — все-таки не совсем одна».

Нина снова высунулась посчитать голубей. Пусто. Видимо, они спрятались под навес или сидят у Лели на балконе, она всегда оставляет им крошки. На качелях тоже никого. И соседей нет, только белье чуть раскачивалось на веревке — маленькие шапочки, крохотные распашоночки, пеленочки — весь набор для нового человечка. У тети Майи родился сыночек. Нина видела его крохотное сморщенное и совершенно некрасивое личико, совсем не игрушечное и крикливое. Новый сосед. Нина подошла на него посмотреть, когда тетя Майя выносила его во двор. Егоркой, кажется, назвали.

Нина все сидела и сидела так у окна, мусоля книжку и вспоминая, как здорово она проводила время у бабушки в деревне, откуда на днях приехала, сколько грибов сама насушила и ягод съела. Обхватив руками коленки, она подставляла лицо приятному теплому ветерку, который собирал во дворе пыль и с удовольствием обдувал ею девочкино лицо. Пора уже было собираться в школу — до начала занятий оставалось всего несколько дней. Нина вспомнила о белых огромных бантах, которые мама по ее просьбе заранее красиво и пышно завязала, чтобы не торопиться утром перед первым школьным днем. Взяла их с книжной полки и аккуратно пристроила на голове, просто приложив. И хотя она уже не маленькая, но банты были такими красивыми и пышными, что сознательно отказаться от них было невозможно. Один бант все время скатывался на пол, как колобок, но Нина снова и снова поднимала его и настойчиво всовывала в косы-«баранки», которые мама заплетала ей каждое утро. Наконец она снова села на подоконник, уже самая красивая на свете, с огромными бантами-одуванчиками, взяла книжку и уютно устроилась, посадив рядом старика Буратинку.

Родители у Нины были молодыми архитекторами, и Нина всегда хвасталась ими во дворе. «Их зовут Варя и Володя, они придумывают дома и квартиры, — с придыханием говорила она ребятам, — чтоб удобно было жить. Это их работа, не каждый так умеет. Сначала клеят домики из бумаги, показывают начальникам, но чудеснее всего, когда эти уже ненужные домики они отдают мне поиграть. Насовсем. И знайте, домики, склеенные из бумаги, называются «макет», — учила она детей. В эти бумажные макеты она играла все детство. И хотя эти белые макеты были совершенно не похожи на те, где обычно живут принцессы, но все равно играть в них было очень интересно, особенно когда рядом с игрушечными домиками росли зеленые деревья из клееных ниток, а по бумажному тротуару парами гуляли бумажные люди. Нина представляла, кто где живет из этих ненастоящих человечков, и давала им имена.

По вечерам родители очень часто уходили в гости: друзей у них было предостаточно, и их уходы стали делом совсем обычным.

— Ты уже большая девочка, — сказала мама в первый раз, когда соседка не смогла остаться с Ниной, а родителям очень-очень надо было пойти на чей-то день рождения. Ну очень-очень! — Мы с папой скоро вернемся. Котлеты на сковородке, ты знаешь. Хлеб я тебе нарезала. Чай налила. Если захочешь спать, почисти зубы и ложись, хорошо? Не жди нас.

Нине тогда понравилось, что к ней наконец стали относиться по-взрослому: она давно уже мечтала вырасти, но все никак не получалось, а тут раз — и почти большая. Сначала она, конечно, немного испугалась, что останется в квартире совсем одна, но не подала виду. И на всякий случай крепко-накрепко обняла маму с папой перед их уходом: вдруг они больше никогда не увидятся? И очень постаралась не заплакать, потому что взрослые дети плачут редко, если уж только совсем припрет. Она закрыла дверь на оба замка, еще раз на всякий случай подергала дверь и включила свет во всех комнатах. Походила по пустой гулкой квартире, прислушалась. Все звуки были знакомыми и успокаивающими. На кухне громко тикали старенькие часы в металлическом корпусе и капала по капле вода из крана. Папа все обещал починить кран, но то ли у него не получилось, то ли на это, как обычно, не хватало времени. В ванной гудела газовая горелка, которая каждый раз вспыхивала со страшным хлопком, когда включалась горячая вода. В комнатах тоже было тихо. Ничего страшного. Все родное и привычное. И со временем она совершенно перестала бояться оставаться дома за хозяйку, когда уходили родители. «Главное, не жги спички и никому не открывай дверь», — предупреждала мама.

Варя, Нинкина мама, была невозможная красавица с горючей смесью из многих кровей, которые тонко оттенялись одной, алтайской. В прабабушку ее, настоящую алтайскую принцессу из самой Каракольской долины, места священного и почитаемого, влюбился доктор, который вдруг решил уехать от обширной московской практики, чтобы изучать народные лечебные возможности. То ли ему кто посоветовал, то ли он сам пришел к такому необычному решению, но он приехал с рюкзачком за тридевять земель, оглянулся вокруг и замер от красоты: пышные кедры стоят, расшаряпились, под ними ярко-оранжевые жарки, огоньки их еще называют, прямо полями, полями, вдали чуть голубеют горы, покрытые где сплошь лесом, а где полностью лысые. И облака, белые и кудрявые, залегшие на вершинах в ожидании, пока их не сдует ветер, самим-то шевелиться лень. А по горам пасутся на вольной траве тонконогие и гривастые кони, и коршун в вышине завис над головой, высматривая полевку или суслика, да полная тишина-покой. И он не совсем поверил попервоначалу, что вся эта роскошь возможна на самом деле, долго так простоял и почувствовал, что начал растворяться, и уже непонятно, где заканчивается сам, а где начинается природа…

Постоял так еще, повдыхал целебного воздуха и пошел по наводке в аил, куда велели. Там знахарка с внучкой двенадцатилетней жила — алтайка не древняя, но мудрая, знающая, немногословная и обветренная всеми ветрами. Секреты выдавала с трудом, но, видимо, была слишком обязана рекомендовавшему, поэтому приняла столичного доктора без строптивости. Жил он целый год гостем в аиле на мужской половине, любовался на первозданную и какую-то диковатую красоту девочки, которая позвякивала колокольцами в косах для отгона злых духов. А как девочке исполнилось тринадцать, хозяйка сама предложила выкрасть ее и с собой забрать, чтобы жизнь была полегче.

Вот такая легенда, а как оно было на самом деле, никто и не помнил. Но кровушка алтайская эта, природная, целебная и могучая, влилась тогда в семейную историю и приукрасила все потомство. Со временем, с поколениями, драгоценная эта жидкость разбавилась, но не утратила пикантности. Вот и в Варваре было что-то такое, что заставляло мужчин поворачивать голову ей во след, смотреть с восхищением, и не просто смотреть, а вглядываться, а потом ловить себя на мысли: а что это было-то?

Да и Нинке с лихвой перепало красоты, нераспустившейся пока, бутонной и очень обещающей. Они с мамой и папой жили в абсолютном счастье! Нина чувствовала это счастье, оно слегка покалывало виски и щекотало ноздри. Папа не мог пройти мимо мамы просто так, не коснувшись ее, не чмокнув в шею, не шепнув на ушко что-то особенное, Нинке еще непонятное. А еще они очень любили стоять, обнявшись, все втроем. Папа брал Нину на руки, подходил к маме и обнимал ее. Нина зависала на родных шеях, попискивая от удовольствия, а родители в эти мгновения откровенно и пронзительно смотрели друг другу в глаза, словно передавали друг другу какую-то очень важную, жизненно необходимую информацию.

А потом счастье куда-то улетучилось. У Нинки перестало щипать в носу и покалывать виски. Она не понимала, что происходит, просто не чувствовала того необъяснимого, что было раньше. Перестали молча стоять втроем, чуть покачиваясь, словно стараясь друг друга убаюкать. Когда папа приходил вечером с работы, то только Нина бежала к нему навстречу, а мама продолжала греметь кастрюлями на кухне или читать, отвернувшись к окну. И к тому же по вечерам мама с папой перестали вместе ходить в гости. Нина сначала этому даже очень обрадовалась: то мама, то папа все чаще и чаще оставались с ней. Она что-то такое чувствовала, но не понимала, как это ощущение себе объяснить: стало меньше радости, что ли? Мама перестала так весело и задиристо смеяться, папа больше не называл маму ласково Варюхой и перестал пристально и как-то по-особому на нее смотреть — он просто прекратил на нее смотреть вообще и все время отводил глаза. Внутри семьи происходило что-то необычное, хотя все вроде было почти как всегда: сначала мама будила Нину, собирала ее в школу и шла на работу, потом уходил папа, потом Нина одна возвращалась домой, разогревала обед, делала уроки и ждала родителей. Все как обычно, но детская кровь уже чуяла то, что никак не решались сказать родители.

Однажды вечером грустный папа зашел к ней в комнату, присел на краешек кровати и вместо того, чтобы в который раз почитать любимого «Маленького принца», сказал каким-то не своим голосом:

— Нинок, ты знаешь, как я тебя люблю. Ты уже большая, тебе целых девять лет, и я хочу, чтобы ты постаралась меня понять. Мне надо от вас уехать. Я мог бы придумать тебе разные сказочные истории, но скажу прямо, как взрослой. Твоя мама полюбила другого человека. Так случилось, и в этом никто не виноват, ни мама, ни я, и тем более ни ты. Я уйду жить в другое место, но я всегда-всегда рядом с тобой, ты должна это знать. Мама выйдет замуж за другого человека, но мы все равно с тобой будем часто видеться.

И все. А утром он поцеловал ее, взял свой маленький клетчатый чемодан, с которым обычно ездил в командировки, и ушел. С тех пор вот уже целых два года жил где-то параллельно.

Нина все еще сидела на своем насиженном месте и скучала, глядя в вечер. Мама еще не вернулась, а отчим красил в ванной волосы басмой и пел арию Ленского из оперы «Евгений Онегин». Нина арию не любила, не любила она и отчима.

Он завелся в их квартире год назад — ну, может, чуть больше. Переехал почти сразу после папиного ухода. Заявился уже с чемоданами, коробками, пачками книг, перевязанных бечевками, и даже лыжами, хотя стояло лето. К лыжам были прикреплены еще ботинки и палки, которые оказались довольно небрежно связаны в один букет, и когда мама попыталась прислонить лыжи к стене, тщательно выверяя центр тяжести, эта неуклюжая конструкция все равно рухнула на пол со звоном и грохотом поперек комнаты, как только мама отошла.

Нину эти лыжи ужасно тогда расстроили. Нет, даже разозлили! Не потому, что они вдруг заняли всю комнату, и не потому, что упали, — Нина испугалась другого: неужели этот чужой дядька собирается остаться до зимы? «Он тут будет еще и на лыжах расхаживать? И будет жить в нашей же квартире?? А если все-таки вернется папа, как тогда? Он увидит этого нового, и что? Как они уживутся?»

Нина злилась еще и на маму. Та как-то очень вскользь ей сообщила о том, что дядя Игорь переезжает к ним в квартиру — так, между прочим, провожая Нину в школу.

— Тебе он понравится. Он заботливый, добрый и очень умный. Ты можешь даже называть его папой, если захочешь. А еще у него есть сын, он старше тебя, но я уверена, что вы подружитесь.

И все. А вечером этот добрый и заботливый ввалился в квартиру со своими лыжами. У Нины даже времени не было привыкнуть к мысли об этом чужом дядьке, который так нагло вперся в ее пространство.

— Меня зовут Игорь Сергеевич, деточка. Мы с тобой поладим, — сказал он, противно потрепав ее по щеке холодной липкой рукой, а мама виновато улыбнулась.

Но самое ужасное в этом чужом никудышном дядьке было то, что он стал называть маму незнакомым именем «Чаровница».

Новость о разводе Вари с Вовой во дворе обсасывали долго. Бабы гудели: как можно было променять молодого, умного и обаятельного архитектора, Нинкиного отца, на полную ему противоположность — стареющего и лысеющего архитектурного начальника? Ни уха ни рыла, никакущий мужик по сравнению с Володькой, и чем он Варьку взял, непонятно. Может, бледностью своей, предложила Труда. Ведь бледность — признак аристократизма. Володька-то из тех, что попроще да поконкретней, а тут целый бледный аристократ, захихикала Труда. Ага, или просто бледный и больной, вставила свое Лелька, все аристократы вымерли давно, а кто не сам вымер, тех повырезали! На Лельку тогда шикнули: не дело это так говорить, резали, кого надо было резать, и дальнейшие обсуждения сразу пресекли, не переводя частные дела в широкомасштабные. В общем, думали-гадали и решили, что своим начальственным вальяжным видом взял, деньгами или властью. Власть-то штука привлекательная. Хотя старый конь борозды не испортит, но и глубоко не вспашет, говорили бабы. И если немного подождать, должно же в конце концов прийти понимание. Они все ожидали и ожидали, но понимание никак не приходило, хотя для них это было очень важно: а как же, это ведь объяснило бы Варькин поступок.

Бабрита решила, что это была страсть — обыкновенная бабская страсть, ничего больше. Супружеская жизнь, видимо, застоялась, наскучила, захотелось зигзага, вот Варька и свернула первая. Лучше безобразие, чем однообразие, хотя, конечно, к Варюхе это не относится, не такая она — так, просто присказка для красного словца, сказала Бабрита.

И бабы действительно млели от ритуального, даже какого-то сакрального процесса обсуждения всех этих мочеполовых проблем, от многочасовых посиделок под старой липой, хотя и прекрасно осознавали мнимую значимость подобных разговоров. Но сам процесс! Какой это был приятный процесс — разобраться в чужой личной жизни, поворошить белье, понадавать пустых советов и вообще посетовать на горькую бабью жизнь в принципе.

— Девчонке-то какой под дых, — качала маленькой головой Лелька-карлица. — Варька-то ладно, сейчас в неге, чего с нее взять, другим местом думает. А дите как? Что у нее в мозгах сейчас происходит? У Варьки-то голова пока не включается, а как первый шорох пройдет, она все сразу и усечет, а уж поздно будет, дочуре жизнь искалечат. Как можно было от такого Вовки девку забрать и этого старого пердуна в дом ввести? Ох, у меня прям сердце царапает, как вижу со своего балкона эту девочку на подоконнике. Сидит, худющая, три кило костей да ложка крови… Смотрит часами в одну точку, уставится и глядит незнамо куда…

— Ну да, и ты еще тут со своим неимоверным любовным опытом все по полочкам разложила. Ох, и помотало же тебя по чужим кроватям, можно подумать! А у тебя, что ль, не старый пердун был, клоун-то твой? Первый и единственный! Разве ж ты соображала, когда под рыжего лезла? Извини, конечно, что я со всей прямотой, но из песни слов не выкинешь! Это ж природа! А ты баба! Хоть и мелкоскопическая.

— А может быть, тело и дворняги, зато сердце чистейшей породы, — Бабрита всегда вступалась за Лельку.

— А то мы не знаем! Нашла от кого Лельку защищать! Ты что, обиделась? — спросила она Лельку.

— Нет.

— Сильно?

— Да.

— Здассьте-приехали! Да я любого за тебя прибью! Прекращай немедленно! Я что хочу сказать, — Труда на секунду замялась, пытаясь подобрать правильные слова и в который раз всем все растолковать. — Я не про то, что покаяться никогда не поздно! А вот согрешить можно и опоздать! Вот я, например, опоздала, и каяться не в чем! А я бы с удовольствием! Этому недодала, этому недодала, а тому и вообще не дала! Так и осталась в гордом одиночестве! А жить нужно так… — Труда прищурилась, словно увидела где-то вдалеке, как именно нужно жить, — чтобы было стыдно рассказать, но приятно вспомнить! Сейчас-то тебе, Лелька, легко говорить, надо — не надо, а коли страсть припрет, то думает все то, что ниже головы! А сама так бы и жила, если одной головой думала, то до сих пор не было бы ни котенка, ни ребенка, сплошной цирк зажигает огни! Да что тут говорить, беда с Нинкой, просто беда.

Тетя Труда одернула свой боевой халат по старой привычке, как это обычно делали школьницы перед физруком, перестала моросить руками и продолжала свои философские рассуждения:

— Хотя и Варьку по-женски можно понять. Баба-то вечно свой случай ищет, а тут вон какая возможность — начальник! Это уже, скажу я вам, совсем другие каблуки! Может, денежные проблемы у них с Вовкой начались, вон уже который год Нинку летом к бабушке отправляют, сколько на море-то вместе не ездили… Как говорила одна моя знакомая, мужчина без денег — это подруга.

— Да никогда Варюха деньгами не болела, — махнула рукой Лелька. — Ни-ког-да! Не может это быть причиной, чтоб дочку отца лишать!

— Много ты понимаешь! Могло — не могло! — вздохнула Труда. — Она даже и не сопротивлялась, мне кажется. Где твой хваленый еврейский ум? Подвернулся денежный, она и решилась. А может, и из-за дочки как раз. Кто знает…

— Ага, сопротивляется-сопротивляется, а потом раз — и на матрас…

До Вариного раскрытого окна часто доносились эти дурацкие поговорки и бабьи разговоры, выданные в приступе дурной правды. Она тихонько краснела, сидя на кухне, встряхивала головой и отворачивалась, отправляясь к своему солидному Игорьсергеичу.

Вскоре бабьи страсти во дворе утихли. Нинкин отчим перестал быть новостью и прижился вместе со своими лыжами. Он был тих, почти незаметен, с вязким в гнусавинку голосом, голым безбровым лицом с достаточно выразительными, но вечно полуприкрытыми глазами. Когда он с кем-нибудь разговаривал, то глаза и вовсе держал закрытыми, что было достаточно неожиданно и малоприятно. Приходя домой, он надевал домашнюю майку, полосатые пижамные штаны на подтяжках и садился работать. Иногда чертил что-то важное, иногда писал, но чаще просто читал, сильно слюнявя палец и громко перелистывая страницы. Его как бы не было. Обращался со всеми слишком вежливо, но Нину вниманием почти не одаривал, а сын к нему и вовсе не приходил. С мамой, бывало, он о чем-то ворковал, но и то только по вечерам, когда Нина ложилась спать.

Оказалось, что в общем-то он не слишком сильно мешал их давно устоявшейся жизни. Только ванную занимал надолго и смешно там фыркал. И еще пел. Репертуар его был невелик: ария Ленского из оперы «Евгений Онегин», и все. Может, он и знал что-то еще, но то ли эта маленькая ванная с гудящей колонкой навевала «Куда, куда вы удалились», то ли процесс смешивания басмы с хной по традиции сопровождался именно этим Чайковским, то ли он просто жалел, что куда-то удалились весны его златые дни и именно поэтому красился.

Голос его звучал тонко, даже приятно, шум воды тихонько аккомпанировал его музыкальному фырканью и вот, наконец, Игорьсергеич выходил из ванной в какой-то невероятной чалме из чертежной кальки, которой прикрывал впитывающуюся краску. Каждую неделю в течение целого часа он ходил в этом восхитительном головном уборе и смахивал на брата Снежной королевы, как если бы он у нее был. В этот час Нина его практически любила. Она по возможности чаще путалась у него под ногами, тайком бросала восхищенные взгляды и представляла, как бы он выглядел, например, в серебряном расшитом камзоле с кружевным жабо, в коротеньких атласных штанишках, белых чулочках, в серебряных ботинках с огромными пряжками, ну и всякое остальное — плащ, перчатки, шпага. Ей где-то попался такой рисунок красивого господина — то ли в сказке про Кота в сапогах, то ли в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, то ли еще где, но Нина тогда навсегда его запомнила. А мятые полосатые штаны и старая майка Игорьсергеича совершенно не вязались ни с тем шикарным образом, ни с прекрасно-художественной чалмой на голове. Через час, когда помесь басмы с хной уже сделала свое черное дело, впитавшись не только в корни реденьких волос, но и в саму кожу, а может, даже в череп и в мысли, Игорьсергеич опять надолго занимал ванную, и через тонехонькую дверку раздавалось снова:

Куда, куда вы удалились,

Весны моей златые дни?

Что день грядущий мне готовит?

Нина не очень понимала все эти странные вопросы, да и смысл арии в целом, но уже знала ее наизусть и часто напевала во дворе, качаясь на качелях. Куда-а-а, куда-а, — качалась она туда и обратно, — вы удали-и-лись, — и снова вперед и назад. Когда двор был пустой, Нина прибавляла звук. А однажды она получила дерзкий ответ на один из вопросов Ленского. Затянула, как водится, мечтательно мурлыкая и подражая отчиму, «куда, куда вы удалились…» — и вдруг услышала возмутительное:

— Пошли-и-и посрать и провалились! — это спел противный Васька, сосед из старого желтого домика со львами. Он задирал всех, не только Нинку, характер был такой. А в тот раз неслышно подкрался сзади, прикидывая, какую бы сделать пакость, а тут Нинка как раз и запела.

Теперь стоял сзади и ржал, как наглый конь. Нина сделала тогда вид, что безумно обижена, смерила Ваську надменным взглядом и ушла. Но с тех самых пор, карауля Игорьсергеича у ванной комнаты, она ждала миг, чтобы таинственным шепотом и обязательно так, чтобы никто не дай бог не услышал, дать ответ на первую музыкальную фразу его арии. И как шпион, стояла под дверью, победно и хитро улыбаясь.

С Васькой этим дворовым случались одни проблемы. Он был на два года младше Нины, но уже слишком борзый и на всех наезжающий. Он был сыном настоящей цирковой карлицы Лели, ровно в метр ростом, которая прижила от старого рыжего клоуна, еле выносила ребенка и чуть не умерла в преждевременных родах. И было почти невозможно представить, как смогли они оба выжить, мать и сын. Цирковое имя она носила звучное — Иоланта, но за кулисами все ее звали Лелей.

Леля была ассистентом дрессировщика и выступала в нелепом костюме с галунами. Она била хлыстом по арене, кричала своим птичьим голоском: «Бравушки, мои хорошие!» и смешно бегала за тиграми, переваливаясь, как уточка. Трижды за ее мученическую жизнь на нее нападали хищники и нещадно рвали ее маленькое тельце, трижды хирурги его подлатывали, и она снова выбегала вперевалочку на арену.

А потом у нее случилась любовь с рыжим клоуном, который после представления снимал свой рыжий парик и красный нос и превращался в прекрасного пожилого принца и удивительного рассказчика. И вот под один из своих волшебных рассказов он и обрюхатил храбрую карлицу, а потом перевез ее жить к себе в квартиру и вскоре помер, оставив Лелю с Васькой единственными наследниками.

Леля была на удивление доброй, и непонятно было, как в таком крошечном организме умещалось такое огромное сердце. Да и Васька не был злым — просто он привык с детства защищать мать, поэтому и предварял своей ершистой реакцией любые попытки ее оскорбить или осмеять. Везде ходил с мамочкой, именно так ее называя, боялся отпускать ее одну в люди и не обращал внимания на насмешки сверстников. Лелю во дворе любили, а Ваську-волчонка немного побаивались, но все же уважали.

Они жили в прекрасной квартирке с балконом на втором этаже старинного дома. Балкон был самым любимым Лелиным местом. Никто никогда не знал, когда она на него выходила, — ее просто не было видно, ростом она не дотягивала до перил, но большую часть летнего времени проводила именно там. Иногда над перилами торжественно проплывала лейка и сама поливала цветы — только тогда двор и понимал, что Леля сейчас на балконе и держит лейку высоко над головой. Одна лишь Нина из своего окошка видела, когда Леля выходила на балкон, поскольку закрыт цветами-вьюнами он был только с двух сторон, а со стороны Нины цветы не росли. Нина любила смотреть, как Леля делает там свою нешуточную цирковую гимнастику, как кормит клоунского говорящего попугая Жарика, сидящего в клетке, как садится на детский стульчик и начинает что-то штопать Ваське или вязать. А когда Леля видела Нину, то обязательно что-нибудь спрашивала у нее своим ангельским голосочком: про отметки, про маму-папу, про Буратинку на окошке, про бабушку в деревне… Даже сырниками угощала, вкусные они у нее получались. Нина любила свою соседку и совершенно ее не стыдилась. Да и во дворе все уважали Лелю, вся жизнь которой состояла из малых, но очень значимых поступков.

Мама, а Нинка любила звать ее мама Варя, теперь абсолютно не боялась оставлять дочку дома: совсем взрослая уже, убеждала себя и ее, одиннадцать, пусть на хозяйстве будет. И снова зачастила с Игорьсергеичем то в гости, то в театр, то к кому-то на дачу на все выходные. А Нинка с удовольствием просиживала одна на своем уютном подоконнике с книжкой, следила за Лелей с Васькой, за тем, кто качается на качельках, за теми, кто выходит во двор и кто уходит, подглядывала, как целуются под навесом у дома Бабритина поздняя дочка Нелька с красавцем военным в шикарной форме, как Майя выставляет под окна коляску с копошащимся Егоркой, как Труда вывешивает под липой линялое белье — в общем, наблюдала жизнь. А потом, когда темнело уже настолько, что все вокруг проглатывалось темнотой и двор как бы переставал существовать, Нина шла с дозором по гулкой квартире и тщательно проверяла, хорошо ли заперта дверь, после чего мыла свою тарелку с вечно недоеденным ужином, чистила зубы, как наказывала мама, и, еще раз заглянув во все углы, не притаился ли там кто, спокойно шла спать, оставив все-таки свет в прихожей. На всякий случай.

Вот и сегодня она сделала все как положено, помылась-почистилась, пофыркала в ванной и пошла к себе в комнату, погасив для разнообразия свет при входе и оставив гореть только лампу в коридоре. Дверь оставила приоткрытой — все-таки в светлоте спокойнее. Потом плюхнулась с размаху к себе на кровать и стала радостно подпрыгивать на попе под звонкий пружинный скрежет, отчаянно помогая себе руками, чтобы взмыться как можно выше, прямо до потолка. Но до потолка не получалось: попа оказалась тяжелее, чем хотелось, и отрывалась от кровати с большой неохотой. Потом Нина сняла платье и хотела уже было надеть ночную рубашку, но вдруг о чем-то задумалась и подошла к шкафу. Там среди яркой маминой одежды торжественно и немного в сторонке висела совершенно новая коричневая школьная форма с белым, в оборках, фартуком. Старую форму отдали кому-то из соседей во дворе, хотя она давно уже была стыдно-протертая. Новый черный повседневный фартук грустно болтался на отдельной вешалке: первого сентября он в школу не пойдет. Нина тронула оборки, провела рукой по шоколадной ткани платья и вдруг, решившись на что-то важное, бережно сняла форму с вешалки. А почему бы не примерить ее еще раз? Платье купили месяц назад, и Нина испугалась, что могла сильно вырасти за это время, ей все это говорили, и первого сентября форма может просто не налезть. Нина покрутила ее перед собой, приподняла и набросила, внырнув, как в воду, потом поправила кружевной воротничок-стойку и завязала белый праздничный красавец-фартук с этими сказочными оборками. Закрыла шкаф, чтобы увидеть себя в зеркале на дверце, которое всегда смотрело на нее с самого рождения, сколько она себя помнит. Форма вполне ладно сидела на ней, а стойка была дивно как хороша! Они с мамой долго выслеживали именно этот фасон: отложные воротнички ей совсем не нравились, выглядели простецки и слишком чопорно, как-то даже по-старушечьи, что ли. Нина с самого детства обожала рисовать принцесс и всегда почему-то делала им такие же воротнички, волшебные, кружевные, высокие, которые словно держали голову в гордом неприступном состоянии и не давали ей наклониться. Нина еще раз в восхищении взглянула на себя, но вспомнила про банты и метнулась к полке. «Ты так и будешь до десятого класса носить такие пышные банты?» — спросила ее на днях мама. «А почему нет? Это же очень нарядно! И потом, я же не в десятый класс хожу, а только в пятый!»

Нина, наконец, приладила их и снова застыла перед зеркалом. «Какая красивая! — подумала она. — Ну почему это не признать, это же не стыдно!»

Она и вправду была хороша: русокосая, тем более что мама с рождения еще ни разу ее не стригла, и за одиннадцать лет волнистые волосы выросли намного ниже спины. Нина даже не знала, какие у нее волосы на самом деле — сразу после ванны они почему-то выглядели прямыми и темными, но только раз в неделю после мытья, а все остальное время они были довольно светлые и волнистые. Волнистость эта усиливалась ежедневными косичками, которые расплетались только на ночь. Еще у Нины была удивительная, в маму, выкройка глаз — чуть раскосые, лучистые, но при этом светло-серые в голубизну. Эта необычная форма и цвет приковывали взгляд, и поначалу даже нельзя было понять, что именно привлекает в этой миленькой девочке помимо врожденной грации и хрупкости. И еще Нина все время улыбалась, даже родилась с улыбкой, словно обрадовалась, что наконец-то родилась, вспоминала мама, и с тех пор вообще редко хмурилась.

Нина покрутилась перед зеркалом, порадовалась своему отражению, несколько раз даже подпрыгнула — ей захотелось посмотреть, как вместе с ней подпрыгивают в волосах бантики. Наконец, раскрасневшись, остановилась, сняла с себя форму и, аккуратно расправив, снова повесила в шкаф. Пора уже было спать. Нина села на кровать, вынула из-под подушки аккуратно сложенную ночную рубашку, надела и сладко потянулась, откинув одеяло.

В этот миг в окошко кто-то тихо, почти беззвучно заскребся. Звук был почти неслышный, он скорее чувствовался, чем слышался, почти не нарушая привычную тишину. Нина вздрогнула, вскинула бровь и, затрепетав ресницами, посмотрела в сторону этого мышиного звука. Занавески были задернуты не слишком плотно, кусок уличной черноты все-таки проглядывал, и девочке почудилось, что кто-то там есть и смотрит на нее в щелку сквозь не до конца задернутые шторы. Она безумно вдруг испугалась, ее насквозь прошил ужас, но не потому, что кто-то стоял у ее окна, а что этот кто-то видел ее почти раздетой. И вообще она такого не ожидала: раньше никто и никогда не подходил к решетке так близко, для этого надо было специально шагнуть на крышу котельной, хоть и совсем невысоко от земли, но все же подняться.

Нина тихонько встала и на цыпочках подошла к окну, долго не решаясь отодвинуть занавеску. Ей даже не хотелось до нее дотрагиваться, словно это была гадкая и вонючая половая тряпка, которую вдруг повесили на всеобщее обозрение. Ей стало страшно: вдруг, стоит только до нее дотронуться, она приоткроет того, кто прячется за окном?

Снова кто-то заскребся, уже немного настойчивей чем раньше, словно требуя впустить. Нина явно различила — это был человек. Такой звук могли издавать только барабанящие пальцы, и девочка была в шаге от этого звука, отделенная только занавеской в зеленую полоску. Она, зажмурившись, стала мять тяжелый край ткани, чтобы хоть чуть привыкнуть к вдруг нахлынувшему животному страху, и безысходно закружилась на месте, заматываясь в занавеску, как в кокон. Она кружилась, обнажая комнату и подставляя ее под чей-то жадный взгляд, но не понимая этого. А тот, кто стоял за окном, с усмешкой следил, как задвигалась портьера, затрепетала, словно в нее, как в ловушку, попался маленький пугливый зверек, который еще не знает, что вскоре ждет его, но совершенно точно догадывается об этом своим звериным чутьем. В занавеске оказалось темно и пыльно, как в деревенском бабушкином чулане, даже еще темней. Нина приоткрыла глаза, потом крутанулась вокруг себя еще разок и занавес, как в театре, целиком открыл комнату.

— Выходи, малышка, выходи, я знаю, где ты!

Приглушенный голос незнакомца хорошо слышался в открытую настежь форточку, и Нине показалось, что он раздался возле самого уха, словно тот, кто говорил, прятался в занавеске рядом с ней. Нина вздрогнула от неожиданности.

— Ну что ты ведешь себя как маленькая, выходи-и-и-и, не надо меня бояться…

Голос его звучал убедительно и спокойно, совершенно безопасно — так обычно разговаривают врачи в детских больницах, чтобы показать, что укол — это совершенно не больно, а просто необходимо. Полосатая ткань надежно, как казалось Нине, защищала ее от того, что было ей в данный момент не очень понятно и вызывало опасение. Она подняла голову вверх и посмотрела из своего колодца на кольца, которые крепко держали ее кокон. Хотя… С другой стороны, ей было очень любопытно, кто же стоит у окошка, как он выглядит и чего ему надо. Девчонкина кровь вдруг взбудоражилась от мужского шепота, пошла волнами, неосознанно загорячела и пересилила ребячий пугливый разум. Нина подумала еще мгновение, отдалась инстинктам, дернулась и стала медленно разворачиваться. Она же не сможет стоять тут, спеленутая, целую вечность! Кокон становился все менее тугим, сковывал ее все слабее и слабее, пока не освободил девчонку из своих объятий. Занавеска колыхнулась, расправилась и выплюнула раскрасневшуюся Нину, оставив беззащитно стоять посреди комнатенки.

За решеткой, прямо на земле у старого сорняка, сидел мужчина, прислонившись к стене, и улыбался, глядя на эти смешные девичьи маневры. Просто улыбался, чуть склонив, как странная ночная птица, большую голову набок. В нем не было никакой угрозы, совсем никакой. «Какая может быть опасность в человеке, который так добро улыбается?» — подумала девочка. Потом улыбка его вдруг ушла, он вроде как с усилием поднял в секунду потяжелевшие веки и стал жадно высверливать девочку черными серьезными глазами-буравчиками. Ноздри его затрепетали, руки замяли край выпущенной сверху брюк рубахи. Сначала он посмотрел прямо в ее ланьи глаза, отчего Нине стало очень неловко, просто необъяснимо неловко, потом на рассыпанные по узким плечикам волнистые локоны, на все еще пристроенные в волосах бантики, на тоненькую цыплячью шейку с прозрачной молочной кожей, через которую просвечивала голубая кровь. Взгляд заскользил вниз по веселой ситцевой рубашечке с мелкими детскими кружевами и смешными зайчиками, а потом остановился на худых девчачьих ножках с изящно оформленной породистой щиколоткой.

