Арчибальд Кронин

Песенка в шесть пенсов и карман пшеницы

Сборник

A. J. Cronin

A Song of Sixpence

A Poketfull of Rye

© A. J. Cronin, 1964

© A. J. Cronin, 1969

© И. Куберский, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство Иностранка®

* * *

Песенка в шесть пенсов

[1]

Глава первая

К шести часам вечера дом наполнялся ожиданием, проясняя долгий, полный смутных грез день. Когда я вошел в гостиную, моя мама, занятая на кухне готовкой ужина, начала петь. Это было что-то о дочери мельника, которая умерла с горя. Она пела эти грустные шотландские песни так живо и с такой непосредственной радостью, что они казались веселыми. Чтобы посмотреть в окно, я встал на пуфик. Хотя на следующей неделе я должен был пойти в школу, мне все еще требовался пуфик.

Дорога к деревенской станции была пустой, если не считать собаки Макинтоша, спящей в тени сикоморы перед кузницей. За станцией, с ее клумбами турецкой гвоздики и желтой кальцеолярии, простиралась широкая полоса безлюдного берега; и, кроме того, эстуарий[2] Клайда оживлял в настоящий момент белотрубный колесный пароход, идущий вниз по течению от Брумило. Но вот кто-то обозначился на дороге, не тот, кого я ждал, но все же друг, и в самом деле, мой единственный друг Мэгги, или, как ее совершенно несправедливо звали «плохие» мальчишки, Безумная Мэгги, большая неуклюжая девочка тринадцати лет, увешанная бидонами с молоком от фермы Снодди, – она продиралась через прутья опущенного шлагбаума на железнодорожном переезде. Это был самый короткий путь, пользоваться которым мне строго запрещалось; я с упреком смотрел, как она тащится по дороге, начиная свой вечерний молочный обход. Минуя наш дом, один из четырех маленьких особняков, стоявших в ряд, она увидела меня у окна и под тупое бряканье бидонов махнула рукой в знак приветствия.

Только я начал махать в ответ, как услышал пронзительный свисток паровоза. Я тут же перевел взгляд и увидел шлейф пара, под которым медленно полз по рельсам на повороте темно-бордовый змей. Как бы с трудом переводя дыхание, он пыхал на платформу. В 1900 году у деревни Арденкейпл останавливались только самые медленные поезда Северо-Британской железной дороги.

Как это иногда случалось, мой отец был единственным пассажиром, который выходил здесь. Он шел энергичной поступью человека, любящего возвращаться домой, – полная жизни фигура, в которой даже на таком расстоянии безошибочно читалось своеобразное чувство стиля. На нем были коричневый костюм и темно-коричневые туфли, коричневая шляпа-котелок с загнутыми кверху полями и короткое палевое пальто. Когда он приблизился, собака подняла голову и, не зная предрассудков деревни, приветственно взметнула пыль хвостом. Затем с нарастающим ознобом приятного предвкушения я увидел пакет у отца в руках. Довольно часто после посещения клиентов в Уинтоне он приносил домой мне и матери на ужин нечто неизменно вызывавшее наш восторг: может, несколько гроздей винограда от Кольмара, или кусок лосося от Тэя, или даже кувшин кантонского зеленого имбирного напитка, – экзотические дары, вроде как указывающие на то, что отец и сам не прочь отведать чего-нибудь этакого, что, конечно же, выходило далеко за рамки скромных стандартов нашей повседневной жизни; приподняв бровь и небрежно распаковывая эти дары, он тайком наслаждался нашими вопрошающими взглядами.

Дверь со стуком открывалась, и мама, сорвав с себя фартук, бежала встретить и обнять его, какового действия я не одобрял, хотя оно неизменно повторялось. Отец снимал пальто и вешал его на плечики – он всегда был аккуратен со своей одеждой, – затем входил на кухню, несколько отстраненно приподнимал меня и опускал. Мама ставила суп на стол. Это был шотландский мясной бульон – блюдо, которое особенно любил отец, но из которого, если бы позволили, я бы ел только горох, выложив его для начала вкруговую по краю тарелки. Затем подавалась вареная говядина. Против местного обычая – и это было лишь одним из наших многочисленных нарушений строгих правил местной общины, в которой мы жили, – наша основная еда приходилась на вечер, так как у отца, проводящего весь день на ногах, редко бывала возможность перекусить чем-то бо́льшим, чем сэндвич. Между тем с настроем, который мне показался необычным, даже слегка напряженным, он медленно разворачивал свой пакет.

– Ну, Грейс, – сказал он, – все решилось.

Мама перестала наливать бульон и побледнела:

– О нет, Конор!

Он посмотрел на нее с улыбкой, ласковой, но ироничной, и коснулся кончиков своих коротких светлых усов.

– Сегодня у меня была заключительная встреча. Я подписал контракт с Хагеманном. Вечером он отправляется пароходом в Голландию.

– О Кон, дорогой, это невозможно…

– Сама посмотри. Вот первый образец. Перед твоими глазами.

Он поставил на стол круглый стеклянный контейнер, спокойно сел, принял тарелку из ее услужливых рук и взял ложку. Я подумал, что мама, как это ни невероятно, вот-вот заплачет. Она без сил опустилась на стул. Смутно представляя себе, что произошло нечто ужасное, какая-то катастрофа, грозящая нарушить мир моего дома, я не мог оторвать глаз от этой круглой стеклянной бутылки. В ней был желтоватый порошок, а снаружи – этикетка с отпечатанным на ней красно-сине-белым флагом. Мама взяла себя в руки и подала мне суп.

– Но, Конор, – умоляюще сказала она, – у тебя же все так хорошо с Мерчисонами.

– Ты хочешь сказать, что я хорошо послужил им.

– Конечно. Опять же, они такие порядочные люди.

– Я ничего не имею против Мерчисонов, моя дорогая Грейси, но я устал снашивать каблуки на продаже их муки. Я отдал им добрых пять лет своей жизни. Притом что они были честными со мной. На самом деле это старый Мерчисон посоветовал мне взять агентство.

– Но, Конор, у нас ведь теперь все так хорошо… и так безопасно.

Отец снова поднял бровь, но не по поводу винограда от Кольмара. Эта таинственная бутылка наверняка должна была быть бомбой.

– Мы так никуда и не двинемся, оставаясь в удобстве и безопасности. А теперь будь паинькой, поешь, о деталях я расскажу позже.

Он наклонился к ней и похлопал ее по руке.

– Я слишком расстроена.

Мама встала и подала на стол вареную говядину.

Не заметив, что я так и не притронулся к бульону, она без всяких упреков убрала мою тарелку. Отец, с неизменно самоуверенным видом, спокойно и элегантно резал говядину. Худощавый, рыжеволосый, кареглазый, с теплым цветом лица и белозубой улыбкой под подкрученными усами, он был красивым мужчиной. Я смотрел на него с восторгом и часто был более чем впечатлен его дерзкими выходками, которые он совершал и глазом не моргнув. Но с моей стороны это не было любовью в полном смысле слова. Мое сердце принадлежало исключительно матери. Мягкий, робкий, вечно везде последний из-за своих болезней, начиная со свинки и кончая дифтерией, – до сих пор помню вкус карболового глицерина, которым доктор Дути смазывал мне горло, – связанный благодаря особым обстоятельствам нашей жизни тесными эмоциональными узами с матерью и нашим домом, я абсолютно заслуживал этот прискорбный эпитет: маменькин сынок. Однако и кто бы не стал им с такой матерью – тогда ей было не более двадцати четырех лет: невысокая и ладная, правильные черты лица, мягкие каштановые волосы, генцианово-голубые глаза и та естественная грация во всех движениях, которая, по моему детскому разумению, как бы и объясняла ее имя[3]. Но прежде и больше всего меня держал в плену ее взгляд, в котором были доброта и благость.

Теперь, подперев рукой подбородок, она слушала отца, который в единственном числе творил свой праведный суд над говядиной.

– Ты должна признать, – убежденно говорил он, – что я не мог упустить этот шанс… горчица, спасибо тебе, дорогая… Мы находимся накануне революции в хлебопекарной индустрии. Старомодному методу закваски приходит ко-нец, конец. – Когда отец хотел быть внушительным, он часто для начала произносил слово по слогам.

– Но, Конор, у нас ведь отличный хлеб!

Отец, с удовольствием жуя, покачал головой:

– Ты не знаешь, как часто я видел скисшую закваску. Которая пузырится из бочек. И целая партия хлеба полностью испорчена. Уничтожена. Просто одна пена дистиллятора. Новый процесс сделает хлеб дешевле и лучше. Все пойдет как надо. Подумай о такой перспективе, Грейс, с моими-то налаженными связями. Да ведь я знаю каждого пекаря на Западе. Я буду первым в этой области. И притом работая на себя.

Мама продолжала свое:

– Ты вполне уверен в мистере Хагеманне?

Отец кивнул, с полным ртом:

– Такой не подведет. Я могу импортировать у него из Роттердама на самых выгодных условиях. Кроме того, он дал мне авансом половину всей суммы для старта. Разве дал бы, если бы не полагался на меня?

В глазах мамы возник слабый свет доверия, и на лице ее – выражение робкой надежды. По окончании ужина она не встала, чтобы убрать со стола. Отец не последовал обычной привычке уделить мне полчаса – это гибкое время часто становилось растяжимым из-за моей назойливости, – прежде чем я отправлялся в постель. Не считая короткой прогулки перед сном, отец по вечерам не покидал дом. После долгого дня, проведенного в обществе людей, являвшихся его друзьями, отец, похоже, предпочитал побыть, как он говорил, у собственного очага. Кроме того, у него не было никаких причин выходить. Хотя у него были знакомые среди местных, он никогда не искал встреч в деревне, тем более каких-то дружб. Арденкейпл был для него, да и для всех нас, враждебным лагерем.

Наше вечернее общение было отчасти образовательным – именно он научил меня буквам алфавита, и он же потом поручал мне вычитывать, к нашей обоюдной выгоде, информацию из его любимого альманаха «Энциклопедия Пирса»[4], и, однако, в основном, по причине моих болезней, он старался просто развлекать меня. Обладая поразительно богатым воображением, он придумывал и рассказывал целые серии увлекательных приключений, в которых юный герой точно моего возраста, маленький и довольно хрупкий, но чуть ли не до невероятия смелый, демонстрировал чудеса храбрости, совершая подвиги в тропических джунглях или на пустынных островах среди первобытных племен и дикарей-людоедов, причем время от времени отец вставлял замечания, адресованные моей маме, которые обычно были связаны с естественным видом и облачением темнокожих женщин племени и которые, притом что я меньше всего понимал их значение, заставляли ее смеяться.

Однако сегодня вечером, поскольку родители продолжали свой разговор, я понял, что мне не светит перспектива быть принесенным в жертву на людоедском празднестве, и, встретив взгляд отца, когда он сделал паузу, я тоном обиженного и всеми забытого внезапно спросил:

– А что там в бутылке?

Он улыбнулся с необычной доброжелательностью:

– Это дрожжи, Лоуренс. Точнее, королевские голландские дрожжи Хагеманна.

– Дрожжи? – в недоумении повторил я.

– Именно так. – Он с достоинством кивнул. – Живое вещество, состоящее из бесчисленных живых клеток. Да, сама сущность жизни, можно сказать, организм, который растет, набухает, превращает крахмал в сахар, сахар в спирт и углекислый газ и таким образом заквашивает состав нашей жизни. Изготовлены, – вдохновенно продолжал отец, – в минеральном сахарно-солевом растворе – вот что такое мои королевские голландские дрожжи; современная технология, намного превосходящая метод зернового сусла, дает уникальную возможность для внедрения совершенно нового процесса, который в корне преобразует хлебопекарную индустрию Шотландии.

Отец говорил таким тоном, будто это он сам изобрел дрожжи, и я еще долго считал, что так оно и есть. Его явно подготовленное выступление оставило меня безмолвным. Мама, казалось, тоже нашла подобный пафос чрезмерным или, по крайней мере, достаточным для меня в настоящий момент. Она встала и, хотя часы на каминной полке уверяли меня, что еще далеко не мое время, непререкаемо объявила, что мне пора спать.

Обычно это был длительный процесс, затягивавшийся благодаря тому, что я находил сотню причин, чтобы удержать маму, и усложнявшийся всеми видами предрассудков и уловок, придуманных мною для самозащиты, которые, хотя и недостойны перечисления, можно себе представить по первому действию, когда следовало убедиться, что под моей кроватью не прячется боа-констриктор (удав обыкновенный). Однако сегодняшнее явление дрожжей отвлекло меня от моих церемоний и крайне обидным образом сократило все мои ухищрения.

Даже когда я уже был в постели и мама пожелала мне спокойной ночи, оставив, как положено, приоткрытой мою дверь, эта странная субстанция, таинственно вторгшаяся в наш дом, продолжала брожение в моем сознании. Я не мог заснуть. Лежа с закрытыми глазами, я видел дрожжи, работающие в колбе, – они пузырились и пенились, пока не взрывались, превращаясь в пухнущее желтое облако, которое нависало над нашим домом, принимая форму джинна из бутылки в одной из историй моего отца. Мне было не по себе. Было ли это предвидением какого-то странного образа будущего?

Хотя они и говорили тихо, возобновившаяся беседа родителей доходила обрывками из-за незакрытой двери в мою узкую спальню. Время от времени я слышал впечатляющие и тревожные фразы: «подальше от этой проклятой деревни»… «займись снова музыкой»… «он бы поехал в Роклифф, как Теренс»… И наконец, уже почти засыпая, я услышал, как отец заявил своим самым серьезным и решительным тоном:

– Подожди, Грейси, мы им покажем… бьюсь об заклад, что они больше не смогут так относиться к нам. Однажды они помирятся с тобой. И скоро.

Глава вторая

Сколько недель я страстно желал пойти в школу – это приключение, в сияющих красках расписанное моим отцом, откладывалось лишь из-за моей подверженности самым распространенным микробам. Но теперь, когда день настал, меня охватила паника. Пока мама наводила последний глянец, застегивая мне пуговицы на новых синих брюках из саржи и одергивая вязаный джемпер, я со слезами на глазах умолял ее не отпускать меня. Она рассмеялась и поцеловала меня.

– С Мэгги у тебя все будет в порядке. Смотри, вот твой новый ранец для учебников. Надень его, как настоящий мальчик.

Ранец, хотя и пустой, действительно поддержал меня. Я почувствовал прилив сил, однако чуть не подпрыгнул от внезапного стука в дверь.

На пороге стояла Мэгги, со своим обычным выражением, смиренным и приниженным, – спутанные локоны падали ей на глаза, взгляд которых был таким же туповатым, но трогательным, как у скота-молодняка горной Шотландии. Она была дочерью деревенской прачки, известной растрепы, от которой давно убежал ее муж и которая, оплакивая участь своего брошенного чада, сделала из Мэгги рабочую лошадку. Мэгги, одетая в старую, подрезанную снизу твидовую юбку, которую дала ей моя мама, с заштопанным на одном колене чулком, едва ли казалась со стороны хотя бы мало-мальски грациозной. Далеко не глупая, но, что называется, себе на уме и с тяжелым угрюмым характером, свидетельствовавшим о чрезмерном труде и дурном домашнем обращении, она подвергалась безжалостной травле со стороны деревенских мальчишек, кричавших «дура Мэгги» и все же опасавшихся ее, потому что у нее была крепкая рука, метко бросавшая собранную на берегу круглую гальку, которую Мэгги носила в кармане. Но для меня она была и наперсницей, и наставницей. Я действительно доверял ей, как и моя мама, которая любила Мэгги и всячески поддерживала ее. Несмотря на ее многочисленные обязанности – после школы редко кто видел ее без узла с бельем или без доспехов из молочных бидонов, которые после обхода она должна была начисто отмыть на ферме, прежде чем приступить к последнему своему заданию: покормить кур, – она была во время долгих летних каникул кем-то вроде моей няньки, забирала меня днем на прогулку в те дни, когда я в очередной раз выздоравливал. Мы совершали наше любимое паломничество вдоль берега, минуя по пути одинокий заброшенный коттедж со ржавой решеткой для вьющихся растений, именовавшийся Роузбэнком, где, как оказалось, к моему вечному позору, я и родился. Как столь важное событие могло произойти в столь печальном здании, уразуметь я не мог, но, по-видимому, это было так, поскольку, когда мы проходили мимо Роузбэнка, Мэгги принималась в страшных, но убедительных деталях описывать, несомненно со слов своей матери, мое прибытие в сей мир темной и безотрадной ночью накануне субботы, дня отдохновения, когда шел дождь и был такой высокий прилив, что мой отец, отчаянно искавший доктора Дати с его маленькой черной сумкой, едва добрался до деревни.

– И хуже того, – Мэгги обращала на меня сочувственный взгляд, – ты пришел в этот мир не тем концом.

– Не тем концом! Но как это, Мэгги?

– Не головой вперед. Ногами вперед.

– Это плохо, Мэгги? – окаменев, спрашивал я.

Она мрачно кивала в подтверждение.

После этого унизительного разоблачения Мэгги взбадривала меня, уводя вдоль устья к скалам Эрскин, где, наставляя ничего не рассказывать маме, которая была бы потрясена, услышав, что ее любимое, но испорченное чадо травит свой желудок такой «гадостью», мы собирали свежие мидии, которые она жарила на костре из плавника, и они становились сладкими, как орехи. Новизна этой пищи уже сама по себе радовала меня, поскольку я был в каком-то смысле пресыщен; но для Мэгги, увы, недоедающей, это было желанной подкормкой, а затем, сняв свои стоптанные ботинки и длинные черные чулки, один из которых, хоть и заштопанный, был обычно с дыркой, она входила в серые воды залива и, шаря ступнями в илистом песке, нащупывала и раскрывала маленькие рифленые белые ракушки, сырое и дрожащее содержимое которых и поглощала на десерт, как устриц.

– Но они ведь живые, Мэгги, – протестовал я в смятении от боли, которую, должно быть, испытывали под ее острыми зубами эти невинные двустворчатые моллюски.

– Они ничего не чувствуют, – спокойно заверяла меня она. – Если ты быстро их раскусишь. А теперь поиграем в магазин.

Мэгги придумывала всевозможные игры и владела всеми местными ремеслами. Она могла делать свистки из ивы, плести замысловатые коврики из соломы, к чему мои пальцы были совершенно не приспособлены, и волшебным образом складывала из бумаги маленькие плотные кораблики, которые мы пускали по ручью Джелстон. Она также умела петь и хрипловатым, но мелодичным голосом исполняла для меня самые популярные песенки, такие как «Прощай, Долли Грей» и «Жимолость и пчела».

Но из всех наших игр Мэгги больше всего любила играть в «магазин» – вот что ей никогда не надоедало. Когда мы, порыскав, выставляли на берегу все разнообразие наших находок – осколки раковин, семена дикого укропа, головки репейника и морские гвозди́ки, кучки белого песка, морские водоросли с пузырьками воздуха, мраморные камешки, – каждая из которых представляла собой отдельный товар, Мэгги становилась полным достоинства и важности продавцом, а я покупателем. При этом Мэгги, столь бедная и презренная, обретала уверенность и чувствовала себя чуть ли не богачкой. С гордостью хозяйки оглядывая сокровища своего магазина, перебирая набор прекрасных продуктов – чай, сахар, кофе, муку, масло, ветчину и, конечно же, белое в черную полоску мятное драже, – она забывала дни, когда ей приходилось утолять голод солоноватыми моллюсками, сырой репой с одного из полей Снодди или даже кожицей плодов шиповника и боярышника, что мы называли «подножным кормом».

Мы были счастливы вместе, и я чувствовал ее любовь ко мне, пока, внезапно подняв глаза во время нашей игры, не натыкался на ее обращенный на меня удивленный взгляд человека, которого постоянно притягивает какая-то странность. Я знал, что́ затем должно последовать, поскольку полуозадаченным-полусоболезнующим тоном она заявляла:

– Вот гляжу я на тебя, Лори, и до сих пор не могу поверить. Я имею в виду, ты так мало, ты почти совсем не отличаешься от нас. И твоя мать и отец тоже, они такие милые, что ты даже себе не представляешь.

Я опускал голову. Мэгги, в своей грубоватой добродушной манере, снова раскрывала одну из потаенных мук, которые омрачали мои ранние годы, в чем пора без дальнейших обиняков признаться. Я был, увы, католиком. Мальчик, привязанный за руку и за ногу к скрежещущей колеснице папы, несчастный служка Блудницы[5], зажигатель свечей и ладана, потенциальный целовальщик большого пальца святого Петра. Мало того, мои родители и я были единственными последователями этой оскорбительной религии и, что еще хуже, единственными, кто когда-либо поселялся в этой неколебимо, исключительно правоверной протестантской деревне Арденкейпл. В этом тесном маленьком сообществе мы были столь же неуместны, как если бы были семьей зулусов. Мы были такими же изгоями.

Каково бы ни было отношение к моему отцу местной публики, которую он охотней дразнил, чем умирял, на себе я не испытывал ничего, кроме явного сочувствия или даже дружеского любопытства по поводу нашей странности. Тем не менее в понедельник утром, когда я столкнулся с перспективой школы, вышеупомянутая проблема сыграла свою роль в том, что я упал духом. И когда, после финальных увещеваний со стороны мамы, Мэгги крепко сжала мою руку и мы отправились по дороге в деревню, я был в смятении. Мы прошли мимо кузницы, откуда заманчиво пахло жженым копытом – это подковывали лошадь, – но я даже не остановился посмотреть. Не увидел я и окон деревенской лавки, к которым любил прижиматься носом, изучая богатые россыпи разных леденцов, мятных шариков, «слим джимов»[6] и яблочных пирогов. Это был мучительный путь, еще более болезненный из-за того, что Мэгги вполголоса рассказывала о страшных наказаниях, которым подвергает учеников директор школы мистер Рэнкин – она дала ему прозвище Пин[7].

– Он калека, – с сожалением продолжала она, покачав головой. – И неудавшийся священник. Ни то ни се! Но он кошмар с хлесталкой[8].

Хотя мы шли медленно, однако вскоре оказались возле школы.

Это было маленькое старое здание из красного кирпича, с открытым двором и убитой каменистой землей, и, если бы не Мэгги, мне, конечно, следовало удрать. На поле для игр шло нечто подобное сражению. Мальчишки носились туда-сюда, боролись, кричали, пинались и дрались; девочки крутили скакалки, подпрыгивали и повизгивали; летали сорванные с голов кепки, подбитые гвоздями ботинки скользили и царапали камни, высекая из них настоящие искры, от шума и гама можно было оглохнуть. И самый крупный из «плохих» мальчишек, вдруг заметив меня, испустил дикий и душераздирающий вопль: «Гляньте, хто тут! Крошка папа!»

Это внезапное возведение на престол Ватикана ничуть меня не вдохновило – все замерло у меня внутри от дурных предчувствий. Еще секунда, и я буду окружен толпой рвущихся получить от меня нечто большее, чем апостольское благословение. Но от этой и других напастей меня защищала Мэгги, расталкивая толпу воинственно выставленными острыми локтями, пока внезапно не раздался звон, пресекший этот гвалт, и на крыльце не появился школьный учитель с колоколом в руке.

Несомненно, это был Пин, его правая нога была деформирована и прискорбно короче другой – ее поддерживал двенадцатидюймовый стержень, прикрепленный к странному маленькому ботинку железным стременем, покрытым снизу резиной. К моему удивлению, учитель не вызвал у меня никакого страха. Несмотря на свои внезапные взрывы гнева и холерическую стукотню костяшками пальцев по столу, он, по сути, был мягким, заурядным, сломленным человечком лет пятидесяти, в очках со стальной оправой и с остроконечной бородкой, всегда в одном и том же куцем черном лоснящемся пиджаке (целлулоидный воротничок и черный галстук, завязанный на вечный узел), в молодости учился на священника, но из-за своего уродства и склонности к заиканию не раз терпел поражение в пробных проповедях и в конце концов стал печальным примером этой в высшей степени шотландской неудачи, где ничто не могло быть хуже провала на ниве священства.

Однако до него меня не довели. Оторвавшись от основного турбулентного потока, Мэгги наконец передоверила меня помощнице учительницы начального класса, где мне, как и примерно двадцати другим, гораздо моложе меня, дали грифельную доску и посадили на одну из передних скамеек. Мне уже полегчало, так как я узнал нашу учительницу – приятную девушку с теплыми карими глазами и обнадеживающей улыбкой – одну из двух дочерей мистера Арчибальда Гранта, который держал лавку. Ее младшая сестра Полли никогда не отказывала мне в карамельке, когда по поручению мамы я ходил в лавку.

– А теперь, дети, я рада видеть вас после каникул и приветствовать новых учеников, – начала мисс Грант, и я затрепетал, воображая, что ее улыбка обращена ко мне. – Поскольку леди Мейкл нанесет сегодня утром свой обычный дневной визит в школу, я ожидаю, что вы все будете вести себя как подобает. Теперь я буду называть имя каждого, а вы отвечайте – мне нужно заполнить классный журнал.

Когда она произнесла «Лоуренс Кэрролл», я, подражая остальным, ответил: «Здесь, мисс», что, однако, прозвучало настолько неуверенно, будто я сомневался в своей собственной подлинности.

Тем не менее ответ был принят, и после того, как все мы назвались и мисс Грант занесла нас в большую книгу, лежащую у нее на столе, она раздала нам задания. Класс был разделен на несколько групп по уровню подготовки. Вскоре одна группа бубнила таблицу умножения, еще одна списывала с классной доски на свои грифельные доски задания по арифметике, а третья боролась с прописными буквами алфавита. Все это показалось мне таким детским лепетом, что мои прежние опасения начали таять, сменяясь покалывающим осознанием собственной значимости. Какие же они младенцы, если не могут отличить Б от Д! И кто среди этих старших мальчиков погружался, как я, в тайны «Энциклопедии Пирса» с изображением странника на фронтисписе, заявлявшего, что в течение пяти лет он не пользовался никаким другим мылом? Окруженный такими свидетельствами малолетнего невежества, я почувствовал превосходящую силу своих познаний, оригинальность моего нового наряда; мне хотелось, чтобы тут засверкали мои таланты.

Грифельным карандашам недолго пришлось скрипеть, так как дверь распахнулась и последовала команда:

– Встать, дети!

Когда мы с грохотом поднялись, появился Пин и почтительно ввел в класс чопорную, напыщенную, расфуфыренную маленькую даму с таким выдающимся и агрессивным бюстом, что вкупе с пучком перьев на ее шляпе это придавало ей явное сходство с голубем-дутышем. Я смотрел на нее со страхом и почтением. Леди Мейкл была вдовой производителя корсетов в Уинтоне, который под безупречным, но интригующим лозунгом «Дамы, мы используем только самый прекрасный натуральный китовый ус» (такие лозунги были расклеены на щитах каждой железнодорожной станции – эта реклама была для меня не менее интересна, чем «Они нам нужны, как любовь и доверье, – Пиквик, Сова и Уэверли перья»[9]) сколотил немалое состояние, а затем, спустя годы, как мэр Ливенфорда, был пожалован в рыцари, каковое звание подвигло его купить большие владения в окрестностях Арденкейпла и удалиться на покой. Здесь на досуге он предавался своему любимому занятию – выращиванию орхидей и тропических растений, тогда как его супруга не теряла времени даром, возлагая на себя обязанности и утверждаясь в правах хозяйки усадьбы, хотя, при ее простецких манерах и промахах в основных оборотах шотландской речи, она не была леди от рождения, в чем спокойно признавалась. Тем не менее леди Китовый Ус, как ее называл мой отец, была достойной женщиной, щедрой к Арденкейплу – она подарила деревне сельский клуб – и благотворительницей для всей округи. Кроме того, у нее было характерное мрачное чувство юмора и сильные перепады настроения, поскольку, помимо того что она поставила своему горько оплаканному мужу великолепный надгробный камень, изобилующий множеством страшноватых урн, она искренне поддержала и действительно прославила коллекцию орхидей, которую он собрал, до того как почил. Это может показаться странным, но в то время я ни разу и словом не обмолвился со столь высокопоставленной особой, хотя имел все основания быть знакомым с ее широко раскинувшимся поместьем, с лесами и рекой, аллеей длиной в милю, что вилась через парк между гигантскими рододендронами к большому дому с огромным зимним садом рядом с ним.

– Садитесь, дети. – Она подалась вперед. – В этой комнате очень душно. Откройте окно.

Мисс Грант поспешно исполнила просьбу, в то время как ее светлость, устремив на нас грозный взгляд, совещалась с Пином, который, наклонившись и отставив назад свою позванивающую деформированную конечность, таким способом полусокрыв ее – вскоре я увидел, что это была его обычная поза, – послушным шепотом выражал согласие. Затем она обратилась к нам на характернейшем местном наречии, начав так:

– Дети, вы юны и слабы, но я надеюсь и молюсь, что пока вы еще не идете путем зла – ничего не портите, не бедокурите. Теперь вы себя спрашиваете, что за интерес у меня к вашей деревне и ко всем вам, какие вы есть, и, может быть, вы прислушаетесь к тому, что я собираюсь сказать.

Она довольно долго продолжала в том же духе, призывая нас усердно трудиться, совершенствоваться и всегда соблюдать моральные нормы и самые высокие стандарты хорошего поведения, подразумевая, что иначе нам здесь и далее в будущем придется несладко. Закончив, она поджала губы и одарила нас полной достоинства улыбкой, в которой, однако, были и юмор, и некоторое лукавство.

– Пока вы ничего не умеете. Чистая доска – вот что вы такое, чистая доска. Но я хочу проверить вашу природную сообразительность, посмотреть, есть ли у вас в голове хоть какая-то смекалка или что-нибудь подобное. Мисс Грант, карандаш.

Тут же ей был предоставлен желтого цвета карандаш, и, секунду подержав его перед нами, она с пафосом бросила его на пол. Мы замерли.

– А теперь, – выразительно воскликнула она, – у вас нет рук! Ни у кого из вас нет рук. Но я хочу, чтобы этот карандаш был поднят.

Что бы ни подвигло ее на этот экстравагантный эксперимент, – возможно, она посещала одну из своих многочисленных благотворительных организаций, дом для паралитиков в Ардфиллане, – результатом было молчание, мертвая тишина. Класс был в тупике. Внезапно я испытал приступ вдохновения. Как в тумане я встал, обмирая от своей смелости, сделал под общими взглядами несколько неверных шагов и, распростершись перед желтым карандашом, схватил его зубами. Но карандаш был круглым и гладким. Он выскользнул из моих слабых резцов, выстрелив далеко вперед на пыльный и неровный пол. Я на четвереньках последовал за ним, лицом долу, как следопыт-индеец. Снова я попытался схватить карандаш и снова потерпел неудачу. Преследование продолжалось. Никто не сводил с меня глаз. Теперь карандаш нашел себе щель между половицами. Я подтолкнул его вперед подбородком, уговаривая занять выгодное положение, но он на моих глазах мягко закатился в более глубокую щель, возле классной доски, куда уже просыпался мел. Однако кровь ударила мне в голову. Высунув язык, я вылизал свою добычу из ловушки, а затем, не дав карандашу покатиться, прикусил его сильно и надежно. Класс выдохнул и зааплодировал, когда я с белым от мела ободранным носом встал на ноги, намертво зажав в челюстях карандаш.

– Отличная работа! – воскликнула леди Китовый Ус, с энтузиазмом похлопав в ладоши, а затем положив руку мне на голову. – Ты очень умный парень.

Я покраснел – меня распирало от гордости. Чтобы получить такую оценку от леди из поместья перед моей учительницей, перед директором школы и, самое главное, перед моими одноклассниками! И это в первый же день в школе. Очень умный мальчик. Какая радость рассказать маме!

Тем временем, пока мисс Грант отряхивала меня, ее светлость, с видом френолога, все еще держала доброжелательную руку на моем черепе.

– Сколько тебе лет?

– Шесть лет, мэм.

– Ты очень маленький для шести.

– Да, мэм. – Меня подмывало рассказать ей о своих почти смертельных болезнях, которые остановили мой рост, вероятно, навсегда, но я не успел открыть рот, как она продолжила – ободряюще, как настоящая патронесса:

– Ты должен есть кашу с молоком, побольше молока. Не только пенку, запомни. И никогда не задирай нос перед сущностью жизни. Ты понимаешь, что я имею в виду под «сущностью жизни»?

– О да, мэм. – Подогретый своим триумфом и тем, что я знаю больше других, я вспомнил слова отца, связанные с содержимым бутылки, и, пристально посмотрев на леди, ответил уверенно, громко и отчетливо: – Королевские голландские дрожжи Хагеманна!

В классе раздалось робкое хихиканье, переросшее в неудержимый хохот. С тревогой я увидел, что лицо моей покровительницы изменилось и одобрительное выражение было вытеснено тяжелым хмурым взглядом. Ее ладонь сжала мой череп.

– Ты смеешь смеяться надо мной, мальчик?

– О нет, мэм, нет!

Она так долго и пристально изучала меня, что мне казалось, будто мои внутренности вот-вот растворятся. Затем она осуждающе убрала руку, в то же время несильно подтолкнув меня вперед, по направлению к моему месту.

– Иди! Вижу, я ошиблась. Ты просто клоун.

Униженный, опозоренный на всю жизнь, фактически снова изгой, я просидел все оставшееся утро с поникшей головой.

По дороге домой, ища руку моего истинного защитника, я обливался слезами.

– Это бесполезно, Мэгги! – стонал я. – Я ни на что не гожусь, просто жалкий клоун!

– Да, – с унылым сарказмом отвечала Мэгги, для которой, видимо, утро в ее классе прошло не лучше. – Мы – прекрасная пара.

Глава третья

Несмотря на мамины опасения и унижение, которое я испытал в школе из-за королевских голландских дрожжей, дело с дрожжами стартовало самым благоприятным образом. Несомненно, это был шанс, которым мой отец, естественно человек умный, с острым и дальновидным взглядом на вещи, не преминул воспользоваться. Его личные познания в области торговли выпечкой, связи, которые он установил по всей Западной Шотландии в течение пяти лет работы продавцом на Мерчисонов, его привлекательная личность и легкая манера общения, которую он мог точно подстроить под статус любого клиента и которая, как правило, делала его популярной фигурой, а прежде всего – самоуверенность, с которой он сбрасывал свой пиджак, подвязывал белый фартук и наглядно демонстрировал новый процесс выпекания хлеба, – все это обеспечивало ему успех.

Свидетельством этому стала спустя несколько месяцев семейная поездка в Уинтон, когда отец, с гордостью показав нам свой новый маленький кабинет в торговом здании «Каледония», отвел нас на утренник про Аладдина в Королевском театре, а затем в знаменитый «Ресторан Тристл». Человек щедрый, он был более обычного расточителен в то Рождество. Вдобавок к новой зимней экипировке, которая меня не очень интересовала, я получил превосходные сани под названием «Подвижный летун» с рулевым управлением, тогда как для мамы в один из декабрьских дней из Уинтона в большом двуконном фургоне прибыло нечто, о чем, должно быть, она давно мечтала, с тех пор как вышла замуж, подарок, неожиданность которого, поскольку отец, по своему обыкновению, не проронил ни слова о его прибытии, только удвоил и утроил радость мамы. Пианино. Не какой-нибудь там желтоватый деревенский музыкальный ящик с плюшевыми вставками, под который мы вышагивали в школе, бренчавший как старое банджо, но совершенно новый, черного дерева, солидный инструмент с волшебным именем «Блютнер», с двумя позолоченными подсвечниками и сияющими клавишами из слоновой кости, которые при легчайшем касании издавали глубокие и яркие созвучия.

Мама, все еще совершенно ошеломленная, села на вращающийся стул, который прибыл вместе с пианино, и, пока я стоял у ее плеча, она с изумительной живостью, поразившей меня, пробежала пальцами вверх и вниз по клавиатуре, заметив притом: «О дорогой Лори, мои пальцы такие неловкие»; замерла на мгновение, чтобы собраться с духом, а затем заиграла. Эта сцена столь живо стоит перед моими глазами, что я даже помню ту пьесу, которую она исполняла. Это был «Танец шарфов»[10]. Я, без всякого преувеличения, был буквально ошеломлен и очарован не только восхитительными звуками, которые воздействовали на мои барабанные перепонки, но чудом: мама, от которой, кроме песен, я никогда раньше не слышал ни одной музыкальной ноты и которая из верности отцу, не имевшему возможности приобрести пианино, никогда в моем присутствии не демонстрировала своего умения, через столько лет тишины вдруг обнаружила этот свой сокрытый и совершенный талант и очаровала меня сверкающим потоком музыки. Два грузчика, каждый из которых получил шиллинг, уже надев в холле свои картузы, задержались на выходе. Теперь, вместе со мной, когда мама закончила, они невольно зааплодировали. Она радостно засмеялась, но покачала головой:

– О нет, Лори, я совершенно разучилась играть. Но это скоро вернется.

Здесь, в этой реплике, была еще одна загадка, вдобавок к тем другим, пока нераскрытым, которые осложняли и тревожили мои ранние годы, но когда я приставал к маме с соответствующими вопросами, она просто улыбалась и отвечала что-то уклончивое. Между тем ничто не могло отвлечь меня от этой новой радости. Отец не был музыкальным человеком и, хотя не имел ничего против пианино, на самом деле был равнодушен к нему; это, видимо – поскольку я начал узнавать отца, – в какой-то степени отложило приобретение инструмента. Его представление о музыке – это попурри из известных мелодий в исполнении хорошего духового оркестра, для чего он приобрел несколько цилиндров к фонографу Эдисона – Белла с записями знаменитого «Бессеса»[11]. Но для мамы, особенно в нашем неравноправном государстве, прекрасный «Блютнер» был и утонченней, и утешительней. Каждый день, закончив домашние дела и убедившись, что все у нее в полном порядке и блестит, она «приодевалась» и «практиковала», время от времени наклоняясь вперед, поскольку от природы была чуть близорукой, чтобы изучить трудный пассаж, затем, прежде чем возобновить игру, отводила в сторону свои мягкие каштановые волосы, которые, взлетая и распадаясь по пробору, закрывали ей лоб. Часто, когда я возвращался домой из школы, и всегда, если погода была дождливой, я молча шел в гостиную, чтобы послушать, и садился у окна. Вскоре я узнал названия тех вещей, которые мне нравились больше всего: это полонез ми-бемоль Шопена, Венгерская рапсодия Листа, а затем «Музыкальные моменты» Шуберта и моя самая любимая, чему, возможно, способствовало название, соната фа-минор[12] Бетховена, которая более других навевала преждевременную грусть, вызывая видения, в которых под сияющей луной я представлял самого себя, пропадающего в отдаленных землях и обретающего душевный покой в одинокой могиле героя, восстав из которой я бежал на кухню, чтобы поставить чайник на плиту и приготовить тосты с маслом к чаю.

Это была счастливая зима, которую ничто в дальнейшем не могло вычеркнуть из моей памяти. Наш маленький корабль, под парусами, наполненными попутным ветром, жизнерадостно плыл по морю своим одиночным безопасным курсом. Отец разбогател. В школе меня перевели в класс постарше, и, хотя я сожалел о расставании с мисс Грант, я был приятно удивлен, обнаружив, что меня тянет к моему новому наставнику. Пин, столь несправедливо осужденный Мэгги – его вспышки были лишь результатом расшатанной нервной системы, а не дурного характера, – возможно, потерпел бы неудачу за кафедрой проповедника, но как учитель он был превосходен. Естественно, он был гораздо образованнее подавляющего деревенского большинства, и у него был бесценный талант интересно подавать материал. Удивительно, но он, похоже, заинтересовался мной. Вероятно, он заметил, с какой иронией и свысока относились к нам в деревне, или, возможно, хотя он никогда в открытую не говорил об этом, у него были надежды превратить меня в своего рода головню, вытащенную из огня[13]. Так или иначе, я получил больше, чем заслужил, пользы от этого презираемого и отверженного маленького человека.

Как быстро пролетели эти месяцы! Я едва осознавал, что весна на подходе, пока отец, подверженный тому, что он называл «склонность к бронхиту», не подхватил в марте сильную простуду из-за своего язвительного ирландского пренебрежения старой шотландской пословицей: «Не надень, что хочется, пока май не кончится». Но он справился с недомоганием, когда у сикоморы возле кузницы набухли почки, и вдруг мы оказались в зелени апрельских дней. Дул мягкий западный ветер, разнося на своих крыльях известие о том, что мы стали явно процветать. Был ли причиной такого редкого для здешних мест события своевольный визит моего двоюродного брата Теренса, шестнадцатилетнего мальчика, который с самых ранних лет был одарен носом, весьма восприимчивым к светлым воздушным потокам финансового благополучия?

Теренс – потрясающий, длинноногий, необыкновенно красивый юноша – был сверх меры наделен очарованием Кэрроллов. Его дом, который я никогда не видел, был в Лохбридже, всего в двенадцати милях отсюда, где его отец владел заведением со странным названием «Погреба Ломонда». В то время как я не осознавал тогда возможных последствий, связанных с загадочным словом «погреба», помимо того что оно предполагало некие подземные глубины, – великая особенность Терри, читаемая в моих полных зависти глазах, состояла в том, что он учился в знаменитом Роклифф-колледже в Дублине в качестве пансионера. Итак, в свои пасхальные каникулы он прикатил к нашим воротам на новом сверкающем велосипеде «радж-уитворт». На Терри были хорошо отутюженные серые фланелевые брюки, с которых он небрежно снял зажимы, синяя фланелевая форменная куртка Роклиффа и соломенная шляпа с эмблемой колледжа, надетая набекрень. Просто олимпиец прямо с Парнаса – или из «Погребов»? – он ослепил меня.

