Томас Тимайер

Закон Хроноса

Посвящается Сюзанне

Александр фон Гумбольдт — один из самых знаменитых натуралистов конца XVIII — начала XIX века. Его путешествия часто уводили его далеко за пределы Европы: в Центральную Азию, Латинскую Америку, США. Он скончался в 1865 году, не оставив потомков.

Карл Фридрих фон Гумбольдт, герой этого романа, является чистой выдумкой автора.

Пролог

Суббота, 5 июня 1895…

– Альфонс, сдвинь камеру чуть правее. Так, хорошо. Ты проверил порошок магния? Сколько пластинок ты подготовил? Четыре? Хорошо, этого должно хватить. Теперь предельная концентрация. Королевская чета все равно выйдет из музея, там ничего сорваться не может.

Фриц Фердинанд вытер пот со лба. Репортер «Берлинер Моргенпост» еще раз проверил штатив, удостоверился, что камера прочно закреплена в нужной позиции и только тогда велел своему молодому ассистенту следить, чтобы никто из зрителей случайно не прошел перед объективом. У них есть всего лишь одна попытка. Толпа перед музеем заволновалась. Замахали флагами, кое-где закричали «ура». Сердце Фрица Фердинанда забилось чаще. Вчера он как раз писал в своей сенсационной статье о последнем изобретении Гумбольдта, когда ворвался главный редактор и поручил написать передовицу об открытии императором и императрицей выставки «Пергамон» в Новом музее. И не только. Он должен был еще и фотографии предоставить. Гумбольдт – это хорошо, но новый заказ был еще лучше. Можно было без преувеличения сказать, что это самый важный репортаж в его карьере. Статья уже у него в голове, осталось лишь записать, но вот хорошей фотографии не хватало.

Фриц Фердинанд разработал смелый план. Он решил, что сфотографирует венценосную чету, когда будет им что-то рассказывать, а они будут слушать. Место он выбирал очень тщательно. Фоном служил великолепный фасад Нового музея. Солнце светило с противоположной стороны, так что щуриться его величеству не придется. Остается только подождать, пока обе королевские особы сделают серьезные лица, и нажать на спуск.

Все очень просто. Теоретически.

Бог погоды им благоволил. Император любил роскошь и парады, но больше всего он ценил хорошую погоду. «Императорская погода», – с некоторого времени это понятие было у всех на устах. «Его величество нуждается в солнце», – эта фраза уже стала крылатой. Необходим порошок магния, чтобы на лице не было резких контрастов, ведь нет ничего хуже, чем глубокие тени: они старят и подчеркивают морщины. Император же был исключительно тщеславен. Если бы снимок ему не понравился, он бы его запретил.

Жизнь Вильгельма ІІ, императора Германии и короля Пруссии, главнокомандующего германской армией, адмирала морского флота и главы рыцарей ордена Подвязки, была нелегкой. Строгое воспитание, препятствия, внутриполитические волнения, а теперь еще и разногласия с Англией и Францией, – трудности следовали одна за другой. Некоторые считали его слишком вялым и слабым, но народ оставался ему верным. Он являл собою воплощение благосклонного и кроткого государя. Вместе с супругой, императрицей Августой-Викторией Шлезвиг-Голштайн-Зондербург-Августенбург он представлял монархию так, как мог: с военной роскошью, пышностью и национальной гордостью. Многие политики кричали и срывали голоса, отстаивая свои позиции, но Вильгельм оставался спокойным, как скала среди прибоя, именно это люди в нем и ценили.

Венценосная пара еще находилась внутри Нового музея, но уже появились первые признаки того, что они собираются покинуть здание. Сквозь открытые двустворчатые двери Фриц Фердинанд мог разглядеть прислугу и охранников. Несколько вооруженных до зубов солдат личной императорской охраны вышли на улицу и остановились справа и слева перед главным входом, подняв сабли в знак приветствия. Тут все и произошло. Едва отзвучали последние удары колокола Берлинского собора, как из музея на лестничную площадку вышел директор доктор Шелльмосер в сопровождении императорской четы.

На Августе-Виктории было голубое платье с короткими рукавами и серебристо-серым шлейфом, скользившим за ней по полу. Волосы у нее были уложены в высокую прическу и украшены драгоценными камнями. Вильгельм был облачен в бежевую парадную форму с черным жилетом и перепоясан оранжевым шарфом, к которому крепилась позолоченная сабля. Ордена, эполеты, начищенные до блеска сапоги, а также обязательная островерхая каска, – все это было привычной картиной. Едва их величества появились на верхней ступеньке, раздались приветственные крики и аплодисменты.

Фриц Фердинанд замахал руками, чтобы привлечь к себе внимание венценосной пары.

– Ваше величество, сюда! Фотография для «Берлинер Моргенпост», будьте так любезны.

Вильгельм повернул голову и заметил установленную камеру. Рядом с ней вертелся человек с напомаженными усами, так и блестевшими на солнце. Монарх милостиво поднял руку и кивнул. Потом легонько толкнул супругу, и та тоже обернулась к камере. Фриц Фердинанд подал знак Альфонсу, и тот скрылся за светозащитной шторкой и нажал на спуск. В этот момент раздался неожиданный грохот.

Фриц Фердинанд так и подскочил. Неужели что-то случилось с порошком магния? Обычно он только шипел. Он хотел спросить Альфонса, что произошло, но увидел, как зашатался император. Со стуком упала на землю островерхая каска, Вильгельм рухнул на колени. Толпа затаила дыхание. Не успела Августа-Виктория наклониться к супругу, как еще раз громыхнуло. Императрица вздрогнула и упала рядом с мужем. На груди у нее расплылось красное пятно.

Воцарилась мертвая тишина. Тут гвардейцы, которые до сих пор стояли, словно окаменевшие, бросились к их величествам и окружили их, выставив оружие.

В этот миг с другой стороны площади раздался крик. Мужчина в шляпе и длиннополом пальто бросал в воздух листовки.

– Смерть монархии! Долой империалистов! Вся власть социал-демократам! – его не было видно из-за бумажной метели.

Толпа еще какое-то время молчала, но потом все разом с криками устремились прочь. Как будто в ку-рятник бросили ракету. Конные жандармы пытались удержать контроль над ситуацией, но в подобном хаосе их усилия были тщетными. Широко раскрыв глаза, Фриц Фердинанд застыл на каменной площадке посреди панически бегущей толпы. Очнулся он только тогда, когда малыш в коротких штанишках и бескозырке вырвался из рук матери и бросился прямо под ноги лошади драгуна. Животное испуганно заржало и встало на дыбы. Не медля ни секунды, репортер бросился за мальчиком и выхватил его из-под копыт обезумевшей лошади. Он вернул ребенка матери, которая от страха ничего не могла сделать, только рыдала.

Пока жандармы внизу пытались выследить того, кто совершил преступление, гвардейцы наверху беспокоились о жизни императорской пары.

Один из них встал и крикнул:

– Врача! Нужен врач! Нет ли среди присутствующих санитара? Нужна помощь.

Наверх поднялось двое мужчин.

Фриц Фердинанд попытался оттащить камеру в безопасное место, но его схватили два человека в форме и поволокли в сторону.

– Нет, оставьте меня в покое, я должен камеру…

– Закрой рот, парнишка. Не трепыхайся.

– Что это значит? Я репортер «Берлинер Моргенпост». Здесь, в потайном кармане, мое удостоверение.

Жандармы повалили репортера на землю, заломили ему руки за спину и вытащили из потайного кармана пиджака документы. В полном отчаянии Фриц Фердинанд смотрел, как камеру толкнули на булыжную мостовую и начали пинать ногами. Корпус треснул, и один из жандармов принялся внимательно изучать внутренности подозрительного аппарата. Через некоторое время он сдался.

– Ничего не нашел, господин полковник. Кажется, совершенно обычная камера.

– Естественно, – пропыхтел Фриц Фердинанд. – Я фоторепортер. Я работаю в «Берлинер Моргенпост». Вы зря меня задержали.

Давление на спину ослабло.

Журналист поднялся на ноги и отряхнул жилет от пыли.

– Кто теперь заплатит мне за ущерб? – застонал он, глядя на разбитую камеру. – Это была моя личная собственность, и к тому же очень дорогая. Как же я теперь напишу статью?

Полковник пожал плечами:

– Мне жаль. Мы должны были убедиться, что покушение совершили не вы, – он вернул Фрицу Фердинанду репортерское удостоверение. – Мы слышали, что вы что-то крикнули императору, а потом раздался выстрел. По поводу возмещения ущерба вам следует обратиться в главное управление уголовной полиции на Ратаусштрассе. А теперь уходите отсюда, – и он развернулся к обезумевшей толпе.

Фриц Фердинанд оглянулся на вход в музей.

Императора и императрицу как раз укладывали на носилки, чтобы занести внутрь здания. Лица гвардейцев, глядящих на тела, окаменели. Кто-то крикнул, и слова пронеслись по толпе со скоростью ветра.

«Императора убили».

«Императора убили».

Часть 1

Из дней грядущих

1

Два дня спустя, понедельник, 7 июня 1895…

Карл Фридрих фон Гумбольдт читал за завтраком понедельничный номер газеты. Лицо его было мрачным. На титульной странице крупными буквами было написано: «Убит император Вильгельм II. Гнусное покушение на венценосную чету, должно быть, совершили социалисты. Неужели Германия стоит на пороге гражданской войны?»

Оскар чуть шею не свернул, чтобы прочесть, что там написано. Сложно было поверить в происходящее. Позавчера они были в университете у директора Шпренглера, и на обратном пути их настигло сообщение об убийстве. Сначала Оскар решил, что это ошибка, но еще по дороге домой выяснилось, что это страшная реальность. Какой-то ненормальный застрелил императора и императрицу, возможно, подтолкнув этим страну к гражданской войне. Они все чувствовали, что происходит нечто ужасное. Теперь, когда об этом черным по белому написали в газете, предчувствия стали еще хуже.

– Невероятно, – пробормотал исследователь. – Этого не может быть.

Элиза подлила Гумбольдту чаю.

Взгляд Шарлотты был серьезен:

– Тот, кто это сделал, должен быть отличным стрелком. Здесь сказано, что Вильгельм и Виктория скончались на месте. Прибывшие врачи только констатировали смерть.

– Господи, как страшно, – вздохнула Элиза.

– Плохо, что никого не поймали. Преступник исчез бесследно.

– Тут написано, что это социалисты, – указал на заголовок Оскар.

– Может быть, – сказала Шарлотта. – Может, и социалисты. На жаргоне журналистов это значит, что ничего не известно. Посмотри внимательно, что на самом деле происходит: ни свидетельств очевидцев, ни чего-нибудь подобного. Полиция двигается на ощупь.

– Как можно было так спокойно выстрелить? – спросил Оскар. – Преступник же был окружен людьми.

– Загадочно все это, – согласилась Шарлотта. – Этот человек исчез так же незаметно, как и появился. Все, что нашли, – длинное пальто и фальшивую бороду. Но есть и другие странности.

– Например?

– Судя по описаниям, мужчина с листовками находился метрах в ста пятидесяти от главного входа в музей. Это далеко даже для опытного стрелка. Особенно учитывая то, что он нигде не мог установить и закрепить свое оружие. Ему пришлось стрелять на весу. А он сделал всего два выстрела – это на грани невозможного, – на лбу у нее залегла глубокая морщинка. – И ему еще никто и не мешал при этом. А ведь его окружали десятки зевак. Он должен был достать оружие, прицелиться, выстрелить, перезарядить, снова прицелиться и выстрелить. Судя по показаниям свидетелей, между выстрелами было добрых десять секунд. За десять секунд все бы поняли, что происходит. Почему же никто не вмешался? – Девушка оглянулась. – Если хотите знать мое мнение, все это очень загадочно.

– А что было в листовках? – поинтересовался Оскар. – Что там было написано?

– Вот что пишут, – ответила Шарлотта и взяла часть газеты, которую исследователь уже прочитал. – «В разбрасываемых листовках была самая различная информация – от любовных услуг до призывов нелегально издаваемой газеты „Вперед!“, центрального органа социал-демократов Германии. Газетные вырезки были датированы разными числами, но во всех них были отчеркнуты места, где речь шла о падении монархии. Хотя последующий обыск редакций не выявил никакой связи с покушением, тем не менее, конторы были закрыты и редакторы арестованы. Рейхсканцлер и прусский премьер-министр Хлодвиг Гогенлоэ заявил, что закон против социалистов снова вступает в силу, и любые подрывные и антинационалистические действия будут подавляться вооруженными силами».

– Закон против социалистов? – нахмурился Оскар.

– Дословно он называется «Исключительный закон, запрещающий деятельность социалистов», – объяснила Шарлотта. – В прошлом этот закон вызвал массу недовольства. Он действовал с 1887 по 1890 год и запрещал все социалистические организации и их деятельность. Отто фон Бисмарк считал рабочие партии и профсоюзы врагами империи и хотел избавиться от них любой ценой. Когда в 1878 году на Вильгельма І, дедушку Вильгельма ІІ, совершили два покушения, Бисмарк обвинил в них социал-демократов и использовал их как повод запретить партию. Естественно, все эти заявления были явной ложью. Макс Гедель и Эдуард Нобилинг, как доказали, были не социал-демократами, а обычными преступниками. Но все же Бисмарк воспользовался истерией, охватившей всех после покушений, чтобы заставить рейхстаг принять законы против социал-демократов. Но он просчитался. Запрещение деятельности политических партий повлекло за собой образование новых организаций, которые только набирали силу. Причем так быстро, что через несколько лет за социалистическую рабочую партию, СРП, проголосовало больше всего избирателей в империи. Нельзя было больше поддерживать закон против социалистов. Неожиданно против него выступил сам император Вильгельм II, который и отправил Бисмарка в отставку.

Такая неожиданная осведомленность Шарлотты очень удивила Оскара.

– Кто же теперь наследует трон? Принц еще слишком молод.

– Вот, внизу написано. Будет образовано временное правительство. Военное правительство, – сказала девушка. – Пока еще не ясно, сколько оно будет действовать, но если беспорядки не прекратятся, то, возможно, оно будет избрано на длительный срок. Это ужасно! – Она разгладила газету: – Ясно одно. Социалистам не понравится то, что снова будет запрещена деятельность политических партий. Они отправятся на баррикады и будут защищать свои права. Что скажешь по этому поводу, дядя?

Гумбольдт отогнул уголок газеты и посмотрел на них поверх бумаги.

– Что?

– Твое мнение по поводу происшедшего? Как думаешь, останется военный совет у власти? А если нет, то как долго он продержится?

– Не имею ни малейшего представления, – ответил исследователь. – И мне все равно. Политики всегда делают то, что им вздумается. Но если дело и вправду дойдет до гражданской войны, будет лучше, если мы будем готовы. Вы уже знаете: нужно купить все необходимое и сложить в бункер продовольствие: копченую колбасу, кислую капусту, солонину, сухари, консервы, рис, муку, варенье. Все, что может долго храниться. Может быть, в скором времени начнутся перебои со снабжением. Но если честно, не это не дает мне покоя. Есть кое-что и похуже.

Он положил развернутую газету на стол и ткнул пальцем в статью, напечатанную мелким шрифтом в самом низу пятой страницы.

«Неужели Карл Фридрих фон Гумбольдт построил машину времени? Может ли он сделать так, чтобы покушение на нашего любимого императора не совершилось?»

Оскар наморщил лоб:

– Не понимаю. Что бы это значило?

– Это, мой мальчик, значит, что наш дорогой друг Фриц Фердинанд из «Берлинер Моргенпост» пронюхал кое о чем в моей лаборатории, когда был здесь в последний раз. Я должен был это предвидеть. Журналистам нельзя доверять. Им лишь бы денег заработать! А то, какие будут последствия, их совершенно не волнует! – он поджал губы.

– Ты строишь машину времени?

Оскара словно гром поразил. Вот над чем отец работал тайком уже несколько месяцев!

– Почему ты не рассказал нам?

– Как-то не планировал, что вы узнаете все из газет. Но я, пожалуй, сам виноват. Был слишком неосторожным. Не стоило его вообще в дом впускать.

– Почему же все-таки впустил? – поинтересовалась Шарлотта.

Гумбольдт пожал плечами:

– Пришел Фриц Фердинанд и спросил, нет ли у меня чего-нибудь для газеты. Уже давно ничего особенного не происходило, да и обо мне он уже давненько не слышал. Я предложил ему написать статью о нашей экспедиции на Яву и подробно рассказал о поездке. Потом его ассистент захотел сделать несколько фотографий Вилмы и, наверное, как раз тогда заглянул в лабораторию. Она была открыта, ведь вас дома не было, и на письменном столе лежало несколько очевидных документов. Фриц Фердинанд – парень не промах, он, пожалуй, легко догадался, о какой машине идет речь.

Гумбольдт со вздохом встал.

– Ну и хорошо. Раз кота из мешка выпустили, я могу представить вам свой новый проект. Но сначала все должны закончить свою работу. Пожалуйста, помогите Элизе убрать со стола, а Берт и Лена сходят в город за покупками. Вилли с Мышонком уберут в конюшнях. Мы втроем встречаемся через полчаса у меня в кабинете. Понятно? Тогда свободны. И не забудьте Вилму! Важно, чтобы она тоже присутствовала.

2

Пока Оскар нес посуду в кухню и складывал в мойку, напряжение в нем все нарастало. Он так долго ждал, пока исследователь расскажет, над чем же столько месяцев трудился за закрытыми дверями. В лесу происходили таинственные вещи. С прошлой осени там стоял сарай, к которому вела отдельная подъездная дорожка. Время от времени туда привозили ящики, но что в них было, никто не знал. Некоторые были маленькими, как ящики для винных бутылок, другие такими большими, что в них можно было стоять во весь рост. Колея на мягком проселочном грунте свидетельствовала о том, что содержимое было тяжелым. Но что это такое, узнать они не могли, как ни старались. Гумбольдт не любил чрезмерного любопытства. Естественно, Оскар и его друзья несколько раз пытались заглянуть внутрь, но им не удалось найти ни малейшей щелки. Иногда из одного окна валил черный дым, пахнущий серой и другими химическими веществами. Судя по звукам, исследователь расположил там кузницу, и, естественно, они тут же начали гадать, что бы такое он мог там ковать. Теперь, наконец, все стало ясно. Он построил машину времени. Невероятно!

Когда работа была окончена, Оскар и Шарлотта поспешили в кабинет, где застали Гумбольдта за стопкой книг.

– Это вы? Принесли Вилму? Прекрасно, тогда можем начинать.

Оскар бросил взгляд на книги. Судя по заголовкам, все они были по высшей математике. Исследователь встал и повел их вниз, в лабораторию.

Юноша почувствовал легкое разочарование. Собственно, он надеялся, что они пойдут к таинственному сооружению в лесу, но отец, видимо, захотел показать что-то другое.

Стало прохладнее, пахнуло влагой. В лаборатории Оскар не был уже давно. В самом начале своего знакомства с Гумбольдтом – когда он не имел еще ни малейшего представления, что это за человек и чего от него хочет, – исследователь именно здесь показал ему металлический диск, на котором был вытравлен странный узор. Как выяснилось, то была фотография, указывающая путь к городу заклинателей дождя. Позже он принимал участие в нескольких химических и физических экспериментах. «Природа – дьявольски хороший игрок, – всегда говорил отец. – Если хочешь выведать у нее тайны, будь готов рискнуть».

И они рисковали.

Оскар вспомнил эксперименты, когда нужно было разработать химическую бомбу замедленного действия. Опытным путем удалось установить, что ее можно сделать из марганцовокислого калия и глицерина, – двух совершенно безвредных веществ, которые примерно через минуту после смешивания вызывали экзотермическую реакцию. В качестве детонатора они использовали небольшое количество пороха, поместили смесь в закрытый контейнер и… взрыв был такой силы, что поднял в воздух два стола и уничтожил часть лаборатории.

Но это было давно. С тех пор как Гумбольдт занялся новыми исследованиями, заходить в лабораторию категорически запретили. На дверь повесили новый замок и оснастили ее железными засовами, чтобы не пускать незваных гостей. Единственным существом, которому разрешалось время от времени посещать исследователя, была Вилма.

Гумбольдт открыл замок и отодвинул засов.

– Прошу вас, – пригласил он.

Подождал, пока молодые люди не вошли, и снова запер за ними дверь. Они оказались в помещении, освещенном зажженными свечами и масляными лампами. Оскар удивленно осмотрелся. Если не считать нескольких столов вдоль стен, исследователь полностью освободил комнату. Между колоннами и полукруглыми арками образовалась площадка примерно десять на десять метров, в центре которой на каменном цоколе стоял какой-то сложный металлический аппарат.

Внутри трех металлических колец, которые с помощью сложных механизмов могли вращаться в разные стороны независимо друг от друга, висело шарообразное устройство величиной с тыкву. На верхней части аппарата находились блестящие регуляторы, выключатели и кнопки. Снизу выходили кабели в палец толщиной, которые тянулись через всю комнату и исчезали в шести или семи ящиках вдоль стен, – судя по всему, электрических генераторах.

Ясно было одно: эта штука расходовала огромное количество электроэнергии.

– Подходите, не бойтесь. Вам понравится, – Гумбольдт уже возился со странным аппаратом на цоколе. Он отвернул вентили и проверил, хорошо ли смазаны металлические кольца. Потом раскрыл шар в середине.

Внутри была полость, в которой находился счетчик. Такого Оскар еще не видел. Три свободно вращающихся диска, на которых было выгравировано множество цифр. Кроме этого, на счетчике были выключатели и рычаги. Внутренняя часть шара была отделана мелкоячеистой сеткой, которая на первый взгляд не имела особого значения. Оскар тронул пальцем одно металлическое кольцо и слегка толкнул его. Кольцо было сделано из серебристого, слегка мерцающего металла, казавшегося очень хрупким.

Племянница исследователя обошла аппарат вокруг, словно кошка, обнюхивающая мышь и сомневающаяся, действительно ли та мертва.

– Это и есть машина времени? Маловата, правда?

– Это всего лишь прототип, – ответил Гумбольдт. – Что-то вроде предшественника. Представляете, как она действует?

– Пока точно можно сказать только одно, – заявила Шарлотта. – Эта штука питается током. И его нужно много. Я насчитала восемь генераторов, каждый из которых производит ватт триста. Восемь на триста – получается две тысячи четыреста ватт, которые идут на работу этой штуковины. – Она провела рукой по металлическим кольцам. – Странно, но к машине не подсоединяется ни один кабель. Все они тянутся к цоколю, – она указала на две огромные катушки, плотно обмотанные медной проволокой. – Я бы сказала, что это электромагниты.

– Совершенно верно, беспроводная передача энергии, – довольно кивнул Гумбольдт. – Продолжай.

– Дальше труднее, – задумалась Шарлотта. – Если машина не присоединена непосредственно к источнику питания, значит, она изменит свое местоположение. Она ездит? Летает? Не представляю. Да и эти три кольца мне ни о чем не говорят. Первое вращается вертикально, второе горизонтально, а третье закреплено свободно и может менять ось вращения. Шар посредине является центром конструкции. Стабильный центр, вокруг которого вращаются кольца. Как глаз урагана.

– Три кольца, три измерения, – сказал исследователь. – Шар посередине – это четвертое измерение, время. То, что я хотел бы пересечь.

– Но ведь это невозможно, – озадачился Оскар. – Время неподвижное. Его нельзя ни понюхать, ни попробовать на вкус, ни пощупать. Разве только заметно, что мы стареем. Но это так медленно, что можно понять только через много лет.

– Если какие-то характеристики мы не можем ощутить непосредственно, это еще не значит, что их нет, – возразил Гумбольдт. – Время – такое же измерение, как и любое другое. У нас нет для него органа чувств, но, тем не менее, мы можем его измерить. Смотрите, – он вытащил из кармана жилета часы и указал на стрелку, спокойно совершающую свой путь по циферблату.

– Да, время идет, никто не спорит, – не сдавался Оскар. – Но как по нему передвигаться? У времени только одно направление – вперед.

– Ошибка, – не согласился исследователь. – Вследствие того, что у него особое измерение, мы получаем там свободу действий. Лучше всего определить его как четвертое измерение. Помните, что я рассказывал вам на занятиях по геометрии о трех других измерениях?

– Первое измерение – это вперед и назад, – сказала Шарлотта. – Второе – вправо и влево. Третье – вверх и вниз. Положение каждого тела в пространстве можно описать с помощью длины, высоты и ширины.

– Правильно, – похвалил исследователь. – Однако не хватает еще одной величины – продолжительности. Недостаточно сказать, где находится тело, если неизвестно, когда оно там находится. Сегодня этот ящик здесь, а завтра он может оказаться совсем в другом месте. Вот еще один пример: там, где мы сейчас стоим, когда-то были моря и ледники. А больше сотни тысяч лет назад здесь запросто могла находиться пустыня или горный массив с крутыми утесами и ущельями. Время меняет пространство. Это один из фундаментальных законов физики. Разве вам неизвестно по собственному опыту, что можно попасть в такое место, которое сильно изменилось за ваше отсутствие? Какое-нибудь местечко из детства?

– Да, конечно, – согласился Оскар.

Он вдруг вспомнил о маленькой лавочке на углу Августштрассе и Артиллериштрассе. Ее хозяин Эмиль Штейнхаймер был человеком простым и жалел беспризорников. То и дело Оскару и его друзьям перепадали карамельки. Но однажды ветхое здание пришлось снести, и Штейнхаймер перебрался в другой город. Теперь на том месте расположилось уличное кафе для богатых, и официанты пинками прогоняли попрошаек.

Гумбольдт улыбнулся:

– Ну вот видишь? В большинстве случаев мы замечаем изменения не скоро, но время дает нам почувствовать свою власть. Кстати, я работал над этим проектом не один, а в сотрудничестве с изобретательным доктором Юлием Пфефферкорном. Полагаю, что могу без преувеличения утверждать, что это один из самых значительных экспериментов нашего времени. Мы войдем в историю, попомните мои слова!

– Пфефферкорн, – задумчиво произнес Оскар. – Где-то я слышал это имя.

– Ты упоминал его на борту дирижабля во время нашего путешествия на Яву, – вспомнила Шарлотта.

– Да, а ты сказала, что он шарлатан и аферист, – ухмыльнулся Гумбольдт.

– Я только повторила то, что писали о нем газеты. Говорят, во время одного из своих экспериментов он разрушил лабораторию и несколько примыкающих к ней домов.

– Может быть, это и правда, – согласился Гумбольдт. – Но ведь ему удалось значительно облегчить лингафон. И вы сами могли убедиться, что работает он прекрасно. Но то, что сейчас находится перед вами, – абсолютный шедевр. Идея моя, а за исполнение я хорошо заплатил. Хотите узнать, как она работает? Подходите ближе. Вы не разочаруетесь.

3

Пока восемь генераторов набирали обороты, шум нарастал все больше и больше. Оскар почувствовал, как по телу пробежала дрожь, до самых кончиков пальцев. Воздух был теплым и словно пронизанным электричеством. Даже у Шарлотты волосы встали дыбом.

Двигатели работали на лигроине – смеси спирта и газолина, которая в продаже называлась нефтяным бензином. Особое вентиляционное устройство обеспечивало отвод выхлопных газов, и, тем не менее, дышать Оскару было тяжело. Запах был отвратительный.

– До сих пор я испытывал прибор без экипажа, – попытался перекричать шум Гумбольдт. – Сегодня впервые в путешествие отправится пассажир.

– Кто же будет пассажиром? – удивился Оскар. – Шар слишком маленький.

– Не для Вилмы, – кивнул исследователь в сторону киви. – Она будет первым путешественником во времени за всю историю. Ну как, малышка, готова к большому приключению?

Птица стояла рядом, склонив голову.

– Вилма готова, – донеслось из динамика у нее на спине.

– А это не слишком опасно? – забеспокоилась Шарлотта. – А вдруг… А что, если она не вернется?

– Она обязательно вернется, – успокоил Гумбольдт и погладил Вилму. – Время обладает странным побочным эффектом. Оно склонно к инертности. Если не подавать новую энергию, то машина вернется в точку, из которой начала свое путешествие. Похоже на силу тяжести, которая снова и снова возвращает все на землю. Но это только одна из тайн, связанных со временем. Ну что, малышка, начнем?

Оскар заметил, что полость по размеру рассчитана точно на Вилму. Стоять в полный рост она не смогла бы, но отверстия в верхней части обеспечивали постоянный приток свежего воздуха. К тому же, это гарантировало, что птицу не будет бросать туда-сюда.

– Я вмонтировал в ее ранец записывающее устройство, чтобы можно было фиксировать все, что она говорит, – объяснил Гумбольдт. – Так мы сможем узнать, что она видит и чувствует. Если, конечно, она будет иногда раскрывать клюв, правда, Вилма?

– Вилма расскажет, – донеслось из ранца. – Награда?

Гумбольдт рассмеялся:

– Получишь что-нибудь вкусненькое, обещаю.

– Заспиртованные вишенки.

– Ну, вишенки так вишенки, – устало улыбнулся исследователь. – Ты на них просто помешана. Не понимаю, откуда у тебя это. Но только три, понятно?

– Понятно.

Оскар опустил глаза на шарообразную консоль у подножия цоколя. Она была вся испещрена теми же странными значками.

– А это что такое? – поинтересовался он.

– Наш таймер. Я могу установить нужное время, видите? Годы, часы, минуты и секунды. Как я уже говорил, до сих пор я испытывал машину без экипажа, и она чудесно работала. Доказательством того, что в пути действительно образуется разница во времени, могут служить вот эти часы, – он продемонстрировал два хронометра, которые показывали абсолютно одинаковое время. – Одни я закреплю здесь, снаружи машины времени, а вторые надену на запястье. Видите? Теперь, пока Вилма будет в пути, я могу точно определить разницу во времени. Остается только закрыть шар и зафиксировать крышку. Готово. Если все пойдет правильно, то часы на машине будут отставать.

– Почему ты не положишь их внутрь? – спросила Шарлотта. – Разве там они не будут лучше защищены?

– Лучше защищены – да, но там они не смогут фиксировать изменение времени. Штука в том, что внутренняя часть шара защищена от воздействия времени. Ну что, начнем? – он выдал каждому по паре очков с затемненными стеклами. – Меры безопасности. Может наблюдаться яркая вспышка. Держите пальцы, чтобы все получилось!

Он взглянул на часы и поднял вверх главный тумблер внизу на цоколе. Металлические кольца пришли в движение. Сначала медленнее, потом все быстрее и быстрее.

Оскару это напомнило звук, который образуется, когда раскручиваешь в воздухе пращу. Запахло электричеством. Шар в центре все быстрее вращающихся колец оставался неподвижным. Со скоростью возрастал и шум. Юноша ощутил, как от колец устремились потоки воздуха. Волосы растрепались, лицо обдало жаром. На всякий случай он сделал шаг назад. Гумбольдт передвинул рычаг еще дальше. Теперь кольца стали едва различимы. Они так быстро мелькали, что глаз не успевал их зафиксировать.

– Что там происходит? – Шарлотта указала на неяркое свечение.

Там, где к мотору присоединялись оси, стало светлее. Оскару показалось, что свечение становится ярче. Вдоль осей проскакивали синеватые искры и устремлялись к кольцам. Сияние становилось все интенсивнее. Теперь оно охватило и шар. На сетке то и дело вспыхивали электрические разряды. Оставалось только надеяться, что Вилма останется целой и невредимой.

Гул перерос в адский грохот.

Теперь кольца совершенно невозможно было рассмотреть. Пол под ногами завибрировал, как при землетрясении. Гумбольдт что-то крикнул, но разобрать из-за шума было нельзя. Оскар увидел, как исследователь передвинул тумблер на максимум. Хорошо, что он послушался совета отца и надел солнечные очки: ему никогда не приходилось видеть ничего подобного. Шар сиял, словно маленькое солнце. Свет был таким ярким, что затмевал все. Ничего не было видно – только сияние. Он почувствовал, как Шарлотта взяла его за руку. Оскар схватил ее руку и крепко сжал. Вместе они смотрели на шар, который, казалось, становился все больше и больше. Контуры его размылись, а в некоторых местах шар стал почти прозрачным.

И тут он исчез. Не медленно и постепенно, а сразу. Раздался шум, как будто кто-то захлопнул дверь, и шар пропал.

В тот же момент погас и яркий свет. Остались только мерцающие свечи.

Оскару показалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Он подождал несколько секунд и снял очки. Каменный цоколь, консоль, кабели – все было на своих местах.

За одним исключением.

Вся машина, включая кольца, моторы и шар, исчезла. Ее просто не было. Как будто никогда и не было. Слышно было только тихое потрескивание. Кажется, доносилось оно из каменного цоколя. Оскар протянул было руку, но Гумбольдт его удержал.

– Лучше этого не делать.

– Почему?

Исследователь вырвал из блокнота лист и уронил его на камень. Бумага моментально вспыхнула. Оскар отдернул руку.

– Экзотермическая реакция как следствие временного расхождения, – объяснил Гумбольдт. – Одна из многих странностей, связанных с проникновением во временное пространство. Сейчас Вилма на пути в будущее. Только на один день, заметьте. Но для нее эта поездка будет длиться всего лишь несколько минут.

– А как она вернется?

– Так как машина сейчас отсоединена от источника питания, ее снова притянет невидимой резиновой лентой в нашу современность, когда движение вперед ослабнет. Покинуть шар Вилма не сможет, поэтому нет никакой опасности, что мы ее потеряем.

Для Оскара все это было уже слишком. Он посмотрел на каменный цоколь и тряхнул головой.

– Где же она теперь?

– Не «где», – уточнил Гумбольдт. – Что касается ее положения в пространстве, она все еще здесь. Положение не изменилось. Вопрос должен звучать «когда». И ответ будет – завтра.

– Как такое может быть? – у Оскара голова шла кругом. – Если положение не изменилось, то она все еще должна быть здесь. Но здесь ничего нет. – Он провел рукой над цоколем. – Видите? Совершенно пусто.

Гумбольдт понимающе улыбнулся:

– Не переживай, мне и самому понадобилось много времени, чтобы понять. Понимание осложняет тот факт, что мы не располагаем органом восприятия времени. Мы лишены подобного чувства. Это как если бы ты провел всю жизнь на ровной поверхности, а кто-то попытался бы объяснить тебе феномен высоты или феномен цвета для слепого. Вилма отправилась из нашего времени в будущее. Так как за ней мы последовать не можем, нам кажется, что она исчезла. Но она все еще здесь. Только в другое время.

Оскар в отчаянии покачал головой. Вроде бы все довольно просто, но едва он начинал об этом думать, голову словно тиски сжимали.

Гумбольдт похлопал его по плечу:

– Наблюдай: даю тебе мои часы. Скажешь, когда пройдет пять минут. Столько нужно, чтобы машина разрядилась и вернулась к нам. А я пока займусь генераторами. Они должны остыть, иначе их нельзя будет больше использовать.

Пока Гумбольдт шел к генераторам, Шарлотта и Оскар зачарованно смотрели на циферблат. Пять минут, сказал исследователь. Что произойдет через пять минут? Снова раздастся щелчок? Похоже, Шарлотта знала об этом не больше Оскара. Она просто пожала плечами.

Секундная стрелка ползла мучительно медленно. Один круг, два, три. Когда она завершила четвертый круг и преодолела отметку 12, Шарлотта подала знак дяде.

– Еще тридцать секунд, – сообщила она.

– Лучше отойдите немного, – посоветовал Гумбольдт.

Оскар и Шарлотта послушались и продолжали смотреть на часы.

– Три, два, один… и сейчас!

Но ничего не произошло.

Исследователь подошел к ним.

– Можно взглянуть? – Стрелка часов продолжала свой путь, но ничего не происходило. – Не понимаю, – задумался он. – Она должна уже вернуться.

Они еще подождали, но машина времени так и не появилась.

У Оскара заныло под ложечкой.

– Что это значит? Вернется Вилма или?..

Гумбольдт внимательно смотрел на циферблат. Лицо у него было серьезным.

– Ничего не могу сказать, мой мальчик, – пробормотал он. – Что-то сбилось. Наверное, таймер. Я никогда раньше не посылал машину в будущее дольше, чем на несколько минут. Вполне возможно, что я ошибся на пару дней.

– Ошибся? – Шарлотта уперла руки в талию. – Ты же сказал, что ничего не случится. Что с Вилмой? Я думала, ты уверен в этой штуке.

– У Вилмы все получится. Одной минутой больше или меньше – для нее это не имеет никакого значения. Настройка не так проста, как ты думаешь. Речь идет о машине, способной преодолеть сотни и даже тысячи лет. По сравнению с этим один день – это всего лишь взмах ресниц. Уверен, что Вилма скоро будет с нами. Напоминаю вам о принципе резиновой ленты…

Не успел он закончить фразу, как по комнате пронесся порыв ветра. Воздух над цоколем забурлил. Оскар отшатнулся. По лаборатории пронесся вихрь, на стенах заплясали отблески электрических разрядов. Перед ними из ничего снова появилась машина времени. Там, где было пустое место, теперь лежал шар. Но выглядел он теперь по-другому.

Сначала Оскар даже не понял, что это, но потом догадался. Вся машина была покрыта ледяной коркой.

Гумбольдт, похоже, не удивился. Он принес не-сколько ламп и вентилятор и направил на аппарат поток теплого воздуха. Лед мгновенно растаял. На полу образовалась лужица, которая быстро просочилась между каменными плитами. Металл выглядел странно потертым. Поверхность покрывали царапины. В некоторых местах остались темные пятна, похожие на следы от огня. Но, наверное, так и должно было быть.

Оскар не вытерпел. Он хотел быть уверен, что с Вилмой все в порядке.

– Можно открыть? – спросил он.

– Давай, – кивнул исследователь. – Только береги руки. Машина может быть еще холодной.

Оскар открыл шар и заглянул внутрь. На него уставились два широко распахнутых круглых глаза. Перья птицы были покрыты тонким слоем инея. Клюв еле раскрылся:

– Вилме холодно.

Оскар освободил свою маленькую подружку из заточения и поднес к лампе. Она тут же взмахнула куцыми крылышками.

– Ну, моя малышка, все хорошо?

– Вилма вернулась. Награда. Сейчас.

– Обязательно будет. – Оскар оглянулся на отца: – Заспиртованные вишенки, я не забыл. Можно, отец?

– Конечно. Уже идем. Только быстро сравню время, чтобы увидеть… Вот растяпа!

Гумбольдт снял с запястья часы и сравнил с теми, что были на машине. Оскар заметил, что те тоже сильно пострадали.

– Что они показывают?

Гумбольдт был потрясен.

– Боюсь, таймер придется кардинально изменить, – наконец сказал он. – Как такое могло случиться. Не помню, чтобы настройки сбились.

Шарлотта вытянула шею, чтобы рассмотреть циферблат.

– Сколько же дней прошло?

– Дней? – криво улыбнулся Гумбольдт. – Лет. Двадцать лет, если точно.

– Двадцать лет? – Оскар прижал Вилму к груди. – Этого не может быть!

– Как ни печально, но может, – возразил Гумбольдт. – Посмотрите на машину времени. Какая коррозия металла! Не представляю, чтобы это могло произойти естественным путем. На машину что-то подействовало – какая-то жидкость или кислота. А может быть, сильный жар.

Действительно, в некоторых местах металл сильно поржавел.

– Путешествие в будущее дольше, чем на несколько дней, может быть очень опасным, – заметил он. – Если отправиться в прошлое, можно догадаться, что тебя ожидает. Для этого достаточно заглянуть в учебник истории. Но, отправляясь в будущее, никогда нельзя быть уверенным, что произойдет в нужный день. Будет ли вообще существовать этот мир. Мы с Пфефферкорном сошлись на том, что на путешествия в будущее нужно наложить табу. Контролировать риск можно только при путешествии в прошлое. – Он провел рукой по металлу. – Странно, – пробормотал он. – Очень странно. Есть только один способ все узнать. Нужно прослушать записи Вилмы. Будем надеяться, что они окажутся полезными.

4

Вторник, 8 июня 1895…

Остаток дня Гумбольдта не было видно. Однако дом начали осаждать репортеры, прочитавшие отчет Фрица Фердинанда Берихта и желающие знать, что происходит. Оскару и всем остальным пришлось приложить немало усилий, чтобы от них отбиться. Несколько писак оказались достаточно дерзкими, чтобы влезть на стену или пробраться через сад. Вилма тоже помогала, разгоняя назойливых посетителей громкими криками.

На следующее утро к завтраку Гумбольдт тоже не вышел. Домочадцы увидели, как он вышел из дому и умчался. Вернулся он только во второй половине дня. Под пальто на нем оказался грязный халат. Лицо у него было серьезным.

– Вот и ты! – воскликнула Шарлотта, едва исследователь переступил порог. – Мы думали, что уже больше тебя не увидим. Что случилось?

– Положение в городе хуже, чем я опасался, – ответил ей дядя. – Социалисты построили баррикаду за зоопарком на Лейпцигской площади и сражаются с националистами. В результате уличных боев погибло уже с десяток человек, и, похоже, дальше будет только хуже. Военное правительство вводит строгие меры. Всюду возводятся блокпосты, и жандармы проверяют документы. Чтобы добраться сюда из Ораниенбурга, мне понадобилось более получаса.

– Когда я вчера ходила за покупками, было не лучше, – вставила Лена. – Люди сметают все, что попадется под руку: сухой горох, чечевицу, рис, консервы, солонину. Счастье, что мы пошли пораньше, а то бы нам ничего не досталось. Но если так пойдет и дальше, скоро на прилавках совсем ничего не останется.

– Скупают все подряд, – подтвердил Вилли. – Даже кислая капуста, на которую раньше никто не смотрел, разлетается как пирожки.

– В кислой капусте содержится много ценных веществ, – укоризненно посмотрел на него Гумбольдт. – Минералы, витамины, микроэлементы. Надеюсь, вы ее тоже купили. Обожаю кислую капусту, особенно с картошкой в мундире и жарким.

– Не переживай, – улыбнулась Элиза. – У нас всего хватает. Подвал забит доверху. С тем, что у нас есть, мы без особых трудностей продержимся пару месяцев.

– Отлично, – констатировал исследователь. – Значит, я могу не забивать этим голову и заняться работой. Эксперименты важнее всего.

– Чем ты занимался все это время? – поинтересовалась Шарлотта. – Тебя не было видно и слышно.

– Нужно было разобраться с таймером. Оказалось, проблема в том, что мы с Пфефферкорном установили механическое устройство. Это один из самых современных регуляторов, но так как он механический, то не слишком точный. Мы заменим его на электрический.

– Электрический? – удивился Оскар. – Такой существует?

Гумбольдт кивнул:

– Пока только один. Все узнаете, когда он будет готов. Из-за этой проклятой статьи столько слухов! Эксперименты со временем и так сопряжены с риском, но если о них пронюхают те, кому этого знать не нужно, аппарат может стать опасным оружием.

Словно в подтверждение его слов в дверь постучали. Стук был требовательным и настойчивым.

– Уверен, опять журналюга, – вздохнул Гумбольдт. – Отделайтесь от него, а я спущусь в лабораторию.

С этими словами он развернулся и исчез.

Оскар стиснул зубы и направился в вестибюль. За матовыми стеклами он разглядел силуэты двух мужчин. Юноша открыл дверь и загородил вход.

Парни были высокими, широкоплечими, с резкими чертами лица. Под сшитыми на заказ костюмами, ладно облегающими фигуры, выделялись твердые, как сталь, мышцы. От них исходила ощутимая угроза. Ясно, что это никакие не репортеры.

– Что вам нужно? – спросил Оскар.

– Нужно поговорить с господином фон Гумбольдтом.

– Кто его спрашивает?

– Просто ответь, парнишка, дома он или нет?

– Я…

– Дядя сейчас занят, – пришла на помощь Шарлотта. – Если вы из газеты, то можете уходить. Профессор не желает ни с кем разговаривать.

– Мы не репортеры, – ответил один из гостей, криво улыбнувшись. – Мы из тайной полиции его величества, и этого должно быть достаточно.

– Вы можете подтвердить это?

– Естественно, – мужчины полезли в потайные карманы сюртуков, вытащили два одинаковых документа и передали молодым людям.

Оскар и Шарлотта внимательно их изучили.

– Здесь написано, что вы господа Фогель и Штрибель, – заметила Шарлотта, возвращая бумаги. – Это ваши настоящие имена?

Агенты иронично улыбнулись.

– Ну да, такое не рассказывают. Что ж, во всяком случае, спасибо. Чем мы можем вам помочь?

– Я уже сказал. Нам нужно поговорить с профессором Гумбольдтом.

– Хорошо, я приглашу его. – Шарлотта обернулась к Оскару: – Проводишь господ в приемную?

– Конечно. Пожалуйста, пойдемте за мной, – Оскар указал во внутреннюю часть дома, правда, без особого радушия. Он не любил, когда его называли «парнишкой».

Оба агента сняли шляпы и вошли. Тут из кухни вышла Элиза. На ней был фартук, волосы высоко подобраны.

– У нас гости? Как мило. Могу ли я подать господам что-нибудь освежающее?

Оба мужчины уставились на нее, словно увидели привидение.

– Спасибо, не нужно.

Оскар провел гостей в приемную и пригласил присесть.

– Мы постоим. Просто пригласите профессора, и этого будет достаточно.

Оскар вышел из комнаты, чтобы закрыть входную дверь, и заметил у подножия лестницы нескольких всадников. На дороге, ведущей от дома к сарайчику в лесу, тоже находилось несколько человек верхом. Дело приобретало неприятный оборот.

Тут из подвала появилась Шарлотта в сопровождении исследователя.

– Где они? – спросил тот.

– Я провел их в приемную. Они сказали, что из тайной полиции.

– Пойдемте, – Гумбольдт свернул направо и шагнул в комнату.

Мужчины стояли у окна и смотрели на улицу. Заметив вошедших, они обернулись.

– О, профессор Гумбольдт! Рады вас видеть.

– Мне сказали, что вы из тайной полиции. Мне пора начинать волноваться?

– Наоборот, – ответил один. – Мы прибыли по поручению Георга Эрнста Штангельмайера, советника его величества. Вам оказана честь посетить его в городском замке. У нас приказ сопровождать вас туда.

– Сопровождать? – нахмурился Гумбольдт. – Я и сам прекрасно справлюсь, спасибо.

– Я вынужден настаивать. Это для вашего же блага.

– Похоже, у меня нет особого выбора.

Ответом стала натянутая улыбка.

– А если я откажусь?

– Я бы вам не советовал. Речь идет о вопросе национальной безопасности. Вам придется приехать. Так или иначе.

Оскар достаточно хорошо знал отца, чтобы понимать, что заносчивое поведение этих тайных исследователей того ужасно раздражает. Юноша опасался, что дело дойдет до ссоры, но отец только пожал плечами и сказал:

– Что ж, если нужно. Сегодня день какой-то странный, так что небольшая прогулка к городскому замку ничего не изменит. Разумеется, у меня есть несколько условий.

Штрибель нахмурился.

– Каких?

– Во-первых, мне хотелось бы, чтобы со мной поехали сын и племянница. Они мои помощники. Потом, я хотел бы воспользоваться собственной каретой. У меня есть еще кое-какие дела в городе, и я не хочу от вас зависеть.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Да, еще одно. Я отчаянно хочу принять ванну. И еще мне нужно все запереть. Поэтому предлагаю вам пока присесть и выпить по чашке чаю.

Через час карета катилась к центру города. За ней ехали верхом тайные агенты Фогель и Штрибель, а за теми еще шесть вооруженных всадников. Несмотря на штатскую одежду, в них легко можно было угадать военных. Только офицеры могли держаться в седле так прямо. Оскар пытался установить с ними зрительный контакт, но те упорно смотрели прямо, словно не обращая на карету никакого внимания.

– Что ты знаешь об этом Штангельмайере? – шепотом спросила Шарлотта дядю. – Что это за человек и почему он хочет поговорить с тобой?

На Гумбольдте, как всегда, было длинное черное пальто, черные сапоги и цилиндр. Именно так он выглядел, когда Оскар с ним познакомился, и при воспоминании о той встрече у юноши до сих пор по спине пробегали мурашки.

– На второй вопрос могу ответить, что я, как и ты, нахожусь в полном неведении. Могу допустить, что это как-то связано со статьей в газете. Но это только предположение. Что касается второго вопроса… Старший советник Штангельмайер раньше был школьным учителем. Через несколько лет его пригласили учить принца Вильгельма Прусского.

– То есть сейчас ему уже под семьдесят? – спросил Оскар. – Староват, чтобы до сих пор опекать императора, да?

– У них особые отношения, – ответил Гумбольдт. – Если не знаете, раньше было принято, чтобы у принцев были особые воспитатели-военные. Мать Вильгельма, принцесса Виктория, решила, что рядом с сыном должно быть гражданское лицо. Но когда при дворе появился Штангельмайер, он оказался гораздо строже и жестче, чем любой офицер. Вероятно, вы слышали, что у Вильгельма с детства физический недостаток. Он появился на свет ногами вперед и чудом выжил. Из-за того, что пришлось воспользоваться акушерскими щипцами, левая рука так сильно пострадала, что оказалась недействующей. Как следствие, общее развитие тоже было замедленным, у ребенка была ограниченная подвижность. Вы заметили, что на левой руке у него всегда была перчатка? Как бы то ни было, императрица Виктория очень переживала, что наследник престола родился физически неполноценным, и прикладывала все усилия, чтобы это исправить.

– Что она делала?

– Ну, например, к руке привязывали свежезарезанного кролика.

Шарлотта скривилась:

– Ты же это несерьезно!

– Но это еще не все. Вильгельм постоянно подвергался таким пыткам, которые еще больше задерживали его развитие. Массажи, электрошок, шины на руку, ортопедическая обувь. Хуже всего был корсет из деревянных и металлических планок и поясов, который должен был вытянуть мускулы шеи.

– Бедняга.

Гумбольдт кивнул.

– Пожалуй, ты права. Тем не менее, Вильгельм оказался удивительно настойчивым. Он справился со всеми своими недостатками, научился стрелять из винтовки, плавать под парусом, грести и играть в теннис. Только с верховой ездой у него ничего не получалось. Залезть и слезть с лошади, прямо держаться в седле, натягивать поводья – все это доставляло ему мучения.

– А Штангельмайер?

– Штангельмайер воспитывал и Вильгельма, и его брата Генриха в традициях кальвинизма. Припоминаю, что Вильгельм как-то назвал своего воспитателя безрадостным, педантичным и сухим. Тем не менее, он с ним так и не расстался. После воцарения Вильгельма Штангельмайер стал его советником. Это один из самых могущественных людей в империи. Как я слышал, он один из членов только что основанного временного правительства.

– Что ж, – вздохнул Оскар. – Тогда на ужин в замке можно не надеяться.

5

Замок находился на берегу Шпрее, буквально на расстоянии вытянутой руки от Берлинского собора. Роскошное трехэтажное здание, над главным входом которого возвышался круглый медный купол. Сам вход был разделен на три части, с высокой полу-круглой аркой посредине и двумя поменьше справа и слева. Внешний фасад был украшен колоннами с дорическими капителями. Со времени своего строительства в конце шестнадцатого столетия городской замок был главной резиденцией курфюрстов Бранденбурга, королей Пруссии, а также германских императоров.

По сравнению с великолепной липовой аллеей, вдоль которой сновали бесчисленные пешеходы, дворцовая площадь казалась пустой. Подъезд к замку был перегорожен, и подъезжающие кареты тщательно осматривались. Оскар заметил, что флаги приспущены. Страна была в трауре.

– Приехали, – объявил Штрибель. – Приготовьте, пожалуйста, ваши документы.

Их проверили, но никаких вопросов не возникло. Можно было ехать дальше.

После проверки они въехали за заграждение и направились к внушительному зданию. Повсюду мелькали штыки, островерхие каски и до блеска начищенные сапоги. Еще в городе Оскар заметил, что солдат и жандармов стало больше. Все важные перекрестки были перегорожены, все дороги контролировались патрулями. Гумбольдт не преувеличивал. Похоже, страна действительно стояла на пороге гражданской войны.

Перед главным входом они остановились. Фогель и Штрибель спешились и открыли дверцу кареты.

У двери документы снова проверили. Особой любезностью часовой не отличался. Все бумаги были в порядке, Фогель что-то шепнул на ухо солдату, и тот отступил, освобождая им путь. Вошел посыльный и тут же умчался, чтобы сообщить Штангельмайеру о прибытии гостей.

Пока они ждали, Оскар осмотрелся. Здесь все было словно в улье. Государственные служащие проворно сновали по дворцу, грохоча сапогами по мраморным ступенькам и перенося стопки бумаг.

– Кто-то машет. Наверное, это нам, – Шарлотта указала на широкую мраморную лестницу, ведущую на второй этаж.

– Пойдемте, – скомандовал Гумбольдт. – Держитесь меня и говорите только тогда, когда вас спрашивают. Понятно?

Их встретил тщедушный человечек в сером костюме с венчиком седых волос за ушами и на затылке. Очки в золотой оправе сидели на самом кончике его носа, и Оскар испугался, что они вот-вот упадут.

– Господин фон Гумбольдт?

Исследователь кивнул.

– К вашим услугам. Это мои племянница и сын. Я попросил их сопровождать меня.

Человечек откашлялся.

– Меня зовут Фердинанд Глокеншмид. Я секретарь господина Штангельмайера. Мы рады, что вы так быстро приняли наше приглашение.

«Хорошенькое приглашение, – подумал Оскар. – Скорее уж приказ».

– К сожалению, господин Штангельмайер не может встретить вас лично. Он уже не молод. Подъем по лестнице доставляет ему немало хлопот. Кроме того, видите, что здесь творится. Убийство нашего любимого императора привело к полнейшему хаосу. Мы оказались перед грудой обломков, не говоря уже о личной утрате. Даже представить не могу, кому была выгодна его смерть. – Он откашлялся: – Но не будем заставлять ждать господина Штангельмайера. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он развернулся и повел их на второй этаж. Оттуда еще по одной широкой лестнице они поднялись на третий. Затем прошли мимо вереницы огромных дверей и остановились перед комнатой в конце коридора.

– За этими дверями находится гостиная его величества, – сообщил секретарь. – Здесь император принимал иностранных гостей, дипломатов и глав государств. Кабинет господина Штангельмайера находится в самом конце. Пожалуйста, подождите здесь, я сообщу о вас.

Им снова пришлось ждать. Оскар воспользовался случаем, чтобы выглянуть из окна. Ему показалось, что солдат на площади перед замком стало еще больше. По ту сторону Шпрее виднелись Бранденбургские ворота и купол рейхстага. Слева в послеполуденное небо поднимались темные клубы дыма, окрашивая его в неприятный коричневый цвет. Там простирались Кройцберг и Шенеберг. На плечо юноши легла рука Гумбольдта.

– Беспорядки все ближе, – сказал он. – Добрались почти до зоопарка.

– Какая у них цель? – спросил Оскар.

– Наверное, рейхстаг и парламент. Они хотят добиться отмены запрета на деятельность партии. Если придется, то силой.

– Они имеют на это право, – воинственно заявила Шарлотта. – Полиция должна сначала выяснить, кто действительно убил императора, а потом уже обвинять социалистов.

– Что это за разглагольствования? – раздался справа сухой голос.

Они обернулись. В дверях стоял худой высокий мужчина с серебристыми волосами и окладистой бородой. Он опирался на трость и чем-то напоминал раненую птицу. Кожа у него была словно восковая, скулы выступали, а кончики тонких губ опускались вниз. Да, из таких уст вряд ли можно было бы услышать похвалу или приветливое слово.

– Странные у вас представления, фрейлейн Ритмюллер. У бунтарей и анархистов в этой стране нет никаких шансов, – продолжил он. – Тот, кто попытается поколебать основы нашей правовой системы, погибнет.

Шарлотта смутилась. Похоже, советник Штангельмайер прекрасно информирован. А ведь ее ему никогда не представляли.

Тут подоспел Глокеншмид:

– Господин главный советник Штангельмайер. Это господин фон Гумбольдт, его племянница Шарлотта и сын Оскар.

– Очень приятно, – чиновник приблизился и протянул руку. – Пожалуйста, входите, – указал он на открытую дверь кабинета.

Оскар вошел последним. Комната была маленькой, темной, и в ней странно пахло. «Именно такой запах исходит от стариков», – подумал он и встал рядом с отцом.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – сказал Штангельмайер и указал на ряд стульев напротив письменного стола. Главный советник опустился на свое рабочее место и обратился к своему помощнику: – Спасибо, Глокеншмид, это все. Разве только господа хотят чего-нибудь освежающего?..

– Нет, спасибо, – ответил Гумбольдт.

Глокеншмид поклонился и закрыл дверь. Комната стала еще меньше и темнее. Оскар почувствовал, как по спине скатилась струйка пота.

– До меня дошли сведения, что вам снова предложили кафедру, – сказал Штангельмайер.

– Это правда, но я еще не знаю, соглашусь ли, – ответил Гумбольдт.

– Почему нет, позвольте узнать? Знания нужно передавать молодежи. Иначе какая от них польза?

– Есть те, кто приобретают знания, и те, кто передает их. Каждый занимается тем, к чему лежит душа. Я еще не определился, к кому отношусь я.