— Какая ты хорошенькая!

Голос дяди был тихий и чуть хриплый, словно у него вдруг заболело горло.

— Не бойся меня. Как тебя зовут?

— Нина.

Она испугалась, конечно, но виду не подала, она же почти взрослая! Его улыбка была похожа на Нинину — все тридцать два зуба были в пределах видимости, и Нина сразу заулыбалась в ответ.

— А как тебе идет школьная форма, Ниночка! А какие бантики — глаз не отвести!

Дядя тихо говорил, и Нине нравилось то, что он говорил, да и голос его нравился.

— А вы не вор? — вдруг спросила Нина, вспомнив, почему папа поставил решетку.

— Нет, я специалист, — просто ответил дядя. — Хожу и проверяю, готовы ли детки к школе. Ты готова. Подойди ближе, я поправлю тебе бантик. Ты не забудешь снять их на ночь? А то сомнутся.

Нина послушно подошла. Дядя уже не казался ей странным, прическа необычной, а глаза злыми. Он протянул руку в окно, поправил бантик и тыльной стороной ладони погладил девочку по щеке.

— Иди спать, малышка, мы еще увидимся…

И еще раз посмотрел на нее, словно хотел запомнить для чего-то очень важного. Рассматривал он ее недолго, казалось, всего какую-то минуту, но цепко и внимательно, будто примериваясь к прыжку, а потом, еще раз улыбнувшись, вдруг сделал резкий шаг вбок, бесшумно соскочил с приступки и растворился в темном мертвом дворе.

Нина в общем не очень-то и испугалась, просто не ожидала увидеть чужого так близко, лицом к лицу. Она никогда не встречала его раньше, он точно нигде не попадался ей на глаза — ни на ее родной улице, ни в окрестных магазинах, ни тем более в их дворе, уж она бы точно запомнила. Дядька был немного странным, хотя таких много ходит по городу. Единственное, что очень его среди всех выделяло — черные, словно лакированные волосы и прямой, как стрела, пробор, который делил его голову на две равные части, будто кто-то что-то разметил, но еще не выполнил задуманное. Волосы были прямые, не по моде длинные, чуть достающие до плеч, какие-то неестественные и слишком уж сияющие. Чуть темные внимательные глаза, чуть длинноватый с тонко очерченными крыльями нос и чуть узковатые губы — в его лице было слишком много этого «чуть», какая-то недоделанность, неопределенность и недосказанность, какая-то ненастоящесть.

Нина простояла еще некоторое время у раскрытого окна, немного обомлевшая и застывшая от неожиданной встречи и разговора, потом закрыла форточку и резко, одним махом, задернула штору. Но вместо того чтобы лечь уже, наконец, в постель, она пошла на кухню подглядеть в окно, нет ли кого чужого у дома. Так, снова на всякий случай. Она включила свет, со светом ведь было намного храбрее, и выглянула в окошко. Но ничего не увидела, сплошная чернота, даже качели исчезли. Черная непроглядная вата, а не двор.

Зато из беседки маленькую девочку в уютной ночной рубашке с зайчиками было прекрасно видно.

Нина заснула в тот раз совершенно спокойно, ничуть не испугавшись, а скорее изумившись. Она тихонько убаюкивала себя, крепко зажмурив глаза и думая о школе, о Пашке, соседе по парте, который всегда подсказывает ей на математике, о физкультуре, которую она не любит, потому что там надо бегать по кругу и перетягивать дурацкий канат, обо всем простом и каждодневном. Потом все-таки снова немного подумала об этом дяде, но совсем немного — видимо, этот человек решил от кого-то спрятаться, могло же такое быть? Или что-то спрятать. Хотя вряд ли там, где все на виду. На самом деле она совершенно точно знала, зачем он залез на эту приступку и почему зашел в ее тупик. Он решил пописать. И не он первый, кстати. Около ее окна вечно пахло мочой, и было впечатление, что все дядьки с улицы ходили писать именно к ней под окна. Днем это было, конечно, невозможно, соседи не позволили бы, застыдили и прогнали бы, а вот ночью… Кто ж мог в это время уследить? А пройти в арку с улицы и сразу налево в тупичок — самое оно, если приспичит. Но такие никогда не шумели, а тихо журча, оставляли свою кобелиную метку и, сделав свое мокрое дело, скоренько ныряли обратно в арку, стыдливо оглядываясь и на ходу застегивая ширинку. Может, сорняк так сильно и рос благодаря удобрениям, подумала Нина. Вон как вымахал за лето: конец августа, и он уже выше ее ростом! Да, скорее всего он и питается одной мужской мочевиной, ее же полно в моче, не зря же она так называется. Она крутилась и крутилась в постели, пока наконец не заснула, не вспомнив даже, что так сильно ее вначале напугало.

Об этом дяде Нина ничего маме так и не сказала. Зачем? Во-первых, он не сделал ей ничего плохого, а только грустно улыбнулся и поправил бантик. Во-вторых, если рассказать маме, то она, как всегда, назовет ее балаболкой и выдумщицей, скажет, что она совсем еще маленькая, а уже пора взрослеть, пятый класс все-таки, и в результате просто не поверит, подумала Нина, а то еще и отругает. Поэтому решила просто об этом забыть, хотя, конечно, здорово было бы выдать кому-нибудь тайну о чужаке под окнами. Ну не Леле же, не Бабрите, не Ваське и тем более не Тимофею-механику из соседнего дома, уж ему-то точно никак открыться было нельзя. Устроил бы засаду, ночь бы не спал, караулил бы, а то и Нининой маме бы сказал.

Механиком, вернее, киномехаником, он был не всегда. Во время войны служил разведчиком, получил ордена и медали, но как-то раз подорвался на мине и хоть и выжил, но сильно покалечился. Но друзья-разведчики притащили его в госпиталь, там его зашили-подлечили и списали — в смысле, объяснили, что снова служить он не сможет, что все равно останется калекой. Лицо было обожжено, одна рука поднималась с трудом, из спины вынули много осколков, два еще осталось около позвоночника, да и левая нога уже не сгибалась — коленка была совсем раздроблена, хоть срослась кое-как, чему врачи вообще удивились. Но за двадцать-то лет, прошедших с Великой Отечественной, Тимофей, благодаря неуемной работе и упражнениям, стал почти как все, со стороны трудно было даже заметить, что с ним что-то не так. Все его во дворе очень уважали и за военные заслуги, и за удивительную душевность, которой он окутывал любого, кто к нему обращался. Мимо людей никогда не проходил, всегда во все вникал, и не из простого любопытства, а чтобы понять, разобраться и помочь. Нина выделяла его из всех и не раз к нему обращалась.

Однажды голубиный птенец свалился к ней с небес прямо под ее окошко и затих. Вроде живой, но весь какой-то обмякший, лапки поджаты, лежит как дохляшка, встать не в силах. Только на шейке перья топорщатся и двигаются туда-сюда. Нина по их движению и поняла, что жива еще пташка. То ли кошка гнездо разворошила на крыше, то ли летать он решил начать не вполне удачно, неизвестно, но оказался прямо у гигантского Нинкиного сорняка. Нинка поохала для начала, покудахтала, держа ребенка-голубенка в ладошках, но как увидела, что он глазенки своими серыми пленочками закрыл и окончательно весь застыл, то помчалась сразу к дяде Тиме, надо же было животину спасать! А к кому же еще бежать? Мама как комок перьевой увидела у Нины в руках, сразу запричитала, унеси это из квартиры, кричит, от этого одна зараза, голуби разносчики инфекций, чтоб я его здесь не видела… Нина ничего другого и не ожидала. Мама живность не любила, ни кошек, ни собак не разрешала заводить, даже ежика не позволила в дом внести, которого Нина привезла однажды с дачи. Только Игорьсергеича завела. Но какой от него был прок? Может, для мамы и был, но для Нины? Хотя она ждала, что вот-вот мама разрешит, еще немного, еще чуточку и позволит кого-нибудь завести после того, как впустила Игорьсергеича со своими лыжами к ним в дом. Но нет, ничего такого не произошло.

Нина очень страдала без друзей. Часто представляла, как бы она гуляла с собачкой по Патриаршим или как бы играла с котеночком, ну пусть хоть мышка жила бы у нее в клетке. Хотя, конечно, мама и мышка… Ну, в общем, побежала она тогда с находкой к Тимофею — он, к счастью, дома был. Осмотрел детеныша, покачал головой: контуженный, говорит, и сильно — прям как я в свое время. Оставь его в покое, травки сухой подложи — только не свежей, свежая холодная, все тепло из голубенка вынет, и тот помрет сразу. Так и сделали. А как птенец чуть встрепенулся, заморгал и с удивлением стал смотреть на Тимофея, тот быстро его схватил, положил вместе с сеном в круглую коробку из-под конфет и потащил на крышу к голубям-родителям.

— Может, оставим? — заныла Нина. — Дядь Тим, домашний голубь будет. Я из него почтового сделаю, письма будет носить… Их же можно научить? Раньше же такое было? Ну когда-то вместо почты использовали же голубей, ну дядь Тим…

— Нинок, не выкормим мы его, никак не выкормим, его голубка должна кормить своим молочком, — стал объяснять Тимофей.

— Ой, а мы такого не проходили, — удивилась Нина. — У птиц разве бывает молоко?

— Ну так называется, у голубки оно специальное, из зоба, — сказал Тимофей. — Где мы его возьмем? Помрет голубенок с нами, пусть к мамке идет.

Отнес его тогда на крышу, примостил у трубы, загородил чем попало со всех сторон, чтоб еще раз не свалился, и стали они с Нинкой следить снизу, чего дальше будет. Недолго пождали: прилетела мамка, зарадовалась детенышу, затрепетала крыльями, как и всякая родительница, и примостилась рядом кормить свое чадо.

В общем, хороший Тимофей был, положительный, на него всегда можно было рассчитывать. Но ему-то точно нельзя было сказать про дядьку, поднял бы всех на уши, а попало бы, как всегда, Нине. Поэтому через день-два Нина и сама забыла о ночном визитере, вернее, «писальщике», как она его для себя назвала. И как только забыла, он появился снова.

Он как угадал, когда прийти.

Мамы с Игорьсергеичем не было дома, они ушли на очередную премьеру, а Нина делала уроки. Был уже разгар сентября, но вполне тепло, прело и сухо. Бабье лето как-то по-бабьи заправляло во дворе: обдувало теплым ветром сушащееся белье, прибивало по углам пыль, иногда вдруг вздорно поднимая ее в воздух, загадочно шептало листьями старой чудом сохранившейся липы посередине двора. Был уже вечер, не поздний, но темнеющий, окошки в дворовых домах уютно горели живым желтым светом, многие были настежь распахнуты и, как всегда, слышалась негромкая и печальная музыка из радио, которое тетя Труда ставила на подоконник для оживления дворовой атмосферы. Ей казалось, что так правильней.

Она жила высоко над землей, и в ее маленькой квартирке всегда висел запах древней невыветриваемой затхлости, старых, выдохшихся еще в молодости духов, книжной пыли, хотя и книг-то особо не было, человечьего сала и жареного лука. Этот букет был необъясним, но постоянен. Тем более лук она никогда не жарила.

Тетя Труда была смешная. Нине особенно нравилась ее прическа: она носила на голове башню, которую, как себе придумала девочка, раз в неделю, не чаще, сооружали домашние гномики, пока тетя Труда спала. Разбирали немного спутанные волосы на пряди, потом запутывали, пыхтя, каждую прядь еще сильнее и наконец — ррраз! — одновременно сбегали все к центру головы, чтобы эту новую вавилонскую башню закрепить. Но кто-то из гномиков работал не слишком прилежно, и поэтому Трудина прическа всегда выглядела всклокоченной. Некоторые пряди отказывались закрепляться на верхушке и нехотя падали к богатырским плечам. Но вообще Труда была хорошей. Мама Варя ее ценила, с удовольствием и уважением с ней общалась и пользовалась ее советами, но немного брезгливо относилась к тому, чем она занимается.

Тетя Труда была спекулянткой. Нина не до конца понимала, что это конкретно за профессия, но мама как-то объяснила, что это просто торговка. «Продавщица, что ли?» — спросила Нина. «Нет, именно торговка», — резко ответила мама. И все, и дальше не последовало никаких уточнений. А Лелька, добрая душа, объяснила, что Трудин брат-близнец уехал за границу, осел там, как тесто, и присылает теперь сеструхе тряпки, которые она с энтузиазмом толкает соседям. На это и живет. Тряпки были яркими и броскими, но какими-то несвежепахнущими и ношеными на вид. Тем не менее торговля шла бойко, и, когда раз в месяц или два большая Труда шикарно въезжала во двор на такси и водитель вытаскивал на свет божий два огромных чемодана, все старались оказаться первыми, чтобы отобрать лучшее. Кто-то из соседских мужиков обязательно помогал Труде с чемоданами и вволакивал их на третий этаж в маленькую квартирку, хотя она и сама спокойно могла их допереть. Но все-таки иногда вспоминала, что как-никак женщина и ни к чему было еще раз всех убеждать в своей вечной самодостаточности. Труда отдувалась, будто сама притащила чемоданы, утирала пот со лба и запиралась на все замки, чтоб никто ненароком не пролез в щель без очереди. Лестница уже наполнялась жаждущими соседями, которые мирно ждали, поскольку звонить и стучать было бесполезно.

— Сейчас, только расставлю экспозицию! — кричала она через дверь желающим и, мощно пыша гормонами, в основном адреналином, а местами и тестостероном, распахивала чемоданы. Мужского в ее облике было все-таки чуток больше.

Экспозиция раскладывалась довольно долго и тщательно. Во-первых, Труда старалась как можно выгоднее развесить по квартире товар, во-вторых, хотела непременно примерить понравившееся сама.

Но сначала она скидывала с себя всю одежду и надевала китайский халат, который приехал в самой первой посылке много лет назад и с тех пор стал ее любимой бессменной домашней одеждой. Хотя, взяв его в руки, она обычно секунду мешкала, вспоминая, какой сегодня день, ведь три дня, начиная с понедельника, она носила его на яркой парадной стороне, а утром в четверг торжественно выворачивала халат наизнанку и надевала уже на «чистую» сторону. В воскресенье стирала, ведь Гертруда Николаевна считала себя чистюлей. И так из недели в неделю. Ярые белые соцветия на коричневом фоне халата активно распускались на Трудиных телесах, прикрывая собой все, что по-боевому выпирало. К середине недели, а точнее, в четверг цветы — а это были крупные хризантемы с зелеными листочками — мутнели, грустнели, тускнели, теряли свою былую привлекательность и как бы растворялись в изнаночной дымке. Зато на свет божий неистово вылезали драные кривые швы, которые, казалось, ждали выхода в люди и победно топорщились всеми своими неистребимыми китайскими нитками, образуя игривый колышащийся ореол вокруг обширного Трудиного организма и делая его тем самым еще крупнее. Труда подпоясывалась широким самодельным кушаком, который не имел изнанки, и шла сортировать товар по комнатам.

Иногда в этом ей помогала подруга, специально приезжающая в дни поставок из Конакова, а поскольку такой выезд считался праздничным — а как же, Москва, центр, заграничные вещи, выход в люди, — то и одевалась она в нарядное, и это нарядное было всегда одним: розовым гипюровым платьем, бежевый чехол которого заканчивался очень рано. Платье, видимо, было прикуплено у той же Труды и очень нравилось подруге, даже не оно само, а то, как к нему присматривались мужчины, стараясь разглядеть под полупрозрачными розовыми завитушками кружев просветы увядающей кожи. Подруга занимала кресло в углу комнаты, чтобы был побольше обзор, бесстыдно садилась ногу на ногу и следила за примеркой, как за спектаклем в театре. А когда раскрасневшаяся после примерки публика несла отвоеванную вещичку Труде, чтобы купить, тетка в вечно розовом подбадривала народ зычным голосом:

— О-о-о-о-о, пошла вода гор-р-рячая! — так, видимо, выражая свое довольство.

В большой комнате — «зале», как называла эту спичечную коробку Труда, — они вывешивали женскую одежду, а в спаленке — мужскую. Труде было приятно, что в ее девичьей перебывало, раздевалось и красовалось перед зеркалом так много мужчин. Ночами осознание этого подводило ее через возбуждение к крепкому безмятежному сну: ей представлялись все мужчины разом, которые переодевались у нее в спальне. Они молча и деловито стояли плечом к плечу вокруг кровати, на которой лежала разомлевшая от плотских фантазий Труда. Мужчины в ее грезах были разные, словно на ВДНХ — длинные и кургузые, постарше, а значит, поопытнее, и поюнее, а значит, совершенно необузданные и во всех отношениях крепенькие, красивые и с изъяном, романтичные и суровые, военные и гражданские — всякие, на любой вкус и желание. Она мечтала то об одном, то о другом, выхватывая какой-то понравившийся образ из этой молчаливой массы мужиков, и ей казалось, что она уже слышит совсем у уха его хриплое прокуренное дыханье и протяжный животный стон, видит, как все остальные на нее смотрят, все так же молча и заинтересованно, и она спокойно и счастливо засыпала, стерев границы между волшебными снами и своей обычной одинокой жизнью в халате.

Радио тети Труды мурлыкало что-то приглушенно-приятное. Нине нравились ее вечерние мелодии, песни про любимый город может спать спокойно и ну что сказать вам, москвичи, на прощанье. Они настраивали на спокойный лад, всегда шли фоном, шепотком, их вроде и не надо было специально слушать, они жили своей воздушной жизнью и были неотъемлемой частью дворовых звуков.

Нина взяла недочитанного «Робинзона Крузо» и села на подоконник, свесив ноги в комнату. Она опиралась спиной о холодное окно, которое вскоре стало таким же теплым, как и она сама, читала про Пятницу, теплое море, умницу Робинзона, про всякое такое, чего она ни за что на свете не смогла бы сделать сама, в одиночку, а он — надо же! — додумался, добился и выжил, молодец!

Стекло приятно холодило спину. Нина представляла себя на необитаемом острове. Боже мой, как бы она плакала, если бы осталась совсем одна, без родителей, как бегала бы, спотыкаясь, по теплому песчаному берегу, высматривая живую душу хоть в море, хоть на суше, как не радовали бы ее миллионы звезд, рассыпанные по глубокому бархатному небу, которые она толком и рассмотреть не могла бы сквозь слезы. Нина горько всхлипнула, утерла навернувшуюся слезу и вдруг непонятно почему резко обернулась.

Прямо за ее спиной сидел он. Писальщик. Нина узнала его по длинным черным волосам. Он сидел к ней спиной, не оборачиваясь, привалившись своими широченными плечами к зарешеченному окну и чуть склонив голову набок. Нина вскликнула и отшатнулась. Сколько времени они просидели так спина к спине? Как это он подкрался, что никто, и она в том числе, не услышал его бесшумных кошачьих шагов? Почему родной двор снова пропустил чужака?

Нина пружинисто, как чертик из табакерки, спрыгнула с подоконника, отбросив книжку на пол, та раскрылась и осталась лежать, нехотя шевеля страницами. Нина отскочила к кровати и еще раз искоса, как пока еще не пойманный зверек, взглянула на окно. Казалось, ничего страшного: в комнате мирно горел свет, игрушки аккуратно сидели на подоконнике, по старшинству, чин по чину, занавески были раздвинуты и обнажали окно, где, как на сцене, спиной сидел человек на фоне темной заплесневелой кирпичной стены. Его прямые черные волосы до плеч плавно перетекали в эти самые плечи, затянутые черным плащом, и в темноте было не видно, где заканчиваются волосы и начинается плащ. Нина с ужасом смотрела на эту страшную темную застывшую фигуру. Да и сам Писальщик рассматривал, улыбаясь, свое зловещее отражение, которое отбрасывало его силуэт на крышу котельной у ног, — оно напоминало головоногое осьминогоподобное существо из океанских глубин, застывшее посреди желтого квадрата окна с черными переплетами рам. Мужчина ухмыльнулся, качнулся чуть вправо, потом чуть влево, любуясь движениями осьминога, и медленно, словно через силу, стал поворачивать голову, ища глазами девочку и мечтая, наверное, чтобы и она тоже разделила его восхищение.

Нина стояла около кровати, вросшая от ужаса в пол и не в силах пошевелиться. Голова Писальщика поворачивалась медленно, как-то очень выверенно и нарочито, словно что-то обязательно должно будет случиться, когда он, наконец, остановит свой взгляд на девочке. Край его узкого рта, расплывшегося в улыбке, был уже виден и казался словно наклеенным на бледное и неживое лицо. Улыбка эта почти не менялась и лишь изредка, словно нехотя, ползла одним уголком вниз, как злая змейка, почуявшая угрозу. Мужчина лениво смерил глазами дерево-сорняк, застывшее у окна, внимательно посмотрел на плотную занавеску, охраняющую окно с одной стороны, на детский Нинин рисунок, висящий на стене в милой рамочке…

Нина стояла как вкопанная и не понимала, почему же ей так страшно — дядя просто на улице, не у нее же дома, в конце концов, просто сидит к ней спиной и снова просто улыбается. Но почему же она не может уйти, взять и уйти, исчезнуть? Ей очень захотелось броситься бежать, спрятаться в ванной, запереться там, включить воду, чтоб ухнула газовая колонка, и посидеть там в безопасности, успокоиться и отдышаться. Но Нина не смогла сделать ни одного движения, так и стояла, по-женски прижав руки к груди. Наконец мужчина довел свой заторможенный взгляд до девочки. Нине даже показалось, что он, скорей всего, болен и поэтому неспособен делать быстрые и резкие движения, ведь за эту минуту можно было уже обернуться много раз. Когда, наконец, он встретился с Ниной глазами, его улыбка еще больше расплылась по лицу, все еще не обнажив зубов. Улыбка все ползла и ползла, словно хотела навсегда уползти с этого бескровного лица. Нине стало нестерпимо жутко, но она не смогла понять почему, хотя очень старалась. И вдруг совершенно неожиданно для себя взяла и улыбнулась ему в ответ, ее же с детства учили быть вежливой и послушной девочкой. Это странное решение невольно отрезвило ее, она вжала голову в плечи, моментально сорвалась с места и через минуту уже сидела в ванной под замком, в полной кажущейся безопасности.

Горелка уютно попыхивала и пофыркивала, как домашнее живое существо или какой-нибудь домовенок, вода привычно лилась (Нина сразу включила все краны, чтобы не слышать, что происходит наружи), три зубные щетки разноцветно стояли в давно немытом стаканчике, все было спокойно и привычно, но Нина села на край ванны и горько, совсем безысходно заплакала. Не то что ей было уж очень страшно, нет — ей просто было безумно одиноко. Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь оказался рядом, кто-то свой, кому можно все выложить, с кем можно подкараулить улыбающегося Писальщика, если вдруг он придет еще раз, и навсегда прогнать. Она подставила руку под струю воды, поиграла с ней, стряхнула капли и села на пол ванной комнаты, прислонившись к стене. Мама с Игорьсергеичем придут не скоро, мама предупредила.

Нине пора было уже ложиться спать, но ей совсем не хотелось выходить из теплой уютной комнатки, где от горячего пара почти не было видно потолка, где мирным водопадом все журчала и журчала вода из крана, а красивая занавеска с невиданными цветами, прилипшая от мокрости к краю ванны, представлялась Нине сказочным тропическим лесом. Казалось, еще немного, и появятся птицы, которые летают где-то в занавеске, совершенно точно летают, но пока у них просто никак не получается вылететь наружу. «А вдруг и из зверьков кто-нибудь прибежит, — подумала Нина, — тут же тепло, как в Африке». Она смотрела в потолок, где клубились кучевые облака пара, заслоняющее тусклое лампочкино солнце, где на веревочных ветках уже пристроились колибри-бельевые-прищепки, где полотенце своим краем схватилось, как обезьянка одной лапой, за крючок, а мыло в коричневой мыльнице и вовсе лежало камнем, как спящая черепаха. Нина чуть улыбнулась, но даже и не знала, что улыбается, — она и сама спала.

Она лежала, неудобно свернувшись на коврике перед унитазом, и смотрела волшебный сон: вот она идет по джунглям, как в мультфильме «Маугли», на который они недавно ходили в кинотеатр с папой, вокруг висят лианы, по ним скачут обезьяны, очень похожие друг на друга, почти одинаковые, раскачиваются, смешно и гортанно кричат, вдалеке в синем небе парят огромные орлы, шпарит солнце, а она все идет и идет по высокой траве. С ветки на ветку гигантского дерева, усмехаясь, медленно перетекает питон Коа, словно показывая путь, и его зубастый и совершенно не змеиный оскал Нину пугает. Она перестает улыбаться, но вдруг видит грациозную Багиру, которая выходит из джунглей и напоминает ей какую-то известную артистку, черненькую такую, невозможно красивую — Наталью Фатееву, кажется. Багира мягко подходит к Нине, трется большой мордой о ее плечо, и они уже вдвоем идут дальше по густой траве. Коа торопит их, им куда-то надо прийти вовремя. Нина оборачивается и видит за собой много-много зверья, которое собралось со всего волшебного леса. Солнце садится, небо насыщенное и плотное, почти оранжевое, расплавленное. Они идут шумной, прыгающей, крадущейся, бегущей, ползущей, переваливающейся толпой к старому огромному дереву, кажется, баобабу, под которым кто-то сидит спиной.

Человек.

Но Нина не может различить, кто именно. Багира мягко подталкивает ее, Коа гипнотизирует взглядом. Вдруг все звери вокруг разом ударяют в непонятно откуда взявшиеся барабаны. Небо взрывается звуком, со всех ветвей с шумом взлетают птицы, и Маугли (а это именно Маугли, прямо как из мультика!) встает во весь свой большой рост спиной к Нине и смотрит куда-то вдаль. Барабаны бьют все сильней и быстрей, Нину подводят к Маугли совсем близко. Она смотрит на него снизу вверх, на его грязную, в лохмотьях, набедренную повязку: широкая спина с почти что нарисованными мускулами, черные патлатые волосы, разбросанные по плечам… Он чувствует, что девочка сзади, совсем близко, и под барабанную дробь начинает поворачивать к ней голову и почему-то очень медленно, словно ему больно.

Нина понимает, кто это, вот она видит его лицо, и оказывается, что это Писальщик — почти голый, очень большой и страшный. На нем капли пота или воды, которые медленно, как по стеклу, стекают ручейками по его коже вниз, в траву, и из того места, где он стоит, начинают подниматься по его голым ногам ростки плюща, которые ползут вверх, как живые змейки. Барабаны разрывают мозг, Писальщик улыбается и протягивает к ней руки, заросшие ядовитым плющом.

Нину вдруг обдало ужасом, горячим и пузырящимся, словно на нее плеснули ведро кипятка. Она закричала и проснулась.

— Нина, что с тобой? Открой! Открой, быстро открой, я тебя прошу! Что случилось?

Мама барабанила в дверь, крючок скакал как бешеный, и дверь ходила ходуном. Нина сначала не могла понять, что происходит, почему она лежит под унитазом, спаслась ли она от Писальщика, почему столько пара и не видно ни потолка, ни гудящей колонки — вообще ничего вокруг, и зачем так кричит мама. Она быстро вскочила, ничего еще толком не понимая, и открыла дверь.

Навстречу маме из туалета вырвались клубы пара, вслед за ними почти вывалилась ошарашенная и заспанная дочь и бросилась маме на шею, словно та только что приехала из какой-то долгой командировки.

— Что с тобой случилось? Что ты делала в ванной? И почему льется вода? — У мамы было вопросов явно больше, чем у Нины ответов.

— Все хорошо, мам, просто я чего-то случайно заснула. Пошла в ванную помыться и заснула, — сказала Нина.

— Как — заснула? В ванне? Ты понимаешь, что можно утонуть? Это же очень опасно, спать в ванне! А если бы я пришла позже, как бы я тебя спасла? Хорошо, что разбудила, а то еще немного, и я уже готова была выбить дверь!

— Да нет, мам, не волнуйся! Я же не в самой ванне заснула, а на полу… — попыталась Нина успокоить маму, но это удивило ее еще сильнее:

— А почему ты легла на пол? Почему не в кровать? Что-то случилось? Говори! Тебе завтра в школу, а ты ночью сидишь в ванной! Что с тобой происходит?

— Еще не ночь, я только что зашла…

— Посмотри на часы! Игорь, сколько времени? — крикнула мама.

— Два часа тридцать восемь минут! — Игорьсергеич был всегда до безобразия точен.

Нина от неожиданности вытаращила глаза. Два тридцать восемь! Она всегда, всю-всю свою одиннадцатилетнюю жизнь в это время спала и никогда еще не видела, как выглядят эти два тридцать восемь утра. Или еще ночи? «Как это странно, — подумала Нина, — я же только заснула и проспала совсем немного, несколько минут всего, а оказывается, уже глубокая ночь».

— Тебе скоро вставать и собираться в школу! Иди-ка быстренько ложись! Ты прямо удивила меня! Ну как же ты так?

Мама подгоняла ее в комнату. Шторы не были задернуты, и окно зияло пустотой, отбрасывая в ночь ровный желтый квадрат.

— А почему ты не задернула шторы? Первый этаж все-таки, мало ли кому что в голову взбредет! Сколько раз тебе повторять? Маленькая совсем? Нянька нужна?

Мама была усталой и расстроенной. Нине не хотелось ничего ей рассказывать — такое ее настроение ничего хорошего не сулило. Она пошла в постель, пока мама закрывала окно.

— Форточку оставить открытой? — спросила мама.

— Ой, нет, не надо! — Нина даже привстала с кровати. — Закрой все получше!

Мама странно на нее посмотрела, подошла, все еще расстроенная, поцеловала и вышла из комнаты, выключив свет.

Сентябрь уже уходил, бабье лето отступило, могучая липа стояла желтой горой посреди двора и пахла спокойным унынием. Нина часто выходила к ней — липа, высокая, старая и чудом сохранившаяся, была центром двора. Люди пользовали ее, но уважали. Летом сидели в тени, вдыхали сладкий до головокружения медовый запах смешных мохнатых цветков, слушали, как жужжат такие же мохнатые, как и цветки, всякие шмели и пчелки, купаясь в липовой пыльце, и поют на ветках птицы. Ствол использовали как одну из опор для бельевых веревок, а веревок этих было всегда в изобилии, и когда на всех висело белье, липа походила на огромную разноцветную карусель с колышущимися простынями, рубахами, брючатами и прочими предметами человеческой одежды и белья.

Ствол этот толстенный был еще и стволом — не доской, а стволом — объявлений местного дворового значения. Гвозди никто и никогда и не посмел бы вбить в родную шероховатую кору, это никому бы и в голову не пришло — записки подсовывались под бельевые веревки, опоясывающие дерево, и липа стояла словно в балетной пачке, составленной из многочисленных бумажек. Объявления писались по любому поводу:

«Отдам старый Машкин трехколесный велосипед» (уточнять, кто такая Машка, не было никакой необходимости, все друг друга знали).

«Нужна взаймы раскладушка, на неделю прибудет свекровь. Василий» (бедняга, видимо, то ли был выпимши, то ли плакал, когда писал записку: слова расплывались, и почерк был неровным).

«Жду желающих в пятницу с 17 до 21. Труда» (ясно, что брательник пришлет новую партию тряпок и что надо записываться в очередь на просмотр).

«Мурка снова нагуляла, видимо, от Живчика. Через неделю родим. Готовьтесь брать» (Мурка, известная дворовая кошка-блядища, или орала как резаная от желания, сзывая всех котов с округи, или рожала — другого состояния у нее не было).

«Дети! Если вам надо сдать макулатуру, обращайтесь! Отдам на благое дело!» (это точно объявление дяди Тимофея, у него этих журналов навалом — сам жаловался, что от них в квартире уже ступить некуда, сплошные «Знание — сила», «Наука и жизнь», «Техника — молодежи»).

«Всемирно известный квартет ищет двух скрипачей и виолончелиста!» (так мог написать ради шутки только главный дворовый похабник Серафим Карпеткин).

Объявления эти никто не срывал, поэтому юбочка из бумажек с годами все росла и росла, и, если захотеть, можно было найти записки чуть ли не десятилетней давности, чуть слипшиеся, но на которых вполне еще можно было различить чьи-то каракули, выведенные фиолетовым химическим карандашом. Нина провела тоненьким пальчиком по бумажкам, и они уютно зашелестели. «Надо будет и мне дать объявление, как взрослой, — подумала она. — Отдам свои детские игрушки в хорошие руки». Нельзя же старому Буратинке всю жизнь сидеть на подоконнике, очень это по-детски, мама права. Нина устроилась на качелях. Она чуть раскачивалась и смотрела на небо сквозь желтую листву. Получалось красиво. Брошенный портфель грустно валялся под окнами кухни — занести его было пока что лень.

Во дворе было тихо и пустынно, соседи еще на работе, потянутся домой не скоро. Нина совсем заскучала. Качаться на качелях ей не так чтобы сильно хотелось, но делать было особо нечего. Тишь да гладь, да божья благодать, даже мухи не летали — может, уже все на юг подались за птицами? Перелетные мухи — красиво звучит, и новое в науке, наверное, улыбнулась Нина. Соседи тоже все притихли, не звенел даже ангельский Лелин голосок, хотя так приятно было бы с ней сейчас поговорить. И дядя Тима не дома.

