Фиона Бартон

Дитя

Fiona Barton

THE CHILD

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Когда правду подменяют молчанием, молчание есть ложь.

Е. Евтушенко

1

Вторник, 20 марта 2012 года

Эмма

Я сажусь за рабочий стол, и компьютер мне этак многозначительно подмигивает. Трогаю пальцем клавиатуру – и на экране возникает фотография Пола. Это я сняла его в Риме в наш медовый месяц. Из-за столика в «Кампо-дей-Фиори» на меня устремлен его полный любви взгляд. Пытаюсь улыбнуться ему в ответ, но, чуть подавшись к экрану, вдруг ловлю в нем собственное отражение и замираю. Терпеть не могу так вот, внезапно, себя увидеть. Порой я даже себя не узнаю. Кажется, что вроде бы хорошо помнишь свою наружность – и тут на тебя как будто смотрит совершенно незнакомый человек. И меня иногда это очень пугает.

Однако сегодня я начинаю разглядывать это незнакомое лицо. Каштановые волосы убраны на макушку небрежным пучком, открывая взору бледную кожу с тенями вокруг век и морщинками, что тянутся к глазам, точно трещины от оседания грунта.

– Господи, ну и паршиво же ты выглядишь, подруга, – беззвучно говорю я женщине на экране.

Безмолвное шевеление ее губ завораживает меня, и я заставляю ее сказать что-нибудь еще.

– Давай-ка, Эмма, доделывай работу, – велит она.

Я отвечаю ей вымученной улыбкой, и она мне так же вяло улыбается.

«Ты ведешь себя как сумасшедшая», – говорит она мне уже внутренним моим голосом, и я прихожу в себя.

«Слава богу, Пол меня сейчас не видит».

Вернувшись вечером домой, Пол выглядит усталым и даже каким-то раздражительным после целого дня общения с «дубоголовыми» студентами и очередной баталии с деканом факультета из-за своего расписания.

Может, это уже возрастное, но теперь любые трения на работе для Пола оборачиваются серьезной встряской. Мне кажется, он начинает сомневаться в себе, кругом и всюду видя угрозу своему положению. На самом деле, каждая университетская кафедра – это словно отдельный львиный прайд. Множество самцов самодовольно рыскают вокруг, всячески, даже своими рудиментарными пальцами, оспаривая свое первенство. Я говорю Полу все, что полагается в таких случаях, и делаю ему джин-тоник.

Убирая с дивана мужнин портфель, я замечаю, что он принес домой газету, свежий выпуск The Evening Standard. Должно быть, прихватил в подземке.

Пока Пол отправляется в душ смывать с себя дневные заботы и треволнения, я сажусь ее читать – и тут натыкаюсь на заметку.

«Найдено тело младенца», – сообщается в ней. Далее всего несколько строк о том, что на строительной площадке в Вулвиче обнаружены останки новорожденного и что полиция ведет расследование. Я перечитываю это раз за разом и все не могу до конца вникнуть в написанное, словно это какая-то инородная речь.

Тем не менее я хорошо знаю, о чем там говорится, и меня сразу обволакивает страх. Легкие сжимаются, выдавливая воздух, становится трудно дышать.

Я сижу, будто приросши к месту. Наконец возвращается Пол, весь влажный и распаренно-румяный, и тут же начинает вопить, на плите что-то горит. Свинина на сковороде почернела – сгорела просто до головешек. Я выбрасываю ее в мусорное ведро и поскорее открываю окно, чтобы выпустить из кухни дым. Потом достаю из морозилки готовую пиццу, ставлю в микроволновку. Пол между тем молча садится за стол.

– Нам непременно надо поставить датчики дыма, – спокойно произносит он вместо того, чтобы ругать меня за то, что чуть не спалила весь дом. – Легко обо всем забыть, когда что-то читаешь.

Какой он все-таки чудесный! Я его совершенно не заслуживаю.

Стоя перед микроволновкой и глядя, как внутри медленно вращается и пузырится пицца, я уже, наверно, в миллионный раз задаюсь вопросом: а вдруг он меня бросит? По уму, ему уже давно следовало бы это сделать. На его месте я бы уж точно это сделала – каждый божий день терпя все мои заморочки. Однако по нему не скажешь, что Пол готовится собирать чемоданы. Напротив, он печется обо мне, точно заботливый родитель, оберегая от всяческих напастей. Он утихомиривает меня, когда я начинаю взвинчиваться, и вечно придумывает всевозможные доводы, чтобы меня подбодрить, и успокаивающе прижимает к себе, когда я плачу, и все время внушает мне, какая я необыкновенная, умная и вообще замечательная женщина.

– Просто недуг твой так на тебе сказывается, – говорит Пол. – Сама ты вовсе не такая.

Вот разве что. Не такая. Он и впрямь совсем меня не знает. Насчет этого я очень постаралась. И когда я уворачиваюсь от любых упоминаний о моем прошлом, Пол с уважением относится к моему личному пространству.

– Ты не обязана меня во что-то посвящать, – говорит он. – Я люблю тебя просто такой, какая ты есть.

«Сент-Пол» называю я его, когда он притворяется, будто я ему нисколько не в тягость, но Пол обычно смешливо фыркает.

– Да какой уж там святой, – отмахивается он.

Ну ладно, положим, не святой. Кто из нас святой, на самом деле! Но, по-любому, его прегрешения – мои прегрешения. Как говорят обычно престарелые пары? Что твое – то и мое. Вот только мои грехи… Они лишь мои собственные.

– А ты почему не ешь, Эм? – спрашивает Пол, когда я ставлю перед ним на стол тарелку.

– Я поздно пообедала, просидела с работой. Пока не голодна. Может, поем чуть попозже, – вру я ему. Прекрасно знаю, что у меня кусок в глотке застрянет, если я что-то положу в рот.

Я одариваю мужа сияющей улыбкой – как обычно улыбаюсь на фото.

– Со мной все в порядке, Пол. Давай-ка налетай.

Присев со своей стороны стола, я мелкими глотками потягиваю из стакана вино, прикидываясь, будто внимательно слушаю, как прошел его день. Голос Пола то повышается, то словно опадает, потом возникает небольшая пауза, когда он пережевывает ту отвратную еду, что я подала ему на ужин, и речь возобновляется.

Время от времени я киваю в ответ, хотя на самом деле ничего не слышу. Интересно, видела ли уже эту заметку Джуд?

2

Вторник, 20 марта 2012 года

Кейт

Кейт Уотерс уже все обрыдло. Обычно это слово не ассоциировалось у нее с работой, однако сегодня она застряла в редакции, вынужденная сидеть прямо перед носом у начальника и заниматься одним лишь переписыванием чужих статей.

– Это вот тоже пропусти через свою «золотую клаву»! – крикнул ей через стол новостной редактор Терри, подбрасывая Кейт еще один чей-то неважнецкий опус. – Подпусти туда чуточку своей волшебной пыли.

Что она, в общем-то, и сделала.

– Работа у нас – прям как на трикотажной фабрике Майка Болдуина[1], – проворчала Кейт сидевшему напротив коллеге из криминальной хроники. – Шлепаем все тот же застарелый хлам, только с рюшечками. Ну а ты над чем работаешь?

Читавший какую-то газету Гордон Уиллис, которого их редактор величал не иначе как по его рабочему наименованию – типа «Подключи к этой работе нашего «криминальщика», – поднял голову и пожал плечами:

– Собираюсь после обеда в Олд-Бейли[2]. Хотел бы пообщаться с детективом, что вел дело о том убийстве из арбалета. Хотя едва ли это выгорит. Но надеюсь, что после заседания смогу поговорить хотя бы с сестрой жертвы. Вроде как она спала с убийцей. Так что получится этакий многоярусный заголовок: «Жена, сестра и убийца, их возлюбленный». – И он расплылся в ухмылке, представив это на полосе. – А что? У тебя какие планы?

– Да никаких. Сижу вот, распарываю то, что понашила одна из наших интернетных работяг. – И она кивнула на пубесцентного вида девицу, яростно молотящую по клавиатуре за столом через комнату. – Только после школы.

Тут до нее дошло, что говорит она сейчас, должно быть, как озлобленная, а главное – старая брюзга, и заставила себя умолкнуть. Гигантская волна электронных СМИ отбросила и Кейт, и таких, как она, корреспондентов на дальнюю периферию газетной жизни. Те журналисты, что прежде восседали в редакции за «почетными» столами – этаким газетным эквивалентом пьедестала победителей, – теперь пристраивались на краю их новооборудованного ньюсрума, вытесняемые все дальше и дальше к выходу стремительно растущими рядами онлайн-сотрудников, которые кропали свои статьи в режиме 24/7, дабы наполнить ненасытную утробу круглосуточной подачи новостей.

Новые средства информации уже давно перестали быть новыми – насчет этого главный редактор хорошо «прочистил» им мозги еще на рождественском банкете. Все это являлось вполне нормальным течением жизни. Это было их будущее. И Кейт сама понимала, что должна перестать из-за этого ворчать и жаловаться.

Однако перестать было трудно, фыркнула она про себя, когда самыми освещаемыми темами на сайте их газеты были теперь руки Мадонны со вздувшимися венами или то, как набирает вес одна из звезд «Ист-Эндеров». Это «ненавижу знаменитостей» нынче подавалось в качестве новостей. Жуть!

– Впрочем, – сказала она уже вслух, – это может и подождать. Схожу-ка лучше принесу нам кофе.

Так же ушли в прошлое и традиционные начальские «летучки» – столь любимые в ближайших к Флит-стрит приличных пабах, поскольку все руководство тогда удалялось на утреннее совещание у главного. Обыкновенно за этими «летучками» следовали пьяные «красномордые» разборки с редактором новостей. Как гласила легенда, один из подобных скандалов окончился тем, что некий корреспондент, нарезавшись так, что не стоял на ногах, укусил начальника за лодыжку, а другой вышвырнул из окна на улицу пишущую машинку.

Ныне окна редакции новостей, расположенной прямо над торговым центром, были герметично заделаны двойными стеклопакетами, а любой алкоголь категорически запрещался. Новым их нездоровым пристрастием теперь явился кофе.

– Ты какой хочешь? – спросила Кейт.

– Двойной макиато с ореховым сиропом, пожалуйста, – отозвался Гордон. – Или с одной животворной влагой коричневатого цвета. Что первое подвернется.

Кейт спустилась лифтом вниз, подхватила со стойки охраны в старинном мраморном вестибюле утренний экземпляр The Evening Standard. И пока бариста за стойкой священнодействовал со своей кофеваркой, она от нечего делать пролистнула страницы газеты, ища среди авторов статей знакомые имена.

Весь номер сплошняком был посвящен приготовлениям к лондонской Олимпиаде, и Кейт едва не пропустила маленькую заметку в самом низу колонки со сводкой новостей.

Под заголовком «Найдено тело младенца» в двух предложениях излагалось, что на стройплощадке в Вулвиче – не так уж далеко от дома Кейт на востоке Лондона – из земли был извлечен скелетик новорожденного. Полиция ведет расследование. Больше никаких подробностей.

Кейт выдрала эту заметку на потом. Дно ее сумки уже давно было выстлано помятыми обрывками газет. «Точно у попугайчика в клетке», – дразнил ее старший сын Джейк, потешаясь над этими кусочками бумаги, ожидающими, когда же в них вдохнется жизнь. Иногда в них крылся целый сюжет, а иногда – причем куда как чаще – обнаруживалась всего лишь строчка или просто цитата, вызывавшие потом у Кейт недоуменный вопрос: «И в чем тут соль?»

Она перечитала эту коротенькую статейку из трех десятков слов и тут же подумала о человеке, которого в ней вообще не помянули. О матери. И пока Кейт шла обратно в редакцию с двумя стаканами кофе, ее терзали одни и те же вопросы: «Кто этот младенец? Как он умер? Кто мог так вот закопать крохотное дитя?»

– Несчастная малютка, – сказала она вслух.

Все мысли Кейт внезапно заполнились собственными ее детьми: Джейком и Фредди, родившимися с разницей в два года и по-семейному чаще именуемыми просто как «мальчишки», которых Кейт вспоминала то крепышами-карапузами, то отроками в футбольной форме, то угрюмыми, колючими подростками, то уже нынешними взрослыми юношами. «Ну, почти взрослыми», – с улыбкой поправила она себя. Кейт припомнила те моменты, когда каждого из них увидела впервые: такими красными и скользкими, такими сморщенными, как будто слишком крохотными для своей кожи. Она вспомнила их мигающие глазки, глядящие с ее груди, и то радостное чувство, что эти вот личики с ней будут навсегда. Как вообще кто-то мог убить младенца?

Вернувшись в ньюсрум, Кейт поставила к себе на стол стаканы с кофе и подошла к редактору отдела новостей.

– Не возражаешь, если я этим займусь? – спросила она Терри, помахав перед ним крохотным газетным обрывком, в то время как тот пытался на экране разобраться в иностранных особах королевской крови.

Терри на нее даже не взглянул, и Кейт решила, что он не возражает.

Первый ее звонок был в пресс-центр Скотленд-Ярда. Когда она еще только начинала в мире журналистики, попав стажером в одну из местных газет Восточной Англии, Кейт имела обыкновение каждый день наведываться в местный полицейский участок. Там, облокотясь на стойку дежурного, она проглядывала записи в его журнале, пока сержант тщетно пытался ее закадрить. Теперь, звоня в полицию, Кейт крайне редко имела возможность пообщаться с нормальным живым человеком. А если это когда и удавалось, то воспринималось как нечто стремительно ускользающее.

– Вы уже прослушали сообщение? – осведомлялся у нее обычно штатский сотрудник по связям с прессой, будучи в полной уверенности, что она этого не делала, и Кейт тут же переключали на дребезжащую голосовую запись, заставляя слушать обо всех украденных в округе газонокосилках и всех случившихся в пабах потасовках.

Но на сей раз ей все же выпал джекпот. Кейт не только смогла попасть на реального человека, но он оказался еще и ей знаком. Голос на другом конце линии принадлежал бывшему коллеге по ее первой работе в общенациональной газете. Он был, что называется, из браконьеров, заделавшихся в лесники, ибо не так давно перешел в более безопасный и, как добавляют некоторые, более здравомыслящий мир «связей с общественностью».

– О, привет, Кейт! Сколько зим… Как дела у тебя?

Колину Стаббсу явно хотелось поболтать. Некогда он был довольно-таки успешным журналистом, однако его супруга Сью слишком устала от его напряженной и беспорядочной жизни на этой стезе, и в конечном итоге Колин не устоял в непрестанно ведущейся дома войне на изнурение. Но все же, услышав Кейт, он сразу проявил ненасытную жажду к подробностям оставленного им мира, интересуясь слухами об остальных газетчиках и в то же время снова и снова внушая ей – а заодно и самому себе, – что бросить журналистику было самым что ни на есть разумным решением в его жизни.

– Вот и здорово. Ужасно за тебя рада, – с нарочитой приподнятостью сказала Кейт. – А я все так же горбачусь в The Post. Послушай, Колин, я тут сегодня, проглядывая The Standard, наткнулась на упоминание о найденных в Вулвиче останках младенца. Есть уже какие-то предположения, сколько они там пролежали?

– Ах, это. Подожди, не вешай трубку, открою у себя в компьютере… Ага, вот оно. Тут на самом деле мало что есть, и то довольно мрачновато. Один из рабочих расчищал площадку после сноса старого здания и, оттащив бетонный вазон, обнаружил под ним крохотный скелетик. Якобы новорожденного. Криминалисты еще все изучают, но тут говорится, что, судя по первым признакам, лежит он там уже приличное время – даже, может, очень много лет. Это вроде как студенческие края – по пути к Гринвичу, если не ошибаюсь. Ты разве не там где-то живешь?

– Я на самом деле севернее по Темзе и сильно восточнее того места. В Хакни. И мы все так же ждем, когда покончат наконец с этой джентрификацией Ист-Энда. А что еще у тебя там есть? Удалось как-то идентифицировать останки?

– Нет. Говорят, когда доходит до тестов ДНК, то с новорожденными бывают проблемы. Особенно если они много лет пролежали под землей. К тому же в этом квартале целый муравейник съемных квартир и комнат, жильцы сменяются чуть не каждые пять минут. Так что у копа, что ведет это дело, пока что оптимизма мало. Да еще и с Олимпиадой нас загрузили по самое некуда…

– Да уж, представляю, – усмехнулась Кейт. – Обеспечение безопасности – и впрямь сущий кошмар. Я слышала, вам, чтобы со всем этим справиться, приходится привлекать народ из других подразделений. А эта история с младенцем – все равно что искать иголку в стогу сена. Ладно, спасибо тебе, Колин. Рада была тебя услышать. Передавай от меня огромный привет Сью. И знаешь, если что вдруг всплывет по этому делу – звякни мне, пожалуйста.

Положив трубку, она довольно улыбнулась. Кейт Уотерс как раз очень любила искать подобные иголки в куче сена – когда во тьме неизвестности что-то вдруг блеснет надеждой. Она любила такую работу, что поглощала ее полностью. То, во что можно было вгрызться всеми зубами. То, что вытаскивало ее наконец из стен редакции.

Она накинула пальто и стала потихоньку делать ноги к лифту. Впрочем, уйти далеко ей не удалось.

– Кейт, ты чего, куда-то собираешься? – крикнул ей Терри. – Пока не ушла, не поможешь мне тут разобраться в этой путанице с норвежским монаршим семейством, а? У меня уже перед глазами все плывет!

3

Вторник, 20 марта 2012 года

Анджела

Она знала, что вот-вот расплачется. На глаза стремительно наворачивались слезы, в горле набухал комок, не дававший произнести ни слова, и Анджела поскорее ушла в спальню, чтобы посидеть минуту на кровати, переждать момент. Когда на нее такое накатывало, ей необходимо было побыть одной. Она уже долгие годы пыталась это пережить и, как правило, никогда особо не предавалась слезам. Анджела вообще была не из плаксивого десятка. Работа медсестрой и годы армейской жизни с мужем-военным уже давно научили ее не слишком поддаваться эмоциям.

Но каждый год 20 марта становилось для нее исключением из правил. Это был день рождения Элис, и Анджеле хотелось выплакаться. В полном уединении. Она и думать не могла, чтобы делать это перед кем-то – как некоторые люди, рыдающие перед телекамерами. Вообще не представляла, каково это – участвовать в подобных телешоу. Причем сами телевизионщики с удовольствием продолжали снимать чужие слезы, словно это было тоже элементом развлечения.

– Им бы надо в этот момент отворачивать камеры, – сказала она как-то Нику, но тот лишь фыркнул и продолжил смотреть шоу.

Анджеле от этих сцен делалось совсем не по себе, однако множество людей явно такое любили. Тот тип людей, наверно, что и сами были не прочь оказаться в новостях.

Так или иначе, но она сильно сомневалась, чтобы кто-либо сумел понять, почему она уже столько лет все так же оплакивает свое дитя. Десятки лет спустя. Ей бы, вероятно, сразу напомнили, что она почти что и не знала эту малютку. Что она пробыла с ней всего каких-то двадцать четыре часа.

«И все же она была частью меня, плоть от плоти… – спорила Анджела с воображаемыми скептиками. – Я пыталась забыть, отпустить от себя это, но…»

Уже за несколько дней до дня рождения дочки Анджелу начинал преследовать ужас, и она снова, раз за разом, переживала ту тишину – ту леденящую душу тишину опустевшей палаты.

20 марта она чаще всего просыпалась с головной болью. Готовила, как всегда, завтрак и вообще пыталась вести себя как обычно, пока не оставалась наедине с собой. В этом году Анджела обсуждала на кухне с Ником завтрашний день. Он сетовал из-за целого вороха бумажной работы, которую ему предстояло одолеть, и жаловался на одного из своих новых коллег, который вот уже несколько дней не выходил на работу, ссылаясь на болезнь.

«Пора бы ему на пенсию, – подумала она, – все ж таки скоро уже шестьдесят пять. Но он не сможет расстаться со своей работой. Видимо, ни один из нас не в силах что-то отпустить. Он говорит, что ему нужна какая-то цель существования, некий заведенный порядок. По нему никак не скажешь, что он знает, что сегодня за день. По первости он обычно это помнил. Еще бы не помнил – тогда об этом словно все только и говорили».

Прохожие на улице частенько спрашивали их о малышке. Люди, которых Ирвинги и знать не знали, просто подходили к ним и, чуть не плача, участливо пожимали им руки. Но это было тогда. У Ника вообще, как специально, всегда было плохо с датами, подумала Анджела. Он не мог даже вспомнить дни рождения их других детей, не только Элис. И ей, пожалуй, надо было бы перестать напоминать мужу об этой дате. Ей невыносимо было видеть этот всполох паники в его глазах, когда она вынуждала его вновь освежить в памяти тот страшный день. Было бы куда милосерднее, если бы она и сама о том не вспоминала.

Наконец Ник поцеловал ее в макушку и отправился на работу. Едва за ним закрылась дверь, Анджела опустилась на диван, дав наконец волю плачу.

За эти годы она уже не раз пыталась отделаться от преследующих ее воспоминаний. В первое время это вообще никак не удавалось. Их семейный врач – старый добрый доктор Ирнли – лишь похлопывал ее ласково ладонью по плечу или коленке, приговаривая: «Ты потихоньку справишься с этим горем, милая, все пройдет».

А потом, немного позже, Анджелу стали назойливо осаждать разные группы поддержки, и она замучилась постоянно слушать о своей и чужих бедах. Казалось, эти люди просто гоняют свои переживания по кругу, всячески их подпитывая и еще пуще теребя, чтобы потом вновь над ними вместе поплакать. Помнится, Анджела сильно раздосадовала одну из таких групп, заявив однажды, что твердо поняла: знание о том, как страдают другие, ничуть не помогает тебе самой. Это не только не убавляет скорби, но еще и каким-то образом добавляет к ней новые пласты. Анджеле уже доводилось чувствовать себя виноватой в чужой беде, поскольку, когда она работала медсестрой и кто-то из больных умирал, именно она обычно вручала скорбящей семье листок с заключением о смерти.

«Надеюсь, это помогло им больше, нежели мне, – сказала она про себя, поднимаясь с дивана. – Что тут было сокрушаться. Каждый сделал все, что смог».

В кухне она налила в раковину воды и принялась чистить овощи для кассероли. От холодной воды быстро занемели пальцы, так что трудно стало держать нож, но Анджела все равно, уже машинально, продолжала скоблить морковь.

Она попыталась нарисовать в воображении, как выглядела бы Элис сейчас, но это было очень трудно сделать. У нее имелась всего одна фотография малышки. Точнее, Анджелы и Элис. Ник снял их тогда на свой простенький кодаковский «Инстаматик», но изображение вышло нечетким. Муж сделал его слишком торопливо. Анджела крепко вцепилась пальцами в кухонную стойку, как будто это физическое усилие способно было помочь ей увидеть лицо пропавшей дочурки. Но желанный образ, конечно, так и не явился.

По той фотографии она как раз и знала, что у Элис на голове пушок темных волос, как когда-то был у ее брата Патрика. Но сама Анджела при родах потеряла слишком много крови и к тому же от «Петидина» была еще немного не в себе, когда ей впервые дали в руки дочь. Впоследствии, когда Элис уже пропала, Анджела расспрашивала Ника, какая та была – но муж не мог сказать ничего больше. Он не разглядывал ее так, как сделала бы это Анджела, запоминая каждую черточку новорожденной. Он сказал без подробностей, что девочка была прелестной.

Анджела сомневалась, что Элис была бы похожа на Патрика. Тот родился довольно крупным, а Элис была такая маленькая и хрупкая. Едва пять фунтов набирала[3]. Но все равно, силясь увидеть в своих детях исчезнувшую Элис, Анджела частенько разглядывала фотографии маленького Пэдди, а также те снимки, что они сделали, когда спустя десять лет у них родилась Луиза. «Наша нежданная награда, как я ее зову», – говорила Анджела окружающим. Однако представить по этим фотографиям Элис все равно не получалось. Луиза оказалась блондинкой – в Ника.

Ощутив давно знакомую, тупую боль потери, словно сжавшую ей ребра и заполонившую грудь, Анджела попыталась вспомнить о чем-нибудь другом – счастливом и радостном, как этому учили разные книжки с практическими советами. Она подумала о Луизе и Патрике.

– Хорошо, по крайней мере, что у меня есть они, – сказала Анджела покачивающимся в грязной воде морковным «попкам».

Интересно, позвонит ей Лу сегодня вечером, вернувшись с работы? Ее младшая, конечно, знала эту грустную историю – как же не знать! – но никогда об этом не заговаривала.

«К тому же она терпеть не может, когда я плачу, – подумала миссис Ирвинг, утирая глаза обрывком бумажного полотенца. – Они все этого не любят. Им больше нравится делать вид, будто все у нас отлично. Что ж, я их понимаю. Пора бы мне уже покончить с этим. Пора отпустить Элис».

– С днем рождения, милая ты моя девочка, – еле слышно произнесла она.

4

Среда, 21 марта 2012 года

Эмма

Из-за этого младенца я всю ночь не могла заснуть. Я даже вырвала заметку из газеты и отправилась выбросить в мусорку, но в итоге сунула в карман кардигана. Сама не знаю зачем. Я решила, что ничего не стану с этим делать, надеялась, что все пройдет само.

Тут же еле различимый голос в моем сознании ядовито напомнил: «Ну, тогда-то все же не прошло».

И вот сегодня это дитя по-прежнему со мной. Взывающее к себе. Требующее, чтобы его признали.

Пол еще в полусне принимается шевелить ногами, словно проверяя, на месте ли они. Я жду, когда он откроет веки. И страшусь этого момента. С ужасом ожидаю увидеть в его глазах измученность и досаду, когда он поймет, что у меня вновь настали не лучшие дни.

Так мы с ним обычно называем эти приступы нервозной депрессии, и потому кажется, будто в том нет моей вины. Уже столько времени прошло с последнего приступа, что Пол наверняка считал, что все уже позади, – и теперь, увидев меня, он будет отчаянно пытаться не выказывать своего разочарования.

И все же я не могу не разделить его тревогу. Порой мне кажется, что я не вынесу этой тяжести, что она окончательно меня раздавит.

Считается, что если что-то тебя не убьет, то, значит, сделает сильнее. Так говорят, когда человеку довелось пережить что-то ужасное. Так любит высказываться и моя матушка Джуд. Но это вовсе не так. Пережитое ломает тебя изнутри, и чувствуешь себя так, будто все в тебе раздроблено и потом кое-как скреплено воедино старыми замызганными бинтами и желтоватым скотчем. И у тебя постоянно поскрипывает в местах слома. И все слишком хрупкое и обессилевшее, чтобы долго держаться. Иногда даже жалеешь, что тебя это и вправду не убило.

Наконец Пол просыпается и без лишних слов приносит мне из ванной таблетки и стакан воды. Потом гладит меня по волосам и молча сидит рядом на постели, пока я принимаю лекарство. И бормочет еле слышно под нос, что, дескать, все нормально.

Я пытаюсь поддержать себя, мысленно внушая, что «все пройдет». Однако сквозь любые защитные укрепления в сознание все равно просачивается: «Такое не пройдет никогда».

Проблема в том, что любая тайна рано или поздно выходит из-под контроля, начиная жить своей жизнью. Я всегда считала, что, если перестану думать о том, что со мной случилось, оно само собою постепенно ссохнется и вымрет. Но не тут-то было. Оно благополучно сидит себе в растущем хитросплетении всевозможного вранья и увертливых измышлений – точно большая жирная муха посреди паучьей сети. Если я сейчас хоть что-то расскажу, это будет означать порвать всю сеть в клочья. А потому я не расскажу ничего. Я должна хранить свой секрет. Что ж поделать, тайна есть тайна. Этим я и занимаюсь всю жизнь, сколько себя помню – храню свои тайны.

За завтраком Пол о чем-то мне говорит, но у меня пролетает все мимо ушей.

– Прости, дорогой, о чем ты? – пытаюсь я сосредоточиться, глядя на мужа через стол.

– Я сказал, что у нас в туалете почти вышла бумага. Того и гляди придется пустить в ход газету.

Сконцентрироваться у меня так и не получается.

«О чем он говорит? Что-то о газете? О господи, он это прочитал?!»

– Что?! – чересчур громко вскрикиваю я.

– Я про туалетную бумагу, Эмма, – тихо отвечает Пол. – Просто хочу напомнить, только и всего.

– Ах да, верно. Не беспокойся, я куплю. Ты иди, собирайся на работу, а я пока допью кофе.

Пол улыбается мне, целует мимоходом и поспешно удаляется минут на десять к себе в кабинет. Я же отпихиваю в сторону завтрак и торопливо вытираю ближайшие кухонные поверхности. Я вообще в последнее время все чаще ловлю себя на потребности все вокруг мыть и вытирать. Прочь, прочь, проклятое пятно!

– Я всё, – говорит Пол в дверях кухни. – Ты уверена, что все с тобой в порядке? Ты по-прежнему очень уж бледная.

– Со мной все хорошо, – отвечаю я, поднимаясь. «Ну же, Пол, иди давай скорей». – Удачного тебе дня, милый. Главное, будь полюбезнее с деканом. Сам знаешь, имеет смысл постараться, – добавляю я, смахивая с плеча его пальто ворсинку.

Пол вздыхает, берет в руку портфель.

– Я попытаюсь. Послушай, я ведь могу отзвониться, сказавшись больным, и остаться здесь с тобой.

– Не говори ерунды, Пол. Я посижу спокойно дома. Обещаю.

– Ладно. Но в обед я тебе обязательно позвоню. Люблю тебя, – говорит он на прощание.

Как всегда, я машу ему рукой из окна. Пол закрывает калитку, отворачивается и уходит – и тогда у меня словно подгибаются колени, и я опускаюсь на ковер. С той минуты, как я прочитала заметку, я первый раз осталась в доме одна, и это постоянное притворство, будто все со мной в порядке, вымотало меня до предела. Куда бы я ни посмотрела, для меня везде словно высвечивается большими неоновыми буквами этот газетный заголовок.

На самом деле, мне надо-то всего минут пять, чтобы снова совладать с собой. И я разражаюсь рыданиями. Ужасными, пугающими, совершенно безудержными рыданиями. Совсем не так, как принято проливать слезы в Англии, когда всячески стараешься их удержать и подавить. Наконец, выплакавшись, я просто тихо сижу на полу.

Когда начинает звонить телефон, я понимаю, что прошел уже целый час. Ноги затекли, и теперь, пытаясь подняться, я чувствую, будто их покалывает булавками. Должно быть, я умудрилась задремать. В голове появляется картинка, где я лежу в лодочке, и меня уносит течением. И мне этот образ очень нравится: словно Офелия на картине Джона Милле. Но та была то ли умалишенной, то ли уже мертвой…

«Стоп, хватит, – говорю я себе. – Ответь-ка на звонок».

– Привет, Эмма, это Линда. Ты сейчас очень занята? Можно я загляну к тебе на кофе?

Меня так и подмывает повергнуть в ужас Линду, ответив ей «нет». Однако вместо этого с моих губ слетает «да». Снова побеждает давно укоренившаяся вежливость.

– Чудненько! Буду через десять минут.

– Я пока поставлю чайник, – слышу я собственные слова, точно играю в какой-то пьесе.

Я растираю колени, чтобы вернуть им чувствительность, достаю из сумки расческу. Мне надо выглядеть прилично, иначе она все поймет.

Муж Линды преподает в том же университете, что и Пол, только на другом факультете. Впрочем, по утрам наши мужчины частенько ездят на работу одним поездом, и это, по всей видимости, и сближает нас с Линдой – почти что как знатную леди с Джуди О’Грэди[4].

Линда мне крайне неприятна. У нее скошенные назад зубы, точно у акулы, и чересчур напористая манера общения. И она, и прочие ПЖ – «профессорские жены», как я окрестила этих дам, когда сама оказалась в их рядах, – постоянно сплетничают между собою обо мне. Я прекрасно об этом знаю, но ничего не могу поделать. Надо просто не обращать на них внимания. Сохранять спокойствие и просто жить дальше.

Линда впархивает в мой дом, стоит только открыть дверь. Как ее, однако, нынче распирает энергией, аж с самого утра! Надо думать, у нее хорошие вести насчет Дерека. Сразу хочется, чтобы она поскорее ушла.

– Ты какой-то усталой выглядишь, Эмма. Не получилось ночью выспаться? – говорит она и, видя, что ухаживать за своей гостьей я даже не берусь, принимается сама готовить кофе. Предоставляя мне стоять этакой мебелью в своей же собственной кухне.

– Н-ну да, всю ночь крутилась и ворочалась. Пыталась разобраться с одним заковыристым местом в книге, что сейчас редактирую, – объясняю я.

Та сразу ощетинивается. Для нее просто невыносим тот факт, что я работаю. Когда я заикаюсь о своем занятии, Линда воспринимает это как личное оскорбление. Сама Линда не работает. «У меня столько всяких хлопот по дому, чтобы еще искать себе работу», – отвечает она, когда ее о том спрашивают, причем, как правило, с каким-то нервным смехом.

Как бы то ни было, она решает игнорировать откровенное пренебрежение к ее персоне и забрасывает меня своими новостями. Дерек получает новую должность – по-видимому, не без чьей-то поддержки. А это означает больше общественной значимости и приличную денежную прибавку. Так что Линда пребывает в бурном восторге, и ее самодовольство аж выплескивается через край.

– Декан их факультета хочет, чтобы Дерек взял на себя больше обязанностей. Так что начиная со следующего семестра он будет числиться заместителем декана по социальным вопросам, – сообщает она с такой четкостью, будто зачитывает пресс-релиз.

– По социальным вопросам? Бог ты мой, он же теперь по уши погрязнет в проблемах наркотиков, секса и разных дурных болезней! – восклицаю я, с удовольствием представляя Дерека, этого спесивейшего на свете типа, курирующего автоматы по продаже презервативов.

При упоминании секса Линда вся деревенеет, и я едва скрываю радость от этой своей крохотной победы.

– На самом деле, это замечательно, Линда, – говорю я. – Молоко я, кстати, уже достала – вон там, возле раковины.

Мы садимся за кухонный стол, и я слушаю ее болтовню по поводу всего, что происходит у Дерека на кафедре. Я понимаю, что рано или поздно она переведет разговор на «некоторые затруднения» у Пола – на его трения с деканом, – и я стараюсь этого не допустить. Я всячески вожу Линду окольными путями, обсуждая с ней мировые новости, задержку поездов, цены на мясо, – в надежде ее как следует вымотать. Однако эта дама, похоже, воистину неутомима.

– Так что, Полу удалось как-то поладить со своим деканом? – спрашивает она, натягивая доброжелательную улыбку.

– Да ну, – отмахиваюсь я, – это просто буря в чашке чая.

– В самом деле? А я вот слышала, будто доктор Бичем воспринимает эти трения куда серьезней.

– Все это довольно глупо. Доктор Бичем хочет урезать Полу самый популярный его курс, чтобы протолкнуть собственный. И если честно, он просто наглая, заносчивая задница.

У Линды выпучиваются глаза – она явно не привыкла в подобных выражениях отзываться о деканах.

– Ну, значит, им надо найти какой-то компромисс. Может быть, курс Пола попросту уже приелся?

– Уверена, что это не так, Линда. Не желаешь «имбирных орешков»?

Задобренная печеньем, она принимается перемалывать «орешки» один за другим. Разговор переключается на дочку Линды Джой («Это наша радость и гордость, потому мы и назвали ее Джой», – помнится, объясняла она), а также ее детей. Для моей гостьи это, похоже, та еще головная боль. Я обращаю внимание, что Линда, перечисляя все их недостатки и провинности, старается не отзываться о них как о своих внуках. Эти дети для нее «чересчур независимые», что в тесном мирке Линды означает страшный грех.

– Джози мне заявил на днях, чтобы я занималась своими делами, – припомнила она, сразу вскипев от возмущения. – Представляешь, всего девять лет – и сказать бабушке не лезть не в свое дело!

«Так держать, Джози!» – мысленно радуюсь я, а вслух говорю:

– Бедняжка. Как я тебе сочувствую.

Откровенно проигрышная позиция.

– У тебя, естественно, нет таких печалей, – говорит тогда Линда. – Без детей-то.

Подавившись воздухом, я даже не представляю, чем ей сейчас отвечу.

Но вместо ответа взглядываю на часы и сухо произношу:

– Извини, Линда, приятно было встретиться, но у меня сильно горят сроки и мне надо вернуться к работе.

– Ну да, ты ж у нас работающая женщина, – гаденьким тоном говорит она.

На лице у нее нескрываемая досада, однако она одаривает меня самой что ни на есть белозубой улыбкой и берет меня ладонями за плечи, чтобы на прощание поцеловать. Потом, отступив назад, преувеличенно озабоченным тоном говорит:

– Тебе бы лучше отлежаться, Эмма.

Я лишь отмахиваюсь и от Линды, и от ее притворного беспокойства.

– Передавай от нас поздравления новому заму декана по социальным вопросам, – говорю я, выпроваживая ее из дома. – Удачного дня.

«Хватит, – обрываю себя, – ты уже говоришь, как продавщица в магазине, старательно изображающая участие».

Избавившись от Линды, я иду наверх в свой кабинет и сажусь за стол, думая лишь о том найденном младенце. Кажется, он везде – и в газете, и в мыслях, и на коленях, и у меня далеко за спиной.

5

Среда, 21 марта 2012 года

Кейт

Говард-стрит на самом краю Вулвича явно переживала не самые лучшие времена. Целая туча тяжелой техники сносила старые дома, поднимая в воздух облака дыма и пыли, форсированными темпами превращая этот район Лондона в новый фешенебельный «поселок».

Сбежав наконец из редакции, Кейт приехала на Говард-стрит и припарковалась в самом конце улицы, сосредоточенно разглядывая дома, еще не покинутые своими жильцами. Осталось таких строений, похоже, всего два-три. Из районной бесплатной газеты Кейт узнала, что после долгих градостроительных баталий здания эти были принудительно выкуплены, и теперь здесь развернулась полномасштабная работа по их сносу, после чего улица приобретала вид, как после гитлеровской бомбежки на старой отретушированной фотографии. Кейт сразу подумала, как же ей повезло, что ее тихий уголок на востоке Лондона благополучно ускользнул от взоров городских проектировщиков, которые, нацелившись изменить образ столицы, решили сделать из нее множество отдельных «поселков». Так что ее квартал с полосами примыкающих друг к другу домов пока остался не затронут.

Кейт со Стивом приобрели свой, прежде муниципальный, дом в Хакни еще в начале девяностых, оказавшись у себя на улице первыми представителями интеллигентской среды. В тот вечер, когда они туда переехали, ближайшая соседка, из-за стенки, принесла им кассероль с печенкой на стеклянном блюде с цветочками – таком же, что имелось еще у бабушки Кейт. Бет потопталась по кухне, все хорошенько оглядев – заметив и то, что у них одинаковые чайник и тостер, и то, какие забавные на холодильнике магниты, – и засыпав новоселов целой кучей любопытных вопросов. Однако после этого их миры редко когда пересекались, и общение соседок ограничивалось лишь доброжелательным: «Привет, ну как ты там?»

Когда Стив и Кейт приглашали к себе друзей на шумные барбекю или пьяные вечеринки с хлопаньем пробок в саду, то всякий раз слышали, как раздраженные соседи шумно втягивают носом воздух. Но мало-помалу у них в квартале, привлеченные доступными ценами, поселилось немало и других жильцов из интеллигентского круга – и наконец на их улице появилась первая черная глянцевая парадная дверь с зеленеющим в горшке у порога лавровым деревцем. Лавр на вторую же ночь кто-то спер, однако сам идейный посыл все же остался.

До нынешней поры из старых жильцов продержались разве что та самая соседка за стенкой Бет да еще престарелая пара в конце улицы, загородившиеся от всех высокой стеной топиария и римскими шторами. А недавнее открытие на углу их улицы, где некогда была лавка по прокату видео, целого торгового центра Marks & Spencer, похоже, стало для их старенького квартала последней каплей.

«Слава богу, хоть такое нам не приходится терпеть», – подумала Кейт, оглядывая происходящее окрест. Трехэтажные дома с зияющим нутром и жалко болтающимися, старыми занавесками казались сейчас кукольными домами, сделанными в натуральную величину. Единственным признаком того, что один из домов еще кем-то обитаем, был свет в выходящей окнами на улицу кухне, пробивающийся сквозь пыльную строительную мглу.

Кейт подошла к двери, где горел свет, и позвонила в нижний из имевшихся там звонков. Рядом с ним шариковой ручкой было написано имя «Уолкер».

Приоткрывшая дверь женщина преклонных лет беспокойно огляделась по сторонам.

– Здравствуйте. Вы мисс Уолкер? – деловито, в профессиональной манере спросила Кейт. – Извините за беспокойство, но я готовлю материал для газеты The Daily Post в связи с происходящей в вашем квартале перестройкой.

Она решила не упоминать так сразу о ребенке. Тише едешь – дальше будешь.

Женщина внимательно, оценивающе поглядела на Кейт и наконец открыла дверь пошире.

– Что ж, заходите. Только побыстрее: не хочу, чтобы сюда налетело пылищи.

Она провела Кейт в свою квартирку на первом этаже, спихнула с дивана на пол старенького и облезлого, будто побитого молью, джека-рассела и кивком предложила гостье сесть.

– Уж извините, мой Коротыш сильно линяет, – сказала она, смахивая с обивки собачью шерсть. – Так из какой, говорите, вы газеты?

– Из The Daily Post.

– О-о, я как раз ее и покупаю. Хорошая газета.

Кейт малость расслабилась. Перед ней была читательница. Она попала куда надо.

Некоторое время женщины пообсуждали идущие за окном работы, вынужденные повысить голос, когда мимо по улице загрохотал грузовик, с ревом взбираясь на уклон.

Сочувственно покивав, Кейт стала осторожно подводить мисс Уолкер к вопросу о найденном на стройплощадке захоронении.

– Я слышала, строители обнаружили на месте работ чьи-то останки?

Женщина прикрыла веки.

– Да, младенца. Как это ужасно!

– Ужасно, – эхом повторила Кейт и одновременно с мисс Уолкер покачала головой. – Жалко того, кто его нашел. Ему от этого еще долго будет не избавиться.

– Это точно, – согласилась хозяйка.

– Сразу невольно задумываешься о матери ребенка, – продолжала Кейт. – В смысле, кто она? – Она опустила блокнот на диван возле себя, давая тем самым понять мисс Уолкер, что они «просто между собой болтают».

Женщина, кстати, оказалась не такой и старой, как поначалу решила Кейт. Было мисс Уолкер, пожалуй, где-то в районе шестидесяти, но выглядела она как человек, изрядно потрепанный жизнью. Во всем ее облике было что-то словно ярмарочное – яркие краски отвлекали взор от ее усталого, измученного лица. Кейт отметила про себя рыжеватый отлив явно в домашних условиях крашенных волос, скопившиеся в складочках век тени.

– А у вас есть дети? – спросила она.

– Нет, – ответила мисс Уолкер. – Детей нет. Только мы с Коротышем и составляем друг другу компанию.

Замолчав, она погладила любимца, и тот аж задрожал от удовольствия.

– Прелестный песик, – соврала Кейт. Она терпеть не могла собак. Слишком уж много раз она сталкивалась у чужих порогов с этими свирепыми зверями, которые злобно рявкали и вырывались из ошейников, пока хозяева пытались их как-то усмирить. И всегда говорили примерно одно и то же: «Да вы не волнуйтесь, она – или он – не укусит». Однако в глазах у этих тварей ясно читалось то, что они это сделают при первой же возможности. Здешний пес не сводил с нее настороженных глаз, но Кейт старалась не обращать на это внимания.

– Так ведь и не выяснили, когда захоронили тело, верно? – сказала мисс Уолкер. – Я слышала, ему может быть вообще сотни лет. Наверно, это нам не суждено когда-либо узнать.

Кейт что-то промычала, покивала, склонив голову набок. Вовсе не такое рассчитывала она услышать.

– А когда вы об этом узнали? – спросила она. – Ведь вы же живете через дорогу – наверняка что-нибудь да заметили.

– Я, знаете ли, не из тех дамочек, что в каждой бочке затычка, – напряженно повысив голос, ответила мисс Уолкер. – Я не сую свой нос куда не просят.

– Разумеется, нет, – попыталась успокоить ее Кейт. – Но, должно быть, трудно не заметить, когда приезжает полиция и все такое прочее. Я бы, например, смерть как хотела бы выяснить, что происходит, случись такое на моей улице.

Пожилая собеседница заметно смягчилась.

– Ну да, я видела, как приезжала полиция, а уже после этого Джон, который главный на этой стройке, сказал мне, что именно нашли. Он тогда сильно был расстроен. Представляю, как это ужасно – такое откопать! У него был жуткий шок, я даже сделала ему сладкого чаю.

– Как это мило с вашей стороны, – отозвалась Кейт. – Может, вашему другу Джону больше известно, когда этого младенца погребли? Может, полицейские об этом как-то обмолвились?

– Ничего не могу сказать. Джон его видел – младенца в смысле. Сказал, что там только крохотные косточки. Ничего больше не осталось. В общем, жуть!

Мисс Уолкер поднялась сделать еще порцию чая, а Кейт тем временем подхватила блокнот и записала имя прораба и его слова о страшной находке.

Спустя двадцать минут и еще одну чашку чая с двумя кусками сахара Кейт направлялась к конторе стройплощадки – стоящему прямо на земле маленькому вагончику в череде точно таких же, от которого открывалась полная панорама царящего кругом развала.

У двери в контору ее перехватил приземистый мужичок в джинсах:

– Чем могу помочь?

– Здравствуйте. Вы Джон? Я только говорила с мисс Уолкер, что живет по этой улице, и она посоветовала мне повидаться с вами.

Взгляд у мужичка немного потеплел.

– Да, чудесная женщина. Она ведь, знаете, работала моделью, привыкла быть на виду. Но это, надо думать, давно уже было. Она каждый день проходит мимо нас с собачкой и останавливается немного поболтать. Иногда приносит мне кусок пирога или еще какое-нибудь угощение. Ей, наверно, сейчас очень одиноко, когда все вокруг поразъехались.

– Наверняка, – кивнула Кейт. – Тяжко быть уже на склоне лет, когда вокруг все так меняется.

Их мимолетная беседа явно затянулась, и Кейт подумала, что прораб вот-вот извинится и уйдет.

– Простите, я вам не представилась. Я Кейт Уотерс, – сказала она, протягивая тому ладонь для рукопожатия. Обычно людям труднее быть невежливыми, когда пожмут тебе руку.

– Джон Дэвис, – машинально ответил он. – Чем могу быть вам полезен?

– Я из газеты, готовлю материал о найденных на вашей стройплощадке останках, – сообщила Кейт, и прораб сразу развернулся, чтоб уйти. – Для вас это, вероятно, было серьезным потрясением, я так вам сочувствую! – торопливо добавила она.

Джон вновь повернулся к ней лицом.

– Это точно. Вы извините за резкость, но нам тут и полиции хватает. То им надо всех опросить, то оградительную ленту вывесить, и всякий раз приостанавливают нам работы. Так что народ у меня уже нервничает, и мы сильно выпадаем из графика.

– Да, представляю, та еще канитель, – поддакнула Кейт.

– Именно, – кивнул Джон. – Послушайте, мне, если честно, очень не хотелось бы общаться с прессой. Начальник мне мозги все вынесет, если узнает.

Кейт понимающе улыбнулась:

– Забавно, у меня точно такой же начальник! Слушайте, Джон, а давайте-ка заглянем в паб, что тут неподалеку, я угощу вас пинтой пива. Сейчас как раз время обеда, а мне и нужно-то немного чисто справочной информации. Я не стану цитировать вас в статье и вообще упоминать ваше имя.

Дэвис явственно засомневался.

– Пойдемте. Я просто хочу докопаться до факта, кто этот младенец, чей вообще он. Ведь это ужасно, когда малыша хоронят безымянным! Точно какого-то нищего в Викторианскую эпоху.

– Ладно, – согласился Джон, запирая ворота стройки на висячий замок. – Но только по одной.

– Отлично! – широко просияла Кейт.

Вразвалку он двинулся рядом с ней мимо двери мисс Уолкер, и Кейт помахала рукой своей новой приятельнице, стоявшей у окна кухни.

6

Среда, 21 марта 2012 года

Кейт

Местный паб оказался уже битком набит рабочими со стройки, в нос сразу ударял острый запах сырого бетона, смешанный со вчерашними пивными «выхлопами». Заранее зажав в руке десятифунтовую купюру, Кейт с трудом пробилась к барной стойке.

– Мне один шприцер[5], – заказала Кейт. – А вы что будете пить, Джон?

– Пинту биттер-шенди[6], пожалуйста, – отозвался прораб.

Хозяин паба, пряча глаза за очками в массивной оправе, без лишних слов выставил на стойку два полных стакана и выдал Кейт целую горсть сдачи.

– Ему, поди, должны дать компенсацию от «Школы обаяния», где он обучался приманивать клиентов, – проворчала она, опуская напитки на стол, сплошь усеянный отпечатками донышков стаканов.

– Да не, он нормальный парень, – хриплым голосом сказал Джон и долгим глотком припал к своему стакану. – Просто его паб – на втором этапе сноса квартала, это уже утверждено. Трудно, должно быть, обслуживать тех, кто все тут разрушает.

– Ну да, наверно. А давно уже тут идут работы?

– Несколько месяцев. А кажется, будто несколько лет.

Кейт отпила немного шприцера. Хозяин, паршивец, вместо содовой налил ей лимонада, и теперь его сладость противно обволакивала зубы.

– Да уж, похоже, работы тут невпроворот.

– А последняя неделя вообще, считай, вылетела впустую. Ужасно, в общем. – Джон опустил стакан на стол и погрузился в него долгим мрачным взглядом.

– Могу себе представить. Это вы нашли останки?

– Не, один из моих рабочих. Бедный паренек. Ему всего-то девятнадцать. На работу с тех пор так и не вышел.

– А как это случилось?

Джон Дэвис опрокинул в себя остатки шенди.

– Я возьму еще, – предложила Кейт.

Когда она вернулась, прораб, полностью уйдя в себя, отколупывал ногтем рисунок на пивной подставке.

– Питер расчищал мусор у домов, там, где с техникой не подобраться, – заговорил Джон, так и не поднимая глаз. – Он пытался отодвинуть один из старых бетонных вазонов – ну, знаете, куда цветочки сажали, – и его сперва озадачило то, что земля под этой штуковиной как-то ерзает туда-сюда. А потом увидел этот крохотный скелетик. Такой маленький, что Питер сперва подумал, это от какого-то зверька осталось, и решил поднять разглядеть поближе. Но там оказалось нечто куда более серьезное. Когда до него дошло, чем это может быть, Питер дико завопил, да так, что я было подумал, ему там ногу отрезало или еще что. Никогда не слышал, чтобы так кричали.

– Представляю, какой для него это был шок. Да и для всех вас, наверное, – произнесла Кейт, поддерживая разговор.

Ее собеседник устало кивнул.

– Этот Питер у нас очень религиозный парень. Он, знаете, из Восточной Европы. Вечно рассуждает о душе и всем таком подобном. В общем, я тогда, услышав его вопли, побежал посмотреть, в чем дело. Скелетик оказался очень маленьким, чуть ли не с птицу. И он во что-то был завернут – на него налипли кусочки бумаги и полиэтилена. Я вызвал полицию, и уже копы стали в этом разбираться.

– А где именно это было? – поинтересовалась Кейт.

– Позади старой ленточной застройки, что мы снесли пару месяцев назад. Там целый ряд был большущих и совершенно ветхих домов – некоторые даже в четыре этажа. Жилье там все сдавалось внаем – и комнаты, и квартиры. И выглядело все так, будто само вот-вот рассыплется, без нашего участия. – Тут Джон поднялся из-за стола: – В общем, ладно, пора мне возвращаться. Благодарю за угощение, мисс. И помните наш уговор: на меня не ссылаться.

Кейт в ответ улыбнулась, пожала ему руку:

– Разумеется, Джон. Спасибо, что со мной поговорили. Вы мне очень помогли. Как вы думаете, Питер согласится со мной пообщаться? Мне бы хотелось разузнать кое-какие подробности.

– Да вряд ли, – качнул головой прораб.

– Скажите, а вы не могли бы передать ему мой номер телефона – вдруг он все же захочет со мной связаться? – протянула ему Кейт свою визитку.

Джон Дэвис сунул карточку в карман брюк и, кивнув на прощание, двинулся прочь. Остальные рабочие последовали за ним наружу.

Оставшись во внезапно опустевшем пабе, Кейт принялась быстро делать наброски в своем блокноте. Однако ее тихое благословенное уединение продолжалось недолго: неслышными шагами к ней подошел хозяин паба забрать пустые стаканы и вторгся в ее размышления вопросом:

– Я слышал, вы корреспондентка?

Кейт подняла на него взгляд и улыбнулась:

– Да, я Кейт, из газеты The Daily Post.

– А я Грэхем, – представился он. Как только окончился ланч и рассосалась толпа рабочих, хозяин сделался куда дружелюбнее. – А о чем сейчас вы собираетесь писать?

– О найденных на стройплощадке останках младенца.

Хозяин подтянул к себе обтянутый кожзаменителем стул и уселся напротив Кейт.

– О да, понимаю. Жуткое дело – закопать ребенка в садике у дома. Наверно, вы теперь пытаетесь понять, что же случилось с этим бедным крохой? То есть его, может, кто-нибудь убил?

Кейт отложила ручку и посмотрела ему в глаза:

– Как раз об этом я сейчас и думаю. Как можно убить младенца? Это же просто немыслимо.

Пару мгновений они просидели в молчании.

– А вы знали тех людей, что в этих домах жили? – спросила Кейт. – Полиция, наверно, с ног сбивается, чтобы отследить всех тогдашних жильцов.

– Да уж, работка не из легких. Там же в основном жили съемщики, причем сменялись чуть не каждые пять минут. Вообще, обычное дело: сам хозяин тут не жил, а просто владел огромной недвижимостью, которую по частям задешево сдавал. Внутри эти квартиры были просто отвратительны. В таких местах люди подолгу не задерживаются, съезжают, едва появится возможность. Но как бы то ни было, этого ребенка похоронили достаточно давно. Мне это полицейский сказал, когда я пошел разузнать, что к чему. Его, возможно, закопали лет сорок, а то и пятьдесят назад.

– Да что вы! – удивилась Кейт. – Интересно, как они это узнали? Ведь это еще задолго до вашего появления на свет?

Хозяин паба улыбнулся, стараясь не показать, как он польщен услышанным комплиментом.

– Едва ли. Сделать вам еще? – спросил он, указав на остатки шприцера у Кейт в стакане.

– Спасибо. Можно мне на сей раз просто содовой? Я за рулем.

Хозяин направился к стойке, и Кейт поспешила за ним – не отрывая, так сказать, носа от следа, – чтоб не упустить возникший между ними контакт.

– А все-таки, кто в те годы держал этот паб? В семидесятые и восьмидесятые? Ведь они же должны были знать людей, живших на этой улице, верно?

– На самом деле, пабом прежде владели мать с отцом моей дражайшей половины, – ответил Грэхем. – От них он перешел к нам. Возможно, Тони могла бы вам помочь, но она сейчас на работе.

– Ничего, я могу зайти и попозже, – ответила Кейт.

7

Вторник, 22 марта 2012 года

Эмма

Уже полдень, а я еще в кровати, где меня и оставил, уходя утром на работу, Пол. Эти «пилюли счастья» сделали свое волшебное дело, и теперь, с трудом поднимаясь из постели, я чувствую себя словно окаменелой. Чувствуя на себе запах несвежего белья, иду в душ и стою под ним до тех пор, пока не начинают морщиться распаренные кончики пальцев. Наконец надеваю просторное платье-свитер, чтобы скрыть свою фигуру.

Транквилизаторы я убираю обратно в шкафчик ванной и плотно закрываю дверцы. Терпеть не могу таблетки: они означают, что сама я ни на что не годна. Я бы и рада кинуть их в мусорку – но что, если без них я просто не справлюсь с собой?

Может, на сей раз попытаться прибегнуть к иного рода помощи, к чему-либо в обход этой химии? При этой мысли меня едва не разбирает смех. Ведь это будет означать с кем-то все обсудить. Поведать кому-то свои мысли. Объяснить, почему я в таком пакостном состоянии и что лежит на дне всего этого. Это будет означать вынести наружу всю осевшую в моей памяти грязь и извлечь на поверхность толстые слои многолетнего ила, надежно обложившего мои воспоминания.

Моя матушка Джуд когда-то предложила мне пообщаться с психотерапевтом – давно, еще когда только начались у меня эти приступы, – но я отказалась садиться в машину, когда она попыталась отвезти меня к специалисту. Мы устроили на улице ужасную сцену: мать вопила, чтобы я садилась немедленно в машину, а я упрямо стояла перед ней, едва не вжавшись в дверцу. Господи, неужто это была я? Факт тот, что тогда – как, впрочем, и сейчас – я хорошо понимала, что молчание для меня – единственный возможный вариант.

Я знаю, что не предприниму уже ничего иного. Теперь слишком поздно. Я буду просто отделываться от всех этих мыслей, пить таблетки, пока не сумею снова взять все под контроль, и глубже втягиваться в работу. Буду, как обычно, наполнять свою жизнь разными другими вещами, чтобы заглушить снедающий меня страх.

Да, для меня это обычно.

Но, что бы там ни было, мне надо сходить в мясницкую лавку купить Полу на ужин мяса – дабы загладить свой промах с сожженным вчера «жертвоприношением» и едой из морозилки. В голове тут же заседает слово «мясо». Мясо – плоть и кровь. Еще немного, и меня вырвет.

«Хватит», – говорю я себе, через платье вращая ладонью кожу на животе.

Едва войдя в магазин, я ощущаю запах крови. Горло словно заволакивает, во рту появляется металлический привкус. Я чувствую поднимающуюся во мне панику, а потому тихонько стою в очереди, применяя дыхательную технику из йоги. Через правую ноздрю вдохнуть – через рот выдохнуть… Или все же выдыхать надо через левую?

– Миссис Симмондс, – довольно громко произносит мясник. – Чем могу вам нынче угодить?

Резко вырванная из своей медитации, мгновенно отвечаю:

– Мне один стейк, пожалуйста. Из вырезки.

«Сама поем салат».

Мясник от услышанного явно не в восторге.

– Всего один? Кто-то предполагает нынче ужинать в одиночестве? – смеется он, сияя своей красной физиономией под дурацкой соломенной шляпой.

Взглянув на него, пытаюсь тоже издать смешок, чтобы показать другим стоящим в очереди женщинам, что тоже включилась в шутку. Однако получается фальшиво:

– Да нет, опять меня Джордж Клуни заразил.

Я кладу пакетик с мясом в сумку, выкладываю ту баснословную сумму, что за него спросили, и возвращаюсь домой, рассчитывая сесть работать.

Уже пять часов, и скоро должен вернуться Пол. При этой мысли я начинаю быстрее стучать по клавиатуре. Работаю еще примерно час, после чего сразу переключаюсь на домашние обязанности. Главное – не прерываться, непременно что-то безостановочно делать. Если я допущу паузу, то вновь стану думать о ребенке. Нет, отвлекаться, отвлекаться и отвлекаться.

Слава богу, что я почти все время занята работой. Редакторское ремесло я освоила лет десять назад. Одна моя хорошая подруга работает в издательстве, и как-то раз, на уик-энде, когда на нее свалилась сверхсрочная работа по литобработке, она попросила меня ей помочь. Я и прежде постоянно писала – и чисто для себя, и в колледже, – но тут пришлось трудиться по-настоящему, засучив рукава, преобразуя совершенно еще подростковую писанину некоего футболиста в душещипательную и удобочитаемую прозу. Оказалось, что у меня к этому делу просто талант, и подруга загрузила меня работой более основательно.

На сегодняшний день я уже дошла до середины одной бракоразводной истории, пробираясь сквозь печали и сожаления, сквозь чувства вины и облегчения некой молодой актрисы, которая расстается со своим, так сказать, «мужем детства» и с оптимизмом (как потом оказалось, довольно напрасным) кидается в свой первый «производственный» брак. Я никогда не встречаюсь с теми, о ком пишу. Я призрачный писатель, литературный негр. Когда речь идет о какой-то крупной звезде, с ним возятся долгими часами, а то и неделями, выжимая из него разные эпизоды жизни и пережитые в связи с этим чувства. Моя же работа совсем иного рода. Я скорее занимаюсь «внезапными знаменитостями» – победителями «Х-фактора» и иже с ними. В моем распоряжении, как правило, лишь то, что понадрали из разных газетных и журнальных статей. Все это я всячески перекомпоновываю, переделываю и отшлифовываю, пока это не будет читаться как единая, полноценная повесть. Конечно, вариант далеко не идеальный, однако, когда книга нужна срочно в связи с каким-то неожиданным инфоповодом – смертью, скандалом или чьим-то внезапным «взлетом», – то приходится работать именно в таком ключе.

Это невероятно тяжкий труд, и порой, когда я корплю буквально над каждым словом, я проклинаю целые миллионы людей, которые покупают мемуары знаменитостей, только чтобы посмотреть на их фотографии.

Впрочем, мне за это неплохо платят, и это мои личные деньги. Пол считает, что подобная работа гораздо ниже моих талантов – для меня же главное, что я могу заниматься этим дома и оставаться анонимом.

Никто не знает, кто такая Эмма Симмондс – притом что написанное мною распродается по всему миру, переведенное на десятки языков. Мое имя никогда не встретишь на обложках подобных бестселлеров, и меня это более чем устраивает.

Пол говорит, что я должна стать известной, заявить о себе миру – но я в ответ только смеюсь. Обычно это срабатывает, и разговор на этом и заканчивается. Мужу хватает и собственных проблем – с профессором Бичемом и его расписанием лекций. Пол гораздо сильнее обо всем этом переживает, нежели выказывает внешне, и я всячески стараюсь укрепить в нем уверенность в себе. Говорю ему, какой он замечательный преподаватель и как студенты любят его лекции.

А когда уже и подобное не помогает, я напоминаю ему, что он спас мою жизнь, взяв меня замуж, и это неизменно вызывает у него улыбку. Интересно, помнит ли он ту раннюю пору нашего знакомства, еще в начале девяностых, когда я пыталась как-то наладить свою жизнь? Я была гораздо старше остальных студентов и вообще сильно от них отличалась, чтобы участвовать в их универовских забавах. К тому же в моей жизни появился Пол. Все его замечательные достоинства я оценила еще в первом семестре – однако он в меня влюбился, только когда я училась уже на последнем курсе. Ему было очень сложно, ведь Пол являлся моим личным куратором. Но для меня это было тогда совсем не важно. Мне казалось, что профессор Пол Симмондс сумеет разрешить все мои проблемы.

Он оказался на двадцать лет старше меня и был человеком удивительно умным и с хорошим чувством юмора, проявляющимся в этакой суховатой, ученой манере. Холостяк, в вечно не глаженной рубашке и непарных носках – Пол был всецело поглощен своей работой.

– Ты меня тогда просто обворожил, – говорю я ему.

Слыша такое, он всякий раз смеется.

– Я? Да я вообще никого не способен обворожить.

И тем не менее это так. Когда Пол о чем-то рассказывает, он буквально пленяет своих слушателей. По крайней мере, меня он точно пленил. Кажется, он обращается непосредственно к тебе. Его лекции о психологии героинь шекспировских трагедий были как будто написаны обо мне. И, сидя в аудитории, я чувствовала, что этот человек полностью понимает и меня, и весь дикий сумбур в моей голове. Я и в самом деле полагала, что ему по силам сделать меня лучше. Бедный Пол! Нагрузить человека такой ответственностью!

Пол утверждает, будто влюбился в меня чуть не с первого взгляда, но думаю, мы оба знаем, что он все это немного романтизирует. Правда в том, что поначалу ему очень польстил мой особый интерес к его лекциям, а потом он проникся сочувствием к моим трудностям по части письменных работ и неспособности втянуться в университетскую жизнь. И Пол принял меня – трудное дитя нашего факультета – под свое заботливое крыло. Бедный Пол! Он даже представить не мог, что же такое на себя берет.

Я стала тенью следовать за ним по университету, усаживаясь на задних рядах на всех его лекциях, чтобы только быть с ним рядом. Мои однокурсники мгновенно это просекли и теперь всякий раз при виде меня пихали друг друга локтем, вполголоса отпуская язвительные колкости.

В конце концов даже Полу стало ясно, что это зашло уже слишком далеко, и он попытался со мной поговорить о моем поведении, напоминая о своих профессиональных обязательствах и призывая меня найти себе бойфренда своих лет. Как же это было мило!

– Эмма, – сказал он тогда, – я ведь настолько стар, что гожусь тебе в отцы.

Расскажи я об этом своей матери, она ответила бы, что это более чем весомый довод. Но с ней я этим не поделилась. В ту пору Джуд вообще не являлась частью моей жизни. Так что мне не пришлось кому-либо рассказывать, что в Поле я увидела свою спасительную гавань и ни за что не собиралась его упускать. Уже позднее он признался, что именно моя беззащитность и решила дело. Сказал, что в жизни не встречал такой женщины, которой он был бы так глубоко необходим.

Это было так романтично! Чего не скажешь о нашем первом тайном свидании в грязном индийском ресторане с яркими аляповатыми обоями и громким бренчанием ситар, заглушавшим наши объяснения в любви. Полу приходилось тогда чуть ли не кричать.

Нам пришлось ждать, пока я защищу диплом, прежде чем встречаться уже открыто, однако о нас и так уже все знали. Целых два семестра по всему факультету о нас ходили грязные сплетни, и Пол даже предложил, что поищет себе другую работу, чтобы мы могли начать совершенно новую жизнь уже вместе.

– И мы нигде не станем упоминать, что, когда мы влюбились друг в друга, ты была еще студенткой, – объяснял он. – Лучше этим не хвастаться. Понятное дело, mea culpa[7]… Но все же спящую собаку… сама знаешь.

Меня всегда очень забавляло это выражение: «Не будите спящую собаку». Ведь любая спящая собака рано или поздно просыпается, не так ли?

8

Четверг, 22 марта 2012 года

Кейт

Питер, тот самый рабочий со стройки, позвонил уже на следующее утро. Говорил он неуверенным голосом, явно с трудом изъясняясь на неродном языке.

– Мисс Уотерс? – уточнил он. – Я Питер. Джон сказал, что вы хотели бы со мной пообщаться.

Кейт непроизвольно сильнее сжала трубку. Она не ожидала, что он и впрямь с ней свяжется.

– Питер, огромное вам спасибо, что позвонили! Я представляю, насколько вы потрясены случившимся.

– Да, я до сих пор в шоке, – ответил рабочий. – А как вы обо мне узнали?

– Ну, мне дали в полиции кое-какую информацию по расследованию дела, – быстро проговорила Кейт. Человек на другом конце линии заметно нервничал, и она очень боялась спугнуть его неосторожным словом. Было бы намного проще, если бы они встретились воочию. Лицом к лицу она могла бы задействовать все свое очарование. – Вы знаете, по телефону это обсуждать довольно трудно. Это настолько задевает за живое, что трудно вообще об этом говорить. Может быть, нам лучше встретиться, Питер? Я могла бы к вам подъехать.

Звонивший явно заколебался.

– Н-ну, ладно. Только не надолго. Я сейчас с другом. В Шеппердс-Буш. Может, мы там и встретимся? В кафешке возле метро, годится?

– Конечно. Я как раз не так далеко оттуда. Буду меньше чем через полчаса. Хорошо?

Еще не договорив, Кейт уже потянула свою сумку с подлокотника рабочего кресла. Гордон Уиллис поднял на коллегу взгляд. Он всегда подслушивал все разговоры, это свойство у него было по определению. К тому же Кейт заикнулась о полиции – об этой его ревниво оберегаемой делянке.

– Чем сейчас занимаешься? – осведомился он. – Чем-то по моей тематике? Мне, может, тоже следует об этом знать?

– Нет, это просто насчет мертвого младенца в Вулвиче. Это было в The Standard, Гордон, – с небрежностью отмахнулась Кейт, чтобы предотвратить какое-либо постороннее вмешательство.

Их «криминальщик» был известным любителем присвоить чужой материал и вечно искал, где бы поставить свое имя под чужой работой.

– А-а, да, видел, – отозвался Гордон. – Копы считают, это давнишний труп. Десятки лет, быть может.

– Ну да, а я решила, что не помешает на это дело взглянуть. Может, за этим стоит какая-нибудь трогательная человеческая история.

– Бабская дребедень, – фыркнул он и вернулся к своему кроссворду.

Питер сидел за столиком перед стаканом колы, худой как спичка и настолько бледный, что под кожей легко проглядывались вены. Когда Кейт к нему приблизилась, он поднял на нее взгляд и, встав, пожал ей руку. Ладонь его была холодной и, как показалось Кейт, слегка дрожала.

– Благодарю, что согласились со мной встретиться, Питер. Я вам очень за это признательна, – тепло сказала ему Кейт, как только они опустились за столик. – Я просто хотела бы убедиться, что все верно у себя изложила. Во имя этой бедной крохи.

Она, похоже, тронула нужные струны. Глаза у Питера вмиг наполнились слезами, и он опустил взгляд себе в колени.

– Он был таким малюсеньким. Его почти и не разобрать было в этой грязи, – сказал он, словно обращаясь к своему стакану. – Я даже и не понял сперва, что это такое. А потом увидел…

Кейт машинально «записала» в памяти его слова. В голове у нее уже вырисовывалось вступление статьи.

– А почему вы решили там копнуть? – спросила Кейт, пытаясь сдвинуть Питера с этой «точки залипания» и разговорить. – Расскажите мне о том рабочем дне.

И Питер, постоянно прерываясь и взглядывая на Кейт, стал рассказывать, как ему было велено тогда расчистить через садик путь для экскаватора.

– Там вообще было очень трудно копать. Джон сказал, там когда-то давно были здания, и весь бетон остался в земле. То есть остатки фундамента. Как раз под этим самым садом. Шел дождь, и я поскользнулся на грязи. Помню, мы очень смеялись с экскаваторщиком, потому что оба кувыркнулись. Очень смешно получилось… – сказал он и вдруг замер, словно сраженный собственной непочтительностью.

– Все хорошо, Питер, – молвила Кейт. – В этом нет никакого неуважения. Вы рассказываете, что происходило, и тогда это действительно было забавно. Это невозможно изменить.

Рабочий благодарно покивал и, опершись на локти, приступил к кульминации своего рассказа:

– Я принялся сдвигать стоявший там огромный цветочный вазон из бетона, а водитель вернулся в кабину, готовясь проехать через образовавшийся проем. И вдруг такое… Он был достаточно глубоко закопан, но я, когда двигал вазон, проделал им в земле дыру. Я сунул вниз руку…

Тут его голос оборвался, и Питер начал плакать, закрывая лицо красными потрескавшимися руками. Кейт подала ему со стола дешевенькую салфетку, слишком тонкую и глянцеватую, чтобы что-либо впитать. Тронула легонько его руку:

– Не переживайте так, Питер. В этом вовсе нет вашей вины. К тому же теперь этого младенца, наверное, похоронят как полагается.

Питер поднял влажный взгляд.

– Мой священник точно так же мне сказал. Что все это к лучшему.

– Скажите, а что-нибудь там при останках было? Может, какая-то одежда или игрушки? – спросила Кейт, жаждая услышать побольше подробностей, чтобы воспроизвести для будущих читателей максимально реальную картину. По опыту она уже хорошо знала, что просто голые скелеты людей не шибко будоражат.

– Нет, я ничего там не увидел. Были мелкие кусочки бумаги. Начальник сказал, крохотные, как конфетти. Сам я уже ни на что внимания не обращал, как извлек первую малюсенькую косточку.

– Представляю, как это было жутко, – сказала Кейт и украдкой взглянула на часы, подняв руку с чаем. – Как вы будете добираться домой, Питер? Может, посадить вас в такси?

Но Питер помотал головой и поднялся:

– Спасибо, я лучше пройдусь пешком. Проветрю голову.

Уточнив напоследок написание фамилии Питера и оплатив счет, Кейт отправилась в редакцию, гадая по пути, удастся ли поместить статью в газету. Ее надо будет очень осторожно подать в колонке новостей. Ведь нарыто пока что всего ничего – только найденный скелет и рыдающий от такой находки рабочий. А потому Кейт решила сперва все как надо расписать, а потом уже смотреть, что скажет Терри.

В итоге материал был тиснут – хотя в самом низу полосы и в самом конце газеты – в ближайшую же субботу. Кейт удалось из столь куцых фактов выжать аж пятьсот слов, сдобрив слезный рассказ Питера специфическим колоритом Говард-стрит и обнадеживающими заявлениями полиции о том, что «расследование продолжается». Закончила она статью западающим в сознание вопросом, который редактор отдела вынес в заголовок: «Так кто это дитя со стройплощадки?»

И все же Кейт осталась недовольна своей заметкой. Вопрос в заголовке, по ее мнению, скорее являлся признанием неудачи. Он означал, что автор не смог наскрести достаточно фактов, раз вынужден был обращаться с вопросом к читателям. Кейт не сомневалась, что там можно найти и больше материала. Однако требовалось выждать какое-то время, чтобы криминалисты сделали свою работу, дав ей определенные наметки на продолжение поисков. К тому же она помнила, что ей необходимо искать и другие сюжеты для статей, чтобы ее имя в газете все время было на слуху и главный редактор не забыл о ее существовании.

Однако образ новорожденного крохи, завернутого в газету, точно какой-то мусор, Кейт никак не могла выкинуть из головы. И она не могла оставить это просто так.

9

Суббота, 24 марта 2012 года

Анджела

Она и сама толком не понимала, зачем взяла в руки эту газету. Ник, с утра принеся номер из гаража, сразу отлистал его к спортивным рубрикам и так и оставил лежать на столе. Анджела уже полностью спланировала собственное утро: поездка в супермаркет, кофе с Луизой на обратном пути, – однако перед уходом ей хотелось еще переправить постиранное белье в сушилку, и вот, дожидаясь, пока докрутится стиральная машина, она протянула руку к газете и перевернула несколько страниц. Она даже толком и не читала там ничего, просто проглядывала фотографии. И вдруг слово «дитя» приковало ее взгляд.

«Так кто это дитя со стройплощадки?» – спрашивалось в заголовке.

Стоило ей это прочитать, и по телу побежал колючий холодок.

Найдено тело младенца! От этого слова «найдено» Анджела громко вскрикнула.

– Что такое, Энджи? – тут же примчался к ней Ник. – Что случилось?

Не в силах вымолвить ни слова, Анджела просто сунула мужу газету, тыча пальцем в заголовок.

Ник взглянул, куда она показывала, и лицо его сразу сделалось усталым и измученным.

– Энджи, милая, это ровным счетом ничего не значит. Ты сама же это понимаешь, верно? Ведь мы уже столько раз через это проходили.

Не желая встречаться с ним взглядом, Анджела снова и снова перечитывала заметку, откладывая ее в памяти.

– Но это произошло сразу после ее дня рождения. Ведь это, может быть, знак!

– Энджи, – уже громче и настойчивей заговорил Ник, – если ты станешь на это надеяться, тебя вновь будет ждать жестокое разочарование. И ты, как в прошлый раз, сляжешь с болезнью.

Анджела согласно кивнула. В 1999 году в Стаффордшире тоже нашли тело младенца, и она была полностью уверена, что там Элис. Что называется, ощущала это всем нутром. Однако все оказалось иначе. Выяснилось, что это мальчик, и к тому же дитя какой-то несчастной бедной женщины, которая, избавляя себя от нежелательного потомства, прибегла к удушению новорожденного. Полицейские потом нашли у нее в морозилке еще двоих.

– Сама посуди, если бы имелся какой-то шанс, что это Элис, полиция бы уже с нами связалась, – сказал Ник, произнеся наконец имя их дочери.

– Они уже могли о ней забыть, – возразила Анджела.

Конечно же, полиция об Элис забыла. И все забыли. И, ясное дело, хотят, чтобы забыла и она. Полицейским давно наскучили ее бесконечные звонки.

«Мы с вами свяжемся, миссис Ирвинг, как только узнаем что-то новое», – сказали ей в последний раз, когда она звонила в полицию. Голос офицера был досадливым и утомленным, и она поняла, что превратилась для других в источник раздражения. С тех пор Анджела больше не звонила в полицию, и вот теперь, тринадцать лет спустя, она не представляла, к кому обратиться.

Сложив газету, она запихнула ее за боковинку кресла, решив попозже вернуться и перечесть.

– Съездить с тобой в «Асда» за продуктами? – предложил Ник. – У тебя будет кому нести сумки. Надо поберечь твою спину.

Анджеле удалось снова перечитать заметку, только когда Ник отправился ночью спать. Она вытащила газету из потайного места и разгладила ладонью. Прочитав статью еще два-три раза, Анджела выписала к себе в записную книжку имя журналистки и сложила газетную страницу в маленький бумажный квадратик. Может, ей взять да позвонить этой Кейт Уотерс? Просто задать несколько вопросов? Хуже ведь от этого не станет.

10

Суббота, 24 марта 2012 года

Эмма

Я настроила себе оповещение от Google Alerts насчет всего, что появляется в Сети по «истории с младенцем». Знаю, я сама утверждала, что ничего не стану в связи с этим предпринимать – но все-таки я должна быть в курсе, что знают об этом другие, верно? Просто на всякий случай. Чтобы не застали врасплох.

И вот нынче утром среди входящих писем я обнаружила такое извещение: «Так кто это дитя со стройплощадки?»

Авторесса усердно пыталась побольше всего разнюхать, дабы как-то нарастить свой материал. Поговорила с несчастным рабочим, что обнаружил останки, пообщалась с полицией…

С полицией!

Сердце у меня тут же заколотилось, точно в гулкий барабан, пальцы на клавиатуре задрожали. С кем еще решит поговорить эта журналистка? В лежащий у компьютера блокнот выписываю ее имя – Кейт Уотерс, – потом снова и снова перечитываю статью.

Когда звонит телефон, я не иду снимать трубку, предоставляя включиться автоответчику. Но все равно слышу, как Джуд мне оставляет сообщение, и ее голос доносится через лестничный пролет от стоящего в прихожей аппарата, как будто мать находится здесь, в доме. Как будто мы снова очутились на Говард-стрит, и она меня будит, чтобы я собиралась в школу.

Я знала, что она сегодня позвонит. Ведь сегодня мой день рождения – одна из тех дат, когда мать непременно выходит со мной на связь с тех пор, как мы снова начали с ней общаться. Прошло всего пара лет с тех пор, как состоялось наше великое воссоединение, и сейчас мы скорее напоминаем дальних сестер, имеющих немало общих тем для разговора.

– Помнишь, как ужасно отделали ванную у твоей бабушки? – спросит, к примеру, Джуд, на что я согласно отвечу:

– Да уж, слава богу, цвет авокадо из моды вышел.

Мы вместе посмеемся, на несколько минут почувствовав себя чуточку друг к другу ближе.

Однако эта игра в «А ты помнишь?» нас все равно не связывает воедино. Потому что слишком уж много остающихся за ее пределами запретных тем.

Поэтому мы звоним обычно друг другу в день рождения, на Рождество да по иным подобным случаям. Именно этот привычный порядок общения при помощи календаря и позволяет нам поддерживать связь, а вовсе не наши обоюдные чувства. Дело в том, что, столько лет обходясь без матери, я поняла, что вовсе в ней и не нуждаюсь. И я больше чем уверена, что Джуд в отношении меня испытывает то же самое.

Странно все это, если вдуматься. Все взаимоотношения у меня не как у людей. Мать мне больше как кузина, а муж мне как отец, а мой ребенок… Ладно, ребенка у меня нет. Сейчас мне просто нельзя об этом думать. Хватит.

Сегодня голос матери повергает меня в дрожь. Дождавшись, пока она договорит, я спускаюсь в прихожую прослушать сообщение.

«Эмма, это Джуд», – воспроизводит автоответчик.

Она никогда не называется мамой, заставив и меня именовать ее Джуд, когда мне было еще десять. «“Мама” как-то подчеркивает возраст, Эм, – объяснила она тогда. – Да и тебе называть меня Джуд будет куда более по-взрослому». Мне это сильно не понравилось – как будто она стыдилась того, что я ее дочь, – но я все же подчинилась ее требованию. Просто чтобы ей угодить.

«Хмм… а может, ты там? – слышу я голос своей матери. – Возьми трубку, если ты дома… Хмм… ну ладно, я просто звоню поздравить тебя с днем рождения и вообще узнать, как у тебя дела… Хм… Эмма, мне надо с тобой поговорить. Перезвони мне, пожалуйста».

«Надо с тобой поговорить…» Я тяжело опускаюсь на стул. «Должно быть, она видела статью. Что ей об этом известно?» – спрашиваю себя почти на автомате. Этим вопросом я терзала себя долгие годы.

Я вновь запускаю сообщение на случай, если что-то не так расслышала. Но нет, все верно. Ослышаться я точно не могла. Эта знакомая дрожь в ее голосе, как будто она меня ищет: «Ты там?»

Я здесь? В самом деле ли я здесь? Я сижу тихонько, закрыв глаза и глубоко дыша, пытаясь как-то прояснить рассудок. Но, открыв глаза, вижу, что лампочка на автоответчике по-прежнему моргает. Подмигивает мне, словно что-то знает.

Внезапно в мою жизнь яростно врывается телефон, наполняя трезвоном всю прихожую. Я срываюсь со стула, словно хочу убежать, но вместо этого снимаю трубку.

– Эмма? Это я, – говорит Джуд. – Где ты была раньше? Я пыталась до тебя дозвониться…

– Извини. Я вся в работе.

– В свой день рождения?! Я думала, Пол пригласит тебя куда-нибудь на ланч. Он что, забыл?

– Он на этих выходных работает. Но вечером мы обязательно отпразднуем.

– Хорошо. Послушай, извини, что не послала тебе открытку. Приготовила и забыла отправить. Так вот и стоит у меня тут на столе. Совсем бы голову потеряла, не будь она так надежно привинчена… И все же – как ты там?

Я умолкаю, сбитая с толку ее болтовней.

– Ну так себе, потихоньку-полегоньку.

– Ох ты, господи… – бормочет она.

– Ну а ты как? – спрашиваю. «Держись безопасных тем», – напоминаю себе. – Как твой бок?

– Так, побаливает, – отвечает Джуд. – Но в целом я в порядке… Эмма? Ты меня слышишь?

Внезапно у меня стесняет горло, и пару секунд я не могу сказать ни слова. Я словно замыкаюсь в потайном местечке своего сознания, где все известно и где я чувствую себя в безопасности.

– Да, – наконец хрипло отвечаю я. И жду. Знаю, что должна что-то сказать – сделать упреждающий ход. Обмолвиться, будто невзначай, что слышала, как на бывшей нашей улице извлекли из земли останки младенца. Мол, подумать только!

Но я вовсе не уверена, что способна, говоря об этом, притворяться. Я не выдержу и разревусь. А она примется задавать разные вопросы.

Когда-то давно, когда я была еще подростком, Джуд обычно укладывала меня в постель, суя рядом бутылку с горячей водой – эту ее панацею от всех моих беспокойств и недомоганий. «Ты сегодня опять слишком устала и переволновалась, Эмма, – говорила она. – Поспи немного, и сразу все покажется намного лучше».

Но, разумеется, лучше ничего не становилось. Ужасно, надо думать, было для нее все время справляться с моими перепадами настроения, но, как говорила она, многие подростки через это проходят. «Это все гормоны. Неотъемлемая часть взросления», – объясняла Джуд. Правда, объясняла только на первых порах. Потом все эти доводы ей наскучили, а терпение никогда не являлось ее добродетелью. Когда мать перестала обращать на это внимание, я перестала плакать. «Суровость из любви», – как она это называла. Ни одной из нас оно не помогло. Вместо того чтобы плакать, я стала кричать на мать и бить все, что ни попадется под руку. Пока она не выставила меня из дома.

Я не виню ее за это. Теперь не виню. Возможно, будь я на ее месте, то сделала бы то же самое. Но тогда…

– Там у меня кто-то перед дверью, Джуд, – внезапно говорю я в трубку и, обернув рукавом кулак, стучу по столу, подкрепляя свою ложь. – Извини, давай я тебе попозже перезвоню.

– Ох, Эмма…

– Я жду посылку, – в отчаянии говорю я, еще больше запутываясь в сети вранья.

– Ну что ж, иди, – вздыхает она. – Я перезвоню.

Я поспешно кладу трубку, и от облегчения у меня даже кружится голова. Однако я понимаю, что всего лишь отсрочиваю неизбежное.