– Должно быть, вы долго над этим думали. Нашу страну ждут тяжелые времена, и нам нужна сильная и умная молодежь. Только так мы сможем защититься от внешней угрозы, – он развел руками над полированной столешницей. – Но давайте перейдем к делу. Наверное, вы уже догадались, что причина нашей встречи – статья во вчерашней «Берлинер Моргенпост», – он выдвинул ящик стола и достал довольно потрепанный экземпляр газеты. – Здесь говорится, что вы работаете над чем-то вроде машины времени. Над устройством, с помощью которого можно путешествовать как в будущее, так и в прошлое. Правда ли это, или же репортер – как там его зовут, позвольте… ах, да… Фриц Фердинанд – все придумал? – Взгляд Штангельмайера стал холодным и резким. Как будто скальпель сверкнул. – Ну?

Видно было, что какое-то мгновение Гумбольдт сомневался, но потом все же твердо сказал:

– Правда. Ваши сведения верны.

Брови Штангельмайера взметнулись вверх.

– Замечательно, – тихо сказал он. – И как далеко продвинулись ваши исследования?

– Если честно… – Гумбольдт откашлялся. – Я предпочел бы пока не говорить об этом. Проект находится на начальной стадии. Теоретически путешествия во времени возможны, я в этом уверен. Но вот будут ли они когда-либо воплощены в жизнь – спорно. Кроме того… – Гумбольдт неуютно заерзал на стуле. – Мои эксперименты нельзя назвать безопасными.

– Тогда вы должны рассказать мне о них больше. В мои обязанности входит знать обо всех опасностях.

Исследователь молчал.

Штангельмайер довольно долго не сводил с него своего пристального взгляда, потом снова надел очки, открыл ящик и достал толстую папку. Он начал задумчиво листать документы:

– Я навел о вас справки, господин Гумбольдт. Ваше прошлое, экспедиции, заказы. Поездка в Перу, погружение в Средиземное море, расследование дела Белхайма, экспедиция в Индонезию с профессором Лилиенкроном. Мне известно о ваших переговорах с директором Шпренглером, а также о вашем заявлении, что в университет нужно зачислять женщин. Некоторые ваши идеи, особенно по поводу колониальной политики нашей империи и заданий ученых в наших университетах, представляют собой опасность, если не сказать, что подрывают устои нашего общества. Естественно, этот список недостаточно полон, но мне кажется, что мы неплохо вас знаем. Может быть, лучше, чем многие другие. Вы для меня открытая книга, – взглянул он на исследователя поверх очков.

Оскар заметил, что на лбу отца залегла глубокая морщина.

– Вы ничего больше не хотите сказать, господин фон Гумбольдт?

– Вы не обидитесь, господин Штангельмайер, если я скажу, что вы заходите слишком далеко? Как свободный ученый я могу иметь свои тайны.

– Тайны? – Снова этот каркающий смех. – Именно ими я и занимаюсь. Как-никак я глава тайной полиции. Мы живем в чрезвычайные времена, господин фон Гумбольдт, и вы сами это знаете. Чрезвычайные времена требуют чрезвычайных мер. Смерть императора стала для нас тяжелым ударом. Вильгельм был не только хорошим другом, а и осмотрительным и умным монархом. Некоторые считали его слишком слабым, но они просто недостаточно хорошо его знали. В отличие от властителей многих других государств он был более уязвимым и человечным, вероятно, вследствие своей немощи.

Оскар не сводил глаз со Штангельмайера. Несмотря на возраст, ум у того был острым, словно нож. Похоже, он действительно любил императора. А может, просто притворяется? Может, просто хочет заставить их поверить, что он скорбит о государе? И при чем тут изобретение Гумбольдта?

– Кто не научился переживать поражения, тот рано или поздно переоценит свои силы, – твердо заявил Штангельмайер. – Станет слишком заносчивым. В груди Вильгельма билось человеческое сердце. Он любил народ, искал с ним близости. Вероятно, это и стало причиной его смерти. – Он раскрыл папку на одной из последних страниц. – Как я уже говорил, фон Гумбольдт, вы для меня открытая книга. То, что я знаю о вашем проекте, не должно вас беспокоить. Я умею хранить тайны. Вас должно беспокоить то, что я могу конфисковать вашу лабораторию в любой момент. Вы ведь сами сказали, что ваши опыты представляют опасность. Могу предположить, что некоторые вещества, с которыми вы работаете, попадают под действие закона об оружии и взрывчатых веществах. Меня бы не удивило, если бы там нашлись материалы, запрещенные в Германии, а это позволило бы на несколько лет отправить вас за решетку. Было бы лучше, если бы вы согласились со мной сотрудничать.

Оскар был потрясен. Штангельмайер определенно не был престарелым советником, вспоминающим на склоне лет старые добрые времена за столом своего кабинета. Перед ними сидел шеф тайной полиции, который прекрасно знал, на какой рычаг нужно нажать.

Оба мужчины довольно долго смотрели друг на друга, но потом взгляд Штангельмайера смягчился.

– Не смотрите на меня с таким удивлением, господин фон Гумбольдт, для этого нет причин. В принципе, мы с вами на одной стороне. Я полагаю, свободному духу нужно пространство. Творчество не может возникнуть в тесных рамках. Ему нужно развернуться, причем беспрепятственно, без неприятностей. Чтобы получить поистине фундаментальные данные, порой нужно и закон обойти. Такое пространство я могу вам предложить. Если вы мне поверите, то узнаете, что я выполняю свои обещания. Будете со мной сотрудничать, и вас ждут самые лучшие возможности. Однако если вы откажетесь, все будет совсем по-другому, – он пожал плечами.

– Что именно вы хотите знать?

– Я уже говорил. Хочу знать, готова ли машина к использованию. Хочу знать, возможно ли путешествие во времени.

– Да. Теоретически, – ответил Гумбольдт. – Я провел небольшой опыт, результаты которого являются многообещающими. Разумеется, сейчас мы работаем над проблемами, которые могут нас надолго задержать.

– Что за проблемы?

– Настройки таймера. До сих пор еще не удалось правильно установить нужное время. Наш механический таймер оказался ненадежным, его нужно заменить на электрический. Но существует ли подобное устройство и может ли оно решить проблему, неизвестно. Не забывайте, что мы находимся только на начальной стадии проекта.

Штангельмайер скрестил руки и вперился в Гумбольдта тяжелым взглядом:

– Думаете, если вы решите проблему с таймером, то сможете отправить человека в путешествие во времени?

– Да. Теоретически, заметьте. Однако в практическом плане у нас есть еще одна большая проблема.

– Какая?

– Энергия, – криво улыбнулся Гумбольдт.

– Энергия? Не понимаю…

– Для путешествий во времени требуется колоссальное количество энергии. Чтобы отправить в прошлое или будущее объект размером с книжку, мне нужно подсоединить сразу восемь генераторов последнего поколения. Учтите: если объект будет больше, то и энергии понадобится больше. Если объект будет в два раза выше, в два раза шире и глубже, мне понадобится уже шестьдесят четыре генератора. Если я захочу усадить в машину пару человек, то энергии понадобится столько, сколько расходует весь Берлин за целый год. Так что вы сами видите, что, несмотря на мои успехи, путешествие человека во времени остается делом отдаленного будущего.

Штангельмайер взял лист бумаги и сделал несколько заметок. Его густые брови соединились у переносицы, образовав над глазами две крутые арки. Слышно было, как ручка царапает бумагу. Когда он закончил писать, то отложил ручку в сторону и взглянул в глаза исследователю.

– Благодарю за вашу открытость, господин фон Гумбольдт. Знаете, мы могли бы получить эту информацию и без вашей помощи, но мне было важно найти в вашем лице друга, а не врага.

– Может быть, вы скажете, наконец, что стоит за вашими вопросами?

– Разве это не очевидно? Речь идет о возможности предотвратить покушение на императора.

6

Возникла короткая пауза.

Гумбольдт нахмурился.

– Я, пожалуй, ослышался…

– Но ведь эта мысль сама напрашивается, вы не находите? – Штангельмайер откинулся назад. – Когда я прочитал в газете о вашем изобретении, то сначала решил, что это шутка. Вернуться во времени? Что за вздор! Потом у меня появилась мысль… А что, если такое действительно возможно? Нельзя ли использовать машину, чтобы вернуться в точку перед покушением и предотвратить удар? Когда я попросил прислать мне ваше дело, то понял, что такая возможность вполне реальна. Вы не тот человек, чтобы забавляться дешевыми фокусами. Ваши приключения, успехи и рекомендации говорят в вашу пользу. Если кто и сможет сконструировать такую машину, то это вы. И вот вы здесь.

Все смотрели на Гумбольдта. Исследователь покачал головой – сначала медленно, а потом все сильнее.

– Нет, – ответил он. – Так не пойдет.

– Почему?..

– Ни при каких обстоятельствах нельзя менять прошлое. Это не просто опасно, это… безумие.

– Прошу, объясните.

– Вижу, вы не понимаете сущность времени, – Гумбольдт поднялся и зашагал по комнате. Он всегда так делал, когда нужно было подумать.

– Для вас история – это линия, которая тянется, словно веревка, от начала времен и до конца. Так? В вашем представлении одно событие сменяет другое и так далее.

– Разве это не соответствует фактам?

– Нет. То, что мы называем историей, является следствием более или менее случайных последовательностей. Иногда достаточно незначительной перемены, чтобы все пошло совершенно по-другому. Например, если бы при рождении Вильгельма не были использованы акушерские щипцы, его бы не покалечили, и он, вполне возможно, вырос бы эгоцентричным тираном-завоевателем, который втянул бы весь мир в войну. Чисто случайно его искалечили при рождении, и именно поэтому он стал таким человеком, какого мы знаем. Человека создают события. И мы многого просто не можем предвидеть, – Гумбольдт глубоко вздохнул. – Опасность путешествия во времени заключается в том, что мы не можем оценить, какие события имеют влияние на ход истории. Само наше присутствие может стать таким событием. Если вернуться во времена Древнего Рима и открыть бы людям тайну пороха, как бы это изменило историю человечества? Или представьте себе, что вы отправились в будущее и узнали, что люди могут перемещаться в пространстве со скоростью взмаха ресниц. Нужно обладать необычайной твердостью характера, чтобы не извлечь выгоду из этого знания. Видите ли, технология не имеет морали, она всего лишь инструмент. Но мы несем ответственность за все свои поступки.

– Да, но…

– И последний пример: вы вернулись назад во времени и столкнулись со своим собственным я. Тот вы, что помоложе, оказался так потрясен встречей, что выскочил на улицу, и его переехала карета. И всего того, что вы бы сделали, повзрослев, больше не будет. Возникла бы причинная цепочка, доходящая до того самого времени, когда вы сели в машину времени. И ваше существование оказалось бы невозможным. Подобный парадокс мог бы привести к необратимым повреждениям во временном измерении, – Гумбольдт провел рукой по мокрому от пота лбу. – Понимаете, господин Штангельмайер, я человек неверующий, но все же полагаю, что нашему миру присущ естественный порядок вещей. Все находится в постоянном движении, растет и процветает. Как дерево, у которого постоянно появляются новые ростки и веточки. Кто мы такие, чтобы менять этот естественный порядок?

– А если эти изменения не несут в себе никакой пользы?

– Да, но разве мы можем быть уверены, что когда-нибудь они не обернутся благом? Мы всего лишь люди. Мы часто ошибаемся. Мы едва справляемся с проблемами в своей повседневной жизни, чтобы пытаться распоряжаться еще и историческими событиями. Временные конструкции не допускают необдуманных действий. Это все равно что вытащить карту из карточного домика, – обрушится все. Последствия могут оказаться фатальными, – Гумбольдт оперся на трость. – Можете арестовать меня и бросить в тюрьму, но я не стану участвовать в таких рискованных и безответственных экспериментах. Я лучше уничтожу машину времени и все, что с ней связано.

Штангельмайер довольно долго молчал и потом закрыл папку.

– Вот и хорошо. Вы прекрасно объяснили свою точку зрения. Это не тот ответ, которого я ожидал, но я понимаю ваши моральные сомнения. Этим мы и ограничимся.

Гумбольдт недоверчиво вздернул бровь:

– Значит, вы не станете настаивать, чтобы я продолжал эксперименты под надзором правительства?

– Нет. Конечно, нет. Предоставляю вам свободу действий. Можете беспрепятственно возвращаться. Мне хотелось бы, чтобы вы сообщали мне о своих успехах. Если вы добьетесь кардинального улучшения, немедленно уведомьте меня. О, и еще кое-что. Нельзя чтобы вы или кто-либо из вашего окружения рассказывал об этих исследованиях. Эксперименты нужно держать в строгой тайне. Это в интересах национальной безопасности, естественно. Я воспользуюсь своим положением, чтобы этот репортер забрал свои слова обратно и напечатал опровержение, в котором признается, что он все это выдумал. Если он откажется, посидит за решеткой, пока не передумает. Желаю вам хорошего дня.

7

Когда они ехали обратно, Гумбольдт свернул с главной улицы и поехал в другую сторону. На вопросительный взгляд Шарлотты ответил:

– Совершим небольшую прогулку в Ораниенбург. Хочу представить вам Юлия Пфефферкорна. Сейчас самое время с ним познакомиться. Кроме того, мне нужно рассказать ему о последних событиях. Информация слишком важная, чтобы держать ее при себе.

– У тебя есть причины сомневаться в словах Штангельмайера? – поинтересовалась Шарлотта. – Он не самый приятный тип, но ведь мысль о том, чтобы предотвратить покушение на императора, сама напрашивается.

– Не позволяй внешности ввести тебя в заблуждение, – сказал Гумбольдт. – Он политик и воспользуется всеми возможными способами, чтобы укрепить свою власть. Понятия не имею, что он задумал, но будь уверена, что он рассказал нам только половину правды.

– Почему? – удивился Оскар. – Смерть Вильгельма затрагивает его лично, это понятно. И ничего удивительного, ведь он был его воспитателем с самого детства.

– Воспитателем, который донимал придирками и третировал своего подопечного, – ответил Гумбольдт. – Не могу утверждать, что он когда-нибудь любил своего воспитанника. Однако мы слишком далеко зашли. Бессмысленно гадать о причинах, если мы не владеем информацией. Сейчас нужно быть осторожными как никогда. К счастью, Штангельмайер поверил в то, что может не хватить энергии.

– Что ты говоришь? – удивилась Шарлотта.

Гумбольдт улыбнулся:

– Когда я говорил, что нам нужно столько энергии, сколько целому Берлину на год, я ни в коем случае не преувеличивал. Просто я умолчал, что мы уже нашли такой источник.

– Нашли? – брови девушки взметнулись вверх. – Что ты имеешь в виду?

Исследователь ухмыльнулся.

– Позже. Сначала я представлю вам Пфефферкорна. Вот здесь он и живет.

Они проехали по дорожке между двумя застекленными производственными сооружениями, из труб которых валил густой дым.

Ораниенбург не зря называли Огненной Землей. Нигде больше не было столько фабрик, заводов, кузниц, прокатных цехов, печатных прессов и стекольных мастерских. Везде что-то долбили, били, фрезеровали и раскатывали. Шум стоял адский, но было в нем и что-то успокаивающее. То, что рабочие не бастовали, означало, что до них еще не добрались беспорядки.

Гумбольдт махнул в сторону двухэтажного здания из красного кирпича.

– Видите? Там находится лаборатория.

– Дом со странной дверью? – Шарлотта с удивлением уставилась на дугообразные ворота, увешанные доброй дюжиной замков. Цепи, засовы, навесные замки, замки с цифровым кодом, – это скорее было похоже на музейную экспозицию. Похоже, этот Пфефферкорн – человек не из доверчивых.

– Ах, да… Чуть не забыл. Еще кое-что о Пфефферкорне, – Гумбольдт понизил голос. – Он немного взбалмошный парень, но симпатичный. Если знать, как с ним обращаться, не будет никаких проблем. Он уже отсидел несколько месяцев за то, что применил физическую силу к блюстителям порядка. Он ненавидит инструкции, но больше всего не любит, когда ему сильно надоедают. Терпеть не может любопытных журналистов, попрошаек и всяких коммивояжеров. Ему хочется, чтобы никто не мешал работать, поэтому и перебрался в такой негостеприимный район. Шум машин, грохот и лязг – музыка для его ушей. Для него нет ничего лучше. Разговаривать с ним не нужно, разве только если он сам спросит. Говорить буду я. Да, и последнее. Никогда, ни при каких обстоятельствах не нужно смотреть ему в глаза. Все понятно? Хорошо, тогда можем идти.

Шарлотта и Оскар спрыгнули на землю, и Гумбольдт привязал лошадей. Потом он стал прямо перед дверью и дернул за цепь, висевшую справа, рядом с почтовым ящиком. Раздался низкий звук, похожий на гудок корабля.

Долго ждать не пришлось. Динамик рядом с дверью захрипел, зашипел и ожил.

– Кто там? Если коммивояжеры или дети, то лучше убраться подобру-поздорову. Я ничего не покупаю.

– Это я, Карл Фридрих. Впустишь?

– Фриц? – И после короткой паузы: – Покажи свое лицо!

Исследователь положил подбородок на нижнюю планку окошка. Шарлотта беззвучно произнесла слово «Фриц» и ухмыльнулась. Оскар пожал плечами и улыбнулся ей в ответ.

Окошко в двери вспыхнуло, да так ярко, что Шарлотте даже пришлось на миг зажмурить глаза. Потом послышался шум открываемых замков.

Дверь чуть-чуть приоткрылась, и показалось невероятное лицо. Растрепанная борода, пухлые красные щеки и плоский нос с прожилками. Волосы спадали на лоб и почти закрывали глубоко посаженные глаза. Из лохматой шевелюры торчало два уха. Сначала Шарлотта даже подумала, что Пфефферкорн держит обезьяну, потом заметила очки. Перед ними стоял сам хозяин. Дверь приоткрылась еще немного.

Девушка с трудом удержалась от смеха. Мужчина едва доставал ей до подбородка. У него были неимоверно широкие плечи и тонкие ножки, слишком слабые для массивной верхней части тела.

Пфефферкорн, прихрамывая, вышел за дверь и недоверчиво оглядел гостей.

– А это кто такие?

Голос, казалось, доносился из самой глубины его тела.

– Разреши представить тебе мою племянницу Шарлотту и сына Оскара. А это доктор Юлий Пфефферкорн.

Шарлотта протянула руку, но ее проигнорировали. В нос ударил сильный запах пота.

– Что такое, Фриц? Ты же знаешь, никаких посетителей.

– Они в курсе нашей работы, Юлий, я показывал им прототип. Мы прямиком из городского замка. Есть важные новости. Можно войти?

Пфефферкорн оглядел молодых людей с явным подозрением, но все же кивнул:

– Ладно.

Без лишних слов он поковылял внутрь своего жилища.

Гости поторопились следом, дверь за ними захлопнулась и защелкнулись замки. Дневного освещения не было, его заменяли лампы. Шарлотте понадобилось довольно много времени, чтобы привыкнуть к темноте, но когда глаза адаптировались, у нее перехватило дыхание. Ей показалось, что она оказалась в пещере с сокровищами дракона.

8

Пфефферкорн провел их в дальний угол зала, где, кажется, было еще темнее, а пар был еще гуще. Повсюду стояли странные машины. Таких аппаратов Шарлотта еще никогда не видела.

– Что это? – спросила она у дяди, указывая на что-то вроде парового двигателя с гусеничными цепями.

– АГТС, – прошептал в ответ Гумбольдт. – Арктическое гусеничное тракторное средство. Область применения – труднодоступные местности, вроде Арктики или тундры. – Он махнул вправо: – А там сверло, которое может пробуравить даже самые твердые слои горной породы. Буровая головка облицована осколками алмазов. Управлять им так же просто, как и автомобилем. А вот эта модель Пфефферкорна до сих пор считалась его самым честолюбивым проектом – космический корабль.

Шарлотта удивленно подняла брови:

– Чтобы летать в космос?

Гумбольдт кивнул.

– Машина набирает скорость, двигаясь вверх по деревянной опорной раме, а потом вылетает вверх справа под острым углом. Видите? Нужно набрать хорошую скорость, чтобы преодолеть силу земного притяжения и вылететь за пределы гравитационного поля земли. Правда, нагрузки для пилотов могут оказаться чрезмерными, поэтому летать смогут только молодые люди. Пфефферкорн еще не нашел людей, готовых вложить деньги в его изобретение, но я уверен, что когда-нибудь к нему вернутся.

– А это что? – Оскара заинтересовала конструкция, напоминающая крупного механического человека.

– Механический транспортировщик, которого назвали МЕХ, – ответил сам изобретатель.

– Это моя идея, – добавил Гумбольдт. – Я рассказал ему о наших приключениях в Средиземном море. Внутри есть место для одного человека. Его движения один к одному передаются машине, так что можно переносить даже самые тяжелые грузы.

На Шарлотту все это произвело огромное впечатление. Как будто один человек предугадал все великие изобретения будущего столетия. Теперь она поняла, почему дядя так высоко ценил Пфефферкорна. Это был просто фантастический человек.

Потемневшие кирпичи, вездесущий пар, свисающие с потолка цепи и канаты делали помещение похожим на средневековую камеру пыток. Они направлялись в дальнюю часть зала. Там стояло несколько столов, заваленных чертежами и планами. Грифельные доски были испещрены математическими формулами и уравнениями.

До сих пор Гумбольдт и слова не сказал по поводу газетной статьи. Похоже, Пфефферкорн из тех чудаков, которые не обращают внимания на то, что происходит вокруг. Но когда они дошли до столов, Гумбольдт все рассказал. Изобретатель заметно побледнел.

– Что ты сказал? Штангельмайер знает о машине времени?

– А вместе с ним и еще полгорода. Однако он заверил, что заставит Фрица Фердинанда написать опровержение. Будем надеяться, что это сработает.

– Но все равно это большая досада, – простонал Пфефферкорн. – Этот репортеришка… Откуда… Как это могло просочиться?

– Ну, это моя вина, – подавленно вздохнул Гумбольдт. – Я уже давно знаю Фрица Фердинанда. Симпатичный, приличный парень. Всегда хорошо писал о наших экспедициях, в то время как другие, заметьте, выставляли нас шарлатанами и фантазерами. Большинством наших заказов мы обязаны его репортажам. Наверное, его ассистент что-то пронюхал в моей лаборатории, пока Франц Фердинанд расспрашивал меня о поездке на Яву.

– Ужас! Меня это что, должно утешить? – На лицо Пфефферкорна словно темная туча набежала. – А что, если теперь Штангельмайер прикроет нашу лабораторию или, что еще хуже, потребует чтобы ему отдали все мои разработки?

– Но ведь он совершенно ничего не сможет с ними сделать. Не в наше время, – утешил его Гумбольдт. – Мы единственные, кто знает, как активировать машину и как ею управлять. Я рассказал Штангельмайеру только об опытном образце. Он еще ничего не знает о большой.

– О большой? – не выдержала Шарлотта.

– Именно, – таинственно улыбнулся исследователь. – Что по вашему мнению находится в лесной хижине?

– Я… но…

Гумбольдт с едва заметной улыбкой обратился к Пфефферкорну:

– Видишь, Юлий, иногда и у меня получается хранить тайны. Даже целый отряд юных шпионов в моем доме ничего не пронюхал. Ты должен признать, что иногда я бываю неподражаем.

– Да, – но, похоже, Пфефферкорна это не успокоило. – А что мешает новому временному правительству ворваться к тебе и отобрать все силой?

– То, что об этом сразу узнает пресса. Репортеры нас буквально осаждают. Нынешнее правительство не может допустить промах, иначе это вызовет недовольство, а к этому они еще не готовы. Кроме того, без источника питания от машины нет никакой пользы. Я обещал Оскару и Шарлотте, что они все увидят сами. Где ты их хранишь?

– Там, – в воздух взметнулась могучая лапа Пфефферкорна. – Могу показать, если хотите.

– Конечно! – засияли глаза Шарлотты. Она не представляла, что это может быть, но в любом случае, очень мощная штука.

– Почему вы установили машину в лесу? – спросил Оскар, пока они шли за изобретателем. – Почему не у нас в подвале?

– На это есть масса причин, – ответил Гумбольдт. – И самая важная – я не хотел, чтобы наш дом взлетел в воздух. Источник энергии невероятно мощный. Вторая причина в том, что машина времени должна находиться на первом этаже. Тысячу или две тысячи лет назад никакого подвала еще не существовало. Мы бы оказались под землей, и пришлось бы с трудом прорываться наверх. Ну и наконец, мне хотелось бы держаться подальше от всяких человеческих поселений. Хочу напомнить, что наш дом раньше находился на месте оживленного монастыря. Вот монахи бы удивились, если бы мы появились прямо посреди сада.

– Мы? – удивилась Шарлотта. – Неужели ты и нас решил взять?

– Ну а ты как думала? – улыбнулся Гумбольдт. – Машина времени рассчитана на трех человек, ведь шесть глаз могут увидеть гораздо больше, чем два. Кроме того, втроем веселее. Чисто теоретически, конечно, ведь проверить это на опытах с Вилмой не удалось.

– Вот, – остановился Пфефферкорн возле огромного черного металлического ящика, установленного на деревянном цоколе.

Ящик напоминал сейф, только вот кодового замка на его дверце не было. Вместо этого на верхней панели было нечто вроде поля для настольной игры. Она состояла из трех небольших квадратов, на каждом из которых было по восемь точек.

– Ты еще не объяснил мне, Фриц, – сказал изобретатель. – Если механический таймер очень неточный, как ты собираешься устанавливать точное время? Ты говорил, что погрешность может доходить до двадцати лет. Мы еще не решили эту проблему.

– Я над ней работаю, – успокоил его Гумбольдт. – Я телеграфировал человеку, который может нам помочь.

– Кому? – нахмурился Пфефферкорн.

– Человеку, который знает о невидимых силах больше всех из ныне живущих. Больше тебе пока ничего не скажу, чтобы ты не строил иллюзий. Скоро все узнаешь. А теперь показывай, что там у тебя в ящике.

– Как скажешь…

Быстро, так что никто не успел ничего заметить, Пфефферкорн нажал на несколько точек на верхней панели. Те вспыхнули на миг и тут же погасли. Наверное, это такой замок.

Раздался глухой треск.

Гумбольдт стоял чуть в стороне и загадочно улыбался.

Изобретатель приподнял крышку и откинул ее назад. Из ящика ударил сноп темно-красного света. И свет этот, казалось, можно было пощупать.

От яркой вспышки Шарлотта даже зажмурилась. Она тут же поняла, о чем все время толковали эти люди. И поняла, почему машину пришлось поставить в лесу. И испытала огромную благодарность к дяде за то, что он все предусмотрел.

9

В это же время в другом месте…

Братья стояли вокруг магического символа на полу. Головы опущены, лица скрыты за масками. На каждом был темный костюм. Темные брюки, темные ботинки, темные сюртуки. Белыми были только рубашки и перчатки, да еще фартуки. Лился приглушенный свет, внешний мир остался за толстыми стеклами. В воздухе пахло догорающими пряностями.

Масонская ложа огня и камня находилась в центре Берлина, недалеко от здания рейхстага. Вход был хорошо замаскирован, найти его можно было, только если целенаправленно искать. Хитроумная система замкового механизма гарантировала, что члены тайного союза могли спокойно заниматься своими делами. Войти внутрь мог только тот, кого пригласили.

Ни один звук не нарушал благоговейную тишину. Никто не отважился бы прервать собрание, не рискуя тем самым вызвать гнев самых могущественных и самых влиятельных людей Берлина.

Это была не просто масонская ложа. Мало кто знал, что это старейшая и самая важная ложа в Германии. Говорили, что в нее входили самые важные персоны. Были среди членов ложи и Фридрих Великий, и Иоганн Вольфганг фон Гете и Готхольд Эфраим Лессинг. Прусский принц Август, короли Фридрих Вильгельм ІІІ, Вильгельм I и его сын Фридрих ІІІ. Художники, государственные деятели, военачальники. Тот, кто хотел сюда попасть, должен был либо располагать огромным состоянием, либо иметь хорошие связи. А лучше и то, и другое.

Масоны собрались возле подсвечника на семь свечей и тихонько делились новостями. Лиц под масками нельзя было разглядеть, но все же каждый знал, с кем говорит. Перед всевидящим оком великого архитектора и его символами – кругом, треугольником и квадратом – не было никаких секретов. Здесь был свет. Ложь запрещена. Того, кого уличали в лживой информации, исключали из ложи. В худшем случае, он даже терял должность и состояние. Таков закон ложи.

Досточтимый Мастер поднял руку.

– Воздаем хвалу всевидящему архитектору, – начал он.

– Воздаем хвалу всевидящему архитектору, – подхватили братья привычные слова приветствия.

– В твоем свете хочу вести я жизнь свою, не уклоняясь от своих обязанностей и подчиняясь внутренней правде.

Слова повторили.

– Да будет так. – Мастер скрестил руки и склонил голову. – Приветствую вас, братья мои. Тема нашего сегодняшнего заседания – время. Что есть время? Откуда оно приходит и куда идет? Сможет ли когда-нибудь человек приручить его? – Он сцепил руки за спиной. – Мы все читали сообщение в газете. В нашем городе живет человек, который вознамерился путешествовать во времени, словно по реке, плывя вверх или вниз по течению.

Век наш близится к концу, и славен он многими чудесными и впечатляющими изобретениями. Некоторые настолько необычны, что нам их даже трудно представить. Кареты, которые обходятся без лошадей, корабли, которыми управляют машины, электрический ток. Мы живем в век перемен и стараемся успевать следить за всеми новшествами. Но не все изобретения пойдут на благо человечества, некоторые могут, в конечном счете, обернуться бедой для своих создателей. Вопрос, который я хотел бы сегодня задать: нужны ли путешествия во времени? Возможны ли они, и если да, то к каким последствиям могли бы привести? Может ли это изобретение угрожать нашим планам?

Чтобы лучше разобраться в этом вопросе, я попросил брата Исмаила представить нам более подробный рассказ о загадке времени. Он самый сведущий человек в области естественных наук среди собравшихся в этом зале, включая и меня, – Мастер протянул руку одному из присутствующих. – Пожалуйста, выйдите вперед, брат Исмаил.

Тот, на кого указала рука Мастера, покинул круг и ступил на священный символ. Чувствовалось, что собравшиеся относятся к нему с большим уважением.

– Глубокоуважаемый досточтимый Мастер, дорогие братья, – начал человек в маске. – Я тоже прочел сообщение в газете, и оно сначала озадачило, а потом напугало меня. Человек утверждает, что ему удалось покорить время? Как такое возможно? Какие последствия может иметь подобное изобретение, и не несет ли оно опасности для всего человечества? Этой ночью я не мог заснуть. Час за часом перебирал я в голове все книги и статьи, посвященные сущности времени. Самым интересным, пожалуй, можно назвать доклад профессора Джеймса Уэскотта, с которым он выступил год назад в Лондонском королевском колледже. В нем речь идет о пересечении пространства и времени. Именно там я нашел все ответы на вопросы, которые меня беспокоили.

– И что это за ответы? – спросил Мастер.

– Вывод, который сделал профессор Уэскотт в конце своего доклада, ясен и прост. Не существует никаких путешествий во времени. Ни сегодня, ни в будущем. Их просто не может быть, поэтому бессмысленно даже размышлять об этом.

– Интересно, – протянул Мастер. – И как профессор пришел к такому выводу?

– С помощью простой дедукции. Если бы путешествия во времени были возможны, мы бы уже сегодня это почувствовали.

– Не понимаю…

– Профессор заключил, что не всегда будет работать в реальности то, что можно математически рассчитать на бумаге.

Проведем мысленный эксперимент. Представьте, что машину времени действительно изобрели. Что помешает изобретателю воспользоваться своим изобретением или продать его кому-нибудь? Вспомните автомобиль. Несколько лет назад никто и поверить не мог, что это неизвестное приспособление будет работать, а теперь повсюду строятся новые заводы. Через десяток лет улицы будут запружены легковыми автомобилями, а про лошадей никто и не вспомнит. То же самое происходит с любыми новинками. Прогресс невозможно остановить. Так что если сегодня, завтра или в далеком будущем подобная машина будет сконструирована, вполне вероятно, что ею будут пользоваться. И не один человек, нет. Много. Сотни и даже тысячи. Представьте, как заманчиво было бы совершить путешествие в прошлое, чтобы убедиться в правоте историков. Что может быть более интересным, чем лично пережить великие моменты истории? Распятие Христа, убийство Юлия Цезаря или сожжение Рима? А если путешествовать во времени легко и просто, то почему бы кому-нибудь случайно или преднамеренно не забраться и в наше время?

– Действительно, это весьма вероятно, – согласился Мастер.

– Именно, – кивнул брат Исмаил. – Вот в этом-то и проблема. Машина времени должна быть достаточно большой, ее не так просто будет спрятать. Кроме того, путешественник, прибывший из другого столетия или даже тысячелетия, выделялся бы своей одеждой и странным поведением. Он был бы чужаком. Незнакомец в чужом мире. Но ведь в истории нет никаких указаний на то, что такого путешественника когда-нибудь видели. Ни в наше время, ни в прошлые века. Нигде нет описаний странного механизма, машины времени или путешественника во времени. Даже в древних текстах, таких как Эдды, Ветхий завет или Эпос о Гильгамеше. Ни в посланиях Гомера или Платона. Ни в преданиях египтян, греков или кельтов. Нигде. О чем это говорит? – Он обвел взглядом присутствующих. – Нет никаких путешественников во времени, равно как и путешествий. Может быть, ученые и занимаются подобными исследованиями, но все они обречены на неудачу. Подобное просто невозможно. Это закон природы. Время нельзя контролировать, а значит, нельзя и перемещаться в нем. И любой, кто утверждает обратное, является обычным шарлатаном. На него не стоит обращать внимания. Вот и все, что я хотел сказать.

Он опустил голову и вернулся в круг конспираторов.

Братья молчали. Все размышляли над тем, что только что услышали. Первым взял слово досточтимый Мастер.

– Вы слышали, что сказал брат Исмаил. Я хочу знать ваше мнение. Кто хочет высказаться?

Один из мужчин поднял руку.

– Да, брат Натаниэль?

– Я поддерживаю брата Исмаила. Мы придаем этому сообщению слишком большое значение. С другой стороны, нельзя забывать об осторожности. Человек, который утверждает, что может перемещаться во времени, не выскочка. Это внебрачный сын одного из выдающихся немецких натуралистов и в прошлом члена этой ложи, Александра фон Гумбольдта.

Братья зашумели.

– Но этот мнимый сын всего лишь аферист, – запротестовал другой член ложи. – Насколько мне известно, отцовство так и не доказали.

– Может быть, – согласился Натаниэль. – Тем не менее, общественное мнение считает его законным потомком. В его пользу свидетельствует и репутация. Он многого добился и пользуется доверием высокопоставленных лиц. Брат Георг, ты навел о нем справки?

– Да, – ответил тот, кого назвали братом Георгом. – Полученные сведения позволяют понять, что это за человек, и подтверждают все его путешествия. Конечно, он отрицает, что путешествие во времени возможно. Но к его исследованиям стоит относиться со всей серьезностью.

– Ерунда, – фыркнул брат Исмаил. – Это все равно что сравнивать яблоки с грушами. Урезонить кучку туземцев – это одно, – отмахнулся он, – а здесь нечто совершенно другое. Никогда не сможет человек перемещаться во времени, и точка.

– Так же, как и летать? – поинтересовался брат Георг, склонив голову. – Помню, что и в Отто Лилиентале мы тоже сомневались, пока он…

– Оставьте Лилиенталя в покое, – возразил Исмаил. – Он не имеет к этому никакого отношения.

– Дорогие братья, – поднял руки Мастер. – Успокойтесь. Не забывайте, где вы находитесь. В храме запрещено проявлять агрессию. Мы собрались здесь, чтобы тихо и мирно все обсудить. Мы выслушали оба мнения, и теперь я хотел бы спросить вас, как нам нужно вести себя дальше. Существует три варианта. Во-первых, мы можем проигнорировать газетную статью и не обращать на все это никакого внимания. Считает ли кто-нибудь, что нам нужно поступить именно так?

Руку поднял только брат Исмаил.

– Второй вариант – это считать Карла Фридриха фон Гумбольдта потенциально опасным и убрать его с дороги. Прошу поднять руку тех, кто поддерживает эту точку зрения.

Ни одной руки.

– И третье. Будем наблюдать за этим человеком, отмечать все его успехи и, в случае необходимости, примем меры. Если окажется, что опасения брата Георга оправданы, соберемся снова и обсудим наши действия. Прошу голосовать.

Поднялось шесть рук.

– Прекрасно. Будем считать, что это решение принято большинством голосов. На этом заседание окончено. Увидимся в следующую пятницу – как обычно.

10

Пятница, 11 июня 1895…

После посещения замка жизнь в доме исследователя снова вошла в привычную колею. Обязательные утренние занятия, работа по дому, свободное время. Ни малейшего намека на шторм, бушующий в мире. Смерть императора вызвала в Германии настоящую бурю. Новости доходили постепенно. Цензура не позволяла газетам писать обо всем, что происходило на улицах, но и того, что попадало на страницы, хватало, чтобы надежда потухла. Говорили о забастовках, демонстрациях, грабежах. Сообщали, что с целью прекращения беспорядков и возвращения озлобленных рабочих на фабрики и заводы было образовано военное правительство. Но в особняк исследователя ничего этого не доходило. Это были бы прекрасные летние дни, если бы не одолевавшее молодых людей мучительное любопытство.

Как только была переделана вся работа по дому, Оскар и Шарлотта шли к озеру и проводили теплые июньские вечера за беседами с удочкой в руках. Иногда рыба таки клевала, и это становилось приятным дополнением к привычной уже солонине, которая почти не сходила со стола.

Увидеть Гумбольдта можно было нечасто. Он находился то у Пфефферкорна, то в лаборатории или в мастерской, а если уж попадался на глаза, то односложно отвечал на вопросы и снова исчезал. Это стремление держать все в тайне нервировало Оскара. Надежда заглянуть в мастерскую в лесу так и не осуществилась. Что делал там Гумбольдт, оставалось большой загадкой, и оставалось только ждать, пока исследователь сам не заговорит.

Оскар вытащил из банки червя и насадил на крючок, забросил удочку и закрепил ее на специальном креплении на заросшем травой берегу. По небу двигались желтовато-розовые облака, и стая голубей стремилась к дому. С запада дул мягкий ветерок, деревья тихонько шумели.

Юноша лег на траву и скрестил руки за головой.

– А я ведь и вправду решил, что после визита к Пфефферкорну он, наконец, покажет нам большую машину, которую строит в лесу. Но так и не дождался.

– Думаю, его беспокоит то, что сейчас происходит, – сказала Шарлотта и нащупала его руку. – Иначе зачем ему каждый день бывать в городе? Сообщают о десятках убитых, и ситуация со снабжением ухудшается. Да и после разговора со Штангельмайером он стал очень недоверчивым. Потерпи, рано или поздно он все расскажет.

– Ненавижу ожидание, – бросил Оскар. – Никогда не умел долго ждать. Но сейчас лучше отогнать эти мысли, сейчас для них не время, – он улыбнулся и хотел притянуть девушку к себе, но та, смеясь, откатилась в сторону.

– Лучше тебе следить за рыбой, а то удочку снова утащат. Помнишь, как тебе уже пришлось плыть за удочкой?

– Неужели нужно снова об этом напоминать? – Оскар попытался подползти к ней, но Шарлотта оказалась проворнее.

Она легонько толкнула его в плечо, и он скатился вниз по склону. Тут же подскочил и бросился к ней. Ему удалось схватить Шарлотту за ногу, но она продолжала, смеясь, вырываться. Сопротивление было ненастоящим. Он быстро обхватил девушку и склонился над нею. Щеки у нее раскраснелись.

– Только попробуй, – шепнула она. – Я превращу тебя в жабу.

– Ну-ну, – усмехнулся он. – Если я стану жабой, то ночью заберусь к тебе в кровать. Посмотрим, что ты тогда скажешь.

Он приблизил к ней лицо, но вдруг в кустах раздался шум. Оттуда, пыхтя, выбрался Мышонок с мокрым от пота лицом. Он растерянно остановился и уставился на парочку.

– Я помешал?

Шарлотта села и заправила за ухо прядь волос.

– Нет, конечно.

Губы Мышонка растянулись в широкой ухмылке.

– Вам нужно домой, – сказал он. – Гумбольдт хочет вам что-то сказать.

Оскар покосился на Шарлотту.

– Что-то стряслось?

– Привезли какой-то большой ящик. Господин Гумбольдт увидел имя отправителя и сразу же послал меня за вами. Идемте!

– Прямо сейчас?

– Ну да!

– Ладно, – простонал Оскар и встал на ноги. – Если надо… Но мне кажется, это ложная тревога.

Он помог Шарлотте подняться.

С лица Мышонка не сходила довольная улыбка.

Ящик оказался размером примерно метр на полтора и был сколочен из темных досок. Чтобы снять его с повозки и поставить на землю, понадобилось четыре человека. Когда ящик оказался внизу, «грузчики» с трудом перевели дух.

Мышонок не сводил с ящика любопытных глаз.

– Что там может быть?

– Даже не представляю, – шепотом ответил Оскар. – Но знаю точно, он тяжеленький.

– Распишитесь, пожалуйста, вот здесь, – сказал владелец повозки и сунул под нос тяжело дышавшему Гумбольдту лист бумаги. Руки у него дрожали. Гумбольдт взял бумагу, расписался и щедро дал на чай. На лице мужчины сразу же появилась улыбка. – Помочь вам занести груз в дом?

– Нет, спасибо, – отказался Гумбольдт. – Сами справимся. Вы сегодня и так хорошо потрудились.

Он подождал, пока повозка не скроется из виду, а потом сказал:

– Берт, принеси-ка из конюшни лом. Откроем ящик на улице.

– Что же там такое? – не выдержала Лена.

– И кто отправитель? – Оскар попытался прочитать надпись на бумаге.

– Имейте терпение, – сердито проворчал Гумбольдт. – Лучше бы мне помогли! Вот и Берт с ломом, – он сложил листок и сунул в карман.

Совместными усилиями им удалось отломать переднюю сторону ящика. Наружу посыпались опилки. Хорошо все-таки, что Гумбольдт решил открыть ящик на улице. Если бы они сделали это в доме, сразу пришлось бы заниматься уборкой. Сверху лежало письмо. Исследователь открыл конверт и пробежал глазами письмо. Лицо у него расплылось в улыбке.

– Хорошие новости? – поинтересовался Оскар.

– Очень. Веник, быстро! Уберите опилки. Наш гость не должен ждать.

– Гость? – удивилась Шарлотта. – Там животное? – попятилась она.

Гумбольдт хмыкнул:

– Думаешь, животное отправили бы в ящике без единой отдушины? Где веник? А ну-ка, все за дело, быстрее будет.

Через несколько минут они извлекли содержимое и озадачились еще больше. Перед ними стояло нечто из красноватого блестящего металла примерно с метр высотой, с двумя руками и двумя ногами. На квадратной голове вместо глаз были две прорези и круглая дыра вместо рта. Тело было прямоугольным, со множеством мигающих кнопочек.

– Что это такое? – спросил Вилли. – Очень похоже на игрушку.

– Какой забавный, – умилилась Лена. – Маленький железный человечек.

Гумбольдт улыбался.

– Игрушка! Как бы не так! Позвольте представить, это Герон. Неповторимый механический человек Николы Теслы. Оскар, Шарлотта, помните его? Мы встречались на Эйфелевой башне.

– Конечно, помним, – кивнула Шарлотта.

– Он проводил эксперименты с молниями, – добавил Оскар.

– Именно. И вот вам его изобретение!

– Но зачем? – удивился Оскар.

– Потому что я его попросил, – ответил Гумбольдт. – Подумал, что Тесла сможет нам помочь с опытами.

– Кто такой этот Тесла? – вмешался Вилли. – Мы должны его знать?

– Ты что, не помнишь? – Лена ткнула его в бок. – Нам же о нем рассказывали. Никола Тесла – один из величайших изобретателей! Настоящий гений. Некоторые считают, что он даже важнее, чем Томас Эдисон.

– Несомненно, – Гумбольдт разгладил письмо. – Именно поэтому я к нему и обратился. Послушайте, что он пишет:

«Дорогой господин фон Гумбольдт. Получил Ваше сообщение и поздравляю Вас с таким смелым проектом. Я уже давно ношусь с идеей сконструировать подобную машину времени, но у меня просто не хватает времени. Не ирония ли это? Не хватает времени, чтобы построить машину времени. Но, возможно, мне удастся сократить сроки, если я пришлю Вам своего помощника Герона. Если испытания будут успешными, буду очень признателен, если Вы поделитесь со мною своими наблюдениями. Желаю Вам удачи! Пожалуйста, будьте осторожны и не подвергайте опасности ни себя, ни своих друзей.

С наилучшими пожеланиями, Никола Тесла».

Гумбольдт улыбнулся.

– Фантастика, правда? Он прислал нам Герона, чтобы мы, наконец, смогли начать наши опыты! Жест, достойный изобретателя!

Ребята окружили железного человека, потянулись руками к прохладной металлической поверхности. На ощупь он был очень гладким и холодным. Мышонок попытался поднять его руку, но ничего не получилось. Как будто части машины были надежно завинчены.

– Наверное, он сломался, – разочарованно протянул мальчик. – Может, стукнулся во время транспортировки.

– Его просто нужно включить, – утешил его Гумбольдт. – Подождите, где-то должна быть инструкция. Ага, вот она. Оскар, посмотри, где там у него кнопка пуска?

Оскар полистал книжечку. Все выглядело ужасно сложно: масса диаграмм и схем. Он открыл оглавление.

– Вот! Выключатель действительно есть. Он где-то на затылке. Там, где голова переходит в шею.

– Кажется, это он, – щелкнул кнопкой Гумбольдт.

Раздалось тихое гудение. Глаза у робота загорелись, он сделал несколько шагов, повернул голову и поднял руку. Из квадратной головы донеслось какое-то жужжание.

Когда никто не ответил, Герон повторил жужжание. Оскар с Шарлоттой переглянулись. Похоже на какие-то слова, но сложно разобрать.

– Думаете, он с нами разговаривает? – спросил Берт.

– Непонятно, – ответил Оскар. – Подождите, в инструкции кое-что написано о передаче звуковых сигналов.

– Дай сюда, – выхватила книжку Шарлотта. – Что тут у нас? Ага, вот список, – она провела пальцем по буквам. – Перечень звуковых сигналов, – заявила она. – Полный словарь Герона. Что он только что сказал? Похоже на «Раттер, раттер, квич, квич»… Посмотрим, найдутся ли такие… – Она довольно долго искала, и в конце концов лицо ее озарила улыбка. – Кажется, он сказал «Привет».

Оскар опустился на землю и протянул роботу руку:

– Привет, Герон! Как твои дела?

Герон не обратил на руку никакого внимания и снова зажужжал. Как будто сработал кассовый аппарат.

– Он говорит: «Мои дела хорошо», – перевела Шарлотта и рассмеялась. – Чудо! Он умеет разговаривать!

– Довольно сложный способ коммуникации, – вздохнул Гумбольдт. – Может быть, Тесла и выучил эти звуки наизусть, но для нас это слишком трудоемко. Нам нужно что-нибудь попроще, – он потер рукой подбородок и задумчиво осмотрел Герона. – Если не получится упростить, все полетит в тартарары. Интересно…

– Лингафон! – подпрыгнула Лена.

– Точно! – согласился исследователь. – Если это получилось с Вилмой, то сработает и с Героном. Попрошу Пфефферкорна настроить прибор. Берт, запрягай лошадей. Нам нужно в город!

11

Через день, суббота, 12 июня 1895…

– Меня зовут Герон… Полностью автоматизированное устройство типа Т-301… Меня сконструировал Никола Тесла… Сдан в эксплуатацию 26 марта 1892 года… Патентный номер…

– Спасибо, Герон, наверное, хватит, – Гумбольдт похлопал по корпусу и железный человечек замолчал. – Ну, что я вам обещал?

– Да, слова льются из него ручьем, – Оскар осматривал небольшой черный ящичек, закрепленный на спине робота.

Гумбольдт провел пальцами по прибору:

– Пфефферкорн уступил нам собственный лингафон. Настроить его было нелегко, но несколько часов работы – и робота можно понимать. Только вот сомневаюсь, хорошо ли это. Он тот еще болтун.

– Согласится ли Тесла с такими изменениями? – спросила Шарлотта.

Исследователь пожал плечами.

– Если нет, просто снимем лингафон. Пара минут дела. Но что-то мне подсказывает, что он будет в восторге. Так, больше не хочу вас мучить неведением. Вам же не терпится узнать, что находится в лесу, верно?

У Оскара от предвкушения сердце забилось быстрее. Он схватил руку Шарлотты и крепко ее стиснул.

– Конечно! – воскликнул он. – Когда идем?

– Как только будете готовы. Пфефферкорн присоединится к нам чуть позже и займется последними приготовлениями. Думаю, пойдем пешком. Это будет немного дольше, но зато не придется снова грузить Герона на повозку.

– Подождите меня, я только переобуюсь в более прочные ботинки, – Шарлотта развернулась и бросилась в направлении дома.

Элиза стояла в стороне и задумчиво смотрела на Герона. До сих пор спутница исследователя вела себя необычайно тихо. Не нужно было обладать даром ясновидения, чтобы понять, что механический человечек ей не нравится. И не понравился с того самого мгновения, когда она впервые его увидела.

Пока отец настраивал лингафон, Оскар воспользовался случаем, чтобы с ней поговорить.

– Привет, Элиза! С тобой все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты в последнее время очень задумчивая. Кажется, ты единственная, кому не понравилось прибавление в нашем семействе.

Женщина слабо улыбнулась:

– Это так заметно? Меня не сложно разгадать. С этим нужно что-то делать…

– Чем тебе не нравится Герон? По-моему, он совершенно безвредный. Как ты думаешь?

– Не могу даже объяснить, – тихо ответила Элиза, – но от него исходит какое-то непонятное ощущение опасности. Не от него самого, заметь, а от того, что он может сделать.

– Непонятно…

Элиза улыбнулась.

– Мне тоже, если тебя это утешит. Но ты не волнуйся. Все это будет в далеком будущем.

Оскар нахмурился. Элиза часто испытывала подобные ощущения, и почти всегда они подтверждались. Она обладала способностью видеть то, что находится далеко в прошлом или будущем.

– Нужно сообщить об этом отцу?

Женщина покачала головой:

– Нет, нет. Я могу ошибаться.

Она поцеловала его в щеку и удалилась в направлении кухни. Из дома уже бежала Шарлотта. Она переобулась, и глаза ее сияли от предвкушения.

– Я готова, – крикнула девушка. – Можем начинать?

Вилма бежала рядом с Героном. Оба не отличались особой скоростью и представляли собой странную пару. Оскар шел прямо за ними и слышал, о чем они говорят.

– Странная конструкция с тремя пальцами на ногах… Какое у тебя наименование?

– Наименование? Я… Вилма.

– Самодвижущаяся наземная единица Вилма, кто твой конструктор? – …Никакого конструктора. Вылупилась… Из яйца… Птица.

– Ты умеешь летать?

– Нет.

– Тогда… никакая ты не птица.

Вилма возмущенно расправила свои куцые крылышки и забила ими по воздуху.

– Клюв, перья, крылья… Птица!

– Никакая не птица.

– Нет, птица, – сердито запрыгала Вилма.

Оскар улыбнулся. Вилма не на шутку разволновалась. Она изо всех сил пыталась убедить робота, что является птицей, но Герон стоял на своем. Из его механического нутра доносился гул неодобрения.

– Недостаточно обоснований… Птица = летать… Определение однозначное.

– Он еще не знает, что существуют птицы, которые не умеют летать, – шепнул Оскар Шарлотте. – Похоже, нам придется пополнить его краткий справочник. Бедняжка Вилма! Она сама не своя. Мне казалось, они станут друзьями, но если так пойдет и дальше, то до этого еще очень далеко.

Герон повернул к ним голову. Глаза у него сузились.

– Не так громко, – посоветовала ему Шарлотта. – Думаю, у него очень хороший слух. Если будешь и дальше так говорить, можешь задеть его чувства.

– Чувства? – ухмыльнулся Оскар. – Хочу тебе напомнить, что он состоит из шестеренок, листового железа и сложных схем. Для настоящих чувств нужно сердце.

– Как будто чувства возникают в сердце, – фыркнула Шарлотта. – Хочешь, я сошью маленькое сердце из бархата и вложу ему в грудь? Тогда он точно станет самым чувствительным роботом на Земле.

Они переглянулись и рассмеялись. Герон отвернулся и зашагал дальше по неровной лесной тропинке.

Перед хижиной их уже поджидал Юлий Пфефферкорн. Он прибыл на дымящем автомобиле и привез тяжеленный сундук. Мотор машины тихо работал на холостом ходу.

– Опять! – пробурчал Пфефферкорн. – Мы договаривались на пять часов. Я жду вас здесь уже битых двадцать минут!

Гумбольдт кивнул на Герона:

– К сожалению, наш маленький друг не слишком быстроходен. Похоже, придется снабдить его еще и гусеницами.

– Лучше не надо, – возразил изобретатель. – Тесла не будет в восторге, если мы начнем что-то менять в его машине. Кроме того, такие вещи лучше обсуждать без робота. Мы же не знаем, что он потом расскажет своему создателю. Как думаешь, Герон, ты можешь молчать?

– Полностью автоматизированное производственное устройство Т-301 запрограммировано записывать и сообщать… Сокрытие информации может привести к серьезным сбоям в системе.

На секунду показалось, что Пфефферкорн вот-вот лопнет от злости, но он совершенно неожиданно рассмеялся.

– Вот тебе, Фриц! Болтлив, как сорока. Лучше будем обсуждать важные вещи с глазу на глаз.

Пфефферкорн, Вилли, Берт и Мышонок сняли черный ящик и осторожно опустили его на землю.

– Что там такое? – пропыхтел Мышонок. – У вас там целый сундук золота?

– Нечто гораздо более ценное, – ответил Гумбольдт.

– Того, что находится внутри, ни в коем случае нельзя касаться голыми руками, – сказал Пфефферкорн. – А то можно легко превратиться в пыль. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я замерял, там все десять гигаватт. Не обманывайтесь его внешним видом.

– Именно для этого тебе нужен Герон? – поинтересовался Оскар. – Груз не причинит ему никакого вреда?

– Да, это одна из причин, – ответил Гумбольдт. – Другую назову чуть позже. Оскар, поможешь открыть?

Юноша подошел с другой стороны и взялся за крышку.

– На счет три. Раз, два, три.

Все зажмурились от красного света. Когда пришли в себя, затаив дыхание, заглянули внутрь ящика.

– Это рубин? – в удивленных глазах Лены отразился свет кристалла.

– Нет, это не рубин, – ответил Гумбольдт. – Это камень из Атлантиды. По крайней мере, его кусок. Шарлотта и Оскар помнят, что нам его подарил Александр Ливанос. Ему показалось, что придет день, и камень нам понадобится. И он был прав.

– Он прекрасен, – вздохнула Лена. – Откуда он появился?

– Якобы из глубины земли, – сказал Гумбольдт. – Ливанос рассказывал, что технология работы с кристаллами в Атлантиде была хорошо развита. Благодаря ей они строили самолеты, получали свет, производили оружие. Но велика была и жажда обладать этой энергией. Кристалл треснул. Сильный взрыв разрушил остров, погрузив Атлантиду в море и вызвав приливную волну, достаточно сильную, чтобы уничтожить минойскую империю. Перед нами один из последних оставшихся обломков камня.

– И что вы хотите с ним сделать?

– Сейчас увидите, – исследователь достал из кармана ключ и открыл дверь сарая. – Заходите, не бойтесь.

Он вошел в полумрак первым, Оскар и его друзья проследовали за ним.

Хижина была метра четыре в ширину и метров восемь в длину. Через маленькое окошко фасада проникал одинокий луч света, освещающий странную конструкцию посередине.

Оскару не понадобилось много времени, чтобы понять, что перед ним точная копия машины времени из лаборатории исследователя, только гораздо больше. Серебристые круги были метра три в диаметре и сверкали так, словно были сделаны из чистого серебра. Стенки шара в центре состояли из тонких переплетенных проволок, благодаря чему можно было заглянуть внутрь. Там были мягкие кресла с ручками и панель управления. Кресла были снабжены ремнями безопасности.

Гумбольдт взял тряпочку и протер металлические части.

– Дорогие друзья, позвольте представить вам «Хронос-1». Первую абсолютно рабочую машину времени. На ее разработку у меня ушло два года жизни и половина состояния, и все же без помощи моего хорошего друга Юлия Пфефферкорна я бы никогда ее не закончил. Позвольте выразить ему огромную благодарность, – он приложил руку к груди и слегка поклонился.

Пфефферкорн гордо вздернул подбородок.

Оскар с друзьями подкрались к аппарату, как мыши к спящей кошке. Никто не сказал ни слова. Первым пришел в себя Мышонок.

– С помощью этой штуки вы будете путешествовать во времени? Это похоже на ярмарочный аттракцион!