Скукота…

Домой тоже не очень-то спешилось — что там можно услышать кроме арии Ленского из оперы «Евгений Онегин»? Хотя и Онегин сейчас на работе. Нина смотрела через арку на улицу. Машины почти не проезжали, мимо лишь редко проходили люди, спешащие по делам, но никто даже не поворачивал голову в ее сторону. Нина все раскачивалась и раскачивалась, упорно глядя в арку, ведь должен же был кто-то появиться. Хоть кто.

Хоть кто и появился. Это и был сосед Серафим Карпеткин. Имя это не очень нравилось Нине, она не понимала, как оно звучит в усеченном виде — Сера, Серя? Некрасиво и неприлично, как ей казалось. Зачем вообще нужно было называть сына так, чтобы всю жизнь потом над ним смеялись. А если звать его Фимой, тогда он должен был быть Ефимом, и получалось какое-то воровство — присваивать себе чужое имя, он же не Ефим, а Серафим. Кто-то во дворе иногда называл его Симой, но это звучало совсем уж по-женски.

На самом деле Серафим был уже вполне стареющим дядей лет сорока, немного женственной внешности (видимо, имя все-таки повлияло на его облик) — крупным, рыхлым, с необъятным отекшим лицом и нимбом ангелоподобных кудряшек на затылке. Ходил он вперевалочку, уточкой, размашисто и неловко, словно его только что научили передвигаться.

Голос у Симы был довольно мелодичен и высок, он вполне годился бы для оперной сцены, если бы не был таким непредсказуемым: с его пухлых розовых губ постоянно срывались такие ругательства и словечки, что краснели даже ушлые мужики. Причем выливал он это все походя, не задумываясь, как помои из окна на голову, и сам удивлялся всегда реакции окружающих: а что? я что-то не так сказал? В разговорах с детьми был, конечно, помягче, но каждый раз покрывался капельками пота, сдерживая себя в выражениях и с усилием ища в мозгу слова, соответствующие приличию. Но детей почему-то любил.

В свободное от основной работы время Серафим рисовал у себя в мастерской (квартиру он называл «мастерской») грубые мужские торсы, считал себя художником незаурядным и недооцененным — скорее, совсем неоцененным. Жил в бывшей голубятне, кое-как переоборудованной под человеческое жилье, выше всех во дворе. К нему на верхотуру даже лифт не доходил, целый этаж надо было идти пешком. А работал он в мужском ателье закройщиком, с потаенной радостью и сладострастием ежедневно снимая мерки с потеющих мужиков, пришедших за приличными костюмами. А после, дома, рисовал свои фантазии, и почему-то в фиолетово-коричневых тонах. Как проводил вечера и выходные, где был и чем занимался, никто не знал — эта внедворовая глава его женоподобной жизни так и оставалась неопубликованной. Сам был внушительным, тучным, улыбчивым и чем-то походил на вдовствующую трагическую королеву с еврейскими глазами — то есть вполне обаятельным. Когда, конечно, молчал. И во дворе его по-своему любили, он считался местной достопримечательностью.

— Ну что, пипетка, как житуха? — спросил он, увидев Нину.

— Ничего, дядь Сима, учусь, — потупив глаза, ответила девочка, хихикнув.

— А что ты лыбишься, как майская роза? Чего пришлепала раньше всех? Чему можно научиться, сидя на качелях? Туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно? — Он смешно подмигнул, но Нина шутку не поняла.

— Да нет, я только пришла. А так я хорошо учусь, вы же знаете, только физкультуру не люблю, — разоткровенничалась Нина. — Там через козла надо прыгать, а у меня это не очень получается…

— Через козла, бля, — вылетело у Серафима. — Да, эти прелести школьные я забыл. Козел… У нас в классе столько козлов было, через них напрыгаешься — ноги отвалятся. Ох, как я с ними махался! Они меня все время подначивали, и приходилось ходить к директору чуть ли не через день! А как я ненавидел директрису, сучку эту стертую! Это была просто самка Гитлера! Тощая, костлявая, вечно злая, в толстых очках, с каким-то вечно вопросительным взглядом: а? что? где? Просто ужас моего детства и пубертатного созревания! Я представлял, сколько в ней, такой длинной, глистов! Как они в ней ползают, как гадят, а она от этого все больше и больше злится!

По большому лицу Серафима потекли крупные капли пота, он сдерживался из последних сил, чтобы по-матерному не вспомнить самку Гитлера.

— Звали ее Вагиза Муратовна, но мы ее переименовали в Вагину Мудиловну! И, ты представляешь, шлендрала эта Вагина по школе со свернутой газеткой и махала, блять, туда-сюда по нашим головам, словно мух от себя отгоняла! Насекомые мы для нее были, понимаешь, на-се-ко-мы-е! Тебя газетой в школе по башке не бьют?

Нина удивленно замотала головой.

— Вот, хорошая у тебя школа, я и говорю! А сучка наша еще в газету заложит, бывало, хворостину толстенную, чтоб побольней вдарить, и дубасит со всей дури направо-налево!

Серафим вдруг сладко и мечтательно улыбнулся, стеснительно прикрыв пухлой ладошкой подгнившие за жизнь зубы — сохранялась все-таки в нем какая-то детская застенчивость, которая никак не вязалась с врожденной пошловатой разухабистостью.

— А я знаешь чем ее приструнил раз и навсегда? Замахнулась она как-то на меня не помню по какой причине, а может, и вовсе без причины, глазками злыми буравит, даже очки запотели от предчувствия удара, а я ей так просто и говорю: «Как же так, уважаемая Вагиза Муратовна, почему вы не по назначению используете облик товарища Сталина?!» А портрет его шаловливо так из свернутой газетки выглядывает и глазом подмигивает, вроде как правильной дорогой идем, товарищи! Время тогда было как раз послевоенное, подозрительное. Вагина вся вспыхнула, прилило к мозгам-то климактерическим, газетку опустила, попыталась даже улыбку соорудить из того, что осталось на лице, и сказала, мол, иди, мальчик, иди, а то на урок опоздаешь. От сучье вымя! С тех пор меня за километр обходила, шлюха гадская! А тебя, Нинк, никто не обижает?

Серафим и на самом деле выглядел заинтересованно и вопросы задавал всегда настоящие, внимательно слушая ответ и правильно, от души, реагируя.

— Ты мне скажи, глазопялка, если че, я мигом среагирую! Не сиди как мышь под веником! У меня сильно обострено чувство справедливости, еще со школы этой еб… сраной, так что только шепни. Мамка небось вся в делах, Сергеич твой тоже вряд ли жопу от стула оторвет, чтоб за детство твое бороться! А я готов! Побазарить, пристыдить, пугануть — это мы завсегда пожалуйста, только свистни!

Серафим победно улыбался, словно уже успел разобраться с воображаемой училкой, которая обязательно должна была быть пусть и отдаленно, но похожа на Вагину.

— Спасибо, дядь Сим, я скажу.

Нина спрыгнула с качелей, подняв сентябрьскую пыль, и поплелась к дому.

— Ну давай, Нинок, мамке привет передай.

И Карпеткин, переваливаясь уткой, пошел к своему подъезду.

Дома пахло одиночеством и книжной пылью. Коридорные стенки до самого потолка были завешаны полками, на которых выстроились одинаковые ряды очень красивых крупных книг, высоких, черных, с золотым тиснением и в огромном количестве. Они стояли тут испокон веков, и Нина еще ни разу не видела, чтобы кто-то из родителей вынул хоть одну такую книжку из длинного золотого ряда. Сама же она однажды по дороге в свою комнату взяла и вытащила первую попавшуюся, чуть не уронив могучий тяжелый том. Он нехотя, с каким-то сухим треском покинул свое насиженное место и дался в руки. Нина еле дотащила книгу до комнаты, аккуратно положила ее на подоконник и торжественно открыла, прочитав название по складам: «Эн-цик-ло-педи-я Брок-гау-за и Еф-ро-на, том 9-й».

Она пролистнула несколько страниц с длинным списком фамилий, и вдруг ей открылся потрясающий глаз. Он был круглым, карим, с ресницами и смотрел на нее внимательно и немного грустно. У края глаза что-то висело, и Нина с трудом прочитала: «слезный мешочек». С трудом, потому что было написано хоть и по-русски, но с какими-то совершенно незнакомыми и, как показалось Нине, лишними буквами. На этой же странице были еще разные рисунки: глазного дна, например, схемы глазных яблок, роговиц и всякого разного другого глазного, ведь 9-й том начинался на букву «Г»! Нина узнала тогда много нового, рассматривая эту странную станицу на букву «Глаз»!

Именно тогда золотая энциклопедия стала главным Нининым другом, и девочка могла поговорить с ней на совершенно разные темы! Именно поговорить. Она теперь часто сидела над этой волшебной книгой, с восхищением рассматривая черно-белые картинки, необычные и так не похожие на яркие рисунки в обычных детских книжках.

С тех пор это превратилось в увлекательную игру: когда Нина шла к себе в комнату, то наугад тыкала пальцем в первый попавшийся том, который и несла к себе на кровать, садилась по-турецки и начинала изучать. Ей очень нравилось разнообразие тем и рисунков: все было хоть и по порядку, по алфавиту, но все равно в куче, знакомые темы переплетались с совершенно фантастическими, простые бытовые рассказы о кухне и продуктах вдруг перемежались военными терминами и непонятными схемами, а статьи о животных упирались в маленькую заметочку о какой-нибудь гадкой болезни, которую Нина поначалу пропускала, побаиваясь разглядывать медицинские картинки, но со временем и они очень увлекли ее. Она увидела, что человечье сердце, например, совсем не такое, как она себе представляла и рисовала — красненькое, пронзенное маленькой стрелкой, а совсем другое, похожее на овальный мешочек, пронизанный разнокалиберными сосудами, а главное, что ее безумно удивило — сердце было разноцветным! Нина наутро даже не забыла спросить маму, которая встала проводить ее в школу:

— А у меня тоже разноцветное сердце?

— С чего ты взяла? Сердце красное, — зевая, сказала мама. — Оно ж качает кровь, значит, все в крови…

— А вот и нет! В нем есть синие жилки, голубые прожилки, там есть кусочки бежевого, еще бордовое, алое и белое! Белое — это жир!

— Какой в сердце жир! Иди, ученый ты мой, в школу, иди, а то опоздаешь!

Этот золотой заборчик из энциклопедий был основным ее детским оберегом, защищающим от грустных мыслей и радующий своей золотой одежкой, которая таинственно поблескивала в темноватом коридоре. Одна Нина никогда не оставалась — с ней вечно были Брокгауз и Ефрон! Они стали ее воображаемыми мальчишками-друзьями, Фридрихом и Илюшкой, она задавала им вопросы, а те с удовольствием, как могли, отвечали, шелестя страницами. Даже когда все Фридрихи-Илюшки стояли в ряд на полке по алфавиту, Нина все равно могла с ними поговорить, идя, скажем, из своей комнаты на кухню или в туалет.

— Ну что, Фридрих? — задавала Нина вопрос в воздух. — Как у тебя сегодня?

— Все хорошо, Нинок, — вроде как отвечал мальчишка сонным голоском из какого-нибудь золотого тома.

А на обратном пути из кухни к себе можно было уже поговорить и с Илюшкой и спросить, например, что у него было сегодня на обед. Илюшка отвечал почти всегда одинаково — щи да каша, пища наша. По правде говоря, это была любимая бабушкина поговорка. Нина с ребятами никогда не ссорилась. Она представляла их единым целым, неким мальчишеским существом, похожим, скорее всего, на сиамских близнецов. Конечно, выглядели они в представлении Нинки довольно уродливо: ноги одни, а туловища два, одно туловище по фамилии Брокгауз, другое — Ефрон. Один брюнет, другой рыжий, так Нине казалось. Брокгауз был брюзгой и занудой — видимо, не совсем русским каким-то, с чуть заметным непонятным акцентом, но все равно умным, конечно, а Ефрон смешливым и беспокойным, и тоже очень умным. Оба были в очках, что, с Нининой точки зрения, являлось признаком большого ума. Уродство Брокгауза-Ефрона Нину совершенно не смущало: это же происходило не в жизни, а случись увидеть такое чудо на улице, Нина, конечно бы, оторопела. Но в ее фантазиях мальчишки выглядели совершенно не страшно, скорее даже привлекательно, как, скажем, какие-нибудь сказочные ушастые эльфы или Нинин любимый волшебный человечек гомункулус. Узнала она об этом замечательном существе из детской книжки про старинных ученых. Книжка так и называлась — «Гомункулус». Это слово ее тогда очень заворожило, но оказалось, что на древнем языке оно означало просто «человечек». Ей казалось, что сделать его в домашних условиях вполне возможно, хотя инструкции по его созданию, а их у Нины было две, отличались, причем довольно существенно. Одна была запутанна, написана странным языком и не очень понятна:

«Возьми известную человеческую жидкость, — читала Нина, — и оставь гнить ее сперва в запечатанной тыкве, потом в лошадином желудке сорок дней, пока не начнет жить, двигаться и копошиться, что легко заметить. То, что получилось, еще нисколько не похоже на человека, оно прозрачно и без тела. Но если потом ежедневно, втайне и осторожно, с благоразумием питать его человеческой кровью и сохранять в продолжение сорока седмиц в постоянной и равномерной теплоте лошадиного желудка, то произойдет настоящий живой ребенок, имеющий все члены, как дитя, родившееся от женщины, но только весьма маленького роста».

Нина все перечитывала и перечитывала этот рецепт, но что-то у нее в голове не складывалось. «Известная человеческая жидкость» — тут была первая загвоздка. Какая жидкость имелась в виду? Это могла быть моча, например, или кровь. Какая еще жидкость есть в человеке? Все. Хотя слюни могут тоже быть жидкостью. Но они не льются, как вода. Нина задумалась. Ну пусть даже слюни жидкость — поплевать или пописать можно было легко, а вот где взять кровь? Нине даже думать об этом не хотелось. Не маму же спрашивать! Она вообще держала свои опыты в тайне от мамы и Игорьсергеича, просто им пришлось бы долго все объяснять, а никакой помощи все равно не дождешься. Один раз она попросила в подарок на день рождения щеночка, чтобы воспитывать, чтобы был друг и не было так одиноко, очень ждала и надеялась, но получила мохнатую рыжую искусственную собаку, которую моментально невзлюбила и даже заплакала, увидев. Поэтому и приняла вполне осознанное и очень ответственное решение — сделать человечка самой. Без помощи взрослых. Вот и стала перебирать все «за» и «против».

С тыквой в этом рецепте тоже были сложности: она продавалась на рынке только осенью. Но хуже всего обстояло с лошадиным желудком, Нина поняла, что его уж точно нигде не раздобыть.

Другой рецепт тоже на первый взгляд был не очень сложным, но тоже почти невозможным в исполнении. Надо было взять яйцо, отложенное именно черной курицей, аккуратно проткнуть в скорлупе крошечное отверстие и заменить часть белка человеческой спермой. Нина спросила у старших девчонок в школе, что такое человеческая сперма — знали не все, но одна захохотала, покраснела и ответила, что мала еще знать такие подробности взрослой жизни. Но Нинка-то все равно окольными путями разузнала, что сперма, оказывается, есть только у пожилых мужчин, но где она у них запрятана, так и не выяснила. В общем, со спермой тоже были проблемы. Можно было, конечно, немного попросить у Игорьсергеича, но он вряд ли бы дал: дядька прижимистый и на подарки не щедрый. А к чужим с этим вопросом Нинка решила не обращаться — видимо, жидкость была секретной, раз годилась на такие чудеса. И даже если б эту волшебную мужскую сперму можно было бы у кого-то выпросить (уж во дворе-то Нинке соседи ни в чем не отказывали), то потом в рецепте было все как-то уж совсем противно: дырку в яйце надо было запечатать пергаментом и зарыть в какашках! Почему в какашках? Это ж человечек! Ну и что, что волшебный, возмущалась Нина, но в какашки-то его за что? И еще лежать там целый месяц в этом говенном яйце, пока, наконец, он оттуда сам не выберется!

Она было пригорюнилась, но потом перешла к изучению еще одного совета. Он был вроде самым простым по тому, что делать, но снова упирался в поиск дефицита (это было любимое мамино слово): надо было где-то раздобыть корень мандрагоры. Нина сходила сначала в аптеку, но там о таком даже и не слышали. Тогда она решила искать сама. Она знала, что корень мандрагоры уже сам по себе похож на человечка, а оживить его пара пустяков, дело в общем-то нехитрое. Корень надо обязательно выкопать на рассвете, затем хорошенько вымыть и какое-то время, до положительного результата, «напитывать» молоком и медом. После чего этот корень полностью разовьется в миниатюрного человечка с крылышками мотылька, который сможет охранять и защищать того, кто его сотворил, то есть Нину. Нина очень надеялась, что с ним можно будет еще и поговорить, чего ее защищать? От кого?

Нина для начала подрыла все растения во дворе, хотя знала наверняка, что мандрагору так просто не добыть. Рыла по утрам, благо тогда еще были каникулы, и она никуда не спешила, да и народ в это время во дворе почти не ходил. Но потом, ближе к вечеру, слышала доносящиеся в раскрытое кухонное окно громкие ругательства дворника Марата, который притоптывал ее ямы и заметал следы метлой:

— Э-э-э-э-э, один раз сиклярде, семь лет сибирь катарге! Башаринги туфлигим!

Что это значило, Нина, конечно, не понимала и вообще старалась не смотреть на дворника в такие минуты, уж очень он красноречиво поводил белками. Но на следующее утро она снова опасливо выходила и опять начинала вести свою подрывную деятельность. И хоть старалась копать не на открытых местах, а за беседкой или у забора, все-таки однажды была застукана. Дядей Борей Иткиным. Он жил прямо над ними со своей слепой женой Идеей Александровной. Эти двое абсолютно не сочетались, совсем никак, и это Нину очень удивляло — какая из них могла получиться семья? Он был очень высоким, отчего, вероятно, с детства сильно сутулился, да так и закостенел, став похожим на вопросительный знак, а еще крупно- и длинноносым и с богатыми черными усами. В общем, как мужчина был, видимо, не лишен привлекательности. Жена его маленькая, пухленькая, розовенькая, в светлых кудельках, всегда виновато улыбалась и смотрела невидящими белками куда-то вверх. Выглядели эти люди странно и как-то карикатурно, что ли. И еще всегда двигали дома мебель. Это Нине даже нравилось: когда сверху раздавался грохот, она не чувствовала себя совсем уж одинокой. Хотя не понимала, зачем мебель двигать каждый день — поставил раз, и пусть себе стоит. Мама как-то спросила у Бориса, зачем они постоянно возят мебель по полу, но он вскинул на нее брови, такие же черные и мохнатые, как усы, что должно было означать крайнее удивление, и ответил:

— Варечка, у меня совершенно другое предназначение! Какая мебель? О чем вы?

Но ничего не изменилось, мебель таинственно продолжала двигаться.

Так вот, Борис как-то открыл окно и во все горло крикнул Нине, копающейся на этот раз под липой:

— Нина Владимировна! Прекратите подрывать устои! Что вы там ищете? Уже весь двор в ямах, это недопустимо!

Нине хотелось, конечно, рассказать дяде Боре и про гомункулуса, и про истлевший кожаный мешочек со старинными зелеными монетами, которые она случайно нашла, но она промолчала. Просто встала и гордо ушла. Но рыть продолжала, хотя стоящих находок больше не было. Один крапивный корешок чем-то отдаленно напоминал человечка, но гомункулус получился бы из него некачественный, решила Нина, скорее всего злой и колючий. Одуванчик уходил стрелой вглубь, почти не разветвляясь, корень подорожника был похож на свалявшийся моток бабушкиных ниток, серых и скучных, из него точно ничего путного сваять было бы невозможно. Кусты Нина тронуть не решилась — корень добыть трудно, да и размером они как-то уж слишком.

В июле ее увезли к бабушке в деревню, и тут она дала себе волю — рыла и рыла, но мандрагоры в лесу нигде не было. Бабушке объяснила свою страсть к рытью школьным заданием на лето — сделать гербарий из корешков. Нина поспрашивала деревенских, но никто ничего путного сказать не мог — мало того, о мандрагоре в деревне вообще не слышали.

Как только Нинка вернулась в Москву перед самым сентябрем, то сразу напросилась с папой в лес, снова взяла с собой лопатку и взрыла, как маленький кабанчик, довольно обширную территорию. И тоже впустую. Папа спросил тогда, что за клад она ищет. Нина объяснила: корень, похожий на человечка. Потом это вроде как забылось, но вдруг в одну из встреч папа принес Нине то, о чем она так мечтала, — маленький корешок с ручками и ножками, похожий на человечка.

— Ты у меня настоящий волшебник! — закричала тогда Нина. — Это корень мандрагоры?

— Нет, малышка, но почти, — смутился папа. — Это корень женьшеня, мне его с Дальнего Востока из экспедиции привезли. Будем надеяться, он тебе подойдет!

Нина тогда остро ощутила счастье! Оно окатило ее с ног до головы, и Нина даже не совсем поняла, что это за прекрасное ощущение. Словно ее окунули куда-то с головой, но это была не вода, нет, а плотный воздух, густо пахнущий морем и солнцем, папой и мамой на том далеком пляже, куда они давным-давно все вместе уехали на лето. Это счастье было абсолютно осязаемо и, казалось, даже немного подтекало. Нинка тогда даже огляделась, чтобы понять, поменялось ли что-то вокруг. Но нет — все было сухо, перед ней стоял улыбающийся папка, а в руке она держала маленький смешной белесый корешок с ручками и ножками. Только без головы.

В тот же день Нина заложила корешок в хорошо вымытую бутылку из-под кефира и залила молоком, взбитым с медом. Бутылку поставила себе под кровать, ей показалось, что человечки должны рождаться в темноте. Ночью она почти не спала, ей казалось, что гомункулус, как только превратится из корня в человечка, может захлебнуться, и Нина была начеку, чтобы оказать ему первую помощь и сделать при необходимости искусственное дыхание. Она все время свешивала голову и светила под кровать фонариком. Но нет, никаких видимых изменений в бутылке не происходило. Днем она вынимала бутылку на свет, взбалтывала содержимое и ждала, может, что-то зашевелится. Однажды ей показалось, что там есть какое-то движение, но нет, просто молоко уже забродило и запузырилось, а через несколько дней откровенно завоняло. Нинка решила поменять раствор, залила в бутыль новое свежекупленное молоко, хорошенько взбодрила его с медом и, промыв корешок, который, надо сказать, за это время распух, размяк и заслюнявился, запустила в уже привычную среду. Но гомункулус никак не появлялся, что-то не срасталось. В конце концов через месяц после экспериментов по выращиванию волшебного человечка Нина поняла, что опыт не удался.

Никто об этом опыте, наверное, и не узнал, лишь Игорьсергеич все время морщил нос, принюхиваясь:

— Чаровница, чем у нас пахнет? Я не пойму, у нас в квартире появился какой-то посторонний запах!

Варя тоже глубоко вдыхала, направлялась куда-то за запахом в коридор, снова втягивала воздух и говорила:

— Думаю, кто-то из соседей завел кошку. Или тянет из Нинкиного окна с улицы.

На этом обычно экспертиза заканчивалась.

А потом Нина вылила протухший раствор, вынула из бутылки корешок, и вопрос о запахе растворился в воздухе сам собой. И так и осталась одна, без гомункулуса. А как же ей хотелось иметь защиту!.. Особенно вечерами, когда она, не включая свет в комнате, пробиралась к окошку и ловким движением, стараясь не смотреть за окно — она уже научилась! — задергивала занавески так, чтобы не оставалось ни одной щелочки.

Почти в конце сентября липины листья вдруг массово опали и превратили намокшую вытоптанную землю в удивительно мягкий солнечный ковер с бронзовым отливом. Часть листьев каким-то чудом долетела до Нининого окна, прилепилась к стеклу аляповатым узором и неровно раскидалась по закоулку. Да и старый опытный сорняк, воспользовавшись случаем, прихорошился, украсился желтыми листочками и стал похож на маленькую новогоднюю елочку в игрушках. Картина за окном тоже чуть изменилась в лучшую сторону — посвежела, что ли, повеселела благодаря липовым листьям, закрывшим, наконец, расползающийся из года в год вечно живой мох. Нина любила это быстрое, почти несуществующее время желтых листьев. Ведь меньше чем через неделю, ну пусть через десять дней, они начинали темнеть, мрачнеть и склеиваться, превращаясь в склизкую серую подстилку, и тогда смотреть в окно уже не хотелось. А пока она подходила к форточке и втягивала по-собачьи носом воздух, наслаждаясь, как сладко пахнет свежеупавшими листочками, и радовалась, как нарядно выглядит выстланный ярко-желтым пол.

Именно в это желтое время Он пришел снова.

Мама с Игорьсергеичем в тот вечер ушли в театр — они по вечерам все время куда-то уходили, даже намного чаще, чем это было с папой. Нина театр не любила — там всегда кривлялись и очень громко орали. А мама любила. Время было шумное, зазывное, и каждый поход на спектакль к знакомым артистам обычно заканчивался последующими возлияниями у кого-то в гостях. Хотя часто даже не было известно, кто приглашал — просто назывался адрес, и все знакомые и малознакомые после спектакля туда и шли. По дороге покупали в ресторане портвейн или еще что и «заваливались» в гости, как любил называть это Игорьсергеич. Иногда гуляли и до утра. А Нина почти всегда засыпала одна, привыкшая к одинокой девичьей жизни.

Она вяло прошла одиноким дозором по квартире, проверила, хорошо ли выключен газ, дотронувшись до газового ключа на трубе, как это делала мама, подергала ручку входной двери и поплелась к себе в комнату, поглаживая по дороге Брокгауза и Ефрона.

— Спокойной ночи вам, я пошла, — сообщила Нина энциклопедии.

— И тебе, Нинка, — ответила она сама себе писклявым мальчишечьим голосом.

Занавески в ее комнате были не до конца задернуты, и через легкую кружевную тюлевую занавеску (бабушка смешно называла ее «тюля» — у нее была точно такая же) проглядывал свет дворового фонаря. «Хоть не кромешная тьма», — подумала Нина, накрываясь одеялом. Чтобы побыстрее заснуть, надо было подумать о чем-то очень хорошем — о щенке, например, который забрался бы с ней на кровать, а Нина бы его не пускала, у собаки ведь должно быть свое отдельное место. Нина представила, как собачонок пытается к ней запрыгнуть на высокую пружинистую кровать, как у него это не получается, и тогда щенок, схватив за уголок одеяла, начинает тащить, а Нина держит крепко-крепко. Потом он утихомиривается, укладывается под скрипучим матрасом и, тяжело вздохнув, кладет, наконец, свою большую умную голову на лапы. Нина разулыбалась и начала уже тихонько проваливаться в сон под тихое журчание еле слышного Трудиного радио. Радио было далеко-далеко, словно в другой стране, и что-то напевало приятным голосом не то дяди, не то тети, Нина не могла различить ни одного слова, просто это был чуть заметный фон для сна — других звуков во дворе и не слышалось. Потом повернулась на другой бок, хорошенько подоткнула под себя одеяло, чтоб оно не свешивалось, и глубоко, по-бабьи, вздохнула.

В тот же миг, на выдохе, она каким-то первобытным чутьем уловила чуть заметное движение ветерка в комнате, словно мимо головы пролетела осенняя сонная муха. Нина вздрогнула, обернулась и захлебнулась вздохом.

Из открытой форточки, уткнувшись в тюль, медленно и хищно выползало длинное ядовитое жало, найдя путь меж плотных занавесок. Ткань острым углом выдвигалась все дальше и дальше от окна, заняв уже полкомнаты, и направлялась к кровати, где застыла девочка.

Нина лежала с широко раскрытыми глазами и от ужаса не могла даже крикнуть — она и дышать не могла, ей никак нельзя было сейчас дышать! Она это точно знала! Воздух распирал ее легкие, рвался наружу, но Нина держалась из последних сил, сдерживая его внутри и заталкивая подальше вглубь. Каждый вздох — это громко, судорожно думала она. Животные слышат лучше человека, а у насекомых, может, слух даже еще острее. Она же не зря читала энциклопедию… Ей казалось, что жало это могло принадлежать какому-то насекомому, о котором еще даже не подозревали всезнающие Брокгауз и Ефрон — существу гигантскому, голодному, с вечно ворочающимися челюстями и длинными жесткими блестящими волосинами на протяженных черных ногах.

«Наверное, это паук», — подумала Нина. Она очень боялась пауков с самого раннего детства. Папа однажды показал ей безобидного паучишку под лупой, и она тогда внимательно его разглядела. А разглядев, зарыдала, что на земле живут такие волосатые страшилища с жуткими глазами и что они не вымерли все вместе с мамонтами, а дожили до наших дней. Нину тогда успокоили, но страх пауков остался.

Вот и сейчас, наверное, один из этих ископаемых гигантов стоял на расстоянии всего нескольких метров от Нины, и только обычное окно разделяло их. Этот паук вылезал по ночам из норы, а под утро зарывался обратно под землю или уползал куда-нибудь в тоннель метро, скрываясь от людей и яркого солнечного света

«Надо закрыть глаза, надо закрыть глаза», — давала себе команду девочка, но в ее глазах словно торчало по спичке, сдерживая веки и не разрешая им зажмуриться. Девичье сердечко билось громко и быстро, Нина испугалась, что этот живой сердешный звук может услышаться наружи. Она безотрывно смотрела на длинное жало, замершее посреди комнаты и угадывающееся сквозь тонкий, как паутина, тюль, и краем глаза заметила, как за окошком двинулась черная тень, полностью закрыв на мгновение скудный дворовый фонарь. Потом она услышала, как ее тихо позвали. Голос доносился из форточки, но, казалось, был совсем рядом, словно кто-то шептал ей на ухо:

— Ни-и-и-на-а-а…. Ни-и-и-на-а-а-а-а… Малы-ы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш-ш…

Голос с придыханием, тихий и завораживающий, уже знакомый. Сердчишко бешено заколотилось, пытаясь достучаться до своей хозяйки. По девочке прошла судорога, словно ее мощно ударило током. Она вцепилась в одеяло, зажевав кусок его, чтоб не закричать, затряслась вся мелким бесом и, скорчив рожицу, как грудничок перед кормежкой, обмочилась, беззвучно заплакав…

Она точно знала, она была просто уверена, что за окном стоит огромный паук с головой того дядьки, с мелкими злыми глазками, жадный и не знающий пощады, который разузнал, что взрослых нет дома и самое время поживиться молодой кровушкой. Нина еще сильнее вжалась в теплую лужу под собой, вспомнив некстати картинку из энциклопедии про камбалу, которая зарывалась в песчаное дно, чтоб ее не заметили. Она была готова, что паучье жало вот-вот уткнется ей в бок, проткнет насквозь и утащит в форточку. Нину заколотило еще сильнее, она выдернула изо рта одеяло и заорала:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!!!!

Жало дернулось и попятилось. Но Нина этого не увидела — она вконец расплакалась, всхлипывая и размазывая по щекам сопли и слезы. Она первый раз плакала так яростно и самозабвенно, пытаясь выплакать весь этот ужас, смыть горючими слезами, прогнать, забыть. Она все рыдала и рыдала, а потом, устав сотрясаться и совершенно обессилев, стала просто тихонько выть. Но на вой сил тоже не оставалось — слышались лишь редкие всхлипывания. Глаза ее закрывались, веки тяжелели, и у нее уже не получалось отделить сон от яви. Девочка так и заснула на мокрой пахучей простыне и подушке, пропитанной горячими солеными слезами, заснула, спасаясь от страшного, поджидающего ее у окошка человека-паука или кто это там был.

Писальщик, стоящий у низкого Нининого окошка, улыбнулся, услышав жуткий девочкин крик, а затем вой. Он стал вытягивать из форточки длиннющую голую ветку, которая только что так удачно исполнила какую-то страшную неведомую ему роль. «Почему же малышка так перепугалась?» — подумал мужчина. Он отбросил черную прядь со лба, пристроил хворостину у стены и подошел вплотную к форточке. Закрыл глаза и, чуть наклонившись, стал внюхиваться в аромат, который исходил оттуда, из комнаты, стараясь вовсю насладиться и звуками, и запахами. Он хищно повел носом и слегка оскалился, уловив прелый солоноватый запах мочи и услышав шорох с тихим приглушенным повизгиванием, словно где-то в углу на старой лежалой подстилке проснулись и завозились обделанные щенки. Чуть подавшись вперед, он приоткрыл тяжелую занавеску, чтобы по-гурмански вкусить детские запахи — они были красивыми и многослойными, и каждый, чуть соприкасаясь с другим, раскрывался, как настоящий бутон. О, какие это были изысканные духи — скорее не духи, а сама похоть, укутанная в облако сладчайших благоуханий! Запах детской мочи, конечно, перебивал все остальные — он, как показалось мужчине, чуть отдавал клейкими соцветиями тополя, слегка солоновато-сладкими, и лежал в основе целой пирамиды из ароматов.

Чуть глубже втянув воздух в легкие и прогнав его по всем витиеватым рецепторам, он ощутил ноту сердца — так сказать, главную тему аромата комнаты, где уже спала, отключившись, Нина. Это был запах стойкого страха. Он тяжело нависал над остальными, был почти осязаемым и успел пропитать все вокруг, забивая основной дух. Запах человечьего страха, накопленный за всю историю существования людей кровью, генами, веками и чем там еще, запах страха, как если бы он существовал вообще, ворвался в ноздри тончайшим шлейфом и дрожью прошел по всему телу Писальщика.