Через пять минут телефон звонит опять, и на какую-то долю секунды я решаю не брать трубку. Но я должна это сделать. Ведь она так и будет названивать, пока я не отвечу.

– А может, ты ко мне заглянешь? – говорит Джуд, словно разговор наш и не прерывался. – Ты еще так и не видела моей квартиры, да и вообще мы с тобой уже несколько месяцев не видались.

Я мгновенно реагирую на ее слова. Просыпаются Вина и Стыд – эти два католических близнеца, плюс павловский рефлекс на пассивно-агрессивную защиту Джуд.

– Сейчас это немного сложно. Я должна закончить книгу в срок.

– Ну, если ты так занята… Все же, мне кажется, надо бы расставлять приоритеты.

– Несправедливо так говорить, – отвечаю я. – Естественно, для меня важна моя работа, но и ты тоже важна.

– Верно. Но все же, видимо, не настолько, чтобы провести со мной какое-то время. Ладно, не бери в голову. По радио начинается какой-то новый воскресный сериал. Я не заскучаю тут в одиночестве…

– Хорошо, я приеду, приеду, – говорю я, вновь превращаясь в угрюмого подростка.

– Вот и чудненько! – восклицает Джуд. – Я тогда завтра приготовлю праздничный ланч. А Пол с тобой приедет? Я, конечно же, всегда рада его видеть, но, может быть, лучше было бы нам с тобою посидеть вдвоем?

Во мне вскипает тихая ярость в защиту Пола, однако он все равно не захотел бы со мной пойти. Он изо всех сил пытался проникнуться симпатией к Джуд, но у него так ничего и не получилось. «Я восхищаюсь интеллектом твоей матери, – сказал он, встретившись с ней впервые на нашем совместном и невероятно тягостном ланче в Ковент-Гардене. – Но она явно считает себя самым умным человеком за столом, ты не находишь?

Маленькой местью Пола стало называть ее Джудит. Это имя она терпеть не может.

– Пол, если честно, будет занят целый день, так что я по-любому приеду одна.

– Значит, увидимся в двенадцать. И не опаздывай, – добавляет она. – Нам много о чем с тобой надо поболтать.

11

Воскресенье, 25 марта 2012 года

Джуд

В нетерпении поджидая Эмму, она слишком рано поставила готовиться угощение, и теперь, судя по запаху, ее блюдо начало пригорать.

Когда Джуд зашла в кухню, от душного пара кипящей чечевицы там сплошь запотели окна. Она торопливо сняла сковородку с электрической конфорки и поставила на металлическую полку мойки, чтобы подогреть, когда прибудет Эмма.

Потом она подошла к окну гостиной и снова поглядела на улицу. Джуд уже давно слонялась по дому, не находя нигде покоя. Прежде она даже не представляла, что будет когда-то с таким нетерпением ждать встречи со своим вечно ершистым единственным ребенком. Прошло уже не меньше шести месяцев с тех пор, как они виделись последний раз, а то и все девять. И Джуд не понимала, почему ее так это беспокоит. Эмме-то определенно было все равно.

С того самого момента, как она принесла Эмму домой, она исполнилась решимости выстроить совершенно иную связь с дочерью, нежели те напряженные отношения, что были у Джуд с ее собственной матерью. С Эммой она пыталась играть роль старшей сестры, всегда обращаясь с ней как со взрослой и стараясь избегать излишних проявлений чувств, однако ничего хорошего из этого не вышло.

Ох, уж эти несносные подростки! Джуд прижалась лбом к прохладному оконному стеклу. В памяти у нее вновь замелькали сцены, как Эмма кричит и хлопает дверьми. А потом она вспомнила ту тишину, в которой Эмма брела от нее прочь по Говард-стрит, с плечами, поникшими от тяжести двух набитых доверху хозяйственных сумок. При этом воспоминании у Джуд у самой опали плечи, и она закрыла глаза. Она до сих пор ощущала тот сухой, горчащий привкус страха, что почувствовала тогда, наблюдая, как ее дитя исчезает из виду.

Но ей ничего не оставалось, как выставить Эмму из дома. Разве ее не вынудили это сделать? «Сущий монстр среди нас», – обмолвился тогда об Эмме Уилл, приятель Джуд.

– Но все это было тогда, в прошлом, – уверенно сказала она себе, чувствуя, как ее вновь начинают захлестывать сомнения. – Теперь Эмма взрослый человек, и мы с ней обе изменились.

Джуд сосредоточилась на предстоящей встрече, представляя, как они мило вместе посидят. Чтобы чем-то себя занять, она запустила CD-диск с Леонардом Коэном[8], тихонько подпевая его старым-престарым песням и раскладывая книги и газеты в более аккуратные стопки.

Однако уже через пять минут Джуд снова вернулась к окну глядеть на дорогу в ожидании дочки.

– Вот бы она прямо сейчас приехала, – внезапно произнесла Джуд вслух. В последнее время она все чаще разговаривала сама с собой, хотя и считала это совсем нехорошей привычкой. От этого она чувствовала себя старухой и к тому же немного с приветом, однако слова вылетали у нее сами собой, она просто не успевала их удержать.

Забавно все же, как все меняется.

Было время, когда она готова была с лихвой заплатить, чтобы хоть на вечерок избавиться от Эммы. Это была маленькая неуемная болтушка, которая постоянно говорила обо всем на свете, пока у Джуд не начинала болеть голова. А еще она непрестанно трындела о своем отце. Об этом мерзавце.

«Вот ведь парадокс, – подумала Джуд, – насколько любовь, как говорят, в разлуке крепнет. Особенно в несведущей душе».

Ей вспомнилось, как Эмма вечно сочиняла всевозможные истории о своем отце. И разумеется, он был всегда героем. Храбрым, любящим животных, красивым. А однажды, в восьмилетнем возрасте, в заданном на дом сочинении «Моя семья» он оказался даже членом королевской фамилии. Джуд тогда вызвали к учителю и сказали, что у ее дочери, конечно, очень яркое воображение, однако необходимо следить за тем, как бы это воображение не вылилось в хроническое вранье. Учительница обращалась к ней «миссис Мэссингхем», хотя и знала прекрасно, что Джуд не замужем.

Помрачнев лицом, она припомнила, как быстро ретировалась из класса после этих умных вразумлений. У нее тогда руки чесались оторвать голову этой училке – только вот не хотелось привлекать излишнее внимание к своей персоне. Или к Эмме. Но Джуд хорошо помнила, как бушевала в ней ярость, когда она вернулась домой. Эмма тогда сидела у жившей на их улице миссис Спирринг – делала с ее дочкой уроки.

Джуд с криком набросилась на Эмму за то, что та назвала своего отца принцем, и миссис Спирринг даже рассмеялась, увидев в этом шутку, но тут же заткнулась и притихла, поняв, что дело серьезно.

Эмма тогда совершенно спокойно и невозмутимо подняла на нее глаза и проговорила:

– Я слышала, как ты сказала, что его зовут Чарли. Так зовут принца.

У Джуд прямо руки тянулись схватить ее и хорошенько тряхнуть. Но вместо этого она сухо сказала Эмме, что отец ее никакой не принц. Что он вовсе никто.

Эмма выглядела подавленной и опустошенной, и именно в тот момент, как всегда подозревала Джуд, ее дочь решительно нацелилась выяснить правду.

Насколько понимала Джуд, правда эта была сильно девочкой переоценена. И как она все время объясняла Эмме, это могло доставить массу огорчений слишком многим людям. Но в итоге Джуд лишь еще больше подпитывала надуманную «миссию» своей дочери. Эту ее болезненную одержимость.

Джуд не хотелось, чтобы она вообще думала о своем отце. Он ничегошеньки не сделал для нее, буквально ничего. Он исчез из ее жизни, как только появилась такая возможность.

Однако, когда Эмма подросла, она стала «цепляться» за любого представителя мужского пола, нарисовывавшегося у них на горизонте. Это был и продавец в магазине на углу, и один из школьных учителей, и отец ее лучшей подружки Гарри. И даже кавалеры самой Джуд. Эмма сочиняла о каждом целые истории, фантазируя, будто бы это ее отец, и Джуд вынуждена была решительно пресечь раз и навсегда это глупое вранье.

От резкого звонка в домофон кошка забилась под диван. Джуд нажала кнопку, открывая Эмме парадную дверь, и пока та поднималась к квартире, почувствовала, как нервы у нее сжимаются в комок.

– Привет, Джуд! – громко сказала Эмма, пытаясь перекрыть скорбный рыкающий голос Коэна, и поцеловала мать в щеку.

– Извини, сейчас выключу, – поспешно сказала Джуд. – Слушала, пока тебя ждала. Ты что-то задержалась.

– Сейчас всего десять минут первого, – быстро ответила Эмма.

– Да? И правда, а мне казалось, намного больше.

Почувствовав в своем голосе растущее раздражение, Джуд попыталась себя сдержать. Она вовсе не так планировала эту встречу. Она представляла, как они посидят вдвоем, поболтают за стаканчиком-другим вина, легко посмеются над какими-то общими, пусть даже самыми глупыми, шутками. Точно давние подружки. И вот тебе пожалуйста – она снова, как всегда, набрасывается на Эмму с упреками. Их общение как будто снова понеслось по старой истоптанной колее, разверзая между ними огромный зияющий провал.

Это разочарование мгновенно лишило ее всяких сил, и на какую-то секунду Джуд даже пожалела, что Эмма к ней приехала. Тем не менее она тут же вручила дочери подарок – книгу с биографией Дэвида Боуи, которую Джуд выбрала специально для нее.

– Ой, какая прелесть! Спасибо, – сказала Эмма, обнявшись с матерью.

Джуд на пару секунд задержала объятия и тут же почувствовала, как дочь первая отстранилась от нее.

– Я решила, что тебе понравится, – сказала Джуд, садясь на стул. – Помнишь тот постер с его фото, что висел у тебя в комнате? Ты еще целовала его перед сном, желая спокойной ночи. Помнишь?

– О да! – рассмеялась Эмма. – Моя первая любовь. У меня он, кстати, до сих пор хранится.

– Да что ты! Он же, наверно, весь уже расползся на кусочки!

– Ну да, без скотча, конечно, не обошлось, – согласилась дочь.

«Как это мило», – подумала Джуд и поднялась с места, чтобы достать из холодильника вино и налить им по бокалу.

– Давай, раз я встала, сразу подам ланч? – предложила она.

Эмма молча кивнула, разглядывая в книге фотографии.

В кухне Джуд разогрела уже подостывшую еду и разложила на две тарелки.

– Кассероль с чечевицей, – торжественно объявила она, принеся в комнату угощение. – Всегда была твоя любимая.

Эмма улыбнулась и пробормотала:

– Спасибо.

Наблюдая, как дочь размазывает запеканку по тарелке, перекладывая кусочки с места на место и делая вид, будто ест, Джуд подумала: «Опять эти твои старые штучки», – но решила все же ничего вслух не говорить.

Она уже хотела было завести беседу, как Эмма неожиданно спросила:

– Ты уже в курсе, что на Говард-стрит нашли скелет младенца?

– Да ты что! На Говард-стрит? Кто бы мог подумать?! Ну, надо же! А где его нашли? Готова поспорить, это сделал кто-нибудь из тех героинщиков, что обитали в конце улицы. Ты их помнишь?

– Нет, – покачала головой Эмма. – А, да. Это тот самый дом, у которого вечно были кучи мусора и пустые молочные бутылки?

– Он самый. А как ты вообще об этом узнала? – спросила Джуд, наливая себе второй бокал вина.

– В газете написали.

– Так что случилось-то там? Его убили?

– Никто пока не знает, – ответила Эмма и положила в рот немного чечевицы.

Джуд сделала то же самое. Прожевав и проглотив, она сказала:

– Ну, что ж поделать. Мы же не собираемся тут обсуждать погибших младенцев, правда? – И попыталась было перевести разговор на работу Эммы.

– А ты по-прежнему общаешься с Уиллом? – оборвала ее дочь на полуфразе.

– С Уиллом? – Этим вопросом Джуд была захвачена врасплох. – Ну, в общем… да. Периодически. На самом деле, он позвонил мне где-то две-три недели назад. Как гром среди ясного неба. Насчет какого-то университетского благотворительного мероприятия. Ну, мы поболтали с ним немного… – Она взглянула на Эмму в поисках подсказки, но лицо у той было непроницаемым. – А почему ты спрашиваешь про Уилла? – обеспокоенно заметила Джуд. Она никак не предполагала говорить Эмме, что они с Уиллом снова начали общаться. Эта тема была для них под запретом. Однако дочь сама, первая о нем упомянула.

– Просто полюбопытствовала, – ответила Эмма, и некоторое время за столом царила тишина, нарушаемая лишь тихим царапаньем ложек по тарелкам.

– Он почти десять лет был очень важной частью моей жизни, Эмма, – словно защищаясь, сказала Джуд, уже раскрасневшаяся от вина. – И точно так же важной частью твоей жизни. По крайней мере, те пару лет.

У Эммы застыло лицо.

– Ну, да, я знаю, что у тебя было иное мнение… – продолжала Джуд. – Но это было так давно! Уверена, ты уже не дуешься из-за того, что было.

Эмма подняла на нее взгляд от тарелки, но ничего не сказала.

«Она ревнует, – решила Джуд. – Она всегда была к нему неравнодушна».

Тему эту явно надо было закрывать, и досада Джуд как будто высосала в себя всю имевшуюся в комнате энергию. Эмма устало поднялась со стула, чтобы помочь помыть посуду. Обе они знали, что она уйдет, как только найдется приличный предлог.

Встав возле раковины, Эмма взялась вытирать все то, что мыла Джуд. Они включили радио, чтобы в комнате звучали хоть какие-то голоса.

– Мне уже пора домой. Пол должен скоро вернуться, – сказала Эмма позади матери. – Спасибо тебе за чудесную книгу и за ланч.

– Ты его и не попробовала, – ответила из-за плеча Джуд. – Не думай, что я не заметила. Тебе ничего не скрыть от меня, Эмма.

Та снова поцеловала мать в щеку и ушла, тихонько прикрыв за собой дверь. Джуд услышала лишь приглушенный щелчок дверного замка.

12

Воскресенье, 25 марта 2012 года

Эмма

Обратный путь до подземки кажется вдвое дольше, потому что иду я на трясущихся ногах.

Как же я промахнулась! Мысленно я так готовилась к разговору о младенце, уже заранее имея ответы на возможные расспросы, – и все же не смогла не задать ей этот последний вопрос. Об Уилле. Просто чтобы убедиться, что его нет больше и в помине. Но, разумеется, он есть! Как же могло быть иначе!

Я пытаюсь успокоиться, ровно и глубоко дыша, однако сердце все равно отчаянно колотится в ребра. Наконец оказываюсь в поезде Центральной линии. Сижу там будто в оцепенении. И между станциями вижу в окне напротив свое отражение.

Когда, уже спустя несколько часов, я добираюсь до дома, Пол успевает приготовить какой-то куриный полуфабрикат – уже за дверью ощущается его запах, запах дома – и терпеливо дожидается, когда же я проверну в замке ключ. Помнится, в дороге я позвонила ему сказать, что решила, пока я в городе, пробежаться по магазинам.

– Солнышко, вид у тебя какой-то замерзший, – говорит Пол. – Иди скорее грейся. Может, набрать тебе горячую ванну?

– Я в порядке, Пол, – устало говорю я и отвлекаю его рассказом о том, как прошел ланч с матерью.

– Джуд приготовила чечевичную кассероль, – говорю я, и Пол издает смешок. Он-то знает, что я всегда терпеть не могла это блюдо.

– Ну, как же без этого! И как тебе ее квартира?

Тут мне приходится задуматься и напрячь память.

– По стенам всякие драпировки, вокруг светильников тоже везде что-то болтается. Ей, наверное, мнится, будто это потертая роскошь старины, а на самом деле все это – задрипанное старье.

Пол улыбается.

– Далеко пришлось идти? – спрашивает и поднимает мои ступни себе на колени, чтобы отогреть.

– Да, там от метро, наверно, несколько миль. Район съемных берлог и сомнительных лавок с бэушными холодильниками. Пока шла по ее улице, холодок по коже пробегал. Не представляю, почему она решила там поселиться.

К северу от Темзы Джуд переехала уже много лет назад. Ее внезапно потянуло к переменам, как она мне это объяснила позднее, когда я решила наладить с ней отношения и сделала первый шаг к нашему примирению. Мы уже долгое время вообще никак с ней не общались, но, знаете, как все порой меняется, стоит принять радикальное решение. Окажись я предоставлена самой себе, весь мой гнев от того, что меня выперли из дома, наверное, довольно быстро бы развеялся. Но мне пришлось некоторое время жить у родителей Джуд, и бабушка при всякой возможности норовила доказать, какая из ее дочери плохая вышла мамаша. Заняв позицию полной враждебности, она всякий раз вешала трубку, когда звонила Джуд, чтобы та не могла со мной поговорить. «Это ради твоего же блага», – объясняла она мне. Так что к тому времени, когда я осталась на собственном попечении, между мной и матерью царило уже полное молчание.

Естественно, все эти годы я думала о Джуд, порой пытаясь даже вообразить наше примирение. Я думала, увижу ее, когда не стало бабушки, однако давний конфликт между ней и родителями, видимо, так глубоко укоренился, что даже это скорбное событие не могло ничего уладить. Она не пришла на бабушкины похороны – равно как и на дедушкины, через год. Она, вероятно, не знала, что родители завещали ей какие-то деньги, и мне было любопытно, почувствует ли Джуд какие-то угрызения совести, когда получит письмо от их душеприказчика.

Идею снова с ней связаться я временно оставила на потом. Несколько лет мне было просто не до матери, я то искала себе работу, то меняла жилье, перебиваясь как могла без малейшей поддержки. Потом был университет и Пол. Жизнь вроде бы вошла в нормальное русло. И я уже не представляла, что сказать Джуд при встрече.

Лишь мое сорокалетие подвигло меня выйти с ней на связь.

«Знаменательная дата, переломный рубеж», – сказал тогда Пол.

Я целую вечность сидела над листом бумаги, не зная, что ей написать, как сказать «Здравствуй!» после двадцати четырех лет молчания. В конце концов я написала: «Дорогая Джуд, как ты поживаешь? Я много думала о тебе – вернее, о нас – и хотела бы снова с тобой повидаться. Я замужем, живу в Пиннере. Я пойму, если ты не захочешь меня видеть, но если все же решишь со мной связаться, пожалуйста, напиши мне или позвони. С любовью, Эмма». Да, я по-прежнему с ней говорила как ребенок.

Я долго дожидалась ответа – поначалу питая обиду, потом злость. Наконец я запаниковала: а вдруг она умерла и я спохватилась слишком поздно?

Я позвонила по нашему старому номеру на Говард-стрит – впервые с тех пор, как мне было пятнадцать, – в ожидании переминаясь и дрожа перед телефонным аппаратом. Когда наконец трубку сняли, я услышала чужой женский голос.

– Кого? – переспросила незнакомка. – Ах, ее! Да она уже давным-давно переехала. Я, слава богу, сама тут уже лет десять живу. Забавно, что пару недель назад ей пришло сюда письмо.

– Это я послала, – сказала я. – Она моя мать. А вы не знаете, где она сейчас?

– Нет, я не знаю, куда она переехала. Очень сожалею, – печально, как показалось мне, ответила незнакомка. – А что мне сделать с письмом?

– Выбросьте.

На следующий день я позвонила в ее бывший офис, вновь наткнувшись на совершенно незнакомых людей. Там мне сказали, что, судя по их сведениям, Джуд жива, и даже согласились передать ей мои координаты.

Еще три месяца она продержала меня в неведении, и я уже начала думать, что больше никогда ее не услышу. И, если честно, я даже затруднялась сказать, что испытывала в связи с этим. Порой я чувствовала глубокую опустошенность, как будто меня снова бросили, а порой – облегчение. Я сделала свою попытку и теперь могла с чистой совестью забыть об этом и спокойно жить дальше.

А потом однажды мне в почтовый ящик кинули ее коротенькое послание. Я помню, как понюхала этот листок, словно пытаясь уловить ее запах. Тут же я позвонила по ее новому номеру и сказала, как же рада вновь ее услышать.

Не знаю, какой реакции я от нее ждала, но Джуд, поняв, что это звоню я, не издала особых криков радости. Это совсем не в ее стиле. И не выразила ни малейших сожалений ни о столь долгом разрыве между нами, ни о том, что меня выгнала, ни что предпочла мне Уилла.

– Мне необходимо было свыкнуться с переменами, – объяснила она. – Вновь найти себя. После того как Уилл меня бросил, я пережила очень трудные годы, Эмма. Но думаю, теперь мы можем все это оставить позади. Теперь мы с тобой совсем другие люди.

И я, конечно, с этим согласилась.

– Думаю, нам лучше встретиться где-нибудь на нейтральной территории, – предложила Джуд. – Посидеть где-нибудь, выпить чаю. Как ты насчет этого?

Время и место наших встреч я предоставила выбирать Джуд. Она так ни разу и не побывала у нас дома – «в доме у Пола», как она обычно говорит, – считая, что ей туда ехать слишком далеко. «Пиннер – это ж почти за чертой Лондона, Эмма».

Для первой нашей встречи она выбрала кафе у Ковент-Гардена. Со мною был Пол, и я все это время крепко держала его за руку. Джуд даже не попыталась скрыть, насколько шокирована нашей разницей в возрасте. Пока мы прикидывались, будто изучаем меню, за столиком повисло неловкое молчание, и у меня сжалось все внутри от ожидания неминуемого комментария на этот счет. Однако Джуд воздержалась от отзывов, так ничего и не сказав. И в конечном счете все прошло нормально. Воссоединение наше состоялось без особого душевного восторга, но все же и без скандала.

– Ну что, как будто бы прошло не так и плохо, – сказал Пол, когда мы вышли из кафе.

– И что ты себе купила? Какую-нибудь милую вещицу? – спрашивает муж, поднимаясь, чтобы накрыть на стол, и на какой-то миг я не могу понять, о чем он.

– А! Нет, ничего так и не купила, – отвечаю, чуть медля, на его вопрос. – Так, просто огляделась, что там есть.

И на мгновение замираю. Я вовсе не ходила по магазинам.

Чтоб попасть в Пиннер, мне надо было сесть на Центральной линии в западном направлении. Но я этого не сделала. Я поехала в противоположную сторону. При этом, помнится, все думала: «Я же еду не домой». Да, меня потянуло совсем другим путем. Спустя долгие годы я возвращалась на Говард-стрит.

Дорога туда была для меня точно в тумане, в который яркими вспышками врывались станции, тут же снова исчезая в темноте. Вот показались запруженные людьми бетонные ступени пешеходного перехода на Юбилейную линию, и вот на «Гринвиче» я наконец опять поднялась наружу, к свету дня. Очень долго пришлось дожидаться 472-го автобуса до Вулвича. «Сегодня воскресенье», – все время напоминала я себе. А потом, уже в автобусе, все смотрела на цифровой дисплей, отсчитывавший минуты до моей остановки. «Три мин. Одна мин. Прибытие».

Впрочем, как только я там оказалась, все это состояние прошло. Остатки снесенного 63-го дома по Говард-стрит были обнесены забором из металлической решетки, и, глядя на эту груду камней, я могла лишь мысленно воспроизвести наш дом. Пройдя подальше, я различила за вагончиками строителей то, что некогда являлось нашим садом. Увидела полицейскую оградительную ленту, оторванную с одного конца и трепыхающуюся на ветру, а за ней – пятачок рыхлой земли. Больше ничего там было не увидеть, и я двинулась прочь. Заметив, как в одном из окон дома напротив за мной следит чье-то лицо, я опустила голову пониже и сунула сжатые кулаки в карман пальто.

13

Понедельник, 26 марта 2012 года

Кейт

Был понедельник.

– Ну, с новой неделей – снова в забой! – провозгласил криминальный хроникер, ни к кому конкретно не обращаясь, когда Кейт с сильным опозданием явилась на работу. Да, не самое лучшее вышло начало недели.

Терри вскинул брови, намекая: «Который час, по-твоему?» – но Кейт решила это проигнорировать и никак не оправдываться. Вместо этого она уселась за свой «рабочий терминал», как теперь руководство именовало их рабочие столы.

Кейт быстро оглядела ньюсрум, чтобы узнать, кто еще есть на месте. Редактор отдела политики что-то увлеченно вещал их главному редактору Саймону. Раздался громкий, почти мальчишеский смех: «политик», надо думать, рассказал своему начальнику какую-то потрепанную байку об одном из членов кабинета министров, и шеф весело похлопал его по плечу. Главный казался очень довольным собой. «Властелин вселенной», – усмехнулась про себя Кейт.

Если не считать этого, вокруг было довольно тихо. Слышалась приглушенная трескотня множества клавиатур, виднелись скрюченные спины редакционных «интернет-рабов» – все это должно было, как рассчитывала Кейт, наполнять Терри чувством удовлетворения, отвлекая от нее. Она включила монитор, вошла в корпоративную сеть и проверила почту. По пути Кейт уже просматривала новые сообщения по телефону, но все же надеялась, что за те десять минут, что она туда не заглядывала, вдруг появится какой-то отклик на статью про младенца. Может, хоть какая-то новая информация, способная дать ей толчок к действиям. Но во «входящих» было пусто.

Голосовую почту она не стала и проверять. Раньше люди звонили ей с утра до вечера, рассказывая свои истории, осторожно делясь какой-то конфиденциальной информацией, излагая ей собственные соображения. Теперь все это делалось онлайн. И случалось, что за целый день Кейт ни разу не доводилось по-настоящему поговорить с другим человеком.

Кейт зевнула. «Криминальщик» компанейски зевнул ей в ответ из-за своего стола.

– Кстати, Нина сегодня имела разговор с Терри насчет последнего урезания расходов, – негромко сообщил он.

Нина, секретарь отдела новостей, являлась кладезем всевозможной информации и была любима всеми без исключения журналистами. В этом котле она варилась, по ее утверждению, «еще с тех пор, как Моисей писал свои заветы». Нина знала, как в обход шеф-редактора урвать местечко в четырехзвездочном отеле, как прикрыть «своих ребят», когда у них дома или на работе неприятности («Он, скорее всего, уже едет домой», – уверенно отвечала она по телефону разъяренной жене Терри). Еще ей по силам было, нимало не смущаясь, без всякой визы переправить репортера куда-либо в зону боевых действий и даже нанять ему там для передвижения авто.

– Она говорит, Терри сейчас обзванивает кафе и рестораны, пытаясь убедиться, что его сотрудники действительно там обедали и что их реальные счета соответствуют отчетам о расходах. Похоже, его цель в нынешнем месяце – смерть «пустым бланкам». Ну, не первый, не последний раз.

Эта война с рабочими расходами журналистов действительно разражалась время от времени. Причем обычно это случалось, когда иссякал бюджет отдела новостей. И главной целью борьбы обычно выступали «пустые бланки», как назывались незаполненные счета отелей и ресторанов, которые, точно банковский чек, мог заполнить своей рукой сам журналист. В былые дни изготовление таких квитков являлось целым искусством. Поговаривали даже, что некоторые деятели использовали детские печатные наборы «John Bull», производя такие счета целыми книжками, после чего туда добавлялись пятна кофе и высохшие насекомые, придавая им вид заграничных командировочных отчетов.

– О господи, – вздохнула Кейт.

Оба уставились в свои мониторы.

Кейт подумалось: как, интересно, воспринял бы эту сцену какой-нибудь инопланетянин? Десятки людей сидят изолированно друг от друга перед экранами компьютеров, не говоря между собой ни слова и даже не переглядываясь. Точно пропащие души в казино Лас-Вегаса, часами просиживающие перед «однорукими бандитами», с остекленевшим взглядом машинально нажимая на кнопки и все время надеясь на джекпот.

«Осторожно! Терри на подходе», – сказала она про себя.

У новостного редактора на лице сияла обаятельнейшая улыбка. Явно хотел попросить Кейт о каком-то одолжении. Она сразу сделала вид, будто полностью поглощена чем-то очень важным на экране.

– Вижу, ты до нас сегодня все-таки добралась, Кейт, – попытался легонько задеть ее Терри, однако его укол не достиг цели.

– Извини, Терри, ужасные пробки, – отозвалась Кейт, не отнимая пальцев от клавиатуры, точно застыв на середине фразы.

– Ну да, ну да, там ужас что творится… И все-таки…

«Вот оно, – мысленно приготовилась Кейт. – Смертельное задание».

– Кейт, главный присмотрел для нас одного молоденького журналиста и хочет, чтобы ты взяла его под свое крылышко.

Кейт, подняв бровь, взглянула на шефа.

– Под мое крылышко? – недоуменно переспросила она.

– Очень смышленый малый, – добавил Терри, и Кейт сразу пала духом. Это «очень смышленый» означало «чрезвычайно раздражающий». – А ты в нашей газете – самый лучший журналист.

Услышав это, «криминальщик» обиженно рыкнул, прочищая горло.

Кейт непроизвольно смягчилась. В последнее время ей не часто перепадали подобные комплименты. Ее ореол славы, засиявший после эксклюзива с вдовой Тейлора, уже заметно стал тускнеть. Два года минуло с тех пор, как она первой обнародовала историю Беллы Эллиот – двухлетней малышки, похищенной из сада возле собственного дома. Расследование того дела, со всеми его зигзагами и провалами, полностью поглотило Кейт Уотерс, и когда наконец вся правда была изложена в ее статье на нескольких страницах, Кейт в награду получила ланч с главным редактором, премию и повышение ставки.

Однако, как это обычно и случается, момент славы быстро ушел в прошлое. Фокус их газеты неумолимо сместился от журналистских расследований к разного рода сиюминутным сенсациям, что постоянно «кликало» и комментировало интернетное сообщество. И теперь в этом новом миропорядке она ощущала себя совершенно не у дел. Она могла, конечно, сочинять подписи под иллюстрациями к самым интересным событиям, однако это вряд ли можно было назвать работой для взрослого и опытного журналиста, как она говорила себе, пытаясь сохранить профессиональное достоинство.

И всякий раз, когда Терри вместо нее поручал интересный материал кому-то из «малолеток», Кейт испытывала нечто сродни паранойи, причем все время нагнетающейся.

– Берегу тебя для крупного дела, – отшучивался редактор, поймав ее взгляд. Однако это крупное дело так пока что не нарисовалось. А теперь еще решили вверить в ее руки редакционный «детский сад».

– Я и так достаточно загружена, Терри, чтобы заниматься чьей-то стажировкой.

– Да он вовсе не станет тебе мешать. Он будет постигать азы нашей работы, а тебе, Кейт, согласись, есть чем поделиться. Саймон говорит…

«Положите руки на голову…» – подумала Кейт, тут же почувствовав себя вновь на спортплощадке начальной школы.

– Ну, и где он? – спросила она вслух.

– Джо, можешь подойти? – позвал Терри через зал, и сразу низкорослый паренек с небрежно отпущенной челкой и в рубашке навыпуск подскочил с места и заторопился к ним.

– Здравствуйте, Кейт. Большая честь для меня, – сказал он без малейшего намека на сарказм.

«О господи, сейчас он скажет, что ему нравится то, как я работаю».

– Мне очень нравится, как вы работаете, – сказал Джо.

– Ну, я, пожалуй, оставлю вас вдвоем… – произнес Терри, очевидно, сделав свое дело.

– Но… – чуть не задохнулась от возмущения Кейт.

– Извини, Кейт, мне там звонят, – отозвался Терри и поспешно ретировался в безопасную гавань своего рабочего отсека.

Проглотив в его адрес крепкое ругательство, Кейт указала на соседний стул и постаралась не встречаться взглядом с «криминальщиком».

– Когда вы к нам пришли работать, Джо? – спросила она для начала.

– Месяц назад. Я прямо из универа. Всегда мечтал стать журналистом: это у меня в крови.

– Что вы имеете в виду?

– У меня мама журналист.

– О-о, в самом деле?

Джо назвал главного редактора газеты The Herald on Sunday – властной особы с репутацией дамы грубой и безжалостной. Этакого «тирана в панталонах», как назвал ее кое-кто из «старой гвардии». Мужской представитель «старой гвардии», напомнила себе Кейт. Вполне оценив это свое прозвище, Мэнди Джексон водрузила его перед собою как военный трофей и решительно двинулась по карьерной лестнице. По всеобщему разумению, если какой-то женщине удалось подняться выше должности редактора отдела, то она либо «отоспала» свой путь к успеху, либо упрямо и настойчиво перла напролом. Кейт не знала наверняка, какой именно маршрут себе выбрала Мэнди Джексон, однако та добралась-таки до самой верхушки. До королевы навозной кучи.

А это, стало быть, ее сыночек.

Кейт пристально вгляделась в Джо Джексона. Давая имя сыну, его матушка определенно уже думала о том, как будет оно смотреться в качестве автора статьи. Парнишка между тем был занят тем, что пристраивал свой ноутбук справа от Кейт. Судя по внешнему виду, у него еще даже не закончил ломаться голос. Впрочем, мальчик вполне мог оказаться ей полезен. Кейт была бы не прочь поработать на The Herald on Sunday.

– А над каким материалом вы сейчас работаете, Кейт? – спросил Джо, который выжидающе уселся рядом с ней с блокнотом в руке, готовый занести туда ее драгоценные слова.

– Я сейчас просматриваю электронную почту, Джо. Дайте мне, пожалуйста, минут десять. Можете пока сходить нам за кофе. – И, порывшись в сумочке, Кейт выдала пареньку целую горсть мелочи.

– Да уж, главный подгадил, – фыркнул «криминальщик», как только Джо скрылся в дверях.

– Молчи, Гордон. Ты просто завидуешь, что тебе такого не дали. Бог ты мой, и что мне теперь с ним делать?

– Ну, ты только с ним не спи, а то тебе Мэнди голову оторвет.

От такой пошлой бестактности Кейт про себя вскипела, однако вслух посмеялась с ним заодно – это была техника выживания, уже давно усвоенная ею в мире, где господствуют мужчины и выпивка.

«Просто подыгрывай. Ты вовсе не обязана иметь такое же мнение, – помнится, много лет назад наставляла ее старшая коллега. – Эти сексистские шуточки никогда не прекратятся. Ты просто должна показать, что ты не менее стоящий журналист, чем они. Только это и заставит их заткнуться».

К тому же далеко не все они были женоненавистиками. Кейт случалось порой работать с замечательнейшими мужчинами – однако то и дело из стоячего первобытного болота высовывались этакие дремучие динозавры. Один редактор вечерних новостей любил оборвать на полуслове собеседниц, обсуждавших с ним какую-то статью: «Ладно, хорош уже вязать по кругу». А другой его коллега из руководства, когда какая-нибудь женщина начинала с ним спорить, мог спросить: «У тебя чего там, месячные?» – и громко рассмеяться своей шутке, вероятно, видя себя новоявленным Оскаром Уайльдом.

«Криминальщик» был в этом смысле человеком совершенно безобидным, к тому же Кейт хорошо знала его жену. Дома Гордона держали на очень коротком поводке, так что Кейт позволяла ему время от времени ощутить свободу хотя бы на работе.

– А тебе довелось работать с Мэнди? – спросила она.

– Ну да. Чертовски требовательная баба.

В этот момент вернулся Джо, неся в руках кофе и пирожное для Кейт:

– Я подумал, вам оно придется по вкусу.

– Сам угощайся, – раздраженно проворчала она. – Ты быстрей меня сметешь этот маффин, еще и с двойным шоколадом.

Парнишка легко рассмеялся и стал разворачивать упаковку.

Тут у них за спиной возник главный редактор – Саймон Пирсон обладал поистине обескураживающей способностью внезапно материализовываться рядом. Кейт даже подозревала, что в прошлой своей жизни он был вором-домушником.

Саймон прихватил стажера за плечо, отчего на стол градом посыпались шоколадные крошки.

– Не давай сильно расслабляться нашему новенькому протеже, Кейт. Он ничего путного не напишет, если будет тут сидеть и объедаться маффинами. Его надо держать голодным и подальше от редакционной тиши.

Джо ошеломленно посмотрел на главного, который между тем продолжил свой бесшумный обход.

– Не обращай внимания, – сказала Кейт. – Он просто пытается вести себя по-дружески. А у тебя вообще слишком много привилегий, чтобы к тебе цеплялись с какими-то замечаниями. Но тем не менее сделаем вид, будто мы заняты делом. У тебя уже имеются какие-то идеи для статьи? Через полчаса будет новостная «летучка», и нам надо предложить три возможных материала.

На лице у парня возникла неопределенность, точно он раздумывал над ответом, в глазах же читалось ясное «нет».

– Ну что ж, почитай пока газеты, посмотри, вдруг там найдешь, на чем нам тоже можно оттоптаться. А я пока отзвонюсь тому, кто написал мне письма. Эти «летучки» на самом деле бред собачий. Повод повыпендриваться для специалистов, а для редакторов отделов – лишняя возможность дать нам понять, какое мы отребье. Добро пожаловать в журналистику, дружок!

14

Понедельник, 26 марта 2012 года

Эмма

Тренер по йоге показывает упражнения по постепенному расслаблению, и ее голос, сопровождаемый ритмическим позвякиванием «пальчиковых тарелочек», вводит нас в состояние ступора. Обычно я очень люблю эти занятия, но сегодня, лежа на коврике, никак не могу перестать думать о призраках с Говард-стрит. О ребенке. О профессоре Уилле.

Несмотря на все наставления Хлои, мое сознание напрочь отказывается очищаться, и образ Уилла, едва возникнув в голове, заполоняет все мысли.

В жизни нашей семьи он появился в восьмидесятых. Хотя «появился» – это на самом деле слабо сказано. Он ворвался в наш тихий замок и вскружил голову Джуд. Это было невероятное событие. Пока я росла, у матери практически не было мужчин. Она обычно говорила, что приняла нечто вроде целибата и живет как монашка. И смеялась при этом. Помнится, когда мне было двенадцать, я справилась в словаре, что такое «целибат», и была немало шокирована. Я решила, что Джуд имеет в виду религию, однако она говорила лишь о сексе. Естественно, ее подружки покатывались со смеху, называя ее «сестрой Джуд». Я же совершенно в эту шутку не въезжала. Я была совсем еще ребенком. И все же я чувствовала, что Джуд несчастлива с этим своим «целибатом». И для монашки она слишком много времени болтала о мужчинах. Но это были только разговоры, до дела у нее не доходило. Моя лучшая подружка Гарри сказала, что Джуд нужен мужчина, но я даже не стала это обсуждать. Это был «совершенно неуместный совет», как сказала бы мать.

Тем не менее, однажды вечером услышав, как мать поет в ванной, я поняла, что что-то переменилось. Пела она You Are the Sunshine of my Life Стиви Уандера, причем в полный голос, со всеми мелодичными переливами и этими характерными «yeah, yeah». Она настолько не похожа была на привычную мне Джуд, что я даже постучала в дверь и крикнула сквозь нее:

– Голос у тебя какой счастливый!

– Да, я так счастлива! – отозвалась мать. – Зайди-ка!

Мне совсем не улыбалось лицезреть Джуд голой – мне это казалось чем-то неправильным, – но она сказала, что я просто нелепая скромница, искренне подивившись, как это у нее выросло дитя, совершенно стесняющееся человеческого тела.

Помню, как я сидела на крышке унитаза, избегая прямо глядеть на Джуд, а она рассказывала, что в ее жизни вновь появился мужчина из ее прошлого – тот, кого она в более молодые годы по-настоящему любила. Меня словно окатило жаром, потому что я решила, что она имеет в виду моего отца. Человека, говорить о котором у нас не дозволялось.

Я не знала, кем был он, мой отец, и почему-то считала, что и Джуд этого не знает. Когда я была маленькая и в книжках, что мне читала Джуд, попадались «папы», я всякий раз об этом спрашивала. Я тыкала пальцем в картинку, говоря:

– А это мой папа?

– Нет, – смеясь, отвечала мать. – Тут папа из этой книжки.

– А где мой папа?

– У тебя его нет, Эмма. Мы с тобой живем вдвоем.

Мне кажется, она стала даже потом избавляться от этих книжек «с папами», потому что, насколько я помню, мы больше никогда не читали их еще раз.

Разумеется, когда я стала постарше, то осознала, что у каждого человека есть отец, однако по тому, как молчала на этот счет Джуд, я также поняла, что спрашивать ее об этом мне не следует. А потому я принялась о нем мечтать. В моих грезах он был высокий и симпатичный, веселый и умный. В моих грезах он то играл на гитаре, то писал книги и неизменно возил меня на каникулы в разные дальние края. Это было на самом деле очень забавно, потому что никто на свете не знал, что у меня есть такой папа. У Гарри, например, отец был уже старым, ходил в вязаном жакете и вообще напоминал капитана Маннеринга в ситкоме «Папашина Армия».

Но когда я с возрастом научилась перехватывать чужие разговоры, то стала собирать крохотные обрывки информации о своем отце. Я частенько вслушивалась во взрослые разговоры. И вот однажды за бутылкой вина Джуд стала рассказывать соседке, как нелегко ей было в одиночку растить дитя, зарабатывая на жизнь да еще и экзамены сдавая на адвоката.

– У меня столько лет вообще не было времени на мужчин, – посетовала «сестра Джуд». – Отец Эммы давно исчез из виду – он еле дождался момента, чтобы смыться. Чарли все же был еще слишком молод. Он сам-то, в сущности, был еще ребенок.

Я про себя припрятала услышанную информацию. Теперь я располагала именем и слишком юной внешностью – было чем подпитать воображение!

Между тем сидевшая в ванне Джуд сообщила мне, что в дом к нам явится мужчина, которого она снова встретила в своей жизни. Она увидела его в новостях по телевизору – он выступал на какой-то антиядерной демонстрации – и тотчас его узнала.

– За столько лет я ничуть его не позабыла, – уверяла меня Джуд.

Она все щебетала и щебетала, рассказывая, как они познакомились в университете. Она поступила тогда в Кембридж и занималась историей. Джуд всегда слыла очень умным человеком. Теперь она давно на пенсии, но в прежние годы как адвокат обычно специализировалась на делах о правах человека. Себя она всегда называла именно адвокатом, брезгливо морщась при слове «солиситор». «Солиситоры – это мужички в возрасте и с животиками, занимающиеся лишь подготовкой документов», – объясняла она мне. Впрочем, юридическое поприще не было первым ее выбором. Закончив университет, Джуд устроилась в одно издательство и увлеченно моталась по Лондону, встречаясь за ланчем с «прекрасными людьми»[9]. Вспоминала она о том всегда с такой величавой интонацией, будто выделяла эти слова курсивом.

Но тут в ее жизни появилась я, и нам какое-то время пришлось жить с бабушкой и дедушкой. Когда же мы от них уехали, мать решила, что теперь ей надо заняться чем-то более серьезным, а не просто отсиживать где-то с девяти до пяти. Она нашла себе работу в какой-то юридической конторе и пошла учиться на адвоката. Помню, она долгими часами занималась только книгами да судебными документами. У нее даже вся спальня пропиталась этим едким бумажно-чернильным духом. И когда я пыталась спросить у нее что-либо по домашнему заданию или рассказать, как важничал на собрании мистер Лоусон, Джуд всякий раз отвечала, что ей необходимо сосредоточиться. Мол, иначе она может упустить какую-то очень важную мелочь, что помогла бы ей вызволить своего клиента из-за решетки. А потому я возвращалась обратно в свою комнату, к Дэвиду Боуи, и разговаривала с его фото на стене.

Так что мне, в принципе, понравилась эта новая, преобразившаяся Джуд, которая счастливо пела в ванной. Ей вдруг о многом захотелось со мной поделиться, она как будто сделалась даже моложе и живей. И потому я осталась сидеть с ней в заплывшей паром ванной комнате, слушая ее и хихикая, пока у меня не отсырела от влажности одежда, а мать не собралась наконец выбираться из воды.

Я ни разу не произнесла слово «папа», зная, что это сразу погасит ее сияющее настроение. Я решила просто подождать и посмотреть.

Когда объект ее симпатий наконец явился в наш дом, я радушно ему улыбнулась, как и наставляла меня Джуд.

Все утро она нервничала и суетилась. И переодевалась как минимум раза три.

– Ты просто чудесно выглядишь, – говорила я всякий раз, как мать появлялась в комнате в очередном наряде, однако она все равно убегала наверх еще раз переодеться. Меня очень умилило, что по такому случаю она вдела в уши прелестные бирюзовые сережки, которые я купила ей на день рождения из своих карманных денег.

Когда же «профессор Уилл», как Джуд велела мне называть гостя, позвонил к нам в дверь, я даже опасалась, что она сейчас отключится от перевозбуждения.

– Иди, мой птенчик, открывай, – сказала она мне, в последний раз оглядывая себя в зеркале. – И улыбайся!

Мне нравилось, когда она называла меня «птенчиком» – тем уменьшительно-ласкательным прозвищем, что закрепилось за мной с самых малых лет. Когда я стала старше, Джуд категорически отказалась от этого слова, однако оно по-прежнему обладало способностью согревать мне душу.

Не успела я открыть дверь, как Джуд пронеслась мимо меня, выпорхнув к гостю.

– Привет, Уилл! Как же я рада тебя видеть! Вот, Уилл, познакомься с моей деточкой Эммой. Дорогая, это профессор Уилл, мой давний университетский друг.

Уилл одарил меня благосклонной улыбкой и протянул руку:

– Ну, не такая уж и деточка, Джуд. Совсем уже барышня.

Забавно, что порой ярче всего откладывается в памяти. Его ладонь показалась сухой и теплой, по костяшкам моей кисти легонько скользнуло золотое кольцо, сидевшее у него на большом пальце.

Я осмелилась взглянуть на него вблизи, чтобы увидеть, нет ли между нами какого-то родственного сходства. Однако этого не было и близко. Его облик оказался резким и угловатым. Острый нос, острые скулы. Ничего общего с моим пухлым и круглым лицом. Джуд нередко, когда мы с ней бывали наедине, говорила, что я хорошенькая. Но лично я так не считала – как не считаю и теперь. Симпатичными можно считать тех, у кого гладкие блестящие волосы, длинные ресницы, точеные розовые скулы – в общем, как у Джуд. У меня же были вьющиеся темно-каштановые волосы, которые никак было не уложить, и круглое лицо. Я терпеть не могла это свое лицо. Я, помнится, подолгу стояла перед зеркалом, вытягивая себе кожу, точно она была из пластилина, пока не начинали болеть щеки. Джуд говорила, что все девчонки-подростки через это проходят.

Уилл, должно быть, заметил, как я его разглядываю, и улыбнулся. Мать этого не видела, закрывая входную дверь, так что его улыбка осталась между нами, вызвав во мне легкий трепет. Он мог бы стать и моим другом, подумала я тогда. Или папой.

– Как насчет чая? – спросила Джуд, провожая его в гостиную.

– С удовольствием, – отозвался Уилл. – Как у тебя тут замечательно.

Я отправилась в кухню. Помнится, наливая чайник и подыскивая две одинаковые чашки, я задалась вопросом, что это за мужчины носят кольцо на большом пальце.

«Ему, вероятно, где-то около сорока, – подумала я, насыпая заварку в чайник. – Все равно что дедушка в ботинках на высокой платформе». Усмехнувшись такому сравнению, я понесла поднос в гостиную.

Профессор между тем успел скинуть сандалии и сидел по-турецки на софе. Его ступни на диванной обивке казались мягкими и белыми, точно хлеб.

– Поверить не могу, что ты здесь! – разливалась тем временем мать.

«Она сама на себя не похожа. Да и на адвоката тоже», – подумала я и раздраженно грохнула на столик поднос, выплеснув молоко прямо на сахар.

– Извините, – произнесла я без всякой искренности в голосе.

Джуд явно разозлилась, но Уилл дернулся вперед, едва не кувыркнувшись со своей позы гуру, чтобы помочь удержать стол в равновесии.

– Ничего страшного, – сказал профессор. – Просто перед употреблением смешали.

И они с Джуд рассмеялись.

Шутки его я не догнала, но, когда мать принялась вытирать то, что пролилось, Уилл мне быстро подмигнул.

15

Понедельник, 26 марта 2012 года

Джуд

Джуд взяла с сушилки тарелку, чтобы положить тост, и, увидев приставшие к ней следы чечевицы, сразу бросила в раковину.

Дочь вчера почти что не притронулась к еде. Обычно это было ее любимое блюдо – еще в давние времена, когда Эмме было лет восемь или девять и они только вселились в арендованный викторианский особняк на Говард-стрит. Конец семидесятых выдался для Джуд очень нелегкой порой: она пыталась продвинуться по своей новой карьерной лестнице, одновременно ухаживая за маленькой дочкой, – однако плата за жилье оказалась небольшой из-за его неудачного расположения. А Эмме, судя по всему, было не слишком важно, где жить. Она, в общем-то, всегда существовала в каком-то своем маленьком мире.

Закрыв глаза, Джуд почти физически ощутила тот запах, что царил в их доме на Говард-стрит, – этот вездесущий запах сырой штукатурки в сочетании с ее любимыми духами. Царскими хоромами то жилье, конечно, было не назвать, однако у него имелся свой особый стиль. В доме при входе был широкий холл, выложенный черно-белой потрескавшейся плиткой. «Это не старье, а антиквариат», – объяснила Джуд своей матери, когда та презрительно отворотила нос. А вот Уиллу это как раз сразу понравилось.

– Ох, Эмма, Эмма, – вслух сказала Джуд, гремя в шкафчике посудой в поисках другой тарелки. – И что тебе никак все не забыть! Ведь ты ж сама так рьяно настраивала против себя Уилла!

Джуд не собиралась рассказывать дочери все подробности их телефонного разговора, что случился точно гром среди ясного неба. Она сразу же узнала голос Уилла, хотя с тех пор, как слышала его последний раз, прошло уже больше десяти лет. Еще в 1992-м он сложил вещи и ушел, хлопнув дверью, бросив через плечо, что позвонит, когда Джуд успокоится. Но она понимала, что этого не будет. Слишком уж далеко зашла их ссора.

К тому времени Уилл снова стал искать романы на стороне. Джуд уже стукнуло пятьдесят, и он явно потерял к ней интерес, предпочитая в открытую заигрывать с официанточками во время их с Джуд якобы романтических ужинов.

– Ой, Джуд, – рассмеялся он, когда она решила наконец ему все высказать. – Мне просто нравятся смазливые личики – я всего лишь ими любуюсь.

Но это, естественно, было не так. Он не только любовался, но и действовал соответственно. И Джуд это чувствовала. Она все время обнюхивала его и частенько не могла уснуть, боясь, что он в любой день ее бросит. Джуд пыталась сохранять самообладание, все время внушая себе, что у него просто кризис среднего возраста и он эту пору потихоньку переживет. Но однажды, когда она застукала Уилла за тем, что тот откровенно обжимал на вечеринке одну из ее подружек, разразился ужасный скандал, и Уилл сложил свои манатки.

После этого между ними наступило полное молчание, даже при том, что Джуд первая решила сделать шаг навстречу. Его телефон сразу переключался в режим голосовой почты, и сам он никогда не перезванивал. Как не отвечал ни на ее электронные послания, ни на обычные письма. Так что постепенно ее попытки с ним связаться сошли на нет.

Однако в 2003 году, прочитав в Кембриджском бюллетене некролог ее отца, Уилл все же позвонил Джуд. Она, конечно, сразу узнала его голос, вот только интонации его были совсем чужими. С предельной вежливостью Уилл выразил ей свои соболезнования, но больше ни о чем не было произнесено ни слова. «Что ж, спасибо, что побеспокоился», – подумала она тогда. Ситуация для общения показалась ей тогда ужасно неловкой, а в дальнейшем между ними не было уже больше никаких контактов.

До нынешней поры. На этот раз Уилл назвал ее «моя прекрасная леди», как в старые добрые времена, и стал с нею любезничать. И Джуд сразу сделалось лучше на душе, она почувствовала себя моложе. Однако, сообщая Эмме о том, что после стольких лет снова хочет увидеться с Уиллом, Джуд сразу поняла, что нашла себе не того слушателя. Эми сидела перед ней с бледным оцепеневшим лицом, будто ее только что вывернуло прямо на стол.

«Как в тот день, когда я велела ей уйти», – подумала Джуд.

Все было совсем иначе, когда Уилл только появился в их доме на Говард-стрит. Эмме еще было тринадцать. «Тогда он явно ей понравился. Она души в нем не чаяла – в точности как я».

Когда Джуд познакомилась с Уиллом в Кембридже, он показался ей совершенно особенным человеком. Юношей, рожденным для успеха. И как уже позднее шутила Джуд, разговаривая с подружками, эта уникальная способность Уилла буквально сочилась у него из всех пор, так что, лизнув ему кожу, легко можно было ощутить ее на вкус.

Она тут же вспомнила, как однажды сказала это своей коллеге в конторе и как у той аж лицо передернуло от отвращения.

– Это просто омерзительно. Ты ему что, раба-прислужница?

Сама Эрика, старший клерк адвокатской конторы «Бауэн энд Бейли Солиситорс», прислужницей не была. Она была феминисткой. Об этом явственно гласила табличка на ее рабочем столе: «Сексизм – социальный недуг», и эта особа никогда не упускала возможности провозгласить свои взгляды. Подчиненные у нее – с длинными волосами и нелепыми, явно уже подержанными костюмчиками в тонкую полоску – как будто совершенно нормально к этому относились, но за глаза называли Эрику «мужланкой» и «лесбой». Та наверняка об этом знала, как знала, пожалуй, обо всем на свете – но не обращала внимания. Возможно, она просто считала это вполне справедливой платой за свое руководящее место.

Джуд со смехом отмахнулась от колкости с «прислужницей» и сделала вид, будто целиком погрузилась в работу, однако молоденькая Барбара Уолкер, младший секретарь в их конторе, так просто это не оставила: ей захотелось услышать обо всем поподробнее.

Весь этот разговор с Эммой о Говард-стрит разбередил у Джуд давние воспоминания, и она подумала: а где сейчас эта Барбара? Некогда она была ближайшей подружкой Джуд. Она сразу живо представила Барбару: раздражающе хорошенькую девчонку, но совершенно отчаявшуюся в деньгах. Та переехала на Говард-стрит («Если точнее, в комнату на средней площадке») в 1984 году. Джуд рассчитывала, что это поможет ей вовремя отдавать деньги за жилье, однако она все равно продолжала задалживать плату, и хозяин по-прежнему регулярно к ним наведывался.

Звали того типа Аль Соэмс, припомнила Джуд. Недавний школьник, что имел привычку заявляться без приглашения и усаживаться как у себя дома в кухне. Пытаясь их обворожить, он подолгу разливался обо всех именитых особах, которых только знал, и обо всех светских вечеринках, на которых сумел побывать. Когда Джуд только вселилась в его дом, на нее это производило впечатление, но потом она начала подозревать, что парень изрядно смахивает на Уолтера Митти[10]. А Барбара в его присутствии вообще становилась очень нервной. Впрочем, Уиллу этот Соэмс нравился: говорил, тот приятный собеседник.

Джуд лизнула палец и потыкала в тарелку, собирая крошки.

Бедняжка Барбара съехала от нее довольно быстро – и года не прошло. Джуд этот факт, конечно, огорчил, поскольку теперь ей требовалось каждый месяц где-то изыскивать больше денег на жилье, но Уилл был тому ужасно рад.

– Как же чудесно быть с тобой вдвоем без этой куклы-Барбары, что вечно ошивается рядом и строит мне глазки, – сказал он тогда.

Сама она ничего такого не замечала, однако Барбара по-любому уже отселилась, и Джуд очень надеялась, что Уилл теперь сочтет, что нашел наконец свою половину – и в интеллектуальном, и в интимном отношении – и наконец решит зажить семейной жизнью. В университете их роман длился всего три недели – но теперь-то все будет иначе! В тот раз в очереди за его благосклонностью было еще множество девиц, и все с превеликим нетерпением ждали своего часа. Однажды поздним утром в пятницу, когда Джуд продула лекцию, чтобы заглянуть к Уиллу, она застала его за обихаживанием уже новой подружки.

Все это у нее в памяти теперь изрядно смазалось. Как и то возмездие, что она устроила новой девушке Уилла: на следующий день Джуд проникла к той в комнату и перепачкала постель собачьим дерьмом. Уж чего-чего, а этого добра у людей хоть отбавляй! Впрочем, девица никому претензий не предъявляла – Джуд решила, что та просто отнесла постельное белье в прачечную. Уилл же этого так и не узнал. По крайней мере, ни разу об этом не обмолвился и, когда они, случайно столкнувшись на Королевском параде, пошли вместе выпить кофе, держался с ней очень даже дружески. Когда же Джуд закончила Кембридж, Уилл из ее жизни испарился уже совсем.

А она тогда встретила другого. «Полнейшего мерзавца», как теперь всегда именовала его Джуд. Звали его на самом деле Чарли – вплоть до того момента, как он бросил ее с Эммой, и Джуд вынуждена была вернуться с новорожденным младенцем домой к родителям, чтобы те могли вволю терзать ее своими укорами.

Даже после стольких лет от этих воспоминаний на душе сделалось горько и тоскливо. Осматривание старых ран для нее никогда ничем хорошим не кончалось. Говорят, не следует в себе все сдерживать, но Джуд никому не могла этого поведать. Люди сразу начинают делать скоропалительные выводы, выносить осуждения. Лучше уж держать все при себе. И тогда, в середине восьмидесятых, она слишком уж доверилась Уиллу – теперь Джуд это сознавала. Она дала ему понять, как отчаянно пыталась удержать его. Ради него она согласилась на все: сменить одежду, прическу, подружек – всё. Она даже послушалась его совета выпихнуть Эмму «прочь из гнезда», когда та сделалась чересчур невыносимой.

А ведь в его устах это звучало заботой и внушало доверие: «Такая жесткая любовь будет только ей на пользу, Джуд. Вот увидишь. Это как раз то, что ей и надо».

И она так и сделала. Сказала своему ребенку, что он должен уйти. Даже помогла дочери собрать вещи. И закрыла за ней дверь.

А когда рядом не стало Эммы, Джуд всю свою энергию направила на Уилла, всячески ублажая его и стараясь предвосхитить любое его желание. Поначалу ему это очень льстило. Ему нравилось каждый вечер видеть на столе какое-нибудь любимое блюдо, нравилось то сексапильное нижнее белье, что она покупала, дабы ему угодить, нравились ее звонки на работу – «просто сказать, как я тебя люблю».

Однако со временем Уилл стал воспринимать это как назойливость.

– А назойливости мужики не любят, – сказала себе Джуд, прибирая после завтрака со стола. – Их, мол, от этого дико воротит.

Именно так сказал Уилл в тот день, когда от нее ушел.

16

Среда, 28 марта 2012 года

Кейт

Прибыв утром на работу, Кейт уже на выходе из лифта чувствовала себя так, будто отпахала целый день. Отвратительное настроение, прочно овладевшее ею спозаранку, наверняка читалось и в угрюмом взгляде, и в прочертивших лоб морщинках, однако Джо Джексон явно еще не научился в подобном разбираться.

– Приветствую, Кейт! Ну, как нынче дела? – защебетал он, как болтливый попугайчик.

Кейт одарила его тяжелым взглядом – точно ротвейлер в момент последних колебаний – и, кинув на стол сумку, в которой нехорошо бумкнул ноутбук, отправилась в дамскую комнату, чтобы хоть немного побыть сама с собой.

Стив сегодня на полчаса раньше обычного принес ей в постель чай и застыл над Кейт, дожидаясь, пока она полностью очнется от сна.

– Уж извини, что сегодня так рано, милая, но в восемь мне уже выходить на работу – у меня с утра обход. А внизу уже ждет Джейк, – добавил он с упредительной ноткой в голосе. Они оба понимали, что в их жизни грядут беспокойства.

Накануне вечером, посреди учебного семестра, неожиданно приехал Джейк, их старший сын. Было слишком поздно о чем-то толковать – Стив, порядком вымотавшийся после приема раковых больных, уже лежал в кровати, а Кейт совсем не улыбалось в одиночку разбираться с очередными проблемами Джейка. А потому она просто приготовила сыну постель, обещав обо всем поговорить утром. И, судя по всему, этот момент как раз настал.

Кейт кое-как выбралась из спальни, и не успела она усесться в кухне за столом, как Джейк объявил, что бросает учиться на юриста и отправляется путешествовать.

Впрочем, «объявил», наверно, все же сильно сказано. На самом деле он в своей обычной раздражающей манере обронил это как бы между прочим, осторожно пошевеливая в кастрюльке с кипящей водой пару яиц без скорлупы. Судя по школьным отзывам, этому мальчишке все давалось без усилий. Кейт же эту его способность называла «прогибанием перед трудностями».

Стив всегда советовал ей не высказывать это сыну в открытую.

– Это только все усугубит, – говорил он. – Ему просто надо это перерасти.

Однако тот не перерос.

– Когда ему где-то надо потрудиться, попотеть – он просто это бросает, – возмутилась Кейт, когда Джейк уже через три месяца перестал играть на саксофоне, хотя до этого долго умолял его купить. – Он, конечно, очень умный парень, но палец о палец не ударит, чтобы чего-то добиться. Бедняга Фредди из кожи вон лезет, чтобы получить хорошие отметки, и представляю, как он бесится, когда братец просто пролистнет разочек книжку и получит высший балл.

Кейт это тоже изрядно бесило, поскольку сама она была такая же, как Фредди. И она никак не могла понять, откуда у Джейка такое полное отсутствие мотивации к учению. И она, и Стив на работе всегда трудились, всячески пробиваясь вверх, а Джейк просто остановился у самого подножия карьерной лестницы и, глядя наверх, лишь пожимал плечами при мысли куда-то взбираться.

Наконец Стив нарушил молчание, воцарившееся в кухне после того, как сын объявил свою последнюю новость:

– И куда ты намерен отправиться путешествовать?

По-доброму и без эмоций. «В этом весь Стив», – подумала Кейт.

– Ну, я еще толком не решил, – ответил Джейк, расплывшись в своей обаятельной улыбке. – Может быть, в Таиланд.

– А что, нельзя это отложить на «после универа»? – спросила Кейт, когда сын поставил на стол тарелку с едой. – Тебе же всего год до выпуска остался.

– Видишь ли, мам, я не уверен, что занимаюсь своим делом, – ответил Джейк и, перекинув через плечо маленькое чайное полотенце, с аппетитом взялся за завтрак.

– Но ты же всегда так хотел стать юристом, – сказала Кейт, поглубже усаживаясь на стуле. – Что вдруг изменилось?

– Наверное, изменился я сам, – отозвался сын, макая в тягучий желток кусочек хлеба. – Похоже, теперь мне хочется заняться другим.

Кейт со Стивом обменялись взглядами над его склоненной к тарелке головой.

– Все же не стоит, наверное, делать поспешных решений, Джейк, – молвил Стив. – Может, тебе лучше доучиться этот год и тогда еще раз подумать? Дать себе возможность все хорошенько взвесить?

– На самом деле я уже сказал в колледже, что не собираюсь возвращаться, – заявил Джейк. – Они совершенно нормально к этому отнеслись. Так что все уже решено и улажено.

На мгновение застыла напряженная тишина – и кухня взорвалась повышенными голосами (главным образом голосом Кейт, поскольку Джейк в основном терпеливо пережевывал свой завтрак) с мольбами, обвинениями и хлопаньем дверей. В общем, завтрак закончился отвратительным скандалом. Разозленный Стив умчался к себе в больницу, Джейк отправился в постель, а Кейт осталась стоять посреди кухни, кипя и ругаясь.

– Еще нет и восьми, а день уже – сущий кошмар!

Потом она ехала через весь Лондон к своей редакции, скрипя зубами и прокручивая в голове, что потом скажет Джейку, ругая водителей «черных кэбов» и белых фургонов[11], все время норовивших ее «подрезать».

Утренний стресс сделал свое дело. В туалете Кейт поглядела на себя в зеркало: под глазами мешки, тушь смазалась, из съехавшего вниз «хвоста» выбились пряди волос.

– Господи, ну и видок, – пробормотала она.

Выглядела она так, будто только вскарабкалась на железнодорожную насыпь после крушения поезда. Кейт стянула с волос резинку и вытащила из сумки расческу, чтобы поправить внешние повреждения.

– Возьми-ка себя в руки, – сказала она своему отражению.

«Ты все сумеешь, со всем справишься», – крутилось в голове у Кейт, пока она приглаживала расческой волосы. Это своего рода заклинание она усвоила от отца – человека, не дававшего в себе места никакому негативу.

– Давай, вперед, Кэтти, – говорил он, когда дочь училась кататься на велосипеде, или сдавала вступительные экзамены, или шла на собеседование по работе. – Ты все сумеешь.

Замечательно было, конечно, иметь своего собственного чирлидера, и все же это постоянное давление на пути к успеху порядком ее выматывало.

«Ладно, пап, я готова, я справлюсь», – подумала Кейт, схватившись пальцами за раковину, чтобы унять дрожащие пальцы.

17

Среда, 28 марта 2012 года

Кейт

Когда она вернулась наконец из дамской комнаты, в ньюсруме царила непривычная тишина. Никто ни с кем не разговаривал, не стучал по клавиатуре – даже их интернетная команда, – никто даже не переглядывался. Ее «Всем с добрым утром!» пронеслось по редакции, почти не встретив никакого отклика, – все сидели по местам с отсутствующим видом.

Кейт тоже села за свой стол.

– Что происходит? Что, кто-нибудь умер? – громким шепотом спросила она через стол криминального хроникера.

Тот поднял на нее отекшие, налитые кровью глаза:

– Пока нет.

– Господи, ты просто жуть как выглядишь. Чем ты занимался нынче ночью?

– Отрывался с Мажором. Он выглядит еще паршивей.

Кейт резко развернулась посмотреть на упомянутого корреспондента, которого сотрудники по работе и прозывали Мажором, и рассмеялась:

– Да он, поди, вообще вчера набрался по уши?

– Слушай, Кейт, займись-ка ты лучше своими делами, – огрызнулся Гордон. – Ты чего, еще к себе в почту не заглядывала?

– Нет, дома задержалась. А что?

– У нас тут новый виток сокращений. Снова эти чертовы крохоборы озверели. Говорят, надо в очередной раз сокращать себестоимость. По общему списку мы потеряем пятьдесят два сотрудника, причем семерых – из нашей редакции.

– Семерых?! Бог ты мой! Это ж половина наших журналистов!

Она оглядела редакцию, перебирая мысленно своих коллег.

– Глупости! Нас тут не меньше тридцати.

Кейт непонимающе посмотрела на «криминальщика».

– Еще же интернетные труженики, Кейт.

– Ах да, – кивнула она. – Хотя их-то как раз вряд ли выкинут из лодки. Вот черт! И кого из нас предположительно турнут?

Гордон помотал головой:

– Слышал про двоих младших редакторов, но из наших пока что никого на «прощальный кофеек» не приглашали. Так что сидим ждем.

Оба они понимали, что он как раз тут главный кандидат. Гордон Уиллис был уже очень старым сотрудником. Неповоротливым в делах и сущим луддитом по части новых технологий. И к тому же – что, наверное, и являлось самым важным фактором – он был довольно высокооплачиваемым кадром.

Кейт захотелось сказать ему что-то позитивное в поддержку.

– Я тут на днях разговаривала с Колином Стаббсом. Слал всем огромный привет.

«Криминальщик» кивнул, озабоченный своими мыслями.

– И говорит, лучшее, что он сделал в своей жизни, – это расстался с журналистикой, – добавила Кейт.

– В самом деле? Я его уж много месяцев не видел. Думал даже, ведьма-жена заперла его в чулане. Послушай, наведаюсь-ка я на ежедневный брифинг в Скотленд-Ярд. Не могу больше сидеть тут в ожидании скверных вестей. Свистни мне, если что случится.

– Естественно, – ответила Кейт. – Все будет отлично, не волнуйся. Ты для них слишком ценный работник.

Гордон попытался выдавить улыбку.

– Спасибо, Кейт. Увидимся.

Она проводила его взглядом до дверей: ворот куртки поднят, на затылке топорщатся от подушки волосы, из наружного кармана торчит блокнот. Проходя мимо новостного редактора, Гордон кивнул, поздоровавшись. Терри не удосужился ответить.

«Скверный знак, – отметила про себя Кейт. – Стая избавляется от больных и старых».

Она невольно оценила собственное положение в редакции, решив в итоге, что тоже значится где-то в том же списке: возраст Кейт и размеры ставки явно выступали против нее, – но тем не менее скрестила пальцы на то, что все же кто-то другой в этом безрадостном шоу вызовется «взять деньги» до того, как доберутся до ее имени. Ей совсем не хотелось уходить. Кейт не представляла, чем можно заняться другим – таким же, способным захватить все ее мысли, – и жизнь без работы она даже не рассматривала как вариант. Что ей тогда делать целый день? Смотреть с утра до вечера телик да решать судоку из толстых сборников головоломок? Да лучше умереть! Или же взяться писать всякий вздор про знаменитостей. В общем, ей сейчас как никогда был нужен громкий материал.

Тут к ее столу подошел Терри, и Кейт подняла на него взгляд.

– Все в порядке, Кейт? – спросил он. – Как-то ты ужасно выглядишь.

– Спасибо, Терри, как это мило от тебя слышать. Да нет, все нормально. Просто дома немного не слава богу. С нашим старшим.

– И чем у тебя Джейк там отличился? – поинтересовался Терри. – Лично меня дети уже замучили. То им денег дай, то до тусовки подбрось.

– А этот начал с университетом выкобениваться. Ладно, само как-нибудь рассосется.

Насчет судьбы «криминальщика» стало известно уже к половине седьмого. То есть достаточно поздно, чтобы можно было выпроводить его из здания редакции с минимумом скандала, если тот отреагирует не лучшим образом. Гордона вызвали в кабинет главного редактора и через пятнадцать минут выпустили оттуда уже в статусе «бывшего сотрудника газеты The Daily Post».

– Мне выписали на выход целую кучу денег, – сказал он Кейт, принявшись закидывать свои вещи со стола в черный пакет для мусора. – Все будет отлично. Видимо, настало время перемен. И впрямь, чего-то я тут задержался.

Оба они понимали, что больше ему работы не найти. Он уже слишком стар. И слишком уж старомоден.

– Самое скверное – как сказать об этом дома, – продолжал Гордон. – Даже не знаю, что лучше: сразу позвонить Мэгги или подождать с этой вестью, пока вернусь домой. Бог знает, чего она мне наговорит. Орать, наверно, будет на полную катушку.

– Да брось, Мэгги поймет, – успокоила его Кейт. Впрочем, на самом деле она вовсе не была уверена, что «железная леди», как прозвали эту даму у них в редакции, способна проникнуться каким-либо сочувствием. Во всяком случае, подобного за ней пока не наблюдалось. Но Кейт постаралась не задерживаться на негативных прогнозах.

– Ладно, посмотрим, – сказал Гордон, уныло покачав головой.

– Где собираешься устраивать отвальную? Думаю, все захотят прийти и проводить тебя, как полагается у нас на Флит-стрит, – сказала Кейт, поднимая с пола оброненный конверт.

– А, ну да, чего-нибудь соображу. Наверно, хорошо бы в «Чеширском сыре», где я, помнится, отмечал свой первый день в должности корреспондента национальной газеты. Обратно в наш каменный век. Обычно мы туда заглядывали, когда только начинали работать печатные станки. Тряслось аж целое здание. А шум был… – Голос у него стал надламываться, и Гордон умолк, сделав вид, будто обследует ящики стола. – Наверное, на пятницу намечу, – сказал он наконец. – Переживу, да и покончу с этим. Я свяжусь с Мажором, а он уже перешлет по «мылу» всем остальным.

Гордон обвел взглядом редакцию, и плечи у него поникли.

– Что ж, пойду уже, пожалуй.

К нему подошел Терри, другие журналисты тоже поднялись с мест.

– Удачи тебе, дружище, – сказал от своего стола Мажор, когда бывший криминальный хроникер поднял в руках мусорный пакет со свидетельствами своей долгой газетной карьеры.

Кейт подхватила свой блокнот и принялась стучать им по столу. То же самое стали делать и другие журналисты. Младшие редакторы и прочие «заднескамеечники» с готовностью поддержали эту какофонию, стуча по столам кулаками или тем, что попалось под руку. Как того требовала старинная традиция, уволенного сотрудника проводили дружным стуком. В бесстрастном новом мире это был целый гул эмоций, и Гордон, в последний раз покидая редакцию газеты, не выдержав, расплакался.

Когда за ним закрылась дверь и шум в ньюсруме поутих, вид у всех был потрясенный и растроганный.

– Пойду-ка я чего-нить жахну, – пробурчал Мажор. – Мне срочно надо выпить.

18

Пятница, 30 марта 2012 года

Кейт

Старый паб «Чеширский сыр» на Флит-стрит являл собою целый лабиринт из темных, обшитых деревянными панелями коридоров и укромных уголков. До тех пор, пока в девяностых центральная пресса не раскатилась по четырем разным углам столицы, это заведение неизменно служило прибежищем всей лондонской газетной братии – местом, где разворачивались скандалы и потасовки, где справлялись юбилеи и поминки. Теперь «Чеширский сыр» позиционировал себя как колоритный рудимент ушедших дней. Новые его хозяева любовно пересказывали туристам и новым работникам Сити истории появления канувших в историю сенсационных статей и анекдоты о некогда покровительствуемом товариществе. Как будто журналистика принадлежала уже совсем иной эпохе.

«И все же пахнет здесь по-прежнему», – сразу подумала Кейт, которая, стряхнув с зонтика капли нескончаемого дождя, стала пробиваться сквозь толпу здешних выпивох к лестнице на второй этаж, где располагался отдельный кабинет. Отовсюду несло застарелым духом пива и сушеных закусок.

По мере того как Кейт поднималась по лестнице к идущей наверху вечеринке, шум оттуда все сильнее возрастал, пока наконец не окатил ее гудящей волной. На первом плане в кабинете выделялся криминальщик, передающий пивные кружки над головами бывших коллег – раскрасневшихся, что-то громко друг другу говорящих и уже ругающихся.

«Так, и кто тут есть? – быстро огляделась она вокруг своим профессиональным сканирующим оком. – Есть кто мне интересный? Или кто-то, кого мне лучше сейчас избегать?»

В углу ее взор выхватил группу копов. Да тут было настоящее сборище из разных кланов! Кейт заметила там почти что в полном составе Отдел по связям с прессой Столичной полиции, даже Колина Стаббса и, похоже, полицейских детективов, что вели все громкие дела, освещавшиеся The Post.

– Боб! – прокричала Кейт сквозь царящий в кабинете шум и стала поскорее продираться сквозь толпу, поскольку Спаркс ее даже не услышал.

Детектив-инспектор Спаркс был всецело поглощен беседой с другим офицером полиции. Кейт не видела его с того дня, как Джин Тейлор предстала перед судом за свое пассивное соучастие в похищении Беллы Эллиот. Тогда они общались по телефону всякий раз, как Кейт писала про Джин – статьи, в первую очередь адресованные родителям других похищенных детей и тем, кто поддерживал в тюрьме отъявленных негодяев, – однако с тех пор ее работа ни разу не приводила Кейт к полицейскому отделению в Хэмпшире, где служил Боб.

Внезапно он заметил Кейт и улыбнулся. От волнения у нее сразу пробежали мурашки. «Ну, не смешно ли? Тебе сколько лет-то?» – раздраженно одернула она себя. И неожиданно засомневалась, как будет правильнее с ним поздороваться. Пожать руку или чмокнуть в щеку?

Впрочем, у детектива-инспектора Спаркса определенно не стояло такой дилеммы. Боб сразу же протянул ей руку, и Кейт тепло пожала его ладонь.

– Привет, Боб. Очень рада тебя видеть.

– Мне тоже очень приятно тебя видеть, Кейт, – ответил он, не расставаясь с улыбкой. – Должно быть, год как не встречались.

– Да уж больше двух, – поправила она, так и не выпустив его ладони, и напоследок еще раз крепко ее пожала.

– Это Кейт Уотерс, та самая журналистка, о которой я тебе рассказывал, – сообщил детектив-инспектор Спаркс своему молоденькому коллеге. – Кейт, это детектив-сержант Крис Батлер.

– О, я так о вас наслышан! – оживился молодой сержант. – Мой шеф – ваш самый главный поклонник.

Кейт и Боб оба ударились в краску, а Батлер довольно улыбнулся. Оба начали что-то одновременно говорить, запинаясь на каждом слове, потом разом умолкли. Наконец Боб сумел все же слить их диалог в более спокойные воды.

– Так и чем теперь ты занимаешься, Кейт? – поинтересовался он. – Во что нынче вгрызлась всеми зубами?

Она глазами выразила Бобу признательность и, с готовностью подхватив его вопрос, стала чисто для прикрытия излагать подробности истории с младенцем. На самом деле последние пару дней Кейт работала над статьей о сокращении расходов членов парламента («Главный настоятельно велел», – как напутствовал ее Терри), однако эти найденные останки новорожденного все же прочно засели у нее в голове. Словно раздражающе назойливая мелодия, эта история постоянно звучала у Кейт на периферии сознания, не давая ей покоя.

Она уже хотела свернуть тему на возмутительные требования парламентариев насчет так называемых «представительских расходов», однако Боб ее остановил, вернувшись к младенцу и осведомившись, не выяснилось ли чего нового по части судмедэкспертизы или истории этого квартала. У молодого детектива-сержанта тут же стали стекленеть глаза – Кейт ясно видела, что тот напряженно ищет предлог, как бы куда сбежать. Боб тоже это сразу заметил.

– Может, ты принесешь Кейт чего-нибудь выпить, Крис? А то она скоро помрет от жажды, стоя тут с нами.

Детектив-сержант Батлер кивнул, спросил, что именно она желает, и тут же растворился в толпе.

Боб и Кейт встретились глазами.

– Здесь очень шумно, Кейт, я едва могу тебя расслышать. Старый уже стал… – сказал Спаркс. – Если Крис попадет сейчас в лапы Гордона, то считай, пропал навеки. Пойдем-ка лучше вниз да выпьем в тихой обстановке.

Кейт двинулась за Бобом, про себя отметив у него седые волосы и растущую проплешину на макушке его покатой головы. Хотя он по-прежнему оставался довольно привлекательным мужчиной.

Они присели за маленький и липкий столик. Боб – с диетической колой, а Кейт – с бокалом подогретого белого вина.

– Итак, о младенце. Есть хоть какие-то предположения, кто бы это мог быть? – спросил Спаркс, мигом подхватив нить прерванного разговора.

«Все так же не способен к легким светским беседам», – подумала Кейт, оставив даже малейшую мысль об уютной встрече тет-а-тет.

– Насколько я знаю, нет, Боб, – ответила она. – Говорят, что это не недавнее захоронение. Может, даже очень старое. Но экспертиза еще не закончена. Это был новорожденный ребенок, и, как я слышала из неофициального источника, коп, ведущий дело, считает, что это сделала какая-то отчаявшаяся мать-одиночка в далеком мрачном прошлом, когда незаконнорожденность имела какое-то значение. И не думаю, что он на самом деле так уж заинтересовался этим происшествием. У них там все сейчас стоят на ушах из-за Олимпиады, из-за «бриллиантового» юбилея Королевы да террористических угроз.

– Ну да, естественно, – покивал Спаркс.

– Я уже написала, что обнаружили его тело, в минувшем субботнем выпуске, – добавила Кейт. – Заметка такая маленькая, что ты, наверно, ее и не заметишь. И я далеко не уверена, что смогу в дальнейшем раздуть ее как серьезный материал. Если это мелкое внутрисемейное дело, то вряд ли будет иметь какую-то новостную ценность в рамках моей тематики. Можно, конечно, сделать статью на первой полосе, но не думаю, что это будет сейчас кому-либо особо интересно.

Кейт подождала ответа, чувствуя, что как-то чересчур разговорилась. Ей вовсе не хотелось наскучить собеседнику.

– Ну а ты как? Чем занимаешься? – спросила она, когда пауза затянулась.

Боб опустил на стол стакан и улыбнулся.

– Извини, Кейт. Просто задумался. Я на данный момент занимаюсь чем-то вроде полицейской проверки наших органов. Веду, по сути, те же следственные дела. Так и что, в Столичной полиции уже изучили список без вести пропавших? Это они точно должны были сделать.

– Надеюсь. Хотя сделать это трудно, поскольку неизвестно, с каких лет начинать. А что?

– Ну, это на самом деле не такой уж и огромный список, если посмотреть. Похищение младенцев вообще довольно необычное преступление, а число так и не найденных и вовсе ничтожно.

Кейт согласно кивнула. Она пыталась припомнить какие-либо случаи, когда пропавший младенец так и не был найден и возвращен родителям в течение считаных дней или пусть даже недель. Ей вспомнилось разве что исчезновение малыша, якобы выкраденного из машины. Остальные громкие происшествия все же закончились благополучно.

– У меня на памяти только три случая, – сказал Боб. – Младенец, похищенный в Лондоне с заднего сиденья автомобиля…

– Я тоже как раз о нем подумала, – вставила Кейт. – Лет двадцать, наверное, прошло.

– Да. Потом еще один был украден из коляски возле магазина в Портсмуте – причем сразу же после предыдущего. Возможно, действовал подражатель. И еще одну новорожденную выкрали из больничного родильного корпуса в Хэмпшире где-то в начале семидесятых. Элис ее звали. Вот ее так никто больше и не видел.

– Я об этих двух случаях даже не слышала. А ты сам занимался тем Хэмпширским делом?

Спаркс весело рассмеялся:

– Да уж навряд ли, Кейт! Я еще не настолько стар. Мне в ту пору было где-то лет тринадцать.

– Извини, – ответила она и тоже засмеялась. – У меня всегда было плохо с математикой…

– Я помню тот случай, потому что у одной из моих тетушек как раз тогда родился ребенок, и мою двоюродную сестренку назвали Элис. Так что тетя с моей мамой еще довольно долго обсуждали ту тезку. Об этом тогда много говорилось в СМИ – не круглые сутки без выходных, конечно, как было бы сейчас, но все равно достаточно, чтобы произвести на меня неизгладимое впечатление, и ее имя я уже не смог забыть.

– Еще одна из твоих пропавших деток, Боб? – покачала головой Кейт. Из предыдущих пересечений со Спарксом она уже знала их наперечет: разумеется, Белла Эллиот; Лаура Симпсон, украденная дядей-педофилом; младенец, проходивший под буквой В, которого до смерти затряс отчим; Рикки Вулли, утопленный в парке. Боб Спаркс всегда держал их мысленно при себе – и ту, кого он смог спасти, и тех, кого, по его мнению, он упустил. Судя по всему, крохотная Элис тоже была занесена им в этот список.

– Если интересно, прогляди у себя папки с вырезками о пропавших детях, Кейт. Я, со своей стороны, тоже быстренько просмотрю архив.

Кейт знала, что он непременно это сделает: Спаркс был из тех детективов, что никогда и ничего не выбрасывают из головы.

– Может, ничего не попадется, но… – задумчиво заговорил Боб.

Его размышления неожиданно прервал сержант Батлер, высунувший голову из-за колонны.

– Там уже речи толкают, шеф! Скорее, не то все пропустите! – заторопил Боба молоденький полицейский с взволнованным и раскрасневшимся лицом.

– Уже идем, – отозвался Спаркс. – Крис редко куда выбирается из Саутгемптона, – тихонько объяснил он Кейт, и они смешливо переглянулись.

– Так что бери свое вино – надо все же вернуться наверх, – добавил Боб, но Кейт прекрасно знала, что мыслями он уже полностью поглощен младенцем со стройплощадки. Как, впрочем, теперь и она сама.

19

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Кейт

Остатки штата их редакционной справочной библиотеки обосновались в самых недрах здания газеты – еле уцелевшие ископаемые в революционную гугловскую эпоху. Их сократили до маленькой горстки чудаков и умников – этакой малобюджетной версии суда из «Звездных войн», как обычно отзывается о них «криминальщик». «Вернее, отзывался», – напомнила себе Кейт. Их лучшая пора давно прошла, сгинув под натиском интернет-поисковиков, но тем не менее они по-прежнему существовали, работая над архивом, разбирая по папочкам все напечатанные в газете статьи и держа в своем профессиональном ведении едва не все новостные материалы за минувший век вплоть до последней газеты, не подвергшейся оцифрованию.

Кейт всегда получала несказанное удовольствие, загружая их экстравагантными запросами – типа «А есть у вас что-нибудь по вдовам, вышедшим замуж за брата мужа?» Ненадолго наступала тишина: библиотекарь (или библиотекарша) скрывался в лабиринтах архивных стеллажей, после чего появлялся, неся коричневый конверт с вырезками и пометкой: «Женщины, замужем за деверем». Кейт не переставала этому изумляться.