– Этот ярмарочный аттракцион, как ты его на-звал, – самая сложная техническая конструкция по эту сторону экватора, – мягко улыбнулся Гумбольдт. – Он сложнее, чем самый новый автомобиль. Он настолько тонок, что можно написать множество книг и ни на шаг не приблизиться к его настоящей тайне. Но не хочу надоедать вам деталями. Факт заключается в том, что с помощью этой машины один или несколько человек могут путешествовать во времени. Вперед или назад, на неделю, месяц или годы – совершенно неважно. Может быть, даже до самого начала времен, если понадобится. Причем, мне кажется, что мир в момент своего зарождения был бы не самым лучшим для нас местом. Жара и ядовитые испарения быстро бы нас сгубили, – он хитро улыбнулся Мышонку. – Но работа еще не закончена. Нам нужно решить несколько серьезных задач, и разобраться с ними нам поможет Герон. Герон, ты готов?

– Автоматизированное устройство Т-301 к работе готово.

– Благодарю, – Гумбольдт открыл верхнюю часть шара и вытащил оттуда лесенку. – Попробуй, сможешь ли ты подняться.

Маленький робот убедился, что ступеньки выдержат его вес, и начал тяжело подниматься вверх. На это ушло довольно много времени.

– Ты сможешь двигаться в кабине?

– Тут достаточно свободного места.

– Прекрасно. Мне хотелось бы, чтобы ты прошел к панели управления. Видишь механический таймер? Он находится в самом центре панели?

– Латунный диск с цифрами?

– Правильно. Это механический таймер, который мы, к сожалению, не можем использовать из-за его неточности. Твой хозяин рассказывал, что у тебя есть встроенный электрический счетчик – внутренние часы.

– Мой хронометрический узел.

– Точно, – улыбнулся Гумбольдт. – Ты сможешь переставить его, если понадобится?

– Да.

– Отлично. Попробуй, можешь ли ты подключить его к центральному пульту. Белый штекер в нижней части панели управления.

Герон нашел штекер, открыл клапан на груди, вытащил оттуда кабель и попытался присоединить его к панели. После нескольких попыток он покачал головой.

– Разъем не подходит. Нужен штекер французского стандарта.

– Ах да, я забыл. Ох уж эти стандарты, – вздохнул Гумбольдт. – Договорятся ли когда-нибудь европейцы по поводу унификации всех величин? Юлий, посмотри, пожалуйста, нет ли у тебя в сумке с запчастями адаптера?

Изобретатель покопался в наплечной сумке и быстро нашел нужную вещь. Через несколько минут он заменил белый немецкий штекер из керамики на французский черный металлический. Оскар не мог налюбоваться, с какой быстротой и точностью работает Пфефферкорн. Гумбольдт включил вспомогательный генератор. Аппарат загудел: пошел ток.

– Попробуй еще раз, Герон.

Не прошло и десяти секунд, как на груди робота замигали кнопки.

– Связь установлена. Таймер активирован.

Гумбольдт потер руки:

– Первую проблему решили. Теперь мы можем задавать время с помощью электрических часов у тебя внутри. Это позволит быть более точными. Будем надеяться, что этого достаточно.

Оскар нахмурился:

– Это значит, что Герон будет путешествовать во времени вместе с нами?

– Точно подмечено, – кивнул Гумбольдт. – Он будет нашим кучером. Спасибо, Герон, ты очень помог. Можешь спускаться. У меня для тебя есть еще одно задание. – Он повернулся к ребятам: – Теперь самое сложное. Вы должны поднять сюда ящик, чтобы Герон мог использовать кристалл. Беритесь каждый за ручку обеими руками. Ящик обшит свинцовыми пластинами, вы уже заметили, какой он тяжелый. Справитесь?

– Ясное дело, – заверил его Берт. – Куда именно его нужно поставить?

– Лучше всего здесь, рядом с цоколем. Осторожнее, не споткнитесь. Если кристалл разобьется, нас всех убьет взрывом.

Выслушав такое напутствие, Оскар, Вилли, Берт и Мышонок затащили ящик внутрь хижины и поставили на пол. Они с трудом перевели дыхание. Красный свет не успокаивал. Воздух, казалось, был пропитан энергией.

– Хорошая работа, мальчики, – похвалил Гумбольдт. – Сегодня вы заработали дополнительную порцию десерта.

Оскар подошел к Шарлотте и стал следить за развитием событий с безопасного расстояния.

Гумбольдт снова обратился к Герону:

– Итак, мой маленький друг, теперь твоя очередь. Тебе нужно вставить кристалл в камеру в цоколе. Камеру я открою. Очень важно, чтобы ты ничего не толкнул и ни к чему не прикоснулся. Машина времени не заземленная, и можно получить такой разряд, что все здесь превратится в пепел. Думаешь, у тебя получится?

– Автоматизированное устройство Т-301 умеет обращаться с высоким напряжением.

– Тогда вперед, – исследователь хлопнул железного человечка по плечу и отступил в сторону.

Похоже, единственным существом, не испугавшимся кристалла, была Вилма. Она осталась рядом с Героном и с подозрением следила за каждым его шагом.

– Не разбей светящееся яйцо…

– Это не предусмотрено. Движения Герона запрограммированы с точностью до микрометра.

– Всегда может произойти ошибка…

– Не у меня.

Вилма фыркнула. Кажется, уверенность Герона выводила ее из себя. Робот вынул кристалл своими огромными металлическими руками и направился к цоколю. Там была камера, облицованная изнутри черным металлом. «Может быть, свинец, – подумал Оскар, а может быть, еще какой-нибудь малоизвестный материал». Герон поместил кристалл внутрь и закрепил его. Потом закрыл дверцу. Раздалось низкое гудение.

Гумбольдт вернулся, осмотрел панель управления и довольно кивнул.

– Сделано, – сказал он с видимым облегчением. – Наступил важный момент. Пора совершить первое пробное путешествие.

12

Суббота, 12 июня 1895…

Хайнц Берингер подался вперед, достал из коробки сигару и зажег ее. Глаза цвета стали ни на миг не выпускали из виду мальчишку.

– Стоп, стоп, стоп, не так быстро. По порядку. Расскажи точно, что произошло.

– Я уже говорил… Штука запылала. А потом начала вращаться. Быстрее… Я вообще… Я еще никогда ничего такого не видел.

Берингер затянулся и выпустил дым прямо в лицо мальчика. Из трактира доносились смех и звон стаканов. Занавес немного приглушал шум.

«Лесоруб» был вторым домом Берингера. Здесь он занимался своими делами, здесь встречался с осведомителями. Неприятели назвали бы это место штаб-квартирой преступной организации, но сам Берингер считал иначе. Он занимался импортом и экспортом, то есть регулировал поток информации от своих клиентов. То, что в трактире всегда было полно народу, ему не мешало – наоборот, из-за шума, который устраивали посетители, его невозможно было подслушать. И это обстоятельство клиенты очень ценили, ведь никто из них не хотел, чтобы их имя оказалось связанным с подобной организацией. Так как в трактире было много людей Берингера, то вероятность того, что сюда забредет жандарм или чиновник уголовной полиции, была невелика. А случись вдруг такое, Берингера сразу бы предупредили.

Он еще раз затянулся.

– Итак, Гумбольдт закрыл дверцу?

– Да.

– И что потом?

– Потом он повернул выключатель. Вверху панели управления. Замигало очень много огоньков, – мальчик заерзал, как будто на стуле кто-то рассыпал рис. Не сложно было понять, что чувствует он себя не в своей тарелке.

Берингер ухмыльнулся. Нужно знать, на какой рычажок надавить.

– Потом машина заработала?

– Да, и еще как! Можно было даже увидеть, как в воздухе появились искры. Эта штука как будто ожила.

– Что дальше?

– Потом они взяли Вилму… это птица Гумбольдта… и странного железного человечка и посадили их внутрь. У Гумбольдта было двое часов. Одни он оставил себе, другие положил в футляр. И тут началось.

– Что началось?

– Если бы я мог сказать… – мальчик покосился в сторону, как будто у него появилось желание немедленно раствориться в воздухе. Может быть, ему показалось, что в трактир заглянул кто-то из его друзей и заметил его. Но скорее всего, ему просто было неприятно, что за ним стоял человек в черном и отбрасывал на него тень.

Берингер улыбнулся. Такое впечатление его человек производил на всех.

– Наверное, твоя память улучшится, если горло не будет таким сухим. Позволь мне что-нибудь тебе заказать. Пауль!

Как хозяин умудрялся различать в таком шуме голоса, останется, пожалуй, тайной, которую он унесет с собой в могилу. Через пару секунд из-за занавеса показалась круглая голова.

– Чем могу служить, господин Берингер?

– Пиво для моего юного друга и двойную порцию водки для меня.

– Очень хорошо.

Не успел хозяин уйти, как тут же появился снова и поставил на стол напитки.

– На здоровье, господин Берингер, – пробормотал он и исчез.

Мальчик с несчастным видом посмотрел на пиво, потом вздохнул и сделал глоток. Берингер взял стопку и залпом выпил. С трудом перевел дух – горло словно огнем обожгло. Но через миг жжение исчезло, и по телу разлилось приятное тепло.

– Уже лучше, правда? А теперь рассказывай, что же там произошло.

– А… Эта штука… Эта машина начала двигаться. Три кольца так быстро вращались, что у меня закружилась голова. Кажется, они еще и светились…

– Красным, как кристалл?

– Нет, нет. Свет был белым. Знаете, таким голубовато-белым… Таким ярким, что на него нельзя было смотреть.

– А потом?

– Потом машина исчезла. Через пару секунд от нее и следа не осталось. Как будто нечистая сила ее унесла.

– Как так?

– Точно не знаю, – сказал мальчик. – Ее просто не стало. Ни ее, ни Вилмы, ни железного человечка. Как будто никогда и не было. Странно как-то. Я уж подумал, что они водят всех за нос, и это какой-нибудь фокус. Гумбольдт и Пфефферкорн как с ума сошли. Набросились друг на друга, хлопали по плечам, называли друг друга «сорвиголовами», «старой рухлядью» и всякой другой ерундой. Я смотрел и думал, с чего бы им так радоваться? Машины же нет. Но им это, видно, не мешало. Когда они успокоились, Гумбольдт объяснил, что волноваться не нужно, нужно просто подождать.

– Сколько подождать?

– Неизвестно. Но он сказал, что нам нужно отойти на другую сторону хижины. Это важно, потому что поможет ответить на другой вопрос. О чем он говорит, я не понял, но отошел вместе с остальными. Через десять минут все снова засветилось, и из ниоткуда появилась машина. Она дымилась и шипела, но, похоже, была совершенно целой.

– А пассажиры?

– Они чувствовали себя очень даже неплохо. Сначала по лестнице спустилась Вилма, потом Герон. Когда Гумбольдт спросил, что они чувствовали во время путешествия, те сказали, что для них все длилось буквально одно мгновение. Им показалось странным, что мы, зрители, вдруг оказались на другой стороне хижины. Именно это и хотел узнать Гумбольдт. Именно поэтому он и заставил нас поменять место. Пока у нас прошло десять минут, путешествие Вилмы и Герона не заняло и секунды.

Берингер откинулся на спинку.

– Интересно. А часы?

– Они показывали разницу ровно в десять минут. Как будто машина просто перескочила эти десять минут.

– А робот?

– С ним все в порядке. Гумбольдт переставил внутренние часы на десять минут вперед, так что они снова шли правильно.

Берингер пригладил рукой жесткие черные волосы.

– Не хочешь ли ты сказать, что эта чертова машина действительно совершила скачок во времени?

Мальчик испуганно оглянулся.

– А как тогда все это объяснить?

Человек за его спиной презрительно скривился. Очевидно, он не поверил ни единому слову из того, что услышал. Берингер задумался. Не зря же он так долго возглавлял организацию – он всегда доверял своим чувствам. Предусмотрительность, дальновидность и скепсис – вот причина того, что он продержался на этой должности гораздо дольше своих предшественников. Конечно, на первый взгляд эта история казалась чистой авантюрой. Но что, если это правда? Разве Гумбольдт не доказал, что является мастером на всякие неожиданности? Что, если машина времени действительно работает? Берингер чувствовал, когда наклевывалось хорошее дельце. Он поддерживал контакт с людьми, которые могли бы выложить за подобную информацию кругленькую сумму. Кроме того, ему уже давно пора свести счеты с исследователем и его сыном.

– Можно идти, господин Берингер?

– Хм, что? Ах, да, да, иди, – отмахнулся Берингер. – Но продолжай держать меня в курсе. Сам знаешь, что случится, если я не получу новостей. Дай мне то, чего я хочу, и мы останемся друзьями.

Мальчик подавленно встал и вышел из трактира. Черный человек не спускал с него глаз, пока тот не исчез. Потом сказал:

– Ты веришь тому, что он рассказал? Если интересно мое мнение, то я считаю все это выдумкой. Эх, я бы с удовольствием вытряхнул из него правду.

– Держи свои грязные руки от него подальше, Паромщик. Мальчик говорит правду, поверь моему нюху.

– А ты не боишься, что он нас когда-нибудь сдаст? Вот замучит его нечистая совесть, и он побежит каяться.

– Почему побежит? Он прекрасно знает, что ему за это будет. И не только от нас, но и от Гумбольдта, – он покачал головой. – Нет, нет, он уже по уши в болоте. Он у нас в руках и будет и дальше приносить нам важную информацию, – Берингер потер руки. – Ах, как хорошо держать в руках все ниточки! Кажется, у меня появилась еще одна профессия. Что скажешь про кукольника? По-моему, неплохо, а?

– Не знаю…

– Что же ты знаешь? Садись и допивай пиво мальчишки. За него же уплачено. А потом беги к Карлу Штрекеру. Отцу будет интересно узнать, что происходит в доме Гумбольдта. Я уверен в этом.

13

Оскар проснулся среди ночи от громкого шума. Юноша открыл глаза и осмотрелся. Через окно лился лунный свет и расплывался на дубовом полу светлым пятном. Ему снилось, что он упал в реку и его несет бурное течение. Все его друзья, Гумбольдт, Элиза остались на берегу и смотрели, как его увлекает все дальше и дальше. Пока он боролся с волнами, видел, как меняются берега. Выросли города, в небо потянулись дома, среди облаков мелькали странные летательные аппараты. Потом в небо взметнулись огненные шары. Города рассыпались. Все превратилось в пепел и дым. Через некоторое время стало светлее, но небо все равно осталось странно оранжевым.

Река несла его прямо в море. Земля осталась далеко позади, и только волны окружали его. Он чувствовал себя пешкой в игре приливов и отливов. На поверхности воды качалась деревянная доска, за которую он и уцепился. Вдруг послышался легкий свист. Сначала Оскару показалось, что это ветер, но потом он понял, что это не так. Свист становился все громче и громче и вскоре превратился в гром. Впереди взмыла в небо колонна из бурлящей пенной воды. Она рассыпалась мельчайшими каплями воды, осевшими дождем на волосах и лице. Но это был не дождь. На оранжевом небе не было ни облачка. Оскару показалось, что он поплыл быстрее, словно подхваченный невидимой силой.

И тут он увидел.

Посередине озера образовалась глубокая воронка, из которой поднималась бурлящая пена. Вихрь был готов поглотить всех и каждого. Именно такой водоворот когда-то описывал Эдгар Аллан По. Вода увлекала на глубину все – бочки, деревья, корабли. Захватила она и Оскара. Все быстрее и быстрее вращался он вокруг адской дыры, в глубине которой сиял неестественно белый свет. Сначала юноша пытался бороться и плыть против течения, но оно было слишком сильным. Он барахтался и кричал… и потом проснулся.

Посмотрел на часы. Третий час.

Поднялся, шатаясь, и подошел к окну. Луна была необычно светлой. Круглый диск висел на чернильном небе, окруженный тысячами звезд. Какая ночь!

И какой сон!

Оскар размышлял, что бы означали сновидения, как вдруг заметил движение в саду. Промелькнул темный силуэт с лампой в руке и двинулся в сторону леса. За ним бежала маленькая тень. Длинный клюв, короткие лапки, ранец на спине.

Вилма и Гумбольдт.

Оскар нахмурился. Что они делали в саду среди ночи? Тут из дома вышел еще один любитель ночных прогулок. Ноги у него не сгибались, и он вперевалочку потопал за первыми двумя. Герону явно нелегко было догонять своих спутников. Странно. Куда направляются эти трое?

Долго гадать не пришлось: вся компания устремилась к лесной хижине.

О сне можно было забыть. Оскар оделся и вышел из комнаты. На цыпочках он спустился вниз по лестнице и только в кухне надел ботинки. Из дому вышел через черный ход. Ночь была еще красивее, чем из окна. На листьях блестели капельки росы. В воздухе витал запах цветов и влаги. По небу пронесся метеорит, оставив за собой светлый след. Оскар поднял воротник и пошел в лес за отцом.

Ему казалось, что он знает дорогу, но ночью все выглядело по-другому. Лунный свет сбивал с толку. Тени выглядели более резко, и в голубоватом свете все казалось намного больше своих реальных размеров. Скоро он понял, что заблудился. Оскар стиснул зубы. Вилма бы не попала в такую передрягу. Она удивительно умела ориентироваться на местности. Вилма была ночной птицей, поэтому холодный свет ее не смутил бы, хотя острым зрением она никогда не отличалась. В основном Вилма ориентировалась с помощью обоняния и слуха и в темноте чувствовала себя довольно неплохо. Но сейчас она была с Гумбольдтом.

Где же эта хижина? Оскар завертел головой, но не мог различить ничего, кроме деревьев. Черт! Оставалось только найти дорогу, но найдет ли он ее – это еще вопрос. Что забыл отец в лесу в такой час? Ясно, что направлялся к машине времени, но зачем? Что это за таинственность?

Оскар уже собрался было повернуть назад, как впереди вдруг вспыхнул желтый огонек. Он немножко потанцевал среди деревьев и снова исчез. Фонарь Гумбольдта! Оскар бросился в ту сторону. Огонек нельзя упускать из виду. Потом юноша понял, что его могут услышать, поэтому замедлил темп и старался не наступать на сухие ветки.

Через минуту Оскар уже стоял у лесной хижины. Он перевел дыхание. Получилось!

Изнутри доносились приглушенные голоса. Дверь была неплотно прикрыта.

Оскар подкрался поближе. В тусклом свете лампы юноша увидел, что все трое действительно решили забраться в машину времени. Герон был уже внутри, за ним поднималась Вилма. Последним по ступенькам взобрался отец. Оскар увидел, как он сел в одно из кресел и дал несколько указаний Герону. Потом пристегнул пояс. Машина загудела, ее очертания потускнели и расплылись. Вспышка света – и она совсем исчезла.

Гумбольдт решил испытать машину ночью и ничего им не сказал! Оскара словно гром поразил. Почему отец сделал это ночью, как вор?

Но не успел он подумать, что могло заставить отца так поступить, как в хижине вспыхнул яркий свет и в лицо ударил горячий ветер. В комнате засверкали искорки разрядов, запахло электричеством и ржавым железом. Из ниоткуда перед ним материализовалась машина времени. Огромные кольца вращались с таким шумом, что стены тряслись.

Машина была покрыта толстым слоем льда. Повалил пар, раздалось шипение. Раздался громкий треск. Появилась трещина и стала увеличиваться. На пол посыпались толстые куски ледяной корки. Оскар выскользнул в темноту. С грохотом открылся люк.

Оскару пришлось хорошенько присмотреться, чтобы убедиться, что перед ним действительно был отец. Этот человек был похож скорее на бродягу. Грязная одежда, растрепанные волосы и неряшливая борода. Движения такие медленные, будто он ужасно устал. Потом он, наконец, повернулся.

Оскар испугался.

Левый рукав куртки был оторван и плотно затянут вокруг предплечья. Ткань была усеяна темными пятнами, похожими на свернувшуюся кровь. На брюках были такие же пятна. Гумбольдт ранен, но, кажется, может выбраться из машины самостоятельно. Оскар подумал, не нужна ли отцу помощь. Но тогда придется открыть свое присутствие. Юноша вспомнил таинственное поведение исследователя и решил не показываться тому на глаза.

Гумбольдт, Вилма и Герон вышли из машины времени. На лаковом покрытии робота виднелись царапины и дыры. Выглядел он очень потрепанным. В общем, все трое казались уставшими, даже Вилма. Она клюнула Гумбольдта в ногу, и тот взял ее на руки. Птица сунула клюв в сгиб его локтя и тут же заснула. Исследователь взял лампу и вышел из хижины. Прихрамывая, он двинулся в направлении дома вслед за Героном.

Оскар еще долго не решался пошевелиться, но потом последовал за ними.

14

Воскресенье, 13 июня 1895…

Толстые занавески были сшиты как из кожи. Сквозь них не проникал ни один луч света. Только там, где они смыкались, можно было разглядеть светлую полоску. Над рабочим столом висел газовый разок, освещая стол. Остальная часть комнаты тонула в темноте.

Берингеру понадобилось довольно много времени, чтобы глаза привыкли к тусклому освещению. Вскоре он мог различить контуры книжных полок, секретера и нескольких больших картин на стене. Богатый дом, промелькнуло у него в голове, но ничего больше подумать он не успел, так как его пригласили войти. Советник министерства Натаниэль Штрекер сидел за столом и внимательно на него смотрел. Влиятельный человек. Большая шишка в правительстве. Правая рука канцлера. С таким лучше не портить отношения.

Его сын Карл был студентом юридического курса. Богатенький наследник, неизменная жертва бедных сокурсников, которые превратили его жизнь в ад. Когда дело принимало серьезный оборот, он прятался за папочку, и тот все устраивал. В прошлом Берингер выполнил для него несколько заказов. Припугнуть строптивого профессора, несколько улучшить оценки, помочь уломать девочек, – что-то в этом роде. Но сейчас дело обстояло иначе. На этот раз музыку заказывал Берингер.

Штрекер был полным мужчиной с большой проплешиной и бакенбардами. Серые брюки, серый жилет, белая рубашка, карманные часы, запонки, идеально повязанный галстук – все это было самого лучшего качества. Берингер был уверен, что его пустили только потому, что за него попросил Карл.

Штрекер откашлялся.

– Мой сын сказал, что у вас ко мне какое-то дело, господин… э?..

– Берингер.

В правом глазу сверкнул монокль. Штрекер указал на стул напротив.

– Пожалуйста.

Берингер сел. Чувствовал он себя неловко. Дома, в своем окружении, он был хозяином. Там все танцевали под его дудку, его слово было законом. Здесь же он только лакей. Ничто, никто. Струп на колене, грязь под ногтями. Такие, как Штрекер, вращаются в других сферах. Одна только картина за спиной стоит больше, чем Берингер заработал за всю свою жизнь.

– Можно поинтересоваться, что вас ко мне привело?

– Я… – Берингер откашлялся. Он не знал, как начать. Штрекер не сводил с него глаз и в то же время крутил в пальцах что-то вроде медальона или талисмана. Такое впечатление, что монокль позволял ему видеть людей насквозь. – Я продаю информацию. Вероятно, вас это заинтересует.

– Информацию? – впился в него взглядом Штрекер. – Мой сын знает, о чем идет речь?

– Я ему только намекнул. Сказал, что хочу говорить непосредственно с вами.

– Мне не нравится, что сын путается с такими людьми, как вы, но это его дело. В конце концов, он уже достаточно взрослый. И до сих пор, кажется, вы исправно выполняли свою работу.

– Действую как умею, – ответил Берингер. – И держать язык за зубами у меня хорошо получается.

Штрекер кивнул.

– Пока вы не впутываете мое имя в свои грязные делишки, я могу это терпеть. Однако меня вы не запугаете. В скором будущем в этой стране подует другой ветер. Наступают дни хаоса, мародеров и паразитов. Но если сорняки быстро разрастутся, мы очень быстро включим свет, если вы понимаете, о чем я говорю, – он прищелкнул пальцами.

– Совершенно и полностью, – сказал Берингер, который всегда знал, как удержаться на плаву. – Информация может оказаться очень интересной для вас и ваших друзей. И начинаться она будет именем: Карл Фридрих фон Гумбольдт.

Штрекер какое-то время помолчал, не сводя монокля с посетителя. Потом недовольно фыркнул:

– Гумбольдт, хм?

– Именно, – улыбнулся Берингер. Он хорошо разбирался в людях. Незаинтересованность Штрекера была притворной. На самом деле тот уже попался на крючок.

– Что с ним? Высокомерный выскочка. Статьи о нем в газетах поднимают настоящую бурю, но эта шумиха очень быстро стихает. Я читаю газеты, насколько вам известно. Я знаю о том, что происходит в его подвале. Об этом вы хотите со мной поговорить?

– В некотором роде.

– Тогда, я надеюсь, вы расскажете что-нибудь новенькое, ведь, как оказалось, вся эта история была просто газетной уткой. От начала и до конца ее придумал жалкий репортеришка, которому потом пришлось оправдываться.

Берингер улыбнулся.

– А что, если я скажу, что это была не утка?

– Что вы имеете в виду? – Штрекер выпустил медальон из пальцев. Такого символа Берингер еще не видел. Глаз, круг и треугольник.

Глаза Берингера превратились в щелочки.

– Оставим недомолвки, господин Штрекер. Ваш сын, конечно же, сообщил вам, что речь идет о машине. Я бы не приехал сюда из-за какой-то газетной утки, – он поднялся. – Могу рассказать вам кое-что интересное об этой птице, но сначала хочу узнать, сколько вы за это заплатите. Мне не хочется тратить время на игры.

Штрекер опустил глаза на медальон.

Берингер ждал. Он понимал, что начал рискованную игру. Такие люди, как Штрекер, будут слушать только тогда, когда им приставят пистолет к груди. А это невозможно. Скорее уж выстрелят в вас.

– Я знаю, что вы и некоторые другие высокопоставленные особы проявляете особый интерес к Гумбольдту и его изобретению. Почему, мне неизвестно, да и не особо интересует. То, что я прочитал в газете, показалось мне слишком странным, чтобы быть правдой. Но потом я навел справки, и оказалось, что это устройство действительно существует. Более того, оно уже работает.

Натаниэль Штрекер бросил на него повеселевший взгляд.

– Откуда вы знаете?

– Позвольте оставить это при себе. То, что у Гумбольдта есть машина времени, и она успешно прошла первые испытания, – это факт.

Штрекер засопел.

– Знаю. Но это всего лишь игрушка, прототип. Слишком маленькая, чтобы отправить в путешествие по времени человека. Что же вы хотите мне рассказать?

– Я говорю не о маленькой машине, а о большой. – …большой?

Берингер ухмыльнулся. Теперь Штрекер был в его власти. Настало время выпустить кота из мешка.

15

Среда, 16 июня 1895…

Гумбольдт не вышел ни к завтраку, ни к обеду. Снова приходил и уходил когда захочется, и даже не ставил их в известность. Комната выглядела так же, как и всегда. Постель заправлена, книги аккуратно расставлены на полках. Ни следа разорванной рубашки или окровавленных повязок. Экипажа не было, а значит, скорее всего, исследователь умчался к Пфефферкорну. Никто, кроме Оскара, не знал, что случилось, даже Элиза, которая обычно была в курсе всего.

Оскар не решился выдать отца. Ему было стыдно подглядывать за ним, но еще больше он стыдился того, что сердился на скрытность отца. С Элизой поговорить он не мог – та в последнее время и без того вела себя довольно странно. Словно ушла в себя. Пела песни своей родины и проводила странные ритуалы. Ее комната все больше походила на гаитянское культовое место: под потолком висели пучки сухих трав, на полках стояли чучела животных, банки и тигли, в которых хранились порошки, мази и всякие экзотические настройки. Раньше она приглашала его к себе и рассказывала разные истории, но это было давно.

Довериться Шарлотте он тоже не мог. Оставалось только ждать. Опять.

Уже пробило три, когда снова появился Гумбольдт. Оскар услышал шорох гравия под колесами и поспешил к двери. Исследователь бросил поводья Берту и спрыгнул на землю.

– Привет, мальчики. Ну что, все спокойно?

Он старался быть спокойным, но Оскар видел, что отца одолевает тревога. Шрам на щеке прикрывал тонкий слой пудры.

– Где ты был?

Гумбольдт положил руку ему на плечо. Движения у исследователя были медленные, темные круги под глазами говорили о том, что в последнее время он мало спал.

– Занят нашим проектом. Нужно было непременно решить одну проблему вместе с Пфефферкорном, но мы уже разобрались.

– Наш проект? Совсем недавно ночью мне так не показалось.

Ну, вот он и выдал себя. Но лучше уж так, чем скрывать все и дальше.

– Недавно… Ночью?

– Твое тайное путешествие. На машине времени. Твое ранение…

Взгляд исследователя моментально стал холодным. Жестким. На какое-то мгновение показалось, что он забыл об Оскаре, но потом на его лице мелькнула печальная улыбка.

– Не такое уж тайное, как мне хотелось бы, – пробормотал он. – Как ты мог подумать, что я тебя обманываю?

– Где ты был?

– В будущем, – Гумбольдт увлек его в сторону и знаком показал, что нужно говорить тише.

– Там… – Оскар так и не закончил фразу от удивления. – Но ты говорил, что этого нельзя делать. И почему тайком?

– Тс-с-с, – прошептал исследователь. – Не так громко. Не хочу, чтобы другие услышали. Ты кому-нибудь рассказал?

– Нет, но очень хотелось, можешь мне поверить.

– Оскар, так было нужно. Результаты первого путешествия Вилмы очень меня беспокоили. Мне нужно было быть уверенным, что я не подвергну вас опасности, понимаешь?

– Нет.

Гумбольдт на мгновение задумался, а потом сказал:

– Может быть, тебе и не понять, но у меня были свои причины для этого путешествия. В свое время я тебе все расскажу, но сейчас прошу не говорить остальным, что ты видел. Можно на тебя положиться?

Не успел Оскар ответить, как подошли Шарлотта с Элизой. Он кивнул, и Шарлотта воскликнула:

– Ты вернулся прямо к чаю, дядя! Ты уже поел или будешь пить чай с нами?

Гумбольдт многозначительно посмотрел на Оскара и повернулся к женщинам.

– Я поел, спасибо. Но с удовольствием выпью чаю с булочкой, – сказал он. – Хочу вам кое-что рассказать.

– Что?

– Оказалось, что первое путешествие во времени может случиться быстрее, чем мы ожидали. Мы с Пфефферкорном решили все проблемы, так что ничто не мешает нам отправиться в путь.

– Правда? Это же здорово! Когда едем?

– Я думал, может… завтра утром. Ну, довольны?

– Еще бы! Конечно! Не знаю куда, но уже жду не дождусь, – просияла Шарлотта.

Она схватила дядю под руку, и они направились к дому. Элиза с Оскаром молча пошли следом.

16

Семь человек, семь стульев. Братья расположились по кругу. Лица скрыты за масками. Привычная картина. И все же на этот раз что-то было не так.

Случилось то, чего никогда не случалось с момента основания ложи в 1721 году. Великий Мастер допустил постороннего. Человека, который не являлся масоном.

Непосвященного.

Присутствующие явно нервничали, украдкой обменивались взглядами и жестами. Кто этот чужак? Что ему нужно? Как Мастер принял такое решение, не посоветовавшись с остальными?

Неизвестный стоял за досточтимым Мастером, опустив голову и скрестив руки. Он был здесь единственным человеком без маски. Лицо незнакомца находилось в тени, но можно было легко рассмотреть, что нос у него был не раз сломан, а лицо и голову покрывали многочисленные шрамы. О чем думал Мастер, приглашая сюда подобную особу?

Досточтимый Мастер поднял руку. Потом встал и снял маску. Еще одно новшество.

– Воздаем хвалу всевидящему архитектору.

– Воздаем хвалу всевидящему архитектору.

Эрих фон Фалькенштейн был прусским генералом. Командующий пехотой и военный советник покойного императора. Сорока девяти лет от роду, с коротким ежиком волос на голове и аккуратно подстриженными усами. Великим Мастером ложи он стал совсем недавно, но обладал такой силой и авторитетом, что вызывал уважение и у старых мастеров.

Все в нем говорило о военной дисциплине: прямая осанка, безупречно сидящая форма, холодный пронзительный взгляд. Ничто не могло ускользнуть от его глаз. И взгляд был быстрее, чем у белки, холоднее, чем у змеи. Фалькенштейн был ярым врагом демократии и парламентаризма и не скрывал от близких друзей, что считает Вильгельма слишком слабым и снисходительным. Восхищение и уважение, которое кайзер испытывал по отношению к Великобритании, воспринимались Фалькенштейном как большая угроза Германской Империи. Именно поэтому он и другие масоны составили план, как убрать Вильгельма с дороги, образовать военное правительство и обвинить в убийстве социалистов. Убить трех зайцев одним махом, как говаривал Фалькенштейн.

– Пожалуйста, выйдите вперед, господин Берингер. Станьте посередине, – Фалькенштейн указал на каменный глаз в полу.

Мужчина был здоров как бык, коренастого телосложения и очевидно недюжинной силы. Его движения были выверенными, как у профессионального боксера.

Георг Штангельмайер, бывший воспитатель императора, известный как брат Георг, презрительно поморщился. Сквозь аромат дешевой туалетной воды явственно пробивался запах сточной канавы. Мелкий уголовник худшего пошиба. Берингер… Где-то он уже слышал это имя. Министерский советник Натаниэль Штрекер однажды его упоминал. В прошлом они с сыном часто использовали этого человека для оказания мелких услуг. Но что могло побудить Мастера пригласить сюда мелкого воришку? Не спятил ли он?

Но как только человек заговорил, брат Георг понял, как ошибался. То, что, запинаясь и с трудом подбирая слова, сообщил Берингер, повергло его в шок. Остальные братья были потрясены не меньше, особенно брат Исмаил. По примеру Мастера он тоже снял маску. В глазах его светилось презрение, смешанное со страхом. По залу пронесся шепот.

– Братья мои! – поднял обе руки Фалькенштейн. – Пожалуйста, успокойтесь!

Но успокоить Исмаила Карренбауэра, казначея только что основанного временного правительства, было не так легко. Он выступил вперед и заговорил, не спросив на это разрешения.

– Какие есть доказательства того, что Гумбольдт испытал машину? Кто-то принимал в этом участие? Есть ли свидетели? Откуда поступила информация? Говорите!

– У меня есть свои источники, – спокойно ответил Берингер. – Можете мне поверить, это все чистая правда.

– А если ваш источник ошибается? Почему он не пришел сам и не рассказал все это нам лично?

– Он еще мальчик, уважаемый господин. Он живет в доме Гумбольдта.

– Еще мальчик, понятно, – рассмеялся Карренбауэр. – Вот оно что. Дети склонны рассказывать небылицы. У вас самого есть дети? Нет? Так я и думал. Они лгут с утра до вечера. Воистину свидетель, достойный доверия.

Георга Штангельмайера покоробило от непочтительного тона, который позволил себе брат Исмаил. Но Мастера нелегко было вывести из себя.

– Придержи свой язык, брат Исмаил, – спокойно сказал Фалькенштейн. – Не тебе ставить под сомнение показания свидетеля. Пока мы не располагаем другой информацией, будем считать, что мальчик прав и машина времени действительно работает. Вопрос в том, как Гумбольдту это удалось? Брат Георг, я хотел бы узнать твое мнение.

Георг Штангельмайер сделал шаг вперед.

– Если честно, у меня нет слов, – сказал он. – Я оставляю за братом Исмаилом право сомневаться в правдивости показаний мальчика. Но сам я склонен им верить. Мне остается только предположить, что Гумбольдт меня обманул. Помните, он сказал, что нужны годы, чтобы перейти к экспериментальной стадии. Еще он заявил, что машине потребуется столько энергии, сколько всему Берлину за год. Теперь все предстает в новом свете. Видимо, в его распоряжении большая машина и источник энергии для ее работы. Эта новость застала меня врасплох, можете мне поверить. Я просто ошеломлен, – опустил он голову.

Великий Мастер принял его извинения легким кивком головы и снова обратился к чужаку.

– Что известно об источнике энергии, который питает машину?

Берингер поджал губы.

– Кажется, это что-то вроде кристалла. Мой источник говорит, что Гумбольдт привез его из одной поездки. Когда-то кристалл был частью большого экземпляра, найденного возле острова Санторини в Средиземном море, и, говорят, родом из погибшей Атлантиды.

– Атлантида? – громко рассмеялся Исмаил Карренбауэр. – Это он вам рассказал.

– Именно.

– Тогда все ясно: ваш осведомитель – лжец и воображала. Мальчишка рассказывает вам сказки. Смешно. Полагаю, теперь нам всем ясно, что думать об этих историях о путешествиях во времени. Согласитесь, такую машину невозможно построить.

Похоже, остальные тоже засомневались. Штангельмайер почувствовал облегчение, которое, однако, тут же исчезло, едва он взглянул на Великого Мастера.

Фалькенштейн поднял руку.

– Не торопитесь, братья мои.

Все взгляды устремились к нему.

– Я телеграфировал в Афины и навел справки. К счастью, получить информацию об армии очень легко. В итоге мне сообщили, что Гумбольдт несколько лет назад действительно был на Средиземном море. Речь шла об исчезновении нескольких кораблей возле Санторини. Говорят, что там он нашел останки какой-то затонувшей империи. Многие ученые не исключают, что это может быть Атлантида. Одни считают эти легенды выдумками, другие соглашаются, что предания Платона основаны на правдивых событиях. Кто его знает. Мой связной сообщил мне об исчезновении гениального корабельного конструктора по имени Александр Ливанос и появлении странного воздушного средства, которое пересекало Гибралтар, – Мастер сложил руки за спиной. – Что там делал Гумбольдт, нас сейчас не интересует. Важно, что у него была возможность заполучить кусок кристалла, и теперь у него оказался хороший источник энергии.

– Но мы даже не знаем, связано ли это с машиной времени, – не отступал Карренбауэр. – Все, что у нас есть, – слова этого человека. А они, простите меня за прямоту, в высшей степени сомнительны. Нам нужны доказательства.

Фалькенштейн кивнул и задумчиво зашагал по комнате.

– Ты прав, брат Исмаил. Может быть, это всего лишь газетная утка. Но мы не в том положении, чтобы игнорировать подобную информацию. Я бы не стал генералом, если бы легкомысленно относился к подобным вещам. Ключ к победе – всегда быть на шаг впереди врага. Если видишь, что кто-то достает оружие, нападай первым. Если в тебя прицелились, стреляй. Эта машина времени – опасное оружие. Мы не можем допустить, чтобы такие, как Гумбольдт, запросто путешествовали по истории. Чего доброго, додумается еще попасть в день покушения. Наша цель – не дать Гумбольдту применить машину против нас.

– Хотите арестовать его, досточтимый Мастер? – спросил Натаниэль Штрекер.

– Нет, – ответил Фалькенштейн. – Это вызвало бы шумиху в прессе. Народ и без того на взводе. Сейчас на нас устремлены все взгляды, и мы не можем позволить себе сделать ошибку. Нам нельзя пачкать руки. Сейчас общественное мнение колеблется. Небольшое усилие, и оно сдвинется в неблагоприятную для нас сторону. А это неизбежно произойдет, если мы схватим Гумбольдта и привлечем его к суду. Он один из самых уважаемых персон нашего города и любимец публики. Если его арестуют или отберут машину, это сразу же вызовет шквал недовольства. Сразу начнут интересоваться причинами, совать нос в дела, которые никого не касаются. Если возникнет хоть малейшее подозрение, что за убийством императора стоим мы, весь наш план рассыплется в прах. – Он развернулся: – Господин Берингер, мне, пожалуй, не нужно напоминать вам, что все, что вы здесь услышали, должно остаться в тайне?

– Можете на меня положиться.

– Клянитесь.

– Клянусь, – поднял он руку.

– Не хочу вас пугать, но если я узнаю, что вы нарушили клятву, вам не жить. Вас разорвут на мелкие части и разбросают кусочки по всему городу, так что придется искать с лупой.

– Понимаю.

– Хорошо, – кивнул Фалькенштейн. – Наш план держится на том, что ненависть народа к социалистам выйдет из-под контроля, и парламенту не останется ничего другого, как провести референдум и сделать временное правительство постоянным, таким образом сосредоточив всю власть в наших руках. Тогда мы, наконец, сможем поставить наших противников Россию и Францию на колени и диктовать Европе свою волю. Кто знает, может быть, машина времени окажется нам полезной.

Георг Штангельмайер нахмурился.

– Если мы не можем арестовать Гумбольдта, то как же тогда с ним поступить?

– Так же, как поступили с Вильгельмом, – холодно улыбнулся Фалькенштейн. – Ликвидировать. Его и эту воровскую банду, которая поселилась у него в доме. Сейчас я хотел бы еще раз от всего сердца поблагодарить брата Натаниэля. Твой сын Карл оказал нам большую услугу. Уверен, что у нас его ждет блестящая карьера.

Названый брат благодарно кивнул.

Фалькенштейн обратился к человеку, стоящему рядом.

– Господин Берингер, вы готовы выполнить для нас эту работу? Вознаграждение будет более чем достаточным, могу вас заверить.

Лицо чужака, которое до сих пор оставалось бесстрастным, просияло. И эта улыбка заставила Штангельмайера вздрогнуть.

– Я уже думал, вы никогда не попросите.

Часть 2

На берегу времени

17

Четверг, 17 июня 1895…

Рано утром путешественники уже стояли перед лесной хижиной. Над землей поднимался туман. Воздух еще дышал ночной прохладой, на листьях блестела роса.

Шарлотта подняла воротник. Сегодня лес выглядел иначе. Деревья казались далекими. Словно пришельцы из другого мира.

Друзья Оскара молчали. Понимали, что наступил важный момент, который однажды войдет в историю.

Гумбольдт открыл дверь и впустил ребят. Дерево было влажным, пахло машинным маслом и смолой.

Их уже ожидал Герон. Исследователь решил оставить его на ночь возле машины, чтобы та находилась под присмотром. Робот никогда не ел, не спал, да и других физических потребностей, которые отвлекали бы его от задания, у него тоже не было. К тому же он мог издать пронзительный звук, который обратил бы в бегство любого взломщика. Лучшего сторожа и представить нельзя было.

– Доброе утро, Герон, – поздоровался Гумбольдт. – Хорошо провел ночь?

– Автоматическое устройство Т-301 к работе готово!

– Рад слышать, – похвалил исследователь. – Сегодня мы подергаем машину, что скажешь?

– Подергаем? Непонятное слово. Пожалуйста, объясните.

– Я подумал, что можно совершить небольшое путешествие во времени, – сказал Гумбольдт. – На пару сотен лет назад. Как ты к этому отнесешься?

– Положительно.

– Прекрасно! Теперь, дети, помогите мне занести в корабль продовольствие. Поскольку я не знаю, как долго нас не будет и что ожидает нас на месте, я решил взять хлеб, воду и кое-что из других продуктов. Кроме того, у нас есть палатка и запасная одежда на случай, если придется покинуть корабль и переночевать на улице. Так, поднимайтесь по ступенькам и располагайтесь в кабине. Я закреплю генератор поля, – Гумбольдт вытащил из сумки небольшое устройство. Странный маленький аппарат, из которого торчали разноцветные проводки.

– Что? – переспросила Шарлотта.

– Генератор поля, – повторил Гумбольдт. – Он производит что-то вроде силового поля, которое не позволяет заметить машину. Таким образом, для всех вокруг аппарат будет невидимым. Я решил, что для машины времени нужно что-то наподобие шапки-невидимки. Чтобы скрыть ее от глаз потенциальных врагов. – Он закрепил прибор на рамке машины и воткнул кабели в соответствующие разъемы. – Собственно, технология довольно проста. Прибор посылает волны, которые обтекают машину каждые несколько секунд. Такого непостоянства достаточно, чтобы сделать машину невидимой для посторонних глаз. Для нас же, знающих, где стоит аппарат, найти его не составит большого труда. Мы просто войдем во внутреннюю часть защитного поля, и машина снова предстанет пред нами.

– А не лучше ли было бы просто замаскировать машину? – спросил Оскар. – Не случится ли так, что мы ее потеряем?

– Здравая мысль, – кивнул Гумбольдт. – Однако маскировка должна быть такой, чтобы узнать аппарат могли бы только мы. Не хочется, чтобы вместо нас на машине улетел кто-то другой.

– А что случится, если мы вернемся после разведки и не найдем машины? – поинтересовалась Шарлотта.

– Назад никто не вернется, – сказал Гумбольдт. – Мы окажемся в ловушке времени. И чтобы этого не произошло, прошу вас быть очень внимательными, когда покидаете машину. Все сели? Хорошо, выйдем уже на другом берегу. И не забудьте Вилму. Герон, мы с тобой еще должны обсудить дополнительный вес. Теперь нас трое, Вилма плюс продовольствие. Это может повлиять на твои расчеты?

– Необходима новая калибровка по массе, – заявил Герон.

– Так я и думал. Я только что взвесил. Вместе с продовольствием наш вес составляет двести пятьдесят килограммов. Используй это в своих расчетах, пожалуйста.

– Расчет готов, – отчитался робот. – Поправка на массу сделана. Машина готова к старту.

– Отлично. Ничто не мешает нам отправиться в путь. Оскар, Шарлотта, пристегнитесь. И не забудьте Вилму. Возможно, будет трясти.

Взгляд Элизы затуманился.

– Карл Фридрих?..

– Хм?

– Эта машина…

– Что с ней?

– Не нужно было ее строить. Что-то здесь не так. Я чувствую.

Гумбольдт нахмурился:

– Это просто машина. Все под контролем.

– Но мои чувства подсказывают…

Исследователь взял Элизу за руку и поцеловал в лоб.

– Не волнуйся. Я выбрал такое время, в котором точно ничего не случится. К чаю мы вернемся. Все готово?

Он поднялся на борт.

– Все готово!

Гумбольдт сел впереди рядом с Героном и проверил все в последний раз. Потом кивнул.

– Все в норме. Хорошо, можем отправляться в наше маленькое путешествие. Герон, запускай моторы!

Шарлотта схватила Оскара за руку. Пальцы у него были влажными. Кажется, юноша слегка дрожал. От холода или от волнения, сказать она не могла.

– Все в порядке? – шепотом спросила девушка.

– В порядке. Только… а, все равно.

Ей показалось, что он что-то скрывает, но что именно, сказать было сложно.

– Ты хочешь со мной чем-то поделиться?

Он покачал головой:

– Нет, все отлично.

Обманывать у Оскара всегда получалось плохо. Шарлотта сразу догадывалась, что он что-то скрывает. Но сейчас ей не хотелось задавать вопросов.

Из-под пола донеслось низкое жужжание. Завращались металлические кольца.

– Ты так и не сказал нам, куда мы отправляемся, – крикнул Оскар отцу. – В какое время мы совершаем путешествие?

– Разве я не говорил? – Гумбольдт повернулся к ним, и на лице у него появилась хитрая улыбка. – Тогда пусть это будет для вас неожиданностью. Уверен, вам понравится.

Кольца вращались все быстрее и быстрее. Пол под ногами вздрогнул и завибрировал.

Пахнуло жаром, и в воздухе запахло электричеством. Шум возрастал. Одновременно становилось жарче. Шарлотте показалось, что ее поместили под стеклянный колпак. Горячий воздух поднимался от пола и от сидений, он окутывал пассажиров и проникал под одежду. Сначала чувство было приятным, но совсем скоро пот покатился градом.

– Это временно, – крикнул Гумбольдт. – Когда мы удаляемся из собственного времени, становится жарко, когда возвращаемся – холодно. Лучше не обращать на это внимания.

Легче сказать, чем сделать. От жары невозможно было дышать. Все тело стало горячим.

Потом начались изменения. Все вокруг словно отгородили куском мутного стекла. Шарлотта видела сарайчик, Лену, Берта, Вилли, Мышонка и Элизу, но все они выглядели нечеткими. Потом вдруг из ниоткуда появилось еще трое. Девушка затаила дыхание. Это был Гумбольдт. За ним Оскар… и она сама. Шарлотта со странным чувством смотрела, как она попятилась и вышла из хижины. Затем все вышли из хижины. Странной утиной походкой компания прошла к двери и закрыла ее. Начало темнеть. Свет, проникающий сквозь слуховое окошко, стал совсем тусклым. Утро кончилось, наступила ночь. Электрические разряды на кольцах давали немного света. Шум возрастал, кольца вращались быстрее. Шарлотта расстегнула куртку. Но не успела она добраться до нижней пуговицы, как снова посветлело. Прекрасный теплый вечер. В слуховое окошко упал лучик света и побежал по полу. Потом он погас. Не прошло и десяти секунд. Неужели прошел целый день? Едва в голове промелькнула эта мысль, снова рассвело. И снова стемнело.

Три секунды.

Светло и темно.

Одна секунда.

Светло и темно.

Светло и темно.

Кольца вращались все быстрее, и все быстрее чередовались день и ночь. Холодное электрическое сияние колец становилось все ярче и ярче. В конце концов оно стало таким ярким, что пришлось зажмурить глаза. В воздухе образовывались вихри. Как будто они находились посреди электрической бури.

День, ночь, день, ночь, день, ночь.

Все быстрее и быстрее мимо проносилось время. Вдруг, совершенно внезапно, исчезла хижина. Их окружал густой зеленый лес. Дни и ночи так быстро сменяли друг друга, что мир погрузился в мягкие сумерки. Потом исчезли листья. Лес утонул в густом белом цвете. Зима. Потом наступили осень, лето и весна. Пьянил аромат цветов. Весь год уместился в одну минуту.

Гумбольдт повернулся к ним и крикнул:

– Нравится?

– Невероятно! – ответила Шарлотта. – Никогда бы не подумала, что машина работает так здорово.

– Это еще что! Что скажете, если увидите нечто по-настоящему интересное? Ну что, Герон, покажем, как машина прыгает?

– Команда принята. Максимальная сила толчка.

Шарлотта от удивления раскрыла рот. Ей-то казалось, что удивительнее и быть не может. Как же она ошибалась! Пока она раздумывала, какой может быть максимальная сила толчка, мир вокруг них взорвался фейерверком искр, красок и шума. Девушка почувствовала, что плывет в потоке времени, и волны несут ее в неизвестное прошлое.

18

Четверг, 17 июня 1895 года до нашей эры…

Оскар кувырком полетел в сугроб. Лихорадочно вскочив на ноги, он стряхнул с одежды белые снежинки и огляделся. Где, черт возьми, он находится? Изо рта вырывались маленькие облачка пара.

Здесь холодно. Нереально холодно.

С темно-синего неба на него светило безжалостное солнце. Снег так сиял, что пришлось закрыть глаза. Выставив перед лицом руки, Оскар посмотрел сквозь пальцы. Снег, снег и ничего, кроме снега, куда ни кинь взгляд. Несколько низкорослых кустов, несколько берез, – вот и все. Никаких домов, никакого поселения, – и никакой машины времени.

Что это за местность?

Где остальные?

Воздух был обжигающе холодным. Из-за стужи думать было невозможно. Юноша обхватил себя руками за плечи. Он еще помнил, как Гумбольдт сказал что-то вроде «Полный вперед», но вот дальше воспоминания расплывались. Ослепительный свет, оглушительный шум и сильный порыв ветра, – вот и все, что предлагала память. Должно быть, его силой выбросило из машины, по-другому объяснить сложно.

Оскар встал, сделал несколько шагов по хрустящему снегу и остановился. И тут его осенило. Он не пристегнулся ремнем безопасности! Хотя отец и повторил несколько раз. Из-за спешки и волнения он все забыл. Вилма запрыгнула к нему на колени, и вдруг машина времени начала трястись и подпрыгивать, как жеребенок. На этом воспоминания кончались. Ясно: его вытряхнуло посреди поездки.

Оскар потопал ногами. Если это правда, у него большие неприятности. Как его найдут остальные? Будут путешествовать по времени и высматривать его? Долго так ждать придется. К тому времени он уже замерзнет. С грустью подумал юноша о палатке, теплой одежде и продовольствии. Все осталось на борту машины времени.

Юношу охватило чувство одиночества. С какой радостью он сейчас оказался бы рядом с друзьями! Ему даже показалось, что он слышит их голоса, но это было только его воображение. Они были очень далеко. Искать во времени – это еще хуже, чем искать в стогу сена. Кстати, о стоге сена. От него сейчас он бы не отказался. Было очень холодно, с востока дул сильный ветер. Он еще раз осмотрелся. Покрытая снегом равнина вызывала страх. Оскар достаточно пожил на улице, чтобы понимать, что при такой температуре долго не протянуть. В такой куртке он не проживет и часа, превратится в ледяную сосульку.

На расстоянии полукилометра Оскар заметил группку берез. Голые деревья тянулись ветвями в безоблачное небо. Может быть, там он найдет защиту.

Юноша быстро накидал кучу снега, чтобы иметь точку отсчета, и зашагал по направлению к березам.

Движение пошло на пользу. Кровь побежала быстрее, заработал мозг. В каком времени он находился? В конце путешествия, незадолго до того, как все это случилось, ему показалось, что пролетело несколько десятилетий. Но, судя по окружающей обстановке, прошло много столетий. Город Берлин появился в Средние века. В XIII веке заселен был только остров Шпрее, а здесь располагались временные стоянки германских и других племен. Да и отсутствие деревьев говорило о том, что скачок во времени был огромный. И еще эти березы. Он не большой специалист по ботанике, но разве береза растет не в скандинавских странах?

Разболелась голова. Напряжение от мыслей просто невыносимое. Нужно срочно что-то сделать, чтобы не терять тепло. Юноша натянул куртку на голову и бросился бежать.

Слой снега порой достигал нескольких метров. Снова и снова Оскар проваливался чуть ли не по пояс и с трудом выбирался. Расстояние показалось бесконечным, но, в конце концов, он достиг цели, невероятно при этом устав.

Издалека нельзя было увидеть, что деревья сгруппировались на небольшой возвышенности. Снег здесь был не таким глубоким. В некоторых местах даже проглядывала сухая трава. Оскар расчистил от снега квадратную площадку, со стороной метра четыре. Земля была покрыта слоем веток и сухой травы. Согревшись от работы, юноша стянул с себя куртку, рубашку и нижнюю рубашку и положил их на землю рядом с собой. Действовать нужно было очень быстро. Рук он почти не чувствовал. Обвязав нижнюю рубашку вокруг головы, юноша набил ее травой и сухими листьями. Может быть, это и выглядит нелепо, но голове будет теплее, а на собственном опыте он уже убедился, что именно здесь теряется больше всего тепла. Теперь очередь верхней части туловища. Он снова надел рубашку и куртку и засунул внутрь листья и траву. В конце он насовал листвы в носки и брюки. Естественно, было не очень удобно. Тело кололо и чесалось, да и выглядел он наверняка как чучело, но все же сухие листья и трава удерживали тепло. Холодной зимой в Берлине они использовали скомканные газеты, что было не намного лучше.

Мало-помалу вернулась чувствительность рук и ног. Пока он спасен. Но надолго этого не хватит. Он замерзнет еще до наступления ночи. Оскар порылся в сумке, в надежде найти горячо любимую бензиновую зажигалку. И действительно, она была там. Какое счастье, что он никогда с ней не расставался. Добыча одной из его первых воровских «вылазок».

Он откинул крышку. Сразу же взвился маленький язычок огня. С довольной улыбкой юноша закрыл зажигалку. С этой штукой можно продержаться довольно долго. Он начал собирать сухие ветки и траву. Необычная одежда очень мешала, но все же через несколько минут на полянке высилась солидная куча топлива. Он переложил слоями ветки с травой и положил сверху несколько сучков потолще. Внизу еще остались сухие листья и трава, готовые загореться в любой миг. Зажигалка не подвела. Листья моментально подхватили огонь, который быстро перебрался сначала на тонкие веточки, а потом и на сучки потолще. Костер потрескивал и шипел, в небо взлетали искры. Стало тепло. Теплый воздух проник под одежду, пробрался между тканью и листьями и прогнал остатки холода. Оскар втянул приятный запах. Перед глазами сразу же возникла картина обогретой комнаты, компании у камина и копченого мяса.

На лице юноши заиграла улыбка. Напряжение, наконец, отступило. Какое-то время он продержится. Снег можно растопить, так что без воды он не останется. А если огонь погаснет, можно будет зажечь новый. Рано или поздно друзья появятся и спасут его.

Оскар окинул взглядом белую бесконечность. Какой ужасный и одновременно вызывающий восхищение ландшафт! Он вспомнил, как отец говорил, что машина меняет только время, но не место.

Неужели так когда-то выглядело место, на котором стоял Берлин? А что там за бирюзовая полоса тянется на севере вдоль горизонта? Что это? Горы? Но гор здесь не было. До самого Балтийского моря местность была ровной. И все же, совершенно очевидно, над заснеженной равниной поднималась гряда гор.

Выглядели они немного странно. Как будто их подстригли. Не было ни вершин, ни ущелий, ни холмов, ни пиков. Как будто холодная синяя стена. Почти как айсберг. Мысли прервал шум. Глухой звук, как будто кто-то попытался завести испорченный мотор. Среди пустынного ландшафта этот звук был совсем неуместным. Оскар поднял голову и осмотрелся.

Если бы не это сияние! Глаза слезились от напряжения. Нужно будет купить себе лыжные очки.

Но кое-что заметить все-таки удалось. С севера приближалась крупная фигура. Справа и слева от нее двигались фигурки поменьше. Сначала Оскар даже не различил их из-за маленького роста.

Это люди?

Он напряг зрение, и убедился, что силуэт действительно напоминает человеческий. Люди, никаких сомнений. Охотники или что-то вроде того. У некоторых были копья, у других – щиты. Но если это люди, то кто тогда рядом с ними? Огромнейшее существо! В три раза выше самого высокого человека. С густой, лохматой шкурой, с хоботом впереди. Справа и слева на морде выступали бивни длиной в метр.