Мужчина снова оскалился, узнав его, приоткрыл влажные глаза и посмотрел в комнату. Девочки видно не было, просто в левом углу на железной кровати лежала небольшая одеяльная горка в меленький цветочек, которая закрывала Нину с ног до головы, прятала ото всех. Вот ты где, малышка, еще шире улыбнулся Писальщик. Он снова прикрыл веки и продолжил, как великий парфюмер, раскладывать запахи по нотам. После основы и ноты сердца шли верхние ноты, самые быстро улетучивающиеся компоненты, которые обычно испаряются первыми, стоит лишь открыть флакон. Это были теплые слезы, решил мужчина, которым и верить-то никак нельзя.

«Девичьи слезы» — так бы он мог назвать эти духи.

Писальщик снова ухмыльнулся. Было уже поздно, двор совершенно почернел, а ветка липы махала на ветру перед фонарем, то совершенно закрывая свет, то ослепляя все вокруг. До Писальщика свет почти не доходил — он стоял черный, как тень, уверенно сливаясь с темнотой тупика. Он чуть оторвал лицо от решетки — оно никак не пролезало, хотя, казалось, еще чуть-чуть и получилось бы, — обернулся для верности и снова слился с решеткой, жадно улыбаясь в предвкушении своей тихой плотской радости. Потом, отодвинув полу черного плаща, нашел в штанах то, что искал, завозился и сдавленно охнул, закатив глаза…

Утром в комнату вошла мама Варя, весело о чем-то воркуя. Пробило десять, и Нина должна была давно встать, пусть даже в воскресенье, она всегда вставала чуть свет.

— Малыш, ты как у меня? — появившись на пороге, спросила мама и вдруг поморщилась, узнав запах.

— Что случилось? Ты описалась? Как так?

Она подошла к окну и одним движением отдернула занавески, которые с радостью разъехались в обе стороны, нагло обнажив красную замшелую кирпичную стену перед окном. Потом дернула шпингалет и яростно распахнула окно, чтобы выветрить въевшийся в комнату запах немытого сортира. Секунду постояла у окна и села на край кровати. Нина никак не отреагировала. Мама принялась тормошить дочку, но та все никак не могла сбросить с себя сон, хотя ей казалось, что она уже давно открыла глаза, что рядом с ней сидит мама и о чем-то громко спрашивает, а сзади из окошка к ней бесшумно и жутко направляется жало, целясь прямо в голову. Мама не видит этого, не слышит, не чувствует, она же сидит спиной, ей совершенно не страшно! Она улыбается, а Нина физически умирает от страха, ее желудок сводит, и вся она покрывается клейкой холодной испариной, опять переживая ночной ужас…

— Мама! Нагнись! Мамочка-а-а-а-а-а!

Нина резко села на кровати, широко открыла глаза и теперь уже совершенно проснулась, словно и не спала все эти часы мертвым сном. Она вцепилась в мать и снова затряслась мелкой ночной дрожью, которая, доходя до материнского тела, совершенно в нем растворялась.

— Что случилось, малыш, тебе что-то приснилось? — тревожно спросила мама, крепко обняв Нину.

Нина потихоньку успокаивалась, вздрагивая, уткнувшись маме в мягкую родную грудь и чувствуя наконец абсолютную защиту.

— Ну, рассказывай, что же такое тебе приснилось? — Мама обхватила дочкино лицо двумя руками и звонко чмокнула нос.

Нина кривенько улыбнулась и опасливо осмотрелась. Занавески понуро висели по углам комнаты. Они были в крупную темно-зеленую полоску, очень похожие на ее матрасный чехол, и не очень нравились Нине. Но мама считала, что полоска зрительно увеличивает высоту потолков, а как с этим поспоришь? Нина даже не пыталась маме объяснить, что, когда занавески задернуты, маленькая комнатка начинает ей казаться клеткой — собственно, ей это и в голову не приходило, просто создавало ощущение несвободы и вызывало чуть слышимую грусть. А Нина мечтала о занавесках в цветочек — она видела такие где-то, легкие, ситцевые, похожие на мечту, светло-зеленые, даже салатные, с разбросанными по всему полотну ромашками, маками и васильками, как поле у бабушки в деревне. Нина любила гулять рядом с этим полем, где росло что-то важное — рожь, сказала бабушка, а в этой ржи то вдруг васильки стайками, то маленькие мачки брызгами, как огоньки. Но в само поле Нина никогда не ходила — бабушка научила ее полезное не топтать:

— Хлеб это, ты что, станешь хлеб топтать? Нет. А коли тебе цветки в радость, так ходи и любуйся. Ведь как цветок сорвешь, он сразу помирать и начнет, а от умершего какая красота? Смотри на корню, радуйся, что живое!

Бабушка вообще у Нинки добрая была и очень умная, научила ее всяким житейским премудростям. Как-то на ноябрьские каникулы, когда Нинка во второй класс уже ходила, бабушка повела ее с собой в лес и заставила маленькую елочку выбирать. Зачем, спросила внучка, мне не надо. А на Новый год приедешь, елочку украсить захочешь, а у нас во дворе уже расти будет! Срубать просто так не позволю, а свою украсим, и не один год радовать будет. И показала, как надо корни расчистить, чтоб ни одного не поранить, у елки-то все корни по земле вдоль стелются, это у сосны штырем вниз один толстый идет, с сосной сложнее.

Нина крепко-накрепко обхватила маму, свою маму Варю, соединив руки у нее за спиной, чтоб уж точно никогда теперь не отпускать.

— Мне паук приснился. Страшный. Но не маленький, как на даче у бабушки, и даже не тарантул, как в энциклопедии, а огромный, вот с эту комнату! У него было много черных лап, и на лапах были жесткие, как иглы, волосины, которые топорщились, как у ежа. Представляешь, каждая нога как еж? Зато брюхо у него толстое, круглое, совершенно лысое и почти прозрачное! И там вроде что-то готовилось, как в кастрюле, когда ты варишь курицу, булькало, переливалось и просвечивало через кожу. Это было очень страшно. А потом этот жуткий паук всунул в форточку свое длинное жало и чуть меня не утащил…

— Ну что ты, малыш, ты же знаешь, что гигантские пауки вымерли много миллионов лет назад, и у них даже жала не было, — начала было мама, но Нина ее перебила:

— Я знаешь чего испугалась — ты утром придешь, а меня не будет…

— Маленькая моя, дурочка, ну как тебе такое могло прийти в голову?

Мама гладила Нину по волосам, неосознанно все сильнее и сильнее прижимая ее к груди, и вдруг на мгновение изменилась в лице, представив, а что, если б она ее не нашла в кроватке, что, если б искала везде и все равно не нашла, как тогда? Она встряхнула головой, отогнав черные мысли, и снова крепко поцеловала в подставленное темечко:

— Солнышко ты мое, малышка моя… Не думай ни о чем плохом. Чего ты испугалась? На окнах решетки, никакой гигантский паук к тебе не пролезет, а маленьких паучков ты не боишься, ты у меня самая смелая на свете! Смотри, как испугалась! Ты уже большая девочка и все понимаешь. Наоборот, подошла бы к окошку, открыла бы занавески и увидела, что там никого нет!

— А если бы там кто-то оказался? — тихо, почти беззвучно спросила Нина.

— Да кто там может быть! — засмеялась мама. — Кому нужен наш тупик? Разве что дядьке, который очень пописать захотел, приспичило ему. Они приходят и уходят, так уж мы живем на первом этаже. Их же не отгонишь ничем. Помнишь, даже папа объявления смешные писал у тебя под окнами? А как мы веселились, придумывая дядькам послания? Хотя ты была тогда еще совсем крошка. Папка большими буквами писал записки и оставлял их рядом с окном. На какое-то время помогало.

Варвара замолчала и улыбнулась. Тепло было вспоминать. Володька придумывал тогда разные послания, пытаясь отвадить мужиков гадить. Сначала пытался отучить народной мудростью: «На привычку есть отвычка» или «Бык, да и тот отвык», ну и еще что-то в таком духе. А однажды уж как-то очень смело выступил: «Советский человек — это журчит гордо!»

Варя сначала долго смеялась, но потом обругала его, что если кто увидит и донесет, то в органы могут вызвать, и тогда уж точно мало не покажется. А главное, дочка без отца останется. «У нас оттепель!» — заявил тогда Володя, но записку шаловливую убрал, и никто прочитать ее, слава богу, не успел. И было-то вроде все это совсем недавно, а сколько всего уже прошло, подумала Варя.

Нина сидела у нее на коленках, прижавшись сильно-сильно и наконец полностью успокоившись.

— Не бойся, малышка, даже если и ходит кто, ничего плохого тебе не сделает. Ты уже взрослая девочка и все должна понимать. Неприятно, конечно, когда чужие дядьки под окном шляются. Да и пахнет, конечно, противно. Но что тут можно сделать? Помнишь, я в том году даже горшки с цветами там ставила! Так стали в горшки писать! Если хочешь, я могу Лелю попросить, чтоб она за тобой приглядела, когда нас нет дома, — предложила мама. — Или дяде Тимофею скажу, чтоб решетку какую-нибудь поставил у тупичка, чтоб отвадить все эти хождения, не знаю…

— Не надо, мам! И приглядывать за мной не надо, я не маленькая! И ничего я не боюсь.

Хотя на самом деле Нинка очень испугалась. Но совсем не того, что она снова будет одна, а того, что, если Леля хоть однажды придет с ней вечером посидеть, Васька засмеет ее на всю жизнь, а допустить этого было никак нельзя! А про того чужого дядьку тогда и говорить маме не надо, если он просто приходит писать. Да и рассказывать особо нечего — что у ее окна часто появляется чужой дядя и просто улыбается? «Мама решит, что я еще совсем маленькая трусиха и всего боюсь.

Может же такое быть?

Может.

Не скажу ей.

Не надо.

Все же хорошо…

Все хорошо».

— Ну и ладно, — согласилась мама Нинкиным мыслям. — Давай теперь пойдем мыться.

Воскресенье прошло вполне мирно. Приехал папа и забрал Нинку в парк Горького. На целый день! Они поехали туда на троллейбусе по Садовому кольцу, но Нина захотела выйти на одну остановку раньше, у метро «Парк культуры», чтобы пройти, а не проехать через Крымский мост. И погода удалась, и ветра совсем не было, и светило солнышко, и Нина почти забыла о страшном ночном пауке. Они с папой встали на самой середине моста и долго смотрели вниз с вот такущей высоты на серую воду, по которой проплывали теплоходы. Довольные теплоходные пассажиры с радостью махали девочке, которая улыбалась всем сразу и ожесточенно трясла красным шариком, который папа успел купить ей у метро.

В парке было многолюдно и празднично, как и в каждое воскресенье. Маленькие оркестрики играли свое, мороженщицы крутили толстыми задами, чтоб сдвинуть с места тарантайку с товаром и переехать в более тенистое место, милиционеры, заложив руки за спину, зорко смотрели за порядком.

Нина взяла папу за руку и потянула, как маленького, к пруду. Вода пахла болотом и цветущей ряской. Качались лодки с парочками, гребцы были очень сосредоточены, словно от того, как они проведут свою даму по этой маленькой лужице, целиком зависело их будущее. Они недовольно зыркали на соперников, отталкивались веслами, издающими глухой подводный звук, и виновато улыбались избранницам. Движение по прудику было хаотичным, немного нервным и непредсказуемым, как в дикой природе. Часто лодки боком задевали друг друга, проскальзывая мимо. Девушки взволнованно вскрикивали, теребили косички, бросали вопросительный взгляд на гребца и томно, рыбкой, опускали руку в прохладную воду.

Нина следила, улыбаясь, за этим ритуалом, понимая, что идет какая-то взрослая игра, правила которой ей еще не совсем понятны. Но игра эта ей определенно нравилась: она видела, как девушки в лодках зачем-то норовят сесть повыгодней перед своими гребцами — и чтоб вырез поглубже, и ножки красиво поставлены, и изгиб тела как на картинке. А молодые люди в ответ загадочно оскаливались, поигрывали мускулами, наваливались на весла всем своим телом, чтобы хорошенько оттолкнуться, а один даже снял рубашку и оголил торс.

Папа много курил и больше обычного молчал.

— Пошли лучше гонки посмотрим, — вдруг бросив сигаретку в пруд, предложил он.

Гонки по вертикальной стене на мотоциклах были их с Ниной любимым аттракционом. В углу парка недалеко от летнего кафе стояла огромная бочка метров шесть в высоту. На самом верху было несколько ярусов для зрителей, а сама бочка была полой с продольными разноцветными линиями, словно эти отметины показывали, сколько туда было чего-то уже налито, ну или можно было еще налить. Около бочки висела большая афиша: «Гонки на мотоциклах по вертикальной стене! Бесстрашный Платон Ковбаса!»

Бесстрашный Платон был папиным приятелем, которого папа очень уважал. Приятельствовали они пока недолго, но крепко, — познакомились на вечере стихов молодых поэтов в Политехническом несколько лет назад. Сидели рядом, хлопали, шевелили губами, повторяя стихи наизусть за поэтами, потом в антракте вышли вместе перекурить, а после вечера еще долго обсуждали услышанное. Папа рассказал Нине, что Платон сбежал на фронт совсем мальчишкой, прошел за войну все европейские столицы и вернулся орденоносным капитаном мотострелковых войск на ленд-лизовском «Харлее». После войны много ездил по стране, вернулся в Москву, мечтал, чтобы работа была связана с мотоциклами, и в конце концов добился, чтобы ему разрешили установить эту огромную бочку в парке.

Народа на Платоновых выступлениях было всегда много. Номер был почти цирковой, сложный и довольно опасный. Сначала он выходил на арену и говорил довольно тихим, совершенно не сценическим голосом:

— Здравствуйте. Сейчас я покажу вам ряд высших достижений в фигурно-акробатической езде на мотоцикле по вертикальной стене. Пожалуйста, не перегибайтесь через барьер и не опирайтесь на трос, так будет безопаснее.

Потом смотрел на всех своим внимательным взглядом, мол, вы поняли, что я сказал, седлал мотоцикл и, разогнавшись, заезжал на стенки бочки, какое-то время газовал и фырчал мотором, нагоняя страх на нервных дамочек и разогревая подвыпивших мужичков. Потом разгонялся сильнее и въезжал на стенку, по которой наворачивал круги с такой скоростью, что зрители чувствовали себя в эпицентре тайфуна, только шляпы успевали ловить. Самым опасным трюком был тот, когда он, разогнавшись как следует по вертикали, вдруг вставал во весь рост и снова садился, но уже свесив обе ноги вниз, и так и оставался сидеть, как на табуретке, пока мотоцикл покорно ездил по стенке, чуть замедляя скорость.

Нина залезла папе на руки, чтоб лучше видеть сверху, как Платон будет всем улыбаться. Платон с помощниками копошились на дне бочки в своих мотоциклах. Три машины уже стояли на парах. Вдруг открылась маленькая дверца, и появилась Тамара, Платонова подруга. Тонкая и изящная, как статуэтка, в черном кожаном костюме, подчеркивающем это изящество, в красных сапожках и красных крагах, Тамара была до невозможности хороша! Мужчины по ней сохли, но близко никто подойти не мог — Платон не давал ей одной и шагу ступить. Хотя дело, видимо, было не только в бесстрашном Платоне. Мужчины, видимо, опасались сочетания в Тамаре несочетаемых качеств, а проще говоря, побаивались ее.

Сначала выступал Платон, гоняя мотоцикл по стене. Он то держался за руль, то отпускал, то сидя, то торжественно вставая, спускаясь к земле и снова возносясь почти к верхнему краю бочки. Ему хлопали, конечно, но как принимали Тамару, не снилось никому! Она встала в середине арены, подняла голову вверх, внимательно посмотрела каждому в глаза, словно прощаясь перед смертельно опасным заданием родины, изящно подняла ножку в красном сапожке, оседлала рычащий мотоцикл и с места эффектно взвилась вверх. Она гонялась в бензиновом облаке, как ведьма на помеле, выкрикивая что-то громкое и победоносное. Вдруг резко вырвала из-за пазухи красный платок и стала махать им как флагом, а потом и вовсе бросила себе на лицо, продолжая мчаться по стене с закрытыми глазами. Ах, как это было красиво! Как Нине понравилась эта маленькая гонщица, которая без усилий управляла фырчащим железом! Да еще с закрытыми глазами и красным платком на лице! Черный дым из бочки поднимался к небу, пахло гарью и копотью, мотор клокотал как резаный, Тамара орала, зрители хлопали, но Нине было как никогда спокойно рядом с папой посреди всего этого шумного хаоса. Намного спокойнее, чем дома. Нина посмотрела на папу, крепко обняла его за шею и прошептала:

— Папка…

— Что, малыш? — спросил он, немного отстранив ее и посмотрев дочке в глаза.

— Люблю тебя. Может, ты помиришься с мамой? Без тебя дома так одиноко…

— Не знаю, малыш, это зависит от мамы. А Игорьсергеич тебя не обижает? Как у вас отношения? — спросил папа, стараясь перекричать шум мотора.

— А я его редко вижу, он все время на работе. Мне особо не мешает. А ты ко мне точно не вернешься? И никогда уже не будешь сидеть со мной перед сном? И не будешь прогонять писающих дядек от моего окна?

Нина вцепилась в папу как дикий зверек, неловко, неудобно, совсем не по-человечьи, но крепко, не отдерешь. Неожиданно проснувшиеся дикие инстинкты потребовали срочной защиты, сиюминутной, безотлагательной, так необходимой для ее дальнейшего выживания. Она обхватила отца руками и ногами, сильно-сильно прижалась и уткнулась носом в родное, чуть пахнущее сигаретами ухо.

— Папка, мне так тебя не хватает. Очень-очень, — произнесла она, вдруг часто заморгала, глаза наполнились мокростью, и через минуту она безудержно и горько плакала, на этот раз беззвучно и обреченно.

Вечером Володя привел уже развеселившуюся и успокоившуюся дочку домой, в пустую квартиру. Мама Варя предупредила, что ее не будет, что они с Игорьсергеичем уйдут на чей-то важный юбилей, а ключи у Нинки есть.

Нина с папой замечательно нагулялись, наелись жестких шашлыков в маленьком парковом кафе, напились ситро, потом взяли по три шарика мороженого в красивых железных вазочках. С шашлыками выбора не было — только мясной, и то непонятно из какого мяса. Продавщица им шмякнула на тарелку по четыре маленьких и неровных обгорелых куска, присыпала сверху кольцами лука, чтобы закамуфлировать это убожество, выдала два куска белого хлеба и сказала напоследок:

— Горчица на столе! И не мусорьте мне тут!

Нина с папой переглянулись и дружно засмеялись, ища свободный столик с горчицей. Мясо было вполне съедобным — жестким, но съедобным и как-то очень быстро съеденным.

— А хочешь я научу тебя делать студенческое пирожное? — спросил папа Нинку и подмигнул.

— Как это? — удивилась Нина. Кроме хлеба и горчицы, на столе больше ничего не было.

Папа усмехнулся, взял кусок хлеба и густо намазал его горчицей и посолил. Потом нагорчичил и еще один.

— На, попробуй!

Нина взяла ломоть, покрутила его перед собой, внимательно рассмотрев, понюхала и положила на тарелку. Странное это было сочетание, хлеб с горчицей. Так-то она горчицу ела, конечно, но с сосисками, например, или с бабушкиным холодцом, а чтоб вот так отдельно, как еду, чтоб на хлеб намазывать, такого еще не приходилось.

— А почему пирожное? Она ж несладкая! Сейчас же во рту начнет жечь!

— Ты попробуй! Не понравится — выплюнешь! — разрешил папа. — Когда я учился, для нас это было роскошью! Нечасто удавалось хлеб с горчицей раздобыть. Время же послевоенное было. Ну не совсем послевоенное, лет пятнадцать назад, но с едой тогда непросто было. Вот мы и придумывали всякое. Ну откуси хоть кусочек! Не понравится — я доем!

Нина взяла неприглядный бутерброд и, чуть поморщившись, боязливо откусила. Скорчила рожицу, но распробовала и закивала головой.

— Ну как? Не страшно? — весело спросил папа, уминая свой кусок. — Мне оставишь?

— Вкусно! Не дам тебе! Я мясом не наелась! Буду есть твое студенческое пирожное!

Потом они долго выбирали десерт. Выбор был большой: сливочное мороженое с вишневым вареньем и сливочное мороженое с кизиловым вареньем. Нине нравились оба варенья. Наконец взяли два разных, и папа разрешил соскрести свое кизиловое в Нинину вишневую порцию. Нина взяла, конечно, не все, папа ведь тоже сладкое любил.

Наевшись, еще пошли гулять по парку, постояли в очереди на колесо обозрения — там всегда были очереди, все хотели взглянуть на Москву с птичьего полета, а как иначе это сделать? Медленно ползли в кабинке вверх, поднимаясь над людьми, машинами, деревьями, вот уже и речка по-вечернему заблестела почти под ногами, и Крымский мост вдали показался, и дух у Нинки перехватило от такой-то красоты неимоверной. А когда оказались на самой верхотуре, то Нинка даже подумала, что если они с папой застряли бы здесь — ну, колесо бы заело или механик отошел бы на полчаса, — то это Нинку только бы обрадовало! Она все бы внимательно рассмотрела с такой орлиной высоты, повернулась бы во все стороны, изучила бы каждый уголок парка и расположение лотков с мороженым. Жаль только, что невозможно было бы понаблюдать, что за речкой во дворах происходит, слишком далеко все-таки.

Но колесо работало исправно, и механик никуда не ушел. Сделав несколько оборотов, вежливый дядька отпер дверь кабинки и выпустил папу с Ниной.

Был уже вечер, оба они устали. Когда ехали обратно на Патриаршие, Нина загрустила.

— Нинок, так хорошо побродили сегодня, почему ты не рада? — папа прижал дочку к себе.

— Не хочу домой… Мне там без тебя плохо…

— Понимаю, малыш, мне тоже очень без тебя плохо. Но ты ведь большая и все должна понимать. Мы с мамой вместе уже не будем, так сложилось. Но мы тебя очень любим, ты единственная наша дочка. Мне тоже не хочется тебя оставлять, но ничего не поделаешь. Давай, как придем, я посижу с тобой, пока не уснешь, договорились?

Нина так обрадовалась, словно это было самым важным событием за весь насыщенный день — папа уложит ее спать! Это счастье не шло в сравнение ни с колесом обозрения, ни с пахнущим бензином Платоном Ковбасой, ни даже с мороженым с двумя вареньями!

Запах в квартире застоялся, словно тут и не жил никто. Папа прошел на кухню и распахнул окно. Теплый осенний тягучий воздух нехотя проникал в квартиру, вытесняя застарелый. А вместе и с воздухом проникали приглушенные звуки Трудиного радио.

— Надо проветривать, Нинок! Смотри, как плесенью пахнет! Это же вредно для здоровья. Ты как приходишь домой, сразу открывай окна, ладно?

Папа включил газ, налил из-под крана воду в чайник и поставил кипятиться.

— Сейчас чайку попьем и пойдем укладываться, хорошо, малыш?

— Посиди только со мной подольше… Ну пожалуйста… Подожди, пока я засну, ладно? Я не люблю засыпать, мне страшно одной…

— Ты же уже большая девочка, чего тебе бояться?

Папа улыбнулся и потрепал дочку по голове.

«Ну вот, опять, — подумала Нина. — Ты же уже большая девочка, чего тебе бояться — как будто большие никогда ничего не боятся». Но признаваться в своих страхах Нине почему-то сразу расхотелось. Наверное, взрослые сами должны решать свои проблемы, Нина часто слышала это от Игорьсергеича. И если уже все считают, что она большая, значит, надо большой и оставаться.

— Ладно, папка, давай чай пить!

Нина поставила на стол чашки с блюдцами и красную пузатую сахарницу в белый горошек. Потом залезла на стул и достала с верхней полки буфета конфетницу с тремя вафлями. Еще подумала немного и пошла к холодильнику, который одиноко, но гордо стоял в прихожей, несомненно, осознавая свое величие. Холодильник был новый, белый и блестящий, словно отполированный, с красиво написанным названием «ЗИС-Москва». У него была замечательная ручка-дергалка, железная, мощная, как где-нибудь на большом корабле в капитанскую каюту, так Нине казалось. Она всегда первой бежала доставать продукты — она полюбила эту ручку-дергалку, но Игорьсергеич ее ругал, ведь это он купил холодильник.

— Варенька, ты как мама скажи девочке, чтоб она не дергала ручку у холодильника! Только по необходимости! И чтоб не держала дверцу открытой! Он стоил мне бешеных денег, это новая модель, еще ни у кого такой нет, и ты, конечно же, не хочешь, чтобы он сразу сломался. Надо было мне с ключом купить — эх, я не подумал. Обязательно скажи девочке!

«Он это говорил маме, а смотрел на меня, — вспоминала Нина. — Неужели не мог сказать прямо? Что я, совсем маленькая, что ли?» Но холодильник был действительно прекрасен, даже если бы был пуст. Но Нина знала, что там лежала колбаса, хотя и не докторская, которую Нина больше всего любила, а любительская, с кругляшками белого противного жира. Нина дернула капитанскую ручку, вынула колбасу, смачно хлопнула холодильной дверцей и притащила добычу папе.

— Зачем, малышка, не надо, это ж мама для вас купила. Вдруг не хватит?

— Ну ты ж так редко у меня бываешь, я хочу тебя угостить!

Нина вытащила огромный нож и, пыхтя, стала резать колбасу. Ровными получились три первых кусочка, остальные по половинкам — нож все время съезжал и не слушался. Потом аккуратно разложила колбасу на тарелке, сначала неудачные половинки, а сверху закамуфлировала теми первыми ровными кругляшками.

— Вот!

— Какая же ты хозяйственная! Спасибо, малышка! Как пахнет! Мне сразу и есть захотелось!

Папа запустил целую колбасину себе в рот, а Нина стала тщательно, ножом и вилкой, выковыривать из своего кусочка ненавистные белые жиринки.

— Да оставь немного, это ж вкусно! — Папа принялся уже за второй кусок, а Нина продолжала препарировать свой.

— Нет, я люблю докторскую! А жир ненавижу! И сало ненавижу! А Игорьсергеич все время сало ест! Это ж противно! Оно скользкое и мерзкое, как внутренности у гусеницы! Гадость!

Нина закончила, наконец, издевательство над колбасой и посмотрела через дырки на папу:

— Смотри, дуршлаг!

— Сама ты дуршлаг! Ешь давай! И спать.

Нина убирала со стола, с опаской поглядывая на отца: а вдруг он сейчас забудет обещания, быстренько засобирается, уйдет и ей придется укладываться самой?

— Ты не уйдешь, пока я схожу в ванную? Подождешь?

— Конечно, хоть и засиделся тут уже. Уложу, только сказки читать не буду, ладно? Так с тобой посижу.

Нина подскочила к отцу и крепко его обняла.

— Папка, как я рада, что ты у меня есть!

Нина взяла папу за руку, закрыла глаза и стала мечтать о том, чтобы быстрее уснуть. Вечер был поздним, тихим, каким-то неподвижным. Папа не стал читать, а начал рассказывать сказку с продолжением, которую они вместе придумали много лет назад. Это были приключения маленькой девочки-феи Крошки, почти Дюймовочки, милой, заботливой, с крошечными крылышками и очень доброй, которая всем-всем помогала. Но поскольку она была очень махонькой, никто не понимал, почему вдруг так хорошо и спокойно стало жить: детишки сразу засыпали и крепко спали по ночам (это Крошка нашептывала им сказки и успокаивала ночью), собачка, которая только и знала, что чесаться, теперь важно охраняет дверь (это Крошка созвала всех собачьих блох на государственный совет и дала им повышение — поселила их на шкуру злого волка в лесу), а бабушка, у которой всегда убегало молоко, теперь перестала волноваться (Крошка махала крылышками, и молоко не поднималось). Каждую сказку папа и дочь сочиняли вместе. Папа начинал, Нина давала сонные указания, несколько раз обычно поправляла папу — нет, Крошка полетела не в лес, а на озеро, давай сказку про рыбок! Потом указания и поправки становились все реже и глуше, пока наконец, Нина не засыпала.

На этот раз у Нины была особенная просьба:

— Папка, давай сегодня пусть Крошка будет у нас во дворе, такая сказка про нас. Чтоб она жила около моего окошка и меня стерегла. И все, и пусть никуда не улетает…

— Давай так, — согласился папа. — Пусть стережет, это хорошо…

И начал, взяв Нину крепко за руку:

— В одном московском дворе жила-была маленькая фея, и звали ее Крошка. Она была такой маленькой, что спичечный коробок казался ей огромным шкафом, цветочный горшок с фиалками — лесом, а наполненная водой ванна — Тихим океаном…

Папа говорил усталым голосом, все глуше и глуше, прислушиваясь к Нининому дыханию. Вот она уже засопела и смешно по-собачьи дернула ногой.

— Спи, моя девочка, — сказал папа, поцеловал дочку, и выключил настольную лампу. Потом подошел к окну и раскрыл его — он не волновался, решетка и крошка-фея должны были оберегать Нинин сон. Задернув занавески, на цыпочках вышел из комнаты, а через минуту и из квартиры, плотно закрыв дверь и убедившись, что щелкнул замок.

Писальщик сидел в беседке, его и видно не было. Он проследил, как в Нининой комнате погас свет, еще немного послушал радио, которое пело откуда-то сверху детским высоким голосом Тамары Миансаровой про оранжевое небо, и бесстрашно вышел на свет. Потом исчез в арке и через пару минут появился оттуда, словно кто-то другой, незаметно проскользнул мимо окон Нининой квартиры и поднялся на возвышение около ее спальни. Окна были не заперты, он ткнул тихонько обе створки, и они, жалобно скрипнув, раскрылись. Писальщик улыбнулся, сделал шаг назад к скользкой и заросшей мхом стенке, оперся на нее, трогая длинными бледными пальцами шероховатые кирпичи, и заулыбался еще шире. Глядя на распахнутое окно с задернутыми шторами, он представил себя в театре: вот он сидит в красно-бархатной золоченой ложе, красивый, загадочный, с биноклем, посматривая вверх на ярусы, а вокруг нарядные дамы в декольте, запах дорогих духов, женский смех, шелест одежды. Музыканты в оркестровой яме настраивают инструменты, и вот все, наконец, замолкает. Писальщик от нетерпения даже встряхнул головой, закрыл глаза и улыбнулся куда-то в небо, обнажив неестественно ровные поблескивающие зубы.

И вот раздались аплодисменты — вышел дирижер. Он невидимо проскользнул мимо музыкантов, взошел на свой постамент и повернулся к публике лицом, лицом Писальщика. Волосы до плеч, черные, прямые, на пробор, высокий белый ворот с отогнутыми уголками, шикарный фрак и изящная волшебная палочка. Ослепительно улыбнулся, окинул влажными блестящими глазами зал, картинно поклонился, встряхнул гривой и взмахнул рукой.

Восхитительные фантазии были резко прерваны — во двор вошел вконец пьяный Миша, вернее, впал, расслабившись, словно опасный путь по вражеской территории был только что с трудом преодолен, а в тылу его уже никто не тронет. Писальщик нахмурился, но не пошевелился. Миша крякнул и попытался встать на четвереньки, чтобы еще ближе подползти к родному дому. Но силы на этот раз были рассчитаны не слишком точно: улица, двор и вот он, подъезд, но все — он иссяк. Писальщик бесстрастно смотрел на возящегося в пыли Мишу, который бурчал какую-то мелодию и заземлял его восхитительные фантазии. Воображаемая сцена мигом улетучилась, перед ним зияло окно с чуть подрагивавшими на сквозняке полосатыми занавесками, но прогонять свои видения совершенно не хотелось. Он решил получить сегодня удовольствие в полной мере и даже не двинулся с места, несмотря на не вовремя приползшего алкаша. Хотя в другой раз незаметно бы ушел, исчез, растаял.

Писальщик стоял, тесно прижавшись к старой стене, словно слившись с ней и став ее частью, почувствовав на мгновение, что на плечах начал пробиваться мох, который мягко выстилал часть кирпичной кладки. Спина стала ощущать прохладную влагу. Писальщик глубоко вдыхал воздух, задерживая его в легких, пытаясь различить чудесные запахи вокруг. Пахло сыростью, мокрыми листьями, плесенью, неподвижностью и девочкой. Писальщику не хотелось отвлекаться, но Миша вдруг звонко, по-пионерски, икнул и закричал:

— Лиза, Лиза, душечка, возьми меня! — вложив в этот трубный призыв все свои скудные молодецкие силы, и сразу смешно басом забомкал:

Вече-е-е-рний звон, бом-бом!

Вече-е-е-е-рний зво-о-он!

Как мно-о-о-го ду-у-у-ум наводит о-о-он…

Писальщик поморщился, но продолжал стоять как вкопанный: нельзя было допустить, чтобы какая-то несуразица нарушила вечер, который так чудесно начинался.

Миша все бомкал и бомкал, умастившись в пыли и смешно вытягивая губы трубочкой. Но тут хлопнула подъездная дверь, и раздался громогласный крик, перекрывший в момент Мишино бомкание:

— Ты что, вконец с мозгами поссорился?

Лизавета была крупна и напориста. Имя это ей категорически не шло, она должна была бы родиться Варварой или Фросей на худой конец. Фартук, надетый на веселый халат, был мокрым на объемном животе — Лизавета стирала в тот момент, когда со двора послышалась песня про вечерний звон, бросила белье, пошла вынести мусор, а заодно подобрать и мужа. Она взяла его за шкирку и приподняла сильной рукой. Но муж глухо бомкал и никак не мог остановиться, глядя на свою супружницу слюнявым взглядом.

— Эх, не того калибра взяла мужика, права была мать, царствие ей небесное! Не того калибра! Надо было за Генку выходить! Подполковницей уже точно была бы!

Она вертела бомкающего Мишу в руках, словно пыталась разобраться, что это такое и зачем оно ей вообще нужно.