Мама, изголодавшаяся по посетителям и исполненная самого пылкого гостеприимства, была рада видеть Теренса, хотя и смутилась, поскольку была не готова к приему гостя.

– Мой дорогой мальчик, если бы ты только сообщил мне, что приедешь, я бы приготовила для тебя такой хороший обед. – Она посмотрела на часы, которые показывали три часа без двадцати минут. – Скажи, чем я могу сейчас тебя угостить?

– На самом деле я уже обедал, тетя Грейс. – (Я отметил, что подчеркивание родства понравилось моей матери.) – Тем не менее я не прочь перекусить.

– Просто скажи, чего ты хочешь.

– Что ж, вообще у меня слабость к яйцам вкрутую, если у вас найдутся.

– Конечно. Сколько бы ты хотел?

– Скажем, полдюжины, тетя Грейс, – беспечно предложил Теренс.

Пятнадцать минут спустя он сидел за столом, изящно вступая в контакт с шестью яйцами вкрутую и несколькими ломтиками деревенского хлеба, густо намазанными маслом, одновременно рассказывая в небрежной манере, с акцентом и интонацией высших слоев Дублина, о своих замечательных триумфах за прошедший семестр, о победе в спринте на сто ярдов на школьных спортивных соревнованиях. Невозможно было не восхищаться, что мы и делали, хотя мама, казалось, немного заскучала, когда в третий раз Теренс повторил:

– Я так рванул в финальном забеге, что казалось, будто они стоят на месте.

Позднее именно она предложила, чтобы Теренс взял меня прогуляться до возвращения моего отца. Когда мы отправились по дороге в деревню, я вложил свою ладонь в его и восторженно выдал:

– О кузен Терри, как бы я хотел вместе с тобой побывать в Роклиффе!

Теренс пристально посмотрел на меня, затем достал зубочистку и начал рассеянно ковырять в зубах.

– Только не говори твоей матери – она у тебя как блаженная, – но одно из яиц было пустым.

Он слегка наклонился, чтобы подчеркнуть значимость сказанного.

– О, извини, Терри. Но ты слышал, что я сказал про Роклифф?

Теренс безмолвно покачал головой, но закончил фразой, которая охладила мой пыл:

– Мой бедный шустрик, ты никогда не выдержишь удара трости с наконечником. Роклифф забьет тебя до смерти. Боже мой, что это за объект там?

Я повернулся. Это была Мэгги в своем амплуа рабыни, с большим узлом белья, раскачивающимся на голове, неуклюжая, неопрятная, машущая мне, дико машущая мне в дружеском приветствии. Меня словно скукожило. Признать Мэгги в присутствии Теренса? Нет-нет, это было немыслимо. Виновный в первом из двух великих актов предательства, случившихся в моем детстве, я отвернулся.

– Бог знает, кто это, – пробормотал я в своем жалком подражании манере моего двоюродного брата и пошел дальше, оставив Мэгги так и стоять в изумлении, с поднятой рукой.

В начале дороги Теренс остановился у бакалейной лавки. За окном на стеклянной подставке лежал один из фирменных десертных яблочных пирогов Гранта. Кроме того, внутри, склонившись над книгой – локти на прилавке, спиной к нам, – сидела Полли Грант. То, что нашим глазам была представлена довольно пышная часть тела девушки – та, на которой сидят, – похоже, позабавило моего кузена Теренса. Он с легкостью уселся на подоконнике, переводя взгляд с яблочной выпечки на ничего не подозревающую Полли.

– Похоже, неплохой пирог, – прокомментировал он.

– О да, Терри. Просто великолепный.

– Абсолютно круглый?

– Они всегда круглые, Терри.

К моему удивлению, Теренс рассмеялся, и Полли, прервав чтение, встала и повернулась к нам. Встретив взгляд моего кузена, она зарделась и захлопнула книгу.

– Мы могли бы попробовать чего-нибудь сладкого после яиц, – продолжил Теренс. – Полагаю, у вас тут есть свой счет.

– О да, счет у нас есть. Я часто делаю покупки для мамы в кредит.

– Тогда предположим, что ты забежал за выпечкой и записал ее в долг. – Он добавил небрежно: – Потом я расплачусь за нее.

Я охотно повиновался. Мне показалось, что Полли немного не в себе. Она даже забыла дать мне мою обычную карамельку.

– Кто этот молодой человек с тобой? – все еще пунцовая, осведомилась она.

– Мой кузен Теренс, – гордо ответил я.

– Тогда скажи ему, что он довольно нахальный.

Естественно, выйдя с пирогом, я и мысли не допускал передать такие слова моему двоюродному брату, который, осматривая окрестность, предложил прогуляться до тенистой зелени на краю деревни; это место тут называли Гоммон.

Он удобно уселся, привалившись спиной к каштану, и раскрыл бумажный пакет, из которого пошел вкусный аромат хрустящего слоеного теста.

– Не такой уж большой при ближайшем рассмотрении, – заметил он, разглядывая пирог, который, на мой взгляд, оказался гораздо больше вблизи. Он был по крайней мере девяти дюймов в диаметре, покрытый снежной сахарной пудрой и источающий дивный сок. – Хм… – сказал Теренс. – У тебя не найдется ножа?

– Нет, Терри. Мне еще не разрешают носить нож. Боятся, что могу порезаться, – извинился я.

– Жаль, – задумчиво сказал Теренс. – Мы не можем разломить его, иначе все будем в его начинке.

Пока Теренс, нахмурившись, как бы глубоко задумался, у меня в предвкушении вкуснейшего лакомства потекли слюнки.

– Есть только один выход, парень, – наконец сказал он решительно. – Нужно бросить монету – кому пирог. Ты ведь игрок, не так ли?

– Если ты – да, то и я, Терри.

– Отлично, парень! – Он с серьезным видом достал монету. – Орел – я выиграл, решка – ты проиграл. Я даю тебе преимущество. Загадывай.

– Решка, Терри, – робко рискнул я.

Он открыл монету.

– Решка, какая жалость! Слышал, как я сказал: «Решка – ты проиграл»? Ну, в следующий раз тебе больше повезет.

В некотором смысле, хотя глаза мои часто моргали, я был не слишком огорчен проигрышем. Глядя, как Теренс медленно и с явным наслаждением уписывает пирог, я косвенно получал удовольствие, вплоть до того момента, когда от слоеного пирога осталась последняя корочка.

– Было вкусно, Терри?

– Так себе, – критически отозвался он. – Но слишком сочный для твоей молодой крови. – Не меняя позы, он вытащил из кармана свой латунный портсигар, достал сигарету с золотым наконечником и, пока я с благоговением смотрел на него, закурил. – Табак «Дикая герань», – пояснил он.

– Терри, – сказал я, – как хорошо, что ты здесь! Почему бы тебе не приезжать почаще? И почему бы мне не приехать к вам?

– Уфф, – сказал он, выпустив дым через ноздри. – Вижу, тебя интересует наша семейка.

Я ухватился за возможность что-то узнать о нас:

– Да, расскажи мне, Терри.

Он поколебался, словно готов был уступить, но затем помотал головой в знак отрицания:

– Ты слишком молод, чтобы занимать мозги такой ерундой.

– Но я занимаю, Терри. Есть вещи, которых я не понимаю. Главное, почему мы никогда не видимся с нашими родственниками.

Он искоса посмотрел на меня. Разве он не чувствовал, что мне небезразлично то, что происходит с неизвестными мне членами нашего рода?

– Что, никто из родни твоей матери не приезжал к вам?

– Нет, Терри. Только лишь один из братьев мамы. Который в университете, самый молодой, по имени Стефан. И только лишь один раз за все время.

Повисла пауза.

– Ну, парень, – сказал наконец Теренс назидательно, – признаться, тут есть своя закавыка. И поскольку тебе неймется узнать кое-что из прошлого, не вредно набросать несколько штрихов на эту тему.

Пока я сосредоточенно ждал, он откинулся назад, попыхивая сигаретой, и вдруг начал.

– Прежде всего, – сказал он громко, почти обвиняюще, – если бы не Каледонская железнодорожная компания, ты бы сегодня здесь не сидел. Факт, тебя бы просто не было.

Это неожиданное заявление потрясло меня. Я растерянно уставился на него.

– Видишь ли, – продолжал он, – каждый вечер, когда дядя Кон возвращался с работы из Уинтона, ему приходилось пересаживаться на другой поезд в Ливенфорде, чтобы на местном подкидыше из Кэйли добраться до Лохбриджа, где он жил в то время. Иначе бы он никогда не увидел твою мать.

Подобный вариант развития событий показался мне таким невероятным, что моя тревога усилилась. С удовольствием отмечая, насколько мое внимание приковано к нему, Терри продолжал с легкой небрежностью:

– Обычно Кон заходил в зал ожидания с газетой «Уинтон геральд», потому что поезд из Кэйли всегда опаздывал. Но в один из таких вечеров что-то привлекло его внимание или, скорее, кто-то.

– Мама! – ахнул я.

– Еще нет, парень. Не торопи меня. На тот момент она просто Грейс Уоллес, семнадцатилетняя милашка. – Он укоризненно нахмурился. – Она постоянно приходила с папкой для нот встречать своего брата-школьника, который возвращался этим же поездом из Академии Дринтона. – Он сделал паузу. – Конор, твой отец, всегда, ты уж извини меня, посматривал на хорошеньких девушек. Однако в тот раз все было иначе. Он хотел заговорить, но опасался, что оскорбит ее. Но как-то вечерком он все же решился. И в этот момент, парень, – неожиданно повысил голос Терри, – когда они посмотрели друг другу в глаза, все рухнуло!

– Что рухнуло, Терри? – едва прошептал я.

– Ее родители были истовыми, стопроцентными пресвитерианцами, строже не бывает, а она была зеницей ока у старика, который, что еще хуже, происходил от шотландских предков, начиная от самого Уильяма Уоллеса[14], если ты когда-нибудь слышал о нем. Итак, была чудесная девушка, о которой весь городок был прекрасного мнения, она помогала матери по дому, пела, как ангел, в церковном хоре, никогда не оступалась. – Терри печально покачал головой. – Когда узнали, что она связалась с этим выскочкой, католиком-ирландцем, родным братом трактирщика и, бог ты мой, священника, то, черт возьми, парень, у них всех действительно снесло крышу. Мольбы и слезы. Несколько месяцев это был сущий ад, когда родня пускалась во все тяжкие, чтобы разлучить парочку. Не помогло, парень. В конце концов, не сказав никому ни слова, хотя Кон не мог бы похвастаться и пятью фунтами стерлингов в кармане, они просто пошли и зарегистрировали брак. Она знала, что ее родня никогда больше не будет разговаривать с ней, и Кон знал, что он будет отщепенцем для своих, потому что он не освятил брак в церкви, но не важно – они поженились.

– О, я рад, что они это сделали, Терри! – горячо воскликнул я, потому что слушал его рассказ затаив дыхание.

Терри рассмеялся:

– По крайней мере, шустрик, у них получился ты, законнорожденный.

Какое-то мгновение он сидел, изучая меня, как бы пытаясь прочесть мои мысли, но теперь во мне было пусто. Возможно, то, что он рассказал, не совсем меня удивило, я, должно быть, о чем-то догадывался насчет моих родителей. Но внезапно на меня накатила ужасная депрессия, усугубленная тем, с каким веселым равнодушием Терри относился к истории, так глубоко меня задевшей.

– Итак, теперь ты все знаешь, – нарушил он молчание. – Только не выдавай меня.

– Не выдам, Терри, – глухо сказал я. Я был менее счастлив, чем надеялся, и, чтобы подбодрить себя, сказал: – Значит, у меня двое дядей?

– С нашей стороны у тебя трое. Мой отец, твой дядя Бернард в Лохбридже и его преподобие дядя Саймон в Порт-Крегане, не говоря уже о твоем дяде Лео в Уинтоне, хотя о нем мало что известно. – Он поднялся и помог мне встать. – Нам пора домой. Мне нужны спички, поэтому я загляну в магазин. Ну, давай наперегонки.

Он пружинисто побежал, желая показать мне свой стиль. У меня не было настроения бегать, но теперь я испытывал странный дух соперничества по отношению к своему несравненному кузену. Я припустил за ним изо всех сил, так что Терри, глянув через плечо, был вынужден отбросить свою напускную важность и прибавить ходу. Возможно, яблочный пирог и яйца вкрутую мешали ему, возможно, рассказ о его подвигах в спортивных состязаниях Роклиффа был отмечен природным даром все преувеличивать. Он меня не опередил – мы добежали до магазина Гранта вровень, локоть к локтю. Когда мы отдышались, он впервые глянул на меня с оттенком уважения:

– А ты быстрый, парень. Не могу поверить. Ну, конечно, ты понял, что я не выкладывался.

Пока я ждал снаружи, он надолго застрял в магазине. Полли, помогавшая ему, вовсе не выглядела недовольной из-за его повторного появления и привередливости, с которой он выбирал спички. Когда я посмотрел в окно, Терри, похоже, сильно ее смешил. Такой уж он был, беззаботный и беспечный. Мог ли Терри действительно любить кого-нибудь, не говоря уже о бедном маленьком шустрике, таком как я? У меня вдруг перехватило горло.

Печаль сопровождала меня до самого дома, став еще глубже во время восхитительного ужина из куриных блюд, который приготовила мама, тогда как я не мог проглотить и кусочка. Отец, пребывавший в одном из своих лучших настроений, когда душа нараспашку, выказал особую любовь к Терри, дав ему соверен, на который, видимо, Терри рассчитывал и который, скорее всего, и был целью его визита. Затем мой кузен зажег карбидную фару на велосипеде, вскочил на него и отправился в Лохбридж.

Когда он скрылся из виду, я пошел на кухню.

– Мама, – сказал я, подходя к ней, – пусть и не очень-то, но все-таки я игрок.

– Ты? – без энтузиазма сказала мама. – Не знаю, хочу ли я, чтобы ты был игроком.

– Но это хорошо ведь. Терри сказал, что я игрок, когда мы бросали монету на яблочный пирог.

– Яблочный пирог? – Мама в недоумении повернулась, ее руки были в мыльной пене. – Вот почему ты не ел за ужином.

– Нет, мама. Я ни чуточки не попробовал пирога. Терри все съел.

– И откуда же взялся этот знаменитый пирог? – Теперь мама очень странно и вопрошающе смотрела на меня.

– Ну, мама, это я его купил и записал на наш счет.

– Как! Ты записал на наш счет!

Мать была изумлена. Отец же, который подошел и все слышал, вдруг спросил:

– Как Терри бросал монету?

– Он вел себя честно, папа. Он сказал: орел – его выигрыш, решка – мой проигрыш.

Отец зашелся от смеха, столь долгого, что все закончилось тяжелым кашлем с бронхиальным спазмом.

– Юный мерзавец! – задыхался отец. – Он типичный Кэрролл.

– Не вижу тут ничего смешного, – холодно сказала мама. – Я поговорю с тобой серьезно об этом утром, Лоуренс. А теперь ты пойдешь прямо в постель.

Я медленно и грустно разделся. Этот день, начавшийся так радостно, горечью стоял во рту. Мои ум и совесть испытывали тяжесть вины. Разве я не предал Мэгги, дорогую Мэгги, моего друга и защитника, да, отмахнулся и отрекся от нее, и все ради двоюродного брата, который думал обо мне не больше, чем, скажем, о коробке спичек фирмы «Свон»? Больше всего на меня давила тайна, связанная с моими родителями, в которую Терри меня посвятил, изоляция, в которой мы были вынуждены жить. Я уткнулся в подушку и позволил пролиться горючим слезам.

Глава четвертая

В том году осень наступила рано. Листья моего любимого дерева, тронутые золотом и багрецом, опали, соткав королевский ковер у входа в кузницу. С залива поползли утренние туманы, оставляя хрустальные росы на перистых травах поля Снодди. В мягком воздухе было ощущение перемен и чего-то неосязаемого, что заставляло меня мечтать о дальних землях, неведомых королевствах, где, как мне тогда еще казалось, я бывал в какие-то забытые стародавние времена.

Но сегодня было воскресенье, реальный день, который всякий раз, когда я просыпался и улавливал явственный запах жареного бекона и яиц, настраивал меня на более практический лад. Отец по воспитанию и вере был тем, кого я должен назвать убежденным католиком, то есть, несмотря на некоторые свои смелые и неординарные высказывания, он стоял на своем перед лицом противников этой конфессии, но едва ли его можно было считать прилежным прихожанином. Если на седьмой день недели сияло солнце и погода обещала быть хорошей, он нанимал у фермера Снодди пони и рессорную двуколку и отправлялся в ближайшую католическую церковь Святого Патрика в Дринтон, в девяти милях отсюда. Мать, несмотря на свое протестантское воспитание, охотно ехала с ним. Она была так привязана к мужу, что, по моему убеждению, если бы он исповедовал индуизм, охотно сопровождала бы его и в индуистский храм. Меня, конечно же, брали с собой, и мы с мамой затаив дыхание следили за тем, как неловко отец управляется с поводьями, пытаясь выдать свою неосторожность за высокое мастерство, что не могло обмануть ни нас, ни, в данном случае, пони. Стукнув копытами, когда отец срезал углы, пони оборачивался и, вытянув шею, с возмущенным удивлением смотрел на него. На дорогах редко можно было встретить автомобиль; обычно это был красный «аргайл» с автомобильного завода в Лохбридже, и, когда такой проезжал мимо в облаке пыли, чудом не врезавшись в нас, мама, придерживая широкополую шляпу, восклицала:

– О дорогой, эти ужасные машины!

– Нет, Грейси, – невозмутимо отвечал отец, понукая шарахнувшегося пони. – Это прекрасное изобретение. Поскольку я собираюсь заиметь такое авто, не надо на них наезжать.

– Это они могут на нас наехать, – бормотала мне на ухо мама.

Но было много воскресений, когда отец чувствовал, что Бог не требует от него подвергать семью опасностям, связанным с дорогой, и, глядя на его лицо, когда он изучал рыхлое серое небо и принюхивался к мягкому, намекающему на дождь западному ветерку, я знал, что это осеннее утро чревато в высшей степени приятными волнениями, остроту которым придавала неизвестность, стоявшая за ними. И действительно, после завтрака, на который отец явился в своем халате, он повернулся к маме:

– Голубушка, а не сделаешь ли несколько сэндвичей – мальчику и мне?

Отец обычно называл маму «голубушкой», когда просил ее о какой-нибудь услуге.

Он поднялся наверх и затем спустился в обычной экипировке для наших походов: толстый серый полушерстяной костюм «Норфолк», крепкие ботинки и трикотажные чулки, а также непромокаемый плащ, который, как пончо, крепился на шее металлической застежкой.

Мы отправились в путь, вверх по дороге к станции и через деревню, где уже начали звонить колокола в приходской церкви. В ответ на этот призыв туземцы, как мой отец упорно называл местных жителей, все поголовно в степенно-черном, вооруженные своими черными Библиями, двинулись к церкви в медленном и торжественном богопослушном потоке.

– Черные тараканы! – раздался рядом со мной полный отвращения возглас.

Я уверен, что отец намеренно выбрал этот момент, дабы как чужак-католик возмутить шотландское шествие выходного дня. Это был его способ бросить вызов негласному предубеждению против нас в деревне. В настоящее время, когда просвещенный либерализм стремится содействовать единству Церквей, трудно представить себе тогдашнее ожесточение против католиков, особенно против ирландских католиков, на западе Шотландии. Этих потомков неугодных голодных беженцев, многие из которых до сих пор не смогли подняться выше уровня трудового класса, называли «грязными ирландцами» и повсеместно презирали и осуждали из-за национальной и религиозной принадлежности, о чем публично высказывались в таких выражениях, как «римская блудница, пьющая из чаши мерзости» или «шлюха, сидящая на семи холмах греха». Помню, что меня самого пробирала дрожь, когда я пытался растолковать слова проповеди, которая должна была звучать в деревенской приходской церкви: «Рим, место зверя, согласно Откровению гл. 17: 4–13».

Но, в отличие от меня, у отца был боевитый характер, и он с презрением и издевкой наблюдал, как люди, шокированные нашим внешним видом, кривят рты и бросают на нас осуждающие взгляды. Теперь, как и всегда, он вышагивал по деревне весело и беспечно, с высоко поднятой головой, насмешливая улыбка изгибала уголки его губ, которые он иногда, выразительно насвистывая, складывал трубочкой. Для меня, в смертном ужасе семенящего рядом, это было тяжкое испытание, разве что лишь чуть скрашиваемое скрытно завистливыми взглядами мальчишек, для которых воскресенье было наказанием, омраченным двухчасовой проповедью, днем мучительной скуки, когда случайный всплеск эмоций был скверной, смех – преступлением, а проезд одного медленного поезда, известного как «воскресный нарушитель», – глумлением над святостью дня, примером того, что публично было объявлено злом, ведущим мир к погибели.

Я перевел дыхание, лишь когда мы миновали последнее строение деревни, лесопилку Макинтайра, и вышли на простор. Далее мы оказались у поместья Мейкл, пройдя величественные ворота, возведенные в стиле шотландских баронов, с высокими колоннами, на каждой из которых в нише из резного камня сидел зеленый бронзовый орел. За ними, виясь по парку между грудами рододендронов, уходила вдаль аллея, вероятно в бесконечность. Вид этого исключительного великолепия уже заранее вызвал у меня трепет, который усилился, когда отец, пройдя еще шагов двести по проселочной дороге, осторожно осмотрелся и, поманив меня за собой, нырнул в прореху в живой изгороди. Теперь мы оказались в лесистом парке леди Китовый Ус, куда вход посторонним был строго запрещен.

Я содрогнулся, подумав об этом. Отец, однако, совершенно невозмутимый, направился под буками по знакомому маршруту – буковые орехи слишком громко трещали под нашими ботинками, – и наконец мы вышли в поросшую папоротником лощину. Затем отец обогнул плантацию молодых лиственниц и углубился в более густые заросли с подлеском, где раздавалось эхо плещущей воды. Это была строго охраняемая река Джелстон, известная тем, что в нее заходила морская форель.

Оказавшись на берегу реки, рядом с водопадом, отец первым делом вынул из-под плаща-накидки двухфутовую холщовую сумку и достал из нее складную, из железного дерева удочку, прикрепил катушку спиннинга, выпустил леску и начал забрасывать наживку в сливочную пену заводи. Еще мальчишкой, живя у берегов Лох-Ломонда, он страстно рыбачил в каждой речушке, впадающей в озеро, и теперь, пока я пристально наблюдал, как он время от времени подергивает удочку, его азарт передался и мне.

Хотел бы я похвастаться, что отец был одним из тех, кто, как пуританин, рыбачит на искусственную мушку, или проще – нахлыстом. Но это было не так. Он ловил рыбу на дождевых червей, выкопанных в деревне для нас Мэгги, которых по одному, жирных и извивающихся, я доставал из банки из-под какао «Ван Хоутен» – она была в моем кармане. Целью отца было поймать рыбу, и он придерживался способа, который хорошо ему служил в юности. Однако сегодня, похоже, нам не везло.

– Совсем не клюет. – Отец был раздосадован, ему не нравилось терпеть поражение. – Но морская форель должна подойти. Мы оставим леску в воде и пообедаем.

Наши сэндвичи были всегда хороши, особенно с томатами. Мы сели на полянке под серебристой березой, которая рассеивала мягкий серебристо-зеленый свет. Река плескалась и сверкала за высокой травой и тростником. Шум леса пугающе напоминал о том, что эти места находятся в частной собственности. Внезапная болтовня сойки заставила меня вздрогнуть. Как и во всех наших походах, в настоящий момент я страшно боялся, что нас застукает лесник или, что еще хуже, хозяйка имения, эта грозная маленькая дама, выразившая мне презрение в первый же мой день в школе, – мысленно я обозначил ее кратко и неприязненно словом она. Этот страх омрачал мою радость. Отец коварно или, может быть, ради того, чтобы добавить мне толику храбрости, иногда изображал панику: «Тсс! Вон она!», заставляя меня бледнеть, сам же при этом пренебрежительно покачивал головой.

Когда наш пикник закончился, отец откинулся навзничь, заложив руки за голову, – шляпа съехала ему на глаза. По его слегка осоловевшему взгляду было видно, что он не прочь вздремнуть, – так и оказалось, когда он сонно пробормотал:

– Сходи пособирай что-нибудь.

Лес был полон дикой малины. Незачем было далеко ходить, поблизости я нашел большой малинник. Как только я оказался среди его высоких кустов, благополучно укрывших меня от опасностей, во мне проснулся дух приключений. В мгновение ока из бедного маленького шустрика, как называл меня Терри, я превратился в героя вечерних историй отца. Выбирая медово-сладкие ягоды, пачкая лицо и руки малиновым соком, я выживал на безлюдных островах, преодолевал голод в непроходимых джунглях, утолял жажду в оазисах пустыни, где передвигался верхом на верблюдах.

Вдруг я услышал один за другим несколько всплесков, заставивших меня вернуться к отцу. Он стоял на берегу, с усилием, двумя руками, удерживая удочку, которая изогнулась невероятной дугой, а в заводи билась как сумасшедшая большая рыбина, вертясь и ныряя, прыгая в воздух и оглушительно ударяясь о водную поверхность.

В течение нескончаемых минут, пока продолжалась схватка и кипела заводь, я трепетал из-за опасения, что наша добыча может от нас уйти. Наконец эта прекрасная рыбина медленно выплыла, уставшая и побежденная, ее серебряная чешуя казалась золотистой от торфяной воды, и отец быстрым, но плавным движением вытянул ее на пологий галечный берег.

– Какая красота! – воскликнул я.

– Проходная[15] морская форель. – Отец тоже тяжело дышал. – Не менее пяти фунтов.

Когда мы наконец успокоились и со всех точек зрения повосхищались нашей добычей, отец решил, что с нас хватит на этот день, так как солнце уже сильно припекало. На самом деле ему до смерти хотелось показать рыбину маме, которая часто открыто посмеивалась по поводу размеров нашего улова. Он наклонился, пропустил толстый шнур через жабры форели, а затем, подняв рыбу до пояса, подвесил ее, надежно привязав шнуром к брючному ремню.

– О том, чего глаз не видит, сердце не скорбит, – пошутил он, накидывая сверху плащ. – Пошли, мальчик. Нет, не сюда…

Отец, вдохновленный удачей, был явно в самом приподнятом настроении. Я понял, что из-за большой тяжелой рыбины, которую следовало спрятать под стесняющим движения плащом, он не хочет возвращаться длинным путем через леса и заросли. Несмотря на мои тревожные протесты, он заявил, что мы сократим расстояние, пройдя полями, надо только пересечь главную аллею за большим домом. Мне оставалось лишь последовать за ним.

– Воскресный день, – успокоил он меня, когда мы приблизились к кустарнику, росшему вдоль подъездной дороги к дому. – Там сегодня ни души.

– Но посмотри! – Я указал на штандарт с изображением льва над домом. – Флаг поднят. Она там!

– Видимо, прикорнула после обеда.

Едва он это сказал, как, выйдя из-за куста рододендронов, мы едва не столкнулись нос к носу с пухлой коротышкой в легком муслиновом платье, которая из-под своего кружевного зонтика с изумлением уставилась на нас. Я чуть не упал в обморок. Это была она. Я хотел убежать, но мои ноги отказались повиноваться. Отец же, несмотря на непроизвольный испуг и краткосрочную утрату естественного цвета лица, пытался скрыть свою оторопь. Он снял шляпу и поклонился:

– Ваша светлость… – Он сделал паузу и слегка кашлянул. Я понимал, что он ломает себе голову над тем, как нам выйти из этой катастрофической ситуации. – Надеюсь, вы не расцените это как вторжение. Позвольте мне объяснить…

– Позволяю, – с ужасным шотландским акцентом прозвучал ответ – в ее голосе слышалась смесь подозрения и крайнего неудовольствия. – Что вы делаете в моем поместье?

– Охотно объясню! – воскликнул отец, еще не зная, что сказать, и снова кашлянул. Затем, как фокусник, не приподнимая полы своего плаща, он вытащил из нагрудного кармана одну из визитных карточек. – Мадам, позвольте мне представиться, – сказал он, вежливо, но настойчиво пытаясь всучить визитку хозяйке имения, не обратившей на нее ни малейшего внимания. – Дело в том, что мой партнер минхер Хагеманн из Роттердама… вот его имя на моей карточке… он является кем-то вроде ученого-садовода. Голландец, ну вы понимаете, они все там садоводы. Когда в разговоре на днях я случайно упомянул о вашей знаменитой коллекции орхидей, он просил, просто умолял меня найти для него возможность встретиться с вами. Он полагает, что в следующем месяце будет в Уинтоне. И если бы вы были столь любезны… – Отец замолчал.

Повисла тишина. Взгляд леди Китовый Ус, переходя с одного из нас на другого, остановился на мне, и в ее глазах я прочел роковое узнавание. Наконец она надела пенсне, на золотой цепочке подвешенное на шее, и изучила карточку.

– Королевские голландские дрожжи Хагеманна. – Ее глаза снова нашли мои. – Тесные отношения с эссенцией жизни.

– Да, мадам, – скромно признал отец, уверенный в том, что хорошо выкрутился.

Стоя непринужденно, чуть ли не улыбаясь, он совершенно не подозревал о таинственных, однако методично падающих каплях – каплях воды от форели, уже образовавших довольно большую лужу как раз между его ботинками. Сердце мое замерло. Она видела это? И как, о боже, она на это среагирует?

– Итак, ваш партнер интересуется орхидеями… – Она помедлила. – Я думала, что голландцы выращивают лишь тюльпаны.

– Конечно тюльпаны, мэм. Целые поля. Но и орхидеи тоже.

Призрак улыбки на губах леди Мейкл обнадежил меня. Увы, это была иллюзия.

– Тогда пошли, – решительно сказала она. – Я покажу вам свою коллекцию, и вы можете все о ней рассказать вашему любителю-минхеру.

– Но, мэм, я лишь полагал, что вы назначите встречу, – возразил отец. – Мы и думать не могли о том, чтобы беспокоить вас в воскресенье.

– Всему свое время, мой дорогой сэр. На самом деле я настаиваю на своем. Мне небезынтересно посмотреть, как вы оба будете реагировать на мои орхидеи.

Отец впервые выглядел абсолютно растерянным, словно утратившим дар речи. Но пути назад не было. Наша чичероне, то бишь гид, повела нас по аллее вдоль террасы перед внушительным особняком прямо в оранжерею – в это примыкавшее к дальнему крылу дома огромное стеклянное сооружение в викторианском стиле, декорированное выкрашенной в белый цвет металлической конструкцией. Мы вошли в этот хрустальный дворец через двойные стеклянные двери, которые были за нами тщательно закрыты, и, встреченные потоком влажного воздуха, мы сразу очутились в тропиках. Высоченные пальмы поднимались до самой крыши, перемежаясь с гигантскими папоротниками, распростершими огромные стебли над моей головой, тут же были банановые деревья с гроздьями и кистями миниатюрных плодов, странные переплетенные лианы, колючие юкки, большие водяные лилии в бассейне, размером с чайные подносы, масса роскошных растений, о названиях которых я даже не мог гадать, и среди всего этого, вызывающе пестрые, сияющие, как прекрасные птицы джунглей, – орхидеи.

Будь я в нормальном состоянии, как бы я восхищался этой волшебной материализацией многих своих мечтаний. Даже сейчас я еще помню то возбуждение. Я удивленно глазел вокруг, как в грезе следуя за нашей дамой, которая, переходя от экспоната к экспонату, в почти приятной манере показывала отцу свою коллекцию. Было жарко, ужасно жарко. Я уже начал потеть. Во все стороны разбегались трубы, испуская порции пара, и не знаю, так ли это, но мне от перенапряжения казалось, что там, где особо интенсивно подавалось тепло, наша дама вынуждала отца останавливаться, дабы он выслушал ее и все рассмотрел. Впервые с тех пор, как мы вошли, внимательно посмотрев на него, я увидел, что он страдает. Да, жестоко страдает в своей тяжелой шерстяной одежде. Крупные капли пота стекали по его лицу, которое своим цветом если еще не походило на мамины сэндвичи с томатами, то уже приобрело тона тушеного ревеня.

– Может, вы встали близковато. Не хотите ли снять плащ?

– Благодарю вас, мэм, спасибо, нет, – поспешно сказал отец. – Мне абсолютно удобно. Я люблю тепло.

– Тогда взгляните на эту совершенно исключительную каттлею. Вон там… наклонитесь над трубами, чтобы рассмотреть ее получше.

В отличие от других орхидей, о запахе которых мы пока оставались в неведении, эта каттлея, вероятно, источала ни с чем не сравнимый аромат. Короче, когда отец наклонился над ней, от нее пахнуло рыбой.

Меня снова охватил ужас. Нашу форель, привыкшую к холодным водам океана, совершенно не устраивало это экваториальное пекло.

– Красивая… невероятно красивая… – Едва ли отец осознавал, что он говорит, тайком вытирая мокрый лоб тыльной стороной руки.

– Мой дорогой сэр, – озаботилась наша мучительница, – вам явно нехорошо от жары. Я настаиваю на том, чтобы вы сняли этот тяжелый плащ.

– Нет, – глухо пробормотал отец. – Дело в том, что… мы действительно благодарны, но… важное дело… уже поздно… время поджимает… мы должны идти…

– Чепуха! Я этого не допущу. Вы не посмотрели и половины моих сокровищ.

И пока наша собственная температура все поднималась, а тропический зной все набирал силу, эта маленькая страшная дама заставила нас совершить медленный удушливый обход всей своей оранжереи – стоя внизу, она вынудила нас даже подняться по спирали белоснежной железной лестницы до самой крыши, где смертельная жара, с каждым шагом становящаяся все невыносимей, преподнесла нам мираж, панорамой которого мы наслаждались, полагая, что видим перед собой темно-зеленую морскую ширь с прохладными манящими волнами, в которые отец, во всяком случае, охотно бы окунулся.

Наконец она открыла двойные застекленные двери. Затем, когда мы стояли, измотанные, на благословенном свежем воздухе, она одарила сначала меня, а потом отца мрачноватой, но в то же время как бы любезной улыбкой.

– Не забудьте передать мои приветствия вашему голландскому другу, – сказала она почти доброжелательно. – И на сей раз можете оставить себе эту рыбу.

Весь путь по аллее отец молчал. Я боялся поднять на него глаза. Сколь ужасно, должно быть, он чувствовал себя в своем унижении – сокрушительном унижении человека, которого я до сих пор считал всесильным, способным выходить из самых неловких и отчаянных положений. Вдруг я с испугом услышал, что отец смеется, – да, он смеялся. Я думал, он никогда не остановится. Повернувшись ко мне с видом соумышленника, он дружески хлопнул меня по спине:

– А старушенция утерла нам нос, сынок. И будь я проклят, она мне понравилась.

Этими несколькими словами он вернул себе свой статус. Моя вера в него была восстановлена. Таким он и был всегда, мой отец, извлекающий победу из поражения. Но как только мы добрались до дому, он приложил палец к губам и опустил левое веко:

– И все-таки маме мы ничего не скажем.

Глава пятая

Я помирился с Мэгги и восстановил отношения с ней, за что потом имел все основания благодарить свою маму. Консультируясь с ней по поводу наиболее подходящих средств для искупления своей вины, я получил от нее совет потратить свой субботний пенс на то, что больше всего нравилось моему другу Мэгги, которую я предал. Я, соответственно, купил за полпенса в «Лаки Гранте» мятного драже в полоску, несколько цветных переводных картинок и пришел с этими подарками в ее дом на дальнем конце железнодорожной линии.

Она сидела у мерклого огня в маленькой, с каменным полом, темной кухне, где пахло мылом. У нее болело горло, и она обмотала шею шерстяным чулком, заколов его булавкой. Возможно, из-за этого она встретила меня кротко, так кротко, что я расплакался в приступе раскаяния. За эту слабость Мэгги мягко упрекнула меня словами, которые я так и не забыл и в которых было столько горькой правды, что я должен воспроизвести их буквально:

– Ох, Лори, мальчуган, ты ужасный плакса. Чуть что – твой слезный мешок уже наготове.

Матери Мэгги, к моему большому облегчению, дома не было, поскольку я ее не переносил, и не только потому, что она изводила Мэгги, но и потому, что, называя меня «лапочкой» и прочими ласковыми словами, что было, как я понимал, чистым притворством, она старалась своими коварными вопросами выпытать у меня хоть что-то про нашу семью – вроде того, ладит ли моя мама с отцом, сколько она заплатила за новую шляпку и почему мы ели рыбу в пятницу.

Весь тот день мы с Мэгги сидели за деревянным столом и, посасывая черно-белые шарики мятного драже, переводили цветные картинки на руки. Дабы скрепить возвращение нашей дружбы, я дал Мэгги кулон, который, по моим словам, вылечит ее горло. На самом деле это была маленькая серебряная медаль Святого Христофора[16], размером и формой с шестипенсовик, но, поскольку я не решился сказать, что она имеет отношение к религии, я назвал ее талисманом. Мэгги, которая любила талисманы, была в восторге и, когда мы прощались, все заверяла меня, что мы снова друзья.

Несмотря на наши взаимные обеты, в ту зиму я редко видел Мэгги. Мой бедный друг, она никогда не была свободна. Тем не менее, сидя за домашним заданием, я с удовлетворением слышал краем уха разговоры родителей о том, что для Мэгги готовится нечто хорошее, отчего ей станет только лучше.

По мере того как наша жизнь улучшалась, отец все чаще стал настаивать, чтобы мама подыскала кого-нибудь себе в помощь по дому. Ему никогда не нравилось наблюдать, как она что-то чистит или подметает, хотя, должен признаться, сам он редко предлагал свою помощь в таких начинаниях. Но маме, в чем я абсолютно убежден, несмотря на кажущуюся абсурдность такого утверждения, нравились домашние заботы, и она испытывала глубокое удовлетворение оттого, что в доме все чисто, все блестит и все на своих местах. Она была «домовитой» – так это называется у шотландцев, и я хорошо помню, как в те дни, когда она мыла полы в кухне и кладовой, мне приходилось снимать обувь и ступать в чулках по расстеленным газетам. Прежде она отвергала предложения отца, но теперь два обстоятельства повлияли на ее настрой: для игры на новом пианино требовалось беречь руки, а Мэгги, которой исполнилось уже четырнадцать лет, в конце месяца оканчивала школу.

У матери было чуткое сердце. Она жалела Мэгги и любила ее. Теперь она высказала предложение отцу, которое он немедленно одобрил, а мне выпала роль посредника, когда мама сказала:

– Лори, дорогой, когда увидишь Мэгги, скажи ей, что я хочу поговорить с ее матерью.

На следующий день, когда Мэгги остановилась у нашего дома во время обеденного перерыва, чтобы сказать, что ее мать заглянет в субботу вечером, мама воспользовалась случаем поговорить с ней. Естественно, я не присутствовал на собеседовании, но выражение лица Мэгги, когда она уходила от нас, было гордым и счастливым. В школе в тот же день она вела себя совсем по-другому, была полна самоуважения и чувства собственного превосходства, когда, остановившись, чтобы послать мне улыбку, сказала своим одноклассницам, которые не знали гнета этих бесконечных бидонов с молоком, что она будет у нас служанкой, со своей маленькой спальней наверху, получит новое платье и хороший заработок.

Затем наступила суббота. Во второй половине дня, по еженедельному обычаю, мама надела свой лучший, серый с голубоватым отливом, костюм и, взяв меня за руку, отправилась в деревню, как всегда с самым дружеским и открытым выражением лица, что, разумеется, было полной противоположностью манере ее мужа. В таких ситуациях отец и в самом деле вел себя по отношению к местной публике непозволительно. Полагаю, что он был чем-то, неизвестным мне, сильно оскорблен в прежние трудные дни в Роузбэнке, а отец был не из тех, кто легко прощает обиду. Мама была другой, доброжелательной по отношению ко всему миру, не принимающей во внимание чью-то неприязнь, готовой дружить, и она всегда стремилась пригасить «ранимость» отца, развеять предрассудки и смягчить враждебность. Эти субботние выходы, якобы ради того, чтобы сделать необходимые покупки, имели другую цель, и во время нашей прогулки мама, полная готовности здороваться со встречными и отвечать на приветствия, в сияющей атмосфере добросердечия поддерживала оживленный разговор со мной на всевозможные темы, таким образом создавая у местных впечатление того, сколь сильны наши социальные инстинкты.

В этот конкретный день она провела очень приятные полчаса у мисс Тодд, хозяйки галантерейной лавки, выбирая для Мэгги темное платье, а также новую пару чулок и домашнюю обувь. После этого она от души поболтала с Полли Грант, которая не преминула спросить о моем кузене Теренсе, а затем, выйдя из бакалейной лавки, мама ответила на самый настоящий поклон от миссис Дати, пожилой жены деревенского врача. Обстоятельства сами шли навстречу маме. И это еще не все. Когда мы повернули к дому, перед нами, торопливо перековыляв на нашу сторону дороги, встал Пин Рэнкин:

– У вас найдется минута, миссис Кэрролл?

Естественно, у мамы было сколько угодно минут. Пин, холостяк, всегда был застенчив с женщинами. Он сделал быстрый вдох, что, я знал, является прелюдией к продолжительной речи, такой же запинающейся, какая, без сомнения, омрачала его проповеди.