Она толкнула распашную дверь и, оказавшись в библиотеке, глубоко вдохнула знакомый запах бумаги и мирно обитающих здесь чешуйниц. Это был запах ее прошлого – тех дней, когда она сбегала сюда, в подвал, по лестнице, если вдруг «разваливался» какой-то материал, шерстила телефонные справочники на библиотечной стойке в поисках имен и перебирала газетные вырезки, ища какую-нибудь ключевую зацепку.

Пожилой Джефф Бриджес, что вечно носил рубахи, как у португальских трактористов, и казалось, уже десятки лет пребывал на пороге пенсии, поднял на нее взгляд от стола:

– Приветствую, Кейт. Чем можем помочь?

– Я ищу давнишние происшествия с исчезновением детей, примерно с семидесятого года до середины девяностых.

– Ну, значит, ты обратилась по адресу, – усмехнулся он. – Давнишними мы и занимаемся. А имя известно? Или мне поднять «Пропавшие дети, в целом» за указанный период?

– У меня есть одно имя – Элис, кажется. Но, пожалуй, я возьму все папки посмотреть.

– Элис Ирвинг, – тихонько произнес Джефф, мысленно перебирая в памяти свою собственную картотеку. – Дитя, исчезнувшее из больницы, верно?

Недаром о его познаниях и способности быстро вспоминать газетные материалы ходили легенды.

Кейт кивнула.

– Хм-м… Семья военного. Проживает в графстве Хэмпшир. Вроде в Альдершоте. Или в Бэйзингстоке. Насколько я помню, там подозревали мать.

– Мать?! Правда, что ли? – У Кейт резко участился пульс. – Тогда мне и ее папку тоже дайте, пожалуйста.

Наверху, в ньюсруме, Кейт вместе с Джо распаковали пухлые конверты. Вырезки успели пожелтеть и начали понемногу рассыпаться. Юноша осторожно взял в руку первую вырезку из папки «Пропавшие дети, в целом». На лице его читалось недоумение.

– Вы ищете мать ребенка, исчезнувшего без вести от двадцати до сорока лет назад? – спросил он, изумленно вскинув брови. – Зачем?

– Затем, что я хочу выяснить, что тогда произошло, Джо. Это то, что называется «трогающее за живое». Не все же про звезд печатать или про политиков. Из этого может получиться классный материал. Я это маткой чую.

У Джексона на лице проявился испуг.

– Так просто говорится, парень. Никакой гинекологии.

Мальчишка чуть не сгорал уже от стыда, и Кейт сделалось не по себе. В его глазах она словно превращалась в ужасного звероящера.

Ясно было, что Джо сильно разочарован. Вероятно, идя работать к ним в The Post, он рассчитывал, что станет участником громкого журналистского расследования, вскрывающего какой-то международный заговор.

– Ладно, давай за дело, Джо, будет интересно, – сказала она, словно уговаривая строптивого ребенка. «И почему нынче так ценится все, что обещает развлечение?» – Мы ищем тех младенцев, что исчезли бесследно. Источник подсказал мне три возможных варианта, но в нашем распоряжении лишь есть примерный период времени и одно имя.

Увидев, как у Джексона поникли уголки рта, Кейт вздохнула.

– Итак, ты занимаешься Элис Ирвинг. Мы ищем какие-то зацепки насчет нынешнего местонахождения ее матери, Анджелы Ирвинг. – «Господи, я уже говорю как полицейский!» – Нам по-любому надо сейчас ее найти, и какие-то наводки могут попасться как раз в заметках той давней поры.

– Наводки? – переспросил стажер.

– Или зацепки, Джо. Какие-то имена родственников, старые адреса, места, где она когда-то работала. Мы сможем обратиться туда и попытаться выяснить, куда она переехала. Возможно даже, она поддерживает с кем-то связь. Улавливаешь?

Джексон хмуро кивнул. Никаких тебе поисковых систем или ключевых слов! Вид у парня был довольно потерянный.

– Ну ладно, – смилостивилась Кейт, – как насчет того, чтобы поискать в интернете ее свидетельство о рождении и документ о браке?

Джо немного оживился.

– Чем больше информации мы по ней нароем – ее полное имя, дату рождения и все такое прочее, – тем проще нам будет на нее выйти, – объяснила Кейт. – Поищи сперва свидетельство о браке, это легче всего. По старым вырезкам мы уже знаем имя ее мужа – Ник. Возможно, Николас Ирвинг. А также ее первое имя – Анджела. Еще тут говорится, что, когда пропала Элис, у них уже был двухлетний сын. Так что поженились они, вероятно, как минимум за год до его рождения. Просмотри всех Ирвингов, женившихся в 1967 году, – там собрано все в алфавитном порядке. А если не найдешь – прогляди более ранние шестидесятые, затем более поздние. В записи об их браке должно быть указано девичье имя Анджелы. Тогда ты сможешь найти ее родителей и братьев-сестер. О’кей?

Тут Кейт с досадой заметила, что Джо глядит на нее во все глаза и ничегошеньки не записывает.

– Не забывай делать пометки, Джо. Журналисты всегда и все должны записывать. Вынеси это как свое главное золотое правило.

Джо взял со стола ручку и записал названные ему имена, а Кейт тем временем загрузила в его компьютере сервис с государственным регистратором «Рождения, смерти и браки». Джексону осталось только заполнять требуемые графы да нажимать «enter».

– Вообще, начни-ка ты лучше с раздела «Смерти» – на тот случай, если она умерла, – добавила Кейт. – Чтобы не тратить впустую время, разыскивая покойника.

Пока Джо сидел «щелкал мышкой», Кейт наскоро проглядела вырезки из газет девяностых, довольно быстро найдя там сообщения о похищении детей. Одна была шестимесячная девочка, другой уже практически бегал ножками. Обоих так и не нашли, однако они никак не подходили под новорожденного. И все же Кейт на всякий случай выписала в блокнот их имена и связанные с ними даты.

Когда она открыла папку Элис, там оказалось по меньшей мере пятьдесят статей, причем последняя была опубликована в 1999 году, когда в Стэффордшире были обнаружены три мертвых младенца. Кейт даже вспомнила тот случай: тогда поговаривали что-то о кровосмесительной связи, и мать-убийцу якобы отправили лечиться в психбольницу. Следствие тогда закончилось, не успев даже начаться, и сотрудник The Post в Мидланде застал разве что суд. А Кейт тогда дали задание попытаться поговорить с потерпевшей семьей. Ее оттуда грубо послали, и Кейт была этому только рада. Вид у них был у всех как у актерского состава «Избавления»[12].

Наконец она вернулась к марту 1970-го, когда похитили Элис, и уставилась на фотографии Анджелы и Ника Ирвинг, с пустыми руками покидающими больницу в Бэйзингстоке. Она вгляделась в зернистое черно-белое изображение молодой пары. Мать с совершенно подавленным видом обхватила себя руками, словно баюкая свое горе. «Вместо малютки», – добавила про себя Кейт и осторожно развернула следующую статью.

Джефф попал в самую точку. За первыми репортажами об исчезновении Элис в скором времени последовали статьи, бестактно намекающие на возможную причастность к этому делу самой матери. И вытекали эти умозаключения, судя по всему, из того, что спустя три недели после исчезновения Элис в доме Ирвингов полиция произвела обыск.

«В соответствии с обычной полицейской практикой», – говорил официальный источник, однако в газетах вовсю печатали снимки копов, вытаскивающих из дома разные вещи, и фото Анджелы, которую ведут к полицейской машине. Здесь женщина тоже с силой обхватывала себя руками.

«Уж не вину ли она так крепко в себе держит?» – подумала Кейт и записала в блокнот имя офицера, что вел то дело. «Посмотрим, работает ли он еще».

Потом Кейт стала проглядывать статьи дальше, по заголовкам определяя результаты допроса, однако ничего существенного там не упоминалось. Судя по всему, миссис Ирвинг не было предъявлено никаких обвинений, и уже к концу 1970 года заметки об Элис постепенно сошли на нет. Последние несколько вырезок являли собой статьи в разные годовщины ее исчезновения: «Что же случилось с малюткой Элис?» и прочие в том же духе. Или же это имя фигурировало в сообщениях о других пропавших детях, использованное как информационный фон для новых случаев похищения.

Кейт заметила, что в дальнейших «годовщинных» статьях Анджелу уже не цитировали. Сообщалось, что они с мужем уехали жить за границу. Так что она тоже, получается, исчезла.

Найденные в интернете электронные списки избирателей содержали не меньше десятка упоминаний Анджелы и Николаса Ирвинг. Люди с такими именами были разбросаны по всей стране, однако ни один из них не жил в Бэйзингстоке.

Кейт стала проглядывать свои записи, и тут Джо объявил результаты своих поисков. Он установил, что Анджела Элис Ирвинг не умерла. Он нашел данные о ее замужестве за Ником, а также о рождении еще двоих детей – Патрика и Луизы, – причем один из них был в браке, и оба жили в Хэмпшире.

Кейт улыбнулась. Они напали на след нынешнего пребывания Анджелы. К тому же в списках избирателей Винчестера, графство Хэмпшир, имелись Анджела и Николас Ирвинг.

Она тут же позвонила Бобу Спарксу.

– Привет, я тут кое-что выяснила по твоей наводке насчет дела о младенце на стройплощадке. Малютку Элис, что ты упоминал, зовут Элис Ирвинг, и ее мать, Анджела, живет в Винчестере.

– И сейчас там живет? – уточнил Боб.

Голос у него был явно довольным. Будучи не из тех людей, что от радости взрываются восторгом, Спаркс добавил:

– Хорошая работа, Кейт. Интересно будет знать, что она скажет. А что те два других случая? Девочка в машине и младенец в коляске?

– Я их нашла, но, думаю, они все же постарше. Уж явно не новорожденные.

– Что ж, хорошо. Что-нибудь уже слышно от Столичной полиции по нынешнему делу?

– Нет, пока что ничего. У них там сейчас масштабная антитеррористическая операция, так что пока держусь от них подальше. А еще мне хотелось бы найти того офицера, что изначально вел дело по розыску Элис, – детектива-инспектора Лена Ригби. Ты, случайно, не знаешь, жив он еще?

– Я поузнаваю, и если найду его, то тебе отзвонюсь. Хотя он давно уже вышел на пенсию.

– Понимаю, шансов мало.

– Ну ладно, дай мне знать, когда будешь в наших краях, – сказал напоследок Спаркс.

Кейт про себя ухмыльнулась:

– Естественно. Сейчас как раз собираюсь позвонить миссис Ирвинг.

20

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Анджела

В то утро Анджелу не покидало предчувствие, будто что-то должно случиться. Словно гудело в голове. Ник молчал, проверяя документы по оптовому заказу сантехники и жуя кукурузные хлопья, – а вокруг нее как будто стоял гул. Она даже едва расслышала, когда муж перед уходом сказал ей «до свиданья».

Допивая кофе, Анджела держала перед собой номер телефона Кейт Уотерс, пообещав себе, что непременно позвонит ей в районе полудня.

Однако как раз перед двенадцатью у нее у самой зазвонил телефон.

– Здравствуйте, простите, что вас беспокою, но я пытаюсь связаться с Анджелой Ирвинг, – сказала незнакомая женщина.

«Приятный голос, – подумала Анджела. – Вежливый. Душевный».

– Это я, – ответила она в трубку. – Чем могу помочь?

– О, я так рада, что нашла вас, миссис Ирвинг! Я Кейт Уотерс из The Daily Post. Я хотела спросить, могу ли я побеседовать с вами о том сюжете, над которым сейчас работаю…

– Я ждала вашего звонка, – сказала Анджела.

В трубке ненадолго повисла тишина – Кейт Уотерс поняла, что ее звонок предугадали.

– Правда? – быстро заговорила она. – Вы, значит, видели мою заметку в газете на прошлой неделе, миссис Ирвинг?

– Да. Вы считаете, этот младенец – Элис?

– А вы?

– Даже не знаю. Я надеюсь… – И Анджела разразилась слезами.

Кейт Уотерс подождала, пока ее собеседница совладает с собой, пробормотала в телефон, что не хотела так ее расстроить и что она понимает, сколько с этим связано переживаний, даже спустя столько лет.

Когда Анджела смогла наконец снова говорить, она просто предложила:

– Пожалуй, вам лучше ко мне подъехать. У вас есть мой адрес?

Кейт Уотерс сказала, что приедет где-то через пару часов, и женщины попрощались.

И пока не раздался стук в дверь, она все сидела на прежнем месте, всецело поглощенная мыслями об Элис. О том дне, когда дочурка пропала, и о тех, что за этим последовали.

После случившегося Анджела уже не смогла вернуться к своей работе медсестрой. Она просто не могла находиться в подобном месте. Запах больничных палат, накрахмаленные фартуки и специальная обувь на шнуровке – все это живо напоминало ей об утрате. Так что с неизбывным горем она предпочитала справляться дома, в четырех стенах. Оба они с Ником пытались это как-то пережить. Их сын Патрик был тогда на время отправлен к бабушке, и в доме с его отсутствием поселилось эхо.

Они с Ником сидели вдвоем, смотря телевизор, или читая газету, или слушая радио, – и внезапно это накатывало снова. Какая-нибудь глупая песенка, которую ей нравилось слушать в положении, упоминание имени Элис или слова «дитя», или «беременность», или «больница» – да чего угодно, на самом деле, – вызывали у нее новый приступ слез. Ник держал ее за руку, всячески увещевая. Говоря ей, что это не ее была вина, что она находилась в больнице и чувствовала себя в полной безопасности.

Но видно, это было не так.

К тому моменту, когда на ее дикий вопль в палату, мелко простучав ногами по коридорному линолеуму, влетели медсестры, колыбелька уже успела остыть.

21

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Кейт

Поездка до Винчестера оказалась легче, чем она предполагала. На обычно загруженной трассе М3 в этот день движение было свободным, однако неуемная приподнятость Джо из-за того, что они «по-настоящему» взялись за материал (слово «по-настоящему» он употребил за день не меньше сотни раз), уже начала действовать ей на нервы. Она ожидала даже, что он станет поминутно спрашивать: «А нам еще далеко?»

– А о чем мы собираемся ее спросить? – заговорил он, едва коснувшись задом пассажирского сиденья.

– А вдруг она будет плакать? – спросил, пристегиваясь ремнем.

– Вы думаете, это ее ребенок? – услышала Кейт, повернув ключ зажигания.

– Это она убила свое дитя? – раздался вскоре вопрос, от которого Кейт на миг даже забыла, какую воткнула передачу.

– Бога ради, Джо, умолкни! – не выдержала она, переключая со второй на третью и обратно на вторую. – Если ты со своими вопросами так же будешь переться напролом, она нас тут же вышвырнет за дверь. Нам надо разговорить Анджелу Ирвинг. Стиль Паксмана[13] в подобной ситуации совершенно неприемлем. Она же не политик. Она мать, у которой выкрали ребенка. Ты можешь вообще представить, каково это?

Джо кашлянул, прочистив горло.

– Ну, на самом деле я этим вопросом не задавался.

Кейт про себя улыбнулась.

– Ну ладно, что ты сделаешь в первую очередь, когда мы окажемся у ее порога?

– Позвоню в дверь? – осторожно предположил он.

– После этого, балда.

Вид у парня был такой, будто он мысленно перелистывает свои университетские конспекты. Предельная сосредоточенность.

– Скажем ей, кто мы такие? Что мы из газеты…

– Хорошо. А потом?

– Зададим свой первый вопрос.

– Прямо в дверях? Ни в коем случае, если ты, конечно, надеешься, что тебя пригласят пройти. Ты должен сперва построить между вами какое-то доверие, наладить человеческий контакт.

Джексон выудил из сумки свой блокнот и принялся записывать. Остановившись на светофоре, Кейт заглянула в его записи. Слово «контакт» он умудрился написать с ошибкой. Вздохнув, Кейт включила радио.

В новостях говорили о демонстрациях в Бангкоке и о всяком разном, к чему Кейт не особо и прислушивалась, однако слово «Таиланд» вмиг остановило ее блуждающие мысли. Теперь она ни о чем другом не могла думать, как о Джейке и о его упущенных возможностях. «Таиланд – для неудачников, – сказала она себе, тут же почувствовав, как глаза зажгло слезами. – Прекрати-ка давай, ты на работе». Кейт с силой напрягла плечи, потом резко расслабила. Она бы еще поделала глубокое дыхание, не будь в машине Джо. «Нельзя слишком раскрываться перед салагой».

Джо никак не проявил, что заметил ее внезапное огорчение. Он говорливо распространялся об Олимпиаде, о своей любимой футбольной команде, о том, кто будет играть на концерте к «бриллиантовому» юбилею Королевы – этаким единым потоком сознания, который благополучно перекатывался через Кейт.

– А ты когда-нибудь бывал в Таиланде, Джо? – спросила она, когда Джексон на мгновение умолк, чтобы перевести дыхание.

– О да, так было здорово! – подхватил он. – Классные тусовки…

– Понимаю, – сказала Кейт. – Вот и мой сын подумывает туда поехать.

– Правда? На каникулы?

Она немного поколебалась с ответом.

– Н-нет, не совсем. По всей видимости, он просто хочет найти себя. Джейк очень умный парень, вот только никак не может нормально взяться за какое-то дело.

Его ответное «А-а» выразило все красноречивей всяких слов.

Когда они наконец выбрались за пределы лондонских транспортных потоков, Кейт втопила педаль газа и сверх разрешенной скорости рванула в направлении к Винчестеру.

– Интересно, сколько дорожных камер на нас сейчас сработало? – весело спросил Джо. – Это, пожалуй, будет даже рекордом на М3.

Проигнорировав его комментарии, Кейт вбила в навигатор нужный адрес.

– Поверните налево, – тут же раздался уверенный командный голос.

Так она и сделала.

Нужное им здание на Бишоп-стрит оказалось самым аккуратным на всей улице. Сблокированный на две квартиры дом с квадратной лужайкой перед фасадом; вдоль выложенной плитками дорожки – горшки с нарциссами и ранними анютиными глазками. Кейт открыла калитку и пошла вперед, заранее заготовив на лице улыбку.

– Заправь-ка рубашку, Джо, – зашипела она, когда они уже добрались до дверей. – Мы тут как журналисты, а не на вечеринку нагрянули.

Вспыхнув, парень торопливо затолкал подол рубашки в брюки и откинул челку с глаз.

– Прошу прощения, – буркнул он.

Анджела Ирвинг почти сразу открыла дверь, как будто в ожидании их приезда стояла в прихожей. Бледная и серьезная, она убрала ладонью назад седые, до плеч, волосы и сняла очки. Поздоровавшись с ними, она как будто даже качнулась, чуточку потеряв равновесие. Кейт не успела произнести ни слова.

– Вы, должно быть, Кейт, – сказала Анджела.

– Именно так. Здравствуйте, миссис Ирвинг, – заговорила Кейт. – Большое вам спасибо, что согласились со мной встретиться. Я знаю, вы переживаете тяжелое время, но я надеюсь, мы с вами сможем друг другу помочь.

– Я тоже так надеюсь, – ответила Анджела и открыла дверь пошире, чтобы впустить гостей внутрь. – Проходите, – сказала она где-то у них за спиной.

Слыша, как Джо шумно пыхтит за ней следом, Кейт уже пожалела, что вообще взяла его с собой.

В кухне на столе лежала в самом центре газета с ее заметкой, вокруг которой стопками располагались аккуратно сложенные вырезки, письма и одна казенного вида папка.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – произнесла Анджела, с серьезным и натянутым видом войдя в кухню. Достав третью чашку, стала собирать поднос с кофе и печеньем.

– Я тут достала кое-что, чтобы вам показать. Подумала, вдруг вам любопытно узнать всю историю…

Кейт тут же подняла со стола газетную статью, демонстрируя свою заинтересованность, однако читать не стала. Она уже просмотрела эту давнюю заметку в редакции, и теперь ей требовалось немного времени, чтобы подумать.

22

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Кейт

Когда Анджела Ирвинг расплакалась в трубку, Кейт решила, что нынешнее дело не будет стоить ей особого труда. Она предполагала, что станет сама рулить их разговором, однако к ее приезду слезы у Анджелы высохли, и теперь Кейт почувствовала себя в не самом выгодном положении. Она поняла, что как-то недооценила тот факт, что миссис Ирвинг давно имеет опыт общения с журналистами. За все те годы, что прошли после исчезновения девочки, Анджела дала уже множество интервью, и это могло отразиться на ней двояко. Поскольку интервьюируемая знала, чего от нее ожидают, их разговор мог пойти без лишних отступлений, и они быстро подошли бы к сути дела.

И все же подобным «тертым калачам» Кейт предпочитала девственное поле. Те, с кем журналисты общаются впервые, обычно не говорят банальными штампами и затрепанными цитатами. И с новичком Кейт всегда способна держать интервью под контролем. Ей нравилось внимательно слушать и обихаживать собеседника, сочувственно подаваясь вперед и поддерживая с ним зрительный контакт, когда она чувствовала, что все вот-вот может усложниться. Однако Анджела Ирвинг говорила таким тоном, будто заранее подготовила все то, что собиралась ей сказать.

Делая вид, будто читает газетную вырезку, Кейт внимательно наблюдала за женщиной, суетящейся за кухонной барной стойкой. Выглядела та очень деловито, и все же Кейт заметила, что у хозяйки дрожат руки, выдавая, как под невозмутимой поверхностью предательски потрескивают нервы.

«Так что все получится», – поняла Кейт.

– Миссис Ирвинг… – начала она.

– Пожалуйста, зовите меня Анджела. Когда вы говорите «миссис Ирвинг», мне кажется, вы будто обращаетесь к моей свекрови, – сказала хозяйка с легкой тенью улыбки. – Итак, что вы хотите от меня узнать? – спросила она, разливая по чашкам кофе.

Виновато улыбнувшись, Кейт ответила, тоже пытаясь придерживаться сухого и бесстрастного тона миссис Ирвинг:

– Всё, Анджела. Если, конечно, вы не против.

– Конечно, нет, – тихо ответила пожилая женщина и села за стол.

Кейт немного подождала, но, поскольку ее собеседница ничего больше не сказала, журналистка наклонилась вперед и спросила:

– С вами все хорошо, Анджела?

– Простите, я думала, вы станете задавать мне вопросы, а я буду отвечать. Как с другими журналистами, – объяснила та. – И мне казалось, я отлично с этим справлюсь. Просто это ваше «всё» звучит как-то… обескураживающе. Теперь я даже не знаю, с чего начать.

Глаза у нее наполнились слезами, и Кейт потянулась коснуться ее руки, чтобы выразить сочувствие и как-то утешить.

– Извините, Анджела, мне вовсе не хотелось вас расстроить. Давайте чуточку повременим. Может, вы для начала расскажете мне, как работали медсестрой? У меня мама была медсестра. А где вы учились? В Хэмпшире?

Это была, конечно, совсем не та информация, что требовалось добыть Кейт, но ей хотелось, чтобы Анджела разговорилась и расслабилась до того, как они доберутся до «минного поля» их беседы. Первые этапы разговора всегда самые решающие. Стоит ошибиться – и сразу возникает риск того, что тебе укажут на дверь и ты уйдешь с пустым блокнотом.

Первый раз за все это время Анджела искренне улыбнулась – возможно, решив, что ее на сей раз пронесло.

– Я, знаете ли, всегда хотела стать медсестрой. У меня вечно были кукольные больницы, где я «лечила» игрушки своих подружек. А училась я недалеко отсюда. В Бэйзингстоке. Там, где у меня и родились дети…

Она запнулась, но все же взяла себя в руки, распрямила плечи.

– Точнее, двое из моих детей. Луиза чуть было не родилась в Германии, где мы дислоцировались в семидесятых. Ник же был армейским офицером – хотя вы и так, наверно, это знаете. Но все же к ее появлению на свет мы успели вернуться домой.

Кейт кивнула, ожидая продолжения.

– А где вы жили в Германии, Анджела? Это было после того, как исчезла Элис?

Женщина на миг замерла. Имя дочери будто повисло между ними в воздухе.

– Да. Мы уехали сразу, как только полиция перестала терзать нас вопросами. Ник сказал, что нам нужен новый старт, к тому же его полковое начальство предложило ему там пост. Из доброго участия.

Кейт подняла чашку, чтобы отпить немного кофе и дать тем самым Анджеле время собраться с духом.

– Должно быть, вам тогда было очень тяжело так вот оставить свой дом и своих близких, – мягко произнесла Кейт.

– Это точно, – отозвалась пожилая женщина. Муки тех ужасных дней и недель так для нее и не притупились. На лице у Анджелы проступило страдание. Теперь она была готова говорить.

– Расскажите мне о том, что случилось в тот день, Анджела. Расскажите о том дне, когда похитили Элис.

23

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Анджела

Она ждала этого момента. Ждала с ужасом – но все же очень хотела вновь кому-то поведать свою историю. Эта боль от переживания утраты как будто делала для нее Элис более реальной.

Она рассказала Кейт Уотерс, как в тот тихий мирный вечер медсестра принесла в ее отдельную палату Элис покормить, и Ник собрался вести Патрика домой, потому что их двухлетний старшенький уже за день намаялся и стал капризничать.

– Так что, девчонки, мы вас пока оставим, – сказал Ник и, поцеловав обеих, усадил Пэдди себе на плечи.

От этого поцелуя и от хныканья братика Элис зашевелилась в своей люльке, и Анджела взяла ее на руки и забрала к себе в постель. Она попыталась малютку покормить, но та отказалась брать грудь, возясь у соска и сопя, а потом и вовсе заснула.

Анджела из-за этого не слишком беспокоилась: Элис была ее вторым ребенком, и обычные страхи первородящих ее уже не тревожили. Она понимала, что из-за лекарств, которые ей давали в процессе родов, ее дитя еще, наверное, и пребывает в таком апатично-сонливом состоянии и что она покормит его позднее, когда кроха будет к этому готова.

Она перепеленала новорожденную дочурку в мягкую белую больничную пеленку, чтобы та была в тепле и безопасности. Потом, положив ее обратно в колыбельку возле своей кровати, взяла мыльные принадлежности с полотенцем и, ступая медленно и неслышно, побрела к душам на этаже.

– Когда я до этого встала с постели, Ник сказал, что я похожа на Джона Уэйна, – добавила Анджела.

Она тогда рассмеялась, потому что уже давно не видела своего мужа таким счастливым. Она думала, что, глядишь, появление Элис поможет им, говоря словами Ника, возродить прежние отношения. Возможно, они уже и преодолели свой кризис, – помнится, размышляла она, неторопливо продвигаясь по больничному коридору.

Она заметила, что журналистка пристально глядит на нее.

– Извините, – сказала Анджела. – Просто это очень больно вспоминать.

Кейт погладила ее по руке:

– Не торопитесь, Анджела. Я понимаю, как вам было тяжело.

– Дело в том, что я даже не помню, взглянула ли на маленькую последний раз, прежде чем уйти из палаты, – заговорила женщина, и голос ее осекся.

Кейт Уотерс оторвалась от своего блокнота и встретилась с ней взглядом.

– А вы никого не заметили в коридоре, Анджела? – осторожно спросила она.

– Вроде там была пара посетителей – кто-то выходил из отделения, – но я не слишком обращала на них внимание. Мне хотелось по-быстрому ополоснуться, пока Элис не проснулась.

Ей казалось, она всего пару минут постояла под горячим душем, хотя в полиции потом сказали, что не меньше десяти. В больнице время вообще вытворяет странные штуки. То минуты растягиваются в долгие часы, то вдруг совсем куда-то исчезают.

Когда же она пришлепала во влажных тапках обратно в палату, дитя там уже не было.

В кухне повисла тишина. Слышалось лишь тихое тиканье электрических часов. Анджела опустила глаза к столу. Как и тогда, ее накрыло волной паники, тело словно закололо от жара, она почувствовала резкую слабость и оцепенение. Сжав на коленях кулаки, Анджела заговорила дальше, надеясь рассказать все до конца и не хлопнуться в обморок.

– Я все твердила себе, что, наверное, ее забрала медсестра, и пыталась сохранять спокойствие. Помню, как громко сказала себе: «Ее, видно, унесли обратно к новорожденным», – и позвала: «Сестра!» Хотя из тамошнего персонала сказали полиции, что услышали мой дикий вопль и кинулись ко мне в палату.

– Мое дитя! – взывала она к медсестрам. – Где мой ребенок?!

И по их побледневшим лицам и недоуменным переглядываниям Анджела поняла, что этого они не знают. Никто этого не знал – за исключением того, кто умыкнул малышку.

Она рассказала Кейт, как тут же лихорадочно обшарили весь родильный корпус больницы – все коридоры и палаты, – однако не нашли ничего, только вселили там всеобщий страх. Никто ничего не видел. Был вечер, и новоиспеченные мамочки лежали скрючившись в постелях, со своими швами и спазмами, боязливо поглядывая на своих новорожденных первенцев, в то время как уже стреляные птицы судачили о том о сем и тихонько клохтали между собой, как у кого проходили роды. Занавесочки между кроватями в общих палатах были уже задернуты, чтобы женщины могли хоть немного поспать, почти всех посетителей выпроводили прочь.

– И в это самое время кто-то проник ко мне в палату. Просто зашел и ее забрал.

24

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Кейт

Стремительными стенографическими росчерками Кейт быстро записывала все в блокнот, ни разу не отрывая глаз от сидящей через стол женщины. Ей почти не приходилось задавать вопросы – разве только время от времени она чуточку прерывала миссис Ирвинг, когда требовалось уточнить какие-то детали. Наконец, дойдя до возвращения Анджелы из больницы домой, ее горячее повествование начало сбавлять обороты.

– Представляю, как тяжело вам было вернуться домой к пустой детской, – произнесла Кейт.

Анджела уныло покивала.

– Мы с Ником тогда долго стояли в комнатке Элис. Но самой ее там не было. Она так и не успела там оказаться. Там была только кроватка и над ней – мобиль со зверюшками. И вот там-то я и почувствовала себя вконец опустошенно.

– А что делала полиция, чтобы ее найти, Анджела? – спросила Кейт.

– Да все, как обычно в таких случаях, – выдохшимся после долгого рассказа голосом ответила миссис Ирвинг. – Обыски, обращения в прессе, поиски по всей стране.

– И что, ни одного реального подозреваемого? – удивилась Кейт. – Ведь у больницы вечно куча народа болтается!

– Да, болтались – но никто ничего не видел. Она как будто испарилась. – Мгновение помолчав, Анджела добавила: – Вы, конечно, уже знаете, что через пару недель они явились ко мне в дом и стали спрашивать о моих чувствах к Элис.

– О ваших чувствах к Элис?! Но зачем? К чему это было нужно? – возмутилась Кейт, и так уже все это прекрасно зная. – Как это ужасно по отношению к вам!

Анджела, явно признательная ей за такие слова, с готовностью кивнула:

– Да, я тоже так подумала. Наверное, это одна из медсестер обо мне как-то нелестно отозвалась. После родов я от лекарств настолько была не в себе, что даже не очень-то понимала, что делаю. Видимо, я недостаточно проявила свои материнские чувства. Полицейские без конца у меня спрашивали, почему я оставила ее одну.

– И что вы им ответили?

– Сказала, что малышка уснула, и я решила, что она в полной безопасности.

– Ну так естественно! – воскликнула Кейт. – Господи, если уж даже в родильном доме ребенок не в безопасности – то где еще ее найти?

По лицу у Анджелы побежали слезы. Джо тут же выудил из своей сумки пачку одноразовых платочков и протянул ей.

– Что же, по-вашему, могло с ней случиться, Анджела? – спросила Кейт.

Пожилая собеседница обернула платочком костяшки пальцев и прикрыла глаза.

– Кто-то ее забрал. За те десять минут, что я была в душе, кто-то зашел в палату, взял ее из колыбельки и куда-то унес.

– Но кто, по-вашему, мог такое сделать? – спросила журналистка.

– Не знаю, – выдохнула Анджела. – Говорят, порой детей крадут отчаявшиеся женщины, порой – негодяи-мужчины. Но я не представляю, кто ее забрал. Я бы все отдала, лишь бы это узнать.

Обе женщины на несколько мгновений погрузились в молчание, обратившись к своему кофе. К немалому удивлению Кейт, внезапно заговорил Джо:

– Миссис Ирвинг, а почему вы думаете, что это дитя, найденное на стройплощадке, и есть Элис?

Кейт едва сдержала досаду. Ей самой хотелось задать этот вопрос, но она ничего не могла высказать Джо перед интервьюируемой. Она попыталась послать ему предупреждающий грозный взгляд, однако тот пристально смотрел на Анджелу, отражая от себя любые взоры Кейт.

– Скажите, вас что-то связывает с Вулвичем? – продолжал он. – Может, люди, которые вас знали?

– Я бы и рада сказать «да», – ответила Анджела. – Но я никогда не была в Вулвиче. Все, что я могу сказать, так это то, что когда я прочитала эту заметку в газете, то испытала какой-то внутренний подъем. Глубокую уверенность, что там говорится именно об Элис. Я понимаю, что это кажется сумасшествием, но тем не менее это так.

Кейт мысленно простонала. Ни связей, ни каких-либо зацепок. Судя по всему, вряд ли ее Элис – тот ребенок с Говард-стрит.

Но ей не хотелось, чтобы Анджела заметила ее разочарование. Кейт снова тронула пальцами ее руку:

– Это ничуть не кажется сумасшествием.

25

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Эмма

Прошло уже две недели, а ко мне так никто не нагрянул. Я подолгу – чересчур даже подолгу – стою, глядя в окно, ожидая, когда ко мне приедут обличители. Вероятно, это будет полиция, хотя возможны и другие варианты. Забавно то, что когда я думаю о полиции, то представляю этакого допотопного лондонского полисмена, который шагает по дорожке к дому, держа в руке ордер на арест. Как раз такого, какими они и выглядели в те годы.

Порой мне даже хочется, чтобы они наконец заявились. Избавили бы меня от моих мучений. Однако никто не приходит. И я стою у окна, пытаясь заставить себя вернуться наверх и снова сесть за работу. Но тело не желает подчиняться. Я словно приросла к этому месту. Это мой позорный столб. Я возвращаюсь к тому, с чего все началось.

Пол очень тревожится за меня. Я вижу это по его глазам, чувствую по голосу.

– А когда ты последний раз виделась с мистером Великолепным? – спросил он меня нынче утром.

Это наша с ним общая шутка. Мистер Великолепный – это доктор Брентон, наш чудесный семейный врач, а нарекание его разными забавными прозвищами просто облегчает разговор о моем состоянии.

– Да уж давно, наверное, – отозвалась я. – Надо бы записаться к нему на прием.

– Отличная мысль, Эм, – поддержал Пол. – В последнее время тебе было намного лучше, но, может, уже пора скорректировать курс таблеток?

Так мы обычно и говорим о моих тревожных расстройствах. Точно это головная боль или что-либо подобное. То, чего никто не стыдится.

Но я не собираюсь пока звонить к нему в приемную. Записаться-то мне нетрудно, однако, когда я прихожу к мистеру Великолепному за новым рецептом, он любит потолковать о моих переживаниях, а я сейчас к этому попросту не готова. В последний раз, когда я у него была, доктор Брентон обмолвился, что мне бы неплохо кому-то показаться – «дельному специалисту», как он сказал, – но я ответила, что не вижу в том нужды. Я рада бывать у него на приеме, потому что мне приходится лишь сидеть да болтать в отведенные восемь минут, после чего он выдает мне рецепт.

А вот специалист захочет выяснить обо всех моих взаимоотношениях. О том, что я испытываю к Джуд и к своему отсутствующему, неизвестному отцу.

Мне пришлось бы поведать ему, как когда-то подростком я отправилась искать своего папу. Но я не могу этого рассказывать. Потому что я не могу рассказать ему все. От одного потянется ниточка к другому – и это будет означать, что распустится вся сеть.

Я пытаюсь прикинуть, как это будет происходить. Просто на всякий случай. И даже вслух произношу: «Все началось с Уилла. Точнее, все началось несколько раньше, однако именно появление Уилла подвигло меня к поискам истины». Но тут, насколько я понимаю, я подхожу к опасной зоне.

В тот день, когда я решила заняться поисками своего отца, мы сильно поскандалили с Джуд. Уилл тогда полностью перевернул все наше существование. Джуд рядом с ним сделалась совершенно одержимой. Он всецело завладел ее жизнью – а следовательно, и моей. Мы не могли что-либо предпринять или куда-то поехать, не спросив Уилла, что он думает на этот счет и не желает ли отправиться с нами.

Помню, мать гораздо чаще стала петь в ванной, а от ее любимого ароматического масла «Aqua Manda» мне делалось душно даже за дверью. Я научилась игнорировать ее призывы к ней зайти – с удовольствием отвергая эти ее примирительные шаги. Говорить она способна была только о нем. Мне даже было любопытно, сколько ее клиентов так и остались за решеткой из-за этой нелепой зацикленности Джуд.

Я поделилась этим с Гарри, и она сказала, что Джуд ведет себя как исступленная фанатка. Мне это неприятно было слышать. Не понравилось, что она так отозвалась о моей матери. Одно дело, когда я сама называла вещи своими именами – и совсем другое, если это делал кто-то другой.

Я не стала делиться с Гарри тем, что слышала, как Джуд рассказывает нашей новой соседке Барбаре, девушке с ее фирмы, о том, как она впервые переспала с Уиллом на одном из Майских балов[14]. Барбара сказала, что это звучит очень романтично, мне же показалось – просто пошло. Моя мать была уже слишком в возрасте, чтобы об этом болтать.

Джуд определенно менялась. Прежде она была очень серьезной, сосредоточенной на том, что сама называла «важнейшими в жизни вещами», – и я всегда полагала, что тоже числюсь в этой категории. На меня она явно возлагала большие планы: член кабинета министров, военный врач, нобелевский лауреат – все это обсуждалось, разумеется, в шутку, но я все равно понимала, что она ожидала от меня не малого.

Между нами сложилось то, что Джуд называла «взрослыми взаимоотношениями». Под этим подразумевалось, что мы с ней беседовали о политике, о новых книгах, о фильмах, которые она посмотрела. Она рассказывала мне о своих адвокатских делах и о тех скверных ситуациях, в которые втягивают людей авторитарные системы. Мы не говорили с ней ни о поп-звездах, ни о парнях, ни о подростковых прыщиках. Все это был мой отдельный мир, существовавший в моей комнате или в телефонной будке. Кухня же была тем местом, где мы постоянно общались с матерью на «серьезные темы».

Но тут вдруг я совершенно перестала ее интересовать. Она занята была тем, что брила ноги да разыскивала в недрах своего комода подходящие друг другу детали нижнего белья, перерывая целые слои старых трусов и заношенных лифчиков.

Однажды вечером, когда я сидела в кухне за уроками, мать предстала передо мной на обозрение в своем новом платье.

– Ну и как тебе это, Эмма? – спросила Джуд.

– А ты не старовата ли, мам, чтобы ходить на люди без бюстгальтера? – отозвалась я, использовав запрещенное ею слово на «м». В этот момент я ее просто возненавидела. Она была так красива и счастлива – и ко мне это не имело никакого отношения. – Одна дамочка с нашей улицы – та, что так нравится Уиллу, – никогда его не носит, и выглядит она при этом отвратительно.

– Ах ты, маленькая сучка! – вспылила Джуд. До этого она ни разу не обзывала меня этим словом. Да и не было, пожалуй, прежде такой надобности. Я тоже, видимо, в ту пору претерпевала изменения.

Как только Джуд ушла, хлопнув за собой дверью, я отправилась к телефону-автомату в самом конце улицы. Было восемь вечера, и телефонная будка скрывалась в пятне полумрака между двумя фонарями. Освещала ее разве что древняя и тусклая лампочка-«груша», являя взорам покрывавший все внутри никотиново-желтоватый налет, пятна мочи и окурки самокруток. Бетонный пол там, казалось, никогда не просыхал и был сильно заляпан по углам, как будто последний посетитель будки только что застегнул штаны и вышел. И все же я очень любила эту телефонную будку. Это было мое частное пространство. Дома у меня, конечно, имелся телефон – висел на стене в прихожей, – но там каждый мой разговор скорее напоминал общественный форум, в котором Джуд была активным слушателем, готовым в любой момент включиться в обсуждение.

Я пристроила свои монетки на металлической полочке монетоприемника, сняла трубку и стала набирать номер.

К телефону подошел отец Гарри, и я спросила его, не могу ли я с ней поговорить. Разговаривала я всегда очень вежливо, своим самым что ни на есть «взрослым» голосом. Отец подружки терпеть не мог, когда я отвлекаю ее от домашних заданий, но я прикинулась, будто звоню по какому-то школьному вопросу.

Обычно он ворчал, что не понимает, как это мы не наговорились за все то время, что сидели вместе в школе, но все же уступал и звал Гарри к телефону.

В трубке послышалось, как подружка громко топает вниз по лестнице, и тут же раздался ее высокий резкий голос:

– Папа, хватит подслушивать мои разговоры! Это мои личные дела.

Я рассказала ей, что Джуд обозвала меня сучкой, и Гарри тут же вскипела. Ее всегда заводили чужие неприятности.

– Меня уже воротит от Джуд с Уиллом, – сказала я.

– Да уж, понимаю, – отозвалась Гарри, но я знала, что у нее к этому есть свое отношение. Проблема была в том, что Гарри втайне – а порой не так уж это и скрывая – была влюблена в Уилла.

Она как-то обмолвилась, что он сексуальный.

– Гарри, ты что! Он же такой старый! – возмутилась я, когда она впервые мне в этом призналась.

Я не стала ей говорить, что от слова «сексуальный» у меня внутри все словно скручивается водоворотом. Я пыталась ненавидеть Уилла за то, что он так бесцеремонно ввалился в нашу жизнь, и все же мне по-прежнему было приятно, когда он мне улыбался или заговорщицки подмигивал. Я ничего не могла с собой поделать.

В мои мысли ворвалось короткое «пиканье», дававшее понять, что три минуты разговора истекли, и я поспешно сунула в прорезь остававшуюся у меня десятипенсовую монетку, чтобы обсудить «светские» похождения Гарри. Сама-то я просто составляла ей везде компанию.

Помню, она однажды стащила у отца из кармана брюк купюру в пять фунтов, чтобы купить себе новую кофточку. На эту кражу она пошла, только чтобы впечатлить Малкольма Бейкера, свое последнее увлечение. Он будто бы улыбнулся ей в автобусе, и теперь Гарри всей душой настроилась на медленный с ним танец в подростковом диско-клубе.

Для меня любовные романы существовали лишь на страницах моих личных тетрадей и дневников. В реальности я не отваживалась на любовь или страсть, неуверенная в своей внешности и не считая себя очаровательной, – и не имея ни малейшего желания разведывать это на деле. У меня были, конечно, неумелые и невинные поцелуи позади нашего клуба, навеянные рассказами из Jackie[15], – но все же мне куда больше нравилось самой писать о любви, о томных и страстных воображаемых любовниках. В моих рассказах царила полная безопасность. И к тому же было меньше слюней.

А еще мне Гарри прочитала ужасающую лекцию насчет потери невинности. Она рассказала, что сделала это, отдавшись приятелю Малкольма Бейкера после рождественской дискотеки, и я стала расспрашивать, как это прошло у нее.

– Больно было?

– Сущие муки! Прям кровавая агония! Но от этого потом делается лучше, – добавила Гарри, плюхаясь на место № 6 наверху даблдеккера. Я знала, что она скорее всего и занималась-то этим только раз, но не стала заострять на том внимания. Ей так нравилось быть моей старшей и умудренной опытом подругой.

– Агония? Ничего себе! Господи, я, может, уж лучше подожду пока. Хочешь? – предложила я ей чипсы с сыром и луком, и мы легко переключились на обсуждение своих любимых вкусов.

Вскоре Гарри нажала на звонок и быстро сбежала по лесенке, чтобы выйти из автобуса. Даблдеккер тяжело покатился дальше, и она, подняв голову, помахала мне рукой.

Гарри давно уже считала, что причина моих неудачных попыток найти себе бойфренда – это отсутствие у меня отца.

– У тебя и мужчин-то рядом нет, Эмма. Немудрено, что ты так робеешь с парнями, – сказала она мне, когда мы за несколько месяцев до этого последний раз обсуждали эту тему.

Кстати, ее была идея, чтобы я подняла этот вопрос дома. Так я и поступила. Стараясь сохранять спокойствие, я заявила, что половину своей ДНК я получила от моего таинственного отца и хочу знать, кто он. Джуд восприняла это буквально с ужасом.

– У тебя есть я! – вскричала мать. – А ему ты вообще не интересна!

Потом она сказала, что у него уже наверняка другая семья и что, нарисовавшись перед отцом, я только создам ему лишние проблемы.

– Ему же придется объяснять своей новой жене, кто ты такая.

В тот же вечер, после разразившегося дома скандала, Гарри мне сказала:

– Ну их в задницу, Эмма. Тебе нужен нормальный родитель. Давай лучше пойдем и отыщем твоего отца.

И я с ней согласилась.

Дождавшись, когда Джуд в очередной раз не было дома, мы с Гарри поднялись к ней в комнату, чтобы обыскать ее вещи на предмет каких-то писем и фотографий ее давнишних кавалеров. Боясь, что мать вернется и нас застукает, я дежурила возле двери, а Гарри шарила кругом. Я уже начала брюзжать, чтобы она прибрала все как было, когда в самом конце дневника Джуд за 1968 год подруга нашла исписанную каракулями бумажку. В ней было имя «Чарли», ниже шел адрес в Брайтоне.

– Нам надо туда съездить, – сказала Гарри. – Время как раз подходящее, к тому же это не так уж далеко, – добавила она, как всегда сама практичность.

По мне, так все это разворачивалось как-то чересчур быстро, но коли уж я ступила на этот путь, то мне казалось, сворачивать с него было уже слишком поздно.

26

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Эмма

Собиралась заняться уже шлифовочной вычиткой книги, что сейчас редактирую, однако мысли разбегаются, и я никак не могу сосредоточиться на читаемом предложении. Начальница сообщила мне по электронной почте, что в ближайшей воскресной газете предполагают поместить начало этого опуса, и мне надо как угодно извернуться, чтобы мои издатели смогли продать прессе права на публикацию по частям.

Я послала в ответ имейл с обещанием сдать ей книгу к концу завтрашнего дня – но никак не могу сконцентрироваться на тексте. Взгляд словно сам собою уплывает от экрана. В итоге я встаю, делаю себе чашку чая и сажусь перед компьютером снова, твердо нацеленная включиться в работу. Однако чай возле меня остывает, экран гаснет, «засыпая», а я все сижу, думая о том, что все могло бы сложиться иначе, если бы тогда, в 1984-м, мы с Гарри все-таки нашли моего отца. Если бы тогда в Брайтоне все это и закончилось.

Но, разумеется, такого не случилось.

Я чуть не рассмеялась, припомнив, как все начиналось – две глупые школьницы отправились в приключение, – хотя на самом деле смешного ничего тут нет.

Гарри все как следует спланировала. Мы подделали себе записки в школу: что у меня якобы вскоре после полудня прием у стоматолога, а подруга будто бы приболела.

– Поскольку мы с тобою в разных классах, они не просекут. Скажу, что у меня болезненные месячные, потому что миссис Кэрр не выносит подобных разговоров.

Бедная миссис Кэрр! Ей было уже, наверно, лет под сто, и, будучи классным руководителем моей подруги, она, должно быть, видела в Гарри свой тяжкий, несносимый крест.

Для поездки моя подружка выбрала четверг, потому что в тот день по расписанию были сдвоенные уроки физкультуры, так что мы могли спокойно смыться из школы во время ланча. И вот наконец мы оказались на железнодорожной станции, и наш план вот-вот должен был претвориться в жизнь.

Словно сейчас вижу, как мы там стоим! Двое совсем еще детей. Я напряженно молчу, мысленно сосредоточившись на нашей затее и стараясь не думать о том, что скажу отцу. В голове мелькают сразу множество вопросов, и от этого мне делается нехорошо.

Гарри же говорит, что это всего лишь первый шаг и не надо строить на то особых надежд. Я отвечаю, что ничего и не строю – однако мне очень трудно этого не делать.

Дело в том, что мой отец так долго существовал лишь в моем воображении, что мне уже стало сложно воспринимать его как реального человека. Я все время спрашивала себя, похожа ли я на него, и, разглядывая себя в зеркале, думала о том, какие черты у меня от него. Некоторые говорят, будто я похожа на Джуд, но сама я никогда так не считала. Ее тогдашние подружки утверждали, что у нас одинаковые глаза. Ну да, они у нас у обеих голубые.

Трудно было сказать, что я чувствовала, отправляясь на поиски отца. Волнение, да – но в то же время совершенно жуткий страх. Гарри я этого не говорила. Считая кого-то «недозрелым хлюпиком», она всегда делала обидную презрительную мину.

Я заранее боялась того, что он вообще не захочет меня знать, как это и прогнозировала Джуд, но все равно всегда воображала, как отец меня крепко обнимет – словно в тех историях о воссоединении людей. Словно в фильме «Хайди»[16]. Когда я думала об этом, то чувствовала покалывающий холодок и мне хотелось плакать, и тогда я писала об этом в своем дневнике. Излив там свои переживания, я сразу чувствовала себя лучше. Мои чувства на бумаге всегда были в безопасности.

Гарри же никогда подобная «безопасность» и не требовалась. Она любила волнение и азарт, ей нравилось попадать в разные переделки. И в большинстве случаев все было нормально – я просто наблюдала за ней со стороны и подставляла плечо, чтобы той было где поплакать, если все пошло не так. Как тогда, когда Гарри начала встречаться с появившимся в нашей округе зловещим байкером. Ее родители были вне себя, а отец даже наведался к тому байкеру домой и предупредил, что если еще хоть раз увидит того возле своей четырнадцатилетней дочки, то сразу отправится в полицию. Гарри тогда два дня была в слезах.

Однако в тот январский день 1984 года, в тот самый четверг, когда мы сбежали из школы, героиней дня была именно я. Гарри сказала, это мой «великий день», но сама я, кажется, скорее предпочла бы два урока физкультуры.

В поезде по пути в Брайтон мы, помнится, достали наши коробочки с ланчем: у Гарри был белый хлеб с ветчиной и капустный салат, а у меня – нарезанная домашняя буханка из цельнозерновой муки, промазанная хумусом. Занявшись едой, обе мы сразу попритихли. Мы словно внезапно осознали, что все это делаем на самом деле, и от этого даже немного закружилась голова.

– А что, если он окажется толстым и лысым, с банкой пива в руке? – спросила вдруг Гарри.

– А что, если он какой-нибудь миллионер? Или байкер? – парировала я.

Подружка стрельнула в меня взглядом.

– А может, у него десяток детей и живет он в муниципальном доме? – ответила она.

У Гарри, несмотря на ее репутацию вечной смутьянки, порой проскальзывали совершенно консервативные представления о жизни. Мне кажется, это в ней сказывалось влияние матери. Джуд, помнится, говорила, что миссис Гаррисон «вся в мехах, но без трусов». В ту пору я совсем не понимала, что это означает, но мне было очень смешно.

Как бы то ни было, я не стала озвучивать мысль: «А что, если он не захочет меня знать?» – но все равно продолжала только об этом думать и выкинула свой надкусанный сэндвич в мусорный бачок в туалете.

Когда поезд подъехал к нужной нам станции, мне не хотелось из него выходить. Ноги словно превратились в желе, и Гарри силой стянула меня с места и подцепила под руку.

– Пошли-ка. Давай просто пойдем и посмотрим, кто там живет. Мы можем и не говорить, что ты ищешь своего давно утраченного отца, пока сама не будешь к этому готова. И если они нам совсем не приглянутся, то пойдем, значит, и купим себе на пирсе сахарной ваты. Годится?

Я кивнула.

Указанный в записке адрес привел нас к большому дому на довольно фешенебельной улице, отступавшему в глубину участка, подальше от набережной. Однако выглядел он совсем не так, как соседние дома. Окна в нем оказались заколочены, а садик перед домом весь зарос и был закидан пустыми бутылками.

– Никто тут не живет, Гарри. Пошли отсюда, – сказала я, обрадовавшись тому, что эта пытка закончилась, так и не начавшись.

Но Гарри не желала ничего и слышать.

– Давай-ка не кисни. Мы что, зря такой путь проделали? Хотя бы постучимся.

И она пошла к двери, я же осталась дрожать в испуге у калитки, готовая сбежать при первом признаке опасности.

– Никто не отвечает! – крикнула мне Гарри.

Она уже готова была уйти, когда дверь вдруг отворилась, и в проеме появился высокий мужчина, протиравший глаза, будто ото сна.

– Да? Чего вы хотите? – спросил он.

– Скажите, вам знакома Джуд Мэссингхем? – прямо в лоб спросила Гарри.

Мужчина внимательно посмотрел на нее и рассмеялся.

– Джуд Мэссингхем? Господи! Вот это да! Просто взрыв из прошлого! Уж больше десяти лет прошло. Если и не все двадцать. Она была моей сокурсницей. И женщиной Чарли. Ну а вы сами кто такие?

Мужчина был совершенно худой, в узких черных брюках с широким коричневым ремнем, на котором пониже пупка красовалась причудливая пряжка. Сквозь его рубашку – из какого-то очень тонкого, просвечивающего материала, несмотря на то, что на улице изрядно подмораживало, – виднелось нечто вроде медальона, свисавшего с шеи на кожаном шнурке.

Итак, он знал Чарли. «Он знает моего отца!» – шепнул радостно голос у меня в сознании.

Гарри тем временем вовсю с ним болтала, объясняя, что я дочь Джуд и что я разыскиваю своего отца. Тогда он долгим взглядом уставился вдоль дорожки на меня, и мне стало любопытно, о чем он думает. Несколько мгновений никто не говорил ни слова, наконец он произнес:

– Я, кстати, Даррел. Давайте-ка лучше пройдем в дом.

Что мы и сделали.

Я до сих пор помню царивший в том доме запах: застарелое амбре масла пачули, на который накладывался сильный дух копоти. Запах удушливый и мускусно-терпкий, точно от старой хипповской афганской дубленки. К тому же там было так темно, что я то и дело обо что-то спотыкалась. Я не была уверена, что это не человеческие фигуры, а потому мне сделалось страшно.

– Электричество опять вырубили, – посетовал Даррел. – Кто-то снова забыл заплатить.

– А почему тут окна заколочены? – поинтересовалась Гарри.

– Чтобы не влезли мародеры, – усмехнулся он. – Это сквот, милая.

– Да ну! Никогда еще не бывала в сквоте, – словоохотливо ответила Гарри.

Я же за все это время не вымолвила ни слова. Мне в голову не приходило, что сказать, кроме вопроса: «Вы знаете, где сейчас мой отец?», без конца крутящегося в мозгу. Можно представить, каково это!

Потом он повел нас выпить кофе в кафешке чуть дальше по улице, чтобы мы могли поговорить, и я все никак не могла отвести от него глаз.

Когда официантка принесла наш заказ, он придвинул ко мне по столу колу и сказал:

– Эмма. Чудесное какое имя. Я очень хорошо помню твою мать. Она была такая красивая и всегда мне очень нравилась. Но она была подруга Чарли.

Не знаю почему, но я тогда расплакалась, и Гарри стало очень за меня неловко.

– Хватит уже, Эмма, – пробурчала она, протягивая мне сразу несколько салфеток, вытянутых из диспенсера.

Но мне было никак не успокоиться, а потому я вышла наружу и, пока Даррел расплачивался, простояла с Гарри на тротуаре.

– Пойдем-ка, – сказал он мне, выйдя наконец наружу и взяв меня за руку. – Прогуляемся немного, поболтаем о Джуд.

Гарри посмотрела на меня тяжелым взглядом. От ее общества явно избавлялись, и ей это совсем не нравилось. Обычно оставляли как раз меня, когда она умахивала куда-то со своим новым кавалером.

– Тогда встретимся на этом же месте. Нам надо успеть на четырехчасовой поезд до дома, – чуть не прошипела она мне.

– Доставлю вовремя, – кивнул Даррел и повел меня прочь.

27

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Кейт

Когда они уже уходили, миссис Ирвинг обоих поцеловала на прощание. Джо с удивлением воспринял столь внезапное сближение, но Кейт этого вполне ожидала. Они оказались посвящены в самые глубокие переживания и тайные мысли Анджелы, и в этот момент оба казались ей очень близкими друзьями. Порозовев от смущения, Джо неловко качнулся назад, высвобождаясь из неожиданных объятий, Кейт же крепко обняла хозяйку в ответ.

– Огромное вам спасибо, Анджела. Я знаю, как вам тяжело, но держались вы просто изумительно, – сказала Кейт уже в самых дверях. – Я попозже позвоню, чтобы узнать, когда лучше прийти фотографу. Берегите себя. И помните: если позвонит еще какой корреспондент – «Никаких комментариев».

Анджела просияла широкой улыбкой. Нахлынувший на нее катарсис после исповеди до сих пор выплескивался через край.

– Вы же мне первыми позвонили, Кейт, так что я буду рада общаться только с вами.

По пути сюда Кейт собиралась предложить той деньги ради гарантии эксклюзивности информации. Если младенец со стройплощадки и впрямь окажется Элис Ирвинг, это будет ударный материал, за которым тут же ринутся и другие. Она даже на всякий случай прихватила с собой пустую форму контракта. Однако, уже несколько минут посидев перед Анджелой, поняла, что одно упоминание оплаты вмиг разрушит возведенный между ними мост. Этой женщине не интересно было срубить с кого-то денег. Ей хотелось выяснить, что же произошло с ее ребенком, и ничего больше. Так что приходилось ей просто доверять.

В машине Джо не проронил ни слова. Видимо, приобщенность к чужой личной трагедии заглушила его привычную трескотню.

– Ты в порядке? – спросила его Кейт. – Славно поговорили, правда? Хотя нет никаких решительных свидетельств того, что это и есть тот самый ребенок. Господи, хоть бы это оказалась Элис!

– Да уж, – отозвался Джо. – Как она переживет, если это будет не так! Бедная женщина…

Кейт протянула к нему руку и крепко сжала его ладонь.

– Возможно, это и Элис, Джо, но шансы все равно пока слишком малы. Так что не следует особо горячиться, пока в полиции не сделают анализ ДНК Анджелы и найденных останков. Если там выявится соответствие, то будем знать, что они родственники.

Джо молча кивнул.

«А его нешуточно проняло», – подумала Кейт.

– Давай-ка завернем куда-нибудь, выпьем по чашке чая и позвоним Бобу Спарксу. Сдвинем дело с мертвой точки.

Голос у снявшего трубку Боба был рассеянный.

– Спаркс, – бесцветно произнес он.

Кейт улыбнулась. Его исключительная немногословность становилась едва не карикатурной.

– Боб, это Кейт. Я в Винчестере. Ездила повидаться с Анджелой Ирвинг.

Тон у детектива-инспектора мгновенно изменился.

– О, привет, Кейт, очень рад тебя слышать. Ну и как она? Что сказала?

– Она убеждена, что найденные останки – ее Элис. Но это всего лишь ее внутреннее чутье. Никаких конкретных фактов. Она не может припомнить ничего, что связывало бы ее с тем местом, где нашли тело.

– Несчастная женщина, – молвил Спаркс. – Нельзя винить ее в том, что после стольких лет неизвестности она так хочет, чтобы это оказалось ее дитя. А что слышно от криминалистов?

– Ничего пока. Сейчас надо, чтобы в Столичной полиции протестировали образцы ДНК Анджелы. Я хотела позвонить детективу, что ведет дело со стройплощадкой, и предложить это сделать ему, но тут подумала…

– Что ты подумала, Кейт? Похоже, ты хочешь попросить меня о какой-то услуге? – усмехнулся Спаркс.

– Будет куда убедительнее, если позвонишь ты. Они терпеть не могут, когда им что-то советуют газетчики. К тому же как раз ты первый и навел меня на Анджелу. И Элис, кстати, умыкнули в твоем округе…

В трубке повисла тишина. Пауза длилась так долго, что Кейт уже решила, оборвалась связь.

– Я могу это сделать только в том случае, если миссис Ирвинг сама со мною свяжется и спросит об этой находке, – сосредоточенно проговорил Спаркс. – Не хочу никому наступать на ноги.

– Тогда я сейчас ей позвоню и дам твой номер, – торопливо подхватила Кейт, пока Боб не передумал.

– Только не мобильный, – предупредил Спаркс. – Передай, чтобы она позвонила мне в отделение, через коммутатор. И, разумеется, не в два часа ночи.

– Разумеется. Как поживает Эйлин? – спросила Кейт, стараясь изобразить искренний интерес. Судя по слухам, бродившим среди криминальных хроникеров, супруга Спаркса не очень-то одобряла его круглосуточную полицейскую работу.

– Эйлин? Да, знаешь, отлично. Сыта, конечно, по горло моими трудовыми буднями. Да и я, в общем-то, тоже.

– Да, кстати, Боб, – быстро спросила Кейт, – ничего не выяснил насчет инспектора Ригби?

– Ах да, извини, совсем забыл тебе сказать. Он жив-здоров, управляет клубом классических автомобилей близ Эшера.

– Отлично. А у тебя, случайно, нет его адреса?

– Ты же знаешь, я не смею разглашать подобную информацию, но не сомневаюсь, что журналист с твоими задатками легко сумеет его найти. – Кейт даже различила в его голосе улыбку.

– Найду, конечно, – сказала она. – Большое тебе спасибо, что это разузнал.

– Ну ладно, я свяжусь с тобой, когда мне отзвонится Анджела Ирвинг.

И связь сразу оборвалась.

– Тогда пока, – произнесла Кейт.

Тут же она набрала номер Анджелы, чтобы сообщить ей то, что смогла узнать, и убедить ее как можно скорее позвонить детективу-инспектору Спарксу. В голосе у пожилой женщины слышались сильное волнение и признательность, и Кейт даже попыталась немного умерить в ней прилив адреналина.

Следующий ее звонок предназначался Терри. Кейт уже знала, что, если она «не отметится», начальник позвонит ей тогда, когда она меньше всего будет этого ждать. Ей же хотелось быть готовой к этому разговору и даже его упредить.

– Кейт, ты где сейчас? – таков всегда был его первый вопрос, даже притом что он всегда отлично знал, где работают его репортеры. Тон у Терри всегда был таким обличительным, будто они вечно сбегали куда-то без предупреждения.

– В Винчестере, Терри. Расследовала кое-какие зацепки. Я тебе говорила.

– А-а, ну да, – отозвался он.

Ее шеф явно был не в духе. Вероятно, он только что получил разнос от главного редактора в связи с бюджетом раздела новостей, и Кейт про себя ругнулась, что так не вовремя попала.

– Так и где доказательства, что это действительно дитя Ирвингов? – недовольно спросил Терри. – Это же чистой воды спекуляция. Послушай, Кейт, мне нужна резонансная новость, а не пустое промахивание по цели, которое не заставит наших читателей шариться по интернету. Так что забудь. Больше нас это не касается. Сейчас куда лучше прокатывают члены королевской фамилии и разные знаменитости. Вот чего хотят наши читатели…

Кейт дала ему как следует выговориться. Прервать Терри означало, что это пустословие продлится еще дольше. Когда редактор наконец умолк, она сказала:

– Да ладно, Терри, из этого может выйти сногсшибательный материал. Ты представь: газета The Post решает наконец сорокалетнюю загадку исчезновения малютки! Если Анджела и впрямь окажется его мамой, у нас будет к ней гарантированный эксклюзивный доступ. Читателям такое страшно нравится. Давай я все напишу, а потом посмотрим, что ты на это скажешь. Хорошо?

Изобразить в конце послушного подчиненного, чтобы Терри считал, что он по-прежнему правит балом, было очень старой ее уловкой. Но тем не менее это всегда срабатывало.

– Хорошо, хорошо. Так ты уже обратно едешь?

– Только выехали. Но мне на дорогу надо два часа, к тому же по пути хочу еще кое к кому наведаться – к тому копу, что изначально расследовал это дело. Так что в редакцию уже нет смысла возвращаться. Я напишу все дома и ночью перешлю. Удачи тебе с нынешним выпуском, – добавила Кейт. – Главное – не забудь вставить про венозные руки Мадонны. Это гарантированный успех.

– Да, естественно, – невесело усмехнулся Терри. – Слушай, окажи мне одну услугу – позвони своей дамочке из Кенсингтонского дворца. Вдруг узнаешь там что-нибудь такое, что способно украсить номер?

– Сейчас сделаю. Перезвоню тебе чуть позже.

– Звучит пугающе, – подал голос Джо, когда она отключила связь. – У нас неприятности?

– Не глупи, парень, – отозвалась Кейт. – У нас с тобой ударный материал. Просто надо, чтобы Терри немного переварил эту идею. Так, мне надо позвонить одному источнику.

Она набрала мобильный номер Флоры.

– Привет, Флора, как поживаешь? Подумала вот: дай-ка тебе звякну – узнать, как у тебя дела. Давненько что-то не разговаривали… – И понеслось «бла-бла-бла».

Ее источник в королевском дворце, похоже, был очень рад услышать Кейт. Флора любила поболтать и не упускала возможности узнать последние газетные сплетни. Кейт даже представила, как в рабочем кабинете у принца Уильяма та с удовольствием обронит последнюю новость о состоянии брака какого-нибудь издателя.

Кейт внимательно слушала, как Флора возмущалась одним из заголовков в The Sun, как рассказывала ей, что один из младших членов королевской фамилии делается уже более царственным, нежели сама королева. Потом, точно выдав неназойливую подсказку для прессы, Флора обмолвилась об увольнении одной королевской горничной.

– Представляешь, эта дурочка воровала – и сбывала краденое на eBay! Вы же не станете разглашать имена, правда? – сказала Флора. От ее возмущения на линии даже слышались какие-то скрипы.

– Нет, ни в коем случае. Что ж она могла такое там спереть? Какие-нибудь вермееровские полотна? Хотя нет, такое в сумочке не унесешь, – как можно непринужденнее защебетала Кейт. Не хотела спугнуть свою говорливую знакомую. – Представляю, какой для всех шок! А кто там все это расследует? Когда ее судить-то собираются?

Когда наконец вдосталь перешерстили новость Флоры, Кейт ее поблагодарила за разговор и, пообещав напоследок где-нибудь уютненько посидеть за ланчем, распрощалась и сбросила связь.

– Ты мой чудный пупсик! – торжествующе произнесла она, совсем забыв, что рядом сидит Джексон.

Тот заметно встревожился.

– Извини, не ты. Я тут надыбала подарочек для дядюшки Терри.

28

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Анджела

Забавно, что именно молодой парнишка, а не маститая журналистка задал вопрос, которого она с ужасом ждала: почему она считает, что найденное на стройплощадке дитя и есть Элис. Анджела не могла этого объяснить рационально. Ни ее саму, ни ее малютку вроде бы абсолютно ничто не связывало с Вулвичем, и она думала, газетчики сразу от нее отмахнутся. Однако те этого не сделали.

– Это Джо, мой стажер, – пренебрежительно представила его Кейт, когда они только явились.

И все же именно этот мальчик копнул по-настоящему. На все прочие вопросы ей уже доводилось отвечать.

Когда Кейт сказала, что хочет узнать «всё», Анджела было заколебалась – будто снова, как много лет назад, перед ней внезапно оказались полицейские детективы. Но все же она быстро совладала с собой. В том-то и есть главная проблема общения с журналистами. Никогда не знаешь, где именно они начнут доискиваться. И она решила сама упомянуть о решении полиции ее проработать, пока этого не сделал кто-либо другой. Сей факт изрядно освещался в прессе, так что Анджела была уверена, что журналистка обо всем этом уже читала.

К тому же ей совершенно нечего было скрывать.

Просто полицейские тогда были сильно раздосадованы из-за полного отсутствия улик, только и всего. Не найдя ничего другого, они взялись за нее. Так объяснил ей это Ник перед самым их приходом. И все же ни он, ни она не были готовы к тому, что происходит в их доме.

Прежде чем заявиться к Ирвингам, они позвонили, и Ник, коротко поговорив с вежливым инспектором и повесив трубку, пришел из холла в гостиную.

– Они хотят приехать к нам поговорить, Энджи. Думаю, ничего там особенного, – с легкостью сказал он, но она-то видела, что Ник очень взволнован.

– Что значит «ничего там особенного»? – спросила Анджела. – Может, появилась какая-то новая информация? Может, они что-нибудь нашли?

– Нет, родная, – ответил Ник, беря ее за руку. – Инспектор Ригби сказал, что хочет с нами поговорить в спокойной обстановке.

Прибывший вскоре офицер привел с собой двоих своих людей, и пока Анджела с Ником сидели и беседовали с ним в гостиной, остальные обыскивали дом. Когда детектив-инспектор Ригби стал задавать ей вопросы, Анджела сперва застыла в оцепенелом молчании, не в силах что-либо ответить.

– Миссис Ирвинг, когда вы последний раз видели Элис? – спросил он, впервые за все время не назвав ее Анджелой, и Ник мгновенно взвился.

– Что за вопросы такие? – излишне громко возмутился он. – Вам и так отлично известно, когда Анджела последний раз видела свое дитя.

– Успокойтесь-ка, мистер Ирвинг, – велел Ригби. – Мы просто хотим быть абсолютно уверены, что у нас верно записаны все обстоятельства дела. Видите ли, у нас имеется всего только один свидетель, и нам необходимо все тщательно проверить.

– Один свидетель? Когда Анджела закричала, к ней прибежали восемь или девять человек.

– Да, но это было после того, как вы сказали, что ребенок пропал, – обратился он уже к Анджеле.

Она даже не подняла глаз.

– Сказали, что пропал?! Вы что вообще хотите этим сказать?! – разорался Ник. – Наша дочка исчезла! И кто-то, надо думать, ее забрал. Как сами вы, черт подери, это объясните?!

Анджела потянулась к мужу, чтобы взять его за руку. Чтобы он прекратил задавать вопросы, на которые она не желает слышать ответ.

И тут Ник первый раз после прихода полиции внимательно на нее поглядел. Интересно, что он в ней увидел? Или что хотел разглядеть?

Анджела знала, что вовсю плачет – но теперь она будто наблюдала свою реакцию со стороны. Как тогда, в больнице, после исчезновения Элис. Когда прибежали медсестры, она чувствовала себя совершенно отрешенно. Медики сочли, что она переживает шок, однако полиция восприняла это иначе.

– Почему она даже не плачет? – тихонько тогда сказала стоявшая в дверях палаты женщина-полицейский своему коллеге. – Если б у меня дитя пропало, я бы просто бесновалась.

Но Анджела не в состоянии была что-либо изображать. Все ее силы были брошены на то, чтобы вообще дышать, чтобы продолжить жить. Но никто вокруг, похоже, этого не понимал. А теперь перед ней сидел полицейский, предполагавший, что, возможно, это она сама избавилась от своего ребенка.

– Инспектор, – выдавила она с трудом.

Тот подался вперед в кресле.

– Да, миссис Ирвинг?

– Инспектор, последний раз я видела Элис в ее люльке, когда уходила принять душ. Я говорила вам это, когда вы только приехали в больницу.

Полицейский кивнул.

– Почему же вы оставили ребенка одного?

Прежде он этого вопроса не задавал. Мол, что же вы за мать-то такая?

– Мне нужно было помыться. Я пошла в душевую. Элис спала, – запинаясь на каждом слове, ответила Анджела.

Тогда детектив поглядел на Ника:

– В какое время вы с сыном покинули больницу?

– Почему вы все задаете одни и те же вопросы? – снова вскинулся Ник. Но голос его сделался немного спокойнее, прежний гнев как будто выгорел. – Зачем?

Инспектор Ригби потер ладони на коленях.

– Нам надо убедиться, что мы ничего не упустили, мистер Ирвинг. Иначе вы сами же нам этого не простите.

Анджела кивнула. Она точно не смогла бы такое простить.

– Миссис Ирвинг, – вновь обратился к ней детектив-инспектор. – Что бы вы сказали о своих чувствах к Элис?

В комнате повисла тишина, слышалось лишь прерывистое дыхание Анджелы.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – произнесла она наконец. – Что я чувствовала к своему ребенку? Я любила ее.

– Любили? – переспросил полицейский.

– Да, любила. Почему вы пытаетесь сбить меня с толку?

– А вы, мистер Ирвинг? Что вы испытывали по отношению к Элис? – спросил Ригби. Совершенно обычным тоном, без всякого драматизма.

Ник откинулся назад в кресле.

– То же самое. Извините, инспектор, я просто очень устал и толком не соображаю. – Голос его был тихим и измученным, и Анджела вновь взяла его за руку.

Между тем инспектор нервно кашлянул, прочистив горло.

«Что-то есть еще», – подумала Анджела, непроизвольно схватившись за край дивана, точно могла вот-вот упасть.

– Я так понимаю, в вашем браке имелись некоторые проблемы, – наконец решился инспектор Ригби.

Анджела подняла на него взгляд.

– В каждом браке есть свои проблемы, – сказала она, выпустив руку Ника.

– А какие проблемы появились у вас? – осторожно спросил инспектор.

– Спросите об этом лучше Ника, – ответила Анджела и закрыла глаза.

Словно из другой комнаты, она услышала голос мужа, который запинаясь признался детективу в том, что он изменил Анджеле.

– Это была ошибка, инспектор, – говорил тот. – Ужасная ошибка. Всего лишь мимолетная связь. Это ровным счетом ничего не значило.

До нее дошло, что Ник использует сейчас те же самые слова, что говорил, когда она его уличила.

Тогда он точно так же запинался. И точно так же смог ее заболтать. Убедил, что они сумеют восстановить то, что пошло трещинами. А еще Анджелу очень испугала альтернатива оттолкнуть его, сказав «нет». Их жизни настолько тесно переплелись воедино, что она даже не представляла, чтобы что-то могло их развести. Перед ее мысленным взором разверзлось тогда одиночество существования без Ника, и она задалась целью навсегда похоронить свою оскорбленность и обиду. Она никогда не называла эту женщину по имени, даже в собственных мыслях. Та оставалась для нее безликой (Анджела никогда ее не видела, и это помогало) и безымянной. Пустым местом, соблазнившим ее неразумного мужа после ночной попойки с друзьями.

Она бы так о том и не узнала, не приведись ей относить пиджак Ника в химчистку. По привычке, Анджела вывернула все карманы и обнаружила обрывок пустой упаковки от презерватива.

– Это было только раз, Энджи, – слезно взывал он к ней. – Я был пьян и глуп. Пожалуйста, прости меня. Я так сильно люблю вас с Патриком.

Спустя несколько недель он нашептывал ей на ухо в постели:

– Давай заведем еще ребенка, Энджи. Правда ведь, это же будет так чудесно? Это снова сделает нас ближе.

Так они зачали Элис. Пластырь для латания их брака.

Беда была в том, что Анджела не знала, проделывал ли он это раньше – или же продолжал этим заниматься. «Черного кобеля не отмоешь добела», – всякий раз являлось ей на ум, когда Ник позднее обычного возвращался домой или на часок-другой куда-то исчезал. Хотя если он и делал это дальше, то теперь был куда осторожнее.

Анджела открыла глаза, лишь когда Ник уже закончил свое признание. Детектив-инспектор сидел на краешке кресла, взвешивая каждое его слово.

– Почему вы нам об этом не говорили прежде, мистер Ирвинг?

– Я не считал, что это может иметь какое-то отношение к Элис, – пожал плечами Ник.

– А та женщина, с которой у вас была, как вы это именуете, мимолетная связь?..

Анджела вновь закрыла глаза.

– Мэриан, – сообщил Ник.

– А фамилия?

– Мне это неизвестно. Я же сказал, это была пьяная оплошность. Эта женщина не имеет никакого отношения ни к нам, ни к Элис. Почему вы вообще об этом спрашиваете? Зачем вы все это перекапываете?

– Нам надо знать полную картину произошедшего, мистер Ирвинг, – молвил детектив. – Нам необходимо знать всё.

29

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Кейт

Когда Кейт и Джо подъехали к дому Лена Ригби, тот работал перед домом в саду. Стоя на коленях, он выдергивал сорняки и украдкой отбрасывал улиток в соседскую живую изгородь из бирючины. Услышав, как его позвали по имени, Лен поднял голову и заморгал на солнце.

– Детектив-инспектор Ригби? – спросила Кейт, наклоняясь над низкой кирпичной оградой.

– А кто его спрашивает? – проворчал тот и попытался подняться, уцепившись за оконный отлив.

– Позвольте, я вам помогу, – предложила Кейт, уже открывая кованую калитку, чтобы попасть на дорожку к дому. – Я Кейт Уотерс, из The Post.

– В самом деле? – удивился пенсионер и добавил, когда она уже оказалась рядом: – Да я сам справлюсь, спасибо.

Однако Кейт проигнорировала его слова и подала руку.

– Я к вам в связи с одним из ваших давних дел, детектив-инспектор Ригби. Надеюсь, вы мне поможете. Обещаю, что не отниму у вас слишком много времени.

Он усмехнулся, позволив-таки Кейт себя придержать, и добавил:

– Вот уж чего-чего, а времени у меня более чем достаточно. Скажу-ка миссис Ригби приготовить нам чаю.

Он провел Кейт и Джо в зимний садик в самом конце дома и ненадолго отлучился сообщить жене о появлении гостей.

– Итак, о чем вам угодно меня порасспросить? – спросил он наконец, опустившись в ротанговое кресло.

– Об Элис Ирвинг, – сразу сказала Кейт. Не было надобности блуждать вокруг да около. Детектив Ригби был, как ей показалось, достаточно прямодушным мужичком.

– Ах, это, – отозвался он и, приняв от жены чашку, осторожно опустил на боковой столик, тоже из ротанга. – Спасибо, милая.

– Малютка Элис. Больница в Бейзингстоке. Исчезла бесследно. Ее так и не нашли, – произнес Ригби, мысленно возвращаясь в 1970-й. – Это было очень странное происшествие.

– В каком смысле странное? – спросила Кейт.

– Ну, не было ни одного свидетеля, если не считать самой матери. Причем в такой-то наводненной людьми больнице. Помнится, мы обошли больше сотни людей, находившихся в тот вечер в корпусе – мамочек, посетителей, медсестер, уборщиц, врачей, людей из вспомогательного и технического персонала. Никто ничего не видел. Так что касательно временны́х рамок того, когда исчезло дитя, мы можем довольствоваться только показаниями матери. Для меня она, признаться, всегда была загадкой, эта Анджела. Этакая «льдышка», знаете ли. И муж у нее, как выяснилось, ходил налево.

– В самом деле? В газетных вырезках я ничего подобного не нашла, – сказала Кейт, подаваясь вперед.

– Ну, мы не выносили это на публику, – пожал плечами Ригби, прихлебывая чай. – Пока мы проверяли ее мужа – Ника, если не ошибаюсь, – то держали это в тайне. А потом нас это все равно ни к чему не привело. Они с Анджелой цепко держались своих показаний. Да и тела, разумеется, так и не нашли. Может, вы как раз поэтому ко мне пришли? Всплыло что-нибудь новенькое?

– Возможно, – осторожно сказала Кейт. – На строительной площадке в Вулвиче был найден скелетик новорожденного, и я ищу, нет ли какой-либо связи между этими двумя случаями.

– Точно. В Вулвиче, – задумчиво произнес он, словно перекатывая во рту это слово. – Нет, так, навскидку, между ними никакой связи нет. Хотя, может, с этим районом у них есть какая-то чисто армейская связь[17]. Ник, как вам, наверное, известно, был военным. Но все это было уже столько лет назад – а мне в моем возрасте уже изрядно в голове шариков не хватает.

– Уверена, что это совсем не так, – улыбнулась ему Кейт.

– Знаете, мне кажется, у меня в кабинете есть кое-какие бумажки по этому делу. Только не проболтайтесь моей жене: я обещал ей полностью избавиться от всякого полицейского добра, – улыбнулся в ответ Лен. – Можно пойти взглянуть. У вас есть время?

– Безусловно, – ответила Кейт.

В кабинете у Ригби кругом были машины. Повсюду виднелись фотографии с дорогущими кузовами, блестящими хромированными деталями, гоночными трассами.

– Это Гудвуд[18], да? – сразу заинтересовался Джо, ткнув пальцем в один из снимков.

Лен Ригби подошел к нему поближе посмотреть.

– Он самый. Каждый год езжу на «Фестиваль скорости». Вы там бывали?

– Да, у меня обычно туда мать приглашают, и я тоже урываю себе билетик. Обожаю это дело!

– Но мы все же не станем отнимать понапрасну время у господина инспектора, верно? – выразительно сказала Кейт своему юному напарнику.

– Да ну, вы и не отнимаете, – отмахнулся хозяин. – Давайте-ка посмотрим, что у меня тут имеется на Ирвингов, – добавил он и подмигнул Джексону.

Увидев тонюсенькую папку с исписанными от руки листками, Кейт мигом остудила свои ожидания.

– Итак, – довольно сказал Ригби, – что у нас тут есть?

Он быстро стал листать содержимое папки – чересчур даже быстро для Кейт, – но вдруг остановился на середине и отлистнул обратно пару страниц.

– Тут мои записи, набросанные сразу после того, как мы выяснили о романе ее мужа, – пояснил Лен. – Когда я спрашивал Ника Ирвинга в присутствии жены, то он сказал, что это была мимолетная связь и что он не знает даже полного имени той женщины. Однако это не так. На следующий день он сам мне позвонил и все рассказал. Он не хотел, чтобы об этом знала Анджела. Мы «пробили» ту, другую, дамочку. Где тут ее имечко? Мэриан Лэйдлоу. Да, вот она.

Кейт быстро занесла это в блокнот, сверила, правильно ли записала имя, и поинтересовалась:

– А что она собою представляла?

– Мой сержант с ней повидался. Тут вот говорится, что она приятная, вполне приличная женщина тридцати пяти лет. Медсестра, как и миссис Ирвинг. Судя по ее словам, эта связь длилась некоторое время. Были даже разговоры о том, что Ник Ирвинг оставит свою жену, но потом их отношения резко оборвались. Когда об этом прознала Анджела.

– Медсестра? – У Кейт тут же участился пульс. – Черт подери! А она знала Анджелу? Она, случайно, не работала в Бейзингстокской больнице?

– Нет, увы, – улыбнулся детектив. – Мы тогда тоже, вот как вы сейчас, сделали стойку – обрадовались, что нашли верного подозреваемого, – однако у мисс Лэйдлоу оказалось просто железное алиби. Она в тот вечер была на дежурстве в гериатрическом отделении в Саутгемптоне. Во многих милях от Бейзингстока и при десятках свидетелей. Так что это был еще один глухой конец.

– Хотя и интересный, – произнесла Кейт.

– Лен, обед на столе! – крикнула из глубины дома супруга.

– Ну, пожалуй, я рассказал вам все, что знаю, – сказал детектив-инспектор Ригби.

– Это было замечательно, – крепко пожала ему руку Кейт. – А не могу я позаимствовать ваши записи на пару дней? Обещаю, что верну их…

– Лен! – уже настойчивее крикнули ему.

– Иду, милая! – отозвался Ригби. – Можете их сфотографировать, но с собой дать не могу. И все, что я вам рассказал, вы используете только для общего фона. На меня не ссылаться. Договорились?

– Даю вам слово, – кивнула Кейт, и Джо начал быстро снимать странички на свой мобильный.

30

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Эмма

Из старого чемодана, хранящегося под гостевой кроватью, я вытащила свои давнишние дневники. Я не видела их уже долгие годы, однако эта статья о младенце заставила меня вновь посмотреть, с чего все началось. На случай, вдруг со мною так жестоко подшучивает собственное сознание.

Это дешевые, тоненькие школьные тетрадки, исписанные убористым почерком. В них мои подростковые годы. Забавно, как я делю свою жизнь на две отдельные временны́е вехи. Словно в них я – совершенно разный человек. Надо думать, я и была тогда совсем другой. Все мы были другими.

Когда я перечитываю их сейчас, мне хочется плакать по той девочке-подростку – по себе самой – и по той девчушке, что могла бы у меня быть.

Та Эмма была такой юной и невинной – ничего общего с нынешними тринадцати– или четырнадцатилетними девахами, что я частенько вижу в автобусе, которые горланят и сквернословят, наводя ужас на престарелых дам. Девочка-подросток Эмма так описывала свою жизнь, словно была настоящей Джейн Остин. Она заносила в тетрадь все разговоры и размолвки, происходившие дома и в школе. Время от времени она описывала свои чувства – как встретила, к примеру, в городе мальчика, который ей понравился. При этом она использовала слова типа «сказочный» или «необычайный». Тем лишь и были они, эти мальчики, – пищей для воображаемых любовных романов с красивым финалом, где все «жили долго и счастливо». Бедная Эмма! За пределами ее тетрадок и дневников мир был совсем не таким – даже если порой и напоминал немного ее грезы.