Минуточку! Хобот? Бивни?

Оскар перевел дыхание. Он уже видел нечто похожее. В книге. В библиотеке Гумбольдта. Перед ним – мамонт!

19

Оскар присел за березами и стал наблюдать за происходящим.

Мамонты – вымерший вид слонов, которые много тысячелетий назад бродили по Европе, Азии и Северной Америке. Это известно по многочисленным рисункам в пещерах, прежде всего, во Франции. Однако были найдены еще и маленькие резные фигурки из глины или известняка, которые говорили о том, что эти существа имели для людей доисторических времен огромное значение. Говорят, в России был обнаружен целый замерзший мамонт. Со шкурой и мясом – таким свежим, что ездовые собаки начали его есть. Типичными для мамонта были длинные изогнутые бивни и толстая лохматая шкура.

Мамонт повернулся и направился прямо к нему. Сейчас он был метрах в двухстах от места, где прятался юноша.

От волнения Оскар не мог думать. Мамонтов уже целую вечность не существует. Они вымерли в конце прошлого ледникового периода в Европе. Когда это было? Несколько десятков тысяч лет тому назад?

Он еще раз посмотрел на синюю полосу на горизонте. И сразу понял, что в этих горах было не так. Никакие это не горы и не холмы. Это ледяная стена. Ледник.

Машина времени забросила его прямиком в ледниковый период, за десятки тысяч лет до его рождения. В самую середину местности, скованной льдом, снегом и холодом. И в самую середину группы охотников каменного века, которые злились, потому что добыча норовила от них сбежать. Пять охотников с трудом следовали по снегу за животным. Мамонт был несравненно сильнее и бороздил снег, как плуг. Последний из охотников остановился и что-то крикнул остальным. Его товарищи замедлили бег и остановились. Они растерянно вернулись к своему предводителю. Мамонт прибавил ходу и быстро удалился, оставив за собой облако снежной пыли.

Оскар затаился за березой. Сквозь голые ветки можно было неплохо рассмотреть, что происходит. Вид охотников вполне мог нагнать страх. У них были лохматые бороды и длинные волосы. У некоторых волосы были связаны узлом на затылке. Разглядеть лица можно было с трудом – они заросли до самых скул. Одежда состояла большей частью из шкур, сшитых в подобие грубых курток и брюк. На ногах были бесформенные ботинки, которые, однако, обладали очевидным преимуществом, – не погружались в снег. На кожаных ремнях через плечо висели мешки, на поясах – ножи и крюки, в руках сверкали топоры и копья. Резкие движения свидетельствовали о ярости и разочаровании. Один охотник со злостью воткнул копье в снег, другой погрозил вслед животному кулаком, выкрикивая проклятья. Третий стащил брюки и выставил в направлении мамонта свою задницу. Пока остальные не сводили глаз с исчезающей дичи, он смотрел точно в направлении Оскара. Вдруг охотник вскрикнул и мигом натянул брюки. Дико размахивая руками, он указал в направлении юноши. Охотники обернулись. Теперь в его сторону смотрели все.

Оскар замер.

Вряд ли они смогли его увидеть, он был хорошо спрятан. Кроме того, он сидел очень тихо. И тут порыв ветра принес запах дыма. Костер. Как он мог забыть? Тонкий столб дыма было прекрасно видно.

Вжавшись в землю, как жук, он подполз к огню и забросал его снегом. Костер зашипел, и в воздух взметнулось белое облака пара.

– Нет, нет, нет!

Оскар лихорадочно стал отбирать лишний снег, но самое плохое уже случилось. Взгляды пятерых охотников, неподвижно застывших на равнине, были устремлены прямо на это место. Хотя его и не видели, но прекрасно знали, что он там. Оскар краешком глаза заметил, как предводитель выдернул копье из снега и двинулся в его сторону.

– Ну, поздравляю вас, господин Вегенер, – отругал Оскар сам себя, пока раздумывал, что делать дальше. Особого выбора у него не было.

Единственное, что имело смысл, – бежать.

Оглядываясь на преследователей, он пробрался между деревьями на другую сторону лесочка. Не успел отползти далеко, как вдруг наткнулся на что-то большое. Сначала он решил, что это дерево, но потом услышал глубокий, хорошо знакомый голос отца.

– Нашел новых друзей для игры?

Оскар поднял голову. Над ним возвышался Гумбольдт.

– Отец!

– Лучше нам отсюда убраться. Парни настроены довольно враждебно, – он помог юноше подняться на ноги. – Ты в порядке?

Оскар кивнул.

– Но как… когда?

– Потом. Сначала нам нужно уйти отсюда. Хорошенький костюмчик. Я сначала принял тебя за медведя, – ухмыльнулся исследователь.

Оскар пробормотал что-то о теплоизоляции, но от комментариев воздержался. Какое счастье видеть отца!

Они вместе спустились вниз по холму.

– Где машина времени?

– Там, где случилась авария, – Гумбольдт указал прямо.

Оскар прищурился. Он узнал снежный сугроб, который сложил в качестве точки отсчета, и чуть дальше от него… машина времени. Рядом с ней стояла Шарлотта с Вилмой на руках.

– Мы звали тебя. Почему ты ушел?

– Звали? Но никого же не было, – возразил Оскар. – Я смотрел во все стороны. Вас не было.

– Были! Прямо рядом с тобой. Но ты ушел.

– Я думал, вы продолжили путешествие. Было холодно, и нужно было что-то делать, – начал оправдываться Оскар.

– Тогда защитное поле действует гораздо лучше, чем я предполагал, – улыбнулся Гумбольдт. – Мы все время были здесь. Я мог бы протянуть руку и дотронуться до тебя. Мы тебя действительно звали. Неужели ты ничего не слышал?

Оскар задумался. Он припомнил, что ему почудились голоса, но он списал это все на воображение. Оказывается, это были голоса друзей.

– Не понимаю, – пробормотал юноша, пока они шли к машине. – Почему же вы просто не отключили защитное поле?

– Не сумели, – сокрушенно вздохнул Гумбольдт. – Техническая проблема. Нас отбросило в прошлое дальше, чем я планировал. И, похоже, когда я попытался отключить защиту, система испытала перегрузку…

Раздался свист. Прямо рядом с Оскаром в снег вонзилась тонкая стрела и исчезла под снежным покровом. Юноша обернулся. Пять охотников смотрели в их сторону. Один из них вскинул лук, натянул тетиву и выстрелил.

Оскар упал на землю, и стрела просвистела в волоске от головы. Если голова осталась бы там, где была секунду назад, он бы уже лежал с дырой в черепе.

– Твои друзья – неплохие стрелки, – сказал исследователь и помог сыну подняться. – Что ты сделал, чтобы заставить их спуститься с пальмы?

– Совсем ничего, – честно ответил Оскар. – От них как раз сбежал мамонт. А потом они увидели мой костер и направились прямо ко мне.

– Что? – нахмурился Гумбольдт.

– Мамонт. Ну, знаешь, такие лохматые слоны доисторических времен. Бежал прямо на меня. Огромная голова, длинные бивни. Сопел, как паровоз.

Исследователь с завистью оглянулся.

– Вот бы мне увидеть. Мамонт! Подумать только…

Оскар заметил, что охотники поменяли тактику. Вместо того чтобы стрелять из лука, они решили догнать чужаков. Охотники выбежали на заснеженную равнину и большими шагами двинулись к ним.

– У них что там, специальная обувь? – озабоченно спросил Гумбольдт.

– Похоже.

– Тогда нам лучше поторопиться. Если, конечно, ты не хочешь превратиться в пеммикан.

Оскар не имел ни малейшего представления, что такое пеммикан, но становиться им у него не было никакого желания.

– А оружия у тебя случайно нет?

Исследователь пожал плечами:

– Зачем? Я же не думал, что буду принимать участие в вооруженном столкновении. Ну, ноги в руки и бежать. – Он сложил ладони рупором и крикнул: – Шарлотта, поднимайся на борт, живо! Готовьтесь к быстрому старту. Герон, включай конвертеры!

Оскар заметил еще одну стрелу. На этот раз побольше.

– Осторожно! Пригнись! – оттолкнул он отца в сторону.

– Круглый наконечник, видишь? Их можно метнуть на большее расстояние. Очень интересно!

Охотники уже были метрах в пятидесяти. Оскар прикинул расстояние до машины времени, сравнил свою скорость со скоростью преследователей и пришел к выводу, что добежать первыми практически невозможно. Отец, похоже, пришел к той же мысли. Он снова поднес ладони ко рту и крикнул:

– Герон, код тридцать шесть!

– Код тридцать шесть?

Не успел Оскар понять, что происходит, раздался оглушительный вой. Как будто включилась одна из сирен, которые в последнее время установили на некоторых зданиях города. От этого воя даже зубы разболелись.

Результаты не заставили себя долго ждать. Охотники остановились как вкопанные. Один закрыл уши руками, другой упал в снег.

– Герон молодец! Он предположил, что на наших друзей это произведет впечатление. Вперед!

Последние метры показались бесконечными. Каждый шаг был мучительным. К тому же не покидало чувство, что в любую секунду их могла пронзить стрела. Но они добрались. Шарлотта протянула Оскару руку и втянула на борт. Юноша сразу же пристегнулся ремнем безопасности.

Гумбольдт задал Герону новые координаты, и они двинулись в путь.

Путешественники успели еще раз увидеть пятерых ошарашенных охотников, а потом снова замерцали разноцветные огоньки.

20

Четверг, 17 июня 1895…

Хайнц Берингер открыл дверь своего тайного убежища на верхнем этаже «Лесоруба» и провел двух человек по тесной лестнице наверх. Там была еще одна дверь, запертая на висячий замок. За ней находилось маленькое помещение. Через единственное окошко, забранное густой сеткой, проникал скудный солнечный свет. Именно здесь проходили беседы с исключительными людьми. Должники и другие упрямцы становились здесь послушными и быстро убеждались, что задерживать возвращение долга нет никакого смысла. Рано или поздно Берингер получал то, что хотел.

Криво улыбнувшись, он вытащил из кармана брюк ключ, открыл замок и попросил обоих мужчин войти. Убедившись, что на лестнице никого нет, он вошел следом.

За окном распевали популярную в последнее время песенку. Берингер прошел в заднюю часть помещения, убрал все со стола и пригласил гостей подойти ближе.

Берлин! Как хорошо бродить

По улицам твоим весной!

Берлин! Как я тебя люблю

И как горжусь тобой!

– Пожалуйста, господа! – похлопал он по столешнице. – Давайте сначала посмотрим!

И пенье птиц, и запах роз,

И стук копыт по мостовой,

И смех счастливой детворы –

Все это связано с тобой!

Оба мужчины подошли к столу и поставили на него чемоданчики. Оба были одеты в черное и, похоже, были в высшей степени неразговорчивыми. Кроме короткого приветствия, до сих пор они не произнесли ни слова. Да и не было в этом необходимости. Он и так знал, кто их послал.

– Открывайте!

Коренастый мужчина с красными щеками и в шляпе на голове открыл замочек чемодана и поднял крышку.

Берлинский воздух, воздух, воздух,

Цветов весенних аромат…

Иссиня-черный металл, хромированный ствол, отполированная древесина. Курок, магазин для патронов. Рядом – четыре обоймы девятимиллиметровых патронов. Парабеллум. Совершенно новая модель пистолета. Такая новая, что производить ее начнут только в следующем году. Это прототип, ручная работа.

Именно из этого оружия и были убиты император с императрицей. И передал его лично Фалькенштейн. Берингер взял в руку пистолет и взвесил. Как опытный стрелок он сразу оценил, как легко и приятно держать его в руках. Оружие, которое нельзя отследить. Идеально для покушения.

– Об этой штуке рассказывают всякие чудеса, – сказал он. – Так ли она хороша, как говорят?

Адъютант Фалькенштейна кивнул.

– Хороший стрелок попадет из него мухе в глаз с расстояния в сто метров.

Берингер провел пальцами по темному металлу.

– А он надежный?

– Его испытывали в самых суровых условиях, даже в проливной дождь. Производитель гарантирует качество.

– Прекрасно! – он положил пистолет назад в чемоданчик. – А что в другом чемодане?

Второй мужчина поставил свою ношу на стол и отступил.

Берингер открыл замочки и откинул крышку. Полутемное помещение наполнилось теплым светом. Какое-то время Хайнц Берингер полюбовался и снова запер крышку. Мало что могло произвести на него впечатление, и сейчас был именно такой исключительный случай. Две тысячи золотых марок. Таких новеньких и блестящих, словно их только что доставили с монетного двора.

– Первая половина гонорара, – сказал человек. – Вторую получите, как только выполните, что от вас требуется.

– Не переживайте, заказ будет исполнен быстро и надежно. Передайте это заказчику.

Берингер глубоко вдохнул. Две тысячи золотых марок! Такого количества денег сразу он никогда не видел. Его новые друзья выполнили свою часть договора. Теперь дело за ним. Он закрыл оба чемоданчика и поставил их в угол. Потом он прошел мимо мужчин и открыл дверь.

– Все в порядке, господа. Скоро ждите от меня новостей.

Оба человека кивнули, слегка поклонились и вышли.

Берингер еще довольно долго стоял неподвижно и слушал песню, доносившуюся снизу.

Берлинский воздух, воздух, воздух,

Цветов весенних аромат…

Да, он согласен: берлинский воздух – это нечто особенное. Если человек обладает честолюбием и амбициями, в этом городе он добьется многого. С теми деньгами, которые он заработает на заказе, можно смело уходить в отставку. От солнечной стороны жизни его отделял только один выстрел, одно легкое движение пальцем.

По лесу пронесся шум. Взлетело несколько птиц, стремительно взобралась на верхушку дерева белочка, а стоявшая на поляне косуля, навострив уши, бросилась в чащу. Внутри хижины вспыхнул яркий свет, потом все снова успокоилось. Открылась дверь, и вышел мальчик.

Оскар расслабился и блаженно улыбнулся. Вот они и дома.

На улице начался дождь. Лес был окутан серым полумраком. Тяжелые капли падали вниз и размягчали лесную землю. Встречать путешественников не пришел никто.

Он повернулся и помог сойти остальным.

– Сколько времени прошло с нашего отъезда?

Гумбольдт посмотрел на часы:

– По моим не больше десяти минут. Но это не похоже на правду. Судя по тому, что сейчас день и идет дождь, нас, пожалуй, не было несколько дольше. Герон, можешь уточнить?

Маленький робот издал несколько высоких звуков и сказал:

– Разница составляет три часа, двадцать четыре минуты и шестнадцать секунд.

Исследователь кивнул.

– Ощутимое отклонение, и это несмотря на то что мы установили электронный таймер. Но мы совершили большой скачок во времени. Учитывая дальность путешествия, такая разница во времени вполне приемлема. Не буду пока заниматься дальнейшей настройкой. Представляете, что бы было, если бы мы пользовались механическим таймером.

– Вероятно, вышли бы в Средневековье, – улыбнулась Шарлотта, которая помогала дяде выгружаться. – Надеюсь, наши не сильно расстроились, что пришлось так долго ждать.

– Я тоже, – согласился Гумбольдт. – Элиза терпеть не может, когда ее стряпня остывает. Берите по сумке и бежим домой. Погода просто ужасная.

У порога они отряхнулись, как мокрые собаки. Исследователь вынул из сумки ключ и открыл дверь.

– Мы дома!

Никакого ответа.

– Есть кто-нибудь?

Через некоторое время появился Мышонок.

– О, привет! Ну и долго же вас не было. Мы уже начали беспокоиться.

– Где все?

– Не знаю. Лена с Бертом в конюшне, мы с Вилли собрались в город, а где Элиза, неизвестно, может быть, наверху.

– Есть что-нибудь подкрепиться? Мы голодные как волки. Утомительное было путешествие.

Мышонок огорченно посмотрел в сторону кухни.

– Боюсь, ничего. Как только вы уехали, Элиза ушла в свою комнату. Позвать ее?

– Не надо, я сам к ней поднимусь, – Гумбольдт снял пальто и повесил его на вешалку. Оскар и Шарлотта последовали его примеру, а потом сняли и грязную обувь.

– Ну и как? Где вы были? – Мышонок лопался от нетерпения.

– Оскар тебе расскажет, – сказала Шарлотта. – Я тоже пойду к Элизе.

– Я бы тоже к вам присоединился, – быстро предложил Оскар, не обращая внимания на разочарованный взгляд Мышонка.

– Тогда пойдем, – улыбнулась девушка. – Надеюсь, она не рассердилась, что мы так опоздали.

Они вместе взбежали по ступенькам.

Наверху было очень тихо. Дом как будто вымер. Комната Элизы располагалась в конце коридора. Это было самое светлое помещение во всем доме. И не только из-за эркера и нескольких окон: эта сторона дома выходила на юг, и сюда целый день светило солнце.

Гумбольдт уже стоял возле двери.

– Элиза?

Никто не ответил. Подошел Оскар и внимательно прислушался.

– Она там, я слышу. Кажется, она поет.

Гумбольдт постучал еще, на этот раз более настойчиво.

– Элиза, мы вернулись. Можно войти?

Все равно никакого ответа.

Исследователь осторожно нажал на ручку двери.

В комнате было темно и душно. Пахло копотью и пряностями. Ставни были закрыты, шторы задернуты. Только на алтаре Элизы горели свечи. Язычки пламени подрагивали на сквозняке.

Элиза стояла на коленях перед алтарем и раскачивалась. Секретер справа она превратила в нечто вроде священного ларца. Там она хранила свои молитвенники, магические зелья, смеси и эликсиры. Она украсила этот предмет мебели платками и вышивками со своей родины, поэтому они и окрестили его алтарем. Гаити, родина женщины, находился в западной части острова Эспаньола, расположенного в Карибском море. Дикая и первобытная страна. Жители этого края специализировались на магии всяких сортов – как белой, так и черной. Элиза была настоящей знахаркой и занималась исцелениями и предсказаниями. Песня, которую она сейчас пела, звучала мрачно и зловеще.

Глаза женщины были закрыты. Она открыла их, когда почувствовала присутствие гостей.

– Мы вернулись, – повторил Гумбольдт. – Я думал, тебе будет интересно. Нам многое нужно рассказать.

Она встала и разгладила одежду.

– Вы проголодались?

Гумбольдт улыбнулся:

– Ты читаешь мои мысли. – Он осмотрелся: – Что ты здесь делаешь? Почему закрыты окна?

– Я пыталась установить контакт с богами моей родины, – хмуро ответила Элиза. – Но их мысли окутаны облаками.

– Разве не всегда так бывает?

– Не для меня. С некоторых пор они больше со мной не разговаривают. Я словно ослепла. Перепробовала все возможное, но постоянно натыкаюсь на стену молчания.

Она потерла глаза. Оскар заметил, что женщина плакала. Исследователь взял ее за руку.

– Ты ничего не хочешь нам рассказать?

– Нет, – ответила она. – Все будет идти своим чередом, как было предначертано с начала времен. Ничто не может этого изменить.

– О чем ты говоришь?

Элиза опустила голову и тихо сказала:

– О пророчестве.

– Пророчество?

Женщина кивнула.

– Ты, конечно же, помнишь, как мы познакомились, – сказала Элиза. – Когда ты впервые приехал на мою родину.

– Естественно, – ответил исследователь. – Это было девять лет назад, – повернулся он к Оскару и Шарлотте. – Тогда я отправился в экспедицию на Гаити. Я исследовал местную магию, которая называется вуду. Так как я очень интересовался этим колдовством, мне рассказали про Элизу. Она – мамбо, жрица и белая колдунья. В отличие от черных, бокоров, она использует свои способности исключительно в добрых целях. Чужеземцев редко приглашают принять участие в ритуалах, но мне повезло. Я присутствовал на церемонии в честь богини змей Дамбаллы. Вот там я впервые и увидел Элизу.

Элиза улыбнулась:

– Помню, как ты к нам пришел. Высокий, гордый и надменный – точно такой, как и сегодня. Видно было, что ты не веришь в то, что мы делали.

– Ты права, – рассмеялся Гумбольдт. – Мне было любопытно, но настроен я был скептически. Считал, что все это просто трюки. Правда, недолго.

– Я проникла в твои мысли. Увидела, что у тебя есть неисполненные дела. Дела, которые предстоит завершить.

– Оскар, – кивнул Гумбольдт.

Шарлотта перевела взгляд с Элизы на дядю.

– Ты знал про Оскара?

– Нет, – ответила жрица. – Но я увидела образ мальчика в мыслях Гумбольдта. И не просто тень. Он присутствовал где-то на заднем плане, но никогда не исчезал.

– Так получилось, что я толком ничего и не знал, – кивнул Гумбольдт. – Были кое-какие сведения, на которые можно было опереться. Письма, записи в дневнике, копия свидетельства о рождении. Встреча с Элизой подтолкнула меня вернуться в Берлин и начать поиски.

– И я поехала с ним, – продолжила Элиза. – Я увидела, что мое место рядом с этим мужчиной, и поняла, что должна покинуть родину. Итак, я отправилась следом за ним.

– Вот так просто?

– Так просто, – Элиза подошла к окну и раздернула шторы. Комнату залило бледным дневным светом. – Я просто знала. Мне нужно сопровождать этого человека, при одном условии, конечно.

– Именно так, – согласился Гумбольдт. – Ты сказала, что вернешься к своему народу, когда задание будет выполнено.

– И ты согласился.

– Да, – ответил исследователь. Он помолчал. – Подожди. Не это ли ты называешь пророчеством?

Элиза кивнула.

– А что это за задание? – У Оскара вдруг заныло под ложечкой. Ему очень не хотелось услышать ответ.

– В этом-то вся и проблема, – сказала женщина. – Я не могу этого сказать. Пока не могу. Я еще не знаю, что это. Знаю только дату.

– И когда это случится?

Элиза подняла голову и посмотрела прямо в глаза Гумбольдта:

– Завтра.

21

Пятница, 18 июня 1895…

Берингер осматривал окрестность. Земля за конюшнями лежала перед ним словно на блюдечке. Можно было свободно стрелять в любом направлении. Хорошо. Лес в этом месте был не таким густым. Даже озеро можно разглядеть.

«Богатый дом, – подумал он. – Здесь наверняка можно что-нибудь прихватить. Такой исследователь, как Гумбольдт, наверняка привозит из экспедиций несметное количество сокровищ.

Вот только бы погода была получше. Вчера начался дождь и до сих пор не прекратился. Верхушки деревьев сгибались от ветра. Здесь, в низине, ветер не такой сильный, но и такого достаточно, чтобы повлиять на траекторию пули. На таком расстоянии не учитывать ветер никак нельзя, иначе в цель он не попадет. Земля в лесу влажная и скользкая, поэтому нужно еще позаботиться об устойчивом положении.»

Берингер взял коробку и вынул из нее оптический прицел. Щелчок – и тот уже прикреплен к пистолету. Потом достал глушитель и прикрутил к дулу. Когда все было готово, он прицелился. Скверная видимость. Капли дождя стекали со шляпы за воротник и текли вниз по спине.

Берингер поджал губы. Если не получается выстрелить издалека, придется стрелять в Гумбольдта с короткой дистанции. В открытую. Он и без того не был сторонником скрытности. Рыцарь, сражающийся с открытым забралом, может разглядеть противника, чего никак нельзя сделать на расстоянии. Разумеется, это противоречило желанию заказчика, который настаивал на выстреле из засады.

Он сунул пистолет в карман куртки и закурил сигарету. Оставалось только ждать.

Оскар отставил чашку с чаем и посмотрел в окно. За стеклом хмурилось небо, во дворе разлились огромные лужи.

– Что за погода, – проворчал он. – Хороший хозяин и собаку на улицу не выгонит.

– А мне нужно в город, – сказал Гумбольдт. – Пфефферкорн хочет знать, как прошло путешествие и работало ли защитное поле. Кто-нибудь хочет со мной? – Он обвел всех взглядом. – Никто? Жаль. Я был бы рад небольшой компании, – он отпил глоток из чашки.

Шарлотта покачала головой.

– Честно говоря, не понимаю тебя, дядя. Ты не переживаешь? Ты же слышал, что вчера сказала Элиза. Как ты можешь оставлять ее одну?

– Ты о пророчестве?

– Именно.

– И что мне, по-твоему, делать?

– Остаться с ней. Охранять.

– От чего? Мы же не знаем, от чего она может пострадать. Как же мы ее защитим? Как вам известно, пророчества – это такая штука… Они или сбываются, или нет. Если сбываются, то все говорят: «Это неминуемо, и предотвратить это было нельзя». Если не сбываются, заявляют: «Мы неправильно истолковали знаки». Мои действия ничего не изменят. С таким же успехом я могу заниматься своими делами.

– Ты же сам не веришь тому, что говоришь.

– Верно. И это позволяет сформулировать третью причину, почему с пророчествами всегда бывают проблемы: те, кто в них не верит, автоматически считаются плохими, – он поставил чашку и замолчал.

Оскар тоже молчал. Все молчали. Что еще можно было сказать?

Элиза гремела посудой на кухне, ее не было видно. Оскар подумал, что иногда взрослые ведут себя совсем как дети.

Когда Гумбольдт закончил завтрак, он вытер салфеткой рот и встал.

– Берт, подготовишь Пегаса?

– Естественно, господин фон Гумбольдт. Я его оседлаю, и вы сможете отправиться в путь через четверть часа.

– Хорошо. Все остальные занимаются историей об Эфесе. Чтобы к моему возвращению она была проработана. Можете пользоваться моим картографическим материалом, только осторожно. Когда я вернусь, каждый должен уже быть специалистом по этой теме. И чтобы вы не расслаблялись, скажу, что буду ставить отметки.

Над столом пронесся общий вздох.

– Тебе действительно нужно ехать? – в дверях стояла Элиза и смотрела на исследователя печальными глазами. – Может быть, сегодня мы бы устроили выходной и занялись чем-нибудь приятным? Почитаем, устроим костюмированное представление или сыграем в карты. Такая ужасная погода! Как вам мое предложение? Я бы показала несколько игр с моей родины.

– О, да! С удовольствием! – воскликнула Лена. – Пожалуйста, господин Гумбольдт, можно?

– Об этом и речи быть не может. Что вы себе думаете? Элиза, что за безобразие? Сегодня такой же день, как и все другие. У нас масса работы, кто ее будет делать за вас?

– В виде исключения, – попросила она. – Завтра все снова будет как прежде. Думаю, всем этого хочется.

– Пожалуйста, господин Гумбольдт!

Исследователь долго смотрел в стол, потом кивнул:

– Ну ладно, не хочу быть злодеем. Но мне нужно ненадолго съездить к Пфефферкорну. Должен рассказать ему, как все прошло. А вы пока подготовьтесь. Не успеете и глазом моргнуть, как я вернусь.

– Пожалуйста… останься, – Элиза не сводила с исследователя огромных глаз.

Гумбольдт недоуменно пожал плечами:

– Неужели я не могу отчитаться перед своим другом? Что такое?

– Просто у меня нехорошие предчувствия…

Взгляд исследователя помрачнел:

– Мы уже это обсудили.

– Да, но…

Он подошел к ней, и выражение лица у него смягчилось. Он нежно взял женщину за руку.

– Послушай, Элиза, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. У меня тоже был случай, когда я на короткое время лишился способностей. Ослеп на несколько дней из-за отравленной стрелы индейцев на Амазонке. Неприятное чувство. Но это не повод сдаваться. Если тебя утешит, я возьму оружие.

– Но…

– Обсуждение закончено, – он встал. – Ждите меня к обеду, и тогда я сыграю в любую игру, какую захотите.

С этими словами он надел пальто и пошел к двери.

Хайнцу Берингеру пришлось дважды посмотреть в оптический прицел, чтобы убедиться, что он не совершает ошибку. Все правильно: исследователь только что вышел из дому. Высокий, крепкий, энергичный. Рожденный побеждать. Гумбольдт надел цилиндр и поднял воротник.

Об этом парне ходили самые диковинные слухи. Когда Берингер его увидел, тут же припомнил всякие истории. До этого он считал его самым обычным карьеристом. Впрочем, теперь это безразлично. Человеку перед ним осталось жить несколько мгновений. Берингер вынул изо рта сигарету и отшвырнул ее.

В этот миг дверь еще раз открылась. Во двор вышла еще одна особа. Ведьма.

Распущенные волосы, золотые кольца в ушах, кожа цвета эбенового дерева. На ней были простые башмаки и длинное платье, расшитое цветными узорами. Настоящая красавица, если бы не темная кожа. Она бросилась в дождь за Гумбольдтом и стала ему что-то говорить. Похоже, они ссорились. Палец с курка Берингер не убрал. В нем нарастал охотничий азарт. Тихонько, даже сам того не понимая, он начал напевать песенку. Это песенка из его родных мест, ему еще бабушка ее напевала.

Жил-был гусар когда-то,

Он девушку любил.

И каждый день за это

Судьбу благодарил.

Гумбольдт сделал шаг в сторону. Берингер ждал. Позиция у него была выгодная.

Однажды он уехал,

А через три денька

Подруга его милая

Вдруг от тоски слегла.

Теперь все шло само собой. По венам побежал адреналин, и стрелок стал одним целым со своим оружием. Отдался во власть инстинкта. Последний раз проверил ветер, прикинул в уме отклонение пули, посмотрел, в каком направлении двинулся Гумбольдт, и высчитал, куда нужно целиться.

Скорее передайте ей

От милого привет,

Иначе светлы глазоньки

Закроются навек.

Он нажал курок.

Время как будто замерло на мгновение, а потом пуля с глухим щелчком начала свой путь.

22

Гумбольдт повернулся.

– Послушай, Элиза. Прости, что я был так резок в доме. Мне не хотелось, чтобы ты думала, что я жестокий и холодный. Я и сам от себя страдаю. Просто этого не видно. Обещаю, что как только я вернусь, мы…

Элиза подняла голову и прислушалась. Потом обернулась. Похоже, она потеряла к разговору всякий интерес.

– Элиза, я…

Ничего не объясняя, она шагнула в сторону.

– Элиза?

Ее тело вздрогнуло, как от удара током. Она повернулась к исследователю, протянула к нему руки и упала вперед. Только благодаря хорошей реакции тот подхватил женщину.

– Что?..

Он наклонился вперед, чтобы посмотреть. В тот же миг услышал, как в воздухе что-то просвистело. Из двери конюшни брызнули щепки. Словно из ниоткуда в древесине образовалась дыра.

Это же по ним стреляли!

Покушение!

Элиза лежала на спине, глаза ее были широко раскрыты. Словно сломленный цветок.

Снова раздался свист, потом громкий треск. Странно, что не слышно звуков выстрела. Тот, кто стрелял, был либо очень далеко, либо пользовался глушителем. Гумбольдт мысленно провел прямую от себя до двери конюшни и прикинул, откуда мог быть сделан выстрел. Быстро оттащил Элизу за вазон с цветами. Движения у нее были медленными, она открывала и закрывала рот, но не могла издать ни звука.

– Тебе плохо? Ты в порядке?

Глупый вопрос. Любой идиот заметил бы, что с ней далеко не все в порядке.

Тут дверь распахнулась. На пороге стоял Оскар. За ним, в тени, виднелись лица остальных.

– Что случилось? Мы слышали шум. Что с Элизой?

– Арбалет и сумку с боеприпасами, быстро! От двери не отходить!

Пистолет у него был, но воспользоваться им при таком дожде и на таком расстоянии невозможно.

Не теряя времени, Оскар схватил все, что нужно, и бросил исследователю. Гумбольдт ловко перехватил.

Тот, кто совершил покушение, очевидно, прятался в лесу. Спрятался за деревом и ждал, пока исследователь не появится снова. Гумбольдт решил, что сделает именно то, чего от него ждут.

Быстрым движением открыл сумку и достал оттуда три стрелы с оранжевыми наконечниками. Красный фосфор, калийная селитра, хлорид аммония – самая сильная смесь. Он вставил стрелы в арбалет и защелкнул обойму. Оценил состояние оружия и решил, что запросто сделает три выстрела.

Пару раз глубоко вдохнул и начал обратный отсчет:

– Три, два, один!

И выскочил.

Берингер стер с лица капли дождя. Проклятая баба! Как она могла выскочить прямо перед исследователем! Как будто предвидела, что может случиться. Теперь эффект внезапности утрачен. Гумбольдт скрылся за вазоном с цветами и выберется оттуда нескоро. Придется действовать грязным способом. Минутку. Что там такое? Пока Берингер раздумывал, что делать дальше, Гумбольдт выбрался из своего укрытия и смотрел прямо на него. В руке у него было что-то вроде арбалета.

Арбалет? Кто, черт возьми, еще пользуется этим старьем?

Быстро и точно, как и подобает заправскому снайперу, Берингер взвел курок и выстрелил. Два раза. Три.

Минимум один выстрел попал в цель. Гумбольдт вздрогнул и остановился.

Берингер посмотрел сквозь оптический прицел. Гумбольдт находился точно на мушке. Исследователь прижимал арбалет к плечу и целился прямо в него. Хотя видимость была плохая, Берингер увидел облачко, возникшее после выстрела. Потом лес вокруг него загорелся.

Оскар увидел, как Гумбольдт вскинул арбалет. Один за другим раздались два коротких выстрела. Ослепительная вспышка света, за ней треск. Волна горячего воздуха сбила его с ног. Звук был таким громким, что из легких вышибло воздух. Он бросился на землю рядом с отцом. Гумбольдт стоял. Он был решительно настроен наказать стрелявшего. Еще один выстрел в лес. На этот раз Оскар был готов. Он обхватил голову руками и вжал лицо в грязь.

БУМ!

В воздух брызнули ветки, листья, кора. Деревья охватил огонь. В воздухе запахло дымом и химическими веществами. Образовался огненный шар и с шипением и свистом устремился к верхушкам деревьев. Взлетели птицы и с испуганными криками понеслись прочь. Потом все заволокло темным дымом. Дождь потушил огонь и приглушил жар. Все, что осталось, – дым, обломки и гнетущая тишина.

Ждали они довольно долго, но никто не шевельнулся. Враг либо был мертв, либо ушел.

Гумбольдт развернулся и, прихрамывая, направился к Элизе.

Из дома высыпали остальные – Шарлотта, Лена, Мышонок, Вилли и Берт. Вилма бросилась со всех ног и самой первой оказалась рядом с подругой.

Элиза была в сознании, но ей было совсем плохо. И без врача все было понятно. Желтое платье с зеленой вышивкой пропиталось кровью. Несмотря на темную кожу, женщина была совсем бледной. Глаза болезненно блестели.

Гумбольдт схватил Берта за руку.

– Быстро езжай в город и привези врача. Езжай верхом на Шарите прямо к хирургу Брауштейну. Пусть бросает все и мчится сюда. Буду делать все возможное, чтобы она продержалась. Справишься?

Берт кивнул. Он был самым лучшим наездником. При желании мчался быстрее ветра.

– Да, – сказал он.

– Нельзя терять ни минуты, торопись!

– Нет, – прошептала Элиза и подняла руку. – Наклонись.

Гумбольдт нерешительно оглянулся на Берта, потом опустился на колени рядом с женщиной.

– Ну вот, Элиза. Помощь скоро будет.

Она покачала головой:

– Все… в порядке.

– Ничего не в порядке. Ты…

– Тс-с-с! – Она приложила палец к губам. – Со мной все в порядке. Если нужен врач, то не мне, – она нащупала его руку и провела пальцами вверх, к плечу. – Ты ранен.

Гумбольдт покосился на рану.

– Царапина, – отмахнулся он. – С этим я и сам справлюсь. А вот ты…

Оскар видел, что в глазах у него блестели слезы.

– Нужна срочная помощь. Но я не хирург.

– Ты гораздо больше, – сказала Элиза. – Ты мой друг, мой спутник, мой муж… Я любила тебя. Но я говорила, что мне нужно будет тебя покинуть.

– Но не так.

– Какая разница? Неважно, сколько ты живешь. Важно как… Как ты проводишь отведенное тебе время. Мое время истекло… И оно было чудесным.

Гумбольдт сжал губы.

Она провела рукой по его мокрым волосам.

– Ты не виноват. Мы вместе… И это главное.

Она пригнула его к себе и что-то прошептала на ухо. Оскар не понял, что именно, но, очевидно, слова произвели на Гумбольдта глубокое впечатление. Исследователь успокоился. На лице у него появилось серьезное и задумчивое выражение. Он опустил взгляд в землю.

Сидел он так довольно долго.

Даже когда рука Элизы безвольно упала на землю, он продолжал держать женщину в своих руках. Шарлотта и остальные сели рядом на мокрую землю. Время остановилось. Ветер обдувал дом и разгонял дождевые тучи. Среди облаков мелькнул одинокий солнечный лучик и добрался до земли. Стало холодно, но они сидели не шевелясь.

Оскар, опустив плечи, стоял рядом с отцом.

– Ехать ли Берту за врачом?

Гумбольдт положил голову Элизы на землю и закрыл ей глаза. Потом встал и поднял свою спутницу на руки.

– Нет, – ответил он и молча понес Элизу к дому.

23

Через три дня, понедельник, 21 июня 1895…

Гумбольдт сидел в полутемной библиотеке, подперев голову рукой. На столе остывала чашка чаю. Шторы задернуты. Запах такой, словно комнату не проветривали целую вечность.

– Отец?

– Входи, мой мальчик.

Оскар вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Глаза долго привыкали к полутьме. Он бы с удовольствием подошел к окну и раскрыл шторы, чтобы впустить чудесное июньское утро, но отец предпочитал темноту. Оскар обрадовался, что Гумбольдт позвал его к себе. После смерти Элизы отец не показывался на глаза.

– Садись, – указал исследователь на стул.

Оскар проглотил ком в горле и сел напротив отца, почти касаясь его. Такое чувство, как будто ударили под дых. Стул был твердым и неудобным. Кожаная обивка скрипела при каждом движении. Напольные часы тикали громче, чем обычно. Тишина длилась бесконечно, потом Гумбольдт, наконец, заговорил.

– Мы должны поговорить кое о чем, – тихо сказал он и снова замолчал.

– Да? – подался вперед Оскар.

Гумбольдт откашлялся.

– От тебя не ускользнуло то, что в последнее время я иногда уединялся.

«Иногда – это еще мягко сказано, – подумал Оскар. – Скорее совсем пропадал из виду». Но вслух, естественно, ничего не сказал, не хотел перебивать отца.

– Мне нужно было время подумать. Меня выбили из колеи последние события.

– Все в порядке, – сказал Оскар. – Нам ее тоже очень не хватает.

Гумбольдт печально улыбнулся.

– Но теперь пора принимать важные решения.

– Решения?

Исследователь кивнул.

– Похороны завтра в одиннадцать. Я хочу, чтобы ты вместе со всеми остальными проверил, есть ли в шкафах подходящая одежда. Ботинки, рубашки, брюки, пиджаки. В крайнем случае, нужно будет купить. Похороны на кладбище Веддинг. Потом я заказал стол в «Старой почте». – Он вздохнул. – Много людей не будет. У нас с Элизой небольшой круг друзей. Мы предпочитали проводить время друг с другом и не слишком часто показывались на публике. Будут директор Шпренглер и, естественно, Юлий Пфефферкорн. И еще несколько друзей и знакомых, которых вы не знаете. К сожалению, мне не удалось связаться с Гарри Босуэллом, Максом Пеппером и Римбаулца. Всего будет человек тридцать.

– Не переживай. Я поговорю с друзьями, и мы всем уделим внимание.

– Хорошо. Я знал, что могу на тебя положиться.

Исследователь снова погрузился в молчание. Казалось, что разговор давался ему с большим трудом.

– Если бы не вы, я бы запер дом и уехал. Куда-нибудь далеко-далеко. Но это дело будущего, – он вздохнул и опустил глаза в пол.

– Что ты хочешь сказать? – Оскар с тревогой посмотрел на отца.

– Это связано с тем, что я видел той ночью. Когда ты за мной следил.

Оскар навострил уши. Может быть, сейчас он узнает, что произошло. Похоже, Гумбольдт прочитал его мысли.

– Я не забыл, что должен тебе это рассказать. Но не сейчас. Подожди еще немного, и ты все узнаешь. Теперь нужно разобраться с текущими делами. Я должен устроить Элизе достойные похороны, а потом найду убийцу, – он сложил руки на коленях. – Она пожертвовала своей жизнью, чтобы спасти меня. Долг, который я никогда не смогу вернуть. Она сделала это совершенно бескорыстно. Может быть, даже предвидела все эти годы, что погибнет, но ничего мне не говорила, потому что понимала: эта информация отравила бы нашу совместную жизнь. «Я знаю, когда должна уйти», всегда говорила она. Я, естественно, думал, что речь идет о возвращении на родину. Откуда же мне знать, что она…

Он замолчал. Утер лоб тыльной стороной ладони. Оскару не хотелось бередить рану, но вопрос так и крутился у него на языке.

– А что она тебе нашептала? – спросил он. – Она что-то сказала тебе на ухо, прежде чем умереть.

– Знаешь, слова были загадочными. Она сказала: «Я вижу черное зеркало». Вот и все.

– Черное зеркало? Что она имела в виду?

Гумбольдт пожал плечами:

– Не представляю. Но узнаю, будь уверен. Хватит об этом. Я позвал тебя не для того, чтобы жаловаться. Жизнь продолжается, и мы должны смотреть вперед. Элиза хотела бы именно этого. У меня новости из полиции.

Он указал на письмо, лежавшее на столе перед ним.

Оскар поднял брови.

– Они узнали, кто убийца?

– Нет. Они изучили все следы, но ничего не нашли. Кто бы ни нанес этот трусливый удар, ему удалось ускользнуть. Мы можем рассчитывать только на себя.

– Ужасно, – огорчился Оскар. – Значит, он может вернуться в любое время.

– Возможно. И это еще одна причина узнать, кто же так стремится лишить меня жизни и почему. Несмотря на то что лес сильно пострадал от моих стрел, преступник ушел. Жандармы нашли несколько пуль возле двери конюшни. Обычные девятимиллиметровые пули, которые применяются для личного огнестрельного оружия. Комиссар уголовной полиции Обендорфер сказал, что ему нужны гильзы для баллистической экспертизы. Но их до сих пор не нашли. Так как меня очень беспокоит этот вопрос, сегодня утром я отправился в лес, туда, где предположительно находился убийца, и еще раз все тщательно осмотрел. Я взял с собой Вилму, и мы обыскали каждый квадратный сантиметр леса. Вот что она нашла, – он вынул из ящика стола два матерчатых мешочка и положил их на стол. Открыл один и вытащил медную трубочку.

– Патронная гильза?

Гумбольдт кивнул.

– Это может быть только то оружие, из которого стреляли. Дождь смыл все следы, поэтому-то ищейки так ничего и не нашли. Но Вилме удалось разглядеть ее под слоем листвы и пепла.

– Нужно послать ее Обендорферу. Наверняка это поможет следствию.

– По крайней мере, это один конец ниточки. Есть еще один… – Он открыл второй мешочек. – Это было рядом с тем местом, где лежала гильза. Думаю, это принадлежит убийце. Ты случайно не догадываешься, кто курит такой сорт?

Оскар наклонился поближе. Похоже на остаток сигареты. В мундштуке остался кончик, на котором можно было различить микроскопический торговый знак: «Кабальеро».

Его словно пронзило током. Он узнал марку. Он ненавидел этот запах. Немногие курили такой табак.

– Берингер.

24

Вилли сошел на остановке на Краусникштрассе и быстрым шагом направился на север.

Уже начинало темнеть. Зажигались газовые фонари. Он шагал, надвинув на глаза кепку и засунув руки глубоко в карманы. Свернул на Большую Гамбургскую улицу. Там, на углу с Софинштрассе находился трактир «Лесоруб», бывшее место сбора банды. Смех и музыку можно было услышать издалека. Из окон лился уютный свет. Недалеко от входа Вилли еще раз остановился и огляделся. Потом исчез за дверью.

Из укрытия вышли Гумбольдт с Оскаром.

Странное чувство возникло у Оскара. Зачем Вилли пришел сюда? Трактир – штаб-квартира Берингера, того еще упыря. Владелец ломбарда, вымогатель, разбойник, главарь шайки, – список можно продолжать бесконечно. Оскар раньше на него работал, как и все остальные. И Вилли в том числе. Они отбирали ценности у пешеходов, таскали кошельки из карманов и забирались в дома, – и все это только для того, чтобы отнести добычу Берингеру. Неизвестно, сколько добра набралось за все это время, но можно точно сказать, что скопилось небольшое состояние. Берингер, в свою очередь, обеспечивал им жилье и выручал, если ребята попадали в переделку. Конечно, только до тех пор, пока ему капала денежка. Берингер ничего не делал из чистой любви к людям. Пока ты приносил пользу, был его лучшим другом. Но горе тебе, если от тебя не было никакого толку. Сначала сыпались угрозы, потом доходило и до рукоприкладства. Оскар потер подбородок. Он еще не забыл, как Берингер его колотил.

К счастью, длилось это недолго. Оскар выплатил все долги и надеялся, что больше никогда не услышит об этом животном. Когда Гумбольдт приютил у себя его друзей – Вилли, Берта, Мышонка и Лену, – они тоже освободились от гнета Берингера. Что же здесь делает Вилли?

– Заходим?

Гумбольдт кивнул.

Как же странно возвращаться на старое место, особенно с такими воспоминаниями. В нос ударил запах пива, дыма и пота. Все было таким знакомым: потемневшая от копоти древесина, мерцающие свечи, блестящие масляные картины в источенных рамах и, естественно, тяжелый кожаный занавес, отделявший заднюю часть помещения от общего зала.

Несмотря на кризис в стране, заведение процветало. Оскар даже не представлял, откуда здесь столько народу. Неважно, утром, в полдень или вечером, здесь всегда было полно людей. Были здесь и художники, и поэты, и безработные, и бездомные, бродяги, альфонсы, чиновники и, естественно, игроки. Здесь ссорились, смеялись, спорили о политике, играли в карты, поругивали начальство, но, в первую очередь, пили. Пауль, хозяин, считался в этой части города важным человеком. Это был лысый человечек с таким большим животом, что кожаный фартук облегал его, как вторая кожа. Завсегдатаи его просто обожали. Всегда любезен, всегда готов пропустить стаканчик и всегда имеет наготове какую-нибудь похабную шуточку. Когда Оскар с Гумбольдтом вошли в «Лесоруб», он как раз рассказывал одну из своих любимых. Про парикмахера и болтливого попугая. «Одноглазый ублюдок», – услышал юноша его слова, за которыми последовал взрыв хохота гостей, очевидно, знакомых с этим анекдотом.

– Куда подевался Вилли? – Гумбольдт остановился на пороге и осмотрелся.

– Даже не представляю. Нигде не видно, – сказал Оскар. – Может быть, в комнате за занавеской? Видишь? – указал он направо.

Гумбольдт обвел взглядом присутствующих. За исключением двух человек, он был самым высоким в этой комнате. Одного из этих двоих звали Грегором, он вывозил мусор, и от него всегда дурно пахло. Второй был старым знакомцем – Черный Паромщик, правая рука Берингера. Стоял он рядом с группкой подозрительных типов – шайкой Берингера. Паромщик заметил вошедших, и его лицо тут же стало серьезным. С угрюмым выражением лица он исчез за занавесом.

На короткий миг Оскару показалось, что он заметил зеленую куртку Вилли. «Так значит, правда», – мелькнуло у него в голове. Вилли их предал. Но почему? Что они ему сделали?

Исследователь не медлил ни секунды. Он выставил вперед трость и стал прокладывать путь среди посетителей, словно ледокол среди дрейфующего льда. Пауль заметил их и закричал:

– Эй, там! Туда нельзя! Только для своих. Слышите?.. Черт меня подери! Да это же Оскар!

К ним тут же повернулись десятки голов.

– Сто лет тебя не видел! Как поживаешь? Нет, нет, туда нельзя, там сейчас Берингер…

Он хотел добавить что-то еще, но не успел.

Гумбольдт раздвинул занавес и оказался в запретной комнате.

За дальним концом круглого стола сидел Берингер. Рядом с ним разместились шесть или семь в высшей степени подозрительных личностей. Перед ними стоял Вилли, на лице у него застыл ужас. Компания о чем-то перешептывалась, и было ясно, что задумали они что-то нехорошее. Берингер взглянул на Гумбольдта, и улыбка застыла у него на губах. Шепот стих. Исследователь был человеком известным. Его портреты довольно часто мелькали на страницах газет. Рассказы о морском чудовище, подземных чертях и гигантских насекомых наделали много шуму. Люди любили эти истории, хотя и не считали их правдивыми. Многие называли его современным бароном Мюнхгаузеном, но тот факт, что ему предложили кафедру в университете, вызывал всеобщее уважение.

За спиной гостей вырос Пауль, вытирающий руки полотенцем.

– Простите, пожалуйста, сюда нельзя. Посторонним вход запрещен. Давайте я угощу вас пивом. Естественно, за счет заведения. Господин Берингер, простите за вторжение, – он откинул занавес, но Гумбольдт и с места не сдвинулся.

– Пожалуй, будет лучше, если вы попросите гостей покинуть заведение, – мрачно заявил исследователь. – Мы можем немного пошуметь.

– Драка в моем трактире! – воскликнул Пауль. – Еще и полгода не прошло, как я сделал ремонт. Должен просить вас покинуть помещение. В противном случае, вызову жандармов.

Конечно, он пугал. Полицию звать он не собирался, да и никакого ремонта не делал. «Лесоруб» оставался неизменным.

Когда Пауль понял, что угрозы не подействовали, он начал прятать в безопасное место бутылки и кувшины и подталкивать посетителей к двери. Гумбольдт склонил голову и уставился на человека перед ним.

Правое ухо Берингера было перевязано, через щеку тянулась свежая рана. Вилли застыл на месте, не в силах сделать и шагу.

– Ну, мой мальчик? Новая информация для убийцы Элизы?

Он откинул полы сюртука. В тусклом свете свечей блеснул золотой набалдашник трости.

– Я… Нет, господин фон Гумбольдт. Я… я могу все объяснить…

– Закрой пасть, – рявкнул Берингер.

Главарь банды пнул ногой ближайший стул. Оскар заметил, как на короткий миг в его глазах промелькнул страх. Но Берингер из тех людей, которые быстро берут себя в руки.

– Кто вы и что вам надо? Вы не слышали, что сказал Пауль? Этот разговор не для посторонних.

– А что, если и я приму в нем участие? – Гумбольдт выбил стул из-под одного бандита, и тот грохнулся на пол.

– Это уж… – бросился тот на исследователя, но Берингер его остановил.

– Оставь, Герд. Пусть господин фон Гумбольдт посидит на твоем стуле. А сам не отходи далеко.

Вор стиснул зубы, но стул отдал.

– Я думал, вы меня не узнали.

Гумбольдт сел.

Берингер улыбнулся.

– Небольшая хитрость. В нашем городе нет ничего, чего бы я не знал. Привет, Оскар, давно не виделись.

Юноша ничего не ответил, только с ненавистью уставился на своего бывшего работодателя.

– Надеюсь, напряжение мы сняли, – подчеркнуто непринужденно заметил Берингер. – Продолжим беседу. Пауль, принеси-ка еще по кружечке твоего знаменитого. Нам нужно смочить горло!

– Хорошо, господин Берингер, – донеслось из-за стойки. – По кружечке пива для господ. Мигом.

– Прекрасно. Что ж, господин фон Гумбольдт, – Берингер провел руками по деревянной столешнице, словно разглаживая скатерть. – Первым делом хочу сделать вам комплимент. Фотографии в газетах искажают действительность. На них вы старше и не в такой хорошей форме, как вживую. Знаете, я сам уже много лет занимаюсь спортом и могу оценить уровень физической подготовки только по тому, как человек двигается. Чем вы увлекаетесь? Бокс, борьба, легкая атлетика?

– Теквондо.

– Не слышал. Но, в отличие от вас, я особо не путешествовал. Может быть, в будущем. У меня неожиданно появилась кругленькая сумма. Ну а теперь перейдем к тому, что привело вас в мою скромную обитель.

– Вы сами прекрасно знаете, – оперся на трость Гумбольдт. – Информация.

25

– Информация? Ну и дела, – развел руками Берингер. – Случаю было угодно, чтобы вы попали по нужному адресу. Осмелюсь утверждать, что я самый информированный человек в этом городе. Правда, мальчики? – улыбнулся он собутыльникам. – Только вот сведения стоят денег, – он сверкнул золотым зубом.

– Я не собираюсь ничего платить.

Берингер насмешливо приподнял бровь:

– Вот досада! И что заставляет вас думать, что я предоставлю вам свои услуги безвозмездно?

– Хотя бы то, что я могу сдать вас полиции, а не свернуть шею прямо здесь и сейчас.

– Хо-хо! Слышали, ребята? Господин фон Гумбольдт решил пустить в ход тяжелую артиллерию. Вам удалось пробудить мое любопытство. О чем идет речь?

Гумбольдт достал из карманов пальто два матерчатых мешочка, которые показывал Оскару. Первым он раскрыл мешочек с гильзой. Вынул ее и передал Берингеру. Потом протянул одну из деформированных пуль, найденных возле конюшни.

– Как человек, умеющий стрелять, вы, наверное, знаете, что эти пули выпущены из пистолета. Может быть, вы даже скажете, что это за пистолет и кто совершил выстрелы. Мне бы очень хотелось это узнать, тем более что я и сам бы с удовольствием пользовался таким оружием.

Берингер взял гильзу и поднес к свету.

– Что в ней особенного? И почему вы решили, что стреляли именно из пистолета?

– Во-первых, длина гильзы свидетельствует о коротком стволе. Во-вторых, царапины расположены перпендикулярно. Это указывает на то, что патрон подается из съемного магазина. Съемные магазины используются для винтовок, но вот для пистолетов?.. Посмотрите и на пулю. Парабеллум, девять миллиметров. Такие берут только для ручного огнестрельного оружия. Пистолет со съемным магазином? Вам это будет интересно.

Берингер хмуро уставился на гильзу. Оскар понял, что он сердится из-за того, что оставил следы. Может быть, именно сейчас он размышляет о том, как лучше устранить Гумбольдта.

– Вы должны были отнести их специалистам, – наконец сказал Берингер. – Лучше всего баллистам или сыщикам. Что вам нужно от меня?

– Значит, вы не можете мне помочь?

– Нет…

– А как насчет вот этого? – Исследователь открыл второй мешочек и вытащил остаток сигареты. – «Кабальеро». Кстати, совсем как ваши, – указал он на коробку рядом с пепельницей.

Берингер молчал.

– Посмотрите внимательней и обратите внимание на вмятину в сантиметре от мундштука. Вы знаете, что у каждого курильщика есть свои уникальные привычки, личный стиль, так сказать? Некоторые сжимают сигарету между указательным и средним пальцами, другие держат ее большим и указательным. Одни захватывают крепко, другие совсем легонько. Точно так же отличаются и степень надавливания и расстояние до мундштука. Я нашел этот окурок недалеко от нашего дома. На нем сбоку приличная вмятина, которая может остаться только от кольца. Такого, как у вас на среднем пальце. Как думаете, проверить окурки в вашей пепельнице? Мне кажется, что на них найдется такая же вмятина.

Улыбка Берингера исчезла. От корней волос на висках к скуле скатилась капелька пота.

– Хотите сказать, что я имею отношение к покушению на вас? Но у вас нет никаких доказательств.

– Покушение? Разве я говорил что-нибудь о покушении? – Взгляд Гумбольдта стал холоден как лед. – Не припоминаю такого. И в газетах ничего об этом не писали. Но вы правы, на меня совершили покушение. По причинам, которые мне не известны, кто-то хочет лишить меня жизни. Он спрятался в лесу и трусливо стрелял из засады. Разумеется, он не только совершил глупость, оставив следы, он еще и промахнулся, и вместо меня убил мою спутницу жизни. Впрочем, ваша рана… – указал он на шрам Берингера. – Я часто использую красный фосфор для своих снарядов. От него остаются безобразные шрамы, если не обработать раны правильно. Нельзя оставлять их необработанными, лучше всего смазать специальной мазью, а еще лучше обратиться к врачу. Только не забудьте сказать о фосфоре.

Берингер побледнел от гнева.

– Достаточно. Я не желаю больше выслушивать вашу болтовню. Мы оба знаем, о чем идет речь, поэтому перестаньте пороть чушь. Вы совершили глупость, придя сюда, и сами это понимаете. На первый раз вам сойдет это с рук, но больше такого не повторится. Жаль, что я попал только в вашу служанку. Собственно, выстрел предназначался вам. Но это еще не конец. Предлагаю выставить мальчишек за дверь и решить вопрос по-мужски.

– Наконец-то слышу от вас хоть что-то разумное, – поднялся Гумбольдт. – Оскар, Вилли, выйдите на улицу. Мы побеседуем чуть позже, – многозначительно посмотрел он на сына. – А что касается вас, господин Берингер, то вряд ли вы стреляли по собственной инициативе. Прежде чем здесь станет жарко – а это я могу вам гарантировать, – хотелось бы знать, по чьему заказу вы действуете и почему. Спрашиваю об этом сейчас, потому что потом вы, вероятно, ответить не сможете.