– У вас талантливый мальчик, мэм. Некоторые из его сочинений выдающиеся. Я читаю их классу. Но я хочу поговорить с вами о другом. Дело вот в чем. Леди Мейкл организует для детского дома благотворительный концерт, который состоится в деревенском зале пятого числа следующего месяца, и я подумал… мы подумали, не согласитесь ли вы сыграть на фортепиано. Я… мы были бы вам премного обязаны и благодарны, если бы вы пошли нам навстречу.

Я быстро взглянул на маму. Она покраснела. Ответила она не сразу.

– Ой, мама! – воскликнул я. – Ты ведь так прекрасно играешь.

– Да, – сказала она тихим голосом. – Я согласна.

По дороге домой мама, обычно такая разговорчивая, оставалась совершенно безмолвной. Однако по ее молчанию было понятно, насколько дорого ей это общественное признание, которого так долго пришлось ждать.

На кухне отец заваривал в печи какой-то травяной чай. Его простуда, по-видимому, не совсем прошла, и он взялся самостоятельно лечиться отваром. Выглядел он больным и был далеко не в лучшем настроении. Когда мама поделилась с ним своими грандиозными новостями, он молча уставился на нее. Было видно, что он собирается швырнуть это драгоценное приглашение в лицо обитателям деревни.

– Естественно, ты послала их к черту.

– Нет, Конор, – твердо сказала мама, покачав головой. – Это хорошее дело. Это значит, что они принимают нас наконец.

– Они обратились к тебе только потому, что ты им нужна.

Но мама заранее знала, что с ним будет непросто. Она была полна решимости настоять на своем. Парируя все его аргументы, она убедила отца. Он в конце концов уступил и даже загорелся этой идеей. Понимая, что за этим стоит леди Мейкл, он был склонен, с тщеславием бывшего покорителя сердец, приписать это приглашение впечатлению, которое на нее произвел, результату той незабываемой встречи.

– Понимаешь, сынок, – заговорщицки кивнул он, – она нас не забыла.

Эта отцовская предрасположенность к шутке, похоже, наложила отпечаток на новый образ нашей жизни. У нас все ладилось в этом мире. Отец процветал, мама должна была сыграть на концерте, меня похвалил Пин за маленькие сочинения, которые он задавал на выходные, и в довершение всего в деревне к нам действительно начали хорошо относиться. Какой я счастливый мальчик и какое сияющее будущее ждет меня!

В тот вечер, когда мы сидели у камина, каждый занятый своим делом, у парадной двери зазвонил колокольчик. Редкий для нас звук. Поглощенный поиском знаний в «Энциклопедии Пирса», я поднял голову и с тревогой подумал, кто это ломится в наш маленький замок. Но мать, занятая вязанием, просто сказала:

– Это мать Мэгги. Беги, Лори, попроси ее войти.

Я пошел открыть дверь и сразу вернулся.

– Она говорит, что ей лучше не заходить.

Мама удивилась, но, свернув свое вязанье и воткнув в него спицы, тут же встала. Я прошел за ней полпути к двери. Я уже заподозрил что-то нехорошее, но был совершенно не готов услышать крик, полный ожесточения или даже злобы:

– Вы не получите мою Мэгги!

Казалось, мама ошеломлена.

– Если речь о том, чтобы немного больше денег… то я вполне согласна.

– Нет в мире таких денег, чтобы купить мою Мэгги!

Она была пьяна? Нет. Вглядываясь в темноту, я увидел лицо, искаженное яростью и ненавистью. Даже не буду пытаться воспроизвести те нелепые, полные яда оскорбления, которые прозвучали в адрес моей мамы. Когда я впервые задумался над историей своего детства, я поклялся ни о ком не писать плохо. Но мать Мэгги была тем несчастным созданием, женщиной, столь отравленной своими горестями, что в ней не осталось ничего, кроме ненависти. Мэгги всегда была ее рабочей лошадкой, на ком она вымещала свои неизбытые обиды, Мэгги была живым, в обносках, свидетелем дурного обращения со стороны матери, которая и мысли не могла допустить, что дочь уйдет от нее ради другой, более счастливой и достойной жизни. Маму теперь колотило от новой тирады этой женщины, которая после слов «ты и твои папистские медальки» швырнула что-то в нашу сторону – это был маленький серебряный кружок, который ударился об пол и покатился к моим ногам. Талисман на счастье, который я дал Мэгги. Подняв его, я увидел, что отец молча прошел вперед, все еще держа газету «Геральд», которая каким-то образом соответствовала состоянию подчеркнутого спокойствия, исходившего от него.

– Уважаемая… – заговорил он сдержанно, без вражды, однако ледяным тоном. – Хватит, вы все сказали. Мы любим вашу дочь. Все, что мы сделали или собирались сделать, было продиктовано самыми добрыми намерениями. Но поскольку вы так явно нас не любите и не доверяете нам, мы можем только уступить вам. А теперь, пожалуйста, уходите.

Она молчала. Она ожидала оскорблений и была готова к ним, но никак не к этой достойной сдержанности. Прежде чем она пришла в себя, отец спокойно закрыл дверь.

Как я восхищался отцом в тот момент! Зная его вспыльчивость, его способность становиться порой надменно-презрительным и ироничным, я вполне мог ожидать, что он сведет этот инцидент к вульгарной перебранке. И все же мы были непривычно молчаливы весь тот вечер. С точки зрения мамы, отец был явно не в себе, о чем говорило то, что он закурил сигарету. Он, вообще-то, не курил – у него не было такой потребности, или, может быть, он дорожил видом своих красивых зубов и не хотел, чтобы они потускнели, но в редкие минуты стресса он затягивался «Митчеллом спешиал № 1». И теперь, неумело выпуская дым, прищурив из-за него один глаз, а другим время от времени ободряюще поглядывая на маму, он пытался успокоить себя и ее. На следующий день слухи о неприятностях у Мэгги достигли игровой площадки перед школой, и краем глаза я не мог не заметить ее мучителей, собравшихся в кружок. Но Мэгги, хотя и раздосадованная, держалась твердо и была готова дать сдачи любому. После уроков она подождала меня и, взяв за руку, пошла со мной по дороге к дому.

– В любом случае мы остаемся друзьями, Лори. И на днях я приду и буду помогать твой маме.

Но мама все еще была расстроена. Ей не хотелось репетировать перед концертом. Однако вечером в последний день того месяца, приготовив ужин, она, ожидая возвращения отца, села за пианино. Я привычно стоял у окна, но был настолько погружен в свои мысли, что свисток отцовского поезда дошел до меня как из другого мира. Я уже начал смутно осознавать, что отец слишком долго идет со станции, когда услышал знакомый ежевечерний стук во входную дверь. Мама тут же перестала играть и пошла встретить отца. Когда я снова глянул на улицу, там были почти сумерки. Внезапно, в боковое окно, я увидел, как двое мужчин медленно идут по дороге. Прижавшись вплотную к стеклу и вытирая его, запотевающее от моего дыхания, я узнал Джима, станционного смотрителя, и стрелочника, который дежурил на шлагбауме. Еле передвигаясь, в затылок друг за другом, они, опустив головы, что-то несли. Какую-то длинную доску, прикрытую одеялом? Поначалу я не понял, что это, но впечатление от чего-то длинного и провисающего и от медленного движения тех, кто это нес, было таким зловещим, что я вдруг ужасно испугался. Я побежал сказать об увиденном отцу. Он стоял в прихожей возле мамы, не сняв ни шляпы, ни пальто. Лицо его было белым от шока. Голосом, который я не узнал, он говорил маме:

– Видимо, ее нога попала в стрелку, а поезд идет так медленно. Но, Грейс… – его голос прервался, – ты бы видела бедняжку, когда мы ее подняли.

Со страшным криком мама закрыла лицо руками.

Я онемел от ужаса, однако боль пришла позже, а тогда я лишь понял, что Мэгги навсегда покончила с молочными бидонами.

Глава шестая

Каким же печальным и смутным и, главное, каким непредвиденным был тот период времени. Даже теперь, извлекая его из памяти, я все еще не могу без боли представлять произошедшее. Разумеется, никто не мог бы обвинить маму в смерти Мэгги. В ту же ночь отец вернулся с фонарем к железнодорожному переезду и обнаружил застрявший в стрелке между рельсами каблук, оторванный от ботинка Мэгги. Мой бедный друг; пойманная в ловушку этих тисков, она явно изо всех сил пыталась высвободиться. В ответ на запрос о происшествии прокурор дал ясно понять, что, если бы Мэгги захотела убить себя, она не стала бы совать ногу в стрелку, чтобы потом пытаться выдернуть ее. Знал и я, судя по последним, полным надежды словам Мэгги, сказанным мне, что мысль о самоубийстве никогда не приходила ей в голову. И все же, несмотря на это, деревня отвергла очевидность несчастного случая в пользу более ужасной альтернативы, и Мэгги, возвеличенная трагедией, стала мученицей, а мы – виновниками ее гибели.

Тема эта игралась с вариациями. Когда мы сидели за ужином, отец, с горечью сообщая о последних сплетнях, не стал нас щадить. Если бы мы не встряли со своими ложными обещаниями между любящей матерью и ее единственным ребенком, если бы не морочили ей голову иллюзорными надеждами, если бы «оставили бедную девочку в покое», она была бы теперь жива и счастлива. И почему это только нам, единственным из всех, кто живет в деревне, понадобилась прислуга!

Мать, которая теперь целыми днями не решалась выйти из дому и во время этого ужина почти не притронулась к еде, стиснула руки:

– Нам придется уехать, Конор.

– Уехать? – Отец перестал есть.

– Да. Подальше от этого несчастного Арденкейпла. Ты ведь всегда этого хотел.

– Как это! – Брови отца опасно взлетели. – Чтобы я убежал! Удрал, как кролик! Что ты обо мне думаешь? С Арденкейплом все в полном порядке. Мне нравится это место и окрестности. А теперь тем более ничто не заставит меня уехать. Кроме того… – он говорил медленно, с намеком, – не забывай, что ты должна выступить на концерте.

– Что?! – заплакала мама, содрогнувшись от одной мысли о своем выступлении. – Я не собираюсь ни на какой концерт, ни за что, ни за что!

– Соберись, Грейс.

– Нет, нет! Я этого не перенесу!

– Ты должна.

– Я не способна на это. Я сломаюсь.

– Ты не сломаешься.

– Но, Конор… быть там, перед ними всеми, одной…

– Ты будешь не одна. Я буду с тобой. И Лоуренс будет. Разве ты не понимаешь, любимая, – нахмурился он, глядя на нее, – если ты не выступишь, это станет явным признанием нашей вины. В том, что случилось с Мэгги, мы совершенно не виноваты. Поэтому мы должны пойти все вместе, должны постоять за себя и показать, что нам плевать с высокой башни на их разговоры.

Меня уже трясло от того, что нас ждет, от чего-то, вдруг протянувшего ко мне свои ледяные руки. Но пока, как и мама, я пребывал в растерянности, отец смотрел на нас как бы издалека – спокойный и полный решимости.

– Вот увидите, – сказал он, словно разговаривая сам с собой. – Да, вы сами увидите…

В день концерта отец вернулся домой на более раннем поезде. Он нес под мышкой длинную картонную коробку, содержимое которой стало мне очевидным, когда в половине шестого мама медленно, почти неохотно, спустилась по лестнице, – она была прекрасна, но, боже, страшно бледна, в новом синем шелковом платье, с низким декольте и плиссированной юбкой.

– Отлично, – твердо сказал отец, внимательно оглядев ее. – Как раз к цвету твоих глаз.

– Оно красивое, Кон, – тихо сказала мама, – и, пожалуй, стоило его купить. Но я так нервничаю.

– Напрасно, любимая, – так же непререкаемо сказал отец.

Затем, к моему изумлению – поскольку никогда прежде я не видел в доме таких вещей, зная, что мой отец трезвенник и редко когда позволяет себе бокал пива со своими клиентами, – он вынул из коробки плоскую бутылку с надписью на этикетке «Мартель. Бренди» и тремя звездочками. Осторожно, как будто отмеряя лекарство, он налил в стакан приличную порцию, не без того, чтобы вдруг щедро плеснуть мимо, а затем протянул его маме.

– Нет, Кон, нет.

– Выпей, – неумолимо сказал отец. – Ты как заново родишься.

Пока мама колебалась, раздался стук лошадиных копыт и дребезжание кеба, подъезжающего к нашим воротам. Вздрогнув от этих звуков, она лихорадочно схватила стакан и, пока я, широко открыв глаза, смотрел на нее, опустошила его одним глотком, едва не поперхнувшись.

Внутри кеба было темно, и это принесло временное облегчение. Я сидел на краю сиденья, с прямой спиной, в своем воскресном костюме с накрахмаленным воротником. Отец тоже оделся во все лучшее, а его усы были подровнены и подкручены, так что кончики боевито загибались вверх. По крайней мере, мы смело демонстрировали свою готовность к тому, что ждало нас впереди. И внезапно, когда красный огонь из кузницы осветил кеб, я увидел, как мама потянулась к отцу и сжала его руку:

– Теперь я не боюсь, Кон. Мне тепло, и я чувствую себя сильной. Я знаю, что у меня все получится.

Отец тихо рассмеялся – да, к моему полному изумлению, этот мужчина действительно рассмеялся.

– Разве я тебе не говорил, любимая?

– Да, Кон, дорогой. – Голос матери звучал странно. – Только… Я чувствую… я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Неужели эта женщина тоже сошла с ума? К моему ужасу и стыду, не обращая внимания на меня и на пропасть, разверстую впереди, они заключили друг друга в тесные объятия, после чего мама глубоко и удовлетворенно вздохнула.

Успокаивало и то, что ее благополучно довели до задней двери, куда входили выступающие, затем отец взял меня за руку, и мы пошли к главному входу. Зал был полон, сзади люди уже стояли, но в первом ряду, сразу перед сценой, были оставлены места для родственников тех, кто выступал. Туда и направился отец, высоко подняв голову, так высоко, что, хотя все его видели, он мог никого не узнавать. Однако, несмотря на эту стратегическую осанку, он не упускал из виду толпу в конце зала, состоящую в основном из молодых людей, потому что шепнул мне на ухо:

– Зеваки из Ливенфорда… жди проблем.

Наш приход был четко рассчитан по времени. Едва мы сели, как леди Мейкл суетливо выскочила на сцену и объявила о начале концерта, коротко объяснив, в чем его цель, и попросив зрителей быть внимательными к артистам.

– Эти хорошие люди, – сказала она напоследок, – выступают перед вами бесплатно по самой достойной причине. Я хочу, чтобы вы приветствовали их всех без исключения.

Услышав эти столь значимые слова, отец повернулся ко мне с довольным видом и пробормотал:

– Это для нас, мой мальчик. Она явно поймала мой взгляд. Вот увидишь, с мамой все будет в порядке.

К сожалению, в то время как просьба ее светлости была сдержанно встречена основной массой народу, с последних рядов раздались нарочитые аплодисменты, и, когда леди Мейкл ушла, кто-то взорвал надутый бумажный пакет. Громкий хлопок был лишь отчасти заглушен нанятым аккомпаниатором, который, открывая концерт, начал тарабанить «Землю надежды и славы»[17].

Затем появился первый певец – высокий, худой молодой человек, в болтающемся на нем костюме, явно с чужого плеча. Встреченный насмешливыми криками одобрения с задних рядов, он нервно запел «Тору»[18].

Говори, говори, говори со мной, Тора,

И опять со мной говори.

Успеха молодой человек не имел. Ему громко посоветовали прополоскать горло, принять ванну, вернуть одолженный костюм и, наконец, отправиться домой к Торе и сунуть ее в мешок.

Далее вышел скрипач, который, в расстройстве оттого, что его часто перебивали, призывая не дергать кота за хвост, боролся с «Грезой»[19]. К этому моменту отец стал беспокойно ерзать на своем стуле. Холодное отношение к маме со стороны жителей деревни, чего он опасался, было несравнимо с тем, что могла бы учинить эта буйная толпа, состоящая, как стало ясно, из подмастерьев судоверфи в Ливенфорде, которые были известными нарушителями общественного порядка. Состояние отца передалось мне, и, поскольку шум в зале не утихал, нервы мои настолько напряглись, что у меня стала трястись голова. Меня пробило по́том, и я сидел, дрожа и переживая за свою бедную любимую маму, которая, несомненно, расплачется, потому что я знал, что из всех вещей она выбрала для исполнения сложную классическую пьесу – «Море» Дебюсси. Трудно было подобрать что-то менее подходящее для данного момента – теперь унижения не миновать. Трудно было найти что-то хуже.

Но теперь мама уже была там, на сцене. Дрожь моя прекратилась – я просто окаменел. Мама казалась такой маленькой на той широкой площадке и такой на удивление молодой и красивой, что мои страхи только усилились. Просто лакомый кусочек, брошенный на съедение львам! Ее встретили шквалом свиста, и кто-то прокричал какие-то слова, заставившие отца ощетиниться. Он сидел прямо, с суровым взглядом. Я опустил глаза, не смея посмотреть на маму, но когда поднял их, то увидел, что она уже села за рояль и, полуобернувшись к публике, дружески помахала в сторону последних рядов. Боже мой! Что с ней случилось? Она была совсем не похожа на мою маму – не обращая внимания на свистки и шиканье, она улыбалась своим мучителям. Я сжался на своем месте в ожидании первого слабого всплеска «La Mer», который уничтожил бы ее, однако, уронив руки на клавиши, она вдруг поразила меня бравурной темой одного из маршей Суза в исполнении духового оркестра «Бессес» – это был любимый отцом марш под названием «Вашингтон пост»[20].

Не сон ли это? По-видимому, нет, потому что, когда марш закончился, мама, не останавливаясь, не обращая внимания на аплодисменты и даже упредив кого-то, заоравшего «Еще давай!», отважно набросилась на другую зажигательную мелодию, из репертуара знаменитого оркестра волынщиков горной пехоты, – популярного «Северного петушка»[21]. Если первый номер пришелся по вкусу представителям Ливенфорда, то этот абсолютно обезоружил их. Она не исполнила и половины песни, как все затянули:

Волынщик Финлейтер, волынщик Финлейтер,

Наигрывал «Северного петушка»!

Потолок еще вибрировал от последних куплетов, когда зал взорвался очередными аплодисментами, топотом тяжелых ботинок и повторными криками «Еще, еще!». Теперь мама совсем разошлась. Она без колебаний пустилась играть то, что я бы назвал попурри, а точнее, импровизацией, поскольку она играла в основном на слух, – старые шотландские песни: «Вы, берега и холмы»[22], «Порывы листвы»[23], «Через море к острову Скай», закончив местной популярнейшей песней «Цветущие берега озера Ломонд». Эффект был потрясающим, даже самые равнодушные среди публики, кого я считал нашими врагами, были покорены, они аплодировали в такт, кивали и подпевали, подхваченные волной прекрасной мелодии, полной возвышенных чувств и патриотизма.

Я сиял от гордости, отбив себе ладони в знак восхищения своей чудесной мамой, которая, презрев высокое искусство, спасла всех нас.

А зрителям хотелось еще. Даже когда мама встала из-за рояля, ее не отпустили. Должно быть, кто-то невидимый, на крыльях, дал ей знак уступить. Что же теперь она исполнит? Ответ пришел быстро, и казалось, что ее глаза нашли нас. Она взяла первые аккорды песни «Далеко от земли» Мура, отдавая дань не старым, а новым своим привязанностям. И вдобавок она запела, спокойно и уверенно, как будто сидя дома за пианино. Я почти не дышал, слыша, как звучит ее чистый прекрасный голос в абсолютной тишине внимающего зала.

Отец, откинувшись назад и покручивая усы, со странной восторженной улыбкой не отрываясь смотрел на маму, как будто едва верил собственным глазам. И когда наконец, поклонившись на прощание, мама покинула сцену, он резко поднялся и, демонстрируя каждым своим движением, что вечернее действо для него закончено, взял меня за воротник и повел по проходу из зала.

Нам не пришлось долго ждать маму. Она поспешно спустилась по ступенькам заднего крыльца, в пальто, с белой шалью, накинутой на голову, и побежала прямо к нам. Отец обнял ее и поднял.

– Грейси, Грейси… – пробормотал он ей на ухо. – Я знал, что в тебе это есть.

– Ой, мама! – Я прыгал от восторга. – Ты была великолепна!

Мама перевела дыхание:

– Это была ужасная сентиментальная каша, но мне показалось – только это им и понравится.

– Им понравилось, мама! – крикнул я.

– Лучше не бывает, – промурлыкал отец.

– Я не хотела продолжать, но леди Мейкл попросила.

– Вот! – сказал отец, довольно щелкнув языком. – Я знал, что Китовый Ус будет на нашей стороне. Но что тебя толкнуло на это в самом начале? Это она подала идею?

– Нет.

– А кто тогда?

Мать лукаво взглянула на него:

– Должно быть, твой мистер Мартель.

И мы все втроем смеемся как сумасшедшие. Какая радость, какое счастье! Какой триумф Кэрроллов!

– О, не стоит так, Кон, – вдруг сказала мама. – Подумай о бедной Мэгги. Знаешь, когда я играла, почему-то в глубине души я чувствовала, что делаю это для нее.

Мы возвращались вместе под сияющей луной; мама и отец, рука об руку, не прекращали ни на секунду свой бесконечный разговор, но я не испытывал ни ревности, ни одиночества, потому что мама своей свободной рукой нашла мою и устроила ее в кармане своего пальто. Моя рука уютно покоилась в ее руке всю дорогу до дому.

Как ярко светила луна, какой она была ясной и высокой! И наша звезда, счастливая звезда Кэрроллов, тоже поднималась, да, поднималась снова, ясная и высокая, чтобы там, выше, слиться с нашей Галактикой.

Глава седьмая

На следующий день было воскресенье, и, возможно в порыве благодарения, мы отправились на мессу в Дринтон, вернулись домой к позднему и довольно необычному обеду из жареной утки, за которым последовал фирменный мамин десерт – засахаренная вишня под взбитыми сливками. В короткий зимний день, после того как отец вздремнул, мама предложила прогуляться по берегу. Вчерашняя золотистая аура все еще не рассеялась вокруг мамы, в дополнение к какой-то счастливой истоме, с которой она, словно вспоминая о чем-то волшебном, посматривала на отца, что я так или иначе связывал с его вниманием к ней. Я уже начинал ощущать сильное физическое притяжение, существовавшее между моими родителями, которое, преодолев все возможные препятствия, связало их, выросших чуть ли не в разных мирах, и которое теперь превратилось в тесный чуткий союз. В более поздние годы, когда я стал читать о других детствах, которые так часто омрачались постоянными ссорами родителей, супружеской несовместимостью и взаимной ненавистью, я еще яснее осознал, что брак мамы и отца был на редкость удачен. Притом что иногда случались внезапные небольшие бури, чему виной была вспыльчивость отца, они длились не более нескольких часов и заканчивались спонтанным примирением. И всегда между родителями, даже в безмолвии, было взаимопонимание, отчего наш дом был для меня безопасным, теплым местом в этом подчас враждебном мире.

Это чувство было ощутимо в воздухе, когда, побывав в Джеддес-Пойнте, находившемся в стороне, противоположной Роузбэнку – этого места мама всегда избегала по причинам, о которых я смутно догадывался, – мы медленно возвращались сквозь мягкий туман, собирающийся на мертвом, пустынном эстуарии. Воздух был так недвижен, что всхлипы прилива доносились как слабое эхо от какой-нибудь лежащей вдалеке морской раковины. Мама маячила впереди, в компании Дарки, кошки с фермы Снодграсса, которая часто увязывалась следом за нами на этих прогулках. Мы с отцом отстали на несколько шагов, сражаясь в «блинчики», и, снисходительно предупрежденные мамой, что слишком громко кричим, считали подскоки гладко отполированных бесконечными приливами плоских камешков, взлетающих над спокойной серой поверхностью воды.

Внезапно, после своего броска, отец, кашлянув, содрогнулся, выпрямился и приложил платок к лицу. Я удивленно поднял глаза и, желая быть услышанным, громко воскликнул:

– У папы кровь идет из носа!

Мама обернулась. Я видел, как она изменилась в лице. Я также видел, что отец прикрывает платком рот. Мама была уже рядом.

– Конор, опять твой кашель.

– Ничего особенного. – Он поднес носовой платок к глазам и почти бессмысленно уставился на маленькое алое пятно. – Всего лишь пятнышко. Я, должно быть, просто напрягся.

– Но ты кашлянул, – обеспокоенная, настаивала она. – Ты должен сесть и передохнуть.

– Ничего особенного. Просто стрельнуло в бок. – В доказательство он тихонько и ненатурально кашлянул. – Видишь, все прошло.

Мама не ответила. Она сжала губы скорее решительно, чем покорно, и, когда мы снова двинулись в путь, в ее глазах, хотя время от времени она и посматривала на отца, больше не было истомы, и до самого нашего дома она хранила молчание.

Этот кашель отца, возникающий время от времени, особенно в сырую погоду, и с ходу отклоняемый им как «намек на бронхит» или даже с какой-то гордостью собственника называемый «моей склонностью к бронхиту», как если бы это было исключительно его особенностью, – кашель, для избавления от которого отец пользовался травяными настоями собственного приготовления, стал, несмотря на частые протесты мамы, восприниматься в семье как естественное явление. Я ничего не думал об этом, и связь кашля с тем до смешного маленьким малиновым пятном на платке отца показалась мне настолько нелепой или, по крайней мере, настолько несущественной, что сразу же, как только мы вернулись домой, я, насвистывая, отправился с Дарки на ферму за молоком – теперь эта вечерняя обязанность легла на меня.

В коровнике еще шла дойка, и, примерно минут двадцать ожидая, пока струя теплого молока, пенясь, наполнит ведро, я забавлялся выходками кошки, которая ловила и вылизывала молочные брызги, падавшие на каменные плиты. Возвращаясь не спеша по дороге с кувшином молока, я был совершенно не готов увидеть возле нашего дома двуколку доктора Дати; потрясение было тем сильнее, что на ней уже светили фонари – они казались еще более яркими из-за мглы сумерек и, словно характеризуя личность деревенского врача, смотрели на меня как два огромных глаза.

Этот доктор Дати казался огромным, и не только мне одному. Пожилой человек, которому было семьдесят, свирепый, с красным лицом, неизменно одетый в вельветовые бриджи, блестящие коричневые гетры и мешковатую вельветовую куртку, он, как горный бык, вваливался в комнату больного и точно таким же манером покидал ее, объявляя свой диагноз трубным голосом, сопоставимым с гудком на скале Эрскин, предупреждающим корабли о тумане, а ежели я попадал ему в руки, то часто от такого рыканья моя щека орошалась его слюной. По всем канонам романтической беллетристики под этим грубым внешним видом должно было скрываться золотое сердце. Однако это было не так. Доктор был груб и подчас жесток со своими пациентами. Ему было безразлично, что о нем думали, и, в общем, его считали «твердым орешком». У него была своя ферма на окраине, где он выращивал свиней породы седлбек, и от него часто слышали, что он предпочитает их своим пациентам. Если у него и была слабость, помимо ежедневной бутылки виски, служившей ему эликсиром, поскольку с каждым глотком он, казалось, только креп, – то это были хорошенькие женщины. Он тискал доярок на всех фермах, которые посещал, – они хихикали, делая вид, что сопротивляются, он же прижимал какую-нибудь из них коленом к стене. Хотя по отношению к моей маме он не столь открыто проявлял свои наклонности, так как прекрасно знал, где надо остановиться, я всегда чувствовал, что он неравнодушен к ней.

Я, конечно, не осмелился войти в дом, пока там находился этот громила. Я и так достаточно от него пострадал. Подкравшись с теневой стороны к окну, я осторожно заглянул в освещенную комнату.

Отец лежал на диване, голый по пояс, а доктор Дати, прижав ухо к короткой деревянной трубке, наклонялся над ним. Никогда еще я не видел, чтобы мой отважный родитель был в таком невыгодном положении, в таком подчинении – зависимый и беззащитный. Зрелище было невыносимым, и, отвернувшись, я скользнул вниз и сел спиной к стене, поддерживая между коленями теплый кувшин молока.

Прошло довольно много времени, прежде чем парадная дверь открылась и на пороге появились доктор Дати и моя мама – их силуэты были отчетливо видны в свете, падающем из прихожей. Я пригнулся, насколько можно, и тут же загремел голос доктора:

– Пошлите в аптеку за лекарством. Вам нужен рыбий жир и эль. Но помните, женщина, – он схватил руку мамы и, подчеркивая значимость своих слов, стал укоризненно и одновременно ласково ее потряхивать, словно пытался повернуть маму к себе, – главное – вытащить его отсюда. Разве я не говорил вам, что в Роузбэнке надо держаться подальше от берега? Никому не на пользу жить в этой сырости на грязном заиленном побережье. Кроме того, речные туманы – настоящий яд для человека с такими легкими.

Я не совсем понял это высказывание, я был слишком занят наблюдением за тем, чтобы доктор Дати благополучно покинул наш дом и сел в свою двуколку. И мама, когда я вошел, не была расположена останавливаться на этой теме и не была настроена на разговоры. Взяв у меня кувшин с молоком, она тихо занялась приготовлением чая.

В течение двух дней отец оставался дома, беспокойный и больной, а затем вернулся к работе. И хотя я заметил начавшиеся и неутихающие разговоры, да и споры, между моими родителями, то, если и обращал на них внимание, считал, что они связаны с дрожжевым бизнесом. Все вроде вернулось к счастливой нормальности. Отец, энергичный как всегда, вскоре типичным жестом отправил в мусорную корзину свою бутылку с лекарственным напитком и сосуд с рыбьим жиром и элем. Для меня было абсолютной новостью, когда в один из апрельских дней мама, одетая во все лучшее и явно вернувшаяся из какой-то из поездки, отвела меня – я только что пришел из школы – в сторону и сообщила:

– Лоуренс, в следующем месяце мы уезжаем из этого дома и переезжаем в Ардфиллан. – И, увидев мой испуганный взгляд, добавила торопливо и успокаивающе: – Там такое приятное место, дорогой. На самом деле все к лучшему.

Эта внезапная перспектива перемен, всегда сулящая ребенку одни тревоги, привела меня в полное замешательство. Еще никогда Арденкейпл не казался мне таким привлекательным. Теперь я прекрасно чувствовал себя в школе, где учился на два класса старше. Мне нравился Пин, и я подружился с несколькими мальчиками. В прошлую субботу я поймал две пятнистые форели в ручье Гилстон. И мы должны были бросить все это, когда у нас все так хорошо.

Мама, должно быть, прочитала это на моем лице, потому что она обняла меня, доверительно улыбаясь, дабы я понял, что все происходящее ее устраивает и очень ей нравится.

– Ардфиллан – прекрасный город, дорогой. И наша новая квартира находится высоко на холме и недалеко от вересковых болот. Я уверена, тебе понравится.

Глава восьмая

Переезд дался нам на удивление легко, и, как мама и обещала, наш новый дом оказался большим шагом вперед по сравнению с маленькой виллой, которую мы покинули. Городок Ардфиллан покорил меня своим великолепием. Раскинувшийся между холмом и широко разлившимся устьем, похожим на почти открытый морской простор, Ардфиллан был модным местечком, курортом для избранных, с небольшим причалом, набережной и эстрадой для оркестра, но в то же время жилым городком, популярным как у «зажиточных» бизнесменов, которые пользовались быстрым железнодорожным сообщением с Уинтоном, так и у других резидентов, равного или еще большего достатка, которые ушли на пенсию. Склоны холма были усеяны большими особняками, с причудливыми фасадами, обширными огороженными садами вокруг и с видами на выбор в сторону Гэрлоха или Кайлс-оф-Бьюта, причем дома эти никоим образом не вторгались в широко раскинувшуюся внизу вересковую пустошь, которая тянулась за Глен-Фруин до берегов Лох-Ломонда. Много превосходных магазинов, частная библиотека с выдачей книг на дом и две самые элитные школы в Шотландии: одна, Бичфилд, для мальчиков, другая, Святой Анны, для девочек. Вскоре я стал также различать благовоспитанную манеру речи, скорее, акцент, характерный для этого общества и абсолютно обязательный для вступления в его состав. Короче говоря, тут существовал определенный «тон», который, хотя и проигнорированный отцом, сразу понравился маме и поначалу устрашил меня.

Терраса Принца Альберта, представлявшая собой ряд плотно прилегающих друг к другу строений вдоль улицы, весьма удачно разместилась прямо на холме среди великолепных особняков и, пусть слегка поблекшая, по-прежнему сохраняла почти всю свою прежнюю элегантность. Она была представлена несколькими коттеджами-мезонетами[24], сложенными из красиво обработанного камня. Широкие эркеры, два удобных парадных входа с портиками, полугеоргианский и отчасти викторианский стили – каждый дом на несколько вместительных квартир. В этих мезонетах были прекрасно спланированные комнаты с высокими потолками, перед входом – садик с декоративными растениями, а с задней стороны – длинная уединенная лужайка, обнесенная стеной. Естественно, мы не могли позволить себе такое великолепие, но этажом выше, в квартире номер семь, свежепокрашенной, с новыми обоями, нам было вполне удобно, и отсюда мы глядели в будущее, представлявшееся благоприятным, особенно для моего отца, исполненного оптимизма благодаря смене обстановки и животворному воздуху, который он, стоя по утрам и вечерам у открытого окна, глубоко вдыхал во время дыхательных упражнений. И все же меня беспокоило что-то совершенно новое в выражении лица моей матери, когда она посреди своих домашних хлопот вдруг замирала в какой-то растерянности, которую, поймав мой взгляд, она тут же изгоняла улыбкой.

В Ардфиллане не было никакой индульгенции на то, чтобы пренебрегать воскресной мессой. В нижнем городе мы пользовались двойным преимуществом – могли посещать церковь Святой Марии и ее приходскую школу на Клей-стрит. Кроме того, первым человеком, заглянувшим к нам однажды днем и абсолютно очаровавшим нас своим веселым дружелюбием, был молодой приходский священник, отец Макдональд, горец из Инвернессшира, выпускник отличного колледжа Блэра в Абердине. Ангус Макдональд был тем человеком, который, как сказал мой отец, понравился бы даже самому упертому оранжисту[25]. Мама, все еще немного побаивающаяся священников, которые ей никогда не попадались в ближайших кварталах, не могла поверить своим глазам, когда после чая он встал и, к моему безудержному восторгу, исполнил хайланд флинг[26]. Со временем, по его тактичному настоянию, брак моих родителей, благодаря некоторым техническим поправкам, в которых я почти ничего не понимал, был освящен, что примирило мою семью с церковной ортодоксией. Более того, никоим образом не осуждая неадекватность моих собственных религиозных знаний, которые были радикальными, он предположил, что по крайней мере в настоящее время я должен посещать приходскую школу. Так что на следующей после его визита неделе я был отправлен в школу Святой Марии.

Должен признаться, что, хотя я был удовлетворен переходом в третий класс, где моя учительница, сестра Маргарет Мэри, похоже, готова была сделать из меня что-то особенное, я скучал по своему старому другу Пину и в целом был не в восторге от моей новой школы. Чтобы добраться до Клей-стрит, надо было идти по проселочной дороге, которая вела вниз по склону к самой бедной части нижнего города, по сути рабочему району Ардфиллана. Здесь, на узкой улочке, напротив многоквартирного здания, находились огороженные участки прихода Святой Марии – церкви, школы и пресвитерия[27]; все строения из грубого кирпича, практичные, но явно указывающие на ограниченность средств. Также и среди школьников преобладал этот печальный знак нищеты. Почти все они были из бедных, ближайших к церкви окрестностей, многие из них были детьми презираемых ирландских «огородников», которые приехали для работы на картофельных полях Клайдсайда, а некоторые из учеников ходили, увы, чуть ли не в лохмотьях. Они играли в странные игры, которых я не понимал, самопальные игры обездоленных, для чего использовались твердые кусочки глины, жестяные банки, стены, изрисованные мелом, шарики из бумаги и ткани, связанные между собой бечевкой. Правда заключалась в том, что состоятельные католики Ардфиллана отправляли своих детей в другие школы, в Ливенфордскую академию или в Джесмит-колледж в Уинтоне, хотя, конечно, отнюдь не в Бичфилд, учебное заведение, которое оставалось в высшей степени и исключительно для аристократии. Итак, несмотря на доброжелательность, которую я там встретил, общее впечатление от школы Святой Марии было гнетущим. В результате мною овладело чувство социальной неполноценности – это была своего рода духовная рана, порожденная моей религией. Когда я сделал попытку объясниться на сей предмет с мамой, у которой были другие, более серьезные заботы, она попыталась утешить меня:

– Это тебе на пользу, дорогой, и это ненадолго. Ты пока должен просто принять, как оно есть.

Моим самым большим крестом был недостаток общения. Я использую данное выражение, так как в то время изучал высказывания Святых Отцов. Каким бы ни было их моральное превосходство, мама не могла переступить через себя, чтобы позволить мне дружбу с мальчиками, которые, как сказал отец, ходят с голым задом. И поэтому, чувствуя, что я ни рыба ни мясо, я был обречен проводить свободное время в скуке и одиночестве.

Единственным утешением, хотя оно лишь усиливало мою неудовлетворенность, являлись прогулки через весь холм к прекрасным зеленым спортивным полям школы Бичфилд. Надежно спрятавшись в зеленой изгороди боярышника, я со жгучей завистью и тоской наблюдал за игроками. Здесь было все, о чем я только мечтал: зеленые, четко размеченные поля с белыми стойками ворот, где игроки – многие из них такие же маленькие, как я, – в форме разнообразных цветов, от алого до ярко-синего, били тут и там по мячу, бегали, пасовали, обводили друг друга и сталкивались в манере, ожидаемой от мальчиков, которые поедут в Феттс, Гленальмонд, Лоретто[28] или даже, как некоторые, в лучшие государственные школы Англии. Когда это зрелище становилось невыносимым, я в печали поворачивал к дому, так яростно заколачивая воображаемые голы, что отбивал себя пальцы на ногах о бордюр тротуара, после чего мама сокрушалась, что я порчу свои новые ботинки.

Однажды в субботу в самом безлюдном конце террасы на дороге напротив сада номер семь я развлекался стрельбой по воображаемым мишеням. Внезапно один из камней вылетел куда-то вбок из моей руки и, описав смертельную параболу, врезался во фронтальное окно мезонета, над которым мы жили. Ужаснувшись ледяному звону разбитого стекла, я бросился наверх к маме.

– Ты должен немедленно пойти и извиниться. Эту леди зовут мисс Гревилль. Скажи, что ты заплатишь за стекло. Постой, дай-ка я вытру тебе лицо. – Когда я спускался, она сказала мне вслед: – Не забывай о хороших манерах.

Волнуясь, я нажал на звонок у входной двери мисс Гревилль. Краем глаза я увидел большую зазубренную дыру в окне. Пожилая горничная в аккуратном чепце и рабочей форме открыла мне. У нее были седые волосы и, как мне показалось, осуждающее выражение лица.

– Подожди здесь, – сказала она, когда я объяснил причину своего визита.

Пока я стоял в коридоре, меня поразил удивительный вид двух скрещенных весел на стене: оба подрезаны, лопасти окрашены в ярко-синий цвет. В глаза бросались и другие необычные предметы, в частности пара рапир, но в этот момент вернулась служанка и провела меня в гостиную, где мисс Гревилль, стоящая у рокового окна, повернулась, чтобы хорошенько рассмотреть меня. Я, в свою очередь, смотрел на нее.

Она показалась мне высокой, солидной женщиной, сорока пяти лет, большегрудой и чрезвычайно прямой. У нее было бледное полное лицо, которое выглядело еще полнее в обрамлении рассыпанных по накладным плечам светлых пышных волос и тугого, жесткого накрахмаленного воротника, скрепленного булавкой. Одета она была просто, даже строго: серая юбка и белая блузка, на которую свисала тонкая цепочка пенсне. Она выглядела непреложной леди, каковой и являлась, а также школьной учительницей, каковой и была в прошлом. Я слышал, как мама говорила, что мисс Гревилль когда-то преподавала в женской школе Святой Анны; я бы ее испугался, однако в ее манере общения не было ни надменности, ни претенциозности, что отделяли бы ее от презренных реалий жизни, одной из которых был я.

– Я к вашим услугам, мисс, это я разбил окно.

– Похоже что так. – У нее был высокий, ясный голос, ее акцент не был характерен для Ардфиллана, скорее, в ее случае данный акцент сам несколько пострадал. – По крайней мере, с вашей стороны это благородно – прийти по собственной воле.

Я молча принял комплимент, которого не заслуживал.

– Как это случилось?

– Извольте, мисс: я занимался метанием.

– Юный Кэрролл… полагаю, что вы – юный Кэрролл… не обращайтесь ко мне, как к девушке в чайной лавке. Можете называть меня «мисс Гревилль», по крайней мере для начала нашего знакомства. Что вы метали?

– Камни, мисс… Гревилль.

– Камни! Боже мой, какая дурная привычка! Я бы не возражала, если бы вы разбили мое окно мячом. Но камни! Зачем?

– Если вам интересно, – ответил я, начиная оживать, – я довольно метко бросаю камни. Я могу, если хотите, попасть в любую цель на той стороне дороги.

– Правда? – воскликнула она с интересом.

– Показать?

– Нет, только не камнями… – Она сделала паузу. – Разве вы никогда не бросали мяч?

– Нет, мисс Гревилль. У меня его нет.