Даррел Мур явился для нее – то есть для меня – словно coup de foudre[19]. Она вполне могла назвать это любовью с первого же взгляда. И в самом деле, для нее это явилось буквально чем-то убийственным. Не в том смысле, что обычно используют в новостях в противовес слову «потрясающий» при описании каких-то малозначимых событий. А убийственным – как нечто умопомрачительное, дикое и сокрушительное. Я не могла тогда даже нормально соображать.

В дневнике говорится, что мы пошли прогуляться (причем слова обведены сердечками), и я хорошо помню, как он гладил меня по волосам, как сжимал ладонью мои плечи и приобнимал рукой, когда мы в первый раз бродили с ним по набережной. Мне это было приятно, и я не хотела, чтобы он прекратил свои ласки. Мне хотелось, чтобы он касался каждой клеточки моей кожи. Он был таким очаровательным, что у меня аж захватывало дух.

Мне так вскружил голову Даррел, что я чуть не забыла, зачем вообще явилась в Брайтон. Мы уже шли с ним обратно к станции, когда я, спохватившись, спросила, не знает ли он, где Чарли.

Даррел ответил, что и понятия о том не имеет, что уже не слышал о Чарли много лет. Даже пошутил, не подался ли тот, часом, в биржевые брокеры. Я тогда не поняла, что тут смешного – я еще не знала, что, когда Чарли встретил Джуд, он был музыкантом. Даррел сказал, что Чарли даже написал о ней песню. О ее прекрасных глазах. «О твоих глазах», – добавил Даррел и поцеловал меня. В дневнике я написала, что это был мой первый настоящий поцелуй. Поцелуй сладкий и долгий.

Даррел попросил меня вновь приехать и с ним встретиться. Я написала, что в тот момент я готова была сделать все, о чем он ни попросит. И так оно и было. Мне было тринадцать, и у меня только что случился первый в жизни поцелуй. И я ничего не могла видеть в этом плохого. Я была по уши влюблена.

Но тут появилась Гарри, разозленная тем, что ее бросили одну, и схватила меня за руку, чтобы увезти домой.

До сих пор помню, как мы уходили прочь. Я все глядела назад, а Гарри силком тащила меня к перрону. Даррел стоял посреди тротуара, в окружении туристов и гуляющих по магазинам обывателей, и не отрываясь глядел на меня, пока мы с Гарри не скрылись за углом, и тут я снова разразилась слезами.

Гарри все говорила, чтобы я взяла себя в руки, – думаю, она тогда изрядно испугалась моего состояния. Она никогда меня такой не видела. Да я, в общем-то, такой никогда и не была. Обычно как раз я оставалась спокойной и здравомыслящей, утешая и уговаривая подругу, когда что-то расстраивало ее или приводило в ярость, однако в тот день именно ей выпала роль утешительницы и няньки.

В поезде Гарри отправилась в туалет добыть мне немного туалетной бумаги, чтобы промокнуть мокрое от рыданий лицо и привести меня в порядок. Но внутри меня словно что-то прорвало, и слезы было не остановить.

Гарри решила, что я плачу, потому что для меня эта поездка обернулась одним несчастьем и разочарованием, – она же не видела на моих губах следов того сладкого поцелуя, – и пыталась меня поддержать, говоря о Дарреле жуткие вещи.

– И вообще, от него несет, – фыркнула она. – Каким-то залежалым хлебом. Мне кажется, он вообще не моется.

Я сказала подруге, что тот, как выяснилось, не знает, где мой отец, и притворилась, что задремываю, чтобы мне не пришлось с ней разговаривать.

Гарри легко бросила эту тему – к счастью, ей она быстро наскучила, – и принялась болтать о говорливом продавце в конфетной лавке, который пытался ее подцепить. Он был ужасно прыщавым – но зато она бесплатно добыла сахарную вату.

31

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Джуд

Чайник яростно кипел – она опять забыла закрыть его крышкой, – и Джуд торопливо его выключила, выдернув из розетки. Она весь день была такой рассеянной – то что-то не могла найти, то клала вещи не на свои места. Мысли ее были всецело заняты Уиллом.

– Господи ты боже мой, – сказала она себе вслух, – ты уже слишком стара, чтобы так заводиться из-за мужчины.

И она легко рассмеялась над своими вдруг встрепенувшимися чувствами.

– Интересно, как он теперь выглядит? – подумала она спустя какое-то время, приглаживая перед зеркалом волосы и задирая подбородок, чтобы расправить на шее морщины.

Она уже в десятый раз набирала номер Эммы и без конца вешала трубку, не дождавшись гудков. Ей отчаянно хотелось поговорить с кем-то об Уилле, но после вчерашней реакции дочери она поняла, что та не захочет даже об этом слышать. И все-таки Эмма была единственным человеком, кто знал Уилла так же хорошо, как и она сама.

«Ничего, она свыкнется с этой мыслью», – решила про себя Джуд и вновь взялась за телефон.

– Эмма, это я, – сказала она, когда дочь сняла трубку. – Как там твоя работа продвигается?

– А, привет. Как раз собиралась тебе позвонить, чтобы поблагодарить за вчерашний ланч.

– Ты прости, Эм, если что было не так, – молвила Джуд. Ей надо было как можно быстрее восстановить перемирие, чтобы перевести разговор на Уилла.

– Да ничего, все нормально, – отозвалась Эмма уже не столь напряженным голосом. – Ты тоже прости, что я была не в духе. Я просто сильно устала.

– Наверное, ты слишком много работаешь. Но я по-любому была очень рада тебя видеть. И поделиться своими новостями.

Молчание в ответ Эммы было громче удара колокола, однако Джуд это начисто проигнорировала, принявшись с целеустремленной горячностью разливаться о неожиданном звонке Уилла, о том, где бы ей лучше встретиться со своим бывшим любовником, что бы ей надеть и о чем пойдет их общение.

Когда наконец Джуд прервалась, чтобы перевести дух, Эмма спросила:

– Любопытно, как он нынче выглядит.

– Вот и я о том же самом подумала, Эм! – тут же подхватила Джуд. – Он же всегда был таким красивым, правда? Мы же все в него были влюблены!

– Хм, ну, лично я не была, – произнесла Эмма так тихо, что Джуд пришлось даже изрядно напрячь слух.

– Я не расслышала – что ты сказала?

– Я сказала, что я не была, – несколько громче повторила Эмма.

– Ой, Эм, еще как была! Ты всегда крутилась рядом, ловя каждое его слово. Ты даже отправилась однажды вместе с ним на пати. Неужто не помнишь?

Она как сейчас видела: вот Эмма стоит на входе в кухню с огромными глазами и соблазнительными ножками, откровенно оттягивая от матери внимание Уилла. Джуд периодически вспоминала это с диким раздражением, а Уилл в ответ смеялся над ее ревностью.

– Ну, положим, он произвел на меня неизгладимое впечатление, – сказала Эмма. – Тут уж ничего не скажешь.

– Вот именно, – ответила Джуд.

– Так бы на меня, пожалуй, подействовал любой взрослый мужчина, – продолжала дочь. – Если ты помнишь.

– О боже, Эм, давай только не будем сейчас погрязать в вопросе о твоем давно испарившемся папаше. Уилл тебе отцом не был.

– Это точно. Не был.

Эмма явно заколебалась насчет дальнейших слов, и Джуд подождала, пока она наконец их скажет.

– И когда мне еще не было шестнадцати, он заставил тебя вышвырнуть меня из дома.

– Ничего подобного! – вскинулась Джуд. – Это было мое собственное решение, вызванное твоим поведением. С тобою просто невозможно стало жить, и это уже вбивало серьезный клин в наши отношения.

– В наши с тобой отношения? Или в твои с ним?

– И в те, и в другие. Своим враньем и истериками ты просто пыталась выдавить его из нашей жизни.

– Враньем?

– Ты говорила, что видела, как он заклеивает других женщин. Ты пыталась разладить наши отношения. И ты никак не можешь этого отрицать, Эмма.

– Я и не отрицаю. Я действительно видела, как он заигрывает с той теткой с нашей улицы.

Джуд опять пришла от их разговора в ярость, злясь и на дочь, и на саму себя.

– Это было совершенно невинное общение, – прошипела она. – Она полностью все отрицала.

– Еще бы она не отрицала! – фыркнула Эмма.

– Послушай, я знаю, что я не была идеальной матерью – но ведь и ты вовсе не была идеальной дочерью.

– Но ты-то была взрослым человеком, Джуд, – парировала Эмма. Их разговор, похоже, вывернул на давно уже изъезженные рельсы. – Короче говоря, меня удивляет то, что теперь ты снова хочешь его видеть. Он же тебя бросил.

– Теперь все совсем по-другому, – резко сказала Джуд, решительно закрывая тему.

«К тому же я так одинока!» – прозвучало у нее в голове.

Лучше бы она продолжала работать. Глупость она, конечно, сделала, что так рано ушла на пенсию. Джуд бросила карьеру адвоката, когда умерли родители, оставив ей некоторое состояние. «Меня уже воротит от всего от этого, – говорила она себе. – Лучше уж я буду свободной праздной дамой. Буду ходить по дневным концертам да музеям». Однако Джуд так и не смогла приноровиться к этому резкому увеличению свободного времени, и ее это сильно раздражало. И раздражала, если совсем честно, сама жизнь.

– Что ж, это твое дело, Джуд, – молвила Эмма. – Но все же будь начеку.

Впоследствии эта фраза не раз эхом звучала в голове у Джуд. И все же тогда она промолчала. «Все давно изменилось», – сказала она себе.

32

Понедельник, 2 апреля 2012 года

Эмма

Мысли крутятся только вокруг Уилла Бернсайда, и в блокноте перед собой я обнаруживаю машинально начертанного «палочками» человечка. Когда я вспоминаю последние свои дни на Говард-стрит, карандаш все глубже вгрызается в бумагу. Наш дом тогда был будто сплошь пропитан недовольством и разочарованием. Все это, казалось, сочилось кругом по стенам, отравляя своим духом даже еду.

Я хорошо помню эти приглушенные шепотки между Уиллом и Джуд, торопливую отрывистость телефонных разговоров, вечно закрываемые двери. Это отчуждение меня от семьи. Как только у Джуд язык повернулся сказать, будто я влюблена была в «профессора Уилла»!

Рисунок человечка оказался на том же листке блокнота, что и имя журналистки. Кейт Уотерс. Я обвожу ручкой эти буквы, думая о том, как бы ей позвонить, не раскрывая себя и своих карт. Мне надо выяснить, что именно она знает. Может даже, как-то сбить ее со следа. Отвести подальше от меня.

«Я ж могу упомянуть тех наркоманов», – осеняет меня, и рука сама перестает рисовать.

Я «проматываю» главку, над которой работаю, до конца и на свободном пространстве набираю первое пришедшее на ум имя.

– Здравствуйте, я Энн Робинсон, я когда-то жила на Говард-стрит, – прикидываю я вслух наш будущий разговор. – Вы знаете, у нас на улице в одном доме обитали наркоманы. Мне кажется, этот ребенок как раз кого-нибудь из них.

Звучит сильно натянуто и явно надуманно. Я делаю еще попытку, пытаясь говорить более естественно.

– Здравствуйте! – вновь начинаю я и тут же чувствую, что получается еще более наигранно.

– Ладно, плюнь, – говорю я себе, зашвыривая ручку через комнату.

Но я знаю, что все равно это сделаю. Все же это хорошая идея – переключить ее на тех бедолаг из дома 81. После того как Джуд о них обмолвилась, я все пытаюсь их припомнить, но в памяти они возникают лишь общей гурьбой, а никак не по отдельности – с вечно грязными волосами и тонкими, исколотыми руками. «Живые мертвецы», – помнится, называл их Уилл.

«А вдруг она станет расспрашивать?» – думаю я, покусывая кожу на кончиках пальцев, и начинаю записывать все подробности, какие только могу вспомнить. Одну девушку там звали Кэрри. Эта компания жила там много лет. Или это только мне казалось, что много? Вроде бы их там не стало еще до того, как я уехала в 1985-м. Однажды ранним утром наш общий домовладелец выгнал их прочь. Весь их нехитрый скарб был вывален на тротуар: битые кружки, полурассыпавшиеся пакеты с макаронами, грязные простыни и какие-то старые кофты. Наркоманы ничего с собой не взяли. Все это так и валялось на улице до следующего приезда мусорщика, который покидал все барахло к себе в грузовичок. До сегодняшнего дня я этого даже и не помнила. Как будто запаковала и убрала подальше вместе со всем остальным.

«Ну что, легенда готова», – говорю я мысленно, заставляя себя вернуться к своей насущной задаче.

Я набираю номер The Daily Post, жду, когда ответят на звонок.

– Daily Post, слушаю вас? – щебечет бодрый женский голос.

– Э-э… Будьте добры, а могу я побеседовать с Кейт Уотерс? – говорю я в трубку, с ходу напоминая откровенную самозванку.

– Соединяю.

– Приветствую. Кейт Уотерс, – раздается усталый голос.

Начинается.

Моя так тщательно подготовленная первая фраза мигом испаряется из головы, и я неуверенно говорю:

– Здравствуйте, это Кейт Уотерс? – хотя она сама только что мне представилась.

– Да. – Голос как будто делается четче.

– Простите, мне никогда еще не доводилось общаться с прессой, – бормочу я.

– Не волнуйтесь, все в порядке. Чем могу вам помочь? Как, простите?..

Пару мгновений я вспоминаю, какое имя себе выбрала, и наконец выпаливаю:

– Энн. Энн Робинсон.

– Итак, Энн, чем могу быть вам полезна?

– Я звоню насчет того младенца на строительной площадке, – говорю я и тут же различаю ее еле слышное «О-о!». – Видите ли, я когда-то жила на Говард-стрит…

– Правда? А когда это было, Энн?

– Ну-у, с начала семидесятых до середины восьмидесятых. Я прочитала вашу заметку на прошлой неделе и вот решила вам позвонить.

– Я так этому рада, Энн!

Она без конца обращается ко мне по имени, и всякий раз у меня в голове непроизвольно вспыхивает: «Что еще за Энн?»

– А сколько лет вам тогда было? Моя статья каким-то образом всколыхнула вашу память, Энн? – добавляет она.

– Вроде того, – отвечаю. Звучит это, должно быть, не очень убедительно. – Я уехала оттуда еще подростком. Мы снимали там дом, мама и я. – «Я слишком много ей выбалтываю. В блокноте нет всех этих деталей. Надо все же придерживаться плана». – Просто, насколько я помню, на нашей улице был дом, где полно жило наркоманов, сидевших на героине и прочей дряни. Вот я и подумала: может, они как-то с этим связаны? В смысле, с младенцем.

– А что, очень интересная мысль! А в каком доме вы тогда жили? Вы знали кого-нибудь из них? Может, вам удастся вспомнить какие-то имена?

Ее вопросы один за другим громоздятся передо мной, и я стараюсь дышать глубже, слушая, как она все больше вкапывается в толщу моего вранья.

– Кажется, одну из них звали Кэрри, – говорю я. – Но я же с ними не общалась. Да и никто другой вообще-то. Их выгнал домовладелец, когда соседи стали жаловаться на постоянную вонь и беспорядок.

– А какие соседи? – уточняет Кейт Уотерс.

– Не могу точно сказать.

– На самом деле это замечательно, что вы мне позвонили! Я как раз разыскиваю тех, кто жил на Говард-стрит в семидесятых, чтобы порасспросить, не помнят ли они чего-нибудь. Может, каких-то странных рождений. Или что у кого-то исчез ребенок.

Журналистка начинает делиться со мной тем, что она знает, и я спрашиваю, рассчитывая выведать побольше информации:

– А кого вы разыскиваете? Вы уже кого-нибудь нашли?

– Постойте-ка, – спохватывается она, – у меня же есть список. Вы не против, если я вам его зачитаю? Вдруг вы кого-нибудь там признаете?

– Давайте, конечно. Это вообще ужасно таинственная история, правда?

– Совершенно верно. В полиции, похоже, даже не представляют, что произошло, – говорит Кейт, и мне сразу дышится гораздо легче. Но тут она добавляет: – Я в данный момент пытаюсь отследить одну весьма любопытную линию. Шансов, конечно, немного, но из этого может получиться потрясающий сюжет.

– В самом деле? – вставляю я ужасно скрипучим голосом.

Не успеваю я задать следующий вопрос, как журналистка начинает читать мне перечень обитателей Говард-стрит. Джуд в этом списке есть, и, мгновение поколебавшись, я все же отвечаю «нет». Надеясь, что Кейт Уотерс не заметила этой заминки, я пытаюсь отвлечь ее кое-какой информацией о миссис Спирринг, а заодно интересуюсь, бывала ли она сама на Говард-стрит.

– Что? Ах да, – отвечает журналистка. – Была там пару раз и еще собираюсь наведаться. В тамошний паб.

– «Королевский дуб».

– Именно. Надо думать, ваше старое любимое местечко, – с усмешкой высказывает она, и я бормочу что-то насчет того, что была несовершеннолетней.

Рассмеявшись, Кейт возвращается к списку имен и, добравшись до конца, восклицает:

– Надо ж, как странно! У меня в списке нет никакой Энн Робинсон.

– Ну, что же, как я уже сказала, я была еще ребенком и никак не могла попасть в список избирателей, – поспешно объясняю я.

– Ну да, конечно. Но вы обмолвились, что жили там с мамой, да? Уж она-то точно должна быть в этом списке, верно?

– М-м-м, наверно, да.

– Дайте-ка я еще раз посмотрю… Нет, никакой Робинсон нет.

– Это моя фамилия в замужестве, – вдруг выдаю я.

Гляжу в блокнот, на свой «сценарий» ответов, и понимаю, что мне больше нечего ей сказать. «Надо побыстрее сворачивать разговор, пока она ни о чем больше не спросила».

Я оборачиваю кулак краем кардигана и стучу в стол.

– Ой, ко мне там кто-то пришел. Знаете, мне надо идти…

– Но, Энн, мне еще столько всего надо у вас спросить! Могу я взять ваш номер телефона и перезвонить вам попозже?

– Простите, простите, мне правда надо идти, – повторяю я еле слышно и кладу трубку.

Я записываю все то, что она мне сказала, и уже начинаю намечать, что скажу в следующий раз, когда ей позвоню.

33

Среда, 4 апреля 2012 года

Кейт

Понадобилось еще два дня, чтобы Спаркс, Анджела Ирвинг и ведущий это дело полицейский смогли наконец между собой все обсудить и записать Анджелу на тест ДНК.

– Всего-то ведь надо было три телефонных звонка! – жаловалась Кейт Джексону. – Какая долгая волынка, чтобы только записаться!

Ее досада усугублялась этакой игрой в кошки-мышки с новостным редактором, который вдруг преисполнился стремлением поручать Кейт всякий материал, что только оказывался на его столе. Ей удалось отбрыкаться от трех очередных замыслов Терри, когда наконец Боб Спаркс прислал ей сообщение на мобильный: «С Анджелой Ирвинг связались, ее данные переданы лондонским ребятам. До связи».

Не успела Кейт набрать его номер, как позвонила Анджела. Женщина была настолько взбудоражена, что даже забыла поздороваться.

– Кейт, я завтра еду в Лондон. Я сказала, что лучше сама к ним съезжу, чем делать это здесь. Меня хотят проверить на соответствие ДНК Элис… то есть того младенца.

– Здравствуйте, Анджела, – как можно бесстрастнее ответила Кейт. Она понимала, что на ее чувства к этой матери, понесшей ужасную утрату, невольно наложилась новая информация от детектива-инспектора Ригби. Он поведал ей о той Анджеле, которой Кейт не знала, и это слово «льдышка» прочно засело у нее в мозгу. – Замечательно, что вам сделают тест, однако давайте все же не будем забегать вперед.

– Да, конечно, извините. Мне просто никак не удержаться. Вы даже не представляете, что чувствуешь, когда после стольких лет вдруг кажется, что вот-вот все прояснится.

– Это понятно, Анджела. Но все же не факт, что нас ждут хорошие вести.

Анджела чуть помедлила.

– Понимаю. Я пытаюсь сохранять спокойствие, но это так нелегко. Тем более я даже и не знаю, что именно считать хорошей вестью. Ведь, что бы ни показали результаты экспертизы, это все равно будет скверной новостью, разве не так на самом деле? Если это действительно окажется она, то, значит, моя малютка мертва. А если нет – меня опять ждет это жуткое состояние неопределенности. Но тут хотя бы может быть какая-то надежда. О господи, я даже не могу толком соображать.

– Конечно же, вам очень тяжело. Для вас, должно быть, это сущий ад, – посочувствовала ей Кейт. – Столько переживаний вынести! А как ваш муж?

– Ник? О да, он волнуется не меньше моего.

Кейт сразу уловила перемену в ее голосе.

– Так ваш супруг завтра с вами поедет?

Снова пауза.

– Я ему еще не говорила. Думаю, он будет слишком занят, – натянуто сказала Анджела.

«Ему, значит, она не говорила, – подумала Кейт. – Любопытно». И она торопливо перевела разговор в другое русло:

– А с кем именно вы разговаривали в Столичной полиции, Анджела?

– С детективом-инспектором Синклэйром.

– И как он держался в общении с вами? – Кейт хотелось узнать, насколько серьезно отнеслись к этой зацепке в Столичной полиции.

– Нормально, доброжелательно. Но он ничего особо не сказал. Только то, что они сделают анализ пробы и тогда свяжутся со мной.

– То есть от судмедэкспертов так пока ничего и не слышно?

– Нет. Вряд ли они вообще брались за дело, если честно. Так говорит инспектор Спаркс. Он очень милый человек, – добавила Анджела.

– Это верно. А как вы смотрите на то, чтобы нам встретиться после, за чашечкой кофе? – предложила Кейт. «Держи ее к себе поближе. Мало ли что».

– С удовольствием, спасибо. Мне назначено на десять. Мистер Синклэйр сказал, это займет всего несколько минут.

– Но ведь они, наверно, захотят побеседовать с вами и об Элис, Анджела. Едва ли это ограничится только мазком изо рта. Думаю, будет не хуже взять с собой все соответствующие документы, что только у вас есть. Все, что поможет в этом деле.

– Да, я все возьму. Давайте я позвоню вам, когда освобожусь?

– Отлично. Я подъеду, и мы встретимся.

Когда Кейт перезвонила Бобу Спарксу, тот немедленно снял трубку:

– Кейт, ну как, все утряслось?

– Да, спасибо тебе, Боб. Анджела завтра едет в город. Она совершенно в разобранном состоянии. Надеюсь, они будут с ней бережней. Что сказал инспектор Синклэйр, когда ты ему звонил? – спросила она, специально обронив имя столичного полицейского, чтобы показать, что она тоже в курсе дела.

– Да ничего особо обнадеживающего. Он думает, это просто невозможно: идентифицировать младенца после того, как он, может, десятки лет пролежал под землей, крайне сложно. У новорожденных еще нет полностью сформировавшихся костей, а потому материала для пробы там просто кот наплакал. Да и то, что есть, – возможно, уже разложилось до негодности. К тому же новорожденного, сама понимаешь, в базе данных никак быть не может, а значит, мы будем иметь дело с приблизительными показателями родственных ДНК, пытаясь вычислить родителей, в сущности, лишь по части генома. Так что вряд ли вообще удастся выявить какое-то соответствие.

– Так они уже произвели какие-то тесты?

– Самые основные, но там еще работать и работать. Он, кстати, обмолвился, что к останкам, похоже, прилипли обрывки газеты и пластикового магазинного пакета. Так что это никак не может быть раньше шестидесятых, когда в Британии появились первые полиэтиленовые сумки. Но ничего более конкретного по датировке сказать не может. Так что, Кейт, не надо возлагать на это каких-то особых надежд. Посмотрим.

Но она вовсе не склонна была разделять его пессимизм.

– Естественно, шансы тут ничтожны – но у меня есть насчет этого какое-то чутье, Боб.

С другого конца линии донесся смешок:

– У тебя, Кейт, всегда чутье. В общем, созвонимся.

И Спаркс повесил трубку.

– Что он сказал? – тут же спросил Джо.

– Ты чего, будешь греть уши на каждом моем разговоре? – огрызнулась Кейт.

– Тут уж я не могу не подслушивать. К тому же я ведь тоже вместе с вами работаю над этим материалом.

«Да, парень явно набирается ума-разума», – подумала Кейт.

– Ну, ладно, вкратце. В Столичной полиции так пока и не взялись за полную субмедэкспертизу. Ведущий дело тамошний коп считает, что тут невозможно ничего определить, новорожденных трудно идентифицировать по пробам, и так далее, и тому подобное.

Джо улыбнулся и кивнул.

– Послушай, пока там детективы долбаются с этими тестами ДНК, почему бы нам с тобой не посмотреть жильцов Говард-стрит шестидесятых и семидесятых? – предложила Кейт. – Мне тут поступил один очень странный звонок – от некой женщины, представившейся как Энн Робинсон. Больше чем уверена, это не настоящее ее имя. Однако она сказала, что как раз в то самое время жила на Говард-стрит и что в одном из домов на их улице обитали наркоманы. Она не оставила ни своего номера, ни каких-то иных координат, но все это, думаю, стоит проверить. Мы же совершенно не представляем ни что случилось с этим младенцем, ни кто там поблизости жил. А заодно будет хороший предлог свалить отсюда на весь оставшийся день.

И она громко обратилась к Терри:

– Я тут подумала, не показать ли мне Джо кое-какие старые добрые приемы журналистского расследования, если, конечно, я тебе тут не понадоблюсь.

– Да, да, отличная мысль, – помахал им на прощание редактор. – Не потеряй только его где-нибудь…

Парковаться возле Вулвичской библиотеки оказалось просто убийственным делом, но Кейт все же удалось найти местечко и кое-как в него втиснуться задом. «Ненавижу эту чертову параллельную парковку!» – мысленно возопила она и, прежде чем слезть с водительского кресла, попыталась охолодить эмоции.

– Ну, пошли, – бросила она Джексону, просматривавшему на телефоне страницы в «Фейсбуке». – Для разнообразия полистаем кое-что, сделанное из бумаги.

Все так же глядя в телефон, он следом за Кейт прошел в отдел справочной литературы, где она попросила старые журналы регистрации избирателей по Говард-стрит.

Библиотекарша громко фыркнула в ответ на ее запрос («Их, должно быть, специально этому учат», – подумала Кейт), однако без малейших оговорок принесла списки голосующих по нужному району за 1960-е и 1970-е годы.

– Спасибо, – сказала Кейт ей в удаляющуюся спину и понесла перед собой пухлую и никак не связанную кипу документов. За долгие годы странички завернулись по краям, и у Кейт непроизвольно возник вопрос: когда их в последний раз кто-то переворачивал?

Имена избирателей были сведены по названиям улиц и номерам домов, и Кейт сразу открыла список с Говард-стрит и домами той ленточной застройки, где и был обнаружен скелет.

– В особенности обратим внимание на дома номер 61 и 67, Джо. Те, что тылом выходили на нынешнюю зону стройплощадки. Ради бога, Джо, да убери ты этот телефон! – зашипела она.

Джексон сделал так, как было велено, и в ожидании уселся за пластиковый стол. Кейт знала, что после своего, достойного Top Gear, мастер-класса по парковке в самый час пик она до сих пор вся горит румянцем. От волнения в ней запустился так называемый «прилив», и теперь каждой клеточкой кожи Кейт ощущала, как пульсирует жаром.

– С вами все хорошо, Кейт? – спросил Джо. – Вы как будто раскраснелись.

– Я в порядке. Душновато тут малость, вот и все, – с раздражением отозвалась она.

– А, ну да, – кивнул парень.

Кейт догадывалась, о чем он сейчас думает. О климаксе, вот о чем. За чем следует, что она старая, не слишком здравомыслящая и отыгравшая уже свое женщина. Кейт про себя сразу вскинулась, разозлившись на то, как он вообще смеет судить о ее профессионализме по уровню эстрогена – тот, кто даже само слово «эстроген» не напишет без ошибок. Однако нравоучения могли и подождать. Сейчас надо было работать. А потому Кейт выдавила улыбку и постаралась подумать о чем-то отвлеченном, чтобы поскорей сошел «прилив». Она как-то читала об этом способе в буклете одной частной женской клиники. Чушь, конечно, – но лучше что-то, чем ничего.

Кейт придвинула к Джексону списки за 1960-е годы.

– Ты давай возьмись за эти. Выписывай имена и даты всех, кто жил там в ленточной застройке, а также в доме 81 – в этом наркопритоне. Потом, когда будем в редакции, посмотрим, где все они сейчас.

К себе Кейт подтянула стопку за 1970-е.

Минут через десять перед ней уже имелся список. Он оказался короче, нежели ожидала Кейт: в шестидесятые народ на Говард-стрит проживал подолгу, пока спустя несколько лет бывшие там отдельные, «семейные» дома не переделали в сдаваемые внаем квартиры и комнаты.

– А у тебя там много набралось? – спросила она Джо.

Джо медленно пересчитал.

– Двадцать. Никто не заселялся и не уезжал. Наверно, семейные пары да их повзрослевшие дети.

– Отлично. Есть какие-то, уже известные нам фамилии? Лэйдлоу, например?

– Нет. Одна из семей носила фамилию Смит, жили в 65-м доме.

– Черт! – слишком громко выругалась Кейт, встревожив мужчину, читавшего за соседним столом The Times, и тут же выдохнула: – Простите!

– А есть какие-нибудь более необычные имена? А то Смиты – это сущий кошмар.

– Спирринг, Браун и Уолкер, – перечислил он дальше.

– Хорошо, – кивнула Кейт, сверяясь со своими записями. – Две из этих фамилий попались мне и в начале семидесятых. Но потом все стало меняться. Гляди-ка, в доме 63 к 1974 году успели отметиться шесть совершенно разных имен – причем все одиночки. Жильцы менялись там каждые пару лет.

– В 81-м доме – ничего особо интересного. За все шестидесятые – одна и та же семейная чета.

– А после них, наверно, там вообще никаких имен не значится. Звонившая мне женщина сказала, что они вроде как незаконно туда вселились, так что едва ли они где-то официально фигурируют. Надо будет поспрашивать. Да и без того у нас тут есть над чем поработать.

Джо пробежал пальцем по исписанной страничке.

– Да их же тут целая куча! Как же мы всех их найдем?

– А нам и не надо их всех искать. Только некоторых. Вот увидишь: стоит найти кого-то одного – и от него потянется ниточка к остальным. Главное – хоть немножко в это верить, Джо.

Кейт немного подчистила свои записи, а Джексон сфотографировал нужные страницы на мобильник.

34

Четверг, 5 апреля

2012 года

Кейт

Когда Анджела вышла наконец из вращающейся двери, выглядела она как-то совсем по-другому. Миссис Ирвинг казалась сильно постаревшей.

– Ну что, все пробы взяты. Теперь осталось только ждать, – сообщила она журналистке. – Чувствую себя как выжатый лимон.

Кейт обвила рукой ей предплечье и крепко пожала ладонь.

– Вы большое дело сделали, Анджела. Какая вы все-таки храбрая! Пойдемте-ка, возьмем вам кофейку, и вы мне обо всем этом расскажете.

Джо предложил понести ее сумку с документами и двинулся впереди женщин в обход Вестминстерского аббатства к кафешке, которую загодя присмотрела Кейт.

Вскоре Анджела тяжело опустилась на предложенное ей местечко и обхватила ладонями чашку, чтобы согреться.

– Вот только правильно ли я поступила, Кейт? – произнесла она наконец. – Сейчас я вовсе не уверена, что хочу узнать ответ. Мне очень страшно.

– Да, что бы они ни выяснили, вам по-любому будет нелегко, – ответила Кейт, подаваясь вперед. – Но так, по крайней мере, есть какой-то шанс, что ваше ожидание закончится.

– Да, это верно, – покивала Анджела. – Мне просто необходимо, чтобы все это наконец прекратилось. Это меня буквально убивает. Медленно, но неотвратимо.

Джо подвинул к ней по столу упаковку бисквитного печенья.

– Попробуйте, Анджела, – предложил он.

«Просто не знает, что ему еще делать, – подумала Кейт. – Похоже, прежде никогда не сталкивался с настоящим горем».

– Спасибо, солнышко, – ответила ему Анджела. – Мне очень жаль, что доставляю столько отрицательных эмоций.

– Нисколько, Анджела, – возразила Кейт. – Все ваши чувства совершенно естественны и объяснимы. Не представляю даже, как вы с этим жили столько лет! Вы потрясающий человек!

Джо с другой стороны столика энергично закивал, и Анджела слабо улыбнулась.

– Хотите, я вам поведаю, чем мы с Джо сейчас занимаемся? – спросила Кейт, осторожно перебираясь к дальнейшей части разговора.

– Да, конечно, – ответила Анджела и подняла со своего блюдечка печенье.

– Мы ведем поиски людей, что некогда жили на той самой Говард-стрит, где нашли младенца.

– В шестидесятые и семидесятые годы, – присовокупил Джо.

– Может, вы глянете на получившийся у нас список имен? Вдруг вы кого-нибудь из них знаете, Анджела? – сказала Кейт. – Впрочем, вы вполне можете от этого отказаться.

Она придвинула к женщине список, в котором среди прочих была и Мэриан Лэйдлоу, любовница Ника. Кейт хотелось выяснить, известна ли та Анджеле.

Ее собеседница как будто с радостью ухватилась за возможность отвлечься от охватывающего ее уныния. Она быстро пробежала глазами до конца списка, потом, уже медленнее, в обратном порядке, молча шевеля губами, словно проговаривая имена.

– Нет, никого не знаю, – подняла она взгляд. – Мне очень жаль.

– Ну, попытаться все же стоило, – молвила Кейт, с большим глотком кофе проглотив свое разочарование. – Так и что там еще сказал вам детектив?

Анджела принялась распространяться о разнице ее общения с полицией в 1970 и в 2012 годах, а Кейт мысленно вернулась к списку имен.

– Уолкер! – вдруг воскликнула она, отчего Анджела испуганно замерла, а Джо выплеснул немного кофе в блюдце.

– Уолкер? – переспросил он. – Вы сейчас о чем?

– Извините, мысли вслух. Когда я первый раз ездила на Говард-стрит, то говорила с некой мисс Уолкер. Пожилая леди с ужасной собачонкой. Она вполне может быть одной из тех Уолкеров, что жили в доме 61.

Двое ее спутников за столиком недоуменно воззрились на Кейт.

– Допивай кофе, – велела она Джексону. – Мы едем туда. Вас, Анджела, мы можем подвезти до вокзала. В какое время ваш поезд?

Но женщина крепко ухватила ее за руку:

– А можно я поеду с вами? Пожалуйста? Я хочу видеть то место, где нашли ребенка.

– Да, конечно, – кивнула Кейт. – Простите, что сама об этом не подумала. А нельзя ли нам сделать там кое-какие фотографии, Анджела? Они нам понадобятся для статьи, если взятые в полиции пробы все же окажутся положительными. Тогда не придется специально тратить на них время.

Анджела заметно заколебалась.

– К тому же это может побудить кого-то позвонить нам в редакцию, – добавила Кейт.

Это возымело действие – Анджела согласно кивнула. И Кейт по пути к машине быстро звякнула в отдел иллюстраций.

Фотограф Мик перезвонил ей, когда Кейт уже вела машину, но ей не хотелось переводить его на громкую связь. Он был тот еще матерщинник, и Кейт подозревала, что Анджеле едва ли приятно будет слышать его беспредметную ругань. «Не будем никого пугать», – подумала она и передала трубку Джо.

– Привет, Мик! – радостно застрекотал парнишка. – Ну, как дела там у тебя?

Во внутреннее зеркало Кейт скривила мину – мол, «ох уж эти мужики», – рассчитывая, что Анджела ее заметит.

– Да, мы уже в пути. Говард-стрит. О’кей! Увидимся на месте, – сказал Джо и, прежде чем отключить связь, тихо пробурчал: – Я постараюсь.

– Чего ты там постараешься? – спросила Кейт.

– Да ничего, – ответил Джо, наливаясь краской. – Так, Мик прикалывается.

Мисс Уолкер дома не оказалось, а техника на стройплощадке вся была заглушена.

– Обеденный перерыв, – сказала Кейт. – Пойдемте в местный паб и подождем там Мика. Он уже скоро будет.

Перед стойкой в «Королевском дубе» в три ряда толпились мокрые спецовки, еще целый лес рук подзывал от столиков официантов.

– Выпить нам тут явно не удастся, – вздохнула Кейт. – Давайте просто сядем и подождем, пока все схлынет.

Джо рассмеялся:

– Спорим, сейчас принесу напитки? – предложил он, очутившись наконец в своей стихии.

– Ладно, ступай, – ответила Кейт. – Анджела, чего бы вам хотелось?

– Апельсинового сока, если можно, – отозвалась та и, пристроившись на стуле, подобрала под себя пальто.

– А я газированную воду. И возьми еще каких-нибудь чипсов. Вы, должно быть, проголодались, Анджела?

Джо устремился в самую гущу народа и через пять минут появился с подносом в руках, на котором были три стакана и три пакетика чипсов «с солью».

– Я под впечатлением! – воскликнула Кейт, и Анджела вместе с ней рассмеялась. – А теперь урок второй в работе журналиста…

– На самом деле это оказалось проще, чем я ожидал, – признался Джо. – Хозяин вас заметил и обслужил меня в первую очередь.

Кейт улыбнулась и подняла стакан, приветствуя мужчину за стойкой. Тот слегка поклонился в ответ.

Вскоре в паб закатился Мик и, заметив коллег, сперва подрулил к стойке, после чего тяжело опустил на их «трезвый» стол свою пинту пива.

– Привет, Кейт. Как дела у вас тут?

Та представила ему Анджелу, и фотограф тепло пожал ей руку.

Усевшись, Мик припал к пиву, потягивая его долгими глотками, и за столом на некоторое время воцарилось молчание, после чего разговор возобновился. Кейт все поглядывала на дверь за спиной у Анджелы, чтобы не упустить Джона, прораба стройки. Чтобы сделать снимки того места, где был погребен младенец, без помощи прораба было не обойтись.

Джон зашел в дверь минут через десять и кивнул Кейт, поднявшейся с ним поздороваться.

– Джон! – воскликнула она. – Как замечательно, что вас встретила! Могу я угостить вас чем-нибудь?

– Почему бы и нет, – кивнул прораб. – Видел вашу заметку.

– Ах да. Питер – славный парень. Как он там?

– Нормально, думаю. Ему понравилось то, что вы написали.

Кейт просияла:

– Я правда очень рада. А могу я попросить вас еще об одном одолжении?

Чтобы уболтать прораба, потребовались два шенди и пакетик арахиса – но в итоге он все же согласился.

– У вас есть пять минут, пока там снова не начнутся работы. Ровно пять минут.

Кейт быстро пожала ему руку:

– Ясно. Только вот возьму своего фотографа.

Мик терпеть не мог, когда Кейт называла его «своим фотографом».

– Я тебе не обезьянка, блин, на поводочке! – злобно прошипел он, когда Кейт вернулась за столик.

Она прищурившись глянула на Анджелу и Джо – вдруг они слышали.

– Только не при детях, – шепнула она в ответ уже на пути к выходу.

Анджела нервно застыла посреди расчавканной грязи за полицейской лентой, ограждавшей место захоронения. Кейт ожидала, что женщина заплачет, но та просто замерла на месте, сцепив перед собой руки, с широко распахнутыми и немигающими глазами.

Мик, делая снимки, без конца с ней говорил, утешая Анджелу и уверяя, что скоро все закончится. Однако Кейт прекрасно знала, что это не так. Впереди еще был долгий и нелегкий путь. Она внимательно разглядывала все, что было перед ней, подмечая и душевную муку на лице Анджелы, и то, как растрепаны ее волосы, а колготки испещрены брызгами грязи, и ее беспокойные взгляды на полосатую ленту, отмечавшую место упокоения малютки, – то есть все те детали, которые захочется узнать читателю, которые словно перенесут его на то самое место, где сейчас стояла Кейт. И пока у нее не получится об этом написать, оставалось лишь держать увиденное в голове.

Через пятнадцать минут Джон высунулся из своего вагончика и крикнул, чтобы они прекратили съемки.

– Всё, заводим машины! Вам надо покинуть площадку!

– Еще разок щелкну, дружище! – взмолился в ответ Мик – этот извечный крик фотографа – и сделал еще несколько снимков, где Анджела склоняется над лентой и, протянув руку, касается ладонью земли.

– Всё, пожалуйста! Друзья… – снова крикнул Джон.

Кейт подошла к Анджеле и повела ее под локоть прочь, придерживая на глубоких колдобинах. Джо медленно последовал за ними, неся сумку миссис Ирвинг. Точно похоронная процессия.

35

Понедельник, 9 апреля 2012 года

Анджела

Выходные выдались очень непростые, но, к счастью, они все же прошли. Сегодня наконец Ник должен был отправиться на работу, и ей уже не придется ходить на цыпочках по дому. В субботу, когда Анджела сообщила ему, что ездила в Лондон и делала тест на ДНК, муж на нее сильно накричал – чего она, впрочем, от него и ожидала.

– Что?! Ты даже мне ничего не сказала, просто улизнула? – проревел он.

Анджела надеялась, что за стенкой никого нет дома.

– Перестань орать, Ник, – ответила она. – Соседи услышат. Послушай, ты был настолько занят и настолько озабочен своими рабочими делами, что мне не хотелось добавлять тебе лишних беспокойств.

Ник пристально поглядел на нее, пытаясь уловить вранье, однако Анджела стойко хранила лицо любящей женушки.

– Я просто не хочу, чтобы ты снова из-за всего этого расклеилась, – сказал он наконец, успокоившись. – И говорю я это для твоего лишь блага, Энджи.

При других обстоятельствах Анджела улыбнулась бы ему в ответ, поблагодарила, что он так заботлив, – однако сейчас ее на это не хватило. Все разом всколыхнулось у нее в душе, после стольких лет подняв наружу и надежду, и обиду, и давнишнюю его измену.

– Я вовсе не собираюсь кипятиться, Ник. Но есть нечто такое, что я просто обязана сделать. Ради Элис.

При упоминании этого имени Ник мгновенно замкнулся и скрылся у себя в гараже, выходя оттуда только для того, чтобы в молчании с ней пообедать или поужинать.

Дабы как-то выместить свой гнев, Анджела вычистила весь дом, орудуя пылесосом точно безжалостным оружием. С яростным стуком она врезалась в плинтуса и двери, щеткой пробивая себе дорогу по комнатам и кое-где оставляя позади сколы краски – при этом мысленно выкрикивая обвинения: «Ты вообще не хотел Элис! Это была просто цена, что ты заплатил за свою неверность! Вот что ты всегда к ней чувствовал!»

«Уверена, что ты не раз еще виделся с той женщиной».

Анджела сама себя ненавидела за эту мысль, однако все ее внутренние тирады неизменно заканчивались именно ею. И она ничего не могла с собой поделать. Эта догадка вечно таилась в закоулках сознания, чтобы снова и снова являться и ее терзать. Анджела ни разу не озвучивала это Нику. А вдруг он возьмет и все подтвердит? Что ей тогда делать? Уж лучше оставаться в неведении.

В ночь на воскресенье они легли спать спиной друг к другу, не пожелав даже «спокойной ночи». Анджела долго провалялась без сна, пытаясь подавить свои мрачные мысли, и наконец упала в беспокойный сон. Когда утром она тяжело пришла в себя, Ник уже лежал подле нее с открытыми глазами, тихо изучая потолок.

– С добрым утром, милый, – в силу привычки произнесла она.

Муж что-то буркнул в ответ.

– Сегодня утром Патрик завезет нам детей. Я подумала, что можно сводить их погулять в парке, – продолжила Анджела, уже нацелившись взять его измором.

Ник снова что-то пробурчал, все также глядя в потолок.

– О чем ты думаешь сейчас, Ник?

– О том, что этому не будет конца, – ответил он тихим безжизненным голосом. – Что это никогда не прекратится.

– Это?! Ты сейчас говоришь о нашей дочери? – вскинулась Анджела, сразу сев в постели.

Ник молча откатился от нее к краю, но Анджела не могла так этого оставить.

– Она – наша дочь. И мне необходимо знать, Ник, можем ли мы с Элис на тебя рассчитывать.

– Господи ты боже мой, Энджи! О чем ты вообще сейчас говоришь?! Что бы ни сообщила тебе полиция, это все равно будут печальные вести. Или окажется, что это не Элис – и тебя опять ждет пустота и разочарование, или это она – и это означает, что наш ребенок мертв. Послушай, Энджи, ведь это не вернет ее назад. Нам уже нет нужды ни в каких тестах. Наша дочь давно ушла навеки. И в самой глубине души ты сама это отлично знаешь, правда? Нам уже не надо никаких ни могил, ни костей, ни полицейских. Поздно уже все ворошить. Мы должны просто отпустить ее.

– Твое право так считать, Ник, но лично мне необходимо все узнать. Мне нужно точно знать, где она, – только тогда я смогу обрести покой и по-настоящему с ней проститься. Меня огорчает тот факт, что ты этого не хочешь, но меня это все равно не остановит, – заявила она, еле сдерживая растущую в ней бурю. – Я знаю, что ты никогда не относился к Элис так же, как я, – добавила она и тут же почувствовала, как Ник рядом напрягся.

– Что ты хочешь этим сказать?

Но она знала, что он и так хорошо все понял. Они уже долгие годы не возвращались к той ссоре, однако ее отголоски были такими же глубоко губительными, как ядерная зима.

– Я не хочу обсуждать это, Анджела. Черт, сорок лет уже прошло! Это была всего одна ночь, и я уже говорил, что очень о том сожалею. И больше мне нечего добавить. Попытки заставить меня страдать не вернут Элис. То, что с ней случилось, – не моя вина. Это не я оставил ее там одну.

Услышав, как Анджела ахнула от боли, Ник умолк. Он понял, что зашел слишком далеко. Чересчур далеко. Он потянулся ладонью к руке жены, разжал ее стиснутые в кулак пальцы.

– Господи, Энджи, зачем ты это делаешь? Зачем вынуждаешь нас говорить то, о чем придется пожалеть? Ты сама же знаешь, что я нисколько тебя не виню. Разумеется, нет.

– Я знаю, – отозвалась она. Но она сама винила себя. В конце концов, ведь это именно она оставила Элис одну.

Разговор на повышенных голосах затих в секунды – как и всегда происходили у них любые стычки, – однако молчание потом длилось гораздо дольше. После этих редких ссор оба чувствовали себя разбито, не в силах думать о чем-либо еще.

Наконец Анджела первая встала с постели, натянула халат и пошла готовить чай.

К понедельнику между ними воцарился кое-какой угрюмый мир – приехавшие в воскресенье внуки таки заставили их натянуть радостные мины. Когда они вместе шли по улице к детской площадке, Ник взял ее за руку, а Анджела сделала мужу на ужин его любимое жаркое.

– Пока, милая, – сказал ей Ник в понедельник утром и по обыкновению поцеловал в макушку.

– Я тебе попозже позвоню, – ответила она.

Анджела пыталась спокойно сидеть за столом и читать журнал. Однако ей не удавалось одолеть и страницы – раз за разом она застревала на одном и том же предложении, на одних и тех же словах. Она налила себе уже несколько чашек чая, и все они, остывая, стояли рядком возле нее. Она даже слышала тревожный стук собственного сердца.

Нику она не сказала, когда будут готовы результаты экспертизы – ничего конкретного. Сперва ей требовалось разобраться с этим самой.

В полиции ей сообщили, что результаты будут готовы через два дня. Полицейские именно так и сказали. Сегодня как раз два дня и получалось. Точнее – четыре, с учетом выходных. Но они-то выходных не считают, так ведь? Так что выходило: четверг, пятница – и вот понедельник. Сегодня они и должны были ей позвонить, решила Анджела.

Она снова проверила телефон – не отключился ли он часом и не стоит ли в режиме «без звука». «Разбуженный» мобильник уставился на нее пустым экраном. Тогда Анджела позвонила Кейт.

– Здравствуйте, хотела вот узнать, не слышно ли чего нового?

Кейт, естественно, ничего не слышала, но обещала позвонить и попытаться выведать, как там дела.

И Анджела осталась сидеть с телефоном в руке.

Спустя пять минут сотовый подал сигнал. Она подскочила и, нажав не ту кнопку, сбросила вызов. Телефон тут же зазвонил опять.

– Кейт? Простите, я случайно. Так что они говорят?

– Они говорят, что приблизительные результаты – а больше, чем приблизительные, они, Анджела, не обещают, – будут готовы завтра утром.

Анджела крепче сжала трубку.

– Они же говорили, два дня, Кейт! А это будет уже три! А не сказали, какие-то, может, данные уже есть?

– Нет, боюсь, всю информацию там держат при себе. Послушайте, Анджела, я понимаю, что вы сейчас переживаете, но нам надо просто набраться пока терпения.

Анджела соглашалась, что это звучит резонно – но от мысли, что ей придется терпеть еще целый день, голова шла кругом.

– Может быть, вам куда-нибудь сходить, чем-то заняться? Пройтись по магазинам или повидаться с подругой? – предложила Кейт. – Главное, убедитесь, что телефон при вас, чтобы я всегда могла с вами связаться.

– Да, может, вы и правы. Вы ведь позвоните, как только что-то узнаете, правда? Обещайте мне! – попросила Анджела, сама себя презирая, что кажется такой жалкой. Такой отчаявшейся.

– Разумеется, – ответила ей Кейт.

36

Понедельник, 9 апреля 2012 года

Кейт

Когда мобильник зазвонил второй раз, Кейт отчаянно перерывала сумку – эту «бездонную яму», как называл ее Стив и всякий фотограф, с кем ей доводилось работать, – ища хоть одну пишущую авторучку. На экране высветилось имя Боба Спаркса, и Кейт швырнула сумку на пол.

– Да, Боб, – чересчур громко отозвалась Кейт.

– Прости, я, похоже, не вовремя? Давай попозже перезвоню?

– Нет-нет, – поспешно сказала она. – Извини, какое-то тут сумасшествие нынче. Как у тебя дела?

– Нормально. Мне только что свистнул детектив-инспектор Синклэйр. Есть совпадение.

На какую-то долю секунды Кейт даже не поверила своим ушам. «Никаких тебе вступлений, никаких прелюдий. Прямиком и в лоб».

– Черт, вот здорово! – вскричала она. – Ну, ни фига себе!

– Ну да, достаточно емко подытожено, – усмехнулся Спаркс, и голос его невольно оживился.

– Да ладно, не будь со мной таким изнуренным жизнью копом, Боб Спаркс! Я знаю, что ты рад не меньше моего. О господи! Погоди-ка, надо сообщить Анджеле. Я прямо сейчас рвану в Винчестер и ей это скажу. И прихвачу с собой Мика. Нам надо запечатлеть мгновение, когда она это узнает…

– Подожди, Кейт!.. – попытался остановить ее Спаркс, но Кейт его уже не слушала.

– Мы можем успеть тиснуть это уже в завтрашней газете. «Элис нашли спустя 40 лет! Или: Мгновение, когда мать находит наконец свое дитя».

– Кейт! – сделал еще одну попытку Спаркс.

– Прости, Боб. Так что ты говоришь?

– Я говорю, что тебе придется немного с этим выждать. Синклэйр не собирается сообщать об этом Анджеле до завтра. Он хочет подождать, пока все документы лягут к нему на стол, после чего лично отправится в Хэмпшир.

– Ты же сказал, есть совпадение.

– Верно, ему нынче утром отзвонился человек с судмедлаборатории. Но Синклэйр у нас немного крючкотвор и хочет, чтобы, прежде чем он объявит о результатах, они были письменно как должно зафиксированы. И это будет завтра.

– Что за дикая нелепость! – взвилась Кейт. – Что такого случится, если я ему позвоню и скажу, будто слышала, что результаты проб на ДНК совпали?..

– Он узнает, что мы с тобой говорили, и мне навставляют хороших пистонов, – спокойно объяснил Спаркс. – Я тебе доверяю и надеюсь, что ты сохранишь эту информацию в тайне еще один день.

– Но ведь за двадцать четыре часа он сам всем это растрезвонит! Мы потеряем эксклюзив, притом что именно мы проделали всю работу, чтобы найти связь с Анджелой.

Спаркс не ответил. Кейт кипела яростью, хотя и понимала, что не может «спалить» Боба и лишиться такого источника. Спаркс оставался самым ценным ее «контактом», он был ей просто необходим. Так что придется придумать какой-то другой способ поднажать на Столичную полицию и заставить их открыть карты.

– Ладно, – сказала она нейтрально, не подтверждая своих помыслов, но и не отказываясь от них. – Очень признательна тебе за звонок, Боб. Я у тебя в большом долгу, – продолжала Кейт, в нетерпении с ним распрощаться. – Буду держать тебя в курсе.

Терри пребывал, точно золотая рыбка, у себя в «аквариуме» – в этом чулане со стеклянными стенами, где сотрудники могли наблюдать воочию, как он устраивает кому-то выволочку, включив звуковую связь.

Кейт тихонько скользнула к нему в этот прозрачный кабинет и присела на шаткий стул напротив шефа.

– Чего ты хочешь? – буркнул Терри, даже не подняв глаз.

«Вот зараза, опять не в духе, – подумала Кейт. – Так, видно, вздрючили в понедельник у главного, что теперь будет аукаться всю неделю».

– У меня тут имеется совершенно взрывной материал, – начала она, и шеф поднял взгляд.

– Выкладывай, я весь внимание, Кейт.

– Это о том погребенном младенце на стройплощадке.

Редактор недовольно вздохнул:

– А, это…

– Не вздыхай так, Терри. В этом деле случился крупный прорыв, но у меня возникла одна проблема, и мне теперь нужна твоя мудрая голова, – сказала Кейт.

Терри покивал своей мудрой головой и закрыл ноутбук:

– Продолжай.

Кейт выждала паузу. «Надо его чуть потомить», – подумала она и про себя досчитала до пяти, словно ведущий непопулярной шоу-викторины.

– Этот младенец – Элис Ирвинг. Ее нашли спустя сорок лет. Мне только что об этом сказали по секрету.

– Охренеть! – взревел Терри. Это был его самый лучший комплимент.

– Тише.

– Так надо скорее расчистить место на полосе. Где ее мать? – засуетился Терри, от возбуждения выпучив глаза и пересев со своего кресла на край стола, поближе к Кейт, едва не упершись ногами в ее колени. – Погоди-ка, а в чем проблема? – спохватился он, внезапно вспомнив, с чего начался их разговор.

– Видишь ли, нам надо сидеть тихо до завтрашнего утра, иначе я потеряю свой лучший источник.

На миг повисла тишина, после чего Терри свирепо выдохнул:

– Да ч-черт бы все побрал!

Он снялся со стола и принялся мерить шагами свою крохотную каморку, переваривая возможные последствия.

– А сколько людей в курсе? Наверно, копы да ребята с лаборатории. Как минимум десяток. Это гарантированная утечка. Слишком уж лакомый сюжетец, чтобы не утечь.

Кейт кивнула. Она так и знала, что Терри это скажет.

Наконец он перестал ходить туда-сюда и с деловитым видом уселся обратно на стол.

– Итак. Как бы мы могли это достоверно узнать, не задействуя твой источник? Гордона, увы, у нас нет – он обычно со всем этим разбирался. Я даже не могу позвонить ему домой – на свое выходное пособие он повез Мэгги в Коста-дель-Соль.

– Я работаю над этим, Терри. Мне кажется, ключ ко всему этому – Анджела. Давай-ка я снова поеду в Винчестер и отвезу ее пообщаться с тем копом, что придерживает у себя информацию.

– Замечательная мысль! Ты с этим точно справишься, Кейт. Лучший мой журналист!

Кейт, насколько возможно, изобразила скромную улыбку – но внутри она аж искрилась от удовольствия.

– Спасибо, Терри. Но не говори пока об этом главному.

Радость на лице у Терри мигом испарилась.

– Что такое? – забеспокоилась Кейт.

– Просто мне так хотелось подбросить ему сегодня какую-нибудь чудесную новость.

– Знаешь, если главный будет считать, что у него в кармане классный материал, а мы его с этим материалом прокатим – он начнет рвать и метать.

– Да, да, ты права, – вздохнул Терри. – Только отзванивайся мне каждый час. И сделай мне кратенькую информашку насчет того, над чем вы с нашим вундеркиндом сейчас работаете.

Кейт быстро поднялась с места, радуясь, что все так хорошо прошло, и Терри подошел ее как следует обнять.

Кейт зарделась ярким румянцем от его столь неожиданного медвежьего захвата. Обычно шеф не так легко выказывал свои чувства – его давно уже от этого отучили отдельные руководящие задиры, – но все же радовался он не меньше ее. Она надеялась, что этой сцены все же не видел «криминальщик» – тот уж точно не упустил бы такой казус, чтоб потешиться, – но тут вспомнила, что уже не будет у них ни Гордона, ни его язвительных подколов. И Кейт по нему даже заскучала. Он бы наверняка сейчас сказал: «Чего это ты милуешься с шефом? По-твоему, пора повышать ставку?»

«Ну да, лишние пара процентов того стоят. Надо бы и тебе попытаться», – мысленно сказала Кейт его опустевшему креслу.

37

Понедельник, 9 апреля 2012 года

Анджела

Увидев, как к их калитке подъехала машина Кейт, Анджела почувствовала холодок. Услышала она ее авто даже раньше, чем увидела. В своем выжидательном состоянии она все воспринимала как тревогу.

«О боже, у нее плохие вести. Это кого-то другого ребенок. Она бы не приехала, не будь это плохие новости», – говорила себе Анджела. Прижавшись лбом к оконному стеклу, она следила за тем, как Кейт идет по дорожке к дому, и ждала, когда же та ее заметит. Наконец журналистка ее увидела в окне, и лицо ее сразу преобразилось – она заулыбалась и помахала рукой.

– Это Элис? Это она? – закричала Анджела через окно, однако двойные стеклопакеты не пропускали наружу ни звука. Тогда женщина метнулась к входной двери, резко распахнула ее: – Это Элис? Да? Это она?

Но Кейт бережно повела ее обратно, в прихожую.

– Анджела, пойдемте-ка присядем.

Вид у журналистки был встревоженный, но не печальный. Что бы это могло значить? Анджела попыталась прочитать хоть что-то по ее лицу, но никак не могла толком сфокусироваться. Тут она заметила в прихожей и других людей – уже знакомого ей молоденького парнишку и того любезного фотографа, что был на Говард-стрит. Последний пожал ей руку и что-то сказал, но Анджела не смогла его расслышать. Вместе с Кейт они повели ее в гостиную и усадили на диван.

Казалось, прошла еще целая вечность, прежде чем Кейт села подле нее и взяла ее за руку.

«Похоже, все же плохие вести», – решила миссис Ирвинг.

– Анджела, – тихо заговорила Кейт, – у меня есть для вас кое-какие новости, и мне захотелось приехать к вам лично, чтобы это сообщить.

Анджела ждала. Она не в силах была больше говорить, только в мозгу раздавался отчаянный вопль: «Ну, скажите же, скажите скорей!»

Кейт чуточку отстранилась от нее, поняв, что Мик через всю комнату фотографирует Анджелу.

– В полиции уже получены результаты тестов ДНК, Анджела. Они не озвучены еще официально, но мне все же сообщили, что выявлено совпадение.

– Элис… – одними губами произнесла Анджела. – Это Элис.

Больше она не слышала ничего, что говорила ей Кейт. В голове у нее было лишь ее дитя. «Наконец-то я ее нашла».

Когда Кейт снова взяла ее за руку, Анджела почувствовала, что у той дрожат пальцы.

– Я так за вас рада, Анджела, – сказала она, и какое-то время две женщины сидели бок о бок, не мигая глядя друг другу в глаза.

Анджеле казалось, она готова просидеть так целый день, однако вскоре Мик попросил:

– А не могли бы вы, любезнейшая, посмотреть на меня?

И она повернула лицо к его камере, не зная, то ли ей смеяться, то ли плакать.

Кейт поднялась, чтобы не мешать ему фотографировать, и примостилась пока на подлокотнике кресла. Джо остановился возле двери. Он то смотрел на Анджелу, то снова отводил взгляд, словно ему невыносимо было ее видеть.

Когда Мик наконец опустил фотокамеру, Кейт села обратно на диван.

– Вы должны позвонить тому офицеру, что ведет это дело, Анджела, – настойчиво сказала она. – Он же сам вам сказал, что результаты придут сегодня, верно? Так что вы вполне можете позвонить ему и спросить. Он должен вам это сказать.

Голос у Кейт был очень озабоченным, и Анджела сразу засомневалась, все ли ей сообщили, что известно.

– А что, там какая-то проблема? – забеспокоилась она.

Кейт опустила взгляд на свои руки.

– Дело в том, Анджела, что насчет совпадения мне обмолвились по секрету, не для прессы, и теперь, чтобы я могла с чистой совестью написать свою статью, мне надо услышать эту информацию из официального источника. Понимаете?

Анджела кивнула. Она не совсем, конечно, понимала, о чем речь, но ей очень хотелось помочь этой журналистке. Ведь именно она обнаружила Элис.

– А что вы хотите, чтобы я сказала детективу-инспектору Синклэйру? – уточнила миссис Ирвинг.

Кейт написала ей вопросы, которые следует задать, и сказала, чтобы Анджела проявила настойчивость, если вдруг полицейский не захочет ей отвечать.

– Вы имеете полное право знать. Вы мать Элис, и вы достаточно долго этого ждали.

Анджела сняла трубку и набрала номер прямой линии, который ей дали в полиции.

Детектив-инспектор ответил сразу же, и Анджела попыталась поубедительней исполнить свою роль.

– Добрый день, детектив-инспектор Синклэйр, это Анджела Ирвинг.

– Слушаю вас, миссис Ирвинг, – с деловитой сухостью ответил тот.

– Мне неловко вас беспокоить, но вы говорили, что сегодня уже получите результаты экспертизы, и я уже с ума схожу от ожидания.

– Я понимаю, насколько для вас это нелегко, – смягчился полицейский, – но сейчас я дожидаюсь, когда все это будет отпечатано.

– А когда это будет?

– Надеюсь, завтра.

– Мне кажется, я уже не способна ждать до завтра, детектив-инспектор Синклэйр. Это ожидание просто лишает меня сил. Я и так уже столько этого ждала.

Кейт указала на следующий вопрос, что она написала для Анджелы.

– Так, а вы-то уже знаете, что показали результаты? – послушно спросила та, и Синклэйр явно заколебался с ответом.

– Да, миссис Ирвинг, я располагаю устным отчетом специалистов лаборатории, но, прежде чем я оглашу эту информацию, я бы хотел иметь перед собою все бумаги. К тому же я планировал обсудить все это с вами и вашим мужем при личной встрече. Надеюсь, вам понятна моя осторожность.

– Ну, скажите мне, пожалуйста, что вам известно, детектив-инспектор?! Умоляю вас!

В трубке повисло молчание. Анджела, затаив дыхание, посмотрела на Кейт.

– Выявлено совпадение, миссис Ирвинг, – наконец сказал Синклэйр.

– Совпадение! – повторила Анджела, скорее для Кейт, и журналистка победно выбросила перед собой кулак, точно теннисистка на Уимблдонском турнире.

– Да, образцы ДНК, которые мы взяли у вас, соответствуют образцам, полученным от останков. В смысле, от скелета найденного младенца.

– Значит, это Элис, – сказала Анджела и заплакала.

– Как я уже сказал вам, миссис Ирвинг, у меня пока что нет этого в задокументированном виде – но да, похоже, что так. И я все-таки предпочел бы приехать завтра и лично встретиться с вами и вашим мужем, чтобы обсудить полученные результаты, а также наши дальнейшие действия по этому делу. Я бы также хотел привезти с собой офицера по связям с семьей[20], чтобы у вас всегда имелось в распоряжении контактное лицо. Это будет удобно?

– Конечно, конечно! Большое вам спасибо, что мне сказали. Я даже не знаю, что еще добавить. Приезжайте, пожалуйста, – торопливо проговорила Анджела, то и дело запинаясь. – А в какое время вы собираетесь у нас быть?

– Если вы не возражаете, то я буду у вас в девять тридцать, – ответил инспектор Синклэйр. – Рад, что ваше ожидание наконец подошло к концу. До встречи завтра утром.

Когда Анджела положила трубку, Кейт еще притоптывала ногами от радости.

– Здорово как получилось, Анджела! Вы так замечательно с этим справились! – ликовала она. – Поведайте же мне скорей все, что он вам сказал.

Анджела подняла на нее пустой, совершенно невидящий взгляд. Первоначальная эйфория от полученной новости испарилась, как не бывало.

– Моя малютка мертва, – промолвила она.

38

Вторник, 10 апреля 2012 года

Эмма

Слушаю по радио новости. Дикторша по имени Шарлотта важным голосом сообщает, что спустя несколько десятков лет найдено пропавшее дитя – и я застываю на месте. На стройплощадке в Вулвиче, уточняет она. Якобы ребенка этого зовут Элис Ирвинг, и ее украли из больницы в 1970-м. Я недоуменно впериваю взгляд в радиоприемник.

Все же совсем не так. С чего вдруг у этого ребенка оказалось какое-то имя? И какая-то мать…

Далее пускают запись интервью, где мать говорит о том, что чувствует одновременно и облегчение, и горькую опустошенность. Я стою в кухне, ее слушая, и плачу вместе с этой миссис Ирвинг. Я, как и она, испытываю глубокое облегчение – вот только по совсем иным причинам.

Уже никто не заявится к моему дому. И мне не придется ни за что расплачиваться. Во всяком случае, пока.

Чуть позже, выйдя купить в угловом магазине бутылку молока, вижу в киоске заголовки свежих газет и покупаю себе одну – где есть эксклюзивное интервью с матерью Элис Ирвинг. По пути домой пытаюсь читать на ходу, но то и дело спотыкаюсь и наталкиваюсь на ограждения парка и потому в итоге сую номер под мышку. Не хочу выглядеть точно сумасшедшая.

Дома я вчитываюсь буквально в каждое слово, внимательно вникая во все детали, кое-что перечитывая даже вслух. Не могу до конца этому поверить, но все равно чувствую поднимающуюся во мне радостную эйфорию. Возможно, все это и к лучшему!

39

Вторник, 10 апреля

2012 года

Джуд

Дожидаясь, пока закипит чайник, она услышала по радио новости. Слушала Джуд вполуха, поскольку мысленно составляла себе список покупок в магазине, однако имя Элис Ирвинг оборвало этот перечень на «натуральном йогурте».

Джуд включила громкость посильнее, пока радио не начало уже орать ей в ухо, а сосед не застучал возмущенно в стену.

40

Вторник, 10 апреля

2012 года

Кейт

Саймон, их главный редактор, едва прибыв в контору, сразу подошел к ее рабочему столу.

– Ну что, Кейт, можешь быть собой довольна, – расплылся он в своей желтозубой улыбке. – Классное интервью! И в интернете – статья в топе.

Кейт улыбнулась ему в ответ, с радостью сознавая, что смогла-таки вернуться на залитые солнцем горние выси благоволения их главного.

– А у тебя, дружище, – сказал Саймон маячившей за его локтем фигуре, – первая большая статья с твоим именем на главной полосе.

Джо, казалось, сейчас лопнет от гордости. Кейт и так уже обеспечила ему лишнее профессиональное признание: его имя изначально значилось курсивом в конце статьи, вынесенной на разворот четвертой и пятой страниц. Однако верстальщики все же втиснули его рядом с именем Кейт Уотерс на передней полосе. Кейт аж заскрипела зубами от злости, вычитывая корректуру, однако не могла этого не понять: Джо Джексон был «золотым мальчиком» их главного.

– Итак, что у нас там сегодня намечается? – осведомился Саймон. – Что слышно от полиции? Есть какие-то зацепки насчет того, кто мог ее похитить?

Джо перепуганно замер, точно кролик в свете фар.

– Мы держим связь с полицейскими, Саймон, – ответила Кейт.

– А еще у нас имеется вторая порция интервью с Анджелой Ирвинг под названием «Жизнь без Элис», – издалека добавил Терри, поднявшийся со своего места, чтобы присоединиться к их импровизированной «летучке».

– Что ж, звучит неплохо, – одобрительно кивнул Саймон и двинулся дальше.

Джо поглядел на Кейт и просиял.

– Спасибо вам, Кейт, что поставили там мою подпись. Я на самом деле не слишком много там и сделал.

Кейт в ответ хмыкнула, но потом все же смягчилась:

– Ты тоже хорошо поработал, Джо. А теперь давай-ка покончим с этими взаимными расшаркиваниями и попытаемся выяснить, что же все-таки случилось с малюткой Элис.

Когда она позвонила детективу-инспектору Синклэйру, голос у того был далеко не радостным.

– Скажите, мисс Уотерс, миссис Ирвинг вам вчера звонила? – спросил он. – Ваша статья вышла слишком преждевременно. Я только что получил в руки папку с материалами.

– Я сама ей звонила, инспектор Синклэйр. У нас уже был готов о ней материал, и я знала, что результаты экспертизы должны были поступить вчера.

– Это вы попросили ее мне позвонить?

– Детектив-инспектор Синклэйр, вы в самом деле считаете, что женщина, которая сорок с лишним лет ждала, когда же найдется ее дитя, нуждается в подобных подсказках? Анджела Ирвинг отчаянно жаждала ответа.

– Да, понятно. Я просто оказался к этому не готов, а пресс-служба завалена работой.

У Кейт изогнулись губы, но она все же сдержала самодовольную усмешку, иначе полицейский мог бы расслышать это в ее голосе.

– Это сенсационный сюжет, детектив-инспектор. А все-таки, – продолжала она, тихонько выводя их разговор из опасной зоны, – что последует дальше? Вы заводите дело по расследованию убийства?

– Совсем не обязательно. Мы ведь пока что не знаем, как умерло дитя? А возможно, и никогда не узнаем. У нас слишком мало данных, а судмедэксперты только начинают работать над материалом, взятым с места обнаружения. В ближайшие несколько дней, надеюсь, узнаем больше.

– То есть вы пока не знаете, когда был похоронен младенец?

– Пока нет. Следствие ведется.

– Ясно. А когда вы намерены пообщаться с миссис Ирвинг?

Кейт знала, что тот успел побывать в доме Ирвингов, однако хотела, чтобы у полицейского осталось ощущение, что он все же единолично владеет какой-то информацией.

– Я нынче утром уже виделся с мистером и миссис Ирвинг. Они помогают нам в расследовании дела.

– А что-нибудь связывает их с юго-восточным Лондоном?

– Ничего, что было бы нам известно на данный момент. Но мы ведем поиски. Прошло уже столько времени, а люди далеко не всегда хорошо помнят, как все было когда-то на самом деле.

– И не говорите! – шутливо подхватила Кейт. – Я насчет того, что вчера-то делала, – и то едва способна вспомнить. Что уж говорить про семидесятые!

– Как-то мне в это не верится, Кейт, – ответил Синклэйр, и она отметила про себя тот факт, что они незаметно перешли на общение по имени.

– Ну что ж, не буду вас дальше отрывать – я представляю, как сильно вы сейчас заняты, – и все же большущее спасибо, что со мной поговорили. И дайте мне знать, если я смогу быть вам полезна – когда соберетесь выступить с информационным обращением к общественности.

– Спасибо за предложение. Я планирую устроить пресс-конференцию, так что извещу вас, когда она состоится.

– Отлично! – воскликнула Кейт. – А у вас есть прямая линия, чтобы с вами связаться, если вдруг услышим что-то у себя в газете. Люди порой связываются непосредственно с нами.

Он дал ей свой мобильный номер и попросил обращаться к нему как к Энди.

– Тогда до связи, Энди. Еще раз преогромное вам спасибо!

Повесив трубку, Кейт повернулась к Джексону:

– Ну что, он в игре. Давай разбираться дальше. Где тут у нас список имен с Говард-стрит? Полиция уже, должно быть, вовсю рыщет. И надо не забыть еще про Мэриан Лэйдлоу. Где она, интересно, сейчас?

41

Вторник, 10 апреля 2012 года

Кейт

В «Королевском дубе» словно разыгрывался «День сурка». Все так же пела из динамиков Долли Партон, моля некую Джолин не забирать ее возлюбленного. Все те же спины в спецовках толпились перед стойкой. Кейт заметила, что рабочие уже относятся к ней как к завсегдатаю, молча кивая при встрече. Ей хотелось еще разок переговорить с хозяином паба, однако пришлось подождать, пока суета вокруг поутихнет. Наконец он заметил журналистку и крикнул ей поверх голов:

– Как обычно, Кейт?

Она рассмеялась и повторила свой недавний заказ.

– А можно с вами минуточку поговорить? – спросила Кейт, когда он поставил на стойку два стакана.

– Разумеется. Вот только моей половины снова нет. Вот с кем вам точно не мешало бы поговорить. Она все обо всех знает.

Кейт и Джо заняли тот же столик, что и в прошлый раз. Парень принялся опять что-то просматривать на телефоне, а Кейт тем временем стала наблюдать лица вокруг. Ей нравилось подмечать у людей какие-то красноречивые детали: заляпанные брюки, свидетельствующие о небрежности, или следы засосов, говорившие о юношеской страсти. Или трясущуюся спьяну руку и пустые глаза, или длинные, зачесанные назад волосы человека, отчаянно цепляющегося за свою молодость.

– Кейт, – внезапно сказал Джексон.

– Да, Джо? – откликнулась она, переключив внимание на напарника.

– Мисс Уолкер. Мы ведь так с ней и не повидались.

– Да, давай-ка к ней наведаемся, – кивнула Кейт, опустив на стол свой наполовину выпитый стакан. – Интересно, полиция с ней уже говорила?

Оказалось, что копы их опередили. Мисс Уолкер, впустившая в дом журналистов, аж шипела и искрилась от волнения:

– У меня тут были два офицера полиции. Говорили, будто бы нашли Элис Ирвинг. Поверить не могу! Выходит, все эти годы бедная малютка лежала у нас тут, на Говард-стрит!

– А вы помните то происшествие, мисс Уолкер?

– О да, конечно. Ну, скажем, они мне немного освежили память, но я прекрасно знала, о чем речь.

– А как, по-вашему, могла здесь оказаться Элис Ирвинг? – спросила Кейт.

– Даже не представляю, – пожала плечами мисс Уолкер. – Это полнейшая тайна, как сказал мне один из полицейских.

Джо подался на стуле вперед и протянул ей свой мобильник:

– Вот тут, на экране, список людей, что жили здесь в шестидесятые и семидесятые годы, мисс Уолкер. Одна из семей носила фамилию Уолкер – это не ваши родственники?

Женщина надела очки с замызганными стеклами и воззрилась было на экран, но вскоре отдала телефон обратно:

– Простите, никак не прочитать.

Тогда Кейт выудила из сумки блокнот.

– К счастью, у меня имеется бумажный вариант, – сказала она и, торжествующе подняв бровь, зыркнула на юного коллегу.

Мисс Уолкер принялась читать имена.

– О, конечно! – воскликнула она. – Это мои тетушка с дядюшкой. Они долгие годы жили в доме 61. Это брат моего отца с женой. Сами мы жили тогда по другую сторону от Южной кольцевой, в Чарльтоне. Но я все же и сама пару лет жила тут, в доме 63 по Говард-стрит – уже в восьмидесятых. Снимала комнату у приятельницы по работе.

– Ух ты! – обрадовался Джо. – Так вы, должно быть, знаете всех этих людей в списке?

Кейт откинулась на спинку стула, наблюдая. Парень уже неплохо справлялся сам.

Мисс Уолкер медленно перечитала список, поглаживая рукой пристроившегося возле нее Коротыша.

– Ну, я знала все семьи, что жили в этих стоящих сплошняком домах. В юные годы я почти что каждое воскресенье приезжала на чай к тетушке. Из квартирантов пара фамилий как будто кажутся знакомыми. Но эти люди обычно появлялись и съезжали так быстро, что просто не было возможности узнать их ближе.

– А вы с кем-нибудь из этих людей в списке до сих пор общаетесь, мисс Уолкер? – спросила Кейт. – Очень хотелось бы поговорить с ними, узнать, каким тогда был этот квартал. Может, они что-нибудь и знают.

– А, ну да. Мои-то дядя с тетей умерли уже давно, а детей у них не было. У Смитов был сын, постарше меня, но они, насколько я знаю, переехали куда-то на север. Еще Спирринги и Брауны – они до сих пор тут живут. С Джун Спирринг я почти каждую неделю пересекаюсь в здешнем супермаркете или с ее дочкой Сарой.

Джо торопливо записал услышанные имена в блокнот.

– Мисс Уолкер, – подала голос Кейт, – а кто завладел всеми этими домами в семидесятых, когда они превратились в наемные комнаты и квартиры?

– Зовите меня, пожалуйста, Барбарой, милочка, – сказала мисс Уолкер. – Их выкупил один совершенно ужасный человек. С невероятно раздутым самомнением. Вечно кичился тем, что знался чуть не с целым светом. Мистер Соэмс его звали – как в «Саге о Форсайтах».

– То есть был не из разряда поклонников, Барбара? – пошутила Кейт.

Мисс Уолкер сморгнула.

– Нет, – сразу напрягшимся голосом ответила она. – Это было гнусное ничтожество. Притом что себя он мнил даром Божьим. Постоянно ошивался по кварталу, заигрывал с девушками, снимавшими у него комнаты. Строил из себя само очарование. Но каждую неделю он настропалял своих парней собирать арендную плату. И боже упаси тебя не расплатиться вовремя! Его ребята запросто могли поломать тебе мебель. А то и хуже.

– Как это ужасно, – покачала головой Кейт.

«А ведь у него наверняка имелись списки квартиросъемщиков с их частной информацией», – тут же подумала она.

– А где он сейчас? – спросила она мисс Уолкер.

– Кто его знает. Надеюсь, что помер.

– Бог ты мой! Что же он вам такого сделал?

– Ничего, ничего, – с какой-то нервозной поспешностью ответила женщина. – Короче говоря, он продал эти дома до того, как на них подскочили цены. Поди, бесился от злости оттого, что чуточку еще не подождал, – добавила она.

Кейт взглянула на часы.

– Пожалуй, нам уже пора, Барбара. Сегодня еще столько дел!

– Спасибо вам, Барбара, – сказал Джо. – Вы нам чрезвычайно помогли. Наверное, интересно жить в самом центре газетного сюжета?

– Да, знаете ли, – согласилась мисс Уолкер. – У нас уже побывал и первый посетитель. В воскресенье пришла какая-то женщина и долго смотрела через забор стройки. Думаю, потянутся и другие.

– Возможно, – ответил Джо, надевая куртку.

– Приходите, когда вам угодно, – сказала им хозяйка на прощание. – Я люблю гостей.

42

Среда, 11 апреля 2012 года

Джуд

Уже два дня она никуда не выходила из дома. Как во сне, она словно уплывала от реальности, и ей необходимо было найти какой-то спасительный якорь. Требовалось как следует собраться с мыслями, хорошенько подумать. Осмыслить услышанные новости.

Один за другим Джуд запускала проигрываться CD-диски со своими любимыми музыкальными альбомами – виниловые оригиналы которых давно уже канули в прошлое, – совершенно не обращая внимания на остервенелые стуки в стену из соседней квартиры. Музыка помогала ей сосредоточиться. Все, что она слушала, было как будто саундтреком ее молодости. Ее далеких – двадцати с чем-то – лет. И ее любовной истории с Чарли.

Встретила его Джуд, когда ей было уже двадцать восемь, когда она жила в Лондоне и работала в издательстве. У нее не осталось ни единой фотографии на память: когда Эмма начала расспрашивать о своем отце, Джуд избавилась от всех снимков, по глупости полагая, будто уничтожением свидетельств можно решить саму проблему, – однако она до сих пор могла легко вызвать в воображении его лицо.

Чарли был музыкантом – незадачливым, но очень симпатичным парнем, и Джуд влюбилась в него неистово и бесповоротно, несмотря на все предупреждения подруг, что это принесет ей лишь страдания. Им она объясняла, что такая уж она падкая на красивые лица. И к тому же она была еще и очень одинока.

Прежде ей казалось, что в Лондоне – как и в издательстве – будет полно умных, энергичных и творческих мужчин. И на первый, неискушенный взгляд они таковыми и были – в своих единообразных одеяниях из бутиков Кингс-роуд[21]. Однако вскоре выяснялось, что вся эта ультрамодность – лишь яркий фасад, что под этими пижонскими пиджаками и брюками-дудочками они все равно оставались детьми послевоенной поры, крепко цепляющимися в завязки фартуков своих старомодных мамаш. Выяснялось, что все они ищут себе женщину, готовую заботливо стлать им постель, равно как и с радостью ее делить, – а Джуд это было не интересно.

Она кое-как перебивалась без секса, довольствуясь редкими романами на одну ночь, пока не повстречала Чарли. Он был всего на пять лет моложе Джуд, однако казался ей выходцем из совершенно иной эпохи – и он однозначно не искал для себя женщину-мать. Жил Чарли в Брайтоне, в одном из сквотов, а познакомилась она с ним на рок-концерте в Гайд-парке. Играли тогда The Rolling Stones – сразу после смерти Брайана Джонса[22]. Джуд стояла в очереди за напитками – и тут появился он. С длинными волосами, чуть скошенной улыбкой и восхитительными руками – и, если честно, не слишком тогда ею заинтересовавшийся. Для Джуд это был явный вызов – и потому устоять она никак не смогла. Она просто должна была им завладеть.

И Джуд сделалась буквально одержимой Чарли. Она тратила на него кучу денег, оплачивая ему дорогу в Лондон и одевая, точно манекен. Она водила его по театрам, давала почитать Мейлера и Апдайка и ловила чуть не каждое его слово.

Естественно, Чарли, как ей и предсказывалось, был неверен. Причем на протяжении всего их романа. Такое, очевидно, было нормально в его музыкантской сфере. Это, мол, ничего не значит, говорил он Джуд. Так, просто девушки, ненормальные фанатки, готовые его ублажать и следовать за ним хоть на край света. Но Джуд, несмотря на все это, залипла на него, точно приклеенная.

– С ним я счастливо смеюсь, с ним мне делается хорошо, – говорила она подругам. – Он веселый и интересный, и я его люблю.

И Джуд действительно его очень любила. После Уилла, с которым она встречалась в университете, это был первый мужчина, заставивший ее почувствовать вкус к жизни.

Впрочем, знакомиться с родителями она его домой не возила. Джуд вовсе не нужно было, чтобы их неодобрение как-то отравило ей счастье. Она решила сообщить им потом, когда будет к тому готова. Когда все уже устаканится.

Потому что Джуд решила женить на себе Чарли – чего бы это ни стоило. Ее биологические часы вовсю тикали, отмеривая срок, и ей требовалось крепко привязать его к себе. Он должен был проникнуться тем, какую ценность представляет для него Джуд.

Она знала, что у Чарли отношение к браку совершенно недвусмысленное. «Это годится только для старперов. А мы с тобой вольные души, Джуд», – говорил он. Однако через год она надумала все же вынудить его к решению вопроса. А именно – забеременеть, забыв про всякий стыд. Тогда ему придется на ней жениться.

А потому она каждое утро сбрасывала в раковину контрацептивную таблетку, и когда наконец случилась задержка, Джуд сообщила Чарли, что тот станет отцом. От этой вести он выглядел так, будто вот-вот расплачется.

– Беременна? Как такое может быть? Ты же говорила, что принимаешь таблетки!

Она с легкостью ему соврала, сказав, что, должно быть, просто одну таблетку пропустила или что у нее был расстроен живот. И сказала, что очень рада этой беременности. Что надеется, он тоже будет тому рад. Однако для Чарли это оказалось не так просто.

Вид у него был такой, будто он сейчас устремится к двери, сказав, что вряд ли к этому готов. Он даже предложил ей избавиться от этого ребенка.

Услышав это, Джуд вскипела от негодования, вскричав:

– Да ни за что! Я хочу оставить этого ребенка!

И теперь Джуд уже в сотый, наверное, раз подумала о том, как сложилась бы ее жизнь, последуй она тогда предложению Чарли. Если бы тогда она и впрямь избавилась от ребенка. Если б не стала всячески убалтывать Чарли, говоря, каким он будет расчудеснейшим отцом, и поцелуями склоняя к повиновению.