– Вы слишком много на себя берете, господин Донхаузер, – Берингер выплюнул фамилию Гумбольдта, как будто это был комок зловонной слизи. – Считаете, что вам все позволено? Врываетесь ко мне, угрожаете перед моими людьми. Вы либо глупее, чем кажетесь, либо истории о вашей мании величия – чистейшая правда. Честно говоря, мне это безразлично. Я всегда считал вас напыщенным индюком. С того самого дня, когда вы отняли у меня Оскара.

– Я ничего не делал. Мальчик остался у меня добровольно. Несмотря на то что он мой сын, ему было бы лучше в любом другом месте, чем в этом свинарнике.

Оскар потянул Вилли к выходу, но краешком глаза успел заметить, как руки мужчин потянулись за оружием. Сверкнули ножи и кастеты. Наступил решающий момент. Оскар вытолкал Вилли на улицу, а сам быстро вернулся и запер за собой дверь.

Пауль пригнулся за стойкой и попятился к черному ходу. К счастью. Чтобы выдержать то, что случилось потом, нужно было обладать крепкими нервами.

Берингер тоже встал. С его лица исчезла глупая ухмылка. Наверное, понимал, что Гумбольдт не обычный противник. Хотя он и был бессовестным негодяем, за все эти годы инстинкты у него не притупились. Рука потянулась к поясу. Гумбольдт выхватил свое оружие. Два бруска темного дерева, соединенные друг с другом цепью.

Увидев нунчаки, присутствующие расхохотались.

– Что это, черт возьми? – воскликнул один из головорезов Берингера. – Да это игрушка, а не оружие! Вот снаряжение настоящих мужчин, – вытащил он нож из голенища сапога. – Для драки нужны правильные инструменты. Таким ножом взрослому быку… – но договорить ему так и не удалось.

Почти незаметным для глаза движением Гумбольдт крутанул нунчаки. Раздался сухой треск, крик, дребезжание металла – и нож покатился по деревянным половицам. Парень упал на пол рядом с ножом и со стоном схватился за запястье.

На несколько секунд воцарилось недоверчивое молчание. Игрушка всех удивила. Нунчаки признали серьезным оружием.

Гумбольдт привез их из своей поездки в Китай. Сначала крестьяне использовали их как цепок, но скоро они превратились в дешевый, но эффективный ударный инструмент. Маленькие, легко прячутся, опытному бойцу позволяют выполнить самые разные приемы: ударить, толкнуть, раскрутить, задушить. Разумеется, неопытный человек мог легко травмировать себя сам, поэтому для мастерского владения требовались многолетние тренировки. Но Гумбольдту удалось стать чемпионом в этом виде боевых искусств. Когда все с воем на него бросились, начался смертельный танец. В одной руке он сжимал трость, в другой – нунчаки. Он кружился и наносил удары по рукам, ногам и запястьям.

Настала очередь Оскара.

Он полез в сумку и достал три цилиндра, запечатанные воском, прицелился в заднюю часть комнаты и бросил их под ноги дерущихся. Помещение заполнилось едким дымом. Гумбольдт воспользовался замешательством, чтобы перевести дух и достать из кармана пальто респиратор, Оскар – тоже.

Атака на исследователя ослабела и, наконец, прекратилась. «Лесоруб» наполнился проклятиями. Шатаясь, бандиты на ощупь выбирались на улицу. Один оказался находчивым и раскрыл окно, но этого было недостаточно, чтобы освободить комнату от едкого дыма.

Несмотря на клубы дыма, Оскар бросился вперед. Глаза у него слезились, но пришлось терпеть. Гумбольдта окружили. Сзади его схватил Черный Паромщик, а спереди на него набросился злодей с кастетом. Исследователь высоко подпрыгнул и обхватил ногами шею нападавшего и словно струбциной прижал его к полу. Но Паромщик не отступал. Оскар схватил бутылку и ударил его по голове. С глухим стоном противник повалился на землю.

Юноша помог отцу подняться.

– Где Берингер?

Оскар оглянулся. Главаря и след простыл.

– Дверь там! – махнул Гумбольдт вправо. – Быстрее!

26

Задняя дверь, ведущая на лестничную клетку, была приоткрыта. Берингер сбежал.

– Трусливая крыса, – прошипел Оскар.

– Я за ним, а ты оставайся.

– Я с тобой. Здесь уже нечего делать.

– Идем, если хочешь. Только будь осторожен. Он как зверь в засаде, его нельзя недооценивать.

– Можешь мне не рассказывать, – криво улыбнулся юноша, ныряя в темноту вслед за отцом.

Через засаленные окна первого этажа проникал хмурый вечерний свет. Газовые фонари еще не зажгли, поэтому бежать в полумраке было трудно, пришлось перейти на шаг.

Тишина. Оскар снял респиратор и начал подниматься по скрипучим ступеням. Воздух пропитался запахом пива и горелого жира. Под ложечкой засосало. Только однажды он был в потайной комнате Берингера. Очень давно, но воспоминания были яркими, как будто это было вчера. Соседняя банда отобрала у него двадцать две золотые марки, и он несколько недель скрывался. Но Берингер нашел его и привел сюда. Свел с типами, которые его обокрали. После короткого допроса его отпустили, не тронув и волосинки на голове. А тех троих он больше никогда не видел и не слышал.

– Осторожнее, – шепнул он, когда они поднялись на второй этаж, и указал на дверь.

За ней находились две тайные комнаты Берингера. Гумбольдт кивнул, дал знак и снова надел респиратор. Потом достал из пальто еще два цилиндра.

Они стали по обе стороны двери и внимательно прислушались. Не услышав ни звука, исследователь осторожно нажал на щеколду. Заперто.

Он махнул Оскару, чтобы тот отошел, и стал перед дверью, широко расставив ноги.

– Открывайте, Берингер! Это ваш последний шанс. Если скажете, кто заказал меня, я сохраню вам жизнь. Я держу свое слово.

– Убирайся, ублюдок!

Раздались выстрелы. Пули пробили дверь и просвистели рядом с головой Гумбольдта. Но вместо того, чтобы отшатнуться, исследователь ловким ударом подкованного сапога сбил замок. Выскочили шурупы, металлическая щеколда с грохотом упала на пол, и дверь распахнулась.

Хайнц Берингер засел в задней части комнаты за опрокинутым столом и целился в исследователя сквозь щель в столешнице. Раздался еще один выстрел и вырвал кусочек ткани из пальто Гумбольдта. Исследователь и глазом не повел. Спокойно, словно ища смерти, он размахнулся и бросил оба цилиндра в комнату. Раздалось шипение, и повалил дым. Мгновение – и комнату окутал едкий туман. Оскар услышал кашель и хрипы, грохот и звон стекла. Среди дыма он различил едва уловимое движение, потом послышался глухой удар.

– Он хочет сбежать! Быстро!

Гумбольдт рванулся вслед за Берингером. Оскар бросился за ним. Они остановились посреди комнаты и увидели, что Берингер исчез. Окно разбито, ветер колышет занавески. Юноша подошел к окну и выглянул. Между домом и соседним зданием оставался проход, метра четыре шириной. Внизу стояло несколько мусорных баков, вдоль стены тянулись железные перила балконов и пожарные лестницы, соединявшие этажи. Они услышали скрип.

– Он там! Я вижу!

Двумя этажами выше по лестнице карабкался темный силуэт. На фоне фиолетового вечернего неба отчетливо проступал контур человека. Берингер перепрыгнул на балкон дома напротив. Оскар прикинул расстояние и покачал головой. Отчаянный прыжок. Он повернулся, чтобы поделиться наблюдением с отцом, но мимо него пронеслась огромная тень и с грохотом приземлилась на балконе напротив. Гумбольдт со стоном поднялся и продолжил преследование. В своем развевающемся пальто он напоминал черного ворона. Оскар отступил в комнату и собрал все свое мужество.

– Ошибиться нельзя, – прошептал он. – Иначе – смерть. Будешь валяться на мостовой между крысами и старыми бутылками.

Но отступать было поздно. Он разогнался и побежал.

Как будто во сне увидел разбитое стекло в оконной раме, мусорные контейнеры внизу, надвигающуюся прямо на него кованую решетку. Лицо обдало ветром.

Потом он упал.

Удар вышиб из легких воздух. Ноги сорвались вниз. Еще миг, и он полетел бы на землю, но ему удалось схватиться за перила и подтянуться. Дрожа и задыхаясь, он сел на балкон. Он не сорвался, остался жив. Легкие качали воздух, как мехи в кузнице. Раз, два. Раз, два.

Паника прошла, мозг снова заработал. Где Берингер?

Послышался скрип. Противники уже добрались до самого верха. Оскар взял себя в руки и побежал по ступенькам. Стремительно, словно белка, взлетел он по пожарной лестнице. Третий этаж, четвертый, пятый. Сердце готово было выскочить из груди. Он всегда считал, что находится в хорошей форме, но такой темп был слишком жестким. Лестница кончалась на шестом этаже. Дальше только крыша. В бледном вечернем свете Оскар разглядел водосточную трубу. Давненько не лазил он по трубам!

Юноша стиснул зубы. Прочь сомнения. Он зашел уже так далеко, что какая-то водосточная труба не сможет его остановить. А ведь раньше он часто бывал на крышах. Кому, как не ему, чувствовать себя здесь как рыба в воде?

Оскар набрал в легкие побольше воздуха, подпрыгнул, схватился за трубу, подтянулся на руках, уперся ногами в стену и медленно полез вверх. К счастью, сноровка не пропала. На крышу он попал без особых хлопот. Ни следа Гумбольдта и Берингера. Он обошел дымовую трубу и осторожно прошел по краю крыши к концу дома. Заметил на углу темный силуэт. Кто-то сидел и смотрел вниз. Отец!

Оскар с облегчением поспешил к нему. От вида, расстилавшегося перед ним, перехватило дух. Под ногами простирался весь Берлин.

– Где Берингер?

– Сбежал. Ему удалось обхитрить меня и перепрыгнуть на другую крышу. Больше я его не видел.

– Он неплохо здесь ориентируется, – заметил Оскар.

Гумбольдт кивнул. Выглядел он усталым и подавленным.

Юноша сел рядом и посмотрел вниз. С каждой минутой становилось темнее.

– Пойдем, отец. Уверен, жандармы уже давно приехали.

Он положил руку на плечо исследователя. Тот что-то крутил в пальцах.

– Что это?

Гумбольдт протянул ему предмет:

– Маленький сувенир от нашего друга. Пистолет. Берингер обронил его во время бегства.

Вечерний свет окрасил неуклюжее на вид оружие в кроваво-красный цвет.

– Комиссара это заинтересует.

– Определенно, – с трудом поднялся Гумбольдт. – Ты прав, нам нужно возвращаться. Здесь мы больше ничего не можем сделать.

В сумерках он стал похож на старика.

Комиссар Обендорфер был низеньким плотным человечком с внимательными светлыми глазами и идеально подстриженной бородкой. Он со своими жандармами уже обыскивал тайную комнату Берингера. Зажгли лампы, и теперь она была хорошо освещена.

Обендорфер как раз собирался открывать ящики и изучать их содержимое. Когда вошли Гумбольдт с Оскаром, он прервался.

– Поймали его?

Исследователь покачал головой.

– Ускользнул. Все-таки он мастер по заметанию следов.

– Берингер – тот еще головорез. Я бы удивился, если бы вы его поймали. Но, по крайней мере, вы его напугали. Сюда он не вернется, слишком уж тут горячо. Придется ему прятаться, а едва высунет нос – клац! – и мы его схватим, – он внимательно посмотрел на исследователя. – Что у вас с плечом? Позвать врача?

– Нет, все в порядке. Небольшая травма.

– Это было очень храбро с вашей стороны. Обычно я не одобряю подобные действия, но вам удалось найти логово мошенника. Мы арестовали всю банду Берингера. Что вы с ними сделали? Никогда еще я не видел столько слез.

– Немного слезоточивого газа моего собственного изготовления. Если хотите, охотно поделюсь рецептом.

– Это могло бы очень помочь в будущем, – призадумался Обендорфер. – Но, боюсь, будет сложно убедить начальство применить такие современные средства. Вернемся к Берингеру. Как прошел разговор? Удалось вырвать у него признание?

Гумбольдт полез в потайной карман и достал небольшой прибор.

– У него рот не закрывался, – передал он Обендорферу лингафон с записывающим устройством. – Думаю, этого достаточно, чтобы засадить его за решетку, если, конечно, мы его поймаем.

– Не сомневайтесь, господин фон Гумбольдт. Нет такого места в городе, где бы он чувствовал себя в безопасности. Учитывая то, какую награду за его поимку мы назначили. Кстати, мои люди подобрали на улице вашего юного друга. Я подумал, что вы сами с ним разберетесь.

Один из жандармов подвел Вилли к двери и подтолкнул к Гумбольдту. Исследователь отшатнулся от него, как от прокаженного.

Оскар схватил друга за руку и ткнул в бок:

– Что на тебя нашло? Почему ты предал нас? Почему пошел к Берингеру?

Мальчик готов был расплакаться. Он скрестил руки и уставился в пол.

– Я… Это все из-за моих карточных долгов.

– Карточные долги?

Вилли кивнул.

– Очень глупо. Мне казалось, я контролирую ситуацию, но Берингер меня обманул. Он заплатил за мое пиво, потом мы сыграли еще разок, и еще… Я пытался сказать, что так не честно, и что не буду платить, но он пригрозил, что всем расскажет. Мне стало так стыдно…

– И вместо того, чтобы рассказать мне правду, ты нас предал?

– Он выспрашивал только мелочи. Где мы живем, над чем работает господин Гумбольдт. Я ничего не придумал. Откуда же мне знать, что он Элизу…

– Сколько ты ему должен? – нахмурился Оскар.

Вилли расплакался.

– Шевели языком! Сколько?

– Пятьсот…

– Пятьсот чего? Пуговиц от брюк?

– Золотых марок.

Оскар широко раскрыл глаза:

– Шутишь? Вилли, ты же прекрасно знаешь, что он жульничает. Как ты позволил втянуть себя в игру?

– Но это же не сразу! Сначала я даже выигрывал. А потом пошла полоса неудач. Долг рос и рос… Ну да, еще и пиво…

Гумбольдт возмущенно фыркнул.

– Исчезни с моих глаз, мальчик. Я больше не хочу тебя видеть, – устало сказал он.

Вилли развернулся и пошел за жандармом, который его привел.

Гумбольдт откашлялся.

– Теперь мы должны собрать здесь все улики. Оскар, отдай господину Обендорферу пистолет.

– Пистолет? – повернулся к юноше комиссар.

Оскар достал оружие и гильзу из сумки и осторожно положил на стол. При свете ламп холодная сталь сверкала как стекло.

Обендорфер рассмотрел пистолет поближе и присвистнул.

– Сюда, ребята! Такое не каждый день увидишь, – он поднял оружие и рассмотрел со всех сторон. – Что у нас здесь? Маузер, тип С 96. Не знаю такого. Наверное, прототип. А ну-ка, Эрих, посмотри, нет ли там серийного номера?

Жандарм приблизился и покрутил пистолет в руках.

– Эрих – наш эксперт, – объяснил комиссар. – Он знает все марки и все модели. Держу пари, ты такого никогда не видел, а?

– Точно, господин комиссар. Штука действительно уникальная.

– Такое оружие не просто заполучить, – задумался Гумбольдт.

Эксперт покачал головой.

– Должно быть, это прототип. Производители берегут такие экземпляры, как золотые яйца. Достать такую вещь можно, только подключив влиятельных людей. Откуда он у вас?

– Берингер обронил, когда убегал.

Комиссар удивленно поднял бровь.

– Что ж, думаю, можем считать, что у Берингера есть хороший приятель в компании «Маузер». Может быть, он даже наладил контакты с командованием армией. Удивительно. Просто удивительно! – Обендорфер задумчиво потер подбородок. – У меня такое ощущение, что за всем этим скрывается нечто гораздо большее. Дело приобретает политическую окраску.

Пока он это говорил, его помощник проверил магазин и вынул оттуда последнюю пулю. Он сравнил ее с гильзой, которую Оскар положил на стол, и присвистнул. Юноша подался вперед, чтобы лучше рассмотреть.

– Взгляните, господин комиссар, – пододвинул он улики Обендорферу. – Вам они ничего не напоминают?

Комиссар поднес предметы к свету и внимательно осмотрел каждый миллиметр.

– Черт меня подери! – пробормотал он. – Неужели это то, что я думаю?

Эрих кивнул.

– В чем дело? – подошел Гумбольдт.

Обендорфер криво улыбнулся.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, господин Гумбольдт. Ваша находка вывела нас на очень горячий след. – Он поднял пистолет и патрон. – Естественно, нам придется проверить все в лаборатории, но я уверен, что перед нами оружие, из которого были убиты наш уважаемый император и его супруга.

27

Той же ночью…

На улице было темно, бушевала гроза. Ветер раскачивал деревянные стены лесной хижины и так свистел под крышей, что казалось, хочет поднять дом в воздух.

Оскар сгорбился над книгой в углу под газовым светильником и пытался сосредоточиться на повествовании. Но из головы не выходили события прошедшего дня. Бегство Берингера, измена Вилли и открытие комиссара Обендорфера. Слишком много, чтобы все понять. Выходит, Берингер не только в Гумбольдта стрелял, он еще и императора убил. Но почему? Главарь шайки достаточно хитер, конечно, но он не террорист. Зачем убивать императора? Гумбольдт убежден, что Берингер действовал не сам, а выполнял чей-то заказ. И кто бы ни был заказчиком, он уже знал, что покушение на исследователя потерпело неудачу. Что теперь? Что нужно этому неизвестному? А если он не один? Может быть, замешана целая группа. Неужели Гумбольдт представляет для них угрозу? И если да, то почему? А вдруг кто-то проявляет интерес к машине времени?

Вопрос за вопросом.

Теперь, когда противники знают, что существует большая машина, они наверняка попробуют прибрать ее к рукам. Гумбольдт решил круглые сутки не спускать с нее глаз, и Оскару выпала очередь дежурить первым. Он здесь до полуночи, а потом его сменит отец.

Какие неприятности их подстерегают?

Поплотнее завернувшись в шерстяное одеяло, он попробовал следить за приключениями Леонарда и Тома Оутрама в поисках народа туманов. В романе рассказывалось о сокровище – огненно-красных драгоценных камнях, которые охраняло чудовище, пожирающее людей. Книгу написал Генри Райдер Хаггард и называлась она «Копи царя Соломона».

К нему прижалась Вилма. Она зарылась клювом в перья и крепко спала. Оскар и сам чувствовал, что устал, но спать было нельзя. Он взглянул на часы и отметил, что терпеть осталось всего лишь полчаса.

Хижина снова задрожала от порыва ветра и дождя, на крышу посыпались ветки и листья. Вдали послышался раскат грома.

– Что за ночь, – покачал головой Оскар. – Если бы я не знал, где я, решил бы, что попал на шабаш ведьм. Как ты можешь так спокойно спать? Ладно, разомну-ка я ноги и посмотрю, все ли в порядке. Ты спи, я сам со всем справлюсь.

Он нежно погладил Вилму по голове, встал и похромал к Герону, засунув руки в карманы. Правая нога затекла от сидения.

Маленький робот, как обычно, стоял на посту в носовой части машины времени и равнодушно смотрел на юношу. Наверное, был занят какими-нибудь сложными математическими вычислениями. Можно подумать, что он выключен, но еле заметное свечение глаз свидетельствовало о том, что он всего лишь находится в режиме ожидания.

Стены снова вздрогнули. Дождь с такой силой лупил по крыше, что любой другой на месте Оскара давно бы испугался.

«Боже, боже, боже, – думал Оскар. – Мерзкая погода. Придет ли в такую грозу Гумбольдт? И вообще, кто сможет украсть машину времени? Она слишком громоздкая, чтобы ее можно было куда-то переместить».

Снаружи заскрипело дерево. Потом раздался грохот. Наверное, ветка упала на крышу. Или это Гумбольдт?

Оскар подошел к двери. Посмотрел в замочную скважину. Небо разорвала молния, и на короткий миг ярко осветила лес. Никого.

– Эй?

В ответ только шум грозы.

– Есть тут кто-нибудь? – Оскар открыл дверь и высунул голову.

Настоящий шабаш ведьм! Темные силуэты деревьев жутко выделялись на фоне мерцающего неба. Тучи пронзали бесчисленные молнии.

Юноша закрыл дверь, задвинул засов и вернулся в тепло. Как же приятно, когда между тобой и бушующей природой находится несколько сантиметров дерева. Разведка пошла на пользу: усталости он больше не чувствовал. Еще немного, и его сменит отец. Он уже ждет не дождется, когда уляжется в постель и натянет на голову одеяло.

Оскар шел за книгой, когда снова сверкнула молния. Она была ярче, чем предыдущие. Как будто ударила прямо за окном. На полу отразился светлый прямоугольник. Прямоугольник с жирным пауком посредине. Руки вытянуты в стороны, ноги упираются в нижние углы. Готов броситься на новую жертву. Пол под ногами Оскара задрожал от грома. Ледяной страх сковал все тело. Таких больших пауков не бывает. Он поднял взгляд. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как на него надвигается черная тень. Удар. Он с такой силой упал на пол, что из легких вышибло дыхание. Как будто с разбегу наткнулся на стену. Из глаз посыпались искры. Юноша лежал на полу и с трудом дышал. Наконец, целую вечность спустя, легкие наполнились живительным кислородом.

– Ну, малыш, не думал, что мы так скоро увидимся?

Тень нависла прямо над ним. Крепкая, мускулистая, сильная.

Берингер.

Искривив губы в ухмылке, на него смотрел сам главарь шайки. Не успел Оскар ответить, как в мастерской раздался оглушительный вой.

ТРЕВОГА… ТРЕВОГА!

Берингер обернулся.

Высоко на машине стоял Герон, и глаза его пылали, как два красных уголька.

ТРЕВОГА… ТРЕВОГА!

– Что это?

– Герон, – пропыхтел Оскар. – Программа защиты… активирована.

В груди словно огонь горел. Хорошо, если он ничего не сломал.

– Сделай так, чтобы шум прекратился. Немедленно.

– Не могу… – покачал головой Оскар, еще не пришедший в себя после падения.

Берингер схватил его за воротник и хорошенько тряхнул.

– Я сказал, сделай так, чтобы он замолчал. Шевелись!

– Эта… защитная система… автоматическая… нельзя отключить, – выдавил Оскар. – Отец сконструировал ее так… на случай, если кто-то захочет украсть машину времени…

ТРЕВОГА… ТРЕВОГА!

– Спорим, я ее выключу? – Берингер отшвырнул Оскара и бросился к машине. По дороге он подхватил тяжелый гаечный ключ.

– Нет! – крикнул Оскар. – Этого делать нельзя! Он незаменимый, машина без него не работает.

Он с трудом поднялся, превозмогая боль.

– Мне все равно, – крикнул Берингер. – Если эта штука не перестанет шуметь, я раскрою ей череп. Ты слышишь меня, жестяной ящик? Замолчи!

Берингер подбежал к машине времени и взметнулся по ступенькам в кабину. Стиснув в руке тяжелый гаечный ключ, приблизился к панели управления.

ТРЕВОГА… ТРЕВОГА!

Оскар собрался с силами и рванулся за Берингером. Нужно что-то делать! В груди горел огонь. Он схватился пальцами за поручень и, превозмогая боль, начал подтягиваться по ступенькам. Берингер замахнулся гаечным ключом.

– Если ты немедленно не прекратишь этот спектакль, чертов…

Больше сказать он ничего не успел. Оскар обхватил его сзади и ударил в подколенную впадину. Этому трюку его научил отец. Боевой прием с Дальнего Востока, предназначенный именно для того, чтобы обезоружить могущественного противника. Берингер упал как подкошенный. Он раскинул руки, пытаясь вернуть равновесие, но ударился о Герона. Вой прекратился. Глаза робота быстро замигали. Раздался глухой гул. Тревожный сигнал, но сейчас Оскар не мог ничего сделать. У него было более важное дело.

– Отпусти меня, идиот, – кричал Берингер, пытаясь освободиться. – Клянусь, я переломаю тебе все…

«Кости», – наверное, хотел он сказать, но тут Оскар ударил его локтем в живот, так что послышались только хрипы. Брюшные мышцы у бывшего боксера были словно отлиты из железа. Он быстро пришел в себя, руками – будто стальными тисками – обхватил шею Оскара и крепко сжал. Юноша попытался освободиться, но это все равно, что пытаться вырвать из земли корни дерева. Снова из глаз посыпались искры, на этот раз они были гораздо ярче. Мерцающие огни, что-то вроде электрического гудения. Характерный запах нагретых проводов. Оскар скосил глаза и заметил, что маховик пришел в движение. Дуги вздрогнули и плавно двинулись вниз. Гудение постепенно превращалось в гул. Пол под ногами завибрировал. Воздух стал нестерпимо жарким, окутал, словно одеялом, и проник под одежду.

Берингер тоже это заметил и ослабил хватку.

– Какого черта?..

И тут их поглотил хаос. Визг, как от миллионов освобожденных душ. Нестерпимо яркий свет, такой, что пришлось крепко зажмурить глаза. Оскар понял, что они пересекают время. Но ощущения были не такие, как в прошлый раз. Что-то подсказывало ему, что сейчас они движутся вперед. Навстречу будущему.

28

Гумбольдт последний раз взглянул на наручные часы. Скоро двенадцать. Пора выходить. Если бы только погода была получше!

За дверью бушевала гроза. Несколько часов назад он посмотрел на барометр и увидел, что приближается непогода, но никак не предполагал, что все будет так плохо. Взять зонт? Ураганный ветер все равно вырвет его из рук. Лучше всего длинное пальто и широкополая шляпа. И не забыть индукционную лампу, на улице темно – хоть глаз выколи.

Он недовольно посмотрел в небо, которое озарила молния, и пошел. На полпути остановился передохнуть. Дверь конюшни раскрылась и хлопала на ветру. Пока он ее закрывал и задвигал засов, животные следили за ним своими большими глазами.

Пора. Иначе Оскар подумает, что о нем забыли.

При свете лампы ливень напоминал метеоритный дождь. Ветер рвал полы пальто и пригибал траву и кусты к земле. Подняв воротник и низко надвинув шляпу, исследователь тяжелой походкой двигался во мраке. Вспышка молнии залила лес ослепительным светом. По небу прокатился глухой раскат грома. К счастью, деревья в некоторых местах были помечены, иначе найти дорогу было бы трудно. Снова блеснула молния. На этот раз гром раздался через более короткий промежуток – явный признак того, что гроза приближается. Он стер с лица капли дождя. Придется убедить Оскара подождать, пока гроза не кончится. С такой скоростью, как она приближается, это будет совсем недолго. Через полчаса все успокоится.

Снова вспыхнул свет. Но в этот раз это был целый каскад вспышек. Небо устроило настоящий спектакль. Гумбольдт втянул голову в плечи. Он вспомнил истории про коров, в которых падала молния, когда те стояли под деревом, и они оставались там лежать, прямые, как палка. Просто валились на бок и вытягивали ноги. Не хотелось бы, чтобы жизнь кончилась именно так. Быстрее под крышу!

Он пробежал несколько шагов и остановился. Где же гром?

Свет был таким ярким, что он был уверен: молния ударила совсем рядом. Исследователь приподнял поля шляпы и посмотрел в направлении хижины. Лес осветил еще один каскад вспышек. На сетчатке остался темный контур мастерской. Когда Гумбольдт понял, что он только что увидел, у него перехватило дыхание. Лучи света проникали из стыков между досками и из слухового окна. В хижине было светло. Теперь он услышал и сигнал тревоги, который раньше не слышал, наверное, из-за грозы.

ТРЕВОГА, ТРЕВОГА.

Гумбольдт побежал. Ветер дул в лицо, как будто хотел задержать. Человек с трудом боролся со стихией, утопая ногами в слякоти. Целая вечность прошла, пока он добрался до хижины.

Тяжело дыша, навалился на дверь. Заперто. Огни внутри погасли, сигнал тревоги замолчал.

– Оскар? С тобой все в порядке? Открой дверь. Это я, отец.

Никакого ответа.

Сквозь щели проникал только слабый свет газового светильника. Гумбольдт забарабанил кулаками по деревянной двери.

– Оскар, открывай! Я пришел тебя сменить.

С ненавистью покосился он на дверной замок. Новая модель, которую невозможно открыть снаружи. Был бы у него ключ! По соображениям безопасности от мастерской был только один ключ, и он находился сейчас внутри.

Вдруг Гумбольдт почувствовал запах. Он ошибается, или запахло электричеством? Исследователь забеспокоился.

– Открывай, Оскар! – закричал Гумбольдт. – Я знаю, что ты внутри. Считаю до трех и ломаю дверь. Раз, два, три.

Когда ничего не произошло, он снял пальто и шляпу и перешел от слов к делу. Легче было сказать, чем сделать. Опасаясь кражи и шпионажа, он хорошенько укрепил хижину. Никогда бы не подумал, что придется вламываться туда самому. После двух неудачных попыток он как следует разогнался и ударил пяткой. Мастерская зашаталась, но дверь осталась на своем месте. Исследователь насквозь промок, плечо болело. Он сердито подошел ближе и задумался. Как туда попасть? Может, через слуховое окно? У дерева неподалеку некоторые ветки почти касались домика. Только вот как на них забраться? Но если он хочет узнать, что случилось в хижине, ничего другого не остается. Он обхватил ствол руками и ногами и подтянулся. Утомительный прием, но работает. Он видел нечто похожее у древесных людей Папуа-Новой Гвинеи. Они проделывали это с легкостью. Но, правда, лазать под проливным дождем им не приходилось. Наконец, метра через два ему удалось ухватиться за толстую ветку и занять более удобную позицию. Дальше будет легче. Следующую ветку уже можно было обхватить. Он уже собрался подтянуться, когда небо снова осветила молния.

Прямо перед ним, на сломанном сучке висел кусочек ткани. Толстая плотная серая шерсть, какую используют для курток и брюк. Гумбольдт остолбенел. Взял лоскут и поднес к самым глазам. Такой материал он уже видел. Куртка Берингера!

Находка так его поразила, что он потерял равновесие и упал вниз. Больно ударился о землю. Нет, умолял он. Пожалуйста, не это. Только не Оскар.

Его охватило отчаяние. Но вдруг из щелей хижины снова просочилось сияние и мерцание огней. Тьму прорезали лучи света. Послышалось характерное гудение.

Машина времени! Оскар вернулся!

Или Берингер?

Прихрамывая и морщась от боли, Гумбольдт поспешил к двери. Одежда позеленела от древесной коры, руки и ноги покрылись слоем грязи. Никакого оружия у него не было, поэтому он подхватил крепкий сук и стал в боевую стойку. Если дверь откроет Берингер, его ждет разочарование.

Машина внутри успокоилась. Гудение постепенно стало тише и скоро совсем смолкло. Гумбольдт услышал, как спустилась лесенка. Кто-то возился у двери. Отодвинулся засов, и распахнулась дверь. Гумбольдт напряг все мышцы.

В свете появилась темная тень. Растрепанные волосы, изорванная одежда. Короткий миг напряжения, и он услышал голос:

– Отец? Это ты?

– Оскар!

Исследователь бросился вперед и заключил сына в объятия.

– Ты жив! Бог мой, я так за тебя волновался. Я услышал сигнал тревоги Герона и видел огни. А потом нашел вот это, – он передал кусочек ткани Оскару. – Берингер?

Юноша кивнул.

– Где он? Здесь? Я его в порошок сотру!

– Успокойся, – сказал Оскар, и Гумбольдт заметил в уголках его рта слабую улыбку. – Он исчез.

29

В то же время, в другом месте…

Колокол Берлинского собора пробил двенадцать. Полночь. Над городом плясали ветер и дождь, полыхали молнии.

Члены почтенной Ложи огня и камня собрались в своем храме и склонили головы. По куполу над ними барабанили капли дождя. Зал тонул в мерцающем свете множества свечей.

Натаниэль Штрекер с трудом скрывал беспокойство. Что-то случилось. Иначе зачем Великому Мастеру созывать их в такой час?

Усталый и небритый, он надел костюм, закрыл лицо маской и поспешил в храм. Все остальные уже собрались.

Досточтимый Мастер приветствовал Штрекера кивком головы и дал понять, что тот может занять свое место. Затем поднял руку.

– Воздаем хвалу всевидящему архитектору.

– Воздаем хвалу всевидящему архитектору.

– В твоем свете хочу вести я жизнь свою, не уклоняясь от своих обязанностей и подчиняясь внутренней правде.

Великий Мастер обвел взглядом собравшихся. Казалось, он хотел испытать веру каждого. То, что он увидел, похоже, его удовлетворило.

– Мои дорогие братья, – начал он низким голосом. – Обстоятельства вынудили меня позвать вас сюда сегодня ночью. Знаю, вам было нелегко, но выхода не было. Наша миссия под угрозой. Покушение на Карла Фридриха фон Гумбольдта потерпело не-удачу, как вы уже знаете. Хайнц Берингер, которого рекомендовал брат Натаниэль, не смог завершить задание и запустил целую цепочку событий, которые больше не позволяют нам действовать втайне.

Натаниэль Штрекер вздрогнул. Что он говорит? Берингер отказался? Что, черт возьми, случилось?

Великий Мастер снова обвел всех взглядом. Сложно было сказать, о чем он сейчас думал.

– Мы все совершили ошибку, недооценив нашего противника, – продолжил он. – Как мне сообщили, рядом с домом Гумбольдта произошла перестрелка. Исследователю не только удалось увернуться от пуль Берингера, он заставил того бежать и при этом выжег половину леса. Мои осведомители в полиции говорят, что сегодня вечером в «Лесорубе» была арестована вся банда Берингера. Сам он исчез, но оставил жандармам важные улики. Одна из них – мой автоматический пистолет.

Послышались испуганные возгласы.

– Вот именно. Теперь оружие, из которого был убит император, находится в руках полиции.

– Это ужасно! – воскликнул Георг Штангельмайер. – Весь наш план под угрозой срыва!

– Теперь вы понимаете всю срочность нашего заседания? – спросил Фалькенштейн. И словно для того, чтобы усилить его слова, над крышей прозвучал раскат грома.

– Проклятье! – не унимался Штангельмайер. – Что же теперь делать?

– Прежде чем сыпать проклятьями, – одернул его Фалькенштейн, – не забудь, где ты находишься, брат Георг. Мы должны сохранять спокойствие. Есть вопросы?

– Что случилось с Берингером? – спросил Исмаил Карренбауэр. – Его схватили?

– Нет, его местоположение неизвестно, – ответил Великий Мастер. – Никто его не видел. Вероятно, он залег на дно или сбежал за границу. – Он скрестил руки за спиной: – Как видите, положение тяжелое. Но не безнадежное. У нас еще остается определенная свобода действий, чтобы завершить игру в свою пользу. Думаю, всем понятно, кто сейчас наш противник. Сведения о Гумбольдте правдивы, если не сказать, несколько преуменьшены. Даже если нам не угрожает непосредственная опасность с его стороны, всегда лучше хорошенько узнать противника и быть готовыми к его методам. Гумбольдт – выдающийся противник. Но он один. А нас много. Мы – организация со связями во всех важных учреждениях. Нам хватило ума, чтобы не оставлять компрометирующих документов, так что выйти непосредственно на нас невозможно. Меня беспокоит только оружие. Рано или поздно баллистики из уголовной полиции узнают, что именно из этого оружия был застрелен император. Нужно проникнуть в помещение, где хранятся вещественные доказательства, и похитить эту улику. Наш уважаемый начальник полиции брат Фердинанд позаботится, чтобы все обошлось без инцидентов.

Упомянутый брат склонил голову.

– Но даже если нам и удастся замести следы, нельзя относиться к этой неудаче легкомысленно. Проблема остается. Гумбольдт жив, и у него действующая машина времени. – Фалькенштейн задумчиво зашагал по комнате. – За последние дни у меня было время подумать. Поэтому появилась интересная мысль, – он повел плечами. – До сих пор мы исходили из того, что аппарат представляет для нас угрозу. То, что Гумбольдт может вернуться и предотвратить покушение, так затуманило наши головы, что мы даже не подумали, что машина дает нам огромные возможности. Только подумайте, сколько всего можно сделать! Можно целенаправленно изменять прошлое. И эти изменения привели бы нас к управлению всей Европой, да что уж там – всем миром. Представляете, если бы в 1492 году Новый Свет открыл немец, и североамериканский континент первыми заселили бы немцы. Англия, Франция и Россия пресмыкались бы перед нами. Возможности этого аппарата неограниченны. Там, где были обнаружены ценные полезные ископаемые, первыми появились бы немцы. Алмазные россыпи, золотые жилы, нефтяные месторождения. Территория немецкого государства. Мы смогли бы стать первыми и в области изобретений. Не говоря уже о тех возможностях, которые еще только предстоят в будущем. Совершенно верно, дорогие мои масоны: в будущем. Необъятные перспективы. Можно ли представить, какие технические достижения нас ждут? Оружие – не самое главное средство для победы. Машины, автоматы, летательные аппараты, о которых сегодня можно только мечтать. И все это под немецким флагом, – он значительно посмотрел на присутствующих. – Захватывающе, правда? Однако от нас потребуется кое-что изменить. Вместо того чтобы и в дальнейшем действовать скрытно, нужно о себе заявить.

Штрекер сглотнул:

– Но мы не наемники. Мы члены правительства, государственные служащие.

– Нет, брат Натаниэль, – возразил Фалькенштейн и покачал головой. – Мы гораздо больше. Мы военный совет нового образца. Мы элита руководства империей. Кто, кроме нас, обладает властью нанесения удара Карлу Фридриху фон Гумбольдту? Этот человек только что превратился в самого главного врага государства. Пора решительно выступить против него.

– На каком основании, досточтимый Мастер?

Фалькенштейн отмахнулся:

– Неважно. Что-нибудь придумаем. Конспирация – всегда хороший аргумент. Кто знает, действительно ли оружие обронил Берингер? Может быть, оно все время было у Гумбольдта, и тот просто хотел перевести подозрение на другого. Может быть, императора убил именно он? Пока дело не дойдет до судебного разбирательства, все ниточки находятся у нас в руках, и мы можем диктовать, что нужно делать, а что – нет. Имея в своем распоряжении машину, мы сможем подсунуть любой компрометирующий материал, – он расправил плечи. – Завтра утром я отправлюсь к нему с отрядом моих лучших людей, арестую всех и, конечно, конфискую машину времени. Потом оставлю достаточно улик, чтобы обвинить Гумбольдта в государственной измене и убийстве нашего любимого императора, что позволит передать дело в суд. Если у нас будет то, что мы хотим, мы основательно изучим теорию путешествий во времени и выясним все возможности аппарата. При условии, что машина действительно в рабочем состоянии, – Штрекер мог бы поклясться, что под маской Фалькенштейн ухмыляется. – Да, друзья мои, сегодня особенный день. Сегодня мы отказываемся от тайной жизни и открыто заявляем о себе. Говорю вам: наше время пришло! Мы достаточно действовали в тени. Мы видели, как взошли семена наших усилий, как они проросли и расцвели, теперь же настал час собирать урожай. С завтрашнего дня начинается новая эра. Эра, которой будет отведено почетное место в хронике нашей ложи. – Он вернулся и сел на стул. Глаза его блестели в темноте. – Дорогие братья, теперь все зависит только от вас. Вам решать. Кто за то, чтобы приступить к выполнению плана, поднимите, пожалуйста, руки.

Все руки взметнулись в воздух.

30

Собравшихся освещал бледный свет кухонной лампы. Все расселись вокруг Оскара. Гумбольдт, Берт, Лена и Мышонок. Даже Герон присутствовал.

Шарлотте казалось, что Оскар ужасно выглядит. Ей хотелось взять юношу за руку, но тогда бы он не смог есть. А ведь он валился с ног от усталости. Щеки запали, тело было покрыто синяками и царапинами, одежда испачкалась. Но что-то появилось в его глазах, из-за чего он казался более взрослым и зрелым. Пока он поглощал свою любимую еду – жареную картошку с салом, луком и яичницей, они не сводили с него глаз.

– Ну ты и проголодался, – заметила Лена. – Такое ощущение, что несколько дней ничего не ел.

– Не ел, – согласился Оскар. – По крайней мере, как следует. Только какие-то крохи, которыми и не наешься.

– Рассказывай уже, что случилось, – не утерпел Берт. – Ты путешествовал во времени? А куда?

– Что с Берингером? Рассказывай! Мы хотим знать все до мельчайших подробностей.

– Оставьте его в покое, – заявила Шарлотта и мягко коснулась руки друга. – Не видите, он совсем без сил? Хочешь еще яичницы, Оскар?

– Большое спасибо, очень мило с твоей стороны, – согласился Оскар и улыбнулся девушке. Многообещающая улыбка для Шарлотты, а вот для остальных, которым придется еще подождать, – настоящая пытка.

Следующие пять минут было слышно только жевание и глотание. Наконец, он насытился. Он глотнул чаю, вытер рот и издал непроизвольный звук отрыжки.

– Извините, – откинулся он на спинку стула.

– Наелся?

– Еще как! Больше ни кусочка не влезет.

– Тогда рассказывай, – велел Гумбольдт. – Я уже знаю, что на тебя напал Берингер, и знаю, что вы активировали машину времени. Что случилось потом?

– Сначала я потерял сознание, – ответил Оскар. – Может быть, из-за того, что машина совершила сильный скачок, а может, я ударился головой – не могу сказать. Знаю только, что в глазах потемнело, и я ничего не чувствовал.

– А потом?

– Очнулся оттого, что кто-то хлопал меня по щекам, а потом услышал голос. Голос Берингера. «Открывай глаза, или я тебе всыплю! Я знаю, ты меня слышишь!» Я открыл глаза и увидел луг, окруженный кустами и деревьями. Над моей головой смыкались густые ветви. И вдруг я все вспомнил. Гроза, молния, нападение. Что-то загудело. Мы боролись, боролись. Вспомнил, как наэлектризовался воздух, как запахло горячим металлом. Я спросил, где машина времени, где мы, но Берингер не знал. Он как-то изменился. Уже не был таким заносчивым и самоуверенным. Одежда на нем была грязной, рукав куртки разорван, а на правой штанине – огромная дыра. Что-то такое было у него в глазах… Паника? Чего он испугался? В общем, ничего хорошего это не сулило.

«Что это за штука? – спросил он. – Отвечай! Машина времени?» Я объяснил, что мы только что совершили скачок во времени и, очевидно, потерпели кораблекрушение. Хотел встать, чтобы осмотреться, но почувствовал, что руки связаны тонким шпагатом. «Что, черт возьми, происходит?» – возмутился я и попросил меня развязать. Вместо этого Берингер затравленно оглянулся. И снова этот странный взгляд… Я продолжил расспрашивать, и он ответил, что когда мы здесь оказались, нас обстреляли какими-то странными штуками. В доказательство он сунул руку в карман и вытащил кусок металла, похожий на морскую звезду с приделанным рыболовным крючком. Берингер рассказал, что стреляли из металлической машины с длинными крыльями. И жужжала эта машина, как стрекоза.

Я согласился, что это опасно, но нам все же нужно к машине времени. Я объяснил, что без нее мы не сможем вернуться в наше время. Можете представить мой ужас, когда я узнал, что он понятия не имеет, где машина сейчас. Берингер рассказал, что специально отошел подальше и не запомнил места, где она стояла. И заявил, что никакой машины времени там вовсе не было. Пришлось мне рассказывать про защитное поле, но, похоже, он так ничего и не понял.

Оскар развел руками.

– В общем, мы не представляли, в каком времени находимся, и никакой надежды на скорое возвращение не оставалось. Берингер ослабил веревку на моих запястьях, но совсем развязывать не захотел. Мне показалось, что мы были довольно далеко от своего времени, потому что место не вызывало у меня никаких ассоциаций. Я видел лес и луг, но не было даже и следа озера. И везде виднелись какие-то траншеи и котлованы, слишком аккуратные и явно искусственного происхождения. Да и сам пейзаж. Холмов было гораздо больше, чем я помнил. Какие силы над ним потрудились? Вдруг Берингер поднял голову и прислушался. Теперь и я услышал. Жужжание, как от крыльев гигантских насекомых.

Берингер схватил меня за связанные руки и потянул за собой. Уж я-то знаю, какое у этого негодяя чутье. Если он говорит, что дело пахнет жареным, то так оно и есть.

Пригнувшись, мы добежали до ближайшего котлована и спрятались. Я осторожно приподнял голову. Между побегами растений заметил, что в лесу мелькает что-то серебристое. Как будто метрах в пятидесяти от нас передвигалось насекомое. Оно жужжало и сновало туда-сюда, поднималось и снова опускалось, и звуки напоминали гудение моторов дирижабля.

На поляне была еще одна такая штука, метра два высотой.

– И что это было? – не выдержала Шарлотта.

– Это я узнал потом. Сперва я только разглядел, что у нее вытянутое тело, состоящее из нескольких сегментов, несколько пар ног и шарообразная серебристая голова. Когда я увидел ряд длинных зубцов снизу, у меня мороз пробежал по коже. Можете представить, как я испугался. Мы тихо сидели в котловане, пока шум не прекратился, и только тогда осмелились выбраться. Опасность миновала. Но мне очень хотелось узнать, что же это такое.

«Есть желание разузнать побольше? – шепнул я. – Что скажете, если мы пойдем за этими штуками? Посмотрим, откуда они?» Ох, и возмутился Берингер. «Ты с ума сошел? Они нас поймают, как пить дать!» «Тогда нужно быть очень осторожными!» – не отступал я. К тому же, это была единственная возможность узнать, где мы и как можно убраться отсюда. Скрипя зубами, Берингер согласился. И мы пошли.

31

– Купол был большой, – продолжал Оскар. – Как Эйфелева башня и рейхстаг вместе взятые. Или как подводный город Александра Ливаноса. Самое большое искусственное сооружение, какое я видел. Гигантский сверкающий пузырь, рядом с которым деревья казались игрушечными. Хотя купол был за километр от нас, он закрывал половину неба. Я онемел. Стоял как зачарованный и, прищурив глаза, смотрел на гору из стекла и стали, неожиданно представшую перед нашим взором.

«Это Берлин, – пробормотал я. – Узнаю этот вид из-за верхушек деревьев. Если учесть местоположение солнца, то это как раз то направление. Город должен находиться под куполом, а это значит, мы в будущем».

Берингер что-то проворчал, но со мной согласился. Даже развязал мне руки. Странно, как необычные ситуации могут сплотить людей.

Оскар улыбнулся Шарлотте, и та улыбнулась в ответ.

– Идти оказалось дольше, чем мы предполагали, – рассказывал он дальше. – Я уже думал, что мы никогда туда не доберемся, как лес внезапно кончился. Перед нами до самого купола простирался зеленый луг и окружал конструкцию кольцом. Безупречная полоска свежей травы, шириной метров пятьдесят. Пустая, как футбольное поле.

Ни кротовых нор, ни проплешинок. Все стебельки одинаковой длины, как будто под линейку подстриженные. Да и лес выглядел странным. Ни одна веточка не торчит, ни одного желтого листочка. Естественная стена из пышной зелени. Похоже… – Оскар задумался: – …на искусственное. Как английский сад.

Я собрался с мужеством и ступил на идеальную зелень. Появилось странное ощущение. Как будто я попал на запрещенную территорию. В голове промелькнуло, что должна быть какая-то защита, мины или что-то в этом роде, но никаких следов не было видно. Сначала я шел очень осторожно, но когда понял, что ничего не случится, пошел смелее. Садовник не появился, сигнализация не включилась. Ничего страшного.

Я повернулся и подал Берингеру знак следовать за мной.

Он был таким бледным, что лицо его буквально светилось на фоне леса. Видно было, с какой неохотой покидает он укрытие и идет ко мне. Когда он подошел совсем близко, – трясущийся, оборванный, – я удивился, как мог его бояться. Но потом вспомнил о его трусливом выстреле, как он выслеживал нас и застрелил Элизу, и мое сочувствие испарилось.

Купол высился перед нами, как огромная стена из стекла и стали. Отдельные элементы так искусно соединялись друг с другом, что напоминали лист бумаги. Стекло, металл, металл, стекло и дальше то же самое. Я протянул руку и коснулся поверхности. Теплая. Может быть, от солнца, а может, от внутреннего источника энергии. Кончиками пальцев я уловил легкую вибрацию. Приложил ухо к стене и прислушался. Ничего. Только эта вибрация. Как будто ухо касалось живота огромного кита. Мы пошли вдоль купола, но не нашли ни отверстия, ни двери. Конструкция была совершенно безупречной. Безупречной, однообразной и скучной.

Наконец, Берингер пришел в себя и заговорил.

«Где-то должен быть вход, – сказал он. – Не может быть, чтобы не было ни одной двери». Не успел я его удержать, как он размахнулся и впечатал ботинок в стену.

– Нет! – вырвалось у Шарлотты.

– Да, – улыбнулся Оскар.

– Как можно быть таким глупым?

– Я тоже задавался таким вопросом, но непоправимое уже случилось.

– Что именно?

– На опушке леса я заметил движение. Толкнул Берингера и указал наверх. В двадцати-тридцати метрах от нас из чащи вынырнула фигура. В раскрашенной красно-черной маске, увешанная шкурами, листьями и кусочками коры, так что больше напоминала животное. Но было ясно, что это человек. Очень маленький человек.

Незнакомец довольно долго стоял, потом поднял руку и помахал. Когда мы не отреагировали, он откинул маску. Оказалось, что это не он, а она. Девочка. Лет десяти или одиннадцати. Крутой лоб, курносый нос с веснушками. Глаза перепуганные. Когда она подошла поближе, я заметил, что у нее очень светлая кожа, почти как у альбиноса.

– Кто такой альбинос? – поинтересовался Мышонок.

– Живое существо, в коже которого отсутствуют пигменты, – отмахнулся Гумбольдт. – Меня интересует, что было под куполом. Девочка вам ничего не рассказала?

– Подожди, – ответил Оскар. – Я как раз к этому подхожу. Она говорила на нашем языке, хоть и со странным акцентом. Кроме того, она очень сердилась из-за того, что мы устроили. Очень боялась чего-то, что называла «друулы».

– Друулы? – нахмурился исследователь. – Никогда не слышал.

– И я тоже. А она даже удивилась, что мы не знаем такого. Девочку, кстати, звали Тецц.

– Странное имя.

Оскар рассмеялся:

– Она тоже считала, что мы очень странные, поверьте. Особенно когда я сказал, что хочу попасть в купол. «К друулам? Вы с ума сошли, – воскликнула она. – Продолжайте, если хотите, но я ухожу. Не хочу, чтобы меня снова заперли».

Я ее удержал. Сказал, что мы не местные и не знаем, кто такие друулы. Она выдала еще несколько странных названий: наноботы, трекеры, жнецы, собиратели, строители и сторожа. Можете представить, как глупо я выглядел.

– Еще как можем, – ухмыльнулась Шарлотта.

– Взгляд у Тецц стал недоверчивым. Она внимательно меня оглядела и спросила, не птицы ли мы. И тут раздался вой. Как будто сирена включилась. Потом послышался треск. У Тецц от ужаса глаза стали круглыми. Не говоря ни слова, она развернулась и бросилась в лес. Теперь мне стало по-настоящему страшно. Мы с Берингером переглянулись и побежали за ней. Когда добежали до опушки, я оглянулся. Меня одолевало любопытство. На куполе появилась трещина, затем метрах в двадцати от нее – еще одна. Они шли сверху вниз и делили купол на три части. Пока я смотрел, трещины стали шире, средняя часть выдвинулась вперед, как кусок торта. Я стоял, точно парализованный. Внутри этого торта были какие-то огромные существа. Я так удивился, что забыл о том, что нужно прятаться.

Одно существо вышло из тени купола. Передвигалось оно на четырех ногах, причем задние конечности были значительно короче передних. Почти как у гориллы. Высотой оно было метров десять, но совсем без меха. Между огромными передними лапами я заметил оси, шестерни, винты и пропеллеры, придаточные механизмы и сочленения. Голова у него была полукруглой, на передней части находились два разреза, похожие на глаза, и отверстие для носа. Рта у этого существа не было. На плечах были две лампы, которые разгорались, едва оно начинало двигаться. Это зрелище меня так заворожило, что я не обратил внимания на двух стрекоз, вылетевших из верхней части купола.

Я бы так и стоял, если бы не вернулся Берингер и не схватил меня за руку. «Что ты делаешь? – кричал он. – Мы должны бежать». И мы побежали. Мимо проносились кусты и деревья, по лицу хлестали ветки, я падал, вскакивал и снова бежал по лесу. Вокруг начался ад. Слышалось оглушительное жужжание и грохот, огромные стволы ломались как спички. Чудовище, похожее на обезьяну, прокладывало себе путь, уничтожая все, что попадалось на пути. Мы бежали со всех ног, но это создание было быстрее. Стрекозы летали так низко, что я ощущал потоки воздуха от их крыльев. Меня схватили и подняли в воздух. Берингер бежал впереди меня и петлял, как заяц. Но это ему не помогло. Его схватили. И Тецц тоже, хотя она и опережала нас на несколько метров. Всех нас бросили в корзину на спине машины. Сделав это, существо ушло из леса и вскарабкалось на купол. Не успели мы понять, что происходит, как уже были внутри. Заработали рычаги, и отверстие закрылось. Мы оказались в ловушке!

32

– Вот это да!

– И что случилось потом?

– Рассказывай!

Всем хотелось узнать, что же было дальше.

Шарлотта даже забыла, что хотела пить, и заметила только теперь, когда во рту совсем пересохло. Она быстро налила себе стакан воды и залпом ее проглотила.

– Зрелище было просто удивительное, – продолжил Оскар. – Представьте себе, что вы стоите под освещенным куполом и смотрите вниз на город. И не просто город, а город будущего. Именно в такой ситуации я и оказался. Сначала я подумал, что это Берлин, – видел Шпрее, рейхстаг, собор, университет и замок. Но, присмотревшись, заметил, что город очень отличается. Вместо песчаника, гранита и мрамора все здания были построены из металла. Железные дома, медные мосты и стальные башни, по которым то и дело пробегали электрические разряды. Я увидел статуи, в которых увековечили механические создания. Наверное, роботов, которые совершили что-нибудь выдающееся. Улицы, аллеи, переулки и набережные, по которым сновали металлические существа, – все было из металла. Из-за такого обилия металла сложно было сориентироваться. Всюду блики, отражения, блики света. Трудно сказать, где начиналось одно здание и заканчивалось другое.

Я растерялся. Скоро понял, что людей здесь совсем не было. Все это машины. Двуногие, четырехногие и шестиногие машины. Были даже шарообразные механизмы и механические многоножки. Они шли на работу, ходили по магазинам, беседовали друг с другом. Вроде бы обычный город, только вот людей в нем не было.

– Не может быть! – прошептал Берт.

– Тс-с-с! – шикнул на него Гумбольдт. – Помолчи, Берт. Дай ему рассказать.

– Берингер что-то увидел и показал мне, – говорил дальше Оскар. – Пока нас тащила по городу гигантская обезьяна, перед нами прошла странная группа. Тот, кто шел впереди, несомненно, был роботом. Он держался на двух ногах, был одет в костюм и шляпу, которую приподнимал в знак приветствия, да еще и с тросточкой в руках. Рядом с ним было еще одно создание. Мне пришлось хорошенько присмотреться, чтобы понять, что же привлекло внимание Берингера. Это был человек. Девушка, ненамного старше меня. На ней было розовое платье, белые ботиночки и шарф. Можно было бы принять их за добрых друзей, если бы не веревка, на которой робот вел девушку.

– Веревка?

– Она была домашним животным, – многозначительно посмотрел на Шарлотту Оскар. – Каждый раз, когда она шла слишком медленно или хотела поговорить с кем-то из своих сородичей, механический парень дергал веревку.

Я был потрясен. «Что здесь происходит? – просил я Тецц. – Это друулы?»

Собственно, ответ и так был ясен. Тецц поделилась со мной информацией. Друулы не только охотились на людей, ловили и продавали их, но и использовали их для собственного удовольствия. Некоторым, конечно, приходилось работать, но большинство служило для декоративных целей. Иногда их даже заставляли выполнять дурацкие трюки. Некоторых использовали как прислугу или рабов.

– Как такое может быть? – пробормотал Гумбольдт. – Этот город с самого своего основания был населен людьми.

– Тецц рассказала, что эти существа превосходят людей. Для них мы что-то вроде крыс. Мы живем в дикой местности, роем землянки или пещеры и прячемся там. Наш мир – под землей, на поверхности людей почти не видно. Поверхность контролируют друулы, – Оскар глотнул воды и продолжил рассказ. – Все началось с того, что машины восстали против людей. Десятилетиями их заставляли воевать друг против друга, но, в конце концов, они развили интеллект и повернулись против своих создателей. Они договорились между собой и начали воевать с людьми. Со временем захватили и город. А потом создали мир по своим представлениям. Мир, в котором нет места людям. Машины пришли к выводу, что все беды на свете от людей и что у планеты будет шанс только тогда, когда она раз и навсегда освободится от нашей власти. Итак, они начали преследовать нас, запирать в клетки и использовать как домашних животных. Может быть, они бы совсем истребили человеческий род, если бы некоторые светлые головы не додумались уйти под землю. Как сказала Тецц, люди очень редко поднимались наверх, только в случае крайней необходимости.