Она внимательно, чуть ли не с жалостью посмотрела на меня, затем, предложив мне сесть, вышла. Я сел на край стула и, пока ее не было, огляделся. Большая комната озадачивала и даже пугала меня. Странные образцы мебели, которых я никогда не видел прежде, – не темные и блестящие под политурой, как наш лучший комплект красного дерева, но в основном выцветшего медового цвета стулья с сиденьями из цветных нитей, инкрустированный комод с китайским узором в желтых и золотых тонах, мягкий серый ковер с блеклым розоватым рисунком в центре. Цветы на подоконниках, а также в большой голубой вазе на длинном и плоском пианино, совсем не похожем на наше.

Едва мой взгляд остановился на каминной полке, на которой стояло много маленьких серебряных чашек, как вернулась мисс Гревилль.

– Можете взять это. – Я встал, и она протянула мне мяч. – У него своя история, которая, вероятно, вас не заинтересует. Он принадлежал моему брату.

– Того, с веслами? – вдохновляясь, спросил я.

– Нет-нет. Не гребца. Другого, младшего.

Она рассеянно улыбнулась, и хотя эту улыбку нельзя было назвать недоброй, она, к моему сожалению, была явно отрешенной. Я совсем не хотел сюда приходить, но, странное дело, теперь мне не хотелось уходить отсюда. Эти загадочные ссылки на Боба мокрого и Боба, предположительно, сухого[29] заинтриговали меня. Я сделал попытку продолжить разговор:

– Разве вашему младшему брату не нужен мяч?

– Теперь ему ничего не нужно, – бесстрастно ответила она. – Он был убит два года назад под Спион-Коп[30].

– О мисс Гревилль! – воскликнул я с сочувствием, на которое только был способен. – Он отдал свою жизнь за короля и страну!

Она бросила на меня взгляд, полный невыразимого отвращения:

– Не будьте столь пафосны, маленький резонер, иначе наше знакомство, доселе короткое и беспрецедентное, немедленно прекратится. – И она позвонила в колокольчик, дабы меня препроводили до дверей.

Мама, хотя и огорчилась тем, что я забыл сказать про оплату разбитого стекла, с интересом и удовольствием выслушала мой отчет о визите, из которого я тактично удалил последний пассаж. С тех пор как мы сюда переехали, она проявляла вежливый интерес к нашей соседке. Однако мяч при ближайшем рассмотрении оказался довольно бесполезным. Жесткий, кожаный, с залатанным швом, он не подпрыгивал и во всех отношениях никак не подходил для моих обычных игр. В тот же вечер я показал его отцу.

– Это мяч для крикета, – пояснил он. – И им играли.

– Она рассказала Лоуренсу, что у мяча есть история, – заинтересованно пояснила мама.

– Несомненно, – иронически улыбнулся ей отец. – По словам жилищного агента, у этой дамы полно историй. Некогда они были очень важными людьми. Большое поместье недалеко от Челтенхема. Но ее папан почти все профукал, и она занялась преподаванием. Сначала в колледже Челтенхема, затем в Святой Анне. Но теперь она все это бросила.

– Интересно почему? – задумалась мама.

Улыбка отца стала шире.

– Склонен полагать, – пробормотал он в своей любимой манере, – что в некоторых своих проявлениях она слегка чу-да-ко-ва-та.

Он произнес последнее слово на мелодию популярной песни тех дней, которая начиналась так: «Ой, не чу-да-ко-ва-та ли она?»

– Чепуха! – воскликнула мама. – Это просто досужие сплетни. Она мне кажется прекрасной леди, и она была очень любезна с Лори. В следующий раз, когда мы встретимся, я хочу поклониться ей и поблагодарить.

Таким образом, разбитое окно послужило началом нашего знаменательного знакомства с мисс Гревилль.

Глава девятая

Во всех отношениях корректная и даже сдержанная благодарность, которую мама выразила мисс Гревилль через несколько дней, была принята более чем благосклонно. Наша соседка, живущая одна и, по-видимому, имеющая ограниченный круг друзей, была расположена к новым знакомствам. Она посетила нас и оставила свою визитную карточку. Десять дней спустя мама нанесла ответный визит и была приглашена на послеобеденный чай, после какового мероприятия она вернулась, сияя от удовольствия и с кучей интереснейших новостей.

За ужином она доложила отцу и мне, что мисс Амелия Гревилль очаровательна и очень-очень леди – мама сделала акцент на этом слове. Ее мебель и серебро, которые достались ей из семейного дома недалеко от Челтенхема, были прекрасны, – и вправду, все в доме говорило об изысканном вкусе. Она была художественной натурой, любила музыку, играла на виолончели и надеялась составить дуэт с мамой. Увлеченная ботаникой, она показала замечательный альбом засушенных полевых цветов. Она часто ездила в Швейцарию – полазить по горам. Ее родители умерли. У нее было два брата, получившие образование в Итоне, один из которых жив и в настоящее время занимается фермерством в Кении. Она посещала церковь Святого Иуды, заведение, принадлежащее Высокой англиканской церкви[31], и поэтому хорошо относилась к католикам. Она была са́мой… Вдруг, встретив взгляд отца, наклонившегося к ней с более, чем обычно, насмешливой снисходительностью, мама запнулась.

– Да, – она слегка покраснела, – она была добра ко мне. Но совершенно независимо от этого мне она нравится. И знаешь, Кон, мне не хватает подруги, особенно когда ты весь день отсутствуешь.

– Тогда я рад, что ты ее нашла, – великодушно сказал отец, – только не… ну, не заходи слишком далеко, девочка моя.

Я был совершенно не согласен с отцом. Мисс Гревилль произвела на меня сильное впечатление. В самом деле, я взял за правило, вернувшись из своей задрипанной школы, слоняться возле палисадника перед домом в надежде, которая пока что оказывалась иллюзорной, привлечь ее внимание. Теперь же, подумав о тех удивительных синих веслах, я сказал в раздумье:

– Должно быть, приятно иметь брата из такой школы, как Итон, даже если ты сам туда не ходил.

Отец рассмеялся, как будто нашел что-то занимательное в моем замечании или в том, как я его произнес:

– Не волнуйся, мой мальчик. Святая Мария – всего лишь временная остановка. Все идет к тому, что довольно скоро у тебя на руках будут козыри.

В эти дни он был в отличном настроении. Другой воздух, несомненно, устраивал его. Он наслаждался экспрессом – роскошным поездом между Уинтоном и Ардфилланом, на который у него был сезонный билет в первом классе. Он набирал высоту в этом мире, безошибочное обещание процветания подразумевалось в его словах, в его манере, в его элегантном, ухоженном облике. Он, казалось, полностью оправился после того странного происшествия на берегу Арденкейпла и не забывал напоминать нам, что счастливый результат был в основном достигнут благодаря его собственным усилиям. Когда мы покидали Арденкейпл, доктор Дати дал ему записку для представления своему коллеге в Ардфиллане. Это был доктор Ивен, худой, сутулый, мягко ступающий пожилой человечек, с висящими щеками и клочком седой бороды, всегда аккуратно подстриженной до определенной длины. Его манера тихо, почти на цыпочках, приближаться, его серьезный вид создали ему репутацию человека исключительно профессионального, и он слыл умным.

Поначалу отцу он не понравился. «У него лицо как у покойника», – сообщил он маме и после этого, хотя ему были рекомендованы периодические проверки состояния здоровья, свел свои визиты в дом врача к минимуму, а с недавних пор и вовсе их прекратил Мама подозревала, что вышло какое-то недоразумение, что отец, как она выразилась, «поцапался» с доктором Ивеном. С другой стороны, он в принципе всегда недолюбливал врачей; его насмешливое и скептическое отношение к данной профессии уже давно стало у нас притчей во языцех. «Жженый сахар и вода», – издевался он, качая головой, снисходительный к нашей доверчивости, наблюдая за мамой, которая твердо верила в укрепляющие средства и регулярно назначала их мне, отмеряя столовую ложку моего «лекарства» от Парриша[32].

Он верил в природу и в естественные восстановительные силы человеческого организма. Таким образом, соблюдая режим и правила гигиены, рекомендованные доктором Дати, чьи суровые слова, вероятно потрясшие отца, все еще сохраняли какой-то вес, он следил за собственным здоровьем. Он разработал сложную систему дыхательных упражнений и придерживался диеты, богатой маслом и сливками, в придачу к крепкому пиву «Гиннесс», хотя всегда был весьма умеренным потребителем подобных напитков. Он спал с открытым окном на шерстяном одеяле, накрывшись таким же, носил шерстяное нижнее белье на голое тело и красные каучуковые стельки в ботинках.

Итак, все было хорошо с отцом и с нами. Однако мало-помалу до меня стало доходить, что мама не совсем удовлетворена отцовской интерпретацией его самочувствия. Как это стало для меня очевидным? Возможно, по ее дополнительной заботе о нем, но, скорее всего, по тем моментам отрешенности, когда она внезапно прерывала свои дела, как будто застигнутая какой-то тревогой, омрачавшей ее счастье, и по ее лицу пробегали тени и отражения скрытых мыслей, доступных лишь тому, кто мог интуитивно и абсолютно достоверно все истолковать и прояснить, даже ее самые смутные чувства.

Однажды вечером, когда я сидел за столом, выполняя домашнее задание, мама, вязавшая у камина, сказала, словно размышляя вслух и с той небрежностью, которая не могла меня обмануть:

– Конор, дорогой, не пора ли тебе снова сходить к доктору Ивену?

Отец, читавший в удобном кресле «Ивнинг таймс», похоже, сделал вид, что ее не услышал. Затем он медленно опустил газету и поверх ее пристально посмотрел на маму:

– Что, прости?

Теперь уже занервничав, мама повторила свое замечание, которое, несомненно, отец услышал. Он изучал ее.

– Есть ли какая-то очевидная причина, по которой я должен пойти к твоему доктору Ивену?

– Нет, Конор. Тем не менее тебе советовали время от времени обследоваться. А ты не был у него целую вечность.

– Верно, – крайне назидательно сказал отец. – Однако, поскольку я не выношу этого человека и всегда чувствовал себя хуже после визита к нему, чем до того, я решил, что будет правильней и разумней держаться от него подальше. Иными словами – я не доверяю ему.

– Это довольно странно. Он в городе на отличном счету, и у него первоклассная практика.

– Да, он возится с бездельниками-богачами и, разумеется, угождает им. Возможно, у него и есть практика, только он не практик.

– Как ты можешь такое говорить?

– Потому что я так считаю! – стал горячиться отец. – Представь, он действительно хотел, чтобы я на три месяца послал работу куда подальше и отправился в долгий морской круиз на Мадейру. В настоящий морской круиз! Это, может быть, годится для старых леди, о которых он печется, но бесполезно для меня.

Отец замолчал с таким видом, будто сказал слишком много, и попытался возобновить свое чтение. Но мама упредила его.

– Хорошо, – невозмутимо сказала она, продолжая вязать как ни в чем не бывало. – Согласна, что Ивен дотошен. Но ведь есть и другие врачи. И я думаю, тебе следует найти того, кто тебя устроит.

– Но с какой стати?

– Ну… чтобы проверить твое состояние. В конце концов, ты ведь не совсем избавился от кашля.

Отец насупился и неуверенно посмотрел на нее:

– Это ерунда. Я уже сколько раз говорил тебе, что у меня всегда был такой кашель.

– И все же… – Мама демонстративно отложила свое вязанье и наклонилась к нему. – Разве в Уинтоне нет врача, который мог бы тебя посмотреть?

Наступила тишина. Я уставился в свою книгу и ожидал возмущения или, по крайней мере, возражения, полного достоинства и великодушия. Вместо этого отец уступил, хотя и неохотно:

– Ну, девочка моя, если тебе так хочется… Рядом с моим офисом есть один парень. Медицинский сотрудник страховой компании «Каледония». Иногда я сталкиваюсь с ним. Такой же, как ты, настырный. Ради тебя я мог бы как-нибудь заглянуть к нему.

Не обращая внимания на то, что отец тонко поддел ее, мама тихо вздохнула с облегчением, пусть сдержанным, но все-таки различимым.

– Тогда сходи к нему, Конор. Почему бы не завтра?

Отец, снова обратившись к газете, никак не отреагировал на это.

На следующий вечер, когда он вернулся, мама, как обычно, встретила его у дверей. Когда они вместе вошли в гостиную, я не заметил ничего необычного в облике отца, разве что он, похоже, устал. Но часто, когда на него наваливалось много дел, он выглядел усталым. Во время ужина, который был вкуснее обычного, с любимой отцом тушеной говядиной, у него был хороший аппетит. Ни намека на разговор, случившийся накануне. Поужинав, я пересел к окну с книгой. Только тогда я услышал, как мама тихо сказала:

– Ну что?

Отец ответил не сразу. А когда заговорил, голос его прозвучал спокойно, даже задумчиво:

– Да, я был у него. Доктор Макмиллан. Очень достойная личность. Похоже, ты была права, Грейс. По-видимому, одно из моих легких слегка поражено.

– Поражено? Но чем?

– Ну… в общем… – Отец не хотел этого говорить, но был вынужден. – Немного туберкулезом.

– О Кон… это серьезно?

– Только не волнуйся. В конце концов, тут ничего необычного. Простой недуг. Он у многих людей. И они справляются с ним.

Я услышал долгий тревожный мамин выдох. Затем она медленно потянулась к отцу и сжала его руку:

– По крайней мере, теперь нам ясна ситуация. Сейчас сделаешь перерыв и действительно поправишься. Поезжай в санаторий или отправляйся в морской круиз, как посоветовал доктор Ивен.

– Да, я поеду. По-видимому, в санаторий. Пулей полечу. Обещаю. Но не сейчас.

– Конор! Это надо сделать немедленно.

– Нет.

– Немедленно!

– Это невозможно, Грейс. Просто-напросто не получится. Каждый пенни у нас вложен в дрожжи. Я даже кредит взял в банке. И сейчас держу в голове все свои планы.

– При чем тут деньги в такой момент?

– Дело не в деньгах. У меня все в порядке. Но бизнес молодой, ты же знаешь, что это дело одного человека, и есть кое-что крайне важное с «Ю. Ди. Эл.», то есть с компанией «Юнайтед дистиллерс лимитед», из-за чего я должен быть там, я просто не могу все это бросить, следующие несколько месяцев будут решающими.

– О Кон… Кон… Я не понимаю, при чем тут «Ю. Ди. Эл». Ты и твое здоровье важнее.

– Послушай, Грейс, мы должны быть разумными. Ради тебя и мальчика, а также ради меня. «Ю. Ди. Эл.» – это одна из крупнейших компаний в стране, и они явно, да, определенно заинтересованы в моих дрожжах, я уверен, что смогу добиться слияния наших компаний в течение трех, возможно даже, двух месяцев. Это недолго, девочка. Потом я буду свободен, чтобы взять до шести, даже девяти месяцев на поправку. А сейчас я могу сократить часы работы, брать время от времени дополнительный выходной. Я буду осторожен, крайне осторожен во всех отношениях. Я все это продумал в поезде по пути домой. Я сделаю все, что ты скажешь, кроме как выбросить то, над чем я трудился в поте лица, на что надеялся. Было бы безумием упустить теперь такой шанс в жизни.

В своем бурном объяснении они забыли обо мне. Я перехватил испуганный взгляд мамы. Ее глаза стали наполняться слезами. Я знал, что она проиграла и что отец будет поступать по-своему.

Но на сей раз мои симпатии были на его стороне. И тогда, и впоследствии я ни на минуту не сомневался в своем отце. Моя вера в его проницательность, рассудительность и неизбывную самоуверенность, подтвержденная множеством случаев, когда я видел, как он выходил из сложных ситуаций и пальцем не шевельнув, оставалась абсолютной и неколебимой. Даже терпя поражения, он умел свести к минимуму их последствия, благодаря тому что находил их забавными или несущественными. Его две фразы «Предоставьте это мне» и «Я знаю, что делаю», произнесенные спокойно и уверенно, стали для меня пробными камнями триумфального успеха.

Мама больше не пела во время своих домашних дел. Я не понимал причины ее постоянного стресса. В состоянии вечной тревоги она искала утешения и поддержки в общении с полной сочувствия мисс Гревилль, нашей соседкой. Однако дни сменялись днями, и все шло по плану. Отец ничуть не выглядел больным. С лица его не сходил обычный румянец, глаза светились, и он не терял аппетита. Как отец и обещал, хотя никогда не затрагивал тему нездоровья, он заботился о себе, не выходил из дому в плохую погоду и избегал нагрузок в течение долгих выходных дней. Он все еще покашливал, тайком отхаркивая в маленькую фляжку, которую теперь носил для этой цели, но через некоторое время, всего-то лишь через пару недель, он по совету мисс Гревилль собирался в Швейцарию, чтобы там быстро восстановиться, – вопрос этот был однозначно согласован. Он по-прежнему упорно пользовал свои собственные травяные средства, периодически просил маму натирать ему грудь оливковым маслом, а однажды вечером вернулся из города со странным прибором, который доверительно представил нам как лечебный ингалятор. Устройство состояло из металлического контейнера со спиртовкой внизу и длинной резиновой трубки с мундштуком. Вода и специальная смесь трав, прилагаемые к прибору, были заправлены в контейнер, спиртовка зажжена, и когда зашипел горячий лечебный пар, отец честно его вдохнул. И это, и все остальное делалось с жизнеутверждающей уверенностью в выздоровлении, что выглядело бы смешно, если бы в свете последующих событий не оказалось столь трагичным.

Спустя годы, когда я задался вопросом о причинах такого явного безрассудства, за ответом не пришлось далеко ходить. Отец был амбициозным человеком, который постоянно рисковал. Он осознавал опасность отсрочки своего лечения, но был готов, по его собственным словам, «пойти на риск» ради нас самих, поскольку его бизнес достиг ключевого этапа, когда в случае удачи отец занял бы действительно важную позицию, связанную, как впоследствии выяснилось, с его упоминанием «Ю. Ди. Эл.» – переписка с этой компанией для моего юного ума приобрела каббалистическое значение. Он был смел, но избыточный оптимизм его ирландского темперамента, стоящий за этой врожденной храбростью, обманул его, убедив, что азартная игра сулит выигрыш. Однако прежде всего его поведение действительно можно было объяснить странным и характерным проявлением самой этой болезни, что, как я узнал годы спустя, называлось spes phthisica – «надеждой туберкулезника», то есть ложной и настойчивой надеждой, вызываемой токсинами, образующимися при этой болезни, которые поражают нервную систему, создавая ложную иллюзию окончательного излечения и полного выздоровления.

Все это в значительной степени нес в себе отец, неизбежно, так или иначе, делясь со мной и мамой. Мы были совершенно не готовы к катастрофе, которая грянула вскоре.

Шла, насколько я помню, вторая неделя марта, и, вероятно, было около двух часов ночи, когда я проснулся. Через наплывающие туманы сна я испытывал смутное и ни с чем не сообразное чувство, что меня зовет мама. Внезапно, когда я собирался перевернуться на другой бок, я услышал ее голос, очень громкий и такой пугающе требовательный, что я сразу сел:

– Лоуренс! Лоуренс! Иди сюда!

Я вскочил с постели. В моей комнате было темно, но, когда я открыл дверь, свет в коридоре был включен. Дверь в спальню отца была полуоткрыта, и мама снова позвала меня изнутри. Предчувствие какой-то страшной катастрофы сковало меня, не давая сделать и шага, но я двинулся вперед и вошел в комнату. Этого момента я никогда не забуду.

Отец лежал на боку, положив голову на край кровати. Он безостановочно кашлял, кашлял и кашлял, и с его губ хлестал пузырящийся алый ручей. Его лицо было землистого цвета. Мама стояла на коленях рядом с кроватью. Одной рукой она держала голову отца, другой с трудом удерживала большой белый таз от умывальника, наполовину заполненный алой пеной – я с ужасом понял, что это кровь. Пятна крови были везде – на скомканных простынях кровати, на маминой ночной рубашке, даже на ее руках и лице. Не изменяя позы и не отрывая глаз от отца, мама сказала мне тем же напряженным, страдальчески-повелительным голосом:

– Лори! Беги за доктором Ивеном. Сейчас же. Немедленно. Скорее, ради бога!

Я развернулся и побежал, не помня себя от шока. Забыв надеть, как полагается, фуфайку и брюки, на что у меня ушло бы не более полуминуты, я в одной ночной рубашке выбежал из дому на улицу. Босиком я понесся по тротуару, мое сердце стучало о ребра. Во тьме казалось, что я бегу с нечеловеческой скоростью, – еще никогда я не бегал так быстро. В конце Принц-Альберт-роуд я свернул на Кохун-Кресент, потом спустился на Виктория-стрит, где впереди, на полпути к эспланаде, увидел красный фонарь перед домом доктора Ивена. Квадратный декоративный фонарь с отчеканенным на нем гербом города – когда-то Ивен был провостом[33] Ардфиллана. Ни души вокруг. Молчание пустоты нарушалось только моим прерывистым дыханием, когда я все бежал и бежал, не обращая внимания на боль в ступнях от гравия… и оказавшись наконец на подъездной аллее к дому доктора и затем на ступенях его крыльца. Я долго и настойчиво нажимал на звонок, слыша, как звон разносится по всему дому. В течение нескольких томительных минут внутри было тихо, потом, когда я еще раз нажал звонок, наверху на лестнице зажегся свет. Вскоре дверь открылась. На пороге в халате стоял доктор.

Я думал, он будет сердиться, что его потревожили, поскольку из разговора моих родителей я знал, что он трудный человек. Что еще хуже – разве мой отец не поссорился с ним, не отказался от него, не перестал быть его пациентом? Прежде чем он открыл рот, я выдохнул:

– Пожалуйста, доктор Ивен, скорее в дом номер семь на террасе Принца Альберта! У отца ужасно идет кровь.

Да, предполагалось, что он выкажет раздражение, даже гнев, оттого что его вызывают среди ночи после тяжелого рабочего дня. Но вместо этого он сжал губы и в изумлении уставился на меня.

– Пожалуйста, идите к нам, сэр. Вы знаете моего отца, его фамилия Кэрролл. Остальное не важно. Просто идите.

Он все еще смотрел на меня.

– Сначала ты зайди, – сказал он. – На улице холодно.

Я последовал за ним.

– Отец сильно кашляет?

– О да, сэр, очень.

Он что-то пробормотал себе под нос.

Я сел в коридоре, а он поднялся наверх. Над вешалкой с зеркалом на стене была голова оленя, глядевшая на меня стеклянными неумолимыми глазами. Из другой комнаты раздавался медленный стук маятника часов.

Доктор не долго одевался. Когда он спустился, в его руках были домашние тапочки и шотландский дорожный плед. Он бросил их передо мной:

– Накройся.

Он смотрел, как я укутываюсь в плед. Холода я не чувствовал, но мои зубы стучали. Тапочки были старыми, но мне впору – доктор Ивен был маленьким, – и я вполне мог идти в них. Он поднял свой черный саквояж, стоявший у вешалки. Мы двинулись в путь.

По дороге в гору он время от времени молча посматривал на меня. Но когда мы приблизились к террасе, он неожиданно воскликнул:

– Ты, кажется, неплохой мальчик! Никогда не будь дураком.

Я не уловил смысла сказанного. Когда моя миссия завершилась, я почувствовал, что хромаю и у меня больше нет сил и что я могу только бояться этого возвращения в чудовищный кошмар нашего дома. Выбегая, я забыл закрыть дверь в нашу квартиру – она так и оставалась открытой. Мы вошли. Я не осмелился глянуть в комнату отца, но, когда доктор Ивен вошел туда, встреченный криком облегчения матери, я невольно повернул голову. Мама все еще стояла на коленях у кровати, все еще поддерживая отца, но таза, этого уже зафиксированного в моем сознании страшного пенистого символа незабываемого ужаса, не было.

Я проскользнул в свою комнату, сбросил плед и тапочки и забрался в постель. Я долго лежал, вздрагивая от случайных толчков и стуков снаружи, прислушиваясь к движениям по дому, с вкрапленными в них приглушенными голосами моей матери и доктора Ивена. Как же долго доктор оставался у нас! Я всем сердцем желал, чтобы мама пришла ко мне, прежде чем я засну, обняла и сказала, что все в порядке. А главное, чтобы похвалила меня за мой великолепный, чуть ли не на одном дыхании пробег. Но она не пришла.

Глава десятая

Маленький колесный пароход весело плюхал по освещенным солнцем волнам. Это был краснотрубый «Люси Эштон», курсировавший по заливу между Ардфилланом и Порт-Креганом. Пассажиры прогуливались по палубе, вдыхая сверкающий воздух, или кучковались, смеясь, болтая и слушая живую музыку немецкого квартета. Ниже, в пустынном салоне, обитом плюшем, с застоялым запахом табачного дыма, молча сидели лишь мы – то есть мисс О’Риордан и я. Поскольку я никогда прежде не видел эту женщину, то время от времени осмеливался оценивать ее взглядом искоса, хотя мне и мешал грубый край жесткого воротника, который полагался к моему лучшему костюму. Она была светло-рыжей, лет сорока пяти, с большими водянистыми глазами, острыми чертами лица и с намеком на бледные веснушки. Выражение ее взгляда, ее манеры и весь ее вид, казалось, создавали ощущение благочестивого смирения перед жизнью, полной самопожертвования и страданий. Я начал задаваться вопросом, почему моя судьба всегда должна зависеть от женщин, и в частности от такой святой женщины, как мисс О’Риордан, когда она нарушила молчание:

– Твой отец так болен, дорогой, и я не думаю, что тебе прилично быть там наверху с этим оркестриком. Кроме того, я не переношу качку. – Она сделала паузу. – Мы могли бы прочесть молитву, чтобы скоротать время. У тебя есть четки?

– Нет, мисс О’Риордан. У меня были, но они порвались.

– Тебе следует быть поосторожней со священными предметами, дорогой. Я дам тебе новые, когда мы доберемся до пресвитерия. Его преподобие освятит их для тебя.

– Спасибо, мисс О’Риордан.

Я стал смутно догадываться, что экономка дяди Саймона была еще святее, чем я опасался. Несмотря на то что пароход и так еле двигался, дабы угодить ей, я в конечном счете был вынужден поинтересоваться:

– Вам плохо, мисс О’Риордан?

– Плохо, дорогой? – Она наклонилась вперед, прикрывая глаза и прижимая руку к пояснице. – Всеблагой Бог знает, что я в полном порядке.

Поскольку она больше не открывала рта, у меня было время предаться довольно печальным размышлениям по поводу перемен в своей жизни. Неужели мне предстоит жить у священника? Да, это так. Страшная болезнь отца помирила его с братьями, самый младший из которых, Саймон Кэрролл, со всей решительностью заявил, что, если я проведу с ним по крайней мере несколько недель, это значительно облегчит положение моей матери, взявшей на себя обязанности медсестры. Хотя во время визитов дяди Саймона к отцу мне он очень нравился, теперь, глядя на мисс О’Риордан, чьи губы шевелились в молчаливой молитве, я уже начал было прикидывать свои довольно малопривлекательные перспективы на ближайшее будущее, когда толчок и скрип дали понять, что мы находимся у пирса Порт-Крегана.

Однако, когда мы высадились, Порт-Креган показался мне приятным местечком с интересными магазинами и интенсивным движением на набережной. Как и Ардфиллан на той стороне залива, он был построен на холме, а на вершине холма, куда мисс О’Риордан, прижав руку к своему заповедному месту на спине, взбиралась с чрезвычайной медлительностью, стояли церковь и дом пастора, оба маленькие, но приятные на вид, сложенные из серого известняка. Мы вошли в темный зал, облицованный дубом, пахнущий парафином и напольным лаком, а затем мисс О’Риордан, для начала восстановив дыхание с помощью серии продолжительных вдохов-выдохов, спросила осторожным шепотом, не хочу ли я «отлучиться», что, как я понял, означало посетить туалет. Получив отрицательный ответ, она отвела меня в гостиную. Это была большая комната с окнами в сад и хорошо освещенная эркерным окном, из которого открывался захватывающий вид на гавань. Когда мы вошли, дядя Саймон сидел за складным бюро у дальней стены. Он встал, вышел навстречу и взял меня за руку.

Когда он улыбнулся, я сразу же понял, что он застенчив, и почувствовал, что он еще больше мне нравится. Он молчал, но все еще держал меня за руку, вопросительно глядя на мисс О’Риордан, которая выдала ему длинный и подробный отчет о нашем путешествии. Пока она говорила, у меня была возможность подробней рассмотреть моего дядю. Из четырех братьев Кэрроллов двое были светлыми, двое темными. Саймон, самый младший, тогда ему было не более двадцати шести лет, был черноволосым, голубоглазым и таким высоким, что слегка сутулился, дабы не удариться головой о люстры, к тому же он был по-мальчишески, чуть ли не пугающе тонким в своей длинной сутане.

– А Конор? – спросил он вполголоса, когда она закончила.

Она не ответила, но многозначительно посмотрела на него поверх моей головы, поджала губы и, незаметно покачав головой, вышла из комнаты.

– Мисс О’Риордан принесет нам чай. Полагаю, что из-за морского воздуха у тебя разыгрался аппетит, – весело сказал дядя. Он посадил меня на один из двух старых и довольно потрепанных кожаных стульев, стоявших по обе стороны от камина, и вернулся к бюро. – Позволь мне закончить свои дела. Через минуту я буду с тобой.

Инстинктивно я чувствовал, что он дает нам обоим время прийти в себя. Конечно, для меня здесь были странные условия. Кроме стульев и складного бюро, на котором стояла большая бело-голубая статуя Мадонны, больше в комнате мебели почти не было, как не было и уюта. Черные, довольно потрепанные занавески, ковер, как и стулья, был сильно вытерт, как бы истоптанный за многие годы множеством ног. На каминной полке я увидел биретту[34] и длинный ряд из сложенных кучками пенсов. На одной стене висело распятие из черного дерева и слоновой кости. А на другой стене меня поразила большая гравюра длиннобородого полуголого волосатого старика, забравшегося на самый верх высокой каменной колонны.

– Он тебе нравится? – Дядя поднялся из-за бюро, с полуулыбкой наблюдая за мной.

– Кто это?

– Один из моих любимых святых.

– Но что он там делает?

– Ничего особенного. – Теперь дядя действительно улыбался. – Просто он необычный человек и святой.

В этот момент, всем своим видом выражая чрезвычайное усилие, мисс О’Риордан принесла черный лакированный поднос с чайными принадлежностями и большой тарелкой толсто нарезанных кусков хлеба с маслом. Хотя я привык к гораздо более качественному меню, я едва ли заметил отсутствие выпечки. Мои мысли были настолько заняты этим удивительным стариком на столпе, что, когда экономка вышла, я не выдержал:

– Как высоко он забрался, дядя, и сколько он там пробыл?

– На тридцать шесть кубитов[35], да еще на вершине горы. И просидел там тридцать лет.

Это было так поразительно, что я подавился первым же куском хлеба с маслом.

– Тридцать лет! Но как же он ел?

– Он опускал корзину. Конечно, он много постился.

– А почему он не падал, когда спал? Я бы так точно упал.

– Ну, он был удивительным стариком. И вероятно, он мало спал. Возможно, его власяница заставляла его бодрствовать.

– Помилуйте, дядя. Власяница!

Он улыбнулся.

– Я не понимаю, зачем он это делал, – сказал я наконец.

– Послушай, Лоуренс… – (Я испытал спазм удовольствия, когда он назвал меня моим полным именем.) – Симеон жил давно, в дикой горной стране, среди диких племен. Как ты можешь себе представить, к нему ходили целые толпы. Он проповедовал им, часто часами, исцелял больных, был кем-то вроде судьи, творил чудеса и таким образом обратил в христианство великое множество людей.

Наступила тишина.

– Вот почему вы держите его в своей комнате?

Он покачал головой:

– Я узнал о нем, когда учился в колледже в Испании. И поскольку у меня было такое же имя, как у него, я чувствовал себя весьма польщенным. Стало быть, как ты понимаешь, это просто тщеславие с моей стороны.

Очарованный нашим разговором, я тепло посмотрел на дядю, который вместо ожидаемой болезненной темы об отце, чреватой слезами, поднял меня до редких исторических и интеллектуальных высот.

– Я хотел бы увидеть какое-нибудь чудо, дядя, – задумчиво сказал я.

– Они происходят каждый день, если мы только поищем их. А теперь налегай на хлеб с маслом. Сегодня у миссис Вителло выходной день, так что до завтрака у нас с едой будет не очень.

Я хотел остаться с этим заново открывшимся мне дядей для дальнейшего разговора о столпах, но он сказал, что должен пойти в церковь, чтобы выслушать исповеди, добавив, однако, чем лишь усилил мое ожидание, что завтра после мессы он будет свободен и покажет мне нечто интересное. Итак, вернувшаяся за подносом мисс О’Риордан велела мне следовать за ней. С удовлетворением убедившись, что мне не надо «отлучиться», она спустилась со мной по лестнице на кухню. Здесь она достала бутылку с этикеткой, изображающей огромную треску с открытой пастью.

– Я буду давать тебе эмульсию Пурди, дорогой. По столовой ложке три раза в день. Она очень полезна для груди.

Мисс О’Риордан медленно нацедила густую жидкость, которая, хотя и была хорошо замаскирована, отдавала жиром трески.

– Теперь, – сказала она, когда я сделал глоток, – давай посмотрим, что на тебе надето. – Пробурив указательным пальцем мою рубашку, она горестно воскликнула: – Как! Ты без фланели, дорогой? На голом теле должна быть фланель. Бог свидетель, мы не хотим, чтобы ты пошел по пути своего бедного отца. Я немедленно займусь этим.

Затем она отпустила меня, сказав пойти в сад и поиграть, но не простужаться и не портить одежду. Я вышел. Сад представлял собой квадрат зелени, ограниченный кустарником, в котором был маленький грот, где на подножии из морских раковин стояла большая статуя Богоматери в короне из звезд. По траве шла узкая бетонная дорожка прямо к боковой двери церкви. Мне хотелось пойти туда – поискать моего дядю, но я сдержался, понимая, что он сейчас сидит в своей маленькой душной жаровне.

Я сунул руки в карманы, размышляя о самых разных интересных вещах по поводу этого человека на столпе и желая быть свидетелем многих чудес, которые он совершил. Какое прекрасное зрелище – чудеса, – и их тоже можно увидеть, если поискать. И хотя наступающие сумерки заставили меня затосковать по маме, я также подумал о том, что мог бы здесь очень хорошо провести время с дядей Саймоном, если бы только мисс О’Риордан оставила меня в покое.

Увы, как только городские часы пробили шесть, она появилась из обшарпанной двери трапезной и поманила меня.

На ужин она приготовила мне целую тарелку каши со стаканом молока вдобавок, дымящимся на кухонном столе. Сев напротив и наблюдая, как я прихлебываю молоко, запивая кашу, она, возможно, отметила на моем лице оттенок недовольства и сказала:

– Мы никогда не воротим нос от хорошей еды, дорогой. Мы живем здесь очень скромно.

– Скромно, мисс О’Риордан?

– Да, скромно, дорогой. Церковь погрязла в долгах. И твой дядя, бедная душа, убивает себя на службе, чтобы выплатить их.

– Но как может церковь оказаться в долгах?

– Из-за того, что ее перестроили, дорогой. Пятнадцать лет назад, когда я впервые приехала сюда. Я не буду называть имена, но один почтенный джентльмен задумал нечто такое, что оказалось ему не по карману.

– Но разве люди здесь не платят, мисс О’Риордан?

– Платят, дорогой? – воскликнула она с презрением, адресованным безымянной пастве. – Ты видел медяки на каминной полке твоего дяди? Вот как они платят. Пенс или полпенса, а иногда, Господи спаси и сохрани, даже фартинги[36]. Дикари… Так что с этим погашением долга и с процентами, а также с тем, что он делает для благотворительности, едва ли этот бедный человек может позволить себе надеть приличную рубашку. Но он умный и хороший, и с Божьей помощью и с моей он это сделает.

Эти поразительные, хотя и безрадостные откровения привели к тому, что я доел кашу, не заметив, что в ней нет соли. Позже я обнаружил, что мисс О’Риордан была твердым сторонником бессолевой диеты, от которой, как она выразилась, легче почкам. Мы встали из-за стола.

– У меня теперь есть для тебя четки, дорогой, – доверительно сказала мисс О’Риордан. – Мы прочтем только Пять декад[37] в твоей комнате, а потом ты ляжешь спать.

Наверху мы опустились на колени в голой спальне, которая, казалось, источала аскетизм многих миссионеров, получавших здесь приют, уходивших и приходивших, странствовавших между Порт-Креганом и глубинной частью Африки.

– Мы возьмем «Пять печальных тайн»[38], – прошептала мисс О’Риордан. – И запомни: мы молимся за твоего бедного отца.

Она начала: «Первая печальная тайна: страдания Господа нашего в Саду…» И, поначалу беззвучно шевеля губами, я наконец включился в молитву. Несмотря на нашу истовость, я не думал об отце. Мне было жаль его. Я оплакивал его отчаянное состояние. Но эта страшная полуночная сцена, повторявшаяся как гротеск в моих снах, наложила табу на мысли об отце в дневное время, когда моя воля, или пусть даже то, что я за нее принимал, подчинялась мне. Вместо этого я думал о маме, и с тех пор и поныне ее лицо живо и зримо возникало передо мной. Я видел ее напряжение и печаль, смешанные с нежностью и теплом, когда она прощалась со мной этим утром. Я не думал ни о каком другом страдании, кроме как о ее. И хотя она просила меня быть мужественным, вдруг, пока я продолжал механически произносить слова молитвы, поток слез хлынул по моим щекам. Мне было все равно, что глаза экономки устремлены на меня, – от этого слезы лишь усилились. Наконец мы закончили молитву. Мисс О’Риордан медленно поднялась, все еще глядя на меня с… – может ли такое быть? – новым интересом и уважением.

– Перед Богом, дорогой, – сказала она торжественно, – ты хорошо молишься. Какое благочестие! Я обязательно расскажу его преподобию. Никогда я не видела, чтобы ребенок, перебирая четки, был так глубоко, до самого сердца растроган.

Я виновато покраснел. Но странным образом я почувствовал себя утешенным.

– Послушай, дорогой, – убежденно продолжала она, когда я разделся. – Вот я тут кое-что сшила для тебя. Твоим бедным легким будет теперь приятно и уютно.

Она вытащила что-то вроде нагрудных доспехов из красной фланели и закрепила это на мне тесемками вокруг шеи и спины. Мне было жарко и неудобно, но я уже был так измотан ее услугами, что у меня не было сил сопротивляться. Это моя власяница, с грустью подумал я, а мисс О’Риордан – мой столп.

Когда я прикрыл глаза, притворяясь, что сплю, однако сквозь неплотно сомкнутые веки продолжая осторожно наблюдать за мисс О’Риордан, она несколько секунд смотрела на меня. Затем она перекрестила меня вместе с кроватью и погасила газовую лампу. Внезапно в темноте я почувствовал прикосновение губ к своему лбу, но не мягких, теплых губ, к которым я привык, а сухих, жестких, странно непривычных губ. Тем не менее это был поцелуй – от мисс О’Риордан. Я услышал, как дверь тихо закрылась за ней.

Бедная мисс О’Риордан, разве я не должен поминать вас лишь добрым словом. Есть ли во всем мире что-либо тяжелее, чем быть подавленной, одинокой, страждущей, вечно в ипохондрии, старой девой-экономкой сорока пяти лет, с ежедневной итальянской уборщицей на подмогу в этом борющемся за выживание приходе? Похоже, остается только стать священником.

Глава одиннадцатая

Мое пребывание в Сент-Джозефе оказалось дольше, чем я предвидел, и хотя, в отличие от экономки, мой дядя не уделял мне чрезмерного внимания, я вскоре почувствовал, что ему приятно мое присутствие в доме и что наше общение, каким бы абсурдным оно ни казалось со стороны, скрашивало ему это особого рода, исключительно человеческое одиночество, навязанное его призванием, тем более что он не мог не заметить, как я начинаю привязываться к нему. Это было несложно. Простая доброжелательность, столь отличная от религиозности мисс О’Риордан, всегда привлекательна, и, несмотря на всю его самодисциплину, он был натурой мягкой, тонко чувствующей, что завоевало бы сердце любого ребенка.

Как и мой отец, он был от природы умен, с той же врожденной оригинальной индивидуальностью, каковой, как я вскоре убедился, не были наделены Небесами оба их брата, Бернар и Лео. В раннем возрасте его отправили в шотландский колледж в Вальядолиде в Старой Кастилии, где в течение семи лет он жил и с блеском учился. Испания воспитывала, формировала его, наполняла своими традициями и культурой. Он любил Испанию и искренне восхищался ее народом – я хорошо помню одну из его фраз: «Благородство мужчин, грация и чистота женщин». В темном одеянии, с черными густыми волосами, темноглазый[39] и смуглокожий, в сутане, ниспадающей с плеч, он действительно был похож на испанца, что вполне сознательно старался подчеркнуть с помощью разных маленьких уловок. И как часто он ностальгически рассказывал мне о своей счастливой жизни в Вальядолиде, прекрасном городе Сервантеса и Колумба, спасенном от мавров благодаря Санчо де Леону, вспоминая не только драматические события истории, но и более личные образы освещенных солнцем монастырей, белостенное здание учебного корпуса на фоне далеких охристых гор и сады колледжа, полные аромата апельсиновых деревьев, с беседкой, увитой виноградными лозами, где он проводил время полуденной сиесты и где, по его словам, чуть ли не прямо ему в рот падали маленькие медово-сладкие виноградины. Его назначение в затрапезный и нищий шотландский приход, в гущу простолюдинных говоров и гул окрестных верфей казалось мне печальным изгнанием из рая.