— Развестись, что ли, с тобой на хер? — спросила она как бы в воздух, понимая, что вопрос этот скорее риторический.

Миша вдруг перестал бомкать, осознанно на нее посмотрел и четко спросил:

— А как же ты без меня?

И вдруг заплакал грязными крупными пьяными слезами.

Писальщику было не впервой присутствовать при семейной драме, и он наслаждался чужими страстями, терпеливо ожидая своего часа. Он повернул голову и стал наблюдать из темноты за крупной женщиной в халате с пьяным обмылком, который покряхтывал и повизгивал в ее руках, как щенок.

— Эх, Михаил, стал бы ты обратно человеком, я б тебе утятинку приготовила с картошечкой под сливкою и грибом, но нет, не дождешься ты моего семейного рецепта. Да перестань ты бомкать-то, наконец, урод!

Лизавета загребла его за шкирняк и поперла домой, как раньше доисторические люди тащили в пещеру добычу, волоча по земле. Мишины ноги скребли и хлюпали по грязи, оставляя глубокие неровные борозды.

— А нам не надо девятьсо-о-о-о-от! Два по двести и пятьсо-о-от! — перестав бомкать, вдруг что есть силы заголосил Миша в попытке хотя бы голосом зацепиться за дворовую свободу.

— Цыть, ты, математик хуев, — прорычала супружница, заволакивая тело в подъезд.

Писальщик заслушался разговором прелестных собеседников, но все же мечтал, чтобы они поскорее исчезли — пора было возвращаться к собственному спектаклю. Голоса во дворе стихли, и он погрузился в свои музыкальные грезы.

В театре мягко гаснет свет, торжественно начинает разъезжаться тяжелый пыльный занавес, который обнажает сцену целиком только уже в кромешной черноте, и чувствуется лишь слабый полуживой кулисный сквознячок, прошивающий зрителей на первых рядах партера.

Вот сверху выстреливает прожектор, нацелившись прямо на середину, и обливает светом фигуру скрипача в длинном черном плаще. Он стоит спиной, черные блестящие волосы падают на плечи, скрипка в левой руке — он поднял ее чуть выше головы, держа корпус на ладони, смычок в правой.

Это сам Паганини.

Кроме него, вообще ничего не видно, лишь он, скрипка и сотни зрителей. И вот он резко разворачивается на каблуках, захватывает острым подбородком скрипку, взмахивает гривой и начинает играть свой двадцать четвертый каприс ля минор, самый сложный, почти невозможный. Он закрывает глаза, играет виртуозно, отчаянно и чересчур эмоционально, смычок летает в воздухе, слегка успевая прикасаться к струнам и извлекать удивительный звук.

Вдруг яркий луч другого прожектора падает на обычную железную кровать в глубине сцены, на которой спит девочка — спит немного неестественно, лежа на спине и свесив обе руки с кровати. На ней белая, как дым, шелковая ночная рубашка с длинным-предлинным шлейфом, который лежит у ног скрипача. А тот все играет, отдаваясь скрипке так, что даже неловко, так, словно продал душу дьяволу в обмен на свое музыкальное мастерство и словно только что подписал кровью все необходимые для этого документы в присутствии адвоката. Пальцы у скрипача длинные, тонкие и бледные, слишком подвижные, словно механические — пальцы самого Паганини. Вот снова взмах смычком, и легкая ткань шлейфа взлетает вместе с ним в воздух, зацепляется за смычок и с каждым взмахом начинает подниматься в воздух, создавая облако вокруг скрипача. Еще один взмах — и кровать с девочкой двигается с места, уменьшаясь в размерах с каждым кругом, который делает по сцене. И крутится, крутится в коконе из невесомой ткани, превращаясь в музыку и становясь почти прозрачной, пока, наконец, не исчезает совсем.

Он играл сейчас для нее одной — для той, которая свернулась там теплым комочком на пружинистой кровати! Хотел, чтобы услышала, поняла, хотел заинтересовать, привлечь ее внимание… Он чувствовал, что интересен, видел в глазах девочки огонек, любопытство и… вызов! Да, это был вызов именно ему, он только теперь это понял! Она звала его играть, и он стал размышлять, как сделать первый шаг.

Писальщик весь напрягся, заулыбался в предвкушении, чуть отодвинулся от холодной стены и прикрыл глаза. Затем схватил, найдя где-то в воздухе воображаемую скрипку, смычок и стал играть неслышимую музыку невидимым смычком. Волосы взлетали, когда он откидывал голову назад, и снова падали на лицо. Он упивался собой и музыкой, которую слышал только сам, но играл для дикарки, словно вызывая ее к себе этими бесшумными звуками.

Тот человек, в грезах на сцене, и тот, у стены в вонючем зассанном закутке, были в этот момент единым существом. Он не издавал ни звука — ни голосом, ни движениями, словно долго репетировал эту увертюру перед окном девочки с Патриарших. Играл уверенно, трогая именно те воздушные струны, которые было необходимо, и иногда страстно и широко взмахивая смычком.

А когда, наконец, он неслышно сыграл все, что задумал, и опустил смычок, то увидел, что весь воображаемый зал встал, хлопая ему. Все без исключения!

Польщенный скрипач склонился в глубоком поклоне, как это делали в старину — чуть присев и выставив ногу вперед, и белозубо улыбнулся, еще раз оглядев зал.

У каждого зрителя было его, Писальщика, лицо!

Но вот картинка перед глазами исчезла. Свет вырубился.

«Пора», — подумал возбужденный успехом Писальщик и, отделившись от стены, сделал шаг к Нининому окну.

Будильник прозвенел ровно в 7.30.

Нина открыла глаза и потянулась. Несколько минут поскрипела еще на кровати, все еще потягиваясь по-кошачьи, потом села и наконец полностью очнулась ото сна. «Как хорошо, что папка вчера посидел со мной, — подумала Нина. — Уснула быстро и поспала хорошо».

В комнате стояла непривычная прохлада, Нина поежилась и пошла мурашками. Сначала попыталась их смахнуть, словно прилипшие хлебные крошки, но из этого ничего не получилось, и она решила втереть их обратно в кожу.

Подошла к окну и отдернула шторы, чтобы закрыть форточку.

Окно было раскрыто настежь.

Нину насквозь прошил страх…

Прямо перед ее глазами, около кирпичной стены на покрытой мхом площадке, вкруг сидели все ее игрушки, которые обычно были выставлены на широком подоконнике в комнате и ни одна из них еще никогда эту комнату не покидала. В центре этого странного вече болтался на бельевой веревке подвешенный за шею и улыбающийся до ушей Буратино. Нина проследила глазами, не поднимая головы, куда был привязан конец веревки, но так и не увидела. Буратино слегка и как-то нехотя раскачивался, словно его только-только повесили, именно это Нину больше всего и напугало. Она стояла молча, не шевелясь, но внутри ее все кричало от ужаса. А Буратинка нехотя покачивался, улыбаясь во весь рот.

Нина стала глотать воздух, как брошенная на землю рыба, широко и некрасиво разевая рот, словно пытаясь громко-громко, но абсолютно беззвучно крикнуть. И вот, дернувшись всем телом и сделав какое-то неловкое резкое движение, она одним махом закрыла окно, защелкнула его на шпингалет и задернула занавески. Потом часто задышала, покрылась испариной и тоненько так, по-щенячьи, заскулила, то ли от страха, то ли не понимая, что делать дальше.

Мама, наверное, еще спала. Идти к ним с Игорьсергеичем в комнату совсем не хотелось — он не любил, когда Нина входила без спросу.

А спросить-то было не у кого, все еще спали.

Да и чего спрашивать?

Надо ли спасать Буратинку?

Конечно, надо! Она это и без Игорьсергеича знала.

Нина собралась с духом, перестала скулить, надела, подрагивая, свою коричневую форму с черным фартучком, взяла ключ и открыла дверь квартиры с таким безучастным лицом, словно уже простилась с жизнью. На лестничной площадке никого, утро было слишком ранним. Она медленно и опасливо, шаг за шагом, спустилась по лестнице к двери, которая вела во двор. Немного постояла перед ней, прислушиваясь, потом вздохнула и с силой пнула ее. Дверь с шумом открылась, и Нину осветило свежее утреннее солнце.

Во дворе было сонно и пусто. На всякий случай еще заглянула в арку и увидев, что и там никого, бросилась в свой закуток перед окном, чтобы спасти игрушки. Она остервенело дернула Буратинку, порвав веревку, на которой он висел, собрала одним махом всех остальных кукол и помчалась домой, захлебываясь страхом. Ей казалось, что тот, кто сделал это, все равно где-то рядом, что не ушел, притаился и смотрит, смотрит…

Нина влетела домой, еле удерживая в охапке всех своих кукол, бросила их на кровать и вынула из-под нее старый кожаный чемодан с щелкающими металлическими замочками. Потом резко бросила их всех туда, захлопнула крышку и громко защелкнула замочки, задвинув чемодан подальше ногой, чтобы даже и не видеть его. Продышавшись, стала быстро собираться в школу, решив, что поступила абсолютно правильно и очень, надо сказать, смело — не каждый бы отважился выйти один во двор, увидев такое.

В школе Нина сидела тихая и понурая, получила тройку по любимой литературе, совершенно не расстроившись, и даже Пашка не смог ее развеселить.

— Нинка, пошли гулять после уроков! Я такое место знаю! Тебе понравится!

— Не хочу, отстань, я домой пойду, — отрезала Нина.

— Да чего там тебе делать! Кто тебя там ждет? Пошли, часок погуляем, и пойдешь ты в свой дом! — не отставал Пашка.

— А что это за место такое особенное, которое ты знаешь? — заинтересовалась Нина.

— Увидишь! В соседнем с тобой дворе, идем покажу! Я там такое нарыл!

Нина повозила носком в пыли, начертив какую-то фигуру, выдержала положенную паузу и в конце концов решила согласиться.

Школа стояла в двух кварталах от ее дома на той же улице, пешком от силы пять-семь минут. Улица была зеленая, уютная, очень родная. Нинка с Пашкой знали каждый угол, каждый дом, каждого продавца в магазине, каждого ленивого кота в подъезде, каждую розочку на сохнущей соседской простыне — все было свое и давно знакомое. Не то чтобы они часто после школы вместе ходили домой, но дружили, списывали друг у друга, Пашка у Нинки русский и литературу, Нинка у Пашки арифметику. Часто лазали по чердакам и подвалам в поисках врагов народа и других чудес — Пашкин отец работал в органах, и это накладывало отпечаток на всю их семью.

— Тебе портфель понести? — вдруг спросил Пашка.

— Вот еще чего вздумал! — Нинка даже оторопела от такого неожиданного предложения.

— Ну и дура! — радостно отреагировал он и сделался пунцовым.

Они уже почти подошли к Нининому дому, но тут Пашка дернул Нину за руку и поволок в подворотню соседнего.

— Это здесь, — он повел ее в арку, потом направо вниз по грязной лесенке, ведущей в подвал.

— Я там такое видел! Тебе точно должно понравиться! — Пашка был в предвкушении.

Нинка только сейчас поняла, что эта лесенка вела в котельную, крыша которой выходила прямо под ее окно. Ей бы и в голову никогда не пришло спуститься сюда одной. Все знали, что это было владение дворника Марата, дядьки угрюмого и сурового, воевавшего в штрафбате. Он молча убирал, ругался по-татарски и насупленно на всех смотрел, словно оберегал свои владения не только от чужаков, но и от людей вообще. Марат признавал только одни следы на земле — следы от метлы. Он мел и мел все время — дорожки, землю под деревьями, остервенело махал метлой, выравнивая песок в песочнице, все приглаживал и утрамбовывал, разглаживал и затирал. Бубнил себе под нос, когда вдруг порядок этот на его земле нарушался или появлялись человечьи следы, хотя и понимал, а как людям не ходить? Никак. И снова брал метлу и шел мести, довольно зло оглядываясь и поругиваясь, словно выметал с чужими следами все свои беды и проблемы. К нему старались не обращаться, был он слишком диким и нелюдимым.

И вот теперь Пашка звал ее к нему в берлогу…

Нина сначала спустилась по ступенькам, совершенно по инерции, но потом резко остановилась и выдернула руку.

— Ты что, с ума сошел? Марат же нас придушит!

Нина на самом деле выглядела испуганной.

— Да ладно, не боись, мы на минутку, зато такое ты никогда не видела! Марата нет, он в это время в город уходит.

Пашка все же с опаской ткнул дверь в котельную, убедился, что она закрыта, и поднажал плечом на грязное засаленное окно рядом с кургузой дверью. Оно легко поддалось, видимо, не в первый раз раскрывшись с чуть слышным стариковским скрипом. Из черноты пахнуло застоявшимся неуютом, тоской и мокрым ржавым железом — Нинка даже отшатнулась, учуяв этот неожиданный запах. Но Пашка уже шмыгнул в темноту и зашипел оттуда:

— Нинка, лезь давай, чего застряла?

Нинка плюхнулась на подоконник, перекинула ноги в пустоту и, сделав по инерции несколько шагов, повернула на Пашкин голос за угол и оказалась в каком-то ватном черном пространстве, лишившись разом основных человеческих чувств, ослепнув от темноты и оглохнув от тишины. Запах мокрого железа стал здесь очень резким, и Нинка даже поморщилась.

— Пашка! — позвала она тихонько, словно опасаясь нарушить эту оглушающую тишину.

— Я выключатель ищу! Сейчас!

Пашка возился где-то за стеной и вел себя вполне по-хозяйски:

— Стой на месте! А то вляпаешься!

Нина и не собиралась никуда идти, страшно. Она вытаращила глаза, которые давно должны были привыкнуть к этой запредельной темноте, но никак не привыкали и неспособны были еще ничего различить. Нина протянула руки, чтобы ни на что не наткнуться, и в этот момент Пашка включил свет.

Прямо перед ней висела огромная настоящая лошадиная голова с широко открытыми черными глазами. Нина чуть не уткнулась в нее, раскинув руки, словно хотела ее обнять. Он неожиданности и страха она заорала так, что в соседних домах совершенно запросто могли полопаться все стекла.

— Нинка, ты что! Чего орешь?

Пашка засуетился вокруг. Нина с опаской огляделась. Подземная комната была большая и запущенная — похоже, в ней никто и никогда не убирался, да и зачем? Стенки были заставлены какими-то огромными фанерными щитами, старыми оконными рамами и трубами, весь пол был в окурках, скомканных бумажках и прочем мусоре, накопленном десятилетиями. Нина теперь уже намного спокойнее посмотрела на лошадиную голову, которая чуть покачивалась на огромном крюке, вделанном в потолок. Мертвые глаза печально глядели на девочку, огромные лошадиные ресницы так и застыли в удивлении и неестественно торчали в разные стороны. Под огромной головой на полу не было ни кровинки, и Нину это очень удивило: куда же делась кровь?

— Здорово, правда? Ты когда-нибудь видела такое?

Пашка выглядел жутко гордым:

— А в другой комнате огромная лошадиная ляжка лежит! Хочешь, покажу?

— А зачем это Марату? Откуда он такое берет?

У Нины было еще много вопросов.

— Ну он же татарин, а они коней едят и кумыс пьют, мне папа сказал, — гордо ответил Пашка.

— А где же он это достал?

Нина снова посмотрела на тусклые стеклянные глаза с ресницами.

— Зачем ему эта мертвая морда?

— Готовить, наверное, будет, он же странный дядька. Или шаманить, откуда я знаю…

Нина никак не могла сдвинуться с места. Какие чудеса происходили рядом с ее домом, а она о них даже не подозревала! Как можно было подумать, что практически за стеной ее комнаты висела эта грустная лошадиная голова! Нина чуть наклонилась, чтобы посмотреть на разрез. Она много раз видела подобные рисунки срезов у Брокгауза и Ефрона, но так чтоб на самом деле, еще никогда. «Ничего особенного, — подумала Нина, — совсем не страшно, мясо и кости, как на витрине магазина». Но запах был противный, тяжелый, застоявшийся, смертельный. Нина ничего про это еще не понимала, конечно, но какое-то человечье чутье, сидевшее где-то внутри, заставило отшатнуться.

— Пошли-ка отсюда, а то дворник придет и убьет, — почему-то сказала Нина, и голос ее прозвучал настолько убедительно, что Пашка сразу сник.

— Сейчас, только свет выключу.

Они проделали обратно весь путь через окно, аккуратно его закрыли, как заправские шпионы, стараясь не наследить. Пашка еще раз внимательно все осмотрел, чтобы не оставить ни единой улики. Нина поспешно вышла на улицу, зажмурившись от яркого солнца, и глубоко вздохнула, то ли радуясь, что Марат их не застукал, то ли просто наслаждаясь свежим воздухом после подземелья.

— Да-а-а, целое приключение! Какие дела у нас тут творятся! И как он эту башку так смог протащить, чтоб никто не заметил?

Нина все думала об этой одинокой голове и о самой коняшке, которой она когда-то принадлежала.

— Представляешь, шел, наверное, по улице с мешком, а из мешка текла кровища и оставляла за ним на асфальте след… А все думали, наверное, что он сумасшедший убийца и несет свою жертву, поэтому никто и не останавливал.

— Ну, если б я увидел, то точно бы остановил! — приосанился Пашка.

Они прошли под арку в Нинкин двор и сели в беседке. Здесь Нинка почувствовала себя намного спокойнее, чем на улице.

Осень выдалась сухая и теплая — такого давно не было, говорили местные. Пахло спелыми листьями и отцветшими цветами, двор оголился и увеличился в размерах. Листья пока лежали повсюду, никуда не желали улетать, а Марат не успел еще помахать метлой. Справа от ребят шелестело белье на веревке, совершенно закрывая обзор и Лелькин балкон, слева зияли чернотой открытые подъезды.

— Это уж точно, ты б такое не пропустил! — согласилась Нинка.

Во двор вошла женщина, вся белая и в белом, словно живая шахматная фигура.

— О, Михаловна пришла, — удивился Пашка, — давно ее видно не было!

— А у нее какое-то обострение случилось, мне мама сказала, она сначала в больнице лежала, потом долго еще сидела у себя взаперти. Только выходить стала.

Михаловна была местной сумасшедшей, совершенно не вредной и не опасной даже во время своих весенних и осенних обострений. Ее сумасшествие заключалось в том, что она всегда молча и загадочно улыбалась, будто знала какую-то очень большую тайну наравне с государственной, никогда не смотрела в глаза и всегда одевалась в белое. Ее окна на втором этаже, а жила она на лестничной площадке напротив Лельки, были занавешены белыми простынями, и в них никогда не гаснул свет. Лелька видела несколько раз ее прихожую — белый пол, белые стены, белые тапки и яркая одинокая лампочка на длинном шнуре, словно повесившаяся от всего этого тихого белого ужаса.

Сама Михаловна носила белые длинные мешковатые платья, сшитые, наверное, из тех же старых простыней, что и занавески на окнах, белые колготки, неизвестно где купленные, и белый, сильно затертый на локтях и заду, плащ. Туфли ее и летние босоножки тоже были белыми, а зимой она надевала бурки, кожаную коричневую часть которых раз и навсегда неровно вымазала белой масляной краской. Но сейчас она была не в бурках, а в белых мужских ботинках явно не своего размера. Ее седенькие волосы были собраны сзади широкой белой отглаженной лентой и крепко завязаны, а крупный бант кокетливо выглядывал из-под беловатого берета. В руке она крепко держала белую выстиранную авоську с обычным для нее набором белых продуктов: белый хлеб, кефир, макароны, яйца и творог — остальное, цветное, она, видимо, есть боялась. Да и желтки, скорей всего, выбрасывала.

— Здравствуйте, Михаловна! — поздоровалась Нинка.

Михаловна взглянула в ее сторону испуганными светло-серыми глазами и, не увидев, заспешила к своему подъезду.

— А зачем ты с ней здороваешься? — удивился Пашка, — она ж не разговаривает.

— Мама сказала, что она человек, ни в чем не виновата и плохого никому не сделала. Ну и поэтому к ней надо относиться по-человечески.

Михаловна прошлепала мимо них, смачно чавкая ботинками, и скрылась за дверью подъезда.

— Пашк, а ты секреты хранить умеешь? — помолчав, вдруг спросила Нинка.

— Конечно, я вообще могила, а че такое?

— Никому не расскажешь? — Она строго на него посмотрела.

— Нет, конечно! А ты че, влюбилась, что ли? В Ваську? Признавайся!

Пашкина фантазия начала бурлить и раздуваться, ведь девичьи секреты могут быть только про любовь, правда?

— Я понял! Я сразу догадался! Я так и знал! Да он же дурак! Настоящий дурак! Зачем он тебе? — он затарахтел, не давая Нине вставить ни слова.

Нинка сначала пыталась что-то сказать, но вскоре сникла. Она отвернулась от Пашки, закрыла глаза и нахмурилась. Ей сразу расхотелось рассказывать ему про Писальщика, который приходит зачем-то к ней ночами под окна и пугает ее. И правильно, что расхотелось, это был глупый порыв, что Пашка мог бы сделать? И зачем ему это знать? Разболтал бы дома или в школе, дошло бы до директора, тот обязательно вызвал бы маму, и пошло-поехало. Зачем? Надо просто держать окно в спальню закрытым и, наверное, все как-то само собой рассосется. Хотя тяжело, невозможно тяжело было справляться с этим в одиночку.

А может, надо было уже давно все рассказать папе? Но ведь он живет далеко, где бы он тогда остался ночевать, чтобы выследить этого дядьку? Игорьсергеич вряд ли пустил бы его на ночь в квартиру. Хотя это же была когда-то и папина квартира.

Или попросить бабушку, чтоб приехала с ними пожить… Хотя это тоже плохая идея, Игорьсергеич снова станет маме выговаривать, Нина уже не раз слышала.

Так она все сидела и размышляла, а Пашка не переставал тарахтеть.

— Я тебе вот что скажу, бросай ты этого Ваську, он ненадежный совсем и вообще младше тебя на целых два года! Два года! Это ж просто смешно! Мужчины должны быть старше девушек или хотя бы одного с ними возраста, как я, например! А младше? Это даже представить такое невозможно!

— Может, заткнешься уже? — не вытерпела Нина.

Знал бы Пашка, что сейчас происходило в Нининой голове! Но что бы ни происходило, рассказать это, как выяснилось, было совершенно некому. Она тяжело вздохнула, махнула рукой на ничего не понимающего Пашку, взяла портфель и пошла домой.

Борщ был еще слегка теплым, мама Варя успела сварить его до работы. Рядом с кастрюлей на большом блюде горкой лежали толстые и важные котлеты, прикрытые крышкой. Нина всегда удивлялась, как можно делать такие одинаковые котлеты, словно это была одна и та же котлетина, повторенная много-много раз. Нина не раз видела, как мама их лепила, да сейчас уже и сама спокойно могла бы приготовить фарш, но такой восхитительной одинаковости не добивалась ни разу, хотя и очень старалась. Нинины котлетки были каждая с характером — одна кособокая, деловитая и серьезная, другая плоская, худая и явно чем-то расстроенная, третья маленькая, с неровными краями и очень стеснительная, а четвертая толстая и круглая, словно считала себя самой главной на сковородке. Мама еще давным-давно выдала Нине семейный секрет приготовления фарша: класть только жареный лук, никакого сырого! Жареный лук дает особый вкус, не горчит, и котлетки получаются более сочными. И еще — белый хлеб для фарша надо замачивать крепким чаем, а совсем и не молоком! Ну и еще пару секретиков, которые делали обычные домашние котлеты необычными.

Нина налила себе тарелку почти холодного борща, пошла к кухонному окну, залезла с ногами на подоконник, потом вспомнила, что забыла взять хлеб, снова слезла, чуть не пролив суп, и, добыв из бумажного пакета горбушку вчерашнего бородинского, снова устроилась у окошка. Это окошко на кухне она не особо-то любила, а все из-за того, что там стояла коллекция кактусов Игорьсергеича. Ведь он тогда кроме лыж приволок с собой большую коробку колючих злых мясистых колобков в горшках, которые ненавидели Нину и мстили своими иголками за то, что она зарилась на их новую территорию. Нина отвечала им взаимностью. И хотя Игорьсергеич очень вежливо просил «деточку» горшочки не двигать, Нина всегда отодвигала их ближе к стеклу, чтобы и самой постараться устроиться на подоконнике.

— Деточка, все приличные люди едят за столом, залезать с ногами на подоконник девочке в твоем возрасте уже недопустимо, — прикрыв глаза и, видимо, глядя на нее сквозь веки, стал отчитывать Нину Игорьсергеич, когда застукал ее обедающей на окне. — У тебя хорошо воспитанная и скромная мать, это во-первых (как так можно называть маму «мать», подумала тогда Нина). Во-вторых, ты видишь, деточка, что подоконник занят кактусами, и это не просто кактусы, а коллекционные растения, которые дорого стоят, это мое имущество, и я попросил бы тебя не причинять им ущерб, между ними должен быть воздух, они должны дышать!

Нина про ущерб кактусам тогда вообще ничего не поняла: разве подвинуть горшок — это нанести ущерб? И как кактусы дышат? Она об этом никогда ничего не слышала и специально залезла потом к ребятам Брокгаузу и Ефрону узнать, может, она пропустила что-то из ботаники? Но нет, ничего такого — все то, что и раньше знала о кактусах… ну, ладно, почти все:

«В дождливое время года кактусы своими корнями жадно поглощают воду и скопляют ее в паренхиматической ткани. Испарение у кактусов весьма слабое, так как листовая поверхность у них вполне не развита, кроме того, стеблевая поверхность покрыта плотною кожурою, а иглы и волоски, покрывая стебель иногда сплошь, образуют броню, предохраняющую стебель от сильного нагревания и способствующую образованию вокруг стебля особой атмосферы, где циркуляция воздуха затрудняется, а через это испарение еще более ослабевает. Во время засухи, когда высыхают ручьи и колодцы, кактусы являются даже единственными источниками воды, откуда и животные, и люди утоляют жажду. Лошади, прежде чем съесть К., обивают копытами все его иглы».

Вот про паренхиматическую ткань и лошадей точно не знала. Она наслаждалась такими рассказами, и каждый раз словно отправлялась в путешествие, а в тот раз представила огромную черную гривастую лошадь с белой звездочкой между глаз, которая била копытом по колючим кактусам, разбивая их в ошметки и наслаждаясь теплой и терпкой сочностью. Такое могло быть, наверное, в Перу или Чили…

«В Перу и Чили, — читала она дальше Брокгауза и Ефрона, — древовидные стебли Cereus и Opuntia доставляют строительный материал и дрова, кроме того смолистые стебли употребляются при ночных поездках как факелы (отсюда название этих кактусов: «факельный чертополох»). Слизистый сок Cereus употребляется бразильскими индийцами как лечебное против лихорадки средство, а мякоть многих других видов как размягчающее средство при нарывах. На о-ве Сан-Доминго из шарообразных стеблей некоторых кактусов, после вымачивания и удаления мягких тканей, делаются шляпы. Длинные иглы (до 0,3 м) видов Cereus употребляются в Перу как вышивальные и вязальные иглы. Культивируются или ради причудливой формы, или ради роскошных цветков (Cereus grandiflorus — царица ночи, Phyllocactus и др.). Культура кактусов не трудна: они требуют сухой, легкой почвы, богатой известью, и умеренной поливки, кактусы легко размножаются отводками и черенками».

Она хотела потом показать Игорьсергеичу эту статью, чтоб он увидел, что никакого воздуха кактусам не требуется, что их легко размножить, если вдруг кусок отвалится, и что пусть эти кактусы хоть служат народу, если уж занимают столько места на подоконнике — пользовать их в виде иголок или делать лечебные отвары на худой конец.

И как-то показала, плюхнув на стол тяжелый том на букву «К» прямо перед крупным носом этого человека в пижаме.

— Ты зачем портишь книгу? — спросил он, не поднимая глаз. — Зачем вообще вынимать энциклопедию из ряда? Поставь обратно, деточка. Я тебе говорю это большими буквами! Книги очень дорогие, и просто так их мусолить я не позволю! Это не игрушка! Потом невозможно будет их продать!

Нина попыталась было сказать, что книги вообще-то дедушкины, и, во-первых, продавать их никто не собирается, а во-вторых, на то они и книги, чтобы их читать, но Игорьсергеич встал и, шаркая клетчатыми шлепанцами, удалился к себе в комнату, закрыв дверь.

С тех пор, затаив обиду на Игорьсергеича, Нина с нескрываемым удовольствием устраивалась в его отсутствие на подоконнике, задвигала ногой коллекционные горшки к самому окну и этим мелко мстила.

Нина доела борщ, взяла в руку котлету и стала лениво жевать, глядя в окно. Потом вспомнила, что еще не переоделась, и надела домашнее платье, перешитое из старого маминого халата, длинное, теплое, байковое, как называлась его ткань. Никто ж не знал, что когда-то оно было обычным халатом на пуговицах, а сейчас выглядело почти как принцессино платье, с длинными рукавами, вязаным воротничком и широкой оборкой по подолу, почти до щиколотки. Хотя расцветка, конечно, могла бы быть и не такая мрачненькая.

Нина устроилась поуютнее и снова припала к окошку. Пашка уже давно смылся. Наверное, пошел искать очередных врагов народа, чтобы дома в подробностях рассказать о них папе. Ими, врагами этими, с точки зрения Пашки, мог быть кто угодно: советская девушка, которая прошла мимо него по улице, держа под руку явного иностранца, продавщица, которая сказала, что колбасы нет, а какому-то дядьке дала, завернутую в бумагу, и даже его собственная учительница, которая поставила Пашке очередную двойку за невыученные стихи!

Пусть ищет, ладно! Нечего ему тут сидеть! Нина посмотрела на коляску со спящим Егоркой, которая стояла прямо под окном у тети Майи. Она часто выставляла его одного, а сама шла заниматься домашними делами. Ничего, говорила, пусть привыкает к самостоятельной жизни! Егорка и спал совершенно самостоятельно и пока еще ничего, кроме еды, не требуя. Тетя Майя иногда выбегала из подъезда, заглядывала в молчащую коляску и мигом летела назад с криком: «Как бы не подгорело!» Видимо, на кухне жарилось что-то важное.

У беседки стояли трое: Бабрита, руки в боки, Серафим и Васька.

Серафим начал было подкрашивать качели, которые сильно пооблупились, но Бабрита, видимо, случайно выглянув в окно, заприметила колер, с которым экспериментировал Серафим. Тот уже успел покрасить — «испоганить», как выразилась Бабрита — одну железную трубу, на которой держались качели. Раскрасневшаяся, в незастегнутом пальто, наброшенном на халат, Бабрита ринулась спасать художественное восприятие двора в целом. Краска и на самом деле была не самой удачной и жизнерадостной, какой-то уж слишком фиолетовой.

В форточку Нине долетали обрывки фраз. Она раскрыла ее пошире и с удовольствием прислушивалась к обычному дворовому разговору, одновременно дожевывая вкусную холодную котлету с соленым огурцом.

— Фима, ну где ты вообще такую краску откопал? Это ж вся эстетика теряется! Она ж не в pendant с окружающим миром!

Бабрита пыталась решить вопрос мирным путем и частично по-французски, морщась и от запаха краски, и от ее вида.

— Марго Абрамовна, — Серафим называл ее на свой манер, зная, что она любит французский язык, и пытаясь ей этим польстить. — Это все, что у меня есть, и это мой любимый цвет! Чем он вам не нравится? Просто сказочный цвет! Вспомните «Волшебника Изумрудного города» и старуху Бастинду! Она же носила фиолетовый!

— Вот и растаяла, как кусок сахара в чае! — мигом ответила начитанная Бабрита. — Тоже мне, сказочник нашелся, просто Оле Лукойе, ядрена вошь! У нас тут Советская страна, а в Советской стране не место такому цвету, особенно на детской площадке! Ты видел на наших улицах хоть что-то фиолетовое? Дома, машины, лозунги? Это ж просто позор! Это какой-то капиталистический цвет! Он навевает скуку и мрачность, а советским детям, мон шер, должно быть весело! Пошарил бы у себя в закромах, может, нашлись бы краски поинтеллигентнее! Красный, например!

Бабрита все еще стояла руки в боки, пытаясь еще и позой показать свою решимость. Васька в разговор пока не влезал, понимал, что два таких признанных дворовых мастодонта — скажем так, мастера слова — не оставят от него и мокрого места, если он попытается хоть что-то вякнуть. Он просто присутствовал и учился, грея уши умными разговорами.

— Марго Абрамовна, не говорите, что мне нужно делать, и тогда я вам не скажу, куда вам нужно идти! — Серафим старался выражаться медленно и очень сдержанно, чтобы себя контролировать и не обидеть Бабриту, которую ценил и уважал. — Я увидел, что качельки собираются нахер прогнить, если их не покрасить, проявил инициативу, припер краску, стал художественно работать. А вы мне тут являетесь, как гений чистой красоты и мимолетное, блять, виденье, чтобы рассказать, какой это говенный цвет, и как я своим существованием всем порчу жизнь! Вот сидит в вас говно, и вы гордо называете это характером!

— Мон шер, кес-ке-се? Что ты свой поперек всегда вставляешь? Можно было сказать то же самое, только намного скромнее! Ты знаешь, кто такой хам? Это человек с ампутированной культурой! А я тебя держала за порядочного! На что это мы так обиденькались? Что этот твой фиолетовый говно-цвет, снулый и настолько неестественный, что ты в природе его не увидишь? Что в этом нового?

— А вот давайте-ка без оскорблений! Как это не увидишь? А сирень? А сливы? А виноград? А моя собственная жизнь? Это, между прочим, цвет моего восприятия! — сказал он высоким, сильно вздыбленным голоском, словно у него в глотке застрял хомяк.