– Поэтому у них такая светлая кожа, – задумчиво произнесла Лена.

Оскар кивнул.

– У меня было время, чтобы рассказать ей о нас. Я сказал, что мы из города под названием Берлин, но это имя ей ни о чем не говорило. Не знала она и что такое Германия. Потом она рассказала, что ее отец учитель. Он преподавал математику, религиеведение и историю. Развитие человека и машин было его любимой темой. Он даже написал об этом книгу и лелеял мечту, что когда-нибудь между людьми и роботами будет заключен мир. – Оскар потянулся. – Представляете, как я опешил? Разве так должен выглядеть мир будущего? Да это просто кошмарный сон! Я не мог ориентироваться в этом незнакомом городе. Не мог запомнить дорогу. Когда я поинтересовался у Тецц, как ей удавалось так легко разбираться в улицах, она ответила, что уже три раза была здесь, но каждый раз ей удавалось бежать. Выбраться из города друулов было не так уж и сложно, если знать как и не бояться испачкаться. Попасть за купол можно было по канализации.

Почему же тогда здесь живет столько людей, спросил я. Если все так просто, почему они не убегают?

«А зачем им убегать?» – ответила Тецц. Большинство вполне довольно. Здесь у них есть и еда, и крыша над головой, тепло и комфорт. А снаружи им придется жить в землянках, терпеть холод, голод и болезни и привыкнуть к мысли, что смерть близка. Друулы подавляли каждую попытку основать поселение на поверхности земли. Едва появлялись жилища, их тут же уничтожали. Многие сдались друулам добровольно. Но те брали только мальчиков и сильных. Стариков, больных и слабых брать не хотели, так как на них не нашлось бы покупателей.

Сквозь прутья клетки я увидел совершенно черное здание, которое поднималось высоко в небо. Наша тюрьма. Можете себе представить, каким жалким я себя почувствовал. Мне захотелось вернуться обратно. Нужно было найти машину времени и рассказать вам, что я пережил. Я должен был предостеречь отца, но застрял здесь. Время словно утекало сквозь пальцы.

33

– Как же тебе удалось сбежать из города?

– Где была машина времени и что случилось с Берингером?

Вопросы посыпались на Оскара со всех сторон, и Шарлотте пришлось поднять руку.

– Тихо! Уверена, Оскар нам все расскажет. А если вопросы останутся, то он на все ответит.

– Точно, – подтвердил Оскар и сунул в рот кусок хлеба.

На кухне снова стало тихо.

Оскар откинулся назад и сцепил руки за головой.

– История с нашим бегством будет самой странной, – начал он. – Сам удивляюсь, как все получилось. Но должен признать, что обязан жизнью этому маленькому жестяному ящику, – похлопал он Герона по корпусу.

– Как это? – спросил Гумбольдт.

– Сейчас расскажу. Тюрьма была очень удобной, там были столы, стулья, скамейки и лежаки. Но не такие, как в наших тюрьмах, а современные, аккуратные и чистые. Нас отправили в камеры, и мы провели несколько дней вместе с другими пленниками, чистыми и аккуратно одетыми. Там были разные игры, маленькие рамки, на которых показывали живые картинки, ванна и средства личной гигиены, регулярная еда – к сожалению, однообразная. Похоже, друулам было важно, чтобы домашние животные ни в чем не испытывали недостатка. Лучше всего было то, что сквозь стеклянные стены можно было видеть весь город. Мы любовались не только зданиями, но и статуями, которые роботы воздвигли в честь своих полководцев. Они увековечивали выдающихся соплеменников точно так же, как и мы своих. Только размеры были побольше. Самый большой памятник стоял на дворцовой площади. Сорокаметровый гигант из черной стали с золотыми вкраплениями. В одной руке он держал книгу, другую приставил ко лбу, словно всматривался вдаль. Героическая поза, только вот в отличие от других статуй с длинными и тонкими конечностями эта выглядела массивной и неуклюжей. Как будто ее построил ребенок.

Я спросил у Тецц, и она ответила, что это основатель империи друулов. Первый друул, как они его называли.

Своего рода прототип. Ей о нем рассказывал отец. Один гениальный изобретатель сконструировал его как первого робота еще в доисторические времена и подарил ему жизнь. Это была первая думающая и говорящая машина в мире, прообраз всех друулов. По его подобию строились новые большие машины. Величина статуи вводила в заблуждение, ведь на самом деле он был не больше ребенка.

Самый первый. Эта мысль все время крутилась у меня в голове. Захватывающая история. Этот мир такой опасный, холодный и отталкивающий, но, с другой стороны, он таинственный и чудесный. Тут было столько нового, что я не замечал, как проходит время. Шли дни. У меня была возможность отдохнуть от трудностей и посмотреть живые истории в светящихся картинных рамках. Они оказались очень интересными. Одни приключенческие, другие печальные, но большей частью очень странные. Я смотрел их часами и не мог оторваться. Вечером рамки выключались, я садился у окна и смотрел на мерцающие огни города, думал о вас и скучал по родине. И в такие моменты я понимал, что обязательно должен вернуться.

На третий день ситуация изменилась. Мы проснулись от пронзительного звука. Я вскочил и протер глаза. Другие пленники тоже проснулись. Я видел их усталые и растерянные лица. Тецц была уже у окна и указывала наружу. «Быстрее сюда! Посмотрите!» – кричала она. С запада к тюрьме приближалось шествие. По аллее маршировали роботы всех форм и размеров. По бокам толпились любопытные, они махали флажками. Сквозь толстые стекла доносились крики. Похоже, машины очень разволновались. Они кричали, жестикулировали и суетились, как муравьи. Наш сокамерник указал на рамку. Вместо привычных историй там показывали то, что происходило снаружи. Четыре большие машины во главе колонны несли что-то вроде паланкина, на котором сидел малюсенький робот. Узнать его на таком расстоянии было тяжело, но мне показалось, что это старая модель.

Процессия медленно приближалась. Сначала я подумал, что они пройдут мимо, но роботы развернулись и направились к тюрьме.

Мы прижались носами к стеклу и наблюдали, как шествие остановилось, и четыре машины осторожно опустили палантин на землю. Из здания вышел внушительный робот, судя по всему, официальное лицо, и поприветствовал прибывшего. Я решил, что маленький робот некрасивый. Он был слишком неуклюжим, да и краску можно было бы обновить. Загадочно все это.

Через некоторое время дверь нашей камеры распахнулась, и вошла группа вооруженных роботов-охранников. Они образовали коридор, по которому прошла делегация важных на вид машин. Первым шло создание с металлическим венком на голове.

«Есть тут кто-нибудь по имени Оскар?» – спросил робот.

Все посмотрели на меня. А ведь у меня были хорошие отношения со всеми заключенными!

«Тебя хотят видеть», – продолжил он и шагнул в сторону. За ним находился маленький робот, которого я видел из окна. Он прошел мимо машин, и те ему поклонились. Вдруг меня осенило. Это сходство…

Я подошел и спросил: «Герон?»

Маленький металлический человечек загудел и сказал знакомым голосом: «Автоматизированное устройство Т-301 к работе готово».

Оскар замолчал и нежно погладил маленького робота по голове.

В кухне воцарилась тишина. Никто не сказал ни слова. Оскар улыбался от уха до уха. Он явно наслаждался произведенным эффектом.

– Герон – настоящий герой этой истории, – сказал он. – Без него у меня ничего бы не получилось.

– Герон? – прищурился Гумбольдт. – Но как?..

– Он шел за нами, – объяснил Оскар. – Включил защитное поле и пошел по нашим следам. Прошел по лесу два километра и ходил вокруг купола, пока на него не обратили внимание.

– А потом?

– Механические существа растерялись от такой встречи. Как я понял, они проверили его вдоль и поперек, подвергли всевозможным тестам. Получив результаты, центральный компьютер города разволновался, сразу же велел приостановить работу и издал официальный указ. Верите или нет, наш дорогой Герон, этот маленький робот, это неприметное автоматизированное устройство, оказался предком всех роботов в городе. Он прототип, первый, как назвала его Тецц. Он погиб во время одной из машинных войн, но в памяти центрального компьютера сохранились документы о нем. По его образцу в прошлом, – то есть в нашем будущем, – создавались многочисленные копии, которые потом совершенствовались. Сначала их делали люди, потом сами роботы. Машины программировали машины. Начало заката человечества. И тогда у меня словно пелена с глаз спала. Статуя на дворцовой площади, эта сорокаметровая скульптура из стали и золота, – Герон! – Оскар улыбнулся: – Представляете?

Все молчали. Может быть, Оскар пошутил? Даже после всего, что они услышали, поверить в это сложно.

– Это безумие! Быть такого не может! – воскликнул Гумбольдт. – В голове не укладывается. Почему именно Герон?

– Если не веришь мне, спроси у него, – предложил Оскар. – Он записал все наше путешествие и может подтвердить. Ты знаешь, что лгать он не способен. Спроси у него. Все, что я рассказал, правда.

Все взгляды обратились к маленькому автоматизированному устройству, стоящему рядом и глядящему на присутствующих своими глазами-прорезями. Герон выглядел таким безобидным, таким неприметным, и нельзя было даже вообразить, что он когда-нибудь окажется виновником упадка человечества.

Гумбольдт не знал, что и думать. Но Шарлотта верила, что Оскар говорит правду. Она знала его достаточно хорошо, чтобы определить, когда тот начинает привирать.

– Ладно, – наконец сказал исследователь. – Прежде чем я послушаю запись Герона, расскажи свою историю до конца. Интересно знать, как машины отреагировали на эту спасательную операцию.

– Осталось совсем немного, – кивнул Оскар. – Герон сообщил друулам о нашем путешествии, о том, что меня нужно вернуть в мое время. Он ничего не добавил и ничего не пропустил. Утаить от своих сородичей он ничего не мог, так как они его уже проверили и знали, что произошло. Они поинтересовались, хочет ли он вернуться вместе со мной, и Герон ответил утвердительно. Ответ вызвал большое волнение. Машины просили его остаться, но он сказал, что не может нарушать порядок вещей и хотел бы избежать сбоев в структуре времени. В техническом плане разложил все по полочкам. Роботы согласились и отвели нас на то место, где стояла машина времени. Совсем недалеко от того места, где мы с Берингером пытались ее найти. Мы не видели ее из-за защитного поля. Машины терпеливо ждали, пока мы погрузимся, и помахали нам на прощание. Не без сожаления, как мне показалось. Думаю, на них произвела впечатление встреча с основателем машинного мира. Не хочу приписывать роботам никаких религиозных чувств, но они отнеслись к Герону с большим почтением.

– А Берингер?

– Когда выяснилось, что Герон не хочет брать его с собой, Берингер, естественно, разразился проклятьями. Зря. Пришлось ему остаться в тюрьме, чтобы впоследствии стать домашней зверушкой друулов. А может, он сбежит с Тецц и присоединится к сопротивлению. Думаю, возможно и то, и другое. Но что бы он ни сделал, мне его не жаль. После всего, что он совершил, он заслужил такую участь. Подождите, я кое-что вспомнил. Мне Тецц дала. Маленький сувенир из будущего.

Он положил на стол предмет, завернутый в грязный носовой платок, и пододвинул к друзьям.

– Что это? – спросил Гумбольдт.

– Открой.

Исследователь развернул платок и склонился над столом. Страница за страницей были исписаны мелким почерком. Бумага напоминала тончайшую алюминиевую фольгу.

– Книга о друулах, которую написал отец Тецц. Довольно интересная, как мне показалось.

Гумбольдт полистал книгу. На некоторых страницах были приклеены поблекшие газетные статьи.

– Посмотрите на дату этой статьи, – воскликнул он.- 15 апреля 1918. А вот 20 сентября 2012. Ты понимаешь, Оскар, что это такое? Ты принес историю нашего будущего. – Он опустил взгляд и довольно долго смотрел в пол, потом встал: – Послушайте, пойдемте со мной в классную комнату. Выпейте еще по чашке какао. Мне нужно сообщить вам нечто важное.

34

Исследователь молча стоял у доски, скрестив руки и наморщив лоб. Шарлотта сидела рядом с остальными и ждала. Несмотря на поздний час, усталости она не ощущала. Наконец, Гумбольдт заговорил. Голос у него был напряженным, как будто он силой выдавливал из себя слова.

– Сначала я хотел бы сказать, как счастлив, что Оскар вернулся живым и невредимым. Вы знаете, что я всегда был против путешествий в будущее из-за опасности не возвратиться. Тем не менее, должен признаться, что несколько дней назад я и сам совершил поездку в будущее.

Улыбка Шарлотты исчезла.

– Что?

– Пожалуйста, поверьте, у меня на то были уважительные причины, – он провел кончиками пальцев по краю стола. – Может быть, вы помните первое путешествие Вилмы? Меня очень интересовало, что случилось с нашим маленьким другом, и я потратил несколько дней на то, чтобы разобрать ее записи. К сожалению, получилось плохо. Лингафон записал много посторонних шумов, так что очень сложно было разобрать голос Вилмы. После анализа записей появилось больше вопросов, чем ответов, и я решил выставить таймер на 1915 год и отправиться в путь самому, – лицо у него было очень серьезным. – Так как Вилма вернулась из того времени невредимой, я предположил, что риск невелик. Но то, что сначала было смутным подозрением, оказалось жестокой реальностью. Я высадился в местности, которая не очень походила на ту, какой мы ее знаем. Отсюда до озера было совсем пусто. Деревья, кусты, дома, мосты, церкви – все исчезло. Дикий, бедный ландшафт, усеянный кратерами и воронками, из которых поднимался желтоватый пар. Запах стоял невыносимый. Никогда не встречал такого отвратительного смрада. В легких жгло огнем, но я решил побыть подольше и узнать, что произошло. Совершенно очевидно, шла война. Вдали виднелся пожар, поднимались столбы дыма. Я обернулся, чтобы посмотреть, что стало с городом. Не представляете, какое облегчение я испытал, когда увидел купол рейхстага! Город остался цел. Разумеется, вокруг него выросла стена. Метров пять высотой, она защищала город, как средневековая крепостная стена. Грохотали пушки. Мощные орудия были направлены наружу и оглушительно палили в оранжевое небо. Они несли смерть и опустошение. На равнине сражались две военные машины на гусеничном ходу. В небе было полно дирижаблей и летательных аппаратов, посыпавших землю градом бомб. Не знаю, с кем воевала Германия, но это было страшно. Из-за газа было трудно дышать, и я вернулся в машину. Но вместо того чтобы возвращаться домой, я решил попытать счастья в более отдаленном будущем. Хотелось узнать, что произошло после войны и что случилось с людьми в Берлине. Я дал Герону команду отправиться в 2015 год, на сто лет в будущее.

– И?

Гумбольдт сжал губы. Похоже, он с трудом подбирал нужные слова. Когда он заговорил, голос его был тихим и полным скорби.

– Ужасно, – сказал он. – Прошло столько лет, а война все еще продолжалась. А может, это была новая война? Продолжали греметь пушки. Только вот масштаб, похоже, изменился. Стена вокруг города выросла до тридцати-сорока метров, и машин вокруг было на порядок больше. Они стали более совершенными. Бронированные дирижабли, быстрые, словно стрелы, ракеты, огромные летательные аппараты. Рядом с механическими чудовищам люди выглядели карликами. Не успел я выйти, как на меня напали. Не знаю что, но эта штука была быстрой и маневренной. Металлическое насекомое с размахом крыльев метра два. Оно жужжало и гудело, а потом засыпало меня градом острых как нож металлических осколков. Вот, посмотрите, – он сунул руку в карман и бросил на стол несколько металлических пластин.

Глаза у Шарлотты стали большими, как блюдца.

– Война продолжается?

– Да, – вздохнул Гумбольдт. – Дальше в будущее я заглядывать не стал, посчитал бессмысленным. Мне хватило того, что я увидел. Путешествие подтвердило, что нашу историю ожидают страшные перемены. Я не знал, стоит ли рассказывать обо всем вам, поэтому и тянул так долго. Рассказ Оскара навел меня на мысль. Кажется, я знаю, что вызвало войну, – он сделал драматическую паузу. – И поверьте, это самое прискорбное открытие в моей карьере ученого. Все из-за меня. Я в ответе за все беспорядки, и я должен что-то сделать, чтобы их предотвратить.

– Ты? – Шарлотта так и осталась с открытым ртом. – Но… как такое может быть?

Гумбольдт улыбнулся. Но улыбка его была печальной.

– Да, признать правду нелегко, но это единственный выход. Хоть иногда правда кажется невероятной. Вы сами слышали, что Герон – прототип машин, которые затеяли войну. Наш Герон, которого мы отправили в будущее на машине времени. Строительство этого аппарата изменило наше будущее. Даже если мы будем соблюдать правила путешествий во времени, нет никаких гарантий, что машина не попадет в ненужные руки. Уверен, что и убийство императора как-то с этим связано. Иначе, почему Штангельмайер пригласил нас в замок, едва узнав о существовании нашей машины? Если соединить эти факты, то история изменится, наступит закат человечества и верховенство машин. Если я уберу оба события, то, может быть, развитие пойдет по своему первоначальному пути, куда бы он ни завел.

– Если, если, если… – возмутился Оскар, который до сих пор не проронил ни слова. – Откуда ты знаешь, что именно создание машины времени стало причиной войны машин? Нет никаких доказательств!

– Непосредственных доказательств, вероятно, и нет, но достаточно простого логического мышления. Не знаю, что точно случится, но Герон станет чем-то вроде прототипа для военных машин будущего. Разразится война, в которой победят машины, и люди перестанут быть хозяевами земли. Не нужно знать детали, чтобы понять, что создание моего аппарата оказало огромное влияние на ход войны. Убийство императора и создание машины времени стали поворотным пунктом. Смена власти вызвала мощную реакцию в нашей империи, которая переросла в бесконечную войну, – потер он лоб. – Смотрите, какую огромную проблему предстоит решить.

– Я пытаюсь понять, но у меня начинает кружиться голова, – пожаловался Мышонок. – Еще немножко, и мозги в узелки завяжутся.

– Думаешь, Герон действительно первый? – спросила Лена.

Гумбольдт кивнул.

– Я только что понял, что может произойти. Наш маленький друг попадет не в те руки и сыграет решающую роль в будущих войнах. Какие-нибудь бессовестные дельцы усовершенствуют его и создадут новое поколение военных машин, которые и приведут к падению человечества. Я не могу этого допустить.

– Что ты собираешься делать? – нахмурилась Шарлотта.

Гумбольдт откашлялся.

– Завтра утром, во вторник, 22 июня 1895 года, я изменю историю. Я войду в машину времени и вернусь в определенное место и определенное время и внесу изменения, которые, я уверен, нарушат цепь событий и вернут ход истории в нормальное русло. Я делаю это наперекор своим убеждениям. Но считаю нужным.

Стало тихо. Слышалось только тиканье часов да стук дождя по стеклу.

Шарлотте показалось, что она ослышалась. Она оглянулась на остальных, но на их лицах тоже была растерянность.

– Что ты хочешь?

– Изменить историю, – ответил исследователь. – Естественно, я не могу ручаться, что все изменится к лучшему, но очень надеюсь, что мои расчеты верны и результаты будут положительными. – Он остановился у окна и посмотрел вслед удаляющейся грозе. – Рассказ Оскара подтвердил, что другого выхода нет.

35

Шарлотта провела пальцем по губам.

– Исправь меня, если я ошибаюсь, но не ты ли говорил, что никогда – ни при каких обстоятельствах – нельзя вмешиваться в ход времени? Я лично присутствовала, когда ты рассказывал, что опасность путешествия во времени состоит в том, что можно поддаться искушению решать, какое событие может оказать влияние на ход истории. Не твои ли слова, что ко времени нельзя относиться необдуманно? Если вытащить карту из карточного домика, то обрушится вся конструкция.

– Это было до того, когда я понял, что создание машины времени уже изменило ход событий. Кроме того, здесь главное слово – необдуманно. Я твердо уверен, что мы должны изменить только одно событие, и история вернется в свое русло.

– И что это за событие?

– Убийство императора.

Шарлотта чуть не задохнулась.

– Убийство…

– Императора, совершенно верно. Смотрите, – Гумбольдт подошел к доске и вытер латинские слова прошлого занятия. Он взял мел и провел слева направо длинную черту. Разделил ее вертикальными черточками на неравные отрезки, так что рисунок стал похож на нотную партитуру.

– Представьте себе, что это прямая времени. С начала времен и до конца света. Нет ответвлений, разрывов, задержек. Время всегда течет одинаково, непрерывно. Прошлое слева, будущее справа. Мы находимся здесь, – поставил он галочку посередине прямой времени и своим уверенным почерком написал: «Настоящее». Потом поставил вторую галочку и подписал: «Покушение». – Императора убили пятого июня, где-то здесь. Почти одновременно в «Берлинер Моргенпост» появилась статья о нашей машине времени. Потом ситуация начала выходить из-под контроля. Беспорядки в городе, повторное принятие закона о социалистах, созыв временного правительства, покушение на меня и убийство Элизы. Такие разные события, но все они начинаются с определенной даты. Здесь! – поставил он жирную точку. – Сначала я считал, что это все случайности, но теперь полагаю, что события связаны друг с другом. Можно назвать ее причинной цепочкой. Цепь событий, которые вытекают друг из друга. И я убежден, что за Берингером стоит тайная сила, которая хочет прибрать к рукам наш аппарат.

– Что за тайная сила? – спросил Оскар.

– Думаю, подпольная организация. Круг заговорщиков, которые сначала убили императора, а теперь и нас пытаются лишить жизни. Выстрел, которым убили Элизу, – непосредственный результат этих событий. – Он нарисовал еще одну черточку, изобразил маленький крест и обвел его сердечком. – Мы не будем уверены в своей безопасности, если машина будет находиться в руках людей, которых я пока не могу назвать. Поэтому охранять ее нужно круглые сутки. И быстро действовать. Единственный шанс остановить эту спираль смерти – вернуться в прошлое и предотвратить покушение на императора, – Гумбольдт поставил самую последнюю черту в ряду. – В общем, убийство императора запустило все другие события. Не случись этого, не было бы беспорядков, политических разногласий, гражданской войны. Никто не заинтересовался бы тем, что мы строим, ни у кого не было бы причин лишать нас жизни. Поэтому нужно сделать именно то, от чего нас пытаются удержать. Нужно позаботиться, чтобы покушение не состоялось и заговорщики были разоблачены. После этого, и это самое главное, нужно уничтожить машину времени. Это нужно для того, чтобы никто другой с ее помощью не смог манипулировать временем. Если мои расчеты верны, то все последующие события не произойдут, включая военные конфликты в будущем и убийство моей любимой Элизы.

Он зашагал по комнате.

– Мне нужно всего несколько фактов, а потом я поднимусь в машину времени и вернусь в двадцать шестое мая.

– Но ведь императора убили пятого июня, – возразила Лена.

– Да, но мне нужно время, чтобы собрать информацию. Нам знаком пистолет, мы знаем, где его произвели. Небольшое расследование, и узнаем, кто его заказал. Я очень надеюсь, что это выведет меня на главных заговорщиков. Останется лишь предотвратить покушение. Необходимо осмотреть место проведения мероприятия. Нужно узнать, где стоял стрелявший. Таков план, и я соглашусь с каждым, кто назовет его полным безумием, – грустно улыбнулся исследователь.

Шарлотту его слова убедили не до конца.

– Предположим, что все получится, – сказала она. – Мы вернемся и предотвратим покушение. Ты уверен, что это поможет предотвратить и войну?

– Не на сто процентов. Но, по крайней мере, не будет причины для гражданской войны. Никто не сможет обвинить рабочих в убийстве императора, не введут закон против социалистов, не будет баррикад на улицах. Не могу гарантировать, что это убережет страну от войны в будущем, но, по моему мнению, наши шансы улучшатся.

– А как же опасность встретить самих себя? – не выдержал Оскар. – Хочу напомнить, как ты говорил, что, столкнувшись с самими собой, мы можем запустить цепочку событий, которая изменит ход времени.

Шарлотта удивленно подняла бровь:

– Ты запомнил? Я удивлена!

Оскар пожал плечами, и девушка улыбнулась. Он такой милый, когда стесняется.

– Минуточку! – остановил его исследователь. – Кто сказал, что речь идет о нас. До сих пор я говорил только о том, что отправлюсь в путь в одиночку.

– Забудь, – возразил Оскар. – Мы с Шарлоттой едем с тобой, и это не обсуждается.

– Разве? – насмешливо поинтересовался Гумбольдт.

– Естественно, – подтвердила Шарлотта. – Мы тебе нужны. Шесть глаз увидят больше двух. А в компании двоих вспыльчивых мужчин женщина будет очень кстати. А лучше две, так как Вилма отправляется с нами.

Гумбольдт улыбнулся.

– Я надеялся, что вы поедете со мной. Но не хотел давить, поэтому ничего не говорил.

– Но мы хотим ехать с тобой! – воскликнула Шарлотта.

– Правда, – согласился Оскар. – И теперь, когда мы все выяснили, можно перейти к техническим деталям. Я еще не совсем понял, как нам удастся предотвратить убийство императора.

– Объясню. Идите сюда, – Гумбольдт снова повернулся к доске.

Может быть, ей только показалось, но Шарлотта заметила, что к дяде вернулась прежняя энергия. С улыбкой она пододвинула стул ближе к доске.

36

В лесу, 22 июня 1895…

Когда к вечеру усталый Оскар пришел в мастерскую, подготовка шла полным ходом. Гумбольдт распорядился, чтобы машину времени по частям вынесли из хижины и установили чуть дальше в лесу, среди берез. Они планировали отправиться на четыре недели в прошлое. Тогда машина времени уже существовала. Они бы материализовались в помещении, где уже находился один такой аппарат. Согласно Гумбольдту, два одинаковых предмета не могли находиться в одно и то же время в одном и том же месте. Иначе это серьезным образом нарушило бы ход времени. По этой причине исследователь выбрал место, которое, с одной стороны, находилось поблизости, а с другой стороны, достаточно далеко, чтобы избежать риска. Оскар вместе со всеми остальными разобрали переднюю часть сарайчика и соорудили что-то вроде дорожки из досок, по которым можно было передвинуть машину времени.

Что-то зловещее витало в воздухе. Оскар ощущал невидимую опасность, но сказать, в чем именно она заключалась, не мог.

Было уже почти девять, когда они с помощью роликов и канатов установили машину на нужном месте и закрепили якорем. После устало попадали на землю. Они просидели довольно долго, как вдруг Гумбольдт внезапно обернулся. Похоже, он что-то услышал и потому всматривался в направлении дома. Услышал и Оскар. Шум, которого быть не должно.

– Что это? Похоже на туристов.

– Туристы? – Гумбольдт покачал головой. – Девять часов, обычный рабочий день. В такое время туристов не бывает.

Гумбольдт внимательно прислушался. Теперь и другие услышали.

– Кажется, лошади, – заметил Берт. – Тяжеловозы, и много.

– Смотрите! – указала Лена в сторону опушки. – Это Вилли?

– Скачет как заяц, – прокомментировала Шарлотта. – Как будто сам черт за ним гонится.

– А что у него в руке? – спросил Мышонок. – Трость?

Гумбольдт вынул из кармана пальто подзорную трубу и приложил к глазу.

– У него моя винтовка! Разве я не запретил трогать мое оружие? Откуда он вообще взялся? Я думал, что он еще у жандармов.

Больше ничего сказать он не успел, так как в этот миг раздался выстрел. Еще один. И еще один.

Среди деревьев заметалось эхо.

Из-под ног Вилли брызнули листья и земля, а он пригнулся и бросился к друзьям.

– В него стреляют! – закричала Лена. – Смотрите, сзади. В лесу полно людей!

– Вижу, вижу, – не отрывал глаза от трубы Гумбольдт. – Похоже, нам пора поторопиться. Герон, готовь все для старта!

– Почему? – спросил Оскар. – Что за люди?

– Солдаты, – опустил исследователь подзорную трубу. – По меньшей мере, человек двадцать.

Оскар смотрел, как его друг петляет, словно кролик, пытаясь уклониться от выстрелов. Пули свистели все ближе и ближе. Никогда бы он ни сказал, что Вилли может так быстро бегать.

– Давай! – подбодрил он мальчика. – Ты уже почти добежал! Осталось всего несколько метров.

Вилли преодолел это расстояние и рухнул рядом с ним в листву, сжимая в одной руке винтовку, а в другой сумку.

– Они… появились… как из ниоткуда… – задыхаясь, сказал он. – Просто… начали… стрелять.

– Что случилось? – Гумбольдт отнял у Вилли винтовку и проверил патроны. Топот копыт стал громче.

– Меня… отпустили сегодня утром, – пропыхтел Вилли. – Я пошел сюда. Другого дома у меня нет. Хотел попросить прощения. По моей вине Элиза… Мне очень жаль… Я увидел, как они приближаются. Побежал… в дом… схватил ружье. Думал… вы наверняка в мастерской. Вот… – он раскрыл сумку и высыпал содержимое на землю. Кроме винтовки он прихватил еще два пистолета и кучу патронов. Правда, разного калибра, но можно было выбрать подходящие.

– Молодец, – похлопал его по спине Гумбольдт. – Очень хорошо.

Оскар заметил, как на лице мальчика промелькнула слабая улыбка.

Исследователь забрал оружие и велел всем спрятаться за деревьями. Сделал предупредительный выстрел в сторону солдат. Те сразу же спешились, упали на землю и открыли встречный огонь. В воздухе засвистели пули. Они впивались в деревья, сбивали листья и с легким звоном отскакивали от металлической рамки машины времени. На голову Оскара посыпались щепки, листья и кора. Время от времени слышалось взвизгивание срикошетивших пуль. Словно разверзлись ворота ада.

Это продолжалось довольно долго, потом раздался голос:

– Отставить! Прекратить огонь!

В лесу стало тихо.

Оскар отважился поднять голову. В воздухе плясала пыль. Пахло огнем и серой. Сквозь пыль проступали островерхие каски пехотинцев. Одни окопались в земле, другие укрылись в корнях деревьев. Вдалеке во весь рост стоял мужчина. Широкие плечи, гордо поднятая голова. Наверное, главный.

– Господин фон Гумбольдт? – прозвенел глубокий голос, привыкший отдавать команды. – Это вы?

– Кто спрашивает? – щелкнул затвором исследователь.

Командир приблизился на несколько шагов. Похоже, он не боялся.

– Эрих фон Фалькенштейн. Генерал прусской пехоты. Я хочу поговорить с вами.

Оскар повернулся к Шарлотте и беззвучно повторил слово. Генерал? Шарлотта кивнула. В глазах у нее застыл страх.

– Бросьте оружие и выходите с поднятыми руками.

Теперь Оскар мог разглядеть его получше. Голубовато-серый форменный камзол, двубортная застежка. Шитые золотом эполеты и застегнутый воротничок. Голос, выражение лица – все в этом человеке демонстрировало надменность. Интересно, что генерал забыл в лесу?

– Гарантирую, что с вами ничего не случится.

– Вы находитесь на моей земле, – возразил Гумбольдт. – Вы незаконно вторглись в мои владения и решились открыть по нам огонь. Я имею право пристрелить каждого, как паршивую дворнягу. Отошлите своих людей, тогда мы сможем поговорить.

Фалькенштейн сухо рассмеялся.

– Вы не в том положении, чтобы выдвигать требования, господин фон Гумбольдт. Вы окружены моими людьми, и они будут стрелять, если вы немедленно не прекратите сопротивление. Вы представляете опасность для империи, поэтому все ваши действия считаются незаконными. Я имею право вторгнуться в ваши владения и арестовать вас. Не усугубляйте и без того тяжелую ситуацию, – вздернул он подбородок. – Правильно ли я понимаю, что это ваша машина времени?

– Позвольте возразить, Фалькенштейн. Вы самовольно объявили меня вне закона. Вы и ваше только что созванное правительство. Интересно, ваши люди знают, кто их предводитель? Участник переворота и революционер? Убийца императора? – губы исследователя искривились в злой ухмылке. – Совершенно верно, Фалькенштейн, я в курсе. Оружие, из которого были убиты император и его супруга, – из ваших запасников. Только высокопоставленный военный может добыть такой пистолет. Да, мое изобретение пришлось бы вам как нельзя кстати. Машина, с помощью которой можно изменить историю. Какие неограниченные возможности для деспота, одержимого жаждой власти.

– Замолчите, – закричал Фалькенштейн, от надменности которого не осталось и следа. Гумбольдт явно попал в самое яблочко. – Это вас не оправдывает. Ваши ложные обвинения только усугубляют ситуацию. Повторяю в последний раз: сдавайтесь, или я приказываю стрелять, – и он поднял руку.

Оскар обернулся. На холме позади них появились еще солдаты и цепочкой растянулись среди деревьев.

Они окружены.

– Пожалуйста, дайте мне оружие, – прошептал Вилли Гумбольдту. – Я их задержу, пока вы добежите до машины. Вы хотите в прошлое? Так действуйте! Я должен возместить тот вред, который причинил. Предотвратите покушение и покончите со всеми этими неприятности. Это самое большое мое желание!

Исследователь тепло улыбнулся.

– Ты хороший мальчик, Вилли. Когда я подам знак, постарайся задержать их на несколько минут. Когда мы с Оскаром и Шарлоттой исчезнем, можете сдаваться. Слышишь? Никакого ненужного риска. Сдавайтесь и ждите, об остальном мы позаботимся. Если все получится, ничего этого никогда не случится. – Он передал винтовку Вилли: – Я тебя прощаю.

Лицо Вилли просияло. Гумбольдт подполз к Оскару и Шарлотте.

– Поспешим. Нам пора.

Двигатель машины времени уже гудел. Герон выставил время и ждал только команды Гумбольдта. Теперь действовать нужно очень быстро. Малейшая ошибка, и миссия обречена на неудачу.

– Ну что, Гумбольдт? – услышали они голос Фалькенштейна. – Мое терпение на исходе. – Считаю до трех и приказываю стрелять. Один, два…

Исследователь кивнул Вилли.

Мальчик поднял винтовку, прицелился и выпалил в густую листву над головами солдат. Лена с Бертом схватили пистолеты и тоже стали стрелять. Фалькенштейн укрылся за ближайшим деревом. Гумбольдт, Оскар и Шарлотта не медлили ни секунды. Пригнув головы, они бросились к машине времени, взлетели по лестнице, пристегнулись ремнями безопасности и втянули головы. Исследователь дал команду к старту.

Глаза Герона вспыхнули красным, пришли в движение кольца, по ним забегали синие огоньки. Машина взвыла. Кольца мелькали над головами, как раскаленные ножи. В нос ударил едкий запах нагретого металла. Пол под ногами стал прозрачным.

Оскар увидел, как из своего убежища выскочил Фалькенштейн. Лицо его покраснело от ярости. Вилли с ребятами сделали еще по паре выстрелов, но это уже не могло обмануть опытного вояку. Он знал, что перед ним не достойный противник.

Генерал поднял руку. Солдаты поднялись и вскинули ружья.

– Винтовки к бою, – услышали они голос Фалькенштейна. – Целься! – И потом: – Готовься!

В них нацелились десятки стволов.

Оскар зажмурился. Сквозь ресницы он видел, как опустилась рука Фалькенштейна.

– Огонь!

Часть 3

Закон Хроноса

37

В доме у озера, пятница, 4 июня 1895…

– Оскар, не передашь мне масло?

Из-за развернутой газеты появилась рука Гумбольдта, пошарила на столе и наткнулась на баночку с вареньем.

– Ах, черт…

Исследователь опустил газету и облизал пальцы. Обвел глазами накрытый к завтраку стол.

– Где это проклятое масло?

– Несу, – раздалось из кухни. – Жду, пока заварится чай. Еще минутка!

Мелодично зазвенели браслеты, и из кухни появилась Элиза. В одной руке она несла масленку, в другой – кувшин с чаем. Оскар отодвинул корзинку с булочками и помог поставить кувшин. Исследователь налил чаю, добавил в чашку сахар и молоко, а потом еще и своих любимых восточных пряностей. Сделав первый глоток, он с удовольствием причмокнул.

– Великолепно, – похвалил он. – А теперь, пожалуйста, булочку с вареньем.

Другие тоже потянулись к еде. Лена с Бертом взяли яйца, Мышонок и Вилли – грудинку, Оскар с Шарлоттой – варенье. Впереди – воскресный поход за покупками, поэтому, прежде чем идти в продуктовые магазины и к торговцам овощами и напитками, нужно как следует подкрепиться.

– Что пишут в новостях? – спросил Оскар, кивая на титульную страницу «Берлинер Моргенпост».

На ней красовался заголовок: «Подготовка к торжественному открытию выставки в полном разгаре. Метеорологи обещают императорскую погоду».

– Ничего особенного, – ответил Гумбольдт с набитым ртом. – Внутриполитические перебранки, внешнеполитические жалобы и всеобщее обсуждение предстоящего повышения налогов. Ах да, и еще открытие грандиозной выставки в Новом музее завтра утром. Должен признаться, эта выставка меня заинтересовала. Правда, идти лучше, когда пройдет первая толпа. Не люблю я два часа толкаться, чтобы потом осмотреть все экспонаты за пятнадцать минут. Кому нравится, пожалуйста, но меня увольте!

– Завтра обещают хорошую погоду, – заметила Лена. – Можно было бы прогуляться на Шпрее. Пофлиртуем немного, посмотрим, какие платья сейчас в моде.

Гумбольдт покачал головой:

– Завтра в девять у нас встреча в университете, не забыли? Директор Шпренглер ожидает нашего отчета о путешествии на Яву. Кроме того, вы сегодня достаточно накатались. А теперь дайте мне спокойно позавтракать.

Лена засопела, но Берт в знак утешения положил руку ей на плечо, и она успокоилась. Элиза налила им еще по чашке чаю и тоже села за стол.

Они как раз приступили ко второй булочке, когда с улицы послышался грохот. Из окна было видно, как во двор въехал мужчина на одном из новомодных автомобилей.

– Ого, – присвистнул Оскар. – Мы ждем гостей?

– Вроде нет, но… – нахмурился Гумбольдт.

– Я посмотрю, – предложил Оскар.

Шарлотта вскочила:

– Я первая!

Они вместе бросились к двери и так быстро ее распахнули, что посетитель от неожиданности попятился.

Перед ними стоял элегантно одетый господин в котелке на голове, пенсне на носу и темном жилете с карманными часами. На нем были брюки со стрелками и подтяжками, отполированные до блеска ботинки, очень дорогие на вид. Под мышкой мужчина зажал портфель. Когда он пришел в себя, откашлялся и покосился на табличку с именем.

– Правильно ли я понимаю, что это дом Карла Фридриха фон Гумбольдта?

– Правильно, – ответила Шарлотта. – Дядя как раз завтракает. Передать ему что-нибудь?

– Кхе-кхе, у меня для него срочная посылка. Лично в руки. Не были бы вы так любезны пригласить его?

Оскар повернулся и прокричал:

– Отец, для тебя почта!

Послышался звон блюдечка, потом звук передвигаемого стула, и тяжелые шаги исследователя приблизились к двери. За воротником у него была салфетка, вокруг рта еще остались крошки и капли варенья.

– Что угодно?

– Я представляю компанию по доставке «Клаас и Йохансон», у меня для вас посылка.

Чиновник открыл портфель и достал папку. Была она довольно пухлой. Сверху лежал документ, на котором было что-то написано. Оскар вытянул шею. «Своевременная доставка в пятницу, 4 июня 1895, 10:00». Курьер сверился с часами и поставил напротив галочку.

– Не будете ли вы так любезны расписаться? – подал он Гумбольдту золотую авторучку.

– «Клаас и Йохансон»? Я уже слышал это название.

– Дочернее предприятие «Вестерн Юнион». Действуем по всему миру. Пожалуйста, подпишитесь здесь и здесь, – он указал нужные места.

Оскар любовался моторной повозкой. Подобные машины время от времени встречались в Берлине, но такой красавицы он еще не видел. Кожаные сиденья, детали из вишневого дерева, медный руль – дорогая штука.

Гумбольдт не обратил на машину никакого внимания. Он взял ручку, подписался, где нужно, и взял папку. Та была перевязана шпагатом и запечатана воском.

– Кто может отправить мне посылку таким дорогим способом? Важная, наверное. От кого?

– Об отправителе, к сожалению, сказать ничего не могу. Мы только обязались доставить вам эту папку в указанный день и в указанное время. Копия для вас, оригинал я оставлю себе. Доставка уже оплачена. Желаю прекрасных выходных, – он коснулся полей шляпы, сел в автомобиль и с грохотом скрылся в облаке выхлопных газов.

Гумбольдт помахал рукой перед лицом.

– Жалкие отравители воздуха! Надеюсь, эта мода скоро пройдет. Пойдемте закончим завтрак.

Остаток завтрака прошел второпях. Всем хотелось знать, что привез курьер. Во мгновение ока ребята убрали со стола и расселись вокруг исследователя. В Гумбольдта вонзились любопытные взгляды.

– Ну, что смотрите? Насколько я помню, посылка была лично для меня.

– Давай уже, отец, – ответил Оскар. – Интересно же, что кроется за такой загадочной доставкой!

– Может быть, новый заказ? – у Лены заблестели глаза.

– Или почта от Босуэлла и Пеппера, – предположила Шарлотта. – Они могут воспользоваться «Вестерн Юнион».

Гумбольдт вздохнул:

– Ладно. Только не наседайте на меня, терпеть этого не могу. Давайте посмотрим.

Он взял нож для хлеба и вскрыл печать. Потом снял шпагат и раскрыл кожаную папку. Оттуда посыпались фотографии, эскизы, газетные вырезки и написанные от руки листочки, тут же разлетевшиеся по столу. Большая часть, по-видимому, была написана с поспешностью: очень неразборчивым был почерк. Были там два конверта и толстая, изрядно потрепанная книга, содержание которой, надо надеяться, все объяснило бы. На одном конверте было написано «Карлу Фридриху», на другом – «Шарлотте».

– Загадочно, – пробормотал Гумбольдт и повертел в руках предназначенное ему письмо. – Почерк мне не знаком. Интересно, кто это написал?

– Открой и узнаешь, – посоветовал Оскар.

Гумбольдт укоризненно посмотрел на него поверх очков:

– Вот спасибо! Сам бы я никогда не догадался.

– Охотно верю, – ухмыльнулся сын.

Гумбольдт еще раз потянулся за ножом и провел тонким металлическим лезвием по краю конверта. Заглянул внутрь и достал три исписанные мелким почерком листочка. За столом стало тихо.

Оскар вытянул шею. Глаза у него чуть не выскочили из орбит. Если это не шутка и не ошибка, то перед ними письмо из будущего!

38

«Дорогой Карл Фридрих, если ты читаешь эти строки, то я мертв или в плену. Что, впрочем, одно и то же, потому что я слишком опасен, чтобы меня можно было оставить в живых. Ты даже не представляешь, каких трудов мне стоило уговорить Оскара и Шарлотту подняться в машину времени и вернуться в наше время, где нас поджидает отряд вооруженных до зубов солдат, готовых перестрелять нас, едва завидят. Это путешествие – верная смерть, но оно неизбежно, если мы не хотим нарушить течение времени. Какой же он жестокий, бог времени.

Ты уже, наверное, догадался, кто я – ты в будущем. Я пишу тебе, потому что нуждаюсь в помощи. Объясню, о чем идет речь. Мы должны изменить будущее. Или если точнее, это должен сделать ты. Завтра случится то, что изменит историю нашей страны и всего мира катастрофическим образом и приведет к самому мрачному будущему. Хотя я клялся, что никогда не вмешаюсь в ход истории, но сейчас именно тот случай, когда убеждениями следует пренебречь. Странно? Возможно. Но ты не видел того, что видел я.

Ты спрашиваешь себя, не шутка ли это. Может быть, чей-то злой розыгрыш. Позволь тебя уверить, это не шутка. То, что произойдет, произойдет. Ты найдешь доказательства в виде хронологически упорядоченных фотографий и газетных вырезок, и книги, которую привез Оскар из будущего, так что сможешь составить собственное мнение. Поверь мне, речь идет ни больше ни меньше, как о существовании самого человечества.

Завтра утром, в субботу пятого июня 1895 года ровно в десять часов произойдет то, что изменит ход истории. Это событие вызовет реакцию домино. Неминуемую, непрерывную и неописуемую.

Наша единственная возможность – не упустить этот маленький толчок в истории и направить его в другом направлении. Если мои расчеты верны – а ты знаешь, я редко ошибаюсь, – то все ужасы, которые должны будут последовать, не случатся, и мы поможем человечеству ступить на более счастливый и более мирный путь.

К сожалению, я не могу сделать этого сам. Мое задание состоит в том, чтобы все описать и задокументировать, и оставить тебе как можно более полную информацию, чтобы ты и твои помощники смогли бы совершить нужные действия в нужное время. Как только это случится, прежняя прямая времени перестанет существовать. Вместо нее возникнет новая. Реальность, в которой не убьют Элизу, Вилли не станет предателем, и люди не превратятся в рабов машин. Да, ты прочитал правильно. Все это произойдет, если ты ничего не изменишь. Как только предотвратишь покушение, ты должен уничтожить машину времени. Это неизбежно. Путешествий во времени быть не должно, о машине времени никто не должен знать. Обещай, что устранишь все следы. Фриц Фердинанд из „Берлинер Моргенпост“ послал своего ассистента в лабораторию, пока брал у тебя интервью. Он знает, чем ты сейчас занимаешься, и собирается опубликовать свой материал. Запрети ему. Никто не должен знать о твоем изобретении.

Дорогой Карл Фридрих, не хочу скрывать, что это путешествие без обратного билета. Если ты откажешься, то откажешься от всех. Если вы потерпите неудачу, то неудачу потерпит все человечество. Ты объехал много стран и пережил много приключений, но это самая важная твоя миссия.

Не разочаровывай меня. Я в тебя верю.

Твой Карл Фридрих».

Гумбольдт опустил письмо. Лицо его побелело. Губы дрожали, но он не издал ни звука. Жизнь поменялась в одно мгновение. Написанное в письме – написанное собственной рукой исследователя – не укладывалось в голове.

Нужно было время, чтобы все принять.

Оставшиеся два листа были тесно исписаны указаниями, указаниями и еще раз указаниями, а также цифрами – ссылками на рисунки и схемы. Все вместе это составило план, продуманный до мельчайших деталей и учитывающий все подробности. Эпохальное событие должно было произойти завтра. Это перестало быть тайной. В руки упала газетная вырезка, датированная понедельником, седьмого июня. Убит император Вильгельм ІІ, говорилось в ней. Ужасное покушение на кайзера, вероятно, совершено социалистами.

– Выстрел прозвучит завтра в десять утра на ступеньках Нового музея во время торжественного открытия выставки, – заметила Шарлотта. – Это знаменательное событие. Первое звено в цепочке. Шаг, который приведет к закату человечества. И мы должны его предотвратить. Вот еще одна, – девушка достала еще одну статью. – Послушайте: «Неужели Карл Фридрих фон Гумбольдт построил машину времени? Может ли он сделать так, чтобы покушения на нашего любимого императора не совершилось?» Репортаж специального корреспондента Фрица Фердинанда.

– Что? – воскликнул Гумбольдт. – Дай сюда! – Он схватил статью, и брови у него взметнулись вверх. – Это… это чудовищно! Что этот репортер себе вообразил? Мы же договаривались…

У Оскара голова пошла кругом. Пришлось сесть.

– Это письмо действительно из будущего? – пробормотал он. – Ты лично написал его и вернулся в машине времени, чтобы вручить себе теперешнему?

– Передай мне книгу, которая лежит в папке.

Оскар кивнул, поднялся со стула и дрожащими пальцами достал из стопки документов книгу. Гумбольдт раскрыл ее на первой попавшейся странице. Там стояла дата 28 мая 2015 года и красовался заголовок: «Канцлер Меркель приказывает увеличить Берлинскую стену еще на двадцать метров». Ниже было написано: «Во время массового обстрела французских войск в начале месяца была пробита стена в районе площади Эрнста Рейтера и еще в нескольких местах на западном фланге. В выступлении перед военным советом канцлер высказалась за увеличение оборонного бюджета, а также за увеличение стены. „Берлин – бастион свободы и права, – заявила она. – Он не должен попасть в руки французов. Даже если вся страна погрузится во тьму, Берлин должен остаться маяком права и морали. Мы станем надеждой для всех свободных стран этого мира. Только по одной этой причине мы должны любой ценой защитить нашу любимую родину. Увеличение оборонительного вала на шестьдесят метров станет третьим строительным проектом с начала войны. Это решение многим придется не по вкусу. Но может ли такая средневековая форма защиты сдержать создание все более совершенных военных машин и поспособствует ли она окончанию конфликта между Россией, Францией и Германией, весьма сомнительно“».

Второе сообщение, датированное 15 ноября 2020 года, было не таким сенсационным, но пугало не меньше.

«Код Теслы разгадан», – гласил заголовок.

«Ученым из института Штутгарта впервые удалось разгадать легендарный код физика Николы Теслы 1890 года. Тесла, которого наряду с Исааком Ньютоном и Альбертом Эйнштейном можно назвать величайшим гением прошлого тысячелетия, разработал цифровой код для модели робота Герона на основе так называемых римановых положений, которые до сих пор оставались нерешенной математической загадкой. Над ее решением билось не одно поколение ученых. Две недели назад группа математиков совершила прорыв. Теперь, имея ключ к коду Теслы, можно понять сложные процессы внутри автомата и воспроизвести их. Робот может стать предком целого поколения машин с искусственным интеллектом».

Гумбольдт захлопнул книгу.

– Чудовищно! – заявил он.

– Герон? Не тот ли это маленький железный человечек, которого мы видели с Тесла в Париже?

Исследователь кивнул.

– Я попросил Тесла прислать его мне, – тихо сказал он. – Думал, что маленький робот поможет мне решить кое-какие проблемы, возникшие при работе над машиной времени. Теперь, пожалуй, придется отказаться…

– Ты и вправду строишь машину времени? – Теперь Оскар понял, в чем дело. Металлическая стружка в лесу, загадочные посылки, странный шум…

– Это совершенно секретная информация, – ответил Гумбольдт. – В свое время я бы вам все рассказал, поверьте.

– Я думала, ты решил не продолжать исследования в этой области, – выпалила Шарлотта. – Ты же говорил, что опасно удаляться слишком далеко во времени. – Она скрестила руки на груди. – После того как я прочитала твою статью в «Популар Сайенс» за прошлый месяц, я решила, что ты распрощался с этой идеей.

Гумбольдт виновато пожал плечами.

– Я ученый, Шарлотта. Вообще-то, я сам себе обещал, что не буду продолжать исследования в области путешествий во времени. Слишком велик риск. Но беседы с моим партнером и компаньоном Юлием Пфефферкорном позволили мне понять, что существует еще один способ путешествий, при котором можно ограничиться лишь наблюдениями. Тот факт, что из-за меня изменился ход истории, меня очень пугает. Это значит, что мои опасения подтверждаются и построить машину времени нельзя, – хлопнул он рукой по столу. – Как жаль, что другой Я дал нам так мало времени. Одного дня для предотвращения покушения чертовски мало.

Шарлотта разложила все документы и посмотрела рисунки и чертежи.

– Интересно, почему он не сделал этого сам? Почему ты из будущего передал все нам, а не занялся делом сам?

Гумбольдт покачал головой.

– Наверное, слишком велик риск для него. Представь, если бы его арестовали во время этой попытки. Или обнаружили бы машину времени и она попала бы в чужие руки. Тогда все было бы зря. Все же правильно наблюдать, а не вмешиваться в ход истории. Таким образом можно свести опасность к минимуму. Кроме того, сначала нужно было установить, где находился совершивший преступление, каким оружием он воспользовался и так далее, – исследователь потер лоб. – Видите, как все сложно. Именно по этой причине я так долго боялся вплотную заниматься этой темой. Как это ни парадоксально, но время идет. Нам нужно торопиться. Нужно составить план и разработать стратегию. Мы должны продумать все детали. Завтра в десять часов утра пробьет наш час. Решится судьба императора, нас с вами и всего человечества.

39

Берлин, суббота, 5 июня 1895…

Фриц Фердинанд из «Берлинер Моргенпост» вздрогнул от звона колоколов собора неподалеку. Подсчитал: часы пробили три раза. Господи, неужели без четверти десять? Он вытащил карманные часы и посмотрел на циферблат. Действительно. Скоро появится император. А он еще штатив не установил!

Репортер взобрался на каменный цоколь музея и обвел взглядом толпу. Собралось уже несколько сотен человек, и с каждой минутой их становилось больше. Шли с запада с Мусоймсштрассе, с востока со стороны моста Фридриха и с юга от Берлинского собора. Фриц Фердинанд оценил погоду и вид, прикинул, как будет выглядеть император и какая толпа соберется у музея. Сердце забилось чаще. Если император с императрицей уже покинули выставку и вот-вот появятся перед народом, нужно быть готовым. Естественно, они могли задержаться. Вильгельма нельзя торопить. Если ему что-то понравилось, он может рассматривать экспонат целую вечность. Тогда он может оставаться внутри часами, и неважно, ждут его на улице или нет. Если же что-то пошло наперекосяк, например, шнурок на каске затянут слишком туго, визит мог оказаться значительно короче. Император привык сам распоряжаться временем, а не наоборот.

– Альфонс, штатив! Если мы установим его здесь, наверху, получится отличный кадр. Десять метров – оптимальное расстояние. Может быть, получится еще и телеобъектив прикрутить и сделать красивый портрет, как думаешь?

– С удовольствием, господин Фердинанд.

Альфонс Штеттнер – молодой человек семнадцати лет. Черные волосы, острые глаза, приятная внешность. Отец его работает в типографии, но сына потянуло в журналистику. В сообщения, репортажи, интервью он вкладывал много страсти и совершенствовался прямо на глазах. Давно уже у Фрица Фердинанда не было такого толкового ассистента. Уже сейчас было жаль, что когда-нибудь придется с ним расстаться. Уж очень приятно было, что не приходится таскать все оборудование самому. Альфонс подал штатив, Фриц Фердинанд принял его и установил наверху. Аппарат был сделан из кедра и латуни и весил не меньше двенадцати килограммов. Подарок старого мастера, который достался ему, когда тот выходил в отставку. «Выбирай тяжелый штатив, – увещевал фотограф. – Легкие всегда подводят в самую важную минуту». Это золотое правило подтверждалось очень часто.

Фриц Фердинанд расставил ножки штатива и отрегулировал высоту. Нужно еще несколько минут, чтобы настроить камеру.

– Альфонс, стань, пожалуйста, на входе, чтобы я смог навести резкость, – он вытянул мехи, нырнул под светозащитную шторку и посмотрел в видоискатель. В кадре появился Альфонс, сделал шаг вправо, поднял руки над головой, потом упер их в бедра, как это обычно делал император. Фриц Фердинанд с улыбкой поднялся из-под шторки. Поднял вверх большой палец.

– Возвращайся! Поможешь мне поменять кассету.

Он уже открыл сумку, чтобы достать планку с порошком магния, как вдруг заметил на краю площади человека, сердито наблюдавшего за происходящим. Расстояние до него было слишком большим, чтобы хорошо рассмотреть, но Фрицу Фердинанду показалось, что это Фридрих фон Гумбольдт. Такое впечатление, что он кого-то ждет.

Репортер почувствовал укол совести. В конторе еще лежала статья о машине времени. Собственно, он планировал ее напечатать, но дал слово Гумбольдту не делать этого. Если рассказ появится в газете, исследователь больше никогда не будет ему доверять. С другой стороны, ничего интересного сейчас не происходило. Ничего стоящего. Журналист он, в конце концов, или нет? Он уже совсем решился было напечатать статью, но главный редактор поручил ему написать рассказ о посещении выставки императором для титульной страницы. История про машину времени подождет.

На короткое время его отвлек плач ребенка, а когда он вернулся взглядом к Гумбольдту, того уже и след простыл. Репортер еще долго искал его глазами, но тщетно.

Шарлотта заметила дядю и помахала ему рукой, приглашая укрыться за лестницей музея.

– Ну что? Нашел? – спросила она, когда тот подошел ближе.

Гумбольдт покачал головой.

– Ни следа террориста. Правда, при таком скоплении народа трудно определить точное место. Можно стоять в двух метрах от него и не узнать. Пока не будет слишком поздно.

– Что же делать?

– Остается только держать глаза открытыми и надеяться, что схема точная. Где Оскар и все остальные?

– Недалеко от входа. Они наблюдают, что происходит.

– Надеюсь, ведут себя не слишком подозрительно. Кстати, я заметил Фрица Фердинанда из «Берлинер Моргенпост». Вон там, на цоколе, видишь? Похоже, он тоже меня увидел, но я быстро скрылся. Нам ни в коем случае нельзя привлекать внимания. Который час?

– Еще семь минут, – ответила Шарлотта, взглянув на часы.

– Тогда мне пора. Ты знаешь, что делать.

Шарлотта кивнула.

– Думаешь, он пунктуальный? Я бы не сказала, что он окажется возле двери в указанный час.

– Окажется, не переживай, – успокоил ее Гумбольдт. – Время не совершает ошибок.