«Поздно уже для всех этих «если бы», – сказала она себе. Джуд выиграла ту первую битву с Чарли и потом вынуждена была жить с ее последствиями.

Он далеко не сразу свыкся с мыслью об отцовстве, однако бывали дни, когда Чарли поглаживал ей живот и подключался к ее щебетанию насчет выбора имени или по поводу их будущего. Однако он стал отсутствовать дома все больше и больше. У него, мол, концертные туры. Джуд не могла сказать точно, врет он или нет, но для себя решила, что не хочет это знать. Чарли неизменно к ней возвращался, и она смогла убедить себя, что с рождением ребенка он все же остепенится.

43

Среда, 11 апреля 2012 года

Эмма

Нынче утром я чувствую себя намного крепче. Гораздо лучше, нежели в последние недели. Не знаю почему, но я тянусь к телефону и звоню Джуд, чтобы с ней этим поделиться.

– Привет, Джуд.

– Ого, два звонка всего за неделю! Я польщена, – говорит она. – Голос у тебя бодрый.

Чего не скажешь о ней.

– С тобою все в порядке? – справляюсь я, хотя на самом деле вовсе не хочу слушать о ее проблемах. Боюсь растерять свое приподнятое настроение.

– Да, да, – быстро отвечает Джуд. – Ну а ты что такая оживленная?

– Просто мне сегодня очень радостно. – И, сама того не желая, перехожу к новостям, так поднявшим мне дух. – Помнишь про того младенца, о котором я тебе говорила – что похоронен был на Говард-стрит? Так вот, его идентифицировали как новорожденную девочку, исчезнувшую сорок лет назад. Элис… как-то там.

– Ирвинг. Элис Ирвинг, – поясняет Джуд. – Да, я уже слышала в новостях. Она пропала еще до того, как мы туда переехали.

– О, так ты помнишь ту историю? Я ушам своим не поверила, когда услышала по радио!

Голос у меня становится каким-то полоумным, и я пытаюсь успокоиться, делая глубокие вдохи.

– Я тоже. Это совершенно невероятно. – Однако в ее голосе нет никакой взбудораженности. Вообще нет никаких эмоций.

– То есть вряд ли это сделали те наркоманы, – говорю.

– Похоже, что нет, – соглашается мать. – Это случилось так давно, что, боюсь, уже никогда не узнать правды.

– Ну что ты, Джуд, у полиции нынче совершенно новые методы работы. Удалось же им после стольких-то лет выявить соответствие образцов ДНК.

– Ну да, так они говорят. А ты-то почему вдруг так этому радуешься?

– Да нет, просто любопытно.

Джуд же это явно не интересует, и она скорее меняет тему разговора – естественно, переключаясь на Уилла.

Она вновь на нем зациклилась. И настроение у меня резко падает.

– Что-то от него ничего не слышно, – говорит Джуд. – Как думаешь, может, мне ему позвонить?

– Нет.

Это неправильный ответ, и голос у Джуд сразу делается жестче:

– Ну, я все равно собиралась это сделать. Уж не знаю, на самом деле, зачем тебя спросила. Ты думаешь только о себе и своих чувствах. У тебя есть муж, работа, коллеги, друзья. А у меня кто? Дочь, которой я почти не вижу? Мне необходимо, чтобы в моей жизни был кто-то еще. Я очень одинока, Эмма.

Это редкое признание от моей матери, и я пытаюсь проявить сопереживание.

– Извини. Я не знала, что с тобой такое происходит. Если хочешь, буду звонить тебе чаще, хотя, похоже, мы всякий раз заканчиваем размолвкой. А ты что, совсем не видишься со своими бывшими коллегами по работе или с подругами?

– Они все либо очень заняты своими семьями, либо уже на том свете. Я, видишь ли, уже вхожу в тот возраст, когда кажется, что чуть ли не все, кого я знаю, умирают. Интересно, когда же моя очередь настанет.

– С чего это? Ты приболела?

– Нет, просто чувствую себя сегодня очень старой. Но ты обо мне не беспокойся.

Сразу чувствую, как во мне вспыхивает раздражение. Она мною манипулирует. Я это знаю, и она это знает, но я ничего не могу с этим поделать.

– А что, если тебе записаться в какой-нибудь клуб или пойти на какие-нибудь вечерние занятия, – предлагаю я матери, отчаянно ища способ вывести ее из этого подавленного состояния.

– Мне это не интересно. С чего бы меня вдруг потянуло плести корзинки или заниматься групповыми танцульками. Мне нужен кто-то, с кем можно поговорить, кто способен меня встряхнуть, развеселить. Кто мог бы обо мне позаботиться.

– Неужели не найдется кого-нибудь получше, чем Уилл Бернсайд?

– Не найдется. Я уже искала, – отвечает Джуд. – К тому же Уилл – это любовь всей моей жизни, и ты прекрасно это знаешь. И вообще, сама ты в этом деле не шибко преуспела.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Знаешь, выйти замуж за того, кто тебе в отцы годится, – клише.

Я на это не ведусь. Ухожу в глухую оборону, гася в себе удары. Однако от этого делается только хуже. Джуд терпеть не может, когда я так умолкаю, и теперь, закусив удила, она вытягивает на-гора все свои прошлые обиды и претензии.

– И в итоге ты просто сделаешься при нем сиделкой! – кричит она в какой-то момент, и я понимаю, что ее великое разочарование во мне мы так никогда и не одолеем.

– Послушай, мне надо идти, Джуд. Извини, что снова тебя расстроила. Я перезвоню тебе попозже.

И отключаю связь, еще не успев положить на рычаг трубку.

44

Среда, 11 апреля 2012 года

Джуд

С минуту она сидела, уставясь на телефон, про себя заканчивая последнюю гневную тираду.

«Лучше бы тебя никогда у меня не было. Ты с самого начала несла мне сплошные неприятности».

Все пошло наперекосяк, когда Чарли вернулся домой из очередного тура. Она вышла к дверям его встретить с Эммой на руках. Джуд так долго ждала того момента, когда он к ней возвратится, – предвкушая их великое воссоединение, – однако все пошло совсем не так, как она планировала.

Она ожидала, что Чарли явится к ней с розами и кольцом, с предложением руки и сердца, однако тот не принес ничего, кроме сумки с грязной одеждой и россказней о своих ночных попойках. А когда он потянулся взять малютку, Джуд не смогла выпустить ее из рук. Этот ребенок явился удачной сделкой, которую они между собою заключили, но Джуд хотела быть уверена, что Чарли все же играет по ее правилам.

Проглотив свое разочарование, Джуд попыталась приобщить Чарли к их новой семейной жизни, позволив ему поменять Эмме подгузник и даже приготовить ей еду. Но все равно не давала ему подолгу держать малышку на руках. Он должен был заслужить эту привилегию.

– Она уснула, Чарли, – говорила Джуд, когда тот пытался взять ребенка на руки. – Не надо ее будить.

Она видела в его глазах обиду, однако это не могло ее поколебать. Ей требовалось осмотрительнее держаться в отношении дочери.

Весь тот первый вечер после его возвращения она почти не выпускала Эмму из рук, стараясь держать ребенка между собой и Чарли.

Когда она по телефону сообщила Чарли, что родилась Эмма, он ничего не спрашивал про сами роды. Ему просто хотелось узнать какие-нибудь подробности о появившемся малыше.

– А как она выглядит, Джуд? У нее такие же красивые глаза, как у тебя?

Но теперь, впервые за долгое время усевшись напротив Джуд, Чарли пожелал узнать все. Джуд ему объяснила, что предпочла естественные роды – чтобы никакие доктора никакими своими металлическими инструментами в ней не ковырялись, – а потому решила рожать дома, с подружкой, работавшей доулой.

Чарли скривился. Для него все это было слишком приземленно. Он не посещал никаких занятий для будущих родителей, не прочитал ни одной книжки. «Слишком занятая рок-звезда», – усмехнулась про себя Джуд.

Он постарался увильнуть от кровавых подробностей самого процесса, сфокусировав внимание на том, кто такая доула.

Джуд ему объяснила, что доулы испокон веков помогают женщинам в родах. Часто в этой роли выступали сестры или тетушки, однако Джуд со своей доулой познакомилась на занятиях по подготовке к естественным родам, организованных фондом NCT. «Национальным фондом по родовспоможению[23], Чарли», – пояснила она.

– Звучит круто, – оценил он.

А когда Чарли, позевывая, предложил уже пойти в постель, Джуд заставила его спать в гостиной на диване – чтобы его не беспокоил плач малышки.

Наутро он пришел к ней в спальню с чашкой чая и сел на край кровати.

– Мне очень жаль, что меня не было с тобою рядом, Джуд. Но теперь-то я здесь. О’кей?

И она ответила «да» – надеясь, что вслед за этим он заговорит о браке. Однако Чарли лишь обнял Джуд и попытался забраться к ней под одеяло. Она обеими руками отогнала его прочь, сказав, что ей пора покормить Эмму.

Спустя две недели, когда напряженная атмосфера в доме уже удушающе действовала на них обоих, Чарли не выдержал:

– Скажи мне, бога ради, что у нас тут происходит?

Он стоял у окна, глядя наружу, а не на нее.

– Ты совершенно изменилась, Джуд. Ты постоянно какая-то взвинченная, по любому поводу. Прямо как параноик. Ты даже не даешь мне взять в руки собственного ребенка. Как будто я не имею к ней никакого отношения. Как будто это только твоя дочь.

Джуд опустила Эмму в люльку-переноску и ответила ему как можно более ровным и спокойным голосом:

– Извини, но мне все приходится делать самой. У меня даже нет уверенности, что ты намерен здесь остаться.

Чарли пожал плечами, по-прежнему стоя к ней спиной.

– Ты обращаешься со мной как с посторонним. И это заставляет меня задуматься: а имею ли я вообще к ней какое-то отношение? Она что, дочь кого-то другого? Так, что ли?! Ты что, спала и с другими парнями?!

Джуд до сих пор ощущала, каким жаром окатило ее тогда, когда он резким голосом выкрикивал такие обвинения в ее адрес. Она стала уверять Чарли, что ни разу не спала ни с кем другим, что Эмма его дочь. Но тот уже ее не слушал. Предположение, что ему изменили, вытеснило у него из головы всякий здравый смысл.

«Видимо, так оно и бывает в их мире рок-звезд», – сказала себе Джуд.

– Чарли, послушай меня, пожалуйста. А что, если нам с тобою пожениться? Может, все это потому, что я не уверена в твоей преданности, в серьезности твоих намерений? Может, именно это и встало вдруг между нами?

– Чушь собачья, – бросил он. – Женитьба на тебе абсолютно ничего не решит. Лишь гораздо крепче привяжет меня к этой кошмарной ситуации.

На этом он поцеловал Эмму и ушел.

Два дня она никуда не выходила из дома. Слишком потрясена была произошедшим, чтобы покинуть насиженное гнездо. Но наконец ей все же пришлось нести Эмму к врачу на плановое взвешивание. Ей не нужны были неприятности из-за пропуска назначенных визитов.

Доктор Гранди был очень рад ее видеть – как, впрочем, и всегда. Другие пациенты частенько жаловались на него – особенно после его обеденных «заседаний» в местном пабе. Однако Джуд для посещений педиатра выбрала именно его и после небольшого и очень осторожного с ним флирта сделалась одной из его любимых пациенток. Он сам ей так сказал, крепко пожимая обеими руками ее ладонь. Когда Джуд первый раз принесла ему малютку, доктор Гранди отчитал было ее за то, что та рожала Эмму дома вместе с доулой – но Джуд нежно проворковала ему свои объяснения, и он снова сделался мягким и податливым. И быстро подготовил и подписал все нужные бумаги.

Наведавшись к доктору Гранди в последний раз на взвешивание Эммы, Джуд предупредила, что решила вернуться домой, к родителям. Он явно был весьма разочарован вестью.

– Я буду скучать по вам, Джуд.

– Я тоже буду по вам скучать, доктор Гранди, – ответила она и чмокнула его в пергаментную щеку.

Это было трудное для Джуд решение, однако ей все же требовался новый старт. С уходом Чарли у нее возникла потребность в чьей-то поддержке. Она не могла одновременно работать и ухаживать за Эммой. А оставлять девочку с няней Джуд не хотела. Так что ей никак не обойтись было без помощи близких.

Родители Джуд знали о рождении Эммы, однако предпочитали оставаться в стороне, своим многозначительным молчанием выражая дочери недовольство ее выбором. А потому она сама решила отправиться к родителям, сочтя, что перед первой своей внучкой те уж точно не смогут устоять.

Когда она однажды спозаранку появилась у них в дверях с чемоданом в руке и Эммой в коляске, мать с отцом встретили ее «скорей с тоской, нежели с гневом»[24], сухо чмокнув дочь в щеку и выдав череду досадливых вздохов.

Все оставшееся утро мать щетинилась и брюзжала, но Джуд делала вид, будто этого не замечает.

Ланч прошел отвратительно. На стол подали мясо – исходящий кровью кусок жареной говядины, – и когда дочь-вегетарианка положила себе лишь цветной капусты, мать невозмутимо пожала плечами:

– Ну, мы ж не знали, что ты к нам собираешься.

За этим последовало душное молчание за столом. Джуд пыталась как-то его развеять, поговорив о ребенке, о своей работе, похвалив, как чудесно выглядит садик перед домом.

– Так и что, Джудит, где ее отец? – спросила наконец мать, передавая дочери жареную картошку.

– Ушел, мам, – как можно простодушнее ответила Джуд.

– Ясно. И надолго ты здесь?

– Трудно сказать, мама, – призналась Джуд.

– Твоему ребенку необходима стабильность, чего едва ли ей можно ожидать, если ты опять куда-то упорхнешь.

– Дейрдре, – остановил ее отец с упреждающими нотками в голосе, – сейчас не время для подобного разговора.

Джуд подарила ему скупую благодарную улыбку.

– Так, а когда будет время-то? – тут же вскинулась мать. – Она же месяцами с нами не общается! Она там где-то подзалетает, пускает прахом свою совсем уже сложившуюся карьеру, потом вдруг появляется – а мы что, должны при этом делать вид, будто ничего не случилось? Бог ты мой, Джудит! Ты даже не представляешь, сколько огорчений нам доставила! Я же несколько месяцев не могла спокойно спать ночами!

Джуд наколола вилкой кусок картошки.

– Я вовсе не хотела тебя огорчать, мама. Я просто ошиблась, приняла неверное решение. Может, мы уже опустим этот вопрос? Теперь надо подумать о ребенке. Будь добра, передай мне, пожалуйста, морковку.

И, научившаяся сохранять вежливость даже в самый разгар скандала, ее мать, мрачнее тучи, передала Джуд требуемую миску.

45

Четверг, 12 апреля

2012 года

Кейт

Детективу-инспектору Синклэйру она позвонила уже ранним утром: ей не терпелось узнать результаты расследования до планерки у главного. Кейт очень надеялась, что у полицейского будет для нее что-нибудь новенькое. После столь сомнительного начала их знакомства теперь они с детективом-инспектором прекрасно ладили друг с другом. Кейт насчет этого очень постаралась. Сюжет о младенце мог еще долго и долго разворачиваться, и она планировала, чего бы это ей ни стоило, держать Синклэйра «в игре».

Так что вела она с ним соответствующим образом, никогда не отклоняясь от намеченных рамок и передавая ему всю информацию, полученную от читательской публики. Между ними сложилось как нельзя более удачное сотрудничество: детектив-инспектор был очень доволен тем общественным откликом, что вызвало «капельное вливание» написанных Кейт Уотерс статей на эту тему. Были тут и матери, родившие своих детей примерно в то же время, что и Анджела, и наблюдавшие за ней в больнице медсестры, и даже один из полицейских, принимавших тогда участие в расследовании. Разговоры Синклэйра с Кейт быстро сделались дружески-уютными. Кейт теперь знала, что у того двое детей примерно того же возраста, что и ее сыновья, и что он болеет за «Шпоры»[25].

– Привет, Энди! Прости, что я нынче такая ранняя пташка. Как у тебя дела?

– Можно бы и получше, Кейт, – ответил он измученным голосом.

– Не радостно слышать. Что, плохо спал сегодня?

– Нет. Не совсем…

Синклэйр заколебался, и Кейт сделала паузу, чтобы молчанием вынудить его продолжить разговор.

– Видишь ли, тут кое-что выяснилось вдруг по делу Элис Ирвинг. Одна серьезная проблема. Можем мы поговорить не для прессы?

– Разумеется, – ответила Кейт, и мозги у нее мигом пришли в полную боевую готовность. – Проблема, говоришь, Энди? А какого рода? Что-то не так с тестами ДНК?

– Нет-нет, совпадение-то как раз железно. Главная закавыка там по времени.

Кейт поспешно достала свой блокнот. Разговор сейчас был, что называется, «не для записи», но ей все же хотелось сохранить все это на потом. На случай, если что-то переменится.

– Продолжай.

– Как нам известно, Элис выкрали 21 марта 1970 года, – сказал инспектор Синклэйр.

– Да…

– Так вот, она не могла быть погребена на Говард-стрит вплоть до 1980-х. Этого просто никак не могло быть.

– Как? А почему? Как ты это узнал?

– Криминалисты говорят, что газета, в которую было завернуто тело, была выпущена в восьмидесятых – там есть какая-то разница в типографской краске, деталей у меня сейчас нет перед глазами. А еще мы выяснили подробную историю того места, где его нашли. Нам бы, конечно, следовало сделать это раньше, но с этими тестами как-то все прошляпили. В общем, при тех домах до конца семидесятых имелись крохотные забетонированные дворики, а вовсе не сады. Дворики эти тылом выходили к зданию «Бригады мальчиков»[26] и к мастерским. В 1979-м, когда жилые дома выкупил девелопер, строения те были снесены и вместо площадок разбиты садики. Так что тело никак не могли закопать до той поры.

Кейт проглотила выросший в горле комок.

– Питер, тот самый паренек, что нашел останки, говорил, что в саду оставались старые бетонные фундаменты, – припомнила она. – И они тогда это и выкапывали. Бетон был как раз ниже, под вазоном.

– В самом деле? Съезжу-ка я с ним поговорю, – сказал детектив-инспектор Синклэйр, делая какие-то свои записи.

– И что все это означает, Энди?

Вопрос был просто на миллион долларов.

– По-моему, это означает, что тело Элис, судя по всему, где-то хранилось целых десять лет.

– Господи! Это уж совсем что-то выходит макабрическое!

«Кто еще об этом знает?» – тут же вспыхнуло в голове.

– Это точно, – согласился Синклэйр и, словно прочитав ее мысли, добавил: – Никто, помимо следственной бригады, этого еще не знает, Кейт. Я даже Анджеле пока не говорил. Хочу сперва полностью убедиться, что сами нигде не напутали.

– Я бы очень хотела написать об этом, Энди.

– Ну да, кто бы сомневался! Но все же подожди пока до завтра, Кейт, а там можешь писать сколько вздумается. Мне понадобится твоя помощь, чтобы разобраться с этими новыми временны́ми привязками.

– Разумеется, Энди. Чем мы можем вам помочь?

Мозг у нее уже работал на всю катушку. «Кто там жил на Говард-стрит десятилетием позже? Где вообще могло храниться это тело?»

– Спасибо, что поделился со мной, Энди. Я придержу эту информацию, пока ты сам не будешь готов ее огласить. Созвонимся позднее.

– Хорошо, – ответил Синклэйр и повесил трубку.

Кейт тут же позвонила Бобу Спарксу. Своей палочке-выручалочке.

– Кейт, я за рулем. Погоди, сейчас включу громкую связь.

– Хорошо. А ты один в машине?

– Да. А что? Что-нибудь случилось?

Она пересказала ему основные моменты своего разговора с инспектором Синклэйром, и Боб надолго задумался, оставив Кейт ждать в эфире.

– Выходит, тело могли где угодно хранить десяток лет, в любом уголке страны. Опять все расследование разлетается на куски. Может, кому-то из тех, кто жил в том доме, потребовалось привезти туда тело? Или, может, кто-то вселился и привез эти останки с собой?

– Или, может, кто-то из рабочих, разбиравших развалины бывшего барака «Бригады»? – предположила в свою очередь Кейт.

– Все возможно. Бедный Энди Синклэйр! А Анджела в курсе?

– Пока нет. Слава богу, не мне ей об этом сообщать.

– И не мне, – сказал Спаркс. – Ладно, до связи, Кейт.

И отключился.

Не успела она положить трубку, как появился Джо.

– Как вы сегодня рано, Кейт. Я, часом, ничего не пропустил?

– Можно и так сказать. Садись, – тихо сказала ему Кейт. – Тут насчет дела Элис возникла одна серьезная загвоздка…

– А что такое? – пробормотал Джо, подкатывая свое кресло поближе к Кейт, чтобы лучше слышать. – Что там случилось?

– Мы сразу перематываем на восьмидесятые, Джо. Элис была похоронена на Говард-стрит в восьмидесятых годах, а не в семидесятых. Но пока никто не должен об этом знать. Мне сегодня утром сообщил Энди Синклэйр, но это пока неофициальная информация.

Джо откатился с креслом назад.

– А не могли ее убить в восьмидесятых?

– Нет, Джо, иначе у нас бы имелось тело десятилетней девочки. Верно?

– Да-да, естественно. Просто подумал вслух. Так и где находилось это тело целых десять лет?

– Вот именно. И кто мог закопать его на Говард-стрит? Вот на чем нам надо сконцентрироваться.

– Ну, это точно не могла сделать Мэриан Лэйдлоу, – сказал Джо. – Я вчера поискал ее по архивным записям, она умерла в 1977 году.

– Господи, такая молодая. Вот черт… – обронила Кейт. – Ну, это все равно было маловероятно. Лен Ригби говорил, что у нее имелось крепкое алиби. Хотя, представляешь, какой бы вышел сюжет, если бы она призналась спустя столько лет! Так, и кто там обитал в нужное нам время?

– Барбара. Она как раз тогда жила в одном из тех домов.

46

Четверг, 12 апреля 2012 года

Кейт

Когда они приехали, в квартире у мисс Уолкер никого не оказалось, однако на входной двери болтался линованный листок, где нежданным гостям сообщалось, что хозяйка ушла в магазин. «Буду к 3 ч», – значилось в конце.

– Во дает! С равным успехом можно было добавить постскриптум: «Милости просим!» – возмутилась Кейт и, сорвав с двери записку, сунула к себе в карман.

Начал накрапывать дождь, и Кейт повела своего помощника в местный паб.

– Барбара вернется минут через двадцать, – объяснила она.

Хозяин паба Грэхем, увидев их, рассмеялся:

– Никак не пройти мимо, да? – И тут же крикнул в глубь заведения: – Тони! Тут пресса вернулась.

– Ваша жена? – уточнила Кейт.

– Да, это я, – появилась из кухни хозяйка паба. – Грэхем сказал, вы из газеты, – сказала она таким тоном, будто это какая-то греховная тайна. Будто о каком-то изгое.

Кейт чуть выждала, готовясь услышать уже привычный ехидный комментарий. С тех пор, когда люди считали, что быть журналистом – заманчиво и престижно, многое в умах поменялось. Ныне представители этой профессии просели на уровень налоговых и парковочных инспекторов.

Сейчас, казалось, все вокруг чуть не выпрыгивали из штанов, обсуждая журналистов и их «нечистые» методы получения информации. Хотя в нынешнее время все объяснялось скорее новыми технологиями. Когда Кейт еще только начинала, ее бывший шеф на Флит-стрит поведал ей, как вывести из строя таксофон, чтобы никакой другой репортер не смог им воспользоваться, – а именно развинтить телефонную трубку, – или как однажды он велел ей пронести скрытую камеру в отделение больницы, чтобы сфотографировать одного известного пациента.

Она не стала тогда делать эти «воровские» снимки на больничной койке. Она, конечно, достаточно боялась своего шефа – хронического алкоголика, чье настроение на весь день определялось тем, как с утра распахнется дверь редакции, – чтобы выполнять почти все, что тот велел, но это было чересчур. Кейт тогда сфоткала свое пальто и прикинулась, будто камера вышла из строя.

Впрочем, по сравнению с современными мастерами темного журналистского искусства ее давнишний шеф казался безобидным, как один из персонажей илинговских комедий[27]. Взламывание «голосовой почты», банковских счетов и медицинских файлов в отдельных редакциях теперь считалось нормальной работой, и об этом все чаще и чаще говорили в открытую.

В отдельных редакциях… Хотя не слишком-то и значило, кто и что конкретно вытворял. В глазах общества все они были равно виноваты, и всем им приходилось одинаково расплачиваться.

Газете, где работала Кейт, удалось избежать полицейского расследования в связи с компьютерным взломом и подкупом чиновников за дачу информации.

– Чуть было не прижопили, – пожаловался ей однажды вечером за пивом Терри, погрузившийся в бездну отчаяния.

– А не надо лезть на рожон. Я вот лично никогда ничего не взламывала – даже и знать не хочу, как это делать.

Но она все равно понимала, что это не в силах изменить всеобщее людское убеждение, будто все журналисты – сволочи. Пена.

– Ну да, только пена от высших сливок, – отшутился тогда фотограф Мик.

Хозяйка паба между тем молчала, выжидающе глядя на Кейт.

– Э-э… да, я Кейт Уотерс из The Daily Post. Очень рада с вами встретиться.

– Вы совсем не похожи на газетчицу, – сказала женщина.

Кейт даже не знала, что на это сказать. Любопытно было, как эта дамочка представляет себе журналистов. Вероятно, мужчинами. И скорее даже – мужчинами в старых грязных макинтошах, перерывающими мусорные бачки. Кейт еле сдержала тяжкий вздох.

– Ну, мы можем явиться вам в любых очертаниях и размерах, – сказала она и рассмеялась.

Хозяйка паба засмеялась вместе с ней и протянула руку:

– Я Тони. Я тут слышала, вы расспрашиваете насчет того младенца в саду. Уму непостижимо! Такая кроха…

Кейт кивнула.

– Непостижимо, – эхом отозвалась она. – Ваш муж говорил, вы выросли на этой улице и, возможно, даже помните тех людей, что жили тут в семидесятых и восьмидесятых, – сказала она, отодвигаясь на длинной банкетке, чтобы дать возможность Тони тоже сесть.

– Да, этот паб завели мои мама с папой, а до этого они долгие годы жили в доме 65.

– Ваша девичья фамилия была Браун? – уточнила Кейт.

– Точно. А как вы узнали?

– Просмотрела списки избирателей той поры, только и всего, – пожала плечами Кейт. – А они продали дом мистеру Соэмсу?

При упоминании этого имени Тони округлила глаза.

– Да, ему. Здешнему упырю и подонку. Он таким был отвратительным – ничем не брезговал. Девушек вообще не пропускал. Я старалась держаться от него подальше.

Кейт подчеркнула у себя в блокноте пометку: «Найти Соэмса».

– А с какими девушками вы тут водили знакомство в восьмидесятых? – спросила она.

– Мне казалось, младенца выкрали еще в семидесятые годы.

– Ну, для максимально полной картины полиция изучает более широкий временной охват, – поспешно объяснила Кейт. Она едва не спалилась. Синклэйр был бы вне себя, если бы она брякнула что-нибудь до того, как он сам не даст отмашку.

– Ясно. Ну, нас была тогда огромная компания. И представляете – все они собрались на мое шестнадцатилетие! Это был 1985 год. Вечеринку закатили – ух! Мы отправились тогда на дискотеку – как раз рядом, в новом здании «Бригады». Господи, поверить не могу, что это было едва ль не тридцать лет назад!

Кейт подкупающе улыбнулась:

– Так мы, выходит, почти одного возраста! – На самом деле Кейт была на добрых шесть лет старше, однако это было сейчас не важно. – Для меня это тоже – лучшие дни жизни! А помните Jackie? Обожала этот журнальчик. Читала каждую неделю, а потом у себя по комнате развешивала оттуда постеры. А тогдашние моды! Даже не верится, в каких нарядах я щеголяла! Мои мальчишки сейчас думают, что я это все выдумываю.

Тони мигом заглотила наживку.

– Я тогда, на свое шестнадцатилетие, надела мини-юбку и сетчатые перчатки, как у Мадонны. Мне казалось, я была вообще супер-пупер. У меня, кстати, наверняка остались где-то фотки.

– Ух ты, было бы здорово увидеть! – быстро подхватила Кейт.

– Сейчас принесу, – радостно ответила хозяйка паба и, подхватившись с места, исчезла за дверью с надписью «Посторонним не входить».

– Ну, это вы надолго тут засели! – рассмеялся ее муж. – Надеюсь, на сегодня у вас больше ничего не запланировано? Тони у меня очень любит прогуливаться по закоулкам памяти.

– О, как я ее понимаю! – воскликнула Кейт. – А времени у меня сегодня хоть отбавляй.

И она выразительно взглянула на Джо, чтобы тот не расслаблялся.

Через десять минут в зале появилась Тони. В руках она несла целую стопку пухлых фотоальбомов и еще несколько снимков в рамочках.

– Я точно не помню, в котором снимки с нашей вечеринки, поэтому взяла все, что есть. А вот эти, в рамочках, оказались в той же коробке, так что прихватила и их.

Тони выгрузила все это на стол, подняв тучу пыли.

– Уже столько лет их не доставала, – словно извиняясь, добавила она, смахивая с альбомов доказательства недосмотра.

И вот две женщины уселись бок о бок на велюровой банкетке и принялись просматривать страницы альбомов. Тони при этом без конца хихикала, указывая пальцем на снимки. Джо сидел, уставясь в телефон, а Грэхем за стойкой методично протирал стаканы.

– Ну что, дамы, не желаете по чашке чая? – спросил он, покончив со своим занятием.

Джо вскинул голову.

– Извини, дружище! – усмехнулся хозяин. – Так что, всем по чашке?

– Да, пожалуйста, милый, – отозвалась через плечо Тони. – Он у меня просто сокровище… Вот, кажется, здесь должны быть фотки с вечеринки.

Из альбома тут же посыпались незакрепленные снимки и поздравительные открытки. Кейт собрала в ладонь те, что улетели на пол, и положила их веером на стол, точно игральные карты.

– Ага, вот и наша компания! – просияла Тони. – Взгляните-ка, какие куколки! Мы перед тем, как идти на дискотеку, собрались все у меня в комнате, чтобы подкраситься и уложить волосы. От лака и духов там было просто не продохнуть. Как сейчас помню!

Кейт стала внимательно разглядывать лица на снимке.

– А которая из них вы?

Тони постучала пальчиком по улыбающемуся личику почти в самом центре группы:

– А вот я. У меня была стрижка «перьями». Тогда все повально ее делали. Мы же все мнили себя Шиной Истон! Сейчас это кажется чудовищно – а тогда было невероятно круто. В буквальном смысле. – И она ностальгически пригладила свой гладенький блестящий «боб». – А макияж какой, взгляните! Мы же румяна шпателем накладывали!

Кейт громко рассмеялась.

– Ну да, как будто все разом побывали в ожоговом центре. А мы еще мазали одним и тем же «блеском» и губы, и щеки! До сих пор помню, каким он был липким и пахнул жвачкой.

– Точно! У меня еще был блеск для губ, пахший земляникой. Аж до жути!

– Ну, а кто тут остальные на снимке? – спросила Кейт, возвращаясь в прежнюю колею.

– Итак, это Джилл, это Джемма, Сара Б. и Сара С. Вот насчет этой врать не буду. Мне кажется, она всего четверть у нас проучилась. А это, кажется, Гарри Гаррисон и ее странная подружка. В школе они были на год нас помладше, но Гарри была знакома с моим братом Малкольмом. Он ей просто страшно нравился. Да помнится, и всем девочкам тоже. Бедный Малкольм! Он был слишком уж красивым на свою беду! Короче, Гарри упросила меня пригласить ее на вечеринку. Кажется, они потом вдвоем куда-то ненадолго отлучались. Ой, даже и не вспомнить – столько лет прошло! Помню только, что эта Гарри в школе вечно попадала в неприятности – но с ней было очень весело.

Кейт старательно записывала все имена, то и дело прерывая ее поток болтовни и воспоминаний, чтобы уточнить чью-то фамилию или правильность ее написания.

– А вам, случайно, не знакома некая Энн Робинсон?

– Только разве что по «Слабому звену» из телика.

– Нет, это явно не она, – покачала головой Кейт. – А кто еще здесь до сих пор живет? – поинтересовалась она, когда ее собеседница приумолкла, взявшись за вторую чашку чая. – Кого бы я могла пойти тут повидать?

– Обе Сары так и живут возле старого заводского комплекса, но я с ними не виделась с тех самых пор, как мне перевязали трубы.

Кейт кивнула, сочувственно прикрыв глаза. Ее всегда изумляла эта крайняя степень внезапной близости. С этой женщиной она познакомилась каких-то полчаса назад – и уже знала ее репродуктивную картину.

– Как-то уж очень долго я после этого очухивалась, – между тем продолжала Тони. – Врачи говорили, через два дня уж встану с койки – а вот черта с два.

– Бедняжка, – произнесла Кейт это всеобъемлющее слово, способное прервать нежелательные воспоминания интервьюируемого. – А что Джилл? Или Джемма? – направила она Тони на прежнюю дорожку.

– А, эти повыходили замуж и уехали, кажется, то ли в Кент, то ли в Уэссекс. Господи, я уже столько лет о них даже не вспоминала! В свое время мы были очень с ними близки, а потом просто потеряли контакт. Я на несколько лет перебралась на запад Лондона, там нашла себе первую работу в офисе. А ведь вся эта суета затягивает, верно? Словно замыкаешься в своем мирке. Когда я сюда вернулась, они уже переехали, а я была замужем.

– Мне это знакомо. – Кейт с участливым лицом помешала ложкой чай. – А что другие девушки на снимке? Та, например, что увлекалась вашим братом?

– Гарри? Увы, насчет нее я тоже ничего не знаю. Вряд ли от меня вам какая польза, правда?

– Ничего подобного! Просто замечательно, что мы с вами пообщались. Огромное вам спасибо, Тони. Вас мне сам Господь послал!

Хозяйка паба в ответ заулыбалась.

– Я ужасно рада. Теперь прямо чувствую в себе заряд энергии. Даже думаю, не устроить ли мне у себя встречу старых подруг? Как когда-то в 1985-м? Надо будет пошарить по «Фейсбуку» и всех их найти.

– Тогда дайте и мне знать, кто отзовется, – попросила Кейт. Она и сама собиралась поискать их по «Фейсбуку», но понимала, что у Тони куда больше шансов найти тех «дискотечных» девчонок и получить от них какой-то отклик. – Обещайте, что и меня туда пригласите. Обожаю буги-вуги!

Тони радостно пискнула и тут же заводила руками в «хэнд-джайве».

47

Четверг, 12 апреля 2012 года

Анджела

Когда приехали полицейские, открывать им пошел Ник. Он как раз заехал домой пообедать и забрать оставленный на тумбе в прихожей счет заказа. Прежде он никогда не приезжал домой до вечера, предпочитая взять с собой упакованный ланч или купить сосиску в тесте в пекарне за углом, – но после того, как появились какие-то новости об их младенце, у мужа всегда подворачивался хороший предлог наведаться к ней среди дня. Анджела подозревала, что так он пытается держать ее под присмотром.

Когда она сообщила Нику, что нашли Элис, он расплакался. Вернувшись в тот день домой, он обнаружил, что Анджела сидит дома одна в полнейшей тишине. Не слышно было ни радио, ни телевизора, что обычно составляли ей компанию. Она подняла на него взгляд – и Ник все понял.

– Это она, да?! Наша малышка? – воскликнул он, а потом разразился слезами, да так, что казалось, уже не сможет их остановить.

– Я даже не надеялся, что ее когда-то удастся найти, Энджи, – говорил Ник сквозь рыдания. – После стольких лет это казалось таким невероятным. Я уже даже начал сомневаться, а была ли она вообще у нас когда-то. В том смысле, что я всего разок-то успел подержать ее на руках, как она исчезла. Я считал, это мне наказание за то, что я тебя обидел, Энджи. Прости меня, Энджи! Прости меня за все!

Она принялась утешать его, успокаивать. Но на самом деле его слова глубоко потрясли Анджелу: впервые он с такой неприкрытой честностью сказал о своих чувствах к их первой дочери. И о своей вине. Ник ни разу еще не говорил ей ничего подобного – даже по первости, в дни самого черного отчаяния, – и она даже думала, не погасила ли она сама в нем способность быть с ней откровенным. Ее бессильная ярость и всепоглощающее горе наполняли, казалось, каждый уголок их дома. И он просто обязан был держаться сильным и неколебимым. Только вот что происходило в его душе все эти долгие годы?

Анджела почувствовала, что теперь заново открывает для себя своего мужа и свой брак с ним, который мог бы…

Она принялась мерно покачивать его, потихоньку возвращая в тихие воды, пока оба они не успокоились.

– И что теперь? – поднял на нее глаза Ник. – Как все это будет дальше?

– Завтра приедут из полиции с нами поговорить. Они рассчитывают выяснить, кто же все-таки похитил нашу девочку, милый.

– Как же такое возможно? После стольких-то лет!

– Я не знаю, Ник. Но, по крайней мере, мы теперь хотя бы знаем, где она. Наша Элис.

Они тут же позвонили детям, пока новости не просочились в СМИ. Патрик молча выслушал мать – слышно было в трубке, как на заднем фоне играют перед сном его двое чад.

– Господи, мама! У меня это как-то в голове не укладывается, – сказал он наконец. – Где, говоришь, нашли останки? В Вулвиче? Это же в стольких милях отсюда! Как они могли туда попасть?

«Спокойно, сосредоточься на фактах», – сказала себе миссис Ирвинг.

Луиза ударилась в слезы, чего, собственно, Анджела от нее и ожидала.

– Как ты себя чувствуешь, мам? Как папа? Вы, наверно, себе места не находите! Я сейчас к вам приеду.

Судя по всему, дочь позвонила Патрику, потому что тот приехал сразу после сестры и смущенно застыл в дверях, глядя, как Анджела с Луизой снова обнимаются и вместе плачут.

Когда женщины успокоились и все вместе сели в гостиной на диван, Анджела вновь рассказала им историю похищения Элис. Впервые за последние двадцать лет этот факт вообще упоминался в семейном кругу: Ник велел Анджеле перестать расстраивать этим их детей, и она подчинилась. Однако в этот вечер можно было уже говорить обо всем. Кроме, разумеется, измены Ника. Анджеле стало даже любопытно, признается ли он в этом сам. В конце концов, это же была его тайна. Однако Ник об этом не заикнулся. И верно, некоторые вещи лучше, пожалуй, оставлять недосказанными.

– Завтра, думаю, это появится в газетах, – сказал Патрик. – Небось и журналисты сразу потянутся к нашему дому?

– Не знаю, Пэдди, – ответила Анджела. – Надеюсь, что обойдется. Но даже если и заявятся, я им все равно ничего не скажу. Просто посоветую им пообщаться с полицией.

– Ой, мама, могу себе представить, как они тебя замучают! – вздохнула Луиза. – Хочешь, я приеду и поживу пока у вас?

– Не волнуйся, милая, все с нами будет в порядке, – твердо ответил Ник. – Все эти годы мы старались пережить потерю. Так что справимся и с этим.

И все же он стал приходить теперь домой в обеденное время, делая вид, будто что-то забыл взять утром или же просто проходил мимо. И Анджелу это глубоко трогало.

Офицер по связям с семьей – весьма миловидная женщина по имени Венди Тернер, – звонила им чуть не каждый день, чтобы о чем-то спросить или что-либо уточнить, и Ник уже ничуть не волновался, когда в очередной раз пошел открывать дверь.

– О, день добрый, Венди! Как ваши дела? – услышала его слова Анджела и перелила суп обратно в кастрюлю. – А вас я никак не ожидал увидеть, Энди! Вы, пожалуйста, проходите. Анджела в кухне.

Первым вошел детектив-инспектор Синклэйр, и Анджела без лишних слов подставила ему стул. Детектив-сержант Тернер осталась стоять, прислонясь спиной к кухонной тумбе.

– Простите, что явились без предупреждения, – молвил инспектор Синклэйр. – Но мне хотелось лично донести до вас последние данные нашего расследования.

Тон его был слишком уж официальным, и Анджела опустилась на стул напротив него, а Ник встал позади, положив ей ладони на плечи.

– И что именно? – насторожилась она.

– Видите ли, мы установили, что тело Элис было погребено на Говард-стрит уже в 1980-х. Об этом свидетельствует и сама история этой застройки, и судебно-медицинские исследования частиц материалов, найденных вокруг ее тела.

Анджела начала было что-то говорить, но Ник ее остановил.

– Пусть Энди закончит, милая, – произнес он тихо.

– Я понимаю, как это вас обоих огорчит. Но мы по-прежнему делаем все, чтобы выяснить, что же случилось с Элис. Сейчас я просто хочу еще раз вас в этом убедить.

Ник заговорил первым:

– Спасибо, что сообщили нам, Энди. Этот факт поможет как-то найти похитителя Элис?

– Возможно, – пожал плечами полицейский. – Мы будем разыскивать всех, кто проживал в этих домах в начале восьмидесятых. Это, по крайней мере, на добрые десять лет ближе к сегодняшнему дню, и у людей память малость посвежее.

– Но кому понадобилось хоронить тело спустя десяток лет? – подала голос Анджела.

– Этого мы не знаем, – ответил детектив. – Во всяком случае, пока.

48

Пятница, 13 апреля 2012 года

Кейт

В 9.07 Кейт сдала в верстку новую статью об Элис. Написала она ее еще накануне – когда только поговорила по телефону с детективом-инспектором Синклэйром. Но она ждала утра, чтобы иметь возможность позвонить Анджеле и получить от нее нужную для заметки цитату. И когда полицейский в 8.40 дал «добро», Кейт связалась наконец с миссис Ирвинг («Мы прямо не знаем, что и думать! Мы просто рады, что ее все-таки нашли», – сказала та) и внесла в статью последние поправки.

– Полегче с заголовком, Терри, – сказала Кейт, еще раз перечитывая свою заметку через плечо редактора. – Давай без лишней чернухи. Подумай о родителях…

Терри быстро впечатал заголовок: «Малютка-зомби восстает из могилы», рассмеялся, увидев лицо Кейт, и тут же удалил фразу.

– Шучу, Кейт. Как насчет: «Элис погребли спустя десять лет после похищения»?

Кейт мрачно кивнула. Она знала, что, стоит ей отойти, и Терри непременно добавит нечто вроде: «Шокирующие откровения, поведанные останками Элис» или что-то в том же духе, а потому молча следила за тем, как он проглядывает получившуюся полосу на экране.

– Ну вот, кинули ссылочку в «Твиттер», запостили заголовок на «Фейсбуке», теперь выкладываем у себя на сайте… Отличная статья, Кейт. В ближайшие тридцать секунд – самый читаемый материал. А вообще, что там за чертовщина-то такая? Этот трупик что, лежал у кого-то в коробке из-под обуви под кроватью? Или в холодильнике? И почему вдруг его решили все-таки потом похоронить?

– Хороший вопрос, Терри. Энди Синклэйр говорит, что по количеству имеющегося у них материала трудно сказать, было ли тело как-то мумифицировано до погребения, или было сперва где-то похоронено, а потом извлечено из земли. Все это лишь предположения, и гадать тут можно сколько угодно. Сейчас полиция выясняет личности тех, что жили на Говард-стрит в начале восьмидесятых.

– Ты, подозреваю, тоже, – усмехнулся Терри.

– Естественно, – ответила Кейт. – Сейчас как раз туда и двинем.

Джо быстро отыскал Алистера Сент-Джона Соэмса – тот проживал на квартире в Пэкхеме.

– Никакой миссис Соэмс там не значится, если только она почему-то оказалась не включенной в избирательные списки, – словоохотливо сообщил парень, когда они проезжали мимо практически одинаковых лавок, предлагающих жареную курицу.

Сыновья Кейт, можно сказать, коллекционировали названия этих заведений. Начали они чисто в шутку, хотя теперь число названий перевалило аж за сто двадцать. Однако Кейт решила не делиться с Джо этими милыми семейными мелочами.

– Не похоже, чтобы у него имелись какие-то сбережения, – рассудила она. – В этом райончике живет сплошь нищета.

«И хорошо, – мысленно добавила она. – Будет, значит, посговорчивей, когда поймет, что можно срубить денежку».

По указанному адресу оказалось на выбор пять дверных звонков, возле каждого крепилась уже затертая карточка с именем.

– Ты тут можешь что-то различить? – спросила она, разглядывая надписи. – Видишь где-то Соэмса?

Молодой и зоркий глаз Джексона быстро разобрал написанное, и Кейт вскоре нажала кнопку, относящуюся к квартире 4.

Никто не ответил.

Кейт чуть выждала и нажала опять. Ничего.

– Еще разок на удачу, – сказала она и надолго, как следует вдавила кнопку, после чего, выразительности ради, произвела еще пару коротеньких звоночков. – Это и покойника разбудит.

Тут послышался легкий треск, и чей-то сердитый голос прорычал:

– Хорош трезвонить в мой звонок! Кого там черти принесли?!

– Мистер Соэмс? Я из газеты The Daily Post. Нельзя ли перемолвиться с вами парой слов?

– Из Daily Post? Чего вы хотите?

– Я готовлю материал о том, что в Вулвиче обнаружили останки Элис Ирвинг. Это случилось на Говард-стрит, мистер Соэмс, и мне необходима ваша помощь. В те годы вы являлись в этом районе основным собственником жилых домов, и местные жители сказали, что мне следует обратиться к вам. Что именно вы, по их словам, кладезь информации.

«Лесть, лесть и снова лесть, – помнится, учил ее когда-то бывший шеф-редактор. – И ты всегда пройдешь через любую дверь».

– О, надо же. Ну ладно, подымайтесь, – сказал голос, и замок с жужжанием открылся.

Кейт двинулась первой.

– Вот мы и внутри, – бодро произнесла она.

Дверь в квартиру Соэмса на втором этаже была открыта, сам хозяин стоял в ожидании у порога. Был он мешковатым и неуклюжим, с подросшей щетиной на лице, в джемпере и в широких пижамных штанах, которые едва поддерживала обтрепанная тесемка.

– Надеюсь, мы вас не подняли с постели? – сказала Кейт.

Соэмс прищурился на нее с подозрением.

– Да, чего-то в последнее время стал медленно раскачиваться, – ответил он и провел журналистов в гостиную.

Вид у комнаты был как после погрома. Стол был опрокинут, рядом валялась расколотая миска, и, очевидно, прежде находившийся в ней воздушный рис усеивал теперь весь ковер. По полу разлетелся целый обвал книг и отдельных листков бумаги.

– Простите за беспорядок. Случился тут с утра небольшой инцидент, – сказал пожилой хозяин, обводя рукой разгромленное пространство.

Кейт наклонилась поднять осколки миски, поставить на место стол.

– Надо ж так… Надеюсь, сами вы не пострадали?

Мистер Соэмс, похоже, был умилен ее вниманием.

– Нет-нет, ничего. Просто, когда только поднялся, трудно было двигаться. Возраст – что тут скажешь!

– Хотите, приготовлю вам чаю? – предложила Кейт и тепло ему улыбнулась. То, что Соэмс был одиноким стариком, читалось невооруженным глазом. И ей это было только на руку: одинокие люди обычно любят поговорить.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал хозяин. – Как, простите, вас зовут?

– Кейт. Кейт Уотерс, мистер Соэмс.

– Зовите меня просто Аль, – молвил он и блудливо ухмыльнулся.

Кейт от этого аж замутило. «Спокойно, будь с ним полюбезнее», – велела она себе.

– А это – Джо Джексон, мой коллега.

Джо стоял позади нее, явно боясь пошевелиться, как будто опасался вызвать в этой квартире новую лавину разрушения.

– Приятно познакомиться, Джо, – сказал Соэмс, протягивая тому ладонь.

Они обменялись рукопожатиями, и Джо осторожно пристроился на подлокотнике пухлого кресла.

– Господи, да у вас тут много занятных вещичек, – сказал он, оглядываясь.

– Да, память о прекрасно прожитой жизни. И еще куча всякого ненужного хлама, – сказал Соэмс, стоя у каминной полки, уставленной пыльными украшениями и старыми, с позолоченными краями, приглашениями на давно уже отгремевшие светские вечеринки. Кейт заметила, что его пижамные брюки начали потихоньку съезжать, и мысленно взмолилась, чтобы они остались-таки на месте.

– Может быть, присядем, Аль, – приятнейшим голосом произнесла она, одними губами велев Джексону поставить чайник.

– Да, разумеется. Где же вам угодно присесть, дорогуша?

Соэмс уже стал хвататься руками за штаны, дабы не дать им и вовсе упасть, и Кейт в отчаянии огляделась вокруг. Все сиденья были чем-то уже заняты, но она сообразила снять стопку журналов со стула и подвинула его поближе к хозяйскому креслу. Соэмс потоптался у ее локтя, пока она организовывала себе место, и, дождавшись, когда гостья сядет, ласково похлопал ее по плечу и наконец уселся сам.

«Неизменный джентльмен», – хмыкнула про себя Кейт.

– Итак, – заговорил Соэмс, – вы хотите поговорить о моей недвижимости на Говард-стрит?

– Да, Аль, и особенно в восьмидесятые годы.

– У меня на той улице, если я правильно помню, было пять домов. И десятки других еще где-то имелись. Чем не империя!

– Да что вы?! Просто потрясающе! – подначила его Кейт. – Так у вас, должно быть, была не одна сотня съемщиков?

– Ну, конечно, – ухмыльнулся Соэмс, и в нем опять проглянул старый блудила. – Из тех домов я сделал массу арендных квартир и комнат. Помнится, там жило очень много прелестных юных девушек.

– Ничуть не сомневаюсь, – сказала Кейт, и Соэмс ей подмигнул. Подмигнул очень быстро – но весьма красноречиво. И ей сделалось нехорошо.

Легкое бренчание фарфора возвестило о возвращении в гостиную Джексона, который нес перед собой поднос с чашками и блюдцами. На всей посуде виднелся жирный налет, так что Кейт попыталась отхлебывать из чашки, не касаясь губами ободка.

На самом деле она бывала в домах и похуже. В одном ей пришлось в прихожей перешагивать через собачью кучу, а в другом мамаша подала ребенку второй ужин – жареную яичницу – из сковородки прямо на боковинку дивана.

«Да, везде свои заморочки», – сказала про себя Кейт и поставила липкую чашку на пол.

– Пусть постоит, пока остынет, – объяснила она. – Скажите, а у вас имелись списки ваших жильцов на Говард-стрит, мистер Соэмс… то есть Аль? Было бы так интересно узнать, кто там жил в ту пору, когда похоронили Элис. А еще очень хотелось бы услышать побольше о вас самом в те годы. В смысле, ваши воспоминания.

Соэмс аж порозовел от удовольствия.

– Ну, если вы и впрямь хотите об этом узнать, дорогуша…

– У вас остались какие-нибудь фотографии той поры? Как здорово бы их увидеть!

– О да-а. Я храню у себя все.

Отправив Джексона купить каких-нибудь сэндвичей, Кейт осталась очаровывать своего престарелого собеседника. Время подходило уже к часу дня, и она предложила Соэмсу приготовить какой-нибудь ланч, однако в холодильнике у того, кроме мясного пирога, забахромившегося мохнатой плесенью, да полуопорожненной бутылки джина, ничего не нашлось.

– Еще не успел выбраться в магазин, – сказал старик, а Кейт попыталась прикинуть, когда он вообще последний раз выбирался куда-то из квартиры.

– Вам что, здесь никто не помогает, Аль? – спросила она.

– Заскакивает иногда девчушка из квартиры снизу – посмотреть, жив ли еще, – хмуро поведал ей Соэмс. – Очень милая девчушка. С красивыми длинными волосами и прелестнейшей фигуркой.

– Это хорошо, но я имела в виду того, кто занимается уборкой или ходит за продуктами.

– Нет. Но мне никто для этих целей и не нужен. Мне и так хорошо. Я уже много лет один. С тех пор, как от меня свалила жена.

– Все же вам, наверно, очень одиноко. У вас есть какие-то родственники, Аль?

– Да, двое детей. Сын и дочка. Но они живут своею жизнью. Растят уже собственных спиногрызов. Им неохота возиться со старым мухомором вроде меня. Да я и сам, в общем-то, предпочитаю независимость, – сказал Соэмс.

Кейт показалось, он вот-вот заплачет, и она машинально погладила его по кисти. Когда же хотела убрать свою руку, Соэмс внезапно сцапал ее пальцами и крепко сжал. Кейт даже подивилась силе его хватки.

– У вас очень красивые глаза, – произнес он.

– У вас тоже, Аль. Может, мы все-таки посмотрим те самые фотографии?

– Они у меня в спальне, – сказал Соэмс бархатным голосом. – Уверен, вам не впервой бывать в спальне у незнакомого мужчины.

– На самом деле нет, – ответила Кейт, сразу приотпустив педаль заигрывания и молясь, чтобы Джо вернулся как можно скорее. Ей казалось, старикан пытается «косить» с ней под Лесли Филлипса. Кейт не сомневалась, что сумеет отбиться от мужчины его лет, но все же как-то не любила драться.

– Посидите здесь, Аль. Я сейчас их принесу, – твердо сказала она.

Соэмс сказал, что и альбом, и полиэтиленовый пакет с разрозненными снимками лежат на самом верху платяного шкафа, и Кейт прихватила с собой стул, чтобы туда подняться.

Шторы в спальне были еще задернуты, и Кейт сразу их раздвинула, чтобы впустить в комнату свет. Слабые солнечные лучи, пробившиеся сквозь давно не мытые окна, открыли ее взору поистине диккенсовскую картину грязи и запущения. Постель была серой и сплошь в пятнах, а под кроватью, судя по запаху, стояла ночная ваза. Стараясь не дышать носом, Кейт поднялась на стул, чтобы заглянуть в оставшееся неосвещенным пространство поверх шкафа.

Внезапно послышался явно приближающийся к ней голос Соэмса:

– Ну как, вы их нашли? Какой прелестный открывается отсюда вид…

Кейт посмотрела вниз, ругнувшись про себя тому, что надела нынче юбку, и увидела в дверях Соэмса, пожирающего глазами ее ноги. «Твою же мать, это ж насколько он озабоченный, коли так пялится на коленки пятидесятилетней», – подумала она, а вслух торопливо сказала:

– Да, похоже, это они и есть.

– Позвольте-ка помогу вам спуститься, – предложил Соэмс и двинулся к ней, но Кейт успела так ловко сойти со стула, что он оказался между ней и похотливым стариком.

– Нет, спасибо, я уже, – ответила она. – Вот, вы несите это, а я прихвачу все остальное. Пойдемте в другую комнату и там все посмотрим. Там намного больше света.

Алистер Соэмс разочарованно развернулся и побрел обратно к своему мягкому креслу, а Кейт тем временем споро вскочила обратно на стул и пошарила по верху шкафа, чтобы убедиться, все ли она взяла. Сразу же ее рука наткнулась на что-то бумажное на ощупь, и Кейт вытащила это наружу. Там оказался старый конверт из манильской бумаги, застрявший между стеной и краем шкафа. Он был очень пыльным, однако остался незапечатанным, и на нем небрежно было выведено: «Пати». Кейт быстро глянула вовнутрь и обнаружила кучку поляроидных фотографий.

– Чего вы там застряли? – крикнул ей Соэмс.

– Ничего. Уже иду. Просто немного попачкалась, пока доставала.

Когда она вернулась в гостиную, раздался звонок в дверь, и оба аж подскочили от неожиданности. Быстро сунув конверт за сумку, Кейт поспешила открыть дверь, и пока Джо распаковывал принесенную снедь, стала изображать бурную деятельность.

– Давайте-ка разложим ваши снимки из альбомов на столе, чтобы их можно было видеть все сразу.

Она расчистила поверхность стола, сложив осколки кучкой на полу, и разложила фотографии, точно карты Таро.

– А вот и мы, – подступил Соэмс вплотную к ее локтю.

Он указывал на снимок, где был он сам и другой мужчина с двумя девушками. Мужчины смеялись в камеру, девушки – нет.

– Два сердцееда, – осклабился он. – У нас с ним был изрядный счет побед.

– А кто этот второй парень?

– Очень давний мой приятель. Он, кстати, тоже жил на Говард-стрит. Старина Уилли. Но я уже потерял с ним связь. Во, взгляните-ка сюда!..

Сквозь десятилетия менялись на снимках моды, волосы делались то длиннее, то короче. Кейт изучающе вглядывалась в каждое фото, во всяком запечатленном лице ища нечто такое, что могло бы пригодиться ей в статье.

– Тоже ваш квартиросъемщик? – уточнила она насчет кого-то и, когда Алистер утвердительно кивнул, отложила снимок в отдельную стопку.

У него слаба была память на имена, но он обещался забрать у своего счетовода давнишние арендные бумаги.

– Это просто замечательно! – проворковала Кейт. – А могу я на какое-то время позаимствовать у вас несколько фотографий?

– Ну, разумеется, Кейт, если они вам пригодятся! – воскликнул Соэмс. Она могла уже из него веревки вить!

Кейт сложила несколько снимков стопкой и сунула их в конверт, так и лежавший за сумкой.

– Так что теперь вам придется навестить меня еще разок, – довольно хихикнул Алистер. – Чтобы вернуть фотографии.

Джо, встретившись глазами с Кейт, сочувственно приподнял бровь.

– А когда вы распродали те свои владения? – принял он эстафету.

Соэмс перестал хихикать и задумался.

– Лет пятнадцать или теперь уже, может, двадцать лет назад.

– Ого, давненько.

– Да. Я продал в самое неудачное время, да еще и надул новый застройщик. Он сделал себе на этом кучу денег. И теперь, как видите сами… – Оба дружно обвели глазами комнату. – А жена забрала почти все, что оставалось, – вздохнул Соэмс.

Джо покивал и даже подался вперед, показывая старику, что он весь внимание.

– Ну надо ж так! – посетовал он.

– После этого я сделался «ПНГ», – продолжил Алистер и, заметив непонимающий взгляд юноши, пояснил: – Персоной non grata. Я больше уже не был желанным гостем. Приглашения на светские сборища потихоньку сошли на нет, и время стало течь впустую… – Тут Соэмс с ухмылкой поглядел на Джо: – Я любил, бывало, ходить на вечеринки. А уж девчонки – только позови.

– Классно вы там, должно быть, отрывались, – ответил, улыбаясь, Джо.

«Сошлись два мальчика, понимаешь», – фыркнула про себя Кейт.

– Да. Классно. У нас были какие угодно пикапные фразочки. – Он наклонился поближе к Джо, так что Кейт с трудом разобрала его слова: – А если это не срабатывало, у нас всегда имелись наши маленькие помощнички. – И Соэмс рассмеялся. Грубым, омерзительным смехом.

– Маленькие помощнички? – переспросил Джо, и Кейт затаила дыхание. Вопрос зашел уж слишком далеко.

– Это я так, фигурально выразился, – торопливо ответил старик. Однако при этом сально подмигнул Джексону.

49

Пятница, 13 апреля 2012 года

Кейт

Покинув наконец квартиру Алистера Соэмса, Кейт и Джо некоторое время стояли на тротуаре, пытаясь отдышаться, точно стайеры после забега.

– О господи! Это было ужасно! – помотал головой Джо.

– Добро пожаловать в мой мир! – фыркнула Кейт. – Пошли, будем отсюда выбираться.

В машине она еще минут десять сидела, строча на бумаге тезисы от разговора с Соэмсом. В квартире ей не хотелось доставать блокнот: ясно было, что Алистер уйдет в себя, едва поймет, что все его слова записывают. Диктофон в сумочке Кейт включила, как только они оказались в квартире, но она не знала точно, что попало в запись. Все они ходили туда-сюда, то в гостиную, то еще куда-то. Конечно, что-то туда да записалось, но это можно было проверить и потом.

Обыкновенно Кейт не очень-то полагалась на диктофоны. Это были довольно капризные создания: то кнопочку «заест», то аккумулятор сядет. Однажды, буквально вымучив себе такую возможность, она записала на диктофон целое интервью – а когда стала потом прослушивать запись, то обнаружила там битый час сплошного шипения.

Так что она предпочитала древнее искусство стенографии – великое умение, расцениваемое сидящими по интернетам желторотиками как некое совсем уж смехотворное занятие. Кейт освоила его еще начинающим репортером, научившись стенографировать у бывшего японского военнопленного. Это был худенький живчик, любивший на вечеринках показывать свой фирменный трюк: входя в помещение, делать молниеносный удар ногой в прыжке, включая свет. Айзека Питмана[28] от такого, конечно, приступ бы хватил, однако этот шустрый ниндзя научил ее записывать по сотне слов в минуту.

Вместе с Джо они пробыли в квартире у Соэмса примерно два с половиной часа, однако память у Кейт была давно натренирована в точности воспроизводить все разговоры. Это весьма существенно ей помогало на работе – однако и дома порой очень выручало в препирательствах с сыновьями. «Ничего-то ты не забываешь, мам, – сказал Джейк во время одной из недавних стычек касательно его будущего. – Никогда и ничего из головы не выкидываешь».

И он был прав. Кейт способна была припомнить, кто и что говорил, будто слова этих людей горели в ее памяти неоновым светом.

А у Соэмса было к тому же столько примечательных фраз. На полях блокнота она нарисовала звездочки рядом с упомянутыми в разговоре именами и заведениями.

«Да. Классно. У нас были какие угодно пикапные фразочки. А если это не срабатывало, у нас всегда имелись наши маленькие помощнички», – записала Кейт. И от себя уже добавила: «Выпивка? Наркотики? Рогипнол?»

Джо тоже достал свой блокнот и принялся в нем что-то писать – однако с тем выражением страдальческой сосредоточенности, с каким ее сыновья обычно делали уроки за кухонным столом. Стив при этом отвечал за математику и естественно-научные задания, Кейт – за правописание и сочинения. В общем, командная была работа.

– Записывай все, что только вспомнишь, Джо, – посоветовала она. – Потом уже сверим, что получилось.

Уже в редакции Кейт открыла наконец конверт и вытащила стопку фотографий. Там же были и те поляроидные снимки, что она нашла застрявшими на шкафу у Соэмса. Они оказались немного размытыми, за десятки лет фотобумага потеряла былую контрастность – однако содержание изображений внезапно обрело совершенно однозначную четкость. Обнаженные руки и ноги, разбросанная одежда, пустые бессознательные лица.

Кейт быстро собрала фотографии и унесла в дамскую комнату, где могла, никем не отвлекаемая, их как следует рассмотреть.

Дрожащими руками она перебрала все снимки, внимательно вглядываясь в лица девушек и женщин. «А ведь все они были чьи-то дочери, – ужаснулась Кейт. – Слава богу, у меня лишь сыновья. Как от такой беды девчонок защитишь?»

«Прямо как накачанные наркотой», – подумала она, разглядывая застывшие на снимках полуоткрытые, неживые глаза.

– А ты такая юная, совсем еще ребенок! – воскликнула она при виде одной из девушек.

То и дело в кадре высовывался и насильник: то плечо, то кисть руки, то профиль Соэмса – его вполне узнаваемая физиономия. Это были его трофейные снимки. Убийство, запечатленное охотником.

Кейт пыталась увидеть в них нечто большее, опытным глазом умея разглядеть в фотографии нечто, способное поведать историю целиком, – однако здесь перед ней было лишь то, что было. Маленький обрывок свидетельства преступления, один из элементов мозаики.

Кейт разложила фотографии по полу.

Секретарь новостной редакции Нина, впопыхах заскочив в дамскую за малой нуждой, обнаружила Кейт стоящей на коленках на полу в окружении нескольких снимков.

– Черт подери, Кейт! Чуть об тебя не споткнулась! Что ты тут делаешь? Молебен, что ли, решила устроить?

Нине доставляло удовольствие быть наименее политкорректным человеком во всей редакции.

– Прости, Нина. Просто хотела рассмотреть эти снимки, чтобы никто из-за плеча не глазел. Слишком уж деликатные.

Нина присела на корточки рядом с Кейт.

– Ой, черт, мои колени… Что тут вообще такое?

– А то не ясно! – ответила Кейт. – Кто-то подсыпал этим девчонкам какой-то дряни и изнасиловал.

– О боже! Вот скотина! – ругнулась секретарь. – Еще и с личным фотографом!

Кейт встретилась взглядом с Ниной. Та была совершенно права. Кейт так поглощенно разглядывала изображения женщин, что упустила из виду тот совершенно очевидный факт, что в этом деле два соучастника: фотограф и мужчина на снимках. Это не было селфи. Фото были постановочными и откадрированными.

– Нина, ты, как всегда, настоящее чудо!

Та заметно смутилась, но выглядела польщенной.

– Всегда готова помочь. А теперь помоги-ка мне подняться на ноги.

50

Пятница, 13 апреля 2012 года

Эмма

Прошлой ночью я проснулась от плача. И слезы оказались вовсе не во сне. Лицо было мокрым по-настоящему, а сама я лежала, скрючившись на постели. Стараясь приглушить свое судорожное дыхание, чтобы не разбудить лежавшего рядом Пола. Стараясь не думать о своем сне.

Но не думать о нем очень трудно. Он словно въедается в каждую клетку моего существа. Один и тот же сон преследует меня уже долгие годы.

Началось это, когда мне было пятнадцать. Помню, как часто я просыпалась среди ночи, не в силах двинуться или даже вдохнуть. Именно этому, подозреваю, и дали нынешние психологи такое определение, как «ночные ужасы». Но они даже представить не могут, что это на самом деле. Во сне ко мне являлся очень сердитый на меня младенец. Он пытался со мной говорить и преследовал меня на своих крохотных ножках, точно фантасмагорическая кукла. Он стучался ко мне в дверь, чтобы попасть внутрь. А я держала дверь закрытой и рыдала. И пробуждалась я всякий раз, когда взломанная дверь начинала открываться.

Сама я после этого была точно парализованная. В груди тесно, в горле от стресса комок. Казалось, целая вечность пролетала, пока я вновь в состоянии была хоть шевельнуться. Мне приходилось подолгу включаться, где я нахожусь, и убеждать себя, что это всего-навсего сон и что я могу вновь накрепко закрыть дверь. Помню, как я поспешно зарывалась лицом в подушку, различив, как Джуд ходит ниже этажом по своей комнате, потому что услышала, как я реву. И я старалась придерживать дыхание, притворяясь, будто по-прежнему сплю.

Иногда это срабатывало, однако бывали ночи, когда дверь в спальню Джуд с пугающим скрипом открывалась, и я слышала, как она босыми ногами идет в туалет.

– Возвращайся в постель, мама, – тихонько шептала я себе, не желая, чтобы она приходила.

Но, как нечто неотвратимое, ее босые ноги шлепали вверх по мансардной лестнице и останавливались за дверью моей комнаты.

– Ты как там, Эмма? – тихонько спрашивала Джуд, приоткрыв дверь. – Я слышала, ты снова плакала.

Я, помнится, всякий раз лежала к ней спиной и молчала. Я не знала, что ответить, что вообще ей можно рассказать. Иногда Джуд гладила меня по голове и, поскольку я никак не реагировала, уходила к себе. Но в ту ночь она все же села ко мне на кровать. В итоге это гнетущее во тьме присутствие матери вынудило меня заговорить.

– Это был всего лишь сон. Наверно, просто переела за ужином. Вот и все.

– Да ты же почти ничего не ешь. Ты, вон, худеешь на глазах, и я за тебя тревожусь. Мы с Уиллом оба тревожимся. Я знаю, тебе сейчас нелегко, но это у тебя просто пора взросления. Хотела бы я знать, что творится у тебя там в голове. Поделись со мной, пожалуйста.

– Ничего не творится, – быстро ответила я. Мне и невдомек было, что она так много замечает. Мне казалось, я смогла сделаться для нее невидимой. – Просто достала уже эта школа.

– Ох, Эмма, что с тобой происходит? Ведь все так было хорошо, а теперь тебя как будто ничто на свете уже не интересует…

Я перекатываюсь на спину и протягиваю руку, чтобы коснуться лица Пола. Чтобы убедиться, что он здесь. Он во сне обхватывает меня поперек груди и крепко к себе прижимает.

Той ночью мне так захотелось обнять маму, но я боялась это сделать. Боялась, что мое тело тут же меня выдаст.

Пол настолько обеспокоен моим видом, что утром даже позвонил в университет отменить лекцию.

– Я поработаю из дома, Эм. Не могу оставить тебя в таком состоянии.

Я пытаюсь возражать, но у меня нет на это сил. А потому я иду к себе наверх и сажусь работать, однако ничего не получается. Слова в голове путаются и заклиниваются, точно старая пластинка, назойливо вибрируя в мозгу, пока меня уже не тянет заорать. В конце концов я все же иду вниз, чтобы сделать себе кофе и включить ради компании радио.

Когда концерт заканчивается, ведущий полуденных новостей вдруг объявляет, что дело Элис Ирвинг получило новое развитие. Я стою и жду продолжения, а чайник тем временем снова остывает. Мне приходится выслушать три-четыре репортажа об Олимпийских играх, о политике да о войнах на планете. И неожиданно ведущий сообщает, что найденный младенец похоронен в восьмидесятых. Как снег на голову! И я дико кричу ему: «Не-е-ет!» Я хочу, чтобы он взял свои слова обратно. Чтобы сказал, будто он допустил ошибку. Однако диктор продолжает вещать, рассказывая, что полиция получила «новые данные с места захоронения Элис Ирвинг, свидетельствующие о том, что ее погребли как минимум через десять лет после похищения».

Я не знаю, что теперь и думать. Все идет не так. У меня вообще всегда все было не так, как надо.

Пол влетает в кухню, и я подскакиваю от неожиданности. Я совсем забыла, что он дома, и меня пугает, когда он так внезапно появляется.

– В чем дело? – вскрикивает он. – Что случилось?

– Так, кое-что услышала в новостях. Просто глупо отреагировала, только и всего, – говорю я, чтобы его успокоить, однако получается у меня это слишком уж крикливо.

– А что такого было в новостях? – уточняет Пол.

Я бы и рада соврать, но не могу. В голове просто не находится нужных слов.

– Насчет младенца. Они все неправильно поняли. Они делают ужасную ошибку.

– Давай-ка сядь и успокойся. Ты снова сама себя накручиваешь, – говорит Пол и, взяв меня за руку, усаживает за стол рядом с собой. – Ну скажи, что тебя так беспокоит этот ребенок?

Я гляжу ему в глаза и говорю:

– Мне кажется, это мой ребенок.

Лицо его сразу никнет.

– Эм, у тебя не было ребенка, – мягко произносит он. – Мы ведь сами решили его не заводить. Потому что ты была к этому не готова.

Но я отмахиваюсь ладонью от его слов.

– Это не твой ребенок, Пол. Он мой.

– Зачем ты такое говоришь? Ты никогда об этом не упоминала, – неуверенно говорит он, пытаясь отыскать в моих глазах истину. Я определенно испугала его. Сама знаю, что говорю сейчас как сумасшедшая.

– Я не хотела, чтобы ты об этом знал, – объясняю я. – Об этом никто не знает.

– И Джуд?

– И она не знает.

Я хорошо вижу, как по лицу его потихоньку расползается неверие.

– Ты слишком расстроена. Схожу принесу твои таблетки.

51

Пятница, 13 апреля 2012 года

Джуд

Сняв трубку, она сперва не узнала его голос и на какое-то чудесное мгновение даже решила, что это Уилл. Но нет, это был Пол. Муж Эммы.

«Чего ему понадобилось?» – сердито подумала она.

– Добрый день, Джуд.

«Спасибо, хоть не назвал меня этой дурацкой Джудит».

– Здравствуйте, Пол. Какой сюрприз!

– Послушайте, я очень извиняюсь, что так внезапно вас беспокою, но меня очень тревожит состояние Эммы.

Джуд опустилась на сиденье и сжала в руке трубку.

– А что стряслось?

Ее зять явно колебался, отыскивая нужные слова.

– Эм сама себя взвинчивает из-за найденного в Вулвиче ребенка, – сказал он наконец.

– Младенца с Говард-стрит? Да, она мне об этом говорила. Это как раз та улица, где мы когда-то жили.

– Да, я это знаю, – сказал Пол и снова умолк.

– Вы явно желаете мне что-то рассказать. Давайте выкладывайте! – Ей не хотелось быть грубой и бесцеремонной, но Пол очень раздражал ее этими своими затяжными, не предвещающими ничего хорошего паузами.

– Извините… Так вот… В общем, Эмма говорит, что считает, будто это ее ребенок.

Джуд аж рыкнула от изумления.

– Ее ребенок? Что еще за вздор! Там говорилось об Элис Ирвинг.

– Да, это так, но полиция обнародовала новую информацию, где говорится, что дитя было похоронено в 1980-х. И кажется, это приводит Эмму в состояние паники.

Тут Джуд словно оцепенела – но только на секунду.

– Правда, что ли? Такого я не слышала. Но это все равно полная чушь. Видите ли, Пол, вы не знаете Эмму столько лет, сколько я. Моя дочь всегда не очень-то дружила с правдой.

– По-вашему, она все это выдумывает?

– Ну, видимо, да. Если откровенно, она еще юной девочкой любила выдумывать разные небылицы. То несла всякую белиберду насчет своего отца, то насчет моего друга. Не станем углубляться в подробности всего этого, но, может быть, сейчас она так расстроена из-за того, что мы с ней тут на днях поговорили о нашем прошлом – о неприятных моментах нашего прошлого, – когда она на той неделе заезжала ко мне на ланч.

– Она мне этого не говорила, – удивился Пол.

– Неужели? Что ж, возможно, она просто не хочет, чтобы вы знали, каким диким кошмаром она была в свои юные годы. Знаете, ведь мы же вынуждены были в итоге попросить ее из дома.

На другом конце линии повисла тишина.

– Пол? – окликнула его Джуд.

– Да, я здесь. Я этого не знал. Бедная Эмма. Она никогда на самом деле не рассказывала мне о своем детстве. Но вы сказали «мы»? Мне казалось, вы жили вдвоем с Эммой. Она говорила, что никогда не знала своего отца. Кто еще с вами жил?

– Мой партнер. Уилл. Эмма наверняка о нем упоминала.

– Нет, не припоминаю.

– Это даже странно. Но по-любому никакой там «бедной Эммы» не было, а были бедные мы. Вы даже не представляете, что у нас тогда творилось! – сказала Джуд, принимая оборонительную стойку. – Передайте лучше Эмме, чтобы она мне позвонила. И я с ней обо всем поговорю. Возможно, мне удастся ее унять.

– Я предложу ей это, Джудит. Всего хорошего.

Джуд поднялась со стула и взяла с каминной полки фотографию Эммы. Той было два года, когда сделали снимок. На ней был крохотный килт, который мать привезла из отпуска в Шотландии, и девчушка счастливо улыбалась в камеру. «Что за чудное личико», – подумала Джуд.

Мечтая завести ребенка, Джуд никогда толком и не задумывалась о, так сказать, постколыбельной поре, о последствиях появления в ее жизни другого человека. Она все упивалась принятым на себя образом Мадонны с младенцем, пока эта проблема не встала перед нею в полный рост, поскольку Эмма стремительно взрослела, превращаясь в отдельную личность.

Первые намеки на то, что ожидается впереди, появились, еще когда она превратилась в несносную двухлетку. Это был недолгий, но просто адский период ежедневных истерик, когда они еще жили у родителей Джуд. А потом настала пора нескончаемых вопросов от пугающе смышленой пятилетней Эммы. С каким удовольствием Джуд помогла тогда ей открыть для себя мир книг!

Джуд считала, что знает свою дочь, однако совершенно непредсказуемая перемена, случившаяся в Эмме в подростковом возрасте, явилась для нее нежданным шоком. Едва ли не в считаные недели та расцвела и обросла колючими шипами. И это случилось в самое что ни на есть неподходящее время – на ранних порах романа Джуд с Уиллом.

Он оказался как нельзя на высоте в той возмутительной истории с Даррелом Муром. Джуд это напрочь выбило из колеи. Ведь Эмме было только тринадцать. Совсем еще дитя!

Джуд хотела заявить на Даррела в полицию, сказав Уиллу: «Да он же, по сути, педофил!» Но тот решительно посоветовал ей этого не делать, заявив, что для Эммы это будет уже чересчур. Он всегда думал об Эмме.

А еще она вовремя сообразила, что у полиции сразу возникнет слишком много вопросов. А как только начнут их задавать…

В общем, хорошо, что она узнала об этом до того, как Эмма могла бы погубить свою жизнь с этим гадким типом.

«В то лето 1984-го Уилл был мне просто послан Богом, – подумала Джуд. – Золотое было время. Короткое, но чудное. Только вот Эмма тогда не на шутку разнуздалась».

Она вспомнила, как Уилл заботился о ней и Эмме, всегда готовый им угодить, заставляя их счастливо смеяться, направляя их жизнь в лучшую сторону. Джуд даже позволила себе в очередной раз поверить, что Уилл и есть тот самый «единственный» и что их ждет прекрасное будущее – как все вдруг почему-то пошло наперекосяк. Хотя не «почему-то». А из-за Эммы.

Чуть ли не в одну ночь она превратилась в дерзкое, враждебно настроенное существо. Переменчивое настроение дочери теперь грозно раскачивалось по дому, точно шаровой таран.

Эмма забилась в свою комнату, вывесив на дверь записку «Не входить» и разговаривая с кем-то лишь по вынужденной необходимости. Она потеряла интерес ко всему – за исключением еды. Все завтраки-обеды-ужины Эмма уносила к себе в комнату, составляя целые стопки тарелок и набивая себя пищей. Она набрала просто жуткий вес. «Точно разъевшийся щенок», – помнится, отозвалась об этом Джуд. Но создавалось впечатление, будто Эмма это делает нарочно. Намеренно вредя самой себе.

Она почти полностью устранилась из жизни Джуд. А потом еще и Барбара стала ходить по дому мрачной тенью. Она не объясняла, в чем дело, но Уилл сказал, что от этого всем делается совсем не по себе, и подговорил Джуд, чтобы она предложила Барбаре подыскать себе другое жилье.

Но с четырнадцатилетней девочкой они этого сделать не могли. Им пришлось терпеть почти целый год. И если поначалу Джуд просто пугалась случившихся с дочерью перемен, то постепенно ее все чаще пронимала злость, и поведение Эммы казалось ей эгоистичным и бесстыдным.

– Я не заслуживаю, чтобы со мной так обращались, – жаловалась она Уиллу. – У меня есть полное право быть счастливой.

И Уилл с ней соглашался, говоря, что вообще не стоит принимать все так серьезно.

– Она просто взрослеет, Джуд, – объяснял он. – Она тебя испытывает. Так все подростки себя ведут. С возрастом это пройдет. Надо просто давать ей больше пространства.

И они стали все меньше бывать дома, уезжая то в театр, то куда-то поужинать – оставляя свои проблемы дома. Шли месяц за месяцем, и порой Джуд, помнится, даже чувствовала себя виноватой – когда слышала по ночам, как плачет наверху Эмма, – однако ее ощетинившееся дитя не позволяло себя как-то приласкать или утешить. По крайней мере, та перестала чрезмерно усердствовать с едой, но все равно продолжала отталкивать от себя Джуд своим глухим безразличием, постепенно притупляя в ней всякие чувства.

А Уилл всегда был рядом, готовый подставить ей «жилетку», чтоб поплакалась.

– Она сегодня вообще как глупая корова. Может, у нее просто месячные. Не обращай внимания, Джуд, – говорил он и увлекал ее в постель. И Джуд с превеликой радостью направляла все имевшиеся в ней силы на лучшую часть своей жизни – на Уилла.

«Любой бы на моем месте повел себя так же, не так ли?» – думала она теперь, вспоминая.

Однако все приняло еще более худший оборот после того, как они решили пожениться. Точнее, это решила Джуд, а Уилл просто согласился в порыве любовной страсти.

– Пришло, наверно, время мне остепениться, – молвил он, когда они после секса по очереди раскуривали сигаретку. Это, конечно, трудно было назвать тем романтическим заявлением, на которое рассчитывала Джуд, но все же оно прозвучало.

Она тогда очень волновалась насчет того, как сказать об этом Эмме. До сих пор Джуд помнила, какая тягостная тишина повисла в комнате, когда она сообщила дочери новость.

– Он делает меня счастливой, – добавила она. «Не то что ты», – тут же прошелестело у нее в мозгу.

Эта новость что-то воспламенила в ее дочери, и прежнее злобное молчание теперь сменилось хлопаньем дверьми и истерическими вспышками. Дерзкость ее сделалась крикливой и вызывающей. Эмма стала в открытую грубить Уиллу, обвиняя его в том, что он обращается с женщинами как с вещами, что он настоящий «шовинистический свин», и когда тот входил в комнату, издавала презрительное хрюканье.

Уилл поначалу лишь посмеивался на эти оскорбления, но Джуд прекрасно видела, что эта новая, преобразившаяся Эмма поселила в нем какую-то напряженность. Как будто он имел дело с еще не разорвавшейся бомбой.

Все между ними сразу как-то скисло. Джуд с Уиллом стали жить точно кошка с собакой, постоянно ругаясь и приглушенно шипя друг на друга в гостиной, чтобы не слышала Эмма. Уилл теперь по несколько дней где-то пропадал, а потом возвращался как ни в чем не бывало.

Когда он поставил ее перед выбором: «Или я, или Эмма», – Джуд сперва пришла в ужас, однако он все доходчиво ей объяснил.

– Так будет лучше для Эммы. Вырвать ее из той обстановки, которую она считает для себя столь неблагоприятной, означает дать ей шанс как следует повзрослеть, – рассудил он. На тот момент это звучало весьма резонно.

И разумеется, именно Джуд предстояло огласить это решение дочери.

– Мы считаем, что тебе следует покинуть этот дом, Эмма, и пожить какое-то время у бабушки с дедушкой, – сказала она. – В сложившейся ситуации нам всем необходим какой-то перерыв. Надеюсь, ты и сама это понимаешь, верно? Мы не можем так жить дальше.

– Но это и мой дом, – ответила Эмма. – Почему ты меня отсюда выгоняешь? Это его идея?

– Нет. Но, положим, я с ним согласна, – признала Джуд. И когда дочь улыбнулась этой все понимающей улыбкой, она потеряла самообладание: – Ты сама нас вынудила на этот шаг! – разоралась Джуд. – Это ты выживаешь из дома Уилла! Если ему придется и дальше с тобой общаться, то он не останется здесь больше ни минуты! Я не позволю тебе разрушить мою жизнь! Ты с самого начала была для меня ужасной ошибкой!

Она до сих пор помнила лицо Эммы в ту минуту. От потрясения белое как полотно.

52

Суббота, 14 апреля 2012 года

Эмма

Гарри предложила встретиться в обычном нашем месте. Когда я позвонила, она сразу поняла, что что-то произошло, однако не стала задавать никаких вопросов – надо отдать ей должное. Вместо этого она сказала:

– Давай-ка, Эм, пойдем посидим в парке, и ты мне сможешь рассказать, что у тебя нового.

Мне бы следовало видеться с подругой чаще, но мы с ней обе очень заняты. Да, так я объясняю это самой себе, хотя прекрасно знаю, что воздерживаюсь от общения с Гарри, потому что она часть моего прошлого, которое я всячески стараюсь отдалить от своего настоящего. Она пару раз видела Пола, но я приложила все усилия, чтобы они не остались наедине. Потому что Гарри слишком много знает, и мне не хотелось бы, чтобы она брякнула что-нибудь, не подумав.

Бедная Гарри! Она совсем в этом не виновата, и мне кажется, она обижается, когда я порой не отвечаю на ее сообщения. Может быть, куда великодушнее было бы порвать с ней полностью, но я не в силах это сделать. В такие дни, как сегодня, это единственный на свете человек, которого мне хочется видеть. Пол хотел, чтобы я поговорила с Джуд. Но я не могу общаться с матерью – особенно после того, что она мне высказала. У меня такое чувство, будто она опять захлопнула за мной дверь.

Выйдя из подземки, я иду к маленькой кафешке в Гайд-парке, возле озера, которую так любит Гарри. Она может дойти до нее от дома пешком, а мне лишь в удовольствие будет посидеть немного на свежем воздухе, подставив лицо ласковому солнцу.

Пол думает, что я у врача. Через тридцать минут он должен позвонить мне на мобильный, и я совру ему насчет того, что якобы думает о моем состоянии мистер Великолепный. Все нормально, я знаю, что ему сказать. В метро уже порепетировала.