— О-о-о-о, теперь я вижу, что у тебя, дорогуша, задета не только кора головного мозга, но и, так сказать, вся его древесина… — Бабрита делано всплеснула ручками и покачала головой. — Иди-ка ты, все-таки, сыночка, поднимись к себе на голубятню и поскреби по сусекам, вдруг какой-нибудь красненький или желтенький отыщется для детишек-то!

Она была непреклонна и стояла насмерть, защищая интересы местного дворового детства.

— Ну, я не сильно понял природу конфликта, любезная Марго Абрамовна, на нет и суда, блять, нет. Пусть так и остается. Вы задели своим вопиющим непониманием мое творческое начало! Тогда ждите, пока качельки покрасит домоуправление, живите в своем ржавом обосранном раю! Вы когда-нибудь дождетесь домоуправа, я уверен! Только случится это не скоро, дети пообдерутся к тому времени, может, даже и заражение крови получат от ржавых ран или, того хуже, столбняк! Или вообще вырастят и настрогают новых! Вот вам еще одно подтверждение того, что в нашей любимой и необъятной стране инициатива всегда наказуема!

Карпеткин поднял банку с фиолетовой краской и поплыл, шаркая, к подъезду.

— Ты это, не обобщай, Серафим! — прошипела ему вслед Бабрита. — И на всю нашу Советскую страну не клевещи! Я ее в обиду не дам! Тоже мне! Шишл-мышл, пернул-вышел!

Но Карпеткин уже не услышал жизнеутверждающего продолжения разговора — он скрылся в подъезде и нарочито захлопнул дверь, которая вообще никогда не закрывалась. Беседа прервалась сама собой.

Лишившись интересного собеседника, Бабрита огляделась, заметила, наконец, удивленного Ваську и строго учительским тоном сказала:

— Что это у тебя вдруг за базедова болезнь? Что ты шарами вертишь? Беги домой, напиши на листочке «Осторожно, окрашено!» и прилепи к качелям! И мигом! А то все перемажутся! Понял?

Васька кивнул и побежал домой исполнять поручение.

Бабрита снова посмотрела на маслянисто-фиолетовую стойку качелей, на несколько фиолетовых капель на земле, словно именно там только что растаяла злая Бастинда, покачала головой и, выполнив свой гражданский, человеческий и высокохудожественный долг, отправилась домой.

Двор опустел. Спящий в своей коляске Егорка человеком еще особо не считался и интереса для Нинки пока не представлял. Она спустилась с подоконника и налила себе заваренный с утра чай, который мама привычно оставляла в чайнике на целый день. Пора было делать уроки, но Нина всячески оттягивала это малоинтересное занятие. Мама предупредила, что они с Игорьсергеичем сразу после работы пойдут в очередные гости и дома будут поздно, чтобы Нина не забыла на ночь поставить борщ и котлеты в холодильник. Она оттащила тяжелую кастрюлю в прихожую, где стоял холодильник, накрыла ее тарелкой с котлетами, а котлеты спрятала под крышкой. По дороге к себе в комнату вынула наугад худенького Брокгауза и Ефрона. Нине очень нравилось, что все тома разные по толщине, совсем не похожие друг на друга, прямо как люди: одни стройные и подтянутые, другие опухшие и объевшиеся. Том оказался на букву «З», и Нина полезла на подоконник его изучать.

Было еще совсем светло, Нина распахнула занавеску и открыла форточку. Мама Варя просила, чтобы комната проветривалась хоть двадцать минут в день, особенно перед сном, и объяснила, что это необходимо для хорошего здоровья и быстрого засыпания. Нина четко выполняла все мамины предписания: а как же, еще перестанут ее оставлять одну, решив, что никакая она не взрослая, а совсем еще маленькая. Но до сна было пока далеко. Со двора в комнату потянуло запахом освободившейся от травы земли, свежего, раскачивающегося на веревках белья и жареной рыбы, которая вот-вот должна была пригореть. Или уже пригорела. Нина поморщилась: запах рыбы был совсем лишним, и перебить его было трудно.

Во двор вышли дети, совсем мелкие, из второго подъезда, с ними бабушки и еще кто-то. К липе спустилась тетя Труда с каким-то объявлением, которое никак не подсовывалось под бечевку. Дядя Тимофей принес инструменты, чтобы в который раз попытаться починить свой старый, еще довоенный мотоцикл. Важно и гордо вышагивая, из подъезда вышел Васька, но не Лелин сын, а задиристый, наглый и драный кот, взятый в приличную семью с пятого этажа истреблять мышей.

Все дворовые Васьки были задирами.

Двор наполнялся нормальной вечерней жизнью.

Темнело довольно быстро.

Нина успела сделать уроки и два раза поговорить с мамой по телефону: да, борщ убрала, да, уроки сделала, нет, на улицу уже не пойду, да, скоро лягу спать. Потом вспомнила про свой утренний испуг и полезла под кровать за чемоданом — зачем, Нина и сама не могла себе это объяснить. Наверное, было все-таки очень непривычно сидеть на подоконнике одной, без игрушек, когда свободного места оставалось слишком много. Она щелкнула чемоданными замочками и открыла крышку. Игрушки лежали как попало, непривычно сваленные кучей и утрамбованные крышкой. Буратино жалобно улыбался, словно сделал чего-то недозволенное и его за этим застукали. Нина вынула его и прижала к груди, укачивая, как ребенка. Потом потащила на подоконник — ему там точно будет лучше и привычнее, чем в темном пыльном чемодане под кроватью.

С Буратинкой на подоконнике стало и правда веселее. Нина снова слезла и сняла с кресла клетчатый плед, чтобы не простудиться: «Ты будущая мама, тебе надо следить за здоровьем, — учила ее мама. — Никогда не сиди на холодном, а то простудишься! Всегда подкладывай под попу плед! Это важно! Запомнила?» Нина запомнила, чего тут было сложного. Она расстелила сложенный вдвое плед на подоконнике, прислонила для мягкости подушку под спину, взяла в охапку Буратинку и стала ему дальше рассказывать про все на свете, что начинается на букву «З».

— З — восьмая буква русской азбуки, ведет свое начало от старославянской буквы З, земля, источником которой стала финикийская Z.

Читала долго, про Забайкальскую область, которая лежит где-то далеко-далеко, за озером Байкал, какие-то скучные цифры и малоинтересные устаревшие данные, потом про «забойку» — собачью чесотку, от которой мрут целыми псарнями. Это было намного интереснее Забайкалья, да и Буратинка, казалось, стал улыбаться шире. Потом захотелось чая, и Нинка сбегала на кухню, налила себе немного заварки и разбавила бывшим кипятком из чайника, взяла пару печенек и потащила к себе на лежбище.

Читала дальше, в основном про каких-то знаменитых людей, их оказалось очень много на букву «З». Про «заводы» сразу стало скучно, а про птичку-завирушку Нине понравилось: у нее и хвостик с выемкой, и гнездо детям она строит очень искусно.

Уже совсем стемнело, Нина даже не успела заметить этот переход ото дня к вечеру. Соседи давно возвратились с работы, чтобы поесть, поспать и снова поутру идти на работу. Запах пригоревшей рыбы давно улетучился, появились новые соблазнительные запахи — повсеместно готовили ужин. Нина отложила книгу, откинула голову и стала смотреть на желтые уютные окошки.

Вон, нижнее, дяди Тимофея. Он обожает любительскую колбасу и все время Нину угощает. На завтрак у него бутерброд просто из колбасы на белом хлебе, а на ужин обычно жареная с горошком.

У тети Труды простая еда: пюре с солеными огурцами и навага, уважает она эту рыбку, сладенькая, говорит. Иногда тоненькие блинчики печет и угощает всех, кто под руку подвернется.

Бабрита — та настоящая повариха, любит она едой радовать и готовит всегда сложные блюда, какие-то особенные, чуть ли не ресторанные, часто пользуясь книгой о вкусной и здоровой пище. Или салат «Весна» сделает, или салат «Здоровье», или рыбу под каким-то оранжевым маринадом (а оранжевый, потому что много морковки, сказала она Нине, однажды угостив), или паштет из печенки (вот эти внутренности Нина совсем не любила, хотя мама говорила, что в оладушках из печени много полезного гемоглобина). В общем, что достанет в магазине, тем соседей и удивляет. А кого еще-то? Дочка ее, Нелька, съехала от нее к своему сожителю и редко теперь навещала мать. Нина даже вздохнула, вспомнив о Бабрите.

Размышления о еде заставили ее снова покинуть свое уютное насиженное место и двинуться в прихожую к холодильнику. Нина щелкнула ручкой, дверь открылась, но, кроме кастрюли с борщом и тарелки с котлетами, ничего нового Нина не увидела. Взяв одну котлетину, прямо королеву всех котлет, крупную, округлую, обжаренную со всех возможных сторон, Нина снова вернулась к себе в комнату и засела на насест. Фонарь освещал угол дома четким желтым треугольником, ничего, кроме этого, и не высвечивая. Его покачивало, как иногда бывало дядю Мишу, вместе с ним качался и желтый треугольник, скользя по дому.

В центре двора было почти совсем темно, но в беседке вроде кто-то еще оставался. Вот чего там сидеть, в такой темноте-то, подумала Нина. Она подняла котлетину повыше, стараясь не испачкать плед, и стала наблюдать за беседкой. Это было намного интереснее, чем читать слова на букву «З». Эта буква была какая-то особенная, слов на нее набиралось не так уж и много, в основном сплошные фамилии. Ну а что читать фамилии, какие знания они могут дать? Нина изучила пару Заозерских, Задунайских, но разочаровалась в них и бросила эту затею — буква «З» явно не шла.

Она отложила энциклопедию, погладив ее выступающие золотые буквы и блестящий шелковый срез. Из чего делается такая краска, подумала Нина? Наверное, из чистого золота, из чего же еще. Она провела тоненьким пальчиком по полированному срезу энциклопедии, и ей очень понравилось это ощущение, словно она трогала блестящую шерстку щеночка. Она водила пальцем по срезу, придерживая другой рукой Буратинку, и смотрела во двор. Все уже разошлись по домам. Последней Майя укатила завозившегося Егорку — видимо, пришло время его покормить. Он отоспался на свежем воздухе и тихонько басил, требуя необходимое — мамкину сиську. Майя склонилась над ним, что-то спросила, словно он мог ей ответить, и гордо повезла выполнять самую важную функцию на свете — кормление будущего советского человека. Советский человек уже начал громко орать, проспав время еды, и Майка заторопилась, везя коляску так, словно в ней была надежда всего человечества в целом, а не только отдельно взятой Советской страны.

Нинка осталась одна. Она, собственно, и была одна. Но жила вместе с двором, наблюдая, как за окном течет жизнь, и радовалась, что она является ее маленькой, сидящей на окне частью. Она вроде одновременно находилась и там, во дворе, а вроде и у себя дома, в теплой и родной комнате, отделенной от внешнего мира одним лишь окном. В щель форточки все еще просачивался обыденный московский запах, очень понятный, вечерний, съестной. Но чуть позже кухонные ароматы улетучились, и снова потянуло простыми основополагающими вещами — листьями, мхом, землей, осенью, осенью именно поздней, надо сказать, и вечной скукой. Да и звуков почти не слышалось. Нина открыла форточку нараспашку, чтобы вдохнуть полной грудью и прислушаться. Чуть пошумливала липа на пару с невнятным баритоном из Трудиного радио, а где-то далеко, наверное, на Садовом, гудели машины, ну и все.

С подоконника пора было уже уходить — на что смотреть-то, черным-черно! Нина потянулась, как котенок, вся изогнулась и вытянула руки вверх, пытаясь достать до верхнего массивного шпингалета, но вдруг отвлеклась и припала к холодному стеклу, пристально глядя в темноту, в самый центр двора. Что-то ее там привлекало, хотя ничего и не виделось. Темень поглощала ее взгляд, казалось, он проходил насквозь, ни во что не упираясь.

И все-таки кто-то во дворе еще оставался. Зачем? Что сидеть в холоде, когда все по домам, не до гуляний, поздновато уже. Нина все смотрела, уставившись в центр двора, и не могла оторвать глаз от беседки, которую особо и не видела, но знала, что она там есть. Вдруг именно в том месте, куда она смотрела, один за другим начали вспыхивать маленькие неровные огоньки. Вспыхивали и сразу гасли. Пламя было живое, колышущееся, как крылышки мотылька, который летает-то все время, мелко махая прозрачными крылышками, но то попадает в луч света, а то снова вылетает в темноту. Спичечный мотылек летал вокруг белых рук, Нина это точно видела. Вдруг зажегся фонарик, ярче и мощнее, чем мелкие огоньки, и осветил чье-то лицо. Нина немного сощурилась, чтобы разглядеть. Лицо было обращено в ее сторону, и она его узнала. Писальщик. Который подсвечивал свою тонкую вечную улыбку. Нина его увидела.

Она испугалась, но решила не подать виду. Встала на коленки, тщательно закрыла форточку, подергала ее и нагнулась, чтобы поправить съехавшего на бок Буратинку. А как выпрямилась и подняла руки, чтобы закрыть окно сверху на шпингалет, то оказалась лицом к лицу с Писальщиком, близко-близко, через стекло. Как он успел так мгновенно сюда перенестись? Его освещал яркий свет из Нининой комнаты. Он был рядом, их разделяло только окно. А девочка так и стояла на коленках на подоконнике с еще поднятыми вверх руками, не успевшими защелкнуть замок. Мужчина присел перед ней на корточки, словно собрался справить большую нужду — со стороны это именно так и выглядело.

— Малыш-ш-ш, не бойся, малыш-ш-ш, все очень славно, ты не представляешь себе, как славно… — зашелестел он сдавленным посмеивающимся голосом через окно, глядя Нине прямо в глаза.

Она застыла, ноги налились тяжестью, пошевелиться было невозможно.

Писальщик еще шире улыбнулся, растопырил пальцы и стал приближать руки к стеклу, нарочито медленно, словно они были раскалены, и ему нужно было продавить стекло, даже не продавить, а расплавить. Потом, наконец, припал к окну, опершись руками, и там, где только что было его лицо, появилось облако пара, притушив на мгновение его изображение. Нина вскрикнула и отпрянула, настолько неожиданным это оказалось. А он вдруг поддал плечом оконную раму, распахнул ее и своими быстрыми бегающими пальцами, похожими на бледного краба, совершенно отдельного и никак с ним не связанного, успел схватить клешнями край Нининого платья. Эти жуткие пальцы неестественно громко зацокали ногтями по подоконнику и страшно напугали Нину тем, что оказались совсем рядом с ней. Она закричала, чужая рука исчезла, а девочка с силой навалилась на окно, которое с шумом и звоном захлопнулось. Она резко защелкнула верхний шпингалет и решительно спрыгнула с подоконника.

Это были жуткие секунды, но самое страшное было для нее впереди. До пола она не допрыгнула, а больно и глухо ударилась, зависнув на мгновение у шкафчика под окном, словно беззащитная мушка, пойманная голодным пауком. Край платья так и остался в руках у незнакомца, придавленный к тому же закрытым окошком. Оно некрасиво задралось, обнажив девчачьи острые коленки и маленькие ножки в грубых шерстяных носках. Нина с трудом обрела равновесие, схватилась за подол и стала изо всех сил его тянуть. Она покряхтывала, стараясь вытянуть застрявшее платье, и боролась как храбрая маленькая женщина, отстаивая свою непоруганную честь.

Как ей было стыдно и страшно! Стыд и страх перемешались, превратившись в адский жар, который сжирал ее изнутри, ошпарив горячей липкостью с головы до шерстяных носков. Это был пока еще ни с чем не сравнимый опыт — Нине на секунду показалось, что она умерла и попала в ад.

Чем дальше она пыталась отойти от окна, пришпиленная к нему платьем, словно бабочка булавкой, тем выше оно задиралось, выставляя напоказ ее трусики в веселый голубой горошек. Лицо девочки налилось кровью, жилки вздулись, как стебельки у одуванчиков, и казалось, что они вот-вот просто лопнут от напряжения. Руки ее уже начали гудеть от боли, так страстно она вцепилась в байку. Несколько мгновений она топталась на месте, совершенно не понимая, что делать дальше, но не побоялась посмотреть на того, кто цепко ее держал.

Мужчина упивался ситуацией. Чуть приподняв одну бровь, он радостно смотрел на ловко пойманную добычу и улыбался, словно перед ним возился дурашливый щенок. Он видел напряженное и раскрасневшееся лицо девочки, полное отчаяния и ужаса, смотрел на ее цепкие изящные ручки, впившиеся мертвой хваткой в мягкую ткань, следил за тем, как все выше и выше обнажается хрупкое содрогающееся тельце. Вдруг девочка дернулась, бросила свой несчастный подол, вывернулась из платья, как рыба из сетей, выскользнула из него и побежала, почти голая и дрожащая, прочь из комнаты.

Писальщик и не предполагал, что ему сегодня так крупно повезет. Он не мог появляться здесь каждый вечер, таковы были обстоятельства. Но это старое расшатанное окно с редкой ржавеющей решеткой и девочкой-дикаркой, припрятанной за ними, стали важной частью его ночной жизни, так не похожей на монотонную дневную. Все его дни были ожиданием ночи, часы тянулись в предвкушении сумерек, и тогда он выходил на охоту.

Он был страстным коллекционером, он собирал чужие жизни.

Девочка с Патриарших была жемчужиной в его собрании, а район Патриарших прудов — любимым местом охоты. Он жил на той стороне Садового, на Тишинке, прямо у рынка, и уже из-за этого с детства считался чужаком на Патриках. Садовое кольцо широкой серой лентой отделяло центр от начинающейся окраины, хотя как Белорусский вокзал мог в то время считаться окраиной?

Центровые шакальчики первым делом спрашивали у забредших сюда пареньков адрес, и если он не совпадал с их представлением о правильном соседстве, то все, пиши пропало, начиналась вечная травля. Единственным географическим исключением из правил был сам пруд. Он вроде как принадлежал всей Москве, а не только местным, и с этим хочешь не хочешь приходилось считаться. Зимой тут отдыхали на коньках, летом — на лодках. Народу было всегда предостаточно, шумно, весело, да часто и пьяно. И никак иначе, чем Патриками, пруд не называли, хоть он и был переименован в Пионерский.

Не прижились пионэры в пруду-то.

Писальщик и сам в детстве часто приходил сюда зимой кататься на коньках. Шел в раздевалку, долго напяливал коньки, завязывая их двойным неразвязным узлом, неловко цокал по направлению к плохо очищенному льду, а потом долго, усердно и бессмысленно наматывал круги под бравурную военную музыку. Когда щеки его уже начинали пылать, а ноги индивели и теряли чувствительность, он возвращался в павильон, медленно разувался, вешал коньки через плечо, вставлял ноги в огромные валенки и шел, опустив голову, по дворам. Он привык так ходить, в глаза он смотреть не любил. Ходил мимо окон, вглядывался из темноты в чужую жизнь, жадно наблюдал, как раскладывали по тарелкам тоненькие непропеченные куски бурого хлеба, как ставили на стол кастрюлю с дымящимся жидким супчишкой, сваренным из остатков и ошметков, — время-то было послевоенное и совсем не сытое, совсем. Хоть так и приобщался к еде и семье, которой не было, представлял, что и он там, в тепле, за столом со всеми. Вот и путешествовал воровато по чужим жизням от двора ко двору, избегая встреч с местными.

Подглядки эти стали его любимым занятием.

На Палашах у рынка за бабой одной подглядывал — баба и баба, дебелая, крупная, грудастая, да и ничего особо не делавшая — так, по дому, то кверху задом пол до блеска тряпкой надраивает, словно есть с него собирается, а зад огромный, живой, как неведомое фантастическое животное, надвигается вперевалку прямо на окно, за которым стоит очарованный пацан в испарине, вытаращив глаза. То он застает ее, стирающую, над тазом в распахнутом мокром халатике и завороженно наблюдает, как она жамкает белье крепкими белыми пальцами, будто собирается из него выдавить что-то ядовитое, а грудь свободно, словно и не принадлежит ей, свешивается над животом, колышется, полная, розовая, в голубых жилках. И запах хозяйственного мыла, терпкий, едкий, проникает на улицу и достигает вздрагивающих ноздрей пацана за окном.

Еще любил проводить время и на Спиридоновке, спрятавшись перед чьим-то окном за железным щитом с проеденными насквозь ржавыми фигурными дырками. Окно это никогда не занавешивалось, лишь белые бумажные полосы, приклеенные крест-накрест еще со времен войны, отгораживали скандальных обитателей комнаты от спокойной уличной жизни. Комната была простая, с просаленными обоями у кровати, с портретом Сталина на гвозде и с вечно неубранным столом, застеленным газетами со все теми же портретами генералиссимуса на первых полосах. Парень знал, что приходить к окнам надо около десяти вечера, тогда-то и разворачивалось захватывающее представление.

Баба с мужиком дожевывали к этому времени ужин, допивали самогонку из железных кружек и начинали друг друга дубасить. Мужик с голой цыплячьей грудью, подбритыми висками и заплывшими от хмеля и похоти глазами бил мощным кулаком по столу в унисон какому-то внутреннему ритму так, что звенела и сыпалась со стола посуда. Баба мигом бросала свой ужин и начинала, истошно крича, метаться по комнате. Видимо, это был знак к началу их обычного ритуала, свидетелем которого пацан бывал не раз. В определенный момент мужик хватал тетку за волосы или за руку — что подворачивалось, бил наотмашь по лицу, но она в полете всегда успевала раскровавить ему морду острыми, как бритва, когтями или впиться зубами в ближайшую часть тела. Мужик вскидывался, зверел еще сильней, начинал пьяно молотить руками по воздуху, все чаще и чаще попадая по бабе. Потом таранил ее и заваливал на пол или на кровать, а то и на стол с остатками еды, а баба, визжа и поскуливая, вооружалась алюминиевой чашкой или еще чем-то и начинала со всей дури колотить мужика по голове, упиваясь пустым и громким звуком. Он хватал ее за руки, заламывал, не давая пошевелиться, словно перед ним был самый настоящий фашист, вражина всего советского народа, задирал стреноженному и надсадно вопящему фашисту юбку, всаживал ему между ног свое налитое победное орудие и гордо и яростно наяривал под скрип кровати и гулкие удары головой о стенку раскрасневшегося врага. Потом оба затихали, примиряясь, словно только что после длительных переговоров с конфликтной доминантой подписали договор о капитуляции. Баба молча вылезала из-под уже тихо посапывающего мужика, нежно чмокала его в затылок, прикрывала его голую бледную задницу и как ни в чем не бывало шла собирать с пола небьющуюся, но помятую алюминиевую посуду.

Были еще сюжеты — разные окна, разные семьи, как кино под настроение: что хочешь, то и смотри. Это вошло в привычку, придавало красок серой и одинокой жизни, давало ощущение взрослости и причастности к чему-то живому и очень важному.

Людей тех, скорее всего, уже и не было на этом свете, но привычка жить чужим крепко въелась в мозги того пацана, давно ставшего взрослым. Он стал осторожным и бывалым охотником, чувствовал опасность за версту и ни разу не был застигнут врасплох. Иногда, когда пахло жареным, притворялся пьяным и с громкими песнями уходил от возмездия, иногда — тяжелобольным, и пока чуткие жители вызывали карету «Скорой помощи», незаметно линял, словно растворялся в воздухе.

К этой девочке с Ермолаевского его необъяснимо тянуло. Он чувствовал с ней то, что ни с кем никогда не чувствовал — возможности. Как он был счастлив, что поддался сегодня своим инстинктам! Какая непредвиденная ситуация, какая буря страстей, какая грация и жажда жизни, какое восхитительное непорченое девичье тельце, какой царский подарок для него, эта малышка-дикарка! Он все сидел и улыбался, поглаживая мягкую ткань, еще удерживающую тепло и запах этой дерзкой девочки. Потом сделал над собой усилие, резко встал, сладострастно смерил комнату взглядом, словно запоминая, что где стоит, сделал шаг в сторону и растворился в темноте.

А Нина снова, в который раз, спряталась в ванной, села на пол и обхватила руками коленки. Такой позор она еще ни разу в жизни не испытывала. По ней, так этот стыд стократно затмевал страх. Ощущение было очень острым и болезненным, сковавшим ее с ног до головы, и эта клейкая непристойная паутина, словно пропитав всю ее насквозь, просачивалась изнутри со слезами, которые все текли и текли без разрешения, с воздухом, который она очень робко и боязно выдыхала, из кожи, которая пошла колючими ежиными мурашками. Нина казалась себе маленькой, никчемной, беспомощной и очень одинокой. Она поняла, что теперь уже никогда-никогда не сможет забыть это омерзительное и такое острое чувство.

Огонь в колонке привычно гудел, дверь была на запоре — Нина несколько раз проверила. Прошел час или два, Нине было не важно, сколько времени она уже сидела в ванной. Закончились и слезы стыда. Изредка всхлипывая, Нина все еще продолжала возить пальцем по полу, повторяя узор на старинной, чуть потрескавшейся плитке. Потом поднялась, сняла с дверного крючка свою ночную рубашку, которая всегда здесь болталась, надела ее и опасливо вышла из ванной.

На цыпочках, нигде не включая свет, она прошла на кухню. Занавески, освещенные дворовым фонарем, были задернуты, и кактусы на их фоне смотрелись страшными черными уродцами. Хотя никогда особой красотой они и днем не блистали, ну не любила их Нина, как и все, что принес с собой в ее жизнь Игорьсергеич.

Дверь в мамину спальню была закрыта, и Нина решила пройти мимо. На ощупь, поглаживая корешки энциклопедий, которые ее всегда немного успокаивали, она дошла до своей комнаты, не решаясь поначалу туда даже заглянуть. Она постояла какое-то время у стенки в коридоре, прячась сама от себя и готовясь войти. Крохотное сердчишко гулко билось, пальцы машинально отколупывали уголок обоев у двери.

Она прислушалась.

Тихо.

Даже далекое радио и то уснуло. Нина стала медленно заглядывать в комнату. Сначала одним глазом. Потом осмелилась настолько, что посмотрела двумя, высунув на секунду испуганное личико в дверной проем. Комната показалась намного светлее коридора и не выглядела такой уж жуткой. С подоконника темной тенью неровно свешивалось платье, словно его оставили сушиться, впопыхах неаккуратно бросив. Нина еще раз внимательно все оглядела и, наконец, на цыпочках вошла.

Спальня была непривычно обнажена, занавески не закрывали окно, и Нине сразу стало неуютно и неловко. По стеночке она пробралась к подоконнику и боязливо дернула платье. Но оно было крепко зажато между рамами, словно его схватили и все еще продолжали держать чьи-то острые зубы. Нина старалась побороть страх, который мерзенько подкатывал к горлу, перехватывая дыхание и снова поднимая мурашки по всему телу.

Наконец она решилась и одним махом, как обезьянка, вспрыгнула на подоконник, потянула за шпингалет, чуть приоткрыла раму и дернула платье, которое поддалось на удивление легко. Нина была готова к любым ночным ужасам и неожиданностям, подземным голодным паукам, вылезшим из норы и жаждущим крови, чужим пугающим дядькам, скребущимся к ней в окно, — ко всему, что могло ожидать ее извне.

Но ничего не случилось.

Она торопливо, словно снова прячась от Писальщика, спрыгнула с подоконника, задернула занавески и бросила платье в открытый шкаф. Старые, полосатые, давно потерявшие форму тряпки, свисающие по обеим сторонам окна, стали для нее сейчас главной защитой. Они охраняли ее от того непонятного, что происходило за границей ее маленькой комнаты: от черных теней, которые хищно скользили по стенам, от вечного мха под окном, сильно притоптанного за последнее время незнакомцем, да и от самого незнакомца, жадно и немигающе глядящего из темноты ей прямо в глаза.

И темноту она стала бояться. Раньше она даже любила оставаться без света одна, лежала, рассматривала серый ночной потолок и черные углы, в которых жили снусмумрики — так они с папой называли сонных домовых, которые заведовали хозяйским сном. В каждой комнате жило по четыре снусмумрика, по одному на каждый темный и совсем нестрашный угол, и когда они с папой дали им имена, то Нина совсем перестала бояться ночи — знала, что они, все вчетвером — Спо, Кой, Ной и Ночи, — ее оберегают.

А сейчас они ушли.

Нина больше не чувствовала их рядом.

Ее бросили все. Так ей стало казаться.

Даже папа, который больше не любил приходить в эту квартиру. Нина это понимала, но виду не подавала. Да и сам папа никогда об этом не говорил, лишь грустно смотрел на нее, держа маленькую теплую ладонь в своей.

И бабушка почти не приезжала — да нет, не почти, а совсем перестала появляться, ведь она все-таки была папиной мамой. Ее шумные приезды закончились. А как живописно она всегда возникала в дверях, обвешанная сумками с трехлитровыми банками огурцов с пупырками, райского, как говорила, смородинного варенья, черного пахучего вяленого мяса, десятками яиц в корзинке, чудом сохраненных в тряском поезде! Как долго причитала, глядя на вытянувшуюся внучку: «Уж ты боженьки ж ты мой, вы на нее все только поглядите! Той-то год она у меня по пояс ходила, а нынче-то по плечо будет! Ты ж моя красавушка! Больно худенькая только, сразу видно, московская!»

И слова ее смешные уже не слышались: мочалку она называла вехоткой, а кладовку шафрейкой. И не разрешала внучке болтать ногами, сидя на стуле: не котряй, прикрикивала, котрять ногой — черта тешить!

А потом ее всей семьей провожали на поезд, и она снова по привычке рвала ручку купе на себя и сердилась, что та никак не поддается. Снова все хохотали, усаживали ее у окна, и пока не набилось других попутчиков, она моментально накрывала крошечный купейный стол, чтобы по бутербродику перед дорожкой, словно провожали вовсе и не ее.

И вот теперь совсем перестала наезжать в город. «Насильно мил не будешь», — сказала. Ее не ждали и не звали больше.

И сама мама как-то изменилась. Нина никак не могла себе это объяснить, просто чувствовала. Мама вроде была такая же, ну точно такая же, как и раньше, когда оставалась с ней наедине, но стоило только в квартире появиться Игорьсергеичу, то сразу как-то серела и уменьшалась в размерах. Это очень сложно было понять, но Нина своей чуткой алтайской кровью мгновенно ловила эти изменения в воздухе, когда Игорьсергеич находился рядом. Он ничего плохого никогда не делал, даже не говорил, нет, но Нине сразу передавалась мамина неловкость — за дочку, за то, что она все время мешается под ногами, громко разговаривает или чавкает за столом, а это очень невоспитанно, деточка, ты же понимаешь!

И ведь все родные вокруг были, слава богу, живы и здоровы, но рядом-то никого не было. Даже снусмумриков. Нина пока справлялась, как могла. Но по-детски, как только за окном становилось темно, привычно ждала горя.

Она включила свет в коридоре, оставила открытой дверь и легла в постель. Ей никак не удавалось себе объяснить, зачем этот мужчина так часто приходит к ней под окна и пугает ее.

А понять хотелось.

Может, тогда ушел бы этот жуткий страх, стань все известно. Чего он добивается? Ему что-то нужно? Он же видит, что через решетку не пролезть, а дверь заперта. И чего он тогда ходит? А вдруг и в соседнем доме так ходил мужик, прежде чем обокрасть? Высматривал, примеривался, а потом раз — и все вынес? «Ну а что у нас-то выносить? Ничего особенного нет: ни картин, ни вещей дорогих, разве что Брокгауз с Ефроном в золотых обрезах! — Но тут Нина даже привстала на кровати от этой крамольной мысли, — нет, книги ни за что не отдам!»

Вскоре она заснула, наревевшись и настрадавшись за последние несколько часов. Уже совсем засыпая, услышала, как пришла мама Варя с Игорьсергеичем, и почувствовала у себя в волосах легкий мамин поцелуй.

— Спи, малышка, спокойной ночи, — раздался нежный шепот.

Ночью Нине снова приснился кошмар. Простые добрые сны, наполненные светом, стрекотом кузнечиков и пахучим лесом, ей последнее время не снились, теперь она видела только кошмары. Она проснулась от какой-то запрятанной тревоги, которая все нарастала и нарастала, а когда терпеть это стало уже невмоготу, Нина резко села на кровати и спустила ноги на пол, вскрикнув.

Весь пол был залит серым клейким киселем, который моментально обхватил тоненькие девчачьи щиколотки, не давая пошевелиться. Нина встала, качнувшись, и, примерившись, попыталась сделать шаг вперед. С трудом, но получилось. Она шла как по канату, балансируя руками, чтобы удержаться и не рухнуть в слизь. Кисель доходил почти до колен, а еще выше клубился дымок, словно Нина утопала в грозовом облаке. Она тяжело сделала еще шаг, и еще, взбудоражив облако и оживив застывший кисель.

От этого киселя чем-то странно пахло, Нина долго не могла распознать, чем именно. А потом поняла — это было похоже на то, как обдает теплым затхлым воздухом из тоннеля метро, куда только что ушел со свистом состав, воздухом чуть пыльным и немного дегтярным, как разогретые шпалы знойным летом. Она, поморщившись, сделала еще один шаг к двери. Но вдруг комната начала увеличиваться в размерах, и чтобы дойти, наконец, до коридора, Нина измоталась вконец, потратив слишком много усилий и времени.

В коридоре вонючего киселя почему-то не было, лишь густой серый туман. Нина увидела, что входная дверь чуть приоткрыта и с лестничной площадки видна полоска света. Нина сразу поняла, что в квартире кто-то есть, и этого кого-то надо обязательно найти. Ноги передвигались еле-еле и весили по целому пуду каждая. Сначала она с трудом затащила себя на кухню и увидела, что колючие кактусы в горшках ожили и о чем-то громко разговаривают на непонятном хрюкающем кактусном языке, показывая длинными острыми иголками в сторону занавешенного окна. Кроме них, на кухне никого живого не было. Нина ничему не удивилась, развернулась и поплелась обратно по серым облакам.