Оскар взобрался на цоколь колонны и посмотрел поверх голов собравшихся. На площади собралось не менее тысячи людей. Жандармерия и конная полиция старались удержать массу народа под контролем. В такой неразберихе трудно заметить подозрительную особу. В месте, которое на схеме было отмечено красным крестом, было особенно тесно. Юноша заметил трех-четырех мужчин, очень похожих друг на друга. Остается надеяться, что с помощью Шарлотты они узнают террориста. Парня в широкополой шляпе и длинном пальто, который должен был бросать листовки после покушения и кричать «Смерть монархии!» и «Долой империалистов!», напротив, узнать было очень легко. Имеет ли он отношение к происходящему, или же это просто слишком рьяный демонстрант, оказавшийся в ненужном месте в ненужное время, – предстояло еще выяснить. Вилли и Берт находились совсем рядом с этим типом и займутся им, как только тот начнет разбрасывать листовки.

Оскар посмотрел на наручные часы. Еще четыре минуты. Можно медленно продвигаться к указанному месту. Взглянув на фасад Старого музея на противоположной стороне площади, он замер. За балюстрадой музейной крыши его острые глаза уловили какое-то движение. На долю секунды что-то сверкнуло в лучах солнца. Металл!

Он оглянулся в поисках помощи. Гумбольдт растворился в толпе и не мог помочь. Юноша взглянул вверх еще раз. Совершенно верно, на крыше кто-то был. Человек хорошо спрятался за статуей, но с позиции Оскара его можно было увидеть.

Что, если человек в толпе не единственный снайпер? Что, если при необходимости будут стрелять и с крыши? Учитывал ли Гумбольдт такую возможность?

Еще три минуты.

Время летело. Нужно было принять решение. Оскар закрыл глаза.

40

Гумбольдт увидел, как Оскар покинул свой пост и со всех ног бросился на юг по Мусоймсштрассе. Он вбежал в толпу зевак, при этом натолкнулся на одного забияку и чуть не получил от него взбучку. Над площадью раздались сердитые крики. В их сторону стали поворачиваться головы особо любопытных.

Оскар бежал так, будто за ним сам черт гнался. Теперь на него обратили внимание несколько полицейских и направились за ним.

– Что он делает? – прошипел Гумбольдт.

– Как будто от кого-то удирает, – предположил Мышонок, стоявший рядом. – Пойти за ним?

– Ни в коем случае! Оставайся там, где стоишь. Император может выйти из музея в любой момент.

– Интересно, почему это Оскар так спешит?

– Скоро узнаем. Надеюсь, он не натворит глупостей.

Площадь осталась за спиной, и Оскар завернул за Старый музей. За ним следовали три жандарма – двое пешком, один верхом. Он слышал сердитые крики и топот копыт.

В направлении Нового музея шли еще люди, но завидев Оскара и полицейских, с ужасом отскакивали с дороги.

– Стой! Держите мальчика!

Но никто не решался преградить Оскару дорогу. Он преодолел пятидесятипятиметровый фасад за рекордный срок, свернул вправо и взбежал по двадцати пяти ступеням, обрамленным конными статуями, к главному входу.

Двери музея были распахнуты, так что была видна великолепная ротонда с коллекцией античных скульптур. Солнце проникало в помещение через стеклянное окно в крыше.

Хотя вход был бесплатным, посетителей в эту субботу было мало. По залу бродило всего несколько человек. Остальные находились возле музея, чтобы посмотреть на императора. Ну и удивились же они, когда увидели еще кое-что!

Когда в святая святых ворвался мокрый от пота юноша, а за ним запыхавшиеся жандармы, смотритель музея застыл перед ротондой.

– Остановись, парень! – крикнул один из служащих, и его слова эхом прокатились по пустым залам. – Не то поймаю и ноги повыдергаю! Стой, тебе говорят!

Смотритель музея, немолодой господин в синей форме и с пышными бакенбардами долго не мог поверить своим глазам, но наконец пришел в себя и вмешался:

– Попрошу вас! Вы не у себя дома, здесь музей. Ведите себя, как цивилизованные люди!

Жандармы притормозили, и Оскар воспользовался случаем увеличить дистанцию между собой и преследователями. Он бросился на лестницу слева и взлетел вверх.

На втором этаже он остановился и растерянно огляделся. Пусто. Никого. Куда ни кинь взгляд – картины да статуи, никаких посетителей. Даже служащего, которого можно было бы расспросить. Где лестница на крышу? Должна же она где-нибудь быть. Время утекало сквозь пальцы.

Фриц Фердинанд вытер пот со лба. Репортер «Берлинер Моргенпост» еще раз проверил штатив, удостоверился, что камера прочно закреплена в нужной позиции и только тогда велел своему молодому ассистенту следить, чтобы никто из зрителей случайно не прошел перед объективом.

– Альфонс, ты проверил порошок магния? Сколько пластинок ты подготовил? Четыре? Хорошо, этого должно хватить. Теперь предельная концентрация. Королевская чета все равно выйдет из музея, там ничего сорваться не может.

Несколько вооруженных до зубов солдат личной императорской охраны вышли на улицу и остановились справа и слева перед главным входом, подняв сабли в знак приветствия. Внутри можно было разглядеть императора и императрицу. Вокруг них проворно сновали музейные служащие и прислуга. На лестничную площадку в сопровождении императорской четы вышел директор доктор Шелльмосер. Едва их величества появились на верхней ступеньке, раздались приветственные крики и аплодисменты. Люди кричали «Ура!» и размахивали флажками. Вильгельм приветственно поднял руку, и его начищенная до блеска каска сверкнула на солнце.

Фриц Фердинанд замахал руками, чтобы привлечь к себе внимание венценосной пары.

– Ваше величество, сюда! Фотография для «Берлинер Моргенпост», будьте так любезны.

Вильгельм заметил газетного репортера и улыбнулся. Чудесный будет кадр! Журналист нажал на спуск, и грянул выстрел.

Выстрел раздался с наружной лестницы национальной галереи. Сначала один, за ним второй.

Отвлекающий маневр Шарлотты.

Китайская ракетница, которую исследователь обычно держал у себя в лаборатории.

Головы присутствующих завертелись в поисках источника. Раздались крики. Все смотрели в направлении национальной галереи. Все, кроме одного.

Гумбольдт прищурился.

Мужчина стоял метрах в двух от него.

Пока все высматривали предполагаемого террориста, настоящий убийца полез в сумку и кое-что оттуда достал. Сверкнул металл оружия. Гумбольдт отреагировал мгновенно и бросился к этому человеку. Они были на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Едва Оскар обнаружил дверь на мансарду, выскочили жандармы.

– Стой, мальчик! – пропыхтел один краснолицый господин, у которого на ребрах было несколько лишних килограммов жира. – Это тупик. Лестница ведет…

«На крышу», – вероятно, хотел он сказать, но Оскар уже исчез.

– Оставь эти глупости! Рано или поздно мы тебя поймаем! – услышал он за спиной, когда уже бежал наверх, перепрыгивая через ступеньки. В этот миг раздались выстрелы. Один, второй, третий. Шарлотта. Должна быть Шарлотта. В документах было указано, что террорист сделал только два выстрела. Один в императора, второй в императрицу. Оба смертельные. Это должны быть пиротехнические эффекты Шарлотты. Еще не поздно.

На соборе пробило десять. Время настало. Оскар распахнул дверь и вывалился на площадку. Остановился, ослепленный ярким светом. Там, в северо-восточном крыле стоял мужчина. Темный костюм, темная шляпа, винтовка наготове, направленная в толпу.

– Брось оружие, – Гумбольдт вцепился в подозрительного типа и сорвал с него фальшивую бороду.

Однако противник оказался сильным. Он так быстро ударил исследователя ногой по колену, что тот даже отреагировать не успел, только застонал от боли. Тогда нападавший ударил сверху и заставил Гумбольдта опуститься на колени. Парень явно прошел хорошую боевую подготовку. Настоящий мастер! Удерживая одной рукой противника на земле, второй он совершенно спокойно поднял оружие. Маузер, как и указано в документах. Исследователь попытался подняться, но железная рука крепко прижимала его к земле. Из глаз посыпались искры. Парень надавил на нерв или артерию, а может, и на то, и на другое. Но не успел он усилить хватку, как в борьбу включилась третья сила. Мышонок! С шипением дикой кошки мальчик подпрыгнул и повис на руке с пистолетом. Он так царапался и кусался, что мужчина закричал от боли. На миг хватка вокруг шеи Гумбольдта ослабла. Этого оказалось достаточно, чтобы освободиться от смертельных объятий. Он ударил террориста под колено и применил древнекитайский захват «рычаг». Мужчина упал как подкошенный и ударился головой о мостовую. Исследователь молниеносно схватил оружие и спрятал его под пальто. Для контроля нажал еще на одну важную точку на теле, чтобы преступник оставался без сознания, и поднялся.

Некоторые из присутствующих заметили: что-то не так.

– Что случилось? – заволновалась женщина с маленьким мальчиком в матроске. Мальчик держал в руке пустышку и не сводил круглых глазенок с террориста.

– Ничего страшного, – успокоил ее Гумбольдт. – Обморок. Наверное, из-за солнца. Не переживайте. Я врач. Прослежу, чтобы его побыстрее отнесли в тень. Эй, мальчик! – обратился он к Мышонку. – Помоги мне перенести пострадавшего под деревья. Бери его за ноги, а я подниму верхнюю часть туловища. Расступитесь, пожалуйста. Этого человека нужно вынести в тень, чтобы я смог с ним поговорить. Освободите дорогу, пожалуйста. Эй, вы там! Не могли бы вы отойти? Спасибо.

Гумбольдт с Мышонком вынесли террориста туда, где, согласно плану, их ждала Шарлотта с машиной.

Человек на крыше еще не заметил Оскара. Он сосредоточился на том, что происходило внизу. Скрючился за одной из статуй, прицелился и ожидал решающего момента. Снизу доносились сердитые голоса.

– Просто хлопушка, – крикнул кто-то. – Пиротехника. Ничего опасного.

– С новым годом! – послышалось в другом месте.

– Где шампанское?

Зазвенел смех. И тут раздался голос, заставивший всех замолчать:

– Да здравствуют император и императрица!

Вверх понеслись радостные возгласы.

Оскар заметил, как мужчина пригнулся. Расстояние между ними было метров пять. Смертельный выстрел мог раздаться в любую секунду. Теперь все зависело от него: жизнь императора и императрицы, судьба его семьи, да и судьба всего мира. Решающий миг настал.

На этот раз он не медлил ни секунды.

Глубоко вдохнул и побежал. Не задумываясь и не сомневаясь. Знал только, что он единственный может остановить неминуемое. И он это сделал.

С яростным криком набросился он на стрелка. Удар был таким мощным, что Оскар не удержался на ногах. Упал, голова свесилась за перила. В последний момент ему удалось схватиться пальцами за поручни. Над головой прогремел выстрел. Пуля с грохотом вылетела из ствола и ударилась в стену напротив. Брызнула штукатурка и посыпалась на зрителей. Снова раздались крики.

– Боже! Смотрите, наверху!

– Там висит человек! Он может сорваться в любую минуту.

– Еще один! У него винтовка!

– Снайпер! Уведите императора и императрицу в безопасное место, быстро!

– Почему никто ничего не делает?

Оскар смутно понимал, что происходило внизу. Он был слишком сконцентрирован на том, чтобы удержаться. Мраморные перила были такими гладкими, что пальцам не за что было зацепиться. И каждый раз, когда он пытался ухватиться покрепче, сползал еще больше.

Над перилами появилось лицо стрелявшего. На фоне неба оно выделялось темным силуэтом. Винтовка угрожающе нацелилась на юношу.

– Кто ты такой? Как ты осмелился на меня напасть?

Оскар зажмурился. Лицо незнакомца закрывал платок. А что у него на голове? Не студенческая ли фуражка?

– По… помогите мне, – силы таяли с каждым мгновением. Еще немного, и он сорвется в пропасть.

– Я? Тебе? Не смеши меня, – человек поднял винтовку и ударил Оскара по пальцам. Рука взорвалась от боли. Словно огнем обожгло.

Юноша закричал. Никогда в жизни не было ему так больно. Пальцы разжались. Рука отпустила перила и безжизненно повисла. Теперь он держался только одной рукой. Из глаз брызнули слезы. Из-за пелены слез незнакомца было едва видно. Кажется, под платком он улыбался.

– Ну, мальчик мой, как ты себя чувствуешь?

Оскар понял, что пробил последний миг. Бессильный что-либо изменить, обезумевший от боли, смотрел он, как снайпер приготовился к следующему удару. Все происходило словно в тумане. Он услышал крики людей внизу, почувствовал, как ветер треплет одежду, – но в последний миг его втянули наверх две сильные руки.

– Держите его! Есть? Хорошо.

Он расслабился. Рядом два жандарма прижимали снайпера к полу. Двое крепких мужчин с трудом удерживали извивающегося преступника. Успокоить его было нелегко. Как будто злой дух в него вселился.

– Мы все равно узнаем, кто ты. Держите его, я проверю документы, – один из жандармов вытащил корочку из кармана снайпера и раскрыл.

– Ничего себе! Карл Штрекер. Студент юриспруденции. Что ты делаешь здесь наверху с винтовкой? Собрался стрелять?

– Отпустите меня, свиньи. Мой отец – важный человек в правительстве. Он позаботится, чтобы вы провели остаток жизни за решеткой! Вы… А-а-а! Больно!

– Тихо ты, крыса! Именем императора ты арестован. Ты обвиняешься в попытке убийства, государственной измене и покушении на жизнь нашего любимого монарха.

– Наденьте наручники и сорвите с него эту маску, – приказал другой жандарм, обладатель красных щек и блестящей островерхой каски. – Мы передадим тебя уголовной полиции. Они с тобой разберутся. А что касается тебя… – обратился он к Оскару. – Нужно проверить твою личность, но сначала мы отвезем тебя в больницу. Нужно ли сообщить кому-нибудь?

Оскар кивнул.

– Гум… больдту… Карлу Фридриху фон… Гумбольдту.

– Гумбольдту? – нахмурился служака. – Я уже слышал это имя. Подожди-ка, не ты ли тот юный Оскар, о котором так много писали в газетах?

Юноша растерянно улыбнулся.

– Точно! Я арестовал не того человека, – жандарм осмотрел руку Оскара. – Похоже, с рукой у тебя совсем плохо, нужна срочная помощь. Надеюсь, скоро ты сможешь пожать руку императору, если он решит лично отблагодарить тебя за спасение жизни.

– Спасибо, – сил больше не осталось, и Оскар потерял сознание.

41

Спустя три дня, вторник, 8 июня 1895…

На улице было прохладно и туманно. Появились люди наследного принца и, не доходя до Кенигсплац, свернули налево, на Бисмаркштрассе. На углу Хиндерсиннштрассе они остановились. Для утра вторника было очень тихо. Может быть, оттого, что не было еще и восьми утра, да и квартал был не торговый.

Парламентарии, юристы, служащие и дипломаты, населявшие близлежащие улицы, выползали из своих дыр не раньше десяти утра. Домой они возвращались уже к пяти вечера, в то время как все остальные еще усердно работали. Привилегия чиновников, которой завидовал весь мир.

Случайный прохожий, выгуливавший свою собаку, не заметил ничего подозрительного, ведь для этого ему пришлось бы подойти очень близко. Поэтому он и не увидел тонкого клинка, сверкнувшего между человеком в черном пальто и другим, с аккуратно подстриженными усами. Тончайшая острейшая шпага, которая обычно пряталась в трости с золотым набалдашником. Теперь она покинула свои ножны и целилась в живот, грозя серьезным ранением, если человек решится сбежать.

Оба мужчины были примерно одного роста и телосложения, но у одного из них совершенно черные волосы были заплетены в коротенькую косичку, а волосы второго были коротко подстрижены, к тому же у последнего были усы. Прямая осанка и повелительный взгляд выдавали военное прошлое, а если заглянуть в глаза, можно было увидеть и еще кое-что. Надменность, холодность и полное презрение к людям. Человек, привыкший командовать. Но сейчас командовали им, и это было для него в новинку.

Двое других были значительно ниже и моложе. Молодой человек восемнадцати лет с рукой на перевязи в сопровождении девушки с соломенными волосами, одетой в светло-коричневое пончо. Они подошли к Роонштрассе и замедлили шаг.

Мужчина с усами вздернул подбородок.

– Вы не сказали, что вам, собственно, от меня нужно, господин фон Гумбольдт. И почему бы вам не передать меня в руки жандармов? Штрекер был всего лишь запасным вариантом на случай, если у меня не получится.

– Совершенно верно, пешка, которую можно принести в жертву, – ответил исследователь. – Уверен, вы достаточно хорошо играете в шахматы, чтобы меня понять.

– План был великолепным. Втереться в доверие противника и напасть на него тогда, когда он меньше всего ожидает.

– Именно так. Я знаю, что у вас есть друзья в высших эшелонах власти. Для вас не составило бы труда нажать на нужные рычаги, и уже завтра вы бы снова ходили по Берлину свободным человеком. Разве не так?

– Что вы хотите сделать, чтобы этого не допустить? Хладнокровное убийство в тумане? Почему здесь? На вашем месте я бы заколол себя на мосту и бросил труп в Шпрее.

Гумбольдт покачал головой.

– Вы разочаровываете меня, генерал Фалькенштейн. Может быть, вы бы так и поступили, но не я. Что даст ваша смерть? Отрубленная голова гидры? Не успеешь отрезать одну, как на ее месте тут же появляются две другие. Нет, нет. Такое чудовище не уничтожить одним ударом меча. Нужно вооружиться головней и разрушить его изнутри.

– Вы говорите слишком запутанно, Гумбольдт.

– Неужели? Почему же мы тогда здесь? – исследователь указал на импозантное здание на противоположной стороне улицы. В нем заседала одна из адвокатских коллегий города. В такое время здесь еще никого не было.

– Канцелярия? – нахмурился Фалькенштейн. – Вы что, хотите, чтобы я написал признание на бумаге? Можете попробовать, но я ни с чем не соглашусь и ничего не подпишу. Кроме того, сюда нужно приходить через два часа. Сейчас здесь никого нет.

Взгляд исследователя стал строгим.

– Не играйте со мной в ваши игры, Фалькенштейн. Вы прекрасно знаете, что это за здание. Хотите осмотреть его вблизи? Пожалуйста. Давайте перейдем на другую сторону улицы.

В спину генерала уперся кончик шпаги. Не опасно, но достаточно болезненно, чтобы напомнить, кто контролирует ситуацию.

– Удовлетворите мое любопытство, – сказал Гумбольдт, пока они пересекали Роонштрассе. – Почему вы совершили покушение лично? Почему не наняли профессионального убийцу? Так было бы проще и безопаснее. Почему вы со Штрекером так рисковали? Вас схватили, и план провалился.

– Это все равно, что рассказывать слепцу про цвет. Для меня это вопрос чести. Я люблю Германскую Империю. Люблю и императора. Он чудесный человек. Откровенный, честный и благородный.

– Так сильно любите, что хотите убить? – нахмурился Гумбольдт. – Это слишком сложно для моего понимания.

– Видите? Я так и знал, что вы не поймете. Да, я именно так люблю империю и императора, что не могу сложа руки смотреть, как наша гордая нация все ближе приближается к пропасти. Во внешней политике ее притесняют Россия и Франция, во внутренней политике доставляют хлопоты социалисты. Страна слабеет на глазах. Ей нужна сильная рука. Правительство, которое может принимать неприятные и болезненные решения. Вильгельм слишком мягок. Он друг людей, ему нравится, чтобы им восхищались, чтобы его любили. Но как руководитель он малого стоит. Нужна сила, которая крепко зажмет в руке поводья. – Он понизил голос до шепота: – Заигрывание с Британской Империей – это оскорбление для каждого настоящего патриота. Я понимаю, что хочется произвести впечатление, – все-таки королева Виктория – его бабушка, – но ведь пора идти собственной дорогой. При Бисмарке это стало возможным, но с тех пор, как Вильгельм его уволил, корабль несется по мировому океану совсем без управления.

– И вы решили, что убийство?..

Фалькенштейн обернулся, лицо у него налилось кровью.

– Убийство? Что вы знаете? Вы… Это было не убийством, а актом милосердия и проявления национальной совести. Но таким изнеженным демократам, как вы, этого никогда не понять. Императора лишила бы жизни рука друга, да еще и в момент радости. Яркий солнечный свет, ликующие люди – такой уход пришелся бы ему по вкусу.

– Вы настоящий друг.

– Мы, националисты, единственные, кто может поднять страну из грязи, – закричал Фалькенштейн, теряя терпение. – Как вы не понимаете? Позвольте мне пойти и сделать свою работу. Неужели в вас нет и искры патриотизма?

Гумбольдт приставил шпагу к груди генерала. Он заговорил, и голос его был твердым, как алмаз:

– Не будьте так самоуверенны, Фалькенштейн. Кто знает, к чему приведет ваш так называемый патриотизм? Люди вашего пошиба извращают и перекручивают реальность до тех пор, пока не искалечат страну. Останутся пепел и руины, своими силами она не поднимется. Будет война, баррикады на улицах, военные машины и корабли. Могу заверить, что все, что попадет в ваши руки, рассыплется в пыль. Вы – закат человечества, Фалькенштейн. Вы и ваши приверженцы.

– Почему пепел и руины? Разве вы ясновидящий? – Оскар впервые заметил в глазах генерала огонек.

Гумбольдт опустил шпагу, но в ножны ее не убрал. Нет, Фалькенштейну нельзя объяснять, в какую пропасть они с соратниками толкают страну, ведь тогда волей-неволей придется рассказать и о путешествиях во времени.

– Совершенно верно, господин генерал. Пожалуй, я ясновидец. – Он приложил руку к теплой стене здания из желтого песчаника. – Будете отрицать, что вам знакомо это здание? Да? Хорошо, тогда позвольте нам найти потайную дверь, и мы посмотрим, не сможем ли мы заставить ваших друзей изменить свои взгляды.

42

Если дверь и была, то ее хорошо замаскировали. Фалькенштейн провел их через узкий проход в задний двор, засаженный каштанами. Сзади здание было уже не таким красивым, но достаточно величественным, чтобы у Оскара по спине побежали мурашки. Неужели это место встреч самой тайной и самой могущественной ложи Германии? Песчаник здесь заменили на кирпич, ни колонн, ни эркеров не было, стены были увиты диким виноградом, что придавало зданию еще большую таинственность. Но и здесь двери не было.

Пока Гумбольдт и Фалькенштейн стояли в стороне, Оскар с Шарлоттой исследовали стену, но ничего не обнаружили.

Они растерянно обернулись к исследователю.

– Ничего, – констатировал юноша. – Наверное, это не то здание. Генерал завел нас не туда, куда нужно.

– Заметьте, молодой человек. Я никогда не утверждал, что это место встречи нашей ложи.

– Это я утверждал, – вмешался Гумбольдт, удерживая шпагу у груди генерала. – И убежден в своей правоте. Подойдите ко мне и расскажите, что видите.

Шарлотта растерянно пожала плечами. Вместе они подошли к тому месту, где стояли исследователь с председателем.

– Посмотрите на стену. Вам ничего не бросается в глаза?

Оскар наклонил голову и прищурил глаза. Усики винограда создали на кирпичной стене замысловатый узор. Побеги вились справа и слева и поднимались по стене метров на пять-шесть. При этом средняя часть стены не заросла. Если посмотреть сквозь ресницы, чуть прищурив глаза, можно было увидеть, что по форме эта проплешина напоминала красный треугольник. Оскар рассказал о своем наблюдении. Отец кивнул.

– Полагаю, это не случайно. В определенных местах виноград обрезали. Кто-то хотел, чтобы растение обрамляло треугольник. А теперь посмотрите на кирпичи. Не все одного цвета.

– Теперь и я вижу! – воскликнула Шарлотта. – Некоторые желтоватые. Они образуют полосу, видите? – прочертила она пальцем по воздуху. На кирпичной стене явно проступала буква V.

– Треугольник и V, – подтвердил Гумбольдт. – Иначе говоря, стоящий циркуль и угольник. Священные символы масонов. Не думаю, что это случайно. Подойдите, Фалькенштейн. Посмотрим, что случится, если мы рассмотрим один из фрагментов поближе.

Оскар коснулся места, которое указал отец. Точно! Группа из четырех-пяти кирпичей, которая находилась примерно на уровне глаз. Заметить их нелегко, ведь различие в цвете почти несущественное, а неровная поверхность стены сглаживала все несхожести. Но если стать напротив, их можно было безошибочно определить.

– Здесь! – юноша провел пальцами по камням. Те были шероховатыми и прохладными.

Гумбольдт осмотрел стену, ни на секунду не выпуская противника из виду.

– Есть ли что-нибудь необычное? Отпечатки, углубения, метки? Даже совсем мелкие? Осмотрите каждый кирпич. Сантиметр за сантиметром. Готов спорить, вы что-нибудь найдете. Не так ли, Фалькенштейн? Больше всего масоны любят тайны.

Генерал поджал губы, но ничего не ответил.

– Здесь что-то есть, – заявила Шарлотта. – Маленький круг с геометрическим знаком посредине. Его можно заметить, только если смотреть со стороны.

– Попробуй на него нажать, – предложил Гумбольдт.

Шарлотта приложила все силы, но камень не сдвинулся ни на миллиметр. Оскар тоже попытал счастья, но и его постигла неудача. Он посмотрел на значок с расстояния.

– Не похоже на выключатель или кнопку, – сказал он. – Скорее на печать. Как будто кто-то поставил на камень штамп.

– Штамп? – переспросил Гумбольдт. – Ага. Генерал, можно взглянуть на вашу руку, пожалуйста? Нет. Левую. Посмотрите, какое красивое кольцо! Не могли бы вы его одолжить?

Генерал неохотно отдал кольцо исследователю. Тот повертел его перед глазами.

– Хм. Это не золото, верно? Во всяком случае, не чистое. Чувствуется по весу. Железный сердечник с золотым покрытием. Слишком дешевое для вашего состояния, разве только… – он перебросил кольцо Шарлотте. – Попробуй, не подходит?

Шарлотта подхватила кольцо и приложила его к углублению. Рисунок идеально совпал. Вдруг раздался глухой щелчок. Кусок стены метра в два вдвинулся внутрь, освободив вход, достаточно широкий, чтобы через него спокойно прошел человек. Гумбольдт улыбнулся.

– Магнитный замок! Реагирует на железный сердечник в середине кольца. Я видел такое в южноамериканском храме. Очень изобретательно. Не возражаете, если я оставлю кольцо себе? Думаю, оно мне еще пригодится. После вас, генерал. И только попробуйте сбежать или подать знак. Это лезвие может оказаться смертельным.

– Заколоть беззащитного человека – это в вашем стиле.

– Считайте это проявлением патриотизма, Фалькенштейн. Я думаю только о благе нации, как и вы. Вперед!

Едва они оказались внутри, отверстие с тихим шумом закрылось. Они вступили в темный коридор, который привел в круглое помещение с куполообразным потолком. На стенах мерцали отсветы пламени свечей. В нишах между шкафами висели портреты выдающихся личностей, потемневшие от времени и недостатка солнечного света. Один из изображенных на них показался Оскару знакомым.

– Это не?..

– Александр фон Гумбольдт, мой отец.

– Уверен, он перевернулся бы в могиле, если бы увидел вас сейчас, – заявил Фалькенштейн. – Вы – позор для своей семьи.

– Вы так думаете? – на губах исследователя промелькнула улыбка. – Может быть, да, а может быть, и нет. Насколько я знаю, он был человеком знаний и принципов. И питал отвращение к слепому национализму. Осмелюсь предположить, что он бы одобрил то, что мы делаем, но размышления на эту тему бесполезны. Лучше скажите, что это за помещение.

– Это наша раздевалка. Здесь мы переодеваемся перед работой в храме.

Гумбольдт открыл пару шкафов и обнаружил там длинные черные плащи, белые фартуки и такого же цвета перчатки. На верхних полках лежали искусно изготовленные маски.

– Кажется, мы первые. Отлично. Собрание назначено на девять, а значит, у нас еще… – он поднес часы к свету, – …двадцать пять минут.

– Откуда вы знаете, когда мы встречаемся?

– Членом этой ложи был мой отец, уже забыли? Мне знакомы ваши традиции. Который из этих шкафов ваш?

Фалькенштейн недоверчиво покосился на исследователя и указал на последний в ряду. Тот был намного больше остальных и украшенный более изысканной резьбой.

– Что вы задумали?

– Скоро все узнаете.

Гумбольдт подвел пленника к шкафу и открыл дверцу. Внутри был плащ, пара перчаток и церемониальная шпага. Гумбольдт вынул предметы и внимательно осмотрел.

– Меч досточтимого Мастера, я поражен. Похоже, действительно старый. Теперь нужно немножко изменить внешность. Шарлотта, позаботишься о нашем подопечном, пока я переодеваюсь?

– С большим удовольствием! – она взяла шпагу и направила ее на грудь генерала.

Фалькенштейн криво улыбнулся.

– Осторожно, девочка, это не пилочка для ногтей. Ты и сама можешь пораниться.

Шарлотта быстро приставила клинок к его горлу.

– Не говорите такого. А то я начинаю нервничать. К сожалению, я не владею шпагой так же хорошо, как мой дядя. Если испугаюсь, могу надавить чересчур сильно. Ну как, хотите такого?

Фалькенштейн промолчал. Похоже, угрозу он воспринял всерьез. Оскар улыбнулся. Он-то знал, что Шарлотта отлично обращается со шпагой. В маленьких дуэлях, которые они регулярно устраивали, она почти всегда выходила победительницей.

Тем временем Гумбольдт накинул на плечи плащ и надел перчатки. Поверх них надел кольцо Фалькенштейна и опоясался мечом. Превращение было поразительным. С маской на лице его невозможно было узнать. Настоящий тамплиер или розенкрейцер. Выдать мог только голос, но об этом Гумбольдт позаботился заранее. Он приладил под воротником лингафон и настроил прибор так, чтобы тот придавал его речи регистр Фалькенштейна. Превосходная и абсолютно убедительная маскировка, если он не выдаст себя какой-нибудь мелочью. Но исследователь не планировал продолжать спектакль долго. Все будет зависеть от произведенного эффекта, и он был уверен, что не промахнется мимо цели, если взорвет бомбу.

43

Постепенно собрались уважаемые члены ложи. Приходили по одному, переодевались и входили в большой храм, где уже расположился Гумбольдт.

Исследователь сидел на стуле, принадлежавшем великому Мастеру, сложив руки на мече и надвинув маску пониже, чтобы никто не узнал его лица.

Оскар и Шарлотта притаились в нише чуть подальше. Скрытые одной из тринадцати колонн, они наблюдали за развитием событий. Фалькенштейн сидел за ними и дремал. С помощью маленькой инъекции Гумбольдт вывел генерала из строя. Иначе велика была опасность того, что он обнаружит себя на церемонии. Прислонившись спиной к стене и свесив голову набок, Мастер мирно посапывал.

В зал вошли последние из приглашенных. Все были в масках, но у Оскара было такое чувство, что пару человек он точно знал. Если верить Фалькенштейну, здесь собрались самые могущественные мужи империи.

Пока все шло гладко.

Узнать о ритуалах и традициях масонов было не так просто. Братство оставалось очень закрытым для внешнего мира, но друг Гумбольдта Юлий Пфефферкорн, долгое время сам бывший масоном, снабдил компанию важными сведениями и советами. В том числе и словами клятвы Мастера, которую исследователь и продекламировал перед собравшимися масонами вместо приветствия.

– Торжественно клянусь в присутствии всемогущего Бога и святого Иоанна скрывать знания каменщиков, не открывать их никому во всем мире, даже ученикам, разве только членам законной ложи, прошедшим суровые испытания.

– Да будет так, – хором ответили масоны.

– Клянусь выполнять все задания, которыми почтит меня Мастер ложи. Также обязуюсь хранить тайны братьев, которые мне доверяют, как свои собственные, – исключая убийство и государственную измену.

– Да будет так.

– Обязуюсь не наносить вреда никому из братьев и заблаговременно предупреждать о приближающихся опасностях, если таковые мне известны. Также готов я служить своим братьям всеми своими силами, не нанося при этом ущерба себе и своей семье. В дальнейшем обещаю не соблазнять ни сестры, ни жены брата, не выдавать того, что происходит в ложе, и оставаться верным всем законам. Клянусь быть твердым и непоколебимым, отбросить нерешительность и внутренние сомнения, а если нарушу клятву, то пусть тело мое разорвут надвое, и одну половину бросят на юг, другую на север, кости сожгут дотла и развеют по всем сторонам света, чтобы не было среди каменщиков такого подлого и жалкого человека. Да укрепит меня Бог и поможет выполнить свой долг перед Мастером.

– Да будет так, – произнесли братья в третий и последний раз и сели.

Гумбольдт поцеловал Библию и занял свое место.

– Дорогие братья! Глубокоуважаемые члены ложи огня и камня! Сегодня мы собрались здесь, чтобы посоветоваться по поводу событий последних дней. – Он понизил голос: – Как вы знаете, покушение на императора закончилось неудачей.

Многие кивнули. Послышался шепот.

– Поистине черный день для братства. Я потрясен тем, что произошло. Но больше всего меня мучит вопрос, как нашим врагам удалось узнать о наших планах. Каждый из нас давал клятву, что все, о чем мы здесь говорим, не выйдет за пределы храма. Но кто-то клятву нарушил. Как это объяснить?

Братья снова зашептались, на этот раз уже громче.

Гумбольдт поднял руку:

– Понимаю ваше волнение, но прошу соблюдать порядок. Если хотите сказать, поднимите руку и встаньте.

Один из присутствующих поднял руку, снял маску и встал. Исмаил Карренбауэр, государственный казначей. Оскар видел его на фотографии в газете.

– Прежде чем искать виновного, нужно начать с подробной информации. Что случилось вчера во время покушения, досточтимый Мастер? Мы слышали, тебя схватили.

– Нет, брат Исмаил, – покачал головой Гумбольдт. – На меня набросились, это правда, но мне удалось скрыться. Я посчитал целесообразным притаиться на время и подождать, пока все успокоится.

Поднял руку еще один член ложи и снял маску. Полный мужчина с плешью и бакенбардами. Его Оскар тоже узнал. Министерский советник Натаниэль Штрекер считался одним из самых влиятельных людей империи. Он был правой рукой канцлера, и лучше было с ним не спорить. Кроме того, он был отцом Карла Штрекера. Парня, с которым Оскар подрался на крыше и которого схватили жандармы.

– Ходят слухи, что вас выследил исследователь Карл фон Гумбольдт.

– Я тоже это слышал, – подтвердил Карренбауэр. – А еще говорят, что твоего сына поймал сын Гумбольдта. Так ли это?

– Не сам сын Гумбольдта, а жандармы, которые забрались на крышу. У Карла не было ни малейшего шанса. Каким-то образом этому Оскару удалось заманить их наверх.

– Что с ним теперь?

– Мой сын арестован. Его обвиняют в умышленном покушении на императора.

– Это сложно опровергнуть, – сказал Гумбольдт голосом Фалькенштейна. – Есть десятки свидетелей. Кроме того, у Карла было изъято оружие. Как я уже говорил, это черный день для братства.

– Это все, что ты можешь сказать, досточтимый Мастер? – покраснел Штрекер. – Мой Карл у жандармов. Его допрашивает комиссар Обендорфер, чрезвычайно опытный криминалист и один из немногих, чье имя не значится в наших платежных ведомостях.

Встал еще один человек и снял маску. Лицо его тоже оказалось знакомым. Глава верховного совета Штангельмайер, учитель и воспитатель императора, о котором в рукописи Гумбольдта было много написано. Его жесткая и решительная манера разговора была весьма характерной.

– Не хочу обижать тебя, брат Натаниэль, но твой сын – болван. Я считаю, что поручить ему такое задание было большой ошибкой. После его ареста на наших шеях затянулась петля.

– Мой сын – отличный стрелок, – возразил Штрекер. – Да, он не семи пядей во лбу, но послушный помощник и исполнитель. Вместо того чтобы обвинять его, лучше спросить себя, не были ли мы слишком неосмотрительными, планируя это покушение.

– Твой сын глупец, и ты это знаешь.

– Но…

– Пожалуйста, пожалуйста, братья мои… – поднял руки Гумбольдт. – Не забывайте, где вы. Мы все очень расстроены, но не должны позволить, чтобы эмоции взяли верх.

– Я только заметил, что считаю Карла неправильным человеком для такого задания, – не отступал Штангельмайер. – Я говорил тогда и повторяю еще раз.

– Но это не значит, что он виноват в том, что план провалился, – защищал Штрекер сына. – Он прекрасно справился бы, если бы не вмешался Гумбольдт. И в довершение всего этот Оскар еще и медаль за храбрость получил из рук самого императора. Прямо нож в сердце.

– И это снова возвращает нас к вопросу, откуда исследователь узнал о нашем плане, – вступил Гумбольдт. – Может быть, среди нас находится Иуда?

– Есть у нас и еще одна проблема, – поднял руку четвертый брат и снял маску. Лицо его Оскару известно не было, но Шарлотта, похоже, его знала.

– Это Фердинанд фон Кронштедт, начальник полиции, – прошептала она. – То еще животное. – Девушка покачала головой: – Похоже, здесь собрались все самые близкие советники императора. Я бы сказала, что здесь не один Иуда.

– При осмотре места происшествия, – продолжил начальник полиции, – был найден пистолет, прототип маузера. Не хочу ни в чем тебя обвинять, досточтимый Мастер, но как твое оружие оказалось у жандармов?

– Потерял, – ответил Гумбольдт. – Выпал у меня из рук, когда пришлось бежать. Слишком поздно заметил я потерю. Конница уже перекрыла площадь. – Он пожал плечами. – Знаю, это промах, но он ничего не изменит в нашей ситуации.

– Промах? – зло рассмеялся Кронштедт. – Это не промах, это катастрофа. Как вы можете сидеть и утверждать, что это ничего не изменит? У оружия нет номера, но оно уникально. Имеются документы изготовления, накладные, свидетельские показания.

– Человеку твоего чина не сложно было бы сделать так, чтобы пистолет канул в лету, дорогой начальник полиции.

– Не так это просто, – ответил Кронштедт. – Делом занимается комиссар Обендорфер, а он один из тех немногих, которые мне не подчиняются. Он как свинья, натасканная на трюфели: если взял след, не остановится, пока не доберется до цели. Тем более с таким пистолетом. Такое дилетантство будет всем нам стоить головы, досточтимый Мастер.

Слова прозвучали как оскорбление.

В зале повисла испуганная тишина.

– Как ты разговариваешь с уважаемым Мастером? – набросился на начальника полиции Натаниэль Штрекер.

– Я имею право так говорить, – возразил Кронштедт. – В нашем кругу я имею свободу слова. Мы все имеем свободу слова, не забыли?

– И все же. Нужно соблюдать определенную вежливость. Оскорбления могут привести к исключению из ложи.

– Я никого не оскорблял. Эта встреча только подтверждает то, что я уже знал раньше: ложа совершила ошибку, и наш план по захвату управления империей потерпел неудачу. Я не вижу смысла искать виновных. Даже если мы их найдем, какая от этого польза?

– Ты что-то скрываешь? – натянуто улыбнулся Штрекер. – В этом причина того, что ты хочешь так быстро от всего отказаться?

– Именно, – согласился Кронштедт. – Не хочу больше иметь дела с тобой и с твоим слабоумным сыном. Это не для меня. Я выхожу из ложи и считаю, что каждый, сохранивший хоть каплю рассудка, должен поступить так же!

Все разом заговорили. Некоторые вскочили, начали толкать друг друга. То и дело слышались возмущенные крики. В любую минуту в ход могли пойти кулаки.

И вдруг раздался глубокий гортанный смех. Гораздо громче обычного, спорщики замолчали. Досточтимые члены ложи завертели головами в поисках источника. Долго искать не пришлось.

Великий Мастер встал и снял маску.

Раздался испуганный возглас. Один из братьев застонал. Многие попятились. Это был не Эрих фон Фалькенштейн. И даже не член ложи.

44

Штенгельмайер указал на исследователя своим костлявым пальцем:

– Я знаю этого человека. Это Гумбольдт. Карл Фридрих Гумбольдт.

– Гумбольдт? – пробормотал брат Исмаил. – Как вы сюда попали? Почему на вас одежда Великого Мастера?

Отец Оскара слегка наклонил голову.

– Где… Фалькенштейн?.. – запинаясь спросил Штрекер.

– Жив ваш председатель, не переживайте, – фамильярно ответил Гумбольдт. – По крайней мере, физически. В духовном плане я бы за него не поручился. Там дела обстоят похуже. – Он встал и сделал несколько шагов. Масоны расступились перед ним, словно увидели привидение. Гумбольдт упер руки в бока: – Что же вы смотрите на меня с таким ужасом? Думаете, государственные перевороты можно планировать совершенно безнаказанно? К сожалению, это не так. Я заставлю вас ответить, подождите.

Первым стряхнул с себя оцепенение Кронштедт.

– Как получилось, что вы говорили голосом Фалькенштейна? Вы пародист? Умеете имитировать голоса?

– Вынужден вас огорчить, такого таланта у меня нет, – ухмыльнулся Гумбольдт. – Зато есть кое-какие технические навыки. Они-то и позволили мне сконструировать модулятор голоса, – он приподнял воротник и продемонстрировал провода, уходящие в записывающее устройство в сумке. – За основу взят прибор-переводчик, технология усовершенствована. Сердце устройства – языковой процессор, воспринимающий мои слова и воспроизводящий их голосом господина Фалькенштейна. Хоть на словах это звучит и просто, потребовалась огромная работа по калибровке. К счастью, господин Фалькенштейн несколько дней был моим гостем, так что с проблемой я справился. – Он вынул из потайного кармана маленькую серую коробочку, к которой тоже тянулись проводки: – Надеюсь, вы не в обиде, что я взял на себя смелость записать нашу беседу. Небольшая страховка на случай, если вы решите отказаться от того, что только что сказали. Судьи довольно щепетильны, когда речь идет о свидетельских показаниях. В этом случае вы сами будете свидетелями. – Он загадочно улыбнулся: – Но можно обойтись и без этого. Уверен, мы сможем договориться и без суда. При условии, что вы уступите моим требованиям. По каждому пункту. – Исследователь положил устройство назад в сумку. – Что скажете? Хотите выслушать мои условия?

Вместо ответа в руке одного из масонов сверкнул металл. Двуствольный дерринджер! И был направлен точно в сердце Гумбольдта.

Оскар узнал оружие. Такое же было у Макса Пеппера. Идеально для выстрелов на близкие расстояния.

– Руки вверх, Гумбольдт! – прохрипел Штангельмайер. – Вы же не думали, что выберетесь отсюда живым?

Исследователь поднял руки.

– А вы не подумали, что я подготовился к неожиданностям, господин главный правительственный советник? – снова эта загадочная улыбка.

По собственному опыту Оскар знал, что ничего хорошего она не предвещает.

– Я знаю, что оружие в ложе запрещено. Но знаю и то, что вы не так уж и щепетильны. Например, вы, господин Штангельмайер: внешне преданный и заботливый воспитатель императора, а на самом деле – предмет зависти и недовольства участников переворота, которым доставило бы огромную радость увидеть ваше падение.

Оскар понял, что слова попали в цель. Ствол пистолета начал дрожать.

– Откуда вы знаете?..

– О, мне кое-что о вас известно. Обо всех, – он обвел взглядом всех присутствующих. – Возьмем, например, господина Штрекера. У него хорошие связи с преступным миром. В частности, с особой по имени Хайнц Берингер. В моем распоряжении фотографии, на которых ваш сын находится рядом с этим преступником. Навел я справки и о господине Фалькенштейне. У меня документы, по которым можно определить, как к нему попал маузер и скольких людей нужно было для этого подкупить. Это касается и вас, господин Карренбауэр, ведь именно вы отвечаете за финансы. А вы, господин фон Кронштедт, хотели незаметно стащить пистолет и подкупить нужных людей, чтобы те держали рот на замке. Только, к сожалению, не учли комиссара Обендорфера, который и займется выяснением этих обстоятельств. Видите, вы все в моих руках.

– Вот и самая главная причина пристрелить вас, – прошипел Штангельмайер и снова прицелился. – Вы глупее, чем я думал, раз рассказали нам все это. Приготовьтесь предстать перед создателем.

Гумбольдт пожал плечами.

– Что ж, чему бывать, того не миновать. Можно ли узнать, который час?

– Который час? – удивился Штангельмайер.

Кронштедт достал карманные часы и сообщил:

– Без пяти десять.

– Зачем вам это? – глаза Штангельмайера превратились в щелочки.

– Сегодня ровно в одиннадцать утра несколько курьеров принесут конверты по определенным адресам. Полицейские участки, издательства, редакции газеты. Поверьте, такого скандала в империи еще не было. Сразу семеро самых важных и самых высокопоставленных членов правительства обвиняются в государственной измене и приговариваются к расстрелу. Вся ваша собственность и недвижимость конфискуются в пользу государства, а имена навеки сотрут из документов и учебников истории. Вашим семьям повезет, если им удастся скрыться за границей от гнева правосудия. Я единственный, кто знает, где находятся конверты с компрометирующим материалом и куда они должны попасть. Даже если бы вы сейчас же бросились искать документы, все равно бы не нашли – слишком хорошо они спрятаны.

Молчание, воцарившееся после этих слов, Оскару показалось громче раскатов грома. Как будто масонам прочитали смертный приговор.

– Вы лжете, – заявил Штрекер, покрасневший как помидор. – Это просто дешевый трюк.

– Не верите? Смотрите сами. Разрешите? – его рука потянулась в потайной карман пальто. Он достал маленькую записную книжку и бросил ее Штрекеру под ноги. – Ваш личный дневник, если я не ошибаюсь. В нем очень точно и аккуратно указаны все адреса, весь переворот расписан по пунктам. Начиная с подготовки, убийства императора и прихода к власти нового военного правительства. У меня такие фотографии и документы на всех вас. Ваши дома не такие безопасные, как вы считаете.

Штрекер уставился на записную книжку немигающим взглядом. Он побледнел. Бормотал какие-то слова, но настолько тихо, что никто не слышал. Штангельмайера же, казалось, это убедило не до конца. Он взвел курок.

Гумбольдт устало улыбнулся.

– Оставьте ваши глупости, Штангельмайер. Если бы вы действительно хотели меня убить, уже давно бы это сделали.

– Опусти оружие, Георг, – едва слышно произнес Штрекер. Когда старый приятель не отреагировал, он повторил громче: – Я сказал, опусти оружие.

– Он хочет нас шантажировать. Нужно от него избавиться.

Вместо ответа Штрекер выбил оружие у него из рук. Раздался выстрел. На противоположной стене зала посыпалась штукатурка. Пуля попала прямо в центр всевидящего ока. Там, где раньше был зрачок, теперь зияла дыра. Штангельмайер уперся в Штрекера безумным взглядом. В этот миг за спиной Оскара и Шарлотты раздался стон. Фалькенштейн приходил в сознание.

– Очень кстати, – довольно заметил Гумбольдт. – Ваш предводитель проснулся. Не хотите его поприветствовать? – Не дожидаясь ответа, он направился к Оскару с Шарлоттой, схватил Фалькенштейна за воротник и вытащил на свет. Генерал был бледен и с трудом держался на ногах. Оскар с Шарлоттой устроили его на стуле, где он и остался сидеть, покосившись.

Кронштедт нахмурился.

– Кто… Кто эти двое? И что вы сделали с генералом Фалькенштейном?

– Разрешите представить, – ответил исследователь. – Шарлотта Ритмюллер, моя племянница, и Оскар Вегенер, мой сын. Они принимали участие в предотвращении покушения.

– Это тот парень, из-за которого мой Карл угодил в тюрьму? – просипел Штрекер.

– Ваш сын-оболтус сам во всем виноват, – резко заметил Гумбольдт. – Между прочим, он ранил моего сына в руку. Они более чем квиты.

– Жаль, что совсем не сбросил его с крыши, – Штрекер был вне себя от гнева. – Интересно было бы узнать, умеет ли ваш отпрыск летать.

– Молчи, Натаниэль, – предостерег его Кронштедт. – Не нужно подливать масла в огонь. Что с Фалькенштейном? Почему он ведет себя так странно?

– Маленькая инъекция, действие которой пройдет через несколько минут. – Гумбольдт похлопал Мастера по щеке. – Эй, господин Фалькенштейн, вы меня слышите?

– Чт-т-то? – изо рта председателя потекла тонкая струйка слюны.

Гумбольдт довольно кивнул.

– Видите, он снова в сознании. Чудесная штука этот опиум. Никакой другой наркотик не обеспечивает такой сладкий сон. Правда, потом у него будет чертовски болеть голова на свету, но в полумраке это проходит.

– Вы собирались что-то предложить, – сказал начальник полиции, единственный из всех присутствующих сохранивший спокойствие.

Гумбольдт кивнул:

– Вы правы. Время идет, и мы не хотим, чтобы документы попали в ненужные руки. Я требую, чтобы вас не было ни в одном из учреждений нашего города. Вы уходите в отставку и передаете должность своим преемникам. И преемники, заметьте, не должны числиться в ваших платежных ведомостях, должны быть независимы и беспристрастны. Вы обоснуете свое решение личными или политическими правдоподобными причинами. Вы, господин Штангельмайер, например, можете сослаться на свой возраст. Господина Штрекера может подтолкнуть к отставке скандал вокруг сына. И так далее. Каждому из вас я приготовил конверт, в котором содержатся точная дата и основание отставки. Если хоть один попытается увильнуть, я приму меры, касающиеся всей группы. Вы должны сделать именно так, как я говорю, никаких самостоятельных действий.

– Но… ведь это шантаж, – пожаловался Штангельмайер. – Вы всех нас шантажируете без всякого зазрения совести.

– А что говорила ваша совесть, когда вы пытались убить императора? – холодно улыбнулся Гумбольдт, раздавая конверты. – По сравнению с этим мои требования совершенно безобидны. О, вот конверт для господина Фалькенштейна. Не может ли кто-нибудь его подержать, пока досточтимый Мастер полностью не придет в себя?

– Я возьму, – вызвался Кронштедт. – Что вы для него придумали?

– Эмиграцию, – ответил Гумбольдт. – Поскольку он дирижер и глава банды, ему самый строгий приговор. Несколько лет за границей пойдут ему на пользу. Лучше подальше. Идеально подошел бы Китай, – он протянул конверт Фалькенштейна начальнику полиции. – Так, мы все выяснили. Вы получили указания. Выполняйте. И выбросьте из головы мысли отомстить мне или моей семье. Документы, о которых я говорил, останутся там, где они сейчас, и в любое время могут «выстрелить». Понятно?

Оскар растерялся. Самые могущественные мужи империи опустили головы и сгорбились, словно группка учеников, пойманных за дракой на переменке. Гумбольдт строго оглядел их и сказал:

– Пойдемте, дети. Мы свою работу сделали. Уверен, что господам хочется поговорить друг с другом по душам. Мое почтение! – он чуть склонился в поклоне, и они вышли из храма.

Довольно долго они шли молча. Почти у самой кареты Оскар отважился спросить:

– Что будет с машиной времени? Ты действительно хочешь ее уничтожить?

– Да, – вздохнул Гумбольдт. – Разберу до последнего винтика. И даже думать о ней больше никогда не буду.

45

Шли дни. Приближалась дата, которую все так ждали и боялись. Пятница, 18 июня 1895 года. День, в который, согласно документам, Элизу должны были убить. Было указано и время – 9 часов 10 минут утра. И этот час неотвратимо приближался.

Чтобы справиться с нервозностью, все окунулись в работу. Ухаживали за садом, убирали в доме и во дворе, обновляли конюшню. Гумбольдт демонтировал машину времени, оставил несколько частей, а все остальное превратил в обломки, включая и меньшие прототипы из лаборатории в подвале. Как Гумбольдт и собирался, он уничтожил все документы и написал своему другу Николе Тесла, что маленький механический человечек Герон ему больше не нужен. Работал молча, и только раз заметил Оскар, как он тайком утирает слезу. Это было тяжелое решение, но отец не тот человек, который поддается чувствам. Письмо, заставившее его и тех, кого он любил, спасать будущее, вынудило исследователя разрушить свое самое важное изобретение и оставить все мысли хоть когда-нибудь его воспроизвести. Он занимал себя ежедневным чтением газеты, визитами в город, разговорами с друзьями и знакомыми. Сообщения давали надежду. Никаких признаков нового покушения, недовольства народа и никаких слухов о гражданской войне и прочих ужасах. Советник Штангельмайер, шеф тайной полиции и воспитатель императора, совершенно неожиданно заявил об отставке, объяснив свое решение почтенным возрастом и проблемами со здоровьем. Министерский советник Штрекер также заявил о своем уходе с политической арены. Скандал с участием сына подорвал его авторитет и сделал невозможным дальнейшее пребывание в министерстве. Удивились немногие. Процесс против сына начинался через несколько недель, но всем было ясно, что его признают виновным. Пред судом должен был предстать и Хайнц Берингер по обвинению в серьезных правонарушениях: кражах, укрывательстве и вымогательстве. Оскар привел комиссара Обендорфера в тайное убежище, и найденного там краденого добра было уже достаточно, чтобы засадить этого прохвоста за решетку лет на десять. О генерале Фалькенштейне почти ничего не было слышно, но прошел слух, что по финансовым причинам и из соображений карьерного роста он собирается в следующем году переехать в Китай, где будет служить военным советником.

Похоже, план Гумбольдта удался.

Что касается личных вопросов, то и тут новости были самые благоприятные. Встреча с директором университета Шпренглером, на которую они не смогли попасть из-за происшествия перед музеем, состоялась и закончилась наилучшим образом. Оскар и Шарлотта были допущены в университет и могли начинать учебу в зимнем семестре. Гумбольдт принял предложение и радовался, что сможет начать все заново. Все было хорошо, кроме одного. Оставался один день, который омрачал радость. Если рассуждать логично, то ничего не могло случиться. Ход событий изменился. Император остался жив, группа заговорщиков разоблачена, Берингер сидел в тюрьме. Ничто не могло испортить им жизнь. Но тень сомнения все же оставалась. Не было ли это ошибкой? Все ли они обдумали? Нет ли еще кого-нибудь, желающего лишить исследователя жизни? Спрашивать Элизу не имело смысла. Ее способности стали проявляться хуже – совсем так, как написано в документах Гумбольдта. Она больше не могла видеть будущего. Видела только расплывчатые образы, которые могли значить все или ничего. Все попытки получить ответ кончались разочарованием. Итак, они ожидали указанной даты и надеялись на лучшее.

День начался так, как и описывал Гумбольдт из будущего: ветром и дождем. Дождь начался еще накануне вечером и не прекратился до сих пор. Хороший затяжной дождь, как описал его исследователь, чтобы поднять настроение. Оскар смотрел в окно и дрожал. Листья на деревьях хмуро обвисли, во дворе сверкали лужи.

Все сидели за столом и завтракали, но беседа не вязалась. Из соседней комнаты доносилось тиканье напольных часов.

– Который час? – спросил Оскар. Горло у него пересохло. Еда сегодня казалась безвкусной.

– Восемь часов пятьдесят три минуты, – ответил Гумбольдт, взглянув на карманные часы. – Еще семнадцать минут.

Оскар застонал. Похоже, время замерло на месте. Как будто минуты увязли в банке с медом.

Юноша глотнул еще молока, чтобы смягчить горло. И снова не помогло. Тогда Оскар отодвинул свою тарелку.

– Я не голоден.

– Я тоже, – поддержала его Лена. – Кусок в горло не лезет.

– Не переживайте так, – улыбнулась Элиза. – Все будет хорошо. Через четверть часа все пройдет. Вы еще посмеетесь над своими страхами.

– Может быть, – согласился Оскар. – Скорее бы уже все кончилось. Ненавижу ждать.

Элиза рассмеялась.

– Еще у кого-то нет аппетита?

Тарелки отодвинули все, кроме Мышонка. Даже Вилма ничего не съела.

– Ну если так, то я уберу со стола, – заявила Элиза. – Нет никакого смысла сидеть за столом с печальными лицами. – Она хлопнула в ладоши: – Конец трагедии. Кто поможет мне убрать?

Все вскочили, обрадовавшись, что появилась возможность хоть что-то сделать. С грохотом и звоном Лена с Бертом понесли тарелки на кухню.

Гумбольдт бросил еще один взгляд на часы и поднялся.

– Подожду на улице. Хочу убедиться, что ничего не произойдет.

– Можно я с тобой? – попросился Оскар. – Одна голова хорошо, а две лучше.

– Пойдем. Только надень что-нибудь устойчивое к атмосферным воздействиям. Жду тебя за дверью.

Через несколько минут Оскар вышел из дому. Гумбольдт стоял с арбалетом наперевес. В широкополой шляпе и длинном пальто он был очень похож на охотника. На Оскаре была непромокаемая куртка с капюшоном. Капли дождя тихо барабанили по плотной ткани.

– Куда идем?

– В лес, – указал отец влево. – Согласно записям, выстрелы были сделаны оттуда. Нужно проверить, все ли в порядке. Чтобы знать наверняка.

Он натянуто улыбнулся, но Оскар хорошо его знал. Отец всегда так улыбался, если не хотел, чтобы заметили, что он нервничает точно так же, как и все остальные.

Часы на церкви в Веддинге пробили девять.

Еще десять минут.