Но дядя Саймон ничуть не роптал. Он чувствовал себя как дома в своем приходе, знал по именам всех детей и большинство пожилых женщин и, казалось, действительно получал удовольствие от исполнения множества приходских дел и обязанностей, по моему мнению скучных и утомительных, когда с шести утра он уже был на ногах, чтобы подготовиться к своей первой ранней мессе, и затем с головой уходил в дневные дела, зачастую не отпускавшие его до поздней ночи. Поскольку я любил его общество и скучал по нему, когда он был в отъезде, то мне было досадно, что он служил всем и каждому, тем более что, помимо выполнения обычной рутины, он теперь каждую неделю на полдня отправлялся в Ардфиллан, чтобы проведать моего отца, – после этих визитов он возвращался с наигранной бодростью, которая не могла меня обмануть.

Я также не одобрял его готовности откликаться на каждое несчастье. Я чувствовал, что прихожане этим пользуются, каковое чувство решительно разделяла со мной мисс О’Риордан, которая особенно критически относилась к тому, что она называла «процессией нищих». Каждую среду днем цепочка просителей с неизменным постоянством выстраивалась у двери на кухню, чтобы получить согласно своему статусу дополнительное вознаграждение. Наблюдая из открытого окна кухни вместе с миссис Вителло, приходящей служанкой, за тем, как мисс О’Риордан занимается этой очередью, я подозревал, что там подвизалось немало притворщиков и притворщиц, самой отъявленной из которых была старая косоглазая карга по имени Сара Муни, с воплями и стонами ковылявшая, подволакивая одну ногу, на костыле и всегда считавшая, что ей недодали «еды» или чая с упаковкой сахара. В моих подозрениях меня полностью поддерживала мисс О’Риордан, и я снова и снова слышал, как она выражала моему дяде протест против того, что Сара опустошает кладовую закупленных продуктов.

Однако дядя Саймон, несмотря на молодость, вполне ладил со своей трудной экономкой, которая, благодаря долгому сроку пребывания в должности, стала считать себя краеугольным камнем прихода. Он позволял ей развивать деятельность во многих направлениях, терпел ее недостатки, не вмешивался в управление домом и прежде всего безропотно сносил ее отвратительную кухню. По поводу поваренного мастерства мисс О’Риордан могу только сказать, что никогда, ни до, ни после, я не знавал никого, кто наносил бы больший вред простой котлете из баранины или безобидному куску говядины. Но, в отличие от меня, дядя, по-видимому, мало обращал внимания на еду – его единственной слабостью была большая чашка черного кофе после обеда в час дня, под которую он выкуривал тонкую сигару с мундштуком, достав ее из коробки, присланной ему испанским коллегой.

Благодаря попустительству в вопросах, которым он придавал мало значения, он не только снискал уважение мисс О’Риордан, но и смог утвердиться в своих правах без вмешательства во все, что касалось его церковной канцелярии. Спокойно и твердо он вставал на мою защиту, и хотя не мог одолеть всех ее ухищрений – особенно тех, которые были направлены на мой кишечник, поскольку она неумолимо очищала меня, не говоря уже о том, что я обязан был носить большой камфорный крест, который по гигиеническим соображениям она вешала мне на шею и который, пропитывая мою кожу, превращал меня в ходячий нафталин, – дядя тем не менее отрицал ее преждевременные религиозные планы на меня, эти слишком амбициозные шаги к святости, которые заставили бы меня совершить первое исповедание, встать в ряды ордена Коричневого скапулярия[40] и выучить наизусть ответы на латыни, чтобы самому проводить дядину мессу в период моего короткого пребывания у него. Если бы ей было позволено, то, убежден, эта преданнейшая женщина хотела бы, чтобы я был рукоположен, совершил постриг, возможно, даже канонизирован, еще до того, как она выпустит меня из своих рук. Но только не дядя Саймон. Здравомыслящий и чуткий, он понимал, какой психологический шок я испытал, и видел во мне нервного, весьма напряженного и физически неразвитого ребенка, часто мучимого ночными кошмарами, от которых я пробуждался в холодном поту и которые, поскольку они всегда представляли собой гротескные вариации кровохарканья моего отца, я называл «красными снами». Как я был благодарен ему за то, что он каким-то образом ухитрялся посвящать мне свое время! По вечерам мы играли в шашки – игру, которую я уже знал. Он научил меня основам игры в шахматы и сражался со мной, отдав свою королеву. Наши беседы всегда были увлекательными, так как он никогда не смеялся над моей наивностью, и я помню, что однажды мы обсуждали памятные чудачества разных святых, тогда как в другой раз у нас был весьма вдохновенный разговор на тему ада. По понедельникам, когда он был меньше всего занят, он брал лодку и отвозил меня в часть залива, известную как Береговой Хвост. Но самым большим развлечением оказалось то, на которое он намекал, когда мы еще только встретились.

Однажды утром после завтрака, быстро управившись со своей канцелярией, он повел меня на чердак, и там среди разного хлама стояла модель локомотива, покрытая слоем пыли, но настоящая рабочая модель, такая большая, полная таких великолепных возможностей, что при виде ее я даже прыгнул.

– Не имею ни малейшего представления о том, как это здесь оказалось, – размышлял дядя. – Возможно, остатки от какой-то суматошной распродажи. Не думаю, что он в рабочем состоянии. Но мы можем попробовать.

Мы вытащили модель в сад и поставили на бетонную дорожку у задней двери. Я сбегал на кухню к мисс О’Риордан за тряпками. Вычищенный, со сверкающими ведущими колесами, двойными цилиндрами и поршнями и блестящим зеленым тендером, это был локомотив, от которого вздрагивало сердце.

– Посмотрите! – воскликнул я, указывая на бронзовые буквы на его корпусе: «Летучий шотландец»[41].

Это была точная модель знаменитого локомотива. Каким наслаждением было заполнить котел водой, зарядить из бутылки маленькую топку метилированным горючим, предусмотрительно заготовленным дядей, зажечь с помощью спичек, полученных от мисс О’Риордан, несмотря на ее протесты, хорошо подстриженный фитиль, а затем отступить на шаг, затаив дыхание в ожидании немедленного действа. Увы, когда все это было проделано, «Летучий шотландец» отказался лететь. Вода кипела, из трубы многообещающе струился дымок, даже крошечный свисток испускал пронзительно-впечатляющую ноту, но при всем внутреннем возбуждении, как моем, так и этой прекрасной машины, она оставалась инертной и недвижной.

– Ой, дядя, мы должны заставить ее двигаться! – В своем порыве я едва ли заметил, что использовал классическую фразу мисс О’Риордан.

Дядя, казалось, разделял мое желание. Он снял пальто и опустился рядом со мной на колени на голый бетон. Достав масленку из набора инструментов для дядиного велосипеда, мы смазали двигатель. Мы подробно рассмотрели все его рабочие части. Мы открутили гайки и подтянули их. Тщетно. Теперь, когда, лежа навзничь, с грязными пятнами смазки на лице, дядя изо всех сил дул на спиртовое пламя, дабы усилить жар в топке, внезапно появилась мисс О’Риордан.

– Ваше преподобие! – В ужасе округлив глаза, она всплеснула руками. – Без верхней одежды! И в таком виде! А мистер и миссис Лафферти уже добрых полчаса ждут вас в церкви с бедным некрещеным невинным младенцем.

Дядя встал с извиняющейся улыбкой, будто напроказивший школьник. Но, поспешив вслед мисс О’Риордан, он ободряюще глянул на меня:

– Мы не сдаемся, Лоуренс. Мы попробуем еще раз.

И мы еще раз попробовали. Мы пробовали неоднократно, и всегда безуспешно. Этот упрямый двигатель стал нашим всепоглощающим хобби. Полные решимости победить, мы обсуждали его ежедневно, пользуясь нетехническими терминами.

В среду следующей недели, когда мы только что поужинали, дяде принесли его кофе, и он достал и закурил тонкую сигару. Он всегда курил ее, мечтательно полуприкрыв веки, словно возвращаясь в свой любимый Вальядолид. Как я был бы удивлен и опечален, если бы знал, что через несколько месяцев он действительно будет переведен обратно в этот город, чтобы войти в штат своего колледжа. Но в тот день я ничего об этом не знал, как, уверен, не знал и он. Размякший от кофе и сигары, он лукаво посмотрел на меня:

– «Летучий шотландец»?

– Да, дядя! – крикнул я.

Мы вынесли наш локомотив из кладовки для инструментов. В то время как мисс О’Риордан с неодобрением наблюдала за нами из кухонного окна, делая вполголоса замечания миссис Вителло, мы заправили его маслом, спиртом и водой, пока он не засвистел на всех парах. Но и только. Он не «шел».

Мы склонились над подуставшим механизмом, и когда дядя снова заговорил, я наконец услышал в его голосе нотку пессимизма:

– Возможно, он где-то засорен. Попробуй его тряхнуть.

Я стал отчаянно, со всей силой и яростью трясти его, а напоследок сгоряча даже пнул. И тут раздался резкий хлопок, и котел откуда-то из своих внутренностей выстрелил каплей чего-то густого и вязкого. Некий клапан прошипел паром, колеса крутанулись, и «Летучий шотландец» пулей дунул от нас.

– Ура! – крикнул я. – Он едет! Смотрите, мисс О’Риордан, смотрите!

Локомотив помчался прямо по бетонной дорожке, набирая скорость с каждым рывком своих мощных поршней, – колеса крутятся, пар летит, из топки россыпь искр, словно это хвост кометы. Замечательное, потрясающее зрелище!

– О небеса! – вдруг воскликнул дядя.

Я посмотрел в направлении его взгляда и увидел, что из церкви вышла Сара Муни и заковыляла к нам на костыле, опустив голову и приволакивая ногу.

– Осторожнее, Сара! – крикнул дядя Саймон.

Сара, поглощенная перспективой чая, его не слышала, и локомотив, словно ведомый вдохновением, честно и без всяких околичностей врезался прямиком в ее костыль. Костыль взлетел в воздух по идеальной дуге и упал, громко хрустнув. Миссис Муни села на бетон, в то время как «Летучий шотландец», испускающий волны пара, опрокинулся и, хрипло пыхтя, лежал на боку в траве. Несколько мгновений Сара сидела ошеломленная, окутанная небесным облаком, затем с визгом вскочила на ноги и припустила – притом припустила почище зайца – к спасительной церкви.

– Ну, слава богу, она не пострадала, – повернулся дядя к мисс О’Риордан, которая присоединилась к нам.

– Но, дядя Саймон, – схватил я его за руку, обретя наконец голос, – разве вы не видели? Она побежала. Без костыля. В самом деле побежала. Это чудо!

Он задумчиво посмотрел на меня, но, прежде чем он ответил, вмешалась мисс О’Риордан, которая на сей раз выглядела весьма удовлетворенной:

– Если она не вернется завтра с двумя костылями, вот это будет чудо.

Дядя ничего не сказал, но теперь он улыбался. Я думаю, что ему понравился рывок Сары Муни на расстояние в двадцать ярдов.

«Летучий шотландец» больше не смог повторить свой краткосрочный успех и без каких-либо попыток ремонта был возвращен на чердак. Действительно, с того дня изменилась вся картина моего пребывания в приходе. Мне ничего не говорили, но, судя по выражению лица мисс О’Риордан и поведению моего дяди, теперь более серьезного и скрытного, новости из Ардфиллана явно стали намного хуже. Саймон чаще пересекал залив, возвращаясь с грустным лицом, которое при моем появлении он далеко не всегда успевал осветить улыбкой. На кухне, где меня встречали с чрезмерной и слишком явной нежностью, я тоже нарывался на приглушенные разговоры между мисс О’Риордан и миссис Вителло, пока не услышал два зловещих, часто повторяющихся слова «галопирующая чахотка»[42], которые сразу и зримо создали в моем воображении образ моего отца, бледного, как в ту незабываемую ночь, безумно скачущего себе на погибель на большой белой лошади.

Я никогда не понимал и не пытался объяснить себе, почему лошадь должна быть белой, но я знал тогда, знал абсолютно точно и с какой-то странной апатией, что мой отец скоро умрет. Разве я не почувствовал бессознательно в ту кровавую ночь, что он не поправится? Я бродил по дому, ощущая свою неприкаянность, порывался подслушать шепот по поводу «еще одного кровохарканья», обиженный на суровость и озабоченность взрослых, лишенный тепла, которое прежде окутывало меня.

Однажды вечером, спустя десять дней, видимо взяв измором дядю, я уговорил его поиграть со мной в шашки. Мы сидели за доской, и он позволил мне провести пешку в дамки, когда раздался звонок в дверь, звук которого мне не нравился, поскольку обычно он предвещал вызов к больному. Но когда мисс О’Риордан вошла, у нее в руке была телеграмма – дядя прочитал ее, побледнел и сказал:

– Я должен пойти в церковь, Лори.

Мисс О’Риордан вышла из комнаты вместе с ним, оставив меня одного. Ни слова для меня. Но я точно знал, что произошло. Я не плакал. Вместо этого какая-то вялость, что-то вроде мрачной тяжести навалилось на меня. Я посмотрел на доску, сожалея о прерванной игре, где с моей дамкой у меня была выигрышная позиция. Я пересчитал кучки пенсов на каминной полке, по двенадцать в каждой кучке, снова поизучал моего друга-старика на столпе, затем пошел на кухню.

Мисс О’Риордан плакала, с какими-то страстными восклицаниями перебирая свои четки.

– У меня разболелась голова, дорогой, – объяснила она, пряча четки под фартуком.

Мне хотелось ей сказать: «Зачем лгать, мисс О’Риордан?»

Но я никак не выказал своей печали до следующего утра, когда мисс О’Риордан, получившая полномочия на этот случай, подвела меня к окну гостиной, обняла за плечи и, пока мы вдвоем смотрели вдаль, на гавань, где разгружался пароход «Клэн Лайн», тихим голосом, тщательно подбирая правильные слова, мягко огласила новость. Затем, чувствуя, что я обязан это сделать, я послушно расплакался. Но слезы быстро кончились, так быстро, что мисс О’Риордан в течение дня несколько раз самодовольно отмечала сей факт как свою личную заслугу: «Он правильно это воспринял!»

Во второй половине дня, одевшись для выхода «в город», она отвела меня в Порт-Креган, где купила мне готовый черный костюм, выбранный, как она выразилась, «на вырост», который был мне безобразно велик. Пиджак висел мешком, широкие брюки, в отличие от моих собственных опрятных шорт, складывались в гармошку ниже голеней, как если бы это были длинные брюки человека, которому пониже колен ампутировали ноги. Преисполненная решимости сделать из меня ходячий образчик горя, добрая мисс О’Риордан дополнила мой наряд черной шляпой-котелком, что убило меня, черным галстуком, траурной повязкой на рукав и черными перчатками.

На следующее утро, в этой отвратительной паноплии[43] смерти, в котором у меня был вид миниатюрного наемного статиста похоронной процессии, я попрощался с мисс О’Риордан, обнявшей меня, назвавшей меня «ее бедным агнцем», омывшей меня своими непонятными слезами. Но возможно, она лучше, чем я, предвидела то, что ждало меня впереди. Затем в сопровождении дяди я отправился в кебе к пароходу на Ардфиллан.

Мы сидели на палубе, где тот же немецкий квартет наигрывал те же самые живые мелодии венских вальсов. Мое сердце откликалось на музыку, под которую поодаль резвились дети. Меня подмывало вскочить и присоединиться к ним, но, помня о своем мрачном облачении, которое привлекало ко мне сочувственное внимание, я не осмеливался.

Глава двенадцатая

Похороны проходили в узком семейном кругу в Лохбридже, где на местном кладбище скромные, но более чем достойные родители моего отца имели почетное фамильное место. Именно в этом промышленном городе Лоуренс и Мэри Кэрролл, вынужденные бросить свое небольшое ирландское хозяйство во время великого картофельного голода, решили провести остаток дней в благочестивой безвестности, здесь мой отец снимал холостяцкое жилье до своего брака, и здесь же было заведение дяди Бернарда под названием «Погреба Ломонда», оказавшееся, к моему удивлению и огорчению, захудалым и затрапезным пабом, над которым жили мой дядя и его жена вместе с моими двоюродными братом и сестрой Теренсом и Норой.

День выдался серый, с моросящим дождем, когда траурная процессия вышла из церкви. Но меня там не было. К моему огромному облегчению, мама решила, что я не должен присутствовать на похоронах. Накануне, несмотря на мои безумные протесты, дядя Бернард заставил меня совершить то, что он назвал «последним прощанием» с моим лежащим в гробу отцом. Это была моя первая встреча со смертью, и я оцепенел при виде отца, такого молодого, такого красивого, который возлежал прекрасной восковой моделью самого себя на роскошном, затканном дорогой тисненой тканью мягком ложе, заказанном, вопреки желанию моей мамы, непомерно расчувствовавшимся дядей Бернардом. Безупречно приготовленный для могилы, причесанный, с подровненными усами, отец был выставлен в самом лучшем виде, что называется, «волосок к волоску», как с иронией в таком случае отметил бы он сам. Затем, когда проливавший слезы дядя Бернард поднял безжизненную руку отца и положил ее в мою, мурашки побежали у меня по телу, притом что в тот миг я увидел на мертвом подбородке отца, только накануне выбритом гробовщиком, слабую рыжеватую поросль. Я с воплем вырвался и так отчаянно бросился вон из комнаты, что рассек голову о косяк двери. В итоге, с перевязанным лбом, я был освобожден от дальнейших ужасов у могилы и ждал, когда все это закончится, на заднем дворе «Погребов Ломонда» в компании моей кузины Норы.

Этот двор, простиравшийся между линией железной дороги и задней стороной дома из красного кирпича и огороженный полуразвалившимся деревянным забором, был странным, невероятным местом, безлюдной территорией, заваленной лесоматериалами, деревянными коробками, грудами бутылок, пустых или разбитых, и их пропитанной дождем соломенной упаковкой. Дверь в подвал была завалена кучей кокса, в одном углу двора находился обветшавший птичник, перед которым куры скребли землю, клевали и кудахтали, в другом углу был целый ряд собачьих будок, казалось связанных между собой клубком ржавой проволоки. И все это, пребывающее в состоянии дикого запустения по сравнению с безупречным порядком вокруг моего собственного дома, вообще по сравнению со всем, что я когда-либо знал или видел, обладало на самом деле какой-то пугающей притягательностью.

Должно быть, когда я огляделся, что-то из этих впечатлений отразилось на моем лице, потому что Нора одарила меня лукавой вопросительной улыбкой:

– Не очень-то опрятно, дружок, правда же?

– Не очень, – тактично согласился я.

– Тут именно так. У нас всегда свалка. – И она небрежно добавила: – Вся собственность конфискована.

– Конфискована? – Это слово прозвучало зловеще.

– Приказано все снести. Городским советом. Если раньше все само не развалится.

В этот момент мимо прогрохотал каледонский поезд, возможно, тот самый, на котором мой бедный отец ездил в юности, и, откликаясь на грохот его проезда, как бы в подтверждение слов Норы, загремел весь двор – с вершины кучи покатились коробки, куры бросились в укрытие, а сам дом, задрожав и завибрировав всеми своими старыми членами, выронил небольшой кусочек известкового раствора, который упал прямо к моим ногам. Я с опаской посмотрел на Нору:

– Но что ты будешь делать, Нора? Когда его снесут.

– Полагаю, мы просто обанкротимся, как раньше.

Она пошутила? Нет, по-видимому, она сказала это серьезно, однако не придала своим словам ни малейшего значения и с абсолютной беззаботностью снова улыбнулась мне. Мне понравилась ее улыбка, полная такой беспечной легкости, которой я сам был лишен. И правда, хотя я был знаком со своей кузиной всего несколько часов, я был готов полюбить ее всю целиком, особенно ее тонкое, нежное, живое лицо, которое, несмотря на тяжелую утрату в семье, светилось радостью. Ее кожа была кремового цвета, глаза – темно-синими, с длинными изогнутыми ресницами, а волосы, которыми она то и дело встряхивала, – глянцево-черными. Почти на три года старше меня, она была маленькой, примерно моего роста, и очень худой, с тонкими руками и ногами. По случаю на ней было новое элегантное, обшитое тесьмой, черное плиссированное платье с вуалью, которое выглядело весьма дорого, несмотря на ее слова о финансовой несостоятельности семьи.

– Это Джокер – собака Терри.

Словно желая взбодрить наш увядающий разговор, она снова приняла вид экскурсовода и указала на длинную, тощую мышиного цвета собаку, с меланхоличными глазами и тонким изогнутым крысиным хвостом, которая молча и в замедленном режиме материализовалась из глубины конуры, – собак такой породы я никогда прежде не видел, притом что этот пес не имел абсолютно никакого сходства с аристократическими представителями семейства псовых, которых я наблюдал, осторожно минуя привилегированные улицы Ардфиллана.

– Это дворняга? – спросил я.

– Боже, ни в коем случае. Разве ты не узнаешь уиппета?[44] Джокер – ценное животное, он стоил кучу денег. И принес Терри кучу денег. Ты никогда не победишь Терри на гонках – собачьих, лошадиных или людских.

Мое выражение полного непонимания, должно быть, вызвало у нее желание поддержать меня. Но хотя она покачала головой, ей не хотелось уступать мне. Она выбрала ход попроще.

– Что ж, – заметила она, нарушая тишину, – они скоро вернутся. Но без дяди Саймона. Он не может отказаться от встречи с Еписом.

Чтобы поддержать разговор, я кивнул в знак согласия, хотя не имел ни малейшего представления о том, что она имела в виду и кто такой Епис. Перед тем как отправиться на кладбище, дядя Саймон беседовал с матерью, но я понятия не имел о содержании их разговора.

– Естественно, старый Епис против этого, – продолжала она, – но ему придется сдаться. Ты же понимаешь, что это большая честь для Саймона.

– О да, – солгал я. Этот маленький негодник внутри меня, казалось, был готов поддержать что угодно. И только страшное любопытство заставило меня спросить: – Кто такой Епис, Нора?

Она уставилась на меня:

– Это епископ, дружок, старый Мик Маколей в Уинтоне. Разве ты не знаешь, что Саймона хотят вернуть в Испанию для преподавания в колледже?

Я в шоке посмотрел на нее. Значит, дядя Саймон оставит нас как раз тогда, когда я только полюбил его. Мама тоже рассчитывала на него.

– Зато дядя Лео вернется, – сказал я после паузы, не желая потерять в качестве опоры этого другого дядю, которого я никогда не видел до сегодняшнего дня.

– О да, – сказала она безразлично. – Лео вернется, ему придется ждать своего поезда. Он странный.

– Странный?

– И очень… Ты сам увидишь. Терри называет его хладнокровным ублюдком.

Это неприличное слово, произнесенное с той же небрежной самоуверенностью, с какой она отзывалась о епископе, потрясло меня до глубины души. Но я гнул свое:

– Чем он занимается, Нора?

– У него склад в Уинтоне. Продает ткани оптом. Но дядя Конор смеялся и говорил, что никто никогда не знал, к чему Лео пригоден.

Поскольку я уже второй день был в крайне возбужденном состоянии, это неожиданное упоминание моего отца, живого и смеющегося, вызвало у меня внезапные слезы. Нора возмущенно нахмурилась:

– Боже, опять, не надо… а я только начинаю к тебе привыкать. А ну, пошли, я покажу тебе наших кур.

Схватив за руку, она потащила меня в курятник, всеми силами пытаясь меня встряхнуть.

– Смотри, вон они. Ко-ко-ко… У нас была дюжина, но две сдохли. Эта сидит на яйцах, ее надо согнать с гнезда. А ну, вали, старая перечница. А вот яйцо, тоже коричневое, мы возьмем его, и я сварю его тебе к чаю.

Она с видом заговорщицы подняла гладкое коричневое, слегка тронутое пятнышками яйцо. Но это мне не помогло. Резкий переход от дневного света в таинственный полумрак, дух соломы и прочие более острые запахи лишь усугубили мой горестный настрой.

– А ну, прекращай это, парень, ради бога.

Держа яйцо, она подтолкнула меня к стене курятника и, крепко обхватив одной рукой за шею, а другой упершись в стенку надо мной, принялась бодать меня головой. Метелка ее волос на моей щеке, тепло ее близости, решительный капкан ее рук – все это почему-то действовало утешающе. Когда наконец, слегка запыхавшись, она остановилась, я испытал сожаление, что целительный лечебный сеанс был недолог. Я начал робко улыбаться и вдруг почувствовал липкую консистенцию на макушке, которая тут же прокатилась по моей шее.

– О боже, яйцо треснуло! – воскликнула она. – Давай, где твой сопливчик. Вот так, ничего, ничего, это отличный шампунь для волос, лучше не бывает.

Мог ли я не уступить ей, заботливо вытирающей носовым платком мне голову и лицо?

– Во всяком случае, вся вода из тебя вышла, – заявила она, критически осматривая меня. – Но тебе все равно надо чего-то глотнуть для начала.

Я покорно позволил ей провести меня через двор к задней двери, а затем по узкому проходу в паб. Пока я с удивлением неофита глазел на ручки из слоновой кости для розлива пива, ряды бутылок на полках, опилки, густо усыпавшие пол и окружившие наподобие островов латунные плевательницы, она заметила:

– В знак траура мы закрыты до вечера.

Она спокойно подошла к небольшому фарфоровому бочонку на стойке, украшенному словами РУБИ-ПОРТ[45]. Повернув маленький никелевый кран, умело наполнила два бокала вином.

– Вот, – сказала она. – Опрокинь. Только никому ни слова. Это тебя поддержит.

Я был теперь глиной в ее руках. Пока она потягивала из своего бокала, я «опрокинул» мой. Затем я последовал за ней по черной лестнице в гостиную, большую комнату, полную хорошей, но обшарпанной мебели и, на свой лад, почти такую же неопрятную, как двор. Над камином, перед которым сохли на веревке несколько полотенец, висела крупная цветная фотография папы Льва XIII, с несколькими пожелтевшими листьями пальмы, воткнутыми сверху, и с розовым уведомлением об июньских скачках в городе Эре внизу. В дальнем конце комнаты стояла педальная фисгармония со сломанными клавишами, а в ближнем к ней углу валялись какие-то странные ботинки, вскрытый пакет с собачьими крекерами, несколько потрепанных молитвенников и пара старых полосатых корсетов. Казалось невероятным, что дядя Бернард так отличался от моего отца, который ненавидел беспорядок и в отношении самого себя, и во всем, что касалось гигиены, и был почти чрезмерно требователен.

Когда я вошел, чувствуя себя все тонко воспринимающим и испытывая необыкновенную легкость в ногах, мама помогала жене Бернарда, которую я теперь знал как тетушку Терезу, поставить длинный стол красного дерева для чая. Мамина активность, ее оживленный вид поразили меня. Правда, она стала гораздо тоньше, но, вернувшись из Порт-Крегана, я ожидал, что она будет в прострации и безутешном горе. Я так и не осознал тогда – какова бы ни была ее реакция на то, что ждет ее в будущем, на данный момент у нее не было печали. Измученная месяцами ухода за отцом, зная, что он должен умереть, она могла испытывать лишь облегчение, когда его страдания закончились.

– Как хорошо от тебя пахнет, дорогой – сказала она, целуя меня. С момента моего возвращения из Порт-Крегана она уже много раз целовала меня. – Ты ел леденцы?

– Нет, мама, – не стал признаваться я.

В этот момент вошла тетя Тереза с блюдом, на котором лежал огромный кусок красной вареной ветчины.

– Мне послышалось, что подъехал кеб, – сказала она, улыбаясь и кивая мне. – Если так, мы можем приготовить блюда.

Мать Норы была кроткой, нерешительной маленькой женщиной, как бы пребывающей в оболочке рассеянного удивления. Ее грудь, зримо выпирающая под дорогой черной атласной блузкой, натолкнула меня на странную мысль – не под действием ли портвейна тетя Тереза для удобства сняла корсет или, может, забыла надеть его. Ее лицо, бледное от природы, слегка порозовевшее теперь около печи, выражало мечтательную отстраненность, как если бы годы этих проклятых погребов и царящего здесь беспорядка в конце концов вознесли ее в параллельное измерение, где она мирно плыла по течению, одинокая и свободная.

– А вот и они, – подтвердила Нора. – На лестнице.

Как только она это сказала, дверь открылась и вошли мои дяди. Сначала Бернард, тяжелый, круглоплечий, дряблый, наполовину лысый, с полным обвислым лицом и мешками под глазами, которые, хотя ему было не больше сорока пяти, делали его намного старше. Поскольку я уже был свидетелем его крайней эмоциональности, которую он, казалось, не мог сдержать, то не удивился, увидев, что он еще продолжает сжимать носовой платок с черной каемкой, когда он подошел к моей маме и в знак утешения положил ей руку на плечо.

– Моя бедная девочка, рука Господа возлегла на нас. Но ты должна держаться, теперь все кончено, он упокоился в земле, рядом с нашими дорогими родными, и мы можем лишь склонить голову перед волей Всемогущего. Да исполнится воля Божья. Но, скажу тебе, это прямо-таки разбило мое сердце, когда они опустили Конора в могилу. Бедный мой брат, такой молодой и уважаемый, в самом расцвете сил и с таким будущим… Оставить тебя и мальчика, всех нас… что может быть горше этого. Но, Господь в помощь, я сделаю все для тебя, для вас двоих. Я поклялся там, на могиле, и, пока ты здесь, еще раз клянусь. А теперь, дорогая, ты должна собраться с силами, так что садись за стол, и мы перекусим. А после чая мы все обсудим и посмотрим, чем можно тебе помочь.

Торжественное заявление Бернарда, сделанное почти на одном дыхании и с пафосом, которое моя мама выслушала, глядя в сторону, глубоко тронуло меня. Я выжидающе посмотрел на дядю Лео, но, к моему удивлению и разочарованию, он промолчал. Этот дядя, на несколько лет моложе Бернарда, был высоким и очень тонким, с длинным бледным, чисто выбритым лицом, лишенным каких бы то ни было эмоций; его лоб облепляли гладкие черные волосы. В отличие от прочих, в его одежде ничто не говорило о трауре, на нем был простой темно-синий костюм, настолько тесный и лоснящийся от долгой носки, что казалось, дядя врос в него. Когда Бернард держал речь, ничто не изменилось в лице Лео, за исключением легкого, однако достаточно характерного подергивания уголков рта, каковое, если бы дядя не казался таким сдержанным, зажатым и отстраненным, можно было бы принять за след саркастической улыбки.

В этот момент в комнате с шумом появился мой двоюродный брат Теренс, который выглядел еще умнее, еще красивее, по сути, настоящий мужчина, и, когда Бернард произнес молитву перед едой, мы все сели.

Обильная трапеза явилась для меня еще одним свидетельством дядиной щедрости, тем более впечатляющей в свете его собственных финансовых трудностей. Пока тетя Тереза курсировала туда-сюда, рассеянно принося из кухни все новые горячие блюда, колбасы, белые пудинги, вареную птицу – никогда еще я не видел такого количества еды, – Бернард не переставал настаивать, чтобы мы всего отведали, сам же, учитывая его горе, подкреплялся с замечательной стойкостью. У мамы не было особого аппетита, как и у меня. Красный портвейн взял свое, и мне казалось, что голова моя набита ватой, – это было необычное, но вполне приятное летучее чувство, заставившее меня забыть о моих страданиях. Однако самым любопытным были застольные манеры и гастрономические предпочтения дяди Лео, который в начале поминок решительно перевернул свою тарелку, чтобы исключить возможность размещения на ней поминальной пищи, и избегал как чумы дымящихся блюд тети Терезы, удовольствовавшись лишь стаканом молока, простой пшеничной лепешкой, которую он пережевывал с особой тщательностью, и четырьмя таблетками, вытряхнутыми из маленького пузырька, который он извлек из кармана жилета.

– А теперь, моя дорогая Грейс, – Бернард посмотрел на маму с восхищением и сочувствием, – если ты не против, не поговорить ли нам в маленьком семейном кругу о вашем будущем? Насколько я понимаю, наш бедный Кон оставил вам не слишком много наличности – если можно так это сформулировать, чтобы никого не обидеть.

– Почти все, что у нас было, вложено в бизнес Конора, – спокойно ответила мама. – И с очень хорошим результатом. Он вернул до последнего пенса все, что должен был, как Хагеманну, так и банку. Он был сам себе хозяин.

У дядя Лео, который до сих пор не произнес ни слова, была странная манера смотреть не на человека, а как бы мимо него. Теперь его взгляд витал над головой мамы, когда он мрачно спросил:

– Он был застрахован?

– Нет. Думаю, он попытался в конце концов, но ему отказали в полисе.

– Сколько конкретно в банке? – продолжал Лео, все еще глядя в потолок.

– Примерно двести фунтов. – Сказав это, мама покраснела. – И конечно, есть счет доктору и расходы на похороны.

Бернард воздел свою дарующую и утешающую длань:

– Больше ни слова об этом, дорогая. Как я уже сказал, я беру на себя похороны до последнего пенса. И мы также оплатим счет доктора.

– Пусть даже так, с парой сотен далеко не уедешь, – угрюмо сказал Лео. – По-моему, первое, что вам нужно сделать, – это продать часть мебели и съехать с этой большой дорогой квартиры.

– Я уже договорилась об этом.

Мне захотелось поддержать маму за этот ее спокойный, взвешенный ответ, и в своем приподнятом состоянии я бы, наверное, так и сделал, если бы не тут же последовавшая реплика Лео:

– Затем вы должны попытаться продать свое дело.

Мать покачала головой:

– Нет.

– Почему нет? Оно должно чего-то стоить… если мы найдем покупателя. Даже если в «Ю. Ди. Эл.» остыли к этой затее, они могут что-то предложить.

– Мне не нужен покупатель.

Я нашел под столом мамину руку. Она была холодной и чуть дрожала. Но мама ответила с твердостью в голосе:

– Конор сделал свой бизнес. Это была его идея, и притом замечательная. Помимо того что я чту его память, я не собираюсь бросать его дело. По сути, оно держится на одном человеке. Я уверена, что смогу справиться. И я постараюсь. Я хочу продолжить его дело.

Наступила тишина, затем Бернард в восхищении ударил кулаком по столу:

– И у тебя тоже получится! На твоей стороне будет сочувствие. Уже только поэтому у тебя будут заказы, не говоря о твоем красивом лице. Боже, ты смелая маленькая женщина. Но как насчет мальчика? Ты будешь целыми днями пропадать в Уинтоне. Может, поэтому лучше послать его в Роклифф, как Терри?

– Возможно, только позже, – сказала мама. – Сейчас я не могу расстаться с ним. Я договорилась с соседкой, с леди, которая живет внизу, что буду снимать три комнаты в ее апартаментах. Она присмотрит за Лоуренсом, когда он не в школе.

Значит, мы переезжаем к мисс Гревилль! После предыдущих заявлений мамы, явившихся для меня полной неожиданностью, данная новость действительно захватила меня, заставив в равной мере испытать и опасение, и волнение. В то время как Бернард продолжал нахваливать маму, делая самые оптимистичные прогнозы насчет ее деловых успехов, я попытался предугадать, какие возможности открываются передо мной в связи с нашим новым жильем, и хотя мне это не удалось, каким-то образом я почувствовал, что они будут весьма основательными. Дискуссия между мамой и моими дядями продолжалась, но внятная стадия моего восприятия миновала, хотя время от времени я смутно улавливал нотки пессимизма в голосе дяди Лео, продолжавшего возражать.

– Ну ладно, – наконец заявил он. – Раз вы так решили, тут уже ничего не поделаешь.

Все замолчали, и дядя Бернард подал особый знак Теренсу, который кивнул и поднялся на ноги.

– Он откроет там, внизу, – вздохнул Бернард. – Жизнь должна продолжаться.

– Сначала я покормлю собаку, – сказал Терри. – Возьми его ужин, Нора. Пойдешь с нами? – добавил он, вскользь глянув на меня.

Мы спустились во двор по внешней лестнице, которую я раньше не заметил. «Тихо, зверь!» – отмахивался Теренс от отчаянных прыжков и стенаний Джокера, стряхивая пыль с подходящего ящика и усаживаясь с видом судьи.

– Ну, Шустрик, вот мы опять и встретились.

– Да, Теренс.

– И не в лучших обстоятельствах.

Он сделал паузу, осмотрев меня с ног до головы.

– Интересно, кто тебя вырядил в этот хлам?

– Мисс О’Риордан.

– Так я и думал. – Он с пренебрежением медленно покачал головой. – Знаешь, Шустрик, если не будешь остерегаться женщин, ты погибнешь. Научись твердо стоять на ногах и не позволяй помыкать тобой, иначе будешь у них под каблуком всю оставшуюся жизнь.

Поучение Теренса было не очень-то понятным, но, поскольку в нем выражался некоторый интерес к моему благополучию, я в своем нынешнем состоянии полусироты воспринял его положительно. Казалось, Теренс действительно хотел мне дать на будущее мудрый совет; но тут появилась Нора с тарелкой, на которой лежал большой толстый кусок парного мяса.

– Ты бы поторопился, Терри. Там на улице уже целая толпа, языки вывалили.

– Ничего, подождут – пусть глотки побольше пересохнут. Я хочу показать Шустрику Джокера. – Удерживая пса, еще быстрее замахавшего похожим на кнут хвостом, он взял у Норы тарелку, опустил ее на землю и торжественно объявил: – Пятница.

Джокер, уже бросившийся к стейку, остановился, как будто получил смертельный удар электрическим током. Изогнувшись над тарелкой высокой параболой, роняя слюну, он одним глазом умоляюще уставился на Теренса.

– Видел? – заметил Теренс, неторопливо, словно чтобы усугубить муку Джокера, закуривая сигарету. – Это настоящая католическая собака. Он не прикоснется к мясу в постные дни.

– Но сегодня, Терри, не пятница, – возразил я.

– Для Джокера, – сказал Теренс, – моего слова достаточно. Да, парень, для этой собаки я такой же непогрешимый, как папа. Через минуту я скажу ему, что сегодня суббота.

Я был глубоко впечатлен, пока одна мысль не пришла мне в голову.

– Но как же во время Великого поста, Терри? Ведь там каждый день – это день воздержания.

– В Великий пост… – казалось, задумался Теренс. – В Великий пост мы освобождаем его от обетов. Да, парень, это очень святая собака. Тем более странно, если знать, что я купил ее у еврейского джентльмена по имени К. К. Финк. Да, пришлось немного повозиться, чтобы избавить пса от кошерных привычек, но в конце концов, слава богу, мы его обратили. И как он окупился, парень! Теперь он просто полон благочестия. Тебе стоит посмотреть, как он притворяется хромым, когда я догоняю его во время гонки.

Трудно себе представить, куда бы завел нас этот замечательный диалог. Разумеется, при этом Нора несколько раз подавила приступы смеха. Но разговор был прерван сильным ударом по наружной двери паба и криком:

– Эй, там, открывайте, ради бога! Мы тут все подыхаем от жажды!

Тут Теренс встал и отпустил Джокера с поистине апостольским жестом и интонацией.

– Вот тебе доказательства, Шустрик, – заметил он, уходя. – Джокер никогда меня не подводит.

Стейк исчез за три стремительных собачьих хапка.

После этого замечательного номера последовало невольное молчание. Оно было нарушено моей мамой, позвавшей меня с верхней лестничной площадки. По-видимому, нас уговаривали переночевать у дяди Бернарда, но, к моему разочарованию – а меня страшно тянуло продолжить знакомство с Норой в курятнике, – мама отказалась. И теперь, поскольку уже шел пятый час, она сказала, что нам пора на поезд.

Пока она надевала пальто и шляпу, Лео, который и словом со мной не перемолвился, даже, похоже, не заметил моего присутствия, медленно подошел ко мне. Замаячив надо мной, высокий, печальный и загадочный, он вытащил из кармана лоснящихся брюк небольшую горсть серебра, среди которой после усердных поисков отыскал монету в три пенса.

– Вот, мальчик, – сказал он. – Не трать их попусту. Эти деньги заработаны тяжким трудом. И всегда помни об этом. Твой лучший друг – собственный счет в банке.

До сих пор дядя Лео, весь какой-то темный, худой, сутулящийся, не производил на меня особого впечатления и не вызывал желания общаться с ним, но теперь, увидев, что он, при всей своей бедности (о чем я уже догадывался), готов одарить меня монетой, пусто даже самой мелкой, я преисполнился жалости и сочувствия и от всего сердца поблагодарил его.

– Кажется, Бернард взял вас в свои руки, – сказал он бесстрастно, хотя его губы снова подергивались. – Он готов и дальше о вас заботиться. У меня скудный бизнес, но, если когда-нибудь ты будешь искать работу или захочешь научиться торговле, приходи ко мне. Я уже сказал твоей матери об этом.

Не попрощавшись, он повернулся и ушел. Бернард отпустил Нору и Теренса проводить нас на станцию. Как же мне было приятно, когда Нора взяла мою руку в свою и так и размахивала обеими, пока мы шли. Я покраснел от удовольствия, когда Терри спросил, бегаю ли я так же быстро, как раньше. Здорово было снова оказаться на открытом воздухе со свежим ветерком, развеивающим странные и противоречивые впечатления, кучей навалившиеся на меня. Мама тоже шла бодрее, как будто ей было не очень комфортно в доме Бернарда, хотя она выказала там спокойствие и стойкость, этот день был для нее страшным испытанием.