Маминой комнаты не нашла, только длинный-длинный темный прогорклый коридор, по которому она добрела до своей спальни, держась за стенку. Потом снова храбро вступила в кисель и почувствовала, как ноги почти моментально прилипли к полу. И вдруг резко дернулась — она явно ощутила, что теперь в комнате не одна.

Правая занавеска шевельнулась, приоткрыв черные, в скользкой грязи, солдатские сапоги, совершенно явные и почему-то не утопающие в киселе, как все остальное. Кисель отступал от них, словно был живой и побаивался подползать ближе. А Нина стояла, не двигаясь, будто снова кто-то невидимый крепко обхватил ее лодыжки.

Она не понимала, откуда появились эти сапоги, и самое главное, были ли они бесхозные или за занавеской кто-то прятался… Эта мысль застряла у нее в голове, и она поняла весь ужас своего положения: ноги приросли, а может, даже и проросли в кисель, она их совершенно не чувствовала и убежать от этого неведомого страха точно никак не смогла бы.

В это мгновение туман в комнате заклубился, словно снизу задул ветер, теплый, сильный и пахучий, словно снова пронесся дьявольский состав. Ветер резко взвился, поднял Нинино платье, обнажив худые ноги, а заодно и занавеску, под которой пряталась неясная темная фигура без лица.

Нина закричала: человек стоял к ней спиной, а сапоги были повернуты носами в комнату…

Нина проснулась от собственного крика. Подушка была мокрая, прилипшая от пота ночная рубашка неприятно холодила тело. Было еще темно, утро за окном даже и не намечалось, лишь свет фонаря привычно покачивался, оживляя тени. Нина решила больше не спать — ей не хотелось возвращаться в этот страшный сон и видеть его продолжение, а она была уверена: стоит ей заснуть, как кошмар вернется.

Она села на холодной, не успевшей высохнуть от ночного пота кровати, поджала озябшие ноги и соорудила вокруг себя сугроб из одеяла, оставив незакрытой только голову. Глаза слипались, спать хотелось безумно, но еще безумнее было возвращаться в тот дьявольский кисель. Чтобы не заснуть, Нина стала читать стихи: Чуковский, Барто, Маршак и снова Чуковский, Барто…

Я знаю, что надо придумать,

Чтоб не было больше зимы,

Чтоб вместо высоких сугробов

Вокруг зеленели холмы.

Смотрю я в стекляшку

Зеленого цвета,

И сразу зима

Превращается в лето.

Нина повторяла стихи как молитву, и вроде становилось чуть легче. Но вот стихи кончились. Голова затуманилась, опустошилась, сон все настойчивее клонил ее, зарывая в сугроб из одеяла, но она все боролась и боролась, подтыкая подушку под себя, все время копошась, чтобы не дай бог не заснуть, но под самое утро так и забылась сидячим сном.

Все дни у нее теперь стали предвестниками ночи.

Она понимала, что свет — это временно и недолговечно, он уйдет, и опустится мгла. А за мглой сразу непроглядная темень.

А в темноте приходит Он.

И она с ужасом ждет его появления как чего-то неотвратимого, как вечного спутника тьмы, и, если не сегодня, так завтра или через неделю, он все равно возникнет у ее окна, зловеще улыбаясь и перебирая решетку длинными тонкими пальцами. И она знает, что этого все равно теперь не избежать, и прячется, скрючившись, под душным потным одеялом, все ждет и ждет с нарастающим страхом прихода этого ночного человека, и прислушивается ночами, не раздадутся ли торопливые удары костяшек по стеклу, мгновенно заставляющие сердчишко падать вниз, даже не в пятки, а просто на землю, превращая его в никчемный трусливый кусок мяса.

Нина стала понимать Михалну, которая ходила по двору вся в белом — она, наверное, тоже много знает о ночи, может, даже встречалась когда-то с ночными людьми и всякими существами и теперь, став взрослой, отпугивает темноту своим светлым видом. Ей так же, как и Нине, плохо без света, и ее завешанная белыми тряпками и яркими голыми лампочками квартира — островок света среди страшного черного зловещего двора. Но она высоко, на втором этаже, ей должно быть спокойнее, а Нина внизу, у самой земли. Ей стало казаться, что темнота каждый вечер пробуждает на земле что-то нехорошее и не случайно бог придумал ночью усыплять людей, чтоб они не пугались и не видели, что именно происходит по ночам.

А вот Нине повезло не так, как всем остальным. Она не спит и видит, как деревья отбрасывают крадущиеся живые тени ей на стенки комнаты, слышит, как тяжело вздыхает и поскрипывает дом, стараясь защитить от ночи своих жителей, как от ужаса замолкают вечно орущие птицы, которым, наверное, сверху все очень хорошо видно, и они от ужаса просто немеют.

Нина стала постоянно обо всем этом задумываться. В такие моменты очень сложно было с ней о чем-то поговорить.

— Ниночка, малыш, что с тобой? У тебя что-то болит?

Мама все чаще и чаще задавала ей такие вопросы. Нина поднимала тогда на нее свои чуть раскосые глаза, но казалось, что взгляд не останавливался, а проходил куда-то вглубь и дальше, сквозь маму. Нина словно смотрела, но не видела — так оборачиваются на звук слепые и беспомощные, не понимая, чего от них хотят.

— Солнышко, что с тобой? Что тебя тревожит? У тебя точно ничего не болит?

Мама задавала вопросы довольно часто, но Нина после минутного молчания спокойно, не глядя в глаза, говорила:

— Просто я не хочу спать.

— Странная она у тебя какая-то стала, — сквозь закрытые глаза сказал как-то Игорьсергеич, обращаясь к Варе. — Просто дикий зверек. Я вчера утром в ванную пошел, помылся — минут пятнадцать, наверное, заняло — пытаюсь открыть дверь и чувствую, что она из коридора чем-то приперта. Поднажал, открыл, а у двери на полу дочка твоя, привалившись, спит. Я испугался, думал, плохо ей, наклонился, чтоб разбудить, а она увидела меня и как закричит прямо мне в лицо каким-то не своим жутким голосом! Стала махать руками и даже оцарапала меня до крови!

Игорьсергеич открыл глаза, взглянул на Варю строгим директорским взглядом и сунул ей под нос оцарапанную руку.

— Ты бы разобралась с дочкой. Если ничего не предпринять, станет скоро с ножом на всех кидаться! Что это за дела! Совсем неадекватная стала! Надо ее врачу показать!

Варя было вспыхнула, чтобы защитить дочь, но ничего не сказала, поскольку и сама стала замечать, что с Ниной что-то происходит. Дочка стала отстраненной и ни в чем не заинтересованной, делала все механически и редко смотрела в глаза. Почти перестала улыбаться, а смеха ее заливистого уже давно не было слышно. Сколько Варя ни пыталась дочку выспросить, ничего не получалось. «Все нормально, мам, все нормально», — слышала она в ответ одно и то же.

— Да не страдай ты так! — постаралась успокоить ее Бабрита, когда Варя встретила ее во дворе, нагруженную сумками, и пожаловалась, что Нинка совсем замкнулась.

— Нашла о чем волноваться! Кес-ке-се? Возраст у нее! Переходный! Хоть дома сидит, и радуйся! Моя в ее возрасте дерзить начала, а однажды даже ночевать не пришла! Как я с ней намаялась, ты себе не представляешь! Это сейчас все чинно-мирно-благородно, а тогда нерв на нерве, чуть ее не убила! Потерпи, Варюх, урегулируется все со временем, потерпи!

Бабрита поставила на скамейку тяжелые авоськи с картошкой в глине и замасленными железными консервами.

— Может, к врачу ее сводить… Похудела, от ее килограмм-то еще минус, совсем прозрачная стала, одни глаза остались. Еще и засыпает на ходу, как сомнамбула ходит, — Варя, нахмурившись, расстроенно перечисляла Нинины проблемы, которые надо было как-то решить.

— Ладно, Варвар, все девочки через это проходят, ничего. У нее гости-то пришли?

— Какие гости? — удивилась Варя.

— Ну, месячные. Les regules. Когда гормон первый раз начинает играть, девки всегда бесятся, — мечтательно произнесла Бабрита, уже давно лишенная всяческих половых гормонов и гостей. Она стояла под голой липой, опершись одной рукой о шершавый ствол и заслоняя проход в беседку своей лишневатостью тела.

— Природа это, Варь, чего волноваться, когда природа играет! Хорошая она у тебя девочка, ласковая, уважительная, читает много. Такое иногда от нее услышишь — взрослые столько не знают! А твой-то тебе с ней помогает?

— Ну он направляет ее, как умеет, воспитывает. Времени ведь всегда не хватает. Пока с работы придет, пока отдохнет, у него же пост ответственный. И в театр любит ходить, и даже в оперу, вот уж что я совсем понять не могу, — вздохнула Варя.

— Ну а дитё одно дома сидит. Все ясно. Тепла ей не хватает, вот и чахнет.

— Да ладно вам, какое же это дите? Уже взрослая тетя с гостями! — рассмеялась Варя. — Меня в ее возрасте никто уже не тютюшкал, сама на рынок ходила и обед готовила!

Труда тоже Варю успокоила. Варя зазвала ее по-соседски, высунувшись в окно, когда тетя Труда вышла вывешивать постельное белье. Во дворе она сушила только громоздкое постельное, а личную свою мелочь развешивала у себя на маленькой кухне. Все простынки-наволочки ее были тщательно помечены огромной красной буквой «Г», и не ярлыком обычным, как в прачечных, а собственноручно вышитым вензелем. Вензель этот занимал порядочное место на углу каждого предмета и аккуратно Трудой расправлялся, чтобы видели его издалека и знали: чужое, не трогать! Хотя никакого воровства во дворе не наблюдалось, и никто не зарился не то что на Трудины вензеля, а даже и на велосипеды, аккуратно выставленные за беседкой.

Пока Труда заканчивала свой развешивательный ритуал, Варя успела накрыть стол к чаю. Вода в чайнике призывно шумела, бабушкино райское прошлогоднее варенье лоснилось в хрустальной вазочке, а кусочки нарезанного советского сыра начинали привычно сохнуть, загибаясь. Наконец, вошла Труда и, сняв в прихожей пальто на ватине и загадочного цвета ботинки, прошла на кухню в заштопанных толстых носках и грузно села на диван. Ее халат с хризантемами хрустнул своей накрахмаленностью и порадовал яркостью, а не изнанкой, что объяснялось просто — был понедельник.

— Случилось чего? — Труда вопросительно глядела на Варю, подняв на нее вчерашние брови. — Где все?

— Игорь Сергеич на работе, Нина у себя, читает. Посоветоваться хотела по поводу Нинки, — Варя налила в Трудину большую чашку только что заваренный чай. — Переживаю за нее. За какие-то пару месяцев совсем другой стала, словно чужой ребенок у меня тут по квартире ходит.

— А что? Я ее видела третьего дня, ничего не заметила, — Труда налила чай в блюдце и звучно отхлебнула. — Неужели краснодарский? Больно вкусный для краснодарского-то!

— Нет, настоящий индийский, Игорьсергеичу подарили…

— Полезный человек в доме, полезный, раз такие солидные подарки получает и в семью несет, — с одобрением закивала Труда, наслаждаясь чаем. — Так что про Нинку-то?

— Да ничего особенного вроде, но стала скрытной, рассеянной какой-то, мрачной, не собой, что ли. Раньше щебетала, смеялась постоянно, а теперь и слова от нее не добьешься. Сидит целыми днями у себя в комнате в духоте, читает энциклопедию, все подряд, от А до Я. Да еще в темноте, как крот какой-то, окно открывать нельзя, занавески тоже, вампиренок просто.

Варя мешала чай ложкой, хотя он уже давно и подостыл.

— И что тебя волнует? Что девочка дома сидит, а не шлендрает по району со шпаной? — Труда аж отодвинула чашку с недопитым чаем. — Ты ж видишь, сколько к нам во двор этой гормональной прыщавой мелюзги приходит! А возраст почти один, ну, может, на два-три года постарше. Так я и окурки после них в беседке собирала, и бутылку из-под портвейна видела! И не только парни, девчонки с ними ходят! Малолетки совсем, а все туда же, в клуб по интересам! А интересы сама знаешь какие — сидят, портвешок сосут да лапаются! У девок сиськи еще в пути, а парням-то что — найдут бугорок, схватят и закатывают глазенки! И совершенно неразговороспособными делаются!

Труда взяла кусочек сыра и стала яростно жевать, подрагивая своим индюшачьим подбородком.

— Я тебе вот что скажу, дорогуша, если ребенок здоров, сидит дома и читает — это самое что ни на есть счастье и материнская гордость. От добра добра не ищут. Или ты хочешь с этим поспорить?

Все так, Варя со всем в душе соглашалась, но все-таки явно чувствовала скрытую причину такого резкого изменения в Нинином характере.

— Может, на нее наш с Вовкой развод так подействовал? Но ведь девочке главнее мать, так?

— Так-то оно так, конечно, но радости это ребенку точно не добавило. Сыр у тебя какой вкусный, неужели у нас на углу брала? Но не думаю, что это на характер так сильно могло повлиять. Может, позовешь ее чайку с нами попить, мы на нее и поглядим, — Труда уже доела наконец весь нарезанный сыр.

Варя встала с низкого старинного потертого кресла и пошла к Нине. Скрипнув дверью, она вошла в темную комнату со спертым воздухом, ничего не видя. Нащупав на стенке выключатель, включила свет.

— Ты спишь, малыш? — Мама подошла к кровати и попыталась снять одеяло с Нининой головы.

— Не надо, не надо! Уходи! — Нина удерживала одеяло, вцепившись в него тоненькими хрупкими пальчиками. — Пожалуйста, не надо!

Потом вдруг открыла глаза, и Варя поняла, что Нина говорила во сне, она вообще стала часто и помногу спать днем, словно вернулась на много лет назад, в раннее детство, когда это ей было совершенно необходимо.

— Опять что-то приснилось? — спросила мама Варя, погладив вспотевшее родное личико. — Пойдем попьем чайку. Тетя Труда пришла, соскучилась по тебе, зовет.

Нина постепенно просыпалась, чуть затуманенные глазки стали яснее, она схватила мамину руку и прижалась к ней щекой.

— Мамочка…

— Пойдем, малыш, пойдем, пора поесть, — мама потянула Нину из кровати. — Ну что ты как старая бабка стала, все спишь и спишь днем!

Нина села, посмотрела на пол и опустила тощие ножки, вдев их в тапочки, и встала, одернув свое длинное домашнее платьишко.

— О-о-о, ну наконец-то! Нинок, как ты, солнце мое? — Труда даже поднялась, чтобы поцеловать девочку в макушку. — А я тут без вас весь сыр умяла, ничего, Варюх? Не удержалась! У меня так часто последнее время. Видимо, надвигается неуемная алчная старость!

Труда гордо продемонстрировала пустую тарелку из-под сыра, и Варя сразу засуетилась у холодильника.

— Иди ко мне, красавица, расскажи, что нового в школе! — Труда грузно подвинулась, скрипнув старым диваном или костями, понять было трудно.

Нина все еще стояла у стола, молча, не шевелясь, опустив руки по швам, словно ее вызвали к директору школы и сейчас начнется разнос.

— Как учишься-то? Небось отличница? А мальчишки не пристают? Смотри, какой красавицей выросла! Сядешь с нами? — у Труды было намного больше вопросов, чем ответов у Нины.

Нина молча села на краешек стула.

— Ну чего молчишь? Рассказывай! Я давно девчачьих новостей не слышала!

Труда внимательно смотрела на девочку, выискивая какую-нибудь необычность или непривычность в ее поведении. Ну да, бледненькая и осунувшаяся немного, синячки больше обычного, глазки не поднимает, смотрит куда-то вниз в пустоту. И тихая слишком, замедленная. А так девочка и девочка, если, конечно, не знать ее раньше, не слышать, как звонко она смеялась и какие смешные школьные истории рассказывала про дураков-мальчишек!

Труда налила ей пахучего чая, подвинула мед и вручила ложку.

— Давай, налетай, не стесняйся! Чувствуй себя как дома! — и зычным басом рассмеялась своей шутке.

— Никто не обижает? — Труда настойчиво добивалась от Нины хоть каких-то слов, хоть звука на худой конец, просто любого подтверждения ее присутствия на этой уютной и теплой кухоньке.

Нина вдруг зыркнула на Труду исподлобья, словно та произнесла что-то очень важное. Потом затрепетала, снова опустила глаза и отхлебнула чая.

— Все хорошо у меня, — чуть слышно произнесла она.

— А учишься как? Отличница небось? — Труда пыталась растормошить Нинку, но особо не получалось.

— Все хорошо у меня, — Нинка снова отпила глоток чая, встала, поправила платье, сказала чуть слышное «спасибо» и пошла к себе.

— Нда-а-а, растет девочка, повзрослела-то как… А так вся в тебя, отпочковалась просто! Словно Вовка в процессе и не участвовал! Пальцем гены не размажешь… — Труда снова принялась за сыр. — Что-то я прям как гусеница, жую, жую, жую. Но это на нервной почве, вы ж мне не чужие. А ты, Варь, не волнуйся! Гормоны играют, это ж видно, к бабке не ходи! Совсем другая стала, а как же! То ли еще будет! Не наседай ты на нее, все образуется!

— Легко сказать — не наседай! А чего она после школы спать сразу ложится? А чего встает с синячищами под глазами? А чего тройки стала носить?

— Тоже мне, проблема! Кто это тройки не получал? — вступилась за девочку Труда. — Тройки не показатель! Вот отстань от ребенка, как есть говорю, отстань! Уж поверь моему опыту общения с этой мелочью!

Варя вздохнула. Никто, даже Лелька-карлица, и та не находила ничего страшного и болезненного в изменении поведения одиннадцатилетней девочки. Гормоны, и все тут. С одной стороны, это, конечно, Варю успокаивало: она сама понимала, что этот малоприятный переходный период от ребенка к подростку может полностью перекроить характер, но просто не ожидала, что с ее Нинухой это случится так резко. С другой — она материнским нутром чувствовала, что не только гормоны могли так повлиять на дочку.

Варя сидела, слушала вполуха эмоциональные рассказы из Трудиной жизни, все время бегала к холодильнику, чтобы снова и снова подрезать дефицитного сыра для ненасытной соседкиной утробы, и удивлялась тому, как быстро может все перемениться — вот так взять и абсолютно перемениться! И если совсем недавно казалось, что и Игорьсергеич, и новые романтические отношения, и бурная светская жизнь, и неожиданный денежный разгул — это все к лучшему, то сейчас некогда радужные ощущения постарели и поблекли, словно их несколько раз хорошенько простирали хозяйственным мылом. Уже не радовали ни новые платья, ни микроскопические золотые часики, подаренные Игорьсергеичем на день рождения, ни давно обещанное и наконец случившееся продвижение по службе, хоть и небольшое, но все же, ни путевка в элитный санаторий в Евпаторию на целый август будущего лета, ни сам молодящийся и подкрашенный то хной, то басмой Игорьсергеич. Варя почему-то скучала по недавней прошлой жизни, хотя эту ностальгию старалась почти не замечать, но подсознательно сравнивала себя нынешнюю с собой той, Володькиной, и сразу грустнела.

Ничего, прорвемся, подумала она, дай бог не хуже.

Варя решила для себя, что даст еще на Нинкины гормональные превращения месяцок-другой, и если будет так же или хуже, то поищет хорошего врача, чтоб серьезно проконсультироваться и решить, что делать, пока доча совсем не одичала.

Был вечер, Нина пришла домой поздно. Она теперь оставалась в школе дольше всех, даже учителей, пока старая грозная уборщица не вытесняла ее наконец за дверь.

— Иди отсель, Караваева, че ты мне тут топчешь и убираться не даешь! Не люблю я, когда под ногами шныряют, как так работать-то? — И она демонстративно упиралась грязной половой тряпкой Нинке в ноги. — Видишь? Как мыть, когда ты тут околачиваешься?

На третьем уроке она вообще заснула — не первый раз, кстати. Слушала, как историк, сухонький, седенький и поживший, читал зычным и совершенно не сочетающимся с его видом голосом «Одиссею» Гомера. Историк в далекой молодости играл в студенческом театре и надо не надо вспоминал свою буйную сценическую юность, и, видимо, очень жалел, что не пошел актером, выступая теперь перед малолетками с чтением стихов. То со «Словом о полку Игореве», то с какими-то сагами, теперь вот с «Одиссеей»…

Страшно рычащая Сцилла в пещере скалы обитает.

Как у щенка молодого, звучит ее голос. Сама же —

Злобное чудище. Нет никого, кто б, ее увидавши,

Радость почувствовал в сердце, хоть если бы бог с ней столкнулся.

Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки.

Длинных шесть извивается шей на плечах, а на шеях

По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда

Полные черною смертью обильные, частые зубы.

В логове полом она сидит половиною тела,

Шесть же голов выдаются наружу над страшною бездной,

Шарят по гладкой скале и рыбу под нею хватают.

Тут — дельфины, морские собаки, хватают и больших

Чудищ, каких в изобильи пасет у себя Амфитрита.

Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимо

Он с кораблем невредимо проехал: хватает по мужу

Каждой она головой и в пещеру к себе увлекает.

Нина хорошо помнила, как она внимательно вслушивалась в совсем не рифмованные строчки, но это не мешало ей явно видеть перед собой жуткую Сциллу. Имя было такое же ужасное, как и само чудовище в ее представлении, особенно резануло сочетание «с» и «ц», вместе эти буквы звучали уж очень угрожающе: «сццц», «сццц»… Она представляла эти шесть извивающихся, как змеи, шей с маленькими зубастыми головками почти без лиц. Хотя нет, лица вдруг разом нарисовались. И все оказались похожими на лицо Писальщика. Шесть маленьких зубастых Писальщиков на теле одного огромного чудовища…

Нина словно ждала его, то есть не его, а их. И даже особо не испугалась. Ее маленькая душа словно примерзла где-то в районе грудной клетки, может, даже к сердечку, и уже не имела возможности трепетать. Да и сама Нина была какая-то заледенелая. Она спокойно и совершенно безучастно слушала голос историка, который начал постепенно удаляться и удаляться. И вдруг ее резко оглушило:

— Караваева! Выспалась?

Учитель стоял над ней. В классе больше никого не было.

— Ты проспала весь урок! В чем дело?

Нина протерла глаза, чтоб окончательно стряхнуть с себя сон. Она поначалу не могла понять, как очутилась в классе, ведь ей было так интересно наблюдать за страшной Сциллой, следить, как она передвигает своими жидкими ногами и клацает «обильными», в три ряда, зубами. А тут сразу живой и рассерженный историк, так не похожий на злобное чудище.

— Караваева, еще раз такое случится — вызову мать! Я не позволю, чтоб ты игнорировала историю Древней Греции! Это самая интересная тема в пятом классе! Как можно засыпать под «Одиссею»?

Ей было, конечно, стыдно, что такое произошло, да и ребята, наверное, над ней еще посмеются. Нина оставила портфель в прихожей и пошла в ванную смывать с себя сегодняшние школьные воспоминания. Надела длинное домашнее платье и устроилась на кухне, чуть не забыв поставить на плиту кастрюлю с борщом.

За окном уже темнело: зимние синие утра почти сразу переходили в фиолетовые сумерки, так и не дав разойтись и окрепнуть совсем коротенькому дню. Нина очень любила сидеть на кухне, когда дома никого не было. Кисло запахло супом, в кастрюле забулькало и забурлило. Нина налила себе плошку, глубокие тарелки для первого она никогда не брала, в них все остывало намного быстрее, чем в пиалах, а бабушка приучила ее есть только дымящийся суп.

Нина вяло взглянула на окно и колючие кактусы. Идти отвоевывать у них место не хотелось, да и окна она теперь не любила. Она села на древний низенький продавленный диван, который Игорьсергеич недавно одел в серый казенный чехол, и завозила ложкой в супе. Над плошкой поднимался пар, и Нина безучастно смотрела, как он растворяется, смешиваясь с воздухом. Потом принялась хлебать борщ, особо не чувствуя вкуса. Все делала замедленно, словно в полусне. Съела несколько ложек, которые дались ей с трудом. Ей вообще казалось, что пища плохо проходит, ее надо было проталкивать с усилием, словно в горле стоял ком. Да и голодной она особо не была, хотя с утра, когда она позавтракала, прошел уже почти целый день.

Отодвинула почти полную тарелку и посидела так еще какое-то время, совершенно не шевелясь, словно притаившись. Потом встала, маленькая, щуплая, чуть сгорбленная, и пошла по стеночке в свою берлогу, глядя под ноги. Перед дверью переметнулась с ноги на ногу, словно решая, входить или подождать, и все-таки нехотя вошла. Занавески были закрыты, Нина попросила маму их вообще больше никогда не открывать: «Зачем, — сказала, — я прихожу, когда уже темно, все равно задергивать сразу, а так все готово». Мама согласилась, но все равно каждый раз ворчала, сравнивая Нинину спальню с темной медвежьей берлогой — ни окно открыть, ни света дать, как есть звериное логово!

Чехлы Игорьсергеича Нина в свою комнату не пустила, хотя пару раз он порывался: так лучше, говорит, и мебель сохранится, и интерьер покажется более стильным, почти заграничным, да и сразу видно будет, если девочка что заляпает своими грязными руками, чтоб сразу постирать, а не сидеть в грязи и антисанитарии. Но Нина вдруг категорично и даже неожиданно агрессивно отказалась, чем сильно удивила отчима. Поэтому никакого серого цвета в Нининой комнатенке не наблюдалось — все в разнопер, как говорила бабушка, яренько.

Нина легла на кровать, не включая свет, и стала следить, как наверху шевелятся тени, пролезающие в узкую полоску между карнизом и потолком. Тени эти выглядели довольно однообразно: ветки, крупные и мелкие, далекие и близкие, ничего больше, но Нине они напоминали худые руки с длинными многочисленными пальцами. Обильными, как сказал бы, наверное, Гомер, хотя звучало это, с Нининой точки зрения, совершенно неграмотно. Руки-ветки то приближались к Нине по потолку, надеясь, наконец, ее схватить, то удалялись в ожидании или же, наоборот, в предвкушении броска.

Во дворе кто-то что-то выговаривал, потом послышалось дядь-Мишино шепелявое бормотание и его разудалый любимый выкрик-лозунг, слышимый чуть ли не каждый день во время его загулов: «Нам не надо девятьсот — два по двести и пятьсот!!» Видимо, он разговаривал с женой.

Руки-тени в сочетании с дядь-Мишиными частушками стали не так уж страшны, даже ненадолго перестали быть руками, снова превратившись в ветки.

Вскоре Миша откричал и был, наконец, в который раз привычно утащен домой могучей спасительницей-женой.

Ветки снова превратились в руки, снова поползли по потолку к Нине, и она отвернулась от окна лицом к стенке, пригревшись и постепенно засыпая в неурочное время.

Было, наверное, всего девять вечера, когда Нина внезапно проснулась, услышав привычное поскребывание в окно. Как она устала постоянно жить в ожидании этого звука!

— Малы-ы-ы-ы-ш… Малы-ы-ы-ы-ш… Как холодно, малы-ы-ш-ш-ш-ш…

Из темноты раздался шипящий приглушенный голос Писальщика:

— Тебе там тепло, милая? Ты в носочках?

И длинные ногти снова мелко забарабанили по стеклу.

Нина медленно натягивала одеяло себе на голову, как черепаха, прячущаяся в панцирь. Потом быстро подоткнула под себя края со всех сторон и очутилась в коконе, решив, что так уж точно никто к ней не сможет забраться. Она зажмурила глаза, потом открыла — разницы никакой, такая темень.

Барабанная дробь по стеклу была чуть слышна, но Нине казалось, что этот мерзкий стук звучит у нее в самой голове. Звук был чудовищный, животно-страшный, пальцы Писальщика выбивали какой-то определенный ритм, словно он играл известную лишь ему адскую мелодию на Нинином окне.

А потом снова:

— Малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш… Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш-ш… Где ты там? Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш… Девочка моя…

Нина медленно умирала. Так ей казалось каждый раз, когда Он приходил к ее окну. Как только слышались эти звуки, сердце девочки готово было вырваться наружу. Оно трепыхалось, маленькое и разноцветное, как на картинке из энциклопедии, гулко билось о позвоночник, пытаясь от страха выбраться наружу. Нина ощущала его, оно поначалу было твердым, почти каменным, очень тяжелым и испуганным, а потом превращалось в желе, похожее на то, которое они с папой однажды заказали в ресторане. Желе тряслось на тарелке, и Нина завороженно смотрела на эту мелкую бесхребетную зыбь, не понимая, как эта штука может быть и твердой, и текучей одновременно. А сердце? Как у него получалось перегонять кровь в таком состоянии? Ей казалось, что ее моторчик постепенно глохнет, забиваясь каждый раз ужасом и не в силах его победить.

Нина не знала, что делать, когда Он приходил.

Просто не знала.

Ее бедненький детский опыт, скорее не столько детский, сколько животный, заложенный с первобытных времен глубоко в подкорку, советовал затаиться и переждать опасность.

Но это ожидание и было для девочки самым страшным.

Знать, что Он рядом, слышать скрежет ногтей и удары пальцев по стеклу, дрожать от Его приглушенного голоса, который обращался к ней так же, как мама и папа, но длинно и шипяще: «малы-ш-ш-ш-ш-ш».

Откуда он узнал, как подслушал, неужели он давно где-то рядом?

Нина еще сильнее вжалась в кровать от этой жуткой ненавистной мысли. Единственное, о чем она сейчас мечтала — это перестать слышать, видеть, чувствовать, просто исчезнуть, раствориться, не существовать. Она больше не понимала, как с этим жить. Она не знала, что делать, когда к ее окну на первом этаже приходит Зло. Ей раньше казалось, что зло это нечто абстрактное, невсамделишное и взрослые не совсем понимают, когда говорят о нем. А оказалось, что оно совсем настоящее, это Зло, оно довольно велико ростом, у него есть тело, руки-ноги, голова, длинные черные волосы и даже плащ… И еще длинные пальцы, и острые когти, которыми это Зло стучит ей по стеклу. Этот гулкий цокающий звук моментально вызывал у Нины испарину: она знала, что Зло рядом.

Нина замерла, как зверек, готовый принять смерть, и тоненько заскулила.

Услышав, наконец, милые сердцу звуки, Писальщик гнусно улыбнулся, оживился и заскрежетал по стеклу чуть слышнее и нетерпимее:

— Малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш, я тебя слышу, малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш… Как я рад тебе… Покажи-и-и-и-сь… Подойди к окну-у-у-у… Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш…

Он неестественно растягивал, словно выпевал слова, выстукивая при этом пальцами какую-то ритмичную мелодию. Нина слышала его довольно четко, пыталась приглушить своим плачущим голоском, но его слова все равно врезались в уши.

— Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш, хочешь, я стану твоим Робинзоном Крузо? Ты же любишь эту историю? Люби-и-ш-ш-шь? А ты будешь моей Пятницей… Или Маленьким при-и-и-нцем… Ну давай же, малы-ы-ы-ш-ш-ш, давай… — ворковал он сдавленным посмеивающимся голосом.

Нина уткнулась лицом в подушку и закричала, громко закричала, как ей показалось, так громко, что должен был сбежаться весь двор. Но крика этого никто, кроме подушки и Писальщика, так не услышал.

А он жил этими ночными звуками.

Нина вдруг поняла, что этот человек знает о ней намного больше, чем ей казалось раньше. Откуда он узнал про Робинзона? Или про Маленького принца? Или про то, что ей всегда холодно?

— Ну открой, малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш, открой, ты же сама хочешь открыть занавески, подойди к окну… Как хорошо, когда ты рядом, малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш!!!!!

Нина уже кричала не переставая, безумно, хрипло, беспросветно, закусывая подушку, словно ее душили. Ей показалось, что она видит себя со стороны, чуть сверху, не только себя, но и всю комнату: стол, заваленный книжками и разбросанными карандашами, школьную форму, брошенную на кресло, и одеяльный бугор, под которым трясется и кричит девочка — она сама. И это было так же ужасно, как и сознавать, что в ее окно скребется Писальщик. Нина кричала и кричала, сильно вздрагивая при новых ударах по стеклу, словно били по ней.

Писальщик был счастлив. Он жил такими моментами, питался ими, они заряжали его, давали энергию и являлись смыслом его никчемной жизни. Он взялся за решетку, словно пытаясь вырвать ее с корнем, но вдруг страстно прильнул к ней, стараясь быть ближе к окну и к девочке. Потом с усилием попытался просунуть свое жидкое лицо между решеток. Кожа на лице натянулась, но мужчина, не обращая внимания на боль, все продолжал таранить решетку и вот снова зашипел:

— Я уже здесь, я совсем рядом, я иду к тебе-е-е, малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш…

Он, неестественно дергаясь и помогая себе всем корпусом, проталкивал лицо к стеклу, хоть и знал, что пролезть почти невозможно, но не мог остановиться, все втискивался в это игольное ушко, по-звериному все мощнее возбуждаясь и даже не замечая, как по разодранным щекам неровными струйками течет кровь. И сейчас он ни на что не обращал внимания — мыслями весь был там, в комнате, рядом с пищащим под одеялом существом, которое ждало его и кричало от желания и восхищения. Девочке, он был уверен, тоже передавались эти удивительные, наполнявшие его эмоции, и это детский писк придавал ему силы.