Я прихожу раньше времени, а потому принимаюсь перечитывать статью Кейт Уотерс. Материал на сей раз куда пространнее, там гораздо больше подробностей и вовлечено больше людей, которые обсуждают произошедшее и строят свои предположения. Однако в центре всего этого – маленькая Элис Ирвинг. Там помещена всего одна оставшаяся от малютки фотография, и она настолько старая и нечеткая, что трудно что-то разглядеть. А еще есть фото Анджелы Ирвинг, матери Элис, которая на снимке стоит в нашем бывшем саду на Говард-стрит.

Мне кажется, истина вот-вот прорвется наружу, и все наверняка ее увидят. Без сомнений.

Я уже готова снова позвонить Кейт Уотерс, чтобы узнать, что именно та подозревает, но тут вижу спешащую ко мне через парк Гарри. Ничего, позвоню газетчице попозже.

Подруга меня сердечно обнимает, а потом чуть отстраняет, чтобы меня получше разглядеть.

– Господи, Гарри, все со мной хорошо.

Но мы обе знаем, что ей известно: ничего-то мне не хорошо. Гарри плюхается на сиденье, закидывая свою огромную сумку на соседний стул.

– А, ну да, да, – кивает она. – Кстати, очень даже неплохо выглядишь.

– Я выгляжу как черт из преисподней. Кстати, предполагается, что я на приеме у врача.

Гарри поднимает бровь:

– А почему же ты не там?

– Что-то не тянет, – отвечаю я и беру в руки ламинированное меню. – В общем, если Пол мне позвонит, я должна буду ему соврать. Ладно? Ой, только не надо так на меня смотреть! Ты делала кое-что и похуже.

Смеясь, Гарри вытягивает у меня из рук меню.

– Если честно, я и сама на прошлой неделе должна была пойти к врачу, но улизнула. Так что я тебя не заложу.

– А тебе зачем надо было? – спрашиваю ее.

Гарри строит притворную мину.

– Так, узелок в груди. Ну, даже и не узелок на самом деле.

– Ты идиотка! Иди давай, записывайся еще раз.

– Да-да, ладно. Завтра запишусь. Чего ты хочешь выпить?

Глядя, как Гарри исчезает внутри кафе, я благодарю Бога за то, что она есть. Ведь это именно Гарри однажды заставила меня произвести трезвую ревизию обломков моей разбитой жизни.

Было лето 1994 года, и ее каким-то ветром занесло в паб, где я тогда работала: наполняла пинты, размораживала готовые «пастушьи» пироги или просто топталась без толку за стойкой.

– Эмма! – вскричала Гарри, заметив, как я несу к соседнему столику поднос с заказом.

Было настолько странно увидеться с ней снова. Прошло уже столько лет, и весь контекст нашей дружбы давно канул в прошлое, а потому она казалась мне и знакомой, и в то же время какой-то чужой. Словно замечаешь на улице некое, довольно известное лицо и на мгновение не можешь его толком распознать.

К тому же она нисколько не напоминала ту мою лучшую подругу, что я видела в последний раз. Нынешняя Гарри была этакой гламурной столичной штучкой в шитом на заказ брючном костюме, с наманикюренными ногтями, распрямленными волосами и в скрывающих глаза огромных солнцезащитных очках.

Да и я, подозреваю, больше уже не походила на ее прежнюю лучшую подругу. Я стала еще выше, высветлила и коротко постригла волосы, и была тонюсенькой как спичка. На фотографиях того периода я выглядела крепко сидящей на героине наркоманкой.

– Привет, Эмма, – сказала она.

Я как будто ожидала, что рано или поздно она все же объявится. Скорее, втайне на это надеялась. Когда я порой позволяла себе думать о своей прошлой жизни, то начинала скучать по Гарри. Какие-то мелочи – песня по радио, которую мы когда-то вместе пели, или любимая фразочка Гарри – мгновенно выбивали меня из колеи, и я словно цепенела. На какой-то миг я вновь становилась той девочкой-подростком. А потом опять возвращалась к отмыванию тарелок или нацеживанию пинт.

Тогда мне было тяжело ее увидеть, учитывая, насколько близки мы с ней были когда-то. Я даже отшатнулась от Гарри, словно она несла в себе какую-то угрозу.

– Привет, Гарри, – быстро ответила я. – Не могу стоять, уж извини. Целая кухня заказов.

Она приподняла очки на голову и твердо поглядела на меня.

– Без проблем. Я подожду.

Немного позднее, когда мы с ней сидели в парке – в этом самом парке, – держа в руках по баночке сидра и пакетику чипсов, как в старые времена, я даже начала думать, что Гарри – это мой «звоночек» к пробуждению.

Она знала, что я отправилась жить к бабушке с дедушкой, но я уехала, даже не сказав ей «до свидания», и когда мы снова встретились, она все еще кипела яростью, что я так вот ее бросила. Успокоилась она только тогда, когда я сказала, что Джуд с Уиллом меня выгнали из дома. Тогда же, сидя в парке, я призналась, что бросила школу, как только появилась такая возможность, потому что не хотела быть к чему-либо привязанной.

– Вместо диплома и ипотеки на долгие годы я выбрала для себя свободу, – даже похвалилась я. – Чтобы я могла заниматься тем, чем хочется, и ехать туда, куда угодно.

Гарри вновь пристально на меня посмотрела и спросила:

– Так почему тогда ты, Эмма, не где-то там витаешь, покоряя мир?

Сидр вкупе с ностальгией ослабили мою защиту, и я расплакалась. Крупные слезы покатились по моим щекам. В этот момент мне больше всего хотелось, просто физически хотелось, снова стать самой собой. Той девчонкой, которой я была когда-то.

Гарри обхватила меня руками и долго, не говоря ни слова, прижимала к себе.

– Потому что я полное ничтожество, – смогла наконец выдавить я.

– Только не для меня, – ответила она, явно ожидая от меня продолжения.

И я начала рассказывать ей то, что чувствовала на самом деле.

– Когда я была маленькой, Джуд всегда говорила, что я могу стать кем угодно. Однако реальность такова, что я нынче – просто никто и ничто.

Годы работы в пабе: обслуживание столиков в зимнее время, а в летнее – еще и смена постелей да чистка туалетов; грязные простыни, грязные постояльцы, постоянные переходы с работы на работу – все это вымотало меня вконец.

– Я уже не способна что-либо начать, Гарри, вот в чем проблема. Такое чувство, будто я все время в каком-то густом тумане, и мне никак не различить, что впереди. Мне слишком страшно двигаться куда-то вперед – ведь все может стать гораздо хуже. Я все время говорю себе: сиди, где сидишь. Это самое безопасное для тебя место.

– Что же такое с тобой случилось? – спросила она.

– У меня был ребенок.

– Ой, Эм…

– Я не могла тебе это сказать или вообще кому-либо… Я совершила нечто ужасное.

Гарри снова надолго замолчала.

– Мне страшно жаль, – сказала она наконец. – Но уверена, что на тот момент это было самое правильное.

Помню, меня так ошарашили эти ее слова. Как такое вообще может считаться правильным! Но тут до меня дошло, что Гарри решила, я имею в виду аборт, и чуть было не поправила ее ошибку, однако вовремя с облегчением поняла, что так мне не придется объяснять ничего дальше.

– А кем бы ты хотела стать, когда вырастешь? – словно в школе, спросила Гарри, когда я успокоилась.

Я положила голову ей на плечо и начала мечтать о будущем.

– Я подумываю пойти в университет, Гарри, – сказала я.

– Отлично. Тогда тебе понадобится для начала аттестат о полном среднем образовании. Но с твоими-то могучими мозгами…

– Не уверена, что в них еще что-то осталось.

– Так загрузи, – уверенно сказала Гарри. – Итак…

– У меня уже была мысль подать заявление в вечернюю школу.

– Хороший план, Эмма.

– Ага, я снова стану школьницей! – рассмеялась я.

В душе у меня тогда появился какой-то свет, которого я не видела уже очень давно.

Однако сейчас ничего светлого я в себе не ощущаю. Кофе уже вовсю остывает, а я все пытаюсь рассказать Гарри все и в то же время ничего.

Я понимаю, что в какой-то момент она вспомнит про Элис Ирвинг – от этой связи с Говард-стрит нам никуда не деться.

– Слушай, а что там за история про малютку Элис? – спрашивает Гарри. – Помнишь, как мы любили сидеть у вас в садочке? В то последнее лето, прежде чем ты уехала к бабушке? У тебя были складные шезлонги, помнишь? Мы еще все время спорили, кому взять желтый.

– Мне кажется, что этот ребенок с Говард-стрит – мое дитя. Мне постоянно об этом снится.

Гарри вперивается в меня пристальным взглядом, а я пытаюсь придумать, что еще сказать.

– Это не так, Эмма, – медленно, точно малому ребенку, говорит она. – Это Элис Ирвинг. Это подтвердила полицейская экспертиза. Не надо такого говорить. Я понимаю, что эта история тебя глубоко расстроила, но, может, оно как-то связано с тем твоим абортом? И сейчас все чувства, что в тебе все это время тайно сидели, разом выплеснулись наружу? Это вообще совершенно нормально. Такое было ужасно пережить. А Полу ты говорила?

Я мотаю головой.

– Ну, наверное, стоит ему сказать. Он тебя по-настоящему любит, Эмма. Он поймет.

Я киваю.

– Только вот кончай распространяться, будто это твой ребенок. Люди перестанут тебе верить, если ты будешь им такое говорить. Договорились?

Я снова киваю. Она права. Я лучше затаюсь, пока они не выяснят все сами.

53

Суббота, 14 апреля 2012 года

Анджела

В супермаркете «Асда» было полно народу. Люди суматошно закидывали в тележки по несколько пакетов чипсов «Monster Munch» и вопили во всю глотку.

– Кайл, положи сейчас же! – заорала рядом женщина в футболке с эмблемой «Сайтгемптон Юнайтед», стоявшая позади нее в очереди в кассу, и Анджела даже опустила голову от ее крика.

– Прошу прощения, уважаемая, – сказала женщина. – Но этих маленьких паразитов все время приходится одергивать.

Анджела притворилась, будто что-то забыла взять, для вида порылась у себя в тележке и покинула очередь. Она поскорее вышла из супермаркета, села в машину и закрыла глаза, зажав ладонями уши. С тех пор, как нашлась Элис, у Анджелы появилась просто непереносимая чувствительность к шуму. Да и многое другое на самом деле теперь казалось нестерпимым. Она думала, ей станет легче, когда после стольких лет неизвестности она узнает наконец, где ее дитя, – однако ничего подобного не произошло. Это был лишь кусочек давно заброшенной мозаики – по-прежнему не было ни целой картины, ни каких-либо ответов и подсказок.

Анджела сидела, пока не пошел дождь. Тогда она завела наконец машину и поехала домой. Вскоре она влилась в общий дорожный поток и, замерзшая до костей, толком даже не заметила, как добралась до дома. Ник вышел забрать из багажника пакеты с продуктами, и только тут Анджела вспомнила, что бросила тележку в супермаркете.

– Извини, – сказала она, когда муж открыл дверцу, – я так ничего и не купила. Я там не выдержала. Все орут…

Он обхватил ее рукой и бережно повел домой, в тихое и безопасное место.

– Ничего, я попозже схожу. Дай мне свой список.

Анджела сидела, глядя в телевизор, но ничего там не видела. Ник смотрел спортивный канал, однако у нее в голове снова и снова всплывала Говард-стрит, взрытая грязь и трепыхающаяся на ветру полицейская лента.

– Никак лучше не становится, – сказала Анджела, когда Ник сел подле нее.

– С минуты на минуту приедет Луиза. Я ей звонил.

– Не следовало ей звонить. У нее своя собственная жизнь. Не может же она все время тут крутиться вокруг нас.

– Она сама хотела приехать. Она за тебя волнуется, как и все мы.

Луиза вошла в гостиную так осторожно, словно боялась ее разбудить, и Анджела сразу же переключилась в режим хлопотливой мамы, соскочив с кресла, чтобы поприветствовать дочку и предложить ей чаю.

– А может, сделать сэндвич? Ты уже ела, солнышко? Тебе надо как следует питаться.

Дочь крепко ее обхватила, не желая выпускать из объятий.

– Я в порядке, мам. Я уже совсем большая девочка, и меня больше не надо закармливать, – усмехнулась она. – А вот вопрос: сама-то ты хорошо питаешься? Папа говорит, ты всю еду оставляешь на тарелке.

– Да, как-то мало аппетита, – признала Анджела.

– Хотя, вообще-то, если бы мне готовил папа, я бы тоже потеряла аппетит, – пошутила Луиза, и обе рассмеялись. – Небось пюре с сосиской каждый вечер. Ничего, я привезла тебе гуманитарную помощь – кассероль с бараниной. Папа отнес ее на кухню.

– Спасибо, солнышко. Ты так о нас заботишься.

– Ерунда. Ты моя мама, и я тебя люблю. Только и всего.

Анджела сразу разрыдалась. Это простое проявление чувств только усилило в ней чувство потери.

«Ну, чего тебе не достаточно? Ты счастливая женщина, ты окружена любящими тебя людьми. У тебя двое замечательных детей», – мысленно внушала она себе.

Луиза между тем что-то говорила, и Анджела, вновь обратившись в слух, поняла, что та предлагает увезти ее куда-нибудь на недельку.

– Что ты, я не могу отсюда уехать. Мало ли что случится, и я понадоблюсь полиции, – возразила Анджела.

– У меня всегда с собой мобильник. Ты вовсе не обязана торчать здесь безвылазно. От этого тебе только нездоровится, мам.

– Нет, со мной все хорошо, – сказала Анджела, вытягивая из рукава платок, чтобы высморкать нос. – Я должна быть здесь. Ради Элис.

Лицо у Луизы напряглось.

– Мама, ты должна делать то, что лучше для тебя и для папы. И тебе надо от всего этого отдохнуть. Полицейские будут делать свою работу, а тебе следует позаботиться о себе. Ради меня и Пэдди. Элис уже нет, а мы – здесь, с тобою рядом. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я и так здесь ради вас! – прикрикнула вдруг Анджела на дочь. Точно та женщина в «Асда».

В гостиную сразу вернулся Ник:

– Что у вас тут такое?

– Похоже, я лишь расстроила маму. Мне, наверное, не следовало приезжать. Мне очень жаль.

– Прости, детка, ты не виновата. Это все я, – сказала Анджела. – Я сейчас сама порой не соображаю, что говорю или делаю.

– Хочу снова показать ее врачу, – полушепотом сказал Ник Луизе. – Ей трудно это пережить.

Итак, снова по врачам. Доктор Ирнли, должно быть, уже пребывал в мире ином. Так что ее ждало разве что больше сочувственных похлопываний по плечу и больше ободряющих слов: «Держитесь, Анджела, все со временем пройдет».

54

Пятница, 20 апреля 2012 года

Кейт

Тони едва не повизгивала от радостного возбуждения, когда позвонила ей сказать, что задуманная ею большая встреча и впрямь состоится.

– Я столько людей нашла в инете! Всем ужасно понравилась эта идея, так что на следующей неделе у нас намечается крутая вечеринка. Все в том же здании «Бригады». Будет просто супер! Мы уже заказали «дискотеку 80-х» с диджеем и много всего прочего. Ну, обещайте, что вы придете!

«Попробуй меня удержать», – хмыкнула про себя Кейт, а вслух сказала:

– Звучит так заманчиво, Тони, что просто невозможно пропустить. А кто у вас в списке гостей?

Хозяйка паба выдала ей целую вереницу имен.

– Надо же, какая вы молодец, что всех нашли! – восхитилась Кейт. – Нелегкая, наверно, была задача – после стольких лет.

– Да, некоторых оказалось очень трудно отыскать, но я все же смогла их вычислить. Даже Гарри Гаррисон. Она, кстати, очень в жизни преуспела. Кто бы мог подумать…

– А где она теперь живет?

– В Кенсингтоне, посреди роскоши. Она теперь миссис Торнтон.

Кейт записала это в блокнот.

– А Малкольм-то на дискотеке будет? – смеясь, спросила она.

– О да. А также обе Сары. Ух, мы загудим! – воскликнула Тони, чуть не задыхаясь от энтузиазма. – Ладно, я уже пойду, кучу всего надо сделать. Начало в восемь. Ждем всех в вечерних нарядах.

Кейт положила трубку и откинулась на спинку кресла.

– Кто это был? – поинтересовался Джо, будучи вечно настороже. – Вид у вас такой счастливый!

– Не к добру, – обронил Терри, проходя мимо. – Шеф у тебя – очень переменчивая дамочка.

Но Кейт была слишком довольна собой, чтобы заглотить эту наживку.

– Меня пригласили на вечеринку, – сказала она и радостно рассмеялась. – Так что теперь мне требуется красивый наряд.

Мужчины озадаченно переглянулись.

– Я думал, это как-то связано со статьей, – произнес Джо.

– Ну, разумеется, связано с этой чертовой статьей! – отозвалась Кейт. Она поднялась и стянула пиджак со спинки кресла. Откровенно наслаждаясь моментом.

– Ну, так поведай нам, в чем дело, – тут же подступил к ней Терри.

– Как-то я не в настроении, – отмахнулась Кейт и закинула сумку на плечо, чтобы поскорее выпорхнуть из редакции. – Надо сходить кое с кем повидаться. До встречи!

Уже в коридоре она позвонила Джо, велев ему встретиться с ней у главного входа.

– Пойдем пообщаемся с Гарри Гаррисон, – сказала она парнишке. – На сей раз без машины. Отсюда до нее можно пешком.

Дверь им открыла дама средних лет с сигаретой в руке.

– Здравствуйте, вы миссис Торнтон? Я Кейт Уотерс из газеты The Daily Post, – представилась Кейт.

– В самом деле? Вы из прессы? А что вы хотите? – Ее тон в мгновение стал пренебрежительным. – Знаете, я уже собиралась уходить…

«Врет, – подумала Кейт. – Она только что прикурила сигарету, и к тому же она еще в домашних шлепках».

– Обещаю, это и минуты не займет, – сказала она. – Надеюсь, вы сумеете мне помочь. Я пытаюсь как-то связаться с Сюзанной Гаррисон из Вулвича.

Стоявшая на пороге женщина прищурила глаза, заметно заколебавшись.

«Попалась», – машинально отметила Кейт.

– А кому она вдруг понадобилась? – спросила женщина, немного занервничав.

– Послушайте, простите, что явились без предупреждения, но не могли бы вы уделить мне пять минут вашего времени, чтобы я могла все объяснить?

– Что ж, тогда вам лучше пройти внутрь, – сказала Гарри и лишь теперь заметила Джексона. – А вы кто такой? Для журналиста вы явно возрастом не вышли.

Джо смущенно улыбнулся:

– Я стажер. Я буду сидеть тихо, обещаю.

Свободной рукой женщина поманила обоих в дом, шумно захлопнув за ними дверь, и повела в кухню, несомненно разработанную по авторскому дизайну, где хозяйка, похоже, и сидела несколько мгновений назад, читая газету. Заметив, что это их главный конкурент, Кейт сразу поставила на номер свою сумку.

– Ну, вы, очевидно, уже поняли, что я и есть Сюзанна Гаррисон, – сказала миссис Торнтон, туша сигарету в миске с давно отставленными мюсли. – Гаррисон – моя девичья фамилия, а для всех, кто меня знал, я была просто Гарри.

– Так много имен! Как же мне вас называть? – усмехнулась Кейт.

– Зовите меня Гарри. Это коротко и просто.

«В отличие от тебя», – фыркнула про себя Кейт. Сидящая с ней за столом женщина была как раз высокой и привыкшей к роскоши. Впрочем, хотя Гарри и научилась разговаривать, томно растягивая слова, как любят делать богатенькие люди, – все же татуировка на ее ключице, выглядывающая из-под дорогущей блузки, рассказывала совсем иную историю.

– На самом деле вам очень повезло, что вы меня застали. Обычно я в это время у себя в конторе, но вот сегодня собираюсь за город на ланч.

– Как замечательно! – воскликнула Кейт. – А где вы работаете? Где-нибудь в Сити?

– Нет, в издательстве «Торнтон и Соран».

– О, это которое выпускает массу мемуаров знаменитостей, да? Мы даже, помнится, в прошлом году публиковали сериями одну вашу книжку – об актрисе, победившей рак.

– Да, было дело, – улыбнулась Гарри. – Вы сделали ей отличную рекламу – тираж прямо с полок разлетался. Хотите кофе?

Гарри нацедила кофе из кофеварки в изящные, ручной росписи, чашки и поискала в шкафчике подходящие молочник и сахарницу, все это время проболтав о нынешних проектах издательства и даже обронив кое-какие «звездные» сплетни.

– Итак, – сказала она, усевшись наконец за стол. – По какому вы вопросу?

– Видите ли, я пишу материал о том, что произошло в том квартале, где вы выросли.

Гарри помешала ложечкой кофе.

– Бог ты мой, уж сколько лет прошло с тех пор, как я жила в Вулвиче! Десятки. Теперь там даже ничего и не осталось…

– И родственников тоже? – спросила Кейт, потянувшись за печеньем.

– Разве что мать.

Тут глаза хозяйки скользнули к Джо, который сидел, строчил в своем блокноте.

– Что это вы там записываете? Это не интервью!

Кейт совсем забыла про своего стажирующегося мальчонку и не заметила, как тот достал блокнот. Глупейшая детская ошибка, способная порушить сразу все!

– Извините, Гарри, но он всего лишь делает заметки о том, как я работаю. Не так ли, Джо?

Ее резкий голос сделал свое дело, и парень, быстро опустив ручку, широко улыбнулся хозяйке:

– Такое у меня задание!

Однако контакт был уже испорчен. Гарри стала прибирать со стола, обращаясь с дорогим фарфором, точно официантка в прибрежном ресторанчике. Кейт поднялась ей помогать, составляя блюдца в посудомойку и отчаянно придумывая, как восстановить доверие. Времени уже не оставалось.

– Мы ведь так и не поговорили о том, зачем я к вам пришла. Я очень надеюсь, что вы сможете мне помочь. Я пишу статью о том, что на Говард-стрит обнаружили останки Элис Ирвинг. Думаю, вы уже видели мои заметки на эту тему?

Но ставни, так сказать, уже захлопнулись. Взгляд у Гарри стал пустым и отстраненным.

– Нет, я ничего об этом не слышала, – жестко ответила она. – На Говард-стрит, говорите? Так я там даже и не жила. Не припоминаю.

– Но там жила ваша подруга.

– Сильно сомневаюсь.

– Тони из «Королевского дуба», – подсказала Кейт.

– Тони? А, Тони Бейкер. Господи, она же мне на днях звонила. Это она вам сказала, где меня найти?

Послушайте, я ничего не знаю. Все это было так давно! Я на самом деле ничем вам не могу помочь. Мне уже пора, и вам придется удалиться, – сказала она, подхватывая сумочку. – Не угодно ли пройти к выходу? Спасибо.

Кейт поспешно выпроводила Джо в прихожую.

– Я тут, на столике, оставлю вам свою визитку, Гарри, на случай, если вам захочется со мной связаться, – сказала она напоследок и аккуратно закрыла за собой дверь. – Ну вот и всё, – бросила она Джексону, когда они вдвоем двинулись обратно к редакции.

Парень непонимающе посмотрел на Кейт:

– Что «всё»? Что такого страшного случилось? Она просто попросила нас уйти.

– Но что она нам сказала, прежде чем попросила уйти?

– Ничего. Сказала, что ничего не знает.

– Бог ты мой, Джо! Ты что, совсем не научился «читать» людей? Стоило мне упомянуть ребенка – и она захлопнулась. Стала нести какую-то чушь насчет Говард-стрит.

– Ой.

– Она что-то знает. У нас будет еще возможность пообщаться с ней на дискотеке. И запомни, Джо: никогда никаких записей, если пытаешься кого-то убедить тебе довериться. Это золотое правило любого интервью!

– Но вы же сами говорили, что золотое правило – всегда все записывать.

Кейт вздохнула. Ох, молодо-зелено!

55

Понедельник, 23 апреля 2012 года

Эмма

Кейт сразу же сняла трубку.

– Здравствуйте, это Энн Робинсон, – представляюсь я. Дверь кабинета я плотно закрыла, так что Пол меня не побеспокоит.

– Добрый день, Энн, – отвечает журналистка. – Рада снова вас услышать. Как вы? Чем занимаетесь?

Это застает меня врасплох. Она общается со мною так, будто мы знакомы. Для подстраховки гляжу на свой листок с вопросами. И первым пунктом там значится: «Наркоманы?»

– О, у меня все отлично, благодарю вас. Решила вот позвонить вам, чтобы узнать, удалось ли вам напасть на след тех наркоманов с Говард-стрит?

– Нет, боюсь, это пустой номер. Они нигде официально не значились – вероятно, кочевали с места на место. Но знаете, после нашего последнего с вами разговора все немного поменялось. Полиция утверждает, что тот ребенок был похоронен в 1980-х.

– Да, я уже в курсе.

– Так что это уже скорее будет ваше времечко. Не помните, ни у кого ничего странного тогда не происходило? Никаких там не бродило слухов среди соседей насчет кого-то?

– Нет, ничего такого не припомню, – отвечаю. – На самом деле, все как-то держались особняком.

Да, именно так оно и было.

Кейт громко вздыхает в трубку.

– Ох, если бы мне еще платили за каждый такой ответ, – говорит она и добавляет со смехом: – Люди так любят хранить свои секреты, верно?

Я чувствую, что надо переходить к следующему. Вторым пунктом в записке идет: «С чего они решили, что это она?»

– Я вот хотела спросить, насколько там уверены, что правильно определили принадлежность младенца? Я имею в виду, полиция? Мне кажется, они ошиблись.

– Правда? А почему? Вы что-то знаете о том ребенке, Энн?

– Вряд ли. Мне просто кажется, что им следует это перепроверить.

Я определенно выбиваюсь из сценария. «Стоп!» – говорю себе.

– Вы считаете, что это дитя кого-то другого, Энн?

Я уже боюсь что-то говорить, а потому молчу в ответ.

Между тем Кейт Уотерс заметно оживляется:

– Скажите, а вы по-прежнему живете в том районе? Я могла бы заскочить к вам повидаться.

– Нет-нет! – слишком уж решительно возражаю я. – Я живу не в Лондоне.

В этот момент я слышу, как Пол поднимается по лестнице, и хочу, чтобы он передумал. Но тот не останавливается.

– Ты сейчас на телефоне? – спрашивает он через дверь, и я вся цепенею. – Дорогая?

Я кладу ладонь на трубку и шепчу в ответ:

– Я занята.

– Кто там? Ваш муж? – спрашивает Кейт Уотерс, когда я убираю руку.

– Да, мне надо идти.

– Энн, – осторожно говорит она, – вы ведь позвонили мне потому, что хотите поговорить о том младенце, и я, честное слово, этому очень рада. Если, по-вашему, полиция совершила ошибку, то крайне важно об этом рассказать. Я понимаю, вам это может быть очень тяжело, но мы же можем это обсудить. Я сумею вам помочь. И не важно, какое имя вы используете. Хорошо?

– Хорошо, – отвечаю. – Я подумаю.

И весь остаток дня я уже ничего больше не в силах делать.

56

Понедельник, 23 апреля 2012 года

Джуд

Джуд занималась зубами – закрашивала серый налет купленной в ближайшей аптеке специальной краской, – попутно размышляя о том, какое платье ей надеть. Наверное, ей лучше подошло бы черное бархатное – если, конечно, удастся в него влезть, – но к нему надо еще будет купить колготки. И накрасить ногти. Впервые за долгие годы она чувствовала себя снова как девчонка. Она собиралась на свидание.

Уилл позвонил ей снова. Сперва она даже не хотела снимать трубку. Не распознав номера, Джуд решила, что это просто рекламный звонок или какой-нибудь пройдоха, надеющийся выудить у нее деньги. Впрочем, в каком-то отношении так оно и вышло.

– Привет, моя прекрасная леди, как поживаешь? – спросил знакомый голос.

– Отлично, Уилл.

– Вот подумал: дай-ка позвоню тебе узнать, перечислила ли ты свою лепту в юбилейный фонд нашего университета? Мы уже почти полсуммы собрали.

Джуд об этом совсем забыла. Именно за этим он и звонил ей в первый раз. Не ради нее, а ради денег. Однако эту свою скаредную догадку она задвинула в сторону.

– Извини, Уилл. Сделаю это сегодня. Приятно вновь тебя услышать.

– Мне тоже приятно тебя слышать, Джуд. Судя по голосу, так ты ни на день не стала старше.

Как же давно Джуд не чувствовала себя такой счастливой!

– А где ты теперь живешь? – спросила она. – Все там же, в Клэпхеме?

– Нет, я переехал, когда вышел на пенсию. Я теперь в маленькой деревушке в Кенте. В пасторальной тиши и уединении. Там и правда тихо, как в могиле.

– Такое впечатление, что тебе совсем не мешает малость взбодриться. Может, приедешь в город и мы сходим куда-нибудь поужинать?

Уилл заколебался, и Джуд почувствовала себя нелепо, что задала этот вопрос. Она уже хотела найти какую-нибудь отговорку, но тут Уилл прочистил горло и ответил:

– С огромным удовольствием.

Свидание было назначено на следующий понедельник в одном из их старых излюбленных местечек в центре Лондона, в районе Виктории.

– И до вокзала рукой подать, – добавил Уилл.

– «Сегодня наша ночь…» – пропела Джуд перед зеркалом, застегивая серьги.

Она приехала первой, пораньше выйдя из дома, чтобы со своим больным бедром не торопясь пройтись пешком. Впрочем, уже спустя считаные минуты Уилл возник за витринным окном и тут же вошел в ресторан.

«Господи, как же ты постарел», – подумала Джуд, едва увидев его лицо.

Он быстро прошел через зал ресторана и наклонился ее поцеловать, а потом взял ее за плечи, чтобы разглядеть как следует.

– Ты все так же прекрасна, Джуд.

– А ты все тот же льстец.

– Ну да, теперь нам только и осталось, что разглагольствовать, – ответил Уилл, и оба рассмеялись.

Лед был сломан, и за трехцветным салатом в преддверии основного блюда они неспешно перебирали целые десятилетия своей жизни. Вкратце делились произошедшими за эти годы событиями, дружно посмеивались над общими воспоминаниями и старательно обходили ту причину, по которой они не виделись уже почти что двадцать лет.

Однако, приступив к ароматной Melanzane alla parmigiana[29], Уилл все же спросил про Эмму.

– Так и что, – произнес он, когда официант разливал им вино, – Эмма-то все-таки вышла с тобой на связь?

– Ты знаешь, да. Пару лет назад. Как черт из табакерки.

– Да уж, представляю. И как она сейчас?

– Ну, так себе. Замужем за человеком, что ей годится в отцы.

– Хорошо, – кивнул Уилл. – Работает?

– Да. Она в итоге все же смогла собраться. Не сразу, но все же пошла в университет, уже в двадцать с хвостиком. Теперь она книжный редактор. Работает на дому. Выпускают разную коммерческую дребедень, но у нее это неплохо получается.

– И часто видитесь?

– Да. То есть, скорее, иногда. Я ей сказала, что ты со мной связался.

– В самом деле? – молвил он. Рука его дрогнула, уронив с вилки комок густого томатного соуса. Уилл растер его пальцем по скатерти. – И что она сказала?

– Мало что, – ответила Джуд, вспоминая оцепеневшее лицо Эммы. – Должно быть, ей было очень нелегко. Возможно, она до сих пор чувствует себя виноватой из-за того, как все сложилось между нами.

Уилл продолжил задумчиво жевать.

Джуд знала, о чем он сейчас размышляет. Уилл пытался тогда понять все причуды поведения Эммы, это ее сползание к какой-то беспричинной подростковой нервозности – но порой ее было совершенно невозможно раскусить.

– Ты всегда говорил, что она это перерастет. Но, понятное дело, уехала она раньше, чем выросла, – сказала Джуд, умиротворенная вином и близостью Уилла.

Тот коротко на нее взглянул.

– Иногда я думаю: а что бы было, если бы мы тогда поженились, как планировали, Уилл? – добавила Джуд. Она и сама не знала толком, что хотела услышать в ответ, жаждая хотя бы проблеска той близости, что когда-то их соединяла. Ради их стародавней страсти.

– Хм-м, я тоже.

Джуд не поверила его словам – он явно это сказал, просто чтобы сделать ей приятно.

Уилл поднял взгляд, и она попыталась улыбнуться, но улыбка словно застряла у нее в зубах.

Уилл протянул через столик ладонь, запачканную томатным соусом, и похлопал ее по руке.

– Послушай, у нас у всех тогда были трудные времена. Я любил тебя, Джуд, но Эмма нам все испортила.

– Она ушла за шесть-семь лет до того, как ты ушел, – тихо сказала Джуд.

– Однако, думаю, нашим отношениям уже был нанесен ущерб, и я вынужден был уйти, – сказал Уилл, вытирая рот салфеткой.

– Да, – ответила Джуд, подумав: «И спать с кем угодно, была бы с живым пульсом».

Она сильно сомневалась, что ей захочется еще и пудинг.

57

Вторник, 24 апреля 2012 года

Эмма

Меня совсем не тянет туда идти.

– Очень глупая затея, – сказала я Гарри, когда та позвонила мне минувшим вечером сказать, что с ней связалась Тони с нашей старой Вулвичской школы.

Но Гарри не может так этого оставить. Ее стала пробирать какая-то ностальгия. Вероятно, это наше возрастное, но она все время теперь говорит о том, как видела кого-то с нашей школы на «Фейсбуке».

Я туда даже не заглядывала. Я скорее пассивный наблюдатель, проглядывающий разные форумы и смотрящий лишь, кто и что там пишет. Я предпочитаю не афишировать свое присутствие. Самой мне нечего сказать.

«Эмма Мэссингхем считает, что именно ее ребенка нашли на Говард-стрит». Написать такое – это как пустить лису в курятник.

Я заявила Гарри, что пойду на дискотеку только при том условии, что она сходит провериться к врачу. Я знала, что она туда ни за что не пойдет, а потому вопрос сразу будет закрыт. Однако сегодня утром она туда сходила.

– У меня словно гора с плеч скатилась, Эмма! Я и не представляла, что так сильно буду волноваться. Но доктор порадовался, что это всего лишь киста, а это моей жизни не грозит.

– Вот и замечательно! – говорю. – Как же я рада!

– Так что тебе придется пойти со мной сегодня на дискотеку. Ты обещала.

Я испускаю громкий стон.

– Нет, ну правда, Гарри. Ведь это будет ужасно. Там будут все эти «большие девочки», что нас до слез доводили из-за наших дурацких стрижек, – взмолилась я уже с последней надеждой.

– Ну, зато у тебя будет шанс сказать им в лицо, как отвратительно они себя вели, согласна? Устроим там «комиссию по выяснению истины и примирению». Где этот Десмонд Туту[30], когда он оказывается так нужен? – говорит Гарри, всячески пытаясь меня уболтать, я уже не в силах противиться ее задорному настрою.

– Ну да, тогда и впрямь будет веселый вечерок. Или можем потанцевать вокруг сумочек в этих бесчеловечных туфлях под их ужасную музыку, – ей в тон добавила я.

– Ну вот, а ты говоришь! В общем, давай начинай думать о том, что наденешь, а завтра окончательно созвонимся.

– О’кей.

– Спасибо тебе за сегодняшнее, Эмма. Ты всегда из нас двоих была умнее.

Когда я рассказываю Полу, что иду на встречу давних подружек, он улыбается. Нормальной искренней улыбкой, а не каким-то нервным, кривым изгибом губ, который он усвоил в последнее время.

– Вот и здорово! Тебе только на пользу куда-то сходить. А то ты слишком много просиживаешь за своим компьютером. Все одна да одна.

Я хочу ему сказать, что, в общем-то, никогда не бываю одна, но промолчала.

– Я тут на днях говорил с Джуд, – роняет Пол и тут же взглядывает на меня, чтобы увидеть реакцию.

– Правда? – Я настолько удивлена, что не в силах это скрыть. – Зачем? Или она позвонила, когда меня не было, что ли?

– Нет. Если честно, я сам ей позвонил.

– Ты ей позвонил? – эхом повторяю я.

– Я очень тревожился из-за тебя, – объясняет Пол, и по лицу его я вижу, что он уже сам не рад, что мне это сказал. – Я хотел ее совета.

– Ну, знаешь, это последний человек, к кому бы я пошла за советом, – говорю я.

«Что она ему сказала?» Эта мысль теперь с грохотом носится у меня по кругу в голове, точно безудержный поезд.

– И что она тебе сказала?

– На самом деле почти ничего. Разве что то, что ей кажется, она тебя расстроила, поговорив с тобой о прошлом. Когда ты приезжала к ней на ланч. По-твоему, она права?

– Ну, ты же знаешь, я терпеть не могу ворошить прошлое, Пол, – со вздохом говорю я. – К тому же у нас были очень тяжелые отношения.

– Она сказала, что тебя тогда попросили покинуть дом, – добавляет Пол, и я понимаю, что к этому он и вел весь разговор. – Ты никогда мне об этом не говорила.

Я подхожу и сажусь подле него на диван, чтобы он не мог полностью видеть моего лица.

– Я не люблю об этом говорить. Для меня это была совершенно жуткая пора, ты даже представить себе не можешь. И вряд ли я когда-то смогла это до конца пережить. Мне ведь было всего пятнадцать.

– Ох, Эмма, как они могли так поступить! Ведь ты ж была совсем ребенком, – качает головой Пол, сжимая мою ледяную руку.

Но я уже снова в полной боевой готовности.

– Они? – переспрашиваю Пола.

– Ну да, Джуд сказала, что с вами жил еще ее приятель Уилл. Кстати, мне кажется, ты никогда о нем не упоминала. Опасно держать в себе слишком много секретов, Эмма. Это способно отравлять изнутри.

Как будто он увидел то, что творится у меня в голове!

Может, рассказать ему все? Смогу я это сделать? Не возненавидит ли он меня за то ужасное, что я совершила? Наверняка возненавидит.

– Ты прав, милый. Но теперь ты в курсе.

Он берет мое лицо в ладони и мягко разворачивает к себе:

– Ты можешь все мне рассказать, Эмма. Ты сама это знаешь.

В ответ я наклоняюсь к нему и целую в губы. Показывая, что я люблю его. И заставляя замолчать.

58

Суббота, 28 апреля 2012 года

Кейт

В назначенный вечер Кейт прикатила на Говард-стрит до смешного рано. Было еще только семь часов, но она как-то слишком быстро собралась – и к тому же опасалась волны ехидных комментариев от сыновей насчет своего длинного платья с разрезом до бедра и широкополой шляпы а-ля Анита Экберг[31].

Однако обошлось. Фредди ушел с друзьями в кино, а Джейк просидел в своей комнате наверху. Он теперь все больше времени проводил в интернете, планируя будущую поездку.

– Я тут нашел один интересный проект в Пхукете, – объявил он пару дней назад.

– Небось напрямую связано с солнечными ваннами, – хохотнул его младший брат.

– Одно другому не мешает, – отозвался Джейк.

Кейт оставила свои соображения при себе, продолжив накрывать на стол.

– Ты не так вилки с ножами положила, – тут же сказал Фредди и поменял их местами.

– Извиняюсь, слишком много всего сразу в голове. – Кейт многозначительно глянула на Джейка, но тот не обратил внимания.

– Вообще-то это связано с охраной природы на побережье, – бросил Джейк брату.

– Ты-то что об этом знаешь? Ты же учился юриспруденции, – ответил Фредди.

– Ну, я же сдавал на школьный аттестат биологию с географией, – возразил Джейк. – Наверно, это будет очень увлекательно.

– Ну да, увлекательно поначалу, – пробормотала себе под нос Кейт. Но Джейк все равно это услышал и предпочел забрать ужин к себе в комнату.

Вернувшийся с работы Стив поднялся к нему поговорить.

– Его задевает, что ты так пренебрежительно относишься к его планам, – сказал он потом.

– А, ну да, давай! Нянчись с ним. Только вот, сколько ни ряди эту проблему в громкие слова, это не поможет. Ему двадцать два – а он хочет сделаться пляжным лодырем. Ему такая критика просто необходима.

Кейт радовалась, что ее отец не мог находиться рядом и видеть, как его внук отказывается от нормальной жизни. Уж он-то наверняка сумел бы найти пару крепких доводов для Джейка. «Он, наверное, в могиле переворачивается, – подумала Кейт. – Прости, пап».

– Будет тебе, Кейт. Оставь его сегодня, ладно? – сказал Стив. – Он спустится посмотреть со мной футбол по телевизору.

И в то время, как ее трое мальчишек дружно орали и гикали, болея за футболистов, она в одиночку куксилась на кухне, готовя к следующей трапезе сырный соус, пока эта вязкая масса не вывалилась у нее прямо на конфорку и Кейт не пришлось все это выбросить в мусорное ведро.

Так что единственным человеком, видевшим дома ее наряд, был Стив, который в тот вечер, в кои-то веки, вернулся с работы раньше обычного.

Прежде они думали, что, когда мальчики вырастут и практически не будут нуждаться в их присмотре, Кейт со Стивом смогут больше времени проводить вместе, занимаясь тем, что обычно и делают люди их возраста: ходить по театрам, винным погребкам, ездить в разные экзотические страны. Однако пустые строки в их ежедневниках – там, где еще недавно значились футбольные тренировки, бассейн или обещание подбросить на какую-нибудь тусовку или встречу – пустовали совсем считаное время, после чего вместо разных удовольствий заполнились работой. Кейт понимала, как важно для Стива хорошенько наладить консультационную службу в его больнице, и никогда его за это не пилила. Хотя что она могла ему сказать, сама постоянно работая сверхурочно!

Так что в тот вечер она была приятно удивлена и счастлива услышать, как Стив открывает дверь.

Увидев Кейт, он аж присвистнул.

– Ого! Ничего себе! Что тут происходит?

– Я же тебе вчера говорила. Собираюсь на вечеринку в Вулвич. Пытаюсь найти женщин, которые могли бы знать, как так случилось, что Элис Ирвинг похоронили у них по соседству.

– Да, конечно, ты говорила, милая, я помню. Просто паршивый день сегодня. Ничего, кроме скверных новостей. У миссис Теллинг стал прогрессировать рак. А я только успокоил ее, что она в стадии ремиссии. Это чертовски несправедливо!

– Ох, Стив, – вздохнула Кейт, обвив его руками. – Это так ужасно. На этом фоне мой день кажется совсем не заслуживающим внимания. Я перелопачивала статью для воскресного выпуска о Королевском юбилее. Угадай, кто будет выступать на праздничном концерте?

– Пол Маккартни? – ответил Стив, и оба рассмеялись.

– Естественно. Без Макка ни одно крупное мероприятие не обойдется. В общем, я надеюсь сегодня урвать какой-нибудь настоящий материал.

– М-м-м, – отозвался Стив, уже ища в холодильнике что-нибудь такое, с чем можно протянуть до ужина. – А сыра бри больше не осталось?

Когда Кейт вышла из ванной, он успел пристроиться, задрав ноги, перед телевизором и пожелал ей доброй удачи тем раздражающе небрежным тоном, какой у него бывал, когда речь шла о ее работе.

– Мне не удача светит, Стив, а тяжкий и упорный труд.

– Ну, разумеется. Просто, согласись, трудно воспринимать это совсем серьезно, когда ты так вот наряжаешься и чешешь на дискотеку восьмидесятых. В моем мире такое вообще невероятно.

Он хотел сказать, что его мир – Отделение онкологии в больнице Льюисхэма – был куда более реальным и в каком-то отношении более важным.

Кейт прикусила губу, сразу почувствовав аромат земляники.

– Я расследую похищение и гибель младенца, Стив. Что уж тут может быть серьезней?

– Ох, Кейт, вечно ты готова к отпору! Кстати, великолепно выглядишь.

– Да иди ты. Тебе не откупиться своими убогими комплиментами, – сказала Кейт и крепко его поцеловала.

– Ум-м-м… Вкус моей юности! Не забудь этим помазаться, прежде чем пойдешь сегодня в постель.

– Даже не сомневайся, – бросила она и, ветрено махнув на прощание ручкой, вышла из дома.

На улице Кейт доковыляла на своих трехдюймовых платформах до машины и поскорее забралась внутрь, пока ее не заметила соседка Бет.

И вот теперь ей требовалось как-то убить целый час. В этом полном прикиде восьмидесятых в паб ей идти не хотелось, а потому она включила и стала слушать «Радио-4». Там обсуждали глобальное потепление, и какой-то старый болван все время перебивал ведущего. Кейт улыбнулась. Это была вечная проблема интервью – контролировать неуемных болтунов. Никому не нравится, когда его слова прерывают, и это способно порушить любое взаимопонимание.

Кейт научилась утихомиривать людей посредством языка тела. Податься вперед – это побудить к дальнейшему рассказу, отклониться назад – осадить пыл. Она сама в это не верила, пока один их старый кадр не поделился своей техникой с Кейт. И это уже не раз ей помогало на деле.

Потерять зрительный контакт или положить авторучку тоже эффективно срабатывало, однако это было слишком уж откровенно. Журналисты на радио обычно поднимали ладонь, чтобы остановить чересчур долгий ответ. «Интересно, как мы сами интерпретируем подобные сигналы?..»

Когда в окошко машины постучала Барбара Уолкер, Кейт аж подскочила от неожиданности. Она торопливо опустила стекло и широко улыбнулась:

– Господи, вы напугали меня до смерти! У меня так далеко мысли витали.

Мисс Уолкер покачала головой.

– Простите, милая. Я из окна увидела, как вы тут сидите, и подумала: может, не откажетесь от чашки чая? Грустно, поди, сидеть тут в одиночестве?

– С удовольствием, – отозвалась Кейт и, выбравшись из машины, оказалась сразу намного выше ростом своей новой приятельницы.

Мисс Уолкер подняла взгляд к ее лицу, потом опустила к туфлям.

– Люблю платформы. Где вы их откопали?

– В комиссионке. В отделе обуви-ретро.

– Что ж, пошли, пока вы с них не кувыркнулись и не сломали себе лодыжку, – усмехнулась мисс Уолкер.

Уже в гостиной она заставила Кейт надеть ее большую шляпу и немного покружиться в своем наряде. От возникшей суматохи встрепенулся Коротыш и зарычал на них обеих.

– Фу, – осадила пса мисс Уолкер, постучав пальцем ему по носу. – Мы просто немного повеселились. А что, может, вместо чая желаете «Чинзано»? Раз уж у нас тут такое ретро!

– Неужто у вас есть? Я думала, его уже и не делают, – бессильно плюхнулась в кресло Кейт. – С удовольствием, Барбара.

– Не знаю уж, сколько лет этой бутылке. Но у меня еще припасен лимонад, чтобы его малость оживить, и, может даже, найдется лед. Пойдем, Коротыш, и тебя заодно покормлю.

Кейт откинулась на спинку кресла и покрутила занывшими от тесных туфель большими пальцами ног, чтобы в них нормально зациркулировала кровь. «Страдания во имя ремесла», – непременно съязвил бы Стив, окажись он сейчас рядом.

Когда Барбара появилась в гостиной, неся на подносе два бокала, пыльную бутылку «Чинзано», баночку лимонада и вазочку со льдом, Кейт оживленно рассмеялась и тут же взялась помогать делать коктейли. Вскоре две женщины звонко чокнулись и отпили по глотку.

– Ух ты, я уже и вкус этот успела забыть! Ваше здоровье! – приподняла бокал Кейт. – Скажите, Барбара, а чем вы занимались в восьмидесятых? Прораб Джон говорил, вы были моделью.

– Ну да, немного подхалтуривала. На уровне любителя, на самом деле. Хотя я сделала несколько фотосессий для приятеля, работавшего фотографом в глянцевом журнале. А вообще я работала секретарем в юридической конторе.

– Журнальные фотосессии! С ума сойти, как интересно! Держу пари, вы встречались с очень интересными людьми, слышали массу любопытных историй, – подхватила Кейт и глотнула еще коктейля.

– Да, было дело, – пробормотала пожилая хозяйка.

– И бывали на светских вечеринках, – продолжала Кейт, улыбаясь в предвкушении подробностей.

Ей всегда нравилось слушать сплетни шоу-бизнеса – эту помесь гламура с несказанной приземленностью. Голливуда с геморроем.

– Да, много было вечеринок, – начала Барбара, однако внезапно осеклась и занялась подносом.

– Бог ты мой! Да вы, наверно, много чего повидали! – воскликнула Кейт.

– Я мало что на самом деле помню, милочка, – ответила пожилая женщина, поднявшись, и удалилась в кухню.

Кейт осталась сидеть одна, гадая, что же она такого сказала.

Когда Барбара вернулась, на губах у нее виднелась свежая помада – точно алый разрез поперек лица.

– Как вы чудесно выглядите! – восхитилась Кейт.

– Просто немного подкрасилась помадой. Сразу поднимает настроение, верно? – сказала мисс Уолкер, явно польщенная похвалой.

– Я теперь почти что и не крашусь, – призналась Кейт. – Возни с этим много, а все равно никто не замечает. Доходишь до какого-то возраста и – пфф! Ты уже невидима. Люди уже смотрят сквозь тебя и, когда начинаешь говорить, вздрагивают от изумления. У меня все подружки уже такое заметили.

– Ну, с вашим лицом много что можно сделать, – молвила мисс Уолкер и, протянув руку, отвела назад непослушные волосы Кейт. – У вас красивые скулы, а избавить вас от этих ужасных мешков под глазами для меня – что глазом моргнуть.

Женщины переглянулись.

– Сейчас принесу свой волшебный ларчик, – сказала Барбара и скрылась в прихожей.

«Ларчик» оказался довольно большим и видавшим виды. За годы путешествий его розовая виниловая крышка изрядно поблекла.

– Ну, садитесь сюда, к свету лампы, – велела мисс Уолкер. – Дайте-ка я хорошенько взгляну…

Она взяла в руки спонжи – которые выглядели так, будто какую-то теледиву постоянно подкрашивали оранжевым – и принялась легонько похлопывать ими по лицу гостьи. Запах у них был несвежий, но Кейт старалась этого не замечать.

– Ну вот, а теперь посмотрите-ка вверх, пока я подведу глаза, – сказала мисс Уолкер, еще ближе наклоняясь к Кейт. Голос хозяйки стал увереннее и в какой-то степени даже моложе. – У вас красивые глаза, Кейт. Вам надо выделять их больше. А теперь зажмурьтесь…

Кейт сделала, как было велено, и попыталась насладиться тем, как ее холят и нежат.

– Как насчет румян? Думаю, чуточку не повредит. Всем нам надо, чтобы на щеках были розы, верно?

– Господи, а помните, как в семидесятых мы накладывали румяна полосками? – засмеялась Кейт. – И выглядели все как ирокезы!

Барбара тоже рассмеялась.

– Ну что, мне очень нравится, что получилось! – наконец сказала она. – Глаза словно в дымке, эффектные губы. И притом выглядит все это совершенно естественно.

– Держу пари, вы мужчин сражали наповал, – улыбнулась Кейт. – Как хотелось бы увидеть ваше фото той поры!

Мисс Уолкер чуть поколебалась, держа в руке кисточку для губ.

– Ну, думаю, у меня где-то они есть. А пока я хожу, промокните губы этим вот платочком.

Она вернулась с целым ворохом черно-белых студийных снимков.

– О боже! Да вы тут просто сногсшибательны! – поразилась Кейт, совершенно искренне впечатленная увиденным. И вдруг осеклась, как будто онемев.

– Я многим тогда вскружила голову, – скромно призналась Барбара.

Кейт не ответила, не в силах вымолвить ни слова. Она не отрываясь глядела на глянцевые фотографии Барбары. Это была одна из тех женщин с безжизненными глазами на поляроидных снимках Аль Соэмса. Кейт узнала эти изящные дуги бровей, эти волосы. Она глотнула еще «Чинзано», не представляя, что делать и что сказать. Нельзя же так просто взять это и выдать! А Барбара-то сама об этом знает?

Между тем хозяйка весело болтала о днях своей «модельной» юности, посмеиваясь над отдельными воспоминаниями.

– Да, мужчины, должно быть, так и валились к вашим ногам! – сказала наконец Кейт, поддерживая беседу в прежнем русле. – Так бы хотелось позаимствовать у вас один из снимков – показать фотографу, с которым я работаю. Представляю, как он был бы впечатлен! А кто явился вашей самой именитой победой? Мик Джаггер?

– Да бросьте! – весело усмехнулась Барбара. – Я совсем не из его лиги. Можете взять один, если хотите.

– А вы в ту пору тоже здесь жили, Барбара? – спросила Кейт.

– Да, в доме 63. Я ж вам вроде в прошлый раз говорила. Снимала там комнату с общим санузлом. Отличное жилье было, просторное. Там еще жила моя подруга по работе, Джуд.

– Ясно. А кто еще? Мужчин там, что ли, не было? В смысле, в вашем доме?

– Ну, Джуд не особо-то озабочивалась насчет мужчин – слишком много с ними заморочек, говорила она. У Джуд была работа, была дочь, так что ей находилось чем себя занять. Пока не появился Уилл… – И Барбара снова примолкла.

– Кто? – подалась вперед Кейт.

– Уилл Бернсайд, – сказала хозяйка с неожиданной ожесточенностью в голосе.

– А кто он был такой? – спросила Кейт. – Вам он, похоже, не нравился?

– Нет. Это был страшный человек.

– Страшный? А в чем это проявлялось?

– Он был совсем не таким, как представлялся. Я его сразу невзлюбила. А Джуд как раз наоборот. Она была полностью на нем помешана. Впрочем, я скоро оттуда съехала. Нашла другое жилье, сменила работу. Начала новую жизнь.

– А дом 63 тоже принадлежал Аль Соэмсу? – уточнила Кейт.

И Барбара Уолкер закрыла глаза. Впечатление было такое, будто она вообще отключилась. Кейт, встревожась, подвинулась к ней ближе и коснулась ее руки, словно напоминая, что она еще здесь, и глаза у пожилой женщины открылись.

– Вы в порядке, Барбара?

Мисс Уолкер слабо улыбнулась сквозь слезы.

– Простите, милая. Воспоминания нахлынули, только и всего. Они, сами знаете, порой застают нас врасплох.

– Но вам как будто не по себе, Барбара.

– Так оно и есть, – дрожащим голосом ответила мисс Уолкер. – Видите ли, люди бывают совсем не такими, какими кажутся. Вы можете встретить их на улице или на вечеринке, и они вроде бы с виду как обычные люди, но это не так. Порой они оказываются совсем иными.

– Что вы имеете в виду, Барбара? – спросила Кейт.

Еще минуту назад она потягивала выдохшийся «Чинзано» с лимонадом, а теперь едва не выслушивала доверительное признание. Вот тебе и туфли на платформе! Воистину, журналистика – совершенно непредсказуемое ремесло.

Мисс Уолкер некоторое время молчала. Кейт терпеливо ждала.

– Так, просто сказала, – ответила Барбара, беря на колени Коротыша.

– Но вы явно чем-то сильно расстроены. Мне кажется, вы говорите о каком-то конкретном человеке. Верно, Барбара? Может, вам стало бы легче, если бы вы с кем-нибудь этим поделились?

«Со мной! Поделитесь со мной!» – взмолилась про себя Кейт, скрестив и пальцы, и ноги.

Мисс Уолкер снова закрыла глаза… но тут же, вздрогнув, их открыла, услышав резкий дребезжащий звук вагнеровского «Полета валькирий».

– Господи, это мой телефон… – сказала Кейт, отчаянно роясь в бездонной яме своей сумки. – Я очень извиняюсь, Барбара.

Шесть гудков понадобилось, чтобы отыскать мобильник, шесть раз отыграли первые звуки бурной мелодии – и уже не было ни шанса на доверительную близость.

– Привет, Мик, – смогла наконец ответить Кейт. – Я сейчас немного занята.

Однако Барбара уже убирала со стола стаканы.

– Вам пора, – сказала она. – Не то вы опоздаете на свою дискотеку.

59

Суббота, 28 апреля 2012 года

Кейт

Мик поджидал Кейт, привалясь к крылу ее машины.

– Ничего себе, ну ты и расфуфырилась! Что, нынче на дело? – развеселился он, когда Кейт подошла ближе.

– Заткнись, Мик. Ты что здесь делаешь?

– Послали от отдела иллюстраций. Надо сделать фотки какой-то встречи старых друзей, на которую ты якобы собираешься. А тебе что, не говорили?

– Нет, – пожала плечами Кейт. – Вот уж не думала, что у нас настолько коллективный труд. Послушай, на самом деле, я даже не знаю, что тебе там делать. Я просто, что называется, закидываю удочку, пытаясь что-то узнать. Я иду на эту вечеринку, чтобы найти тех людей, что жили тут поблизости, когда похоронили Элис Ирвинг. Там и впрямь совершенно нечего будет фотографировать.

– Вот же гребаный отдел! У меня вообще сегодня выходной. Вечно не могут все как следует выяснить, прежде чем посылать! – возмутился Мик, стряхивая пепел с сигареты.

– Извини, Мик. Хотя на самом деле кое-что ты можешь сделать. Мне тут дали фотографию, с которой надо сделать копию. Можно тебе это поручить?

Мик ссутулился и пожал плечами.

– Ну да, вполне.

Кейт уже начала дрожать от холода. Отправляясь в гости к Барбаре, она оставила пальто в машине.

– Давай-ка сядем в салон, – предложила она. – Я могу тебе все рассказать, только в тепле.

Кейт дала ему черно-белые модельные фото Барбары, и Мик стал их внимательно разглядывать.

– Красивое личико, – сказал он. – И кто она такая?

И пока Мик курил одну сигарету за другой, старательно высовывая их из пассажирского окна, словно это как-то сказывалось на заволакивавшей машину сизой пелене, Кейт поведала ему и о Барбаре, и о доме 63 по Говард-стрит, и об Аль Соэмсе.

– А еще там есть и другие фото, – сказала Кейт.

– Другие? В смысле, тоже модельные?

– Нет, поляроидные снимки женщин в бессознательном состоянии, что я прихватила в квартире у Соэмса. Причем некоторые там – совсем еще девчонки. Мне кажется, Барбара – одна из них. У меня сейчас их нет с собой, но завтра тебе покажу.

– Ни хрена себе! А Терри ты уже сказала?

– Дай хоть отдышаться, Мик. Я же только что об этом узнала. Никак не ожидала, что встречусь тут с одной из жертв Аль Соэмса. Сидели, спокойно делали мне макияж – и тут вываливается такое! Да и по-любому мне надо хорошенько все обдумать, прежде чем сообщать это в редакции. Ты же знаешь, как они любят – сразу вперед на всех парах! Ведь мне пока что неизвестно, знает ли Барбара, что с ней произошло. Ведь для нее это может быть сильным ударом. Тут нужен очень деликатный подход.

– Да, ты права. Бедная женщина.

– И для начала мне надо бы найти этого второго мужчину, засветившегося на фото.

Кейт уже пожалела, что сама давно не курит.

– Ладно, давай отправляйся, – сказала она, отмахиваясь от дыма и от этого внезапно нахлынувшего искушения. – Я с Терри завтра утром поговорю. Сегодня тут все равно делать нечего.

– О’кей, – улыбнулся ей Мик и вышвырнул в окошко сигарету. – Если тебе понадоблюсь, завтра утром буду в редакции.

Мимо них, покачиваясь на каблуках, веселой стайкой прошли немолодые уже диско-дивы, покрикивая и цепляясь друг за друга.

– Добрый вечер, девушки! – бросил им вслед Мик.

– Мне пора. Меня там ждут, – сказала Кейт, потянувшись к заднему сиденью за своей пурпурной фетровой шляпой.

– Ну, иди. А мне с тобою можно? Я просто дьявол на танцполе! – Мик попытался было изобразить Джона Траволту, но ударился рукой о салонное зеркало и с досадой выругался.

– Не сомневаюсь, Мик. Но мне уже назначена встреча. Так что иди лучше домой и срази этим свою невесту. Как там, кстати, твоя святая Анна?

– Держится, – ухмыльнулся он и, выходя, на прощание дернул ее за полу шляпы.

Кейт подождала, пока он уедет, после чего поправила зеркало и взглянула на свое лицо. Чего и следовало ожидать: вид у нее был уже измученный.

– Да, мой пик случился слишком рано, – сказала она вслух.

Кейт подумала, как там сейчас Барбара. Она предложила пожилой женщине побыть с ней еще немного, но та решительно выпроводила ее к двери.

– Идите, идите, – сказала мисс Уолкер. – А я сейчас, пожалуй, немного вздремну.

– Да, конечно же, вам надо отдохнуть. Я позвоню вам завтра утром, Барбара, – пообещала ей напоследок Кейт. – Ну что, вперед, – сказала она своему отражению.

Джо явится с минуты на минуту, и их нынешняя работа наверняка надолго не затянется. Понадобится лишь поговорить с подружками Тони – может, удастся найти какие-то зацепки к тому, кто мог привезти сюда Элис. «Час, самое большее, – и домой».

Тут ей в поле зрения ворвался Джо, который бежал по улице, старательно показывая шефу, что сам прекрасно понимает, что опаздывает.

– Ты в этой рубашке прям как Донни Осмонд! – сказала Кейт, когда он остановился, отдуваясь, возле ее машины.

– Автобус застрял в пробке. А еще какой-то пьянчужка обозвал меня долбаным педиком.

– Не обращай внимания. У меня уже тоже тот еще вечерок выдался. Но давай-ка сейчас пойдем туда и попробуем со всеми потолковать. Готов?

Джо кивнул и расправил плечи.

Когда они вошли в дверь здания «Бригады», от неистово несущейся музыки у Кейт едва не снесло шляпу. Глория Гейнер вовсю «жарила» свою бессмертную «Never Can Say Goodbye», по залу колыхались сверкающие блестками, открытые топики и неприлично обнаженные короткими юбками ноги.

«Да уж, «Оксфам»[32] на этой неделе явно в плюсе», – усмехнулась про себя Кейт.

Увидев вытянувшееся лицо Джексона, она рассмеялась.

– Небеса глухи и немы! – прокричала Кейт ему в ухо. – Иди-ка ты лучше к бару, пообщайся с дамами. А я пока займусь танцплощадкой.

Она уверенно прошла в толпу танцующих, экстатически вскидывая руки под первые аккорды «Girls Just Wanna Have Fun» Синди Лопер, и Тони тут же бросилась к ней и заключила в объятия.

– Просто изумительно! – крикнула ей Кейт. – Вы потрясающе все организовали, Тони!

Хозяйка паба в ответ воздела оба больших пальца и проорала ей в ухо, чтобы Кейт следовала за ней.

Они пробрались сквозь плотное сборище танцующих, уворачиваясь от стремительно мелькающих рук, к столику возле запасного выхода. Там Тони представила ей подруг, показывая на каждую и громко выкрикивая имена:

– Это Джилл и Джемма!

Обе брюнетки тут же повернули головы к Кейт и приветливо улыбнулись.

– Это Сара Б. и Сара С.! А это Гарри!

Кейт каждой из них произнесла «привет». Гарри, узнав ее, удивленно вскинула бровь.

– Именно благодаря Кейт мы здесь все и собрались! – визгливо вскричала Тони. – Она первая подала эту идею. Пошли скорей, моя любимая песня! Я хочу танцевать всю ночь напролет!

Четыре женщины с готовностью повскакивали составить Тони компанию, а Кейт осталась на месте с Гарри.

Они попытались заговорить, но это было просто невозможно из-за орущей музыки, а потому Гарри крикнула:

– Пошли в женский туалет?

И они отправились туда.

– Прямо как в клубе своей юности, – усмехнулась Кейт, когда они оказались наконец в этом традиционном для всех тинейджеров убежище, укрывшись там от громкой музыки.

Гарри смерила ее с ног до головы.

– А вы здесь зачем? – прошипела она.

– Меня Тони пригласила. А зачем я здесь – вы сами знаете, – ответила Кейт.

В этот момент дверь в кабинку распахнулась, бумкнувшись, как это водится, на петлях, и в уборной появилась женщина в красивом синем платье. Кейт пригляделась к ней вплотную…

60

Суббота, 28 апреля 2012 года

Эмма

Мы с Гарри встретились на станции «Вулвич Док-ярд» и взяли такси до места сборища. Здание «Бригады» уже давным-давно перестало быть новым. Казалось, будто оно как-то пьяно скособочилось влево, крыша вовсю поросла мхом, а краска облупилась.

– Даже не верится, что оно вообще еще стоит, – сказала Гарри, расплатившись с водителем и выскочив наружу.

Подруга нарядилась, скорее, в стиле глэм-рока, я же, порывшись в старой коробке с одеждой на чердаке, выбрала для себя «Новую романтику». Я нашла одно из старых платьев Джуд – с невероятным множеством пуговиц на спине. Оно на мне висело, оказавшись слишком велико, хотя я могла поклясться, что надевала его раньше. Я попросила Пола мне помочь. Покончив с пуговицами, он поцеловал меня и сказал:

– Ты просто феерически выглядишь, Эм. Давай повеселись там от души на вашей тусовке.

– Спасибо за пуговки, – сказала я, натягивая пальто и беря ключи от дома. – Меня не жди, я буду поздно.

– Ладно, пока, – отозвался он, включая телевизор.

Дискотека уже в полном разгаре, и музыка сразу оглушает меня, будто кирпичом, так что на несколько секунд я вообще не способна что-либо слышать. Гарри сжимает мне руку, чтобы привлечь внимание, глаза у нее ярко горят.

– Словно в прошлом оказались! – кричит она мне. – Только на этот раз мы здесь уже законно. Как насчет «Бакарди» с колой?

– Не, лучше «Дюбонне» с «биттер лемон» или хотя бы этот жуткий сладкий сидр. Хочу попробовать все по возрастающей.

У нас у обеих легкое безбашенное настроение, какого не было уже долгие годы, и мы дурачимся, точно девочки-подростки.

Вокруг нас тут же собираются Тони и ее компания. Им не терпится узнать, где мы пропадали все это время. Я уже заранее решила, что именно стану говорить о своей жизни. «Пусть будет как можно короче и приятней, Эмма, – сказала я себе. – А всю грязь и унижение сведи к самому минимуму. Нам жалости не надо. И осуждений тоже».

Но вроде как все идет прекрасно. Я предоставляю все говорить Гарри – однако ей трудно быть услышанной из-за громогласного рева множества голосов, подпевающих «Wham!»[33]. Девчонки же полны восторженного энтузиазма. Они все пытаются к нам прикоснуться, точно мы какие-то инопланетянки. Забавно, на самом деле, но если бы мне случилось всю жизнь прожить здесь, я бы, наверное, вела себя точно так же. А возможно, была бы даже одной из них. Немолодой беспокойной мамашей со скромным местечком в каком-нибудь супермаркете и детьми, которые не удосуживаются даже позвонить.

Наконец нам подают напитки, и, когда остальные вскакивают идти потанцевать, я пытаюсь поболтать с Гарри. В таком грохоте это просто дохлый номер, и в итоге я отправляюсь в «даббл». Я уже не раз задавалась вопросом, почему столько часов моей ранней юности было проведено в этих вонючих общественных уборных, – но теперь все становится ясно, как только я захожу туда и закрываю дверь. Просто это было единственное место, где нам удавалось друг друга услышать.

Я ступаю в одну из кабинок и, скрючившись над унитазом каких-то совсем уж детских размеров, читаю разные непотребные каракули, намаранные как раз на уровне головы. В частности, некая девушка, назвавшаяся Мэз, видимо, задалась целью «обработать» целые шеренги мальчиков «Бригады», поименно отмечая их на стене туалета, точно отсиживающий срок кидала. Хотя, возможно, так оно и есть.

Я запоминаю это, чтобы потом рассказать Гарри, но когда выхожу наконец из кабинки, то вижу ее тоже в уборной. Она разговаривает с женщиной, которой я никогда прежде не видела. Та вроде одного с нами возраста, но сильно сомневаюсь, что она из нашей школы. Так что хохму про Мэз я оставляю на потом.

Женщину, как выясняется, зовут Кейт Уотерс. Когда Гарри представляет ее мне, я словно получаю под дых. Непроизвольно делаю резкий вдох, но тут же, чтобы журналистка не догадалась, превращаю это в кашель. Она глядит на меня так, будто меня высветили прожекторами. Жду, когда же она меня раскроет, – хотя и знаю, что ей неведомо мое настоящее имя. Но моя маска кажется мне настолько ненадежной, что, кажется, уже сползает с лица. Однако Кейт Уотерс не проявляет ни малейших признаков, будто меня узнала.

Когда она упоминает Элис Ирвинг, я стараюсь никак не реагировать. Пытаюсь перевести разговор в более безопасное русло.

– Наверно, очень интересно работать журналистом, – произношу я, сама того и не желая. «Господи, я же выдаю себя с головой! Она не может не понять. Она наверняка видит меня насквозь».

Но если это и так, то Кейт Уотерс не показывает виду, продолжая играть со мной в эту игру. На самом деле она веселая, знает и про Малкольма, и про Сару С., хотя вроде бы только что со всеми нами познакомилась. Вероятно, Тони ей все разболтала. Самое забавное, что она как будто напоминает меня саму с моими книжками. Этакий мгновенный эксперт, специалист по чужим жизням. Порой бывает опасно считать, что ты слишком хорошо знаешь людей, потому что на самом деле никто никого по-настоящему не знает. Можно лишь разодрать оболочку – но ни за что не проникнешь в плоть другого человека. До самого мозга его костей.

61

Суббота, 28 апреля 2012 года

Кейт

«Бог ты мой, какая тоненькая! – ахнула про себя Кейт, увидев эту женщину. – Мне бы тоже хорошо немножко сбросить».

– Эмма, я и не знала, что ты здесь, – произнесла Гарри. – А я тебя ждала за столиком.

– Извини, понадобилось по-маленькому. Эти коктейли как-то очень быстро просятся на выход.

– Привет, я – Кейт, – сказала журналистка.

– Привет. Кейт? Что-то я не помню у себя в классе ни одной Кейт. Или вы были на год старше, в одном классе с Тони?

– Нет, она из газеты, – сказала Гарри. – Кейт Уотерс.

– Я разговаривала с Тони насчет этой истории с Элис Ирвинг – того дитя, что нашли на Говард-стрит, – вот она и пригласила меня на вашу дружескую встречу, – объяснила Кейт.

Женщина отреагировала на услышанное тем, что стала прятать взгляд.

«Что-то скрывает, – подумала Кейт. – Только вот что?»

– Наверно, очень интересно работать журналистом, – сказала Эмма.

Кейт посмотрела ей в глаза. Стандартная техника по отвлечению внимания, отметила она про себя. Она ожидала какого-то комментария или вопроса по поводу Элис. Разве на данный момент это был не самый животрепещущий вопрос? Разве не это вроде бы только и должны были обсуждать все жившие в округе? А вовсе не то, что их новая знакомая работает в газете.

– Ну, в общем, да, мне приходится встречаться с людьми совершенно разного типа. А вы? Кем вы работаете?

– Я книжный редактор.

– Эм специализируется на мемуарах знаменитостей, – вставила Гарри.

– Типа автор-невидимка? – уточнила Кейт.

– Нет, невидимки – как раз другие. А я сижу у себя в комнате и обрабатываю то, что эти другие накропали.

Кейт понимающе улыбнулась.

– Я, кажется, тоже чем-то похожим занимаюсь. – С трудом, но ей все же удалось чуточку разговорить эту женщину. – Занятная какая у вас работа! А что особо интересного вы делали?

Эмма назвала пару прославленных футболистов, обмолвилась о нынешней книге про кинозвезду, попутно нашаривая в сумочке косметику. Кейт же в ответ старательно ахала и восхищенно вздыхала.

– Должно быть, невероятно интересно так вот увидеть, что скрывается позади некоего публичного образа! – воскликнула она.

– Да, это очень захватывающе, а временами и жутко, – сказала Эмма.

– Жутко?

– Ну, когда ты узнаёшь, что человек являет собой на самом деле, а потом вынужден писать о нем как о каком-то совсем другом. Дабы вписаться в его публичный образ. Все-таки чувствуешь на себе некую ответственность, когда подозреваешь, что твой герой – ужасный негодяй. Чья ведь это будет ложь? Его или твоя?

– Господи, как это, оказывается, бывает сложно! А вы когда-нибудь отказывались от заказа?

– Нет, мне все-таки нужны деньги, – рассмеялась Эмма. Нервным, натужным смехом.

– Любопытно, наверно, увидеть здесь сегодня столько старых знакомых? – сказала Кейт, перейдя к другой теме.

– Ну да, столько лет прошло! Не один десяток!

– То есть вы, значит, отсюда переехали?

– Ну, физически не так и далеко, – сказала Эмма, переглянувшись с Гарри, которая вышла из кабинки, на ходу заправляя блузку. – Просто жизнь у нас пошла, наверно, в совершенно разных направлениях.

– И каково оно – вернуться обратно? – спросила Кейт.

– Как-то странно. Будто бы во сне, – призналась Эмма. – Я оглядываюсь вокруг и вижу лица, которые вроде бы и знаю. Они мне кажутся знакомыми, но я никак не могу их четко различить. И лишь когда они называют свое имя, то снова попадают в фокус. Вы понимаете, что я имею в виду?

Кейт кивнула, завороженная таким изложением.

– Меня Гарри уговорила сюда выбраться. Все же она слишком сильно на меня влияет. Правда? – взглянула она на подругу.

Гарри рассмеялась:

– Да ты и сама очень даже легка на подъем. И это здорово!

Кейт лукаво улыбнулась:

– Интересно, а Малкольм здесь?

Обе женщины рассмеялись.

– Держу пари, у него накладные волосы и золотой медальон с толкучки, – пошутила Гарри.

– А я ставлю на то, что у него кризис среднего возраста, а к нему любовница и «Харлей», – сказала Эмма. – Пошли его поищем. Встретимся тут через полчаса и отчитаемся.

Кейт открыла дверь, впустив в уборную звуки вечеринки, и проводила двух подружек наружу.

– Ладно, увидимся. Удачной вам охоты!

62

Суббота, 28 апреля 2012 года

Кейт

Она прошла по краю зала к бару, чтобы узнать, как дела у Джо. Тот сидел, привалившись к обляпанной липкой стойке, поглощенный скорее мимическим диалогом с барменшей – женщиной с широкими накладными плечами и щедро залитой лаком прической.

– Лимонада, пожалуйста, – заказала Кейт, указывая на бутылку позади стойки.

– О, Кейт, приветствую, – с довольным видом произнес Джо.

Она показала ему на выход и, прихватив с собой пластиковый стаканчик, направилась туда.

– Ну, как у тебя? – спросила Кейт, когда они примостились на низкий кирпичный заборчик перед зданием.

– Спасибо, отлично. Я всем сказал, что я ваш сын.

Кейт подняла бровь.

– Что ж, неплохо придумано, – признала она. – И?

– Рита, что за стойкой, посвятила меня во все местные сплетни.

– Прекрасно. И что интересного узнал?

– Куча всего насчет Гарри. Похоже, все сейчас только о ней и говорят. Ее тут впервые увидели с тех давних пор, когда она была маленькой неряшливой оторвой. Ни у кого в голове не укладывается, как она могла так лихо выбиться в люди.

– Я только что с ней разговаривала в дамской комнате. Сперва держалась натянуто, но потом все же расслабилась. А что насчет младенца? Есть какие-нибудь слухи?

– Нет, насчет ребенка ничего. Никаких внезапно оборвавшихся беременностей, никаких романов у замужних и никаких даже слушков. Полнейшая тайна, как сказала Рита. Я спросил ее насчет Барбары Уолкер из дома 63. Она сказала, что там еще жила и адвокат. Умнейшая женщина по имени Джуд.

– Джудит Мэссингхем, ее соседка по дому, – уточнила Кейт.

– И ее дочь, – добавил Джо.

– Точно. Барбара обмолвилась, что у той был ребенок. Но этой дочери почему-то не оказалось в журнале избирателей. А что о ней сказала Рита? Она ее знала?

– Еще бы! Рита с ней в школе училась. И она сегодня тоже здесь. Эмма ее зовут.

Кейт с чувством сжала ему руку.

– Эмма? Кажется, я с ней уже тут повстречалась. Ты просто маленький гений, Джо! Я бы тебя расцеловала, но боюсь, в наши дни это будет расценено как сексуальное домогательство.

Джо весь расцвел от удовольствия. Парень и сам толком не понял, что он такого сделал, но это было не важно. Он отлично справился с заданием – ведь так сказала ему шеф.

Между тем Кейт поставила стаканчик на кирпичную ограду и зашагала к двери.

– Я в «дамскую», – бросила она через плечо. – Увидимся чуть позже.

Гарри с Эммой были уже там – подкрашивали губы перед замызганным зеркалом.

– Ну что? – спросила Кейт. – Миллионер или бродяга?

Обе женщины глянули на нее из зеркала и заулыбались.

– Лысый, с пивным брюхом и пятью детьми, – сказала Гарри.

– Самое то, чтобы разбить тебе сердце, Гарри, – съязвила Эмма.

– А разве он не женат на Саре С.? – спросила Кейт.

– Ничего себе! Да вы знаете все наши секреты! – воскликнула Эмма.

– Ну, некоторые, пожалуй, знаю, – ответила Кейт и тоже достала из сумки помаду.

63

Суббота, 28 апреля 2012 года

Эмма

Мы уже идем обратно в танцевальный зал: как это некогда бывало, я следую позади Гарри, в полной боеготовности подскакивая в такт музыке, – но тут Кейт трогает меня за плечо.

– Можем мы переговорить малость, Эмма? – кричит она мне в ухо.

Журналистка как будто нервничает. Интересно, она угадала, кто я такая?

– Может, выйдем наружу? – предлагает она и уже вместо Гарри ведет меня вперед, к дверям, мимо красного пластмассового стола, на котором мы берем по бейджу уже из-под груды смятых стаканчиков.

Мы садимся на каменный заборчик напротив входа, и пока наши уши привыкают к отсутствию шума, просто наблюдаем за курильщиками, машущими проезжающим мимо авто.

– Замечательный вечер, – говорит наконец Кейт. – Наверно, как в старые добрые времена.

– Да. Только странно видеть всех в этом зале взрослыми. Это как в одном спектакле по Деннису Поттеру. Там, где взрослые актеры играют детей.

– «Синие холмы воспоминаний», – произнесла Кейт. Она тоже видела этот спектакль. – Очень мрачная на самом деле пьеса. Один из детей там погибает.

Некоторое время мы сидим молча. Мне вспоминается ребенок, и я невольно кладу руку на живот. Словно прочитав мои мысли, Кейт заводит речь об Элис Ирвинг.

– На этой вот улице ее как раз и нашли. В саду за той ленточной застройкой, где вы когда-то жили, Эмма. Вы читали мои статьи об этом в газете?

– Да, – отвечаю. – Мне они попадались.

– Я пытаюсь выяснить, что же случилось с Элис Ирвинг. В полиции считают, что ее похоронили здесь как раз в ту пору, когда вы жили с матерью в одном из этих домов.

– Поверить не могу, – говорю я. – Я тут как раз обсуждала это с матерью. У нее это тоже в голове не укладывается.

– Ну тем не менее это случилось. – И она присаживается на ограду бочком, чтобы лучше меня видеть. – А как вообще тут все было в те годы? Вам сколько тогда было? В начале восьмидесятых – наверное, тринадцать или четырнадцать?

Я киваю.

– А вы хорошо помните то время? – спрашивает она, причем очень настойчиво. – Трудно, должно быть, в этом возрасте жить с соседями по дому? Ведь в эти годы хочется какой-то приватности, правда? А вы жили тогда с матерью и Барбарой Уолкер. Нелегко уединяться и хранить что-то в секрете, когда люди живут чуть не на шее друг у друга.

– И не говорите, – вырывается у меня, хотя я и не хотела произносить это вслух.

– А то! Я вот, к примеру, прятала у себя книжки, которые мы все тайком читали в школе. «Охотников за удачей»[34], если мне не изменяет память. А какого рода секреты вы скрывали, Эмма? – спрашивает Кейт, словно она и так это знает.

Я даже не знаю, что ей ответить, чтобы себя не выдать.

– Эмма, а кто, по-вашему, может быть как-то причастен к тому, что у вас за домом оказалось погребено дитя? – спрашивает газетчица. Голос у нее такой мягкий и гипнотизирующий, побуждающий меня говорить.

Слово «дитя» начинает рикошетировать у меня в мозгу. «Дитя… дитя… дитя…»

– Я не хочу об этом говорить, – тихо отвечаю я. – Меня это слишком выбивает из равновесия.

– Что именно?

– Это дитя.

– Элис?

– Нет. Мое дитя.

Я принимаюсь тихонько покачиваться на кирпичной ограде. Тем самым успокаивая себя, как некогда делала моя мать.

– Ваше дитя? Что вы имеете в виду?

Мне кажется, я сама пожелала того, чтобы она стала расспрашивать. Мне захотелось все ей рассказать. Захотелось выпустить наконец все это из себя. Будто Кейт Уотерс для меня – это лезвие бритвы.

– Я забеременела, когда мне было четырнадцать.

– Господи, да вы же сами были еще совсем дитя! – ахает она и берет меня за руку, точно исповедник, отпускающий грехи.

Мне казалось, что, когда я наконец в этом признаюсь, на меня посыпятся крики и обвинения, однако ничего такого не случается. Мир вращается как ни в чем не бывало. Мы все так же сидим на кирпичной стенке, а курильщики все так же машут рукой проезжающим мимо машинам.

– Может, пойдем куда-нибудь, спокойно поговорим? – предлагает Кейт. – Вы, кажется, уже замерзаете. Тут как раз за углом «Королевский дуб».

Я в ответ мотаю головой. Мне невыносима сама мысль оказаться где-то на людях.

– Или можем посидеть у меня в машине, – продолжает Кейт, словно все понимая без объяснений. А может, и правда понимает. Не знаю почему, но я ей доверяю.

В машине она начинает с осторожных вопросов. Знал ли об этом кто-нибудь еще? Знали ли Джуд или Барбара?

Я отрицательно качаю головой.

– Как же вам удалось сохранить это в тайне? – удивляется она тогда. – Ведь вам, наверно, было ужасно страшно!

В ее голосе нет никакого осуждения – только глубокое сочувствие. И, в отличие от Гарри, она не велит мне перестать об этом говорить. Она нисколько не считает меня сумасшедшей.

Мне хочется ей поведать, и как я врала о своем состоянии, и как прятала свою беременность под огромными рубахами и джемперами. И я прекрасно знаю, что она все это выслушает.

64

Суббота, 28 апреля 2012 года

Эмма

– Поначалу я даже не могла в это поверить. Я все говорила себе, что невозможно залететь от одного только раза. Убеждала себя, что месячные в моем возрасте могут идти как попало – так, во всяком случае, уверяли в девчоночьих журналах все колонки с советами. То я говорила себе, что неправильно посчитала недели, то – что набираю в весе, потому что ем слишком много сладкого. И что какое-то странное трепетание у меня в животе – из-за волнения перед экзаменами. Однако мое тело готовило мне совсем иное объяснение.

– Боже мой, Эмма… – вздыхает Кейт, склонив голову набок.

– Когда меня начало подташнивать, я думала, что съела что-то не то. У моей матери такое бывало, и мне доводилось наблюдать это за ней. Однако лучше мне не становилось, и почти каждое утро меня рвало. Я при этом открывала в ванной краны, чтобы никто меня не слышал, и опрыскивала все вокруг дезодорантом, чтобы никто не унюхал моей срамоты.

Я поворачиваюсь к Кейт. Мне необходимо, чтобы она поняла, что я вовсе не была глупенькой девочкой. Я оставалась еще несведуща насчет мальчишек и секса, но глупой я не была.

– Я понимаю, что в это трудно кому-то поверить – особенно теперь, когда о сексе говорят повсюду, – но тогда, хоть я и поняла наконец, что происходит, я считала, что могу от этого избавиться, просто очень сильно этого пожелав. Я даже не рассматривала вариант сделать аборт или пить джин в горячей ванне. Подобное бы означало для меня признать, что это существует на самом деле. Я верила, что смогу с этим справиться одной лишь силой мысли. Что я обязательно поправлюсь, словно после самой обычной болезни. Я даже полностью не разобралась, что к чему, когда ребенок уже должен был родиться. Этого просто не должно было быть.

Кейт чуть подвигается на соседнем сиденье и, порывшись в сумочке в поисках платка, подает его мне. Я и не заметила, что плачу.

– Но, Эмма, – говорит она, – как же никто не заметил, что происходит? Ведь это же настолько очевидно.

– Так вот, не заметили. Я не дала им это сделать. Я вела двойную жизнь: Эммы-школьницы и Эммы – девушки, влипшей в беду. Понятно, что это не могло долго продолжаться. Правда уже вовсю колотилась в дверь, требуя, чтобы о ней все узнали, – словно сумасшедшая, запертая на чердаке. Подозреваю, со мной и происходило нечто вроде сумасшествия.