Сидя рядом со мной в купе третьего класса, она молчала. Глядя прямо ей в лицо, я чувствовал, что ее охватила печаль. О чем она думала? Без сомнения, о моем отце и, возможно, о том, насколько он, как и Саймон, счастливо отличался от двух других братьев. Или она думала о странности своей жизни, о том, насколько ее воспитание и среда, в которой она росла, где все было правильно и достойно, контрастировали с тем, что она сегодня испытала и пережила. Этого я не знал. Главное состояло в том, что она прижала меня к себе, когда поезд прогрохотал мимо «Погребов Ломонда» и, набирая скорость, понес нас сквозь бледный безмятежный закат к темнеющей Глен-Фруин.

Глава тринадцатая

Во вторую неделю апреля мы с мамой перебрались к мисс Гревилль – это был незабываемый переезд не только потому, что мы сменили помещение, но и потому, что вся наша жизнь стала другой. Пристанище, столь любезно предоставленное нам, радовало – все было предусмотрено и вполне соответствовало нашим нуждам. В задней части первого этажа просторного мезонета у нас были две уютные комнаты, небольшие, но хорошо освещенные и веселые, поскольку окна обеих выходили на лужайку, смежная с ними комната поменьше на самом деле представляла собой глубокую нишу, которую мисс Гревилль превратила в удобную кухню, установив там газовую плиту и фарфоровую раковину. Ванная комната тоже была близко – на границе с половиной, занимаемой мисс Гревилль.

Несомненно, мисс Гревилль хорошо подумала и постаралась сделать все для нашего удобства, и, хотя я не знал, сколько мама платит за аренду, цена должна была быть не в меру скромной, свидетельствуя, как я считал, скорее об искреннем желании мисс Гревилль помочь нам, чем о какой-то жалкой корысти нажиться на нас.

Здесь, в этом миниатюрном жилом пространстве, началась наша новая жизнь. Каждое утро мама вставала в семь часов и готовила завтрак. Обычно для меня это была каша «Грейпнатс», кроме того, каждый из нас съедал вареное яйцо и горячий тост с маслом. Я выпивал стакан молока, а мама – несколько чашек очень крепкого чая. Она признавалась, что ни на что не способна, пока не выпьет утреннего чая. Казалось, он бодрил и поддерживал ее, хотя она по-прежнему выглядела грустной. У нее все еще сохранялся измученный вид, который поразил меня, когда я вернулся из Порт-Крегана.

После завтрака она мыла посуду, а я вытирал, затем, пока я одевался, она надевала новый деловой костюм из темно-серой ткани, сменив, к моему облегчению, свой зловещий похоронный черный наряд, поскольку она мудро решила, что это наносит ущерб ее работе. В четверть девятого мы вместе выходили из дому, мама спешила на поезд до Уинтона, отправлявшийся в восемь сорок, а я неохотно шел в школу. Едва ли стоит добавлять, что я все еще посещал школу Святой Марии – на данный момент наше положение была слишком неопределенным, чтобы рассчитывать на переход в какую-то другую школу, получше.

Тем не менее если эта заветная мечта казалась отложенной на потом, то в порядке компенсации на смену моей скучной рутине явилось нечто совершенно поразительное. Поскольку моя бедная мама отсутствовала весь день, возвращаясь домой не раньше шести часов вечера и стараясь что-то перехватить в одной из городских чайных, мисс Гревилль предложила и даже настояла, чтобы в полдень я ел вместе с ней. Ланч с мисс Гревилль произвел на меня тогда большое впечатление и, по крайней мере вначале, стал моим проклятьем.

В первый же день, когда я вернулся домой полдвенадцатого, едва переводя дыхание, так как бежал весь путь из школы, опасаясь опоздать, она ждала меня в столовой, стоя прямо и заложив за пояс платья большой палец. Она посмотрела на необычные, оправленные в бронзу и фарфор часы на каминной полке:

– Молодец. Ты пунктуален. Иди вымой руки. И причешись.

Когда я вернулся, она указала мне мое место. Мы сели. Еда, подаваемая Кэмпбелл, молчаливой пожилой служанкой, которая вела себя так, будто я для нее не существовал, была восхитительной, горячей и крайне необычной. Украшения, стоявшие на столе, среди которых прежде всего обращали на себя внимание два серебряных фазана, равно как и тяжелые серебряные столовые приборы сервиза, смущали и подавляли меня. Я уронил свою жесткую салфетку и вынужден был отыскивать ее под стулом. Когда я ее достал, мисс Гревилль любезно обратилась ко мне:

– Для начала у нас будет маленький разговор, Кэрролл. Ты заметил, что я называю тебя просто Кэрроллом? Поскольку теперь ты единственный Кэрролл в этом районе, у тебя не может быть претензий, чтобы называться молодой Кэрролл.

Я, которого с любовью называли Лори и только в самых официальных случаях – Лоуренсом, воспринял это постоянное использование лишь моей фамилии как жестокое оскорбление своих чувств.

– Продолжим. Когда мы идем к столу, ты впредь должен отодвигать для меня стул и, только убедившись, что я удобно села, можешь сесть сам. Ты меня понял?

– Да, мисс Гревилль, – подавленно сказал я.

– Опять же, во время наших обедов, которые, я надеюсь, всегда будут тебе приятны, мы должны развивать искусство беседы. Мы будем говорить о текущих событиях, о спорте, если хочешь, о естественной истории, книгах, музыке и о людях. Первой персоной для обсуждения являешься ты, Кэрролл.

Меня бросило в жар.

– Для начала полагаю, что у тебя нет желания стать парией. Ты, конечно, знаешь, кто это такой?

– Тот, кто воспарил? – пробормотал я.

– Скорее наоборот, Кэрролл. Это существо, которое постоянно купается в жалости к себе. Хочешь быть таким?

– Нет, мисс Гревилль.

– Тогда ты должен перестать жалеть себя. Несмотря на то что я люблю твою маму, я считаю, что ты страдаешь от избытка материнской снисходительности. Поэтому я предлагаю тебе познакомиться со спартанским идеалом. Несомненно, ты знаешь о греческом городе Спарта, где слабых детей просто оставляли на смерть под жгучим солнцем? Или – что еще проще – бросали со скалы.

– О нет! – ахнул я.

– Я, – холодно сказала мисс Гревилль, – увидела тебя на такой скале. Так вот, Кэрролл, ты хочешь, чтобы тебя сбросили со скалы, или ты хочешь жить как настоящий греческий мальчик?

– А как он жил? – Я попытался сказать это пренебрежительно.

– С того дня, как в возрасте семи лет он шел в школу, он проводил значительную часть дня в палестре, занимаясь под наблюдением взрослых физическими упражнениями. Он боролся, бегал, бил по мячу, наполненному семенами смоковницы, ездил верхом без седла, учился метать камни и уклоняться от них, он постоянно участвовал в бесчисленных соревнованиях для мальчиков разных возрастов. Но хватит истории. На сегодня будет достаточно, если я предложу для твоей пользы холодную ванну каждое утро, энергичные упражнения, испытания на выносливость, которые укрепляют тело и разгоняют кровь. Неприятная правда, Кэрролл, заключается в том, что я нахожу тебя мягким, избалованным, бесхарактерным и ненормально одиноким мальчиком.

Вне себя от возмущения, я почувствовал, что на глаза мои наворачиваются слезы.

– Если ты плачешь, Кэрролл, – твердо сказала она, – я с этого момента полностью отрекаюсь от тебя.

Чтобы сдержаться, я сильно прикусил губу. Жестоко оклеветанный, я все же, как ни странно, не хотел, чтобы от меня отреклись. Кроме того, во мне закипало негодование. Слова «ненормально одинокий» застряли в моем сознании.

– Может, вы скажете мне, – осторожно начал я, чтобы не сорваться, – как помочь мальчику в моем положении? С кем он может быть не одиноким?

– Со мной. Я собираюсь заняться тобой. – Мисс Гревилль спокойно и внимательно посмотрела на меня. – Ты когда-нибудь изучал ботанику?

– Нет, – угрюмо ответил я.

– Тогда завтра, поскольку это суббота, ты начнешь ее изучать. Будь готов ровно к девяти. А сейчас съешь еще одну котлету. Только запомни, что вилка – это не лопата. Надо пользоваться ее зубцами. Это не совок. Натыкай.

Таким манером приструнив меня, мисс Гревилль теперь, казалось, ушла в себя. Со слабой необычной улыбкой на губах она, похоже, сосредоточилась на чем-то незримом, продолжая, однако, одним глазом следить за часами. Когда они пробили час дня, она встала и, взяв принесенную ей чашку кофе, подошла к окну. Я безмолвно смотрел, как она стоит за длинным кружевным занавесом, где, полусокрытая, она медленно потягивала кофе. Вдруг чашка застыла в воздухе, а улыбка стала шире. Наконец мисс Гревилль повернулась и с довольным, почти веселым выражением лица поставила свою чашку.

– Теперь можешь идти, Кэрролл, – любезно сказала она. – И не забывай. Завтра утром в девять.

Во второй половине дня в школе, вместо того чтобы слушать сестру Маргарет Мэри, которая пыталась объяснить нам правила сложения дробей, я мрачно, почти бесстрашно размышлял о тех оскорблениях в свой адрес, а вечером, когда мама вернулась из Уинтона, я сообщил ей, что не желаю участвовать в том, что задумала для меня мисс Гревилль.

– Считаю, тебе следует ее послушаться, дорогой, – примирительно сказала мама. – Я совершенно уверена, что мисс Гревилль желает тебе добра.

Таким образом, стало очевидным, что мама в сговоре с моей хулительницей.

На следующее утро, полный ожиданий и опасений, я явился в назначенное время. Мисс Гревилль предстала передо мной в довольно необычном виде. На ней была светлая юбка из твида, намного короче того, что я считал приличным, которая открывала сильные икры, заключенные в пару крепких, видавших виды высоких коричневых сапог. Сдвинутая набок с макушки зеленая тирольская шляпа мисс Гревилль была украшена каким-то пушистым, словно из волосков кисточки для бритья, узором, а за плечом болтался необычный черный лакированный сосуд.

– Это vasculum, ботанический контейнер, – объяснила она, прочитав вопрос в моих глазах. – А здесь наш обед. Можешь понести его.

Передав мне пузатый рюкзак, такой же видавший виды, как ее сапоги, она помогла мне надеть его на спину, затем мы двинулись по хрустящей гравием дорожке вдоль квартала к Синклер-роуд, которая вела прямо вверх по склону холма; при этом мисс Гревилль опиралась на странную заостренную трость, украшенную маленькими серебряными значками. Я хотел спросить ее о них, но она так яростно атаковала склон, что я счел за лучшее следить за своим дыханием. Кроме того, меня ужасно задевали взгляды прохожих, бросаемые на нас, в которых читалось насмешливое узнавание и которые моя спутница надменно игнорировала.

Мы поднимались молча. Вскоре мы миновали последние большие виллы, которые виднелись тут и там на обширных участках среди больших сосен. Теперь цивилизованный мир остался позади. Мы вошли в сосновый лес. Пот начал заливать мне глаза, в дыхании прорезалась свистящая нота, и, когда я увидел, что даже этот отдаленный лес еще далеко не та высокая пустошь, куда мисс Гревилль собралась отвести меня, я чуть ли не сник. Но я не сдавался. Каким бы ничтожным ни был мой дух, его воспламенила эта отвратительная, однако чем-то притягивающая женщина. Я хотел показать ей, что я не тот мальчик, от которого можно отмахнуться, дабы сбросить со спартанской скалы.

С пересохшим горлом и бухающим сердцем я продолжал путь, иногда переходя на бег, не желая отставать, и, когда мы наконец вышли из леса на этот огромный широкий простор вересковой пустоши, которая простиралась на много миль, свободная и первозданная, через Глен-Фруин к берегам Лох-Ломонда, я, пусть и абсолютно измотанный, все еще был рядом со своей наставницей.

Здесь она милостиво остановилась, посмотрела на меня, затем достала из-за пояса свои часы.

– Один час и двадцать минут, – заявила она, – совсем неплохо. Мы постепенно будем сокращать время. Устал?

– Ничуть, – солгал я.

Внимательно меня оглядев, она впервые улыбнулась.

– Тогда займемся реальным делом, – сказала она с оживлением. – Тут была настоящая зима, и, если нам повезет, мы найдем интересные вещи для твоей коллекции.

Без энтузиазма я последовал за ней, опустившей голову и медленно ступившей в заросли вереска.

– Я уверена, ты знаешь самые основные цветы вересковой пустоши. Эрика, она еще не появилась, желтый утесник, ракитник и пушица – эти белые пучки, которые раздувает ветер. – Она сделала паузу. – А это видел?

– Нет, – кисло сказал я.

Опустившись на колени, она раздвинула траву и показала тонкое маленькое растение с заостренными зелеными листьями и звездочками ярких золотисто-желтых цветов.

– Болотная асфодель. Narthecium ossifragum. Из семейства лилейных.

Вопреки моим желаниям и наклонностям, я был впечатлен не только ее очевидной эрудицией, но и внезапной находкой этого сокрытого, сверкающего и абсолютно неожиданного цветка.

– Мы его выкопаем?

– Ни в коем случае. Но мы возьмем одну кисть для засушки.

И она отрезала стебелек, который, к моему удивлению, поскольку я решил в этом не участвовать, я взял и спрятал в контейнер.

Несколько минут мы продвигались без происшествий, затем она снова сделала шаг в сторону:

– Здесь нечто поразительное. Круглолистная росянка – Drosera rotundifolia.

Когда я с любопытством посмотрел на изящную маленькую розетку, мисс Гревилль продолжила:

– Каждый лист, как ты видишь, имеет несколько рядов малиновых волосков, оканчивающихся округлыми головками, похожими на щупальца морского анемона. Действительно, они служат аналогичной цели. Они выделяют прозрачную липкую жидкость, которая захватывает мелких насекомых, ползающих по листу. Волоски реагируют на попытки насекомых освободиться, опускаются, ловят жертву – растение переваривает и усваивает ее.

– Вот это да! – воскликнул я в удивлении. – Растение-мухоедка!

– Именно. Мы его выкопаем – к росянкам я любви не испытываю, – посади ее в торфяной мох и можешь дома наблюдать, как она это делает.

– Правда, мисс Гревилль?

– Почему нет?

Она позволила мне воспользоваться садовым совком, лежавшим в контейнере, и, когда растение было благополучно перенесено туда, махнула рукой, давая понять, что показательный урок окончен.

– Теперь, когда ты вошел во вкус, Кэрролл, можешь сам искать. Позови меня, если найдешь что-нибудь интересное.

Я стартовал с такой жаждой, какой даже представить себе не мог, желая продемонстрировать свои навыки начинающего натуралиста. К моему огорчению, притом что мисс Гревилль, похоже, делала успехи, мне с непривычки ничего интересного на глаза не попадалось. Но наконец внезапно среди поблекшей травы я наткнулся на великолепный цветок, большой, как гиацинт, и темно-фиолетовый.

– Скорей, мисс Гревилль! – крикнул я. – Пожалуйста, идите скорее сюда!

Она подошла.

– Посмотрите, мисс Гревилль. Разве он не прекрасен?

Она согласилась, сделав широкий одобряющий жест.

– Orchis maculata[46]. Лапчатые клубни, прицветники зеленые, трехглавые. Первоклассный образец. Поздравляю, Кэрролл. Если только нам удастся найти его соседа, morio[47], мы сможем считать себя счастливыми.

Я покраснел от гордости, наблюдая, как она аккуратно отрезала от остроконечного стебля два цветка, которые вместе с другими образцами, ею собранными, разрешила мне положить в контейнер.

Затем мы оказались в травяном блюдце болота, вероятно бывшем овечьем водопое, защищенном с одной стороны мраморным гребнем скалы. Мисс Гревилль подняла голову. Бледное солнце теперь было прямо над нами.

– Тебе не кажется, что здесь удобное место для обеда, Кэрролл?

Я тут же это подтвердил.

– Тогда посмотрим, что нам приготовила Кэмпбелл.

Я распаковал рюкзак, благоговейно вынимая укутанные в салфетки влажные свертки, с энтузиазмом отмечая среди них несколько сосисок в тесте домашнего приготовления. Наконец, припрятанная рядом с фляжкой кофе, была явлена на свет великолепная бутылка лимонада «Комри». Эта предусмотрительность так меня тронула, что я невольно воскликнул:

– О, мисс Гревилль, вы ужасно добры!

– Это Кэмпбелл, – спокойно ответила она.

– Но Кэмпбелл меня не любит.

– Кэмпбелл не проявляет своих чувств.

– Но, мисс Гревилль, Кэмпбелл не отвечает, когда я обращаюсь к ней.

– Кэмпбелл, естественно, не расположена к разговору. Кроме того, она глуховата.

Покончив с Кэмпбелл, мы принялись за обед. Поскольку он превзошел мои ожидания, я ел много, чему способствовало и то, что сама мисс Гревилль не проявила особого интереса к сосискам в тесте. Она сняла шляпу и, сидя с прямой спиной – глаза закрыты, на губах неясная потусторонняя улыбка, – отдалась ду́хам болота. Последовательно уничтожая припасы, я время от времени с трепетом поглядывал на нее. В зарослях вереска пел ветер, над головой в голубом небе кружили и перекликались кроншнепы. Больше никаких других звуков, кроме слабого гула ранней пчелы.

– Можно я что-то вам скажу, мисс Гревилль? – отважился я, взяв последний сэндвич с яйцом и кресс-салатом. – Думаю, что мне очень понравится заниматься ботаникой.

Она невозмутимо наклонила голову:

– Тогда мы сейчас еще немного поработаем. Хорошо бы найти Orchis morio, чтобы он соответствовал твоей maculata.

Немного отдохнув, мы снова отправились в путь, но не дальше, в болото, а поперек, в сторону дороги. Заряженный ботанической страстью, я превзошел самого себя. Мы нашли morio, экземпляры болотного мирта, желтый очный цвет и зверобой обыкновенный – для всех них мисс Гревилль знала латинские названия. Она также показала мне гнездо чибиса с четырьмя яйцами и заросли черничных кустарников, на которых через несколько недель созреют для нас ягоды.

День уже угасал в глуховатой дымке, когда наконец мы добрались до дороги. Но теперь, хотя путь назад был долог, он шел под гору. У меня устали ноги, но грудь распирало от свежего воздуха. Этот наполнявший меня, пьянящий смысл моих подвигов помог мне во время неожиданного столкновения – в противном случае оно расстроило бы меня – с мистером Лесли, викарием церкви Святого Иуды, которую посещала мисс Гревилль. Хотя я чувствовал, что все священники автоматически относят меня к любому вероисповеданию, кроме моего исконного, это был приятный человек, которому на вопрос о вере я ответил, что принадлежу к папистам, – мой ответ устроил мисс Гревилль, когда она узнала о нем.

– Мистер Лесли исключительно одаренный человек. К тому же – широко мыслящий. – Она продолжала в той же поощрительной манере: – И конечно же, Кэрролл, мы, католики церкви Святого Иуды, во многом согласны с вами, представителями Римско-католической церкви, хотя, естественно, на наше духовенство безбрачие не распространяется.

Вскоре после этого мы были уже дома. С шумным выражением признательности я попрощался с мисс Гревилль и бросился с контейнером вверх по лестнице.

– Мама, я так провел время! Я нашел редкую орхидею. У нас есть растение, которое действительно ловит мух, и много всяких других экземпляров. Мисс Гревилль собирается показать мне, как готовить их для хранения и как делать срезы для ее микроскопа.

Мама сидела за столом, записывая цифры на листе бумаги. Когда она подняла голову, у нее был такой озабоченный вид, что я воскликнул:

– Мама, что случилось? Ты меня не слышала?

Она мгновенно собралась:

– Нет, дорогой, конечно, я тебя слышала. – Она протянула руки и крепко обняла меня. – Как у тебя раскраснелись щеки. Ну-ка, садись рядом, поближе, и все мне подробно расскажи.

Глава четырнадцатая

Той весной и летом я проводил долгие часы в состоянии счастья и безмятежности на болотах, иногда с мисс Гревилль, но чаще всего один. Моя страсть к естественной истории, по крайней мере, способствовала улучшению здоровья. Или, возможно, причиной этому были легкие гантели, которые мисс Гревилль принесла в мою комнату, и те утренние холодные ванны, которые, несмотря на протесты мамы, я теперь стоически принимал по совету моей покровительницы; ставя мне в пример не вызывающий сомнений аскетизм бегунов, тренировавшихся для соревнований в Олимпии, она продолжала воспламенять меня греческим идеалом.

– Природа тебя не наделила каким-то особенным телосложением, Кэрролл. Тебе придется самому его развивать.

Хотя пока что никаких заметных мышечных выпуклостей у меня не наблюдалось и было унизительно, когда мисс Гревилль тщетно искала первые признаки моих бицепсов, тем не менее я наконец-то начал расти. И, помимо этого, я стал невероятным экспертом по болотам. Я нашел и изучил практически каждый дикий цветок между Ардфилланом и Глен-Фруином, мог определить едва уловимую разницу между лапчаткой ползучей и лапчаткой прямостоячей и, когда мне захотелось похвастаться, смог даже вырезать и окрасить фрагменты растения, чтобы продемонстрировать их маме с помощью старинного цейсовского микроскопа мисс Гревилль. Мои одинокие скитания сквозь вересковые пустоши не давали сбыться моему самому большому желанию – найти для близкого общения кого-то моего возраста, но они невероятным образом подарили мне друга в лице егеря, которым я сам мечтал стать в раннем детстве. После болезненной преамбулы, когда, завидев на горизонте мою фигурку, Джон Маккензи погнался за мной, чтобы обвинить меня в браконьерском собирании яиц куропаток, содержимое моего контейнера отчасти успокоило его, а ботанические термины, которыми я сыпал в свое оправдание, вероятно, убедили его, что он имеет дело с неким чудаком. В дальнейшем, наблюдая за мной в подзорную трубу следопыта, он, должно быть, убедился в моей безвредности и нашел возможность встретиться со мной и выслушать, а позже, когда он счел, что я могу быть полезен в качестве того, кто находит и показывает ему птичьи гнезда, между нами начались дружеские беседы. Его задача как охранника Глен-Фруина состояла в том, чтобы обеспечить максимум птиц к двенадцатому августа[48]. Думаю, что в конце концов я заслужил его уважение, потому что он не поленился рассказать мне много интересного о своей работе, – во время обеденных бесед с мисс Гревилль я не преминул поделиться услышанным от него.

– А знаете ли вы вот что, мисс Гревилль? – начинал я, с удовольствием отведав первую ложку красного супа, который, по-видимому, назывался борщом.

– Я знаю очень много вещей, Кэрролл. Что именно тебя интересует?

– Куропатки, мисс Гревилль.

– Да, – задумчиво ответила она. – Я довольно хорошо знакома с этой птицей, как на столе, так и вне его. Мой бедный отец много их настрелял на Йоркширских болотах.

– Но знаете ли вы, мисс Гревилль, что, когда птенец начинает летать, всего лишь через пять дней после того, как вылупится из яйца, он не может выжить без двух вещей?

– Без молодых зеленых побегов вереска? – предположила она.

– А еще?

Она покачала головой.

– Без комаров-дергунов! – воскликнул я.

Она подняла глаза от супа:

– Боже мой, Кэрролл. Ты меня пугаешь.

– Думаю, да, – торжествующе сказал я. – Это одна из причин, по которой следует сжигать старый корневой вереск и сохранять на болоте бочаги[49] в качестве питательной среды для насекомых, богатых белком. – Я гордился этим словом «белок». Мистер Маккензи был довольно образованным человеком. – Вода тоже нужна, мисс Гревилль. Птица много пьет, когда насиживает яйца. Конечно, овцы – величайшее проклятье для мистера Маккензи, он всегда их считает.

– Он что, плохо спит? – осведомилась она.

– О, не в этом смысле, мисс Гревилль. Овцы пасутся на болоте. Там должно быть только определенное их число, а они днем и ночью едят молодой вереск. Они хуже, чем серые вороны. Они никогда не теряют аппетита.

Наконец она позволила себе улыбнуться:

– Отлично. Я рада, что ты не теряешь аппетита. Добавить еще супа?

Этих походов мне хватило бы для счастья на все долгие школьные каникулы, если бы не внезапная перемена, связанная с мамой, сказавшаяся и на мне. Поскольку я любил ее и доверял ей больше всех на свете, я всегда воспринимал ее как неотъемлемую данность своей жизни и полагал, что она оправилась после смерти отца. Я также не мог догадаться, какие лишения она претерпела, помимо того, что потеряла мужа с его дружеской поддержкой. Поглощенный своими собственными занятиями, я едва отмечал ее потерянный взгляд, когда вечером она возвращалась из Уинтона или когда она сидела с отсутствующим видом, прижав палец к щеке и чуть шевеля губами, как будто разговаривая сама с собой.

– Пойдем, Грейс, – увещевала ее мисс Гревилль, внезапно появившись наверху. – К чему эта меланхолия и хандра. Спускайся ко мне. Пришли мисс Гилбрейт и Элис Чартерис – мы собираемся помузицировать.

– Я что-то устала, – говорила мама, – и действительно не в настроении. У вас и без меня получится.

– Чепуха, дорогая Грейс. Мы все хотим с тобой. И это тебе доставит массу удовольствия.

Эти подруги мисс Гревилль, учительницы в школе Святой Анны, были во всех отношениях желанными гостьями, но когда мама уступала просьбам, эти музыкальные вечера изводили ее.

Однако у нее были обязанности, о которых я ничего не знал и которых не становилось меньше после исполнения квартета Гайдна. Для меня казалось простым и естественным, что мама взяла на себя дело отца. Все было утрясено, шло хорошо и должно было продолжаться по-прежнему. Никакого намека на финансовые проблемы.

Однажды вечером почта доставила маме письмо – событие слишком необычное для меня, чтобы спокойно ждать, пока мама вскроет конверт и прочтет. Внезапно я услышал ее вздох и увидел, как она прижала ладонь ко лбу.

– О боже! – воскликнула она с болью в голосе. – Это хуже некуда.

– Что такое, мама?

Пытаясь прийти в себя, она села с письмом в руках.

– Твой дядя Бернард отправил мне счет. – Мама выглядела совершенно потерянной, но я видел, что она хочет объясниться. – Твой отец перед смертью говорил мне, что он хочет, да, он настаивает на скромных похоронах. Но дядя Бернард сделал по-своему. Он якобы взял на себя все расходы. Поэтому у нас были все эти ненужные, ненавистные, дорогие украшения. И теперь этот неоплаченный счет, который, как я думаю, был уже давно выписан, пришел ко мне с угрозой вызова в суд.

– Большой счет?

– Ужасно большой.

Я почувствовал, что закипаю от возмущения.

– Он должен его оплатить. Он обещал. Я слышал, как он говорил об этом.

Мать снова прочла письмо.

– Он пишет, что не может. Что у него отсудили его собственность, что он должен другим людям, что ему очень тяжело.

– Как ему не стыдно! Мама, он просто… настоящая скотина!

Это слово я узнал от мисс Гревилль и в данном случае употребил его совершенно неправильно. Мой дядя Бернард был мягким, бестолковым, непрактичным человеком, потакающим своим желаниям, всегда в долгах и на краю финансового краха, но каким-то образом он ухитрялся преуспевать и обеспечивать всем необходимым своих детей. Более того, как и другие люди такого типа, он был полон добрых намерений. Его непомерные обещания и экстравагантные идеи о том, чтобы делать добро, шли от чистого сердца. Он не только верил в то, что исполнит свои обещания, но часто, как бы под воздействием некой галлюцинации, был твердо убежден, что так оно и произошло. Возможно, мама чувствовала это, потому что вздохнула и сказала:

– Полагаю, он действительно хотел помочь, но боюсь, что у него нет денег. Он пишет, что ему, возможно, придется объявить себя банкротом. Его дела идут плохо.

– Он, кажется, всегда готов быть банкротом, мама, – гнул я свое. – И извлекает из этого большую пользу – тут и хорошая еда, и прекрасная одежда, и всевозможные удобства, как мы убедились на похоронах.

– Некоторые так и живут, дорогой. Во всяком случае, я это сразу решу – я оплачу счет, – медленно сказала мама и добавила: – Мой бедный Конор, над твоей могилой не будет никакой жалкой грызни.

Должно быть, письмо Бернарда заставило маму почувствовать себя очень одинокой. Дядя Саймон был в монастыре в Испании. От Лео вообще не было ни слова. Естественно, что ей пришлось искать кого-то для поддержки. Хотя она ни разу не писала домой своим родным, она могла связаться со Стивеном, своим младшим братом из университета в Уинтоне. Такое письмо было отправлено: я сам отнес его на почту.

Стивен приехал в субботу днем и был точно таким, каким я помнил его во время его редких посещений Арденкейпла, – бледным, спокойным и вдумчивым молодым человеком, с правильными чертами умного лица и с высоким лбом, который в минуты сосредоточенности пересекала морщина, к тому же молчаливым, но полным неподдельной радости при виде мамы, руку которой он долго держал в своей, вопросительно глядя маме в глаза. Достаточно было увидеть их рядом, чтобы понять, какая глубокая привязанность существовала между ними.

Мама организовала ранний плотный ужин с чаем – на столе были холодная ветчина и картофельный салат, а потом мама дала мне денег, сказав, что я могу сходить в город и купить коробку ирисок «Имэн». Я знал, что они хотят поговорить, поэтому не торопился назад, но, когда я вернулся, они все еще разговаривали, и их головы склонялись над кучей бумаг на столе.

– Тебе и правда не стоит волноваться, Грейс, – говорил Стивен. – Все идет хорошо. – В одной руке он держал карандаш, а другой ерошил свои черные волосы, роняя на воротник чешуйки перхоти. – Когда все будет оплачено, включая дефолтный счет, у тебя все равно останется сто пятьдесят фунтов в банке.

– Этого недостаточно. Если учесть образование Лоуренса.

– Но у тебя есть твоя работа. Хагеманн был очень честен в обеспечении поставок на тех же условиях, что и раньше. Твой бизнес, как я вижу, чрезвычайно прост в управлении. И заказы более или менее на прежнем уровне.

– Мне делают заказы только из жалости. И потому, что им очень нравился Конор.

– Ты им тоже понравишься.

Мама покачала головой, но не с таким упадническим настроением, как раньше.

– Я не могу быть для них своим в доску парнем с бутылкой пива, как бедный Кон.

Образ мамы с бутылкой пива был настолько комичным, что я громко рассмеялся – это заставило их отвлечься и посмотреть на меня, и мама коротко улыбнулась мне. Она собрала бумаги.

– А ты знаешь, что твой умный молодой дядя получил диплом с отличием и добился еще одной стипендии для научной работы в университете? Ты ведь тоже станешь таким, не так ли?

Я в этом не сомневался.

Стивен встал, посмотрел на свои часы, простые, как у меня, «Ингерсолл» за пять шиллингов, и сказал, что ему пора на поезд. Затем, бросив на меня осторожный взгляд, сказал маме вполголоса:

– Не хочу снова давить на тебя, Грейс. Но может, ты еще раз обдумаешь предложение отца?

– Какой смысл? – сказала мама. – Вернуться и делать вид, что якобы я сожалею об ужасной своей ошибке и теперь буду хорошей и все исправлю?

– Убежден, что тебе были бы рады. У тебя снова появился бы дом со всеми удобствами и близкие люди вокруг.

– Но на их условиях? Я не могу на это пойти.

– И все это только из-за одного важного для тебя обстоятельства?

Мама, глядя себе под ноги, казалось, сама с собой обсуждала какой-то вопрос.

– Как ни странно, это так. И конечно, это из-за… ты знаешь из-за кого. Что он подумает о матери, которая внезапно отреклась от своих убеждений и сказала: теперь ты должен забыть все, что в тебя было заложено воспитанием, и уступить, и стать чем-то другим? Помимо того что это жестоко, это было бы ужасным предательством по отношению… к покойному… – Мама покачала головой. – Что сделано, то сделано. Я ни о чем не жалею. И нет пути назад.

После долгого молчания Стивен сказал:

– Я считаю, что ты права, Грейс. И уважаю тебя за это.

Этот не понятый мною разговор тем не менее сильно меня расстроил. И я был рад, когда Стивен попросил меня проводить его до станции.

Пока мы шли, он убеждал меня как можно лучше учиться в школе. Он слышал, что я умный, и для любого мальчика, у которого нет отца, путь к успеху лежит через тяжелый труд. Он сказал мне, что сделает попытку поступить на Индийскую гражданскую службу[50], для чего ехать в Индию не обязательно, потому что, если он получит высокий балл на экзамене, его оставят дома. Но он со сдержанным пессимизмом оценивал свои шансы.

Наконец, незадолго до того, как поезд тронулся, он осторожно сказал мне:

– Не тревожь маму по пустякам, Лоуренс. Сейчас у нее хватает забот. Ради тебя она и так многим жертвует.

Я честно обещал быть внимательным, осмотрительным и бдительным. Да, всеми возможными способами лелеять маму. Разве я не любил ее всем сердцем? Увы, обещания было давать легко, и вскоре я забыл о них. Теперь, когда погода окончательно испортилась, а зима была на носу, меня захватила новая страсть.

Глава пятнадцатая

У мисс Гревилль была обширная библиотека, унаследованная ею от отца, к которой у меня был свободный доступ. Как я понимаю, это была типичная библиотека английской усадьбы того времени, полная книг в отличных переплетах, как хороших, так и плохих, с охотничье-спортивным уклоном. Во время холодной, мокрой и слякотной зимы – таковы обычно климатические условия этого времени года на данных широтах – я читал все с неуемной ненасытностью.

В воспоминаниях тех, кто вроде меня отважился описать свои ранние годы, ничто меня так не утомляло, как длинные, скучные и поименные перечисления книг, прочитанных автором, которые в конце концов и сформировали его литературный вкус, как водится отменный. По этой причине я воздерживаюсь от представления своего каталога и просто заявляю, что читал все подряд.

Но то, как именно я читал, может быть достойно внимания, хотя бы потому, что это было ужасно. Лежа лицом вниз в укромном и, следовательно, темном углу комнаты, чуть ли не втыкаясь носом в книгу, я читал с огромной скоростью, которая постепенно все росла. Я не только безжалостно проскакивал целые куски текста, я обрел нечестивую сноровку улавливать смысл страницы почти мгновенным усвоением ключевых слов и фраз, хватаемых моим вспыхивающим зрением. Я живо помню, как пронесся по «Алой букве»[51] за одно короткое утро, застав Эстер Прин уже с ребенком – из-за неясных пертурбаций, остававшихся вне моего разумения, – и похоронив ее между завтраком и ланчем, тем самым давая пример скверного усвоения материала, чему мог бы позавидовать даже самый профессиональный критик.

Не знаю, способствовало ли такое лихорадочное чтение моему умственному развитию, когда, словно вводя меня в транс, воображение кипело тревожными видениями, но вскоре физические последствия подобного состояния не преминули сказаться. В глазах появилась резь, они покраснели, начались головные боли, стало постоянно сводить шею, и я метался во сне. Тем не менее я упорствовал, не собираясь сдаваться, а точнее, был уже не в состоянии сдаться – настолько попал в зависимость от этого наркотика.

Однажды в субботу, в марте, когда первое весеннее солнце бледными пальцами лучей осторожно ощупало мою комнату, я, лежа животом на полу, как в тумане поднял глаза. С неприязнью глядя на меня, надо мной стояла мисс Гревилль.

– Так дело не пойдет, Кэрролл.

– Какое дело, мисс Гревилль?

– Ты становишься книжным червем. Разве ты не видишь, что солнце вышло? Где мой юноша-спартанец?

– Да, но это так ужасно интересно, мисс Гревилль. Мистер Джоррокс только что сделал невероятный прыжок в болото.

Она слегка смягчилась:

– Да, Джоррокс хорош, не так ли? И Джеймс Пигг[52]. Тем не менее всему есть предел, Кэрролл.

Она вышла. Вздохнув с облегчением, я снова вернулся к мистеру Джорроксу, который гнался за своей лошадью.

Однако во второй половине дня, едва я снова уютно устроился с книгой, она вернулась.

– У тебя еще есть тот мяч, который я дала?

– Да. – На самом деле я ни разу им не играл. – В ящике в моей комнате.

– Достань его, – велела она.

С великим нежеланием я повиновался, послушно последовав за ней в сад.

В дальнем конце лужайки были установлены три крикетных столбца, а четвертый, против которого лежала бита, находился у стены дома. Мисс Гревилль сделала шаг вперед, подняла биту и махнула ею.

– Теперь она твоя, Кэрролл. Следи, чтобы она была хорошо смазана. И запомни – только чистым льняным маслом.

Когда я взял у нее биту, она сняла длинный кардиган и с деловым видом засучила рукава своей блузки, обнажив неожиданно мускулистые руки. Затем она молча протянула ладонь, на которую я положил мяч, – этот акт впоследствии поддерживал мое притязание на то, что я начал крикетную карьеру мячом, которым пользовались при игре между Итоном и Харроу[53].

Однако тем временем меня поставили на позицию бэтсмена[54] перед калиткой[55]. Хотя мои представления об этой игре были рудиментарными, я знал, что не промахнусь, а бите было очень комфортно в моих руках. Поскольку властная манера мисс Гревилль заставила меня подчиниться и я был возмущен тем, что меня оторвали от Сертиса, я решил запулить ее мяч куда подальше и, если возможно, попасть в окно, поскольку ей самой придется за это отвечать.

– Играй! – велела она и с коротким, яростным разбегом, рукой, опущенной ниже пояса, запустила в меня мяч.

Я неловко махнул битой, промазал и увидел, что моя калитка развалилась.

– Это был сник[56], – запротестовал я.

– Это йоркер[57], раззява.

В течение следующих пятнадцати минут я испытал унижение во всей его полноте. Она выросла на крикете, еще девочкой играла со своими братьями, пыталась даже привить игру школе Святой Анны, – эта не санкционированная начальством инициатива отчасти способствовала ее увольнению из чопорного учреждения. Она бросала легбрейки, офбрейки, лобы, разные йорки[58], в ответ я яростно махал битой, но все мимо. Только когда она таким образом убедила меня в необходимости ставить биту прямо, началось мое обучение, и с таким эффектом, что через четверть часа я смог испытать сладкую радость от удара по мячу выпуклой стороной биты и отправить его за спину мисс Гревилль к ступенькам задней двери.

Одним из качеств этой замечательной и, увы, несчастливой женщины была ее способность заражать меня своим энтузиазмом. Я безумно влюбился в крикет и той мягкой сухой весной бесконечно играл в него с мисс Гревилль, добровольно принесшей себя в жертву. Она познакомила меня с журналом «Капитан», в котором я с завистью и восхищением рассматривал фотографии игроков в крикет из государственных школ – ловкие, идеальные, олимпийские команды спортсменов в белых фланелевых брюках, ярких спортивных куртках и полосатых или клетчатых крикетных шапочках. Остались в прошлом мои экспедиции на болота, мое стремление преуспеть в естественной истории. Теперь я хотел стать знаменитым игроком в крикет, как Джордж Ганн[59], чье имя было на моей бите и за выигрышами которого я следил со страстным интересом в «Уинтон геральд» (эту газету выписывала мисс Гревилль), разделяя его триумф всякий раз, когда он набивал сто ранов[60], и горько печалясь, когда он мазал.

Однажды днем в начале июня, после особенно красивого резаного удара, похоронившего мяч в кустах смородины, мисс Гревилль задумалась, глядя на меня, и, хотя она ничего не сказала, я заметил, что в тот вечер она разговаривала с моей мамой, которая выглядела довольной. Потом мама сказала мне:

– Завтра поторопись домой после школы, ты будешь нужен мисс Гревилль.

На следующий день, в ожидании нашей обычной игры на газоне, я вовремя вернулся домой. Мисс Гревилль ждала меня, однако была в уличной спортивной одежде, и у ворот стоял ее велосипед с моей битой, пристегнутой ремнем к багажнику.

– Прыгай на багажник, когда я поеду, – сказала она мне.

Велосипед мисс Гревилль был первоклассным и дорогим «дарсли-педерсеном», но с непривычно высоким сиденьем и с нестандартной рамой, столь оригинальной по конструкции, что он привлекал внимание на дороге. Громоздящаяся передо мной мисс Гревилль, в тирольской шляпе, старательно нажимающая на педали, и я, болтающийся на багажнике, – мы, разумеется, представляли для зевак ту еще парочку. Но я перестал обращать внимание на эти насмешливые взгляды, когда уже в западной, самой лучшей части города обнаружил, что она везет меня в Уиллоу-парк, где располагался Ардфилланский крикетный клуб.

Мисс Гревилль въехала в открытые ворота этого доступного немногим, огороженного пространства с безукоризненно подстриженной травой. Мы слезли с велосипеда возле нарядного белого павильона. С ужасающим пренебрежением к «дарсли-педерсену» мисс Гревилль прислонила его к флагштоку. В середине зеленого овала мужчина в пожелтевших фланелевых брюках и старом свитере медленно толкал газонокосилку. Сложив ладони рупором, мисс Гревилль крикнула:

– Хестон!

Он поспешно направился к нам и отсалютовал, приставив ладонь к своей синей фуражке с козырьком, когда узнал мою спутницу.

– Как дела, Хестон? – Она протянула ему руку.

– Вполне сносно, мэм, спасибо. Мало вижу вас в последнее время. С тех пор, как вы звали меня в Святую Анну.

Это был загорелый, коренастый, коротко стриженный, маленького роста мужчина, чуть моложе среднего возраста, с дубленой на вид кожей. Он, как я хорошо знал, совмещал обязанности игрока-профессионала и охранника Ардфилланского клуба.