— Сейчас, малы-ы-ы-ш-ш-ш, сейчас-с-с-с…

Он вдруг отпустил от решетки руку, картинно поднял ее и, как в театре, немного из-за спины, торжественно и эффектно, словно за ним наблюдали зрители, взял себя сверху за волосы и снял свой блестящий черный парик, отбросив его к стенке. И словно оголил душу, так ему показалось. Парик на людях он не снимал никогда, он был частью его музыкального образа. От лысой головы пошел парок, он снова с усилием приник к решеткам, чуть было не впечатался лбом в стекло, и из-за этого ему показалось, что он почти проскользнул в комнату.

Выглядело это пугающе: человек в длинном черном пальто стоял, вцепившись в ржавые железные прутья, и пытался продавиться сквозь них, словно в нем, как в осьминоге, умеющем влезть в любую маленькую лазейку, не было ничего твердого — ни костей, ни хребта, ни черепа. Он неестественно подергивался, будто в нем пришли в движение застарелые животные гены, спящие до поры до времени и вдруг в момент ожившие вместе с каким-то болезненным упорством и странным, неподвластным разуму азартом — он вроде как понимал, что здесь ему никак не пролезть, но и не принимал препятствия, все вдавливался в решетку, безоглядно и напористо. По его голым щекам текла кровь, перемешанная со ржавчиной, но в темноте этого видно не было. Он рычал, и рык этот слышала девочка, растворяясь в страхе, крича тоненько и надрывно.

Нина вдруг села на кровати, поджав ноги, которые совершенно потеряли силу. Она бы убежала и закрылась в ванной, но поняла, что не может двинуться. Она бы спряталась под кроватью, но была от страха полностью парализована, обмякла, словно тряпичная кукла. И от полной безысходности стала монотонно биться головой о стенку, на которой висел коврик с мишками. Мерно раскачивалась, как болванчик, и ударялась виском о стенку под скрип и скрежет кровати. А вскоре уже перестала слышать ядовитое заоконное шипение и возню Писальщика, который все лез и лез сквозь железные колья, как вампир на живую кровь.

А Писальщику казалось, что он уже почти у цели, он поворачивал голову то так, то эдак, помогая себе руками, чтобы раздвинуть прутья.

Они, наконец, поддались, и окровавленное лицо прильнуло к стеклу… От неожиданности он крякнул и дернул задом, словно отложил личинку.

Нине было уже все равно. Обезумевший мозг, уже долго сотрясаясь о стенку, почти не реагировал на происходящее. Ей показалось, что она вдруг сильно уменьшилась, а сердце сжалось и совсем схлопнулось.

Она не услышала, как в замочной скважине повернулся ключ, открылась дверь и в квартиру вошла мама с Игорьсергеичем.

— Деточка, почему так темно? Ты уже легла?

Голос Игорьсергеича гулко прозвучал в темном коридоре. Он не любил непорядок. Вечер должен быть освещен, неправильно сидеть в темноте.

— Варенька, поставь чайку, я умираю от жажды, — попросил Игорьсергеич.

Варя повесила пальто в прихожей, сняла модные боты и пошла на кухню. А Игорьсергеич, совершенно непонятно почему и, наверное, первый раз с того дня, как ввалился в эту квартиру со своими лыжами, быстрым шагом пошел прямиком в Нинину комнату.

Сначала он услышал монотонный стук — боммм, боммм, боммм — и не сумел распознать, что или кто может его издавать, но вдруг, дотронувшись рукой до двери, почувствовал, как трясется стенка. Он вступил в черноту Нининой комнаты и решил почему-то не сразу включить свет, хотя это было и неправильно.

Глаза стали привыкать к темноте.

Нина сидела на кровати спиной к нему и тюкалась головой о стену, довольно сильно и размашисто. Он бросился было к ней, но краем уха услышал за окном чью-то возню и бессвязное бормотание. Через два шага он был уже у занавесок, резко отдернул одну, одновременно включив настольную лампу.

Закричал в голос и отшатнулся.

Прямо перед собой он увидел бледное и искаженное лицо незнакомого мужчины, который упорно лез сквозь решетку к Нининому окну, помогая себе цепкими руками. Щеки у него были сильно ободраны, по ним текла кровь в два неровных ручейка, которые соединялись под подбородком и превращались в один достаточно сильный, стекающий на пальто и исчезающий в черном драпе. Его темные и блестящие глаза, казалось, ничего не видели перед собой и только сладострастно улыбались своим тайным фантазиям.

Крик Игорьсергеича вывел незнакомца из транса, тот спохватился, заморгал, замычал, но не смог высвободить голову из прутьев, заметался и забился, как пойманный в капкан упырь. Он схватил решетку, пытаясь теперь вырваться, костяшки его пальцев побелели от напряжения, а кровь из ссадин на щеках и ушах потекла еще сильнее.

Но ловушка, видимо, крепко его удерживала.

На крик в комнату прибежала Варя и, еще не поняв, что происходит, но инстинктивно почуяв это, выбрала единственно правильное решение — схватила дочку в охапку и выволокла из комнаты.

И тут случилось непредвиденное. Игорьсергеич, то ли от безысходности, то ли от страха, то ли по какой другой причине, схватил со стола тяжелую лампу, которую только что включил, чтобы осветить упыря, и мощно вмазал внушительным основанием по ненавистному кровавому лицу, прилипшему с той стороны окна. Ни секунды не задумываясь, что перед ним стекло, что оно разобьется и надо будет потом искать стекольщика, а это неудобства и затраты. Нет, он жахнул что есть силы по дикой харе.

Раздались взрыв брызнувшего стекла и ужасный крик обоих мужчин. Лампа легко пробила стекло и, чуть задев за железку, чавкнула по морде незнакомца. Его голова дернулась, но так и осталась зажатой в ловушке. Все это случилось за каких-то несколько минут, но для Игорьсергеича эти минуты слишком растянулись во времени — вальяжный и полуусталый приход домой чуть раньше положенного, негодование по поводу кромешной темноты, — казалось, что это было давно и словно стерлось из памяти…

А сейчас он стоял лицом к лицу с человеком, который ночью, тайком, прокрался к его ребенку и до смерти напугал. Он смотрел в его безумные глаза, чувствовал гнилое дыхание и видел осколки стекла, впиявленные в бледную кожу. Он схватил его за воротник и вдруг, собрав в легкие весь воздух, который только мог, закричал прямо в это ненавистное искаженное рыло. Просто заорал. Громко, страшно, с надрывом, словно криком хотел убить чужака.

Он не видел, что включился свет почти во всех окнах, выходящих во двор, не слышал, как захлопали двери подъездов и как где-то вдали послышался вой сирены.

Он кричал, вцепившись в ведьмака. Кричал прямо в его обезумевшие глаза, в поганый рот и в никчемную мелкую душонку, кричал, срывая голос, надсадно и дико, считая, что только так, голосом, он может защитить свою семью.

Соседи сбегались, крича и кудахча, кто со скалкой, кто с веревкой, кто со шваброй, кто с огромными кулачищами. Вываливший во двор народ был не приодет, выскочили на крики кто в чем, кто в ватниках на голое тело, кто в пледах, кто в драных сторожевых мохнатых тулупах, в которых и на улице-то стыдно показаться, но выскочили все, как один, услышав жуткие вопли и звон разбитого стекла. Двор-то считался образцово-показательным, жители зорко следили за тем, чтоб не было никаких безобразий, чтоб все чинно-мирно, по-советски. За моралью приглядывали, не допускали никаких неприличностей под окнами, ни поцелуев, ни жамканий или еще чего, не приведи господь, в этом духе. Как только какое сопение громче обычного — моментально или сами спускались, или вызывался наряд дружинников. Иногда даже милицию, чтоб неповадно было растлевать советскую молодежь. Поэтому жизнь под дворовой липой шла достойная и порядочная, всем на зависть. И вещи свои во дворе можно было спокойно оставить без присмотра, игрушки там всякие детские, коляски, белье, все что угодно — знали, что никогда не уведут.

А тут вдруг такое.

Кричать имел право только Миша, голос его был гнусавый, пьяненький, очень свойский, и его ни с чьим чужим спутать было невозможно. Ночные же сегодняшние вопли всех вроде как разом отрезвили: здесь, под родными окнами происходило черт-те что, и вовсе не пьяненькие арии, а кровавая бойня по непонятной еще причине, в которой сейчас и предстояло всем разобраться.

Сзади чужака первыми возникли фигуры дяди Тимофея и Серафима Карпеткина. Дядя Тима направил свой армейский фонарь на черную, стоящую на коленях фигуру у Нининого окна с пойманной в решетку головой и сразу привычно, просто и по-разведчески оценил ситуацию:

— О, какой язык попался… Ну все, прощайся с жизнью, фриц!

Прибежал, пыхтя, Борис Иткин со своей Идеей, которая сразу в голос закудахтала, но Карпеткин оттеснил их своей объемной неуклюжей фигурой и встал сзади пришельца.

— Держу, Сергеич, держу! Хорош орать-то, у меня перепонки охерели, хватит уже! Устроили тут еперный театр!

Он ловко стреножил мужика, словно делал это по несколько раз в день, скрутил ему руки за спиной и всем своим спокойным и будничным видом постарался не выдать, что, мягко говоря, полностью ошарашен ситуацией, отчего и балабонил без остановки.

— Это что ж за сказочный персонаж, что ж за брюквокрыл чешуйчатый? Узнал! Это сфинктральный червь вульгарис во всей своей красе! Ямбись оно хореем через амфибрахий, не к ночи будет сказано! На глазах у всех залез к девчонке в окно свой мелкий шприц показывать! Ах ты агрессор, сука блять! Ах ты Гитлер поганый! Да я ж тебя щас урою! Щас в моргалы тебе впердолю! Тыдрыть твою ядрешку в кочергу! Ах ты, жеваный, блять, крот! Ах ты конь педальный!

Серафим изрыгал все накопившиеся за жизнь ругательства, поскольку понимал, что вот тот самый случай, когда их надо освободить, вылить, вывалить — короче, применить, и это будет как нельзя кстати! Лучше его это сделать никто не смог бы, и все соседи вокруг разом поугасли и притихли, вслушиваясь в красивые, необычайно художественные и очень правильные обороты Серафимьей речи.

— Волк ты позорный, на девчонку позарился, гнида поганая! Давить тебя не передавить! Ушлепок сутулый! Вата матрасная!

Идея Иткина закудахтала еще сильнее, и было неясно, то ли она поддерживает витиеватые ругательства Серафима, то ли причитает по причине сильного стеснения от услышанного.

Серафим немого отодвинул наседавшую толпу соседей, навалился своей нелегковесной тушей на Писальщика и зашептал ему на ухо, чтобы поберечь дамский слух, что-то еще более интимное и матерное, сильнее заломив ему руки. А тот стоял, закрыв глаза от ужаса, что пойман, что вокруг люди, которых он не любил в принципе, что его, видимо, сейчас убьют и что он никогда больше не увидит свою дикую девочку. Окровавленная голова его торчала почти в самой комнате, уши были помяты и истерзаны, но подобие кривой улыбки все равно не покидало испуганного лица.

Игорьсергеич продолжал держать его за грудки, но тут раздался громкий звон, и голова чужака резко дернулась — это Труда не удержалась и все-таки двинула его со всей своей солидарной бабьей мощи по жопе чугунной сковородой, которую схватила, вылетая из квартиры.

— Дайте я его прибью! Дайте прибью ублюдка! — кричала Бабрита, размахивая сковородой, словно ее удерживали и не давали это сделать! — Такие выблядки не должны жить! Не должны! Девочку мою застращал! В гроб тебе ведро помоев! Это кес-ке-се? Это что за нахер? Вот, оказывается, где причина!

— Да погоди, Риток, мне оставь, мне! Дай-ка я сейчас ему хер-то поганый чикну! И вместе с его потной обезьяньей мошонкой! — вступила Труда с огромным ножом мясника. — Ты смотри, как хорошо попался-то, козлоеб! Вот где мой опыт со зверофермы пригодится! Ну-ка, Фима, пальто-ка ему задери, я щас приступлю!

И она решительно направилась к стреноженному, локтями раздвигая толпу соседей:

— А лучше сними совсем, мешать будет!

Мужчина моментально скукожился и покрылся испариной, видимо, решив, что так оно может случиться и на самом деле. Благодаря своей богатой и неуемной фантазии, он живо представил, как через минуту на глазах у всех его обнажат, задрав тяжелое драповое пальто, спустят брюки, подхваченные крепким армейским ремнем, и схватят грубой холодной рукой за самое нежное и ценное… Представил, как баба эта безумная полоснет со всей дури и отстрижет гениталии одним взмахом громадного мясницкого ножа. Он даже на минуту отпустил от решетки руку, чтобы проверить, на месте ли пока хозяйство. Ему привиделось, как польется кровь и запачкает тяжелые ботинки на толстой подошве. И как вытечет она вся, дымясь на морозце, вытечет, как из крана. И какая, наверное, будет нечеловеческая и позорная боль! Горячая кровь потечет в застывшую землю, пропитает, прогреет ее, а пустое иссушенное тело так и останется потом навсегда висеть, нанизанное на эту грязную ржавую решетку.

Он заскулил. Он очень боялся боли и всего, что с ней было связано. Он не совсем понимал, за что его хотят наказать, ведь он никому не сделал ничего плохого и, собственно, не собирался. Глаза его потеряли былой похотливый блеск, ведь перед ними теперь была не дикая испуганная девочка, а злое лицо незнакомого мужика, который мертвой хваткой, по-бульдожьи, вцепился в воротник его пальто и смотрел ему прямо в зрачки, глухо и страшно рыча. Глаза Писальщика совсем потускнели, покрылись пеленой, как у курицы в предсмертной агонии, и вот потемнели, погаснув. Со стороны стало заметно, что он резко обмяк, словно из него вынули все кости, осел и завис меж прутьями на шее, подогнув ватные ноги и уже отпустив решетку. Голова меж решеток сползла совсем вниз к затоптанному и покрытому инеем мху, царапая шею и оставляя длинный бурый след.

Писальщик вдруг потерял ощущение реальности, его накрыло, словно окурили магическими дымами, он захлопал глазами и перестал понимать, где он и что с ним происходит. Он взглянул невидящими глазами на человека перед собой, крик которого перешел в шипение, холодящее душу. Тот только что его отпустил и отошел на середину комнаты, начав вдруг страшным образом изменяться: глаза его округлились, увеличились и пожелтели, зрачок вытянулся черной блестящей полоской снизу вверх, словно разделил желтизну напополам. Вместо век появилась серая прозрачная пленка, которая иногда наползала на глаз, смазывая его слизью. Да и лицо его перестало быть лицом, оно вытянулось и стало похоже на драконью морду, в зеленых грубых чешуйках с зазубриной на каждой. Этот оборотень снова подскочил к окну, просунул лапы и крепко схватил его своими длинными закругленными когтями, которые впивались в шею через пальто все сильнее и сильнее, и кровь уже пропитывала тяжелое пальто. Дракон был очень зол, из страшной зловонной пасти его вырывалось пламя, опалявшее брови Писальщика.

Но самое страшное надвигалось сзади — женщина с головой гиены, в человеческой руке которой был огромный тесак. Она поигрывала им, щерила пасть, поднимала длинные патлы на загривке и безумно воняла псиной. Запах был настолько омерзительным и настолько глубоко проник в его ноздри, что Писальщика вывернуло наизнанку. Со всех сторон доносились страшные звуки, рыки, лай и шипение, которые страшно его пугали.

Он все понял: он просто попал в ад, и ад мог выглядеть именно так. Писальщик затих, прикрыл глаза, словно ненадолго умер, но потом дернулся, снова ожил и посмотрел вокруг. Уши саднило, кровь на лице запеклась, превратившись в черную корку. Он постарался хоть немного повернуть голову и увидел, что нелюди окружают его со всех сторон — жуткие звери с человеческими телами и уродливыми мордами. Звери были разномастные: клыкастые жирные свиные хари выглядывали из вонючих старых тулупов, жуткие волки обнажали желтые клыки и кутались в старые вязаные платки и кофты, закрывая волосатое горло, змея — Писальщик даже сразу не понял, какая именно, но скорее всего кобра — вылезла из ватника, раздувая свой гигантский, закрывающий небо воротник, нависая над всеми остальными существами вопросительным знаком и показывая длинные, сочащиеся ядом зубы. Руки змеюки при этом не были спрятаны, они были бледными и тонкими, с человечьими, невероятно длинными поигрывающими пальцами. В толпе было еще много всяких звероподобных существ: скользкие гнилозубые невиданные вараны, черные немигающие вороны с невероятно острыми клювами-бритвами, голошеии стервятники, противно дергающие лысой головой в ожидании мертвечины, адские разнокалиберные псы с горящими глазами и даже одноухий кот, мерзко скребущий алмазными когтями по стеклу Нинкиной кухни в ожидании развязки.

Вся эта толпа человечьего зверья издавала безумные звуки, слышимые скорее не ушами, а ощущаемые всем телом. Эти рокоты и рычания наполнили воспаленную голову Писальщика, он страшно завыл, и этот нечеловеческий крик, казалось, вообще расколол его мозг. Внутри что-то резко оборвалось, не то от жуткого животного страха, не то от полного разочарования в жизни — кровь словно вскипела внутри, и ему показалось, что она стала выплескиваться наружу, обдавая кожу кипятком. Его сильно заштормило и затрясло, будто кто-то невидимый подсоединил железные прутья к электричеству, зубы заклацали, голая горячая голова, как в припадке, задрожала крупным бесом. Он колотился словно в предсмертной агонии, уже толком ничего от страха не понимая, не слыша оры и угрозы зверья вокруг и не чувствуя, как его бьют и пинают.

Страх сожрал его заживо и в одно мгновение отнял разум, который уже давно был воспален и сильно кровоточил, лишая жизненных сил.

Писальщик беспомощно и по-детски улыбнулся и с трудом перевернулся на спину. Он лежал, глядя невидящими глазами в потолок дикаркиной комнаты, и его ничего уже не волновало — а что может волновать в аду?

Интересно, какая теперь у него голова? — быка? козла? или попугая? Какие испытания ему надо будет пройти? Он представил себя с головой желтого попугая, именно желтого, с огромным нелепым клювом и круглыми любопытными глазами, и неловко и немного наивно улыбнулся, а потом громко и раскатисто в голос захохотал.

Бабрита всплеснула руками, зажав сковородку под мышкой:

— Господи, видать, совсем сказился, ум за разум зашел…

Ничего плохого этот человек сделать уже, понятно, не мог, но смех его звучал резко, скрипуче и очень неестественно, словно в водопроводную трубу лаяла большая хриплая собака.

Мужчина был явно не в себе. Тело его тряслось, словно в него вселился бес, не желающий выходить наружу, забравший душу, прижившийся и прекрасно себя чувствующий в этом тщедушном человеческом теле. Его корежило, крутило и выворачивало, словно он, как змея во время линьки, пытался вылезти из своей кожи. Но решетка держала крепко.

Все замолкли, не без интереса глядя на него. Бабы закачали головами, придерживая рот ладонями, чтобы промолчать. Мужики опустили молотки, расслабили кулаки и разом закурили, не учуяв больше опасности.

Серафим еще раз нехотя пнул распростертое тело.

— А я б этого ублюдка с удовольствием пришил, тоже мне… Но он, потрох сучий, вовремя вольтанулся… Тут уж даже глумиться не над чем…

— Как там Нинка? — спросила в воздух Труда. — Вот не повезло девке-то… Бедняга, на всю жизнь память…

Варя сидела на кухне на старом низком кресле, крепко-накрепко обхватив дочкину голову, словно пытаясь защитить ее от прошлого, стереть страшные воспоминания, заставить забыть кошмарные сны наяву, в которых приходил чужой. Она качала ее, как укачивают маленьких, прижав к груди, эти мерные движения материнского тела успокаивали их обеих, качала неосознанно, совершенно интуитивно, как было заложено женской природой, и именно этими объятиями пытаясь уравновесить страх и боль. Так они и сидели, крепко обнявшись, немного подвывая, не слыша или не осознавая, что приехала милиция, что чем-то лязгают у решетки Нининого окна, высвобождая незнакомца, что кто-то настойчиво звонит в дверь, а Игорьсергеич никого к ним не пускает. Потом Варя вдруг закрыла глаза и тихонько запела любимую Нинину колыбельную, не вдумываясь в ее смысл:

Баю-баюшки, баю,

Не ложися на краю —

С краю свалишься,

Напугаешься.

Придет серенький волчок

И ухватит за бочок.

И утащит во лесок,

За ракитовый кусток…

Нина совсем затихла и перестала выть, прислушиваясь к песенке. Но вдруг вся сжалась, затряслась и покрылась испариной. «Придет серенький волчок и ухватит за бочок…» Нина тряслась и тряслась, сильнее и сильнее. «И утащит во лесок, за ракитовый кусток…»

Варя вскрикнула от неожиданности.

— Малышка, что с тобой? Девочка моя! Нина!

А Нинки больше не стало — той самой Нинки, которая пару месяцев назад хохотала колокольчиковым смехом и улыбалась даже тогда, когда можно было не улыбаться. Она ничего теперь уже не чувствовала, сидя у мамы на руках.

Зато и страху, так долго и изощренно терзавшему ее, пришел конец.

Девочке казалось, что ее стирали ластиком, копеечным вонючим серым ластиком, оставляющим мелкие крошки на бумаге, ластиком, который продается в любом писчебумажном отделе.

И начали стирать с головы.

Сначала ластик прошелся по волосам, снял их подчистую, оставив некрасивую лысую голову с челкой на лбу.

Потом съел уши, обезобразив ее еще больше.

Затем аккуратненько, словно подразнивая, стал утончать голову сверху и вот, наконец, убрал верхнюю черту совсем, превратив голову в чашу, которую можно было бы наполнить чем угодно — мыслями, тревогой, страхами — по любому желанию…

Затем ластик одним махом стер нос, и от Нинкиного лица остались одни глаза и рот, который беззвучно открывался, пытаясь не то крикнуть, не то сказать что-то, но ничего уже слышно не было. Глаза ее сначала округлились, взмахнули ресницами, как бабочка крыльями, и закрылись. Из-под ресниц, словно кто-то невидимый включил кран, полились маленькие водопады слез, которые крепли и крепли, превращаясь в мощные потоки, наполнявшие изнутри все Нинкино тело.

Ей уже не было страшно. Совсем. Она стала самими слезами и теперь могла переливаться, куда только ей хотелось. Она смотрела со стороны за этими блестящими потоками, которые свободно текли, закручивались воронкой, пенились и бурлили и, наверное, были очень солеными на вкус.

А потом она растворилась в них целиком, и ластик перестал быть нужен.

Варя чуть успокоилась: дочка притихла, и на ее бледном личике можно было даже заметить слабую улыбку, по которой она так соскучилась.

— Все хорошо, маленькая моя, все хорошо, мама рядом…

Она закачала ее с новой силой, обхватив еще крепче и радуясь подобию дочкиной улыбки.

Нинкины глаза вдруг потемнели и остановились. И улыбка застыла жутким образом, словно лицо ее уже не было живым, а смотрело со старой где-то случайно найденной черно-белой фотографии. Тельце ее обмякло совсем, Варя почувствовала это, головка со спутанными волосами откинулась, и Варя увидела эту страшную гримасу и чужие глаза.

— Нина, что с тобой? Ниночка, малыш!

Мама затормошила ее, но дочкино тело словно принадлежало тряпичной кукле — ватное, податливое, слишком расслабленное. Руки ее шумно стукнулись об пол, но боли она не почувствовала — ни охнула, ни вздохнула.

— Господи, да что с тобой?

Варя ударила дочку по щеке, чтобы привести в чувство, но та смотрела мимо, страшно улыбаясь чему-то своему.

— Игорь! Где ты? Игорь!

Варя вдруг безмерно испугалась, что ее Нина никогда больше не вернется.

— Я здесь, давал показания милиции, они только что ушли.

Игорьсергеич выглядел уже вполне спокойно и торжественно. Все его лицо было в свежих царапинах от осколков, брызнувших на него, когда он разбил лампой окно.

— С Ниной что-то не так, — плача, произнесла Варя. — Она ни на что не реагирует!

Она снова затормошила дочь, но та никак не ответила.

Игорьсергеич подошел к ним и встал на колени у низкого кресла, где Варя сидела с Ниной.

Нина его не увидела. Варя разрыдалась еще больше.

— Ничего, Варенька, мы все поправим, ничего… Славная она у нас девочка, просто замечательная! Подлечим, подлатаем, все будет хорошо…

Через несколько часов Нину увезли в психиатрическую больницу, хотя она этого и не поняла.

— Пока никаких прогнозов дать не могу. У нее был сильный шок, — сказал сгорбленный врач в пенсне. — Девочке нужно время.

Мама не отходила от Нины, они с папой и Игорьсергеичем сменяли друг друга постоянно, ни на секунду не оставляя ее одну. А Нина большую часть дня спала, напичканная таблетками, или просто лежала, непонимающе глядя серо-стеклянными глазами в обшарпанный и много раз протекший потолок.

Однажды Нина узнала маму — это был праздник. Медленно начала восстанавливаться, немного оживать и реагировать на жизнь.

— Ей нельзя пока возвращаться домой, — сказал старичок в пенсне, когда готовил Нину к выписке. — Снова может произойти срыв. Поберегите ее теперь. Отправьте к родственникам, смените обстановку, если хотите ее вернуть. Мы еле справились с ситуацией. Видимо, это был не просто стресс, а комплексное и четко продуманное внедрение. Увезите ее пока из Москвы, мой вам совет.

Много-много лет спустя — пятнадцать, а может больше — в дворовую арку дома недалеко от Патриарших вошла молодая красивая женщина с ланьими глазами. Медленно толкая перед собой неестественно вытянутыми руками неуклюжую розовую коляску, скачущую по разбитому асфальту, она крепко держалась за нее, словно от кого-то собралась защищаться. Шла нехотя, как по принуждению, неловко передвигая ноги.

Но шла.

За эти годы почти ничего вокруг не изменилось.

Был конец жаркого августа и конец дня, со двора тянуло пылью и жареным луком. Арку приятно продувало, хотелось остаться здесь подольше. Нина наклонилась к коляске, посмотрела на спящую дочку и, не найдя причины еще немного задержаться, шагнула во двор, сделав над собой усилие.

Липа, казалось, не выросла вовсе, а, наоборот, уменьшилась в размерах. Она просто чуть потолстела, оплыла и как-то немного обабилась, потеряв былое девичье изящество линий. Ветки ее росли теперь не вверх, к небу и облакам, а свешивались концами к земле, разрешая до себя дотронуться и вдохнуть райский аромат, когда начиналось цветение. Но теперь время ароматов прошло: ветки были увешаны созревшими, в желтизну, гроздьями круглых одинаковых плодов на тоненьких ниточках-стебельках с клейкими прилистниками, похожими на стрекозьи крылья. Аромат все-таки чувствовался, хоть и время пушистых райских цветков давно прошло.

Или Нине это просто казалось.

Беседка исчезла. Детская площадка раскорявилась и приобрела новые цвета к своей коллекции, стало больше голубого. Нина пока не смотрела налево, на свои окна и тупичок перед ними — пока не могла себя заставить. Она оглядывала двор. Сердце совершенно не щемило, да и с эмоциями было скуповато — так, щепотка любопытства, жменя тепла, две капли радости да чайная ложка жалости. И вдоволь заскорузлого страха, налипшего в памяти…

Двери в подъезды были, как всегда, открыты, голуби полусонно смотрели вниз с парапетов, а в песочнице с оранжевым песком шебуршились и повизгивали разнокалиберные дети в панамках. Скрюченный лысый дед в инвалидном кресле сидел неподалеку и за ними, видимо, приглядывал. Одна рука его была инсультно прижата к животу, другая теребила грязную кофту. Местная бабка в халате что-то пыталась ему втолковать, но он непонимающе тряс головой.

Нина уперлась коляской в липу, дала немного назад и развернула неповоротливое розовое устройство на колесах к лесу задом, к арке передом. И посмотрела на окна бывшей квартиры. Коляску все еще держала перед собой, как буфер между прошлым и настоящим, как подушку безопасности, которая ни в коем случае не даст погрузиться в воспоминания.

Окна их бывшей кухни были приоткрыты, и чужая белая занавеска в кружавчиках игриво трепетала на сквозняке. И ни одного кактуса на подоконнике, отметила Нина. Она крепче схватилась за ручку коляски, пытаясь унять дрожь в руках, и шагнула от липы. Она долго готовилась к этой встрече — понимала, что когда-нибудь это сделать будет необходимо. Но все откладывала после приезда в Москву: то свадьба, то беременность — тяжело носила, скорее вылеживала, родила наконец, стала кормить и все время говорила себе, что ничего срочного, зачем ехать с Кутузовского, из такой дали, на Патриаршие, все это подождет, не к спеху. Но мысли и сны не отпускали, терзали с завидным постоянством. Вот и решила: поедет обязательно с дочкой, зайдет во двор, увидит, что ничего страшного, что все осталось в прошлом, посмотрит с высоты своих почти тридцати лет на эти детские страхи, поймет женским умом, что жизнь ее теперь никак с прошлым не связана: есть и семья, и муж, и все прекрасно, и человек этот из прошлого давно где-то сгинул — и оставят ее детские кошмары раз и навсегда.

Нина продолжала оглядывать знакомый угол дома. За кухонным окном — родительское, обычное, неприметное, закрытое. И следующее — то, тупиковое, от ее маленькой спаленки, которого она так боялась. Те же потертые рамы, та же форточка, та же ржавая решетка. И мох, облезлый мох, все такой же — ну, может, чуть выше уползший по кирпичной стене… Даже ее сорняк, вечный и неистребимый, все так же основательно торчал из широкой щели между асфальтом и стеной. Многие поколения листьев лежали тут же, вокруг жирного стебля, частью истлевшие почти в пыль, частью превратившиеся в грязную марлю. Да и вытащить сорняк теперь было бы опасновато — казалось, что вместе с ним двинулась бы старинная кладка, и вывалилось бы несметное количество кирпичей, а то обвалился бы и сам дом. Так они и оставались рядом, видимо, по-дружески поддерживая друг друга. Форточка в окне была распахнута, а оконные створки неплотно прикрыты.

Нина сделала еще несколько шагов, выйдя из-под липы и остановившись прямо посреди двора. Ей не хотелось вдруг увидеть кого-то из прошлой жизни: ни Серафима, ни Труду, ни Тимофея, ни Бабриту, да и были ли они теперь живы? Она смотрела, не мигая, на свое бывшее окно, которое теперь, спустя столько лет и событий, совершенно не казалось ей особенным, прислушивалась к себе и пыталась почувствовать, как ее отпускает тяжесть или что там должно было ее отпустить. Но нет, ничего подобного не произошло: у нее исчезли все чувства разом, словно она стала каменной. Потом сделала еще несколько шагов к открытой двери черного хода, откуда дуло знакомой прохладой. Заходить было немного боязно, хотя и хотелось. Нина заглянула в темноту. Ничего не изменилось: черные кованые перила с завитушками, неестественно синие стены, не тронутые ни ремонтом, ни временем, даже подъездный запах остался тот же, из детства. Только на лестнице устроили полозья, чтоб коляски удобнее спускать, вот и все изменения.

Позади завертелась и пискнула дочка — настало время кормить. Нина снова развернулась, повезла коляску по выпирающим липовым корням к скамейке, на которой сидела бабка и давала на этот раз указания не деду, а детям:

— Лопатку ему верни, Пашка, дык не твоя, чай! Щас орать начнет, ты ж видишь, какую морду скрючил, ты ж понимаешь, что будет! Дай, говорю, ему лопатку! А ну верни!

Бабка увидела Нину, которая вынула шевелящийся сверток из коляски, мгновенно просекла ситуацию и освободила место, привстав от любопытства и пересев на край.

— Иди, дочка, покорми дитя, святое дело! А вы тут мне тсыть, мелюзга! Мамка дите кормить будет!

И она погрозила корявым пальцем в сторону песочницы.

Нина уселась поудобнее, поставила ногу на кирпич, который очень кстати лежал под лавкой, и вынула налитую грудь. Дочка по-птенячьи открыла рот и смачно захватила сосок, приклеившись к материнской груди. Маленькая ручка высвободилась и стала поглаживать грудь, требуя больше молока.

— Ох ты ж, какая милашка, — бабка расплылась в улыбке и подперла щеку рукой.

Нина сидела, склонив голову, и чуть заметно улыбалась. Хорошо, что она наконец приехала сюда, что решилась, добралась, хоть и нелегко было, и долго. Она смотрела на чмокающую дочку, чувствовала, как тяжелеет грудь, и расстегнула еще одну пуговицу на блузке. Грудь высвободилась целиком и нависла над маленьким личиком. Ветра совсем не было, все остановилось. Голуби сидели на верхотуре как вкопанные, словно позировали для групповой фотографии. Даже листья на старой липе, и те замерли. Только в песочнице пыхтели детишки, лупя лопатками по влажному песку. Разомлевшая бабка, кряхтя, промассировала застывшие коленки, тяжко поднялась, еще разок благостным взглядом посмотрела на кормящую мать и направилась к песочнице, чтобы полепить куличики вместе с ковыряющимися в пыли малолетками.

Нина посмотрела ей вслед, радуясь, что не знает ее, что она чужая, не из детства, еще раз улыбнулась аппетитно чмокающей девчушке и услышала сзади чуть слышный скрип колес инвалидной коляски.

Старческий голос, до ужаса знакомый, чуть слышно произнес у самого уха:

— Малыш-ш-ш-ш… Ты вернулась… Малыш-ш-ш-ш…

Content

Екатерина Рождественская
Девочка с Патриарших