– Да ведь и впрямь можно свихнуться от таких переживаний. Как же вы с этим справились?

– Теперь уж и не знаю. Но потом начался самый кошмар – когда появилось это невыносимое предчувствие, что мир вот-вот рухнет.

– А когда ваша беременность стала откровенно проступать наружу – что тогда?

– Это была худшая пора. Мне противно было глядеть на себя в зеркало. Живот у меня рос не переставая. Я туго оборачивала его шарфами и носила балахонистую одежду. Я сидела у себя в комнате, не видясь ни с друзьями, ни с домашними, объясняя, что мне якобы необходимо личное пространство. Я боялась, что они меня увидят и все поймут. Сбоку это наверняка уже было заметно, а потому я с какой-то одержимостью следила, чтобы всегда оказываться к матери лицом, и перестала с ней обниматься. Я видела, что ей обидно, когда я ее отталкиваю, но я не могла рисковать.

Теперь, единожды начав, я уже говорю не переставая. Принимаюсь рассказывать Кейт, как таскала еду к себе наверх в комнату.

– Джуд это совсем не нравилось, но ее сожитель Уилл велел ей не устраивать из-за этого шумиху – он был только рад тому, что я убралась с дороги. И чем больше становился мой живот, тем больше еды я накладывала себе на тарелку, чтобы потом ее тихонько выбросить. Так у меня было вполне разумное объяснение того, что я набрала массу. Я вообще сделалась очень изобретательной. Мой быстрый ум мгновенно улавливал малейшую опасность. Я чуть ли не гордилась уже тем, что о моем ребенке никому не известно. Я бы, наверно, пятерку с плюсом получила за хитрости маскировки.

Кейт, слушая, кивает, не сводя с меня глаз. Я знаю, ей хочется задать мне еще кучу вопросов – и о том, как я забеременела, и о том, что случилось с моим ребенком, – но мне еще столько всего надо ей рассказать. Мне надо выпустить это из себя как можно быстрее, иначе оно меня просто затопит и я захлебнусь. У меня начинает кружиться голова. Такое чувство, будто ее вот-вот разорвет на части.

– А что было, когда у вас начались роды, Эмма? – спрашивает она. – Ведь такого вы точно не могли скрыть.

– Нет, конечно. Это был кошмар. Но я тогда оказалась дома одна. Все произошло так быстро – в смысле, сами роды. У меня почти целый день болела спина, а потом я сильно обмочилась, и живот сделался твердым. Вроде бы и мое было тело, и в то же время не мое, если вы понимаете, о чем я. Оно просто как-то вышло из-под контроля, и всякий раз, как подступала боль, все сильнее и сильнее, я хваталась за край ванны и орала до хрипоты. Мне казалось, я сейчас умру. Помню, я звала мать, зная, что ее нет дома. Зная, что я совсем одна. Я и должна была быть одна – чтобы никто ни о чем не узнал.

Кейт сжимает мне руку – в точности как я тогда вцеплялась в бортик ванны. И давно забытые воспоминания вновь подступают ко мне и яростно стучатся, требуя их впустить.

Словно сквозь окошко, я вижу саму себя. Когда это из меня выскальзывает – блестящее и исходящее паром в холодной ванной, – я лежу рядом с ним на линолеуме в кровавой жиже. И оно медленно остывает возле меня.

Все было совсем не так, как об этом писалось в брошюрках, вспоминаю я. Пока девчонки в школе читали один на всех экземпляр «Страха полета»[35], я просвещалась насчет плацент и пуповин по буклетикам, что потихоньку себе прибрала в больничном зале ожидания. От написанного там меня едва не выворачивало, но я все равно заставляла себя читать, просто на всякий случай. Тогда, в ванной, я перерезала пуповину ножницами из аптечки и завернула ее вместе со всем тем, что из меня вышло, в газету The Sunday Times из коробки возле входной двери. Потом открыла в ванне краны и забралась в тепловатую воду, глядя, как вокруг меня плавают сгустки крови.

– Помню, когда я перестала кричать, настала полная тишина, – говорю я Кейт. – Мне повезло. Джуд и Уилл тогда были на работе. В доме оставалась только я – и это. Я даже не помню, чтобы его разглядывала, хотя, по идее, и должна была. Знаете, как по телевизору показывают что-то страшное, и ты смотришь, закрывшись ладонями, сквозь пальцы, так что всего ужаса и не видишь. У меня, во всяком случае, не осталось в памяти его лица. Я даже не знаю, мальчик это был или девочка.

– Бог ты мой, и вы только сейчас впервые этим с кем-то поделились?

– Да. Я пыталась однажды рассказать об этом Гарри, но она не поняла, о чем я говорю. А больше я никому не могла в этом признаться. Ведь я совершила нечто ужасное.

– Что вы совершили, Эмма? – тихо спрашивает Кейт. – Вы что-то сделали со своим ребенком?

– Его я похоронила.

65

Суббота, 28 апреля 2012 года

Эмма

Когда я говорю, что похоронила дитя, Кейт умолкает. Я слышу собственный голос – как будто это кто-то другой рассказывает ей, что предать земле новорожденного младенца оказалось очень просто.

– Это было примерно то же, как я хоронила своего домашнего кролика, когда мне было девять. Я завернула все это в газету и сунула в полиэтиленовый пакет из «Бутс», так что невозможно было даже представить, что там внутри. В саду я выкопала ямку, положила туда сверток и припорошила землей. Всего несколько минут – и все было кончено. Сверху я переволокла большой вазон, в котором мать обычно выращивала нарциссы. Там тогда только проклюнулись маленькие зеленые ростки. А потом я вернулась обратно в дом.

Помню, я тогда еще подумала, что все, что мне осталось сделать, – это выбросить окровавленное полотенце, которое я использовала в ванной. И тогда все будет так, будто ничего и не случилось. Все вернется в нормальное русло. Я была еще так юна – я не понимала, что для меня уже ничто больше не будет нормальным. Помнится, я прикладывала ладонь к своему опустевшему животу и ощущала его, точно шарик в конце дня рождения – вялым и сморщившимся. Я все теребила сквозь одежду свою обвисшую кожу, чтобы убедиться, что это по-прежнему я. Чтобы почувствовать там что-то. Или, точнее, ничего.

– Глупо, конечно, но я считала, что, когда я разрешусь от бремени, все опасности для меня будут позади, – говорю я журналистке. – Ведь у меня даже все было спланировано.

Сейчас я почти со смехом вспоминаю эту наивность, но тогда я оказалась наедине со своей напастью, и мне было совершенно не смешно.

– Когда наконец я приняла для себя как факт, что у меня родится ребенок, я решила оставить его в родильном доме при местной больнице, чтобы его нашла какая-нибудь медсестра и о нем позаботилась. Я видела такое в новостях: как нянечки, крепко держа в руках младенца, дают этим брошенным детям имена – Холли, если это случилось под Рождество, или в честь полицейского, нашедшего дитя, или еще как-то в том же духе. А потом их усыновляет какая-нибудь любящая семья, и все в глазах общественности оказывается отлично. Сплошные счастливые концовки.

Я пыталась даже взглянуть на свою жизнь с точки зрения героини какого-нибудь романа. Все получалось чисто и аккуратно. Никаких неподвязанных концов.

– Я была уверена, что все это выйдет очень просто. Я думала, что произведу дитя, как это описывается в брошюрках, заверну его в белое одеяльце, которое втихаря купила в «Бутс», тихонько положу в женском туалете и уйду. В туалеты постоянно заходят люди, так что не пройдет и пяти минут, как ребенка найдут… Но мне не понадобилось это делать. Вместо этого я использовала газету и пакет из «Бутс».

– Ох, Эмма, – подает голос Кейт. – И вы до сих пор держали все это в себе? Пока не нашли останки Элис Ирвинг?

– Это мое дитя в саду! – неожиданно выкрикиваю я. – Мое!

Я вижу, что Кейт начинает трясти, и она вцепляется в руль, чтобы взять себя в руки. Она определенно меня страшится. Да и сама себя уже страшусь. Я веду себя как сумасшедшая. Пора это прекратить.

– Мне надо домой, Кейт. Я только должна сказать Гарри, где я. А то она поднимет панику.

Лицо у Кейт бледное, и говорит она со мною так, будто я на больничной койке – тихим неторопливым голосом:

– Я отвезу вас домой, Эмма. Вы устали и слишком истерзаны воспоминаниями, чтобы сейчас ясно соображать. Вам надо прийти в себя и собраться с мыслями.

Слова ее понятны и действуют успокаивающе. «Собраться с мыслями. Да, вот что мне сейчас надо. Именно это и говорит обычно Пол, когда его что-то тревожит». И все же мне нет надобности собираться с мыслями: они уже долгие годы постоянно при мне.

Когда мы возвращаемся, я вижу, что Гарри стоит на стуле, оглядывая танцевальный зал и взволнованно щипля себя за руки.

– Ты куда вообще пропала? – кричит она, едва меня заметив. – Взяла и вдруг исчезла. Я уже полчаса тебя выглядываю.

Но при виде моего лица мигом умолкает. Должно быть, я и впрямь выгляжу ужасно, потому что Гарри берет меня за руку и снова выводит наружу, говоря на ухо:

– Что стряслось, Эмма? Ты где была?

– Разговаривала с Кейт, только и всего. Извини, что тебя так напугала, – отвечаю я, пытаясь придать уверенности голосу.

– О чем? О чем вы с ней говорили?

– Сейчас уже не важно. Я устала, Гарри. Поеду я домой. Кейт меня подвезет.

Гарри вперивает взгляд в Кейт, которая разговаривает возле своей машины с молоденьким парнишкой, давая ему деньги на такси.

– Это вы ее так расстроили?! – кричит на нее Гарри, и у паренька появляется испуганный вид, будто это его в чем-то обвиняют.

– Нет, Гарри, вовсе не она, – останавливаю я подругу. Мне хочется скорее все это прекратить. Еще каких-то эмоций я уже не вынесу. – Просто слишком много для меня за один вечер. Со столькими сразу повидалась. Столько воспоминаний, и далеко не все хорошие.

– Прости, Эмма, – стискивает мне руку Гарри. – Не надо было мне тебя сюда тащить. Я провожу тебя до дома.

Но я качаю головой:

– Не беспокойся, со мной все хорошо.

Нити моей ужасной истории все еще разматываются у меня в голове, и я не способна делиться этим с кем-либо еще, даже с моей ближайшей подругой. Гарри огорчится из-за меня и рассердится, и, помимо собственных переживаний, мне придется справляться еще и с ее эмоциями. Она не поймет, почему я предпочла поведать свою тайну незнакомому человеку. Но мне это показалось как раз более безопасным. Мое сегодняшнее признание было почти что анонимным.

– Я тебе утром позвоню, – бросает напоследок Гарри, когда мы трогаемся с места, и расстроенно машет мне рукой.

До моего дома мы едем довольно долго, виляя поначалу темными проулками, потом выскакивая под ослепляющий свет встречного потока на автостраде. Мы почти не разговариваем. Я лишь даю указания, куда ехать. Мол, здесь налево, потом по круговому перекрестку. Мы с Кейт обе глубоко погружены в собственные мысли. Я заново переживаю свой позор, и меня теперь преследует неодолимый страх.

Когда я вхожу в дом, там царит полнейшая темнота. Пол не оставил в прихожей свет. Какое-то время я просто стою во мраке, не в состоянии даже передвигать ноги. Во мне начинают толпиться мрачные мысли.

– Эмма, ты в порядке? Что ты там делаешь так долго? – слышится сонный голос Пола.

– Ничего. Просто снимаю пальто. Иди обратно спать.

Я наконец включаю свет и зажмуриваю глаза, чтобы их внезапно не ослепило. Потом медленно их открываю, привыкая к яркому освещению. Все выглядит как будто так, как я и оставила вечером перед уходом. Все так же на крючке висит куртка Пола, на столике покоится стопка так и не вскрытой рекламной почты, на коврике ровным рядком выстроена моя обувь. Однако все теперь переменилось. Я выдала свою тайну. Теперь ко мне явится полиция. Мне надо время, чтобы хорошенько все обмыслить. Придумать новый план.

Я чувствую себя как дикий зверь, что крадучись подходит к самой кромке воды, а за изгибом реки уже с готовностью его ждут, щелкая пастями, крокодилы. Сразу возникает мысль куда-то убежать, спрятаться. «Это в твоем-то возрасте? – осаживаю я себя. – Не будь смешной». Настало время предстать перед лицом правды и все признать.

У меня зарождается новый, уже совершенно взрослый план. Я больше не стану беречь сон этой спящей собаки.

66

Суббота, 28 апреля 2012 года

Кейт

По пути домой Кейт заблудилась. Она проскочила нужный поворот, но поняла это лишь через двадцать минут, когда неоновая подсветка за окном сменилась сплошным лиственным пейзажем.

– Зараза! – ругнулась Кейт, глядя на дорогу впереди.

Она съехала с трассы на площадку для отдыха, но не смогла из рук выпустить руль. Она глядела на свои побелевшие костяшки пальцев, словно они принадлежали кому-то другому.

Кейт как сейчас видела лицо Эммы, белое от потрясения в темноте салона, видела шевелящиеся губы женщины, озвучивающие ее ужасный рассказ.

«А как она закричала, что это ее ребенок!» – вспомнила Кейт. Это не на шутку напугало журналистку. И этот крик, и боль в голосе – все это выглядело совершенно правдивым. Но действительно ли с Эммой все это произошло?

Газетчиков нередко осаждают люди, подверженные бредовым расстройствам или же патологически ищущие к себе внимания. Несчастные люди, которые нацелены любой ценой сделаться героями новостей.

Кейт пробило дрожью. Мысленно она была еще в Вулвиче, перебирая все вопросы и ответы, пытаясь понять, что она могла упустить.

– Там что, выходит, два младенца? Два новорожденных в одном месте? Черт подери, этого просто не может быть, – сказала она вслух. – И что мне с этим теперь делать?

Все это понеслось как-то слишком быстро, и Кейт чувствовала, что теряет контроль над ситуацией. Над своим же материалом.

Когда она впервые наткнулась на крохотную заметку о найденном скелете новорожденного, Кейт надеялась, что сумеет написать трогательную статью про это безвестное дитя и про стоящую за ним чью-то личную трагедию. Самое, что надо, субботнее чтиво, думала она. А для нее – возможность отойти наконец от этого бесконечного конвейера интернетных новостей. Однако стоило тронуть поверхность – и это запустило целое извержение самых неожиданных секретов. Ей бы в азарте потирать руки, радуясь, что наткнулась на такой колоссальный материал, но Кейт чувствовала себя так, будто ее саму подхватил и понес этот мощный поток информации.

Она понимала, что невольно сделалась хранителем чужих тайн: и того, как одурманили наркотиками и, возможно, изнасиловали Барбару Уолкер, и того, как Эмма Мэссингхем пережила раннюю беременность, и того, как изменял жене Ник Ирвинг. Ей доверили все эти сокровенные истории, потому что Кейт смогла вовремя задать нужные вопросы. Но что сама она могла теперь рассказать? И вправе ли рассказывать хоть что-нибудь?

Что ей наверняка надо было сделать – так это позвонить Терри, чтобы ввести его в курс дела. Однако это будет означать, что она лишится и без того уже ничтожного контроля над материалами, что еще у нее оставался. У нее просто вырвут их, препарируют, обмуссируют и всячески залапают те люди, что никогда в глаза не видели ни Барбары, ни Анджелы, ни Эммы.

«Это журналистика, Кейт, – вновь услышала она в голове слова своего бывшего шефа. – Ты нужна для того, чтобы рассказать миру их историю, а вовсе не для того, чтобы с ними нянчиться, как мать. Ты чересчур близко это принимаешь».

И все же, чтобы завладеть материалом в самой полной мере, приходится принимать его близко к сердцу. Преподаватели в колледже, читавшие лекции по медиаведению перед юнцами вроде Джо Джексона, упирали именно на объективность и отстраненную сдержанность. Однако Кейт никак не могла сидеть рядом с жертвой насильника или с матерью малыша, над которым надругались, – и оставаться беспристрастной. Как без искреннего сочувствия, без переживания чужой боли расскажешь подобную историю и сумеешь докопаться до правды?

Самое сложное обычно возникает, когда уже не можешь отстраниться от собственных переживаний и при этом начинаешь писать.

Ей требовался сейчас какой-то «момент силы». Взрослый уверенный голос, который скажет ей, что все получится как надо.

«Как же мне не хватает отца, – подумала она и чуть даже не рассмеялась: – Я тебя умоляю! Ну-ка соберись давай».

Она позвонила на сотовый мужа и скрестила пальцы на то, что он еще не спит. Стив немедленно взял трубку:

– Да, Кейт. У тебя все в порядке?

И вдруг она разразилась слезами. Она не ожидала, что такое произойдет, но звук его голоса словно выпустил на волю все чувства и эмоции, которые она сдерживала в себе целый день.

– Что случилось? С тобой все хорошо? – От тревоги голос у Стива сразу сделался выше. Кейт никогда не плакала.

– Да, все нормально. Прости, мой хороший, просто у меня сегодня невероятно стрессовый день, и так чудесно было тебя услышать.

– Так чудесно, что ты даже разревелась? – усмехнулся Стив. – Впрочем, я на очень многих людей оказываю такой эффект.

Успокоившись, Кейт рассказала ему, что произошло, внимательно вслушиваясь в его реакцию. Готовая к любым нареканиям. Ей необходимо было, чтобы Стив ее уверил, что она не зашла еще слишком далеко.

– Ты должна обсудить это с полицией, Кейт, – посоветовал муж. – Это уже явно выходит за рамки журналистского расследования.

Стив был прав. Разумеется, он был прав!

– Ладно, – ответила Кейт. – Прямо сейчас это и сделаю.

Она взглянула на экранчик приборной панели – было уже около полуночи. Удобно ли было звонить Бобу Спарксу? Ведь Эйлин его просто убьет.

Решившись, Кейт набрала его номер и затаила дыхание. Трубку Боб снял уже на втором гудке. Полицейская выучка! Невнятным со сна голосом он произнес:

– Детектив-инспектор Спаркс, – но едва услышал Кейт, как сразу, что называется, «воткнул передачу». Слышно было, как он прикрыл ладонью трубку и сказал в сторону: – Это по работе, милая. Пойду спущусь вниз.

Итак, Эйлин была нейтрализована.

– Кейт, уже дело к полуночи, – сказал он в трубку, спустившись по лестнице. – Надеюсь, это правда нечто очень важное.

– Именно, Боб. Прости, что так поздно, но мне необходимо было с тобой поговорить.

– Что же, выкладывай.

– Я только что разговаривала с женщиной, которая утверждает, что в пятнадцать лет родила. Точнее, в 1985 году. Никто больше об этом не знает, она тщательно скрывала свою беременность. Она жила в доме 63 по Говард-стрит, и она похоронила своего новорожденного в саду.

– В том самом саду, где была похоронена Элис?

– Да.

– Господи! И ты ей веришь?

– Это все очень похоже на правду, Боб. Но у нас есть только ее признание.

– Так, может, это она и закопала там Элис? Может, она девочку и забрала?

– Она никак не могла этого сделать, Боб. Когда украли Элис, она, скорее, еще даже не родилась.

– Ну да, конечно, не могла. Извини, просто посреди ночи мозги не очень соображают. Но ведь она все равно могла захоронить ее в 1985-м. Она вполне могла найти тело Элис и предать его земле.

– В пятнадцать-то лет? Ты серьезно? Если честно, я даже не знаю, что и думать, Боб, – призналась Кейт.

– Ну, насколько вообще вероятно, что в том саду были похоронены два младенца? Бог мой, Кейт, позвони-ка ты лучше Энди Синклэйру. И не пытайся разбираться в этом сама. Все это слишком запутанно. Позвони ему прямо сейчас – или давай я позвоню.

Кейт крепче сжала трубку.

– Я позвоню, Боб. Спасибо тебе, что выслушал.

– Напиши мне, когда поговоришь с Синклэйром.

«Он мне не шибко доверяет», – сказала про себя Кейт, когда Боб повесил трубку.

Детектив-инспектор Синклэйр еще не спал. Кейт даже подумала, что Энди еще на работе, когда тот снял трубку, сухо сказав:

– Синклэйр.

– Энди, это Кейт Уотерс. Извини, что беспокою тебя в столь поздний час.

– Ничего страшного, Кейт. Ты, знаю, часто работаешь допоздна – вот и я тоже. Застрял тут с разными бумажками. В общем, ты меня не разбудила.

Кейт рассказала ему в точности все то, что говорила Бобу Спарксу, и, прежде чем заговорить, Энди все до конца выслушал.

– Так и кто она, эта женщина, которая говорит, что похоронила там ребенка?

– Эмма Мэссингхем. Хотя это ее девичье имя. Теперь она Эмма Симмондс.

Инспектор записал имя и адрес Эммы, дважды уточнив номер дома.

– А ты записала ваш разговор?

– Диктофон работал – я включила его, когда она стала говорить. Но запись еще не прослушивала.

– Не могла бы запустить ее сейчас? – попросил Энди.

Кейт вытащила из сумки диктофон и перемотала запись. Звук оказался, конечно, не ах, но голос Эммы вполне неплохо различался. Кейт положила диктофон к самой трубке, чтобы инспектору было хорошо все слышно.

«Это мой ребенок там в саду! Мой!» – провопил женский голос.

– Да она как будто обезумела от горя, – заметил Энди. – А в каком она была состоянии, Кейт, когда вы с ней расстались?

– Намного спокойнее, но все же в очень неустойчивом.

– И ты считаешь, она говорит правду насчет своей беременности?

– Я даже не знаю, Энди. В смысле, как такое может быть? Не могут же там оказаться два ребенка сразу?

– Это в высшей степени невероятно. Возможно, она подобным образом ищет к себе внимания? Такое бывает. Послушай, оставь пока это дело мне, только вот завтра – то есть сегодня – тебе понадобится прийти и написать заявление. И сохранить эту запись.

– А что ты намерен делать, Энди?

– Поговорю сперва со своим шефом. А ты?

– Я пока ничего писать не буду – если ты об этом беспокоишься.

– Об этом. Она определенно очень ранимая женщина. И нам не следует подталкивать ее к самому краю.

Кейт тяжело сглотнула. Именно это она недавно и делала, разве не так? Не это ли называется «ковыряться своими грубыми пальцами в душах других людей»? Не таков ли был вердикт Комиссии по жалобам на прессу по поводу обращения СМИ с принцессой Дианой?

– Ты же дашь мне знать, что дальше решишь делать, Энди? Пожалуйста.

– Поговорим об этом завтра. Я тебе позвоню. Спокойной ночи.

67

Воскресенье, 29 апреля 2012 года

Джуд

Эмма нагрянула без всякого звонка. Просто в ранних сумерках возникла вдруг в дверях, сказав, что она знает, что Джуд уже не спит.

– Ну, тебе повезло, что я такой человек привычки, – колюче ответила Джуд. Она пыталась принять любезный тон, однако нервы в ней все же взяли верх. «Зачем она явилась?» – стало крутиться у нее в мозгу. Обычно ей приходилось чуть ли не упрашивать свою дочь приехать в гости.

Она впустила Эмму в дом и поспешила в кухню сделать той чашку кофе. Даже не дождавшись, пока закипит чайник, Джуд плеснула теплой воды в растворимый кофе и поспешила в гостиную, в нетерпении услышать, в чем же дело.

Опустив перед дочерью чашку с сероватой жидкостью, она осталась стоять над Эммой, не в состоянии найти себе место.

– Сядь же ты, Джуд, бога ради, – сказала Эмма.

Сегодня она словно преобразилась. Ни обычной сглаженности речи, ни рассеянного взгляда.

Джуд примостилась на подлокотник мягкого кресла.

– Послушай, Эмма, я вижу, что ты готовишься мне что-то поведать. Скажи же наконец, – не выдержала она. – У тебя какие-то проблемы с Паулем? – спросила Джуд, стараясь не выдать голосом свою неприязнь к Полу. – Я говорила, что он звонил мне, обеспокоенный тем, что ты ему наболтала? О ребенке с Говард-стрит. Я ему сказала, что все это полная чушь. Он что, решил тебя бросить? Ты это пришла мне рассказать?

– Нет, что ты. Конечно же нет. Пол меня любит, – тихо сказала Эмма и подняла глаза на мать.

Она так вцепилась взглядом в Джуд, словно увидела ее впервые.

– Я хочу поговорить о том, что произошло, когда мне было четырнадцать лет, Джуд.

У той аж все внутри перевернулось.

– Ради всего святого, Эмма! Мы что, будем заново все это перетряхивать? Мне казалось, ты хочешь все это оставить позади, а не перебирать раз за разом, точно одержимая. Это был сущий кошмар. Давай уже не будем к нему возвращаться.

Однако в глазах Эммы решимости не поубавилось.

– Да, это был кошмар, – сказала она. – А ты никогда не задавалась вопросом, почему мое поведение вдруг стало таким невыносимым? Почему я так внезапно перестала быть милой дочуркой?

– Половое созревание и гормоны. Ты оказалась трудным подростком. У тебя это просто прошло тяжелее, чем у других сверстников, – выдала она свой уже давно ставший стандартным ответ и принялась сплетать пальцы.

– Нет, – уверенно ответила Эмма. – Случилось нечто такое, что меня сильно переменило.

– Что же? – спросила Джуд. – Что тогда случилось?

– Меня изнасиловали.

На мгновение Джуд словно лишилась дара речи.

– Господи, зачем ты мне такое говоришь? Это что, очередная твоя побасенка? – И закрыла глаза, не желая даже слышать ответ.

– И это сделал Уилл, – с нажимом произнесла Эмма. Так, будто Джуд заранее знала, что она именно это скажет. Она всячески подавляла в себе рвущуюся наружу ярость, пытаясь сохранять спокойствие.

– Ну, естественно, он этого не делал! Не смеши меня, Эмма! Уилл очень хорошо к тебе относился. Чего он только не делал для тебя и терпел все твои выходки. А вот ты на нем точно помешалась. Ты явно не в порядке. Ты лекарства свои сегодня принимала?

Никак на это не отреагировав, Эмма продолжила рассказ, буквально прожигая мать глазами:

– Он изнасиловал меня 21 июля 1984 года. У себя в машине, Джуд. Ты помнишь его машину? Этот красный «Шевроле Кавальер» с черными полосками по бокам и освежителем салона, свисающим с внутреннего зеркала. Помнишь? Я лично никогда его не забуду.

– Ну конечно же, помню. Я столько раз в нем ездила. Как, впрочем, и ты. Но это все равно ничего не значит.

На лице у Эммы ничего не отразилось, и это ее нежелание как-то реагировать на возражения матери уже начало пугать Джуд.

– Но в тот раз все было по-другому. Тебя в машине не было. Он соврал тебе, Джуд. Сказал, что ему надо съездить домой и что-то забрать – а вместо этого он забрал меня. А потом, когда все было кончено, он привез меня к автобусной остановке в конце Говард-стрит и велел никому ничего не говорить. Он сказал, что я сама вынудила его это сделать и что ты во всем этом обвинишь меня. Что ты никогда мне этого не простишь.

Джуд наклонилась вперед в кресле, прижав к глазам ладони, словно пытаясь укрыться от лица своей дочери и этих ужасных слов, вылетающих из ее рта.

– Эмма, ты сама прекрасно знаешь, что это неправда, – сказала она, не отнимая от лица рук. – Ты просто хочешь сделать мне больно, потому что в моей жизни снова появился Уилл. Ты ревнуешь, потому что сама когда-то в него втрескалась. Ты всегда была в него влюблена. Раньше ты пыталась разлучить нас, наговаривая на него всякую грязную ложь про него и другую женщину с нашей улицы. А теперь у тебя, значит, новое изобретение. Хватит уже!

Однако Эмма продолжала говорить, и остановить ее было уже невозможно.

– Сделав свое дело, он мне заявил, что это я его соблазнила. – И она рассмеялась. Низким таким, мрачным смехом. – Мне было четырнадцать, и я была девственницей. Я никак его не соблазняла.

Джуд тяжело подняла голову.

– Ну зачем бы ему делать это, Эмма? Ведь у него была я.

– А может, он сделал это потому, что просто имел такую возможность? – со злостью сказала Эмма. Ее гнев наконец прорвался наружу: – Может, сам риск попасться доставлял ему кайф? Некоторые мужчины от этого особенно балдеют. Или он это сделал под влиянием момента. Или захотел показать свою силу. У меня, на самом деле, нет ни малейшего желания докапываться до его мотивов. Он был извращенным типом. Чудовищем, Джуд! Тобою пригретым чудовищем.

Джуд показалось, что ее сейчас вырвет.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь! – заорала она. – Ты меня пугаешь, Эмма! Я хочу, чтобы ты сейчас же ушла!

Эмма поднялась, взяла пальто.

– Все эти годы ты винила меня в том, что я пыталась отогнать его от тебя, но в итоге я спасла тебя от него, – сказала она и снова горько усмехнулась: – Иначе ты могла бы оказаться замужем за насильником.

Когда она захлопнула за собой дверь, Джуд попыталась встать, но ноги отказывались ее слушаться.

Весь гнев от высказанных Эммой обвинений уже рассеялся, и теперь Джуд испытывала слишком глубокое потрясение, чтобы чувствовать что-либо еще.

– Ну, зачем она говорит такие вещи? – устало сказала она себе. – Все ложь. Ужасная ложь.

Однако мыслями она уже перенеслась в то далекое лето. В то лето, когда прежняя Эмма исчезла, а вместо нее появился какой-то угрюмый, враждебный чужак.

68

Воскресенье, 29 апреля 2012 года

Кейт

Следуя привычному воскресному ритуалу, она готовила завтрак, когда внезапно позвонила Эмма. Сунув Стиву в руку лопаточку, с которой к нему на газету сразу закапал жир, она быстро сказала:

– Надо ответить. Извини. – И мигом схватила трубку: – Эмма, как вы? В порядке? Как вы себя чувствуете?

– Не так чтобы очень. А вы как?

– Ну, обо мне что говорить! Я так переживала, когда мы вчера вечером расстались. То, что вы рассказали, кажется, потрясло нас обеих. Это нечто совершенно из ряда вон.

– Извините, если вас сильно перепугала, – сказала Эмма. – Дело в том, что я слишком долго скрывала все это в себе, мне стало просто необходимо кому-то выговориться.

Кейт замялась в нерешительности, разрываясь между желанием вернуться к этой истории и необходимостью сказать Эмме, что о вчерашнем признании она сообщила в полицию. Ясно было, что на этом закончится любое доверие между ними, а потому Кейт решила для начала узнать, что ей хочет сказать Эмма.

– Что вы собираетесь делать дальше? – осторожно спросила Кейт.

– Не знаю точно. Но мне потребуется ваша помощь, – ответила Эмма. – Мы можем встретиться?

Кейт вернулась в кухню, где Стив с видом профи переворачивал на сковородке бекон.

– Сколько яиц туда надо, Кэтти? – спросил он.

– Мне надо бежать, милый! Мне правда очень жаль.

Стив сделал недовольную мину и поставил сковородку обратно на конфорку.

– Да что ж такое, у тебя же выходной! Единственный день, который мы могли бы провести всей семьей. Неужто я так много хочу – всего один день вместе? Я надеялся, мы сможем спокойно сесть сегодня и хорошенько обсудить все с Джейком.

– Да он еще даже не проснулся! Это мы можем сделать и вечером, – возразила Кейт. – У меня срочное дело. Честное слово!

– Оно всегда все срочно! Нас ты никогда не ставишь на первое место.

– Несправедливо так говорить, – сказала Кейт, хотя и знала, что это именно так. – Как бы то ни было, Фредди будет ужасно доволен. Ему достанется двойная порция яичницы с беконом.

Она понимала, что Стив очень огорчился, – но что еще ей было делать?

Кейт накинула пальто, крикнула от дверей:

– Я попозже позвоню!

Стив не ответил.

– Ну, тогда пока, – сказала она в тишину прихожей и вышла.

Эмма объяснила, что будет ждать ее у станции метро «Северный Гринвич», обещав сообщить подробности при встрече.

Кейт приехала первая и еще какое-то время сидела в машине на парковке, гадая, во что же она ввязывается. Она, конечно, рисковала, причем очень сильно. Она так до сих пор и не знала, как понимать Эмму и чего от нее ждать.

Ей уже однажды довелось попасться на обман. Всего один раз – но ее до сих пор терзало это воспоминание. Некая хитрая дамочка убедила Кейт, что ее вместе с незаконнорожденным малышом бросил один весьма известный бизнесмен. Из средств газеты Кейт тогда спустила пару тысяч фунтов, чтобы заселить мамашу в роскошный отель, а самой в погоне за доказательствами отмахать чуть не через пол земного шара, прежде чем возмутительная правда всплыла наружу.

Кейт получила в руки свидетельство о рождении этого малыша и обнаружила, что в нем значится имя совсем другого мужчины. Сделать бы ей это раньше! Позвонив тому человеку, что был указан как отец ребенка, она выяснила, что женщина эта – серийная мошенница, и Кейт пришлось во всем этом признаться Терри. Хорошо хоть, они успели поймать ее на обмане до публикации.

Утешало то, что та дамочка сподвигнула другую газету напечатать ее лживую историю. Так что в дурацком положении в итоге оказался кто-то иной. Однако Терри теперь всякий раз припоминал тот случай Кейт, если она делалась чересчур дерзкой и строптивой.

Это было трудно объяснить, но Кейт сейчас чувствовала, что каким-то образом приближается к истинной разгадке истории с Элис Ирвинг. И она уже никак не могла остановиться. Она решила пока что узнать, что же собирается поведать ей Эмма, – и скрестила пальцы на удачу.

Эмма так закуталась шарфом и укрылась шляпой, что Кейт ее сперва и не заметила.

– Кейт? – произнесла Эмма, оказавшись почти что рядом с водительским окошком.

– Ой, простите, Эмма, прямо не знаю, где нынче моя голова! – улыбнулась Кейт.

– Можем мы опять посидеть у вас в машине? – спросила Эмма. – Мне необходимо, чтобы вы кое-куда со мною съездили.

– На Говард-стрит?

– Нет. Встретиться с отцом моего ребенка.

Кейт пристально посмотрела на Эмму. Этак она совсем попадала в опасные глубинные воды. Это уже затрагивало не только ее с Эммой и этим призрачным ребенком.

– А он знает о ребенке? – спросила Кейт.

– Нет. Он принудил меня к сексу, – сказала Эмма. – А что было потом, его уже не волновало.

– Кто вас принудил? – тихо спросила Кейт. – Это был Аль Соэмс?

– Аль Соэмс? – повторила Эмма и задумчиво посмотрела сквозь ветровое стекло. – Нет. Конечно нет. Он был нашим домовладельцем, когда мы снимали жилье на Говард-стрит. А откуда вам известно его имя?

– Я ездила с ним встретиться, чтобы порасспросить насчет жильцов в сдаваемых им домах в ту пору, когда был похоронен младенец, – ответила Кейт, еще колеблясь насчет того, сколько подробностей может она раскрыть. – Соэмс по ошибке дал мне несколько фотографий с обнаженными женщинами. Они были словно накачаны наркотиками.

– С обнаженными женщинами? – переспросила Эмма. – Черно-белые, с «Поляроида»?

Кейт осторожно глянула на нее.

– Э-э… да. А вы их видели?

– Даже и не знаю. Но один точно был в столе у Уилла. Фото Барбары, которая какое-то время жила в одном доме вместе со мной и Джуд. Я наткнулась на него случайно, когда слонялась без дела в его университетском кабинете.

Эмма закрыла глаза, словно вызывая в памяти тот эпизод.

– Уилл был в библиотеке – разбирал там какие-то фотокопии. А мне он обещал, когда закончит, купить мороженое, чтобы отметить мое окончание учебы перед летними каникулами. Я крутилась на его кресле, напевая тогдашний хит «Wham!»: «Разбуди меня, как будешь уходить». Вдруг на столе опрокинулся стакан с водой, и я заметила, как вода затекает в один из ящиков, а потому открыла его и своим школьным кардиганом попыталась насколько можно промокнуть воду. Ничего, в общем-то, попорчено там не было, и я хотела уже задвинуть ящик, как вдруг увидела снимок. Фото Барбары. И я словно застыла. Помню, я еще подумала тогда: откуда у Уилла фотография Барбары?

Кейт очень внимательно вслушивалась в ее слова. В голове у нее тут же соединились два имени: Уилл и Аль.

– Я вытащила снимок, чтобы получше разглядеть, – продолжала Эмма. – Выглядела она там очень странно. Вроде и она – а вроде и нет, если вы понимаете, что я имею в виду.

Кейт кивнула.

– Глаза у нее были полузакрыты. И тут до меня вдруг дошло, что на Барбаре, по крайней мере сверху, ничего нет. Я увидела ее обнаженный сосок и выронила фотографию, словно она меня обожгла. Мне стало дурно, а еще очень страшно. Я поняла, что не должна была видеть этот снимок – но уже не могла выкинуть его из головы. Я быстро подняла фото и сунула обратно в ящик, чтобы никто об этом не узнал. Но я все равно уже об этом знала.

– А что случилось, когда вернулся Уилл? Вы его попытались обличить? – спросила Кейт.

– Мне было всего четырнадцать, Кейт. И это был любовник моей матери. Я даже не представляла, что сказать. Я была в ужасном замешательстве и боялась того, что скажет Джуд, если об этом узнает.

– А она узнала? Вы рассказали ей об этом?

Эмма отрицательно покачала головой.

– Уилл велел мне ей не говорить. Спустя какое-то время мы с Уиллом, прихватив мороженое, устроились в шезлонгах у нас в саду на Говард-стрит. Он, закинув руку за голову, устремил взгляд в небо, и я спросила его, любит ли он Барбару. Уилл рассмеялся и сказал, что это очень забавный вопрос. Но тут же почему-то притих. И тогда я призналась, что видела ту фотографию. Я объяснила, что случайно пролила воду на столе и наткнулась на снимок. И он тогда сказал, что это Барбара прислала ему фото. Что она ему порядком надоедала, домогаясь его за спиной у подруги. А с тех пор, как съехала, стала делать все возможное, чтобы он бросил Джуд. Так что он велел мне ничего об этом не говорить, потому что Джуд об этом не знала и ее бы это сильно расстроило.

– И вы так никогда и не сказали?

Эмма снова покачала головой.

– Я не смогла. Уилл сделал так, чтобы я держала язык за зубами.

– Как, Эмма? Что он с вами сделал?

Ответом было лишь неровное дыхание Эммы.

– Это он вас изнасиловал? – тихо спросила Кейт.

– Да, – отозвалась Эмма и натянула шарф поверх рта.

– Но вы же могли хоть кому-то об этом рассказать! Почему вы никого не посвятили в то, что он с вами сделал?

– Потому что я не понимала, что он меня изнасиловал. Знаю, сейчас это звучит как безумие, но тогда он заявил, что занялся со мной сексом, потому что я сама заставила его меня возжелать. Что это только моя вина. Что именно я совершила ужасный проступок, а вовсе не он.

– Вот подонок, – обронила Кейт.

– Причем очень умный подонок, – добавила Эмма. – Он заставил меня поверить, что именно я его на это подстрекла. А мне было еще четырнадцать. Я и целовалась-то всего с одним парнем однажды. Я же ничего еще не знала. Так что, когда Уилл заявил, что это я его соблазнила, он знал наверняка, что я ему поверю. У себя в дневнике я написала, что «я себя замарала», и все время говорила себе, что это дитя явилось мне наказанием.

Кейт завела двигатель.

– Куда едем, Эмма? Где он сейчас?

69

Воскресенье, 29 апреля 2012 года

Эмма

Я думала, мне станет легче, когда я расскажу об этом Джуд. Думала, она признает наконец свою вину. Но, разумеется, не тут-то было. Она все полностью отвергла. Я, конечно, ожидала, что поначалу она примется возражать, но все же надеялась, что где-то в глубине души Джуд все поймет. Что мать сумеет осознать правду, когда я перед ней все выложу. Но нет. Уилл по-прежнему цепко держит ее в своих лапах.

Но раз уж я это начала, то просто обязана продолжать дальше. И Кейт готова мне помочь. Выруливая с парковки, она говорит, что, если мы припрем Уилла к стенке, все может обернуться для нас очень скверно. Но я отвечаю, что скверней, чем есть, уже не будет.

– Я заслужила этот момент истины, – говорю я. – И он его тоже в полной мере заслужил. В полицию я пока что идти не хочу. Не думаю, что они мне поверят. А если полицейские ничего не станут делать, то все будет кончено, не так ли? Второго шанса мне уже не выпадет.

Кейт кивает. Мне кажется, она полностью на моей стороне.

– Надо добыть его признание, – говорю я.

– Подбить к тому, чтобы он сам раскрылся, – иначе называет это Кейт.

Кейт через своего коллегу узнает адрес Уилла, и мы выезжаем из Лондона. Я уже решила, что ему скажу, и всю дорогу мысленно это репетирую.

«Мне надо бы чего-нибудь перекусить, не то могу лишиться чувств», – понимаю я вдруг. Я даже не помню, когда ела в последний раз. При мысли, что я вот-вот с ним встречусь, начинает кружиться голова, но я знаю, что именно это должна сейчас сделать.

Интересно, что он сделает, когда меня увидит? Для него я – точно призрак на шумном пиру. А вдруг он не переживет этого шока? Пару секунд я даже смакую в воображении, как у Уилла прямо у меня на глазах случится сердечный приступ. И все же я очень жду момента, когда возникну перед ним.

Я ждала этого двадцать восемь лет. От волнения рот наполняется слюной, и в голове снова все плывет. В мозгу возникает образ ангела мщения. Он яростно хлопает могучими крылами, поднимая небесные ветра…

«Все, хватит. Возьми покрепче себя в руки».

Его дом точно сошел с картинки на жестяной коробочке с печеньем. Крыльцо увито розами, и прочее в том же духе. «Как-то совсем не пришей не пристегни», – думаю я, в то время как Кейт решительно стучится в дверь.

А вот и он – профессор Уилл собственной персоной. Приветливо улыбается явившейся к нему незнакомке, то есть Кейт, а потом замечает рядом меня. Ему хорошо удается завуалировать свой шок, и, напустив на себя этакое обаяние любезности, он говорит:

– О, вот так сюрприз! Как поживаешь, Эмма? Что привело тебя сюда?

– Хочу поговорить с тобою, Уилл, – сухо отвечаю я.

– Любопытно, о чем? Сомневаюсь, что у нас с тобою есть о чем разговаривать.

Он явно начинает нервничать. Мимо калитки проходит сосед и приветствует его:

– Доброго дня, профессор Бернсайд!

И Уилл поспешно уводит нас в дом, чтобы не стояли у всех на виду.

«Боится публичной сцены», – понимаю я.

Он проводит нас в свою безвкусно убранную гостиную. На кофейном столике стоят чашка с блюдцем, рядом – поджаристый тост и мед. По дивану лежат разные воскресные приложения.

Уилл садится на диван, скрестив ноги по-турецки и явив нашим глазам свои желтые носки и загорелые икры.

– Итак, Эмма, кто это с тобой приехал? – спрашивает он, когда мы с Кейт пристраиваемся на краешках кресел.

– Моя подруга Кейт, – отвечаю я. Не хочу, чтобы он знал, что она из газеты, и Кейт согласилась тоже об этом не говорить. – Она привезла меня сюда, – добавляю в качестве объяснения.

– Здравствуйте, Кейт, – кивает Уилл и ждет, когда кто-то из нас что-либо скажет. И улыбается не переставая.

От повисшего в гостиной напряжения мне делается нехорошо, и я заставляю себя начать разговор.

– Я приехала поговорить с тобой о том, что произошло, когда мне было четырнадцать лет.

– Боже правый! Ну, тогда это надолго! Хочешь повспоминать о своем злобном вранье насчет меня или о своих истерических припадках? У меня до сих пор все это очень живо в памяти.

– Нет, о том, как ты меня изнасиловал, – слышу я собственный свой голос.

В это мгновение все вокруг словно замирает. Никто из нас не двигается с места и даже, кажется, не дышит. Слово «изнасиловал» как будто эхом отражается по комнате, отскакивая от стен с растительными узорами на обоях и разных пасторальных безделушек.

У Уилла в первые секунды от лица отливает кровь, но тут же бросается обратно, и, красный, он полувстает с дивана, чтобы возмутиться.

– Изнасиловал?! – повторяет он, будто слышит это слово впервые в жизни. – Вот ты чего теперь надумала? Да это же просто абсурд!

Тут он понимает, что уже вовсю кричит, и усаживается обратно.

– Бог ты мой, Эмма! Да ты и в самом деле, я вижу, не в себе, – говорит он, вернув себе самообладание.

Я молча гляжу на него в упор, он тоже смотрит мне в глаза, тем самым вынуждая меня повторить свое обвинение.

– Ты изнасиловал меня, Уилл, – снова говорю я. – Ты подсадил меня к себе в машину, когда я возвращалась домой. Ты овладел мною и сказал, что это я тебя на это вынудила. Что я тебя якобы соблазнила. Но я была еще ребенком, Уилл.

– Да вряд ли, Эмма, – глумливо ухмыляется он. Это его оплошность, и я замечаю, как Кейт негодующе подается вперед.

– Ребенком, Уилл, – повторяю я. – Мне было еще четырнадцать.

– Эмма, успокойся, прошу тебя, – говорит он. – Мы оба с тобой знаем, что ты была очень проблемной барышней. И похоже, таковой осталась и поныне. Я бы рад был проявить к тебе жалость, но если ты намерена и дальше нести подобный клеветнический вздор, то я буду вынужден принять меры.

– Это я собираюсь принять меры, – в тон Уиллу отвечаю я, потому что действительно настроена решительно. Теперь, когда я с ним встретилась, это стало частью моего плана. – Я обращусь в полицию.

– Ну, против моих показаний твои ничего не будут значить. Это будет заявление душевнобольной женщины с целым шлейфом психических проблем, – говорит Уилл уже чуть более жестким тоном. – Возможно, ты еще захочешь передумать.

– Нет. Время пришло.

Тогда он поворачивается к Кейт, глядя на нее с утомленно-сочувственной улыбкой – так, будто двоих взрослых замучило одно очень трудное дитя.

– Я не знаю, что там она вам наплела, Кейт, – говорит Уилл, – но все это сплошная ложь. У нее всегды были изрядные проблемы с психикой – вам это известно? Ее пришлось даже отселить к бабушке с дедушкой. И сейчас она хочет сделать самую большую ошибку в своей жизни.

– Да похоже, что это как раз вы, Уилл, явились самой большой ошибкой ее жизни, – отвечает Кейт. – Она была дочерью вашей сожительницы. Она доверяла вам, как отцу.

Мне сразу хочется ее обнять.

Уилл мгновенно отбрасывает всякую дипломатию улыбок.

– Это чушь! – кричит он. – Полная несусветная чушь! – В ярости он так быстро выпрямляет скрещенные ноги, что ударяется в кофейный столик и опрокидывает чашку. – Послушайте, я ни за что не стал бы это говорить, но ваша подруга отнюдь не была невинным цветочком. У нее был приятель в Брайтоне, гораздо старше ее. Она сама мне рассказала. Она сама все время корчила из себя Лолиту. Она сама на это напросилась!

Кейт удовлетворенно кивает. Мне кажется, она услышала то, что хотела здесь услышать. Она мне верит. Мой ангел мщения.

– Как известно, сексуальное сношение с четырнадцатилетней девочкой – с ее согласия или без – является преступлением. Но полагаю, человеку с вашим образованием это и без того известно, – говорит Кейт, и Уилл сразу затыкается. – К тому же у Эммы был ребенок, Уилл. Ваш ребенок.

Звучит это как запоздало придуманный довод, и Уилл как будто сразу пересматривает свою позицию.

– Не было никакого ребенка. Я жил только с ней и ее матерью. Это очередное вранье, – возмущенно говорит он, однако чувствуется, что нервы у него начинают сдавать. – Все вранье, – повторяет он, словно исчерпав уже словесный запас. Теперь он как-то кажется мельче на своем большом диване, в этих нелепых желтых носках.

– Вот тут вы ошибаетесь. И ошибались насчет Эммы, – говорит Кейт.

– Как я и Джуд заблуждались насчет тебя, – добавляю я. – Но теперь-то я знаю, каков ты на самом деле. И больше я не стану прислушиваться к твоим подлым и гнусным отговоркам. Оставь их лучше для полиции.

Кейт берет меня за руку, и мы идем к двери, слыша несущуюся нам вслед тираду Уилла насчет его судебных исков.

70

Воскресенье, 29 апреля 2012 года

Кейт

Половину обратной дороги к Лондону Кейт и Эмма провели в оцепенелом молчании. Наконец Кейт заговорила:

– Вы в порядке?

– Да, – отозвалась Эмма. – А вы?

– Меня, если честно, еще трясет от злости. Вот же скотина!

– Моя матушка с вами бы не согласилась. Когда я ей все рассказала, она мне не поверила. Она до сих пор готова Уилла боготворить. Жаль, что ее не было сейчас с нами. Пусть бы она его послушала. Увидела бы настоящего Уилла.

– А вы действительно намерены пойти в полицию, Эмма? – обеспокоенно спросила Кейт. – Проблема в том, что пока у нас нет никаких доказательств. Послушайте, лично я вам верю – но насчет этого он прав. Против ваших слов там выступят его показания. И все может обернуться чертовски скверно.

– Но у полиции есть младенец. И в нем несомненно найдутся следы Уилла.

Кейт высадила Эмму недалеко от ее дома, за углом.

– Пол уже должен вернуться из университетской библиотеки, – сказала Эмма. – Я не хочу объяснять ему, кто вы такая. Во всяком случае, пока. Я очень благодарна вам, Кейт. Спасибо, что съездили со мной.

Кейт горячо пожала ей руку.

– Вы очень храбро держались, Эмма. Но все же подумайте хорошенько о своих дальнейших шагах. Звоните, если понадобится моя помощь.

Как только Эмма скрылась из виду, Кейт позвонила на сотовый Терри. Было уже почти около полудня, а она так до сих пор ему не сообщила ни о признании Эммы, ни о своем вызове в полицию. Кейт решила, что нынешнее столкновение с Уиллом Бернсайдом пусть останется между ней и Эммой. По крайней мере, до поры. Ей не хотелось еще больше все усложнять.

– Кейт? – удивился Терри. – Что стряслось? Я думал, у тебя нынче выходной.

Через десять минут их напряженной беседы Терри тяжко вздохнул.

– Черт подери, Кейт! Ну что за бред? То есть у нас есть женщина, которая утверждает, что произвела на свет Элис Ирвинг?

– Нет, Терри. Она говорит, что именно ее дитя – то есть совсем другое дитя – было похоронено на Говард-стрит. Слушай, давай я приеду в редакцию и мы все хорошенько там обсудим, прежде чем мне понадобится идти с показаниями в полицию. Годится?

– Хорошо, а мне надо позвонить Саймону и рассказать ему, что случилось. Надеюсь, он сейчас на поле в гольф-клубе и не изъявит желания приехать. Глядишь, мы сможем устаканить все и сами.

Когда главный редактор влетел в дверь ньюсрума в розовых слаксах и того же тона джемпере, вид у него был встрепанный, точно у вечно спешащего куда-то мужчины.

– Самому пришлось вести машину, – проворчал он. – Водитель укатил на выходные с автодомом во Фринтон. Ну, давайте, что там у вас, будем разбираться.

Терри покудахтал рядом с ним, послав кого-то за двойным эспрессо и энное число раз извинившись, что побеспокоил шефа в его законный выходной. Кейт все это время тихонько сидела, зажав в руках блокнот и диктофон.

Наконец они все вместе уселись в кабинете у главного, и Кейт уже в пятый раз подробно изложила свои беседы с Эммой.

Потом Терри с Саймоном дважды прослушали диктофонную запись, причем Терри скептически склонял голову набок при каждом кашле или вздохе.

– Она как будто в очень нездоровом состоянии, Кейт, – сказал он. – А ты не думаешь, что она все выдумывает?

Кейт пожала плечами:

– Я располагаю лишь тем, что сказала мне Эмма.

Большей конкретики она пока что не могла себе позволить.

– Тебе не кажется, что мы с тобою уже это проходили, а? – заметил Терри.

Кейт знала, что он непременно ей припомнит давнюю оплошность. Это пятно на ее репутации. Ту «фантазерку», которой почти что удалось ее провести.

– Бог ты мой, Терри! Это было уже столько лет назад! Мы уже усвоили все нужные уроки, – резко ответила Кейт. – Я тебе сразу сказала, что у меня есть только ее слова. И я вовсе не прошу тебя шлепнуть эту историю в газету, ничего не проверив. Давайте я схожу в полицию и поговорю об этом с копами. Выясню, что им известно. Детектив Синклэйр просил меня явиться в два.

Терри с Саймоном слегка опешили от этого ее выброса эмоций.

«Погодите, вы еще не все услышали», – подумала она.

И тогда она поведала им о фотографиях. Когда она вручила Саймону пачку поляроидных снимков, глаза у главного едва не вылезли на лоб.

– Господи, зовите-ка сюда юриста, – сразу сказал он.

Их дежурный юрист – адвокатесса, пополнявшая свой и без того немалый доход тем, что время от времени по выходным подрабатывала в газете, – неторопливо поднялась на один лестничный пролет к ним на этаж. Без малейших комментариев она выслушала рассказ Кейт, после чего посоветовала как можно скорее передать эти снимки в полицию.

– Они захотят знать, Кейт, как эти поляроидные фотографии оказались у вас в руках, – предупредила она.

– Они оказались в той стопке фотографий, что дал мне мистер Соэмс, – уверенно ответила Кейт.

Это было почти правдой, а если Аль Соэмс начнет протестовать, то окажется в еще большей неприятности.

– Итак, Терри, – заключил Саймон, – Кейт вместе с юристом отправляются в отделение полиции. И держите меня в курсе дела.

Отговорившись, что ей надо собраться, Кейт поспешила сделать кое-что еще: отыскать своего любимого фотографа.

Мик сидел одиноко в «загончике» – в небольшой комнатушке без окон, зачем-то оставленной проектировщиками между ньюсрумом и пожарным выходом, где газетные фотографы обычно прятались от редактора отдела иллюстраций. Он играл на телефоне в «Кэнди Краш». Фото Барбары лежало перед ним на столе.

– Хоть выигрываешь, Мик? – осведомилась Кейт.

Тот нажал на паузу и поднял взгляд.

– А как еще! Шеф считает, я делаю видовые снимки для отдела недвижимости. Щелкнул пару многоэтажек и мост – так что теперь могу до конца дня делать все, что мне угодно, и он не будет сидеть у меня над душой. Ты как насчет ланча? Тут как раз новенькое местечко открылось недалеко.

– Я бы с удовольствием, да только занята немножко с этим материалом, – сказала Кейт. – Сожалею, что тебя вчера гоняли понапрасну, Мик.

– Да плевать, мне ж на самом деле почти что по дороге. Ну а ты как? На дискотеку-то ходила? Когда домой вернулась?

– В итоге – где-то около часу ночи. Вечеринка затянулась надолго, да еще и продолжение последовало.

Мик понятливо кивнул и снова взял в руки телефон. Ему явно не терпелось вернуться в игру.

– Бедняжка! – усмехнулся он. – Но оно хотя бы того стоило?

– Ты уже закончил копировать это фото? – спросила Кейт. – Если ты всё, то я отвезу его обратно Барбаре.

Мик положил мобильник и сунул черно-белые модельные снимки Барбары в отдельный файлик.

– А что насчет тех поляроидных фото, о которых ты вчера обмолвилась? Можно на них взглянуть?

– Естественно, – сказала Кейт, вытаскивая их из сумки. – А ты можешь их тоже по-быстрому скопировать? У меня всего полчаса до выхода – иду давать показания в полицию.

Мик удивленно поднял бровь.

– Что, и тебя наконец прищучили? Ну что ж, давай посмотрим…

Кейт вручила ему пачку фотографий, и Мик принялся быстро их проглядывать.

– Господи… Во мрачнуха!.. Черт подери, это же Барбара! – воскликнул он.

Кейт с облегчением выдохнула. Она и не представляла даже, что там такое бросающееся в глаза сходство.

– Смотри сама, – сказал Мик, вытягивая из пачки один из студийных снимков. – Это же ясно как божий день! Как раз сейчас их и скопирую.

– Спасибо. И еще, Мик…

Он ухмыльнулся, прекрасно зная, что она теперь скажет.

– Не проболтайся, ладно? – попросила Кейт. – В полиции пока что не знают об этих фотографиях. Я чуть попозже их прихвачу с собой.

– Да они кипятком там будут писать, когда это увидят!

Кейт попыталась улыбнуться в ответ. Наверное, будут. Иначе у нее возникнут серьезные проблемы из-за того, что держит у себя такое – и не важно, где она их изначально раздобыла.

– Я вернусь заберу их через минутку, – сказала она фотографу.

– Кстати, смотрелась ты вчера просто офигенно! – бросил ей вслед Мик.

– Да иди ты… – фыркнула она и выскочила из комнатки.

71

Воскресенье, 29 апреля 2012 года

Кейт

Когда Кейт вместе со штатным газетным юристом – Саймон настоял на ее приезде – явились в отделение, их препроводили в комнату для допросов, и Кейт, сев за стол, стала машинально барабанить по нему пальцами. Юрист выразительно кашлянула, и Кейт притихла.

– Простите, нервы гуляют, – объяснила она.

Пришедший вскоре после этого Энди Синклэйр с улыбкой извинился, что заставил их ждать.

– Спасибо, что пришли к нам, Кейт, – официально сказал он. – Ваши показания для нас крайне важны. У вас при себе запись?

Он сел, и вместе они в молчании выслушали о мытарствах Эммы.

– Еще вам доводилось разговаривать с Эммой? – спросила юрист, когда Синклэйр уже укладывал запись в отдельный пакетик и приклеивал к нему бирку. Она уже знала ответ, но хотела, чтобы детектив-инспектор считал, что он главный в этом деле.

– Нет. Мы обсудили с психологом, как лучше всего общаться с этой женщиной, и, выслушав все сполна, я уверена, что нам не стоит торопиться со статьями, иначе все это может выйти боком. К ней требуется очень осторожный подход.

– Итак, записываю, – приступил к делу инспектор Синклэйр.

Кейт сделала глубокий вдох и под диктофон Энди изложила свой разговор с Эммой на заборчике у здания «Бригады» и у себя в машине.

Она очень непривычно себя ощущала, оказавшись по другую сторону интервью, и даже пару раз прерывала Синклэйра, чтобы перефразировать его вопрос.

– Спасибо, Кейт, – сказал наконец Энди и тепло улыбнулся. – Думаю, я все понял.

«Значит, по-прежнему друзья», – подумала она.

В первую очередь он полюбопытствовал, как вообще Кейт оказалась на этой встрече старых друзей.

– Ты же вроде совсем не из тех краев?

– Нет, я была там по работе: пыталась отыскать людей, которые жили в том квартале и могли что-либо знать о том, как Элис Ирвинг оказалась в итоге на Говард-стрит.

– Ясно. То есть ты где-то откопала для себя прикид восьмидесятых и отправилась туда на дискотеку? Весьма изобретательно!

– Да я думала тебя тоже туда прихватить…

– Не, блестки – это как-то совсем не мое, – ответил Энди, и оба рассмеялись, развеяв царившее в комнате напряжение. – Ну что, поехали дальше… Что еще тебе известно о семействе Мэссингхем из дома 63 по Говард-стрит?

«Господи, еще не время все это вскрывать, – сказала себе Кейт. – Держись пока простейшей версии».

– То же, что и тебе, наверное, – ответила она Синклэйру. – Эмма там жила со своей матерью, Джуд Мэссингхем, и еще одной съемщицей – Барбарой Уолкер. Сейчас Барбара живет через дорогу, в доме 16. Ты уже побывал у нее – или кто-то из твоих ребят.

– Да, это так, – молвил Энди и что-то жирно подчеркнул у себя в записях.

– Барбара сказала, что там еще постоянно жил один мужчина. Сожитель Джуд, Уилл Бернсайд, – уточнила Кейт и по буквам повторила эту фамилию для полицейского.

– Ясно, спасибо за информацию, – сказал Синклэйр, листая содержимое папки. – Хорошо. Нам известно, что дом тот принадлежал человеку по имени Алистер Соэмс. Имеется у нас в базе данных. Он сексуальный маньяк. Впрочем, низшего порядка – щупал женщин в подземке, шарился под юбками и тому подобное. Как тут говорится, в конце семидесятых получил условный срок. То есть как раз перед тем, как приобрел те дома на Говард-стрит.

– Осужденный сексуальный маньяк?! – переспросила Кейт. – А я пару недель назад ездила к нему пообщаться!

У Синклэйра выпучились глаза.

– Соэмс живет в убогой замурзанной квартире на юге Лондона, – пояснила она. – Я вычислила, где он обитает, чтобы выяснить, не знает ли он что-нибудь насчет истории с младенцем.

– Черт подери, Кейт! Есть вообще такое место, где ты еще не побывала? – усмехнулся Синклэйр.

Кейт быстро глянула на юриста, и та еле уловимо ей кивнула – хотя полицейский все равно наверняка это засек.

– Видишь ли, Энди, – начала Кейт, – Соэмс дал нам пачку фотографий с восьмидесятых годов – дабы помочь в установлении личностей, – и там оказался конверт со снимками из «Поляроида».

Синклэйр явственно заинтересовался.

– Там фотографии женщин и девушек, которые, судя по виду, сильно одурманены наркотиками, – продолжала она. – И на некоторых снимках можно увидеть и самого Соэмса.

Синклэйр отодвинул назад стул и тихо присвистнул себе под нос.

– И, полагаю, эти фотографии у тебя сейчас с собой?

Кейт потянулась к сумке, вытащила оттуда конверт и разложила снимки на столе.

Сосредоточенно, с каким-то даже трепетным почтением детектив и Кейт стали изучать всякое запечатленное там лицо. Отдавая каждой жертве заслуженное внимание.

Кейт гадала, узнает ли полицейский Барбару, и стала искать ее на снимках. Но тут ее взгляд вдруг привлекло другое лицо. Кейт ткнула пальцем в фотографию и развернула ее к себе, чтобы получше видеть.

– Бог ты мой, это же Эмма! Эмма!! – потрясенно повторила она и, чувствуя, что сейчас расплачется, отвернулась, чтобы взять себя в руки.

Взяв в руки снимок, Синклэйр стал внимательно его изучать.

– Это и есть наша девушка?

– Да, я в этом уверена. Я вчера почти весь вечер на нее глядела. Извините, – обронила она и поспешно высморкалась.

Когда Кейт уже потягивала горячий чай, который ей принесли, чтобы как-то успокоить, в комнату сунул голову молоденький полицейский:

– Сэр, там к вам женщина. Точнее, семейная пара. Они сейчас в дежурке.

– А по какому вопросу, Клайв? – спросил Синклэйр. – Это может подождать?

– Не уверен, сэр. Она говорит, это насчет того младенца.

В мгновение ока Кейт и Энди развернулись к пареньку.

– И кто они? – уточнил детектив-инспектор. – Как зовут их, Клайв?

– Эмма и Пол Симмондс, – ответил тот, сверившись с листочком в руке.

– Черт подери… – проворчал Синклэйр. – Усади их в комнате для допросов номер девять. Дай им там по чашке чая или еще чего-нибудь. Я буду через пять минут.

Кейт пристально посмотрела на Энди.

– Она сама к тебе пришла. Она хочет тебе что-то рассказать. Господи, а мне нельзя?.. – Ей доводилось слышать от коллег, как их допускали понаблюдать за допросом через одностороннее зеркало.

– И думать забудь, Кейт. Это полицейское дело, – отрезал Синклэйр. – Обсудим все позже.

Кейт собрала свои вещи и принялась засовывать все обратно в сумку.

– Погоди-ка, оставь мне поляроидные фото. Похоже, они нам понадобятся, – сказал Энди.

72

Воскресенье, 29 апреля 2012 года

Эмма

Теперь очередь Пола. Ему необходимо это знать. Не хочу, чтобы он вдруг все выяснил, когда придет полиция. Это будет нечестно по отношению к нему.

Придя домой, я не спешу снимать пальто. Прошу мужа пойти со мною прогуляться по парку, что недалеко от нашего дома, сказав, что мне надо подышать свежим воздухом.

– Ты и правда очень бледная, Эмма, – соглашается он. – Сегодня немного ветрено на улице, но зато хоть выдует всю хандру.

Ни о чем особо не говоря, мы гуляем с Полом по парку. Время от времени он обращает мое внимание на свежепосаженные цветы на клумбах или на собак, гоняющихся за палкой. Когда мы вновь подходим к парковым воротам, то покупаем себе в киоске кофе и садимся на скамью.

– Ну что, тебе получше? – спрашивает Пол.

– Да, спасибо, – киваю я. – Мне необходимо кое-что тебе рассказать, Пол. То, что в скором времени может обо мне раскрыться.

Он явно встревожен услышанным, и я бы рада остановиться – но я должна сказать ему все именно сейчас.

– Пол, – говорю я, – у меня когда-то был ребенок.

– Но… – начинает он, однако я обрываю его на полуслове.

– Просто послушай, Пол. Я знаю, ты считаешь, я все выдумываю, но это не так. У меня родился ребенок, когда мне было пятнадцать лет. Никто об этом не знал, потому что я скрывала свою беременность. Но все же я его родила. И закопала это дитя в нашем саду на Говард-стрит.

Пол ставит на скамейку кофе и берет меня за руки, слушая мой рассказ об Уилле. Он очень бледный и, пока я говорю, сидит не шелохнувшись.

Когда я умолкаю, он по-прежнему сидит неподвижно, точно изваяние.

– Мне очень жаль, Пол, – тихо говорю я. – Мне совсем не хотелось приносить в твою жизнь подобные несчастья.

Пол глядит на меня, и в глазах у него слезы.

– Эмма, – произносит он, – я всей душой готов тебе поверить. Но это очень серьезные обвинения. И если они не соответствуют истине… Если ты ошибаешься, пусть даже в каких-то деталях, это повлечет нешуточные последствия. Ты ведь это понимаешь, да?

– Это все абсолютная правда, Пол. Клянусь.

Тогда он обхватывает меня обеими руками и начинает легонько покачивать. Я съеживаюсь в его объятиях точно ребенок, и это приносит мне успокоение.

– Эмма, – говорит он наконец, – что же теперь будет?

– Не знаю. Теперь все зависит от полиции. Хочу к ним сходить поговорить. Ты пойдешь со мной?

Кажется, мы целую вечность сидим с Полом в участке в комнате ожидания, пока найдут нужного нам инспектора полиции.

Мы поднимались сюда по лестнице, держа друг друга за руку, словно так ощущали себя намного сильнее. И все равно я чувствовала, как от меня к Полу и обратно перебегает ледяная дрожь. Когда мы дошли уже до двери, Пол взглянул на меня и улыбнулся:

– Все будет хорошо, Эм.

Я в ответ кивнула.

Забавно, я всегда представляла, как у меня на пороге появится полиция. И вот пожалуйста – сама теперь оказываюсь перед их дверьми.

У стойки дежурного мы называем свои имена и говорим, что хотим побеседовать с детективом-инспектором Синклэйром. Именно он упоминался в статьях об Элис Ирвинг как офицер, ведущий это дело. Дежурящий молодой полицейский просит нас пока присесть, и Пол пристраивается рядом с мужчиной, которого, судя по его виду, крепко избили. Он пьяный, весь в крови и плачет. Пол дает ему несколько бумажных платочков, чтобы утереться, и даже пытается с ним говорить, но тот настолько не в себе, что, похоже, его и не слышит.

Я сижу рядом с Полом, легонько подергивая коленом в такт звучащей во мне мелодии.

Когда нас наконец вызывают к стойке, Пол касается моего плеча, и мы дружно встаем.

Мы невероятно долго куда-то идем, и от широких шагов констебля по коридору разносится гулкое эхо. Все вокруг кажется каким-то гиперболическим – и ход времени, и окружающие звуки, и сияние множества ламп. Я впиваюсь ногтями себе в кожу под ручкой сумочки. «Все будет хорошо, Эм», – повторяю я про себя как заклинание.

Усадив нас в одном из кабинетов, молодой полицейский ничего не объясняет, но предлагает пока чего-нибудь попить и приносит нам сладкий чай в тонких пластиковых чашках, которого ни я, ни Пол не переносим. Мы молча продолжаем ждать. Каждый словно затаился в собственном мыльном пузыре. Между нами сказано уже все, что мы могли сказать друг другу.

– Больше никаких секретов, – решительно заявила я Полу после разговора в парке.

– Никаких, – ответил он и отвернулся.

И вот теперь мне предстоит поведать свои тайны инспектору Синклэйру. Интересно, поверят они мне, что ребенок вообще не дышал? Или они решат, что я его убила? Тогда меня могут сразу отправить за решетку.

Наконец в кабинет тихо входит детектив-инспектор и сразу представляется. Он не так и стар, как я предполагала. Щекастое лицо. Предельно вежливый. Садясь за стол и открывая папку, он надевает очки для чтения. Мне видно, как из-под стопки документов высовывается краешек фотографии. Заметив, что я туда смотрю, он закрывает папку.

– Итак, миссис Симмондс, – говорит он, – не могли бы вы объяснить, почему решили сегодня к нам прийти?

Я к этому полностью готова.

– Для того, чтобы сообщить вам, что младенец, которого вы нашли на Говард-стрит, не Элис Ирвинг. Это мой ребенок. Ребенок, которого я родила через неделю после своего пятнадцатилетия. – Свое заявление я подготовила заранее.

Офицер внимательно глядит на меня. Так же, как глядела Кейт. Оценивающе. Взвешивая каждое мое слово.

– Когда родился ваш ребенок, миссис Симмондс?

– Первого апреля 1985 года. Я родила его одна, без чьей-либо помощи, в ванной дома номер 63 по Говард-стрит.

– Для вас это, верно, было жуткое испытание, – произносит инспектор.

Но я понимаю, что он мне не очень верит. Просто разыгрывает сочувствие.

– А кто-нибудь знал о вашей беременности или о родах?

– Нет, мне было слишком страшно и стыдно, чтобы кому-либо об этом рассказать. Я все это скрыла.

– Ясно. Когда вы похоронили своего ребенка?

– В тот же день.

– А как умер ваш ребенок?

Тут внезапно подает голос Пол:

– Эмма, ты не обязана отвечать на этот вопрос.

– Все в порядке, Пол, – отвечаю я мужу. – Я хочу рассказать полиции все, что мне известно. Никаких больше тайн.

Я вновь поворачиваюсь к полицейскому и говорю:

– Я не знаю, как он умер. Когда он родился, то вообще не произвел ни звука.

Я словно вновь оказываюсь в той давящей тишине ванной – и стискиваю лежащие на коленях кулаки.

– Миссис Симмондс, у нас есть результаты экспертизы ДНК, подтверждающие, что это дитя – Элис Ирвинг, – очень мягко, словно разговаривая с ребенком, произносит инспектор. Небось думает сейчас: «Поосторожнее с этой сумасшедшей».

– Тогда у вас, должно быть, вкралась какая-то ошибка, – уверенно говорю я. – Там никак не может быть двоих новорожденных.

Детектив озадаченно потирает голову. Волосы у него очень короткие – этакий ежик светлых волос, пробивающихся из-под кожи. Любопытно, что чувствуешь, когда потираешь их ладонью? Я определенно уплываю мыслями. «Надо сосредоточиться», – говорю я себе и начинаю сквозь одежду вращать себе кожу на животе.

– Вы правы, это было бы в высшей степени странно, – кивает инспектор Синклэйр. – Вы хорошо себя чувствуете, миссис Симмондс?

– Да, благодарю вас, – отвечаю я и подвигаюсь к самому краешку стула, чтобы показать, что внимательно его слушаю.

– Моя жена пережила очень серьезную психологическую травму, – вставляет Пол, и я взглядом прошу его умолкнуть.

– Все хорошо, Пол.

Детектив-инспектор коротко кашляет, прочищая горло.

«Должно быть, затрудняется со следующим своим вопросом».

– Если не ошибаюсь, вчера вечером вы разговаривали с представителем прессы. Это так?

Я киваю. И тут мне делается нехорошо. «Он разговаривал с Кейт! Почему же она ничего мне не сказала? Она солгала мне». И у меня в мозгу начинает копошиться мысль, что никому на свете нельзя доверять.

– Вы заявили журналистке, что совершили тогда нечто ужасное. Скажите, что такого ужасного вы совершили, Эмма? Вы имеете какое-то отношение к погребению Элис Ирвинг?

Назвав по имени, детектив захватывает меня врасплох, и я сперва не слышу последовавшего за этим обвинения. Но потом до меня вдруг это доходит.

– Нет, конечно же нет! Это вовсе не Элис. Почему вы мне не верите? «Нечто ужасное», которым я все время терзала себя с четырнадцати лет, – это то, что у меня был интимный акт с любовником моей матери. И я была уверена, что сама вынудила его к этому.

Синклэйр вскидывает бровь.

– Он сказал, что это я соблазнила его и что если я расскажу кому-то о том, что мы с ним сделали, то мама навсегда меня возненавидит, – словно прорывает меня, и я говорю, уже не в силах остановиться: – Но это было не так. Только теперь я это поняла. Он изнасиловал меня и заставил меня чувствовать себя в этом виноватой.

Когда я рассказываю о том, как потеряла невинность, детектив вскидывает на меня внимательный взгляд, и я невольно задаюсь вопросом, есть ли у него дочери.

– Вы говорите, что были изнасилованы? – переспрашивает он.

– Да, меня изнасиловал Уилл Бернсайд.

Вот и все. Сказанного уже не воротишь, и назад пути нет.

Полицейский заносит это к себе в записи.

– И вы заявляете, что он отец ребенка, которого вы, по вашему утверждению, тогда родили? – уточняет он.

Я киваю.

Пока он заканчивает писать, возникает небольшая пауза, и я опускаю веки.

Открыв глаза, я вижу, что детектив-инспектор вынимает из папки фотографии и кладет их стопочкой на стол изображением вниз.

– Миссис Симмондс, – говорит он, вновь беря официальный тон, – я хотел бы показать вам фотографии, сделанные на «Поляроиде», которые оказались в нашем распоряжении в ходе другого уголовного расследования. Можно попросить вас взглянуть на эти снимки – вдруг вы сможете узнать кого-либо из этих женщин?

Я не понимаю, о чем речь, и взглядываю на Пола. Тот тоже в недоумении.

Тогда детектив-инспектор переворачивает фотографии и раскладывает по столу, чтобы я могла увидеть их все. Поначалу я ничего там не могу понять. Вижу лишь какие-то фрагменты чего-то. Явно людей. То есть разные части людей. Нога, грудь, щека… Постепенно изображения оказываются в фокусе, и фрагменты складываются передо мной воедино. Я смотрю на лица – глаза у них открыты, но взор невидящий, пустой. Омертвелый. Как на лице у Барбары. На том снимке, что был у Уилла в ящике стола. Это явно те самые снимки, что Кейт прихватила у Аль Соэмса.

Я поднимаю глаза на детектива Синклэйра:

– А какое отношение все это имеет ко мне?

И тут слышу резкий вздох Пола.

Проследив за взглядом мужа к изображению в самой середине снимков, я тут же узнаю себя. Протянув к нему руку, беру снимок поближе к себе. У меня на нем такие же неживые глаза, как и у других девушек, и на какой-то миг я даже этому рада: «По крайней мере, она не знала, что происходит». Я не желаю класть фото обратно на стол. Невыносима сама мысль, что чужие люди могут увидеть меня в таком виде – совершенно обнаженной. Мне хочется сохранить хотя бы последние клочки своего достоинства. Хотя бы ненадолго. Он не может мне это не позволить.

Я снова взглядываю на снимок – и содрогаюсь, заметив в углу руку. Мужскую руку, касающуюся лица Эммы. Моего лица.

Я держу фотографию, не в силах оторвать от нее глаз. Тем временем детектив-инспектор что-то говорит, а Пол плачет.

– Это вы? – осторожно спрашивает полицейский.

– Да. Где вы нашли эти снимки? Кто все это снимал?

– Именно это мы сейчас и расследуем. А не могли бы вы сказать, известен ли вам человек по имени Алистер Соэмс?

– Да, – уверенно отвечаю я. – Аль Соэмс являлся владельцем нашего дома на Говард-стрит.

И в голове у меня сразу возникает его физиономия. Я снова чувствую, как его рука скользит мне по груди. На той вечеринке. На том самом «светском пати», куда взял меня с собою Уилл, когда мне было четырнадцать. Когда у Джуд случилось пищевое отравление.

В горле у меня появляется привкус рвоты, и я тяжело сглатываю, стараясь воспроизвести как можно больше подробностей той ночи. Я всячески напрягаю память, пытаюсь «пришпорить» мозги – но все равно не могу вспомнить ничегошеньки о том, чем закончилась та вечеринка.

– Это он делал снимки? – спрашиваю я, перебивая детектива-инспектора.

– Как я уже сказал вам, Эмма, на данный момент я не могу сообщить вам больше никаких подробностей. Но я обязательно свяжусь с вами через несколько дней, когда у нас что-то прояснится.

Дежурный ответ полицейского. Сказать хоть что-то, но в то же время ничего.

– А что насчет ребенка? – спохватываюсь я. – Что вы собираетесь предпринять в связи с моим ребенком?

Он явно оттягивает время, перебирая бумаги, и мне приходится повторить свой вопрос.

– Вероятно, мы еще раз проверим результаты экспертизы ДНК.

«Он мне не верит».

– Тогда вам следует взять пробу и у меня, – говорю я. – Мой образец ДНК. Для сравнения.

– Да, разумеется, – кивает детектив Синклэйр. – Я сейчас позвоню, чтобы прислали кого-нибудь с набором для проб. Вы можете тут подождать еще минутку? – спрашивает он и откланивается. Очень признателен, что мы пришли, и все тому подобное.

После взятия проб на анализ мы очень скоро оказываемся на солнечной улице.

– Он мне так и не поверил, – с горечью говорю я.

– Я тебе верю, – отвечает Пол.

73

Воскресенье, 29 апреля 2012 года

Эмма

Кейт ждала меня в кофейне через дорогу. Она уже прислала сообщение, что приехала, но мне еще понадобилось объяснить Полу, куда я иду и кто она такая. Он пришел в ужас от того, что я хочу пообщаться с журналисткой, и даже захотел пойти со мной, если мне так уж непременно туда надо, – но я сказала, что хорошо знаю, что делаю. Что я ей доверяю. В итоге он сдался, посоветовав мне быть как можно осторожнее с тем, что говорю. Сказал, что он будет меня ждать и если я через двадцать минут не вернусь, то сам пойдет меня искать.

Когда я уже повернулась, чтобы уйти, Пол поймал меня за руку:

– Ты абсолютно уверена, что тебе это надо?

Еще пять минут ушло на то, чтобы его в этом убедить, – и вот я прихожу в кофейню с изрядным опозданием. Кейт, судя по всему, уже решила, что я передумала приходить, и, поднявшись, начинает натягивать пальто, когда я наконец вхожу в дверь заведения.

Как только я сажусь, появляется официантка, и нам приходится сразу делать заказ, после чего мы наконец-то можем нормально друг друга поприветствовать.

С чрезмерной пунктуальностью девчушка записывает: «Два кофе с молоком», бесконечно повторяя эти слова. Я очень хочу, чтобы она поскорее ушла. Когда официантка наконец отворачивается от нашего столика, Кейт говорит:

– Простите, Эмма. Что у вас произошло в полиции? Вы в порядке?

Из вазочки передо мной я беру пакетик сахара и принимаюсь теребить его, точно ребенок.

Она все знает. Она говорила с инспектором Синклэйром. Все вокруг обо мне говорят. Не много ли обо мне толков? Мне нельзя ей доверять.

Я излагаю газетчице то, что она наверняка и так уже знает. И жду, что скажет она.

– Детектив-инспектор Синклэйр сказал, что показывал вам те фотографии, Эмма, – говорит Кейт. – Я не знала, что вы тоже на них окажетесь. Клянусь вам! Только когда сегодня давала показания у Энди Синклэйра, то различила там вас. Я хотела вам позвонить, как только выйду от него, но вы оказались в отделении раньше, чем я смогла с вами связаться.

Значит, она меня видела. Видела Эмму на фото.

Когда я вновь мысленно включаюсь в разговор, Кейт еще извиняется и оправдывается, но я уже не знаю, могу ли ей дальше доверять. Однако мне надо выведать побольше информации, а потому я решаю ей пока что подыграть.

– Для меня было жутким потрясением себя там увидеть, – говорю я. Пакетик надрывается, и сахар просыпается мне в руку.

– Не сомневаюсь, – кивает она.

– Детектив-инспектор Синклэйр спросил, знаю ли я Аль Соэмса. Он, должно быть, решил, что это Соэмс делал те снимки.

– Но как он мог их сделать?

Тогда я рассказываю Кейт о той светской вечеринке.

– Это вообще была идея Джуд. Она попросила Уилла взять меня с собой – чтобы я немного встряхнулась. Я была вне себя от радости. Джуд разрешила мне надеть свое любимое платье от Лоры Эшли. Полуночно-синего цвета с изящным узором из пайеток. С низким декольте и плотно стянутой талией, с тысячью крохотных пуговок на спине. Помню, я кружила по комнате, как балерина, чтоб поднималась юбка, и мы обе смеялись.

Вечеринка была как в кино – с шампанским и разными известными людьми, – и Уилл все подзывал официантов, чтобы освежали мне бокал. Мне казалось, это лучший вечер в моей жизни!

Уилл представлял меня всем просто как «моя подруга Эмма», и помню даже, как пара-тройка мужчин подмигнули мне и рассмеялись. А я еще гадала, в чем там шутка.

«Теперь-то мне это понятно», – невольно думаю я.

– Потом какой-то мужчина, когда Уилл меня ему представил, поцеловал меня в щеку. Это было неожиданно, но человек показался мне знакомым. Я хотела было спросить об этом, но тут, когда он от меня отстранялся, его ладонь скользнула мне по груди. Меня словно пронзило током, и я, наверно, вся залилась пунцовым румянцем, потому что Уилл, извиняясь, повел меня поскорее прочь.

– Аль Соэмс? – догадывается Кейт, и я киваю. Я не стану ей рассказывать, что Уилл тогда сказал, что я выгляжу очень соблазнительно и у меня внутри снова возникло знакомое ощущение водоворота.

– Он вывел меня наружу подышать воздухом. Внезапно дверь позади нас распахнулась, и тот мужчина с блудливыми руками вышел за нами следом. Вот тут я его и узнала. Я видела его в нашем доме всего каких-то пару раз: Джуд меня всегда выпроваживала из комнаты, поскольку он приходил выяснять насчет платы за жилье, – но все же запомнила его забавную пупырчатую кожу. Помнится, я повернулась к Уиллу, сказав: «Смотри-ка, это наш домовладелец!» – но Уилл сделал вид, будто его не узнал.

– А что произошло потом? – уже настойчивым тоном интересуется Кейт.

И тут я понимаю, что мои воспоминания о вечеринке – в точности как домашнее видео, когда дрожащая в руках камера запечатлевает какое-то действо и неожиданно гаснет, включаясь уже совсем на другом моменте. И в фильме получаются черные провалы. Этакие зияющие дыры.

– Я не знаю. После этого я уже ничего не могу вспомнить. Даже то, как добралась до дома. Но наутро Уилл позвонил сказать, что он может мною гордиться.

– О боже! – ахает Кейт. – Думаете, это на той вечеринке Аль Соэмс подсыпал вам наркотики и сделал ту фотографию?

– Это не Соэмс на снимке, – хриплым голосом говорю я и сосредоточенно рисую пальцем крест по рассыпавшемуся на столе сахару. – Это не его рука там, на моем лице.

– Точно, – кивает Кейт, – Соэмс обмолвился, что охотился за девочками на пару с приятелем.

– Это Уилл. Рука на фотографии принадлежит Уиллу Бернсайду. Я узнала это его кольцо на большом пальце.

– Господи, Эмма! – вскрикивает она так громко, что к нам оборачиваются люди.

Я ударяюсь в слезы, и тут появляется официантка с нашим заказом. Недоуменно глядя на меня, она ставит перед нами исходящие паром чашки и поскорее отходит, словно мои страдания заразны. Головы вокруг поворачиваются к нам снова. Как, должно быть, увлекательно в нагрузку к кофе получить еще и драматическую сценку!