– Ты все еще немного тренируешь, Хестон?

– О да, – согласился он. – Довольно много мальчиков из Бичфилда. Особенно в праздники.

– Я хочу, чтобы ты взял этого мальчика. Давай ему по три-четыре тренировки в неделю и присылай мне счет.

Он с сомнением посмотрел на меня, и я почувствовал, как у меня задрожал подбородок.

– Он маленький, мисс Гревилль.

– Ты сам не такой уж большой, Хестон.

Губы его обозначили слабую, сдержанную, самодостаточную, довольно грустную улыбку – как я потом обнаружил, это было самое большее, что он мог себе позволить. Я никогда не видел, как Хестон смеется. Он был человеком скрытным.

– Хорошо, – небрежно сказал он. – Тогда проверим его. Прямо сейчас, если хотите.

Мы вошли в павильон, где он бросил мне пару чьих-то щитков. С внутренней стороны я увидел написанное чернилами имя: Скотт-Гамильтон и ниже – «школа Бичфилд».

– Надень их. Или одну из них. Нет, на другую ногу.

Я прикрепил щиток к левой ноге, причем так нервничал, что едва мог пристегнуть ремни. Щиток был слишком большой для меня, мне было неловко в нем, и он болтался, пока я шел на тренировочную площадку. Мисс Гревилль уже была там, за сеткой.

Хестон начал бросать мне какие-то смехотворно легкие мячи, явно выражая этим свое мнение насчет моих способностей. Первым был несильный фул-питч[61]. Я как бы нехотя попытался поставить блок, но промазал, и мяч сбил столбец.

– Не зевай, Кэрролл, – ободряюще сказала мисс Гревилль.

Я напряг свои дрожащие коленки, решив не зевать. Еще ничего в жизни я так не жаждал, как права быть на этом поле для крикета, и я знал, что если опозорюсь перед Хестоном, то буду возвращен в детские ясли нашего заднего двора.

Я начал отбивать все подряд. В течение пяти минут Хестон продолжал подавать мячи в легком темпе, затем стал бросать все быстрее – так быстро, что я отступил за криз[62]. Теперь вопрос был не в том, чтобы отбивать мячи, хотя мне удался один хороший удар при короткой подаче, а в том, чтобы сохранить в целости свою калитку. К концу получаса Хестон лишь три раза выбил мои столбцы, и я с удовлетворением заметил, что он вспотел.

Я знал, что преуспел, и ожидал правомерной похвалы или, по крайней мере, поздравления. Однако Хестон завел какой-то личный разговор с мисс Гревилль, которой он, казалось, благоволил, мне же он сказал лишь следующее:

– Мы должны научить тебя не убегать от быстрых подач.

Но этого замечания, означающего, несмотря на его критический смысл, что я могу продолжать тренировки с Хестоном, было достаточно, чтобы я воспарил в небеса. По дороге домой «дарсли-педерсен», казалось, летел. По возвращении я бросился наверх:

– Мама, Хестон взял меня! Не считая фул-тосса[63], он лишь дважды меня пробил.

Я считал справедливым не учитывать тот мяч, который сам отбил в свою калитку.

Она только что вошла и, все еще не сняв уличной одежды, готовила ужин. Она выглядела еще более довольной, чем я ожидал. Среди прочих ее беспокойств она была озабочена летним отдыхом и тем, что я буду делать в течение долгих двух месяцев школьных каникул, – ситуация осложнялась ее убежденностью, что мы не можем позволить себе куда-то съездить для смены обстановки.

– Значит, ты можешь проводить каникулы в Уиллоу-парке?

– Да, – хвастливо сказал я в приступе невыразимого эгоизма. – Я не буду болтаться у тебя перед глазами, мама. То есть собираюсь ходить туда каждый день.

Глава шестнадцатая

Лето было необычайно прекрасным. Долгие солнечные дни рассеивали золотой свет. В лесу рядом с полем для крикета цвела жимолость, оплетая кусты и зеленую ограду, и всякий раз, когда я приближался к Уиллоу-парку, ее запах пьянил меня обещанием чуда.

Благодаря какой-то невероятной экономии мама купила мне в Ардфиллане подержанный велосипед «рэлей», который выглядел почти как новый. Однажды вечером она вернулась из Уинтона с пакетом, в котором оказались белые фланелевые спортивные брюки, куртка цвета морской волны и бело-голубой пояс для крикета с серебряной застежкой-молнией. Укрывшись в своей спальне, я надел этот наряд и внимательно осмотрел себя в трюмо – мисс Гревилль наставляла меня никогда не употреблять слово «зеркало». Я решил, что главное для меня – это выглядеть как игрок в крикет, и хотя до сих пор я испытывал серьезные сомнения относительно своей внешности, часто задаваясь вопросом, как у таких красивых родителей мог получиться такой невзрачный ребенок, особенно сокрушаясь по поводу зеленого цвета своих глаз и даже вычитав в «Энциклопедии Пирса», что это почти без вариантов является печальным результатом встречи родителей, у одного из которых карие, а у другого голубые глаза, – несмотря на все это, я был захвачен необычным отражением, представшим передо мной. Разве благодаря цвету куртки мои глаза не выглядели не такими уж и зелеными, а скорее были ближе к синему? Возможно, что нет, но я, в общем, получился таким, каким получился: у меня были мягкие светло-каштановые волосы, и я, по крайней мере, унаследовал от отца свежий цвет лица и здоровые белые зубы.

Не мой ли новый вид ввел в заблуждение завсегдатаев Уиллоу-парка, куда попадали лишь снобы и богачи? Скорее всего, это меценатство мисс Гревилль спасло меня от того, чтобы быть разоблаченным и изгнанным. Несмотря на свою эксцентричность, мисс Гревилль имела определенный статус в городе. Члены клуба принимали меня за гостя, который ее сопровождает, – возможно, ее племянника, приехавшего на каникулы. Ловкость, с которой я принимал мячи и делал выигрышные подборы, получила одобрение, утвердившее эту версию.

Рядом с учениками Бичфилда я рисковал гораздо больше. Многие из этих мальчиков, чьи родители находились в армии в Индии или еще где-то в огромной стране, которую тогда с гордостью называли империей, оставались в школе во время каникул, а также были и другие, живущие в Ардфиллане, как, скажем, мальчик по имени Скотт-Гамильтон, чей щиток я надевал, и его младший брат, который часто приходил на поле для пробных розыгрышей. Сначала они относились ко мне равнодушно, но однажды, после того как я довольно успешно вошел в игру, Скотт-Гамильтон, сильный, высокий мальчик лет тринадцати, капитан команды «Бичфилд», как и я, помешанный на крикете, ленивой походкой подошел ко мне со своим братом:

– А не хочешь сыграть вместе с нами? Ты здесь на каникулах с твоей тетей, не так ли?

– Да.

– Кстати, из какой ты школы?

Это был вопрос, который я давно предвидел и на который заранее заготовил ответ, считая, что если я действительно признаюсь, что хожу в маленькую жалкую школу на Клей-стрит, то буду немедленно отвергнут и брошен.

– У меня домашний учитель, – спокойно солгал я, однако оправдывая себя мыслью, что, в конце концов, мисс Гревилль если и не моя тетя, то своего рода наставница.

– О, понимаю, – сказал Скотт-Гамильтон с выражением симпатии. – Ты болел?

– Грудь. – Я небрежно постучал себя по ребрам.

– Невезуха! – пробормотал его младший брат.

– Во всяком случае, это не очень-то помешало твоему крикету, – сказал Скотт-Гамильтон. – Пойдем выберем сторону.

Я выдохнул. Проскочило. Меня приняли.

Хестон, конечно, мог бы выдать меня. Но даже если бы я не приходил так часто по утрам, чтобы помочь ему с газонокосилкой, начертить криз или натянуть новую сетку, Хестон и без этого был на моей стороне. О равенстве в отношениях между любителем и профессионалом, как оно стало полвека спустя, тогда и речи не могло быть, и положение Хестона предполагало, что он платный слуга, который должен покорно угождать своим хозяевам и выполнять их приказы и капризы: «Хестон, а ну, побели мои ботинки!», или «Хестон, покидай мне полдюжины на офсайд»[64], или «Черт возьми, Хестон, куда ты сунул мой свитер?». Но Хестон если и страдал от этого, то был самым невозмутимым, самым бесстрастным человеком, которого я когда-либо знал. Он просто проиграл турнир в графстве Хэмпшир, после чего подался на север – стал работать тренером и женился на очень симпатичной молодой официантке, которая подавала чай в Уиллоу-парке. У них была дочка, ему предоставили коттедж и сад – чем не счастливая семья. Я чувствовал, что под напускным равнодушием он скрывает абсолютное презрение к своим работодателям-снобам: некоторые из них, по крайней мере недавно разбогатевшие, имели все изъяны парвеню, то бишь выскочек.

Все то лето я играл в крикет с мальчиками из Бичфилда, в чьей компании сладкий звук биты, ударяющей по мячу, стал еще слаще. Наконец-то у меня были друзья, те мальчики, о которых я всегда мечтал как о близких мне по духу людях. На солнце я покрылся красным индейским загаром, на руках и ногах у меня появились настоящие мышцы, и я никогда еще не чувствовал себя так хорошо и не играл так здорово. Самым восхитительным достижением, превзошедшим мои самые смелые мечты, было покровительство, граничащее с дружбой, которое оказывал мне старший Скотт-Гамильтон, на три года старше меня. С моей стороны это была дружба, жажда приязни и общения, но в ответ я никогда не получал то же самое. У него был свой код поведения – демонстрация небрежного, надменного безразличия, с оттенком легкой скуки, – от чего он никогда не отступал. Его любимым уничижительным эпитетом было слово «поганка». Любого рода грубоватость или неловкость он встречал такими словами: «Поганка, не будь поганцем». То и дело он призывал всех нас «не поганиться».

Неизбежно случались опасные моменты, но я всегда был начеку. Мисс Гревилль, которая поначалу не оценила мой крикетный пояс с застежкой-молнией, предложила стильное дополнение к моим брюкам, дав мне старый галстук своего брата – после его смерти ей вернули довольно много его вещей.

– Смотри-ка… – отреагировал на мой вид младший Скотт-Гамильтон, который был более восприимчив, чем его брат. – Кэрролл носит старый галстук Итона.

Пришлось мне, опустив сражение за Спион-Коп, обратиться к Кении и подробно остановиться на своих родственных связях, для чего прибегнуть к богатому воображению и бесцеремонному сленгу Бичфилда, от которого я, вообще-то, вздрагивал. Был ли я снобом? Нет. Просто меня занесло слишком высоко. Но большинство этих мальчиков действительно хвастались, чванливо и вполне естественно. Дуглас хвастался паровой яхтой своего отца, желтотрубным монстром, который стоял у причала в Гарелохе, а молодой Колкхоун никогда не забывал напомнить нам, что у его родителей пятнадцать слуг в Бенгалии. Мне нечем было похвастаться, поэтому, вместо того чтобы преувеличивать, я придумывал. Но все, что я говорил и делал, было лишь защитной реакцией, то есть страстным, нелепым и надрывным выражением пожизненной тоски по социальному признанию и равенству.

Мне была невыносима мысль о том, что осень поубавит мои радости, но, по мере того как сезон подходил к концу, эту острую боль притупляла мысль о финальной игре, традиционной ежегодной встрече мальчиков, которых тренировал Хестон, со второй командой клуба. Скотт-Гамильтон играл за нас: десять мальчиков из Бичфилда и я. Правда, я был последним в списке, но это, похоже, не имело значения. Главное, я был в команде. Итак, в предвечерние часы наши тренировки за сеткой ограды стали интенсивней. Хотя Скотт, как я теперь называл его, внешне оставался таким же, как всегда, то есть с вариациями между высокомерной скукой и сонным безразличием, я знал, что он отчаянно хочет выиграть этот матч. И не только потому, что это был его последний год в Бичфилде, перед тем как отправиться в Феттес, но и потому, что он испытывал вражду, достигшую чуть ли не силы вендетты, к одному из владельцев Бичфилда, по имени Каннингем, «полному аутсайдеру», по словам Скотта, без подбородка и с выпирающими верхними передними зубами, который был капитаном крикетной команды клуба.

Глава семнадцатая

Утро накануне матча было свежим и солнечным, со слабой осенней дымкой, что обещало прекрасный безветренный день. Это была, конечно, игра с двумя иннингами[65], и она должна была начаться в одиннадцать часов. К моему сожалению, мисс Гревилль не могла посмотреть, как я выступаю, поскольку была приглашена на ежегодную вечеринку в саду церкви Святого Иуды, – священник мистер Лесли, как нарочно, выбрал именно этот день для своего мероприятия. Тем не менее в каком-то смысле я испытывал облегчение из-за отсутствия моей «тети», поскольку всегда существовала ужасная вероятность того, что те или иные из ее громко произнесенных замечаний могут выявить истинную природу наших отношений. Так что, удовольствовавшись ее добрыми пожеланиями, в десять часов утра я отправился на клубную площадку.

Нынче игра в крикет, по-видимому, далеко не для каждого читателя этой книги является предметом страстного интереса, тем не менее тот конкретный матч был захватывающим, и, поскольку его результат оказался еще более запоминающимся, я должен кратко описать его.

Перед павильоном бросили монету, и угадавший розыгрыш Каннингем выбрал биту. Наши соперники, отпуская шутки в наш адрес, которые мы сочли оскорбительными, были готовы с легкостью разгромить нас. Поначалу они отправляли мячи на дип-филд[66], и мы, к их удивлению, с ними легко справлялись. Когда они решили взяться за дело всерьез, игра приняла другой оборот. Но мы прекрасно держались. У Дугласа, сына яхтсмена, был особенный обманный офбрейк, и наши полевые игроки стремительными перебежками, с помощью разных приемов ловя мяч одной рукой, не давали сопернику набирать очки, а кроме того, получали в награду от зрителей взрывы аплодисментов. Хотя Каннингем, к нашему огорчению, принес своей битой пятьдесят семь очков, в том числе одиннадцать очков, когда мяч улетал за границу поля, они ничего не значили, потому что после часа дня мы уже набрали сто тридцать девять очков.

Миссис Хестон организовала закуски на манер шведского стола, люди ходили вокруг в самом доброжелательном настрое, с тарелками куриного салата и холодным пирогом из телятины. Мне было очень жарко из-за всех моих пробежек и есть почти не хотелось, о чем можно было только пожалеть, учитывая столь превосходное меню. Но я съел сэндвич с ветчиной и выпил несколько стаканов лимонада. Когда я подошел взять последний стакан, миссис Хестон, которая, должно быть, узнала обо мне от мужа, сказала мне на ухо:

– Я желаю тебе хорошего удара, Лоуренс.

После перерыва настал наш черед играть битой. Скотт, первоклассный бэтсмен, был до перерыва постоянным боулером[67] на одной стороне питча. Теперь же, вместе с Бетьюном, он вышел, чтобы начать наш иннинг. Как я восхищался им, когда он элегантно направился к калитке и спокойно встал в центре! Он уверенно отыграл первый овер[68], набрав два очка последним мячом.

Сидя на веранде павильона вместе с другими, приветствуя этот чисто исполненный, мощный удар, я все больше надеялся, несмотря на дружественные пожелания миссис Хестон, что мне не придется входить в игру. Хотя в своей обычной манере я сделал упор на экстравагантность, дабы было на что посмотреть, теперь, когда от меня потребовались реальные действия, перспектива одинокой прогулки до калитки начала пугать меня. До сих пор, хотя я не сделал ни одного кэтча[69], я отлично смотрелся в поле. Моей репутации надежного полевого игрока ничто не угрожало. Бетьюн, стоявший прежде на мидл и лег[70], теперь встал получать оверы от Каннингема, который, сделав длинный грозный разбег, подал свой первый мяч. Быстро и ладно отскочив от питча, мяч выбил средний столбец калитки Бетьюна. Он выбыл из игры, что стало для всех полной неожиданностью.

Когда Бетьюн вернулся на скамейку[71], встреченный потупленными взглядами своих игроков, а я занес болезненный ноль в карточку со счетом – которую сохранил до сего дня, – место бэтсмена занял Колкхоун. После Скотта он был нашим самым надежным отбивальщиком, на которого можно было рассчитывать. К сожалению, его едва хватило на десять минут и девять вымученных очков. Усилия следующего бэтсмена были столь же недолгими и еще менее заметными. Он принес три очка. Для сидящих на веранде это было как ледяной душ. С каждой минутой мое возбуждение росло. Этот иннинг как начался, так и продолжался – у нас, увы, все расклеилось, пока игру не выправил Хейли, наш уикеткипер[72], который принес крутую десятку очков, прежде чем его выбил подающий Каннингем. Наконец короткую передышку дал нам Дуглас, который, отбив все подряд, заработал четырнадцать очков, включая три случайных мяча, угодивших за край поляны, – они пролетели над головой игрока, стоящего на втором слипе[73].

Когда Дуглас вылетел и переместился на поле, счет был не более девяноста двух за восемь калиток, из которых Скотт-Гамильтон принес сорок шесть очков. И теперь меня уже стало трясти, поскольку младший Скотт-Гамильтон, который был как раз передо мной в очереди отбивающих, с важным видом направился к питчу, что заставило меня позавидовать его наглости. В Гарри было много от клоуна, ему нравилось смешить, даже в ущерб самому себе. В данном случае ему это удалось. С видом крутого бэтсмена приняв боевую стойку, он принялся затем ходить туда-сюда по абсолютно чистому питчу, выметая воображаемые соринки. Поразвлекав таким образом зрителей, число которых к этому часу увеличилось, он снова встал в исходную позицию и посмотрел на боулера. Мяч был брошен медленным лег-брейком[74]. Гарри повернулся, чтобы отбить его у ноги, потерял равновесие и сел на свою калитку. Раздался взрыв смеха, к которому поневоле присоединились даже полевые игроки. Так что в такой вот атмосфере веселья мне и пришлось входить в игру. Щитки были уже на ногах. Чувствуя ужасную пустоту в животе, я сунул биту под мышку и на ватных ногах спустился по деревянным ступеням павильона к широкой зеленой арене.

На полпути к калитке ко мне подошел Скотт. Бледный от гнева и разочарования, он встретил меня отборными ругательствами:

– Не подачи, а полная срань, чистое дерьмо! Эти сраные поганцы не иначе как обделались. Просто отмахивайся своим сраным концом, а я буду набирать очки.

Эта ругань едва ли укрепила мой дух. Я так дико нервничал, подойдя к калитке, что забыл принять исходную стойку. Игра превратилась в фарс, и в интересах крикета следовало немедленно удалить меня с поля. Первый мяч скользнул по моей калитке, второй, увы, саданул меня в локоть. Это был конец овера.

Пока мы менялись местами, Хестон, который судил с моей стороны, подошел ко мне, руки в карманах длинного белого пиджака.

– Прямая бита, – сказал он тихо. – Не шарахайся от мячей.

В событиях, которые далее последовали, героем стал Скотт-Гамильтон, а я был лишь соучастником. Достаточно сказать просто и кратко, что благодаря невероятному везению я каким-то чудом простоял там более трех четвертей часа, а Скотт сделал еще тридцать один ран. Он набрал семьдесят семь, у меня было не более жалких семнадцати, но, кроме того что моя калитка осталась нетронутой, я испытал момент славы, когда, не зная, что это последний мяч в матче, я решился на резаный удар, – отскочив от биты, мяч каким-то образом проскользнул мимо игроков, а затем выскочил к границе поля. Я не понимал, что это был победный удар, пока не увидел Скотта, ожидающего меня, чтобы пойти в павильон.

В павильоне, когда мы сняли щитки, он отмахнулся от всех поздравлений.

– Вот уж не думал, что буду иметь несчастье попасть в сраную кодлу сраных-пресраных поганцев. Ты, Гарри, был самым поганистым. К счастью, – объявил он, – была одна поганка, у которой все же не было ничего поганского. – Затем он повернулся ко мне. – Пойдешь ко мне домой на чай, Кэрролл?

Приглашение ударило мне в голову, как вино. Это была финальная акколада[75], это были оказанные мне честь и доверие, на которые я и не рассчитывал. Мои спортивные достижения вознесли меня на небывалую высоту. Теперь я парил, бестелесный, избранный член элиты.

Переодевшись, мы, Скотт, Гарри и я, неспешно направились к дому, который стоял неподалеку, в уединении, за лесом. По дороге мы обсуждали матч, Гарри, как обычно, шутил, Скотт посмеивался над тем, что мистер Каннингем так оконфузился. Мне же показалось, что владелец клуба совершенно не расстроен поражением своей команды, скорее наоборот, и, если не считать его зубы, он производил приятное впечатление: когда мы уходили с поля, он дружески похлопал меня по спине и сказал: «Хорошо сыграл». Но достаточно было и того, что по каким-то своим причинам Скотт ненавидел его. Шествуя небрежной походкой, с только что обретенным правом на высокомерие, я высмеивал несчастного Каннингема, выдумывая ему комические имена, одно из которых, Кролик-зубастик, было одобрено. Скотт сказал, что это в самую точку.

Территория вокруг дома была внушительной. Мы прошли вдоль каштановой аллеи, по одну сторону которой был выгул для лошадей, а по другую – сад и огород, где работали два человека, а далее я разглядел ряд красивых теплиц. Затем последовали аллея, обсаженная кустарником, и сад камней, и наконец мы вошли в дом, деревянно-кирпичный особняк, обвитый диким виноградом, с широкой лужайкой перед ним.

Высокая и худая женщина, с седеющими волосами и выразительным взглядом, пересекала лужайку, когда мы оказались возле дома. На ней были садовые перчатки, и она несла плетеную корзину, в которой лежала целая кипа распустившихся роз.

– Мама, – сказал Скотт, – это Кэрролл. Я пригласил его на чай.

Она любезно улыбнулась, посмотрев на нас не с откровенной приязнью, которую продемонстрировала бы моя мама, а с некоторым аристократическим, слегка насмешливым сведением бровей, что, к моему стыду, теперь я предпочитал.

– Как прошел матч?

– Естественно, мы победили, – небрежно сказал Скотт.

– Узри двух героев, мама. А я не набрал очков.

– Ну, бедняжка Гарри. Ничего, вместе выпьем чая, когда я закончу с розами. – Повернувшись, чтобы уйти, она добавила: – И вы сможете все мне рассказать.

Скотт провел нас в дом, и через зал и коридор мы последовали за ним в заднюю часть дома к обитой зеленой байкой двери.

– Давайте выпьем, – сказал он, толкая дверь. – Ты не против заглянуть сюда?

Весело и раскованно я вошел за ними на кухню, большую, облицованную белой кафельной плиткой и хорошо освещенную. У окна нарядная служанка начищала серебро, а толстая кухарка, стоя спиной к нам у печи, наклонялась над духовкой.

– Мы бы хотели имбирного лимонада, Бриджи.

– Так возьмите, – сказала кухарка через плечо. – Только не берите эти блины, молодой хозяин Гарри, они для чая госпожи.

Гарри, который знал что и где, подал нам по стакану отличного имбирного напитка, а кухарка повернулась к нам и выпрямилась, показав толстое, красное, добродушное лицо с пуговицами черных глаз. Я так и застыл, поперхнувшись своим имбирным лимонадом. Я сразу узнал ее. Бриджит О’Халлорен, истовая послушница церкви Святой Марии и глава Общества Святой Терезы. Знала ли она меня? Идиотский, пустой вопрос. Разве не она сидела рядом со мной в церкви, участвовала в той же процессии, что и я, иногда даже пересекалась со мной во второй половине дня по пути в церковь, когда я выходил из школы? Если этих проклятых улик против меня было недостаточно, то ее полный удивления взгляд совершенно ясно говорил: «Что он здесь делает с молодым хозяином Скоттом и молодым хозяином Гарри, он, который не отсюда?» И теперь выражение ее лица изменилось. Я видел, что ее смущает и возмущает мое явление в обществе, до которого мне как до луны, в этом круге, где только такие старые и привилегированные слуги, как она, имеют право чувствовать себя как дома. Я нарушил и оскорбил строго установленный табель о рангах, в который она верила так же твердо, как в Святое Причастие.

Она изобразила желание пообщаться, уперев одну руку в бедро:

– У вас новый друг, молодой хозяин Скотт?

– Ни больше ни меньше, – согласился он, почти опустошив стакан.

– Это мило. Он будет с вами в Бичфилде?

– Нет, Бриджи, – вмешался Гарри. – Если тебе это интересно, у него слабая грудь и в настоящее время он не ходит в школу.

– Да ну, это интересно. И где же он получает свое образование?

– У него есть домашний учитель.

– Домашний учитель?

Не обращая внимания на Гарри, который уже пристроился к блинам, она уставилась на меня холодным пронзительным взглядом. Тем не менее ее тон был уверенным, когда, словно размышляя, она осведомилась:

– Но простите… Разве я не видела вас на Клей-стрит со школьной сумкой?

Я изобразил недоверчивую улыбку. Это были жалкие потуги.

– Конечно нет.

– Странно, – продолжала она. – Я могла бы поклясться, что это вы. Там, возле школы Святой Марии?

Я был бледен. Улыбка застыла на моих губах. Без особого успеха я попробовал боком ретироваться к двери.

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– Вы уверены, что это были не вы?

– Более чем! – разозлился я. – Какого черта мне там делать?

Глядя на меня, она помолчала, а потом медленно произнесла:

– И петух трижды пропел[76].

Гарри зашелся от смеха:

– Глупая Бриджи. Петух просто кукарекнул. Ку-ка-ре-ку!

Но Скотт-Гамильтон не улыбался, а смотрел теперь на меня с большим любопытством:

– Заткнись, Гарри. Давай на выход.

Чай в гостиной, где я надеялся сиять, купаясь в славе, был мукой. Несмотря на усилия озадаченной миссис Скотт-Гамильтон, разговор потрепыхался и умер. При первой же возможности я сказал, что должен идти.

– Неужели? – сказал Скотт, тут же встав. – Жаль, что уходишь, – сказал он с холодной вежливостью, провожая меня к входной двери.

– Мне нужно кое с кем встретиться, – сказал я.

Он поднял брови с легкой, презрительной улыбкой.

– С домашним учителем? – Это все, что он сказал напоследок.

Я вышел из дома и пошел по аллее мимо двух садовников, теплицы для персиковых деревьев и двух теннисных кортов. Больной от стыда и слепой от гнева, я не видел ничего вокруг. Сердце переполняла жгучая горечь, и я проклинал Скотта, всех этих Скоттов-Гамильтонов, Бичфилд, крикет-клуб, весь мир, а прежде всего – самого себя. Я ненавидел и презирал себя со всеразъедающим ожесточением, которое, притом что было чревато большой бедой, инстинктивно вело меня к школе Святой Марии, – так убийца поневоле возвращается на место своего преступления. Неужели последние слова Бриджит настолько меня уязвили, что вызвали в моей вероломной душе сожаление и раскаяние, каковые чувства можно было замолить только уединенным визитом в церковь? Даже если это и так, я не дошел до убежища, где мог бы покаяться. За библиотекой «Виктории», на перекрестке главной магистрали и Клей-стрит, шла игра, обычная примитивная дворовая игра в «пни банку», которую затеяла на городской трассе кучка моих школьных товарищей-оборванцев. Зрачки мои расширились. Вот, подумал я, ровня мне. Встреченный радостным одобрением, презрев свой патрицианский вид, я включился в игру – бегал, пинал, поскальзывался, падал в сточную канаву, орал и обливался по́том, наслаждаясь сознанием того, что избавляюсь от фальши и показухи, в которых погряз последние два месяца.

В самый разгар схватки я услышал пронзительный и тревожный оклик. Я поднял глаза. На меня в ужасе смотрела пожилая дама в крапчатой вуали и в боа из перьев, со связкой библиотечных книг под мышкой. Это была мисс Гэлбрейт, одна из подруг мисс Гревилль, приходившая к ней на чаепития, с кем незадолго до этого я раскланивался, – она играла на скрипке и писала красивые акварели.

– Лоуренс! Что ты здесь делаешь! С этими ужасными маленькими оборванцами!

– Играю.

– О нет, нет, только не с этими кошмарными юными хулиганами! Ты должен немедленно пойти домой.

– Не пойду.

– Идем со мной, дорогой. – Она взяла меня за руку. – Ты должен.

– Нет! – вырвавшись, выкрикнул я. – Я не пойду. Это мои друзья. А вы можете идти к черту!

Игра продолжалась до заката. Я не сдавался, пока не почувствовал себя полностью очищенным. Затем, представив себе, что с началом школьных занятий на следующей неделе можно будет играть хоть каждый день, я отправился домой, в порванных на колене фланелевых штанах, усталый, грязный и грустный, но на данный момент – успокоившийся.

Глава восемнадцатая

О, тоска той наступившей зимы, когда я, под вечно плачущим небом, ходил с опущенной головой, тенью самого себя, в школу Святой Марии и из нее, выбирая какие-то окольные пути, сторонясь всего, что касалось Бичфилда, точно так же как мои предки-крестьяне шарахались от голодающего, охваченного тифом города Бэндон. К сожалению, альтернативный маршрут преподносил мне иногда болезненное напоминание о моем падении, когда на повороте дороги я неожиданно сталкивался с процессией младшеклассниц из школы Святой Анны – с этой колышущейся цепочкой идущих парами девочек в нарядной зеленой униформе, аристократически надменных, да, до дерзости надменных, кому я должен был уступить тротуар, смиренно сделав шаг в сточную канаву. Когда я стоял там, отверженный и ничтожный, одну из них я все же провожал взглядом – очаровательную маленькую блондинку с парой длинных золотых косичек, которые качались в такт ее бойким шагам. Именно она своим обаянием подтверждала мой статус изгоя. Я даже случайно узнал ее имя. Когда она промелькнула мимо, заранее задрав свой носик и глядя только лишь прямо перед собой, ее напарница обронила своим высоким, с ардфиллановской метой голоском: «Послушай, Ада, это ужасно мило!» Далее я продолжил свой путь, а Ада стала пробным камнем недостижимого мною, символом моих страданий, главной героиней моих фантазий, которые я создавал не только днем, но (еще чаще) ночью, в постели, прежде чем заснуть. Ада, дорогая Ада, в компании с Хестоном и Джорджем Ганном восторженно смотрела, как я шел с битой за сотней очков на главный турнир года. Мой комплекс Ады в разных его комбинациях и вариантах приводил меня в состояние восторга – я тонул в сверкании ее восхищенных взглядов. Как часто она наклонялась ко мне и восклицала: «О, послушай, Лори, это ужасно мило!» И в каких высотах я парил благодаря ее ежедневным письмам!

Дорогой Лори,

как мне отблагодарить Вас за изысканные орхидеи? И как замечательно, что благодаря Вашей дружбе с леди Мейкл она позволяет вам собирать их в ее огромном и прекрасном зимнем саду. Я буду хранить их как постоянное напоминание о Вашем внимании ко мне.

Пожалуйста, не думайте, что я не заметила Вас, когда на днях проходила мимо. Мне просто пришлось притвориться.

Давно ли Вы были на болотах в последний раз? Было бы славно, если бы мы однажды встретились там. Но конечно, у нас тут, в Святой Анне, большие строгости. Вот почему так мило писать Вам.

Искренне Ваша,

Ада

Я писал эти письма, сделав домашние задания, и бросал их в почтовый ящик, чтобы на следующее утро перед школой вынуть. По дороге на Клей-стрит я читал их с блаженной улыбкой на губах, которая, увы, постепенно исчезала, когда холодная реальность растворяла сон, порожденный не какими-то там чарами Ады, а лишь жаждой поклоняться ей.

К счастью, через несколько недель Ада мне наскучила. Возможно, она устала от меня, поскольку ее письма раз от разу становились все прохладней, а затем и вовсе прекратились. Но, по правде сказать, ее заменило более скромное существо, пожалуй, более достойное моей привязанности. Я влюбился в Amoeba proteus[77].

Случайно открыв учебник для начальной школы по зоологии под названием «Жизнь пруда», из библиотеки мисс Гревилль, я, с ленцой поначалу, наткнулся на протозоа – Простейшие, одноклеточные животные организмы. Но эта встреча, которая, к моему спасению, вскоре стала страстью, вытеснила мои ботанические исследования прошлого года, убедив меня, что я должен стать ученым.

По весне я стал возвращаться из своих болотных экспедиций не с образцами растений в контейнере, а с заполненными водной взвесью банками, где кишела увлекательная жизнь, и, когда мой глаз приник к окуляру цейсовского микроскопа мисс Гревилль, мне открылся новый, неизвестный мир. Этот мир был населен удивительными микроскопическими существами, чья сложная деятельность, от глотания диатомовых водорослей и образования пищевых вакуолей до раздвоения хромосом и разделения ядра в заключительном акте клеточного деления, наполняла меня трепетом, который только усилился, когда, после знакомства с этими простейшими одноклеточными существами, я увидел более редких и более диких обитателей подводных джунглей: одинокую колонию вольвокса, юркую коловратку, изящную раковинную корненожку. И какая была радость, когда одним мартовским вечером великолепная инфузория, взмахивая всеми своими ресничками, величественно проплыла в поле моего зрения сквозь зеленые водоросли.

Это увлечение по-настоящему поддерживало меня в период апатии и неопределенности, когда я чувствовал, что я нигде. Я понимал, что Святая Мария больше не сможет меня удержать и что скоро я из нее уйду. Тем не менее я не осмеливался спросить маму о своем ближайшем будущем. Задавать подобные вопросы не позволяло замкнутое выражение на ее лице – мне не хотелось гадать, что оно означает, но инстинктивно я читал в нем предзнаменование того, что всем моим надеждам не суждено сбыться.

Поначалу, благодаря сочувствию к ней и уважению к памяти отца, маме удалось наладить дела в агентстве. Но постепенно начался спад, конкуренция усилилась, и все чаще и чаще мама возвращалась домой со все меньшим числом заказов и с застывшим озабоченным взглядом, означавшим, что мы должны жить экономнее, – это развеивало блаженную атмосферу безопасности, в которой я пребывал до сих пор.

Месяцы шли, и становилось все более очевидным, что нам страшно не хватает денег. Особенно это стало заметно по нашему рациону, поскольку, хотя худшее было еще впереди, мама теперь отдавала предпочтение самым дешевым продуктам, таким как печеные бобы, вареная треска и запеканка из мяса с картофелем, что было воспринято мною не без примеси горечи, притом что те основательные ланчи, которыми мисс Гревилль потчевала мой избалованный желудок, практически прекратились.

И в самом деле, среди наших проблем была еще и эта, то есть некая загадочная тайна моей благодетельницы, оставшаяся тогда вне моего разумения. Мисс Гревилль, занятая новыми непредвиденными делами, теперь редко бывала дома во время ланча. Когда я возвращался из школы в полуденный перерыв, вопреки всему надеясь быть приглашенным к столу, в зале меня с мрачной улыбкой, от которой падало сердце, встречала Кэмпбелл, заявляя: «Ланч сегодня не подается, молодой хозяин Кэрролл». Она придавала слову «хозяин» неуловимо язвительную интонацию, чем глубоко ранила меня, – чувство моей отверженности только росло, когда, втягивая расширенными ноздрями идущие с кухни вкусные запахи собственного ланча Кэмпбелл, я медленно поднимался наверх, где на столике находил записку, оставленную мамой: «Дорогой, суп в горшке на плите, чтобы ты его разогрел. И немного холодного рисового пудинга в шкафу».

Что, спрашивал я себя неоднократно, происходит с мисс Гревилль? По отношению ко мне и маме она была еще более приветливой, оживленной и благожелательной, чем когда-либо. И все же маме казалось, что за этой расточительностью добрых чувств кроется что-то гнетущее. Сначала маме было приятно получать приглашения на эти маленькие чайные вечеринки и даже поиграть и попеть там. Но теперь, возвращаясь из Уинтона, усталая и подавленная, она явно не была настроена на подобное веселье, и только однажды в предыдущие шесть месяцев, когда мисс Гревилль развлекала своих подруг из школы Святой Анны вечерним музицированием, мама с неохотой приняла в этом участие, да и то потому, что чувствовала себя обязанной исполнить что-то или, по крайней мере, поаккомпанировать виолончели мисс Гревилль. После этого она вернулась в депрессии, явно не желая подобным образом общаться в дальнейшем. Трудно было избежать вывода о том, что чем настойчивее мисс Гревилль предлагала тесные дружеские отношения, тем упорнее моя мама избегала их, но не открыто, а скорее осторожно, как бы стремясь умерить эти поползновения. Я особенно отмечал эту сдержанность в маминой манере по воскресеньям, когда мисс Гревилль, одетая для церковной службы в роскошный кремовый, с высокой талией костюм и огромную пеструю шляпу поверх шиньона, с зонтиком в руках, затянутых в белые перчатки, источая слабый запах пармских фиалок, поднималась к нам за одобрением своего вида.

– Это мне подходит? Как я вам, Грейс? На меня обратят внимание?

Оглядев эту пышную, нарядную стать, мама сдержанно отвечала:

– Да, на вас, конечно, обратят внимание.

– И я так считаю. – Мисс Гревилль самоуверенно улыбалась. – А почему бы и нет, дорогая Грейс?

Конечно, мисс Гревилль всегда была усердной прихожанкой, а ее склонность к необычным нарядам не была для меня секретом, но в этих тщательно продуманных воскресных туалетах наверняка крылось какое-то значение, которое до сих пор ускользало от меня. Тем не менее я, в отличие от мамы, приветствовал непонятные пристрастия мисс Гревилль, независимо от того, в какой форме они проявлялись. Мало того что я действительно восхищался ею – «равнялся на нее», вот, пожалуй, самое подходящее выражение на сей счет, – я слишком хорошо знал, что она сделала для меня. И я смел надеяться, что она сделает еще больше. Действительно, ее интерес ко мне казался теперь единственным шансом обрести то, чего я больше всего желал.

Я держал эту мысль в голове, когда в один из мартовских дней, как это иногда случалось, мне посчастливилось узнать, что мисс Гревилль у себя дома. И подавался ланч. Радуясь тому, что мне не нужно на сей раз довольствоваться холодным рисовым пудингом, я умылся и тщательнейшим образом причесался, прежде чем войти в столовую. Мисс Гревилль приветствовала меня яркой одобрительной улыбкой. Если в нашей части дома царила печаль, то здесь, конечно, все было с точностью до наоборот. Мисс Гревилль в эти минувшие, ужасные для нас месяцы была постоянно в приподнятом настроении.

– Отлично выглядишь, Кэрролл, – одобрительно заметила она, когда я пододвинул для нее стул. – И правда отлично. Совсем другой человек по сравнению с тем захудалым мальцом, разбившим окно… Сколько лет прошло?

– Четыре года, мисс Гревилль.

Я не помню, о чем зашел у нас разговор после такого многообещающего начала. Не сомневаюсь, что он был интересным, так как эта замечательная женщина обладала необычайным даром затрагивать самые неожиданные темы и даже научила меня отвечать самым благовоспитанным образом и, разумеется, с толком. В тот день, однако, я поначалу был слишком занят прекрасно зажаренной говядиной, чтобы слышать все, что говорила мисс Гревилль. Однако разговор в конце ланча моя память сохранила полностью, вплоть до каждого слова. По своей давней привычке мисс Гревилль подошла с чашкой кофе к окну и, задержавшись там дольше обычного, вернулась к столу с очевидным намерением продолжить разговор.

– Ты исключительно благоразумен, Кэрролл… – начала она, глядя на меня пристально, но дружелюбно.

– Разве, мисс Гревилль?

– …и, благодаря мне, хорошо воспитан. Как часто в минуты нашей откровенности ты видел, как я подходила к окну, но ни разу не спросил меня почему.

– Это было бы невежливо с моей стороны, – подыгрывая ей, пробормотал я, как обученный сморчок. Ради жареной говядины, на вторую порцию которой уже косил глазом, я был готов трижды быть сморчком.

– Но ведь тебе было любопытно? – нажала она, не желая уходить от этой темы. – Признай, что ты на это реагировал.

Не зная, какой ответ будет в моих интересах – да или нет, я в конце концов склонил голову и, руководствуясь здравым смыслом, сказал:

– Мне было любопытно, мисс Гревилль.

– Но ты не догадался?

– Я подумал, что вы ждали друга, который каждый день проходил здесь.

– Молодец, Кэрролл!

Казалось, ей так понравилось мое умозаключение, что вечная потребность покрасоваться побудила меня продолжать:

– И кто бы это ни был, он, естественно, видит вас в окне.

Она улыбнулась:

– Но все это не имело бы смысла, если бы не обмен взглядами. Человеческие глаза, Кэрролл, как средство общения более выразительны, чем язык. К тому же более проницательны и правдивы. Язык может лгать, глаза – никогда. Еще говядины?

– Пожалуйста, мисс Гревилль.

Пока я был занят еще одним сочным куском мяса, она продолжала рассеянно играть со своим длинным, из бусин слоновой кости ожерельем, а на ее губах время от времени появлялась странная сдержанная улыбка.

– Ты, конечно, знаешь мистера Лесли, нашего викария в церкви Святого Иуды.

– Конечно, мисс Гревилль. Я часто вижу его на улице. Помните, он еще остановился и говорил с нами в тот первый день, когда вы вернулись с Глен-Фруина? В тот день, когда мы нашли morio.

– Конечно. Тебе он понравился?

– Он мне показался ужасно приятным молодым человеком.

– Нет, Кэрролл, «приятный» – не то слово. Оно такое жалкое. Очаровательный, если угодно, умный, отзывчивый, красивый. И не такой уж молодой. Он придет на чай в следующую субботу. Я хочу, чтобы твоя мама познакомилась с ним.