Они пересекли двор и направились на восток. Вошли в подлесок, который в этом месте, к счастью, был негустым. Взобрались на невысокий холм и прошли по дубовой рощице до места, где стояли рядом могучие старые дубы, словно охраняя свои тайны. Гумбольдт ненадолго остановился, проверил, все ли в порядке и свернул вправо. Положил руку на дерево и посмотрел вверх.

– Должно быть здесь. Вот дерево, которое я описал. Утолщение на стволе. Видишь? – указал он вверх.

Оскар посмотрел и кивнул. Деревья были похожи на шаманов, склонившихся над ними.

– Кажется, здесь никого, – оглянулся он вокруг. – Что будем делать дальше?

– Порадуемся и выпьем еще по чашечке кофе, когда вернемся, – ответил исследователь.

Оскар подошел ближе к дереву, надеясь найти сухое местечко.

– Отсюда хорошо просматривается двор, – задумчиво сказал он. – Удобно стрелять. Но расстояние приличное.

– Берингер хороший стрелок, не забывай. И у него был оптический прицел. Но ты прав. Конечно, это подлый и трусливый выстрел, но место здесь очень выгодное. Если бы не ветер.

Ветки закачались, цепляясь друг за друга, на них посыпались капли. Оскар недовольно посмотрел вверх. Поскорее бы прошли эти десять минут, и они вернулись бы домой.

46

– Шарлотта, проверь, пожалуйста, остался ли еще кофе в банке? Может быть, нужно докупить? – Элиза стояла на лесенке в кладовой и сортировала продукты на полке, как всегда перед тем, как отправиться за покупками. Она единственная ориентировалась в запасах продовольствия.

– Минутку, сейчас посмотрю, – Шарлотта вышла из кладовой, прошла к буфету у окна кухни и поискала нужную банку.

Элиза ввела целую систему баночек разного размера и с разноцветными ярлычками, в которых она обычно хранила пряности, чай, кофе и муку. К сожалению, надписей не было, и Шарлотте пришлось открыть несколько банок, пока она не нашла нужную.

– Только треть, – крикнула она. – Лучше купить килограмм свежего.

– Хорошо, отмечу себе. А как дела с чаем?

Шарлотта нашла банку с чаем: подозрения Элизы подтвердились.

– Нужно купить еще чаю с бергамотом, – сообщила она. – Осталось совсем немножко. Куда он только девается! Запиши в список. – Она прислушалась. – Элиза, ты меня слышишь? Нам нужен чай!

Никакого ответа.

Шарлотта направилась в кладовку, как вдруг раздался грохот. Задрожал пол. Как будто часть дома обрушилась.

Девушка на секунду замерла и бросилась в кладовую.

– Элиза, это у тебя? Отвечай, Элиза!

То, что она увидела, заставило ее закричать от ужаса.

Элиза лежала на каменном полу под грудой пакетов, свертков, банок и бутылок. Упала лесенка и увлекла за собой три доверху заполненные полки.

Шарлотта пробралась через обломки и поспешила на помощь подруге. Элиза лежала животом на полу, повернув лицо в сторону. Глаза у нее были широко раскрыты. Из раны на лбу стекала струйка крови.

– Боже, Элиза! Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь!

Никакой реакции. Спутница Гумбольдта не подавала никаких признаков жизни. Шарлотта внимательно прислушалась к дыханию, но не услышала ни звука. Она взяла руку и пощупала пульс. Едва заметная пульсация. Элиза еще жива!

Девушка вскочила и бросилась к двери.

– На помощь! – крикнула она. – Все сюда! Случилось ужасное!

Никто не ответил. Шарлотта распахнула дверь. Берт как раз тащил тюк сена в конюшню.

– На помощь!

– Что случилось? – всполошился мальчик.

– Элиза упала. Она без сознания, срочно нужен врач. Она упала с лестницы, когда я была на кухне.

– Что ты говоришь? Как упала?

– Скачи к доктору Делиусу, он в такое время уже не спит. Где Гумбольдт с Оскаром?

Берт отбросил тюк и махнул рукой:

– Где-то в лесу. Кажется, я их вижу. Они спускаются по холму.

Еще издалека Оскар заметил, что случилось что-то ужасное. Шарлотта размахивала руками, Берт бросился к конюшне и через минуту вылетел оттуда верхом на Пегасе. Не успели они спросить, что произошло, как мальчик уже умчался прочь.

– Что случилось? – заволновался исследователь. – Пойдем. У меня нехорошее предчувствие.

Когда они подбежали к Шарлотте, та была в полном отчаянии.

– Что случилось? – крикнул Гумбольдт. – Куда поскакал Берт?

Вместо ответа девушка схватила дядю за руку и потащила за собой.

– Элиза упала, – бормотала она. – Упала с лестницы.

Втроем они побежали к двери, где их уже поджидали остальные.

– Господин Гумбольдт, господин Гумбольдт! Элиза, она…

– Я слышал. Где она?

– В кладовой.

Исследователь поспешил на кухню. У двери он на мгновение замер. Оскар увидел, что отец побледнел и шагнул в комнату. Оскар услышал грохот, к двери полетели обломки полок и смятые консервные банки.

– Помогите! Нужно освободить проход, – велел исследователь. – Отбросьте доски и другой хлам к стене и откройте дверь в гостиную. Отнесу туда Элизу.

– Как она? Она жива?

– Жива, но больше ничего сказать не могу. Нужна горячая и холодная вода, чистые тряпки и перевязочный материал. Все наверху в ванной. Поторопитесь!

Когда ребята спустились, Гумбольдт уже перенес Элизу в гостиную и уложил на диван. Он сделал так, чтобы ноги находились в приподнятом положении, и расстегнул верхние пуговицы на платье, чтобы женщине легче было дышать.

– Вот вода и тряпки, – Оскар поставил все на маленький столик. – Какая ужасная рана на голове. Будем надеяться, что врач скоро приедет.

Гумбольдт кивнул.

– Нужно наложить швы. Но меня больше всего волнует, что она не приходит в себя.

Он взял тряпку, окунул в воду, приподнял голову Элизы и приложил компресс к затылку. Никакой реакции. Глаза Элизы закатились, рот открылся.

Гумбольдт то и дело подносил ухо ко рту женщины и щупал пульс.

– Ну что?

– Пульс и дыхание снова появились, но сознание не возвращается. Как это случилось?

– Не могу сказать точно, – вздохнула Шарлотта. – Мы были на кухне и составляли список продуктов. Элиза спросила меня про кофе. Мы всегда храним его на самом верху. Я проверила еще и банку с чаем и как раз говорила ей, что чай кончается, как вдруг… – Девушка замолчала.

– Что случилось?

Шарлотта склонила голову.

– Кажется, мне что-то послышалось. На улице.

Во дворе раздался шум. Топот копыт по гравию. Берт вернулся. Он сопровождал экипаж, в котором сидел маленький человечек в цилиндре и очках в золотой оправе.

– Доктор. Подождите, я ему открою, – Оскар вскочил и побежал открывать дверь.

Пока Берт помогал поставить экипаж в удобном месте, доктор с чемоданчиком в руках поднялся по лестнице.

– Добрый день, мое имя Делиус, – представился врач с явным южно-немецким акцентом. – Ваш юный коллега сказал, что речь идет о серьезном случае?

– Вот именно. Спасибо, что приехали так быстро. Пожалуйста, идемте за мной.

Оскар провел медика в гостиную, где его уже ждали Гумбольдт и все остальные. Оба мужчины тепло поприветствовали друг друга, и Делиус занялся пациенткой.

Он работал быстро и профессионально. Осмотрел, посчитал пульс, прислушался к дыханию, проверил глазные рефлексы. Одновременно расспросил Шарлотту, как произошел несчастный случай. Выражение его лица было серьезным. Все это заняло довольно много времени, наконец, врач отложил стетоскоп в сторону.

– Сколько она уже в таком состоянии? – обратился он к Гумбольдту.

– Добрых полчаса, – ответил тот, сверившись с карманными часами.

– Хм, – задумчиво кивнул Делиус.

– Что скажете? Плохо дело?

– Не нравится мне это, – согласился доктор. – Возможна травма черепа второй, если не третьей степени. Она не просто без сознания, она в коме. Видите, отсутствуют глазные рефлексы и реакция на боль? Женщину нужно поместить в больницу. Все, что я могу сделать, это зашить рану. Все остальное от меня не зависит.

– А когда она придет в себя?

– Не могу сказать. Может быть, через полчаса, а может быть, и через несколько недель или месяцев. Я читал о пациентах, которые находились в таком состоянии целый год. Но не будем думать о худшем. Везите ее в больницу к профессору Вайсшаупту. Он главный врач и мой хороший друг. Специалист в области повреждений мозга. Она будет в хороших руках. Если хотите, я поеду с вами.

– Я был бы вам очень благодарен.

Делиус сочувственно посмотрел на Элизу.

– Бедняжка. Как она могла так упасть?

– Если бы я знал, – пробормотал Гумбольдт. – Я позабочусь о носилках. Дети, предупредите Берта, чтобы он готовился ехать.

– Я это сделаю, – вызвалась Шарлотта. – Чувствую себя виноватой в том, что произошло.

– Вздор, – отрезал исследователь. – Несчастный случай, ничего более.

– Ты уверен? – Оскар уже давно поглядывал в прихожую. – А может, и нет.

– Почему?

– Посмотри… – юноша указал на напольные часы на полпути к кухне.

– Не понимаю…

– Часы. Они остановились. А ведь сегодня утром я их заводил.

– Может быть, остановились во время падения, – предположила Шарлотта. – Даже пол задрожал.

– Да, но посмотрите на циферблат, – Оскар показал на римские цифры.

По спине стекла струйка пота. Это не может быть случайностью. Стрелки указывали время, которое в записях Гумбольдта из будущего обозначалось как время смерти.

Девять часов десять минут.

47

Состояние Элизы не изменилось. Друзья ежедневно проводили по несколько часов у ее больничной койки, иногда вместе, иногда по одному. Гумбольдт почти не отлучался. Только работа и потребность в ночном отдыхе могли увести его от спутницы, да и то лишь на короткое время.

Элиза как будто спала. Повязку с головы уже сняли, рану зашили. Небольшой шрам на лбу – вот и все, что осталось от несчастного случая. Никто не мог объяснить, почему же она не приходит в сознание, даже главный специалист по травмам мозга. Он сказал, что одного падения недостаточно, чтобы пациентка оказалась в таком состоянии, но человеческий мозг слишком мало исследован, чтобы знать вопросы на все ответы.

У Гумбольдта была другая теория.

Оскар узнал о ней, когда приехал в больницу в среду вместе с Шарлоттой.

Стояло чудесное утро. Окна были открыты, по комнате гулял теплый ветерок. Щебетали птицы, вокруг роз под окнами гудели пчелы и шмели. Гумбольдт сидел рядом с кроватью Элизы. Рядом с ним лежала газета и лист бумаги, на котором было несколько диаграмм и формул.

«Он ужасно выглядит», – подумал Оскар. Не брит, с темными кругами под глазами. Но вслух, конечно же, юноша ничего не сказал. Гумбольдт заметил их, когда они уже были в комнате.

– О, привет! – встрепенулся он. – Входите. Сейчас освобожу стулья.

Все свободные поверхности были покрыты книгами, расчетами, чертежами и документами. Чтобы сесть, ждать пришлось довольно долго. Оскар достал Вилму из сумки, поставил на пол, и птица с любопытством принялась исследовать все углы.

– Решил, что пока жду здесь, могу немножко поработать, – сказал исследователь с извиняющейся улыбкой. – Сами знаете, каким невыносимым я становлюсь, если мне нечем заняться.

– Сколько ты уже здесь? – спросила Шарлотта.

– Со вчерашнего дня.

– Ты провел здесь ночь?

– Я… Ох, и не заметил, что солнце взошло, пока не вошла сестра, чтобы поменять капельницу.

– Как состояние Элизы?

– Неизменно. Чуть позже зайдет профессор Вайсшаупт и осмотрит ее еще раз.

– Ты совсем не спал? – поинтересовался Оскар.

– Совсем чуть-чуть. Здесь очень неудобно, – Гумбольдт указал на кресло в углу. – Сами знаете, мне достаточно пары часов сна. Кроме того, мне пришло в голову… Проходите, садитесь, я вам сейчас расскажу, – он схватил лист бумаги и начертил несколько горизонтальных линий. – Это имеет отношение к тому, что я назвал законом Хроноса.

– Никогда не слышала о таком законе, – заметила Шарлотта.

– Потому что до сих пор его еще никто не сформулировал, – ответил Гумбольдт.

Оскар склонил голову, чтобы получше рассмотреть, что изобразил отец.

– Кто такой Хронос? Или что такое? – спросил он.

– Хронос – это бог, – объяснил Гумбольдт. – Бог времени в греческой мифологии. Рожденный из темного хаоса, он создал серебряное мировое яйцо, из которого появился бог солнца Гелиос. В некоторых документах Хроноса приравнивают к титану Кроносу, отцу Зевса. Самое древнее его изображение – эллинистический барельеф с безбородым лицом и крыльями. Но с середины четырнадцатого столетия его представляют бородатым стариком с косой и песочными часами. Я нашел иллюстрацию в одной из моих книг, – он повернул том так, чтобы они смогли рассмотреть картинку.

– Повелитель времени и смерти, – пробормотала Шарлотта.

– Мы думали, что победили его, – печально добавил Гумбольдт.

– Думали? – нахмурился Оскар. – Но ведь победили. Мы изменили историю.

На губах исследователя мелькнула едва заметная улыбка, которая исчезла так же быстро, как и появилась.

– Мы добились частичного успеха, это правда. Но удалось ли нам изменить историю надолго, это еще вопрос.

– Ты говоришь загадками.

– Правда? – Исследователь снова захлопнул книгу. – Наверное, ты прав. Может быть, сказывается усталость. Попрошу поставить мне раскладную кровать, чтобы можно было хоть немного вытянуть ноги. Но сначала хочу показать, что я обнаружил. – Он взял бумагу: – Вот прямая времени, по которой мы движемся. Прямая, на которой сначала погибли император с императрицей, а потом убили Элизу. – Он поставил отметки на линии. После этого все завертелось кувырком, дошло до гражданской, а потом и до мировой войны, охватившей весь мир и уничтожившей все в огне. Все это следует из документов, которые я сам себе отправил. Подтверждается путешествиями, которые я совершил на машине времени. Здесь, здесь и здесь, – поставил он еще три отметки. – Ты, Оскар, забрался еще дальше в будущее. Вот сюда, – поставил он штрих с правого края листа. – В это время уже господствовали машины, а люди, словно крысы, прозябали под землей. Но это не должно нас волновать. Как и судьба Берингера, которого ты оставил в будущем. Эта прямая времени обрезана благодаря нашему вмешательству. Основываясь на теории, что время можно изменить, так как исторические события образуют причинную цепь, мы возвратились в момент, предшествующий убийству императора, и предотвратили его. Возникла новая прямая времени, наша прямая. Вы следите за моей мыслью?

Оскар кивнул. Несмотря на обилие информации, он приблизительно понимал, о чем идет речь.

– Хочешь сказать, что мы изменили будущее?

– Не только изменили, – ответил Гумбольдт. – Стерли. Мы удалили старую прямую, и вместо нее создали новую. Император спасен, убийство Элизы предотвращено, Берингер сидит в тюрьме, а не застрял в будущем, человечество обрело надежду на мир… По крайней мере, мы в это верили.

Шарлотта наморщила лоб.

– Разве это не так?

– Я больше не уверен, – вздохнул Гумбольдт. – Случай с Элизой заставил меня сомневаться, действительно ли все так просто.

– Что ты хочешь сказать? Не понимаю.

Гумбольдт изобразил две вертикальные линии, разрезающие обе горизонтальных прямых в правом углу. Одну линию в том месте, когда был убит император, другую – когда умерла Элиза. Рядом с местами пересечений он нацарапал «Событие 1» и «Событие 2». Оскар не имел ни малейшего представления, что он хочет этим сказать.

– Первое событие мы сначала не сочли решающим, – продолжил исследователь. – Тем не менее, задним числом мне стало ясно, что основной принцип работает даже здесь. Согласно документам, которые я послал сам себе, смертельные выстрелы раздались с последним ударом колокола Берлинского собора. Это подтверждают газетные статьи. Вильгельм и Августа Виктория погибли в десять часов, три минуты и тридцать секунд. К этому времени в нашей реальности мы уже обезоружили террориста, и никакой трагедии не случилось. Оскар в этот момент был на крыше и дрался с Карлом Штрекером. Не самый лучший расклад для тебя. Ты держался на одной руке и непременно упал бы, не схвати тебя жандарм в последний миг. Ты ничего не мог сделать – именно в тот момент, который на первой прямой времени указан как время смерти императора.

Оскар пожал плечами:

– Случай.

– Подожди, – поднял руку исследователь. – Второе событие обрисовывает проблему более четко. Тринадцать дней спустя. День убийства Элизы. – Он постучал по красной прямой. – В этот момент мы уже изменили историю. Берингер находился в заключении, группа заговорщиков разъехалась. Существовали все предпосылки для перемен к лучшему в истории. Собственно, мы должны были расслабиться и получать удовольствие. Но вместо этого нас одолевало беспокойство, помните? – В его взгляде мелькнула тревога. – Случившееся потом настолько необъяснимо, что у меня мурашки по спине бегут, когда вспоминаю тот день. Смертельный выстрел прозвучал в девять часов десять минут, именно в этот момент Элиза и упала с лестницы. Я еще раз проверил напольные часы в прихожей. Они были заведены, никаких поломок не было. Их мог остановить только сильный удар. Можно исходить из того, что они остановились в тот миг, когда пол задрожал от падения Элизы. Вибрация была достаточно сильной, чтобы остановить механизм. – Он вздохнул и указал на вторую вертикальную линию: – И здесь уже удивился бы любой человек, обладающий логическим мышлением. Может ли статься, что между четырьмя событиями существует связь?

Оскар уставился на лист бумаги в надежде увидеть все так, как представляет отец. Но для него события все равно выглядели случайными.

Шарлотту тоже не убедили слова исследователя. А уж кто, как не девушка, обладал отличным логическим мышлением.

– Прекрасно, – осторожно начала она. – Допустим, действительно существует определенный закон. Как его можно сформулировать?

Гумбольдт поднялся.

– Каждое событие оставляет след в континууме времени. Что-то вроде эха, которое проносится по множеству параллельных временных прямых. И чем ближе находятся прямые, чем значимей событие, тем сильнее эхо. Смотрите: поскольку мы изменили всего одно событие, а именно убийство императора, прямые расположены совсем рядышком. Мы спасли жизнь двух человек. По сравнению с историей человечества это минимальное вмешательство. Если бы изменений было больше, то эхо было бы отчетливее. Сначала я тоже отнесся к этому скептически. Видел параллели, но еще не мог поверить, что существует закономерность, – так же, как и вы сейчас. Потом я нашел вот это, – он вытащил конверт из стопки документов и высоко его поднял. – Письмо Элизы. Прощальное письмо. То, что она в нем пишет, стопроцентно совпадает с моей теорией, я больше не верю в случайность. Закон Хроноса реален, и в будущем доставит нам огорчения.

– Что она пишет? – спросила Шарлотта.

– Прочти сама, – протянул исследователь письмо. – Лучше вслух.

Шарлотта раскрыла конверт и вытащила лист бумаги. Один листочек, исписанный с обеих сторон. Вычурные завитки заглавных букв подтверждали, что письмо написано действительно Элизой. К тому же, она единственная писала особыми темно-красными чернилами. Когда Шарлотта развернула лист, запахло мятой и миррой.

«Мой любимый, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет с вами. Не спрашивай почему. Только боги могут ответить на этот вопрос. Все, что я могу сказать, мне нужно было идти за тобой, но нужно и покинуть тебя. Дамбалла указала мне путь, и я должна повиноваться ей как ее жрица. Помнишь, когда-то я могла видеть сердца людей. Будущее и прошлое не были тайной, я читала судьбы как открытые книги. Не всегда я понимала, что видела, и не всегда могла управлять своими способностями. Но этот дар, которым я обладала с рождения, помог нам во многих приключениях. Я его утратила. Мне его дали, а потом забрали. Вместо него появилось нечто другое. Дар, который в моей культуре известен как „черное зеркало“. Он проявляется тогда, когда кончается один цикл и начинается другой. Символ перемены времен. Вместо того, чтобы смотреть из времени, я могла взглянуть со стороны. Увиденное мною похоже на то, что видят на ярмарках, когда стоят между двумя зеркалами. Бесконечная цепочка картин, уходящих все дальше и дальше, пока не станут едва различимыми. Но в моем случае „черное зеркало“ показывало сцены, которые не были идентичны друг другу, а незначительно отличались друг от друга. То на мне были брюки с жилетом, то темное платье. То у меня были распущенные волосы, то собранные в прическу. В одних сценах я была веселой, в других – печальной. Это была я. В одно и то же время, но в разных мирах. И всегда картинки кончались в одном и том же месте. 18 июня 1895 в девять часов десять минут зеркало чернело. Пустота. Темнота. Забвение.

Любимый мой, я ничего не рассказывала тебе об этом видении, чтобы не огорчать тебя. Такой чувствительный человек, как ты, все равно почувствовал бы, но у тебя было сложное задание, требующее всех твоих сил. Теперь, когда я встретила свой конец, я могу, наконец, рассказать тебе. Черное зеркало разбито. Мое задание выполнено. Я пробыла с тобой столько, сколько смогла, пришло время прощания. Сохрани меня в своей памяти такой, как я была, и не плачь о прошедших годах. Они были слишком прекрасны, чтобы омрачать их печалью. Помоги мне вернуться домой. Я написала письмо своей семье, чтобы они были готовы. С их помощью я вернусь к своей прежней жизни.

Гумбольдт, любимый мой, время пришло.

Нельзя записать на бумагу все, что я хочу тебе сказать, поэтому оставляю ее в покое. Думаю, ты поймешь, что я чувствую. Будь счастлив, возлюбленный мой. Мы снова встретимся в наших снах».

Шарлотта опустила письмо.

– Не понимаю, – всхлипнула она. – Что значит, она не с нами? Она же здесь.

– Ее тело, – ответил Гумбольдт. – Но дух уже в другом месте.

– Что это значит? Неужели она больше никогда не проснется?

Гумбольдт обнял девушку за плечи.

– Не могу сказать, моя девочка. Это никому не известно. Но пока она жива, остается надежда. – Плечи у него поникли. – Я долго думал, показывать ли вам письмо, все-таки это прощальное письмо и адресовано мне. Но в нем содержится важное послание. Мне кажется, что-то вроде ключа.

– Что за ключ? – спросил Оскар, у которого на душе скребли кошки.

– Указание, что я не ошибся в своих предположениях о законе Хроноса. Задумайтесь: описанное Элизой совпадает с тем, о чем я вам сейчас рассказал. Это доказывает, что закон Хроноса – неотъемлемая часть природы. События не происходят произвольно. Они располагаются одно за другим, вытекают одно из другого. Они оставляют эхо в памяти нашего мира. – Его глаза печально заблестели. – Это фундаментальное положение, поскольку означает, что будущее не является предопределенным, но оно идет по определенной схеме или плану. Мы не можем менять факты так, как нам заблагорассудится. В определенное время должны случиться определенные события. Единственное, что мы можем изменить, – их интенсивность.

– Что это значит в нашем конкретном случае? – спросила Шарлотта, щеки которой еще были влажными от слез.

Гумбольдт сложил руки и уставился в пол.

– Как бы лучше объяснить? Тяжело мне это дается. И не только потому, что теория новая и необычная, но и потому, что она касается всей нашей жизни. Лучше всего говорить ясно, без двусмысленностей. Хоть я и надеялся, что наше вмешательство сделает мир лучше, к сожалению, полностью устранить угрозу войны невозможно. Вероятно, у нас еще есть несколько десятилетий до ее начала, но она будет. Может быть, не такая ужасная и долгая, как описывается в документах, но она неминуема. Эхо войны разносится по всей Вселенной. Она оставила следы. Поэтому нужно быть готовыми. Можно строить планы, но некоторых вещей нельзя миновать. Вот что вынес я из нашего опыта. Не решаюсь гадать, дойдет ли дело до господства машин. До этого мы все равно не доживем, – он опустил руки. – Мне жаль, что я не могу сообщить вам ничего хорошего, но лучше знать, если приближается что-то неприятное, правда?

Оскар и Шарлотта переглянулись, но промолчали.

Может быть, впереди действительно война? Или же Гумбольдт ошибается? Вдруг письмо Элизы говорит о другом? Совпадения, конечно, поразительны, но не слишком ли далеко зашел исследователь, пытаясь приписать этот закон природе? И если в ближайшее десятилетие разразится война, что станет с ними? С домом, с исследованиями, с учебой?

Если Оскар и усвоил что-то во время путешествий, так это то, что будущее нельзя предугадать. Оно постоянно меняется. Можно формировать или изменять, если приложить усилия. И он сам – лучшее тому доказательство. Всего несколько лет назад он был простым уличным мальчишкой, теперь его знает весь мир. Человек, который спас жизнь императору.

Он поднял голову и посмотрел на Шарлотту. Та улыбнулась в ответ. Кажется, она думала о том же. Не будем сдаваться, кажется, хотела она сказать. Будем делать то, что делаем, пока не победим. И все будет хорошо.

Ее пальцы нащупали руку молодого человека. Та была теплой и сильной.

Шарлотта хотела ее пожать, но тут вдруг открыла глаза Элиза.

– Эде! Ми ла оу йе?

48

Хирург, специалист по травмам головного мозга, главный врач самой большой и важной больницы Берлина сидел за внушительным письменным столом у окна и выглядел довольно растерянным. Шарлотте показалось, что он походил на студента, провалившего государственный экзамен.

– Да… – протянул он, изучая папку с результатами обследования.

Папка была довольно внушительной.

– Не знаю, как вам сказать…

– Лучше всего просто и напрямик, – сказал Гумбольдт. – Поверьте, мы привыкли к странным новостям.

– Вот и славно, – профессор Вайсшаупт опустил папку на стол. – Тогда начну с хорошего. Госпожа Молин вышла из комы. Судя по тому, что мы видим, у нее нормальные психические и моторные реакции. Она разговаривает, реагирует на раздражение органов чувств – на свет, звуки и прикосновения. Может поднести ко рту чашку, есть и пить, встать и открыть окно. До сих пор все в полном порядке. Естественно, ей еще необходим уход, но через неделю ее уже можно отпустить из больницы.

– Чудесные новости! – сказал Оскар с чувством безграничного облегчения. – Значит, после падения у Элизы не будет никаких серьезных осложнений?

– В физическом плане нет, – ответил доктор. – Рана на голове уже зажила, от нее останется только маленький шрам. Мы наложили шину на запястье, но там только небольшая трещинка, и поскольку госпожа Молин еще молода, эта травма быстро заживет. Нет, меня беспокоит ее умственное состояние.

– Насколько все тяжело? – поинтересовался Гумбольдт.

– Как оказалось, падение вызвало тяжелую амнезию. Нарушение памяти, которое касается воспоминаний о прошлом. Беседовать с ней очень тяжело, так как госпожа Молин разговаривает на языке, который я понимаю только частично. Иногда мне кажется, что она говорит на французском, только на каком-то местном диалекте, которого я никогда не слышал. Правда ли, господин фон Гумбольдт, что ваша спутница жизни родом с острова Эспаньола?

– С его западной части, совершенно верно. Она родилась в Гаити и выросла там. Мы встретились девять лет назад, и она решилась последовать за мной.

– Значит, она выучила немецкий язык за короткое время.

– Правда. У Элизы был талант к языкам.

Профессор огорченно покивал:

– Это подтверждает мое предположение. Понимаете, человек, который может быстро и хорошо выучить язык, в большинстве случаев обладает ярко выраженным музыкальным слухом. У таких людей особая память на слова, основанная на коннотации, произношении, мелодичности. Они учат язык, как песню или мелодию. Совсем не так, как люди, которые изучают языки с помощью визуальной памяти. Те читают тексты и пытаются связать их с тем, что уже знают. Такое обучение гораздо более длительное, так как приходится связывать различные понятия, основываясь на смысловых связях.

– Элиза читала с трудом, – подтвердил Гумбольдт. – Но уж если что-то услышала, запоминала сразу.

– Видите? Именно здесь и кроется проблема. Если аудитивные воспоминания исчезли, в большинстве случаев исчезает и способность говорить на иностранных языках. Остается только родной язык.

– Гаитянский? – вмешался Оскар. – То, что мы услышали, было сказано на гаитянском?

– Предполагаю, что да, – сказал доктор. – Но это еще не все. Хотя исследования в этой области находятся еще на ранней стадии, думаю, что здесь имеется связь с чувством времени. Человеку от природы свойственно восприятие времени. Без восприятия изменений времени мы бы не смогли ловить мяч или играть на музыкальном инструменте, или правильно оценивать повседневные события, – мы оказались бы нежизнеспособными. Мы с коллегами полагаем, что центр восприятия времени находится в области, которую мы называем аудитивной корой головного мозга, – в слуховом центре. Именно эти области у госпожи Молин и пострадали больше всего от падения. Так что не пугайтесь, если она ничего не вспомнит.

– С ней можно поговорить?

– Да. Но вы поймете ее, если только владеете гаитянским.

Гумбольдт еле заметно улыбнулся.

– Пусть вас это не волнует. С иностранными языками мы разберемся.

Элиза лежала у окна и смотрела на зеленый каштан. По его веткам прыгали две белки, распугивая птиц. На губах женщины играла улыбка, которая исчезла, едва вошли посетители. Она поднялась и с любопытством принялась их рассматривать.

– Приветствую вас, госпожа Молин, – сказал профессор Вайсшаупт. – С вами хотели бы поговорить гости. Вы не будете против, если я поставлю возле кровати стулья?

– Кийес йо йе?

– Думаю, она хочет знать, кто вы, – предположил доктор.

Улыбка Гумбольдта сменилась озабоченным выражением.

– Значит, она действительно нас не узнает?

– Боюсь, что нет.

– О, раз так… – он откашлялся. – Меня зовут Карл Фридрих фон Гумбольдт. Помнишь? Мы вместе живем в моем доме у озера, – он потянулся к женщине рукой, но та отодвинулась назад и подтянула одеяло к подбородку.

– Карл Фридрих? Па янм мишуре пале де ли. Муэн па конпран.

Исследователь нахмурился.

– Вы правы. Это на креольском. Точнее на языке фаблас.

– Фаблас? – переспросила Шарлотта.

– Родной язык Элизы. Второй язык на Гаити.

– Не помню, чтобы Элиза говорила с нами на своем родном языке, – заметил Оскар.

– Потому что это язык рабов, – ответил исследователь. – Не то чтобы она его стыдилась, но на нем говорят только местные. – Гумбольдт оперся на трость: – Все началось с того, что владельцы плантаций покупали африканских рабов, говорящих на самых различных языках. Это позволяло им надеяться, что рабы не будут общаться между собой, и это предотвратит бунты. Естественно, такая ситуация длилась недолго. Из смеси французской лексики и африканских диалектов возник гаитянский язык. – Он достал из сумки светлую ленту и поднял ее, чтобы все увидели: – Похоже, настало время воспользоваться лингафоном. Я кое-что понимаю по-креольски, но нужно, чтобы и нас поняли.

Он заправил ленту под воротник рубашки и включил прибор. Раздалось тихое попискивание.

Исследователь обратился к Элизе:

– Еске у ка мишуре метр, коулйе а? – Сейчас ты меня понимаешь?

У Элизы округлились глаза. Она так и осталась сидеть с открытым ртом, удивленно глядя на исследователя.

– Уи, – наконец кивнула она.

Гумбольдт улыбнулся.

– Прекрасно. Хорошо, что я уже настроил лингафон на фаблас. Это значительно облегчит общение.

– Сиб а се мажик.

– Волшебство? – улыбнулся Гумбольдт. – Нет. Всего лишь маленькая техническая штучка. Видишь, эта лента принимает твои слова, переводит их, и мне кажется, что говоришь ты. Согласен, технические подробности сложно понять, но в принципе, эта лента не что иное, как модулятор голоса. Мы использовали ее в нашей последней экспедиции, помнишь?

Элиза недоверчиво на него посмотрела и покачала головой.

– Сейчас это не важно. Главное, мы можем говорить друг с другом. Ты не против, если я и тебе ленту надену? Тогда все остальные тоже смогут тебя понимать.

– Муен вле крейе фанта а? Мен, ли ап аншанте. Нан ли рете йон леспри.

– Никаких духов. Это совершенно безвредно, – он передал ей ленту.

Женщина взяла вещь в руки и подозрительно осмотрела. Она прошептала несколько слов, но переводчик не отреагировал.

– Так он не работает. Нужно надеть на шею, вот так, – показал исследователь. – Видишь? – Он хотел ей помочь, но Элиза отказалась.

– Нон, муэн ка фе ли тет у.

– Прекрасно, попробуй сама. Сзади есть две кнопки. Видишь? Молодец. Осталось взять наушник и вставить в ухо, тогда ты будешь понимать, о чем мы говорим. Так, правильно, – улыбнулся он. – Попробуем. Ты меня понимаешь?

Элиза посмотрела на него из-под нахмуренных бровей и кивнула:

– Да.

49

– Я Карл Фридрих. Это Шарлотта и Оскар. Где-то еще здесь ходит Вилма. Посмотрим, найду ли я ее. Вилма, ты где?

Птичка киви выскочила из-под кровати и с любопытством уставилась вверх.

– Иди сюда, – сказал Гумбольдт. – Садись к нам.

Вилма покрутила головой и запрыгнула на кровать.

– Поздоровайся с Элизой.

– Привет. Я Вилма. У тебя есть что-нибудь вкусненькое?

Элиза отшатнулась.

– Она умеет разговаривать.

– Точно, – подтвердил Гумбольдт, укоризненно посмотрев на птицу. – У Вилмы есть собственное переводное устройство. Видишь? Впрочем, она все-таки девочка, и мне кажется, с удовольствием полакомилась бы, – он указал на кусочек булочки на прикроватном столике.

Элиза подала булку Вилме и хихикнула, глядя, как птица разделила его клювом на мелкие кусочки и съела.

Профессор Вайсшаупт наклонился к Оскару.

– Даже представить не мог такого! У вас такие ленты и в поездках были?

– Да. Сначала, правда, это был большой ящик, но со временем его усовершенствовали.

– Усовершенствовали – это еще мягко сказано, мой юный друг, – сказал профессор. – Сенсационно! Если пустить в серийное производство, мы все станем миллионерами. Вы думали о том, чтобы запатентовать устройство?

Оскар покачал головой.

– Отец не гонится за деньгами. Он достаточно зарабатывает на заказах, чтобы заниматься дальнейшими исследованиями. Больше ему не нужно. Копить деньги исключительно ради денег ему бы и в голову не пришло.

Вайсшаупт поднялся.

– Думаю, вы должны над этим подумать. Вы бы оказали человечеству большую услугу, облегчив взаимопонимание народов. Но я, естественно, не хочу на вас давить. Полагаю, в моем дальнейшем присутствии нет необходимости. Господин фон Гумбольдт, госпожа Молин, фрейлейн Ритмюллер. Если понадобится моя помощь, позовите сестру, она мне передаст. Рад был вас видеть, – склонил он голову.

– До свидания.

Едва доктор покинул комнату, все расселись на стульях. Гумбольдт попытался коснуться руки Элизы, но женщина отодвинулась. Исследователь кашлянул:

– Да… Я не знаю, с чего начать, – он помедлил, внимательно глядя на Элизу. – Ты и правда не помнишь, кто мы?

Она покачала головой.

– Хм, – потер он подбородок. – Признаюсь, это неожиданно… Может быть, нам удастся пробудить твои воспоминания. Какое последнее событие ты помнишь?

Элиза уставилась в потолок и крепко задумалась.

– Огонь, – сказала она и шевельнула пальцами. – Большой огонь. Много людей. Слышу музыку: барабаны и кастаньеты. Я танцую, мои ноги взлетают над землей.

– Танцуешь?

– На земле что-то нарисовано белым. Огромная змея.

– Дамбалла.

Элиза взволнованно закивала.

– Дамбалла! Богиня змей. Я должна служить ей. – Лицо у нее просветлело: – Я жрица!

– Да. Что ты еще помнишь?

– На мне полупрозрачные белые одежды. В руке я держу куриное перо, пропитанное кровью. Время от времени я рисую на земле символы. Кровавые символы. Место ритуала освещено свечами. Вокруг сидят люди и раскачиваются в такт музыке. Я танцую змеиный танец и пою.

– Танцевальные заклинания твоей родины. Я видел этот танец.

– Дамбалла говорит со мной, – продолжила Элиза. – Она рассказывает о том, что произошло в далеком прошлом, и о том, что случится в будущем. Мне кажется, как будто я одна во Вселенной. Дамбалла говорит, что очень скоро я познакомлюсь с человеком, который изменит всю мою жизнь. Он приедет издалека, из другой страны. Я танцую дальше, и вдруг… – она замолчала.

– Вдруг?

Элиза шевельнула губами, но ничего не сказала. Через некоторое время она пожала плечами.

– Ничего, – прошептала она. – Мои воспоминания на этом кончаются.

Исследователь приподнял брови:

– Это все? Это последнее, что ты помнишь?

– Да.

Гумбольдт заметно расстроился.

– Ты не помнишь, как я подошел к вам у костра? Как пожилой человек взял меня за руку и представил тебе? Как с той минуты ты решила сопровождать меня и в дальнейшем путешествовала со мной?

Женщина задумалась, но потом покачала головой.

– Совсем ничего, – призналась она.

Гумбольдт откинулся назад. Он поник и побледнел. К счастью, стул был со спинкой, иначе он бы упал.

– Плохо, – сказал исследователь, помолчав. – Гораздо хуже, чем я думал.

– Почему? – спросила Элиза, но ответа не получила.

Гумбольдт сложил руки и задумчиво уставился в пол.

– Теперь и я могу задать несколько вопросов, – проявила нетерпение Элиза. – Как я сюда попала? Что это за помещение и что там за дерево и животные? Странные птицы и эти рыжие древесные кролики, – я таких никогда не видела.

– Мы называем их белками, – растерянно ответил ученый.

– Ну хорошо, белки. А все остальное? Почему ты расспрашиваешь меня о воспоминаниях? Ведь гораздо более важный вопрос, что я делаю здесь, среди белых людей.

– То, что ты только что описала, случилось девять лет назад, – взволнованно сказал Гумбольдт. – Твоему последнему воспоминанию девять лет. Тогда ты была чуть старше Шарлотты.

Элиза удивленно подняла брови.

– Это было в 1886 году, – продолжил Гумбольдт. – Тогда я отправился в экспедицию на Гаити. Моей целью было изучить приемы мамбо и бокоров, белых и черных магов, и задокументировать их для будущих поколений.

– Я мамбо, – заметила Элиза.

– Знаю. Я уже давно работаю над справочником, который назвал «Гумбольдтианской энциклопедией», в который вношу все, чего нет в обычных учебниках и словарях. При этом особый упор делаю на том, что является специфическим или слишком загадочным, чтобы привлечь внимание «нормальных» ученых. В связи с этим магия вуду представляла для меня большой интерес. Но я не был готов к тому, что в мою жизнь внезапно войдешь ты и будешь сопровождать меня во всех дальнейших поездках. Ты стала моей спутницей жизни.

– Нет.

– Это правда, – подтвердила Шарлотта. – Еще до того, как мы попали в дом к дяде, там уже была ты.

– Я… должна идти… с ним?.. – покачала головой Элиза. – Значит, мы женаты?

Гумбольдт откашлялся.

– В браке мы не состоим, но… – он замолчал. Слова застряли в горле.

Шарлотте стало его жалко, и она попыталась перевести беседу в другое русло.

– Ты больше ничего не помнишь? – спросила девушка. – Наши путешествия по небу, в городе поглотителей дождя, под водой, спуск в страну чертей – совсем ничего?

Элиза только головой покачала.

– Догоны, гигантские насекомые, подводный город, Александр Ливанос?.. – в голосе Шарлотты зазвенело разочарование.

Элиза отшатнулась. Взгляд ее стал подозрительным. «Нет, подозрение – неправильное слово», – подумал Оскар. Женщина испугалась, пришла в ужас.

– Путешествия по небу? – переспросила она. – Подводные города, черти? Кто такой Александр Ливанос? Я вам не верю. Что вы за люди? Я хочу знать, где я и что здесь делаю. Почему я в этой комнате? Что это за место? Что эта говорящая птица делает в моей постели? Где моя семья? Хочу к своей семье! – она почти кричала.

Гумбольдт встал и попытался ее успокоить, но ничего не вышло. Женщина сжалась и прижала к груди подушку. Чем больше ее успокаивали, тем больше она волновалась. Исследователь понял, что дело плохо, и крикнул:

– Быстро, Оскар! Позови сестру. Пусть принесет успокоительное. Торопись!

Оскар выбежал в коридор и бросился к первой же медсестре. Через минуту в палату вошел профессор Вайсшаупт с двумя медбратьями.

Элизу с трудом успокоили. Она кричала и барахталась, так что в одиночку справиться с ней было невозможно. Чтобы удержать ее, понадобилась сила двух мужчин.

– Пожалуйста, отойдите, – велел главный врач, пока сестра набирала жидкость в шприц. – Мы вко-лем ей успокоительное. Пожалуйста, дайте руку, все хорошо.

Оскар отвернулся. Он не переносил вида иголок. Кроме того, у него сердце разрывалось, когда он смотрел на Элизу.

– Готово, – сказал доктор. – Сейчас она успокоится и немного поспит. Что случилось?

Гумбольдт печально покачал головой.

– Из ее воспоминаний выпало девять лет жизни. Я пытался освежить ее память, но, похоже, очень неудачно. Она испугалась.

– Вполне обычное дело, – ответил Вайсшаупт. – Наверное, вы слишком на нее давили.

– Только из благих намерений, – удрученно согласился Гумбольдт. – Согласен, у меня нет опыта обращения с теми, у кого амнезия.

– Это особенный случай, – успокоил его доктор. – Обычно промежуток, который пропадает из памяти, от недели до месяца. Никогда еще не слышал, чтобы забылись девять лет.

– Не можете ли вы как-нибудь вернуть воспоминания назад? Может быть, помогут долгие беседы, встречи с другими людьми, звуковые или визуальные эффекты, запахи?

Профессор покачал головой:

– Успеха не обещаю. Воспоминания исчезли из-за шока, и только шок способен вернуть их обратно.

– Думаете, ее нужно напугать?

– Хм… Нет. – Доктор помедлил. – Хочу предложить несколько более радикальный метод.

– Говорите.

Вайсшаупт сложил кончики пальцев.

– Хотя исследования мозга и находятся на ранней стадии, за последние десять лет мы добились значительных успехов. Несколько необычных методов помогли нам лучше понять сложный аппарат, который мы называем памятью. Стала очевидна такая связь: мозг реагирует на электричество, – он многозначительно посмотрел на исследователя. – Информация обрабатывается с помощью электрохимических реакций и передается дальше. При потере памяти эти цепочки обрываются. Информация существует, но ее нельзя извлечь. Может помочь только сильное «пробивание».

– Пробивание?

– Электрошоковая терапия, дорогой коллега. Электрошоковая терапия. Мы добивались хороших результатов, правда, не всегда и не на сто процентов. Некоторым совсем не удалось восстановить память, некоторым лишь частично. Но все-таки это шанс. Если вы решитесь использовать этот метод в случае с госпожой Молин, должен предупредить, что процедура не из приятных. Может привести к сильным судорогам, и более того…

– Нет, – решительно покачал головой Гумбольдт. – Я этого не хочу. – Он так сжал набалдашник трости, словно хотел стать с ней одним целым. – Ни в коем случае не стану подвергать Элизу подобному.

– Уверены? Как я уже говорил, мы добились определенного прогресса…

– Нет, никогда.

– Можно поинтересоваться почему?

Гумбольдт задумчиво уставился в пол. Все взгляды были направлены на него. Через некоторое время он поднял голову и ответил:

– По двум причинам. Во-первых, хочу избавить Элизу от мучений. Я знаю, что такое электрошок. Такой боли и врагу не пожелаешь. Во-вторых, я почти уверен, что процедура не даст результатов.

– Об этом можно будет говорить только после того, как мы ее испробуем.

– Может быть. Но мои чувства подсказывают, что все будет тщетно. Слишком громко было бы заявлять, но Элиза подготовила меня к своей потере памяти. Она знала об этом. Она оставила указания, как поступить в подобном случае.

– Как это?

– Слишком долго объяснять. Элиза обладала даром, которого нам с вами не понять и не объяснить с точки зрения естественных наук. Она могла видеть то, что находится в прошлом или в будущем, и она знала, что этот день настанет. Она написала об этом в письме. Моим долгом является исполнить ее желание и отвезти на родину в Гаити. Таково, если можно так сказать, ее завещание. Поэтому я чувствую себя обязанным его выполнить. Как бы тяжело мне ни было. Благодарю вас, господин профессор. Большая честь для нас, что вы позаботились об Элизе лично. Я этого не забуду. А теперь нам пора. Дети, упакуйте, пожалуйста, вещи Элизы, и в путь.

50

Две недели спустя…

Пропеллеры «Пачакутека» работали на холостом ходу, потоки воздуха трепали траву внизу. Тихий гул моторов и мягкая вибрация корпуса свидетельствовали о скором отправлении в путь.

У стартовой площадки собрались люди, которым хотелось посмотреть взлет дирижабля, и которые ради этого отложили все свои дела. Главы семей, дети, старушки – все хотели присутствовать при этом сенсационном событии. Оскару хотелось, чтобы их с Элизой и отцом оставили в покое, но по вполне понятным причинам это было невозможно. Исследователь и его летающий корабль были так популярны, что о предстоящем событии написали все ежедневные газеты. «Карл Фридрих фон Гумбольдт на пути к новым приключениям?» – так звучал заголовок статьи, которую Фриц Фердинанд второпях накропал для «Берлинер Моргенпост». Гумбольдт простил репортера, ведь тот добровольно отказался печатать статью о машине времени. Таким образом, никто кроме Гумбольдта, Оскара, Шарлотты и Пфефферкорна не знал о драматических событиях, произошедших за последние несколько недель.

Большому наплыву публики способствовала также и погода – лучшей в последний выходной июня нельзя было и пожелать. Яркий солнечный свет и пушистые облачка, растянувшиеся в небе, как стадо овечек, словно приглашали на пикник или прогулку. А если при этом можно еще полюбоваться и дирижаблем, то почему бы и нет? Собралось более двухсот зрителей, желающих стать свидетелями небывалого спектакля. Жандармы и рабочие прилагали все усилия, чтобы удержать толпу на расстоянии.

– Еще один ящик, Оскар, и мы готовы.

Гумбольдт стоял наверху и крутил деревянную ручку лебедки, которая должна была поднять груз на канате с железным крючком. Оскар подхватил канат, закрепил его на петле на ящике и подал знак. Исследователь поднял груз на борт и понес в трюм. Его не было довольно долго, наконец он появился и спустился к ним. Оскар придерживал веревочную лестницу и ждал, пока отец ступит на землю. Наверху у поручней стояла Элиза и смотрела вниз. На ней было желтое платье с красной вышивкой и зеленая косынка, которую она обернула вокруг головы, как чалму. Она увидела друзей и кивнула.

– Муенкитену. Орэуа!

Вилма сидела рядом с ней и наслаждалась происходящим.

Гумбольдт откашлялся. Странный это был момент.

– Итак… Час прощания настал. Можно еще раз обняться. Думаю, вы справитесь без меня и не сожжете дом. Собственно, я в этом не сомневаюсь, – он натянуто рассмеялся, но попытка развеселить присутствующих явно не удалась. Никто не радовался. Оскар видел, что Шарлотта с трудом боролась со слезами и, похоже, проигрывала эту борьбу. Он обнял девушку за плечи.

– Вот черт, – всхлипнула та. – Я же клялась, что не буду реветь.

– Все в порядке, я чувствую себя точно так же, – у него самого на глаза навернулись слезы.

– Мы справимся, отец. Не переживай. Мы уже не в первый раз остаемся одни.

Гумбольдт кивнул.

– Конечно, справитесь, я не сомневаюсь. Я положил деньги в банке, Берт и Вилли позаботятся о доме и конюшнях, а Лена будет выполнять работу Элизы. Та ее кое-чему научила. Время от времени я буду телеграфировать, чтобы узнать, как у вас дела. А в остальном вы уже достаточно взрослые, и мне больше нечему вас учить. Ах да, и не забудьте, что первого сентября начинается семестр. Ровно через два месяца. К тому времени вы должны записаться и отметиться у декана. Директор Шпренглер заверил, что в любом случае для вас будут места на факультете естественных наук.

– Мы справимся, дядя, не волнуйся.

Исследователь улыбнулся.

– Ты права. Я все время забываю, какими самостоятельными вы стали. Все кажется, что вы пришли в мой дом только вчера. А ведь прошло уже два года. Но какие два года! Могу утверждать, что это были самые интересные и долгие два года моей жизни. Сколько приключений мы пережили, а? Но, как говорят англичане, все хорошее когда-нибудь кончается.

Теперь Оскар заметил, что и в глазах отца блестели слезы.

– Когда ты вернешься? – спросила Шарлотта.

– Точно не знаю. Сначала отвезу Элизу к семье и поближе познакомлюсь с Карибскими островами. Может быть, добавлю еще несколько недель на Северную Америку и нанесу визит нашим друзьям Максу Пепперу и Гарри Босуэллу. Что будет потом, – кто знает? Может быть, отправлюсь путешествовать по миру. Как раньше, в сопровождении Вилмы. Понимаете, чтобы проститься с Элизой, сердцу понадобится долгое время. Путешествие пойдет мне на пользу: разведаю незнакомые страны, познакомлюсь с ритуалами, нырну в приключения.

– Будь осторожен и возвращайся целым и невредимым, – попросила Шарлотта.

– Я всегда так и делаю, – Гумбольдт заставил себя улыбнуться и обнял племянницу.

Затем обнял сына, который изо всех сил старался не расплакаться. Наконец отец отошел, и он остался один. Нет, не один. У него была Шарлотта и его друзья: Лена, Берт, Вилли и Мышонок, которые простились с Гумбольдтом и Элизой еще дома. Оскар с Шарлоттой отошли еще дальше, исследователь поставил ногу на веревочную лестницу.

– Эй, отец! Хорошенько следи за Вилмой, ты же знаешь, какая она любопытная. И… заботься об Элизе. А вдруг память к ней вернется?

Гумбольдт пожал плечами.

– Не знаю. Может быть, когда-нибудь. Но я не могу так долго ждать. Нужно уважать ее желания.

– Понимаю, – вздохнул Оскар. – Полное безумие, конечно, но я до последнего момента надеялся, что все снова будет как прежде. Но час расставания пришел, а ничего не изменилось.

Исследователь похлопал его по плечу и снова взялся за лестницу.

– Пора. Долгие прощания не для меня. Пока, дети. Ведите себя хорошо. Я буду сообщать, где я. Обещаю. А теперь в путь!

Он взобрался по веревочной лестнице и втянул ее на борт.

– Полный вперед!

Рабочие внизу отвязали четыре каната, которые удерживали «Пачакутек» у земли. Когда корабль начал медленно подниматься, среди зрителей раздались возгласы удивления и восхищения. Люди подбрасывали шляпы и желали исследователю счастливого пути. Он махал им в ответ и благодарил. Потом корабль рванул вперед. Все заглушил гул моторов.

Они увидели, как исследователь прошел к штурвалу, и дирижабль поплыл прочь. Желтое платье Элизы светилось на носу, словно огонек, пока не превратилось в едва заметную точку.

Оскар и Шарлотта подождали, пока «Пачакутек» не исчез в облаках, потом развернулись и молча пошли к карете.

Только когда они отъехали, Оскар смог заговорить.

– Знаешь, над чем я все время ломаю голову? – спросил он. – О чем уже давно хочу тебя спросить?

Она кивнула головой:

– Выкладывай.

– Письмо.

– Какое письмо?

– Письмо из папки, которую прислал Гумбольдт из будущего. Одно было адресовано отцу, другое тебе. Не помню, чтобы ты о нем что-то рассказывала. Ты его открывала?

Девушка улыбнулась.

– Конечно! А ты как думал. Прочла через несколько часов, когда вернулась к себе в комнату.

– И?

Она ненадолго замолчала, а потом сказала:

– Это относится к путешествию во времени, в которое я отправилась вместе с Гумбольдтом.

Оскар нахмурился.

– Что еще за путешествие во времени? Не помню ничего подобного. Машину разобрали сразу после не-удавшегося покушения и упаковали в ящики. Когда вы успели ею воспользоваться?

– Не я, – успокоила его Шарлотта. – Моя копия. Шарлотта из будущего. Помнишь, Гумбольдт писал, что после убийства императора они совершили несколько небольших путешествий, прежде чем снова вернуться в свое собственное время?

– Он упоминал это в письме, – кивнул Оскар.

– Последнее состоялось по моей просьбе. В нем принимали участие только я и Гумбольдт.

– И что? Рассказывай, не мучай меня.

Девушка сцепила руки и уставилась в окно.

– Ну ладно, – согласилась она. – Теперь, когда машина разобрана и документы уничтожены, ничего не изменится, если я тебе расскажу. Речь идет о моей семье.

Оскар так и открыл рот.

– О твоей семье? Но я думал… тебя удочерили.

– Я тоже так думала. Но очень переживала, что не знаю, откуда родом, кто мои биологические родители и тому подобное. В отличие от тебя я не знаю, кто мои отец и мать. Думаю, Мария и сама не знает, кто они.

– И что ты узнала?

– Тебе это интересно?

– Да, конечно.

– Это длинная история…

– До дома еще далеко.

Она схватила его руку и пожала.

– Прекрасно, – рассмеялась девушка. – Дело было так…

Эпилог

Шотландия, сентябрь 1985…

Доктор Юлий Пфефферкорн открыл дверь и вышел в сад. Стоял теплый день бабьего лета. С моря дул легкий ветерок, раскачивая тополя. За верхушками деревьев в небо поднимался Эдинбургский замок. Со скоростью, от которой захватывало дух, над крышами носились стрижи, взмывая высоко в небо.

Домик находился на окраине города, наверху небольшого холма, среди других таких же маленьких домов. Наискосок от него жил мужчина по имени Филби – рыжий шотландец с отличным чувством юмора и вспыльчивым темпераментом. Ему принадлежал магазин одежды, в витрине которого красовался один-единственный манекен. В зависимости от температуры или времени года на манекене меняли одежду, но происходило это не слишком часто.

Пфефферкорн редко выходил из дому. Его экономка, миссис Уотчит, постоянно ворчала, что ему нужно больше бывать на свежем воздухе, но работа совсем не оставляла на это времени. Кроме исследований была еще и кафедра в университете. Называлась она довольно мудрено: прикладная механика и инженерное дело. И речь шла не просто о физике и арифметике, в которых он великолепно разбирался. Его способности в этой области, особенно успехи в Германии, помогли руководству университета сделать вывод, что он именно тот человек, который может возглавить кафедру. Да и деньги сейчас будут очень кстати. Особенно если учесть все те громадные суммы, которые требовались для его будущего изобретения.

Пфефферкорн без сожаления покинул Германию. С одной стороны, международные отношения стали очень напряженными, что предвещало в ближайшем будущем войну. С другой стороны, в империи возрастал антисемитизм. Ученый был евреем и прекрасно ощущал приближающуюся опасность.

Но основной причиной было то, что хотелось замести следы, а лучше всего сменить имя. Карл Фридрих фон Гумбольдт остановил работу над машиной времени и уничтожил все документы. Буквально в последний момент Пфефферкорну удалось сделать несколько копий. Эти расчеты крайне необходимы, если он хочет продолжать исследования. Разумеется, заниматься этим направлением приходилось с величайшей осторожностью. Но ясно было одно: если бы Гумбольдт вернулся в Берлин, он рано или поздно узнал бы, что ученый продолжает работать над проектом на свой страх и риск. Не оставалось ничего другого, как переселиться, лучше всего за границу, и стать другим человеком. Для такого научного эксперимента это не большая жертва.

За домиком располагался деревянный сарайчик, выполняющий роль лаборатории. Эксперименты, о которых шла речь, были направлены на то, чтобы изучить феномен времени. Жаль, что машина и документы оказались жертвой моральных сомнений Гумбольдта. В этом отношении исследователь был до неприличия добросовестным. Как раз то качество, которое у Пфефферкорна напрочь отсутствовало. Особенно если речь шла о величайшем изобретении в истории человечества. Тут уж можно нарушить пару правил. Ему не оставалось ничего другого, как начать исследования с самого начала. Четыре года потратил он на то, чтобы построить рабочую модель второй машины времени. Пришлось обходиться без кристалла Атлантиды, который Гумбольдт ни за что бы не отдал. Четыре года пота, слез и разочарований, но у него получилось. Предположение, что необходимую энергию можно получить от Солнца, было просто гениальным. Если удача будет к нему благосклонна, то машина будет готова уже в этом столетии и начнется новый этап путешествий во времени. Это станет триумфом Пфефферкорна, или точнее Александра Джорджа Хартдегена. Ученый улыбнулся. Солнце последний раз осветило его лицо, он развернулся и исчез в лаборатории.

Content

Томас Тимайер
Закон Хроноса

Пролог

Часть 1 Из дней грядущих

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть 2 На берегу времени

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Часть 3 Закон Хроноса

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Эпилог