Кейт тянется ко мне и останавливает мою трясущуюся руку, прижимая ее прямо к кристалликам сахара.

– Вы сообщили об этом в полиции, Эмма?

– Нет еще. Я не была уверена. Я только заявила, что он мною овладел у себя в машине и что угрожал мне, если я вдруг кому-то расскажу.

Кейт начинает кивать чуточку быстрее. Я вижу, что она переживает. Но мне все же следует помнить, что она журналист, а вовсе не мой исповедник. И что она не принимала обета молчания.

– Теперь, мне кажется, я понимаю, зачем он это сделал. Я долгие годы пыталась понять, чем вызвала такое надругательство над собой. Но сейчас я думаю, это было лишь самосохранение. Он опасался, что я кому-то расскажу, что видела у него в ящике стола ту фотографию. Я-то думала, он хотел, чтобы я не распространялась об этом, дабы избавить от унижения несчастную, снедаемую любовью Барбару. Но, разумеется, у него были десятки таких Барбар!

– И вы могли его вывести на чистую воду, – кивает Кейт.

– Никто не должен был знать об этом его маленьком хобби, а потому он должен был сделать все, чтобы надежно заткнуть мне рот, верно? И он опозорил меня, тем самым заставив обо всем молчать.

И вот я сижу и думаю об Уилле. Пытаюсь вспомнить его лицо, когда он после этого вновь посмотрел мне в глаза. Но у меня не получается, все выходит каким-то размытым. Я пытаюсь вспомнить, как он держался со мной после той вечеринки, когда они с приятелем сняли меня на «Поляроид». Изменилось ли что-то тогда? Не было ли каких-то странных взглядов или двусмысленных намеков, когда он в следующий раз появился в нашем доме? Нет, в нем ничего не изменилось. Потому что он постоянно был таким. Он всех нас обманул. Обморочил. Среди нас был сущий монстр.

А я так ему поверила! Хитроумный Уилл, виртуозный манипулятор. Представляю, как он потом смеялся! Над моим неискушенным простодушием. Над моей невинностью.

Интересно, что он чувствовал, когда видел меня после этого? Представлял меня обнаженной, всецело в его власти? Может, он хранил этот образ где-то в уголке своего сознания, чтобы в любой момент его извлечь? Может, вызывал его в памяти, когда сидел напротив моей матери за воскресным ланчем?

Я пытаюсь как-то пресечь эти мысли. Но они снова и снова накатывают на меня, ломая и круша. И тогда я вспоминаю про ребенка. И принимаюсь напевать про себя колыбельную. Ту, что когда-то пела мне Джуд.

– Наверно, я лучше пойду домой, – устало говорю я Кейт.

– С вами все будет в порядке? – взволнованно глядит она.

Мне кажется, она искренне за меня тревожится.

– Не беспокойтесь, все будет хорошо. Меня уже ждет на улице Пол.

Кейт кладет на стол пятифунтовую купюру и делает знак укрывшейся за стойкой официантке, что мы уходим. На дрожащих ногах я встаю из-за стола, и журналистка ведет меня за руку к выходу.

74

Понедельник, 30 апреля 2012 года

Уилл

После визита Эммы и ее подружки он пошел принять душ. Чтобы смыть под горячей водой все их обвинения. С ним все будет в порядке, подумал Уилл. Ему всегда доставляло удовольствие подбираться к самой грани. И особенно любил он риск, когда дело касалось женщин.

«Не может же все быть так легко, – сказал он себе, снова одеваясь. – С Джуд – да, все вышло очень просто. Стоило мне лишь нарисоваться».

Так обстояло у него в университете, где женщины сами домогались его внимания. Джуд как-то призналась ему ночью, что целую очередь прождала, чтобы оказаться с ним. Уилл рассмеялся:

– Я тогда был всего лишь прыщавым бакалавром – а ты была богиней. Это я должен был стоять к тебе в длинной очереди.

Немного лести – и она уже снимала платье. Срабатывало безотказно.

В действительности он никогда и не был прыщавым. Пору юношеского созревания его кожа пережила без особых последствий, только тело сделалось вдруг долговязым и неуклюжим. Его извечная серьезность в школе, над которой постоянно насмехались сверстники, в колледже странным образом обернулась манящей глубиной. И внезапно для себя он обнаружил, что ему ничего и делать-то не надо – достаточно просто быть Уиллом, и его уже боготворят и обожают. А он очень любил, когда его обожали.

Стоило ему куда-то прийти, как все оборачивались и устремлялись к нему, нетерпеливо подпрыгивая в предвкушении общения, точно железные опилки вокруг магнита. Всем хотелось оказаться рядом с ним. Всем хотелось, чтобы люди их видели возле него. Он был для всех Золотой мальчик. Уилл и сам мог догадаться о таком прозвище – вернее, вполне догадывался, только не показывал виду.

И все же это всеобщее обожание было довольно хрупким. Люди – натуры переменчивые, им невозможно доверять. А потому он вел себя так, будто не сознает, насколько он великолепен. Он смеялся над собой и говорил о своих промахах всем, кто только готов был его слушать, вроде: «Какая-то белиберда у меня вышла в последнем реферате! А у тебя там как?»

И это сделало его еще более привлекательным в чужих глазах. Педагоги и сокурсники были буквально очарованы его скромностью и лезли из кожи вон, убеждая Золотого мальчика, что он на самом деле блистательный и гениальный. И тогда он увлекал их в постель. Даже педагоги не в силах были устоять. Впрочем, их-то на самом деле порой даже легче было обольстить, нежели студенток-старшекурсниц. «Старый добрый доктор Фостер ринулся на меня, даже не дождавшись, пока я закрою дверь. Вот были бурные деньки!»

Кэмбридж он закончил с дипломом первой степени сразу по двум специальностям и, сделавшись восходящей звездой одного из университетов группы «Рассел»[36], сразу же стал наслаждаться новой жизнью. Его факультет неизменно выигрывал премии и гранты, Уилл регулярно публиковался и в своей области пребывал в чести и славе, а к тому же имел привилегию каждый год заводить шашни с изрядной группкой студенток.

А потом, когда прошла эта стадия полуюноши-полумужчины и он подрастерял былую свежесть, настали годы пустоты. В свои тридцать девять Уилл вдруг обнаружил, что он далеко не единственный волк в их стае. Что в университете полно таких же точно Уиллов. И хотя он по-прежнему прибавлял в счете поверженных им девиц, однако очереди за ним уже не наблюдалось. Порой даже, чтобы заключить любовную сделку, ему приходилось предлагать студентке поставить высший балл.

Тогда-то один из коллег с естественно-научной кафедры и поведал Уиллу про «Рогипнол» – вроде бы и в шутку, но, как он понял, вовсе не шутя. Коллега тот, по его словам, имел возможность доставать этот препарат через одного своего товарища. Эти таблетки только недавно появились и уже завоевали популярность у стареющих мужчин, которым приходится очень сильно постараться, чтобы кого-то совратить.

– Он в десяток раз эффективнее «Валиума», – объяснял коллега. – Его невозможно ощутить на вкус или заметить в напитке, и через двадцать минут девки делаются совершенно никакими. А самое замечательное – что наутро они абсолютно ни черта не помнят. Чистая работа!

По первости, используя эти таблетки, Уилл изрядно нервничал, заранее обдумывая, как он объяснит, если все пойдет не так, если девчонка вдруг не вовремя проснется или потом припомнит, что произошло. Но объяснять ему что-либо так ни разу и не довелось.

Понятно, что покорение девицы, пребывающей в полукоматозном состоянии, не удовлетворяло его самолюбие, как прежде, но все же это делало свое дело. И, главное, на следующий день никто из его жертв об этом даже не догадывался.

С Алистером Соэмсом он познакомился на Говард-стрит. Аль являлся владельцем того дома, где жила Джуд, и однажды вечером он к ним зашел, собирая со всех арендную плату. Красотка Барби, задолжавшая тогда денег, пряталась у себя в комнате, и Уилла оставили на полчаса поболтать с Алем, пока Джуд прикидывалась, будто ее ищет. В итоге они сделались друзьями неразлей-вода, и Аль изрядно позабавил его своими рассказами о целом ряде своих очень странных жильцов. Уиллу он сразу понравился.

На следующий же день двое мужчин договорились встретиться в одном из пабов в Челси. Выпив уже выдохшегося пива, они отправились на квартиру к Алю, оказавшуюся совсем неподалеку, и до полуночи проговорили о работе, о сексе, о рынке недвижимости, снова о сексе и о будущем.

– У меня, если честно, есть кое-какие проблемы с дамами, – признался Аль, когда виски развязало ему язык, – а еще с полицией. Так что мне нынче нужно быть особо осмотрительным.

И Уилл тогда поведал ему о своих «маленьких помощничках».

У Аля аж глазки засветились.

– И они что, правда ничего потом не помнят? – переспросил он. – А что, подсовывать им что-нибудь такое, чтобы не рыпались, – хороший вариант. Послушай, нам с тобой надо объединиться, Уилл. У меня есть интересные контакты и приглашения на пати, у тебя – твое ноу-хау. Просто идеальное сочетание!

Подбирать себе будущих жертв было очень весело (приятели приударяли за особами всех возрастов и типов, чисто ради стимула) и в то же время опасно. И эта опасность действовала на Уилла особенно возбуждающе.

Барбара была их ошибкой. Она недостаточно выпила из своего бокала, чтобы «снадобье» сработало как надо, а они этого в спешке не заметили. Впрочем, она все равно никому ничего не сказала. Уж он насчет этого позаботился.

А еще Эмма… Что же, риск того более чем стоил.

Тут Уилл задумался: выдумала ли она насчет своей беременности? На фотосессиях он совершенно точно надевал презерватив – он всегда заметал свои следы, – но вот использовал ли его тогда в машине, Уилл уже воспроизвести в уме не мог. Еще у него возник вопрос: не вспомнила ли Эмма про фотографию Барбары?

Хотя теперь это было, собственно, и не важно. «Никто ей не поверит, даже если она и впрямь заявится в полицию. С ее-то историей нервных расстройств! Вот несчастная», – хмыкнул про себя Уилл.

Он налил себе новую чашку чая с бергамотом и предался воспоминаниям, испытывая приятную ностальгическую дрожь. Как жаль, что он не оставил у себя ни одной фотографии.

75

Вторник, 1 мая 2012 года

Анджела

Ее выходные с Луизой начались самым ужасным образом. Дочь купила им на двоих отдых в спа-отеле, сказав Анджеле, что та сможет насладиться массажем, и вообще они обе сумеют хотя бы просто расслабиться, оказавшись вдали от всего. Однако то заведение оказалось излюбленным местечком для шумных девичников – с визжащими дамочками в джакузи и всевозможными питейными играми в коктейль-баре.

В итоге, когда им все это обрыдло, Анджела с Луизой ретировались в свой перегретый номер с двумя односпальными кроватями и в ожидании очередных процедур стали притворяться, будто читают книжки. Анджела заметила, что закладка в книге у дочери за все два дня, что они пробыли в отеле, не сдвинулась нисколько, так и застряв в дюйме от обложки. Да и сама Анджела была не лучше, пряча свои раздумья за пляжным романом, что она привезла с собой.

Она не стала говорить Луизе, что на сеансах массажа плакала. От умиротворяющих рук косметичек Анджела внезапно ощущала себя совершенно открытой и беззащитной, и, заливаясь слезами, она чувствовала, что должна как-то это объяснить. Все с огромным пониманием ее слушали – а одна даже с чрезмерным интересом, – и, лежа голой на массажном столе, Анджела во всех подробностях рассказывала об исчезновении Элис.

И все же в воскресенье вечером, когда обе женщины были готовы уже ехать домой, они решили доплатить за отель до понедельника и остались. Анджела была этому очень рада, потому что все предсвадебные сборища рассосались и они с дочерью могли спокойно посидеть и поговорить.

Луиза рассказала матери, каково это было для нее – расти в семье, пережившей такую беду. Поначалу она никак не воздерживалась в словах, признавшись даже, что все время ненавидела Элис за то, что все они лишились счастья.

– Я понимаю, что она была еще только крохотной новорожденной, мам, но я никогда ее такой не представляла. У нас не было никаких фотографий. Для меня она была этаким огромным черным облаком, которое нависает надо всем. Никто не смел даже об этом заговорить, боясь, что это вызовет у тебя слезы. И я очень рада, что она наконец нашлась, – но она все равно заставляет тебя плакать.

Анджела готова была сгореть от стыда. Она настолько была поглощена собственными переживаниями и своим стремлением защитить от них своих детей, что не замечала, насколько они на самом деле несчастливы.

– Спустя какое-то время ваш папа сказал мне, что мне не стоит об этом говорить, потому что я расстраиваю тебя и Патрика, – объяснила она. – Мне ужасно жаль, что я не знала о твоих чувствах. Я постараюсь больше не плакать, Луиза. Ты права. Нам надо продолжать жить своей жизнью. Вот только устроим для Элис похороны, всей семьей. Это будет нормально?

Луиза кивнула и потянулась к материнской руке.

– Конечно, мам.

– А потом я полностью обращусь к будущему, – пообещала Анджела. – Сосредоточусь на тебе и Патрике, и на наших внуках.

Когда Анджела вернулась домой, в душе и мыслях у нее заметно прояснилось, она стала уже обсуждать со священником местного прихода упокойную службу для Элис, подбирать чтения и гимны. Она чувствовала себя намного лучше, чем все последние недели, и Ник перестал следить за каждым ее шагом.

– Ты отлично выглядишь, дорогая, – сказал он ей тем утром. – Не хочешь сходить сегодня куда-нибудь пообедать? Я уже так давно никуда тебя не приглашал.

Анджела улыбнулась мужу и сказала «да».

Однако где-то через час им позвонила детектив-сержант Тернер. Анджела сняла трубку и одними губами сказала Нику: «Венди». Она рада была услышать Венди – ей хотелось спросить сержанта, когда они смогут наконец устроить похороны Элис, однако мисс Тернер ее перебила:

– К вам никто еще сегодня из газеты не наведывался, Анджела?

– Нет, Венди. А что? Что-то случилось?

– Мы сейчас к вам едем вместе с Энди Синклэйром. Будем через полчаса, так что никуда не уходите. И лучше до нашего приезда вообще не отвечайте на звонки.

– Господи, да что стряслось-то?

– Мы обо всем поговорим, когда приедем, Анджела. А Ник дома?

– Да.

– Это хорошо. Скоро увидимся.

Они остались ждать в гостиной, прислушиваясь, когда подъедет машина полицейских. И когда детектив-инспектор Синклэйр и детектив-сержант Тернер наконец постучали в дверь, Анджелу уже так трясло, что она не могла встать.

Ник провел полицейских в гостиную, и Венди сразу же подсела к миссис Ирвинг и взяла ее за руку.

Энди Синклэйр выглядел усталым и подавленным. Он тяжело опустился на стул у окна и поглядел на Анджелу и Ника.

– Простите, что заставил вас ждать, – начал он, – но мне необходимо было поговорить об этом лично.

Никто ему не ответил, и, кашлянув, инспектор продолжил:

– У меня для вас весьма неоднозначные новости. Наше расследование приняло неожиданное развитие. Вчера в отделение явилась женщина, заявившая, что именно она является матерью ребенка, похороненного на Говард-стрит. Честно сказать, я поначалу думал, что она просто таким образом ищет к себе внимание публики, однако уже предварительные анализы ее образцов ДНК выявили совпадение.

У Ника кровь отхлынула от лица.

– Это просто неслыханно. Как такое могло произойти? – начал возмущаться он. – Кто допустил такую ошибку?

– Ник, не надо, – попыталась остановить его Анджела.

– Мы пока что ничего не можем сказать с полной уверенностью, Ник, – ответил детектив Синклэйр. – Но ошибки в подобных экспертизах случаются крайне редко. Мы постараемся в этом разобраться как можно быстрее.

– Но когда вы сможете сказать это наверняка? – спросил муж. – Да, понимаю… Что ж, тогда, пожалуйста, Энди, позвоните, как только это узнаете.

Когда полицейские уехали, супруги сели на кухне за стол и напряженно поглядели друг на друга.

– Это какая-то ошибка, – молвил Ник. – Нам остается только ждать, пока они все окончательно выяснят.

– Нет, она пропала опять, – с тоской отозвалась Анджела. – Наша малютка снова от нас исчезла.

76

Вторник, 1 мая 2012 года

Кейт

Результаты новых анализов ДНК должны были прийти сегодня, решила она. Детектив-инспектор Синклэйр велел обработать их в самую первую очередь, стремясь, как он объяснил Кейт после встречи с Эммой, поскорее вернуть дело в прежнее русло.

Энди позвонил ей, чтобы выяснить, не живет ли кто-нибудь в квартире с Соэмсом.

– Хочу сейчас послать к нему своих людей, Кейт. Так что хотел узнать, нет ли там каких-либо осложняющих факторов.

– Нет, у него есть бывшая жена и двое уже взрослых, обособившихся детей. А друзей у него нет вообще, он там один как пень, – ответила Кейт. – Ну а как все прошло с Эммой?

Он наверняка ожидал, что она об этом спросит. О своей же встрече с Эммой Кейт пока решила умолчать.

– Несчастная женщина, она совершенно в сумбурном состоянии. Вся дрожит от нервов, и взгляд у нее все время куда-то уплывает.

– Знаешь, Энди, будешь тут в сумбурном состоянии, если тебя изнасиловали и ты от этого родила дитя, будучи сама еще ребенком!

– Это она говорит, что у нее было дитя, Кейт. Но мы оба с тобой знаем, что это маловероятно. В том смысле, что как ловко все у нее сложилось, что якобы никто об этом не узнал. Что девочка-подросток рожает дитя – и никто этого даже не заметил? Ты серьезно в это веришь?

– Такое бывает, Энди, – возразила Кейт. – Есть масса случаев, когда что-то подобное происходило. Люди порой способны на самые что ни на есть невероятные вещи.

– Ладно, ладно, но останки-то эти – от Элис. Так утверждают судмедэксперты. И на этом я и намерен сфокусировать следствие. Мы не можем отвлекаться на всяких жаждущих внимания выскочек. Мы уже не первый раз с подобным сталкиваемся, Кейт. И если хочешь мой совет, – добавил он, – не вмешивайся в это дело.

Однако она уже не на шутку туда вмешалась.

Именно Анджела сообщила ей во вторник волнующие вести. Ей позвонил инспектор Синклэйр, дабы предупредить, что в расследовании внезапно появилась новая линия и что ей надо быть готовой к звонкам из СМИ.

К счастью, Анджела не относила Кейт к представителям массмедиа.

– Кейт, – чуть не плача, сказала она, – случилось нечто совершенно ужасное! Экспертиза ДНК выявила связь этого ребенка с некой женщиной из Лондона. Инспектор Синклэйр говорит, она пришла к нему в полицию и заявила, что тот младенец был ее. Там сначала решили, что она просто зря отнимает у них время. Но теперь похоже на то, что она сказала правду. Они сейчас перепроверяют анализы, но у меня такое чувство, что я опять, в который уж раз, потеряла свою Элис.

– И впрямь ужасная неразбериха, – ответила Кейт. – Мне очень жаль, Анджела.

– У полиции, кажется, вечно все не слава богу! – расплакалась женщина в трубку. – То у них там время не стыкуется, теперь вот говорят, что это кого-то другого дитя! Мне кажется, я уже больше этого не вынесу…

– Ну что вы, Анджела! Скажите, а Ник с вами? Это хорошо. Так и когда Энди Синклэйр пообещал, что вам перезвонит?

– Еще утром. Я уже не знаю, что и думать!

– Понятное дело, – ответила Кейт. – Давайте-ка я освобожу вашу линию – вдруг он пытается к вам дозвониться? Но как только узнаете что новое – непременно со мной свяжитесь.

Она не стала звонить инспектору Синклэйру. Он сразу бы догадался, что с ней связалась Анджела, и наверняка велел бы той больше не обсуждать это с Кейт. Такой опыт у нее уже имелся. Она лучше повременит, пока Энди не позвонит Ирвингам с новой информацией.

Так что Кейт пока просто молча сидела в «аквариуме» у Терри, слушая, как тот разражается возмущенными тирадами. Она знала, что тому выпустить пары только на пользу. Он уже слишком много в себе сдерживал, и рано или поздно что-то да должно было прорваться наружу. У Терри, по его словам, была совсем пакостная неделя, и Кейт явилась тут «последней долбаной каплей».

– И все же это все равно офигенный материал, – сказала она и дала ему выпустить новую вспышку гнева. – Я точно знаю, что Эмма не выдумывает.

– Ну да, похоже, что нет. Черт бы ее побрал! Ладно, что мы тогда можем написать?

– Только то, что сейчас перепроверяют результаты экспертизы ДНК. И до завтрашнего утра нам новых данных не узнать. Но если мы сообщим у себя, что анализы перепроверяются – то все сразу сделают стойку. Почему бы нам просто не подождать и не сообщить потом о результатах эксклюзивно?

– Ладно, давай, – раздраженно буркнул Терри.

Джо поджидал Кейт возле ее рабочего стола. Он наблюдал всю сцену сквозь стекло и теперь горел нетерпением оказаться в курсе дела.

– А что вам сказала Анджела? А Терри что ответил? – принялся расспрашивать он.

– Анджеле сообщили, что ДНК Эммы соответствуют образцам младенца.

– Ну надо же! А как же ДНК самой Анджелы? Они там что, в лаборатории ошиблись?

– Вероятно, да. Бедная Анджела совершенно разбита. Сейчас перепроверяют анализы, и, когда появятся новые результаты, Энди Синклэйр должен ей перезвонить.

– Значит, это все-таки не Элис, – покивал Джо. – Вот так история.

– А ты еще решил, что все это будет очень скучно, когда я вручила тебе ту первую стопку газетных вырезок.

– Ну да…

– Тут никогда не бывает скучно.

– И это золотое правило номер два? – спросил Джо и улыбнулся.

– Запиши это к себе. А я пока позвоню Эмме.

На мобильном номере Эммы сразу же включился автоответчик, и Кейт оставила сообщение, прося женщину ей перезвонить.

Теперь оставалось только ждать, однако Кейт не могла сидеть сложа руки.

– Смотаюсь-ка я к дому Эммы, – громко сообщила она Терри.

Джо, быстро подхватив свой блокнот, вышел вслед за ней из редакции.

Они звонили и стучали, снова и снова, заглядывали в окна и спереди, и сбоку – но в доме не было ни малейших признаков жизни. Кейт в нерешительности остановилась у калитки.

– Ее нет дома, – констатировал факт Джо.

– Это и ежу понятно, – огрызнулась она.

– И что мы теперь станем делать? – спросил парень. Робко, точно ягненок на закланье.

– Мне-то откуда знать? – рыкнула на него Кейт. – Хватит ныть, бога ради!

Он отвернулся, делая вид, что ему это все равно. В точности как Джейк этим утром, когда уезжал в аэропорт. Позволив сыну поцеловать ее на прощание, Кейт сказала:

– Подозреваю, мы услышим от тебя весточку, как только понадобятся деньги.

Стив сильно пихнул ее локтем, чтобы она замолчала.

– Давай, держись на связи, Джеки, – сказал он, но сын уже шагнул за дверь. – Ну и зачем вообще ты это брякнула?!

– Ты слишком нянчишься с ним, – ответила Кейт. – А ему нужно не потакать, а задать крепкую дозу реальности.

Потом, уже из машины, Кейт отправила Джейку сообщение: «Жду благополучного возвращения. Люблю тебя, Джейк. Целую. М.».

Однако сын не ответил.

– Эгей, здравствуйте! – окликнул ее женский голос с улицы, и дамочка весьма назойливого вида заспешила к ним. – Вы ищете Симмондсов?

– Хм, да. Я надеялась застать Эмму, – ответила ей Кейт.

– Она ехала сегодня утром в метро вместе с моим мужем. Он говорил, когда звонил сказать, что доехал до работы. Кстати, я – Линда, приятельница Эммы.

– Надо же, приятно познакомиться, – сказала Кейт, отметив про себя, что есть, оказывается, такие жены, что требуют от мужей отмечаться насчет своего прибытия и ухода. – А она не сказала, куда поехала?

– Нет. Дерек говорил, она вообще была какой-то отчужденной, почти и словом не перемолвилась. А если учесть, что ветка «Метрополитен» по утрам всегда немыслимо перегружена, то как-то очень странно куда-то в это время ехать без особой надобности.

Кейт изобразила понимающую мину.

– Может, у нее опять началась не лучшая пора? – предательски добавила Линда. – Знаете, иногда она бывает очень странная.

– Всякое может быть, – ответила Кейт и, поблагодарив женщину за уделенное им время, решительно потянула Джо к машине.

– И куда отправилась Эмма? – спросил тот, пристегнувшись на сиденье. И добавил: – Я не ною, просто спрашиваю.

– Извини, Джо. У меня сегодня плохой день. Даже не представляю куда.

Она поехала обратно к редакции на западе Лондона, предоставив Джо вволю разглагольствовать о собственных честолюбивых амбициях и о каком-то реалити-шоу, что он вчера смотрел по телевизору.

«Где же ты, Эмма?» – все думала она.

В этот момент пикнул телефон, и Кейт, притормозив, тут же съехала к тротуару.

– Наверняка это Эмма, – сказала она Джо.

Однако, проверив телефон, она обнаружила там сообщение от Джейка.

– З-зараза, – процедила Кейт, меньше всего сейчас желая новых огорчений от сына.

«Тоже люблю тебя, мам. Прости, что я такой паршивый сын. Целую».

Кейт едва не разразилась слезами, но, все же сдержавшись, переслала сообщение Стиву. Тот мигом ответил смайликом «чмоки».

Джо сидел рядом, терпеливо ожидая, когда она закончит.

– Я вот что подумал, – сказал он наконец. – А что мать Эммы? Почему бы нам не съездить с ней повидаться? Мы ведь еще ни разу с ней не говорили, правда? Она вполне может знать, где Эмма.

– Хорошая мысль, Джо, – кивнула Кейт. – Найди-ка мне ее адрес.

77

Вторник, 1 мая 2012 года

Кейт

Пробки везде были кошмарными, но в итоге они все же приехали к перестроенному под многоквартирный дом строению, где жила Джуд.

Прежде чем закрыть машину, Кейт еще разок набрала номер Эммы, но так и не получила ответа.

– Ну, пошли, – сказала она Джо.

Стоило нажать на звонок, как их без малейших вопросов впустили в дом, и друг за другом они двинулись вверх по лестнице.

Перед уже открытой дверью в квартиру стояла пожилая женщина, одетая чересчур, пожалуй, моложаво для своих лет.

– О! А вы кто такие? – удивилась она. – Я думала, это моя дочь приехала.

– Ах, нет, извините, миссис Мэссингхем, – улыбнулась Кейт.

– Вообще-то мисс Мэссингхем, – поправила та.

– Хорошо, ну а я – Кейт Уотерс, – представилась Кейт. – Я корреспондент газеты The Daily Post. Я тут на выходных разговаривала с вашей дочерью Эммой по поводу дела Элис Ирвинг, и мне необходимо снова ее найти.

– Эмма с вами разговаривала? Вообще, очень плохая идея общаться с газетчиками. Своим клиентам я всегда велела держаться от прессы подальше, как от чумы. Уж без обид.

Кейт легко, хотя и малоубедительно, рассмеялась.

– Да уж, иной раз это, наверно, очень дельный совет. Однако в том материале, что я пишу об Элис Ирвинг, неожиданно вскрылись кое-какие важные факты.

– Хм-м, – поджала губы Джуд Мэссингхем. – Сильно сомневаюсь, что это правда. Правда вообще очень скользкая штука.

– Увы, да. В расследовании этого дела уже были кое-какие провалы – полиция бы первая вам это подтвердила.

– Да ну? Такого в моем опыте я что-то не припомню, – с натянутой улыбкой отозвалась Джуд.

– Понимаете, сегодня утром выяснилось нечто важное, о чем мне хотелось бы сообщить Эмме, но она не снимает трубку, – сказала Кейт, пытаясь вернуть их разговор на более твердую почву.

– Я понятия не имею, где она, – ответила Джуд. – Я за нею не слежу. А что такое выяснилось?

– Можно нам войти, мисс Мэссингхем? – спросила Кейт. – Здесь мы все-таки при людях, а мне не хотелось бы, чтобы ваши соседи что-нибудь подслушали.

– Да, вы правы, – кивнула Джуд. – Осторожней, тут ступенька.

Их проводили внутрь, усадили в кресла. Чаю-кофе предложено не было.

– Итак, – молвила Джуд, – что же такое произошло?

– Не знаю, говорила ли вам об этом Эмма, но в полиции сделали еще кое-какие анализы на ДНК.

– Нет, мы с ней на самом деле сейчас не общаемся, – пробормотала Джуд.

– Так вот, эти анализы выявили соответствие по ДНК между Эммой и тем младенцем со стройплощадки.

– Нет! – вскрикнула Джуд и вдруг опустила голову в ладони. – Этого не может быть. Как бы она могла родить дитя, чтобы я ничего об этом не узнала?

– Она скрывала это от вас, мисс Мэссингхем. А также от вашего любовника, Уилла Бернсайда.

– Что она вам о нем рассказала? – тихо спросила Джуд, и напряжение в комнате стало заметно тяжелей.

– В точности то же самое, что и вам, – ответила Кейт.

– Я ей не поверила. Наговорила ей ужасных вещей. Сказала, что она больна и что все это от ревности.

– Однако она поведала вам правду, мисс Мэссингхем. Неужто вы действительно ничего не подозревали?

Пожилая женщина помотала головой.

– Нет, конечно же, нет. Неужели же вы думаете, что я закрыла бы на подобное глаза? Вы даже не представляете, каково это. Я любила Уилла. Души в нем не чаяла. Это просто невозможно представить, чтобы мужчина, которого ты любишь, был способен на столь омерзительный поступок. Вот вы бы, мисс Уотерс, поверили в такое, будь это тот, кого вы любите?

Кейт мгновенно попыталась представить признающегося в грехе Стива и помотала головой.

– Вот видите, как бы тяжело это было? Да и сейчас у меня это в голове не укладывается. Мне нужно время, чтобы над этим подумать. А еще – поговорить с Эммой. – Создавалось впечатление, что Джуд уже беседует сама с собой.

Кейт подалась было вперед, чтобы задать еще один вопрос, но тут Джуд неожиданно воскликнула:

– Я знаю, это никак не может быть ребенок Ирвингов!

– Откуда вы это знаете?

Джуд сделалась какой-то лихорадочно-возбужденной.

– Так ведь дитя у них исчезло где-то за десять лет до того, как якобы были похоронены останки. Так что, если хотите знать мое мнение, все это полицейское расследование сделано вообще через одно место.

– И все же они совпадают по ДНК с образцами Анджелы Ирвинг, – подал голос Джо. – Что вы на это скажете?

– Облажались в лаборатории, – пожала плечами Джуд. – Когда я еще работала, то нередко слышала от своих коллег, ведущих уголовные дела, что подобное отнюдь не редкость. То пробирки с образцами поставят не в тот ряд, то в пробу попадет случайно что-то из других образцов – и прочее в том же духе. Всегда надо делать скидку на человеческий фактор.

– Ну, там в процессе экспертизы еще куча всевозможных проверок, расчетов. Я читал об этом. Это действительно ужасно интересно…

– Я бы хотела поговорить с Эммой, – сказала Кейт, перебив разговорчивого паренька. – Мне как-то неспокойно, что с ней не связаться. Ее подруга Линда сказала, что утром Эмму видели в метро.

– В самом деле? Как странно! Она никогда не поедет в город, если может без этого обойтись. Там слишком многолюдно. – Немного помолчав, Джуд предложила: – Думаю, мы можем позвонить ее мужу. Он, вероятно, на работе. У меня где-то есть его номер. Эмма на всякий пожарный вписала мне его в записную книжку.

Женщина медленно набрала номер, неторопливо тыкая пальцем в нужные цифры, и немного подождала.

– Пол, это Джуд. Я пытаюсь дозвониться до Эммы. Вы не знаете часом, что она сегодня делает?.. Ага… Ну, дома ее нет. Ее сегодня утром видели в подземке… Ясно… Ну, если она вам позвонит, то не могли бы вы ей передать, чтобы она со мной связалась?.. Да, и вы. Счастливо.

– Он был уверен, что она сидит работает дома, – сказала Джуд журналистам. – Когда я сказала про подземку, он как будто даже перепугался. Эмма сейчас далеко не в лучшей форме. Вы, надо думать, и сами это знаете, – добавила она обвиняющим тоном. Голос у нее дрожал.

Когда они с Джо уже вышли на улицу, у Кейт зазвонил телефон.

– Это Энди Синклэйр. Я пытаюсь связаться с Эммой Симмондс. Но она как сквозь землю провалилась. Ты, случайно, не знаешь, где она может быть?

78

Вторник, 1 мая 2012 года

Джуд

Когда поздним вечером зазвонил телефон, Джуд схватила трубку:

– Эмма?!

– Джуд, это Гарри, – сказал женский голос. – Простите, что вас беспокою, но я очень тревожусь из-за Эммы.

– Мы все из-за нее тревожимся, – ответила Джуд. – У меня ее тут сегодня даже из газеты искали. – Затрясшись от волнения, она слишком быстро опустилась в кресло, так что локоть дернулся и трубка упала на пол. – Извини, – сказала она, снова приложив телефон к уху. – Ты слышала от нее что-нибудь?

– Нет, она просто как испарилась. Мне только что звонил Пол, сказал, что так и не смог до нее дозвониться. Он думает, она выключила телефон.

На сердце у Джуд закружились черные клубы ужаса.

– Мне необходимо знать, что все-таки произошло, Джуд, – сказала Гарри. – Пол не стал мне ничего рассказывать.

– Эмма ходила в полицию, Гарри. Заявила, что тот младенец в саду на Говард-стрит – ее дитя. Что ее изнасиловал Уилл Бернсайд и она от него забеременела, – сообщила ей Джуд, сама с трудом веря в то, что говорит.

– Уилл?! – вскричала Гарри в трубку. – Уилл Бернсайд?! Вы серьезно?

– Да. Я, знаешь, тоже не могу в это поверить, – добавила она.

– О господи…

– А ты что, не знала про ребенка, Гарри? – спросила Джуд. – Ведь вы с ней были неразлейвода. Неужто она ничего тебе не говорила?

– Говорила, только гораздо позже. Да и то я тогда неправильно все поняла. Она пыталась мне это рассказать. Что когда-то залетела. Но я решила, что она сделала тогда аборт, и не стала допытываться. Не то что эта газетчица.

– Кстати, она и была у меня сегодня, Гарри. Не хочешь с ней поговорить? У меня есть ее номер, – сказала Джуд, отчаянно желая, чтобы хоть кто-то взял контроль над ситуацией.

– Нет, не хочу, – резко ответила Гарри. – Какое у них право так вот лезть в чужую жизнь? Это что для них – новости? Это тяжелая личная драма, а не история, которую могут обсасывать все кому не лень. Эмма сейчас, должно быть, в совершенно разбитых чувствах.

На линии повисла страшная, гулкая тишина. Некоторое время Джуд вслушивалась в помехи на линии.

– Гарри? – спросила она наконец. – Ты еще на связи?

– Да. Я тут. Можно я приеду? Прямо сейчас?

– Да, – ответила Джуд. – И я попрошу еще Кейт Уотерс, чтобы тоже приехала. Она уже глубоко втянулась в это дело, и Эмма, похоже, ей доверяет, что бы ты там о ней ни думала. Ведь именно ей она рассказала…

– Ладно, – перебила ее Гарри. – Я буду через полчаса.

Пожилая женщина тут же позвонила Кейт. Она уже ни о чем не была способна думать, кроме как об Эмме. Где она? Что делает? До чего ее она, Джуд, довела?

Кейт приехала к ней сразу после Гарри и решительно нажала на звонок. Открыв ей дверь, Джуд заметила, что журналистка натянула джинсы прямо с ночной рубашкой, а сверху второпях просто накинула пальто.

Когда Кейт вошла, Гарри в исступлении говорила по телефону.

– Это Эмма, – одними губами дала она знать, и Джуд поглубже вдохнула, чтобы унять страх перед тем, что последует дальше. – Эмма, оставайся там! Я уже еду за тобой. Обещай мне, что никуда оттуда не уйдешь!

Повесив трубку, Гарри повернулась к журналистке:

– Едем на Говард-стрит. Она пришла туда на стройку.

– И как она? – спросила Кейт.

– А вы как думаете? – огрызнулась та.

Не медля три женщины сели в машину Кейт. В Лондоне в этот час было почти пустынно. На обычно перегруженных улицах теперь одиноко рокотал их мотор, по обе стороны словно отскакивали от дороги уличные фонари. Спутницы больше не разговаривали до тех пор, пока не подъехали к строительной площадке.

– Хотите, чтобы я пошла туда с вами? – спросила Кейт.

– Вообще-то нет. Но мне кажется, вам лучше пойти, – ответила Гарри. – Возможно, мне понадобится поддержка.

Эмму они нашли сидящей на перевернутом ведре там, где некогда был сад, в окружении здоровенных глиняных комьев, залитой светом сработавших от ее появления фонарей. Когда Гарри позвала ее по имени, Эмма вскинула голову, однако с места не поднялась.

– Я тут пыталась обдумать все то, что произошло. Во всем разобраться, – сказала она. – Вот и решила вернуться сюда, где все и началось. Где было дитя…

– Я уже всячески пыталась убедить ее отсюда уйти, – раздался из темноты женский голос.

– Барбара? – узнала ее Кейт.

Пожилая женщина вышла под свет дуговых фонарей.

– Да вот увидела, как включился на стройке свет. Я еще толком не спала, – стала объяснять она. – А Джон говорил, что иногда на стройку детишки забегают поиграть. Вот я и вышла посмотреть, в чем дело. И нашла тут ее. Эмму.

Джуд, не веря своим глазам, уставилась на давнюю подругу:

– А ты-то что здесь делаешь?

Ей казалось, все это какой-то странный сон.

– Я переехала обратно на Говард-стрит, Джуд. После того, как у нас с тобой порвались отношения.

«После того, как ты пыталась подбить клинья к Уиллу», – машинально подумала Джуд, но тут же себя остановила. Так объяснял ей это сам Уилл. Но ведь он кругом ей врал, разве не так?

Гарри присела на корточки возле Эммы и тронула ее за руку:

– Ты совсем замерзла, Эмма. Надо тебя скорей в тепло.

– Я тут живу через дорогу. Можно пойти ко мне, – предложила Барбара, и Джуд недовольно напряглась. Она рассчитывала забрать Эмму к себе домой, но это было уже не в ее власти.

Эмма позволила себя отвести в квартиру Барбары и села там на диван рядом с дремлющим Коротышем. Вид у нее был совсем оцепенелый, глаза застыли от потрясения.

– Ты уже все знаешь? – спросила она у Гарри.

– Давай не будем сейчас об этом, Эмма.

– Я пыталась тебе однажды рассказать. В тот день, когда ты вдруг завернула ко мне в паб.

– Да, помню. Я тогда не стала слушать, да? Сразу перескочила к выводам. Мне так жаль, Эмма. Но почему ты не рассказала ничего еще тогда? Когда мы были еще девчонками?

Джуд подалась вперед, чтобы тоже уловить ответ.

– Я не могла рассказать. Уилл сказал, что меня тогда все возненавидят.

И подруги крепко обняли друг друга. Джуд еле удержалась, чтобы не вскочить с места. Это она должна была бы утешать свое дитя, но Эмма к ней даже не потянулась.

Когда наконец Гарри с Эммой разомкнули объятия и сели, привалясь друг к другу, Кейт развернулась на стуле к ним лицом.

– Полиция заставит Уилла ответить за все, что он содеял, – сказала она, старательно придавая голосу твердость. – За все, что он вам сделал, Эмма. Он, может, и думает, что после стольких лет неуязвим, однако теперь у нас есть доказательства – фотографические доказательства, – и я уверена, что Аль Соэмс потянет его за собой без малейших колебаний. Я уже встречалась с этим типом. Это просто мешок дерьма.

– Она права, – сказала Гарри. – Насадим этому ублюдку голову на кол.

– И за то, что он причинил тебе, Барбара, – добавила Эмма. – Я знаю, что то же самое он сделал и с тобой.

Джуд перевела недоуменный взгляд с дочери на бывшую свою подругу.

– Откуда ты знаешь? – почти шепотом спросила Барбара. – Он что, тебе рассказал?

– Нет. Я видела твое фото у Уилла в рабочем столе. Мне показалось, ты там спишь, но этот снимок сделали, когда ты была под дурманом. Я тогда была еще слишком юной, чтобы знать, на что бывают способны люди. Я спросила об этом Уилла, а он сказал, что ты сама прислала ему это фото, потому что хочешь его отбить.

Барбара ахнула от возмущения.

– А на следующий день он меня изнасиловал. Чтобы заткнуть мне рот, – продолжала Эмма. – Он прекрасно понимал, что, опозорив меня, сможет заставить меня обо всем молчать. И я поверила, когда он сказал, что все будут обвинять в этом меня. Я тогда еще ничего не понимала.

Джуд с силой зажмурила глаза. Кругом оказалась одна ложь. И его ложь, и ее собственная. Она сама все это натворила. Она не могла больше обвинять в чем-то Эмму или Барбару. Это как раз она вовлекла этого человека в их жизнь. Она виновата во всем, что случилось.

Перед ней теперь разворачивалась вся картина произошедшего.

79

Вторник, 1 мая 2012 года

Кейт

Когда Кейт сказала Эмме, что той необходимо позвонить детективу-инспектору Синклэйру, поскольку у него есть информация насчет анализов ДНК, женщина отрицательно покачала головой.

– Я и так знаю, какие там результаты. Мне нет надобности ему звонить, – с горечью сказала Эмма. – Я положила свое дитя вот в эту землю, под вазон. Я не нуждаюсь в том, чтобы он это подтверждал.

Вместо нее инспектору позвонила сама Кейт, сообщив, что она вместе с Эммой на Говард-стрит, и предупредив, что здесь есть еще и вторая жертва Уилла Бернсайда, Барбара.

– Сейчас же выезжаю, Кейт, – коротко ответил Энди. Трудно было сказать, зол ли он на то, что Кейт оказалась там первой. Да и разве это важно было сейчас, на самом деле? Главное, что Эмма была цела и невредима.

Когда приехал Энди Синклэйр вместе со своим сержантом, женщиной уже за тридцать, они все разом набились в гостиную, пересадив старого пса в кухню.

– Итак, – начал детектив, – все у нас тут донельзя усложнилось. Но я бы все же предпочел начать с ребенка. С того, что изначально дало ход моему расследованию. Согласны?

Эмма кивнула, и остальные отсели подальше от глаз инспектора.

– Я полагаю, вам уже известно, Эмма, что между вами и останками ребенка, найденными на стройплощадке на Говард-стрит, экспертиза выявила родственную связь.

– Кейт мне сказала, что уже известны результаты экспертизы, – признала она.

– С вами мы обсудим это позже, – сказал он Кейт и тут же вскинул руку, сразу отсекая любые ее объяснения. – Позже… Сейчас мы ожидаем проверки анализа проб от Анджелы Ирвинг, но похоже на то, что в результаты экспертизы закралась какая-то ошибка. Утром я говорил с мистером и миссис Ирвинг. И сейчас я хочу попросить вас не разглашать результаты ваших анализов, Эмма, пока у нас не будет всех абсолютно результатов, и мы не сможем сделать наконец правильный вывод.

Тут он выразительно посмотрел на Кейт, как бы подчеркивая сказанное.

– Это очень деликатный вопрос, особенно для Ирвингов. Они очень долго ждали, чтобы выяснить наконец, что случилось с их дитя, и мы в отношении них должны вести себя корректно и достойно.

Собравшиеся в комнате дружно кивнули.

– Надеюсь, мы хорошо друг друга понимаем? – спросил он. – И, разумеется, это касается также и вас, Кейт.

– Естественно, – с раздражением пробормотала она.

– Сейчас уже поздно, – продолжал инспектор Синклэйр, – и думаю, нам лучше встретиться уже утром. Вы не могли бы завтра утром явиться в полицейское отделение Вулвича, миссис Симмондс? И вы, мисс Уолкер? Я знаю, что у вас обеих имеются вопросы в отношении профессора Бернсайда, которые вы бы хотели обсудить. Сделать это необходимо официально и как полагается, а не импровизированно, как сейчас.

Эмма с Барбарой сказали, что обязательно придут. Кейт отвела от него взгляд.

– Можно вас пригласить на пару слов, Кейт, – сказал инспектор. – На улице.

Она последовала за Энди Синклэйром, оставив прочих женщин друг с другом прощаться.

– Ты уже совсем переступила черту, Кейт! – возмутился детектив-инспектор, стоило им выйти на тротуар. – С этими своими ковбойскими выходками ты все наше расследование поставила под угрозу! Не тебе было озвучивать Эмме Симмондс результаты тестов. Ты вообще могла все нам испортить!

Кейт помнила, что она сказала Эмме только то, что результаты пришли, но детективу-инспектору ее объяснения были не интересны. Она могла бы сгладить ситуацию, спокойно извинившись, однако после пережитого за вечер стресса Кейт сделалась резкой и готовой к бою.

– Я всего лишь делала свою работу, Энди. Именно за это мне и платят. Я прослеживала найденные мною зацепки и искала людей, которые могли бы помочь в вашем расследовании. И когда требовалось, направляла их к вам, в полицию. Моя газета сделала все возможное, чтобы выяснить, что же случилось с Элис Ирвинг. И не моя вина, что вы там наваляли с экспертизой…

– Я буду говорить с вашим главным редактором, – отрезал детектив-инспектор Синклэйр и, резко развернувшись на каблуках, скрылся во мраке.

Детектив-сержант поспешила за ним следом.

– Твою же мать! – от души ругнулась Кейт. – Еще один контакт накрылся медным тазом.

80

Среда, 2 мая 2012 года

Кейт

Когда на следующий день Кейт приехала в редакцию, ее юный напарник уже вовсю работал, с таким напряжением вглядываясь в монитор, что от одного вида Джо у нее сразу разболелась голова. Однако Кейт чувствовала себя слишком устало и подавленно, чтобы интересоваться, чем он там занят. А потому она просто плюхнулась в свое кресло и стала ждать очередной выволочки от начальства.

Впрочем, ждать ей пришлось не больше полминуты.

Терри поманил ее к себе в «аквариум» – медленно, с тихой яростью ворочая указательным пальцем.

– Ну что, мой самый лучший журналист, и где это мы нынче оказались? – со злобным сарказмом произнес он. – Материал обещанный готов?

– Ну… – замялась Кейт.

– Да или нет?

– Нет, – призналась она. – И думаю, Саймона еще ждет официальная жалоба от полиции. Я вчера вечером получила хороший пистон от своего контакта по этому делу, и он категорически велел мне ничего не писать, пока они не огласят официального заявления. Мне кажется, наш с ним служебный роман на этом окончен.

– Отлично! Просто зашибись! – стал заводиться Терри. – То есть у нас не будет эксклюзива, который я обещал Саймону? И к тому же он еще получит вздрючку от комиссара полиции? Великолепно! Просто хрен знает как великолепно!

Она хотела было сказать что-то типа «извините», но отнюдь не это желал услышать сейчас ее начальник.

– Я попробую пойти другим путем, – сказала она и побрела к своему рабочему месту.

Джо тут же поднял голову:

– Хотите, принесу вам кофе, Кейт?

Она даже готова была его обнять.

– Да, милый ты мой мальчик! Я еще не говорила, что хочу тебя усыновить? И бренди туда, пожалуйста, если у них есть.

Она включила у себя экран, дабы прийти в рабочий настрой, и достала из сумки блокнот.

«Интересно, что скажет теперь Саймон, – подумала Кейт, и в голове у нее вновь замаячила угроза сокращения. – Уволит небось».

Вскоре вернулся Джо, неся ей кофе с кофеином, но без градуса.

– Бренди у них совсем не оказалось, – объяснил он.

– Что ты там все смотришь? – не выдержала Кейт, когда Джо снова впялился в экран.

– Да вот, насчет ДНК. На самом деле, очень интересно. Вы знали, что, если тестировать митохондриальную ДНК, то по генетическим маркерам мы можем совпадать с нашими предками? Точнее, по материнской линии с нашими прапрабабушками. А если делать Y-хромосомный анализ – то по мужской линии. Невероятно увлекательно!

– Увлекательно, – кивнула Кейт. – Не хочешь написать об этом статью?

– Нет, вы не понимаете. Все наши ближайшие родственники: родители, тети, дяди, братья, сестры, двоюродные братья-сестры, бабушки с дедушками – все будут иметь общую с нами ДНК. У всех у них будут такие же генетические маркеры.

– Хорошо. То есть ты хочешь сказать, что по ДНК с этим ребенком может совпасть не один человек?

– Да, я так считаю, – уверенно сказал Джо. – Так, во всяком случае, говорится в Википедии.

Кейт наклонилась к его плечу и про себя прочитала на экране начало статьи.

– Значит, у нас получается не два младенца, – просияла она до ушей, – а две родственницы.

Она тут же позвонила на мобильный Энди Синклэйру, но тот трубку не снял.

«Еще дуется», – подумала Кейт.

Боб Спаркс ответил почти мгновенно.

– Бог ты мой, Кейт? Слышал, ты нынче в немилости у детектива-инспектора Синклэйра.

– Верно слышал. Он тебе звонил? Он вчера вдруг взбеленился на меня и ушел весь из себя гордый.

– Ну, мне он это изложил несколько иначе, – усмехнулся Боб, – но, похоже, ты ему уже поперек горла. Им сейчас приходится перепроверять все тесты еще раз, потому что у них выходят все те же самые результаты. И еще на него давит начальство. Так что, Кейт, имей к нему хоть каплю снисхождения.

– Снисхождением тут дела не раскроешь, Боб, – ответила она, и Спаркс рассмеялся.

– Просто ты не можешь так просто все оставить, да? Ты как терьер с костью.

– Именно это и делает меня хорошим журналистом, Боб. Как бы то ни было, Энди не отвечает на мои звонки. А у меня есть кое-какие соображения. Можно я тогда изложу их сперва тебе?

– Давай, выкладывай.

Кейт поведала ему об открытии Джо, затерев лишь лапкой, что информация взята из Википедии. Подождала, пока Боб усвоит ею сказанное.

– То есть они обе – и Анджела, и Эмма – могли бы оказаться родственницами этого ребенка?

– Вполне, если я правильно поняла научные…

– Сейчас ему звякну, – сказал Спаркс и сбросил связь, Кейт не успела даже попросить его сразу же ей отзвониться.

Она набрала чуть не полный рот кофе и принялась задумчиво его перекатывать на языке. Джо тихонько примостился на край ее стола.

Когда затрезвонил телефон, она мигом глотнула кофе и, подавившись, жестами велела Джо ответить.

– Добрый день, детектив-инспектор Синклэйр. Сейчас передам ей трубку, – сказал паренек и вручил телефон Кейт.

– Привет, Энди. Извини, просто поперхнулась кофе. Послушай, мне очень неловко за вчерашнее. Я сильно перенервничала и, наверное, отреагировала излишне резко.

Детектив прочистил горло. Теперь была его очередь.

– Да, я, пожалуй, тоже был несколько несправедлив к тебе. Давай оставим это в прошлом, ладно?

– Давай. Спасибо, что мне позвонил. Для меня и правда это очень ценно.

– Боб Спаркс мне только что изложил твои соображения, – сказал инспектор Синклэйр. – Я хотел тебе сообщить, что наши криминалисты уже начали сравнивать образцы ДНК Анджелы и Эммы, проверяя ложноположительные результаты. Это может подтвердить их общую родословную. Еще мы собираемся поговорить с обеими женщинами, чтобы попытаться выявить эту связь. Так что очень тебя прошу: не контактируй ни с одной из них, пока мы не закончим свою работу.

– Господи, Энди! – внезапно осенило Кейт. – Ведь Эмма – это и есть Элис, да?

81

Среда, 2 мая 2012 года

Джуд

Детектив-инспектор Синклэйр уже направлялся в Пиннер.

Эмма в панике набрала номер матери.

– Он только что позвонил убедиться, что я дома. Я думаю, он едет, чтобы меня забрать. Чтобы посадить за решетку. Я просто хотела тебя предупредить.

– Да с чего бы ему тебя забирать? – в недоумении сказала Джуд. – Давай-ка постарайся успокоиться.

– Я похоронила дитя, никому об этом не сказав. Они наверняка считают, что я его убила, – сказала Эмма и разрыдалась.

Джуд тут же сбежала вниз по лестнице, чтобы поймать такси. В этот момент ей необходимо было оказаться рядом с Эммой.

Приехала она сразу после детектива. Вид у него был совсем измученный. Почти такой же, как и у Пола. Эмма уже сложила небольшой пакет, чтобы был наготове, и сидела, крепко держа за руку мужа.

– Очень рад, что вы тоже сюда приехали, мисс Мэссингхем, – сказал инспектор Синклэйр Джуд. – Я звонил вам на домашний, но мне никто не ответил. Мне как раз необходимо было побеседовать с вами обеими.

– Но зачем? – не поняла Эмма. – Джуд же ничего не знала о ребенке.

– Не о вашем ребенке, Эмма, – ответил детектив. – Об Элис.

В это мгновение Джуд сразу поняла, что все кончено. Взгляд у Энди Синклэйра был твердым и неподвижным. Уже не было возможности обходить очевидные факты. Или выдумывать новую ложь. Истину больше не спрятать было в разные обличья.

И она поведала детективу-инспектору историю о том, как на шестом месяце потеряла ребенка Чарли. Как, собираясь на работу, второпях зацепилась в спальне за шнур фена и упала, грянувшись плашмя вперед. Никого с ней рядом не было, чтобы помочь, и Джуд, схватившись за живот, пыталась превозмочь жгучую боль и кровотечение. Там было просто море крови. Она дошла до туалета и села на унитаз, сотрясаемая приступами дикой боли. Потом смыла все то, что из нее вышло, не в силах заставить себя заглянуть вниз и убедиться, что ее беременности пришел конец. С телефона-автомата, что висел в вестибюле дома, где она тогда снимала квартиру, Джуд позвонила на работу и сказала, что больна.

– Я собиралась в тот же вечер рассказать обо всем Чарли, когда он позвонит, – продолжала Джуд. – Но его первые слова были такими душевными и ласковыми. Он называл меня своим ангелом и спрашивал о ребенке. И я ответила: «С нами все отлично». Так и зародилась эта ложь. Назад пути для меня уже не было.

Эмма слушала, не поднимая на нее глаз, но детектив-инспектор хладнокровно глядел на нее в упор.

– Продолжайте, мисс Мэссингхем.

– Я решила попозже прикинуться, будто потеряла ребенка. Уже после того, как он обещает на мне жениться. И если бы он действительно на мне женился, то ничего из этого уже бы не случилось, – сказала Джуд, однако лицо у инспектора нисколько не смягчилось.

– Я делала себе накладной живот из старой поролоновой подушки, постепенно добавляя слой за слоем и нося просторную одежду для беременных. Чарли по телефону я говорила, как у меня болят и отекают ноги. Мне кажется, я тогда и вправду верила, что по-прежнему ношу дитя.

– А как же ваш сожитель? Он что, ничего не подозревал? – спросил детектив-инспектор.

– Он был музыкант и ездил тогда с гастрольным туром по Европе вместе со своей группой. Сроки его поездки все больше продлевались, так что он не видел меня несколько месяцев.

– А что вы говорили вашим друзьям, мисс Мэссингхем, вашей семье, наконец?

– Родители перестали со мною общаться, когда я им сказала, что ношу ребенка. Незаконнорожденное дитя для них было бы уже слишком. Что бы они тогда сказали своим друзьям по гольф-клубу? А я продолжала работать – мне были нужны деньги, – и на седьмом месяце взяла декретный отпуск. Объяснила, что должна уйти пораньше, потому что сильно повысилось давление и для безопасности ребенка мне велено держать ноги повыше. Девчонки на работе, конечно, были разочарованы. Они-то собирались устроить мне на прощание вечеринку… – Джуд скосила глаза на дочь. «О чем ты сейчас думаешь там, Эмма?»

Она рассказала детективу, как позвонила врачу сказать, что будет в отъезде – уедет на какое-то время с Чарли за границу. Так что ни на какое дородовое наблюдение ей ходить было уже не нужно.

Дальше она просто сидела дома, пытаясь придумать, что делать теперь. И с приближением дня Х, когда все раскроется, Джуд все сильнее предавалась убийственной панике. Чарли должен был вернуться через две недели, ожидая, что она уже изрядно на сносях и вот-вот родит ребенка. Как только он ее обнимет, то сразу все поймет, не так ли? Что было делать?

Совершенно дикие мысли стали являться ей в ночи. Она скажет Чарли, будто у нее опухоль, и ей просто не хотелось ему о том говорить. Он будет слишком потрясен этим и не станет особо расспрашивать. Или станет?

Она скажет, что дитя умерло. Тогда будет слишком много вопросов – и в итоге он уйдет.

– Для меня просто невыносима была мысль, что он меня бросит. Я должна была предъявить ему дитя. И вот я отправилась на вокзал Ватерлоо и села на первый же поданный под посадку поезд к югу. Я была совершенно не в себе, я вообще не представляла куда еду, – мне необходимо было найти какую-нибудь больницу с родильным домом.

Джуд вспомнила, как кто-то даже встал в поезде, чтобы уступить ей место, и она, с улыбкой бормоча благодарности, с многоопытным видом уселась.

– Вышла я в Бейзингстоке, – сказала она.

– Вам уже когда-то доводилось там бывать? – спросил инспектор Синклэйр.

– Нет, мне пришлось спрашивать у людей дорогу к роддому.

Джуд сделала глубокий вдох и мысленно вновь ступила в двери родильного корпуса.

Она зашла в лифт, избегая встречаться глазами с набившимися туда людьми. У них были букеты цветов, подарки в нарядной бумаге с младенцами и аистами. Кто-то держал за руку уже двухлетних малышей. Все они радовались и смеялись. На нее, похоже, никто не обратил внимания.

Она сообразила, что явилась не в то время. Ей необходимо было прийти туда в самом конце дня, а не в начале часов посещения. Сейчас вокруг было слишком много свидетелей. А потому Джуд вышла из больницы и отправилась в ближайший парк, где посидела где-то час, пока слабенькое весеннее солнце не скрылось за домами и она не начала мерзнуть.

Она снова вернулась в больницу и вошла в лифт – теперь уже в полном одиночестве. Двери сперва открылись на этаже послеродового отделения. Там она увидела все тех же людей – цветы и поздравления уже были переданы, и посетители явно собирались на выход. Джуд, кстати, тоже на улице купила себе цветы и теперь прижимала букетик к животу.

Когда двери лифта открылись вновь, она на какую-то секунду оказалась совсем одна. Потом Джуд увидела, как через полкоридора от нее из палаты вышла женщина. В руках у нее было полотенце и мыльные принадлежности. Она направилась в противоположную сторону от Джуд, совершенно ее не заметив.

Джуд чуточку постояла, делая вид, будто ищет что-то у себя в хозяйственной сумке. Вдруг та женщина спохватится, что забыла что-нибудь взять, – тогда она может и вернуться. Но этого не произошло. Женщина зашла в душевую в конце коридора и закрыла за собой дверь. На какой-то миг Джуд словно приросла к месту, охваченная страхом перед тем, что собирается сделать, но тут она услышала, как в палате, откуда вышла женщина, заплакало дитя.

«У меня все получится», – мысленно сказала она себе и, как во сне, скользнула в дверь палаты.

На совесть спеленутый младенец тихонько посапывал у себя в колыбельке. Джуд быстро прошла к нему, взяла в руки, точно готовый сверток, сунула в хозяйственную сумку и так же быстро вышла. На этот раз она воспользовалась лестницей. Никто же обычно по лестнице не ходит.

По пути домой какая-то женщина в поезде спросила у нее:

– И когда у вас?

– Теперь уж совсем скоро, – ответила ей Джуд и, поднявшись, отошла поближе к дверям, где было более шумно и никто бы не услышал, если бы младенец закричал. Однако тот всю дорогу издавал лишь какие-то еле слышные звуки.

Вернувшись домой, Джуд его осторожно развернула, точно подарок, и какое-то время просто сидела рядом, впервые разглядывая свое спящее дитя. Это оказалась девочка.

– Ну, здравствуй, Эмма, – тихо сказала она.

82

Среда, 2 мая 2012 года

Анджела

Хотя Анджела и принимала прописанные ее врачом таблетки, призванные подавить в ней шоковое состояние, но все равно подскакивала на месте всякий раз, как мимо дома проезжала какая-то машина. Детектив-инспектор Синклэйр позвонил ей, обещав приехать через двадцать минут. Голос у него был мрачный и усталый, и она не стала задавать ему по телефону лишних вопросов.

Ник спустился к ней в гостиную и теперь мерил шагами комнату.

– Энджи, видимо, нам следует приготовиться к худшему, – сказал он. – Полиция ошиблась, и мы тут ничего не в силах изменить. Мне кажется, он едет к нам, чтобы извиниться. Как считаешь?

– Посмотрим, Ник, – ответила Анджела. В голове у нее вновь с тревожным гулом закружились мысли об Элис.

Ник открыл дверь еще до того, как детектив Синклэйр успел к ней подойти.

– Заходите, Энди.

Анджела тем временем стояла у окна, глядя на машину инспектора. В ней сидели три человека.

– А что ваши коллеги не заходят? – спросила она, усаживаясь с мужем на диван.

Он поколебался с ответом.

– Не сейчас, – сказал он и кашлянул, прочищая горло. – Анджела, Ник, у меня для вас есть новости… Если честно, я даже не знаю, как вам это сказать.

Его прошибло потом, и на лбу в свете ламп замерцали выступившие капельки.

– Что у вас вышла ошибка? – подсказал Ник. – Мы решили, именно в этом причина вашего приезда.

– Хм, нет, – качнул головой инспектор. – Дело в том… Видите ли, мы нашли Элис. Но это не тот младенец со стройплощадки.

Анджела, ахнув, вскочила с места.

– Энджи, – дрожащим голосом произнес Ник, усаживая ее обратно подле себя. – Говорите же, Энди. Просто скажите, что вы такое нашли?

– Элис жива, – сказал детектив-инспектор.

– Жива?! – в один голос вскричали Анджела с Ником, так что слышно, наверно, было даже из окна.

– Да.

– Но как это возможно? – изумилась Анджела, горячечно озираясь вокруг. – Где же она?

– Она здесь… – молвил Синклэйр, и от накала эмоций у него перехватило горло. Он никогда не плакал на работе, даже когда сообщал кому-то самые страшные вести. Но напряжение сейчас было поистине невыносимым.

– Где же она?! Где?! – пронзительно закричала Анджела.

– Она в машине, – ответил инспектор.

Не успел кто-то опомниться, как Анджела стремглав выскочила из дома, добежала до машины и остановилась возле нее, упершись ладонями в пассажирское окно.

Сидевшая там женщина повернулась к ней: темные волосы, как у Пэдди, Луизин подбородок. И подняла ладони к стеклу – точно зеркальное отражение матери.

83

Среда, 2 мая 2012 года

Эмма

Мы с Анджелой не можем друг на друга наглядеться. Даже когда нам что-то говорит инспектор Синклэйр, мы все равно смотрим, жадно упиваясь, друг на друга. Она так похожа на меня, а я – на нее.

У меня такое чувство, будто я очутилась в каком-то сюрреалистическом сне. Я не могу вдруг перестать считать своей матерью Джуд, но уже знаю, что могу также полюбить и эту, незнакомую еще для меня женщину.

Детектив-инспектор Синклэйр поначалу хотел немного выждать, прежде чем нас сводить. Он очень беспокоился, что для всех нас это будет слишком тяжелым потрясением.

– Вы сейчас в очень слабом и хрупком состоянии, Эмма, – увещевал он меня, когда Джуд уже забрали в отделение. – Вы столько всего сразу пережили. Давайте подождем еще денек, чтобы вы могли к этому подготовиться.

Но я не могла позволить ему поехать туда без меня. Я очень боялась, что Анджела меня отвергнет, но мне все равно необходимо было ее увидеть. Чтобы убедиться, что все это правда.

Сидя в машине, я все думала, как все эти годы пыталась найти своего отца – а оказывается, мне надо было искать мать. Пол сидел рядом со мной на заднем сиденье, крепко держа мою руку, но не в силах говорить.

И когда я увидела, как она вырвалась из дверей дома и устремилась к машине, то сразу поняла, что это она. Мне захотелось прикоснуться к ней, убедиться, что она настоящая, и я подняла ладони к ее прижатым к стеклу рукам.

Но теперь я вдруг засомневалась в том, что будет дальше. Первая эйфория развеялась, оставив в голове лишь приятный тихий гул, однако в душе я почувствовала уколы страха. Я по-прежнему боялась этой встречи. Боялась того, как все может для меня обернуться. Может статься, я потеряю всех разом. Джуд окажется в тюрьме за то, что когда-то совершила, а Анджела может меня и не принять.

– Эмма, – говорит она, словно читая мои мысли, – я все эти годы думала о тебе. Никогда о тебе не забывала.

– Это точно, – говорит Ник. Мой отец. Он все время отводит взгляд, как будто я для него – что-то запредельное.

Но Анджела глядит не отрываясь.

– Я думала, в больнице мы в безопасности, – говорит она, – а оказалось, нет. Когда я вернулась из душа, то, едва ступив в палату, почувствовала, что я там одна. Тишина была настолько неестественной, что мне сразу сделалось нехорошо, и я схватилась за дверь, чтобы не упасть. Все было как-то не так – но я еще не знала почему. Я подошла к колыбельке – но там была лишь крохотная вмятинка на белой простынке, показывавшая, где ты лежала. Я сунула руку в колыбель – не веря, что тебя там нет, – и обыскала каждый уголочек, вдруг ты могла каким-то образом там спрятаться. И тогда я в последний раз ощутила твое тепло.

Тут моя мама начинает рыдать.

– Я даже не помню, взглянула ли я на тебя напоследок, прежде чем вышла из палаты, – говорит она сквозь слезы. – Я не должна была оставлять тебя одну.

Потянувшись к ней, я беру в руки ее ладонь. Это первый раз, как мы с ней физически соприкасаемся. Рука у нее мягкая и теплая, и я от души ее пожимаю.

– Это не ваша была вина, – говорю я.

84

Среда, 16 мая 2012 года

Эмма

Две недели спустя я сижу рядом с Кейт и Миком в зале ожидания магистратского суда. Мик, очевидно отдавая дань случаю, нацепил сегодня ужасный заляпанный галстук, а в кармане принес с собой макмаффин с яйцом.

– Проспал немного утром, – объяснил фотограф.

Проглотив наконец последний кусок, Мик сказал Кейт:

– Не волнуйся, я всегда как штык. Пойду-ка выйду к подъезду. Не терпится увидеть его физиономию.

Кейт сегодня в строгом черном костюме и белой блузке. Похожа на администратора похоронного бюро. Она без конца вскакивает с места, чтобы поговорить с детективом-инспектором Синклэйром.

Ее статья обо мне и Анджеле сразу после публикации вызвала кругом невероятный ажиотаж. Кейт пришлось писать обо всем очень аккуратно, объяснила она, не проронив ничего такого, что могло бы выдать в Уилле насильника, и обойдя стороной роль Джуд в этом деле. Там была лишь строчка: «В рамках расследования этого дела полиция арестовала семидесятитрехлетнюю женщину».

– Не хочу быть ответственной за то, что суд над ними вдруг сорвется, – сказала она мне. – У меня будет еще масса времени, чтобы рассказать эту историю целиком.

Через день после того, как мы с Анджелой встретились впервые, The Daily Post разместила большую фотографию нашего воссоединения на первой полосе и еще на трех страницах внутри. Там были фотографии, где мы обвиваем друг друга руками.

Это было первый раз, как мы с Анджелой обнялись. Можно сказать, без Мика мы бы и не решились это сделать.

– Ну же, давайте, – сказал он, когда мы робко замялись друг возле друга, и каждая не решалась первой обнять другую. – Вы этого ждали сорок лет! Обнимите же ее, Анджела!

Мик, казалось, снимал нас целую вечность, но, когда он уже вволю «отщелкался», мы все равно не могли друг друга отпустить.

Джо заплакал, и Кейт, утешая, обхватила его рукой. Все вокруг, казалось, обнимаются.

Однако здесь уже нет места радости. Здесь будет то, с чего начались все мои несчастья – и чем они наконец и закончатся. Я не собиралась сюда приходить, но детектив-инспектор Синклэйр сказал, что Уилл настроен отбиваться до конца. Впрочем, я предполагала, что так оно и будет. При его самонадеянности трудно было ожидать от него чего-то иного. Кейт якобы слышала, как он всю вину пытался свалить на Соэмса. Тем более что лицо Соэмса засветилось на тех фотографиях, и к тому же именно он значится в полицейской базе как сексуальный преступник.

Я не могу позволить, чтобы он думал, будто я отступилась. Потому я и приехала сюда. Чтобы он видел, что я здесь и про него не забыла. Точно призрак Банко[37].

На заседание он прибывает с этаким самодовольным нахальством.

– Я приехал сюда заявить о своей полной невиновности, – говорит он на ступенях суда, старательно рисуясь перед камерой Ника, и бодро заходит в вестибюль.

Чувствуя каждую клеточку своей кожи, точно горю в огне, я встаю с места и гляжу в лицо тому, кто некогда поломал мне жизнь. Он обмирает со страху, и вся его публичная спесь куда-то девается. Передо мной остается просто перепуганный старик.

Джуд здесь нет. С того момента, как ее взяли под арест, она замкнулась от меня, да и вообще от всех. За те дни, что последовали после ее признания, она как будто вся усохла и отказывается от еды.

Пока ее выпустили под поручительство, и при ней находится Барбара. Она присматривает за Джуд – словно вернувшись к той точке, где оборвалась их дружба столько лет назад. Я сказала Джуд, что не испытываю к ней ненависти. Но кажется, это не так. Я все пыталась понять: зачем она выкрала меня из больницы, что ею двигало? Я даже пробовала представить себя в ее шкуре. Но все, что я при этом могла видеть, – это лицо Анджелы, когда она обнаружила, что меня нет. И долгие годы ее немыслимых страданий.

Когда я спросила Джуд, как она могла спокойно жить, зная, через что прошли эти люди, она сказала, что просто заставляла себя об этом не думать.

– У них были и другие дети, – добавила она, словно это ее целиком оправдывало.

Меня сильно подмывало наорать на нее – но в этом не было никакого смысла. Ее, как панцирь, защищает эта полная зацикленность на себе. Уверенность в том, что ей все что-то должны. Чего бы ей ни захотелось, она просто это берет – независимо от последствий, – просто потому, что считает: она это заслужила.

Теперь мне понятно, почему она не моргнув глазом выставила меня из дома. Ей хотелось, чтобы у нее был Уилл. Я при этом являлась лишь косвенным ущербом.

Анджела не желает о ней и говорить. Даже не упоминает ее имя. Она хочет сосредоточиться теперь на будущем, а не на прошлом.

Мы теперь каждый день говорим с ней по телефону, становясь все ближе и ближе, и я уже задумываюсь, стану ли когда-либо называть ее мамой. Пока что я этого не могу.

На следующей неделе я собираюсь встретиться со своими братом и сестрой. Я уже к этому готова, и Анджела очень хочет, чтобы мы познакомились. Мне пока трудно сказать, как они все это воспринимают. Особенно саму меня. Шок от моего внезапного появления в их жизни может сыграть не лучшую роль. Ведь я – пропавшее дитя, доставившее их семье так много горя. Анджела говорит, они очень сильно взволнованы тем, что я нашлась. Но она стремится, чтобы все просто были счастливы, мне же необходимо сейчас все делать по порядку.

Уилл уходит в зал суда, а я сажусь обратно рядом с Кейт, стараясь выровнять дыхание. От нашего противостояния в вестибюле я чувствую в себе приподнятость – и вместе с тем какую-то разбитость. Я вся дрожу от напряжения.

– Вы держались великолепно, – говорит Кейт. – Теперь уже все позади.

Ну, скажем, почти.

85

Вторник, 2 апреля 2013 года

Эмма

После официального допроса в полиции я стала называть ребенка Кэтрин – в конце концов, это все же был человек. Назвала я ее так в честь Кейт. Если б не она, я до сих пор жила бы как в аду.

Пол тоже теперь называет ее Кэтрин. Дать ей имя означает, что мы можем теперь говорить и скорбеть о ней. О моем дитя. Я даже не представляла, как сильно мне его не хватало. Вроде бы эта малютка столь недолго по-настоящему, физически присутствовала в моей жизни – в точности как я у Анджелы, – однако с тех пор она сделалась частью моей жизни. Мое призрачное дитя.

Мне пришлось ждать еще неделю, чтобы узнать, что же намерена предпринять полиция. Позвонил мне насчет этого сам детектив-инспектор Синклэйр. Он сказал, что меня об этом официально известят, но он, мол, все же хочет сообщить, что нет никаких свидетельств того, будто я что-то причинила своему ребенку, и что он рекомендовал дальнейших действий не предпринимать. Сказал, что отнюдь не в интересах общества спустя двадцать семь лет привлекать меня к ответственности за чисто технические правонарушения – то есть за отсутствие регистрации рождения или официального заявления коронеру.

Я попыталась ответить что-то вроде «спасибо», но не смогла вымолвить и слова, и Пол взял у меня трубку, чтобы вместо меня их поблагодарить.

Казалось, что все теперь налаживается, как сказал Пол. Однако мы не могли как полагается проститься с ребенком до завершения судебных процессов.

Джуд судили первой. На самом деле все кончилось, толком даже не начавшись. Было заявление о признании вины, потом заключение психиатра, где говорилось, будто она полностью отдавала себе отчет, что нарушает закон. И наконец, тюремный приговор.

Когда ее уводили из зала, она посмотрела на меня. Но это была уже совсем не прежняя Джуд. От нее будто осталась одна сухая оболочка. Я кивнула, давая понять, что все поняла.

Она просила меня не навещать ее в тюрьме. Мол, это будет слишком огорчительно для нас обеих. Так что вместо этого я пишу ей туда письма.

Потом настала очередь Уилла. Тут все было прямо как в страшной истории. Анализы ДНК, вновь проделанные над крохотными останками моей малютки, подтвердили, что Уилл Бернсайд являлся ее отцом. Впрочем, когда я спросила полицейских, они уверили, что ее праху это ущерба не принесло. Они действовали очень деликатно и с ней, и со мною.

Когда я наконец, уже в январе, предстала перед судом, ноги у меня отчаянно тряслись, но я все равно очень хотела там оказаться. Чтобы дать свои свидетельские показания. Адвокат Уилла обвинил Барбару и меня, будто мы все это выдумали. С поддельным сочувствием он выложил суду мои проблемы с психическим здоровьем и стал утверждать, что мы всего лишь мстительные шлюхи. Использовал он там, конечно, совсем другие слова, но все мы поняли, что он имеет в виду.

– Я совершенно невинный человек, – провозгласил Уилл, когда дали ему слово, будто кнопочкой удаленного пульта мигом включив свою харизму.

– Едва ли вы так уж невинны, – молвил обвинитель. – Вы подтвердили, что имели сексуальные сношения с множеством женщин, включая ваших бывших студенток.

Но Уилл и бровью не повел.

– Все они были добровольные партнеры, – заявил он присяжным, снимая очки. – Но порой случается, что женщины домогаются тебя сами, а потом, если ты не отвечаешь на их письма и никак не поддерживаешь связь, берут и подают на тебя в суд.

– Однако среди них, профессор Бернсайд, были не только женщины, но и совсем девочки, – сказал обвинитель. – Мисс Мэссингхем тогда было четырнадцать, не так ли?

Этого он отрицать не мог. Кэтрин уже поведала суду свою историю.

– Те, с кем я занимался сексом, сами этого желали, – сказал Уилл, пытаясь заглянуть в глаза присяжным. – Они сами о том просили.

– Трудно об этом просить, профессор, когда тебя одурманили наркотиками, – заявил обвинитель.

– Тогда было совсем иное время. В мире было гораздо больше секса. Шли эксперименты с препаратами…

Но он наверняка уже понял, что обречен на поражение. Присяжные еще о том не знали, но Алистер Соэмс уже признался в своем соучастии и во всех подробностях изложил следователям, как они использовали «Рогипнол». Тот приятель, что доставал им «снадобье», давно уже помер, как сказал мне инспектор Синклэйр. От случайной передозировки. Ну, как говорится, что посеешь…

Когда присяжные удалились, суд аннулировал залог, и Уилла увели в изолятор в подвале здания суда ожидать вердикт присяжных. Для него это был скверный знак. Вернувшись, он долго слушал, как председатель коллегии присяжных раз за разом объявлял: «Виновен!» Потом во всеобщей тишине был оглашен приговор к пожизненному сроку. Когда все поднялись с мест, провожая суд, Уилл посмотрел на меня, и взгляд его был полон дикой ненависти.

Я же просто отвернулась. Для меня он уже был совсем ничем.

86

Понедельник, 1 апреля 2013 года

Эмма

На похоронах мы были втроем. Я, Анджела и Кейт. Таково было мое желание. Пол и мой отец Ник ждали нас дома.

В бюро похоронных услуг мне помогли выбрать гроб для ребенка. Для моего крохотного дитя. Маленький, плетенный из вербы гробик, к которому прикрепили простенькую табличку с именем: «Кэтрин Мэссингхем».

Я решила устроить ей похороны как полагается, но для меня невыносима была сама мысль положить ее обратно в холодную землю. Тогда Анджела предложила ее кремировать и потом вместе развеять пепел. Мне понравилась идея, что прах моей дочурки унесет ветер, и мы в итоге договорились, когда все закончится, отвезти ее на побережье в Дорсет.

Ожидая своей очереди в крематории, мы держались за руки. Перед нами шли пышные похороны, с морем цветов и распорядителями в цилиндрах и во фраках точно на свадьбе.

От катафалка я отказалась: я подумала, что так моей малютке будет слишком одиноко ехать в последний путь. А потому распорядитель привез ее просто в машине и бережно вручил мне. Она оказалась почти невесомой, и я сразу мысленно перенеслась в наш сад, вспомнив, как держала тогда тот магазинный пакет – подальше от себя, точно он был отравлен ядом. Это было уже двадцать семь лет назад. Давным-давно – хотя казалось, будто все это произошло только вчера.

Мужчина с цилиндром под мышкой вышел вперед, и мы последовали за ним в часовню. Моя мать и я, в последний раз несущая в руках свое дитя.

Сноски

1

Имеется в виду фабрика из популярного британского «мыльного» телесериала «Улица Коронации», стартовавшего еще в 1960 году. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Олд-Бейли – традиционное название Центрального уголовного суда, расположенного в центре Лондона.

3

5 английских фунтов – это 2,27 кг.

4

Здесь имеется в виду известное стихотворение Р. Киплинга из сборника «Казарменные баллады» (1892 г.) «О дамах» («The Ladies»): «Хоть полковничья леди, хоть Джуди О’Грэди – под платьями все равны» (пер. Георгия Бена).

5

Шприцер – это коктейль из белого вина и содовой в соотношении 2:1.

6

Шенди (биттер– или лагер-) – смесь простого пива с имбирным или с лимонадом.

7

Mea culpa (лат.) – моя вина.

8

Леонард Коэн (1934–2016) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен, зачастую эмоционально перегруженных и со сложными тяжеловесными текстами.

9

Имеется в виду нашумевшая в ту пору книга Мэрилин Бендер «Прекрасные люди» («The Beautiful People»), вышедшая в 1967 году в издательстве «The New York Times», в которой выставлялся напоказ скандальный мир светского общества.

10

Уолтер Митти – главный герой кинокомедии Нормана Маклауда «Тайная жизнь Уолтера Митти» (1947) по одноименному рассказу Джеймса Тербера. Рассеянный и трусоватый, маленький человечек, в своих фантазиях превращающийся в решительных персонажей приключенческой и любовной беллетристики, которую он вынужден читать по долгу службы.

11

«Человек с белым фургоном» (White van man) в Великобритании символизирует самого ужасного водителя на дороге – водителя мелкокоммерческого транспорта, отличающегося агрессивным и хамским поведением.

12

«Избавление» – триллер режиссера Джона Бурмена (1972) по роману Джеймса Дикки.

13

Джереми Паксман (род. 1950) – британский телеведущий, работающий на канале Би-би-си, известный своим безжалостно-напористым и дотошным стилем интервьюирования.

14

Майский бал – бал, устраиваемый в каждом из колледжей Кембриджского университета по окончании учебного года. Изначально «майская неделя» проводилась перед экзаменами, но теперь, несмотря на название, бал устраивается в июне после экзаменов.

15

Jackie – еженедельный британский журнал для юных девушек, издававшийся в 1964–1993 гг.

16

Имеется в виду телеверсия канала NBC, снятая по детской книге швейцарской писательницы Йоханны Спири (1880) и вышедшая на экраны в 1968 г.

17

Район Вулвич известен тем, что некогда там существовала Королевская военная академия (1741–1939 гг.) и располагался крупнейший королевский оружейный завод «Арсенал», закрытый в 1967 г. и вплоть до 1994 г. считавшийся военным объектом.

18

Гудвуд – место проведения ежегодных (с 1993 г.) гонок «Фестиваль скорости» с участием исторических автомобилей.

19

Coup de foudre – букв. «удар молнии», любовь с первого взгляда (фр.).

20

Офицеры по связям с семьей – это специально обученные сотрудники британской полиции, через которых происходит все взаимодействие следственной группы с семьей потерпевшего в особо тяжелых случаях: при расследовании убийств и похищений.

21

Кингс-роуд – легендарная в истории британской моды улица, в 60-х ориентировавшаяся на особый социальный слой – «золотую» молодежь, столичный бомонд и знаменитостей.

22

Брайан Джонс – основатель The Rolling Stones, гитарист, мультиинструменталист и бэк-вокалист группы, погиб 3 июля 1969 года. Упомянутый в романе концерт в Гайд-парке состоялся 5 июля.

23

NCT (National Childbirth Trust), «Национальный фонд по родовспоможению» – британская благотворительная организация, оказывающая информационную и моральную поддержку женщинам, начиная с беременности и заканчивая первыми годами родительства. Основана в 1956 году Прунеллой Брайенс, активно продвигавшей идею естественных (или «природных») родов.

24

Именно таким, в устах Горацио, был взор явившегося ему призрачного отца Гамлета.

25

«Шпоры» – одно из прозвищ английского профессионального футбольного клуба «Тоттенхем Хотспур» из Лондона, выступающего в Премьер-лиге и традиционно люто соперничающего с ближайшим своим соседом «Арсеналом».

26

«Бригада мальчиков» – международная христианская молодежная организация с элементами военизации, созданная в 1883 году в Глазго. Прототип скаутского движения, гитлерюгенда и пр.

27

Студия «Илинг» – старейшая киностудия Великобритании, действующая с 1931 г. До 1955 г. специализировалась на черных комедиях, а впоследствии снимала телесериалы, продолжавшие ту же традицию мрачного юмора.

28

Айзек (Исаак) Питман (1813–1897) – британский ученый-фонограф и религиозный деятель, изобретатель одной из самых распространенных в XIX веке систем стенографии, названной в его честь «скоропись Питмана».

29

Melanzane alla parmigiana – знаменитая в Италии сицилийская запеканка из баклажанов.

30

Десмонд Туту (род. 1931) – борец с апартеидом, один из наиболее известных активистов в борьбе за права человека. Удостоенный как раз в пору юности героинь, в 1984 году, Нобелевской премии мира.

31

Анита Экберг (1931–2015) – шведская фотомодель и актриса. В широкополой шляпе она предстает в роли Сильвии в фильме Ф. Феллини «Сладкая жизнь» (1960), принесшем актрисе наибольшую известность.

32

«Оксфам» – международная благотворительная организация, существующая, в частности, за счет сети магазинов, продающих подержанные вещи.

33

Wham! – дуэт Джорджа Майкла и Эндрю Риджли, пользовавшийся огромным успехом в середине 80-х.

34

«Охотники за удачей» – остросюжетный роман американского писателя Гарольда Роббинса «The Carpetbaggers» (1964), в русском переводе также известный как «Ловцы удачи» и «Карпетберггеры».

35

Имеется в виду эротический бестселлер Эрики Джонг «Страх полета» (1973).

36

Группа «Рассел» – элитная группа взаимодействия двадцати четырех престижных университетов Великобритании.

37

Имеется в виду персонаж трагедии У. Шекспира «Макбет» (1606).

Content

Фиона Бартон
Дитя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

Сноски