Наступила многозначительная тишина. Когда я закончил скатывать салфетку, надеясь продеть ее в серебряное кольцо для возможного использования в будущем, моя наставница благосклонно посмотрела на меня:

– Сколько тебе лет, Кэрролл?

– Тринадцать, мисс Гревилль.

– Как я уже говорила, ты стал другим. Фигурально выражаясь, я считаю тебя своим собственным творением. И я хочу, чтобы ты это понял. Независимо от того, какие перемены могут произойти в ближайшем будущем, я хочу что-то сделать для тебя.

Внезапно я почувствовал, как у меня заколотилось сердце. Правильно ли я истолковал ее слова или просто дал увлечь себя своими ожиданиями? Конечно, вопрос о том, сколько мне лет, был задан неспроста. Она часто говорила, что четырнадцать лет – это подходящий возраст для… Я не осмелился спросить, но моя мечта заставила меня выдавить:

– Может, отправить меня в приличную школу, мисс Гревилль?

Она сделала энергичный жест молчаливого согласия.

– Ну а что еще, Кэрролл? Очень хорошая школа… – Затем, заметив идиотский блеск в моих глазах, быстро добавила: – Нет, не здесь, Кэрролл. Боюсь, в здешнем заведении тебе будет не очень-то комфортно. Ты должен пойти в школу соответственно своей конфессии.

– Может быть… Роклифф… Мисс Гревилль?

– Зачем нам посылать тебя в Ирландию? Если ты настаиваешь на иезуитах, тебе больше подойдет Йоркшир в Амплхерсте, это по-своему очень даже неплохое учреждение.

Амплхерст! Там, без сомнения, была лучшая католическая государственная школа. Ошеломленный, я смотрел на нее сияющими глазами.

В тот день я так и не смог прийти в себя, не смог вернуться размечтавшейся душой в темницу зловонного класса на Клей-стрит. Я просто прогулял уроки – надел старые шорты и майку для долгой пробежки под дождем. Я любил бегать и считал, не без некоторых оснований, что умею бегать быстро. Эти долгие кроссы по пересеченной местности, на которые меня подвигла мисс Гревилль, как и утренние обливания холодной водой, которые, преодолевая дрожь, я терпел, означали не только лишь мою преданность наставнице, но и ее авторитет – она навязала мне режим, вполне чуждый моей природе, но соблюдая который я теперь получал удовольствие. Пробегая мокрыми окольными дорожками, прыгая через лужи, как будто каждая из них была Бичерс-Бруком[78], я тщетно надеялся наткнуться на Скотт-Гамильтона, дабы в миг встречи дать ему понять, какие блестящие перемены грядут в моей судьбе.

Когда я вернулся, мама была раздражена. Она пораньше вернулась на поезде и готовила на плите ужин.

– Ой, мама, опять бобы! – запротестовал я.

Она холодно посмотрела на меня:

– Где ты пропадал? И промок насквозь.

– Не сердись, – сказал я ей великодушно. – Я сейчас переоденусь. И потом, дорогая мама, у меня для тебя интересные новости.

Несколько минут спустя, когда мы сидели в нише за нашим узким столом, я с жаром пересказал свой разговор с мисс Гревилль. Мама, глядя перед собой и время от времени делая глоток чая из чашки, молча выслушала меня. Но когда я наконец, как своего рода постскриптум, передал ей приглашение мисс Гревилль на субботу, она тревожно воскликнула:

– И там будет мистер Лесли?

– Конечно. Почему ты так удивлена? Разве ты не знаешь, что мисс Гревилль и он – большие друзья? И каждый день в час ланча они улыбаются друг другу в окно.

Мама хотела что-то сказать, но сдержалась и промолчала. Однако выражение ее лица оставалось довольно странным. И это, и то, как она восприняла мое известие, обидело меня. Я не предложил вымыть посуду и вместо этого отправился в свою комнату.

Что могло быть не так между мисс Гревилль и мистером Лесли? Было до боли очевидно, что мама расстроена идеей этого приглашения и не хочет его принимать. Естественно, для меня не были секретом странности мисс Гревилль. Они, особенно на ранних этапах наших отношений, очаровали меня. Ее необычная личность и пугала, и будоражила, так что я стал считать ее блестящим эксцентриком и по этой причине был готов принять ее неординарное поведение. Но в приглашении приходского священника на чай не было ничего необычного. Тогда в чем проблема? Я бы совсем не удивился, если бы она вместо уважаемого господина Лесли пригласила кого-нибудь вроде Буффало Билла[79] или Гарри Лаудера[80], а тут и так было понятно, хотя я притворялся несведущим, что священник ей дорог.

Тем не менее, когда с утра в субботу у меня по спине побежали мурашки смутного беспокойства, мне захотелось быть подальше от дома. День был прекрасный – как раз чтобы совершить еще одну пробежку, сказал я себе, тем более что предстояли организованные какой-то газетой соревнования по бегу к Стеар-Хэд среди спортсменов-любителей. Эти участники кросса, представленные молодыми клерками, подмастерьями, помощниками продавцов и прочим мелким людом, теперь больше подходили мне на роль друзей, а прошлой осенью я должным образом зарекомендовал себя среди них, выиграв юношеский кросс с препятствиями в возрастной категории до четырнадцати лет. Запасшись маминым омлетом на тосте, я, в шортах и майке, выскользнул из дому. Я опоздал. Забег начался на опушке Дарви-Вудс, и вот я уже бежал среди сосен, следуя по проложенной для кросса тропинке. Вскоре меня возбудила мысль, что ведь мне по силам, несмотря на поздний старт, поравняться с убежавшими. Меня распирало от гордости, когда я догнал некоторых отставших клубных бегунов и, с поднятым подбородком и прижатыми локтями, не обращая внимания на колотье в боку, оставил их телепаться позади. Тем не менее мои скоростные качества сослужили мне на сей раз плохую службу. Когда, заляпанный грязью, я все той же рысью влетел перед сумерками на террасу Принца Альберта, то увидел, что не рассчитал время. Дверь под номером семь была открыта, и из нее как раз выходили мисс Гревилль и моя мама с мистером Лесли. Со своим ровным пробором, посередке разделяющим волосы, и сдержанными манерами он был красивым мужчиной и выглядел скорее как актер. Но мне показалось, что он раскраснелся и явно чувствовал себя не в своей тарелке, когда торопливо пожал руки и чуть не споткнулся, спускаясь с крыльца. Вопреки обычаю, на сей раз он не узнал меня. Возможно, просто не заметил. Трудно себе представить еще кого-то, кто так торопился бы уйти, как этот викарий церкви Святого Иуды.

Я вошел в дом. Мама и мисс Гревилль были в зале, и я поспешно проскользнул мимо, так как ситуация, похоже, вышла из-под контроля – мама что-то тихо возражала, ее слов я не расслышал, на что мисс Гревилль громко ответила с радостным оживлением:

– Не важно, что было сказано, дорогая Грейс. Разве ты не видела, как он смотрел на меня?

Мама долго не поднималась наверх. Наконец она вернулась, устало опустилась на стул и прижала руку ко лбу. До этого меня обдавало жаром, а теперь начало трясти от холода.

– Мама, что случилось?

Она медленно подняла голову и посмотрела на меня:

– Это никогда для нас не закончится, Лори. Никогда, никогда. Мисс Гревилль сходит с ума.

Глава девятнадцатая

Какими же странными были следующие месяцы – для меня настолько нереальными, что из-за них я пребывал в неизбывном изумлении, а для моей мамы – настолько полными постоянно растущей тревоги, степень которой я осознал значительно позже, что ее нервная система оказалась вконец расшатанной, и мама вздрагивала и бледнела от любого необычного звука, раздававшегося из основной части дома. Даже сейчас я едва могу представить себе в полной мере ту заслуживающую сострадания распавшуюся личность, которую я всегда считал высокообразованной и превосходящей прочие, тем более что все это превратилось в фарс на тему страстной влюбленности старой девы в молодого священнослужителя, – чем не сюжет для постановки на сцене мюзик-холла, где раздается вульгарный смех, вызванный дешевым красноносым комиком в мешковатых штанах. Но нам было не до смеха – это была реальность, в которой мы жили и мучились. Невозможно было поверить в то, что именно мисс Гревилль окажется центральной фигурой, жертвой такого спектакля.

Тем не менее, хотя, конечно, я не мог этого знать, состояние мисс Гревилль было хорошо известно в психиатрии и не считалось редкостью у женщин ее возраста и положения, имеющих легкие признаки паранойи. В инволюционный период у таких субъектов поток либидинозных импульсов, прежде подавленных, или сублимированных, или контролируемых другими механизмами защиты, высвобождается на фоне гормонального дисбаланса, что сопровождается бредовыми идеями, часто направленными на любимого врача или священнослужителя. Такие женщины пребывают в абсолютной уверенности, что они любимы и помолвлены, причем они с несокрушимой последовательностью доказывают то, чего на самом деле нет и в помине.

Для меня это было самым удручающим в характеристике мисс Гревилль – рациональное с виду поведение, в которое выливалась ее бредовая идея. Ее подготовка к браку была искренней и хорошо продуманной. Она обновила свой гардероб, но отнюдь не роскошными, а весьма строгими нарядами, которые, как она сообщила моей маме, соответствовали церковному статусу ее будущего мужа. Озвученные ею планы по ремонту дома викария были лучше некуда, а ткани, купленные для новых штор, были сдержанных тонов и свидетельствовали о хорошем вкусе. Ее активность не знала границ, казалось, что мисс Гревилль в постоянном движении, то по направлению в город, то обратно, а когда она находила время присесть, то принималась шить или с похвальным усердием начинала вырезать и примерять выкройки.

Крайне озадачивало то, как она отметала все попытки разубедить ее. Сначала моя мама вела себя в этом отношении довольно робко, тактично и осторожно, но, поскольку время шло, а все ее усилия терпели неудачу, она перешла на самый решительный тон и стала использовать аргументы, которые невозможно было отвергнуть. Мисс Гревилль отвергла их. Со спокойной и уверенной улыбкой она слушала маму, забавляясь ее горячностью, а затем, покачав головой, отмахивалась от самой неопровержимой логики:

– Вы не понимаете, Грейс. На все есть свои причины. Я знаю.

Все доводы разума разбивались об эти два последних слова, об эту абсолютную убежденность мисс Гревилль в некоем своем подспудном знании. Мать была на грани отчаяния. К кому она могла обратиться за советом? Те приятельницы из школы Святой Анны, знакомые с прежними пунктиками мисс Гревилль, были не склонны всерьез относиться к маме и отвечали, вопреки всему, что это новое затмение ума пройдет. В любом случае было очевидно, что у них не было никакого желания ввязываться в эту историю. От Кэмпбелл, с которой мама пыталась посоветоваться, было мало толку. Этой глуховатой молчаливой женщине с самого начала не понравилось наше присутствие в доме. Она считала себя главной у своей работодательницы и не желала давать адрес брата мисс Гревилль в Кении, когда мама предложила написать ему. Трудности любого шага в этом направлении казались непреодолимыми, поскольку первая же попытка вмешаться с нашей стороны, несомненно, вызвала бы скандал в городе. Оставалось только ждать. Так и началось это полное дурных предчувствий ожидание, когда время от времени мама, не выдержав, восклицала:

– Когда же это кончится!

Должен признаться, что эта странная ситуация, якобы чреватая в дальнейшем ужасами, вызывала у меня болезненное волнение, которое только усиливалось из-за перемен, касавшихся личности и внешности мисс Гревилль. Ее беспрецедентные по откровенности фразы поражали и смущали меня. Ее бюст и бедра стали полнее, и она завела манеру по-новому стоять, раздвинув ноги и старательно подавая низ живота вперед. Однако впечатление от этих трансформаций меркло под неустанным натиском самой удручающей мысли. Если мисс Гревилль не вернется в свое нормальное состояние, если с ней все будет хуже и хуже, то как она выполнит обещание отправить меня на учебу? И какой тогда смысл в моих головокружительных устремлениях? Они никогда не будут реализованы. Никогда. Мое сердце погружалось в мрачную неизвестность. Я лишался будущего.

Так что можно представить себе, с какой с тревогой я наблюдал за мисс Гревилль, когда мы оставались вдвоем. Такое случалось все реже, поскольку по вечерам мама не отпускала меня от себя. Однако и без общения с мисс Гревилль я продолжал надеяться и опасаться, и мое настроение скакало то вверх, то вниз, как стрелка барометра. В основном я был оптимистом. Это долго не протянется, говорил я себе, это должно пройти. Ничего плохого не случится. И если мы сможем продержаться еще полгода, все будет хорошо. Увы, я обманывал себя. В действие уже пришли другие факторы и обстоятельства, о которых я даже не подозревал. Все мои мысли и чаяния были сосредоточены на мисс Гревилль. Я совершенно забыл о мистере Лесли.

Был мокрый субботний день, и мама читала «Ардхиллан геральд», которая всегда появлялась на выходные. Внезапно я услышал, как она испуганно воскликнула:

– Боже милосердный!

Она изменилась в лице, но не отложила «Геральд», а чуть ли не в отчаянии продолжала читать. Затем газета выскользнула у нее из рук, и мама откинулась на спинку кресла, обратив на меня невидящий взгляд. Это могло означать только одно – катастрофу. У меня по затылку уже бежали мурашки, когда я задал этот слишком привычный вопрос:

– Что случилось, мама?

Она не ответила, видимо не найдя меня в поле своего зрения. Ее губы, насколько я понимал, шевелились не в молитве – это она молча разговаривала сама с собой. Я уже собирался более настойчиво повторить свой вопрос, когда, словно пробившись через звуковой барьер, прозвучали слова, невольно вырвавшиеся у нее:

– Она обязательно прочтет об этом… или услышит.

– Мама… – Я был вынужден взять ее за руку. – Что произошло?

Она заставила себя осознать, что я рядом, прежде чем ответила:

– Мистер Лесли женится. – Она сделала паузу. – Пятнадцатого числа следующего месяца.

И, как бы не в силах продолжать, она протянула мне газету. В разделе объявлений был абзац, озаглавленный: «Популярный викарий женится». И ниже более мелким шрифтом набрано: «Господин Х. А. Лесли и мисс Джорджина Дуглас объявляют о своем бракосочетании». Продолжая читать, я тут же обнаружил, что мисс Джорджина была не кем иным, как сестрой боулера, моего бывшего знакомого по крикету, обладавшего крученым броском, чьи разговоры о паровой двухтрубной яхте были явным свидетельством богатства его родителей. Я поспешно пробежал глазами остальную часть абзаца: «давняя привязанность… внезапное решение со стороны счастливой пары… которое приветствовали их многочисленные друзья и доброжелатели».

– Но это замечательно! – воскликнул я. – Это все решает.

Мать молча посмотрела на меня.

– Разве не понятно, мама? Когда мисс Гревилль увидит, что он женится на другой, до нее дойдет, что он не может жениться на ней.

– И от этого ей, бедной, станет гораздо легче. – Бледная, грустная мамина улыбка обескуражила меня.

– Ты имеешь в виду, что легче не станет…

– Я ничего не имею в виду, – твердо сказала мама, явно желая прекратить разговор. – Но я не хочу, чтобы ты спускался к ней. Пока ситуация не прояснится.

Весь тот вечер мы с мамой старались вести себя как можно тише. В доме тоже было тихо. Наутро мы вышли к десятичасовой мессе. Иногда по воскресеньям мы получали приглашение от мисс Гревилль пообедать вместе с ней. Сегодня, когда мы вернулись из церкви, приглашения не последовало и мисс Гревилль не отправилась в церковь Святого Иуды.

В доме было по-прежнему тихо. Я забыл, что сготовила мама на ланч, потому что на сей раз абсолютно не заметил, что я ем. После этого мама прилегла на час, я сел за свои домашние задания на выходные. В четыре часа я заварил чай. Мы настолько подпали под чары этой неизбывной тишины, что разговаривали чуть ли не шепотом. Я сложил чайную посуду в раковину и все вымыл и вытер, поглядывая на маму. Я видел, что она на грани срыва. Она продолжала тихо, в домашних тапочках, ходить туда-сюда по маленькому коридору, склонив голову набок и все время прислушиваясь.

Затем стемнело, и снова начался дождь. Вдруг, когда я собирался зажечь газовую лампу, в дверь постучали.

Было видно, как мама испугалась. Я, посмотрев на нее, с тревогой спросил:

– Я открою?

Она покачала головой, подошла к двери и сама открыла ее.

Там, в зловещих сумерках, как привидение стояла Кэмпбелл – худая, черная, угловатая. Она выглядела столь же замкнутой и безучастной, как всегда. Ее руки были сложены поверх накрахмаленного фартука.

– Мадам хотела бы вас видеть, – сказала она официально.

– Да, – медленно сказала мама. – Я приду.

– Мадам хочет видеть вас обоих, – сказала Кэмпбелл в той же манере.

Наступила пауза.

– Не уверена, что… – начала мама, поворачиваясь ко мне.

– Все в порядке, мама, – не дал я ей договорить. – Я пойду с тобой.

Ничего героического в моем заявлении не было. Сердце колотилось, в коленях была слабость, но я не хотел быть исключенным из происходящего. Мне и в самом деле казалось, что мисс Гревилль, столкнувшись с такой критической ситуацией, вполне может принять какое-то важное решение относительно моего будущего.

Мама колебалась. Я чувствовал, что ей хотелось задать вопрос Кэмпбелл, чтобы получить хоть какую-то информацию о нынешнем положении дел. Но Кэмпбелл была не из тех, у кого можно спрашивать. Она уже повернула назад. Мы последовали за ней. Возле спальни мисс Гревилль она приостановилась и, всегда корректная, открыла нам дверь.

Мы оказались в большой комнате с двойным окном, выходящим на улицу, но набивные шелковые шторы на нем были задернуты, и горели газовые лампы. Я никогда раньше не был в этой комнате и с любопытством изучил бы обстановку, если бы мое внимание не было сразу приковано к мисс Гревилль. Она сидела за длинным диванным столиком, неодетая, но в халате с бахромой, и писала так усердно, что, когда мы вошли, даже не подняла глаза. Четыре письма, по-видимому, были уже написаны – инстинктивно я посчитал лежащие на столе конверты с приклеенными марками, – и теперь мисс Гревилль занималась пятым. Она казалась спокойной и прекрасно владеющей собой, и, хотя ее волосы были в некотором беспорядке, ее нормальный внешний вид подействовал на меня ободряюще.

– Вот! – воскликнула она наконец, положив ручку. – Простите, что заставила вас ждать.

Она сложила письмо и засунула в конверт, который запечатала, а затем написала на нем адрес и приклеила марку. Собрав все письма, она сделала из них аккуратную стопку и села – спина прямая, взгляд целеустремленный.

– Итак, Грейс, – мягко заметила она, – полагаю, вы видели абзац в «Геральд».

Не было никакого смысла это отрицать, и мама кивнула. Я чувствовал, как она успокаивается, видя столь разумное поведение мисс Гревилль. Никаких признаков безумия, истерики или бреда.

– Сначала я подумала, что должна его игнорировать, – продолжала мисс Гревилль, – поскольку это в лучшем случае просто чья-то жалкая провокация. Но, рассмотрев вопрос более подробно, я решила, что нужно действовать.

Мама снова напряглась.

– Вы же понимаете, конечно, что он, бедный человек, тут ни при чем. Вся эта скандальная история – лишь дешевая интрижка, затеянная этой женщиной при попустительстве редактора «Геральд» и, по всей вероятности, мэра города.

Отклонив попытки мамы возразить, она продолжила с пущей серьезностью:

– Итак, я написала эти письма… которые, с твоей доброй помощью, Кэрролл, надо отправить. – Она протянула пачку, и я машинально взял их. – Одно из них – мистеру Лесли, другое – его епископу, третье – редактору «Геральд», а четвертое – секретарю муниципалитета. Последнее письмо – этой женщине. – Она сделала паузу и многозначительно посмотрела на свой туалетный столик. Я почувствовал, что маме страшно. – Рапиры уже готовы, и наконечники сняты. Да, Грейс, я вызвала ее на дуэль.

– О нет! – воскликнула мама. – Вы просто не должны этого делать.

– Даже если не должна, я это сделаю. – Мисс Гревилль улыбнулась, и по ее абсолютно пустой и бессмысленной улыбке было понятно, что эта женщина сошла с ума, понятно даже до того, как мисс Гревилль добавила: – Естественно, дорогая Грейс, я надеюсь, что вы будете моим секундантом.

Не помню, как мы вышли из этой комнаты. Только мама сразу же спустилась прямо к телефону и позвонила доктору Ивену. Он появился через полчаса. К тому времени, совершенно опустошенный, ощущая самого себя идиотом, я забился в свою нору в кухонной нише. Там я оставался во время посещения врача и выполз, лишь услышав, что он уходит. Перегнувшись через перила лестницы, ведущей в холл внизу, я услышал, как он сказал маме:

– Нужно засвидетельствовать ее психическое расстройство и немедленно отправить в клинику.

Глава двадцатая

Три месяца спустя, сидя напротив мамы в поезде на Уинтон, я исподтишка смотрел на нее, пытаясь прочесть выражение ее лица. То, что я увидел, заставило меня уйти в себя. Я почувствовал, что нас ждут тяжелые времена. Не раз в надежде обнаружить тайны, скрывавшиеся за линией ее бровей, я прилагал все усилия, чтобы вовлечь ее в разговор, и теперь я снова попытался это сделать, используя в качестве повода визит в психиатрическую лечебницу Каслтона как пробный шар.

– Как ты думаешь, мисс Гревилль станет лучше?

– Надеюсь, дорогой. Скоро мы это узнаем, – ответила она и снова погрузилась в молчание.

Ничего не добившись своим вопросом, я отвернулся и стал смотреть в окно, но вместо проплывающих мимо судоверфей на реке видел лишь череду событий, которые привели нас к катастрофе.

Вскоре после того, как мисс Гревилль оказалась в лечебнице, приехал ее брат – высокий, поджарый и загорелый, с командными манерами и чрезвычайно правильный на вид. Он сразу взял все на себя и, посетив сестру и переговорив с ее лечащими врачами, прекратил аренду мезонета и велел перевезти всю мебель на склад. С мамой он был поначалу вежлив, потом холодно вежлив и, наконец, стал просто холоден. Ему наушничала Кэмпбелл, он доверял ей, старой служанке семьи, а Кэмпбелл нас никогда не любила. Мы оказались там исключительно по приглашению мисс Гревилль, и мама, даже когда мы едва сводили концы с концами, не забывала об арендной плате, и все же нас ему представили как непрошеных гостей. И вот три недели назад от адвоката пришло письмо, содержавшее односложное требование в течение месяца освободить квартиру.

По правде сказать, без мисс Гревилль и при нынешнем запустении нас больше ничто не держало в доме номер семь. Но по мере того как данный нам месячный срок подходил к концу, неопределенность нашего будущего возрастала. Мама была по-прежнему замкнутой, что тревожило меня, но при этом неестественно активной, и не в своем агентстве, где ее бизнес, похоже, сошел на нет, но в своих внезапных отъездах в неизвестные места. Никогда еще я не видел, чтобы она писала столько писем: дяде Саймону в Испанию, своему брату Стивену, который теперь получил должность на гражданской службе в Лондоне, дяде Лео в Уинтон и другим людям, о которых я никогда не слышал, из таких отдаленных мест, как Ливерпуль, Ноттингем и Кардифф.

Внезапно пейзаж сменился темнотой за окном, поезд загрохотал в невысоком тоннеле, и это означало, что мы подъезжаем к Центральному вокзалу. Спустя несколько минут мы покинули задымленную платформу и погрузились в самые глубины города, на Юнион-стрит, где ходил желтый трамвай.

До Каслтона путь был долгим и медленным – в те времена, хотя трамваи курсировали повсюду, скорость их была невелика. Но день был солнечный, и когда мы выехали из однообразного центра Уинтона, миновали хаотично застроенный пригород и трамвай покатил по открытой и радующей глаз сельской местности, я при виде преобладающего зеленого цвета вокруг повеселел. Каслтон, еще не тронутый новыми веяниями, был довольно маленькой деревней. Кондуктор выпустил нас из трамвая, и мы остановились возле входа в лечебницу, точнее, у огромных, богато декорированных ворот, с будками по обе стороны и высокой каменной оградой. Я испытал странное чувство – смесь надежды и страха, – когда дернул кованую железную ручку большого звонкого колокольчика.

У мамы был пропуск, который она показала сторожу. Тщательно изучив его, сторож подошел к настенной телефонной трубке, висящей на стене, крутанул рычажок и заговорил.

– Сюда очень трудно войти, мама, – прошептал я.

– Еще сложнее выйти, – хмуро ответила она.

В конце концов сторож вернулся, улыбнулся нам и кивнул – ворота были открыты.

Когда мы вошли и начали подниматься на холм по широкой песчаной аллее, которая вилась между высокими буковыми деревьями прямо к построенному в виде замка особняку, я удивленно ахнул – так было здесь просторно и красиво. По одну сторону был сад, полный цветущих яблонь и грушевых деревьев, за которыми я разглядел образцовую ферму с амбарами и стогами сена, а по другую простирался парк с разными породами каштанов, далее переходящий в обычный сад напротив особняка. Мы миновали лужайку для крокета, несколько теннисных кортов, решетчатую беседку между двумя травяными газонами, на которых цвели розовые тюльпаны. Казалось, все здесь радовало глаз, пока внезапно я не увидел на краю холма длинную темную медленную процессию пациентов лечебницы; одни нелепо сгибались, другие жестикулировали, причем все еле передвигали ноги, напоминая цепочку заключенных – одна сиделка впереди, другая позади.

На главном входе нас уже ждала старшая медсестра в синей униформе. С привычной ловкостью пользуясь ключом на цепочке, прикрепленной к поясу, она провела нас через несколько дверей – все без ручек – по широкому коридору, выстланному толстой ковровой дорожкой и с вычурной мебелью в позолоте, – мы прошли мимо еще каких-то тяжелых закрытых дверей, следующих одна за другой через равные промежутки, и оказались в маленькой приемной в конце, где медсестра остановилась и, без энтузиазма глянув на меня, что-то тихо сказала маме, которая повернулась ко мне:

– Сестра думает, что тебе лучше подождать здесь, Лоуренс.

Пусть я и хотел увидеть мисс Гревилль, по крайней мере подлинную мисс Гревилль, которая снова обрела себя, я не сожалел, что меня не пустили к ней. Этот наш проход с ключом, который запирал нас, отгораживая от яркого внешнего мира, эти странные звуки – бормотание и шлепки, приглушенные тяжелыми дверями, – эта болезненная атмосфера, с запахом ночных горшков, даже эта черная изогнутая вычурная мебель приемной, где я теперь сидел, – буль[81] в неизвестном мне варианте, – все это пробирало меня ознобом. В таком плачевном состоянии меня и застиг внезапный вопль, тут же подавленный, но заставивший меня вскочить с витого, обитого бархатом кресла, в котором я боязливо ждал маму.

Наконец после долгого отсутствия она появилась. За открывшейся дверью я вдруг на какое-то мгновение увидел узкий коридор, ведущий в другую комнату, дверь которой уже закрывала медсестра, и там, в оставшемся узком проеме, застыла странная, наголо остриженная голова с безвольным выражением на лице – наши испуганные взгляды встретились, но в обращенных на меня глазах не было ни тени узнавания. Меня еще трясло от вида этого чужого, потустороннего лица, когда мама сжала мою руку. Говорить я не мог. Я знал, что увидел своего доброго друга мисс Гревилль и что больше никогда ее не увижу.

Выйдя, мама глубоко вдохнула свежий весенний воздух и, поблагодарив медсестру и попрощавшись, начала спускаться по аллее, все еще держа меня за руку. Остановившись у беседки, она сказала:

– Дай-ка я посижу здесь, Лори. Чуть-чуть.

Мы вошли в беседку. Хотя я уже и так все знал, я должен был спросить:

– Как она, мама?

– Безнадежно, совершенно безнадежно.

– Что она делает?

– Составляет петиции, весь день… петиции, которые никто никогда не увидит. И пишет письма, которые никогда никуда не отправят. – После паузы мама добавила как бы про себя: – Теперь, по крайней мере, я знаю, на каком мы свете.

Она молчала, подперев подбородок ладонью. Я с беспокойством наблюдал за ней:

– Если мы тут задержимся, нас могут не выпустить.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я был поражен. Лицо ее совершенно преобразилось, – казалось, все наши тревоги и сомнения, все наши испытания не только нынешнего дня, но и прошлых неспокойных недель остались позади. Она встала и, к моему дальнейшему удивлению, поскольку я знал о наших стесненных обстоятельствах, весело заявила:

– Пойдем, дорогой, попробуем настоящий, шикарный чай.

За воротами в деревне Каслтон прямо над местной пекарней была отличная чайная. Здесь мать заказала чай и все, что мне нравилось, – горячий тост с маслом и яйцо, сваренное вкрутую, свежие пшеничные булочки, мед и тарелку с кремовыми пирожными. Отпивая по глоточку горячий чай, она предлагала мне отведать и то и это, так что, побуждаемый ею, я слопал все кремовые пирожные. Она посмотрела на меня с неуверенной улыбкой, оглянулась, дабы убедиться, что мы здесь одни, и, став вдруг серьезной, сказала:

– Лоуренс, твоя мама банкрот.

Наступило молчание, ввергшее меня в состояние крайней растерянности. Тем не менее, когда мама снова заговорила, в ее голосе не было никаких жалких ноток – он звучал твердо, почти вызывающе:

– Агентства больше нет. Это была прекрасная идея твоего отца, но все кончено. Напрасно я не послушалась дядю Лео, предлагавшего продать этот бизнес и выручить хоть что-то. – Она сделала паузу, чтобы отхлебнуть чая, а передо мной мелькнуло видение, как мы вдвоем ради куска хлеба поём на мокрой улице Уинтона. – Не буду утомлять тебя перечислением проблем, с которыми мне пришлось столкнуться в последние годы. Я всегда старалась оградить тебя от этого. Но ты, должно быть, о многом догадывался. Это была работа не для женщины, по крайней мере не для меня. Сочувствие не вечно. Этот бизнес не приносит прибыли. Итак, я вынуждена тебе сказать, и я должна это сказать, потому что теперь ты большой мальчик, – у нас не осталось ничего, кроме мебели, за которую мне готовы дать сорок фунтов.

Возможно, лишь обильная еда дала мне силы пережить этот шок. Возможно, именно поэтому мама и дала мне подкрепиться. Я почувствовал странную пустоту и задал лишь один-единственный вопрос:

– И что мы будем делать?

– Ты поедешь к дяде Лео, а я поеду в Уэльс.

Ничего хуже этого, мне совершенно непонятного, невозможно было представить. Должно быть, выражение моего лица напугало маму. Она порывисто наклонилась ко мне, мягко погладила мою щеку и начала убежденно, почти буднично объяснять, насколько опасно наше положение и какой единственный выход из него она нашла, рассмотрев все варианты. Я должен бросить школу, по крайней мере на данный момент. Дядя Лео пообещал взять меня и обучить своему делу, чтобы, на худой конец, у меня было куда отступать. С ней же самой дело обстояло гораздо сложнее. У нее нет никакой профессии, музыка – это единственное, что может выручить, но у нее нет диплома учителя, и она уже никогда его не получит. Тем не менее дядя Саймон, писавший из Испании, добился для нее места учительницы музыки в школе женского монастыря Святой Моники в Монмаутшире. Там, в нерабочее время, в течение следующих двенадцати месяцев у нее будет возможность посещать специальные классы в Кардиффе. Она собирается пройти ускоренные курсы и сдать экзамены на специальность инспектора в системе общественного здравоохранения. Четыре такие женские вакансии должны для начала открыться в Уинтоне, и благодаря другу Стивена из городского совета ей пообещали одну из них, если в течение года она пройдет курс обучения и получит аттестацию. Тогда у нее будет постоянная зарплата на должности, которая ее вполне устраивает. Мы снова будем вместе, и, если я не захочу остаться с Лео, она отправит меня в опекунский колледж для возобновления учебы, чтобы затем я мог сдать вступительные экзамены в университет.

Закончив на высокой оптимистической ноте, мама умоляюще посмотрела на меня, в то время как я пытался хотя бы отчасти прийти в себя, чтобы уразуметь последствия этого сомнительного, все переворачивающего с ног на голову замысла. Мне он не понравился. Тем не менее, несмотря на путаницу в голове, я не мог не понимать, как, должно быть, тяжело и мучительно, несмотря на всевозможные отказы, дался маме этот план – наша последняя надежда. Это, в частности, умерило мою обиду, когда я сказал:

– А почему я не могу поехать с тобой в Уэльс?

– Это невозможно, дорогой. – Мама заставила себя чуть рассмеяться, дабы я успокоился. – Только не в женский монастырь. Тебе будет лучше с Лео.

Мысль оказаться вместе с Лео в реальном бизнесе уже интригующе вспыхнула у меня в голове, но я бы ни за что не признался в этом и потому сказал:

– Дядя Лео – чудак, мама.

– Да, он, пожалуй, немного странный. Но я склонна доверять ему, хотя бы потому, что он не обещал нам золотые горы.

– А дядя Бернард не поможет нам?

– Никогда, – коротко сказала мама. – И я никогда не попрошу его.

Она была права. Бернард с самыми лучшими намерениями и со слезами на глазах обещал нам золотые горы и полностью забыл о нас на следующий же день.

Затем наступила тишина, потраченная мною на поиски аварийного выхода из затруднительного положения.

– Мама… – сказал я наконец, хотя и нерешительно, потому что мне пришлось затронуть запретную тему. – Разве ты не можешь… я имею в виду, разве ты не получала на прошлой неделе длинное письмо от Стивена… не могли бы мы поехать к твоим родителям, к твоей семье?

Я запнулся, увидев, как кровь вдруг бросилась маме в лицо, а затем отступила, оставив его еще бледней, чем прежде.

– Да, Лоуренс, у меня был шанс вернуться, но на таких условиях, которые я никогда не приму.

Мне страшно хотелось узнать, что это за условия, но я не осмелился спросить. Вместо этого я довольно мрачно начал размышлять о нашем грядущем расставании, что вынудило меня спросить:

– Когда все это произойдет?

Она сделала быстрой вдох и энергично воскликнула:

– Лишь после того, как мы устроим себе настоящий веселый праздник!

Я изумленно посмотрел на нее. Неужели беда повредила ее рассудок? А она улыбалась мне с тем же прежним вдохновляющим, почти беспечным и беззаботным выражением, как будто с ее плеч упал тяжкий груз.

– Да, Лори, я имею в виду праздник. Мы отправимся в горы на север – в Хайленд[82]. Мы оба заслужили праздник, и он нам нужен. Я заберу выручку за мебель, и мы потратим на себя каждый пенс из этих сорока фунтов. После этого мы придем в себя и будем готовы к чему угодно.

Не успел я произнести и слово, как она взяла колокольчик и принялась неистово звонить, вызывая официантку.

Глава двадцать первая

Когда мы вышли с железнодорожной станции, Форт-Уильям лежал в сыром тумане, накрывшем Бен-Невис и капавшем с шиферных крыш города. Озираясь вокруг, пока мама договаривалась с портье, чтобы во второй половине дня на ручной тележке доставили наш багаж, я испытал странное, щемящее предчувствие, что этот курорт в Хайленде выйдет мне боком.

«Ардшил», выбранный нами пансион, стоял на полпути к вершине холма – маленький квадратный красный дом из песчаника, расположенный за огромной араукарией, в аккуратном саду с видом на узкий залив. Мама предпочла этот пансион, потому что его держали две незамужние сестры, которые рекламировали его достоинства и собственные добродетели одним-единственным словом – избранное. Похоже, мамины предположения оправдались, поскольку наши комнаты, пусть маленькие и на верхнем этаже, были, по ее словам, отмечены образцовой чистотой. Едва она завершила проверку, начав с постельного белья и закончив водой в кувшине для мытья, как гонг, от которого я вздрогнул, возвестил о ланче.

Мы спустились. За длинным столом красного дерева в зале с видом на залив, уютно обставленном мебелью с потертым плисом, сидело не более десяти человек. Во главе стола поднялась высокая угловатая женщина в черном, которая поприветствовала нас, объяснив, что она мисс Кинкейд. Затем она познакомила нас с другими гостями и со своей младшей сестрой мисс Айли Кинкейд, которая сидела в дальнем конце стола. Снова сев, старшая мисс Кинкейд склонила голову, искренно произнесла молитву благодарения и начала разрезать кусок мяса. Это, как я вскоре узнал, было обычным ритуалом, а мисс Айли, с другой стороны стола, раздавала овощи, а затем пудинг из манной крупы с черносливом.

Еда была очень простой, но горячей и вкусной – приятное открытие, подтвержденное быстрым сообщническим взглядом мамы. Мне уже нравилась младшая, более мягкая мисс Айли, и хотя я был еще довольно насторожен в отношении мисс Кинкейд – считайте это ничем не обоснованным предрассудком, – прочие гости меня вполне устраивали. Это были достойные шотландцы, люди среднего или пожилого возраста, и, за двумя исключениями, женщины. Из двух мужчин один сидел справа от меня, краснолицый толстяк-коротышка, которого, как я слышал, звали Бейли Найкол. В лацкане у него торчала рыболовная мушка на лосося, которую я опознал как Джок Скотт[83]. А рядом с мисс Кинкейд бесшумно притулился маленький, похожий на призрака седой старичок, в шлепанцах на войлочной подошве. Во время еды он оставался совершенно безмолвным, не сводя глаз со своей тарелки и испытывая значительные трудности в контроле за вставными зубами. Мне потребовалось некоторое время, чтобы обнаружить, что он отец мисс Кинкейд, и притом глухой как пень, но в тот момент я был склонен воспринимать его как нечто необычное.

Еще одной странностью, привлекшей мое внимание, была стоящая в центре стола фарфоровая свинья со щелью на спине.

– Ты удивляешься нашей маленькой свинке? – улыбнулась мне мисс Айли. – Видишь ли, мы любим обслужить всех, пока еда горячая. А это означает пунктуальность. Ежели кто-то опаздывает, то должен опустить пенс в свинку – вот наше правило. Естественно, все это для пользы дела – в нашем маленьком приюте.

Я посмотрел через стол на свободный стул:

– Этот человек должен будет заплатить?

– О нет, – засмеялась она. – Это место мистера Соммена. Он уехал в Баллатер на целый день. На игры Хайленда.

– Никогда еще не видела, чтобы кто-то так увлекался Хайлендом, как мистер Соммен, – начала разговор толстая леди, сидящая напротив. – То есть англичанин. Он просто помешан на всем шотландском.

– Надеюсь, ему хорошо в Баллатере, – возразила мисс Айли, глянув в окно на туман. – Он так ждал этих танцев – степа и рила.

– Он хоть накинул маленький плед, когда уходил утром?

– Да, конечно. И очень нарядно выглядел в нем, – вздохнула мисс Айли. – Такой приятный джентльмен. Какие манеры!

– Да, на редкость. К тому же душа и сердце нашей маленькой компании.

В этот момент мой сосед Бэйли шумно прочистил горло, как если бы что-то пошло не так, и сменил тему разговора. Несомненно, он видел, как я завидовал его мушке, потому что он резко повернулся ко мне и спросил, нравится ли мне ловить рыбу. Он сказал, что каждый год приезжает в отпуск половить лосося на спиннинг, и, когда он пообещал показать мне заводь, где можно поймать озерную форель, мое настроение еще улучшилось. Я кивнул маме, давая понять, что Форт-Уильям совсем неплохое местечко. Мы с ней вполне могли бы вместе отправиться к заводи, где она будет вязать и смотреть, как я ловлю рыбу. Об отсутствующем мистере Соммене я не думал, а если бы подумал, то, скорее всего, в расплывчатой надежде, что и он окажется человеком, который может добавить красок в наш праздник.

В пять часов вечера, когда гости заканчивали чаепитие, а я вышел наружу, чтобы распутать моток лески, которую дал мне мой новый рыболовный друг и которую я уже успел запутать, к крыльцу подкатила открытая коляска – из нее быстро выскочил мужчина, заплатил кучеру, добавив: «Это тебе, приятель», и затем устремился в мою сторону. Он был стройным, среднего роста, светлолицым, с гладкой кожей, большими темными глазами и узкими черными усиками, стильно изогнутыми наподобие еще одних бровей над его верхней губой. На нем был спортивный костюм в клетку, щегольская шотландская шапочка с лентами, перекинутыми через одно плечо, а с другого плеча свисал короткий плед из шотландки на булавке в виде серебряного кинжала, украшенного большим дымчатым топазом.

– Так-так-так, молодой человек, – искренне приветствовал он меня. – Только приехали?

– Да, сэр.

– С родителями?

– С мамой, сэр.

– Патер все еще вращает колеса промышленности?

– Мой отец умер, сэр.

– О, извини, дружище. – Он тут же стал сокрушаться. – Ужасно виноват, что ляпнул не подумав. И в мыслях не было. Как на духу. Пойдем чайку попьем.

Я сказал ему, что уже пил чай.

– Тогда пойдем отведаем еще пирога. Годится? Отлично. Заполним взыскующую пустоту.

Обняв по-компанейски за плечи, он провел меня в гостиную, где, скинув свою шотландскую шапочку, элегантно поклонился в пояс.

– Не слишком ли я припозднился, дамы, для чарки, которая бодрит, но не пьянит? Если это так, то просто скажите свое слово, и я извинюсь, исчезну, опущу шесть пенсов в свинью, сгину – другими словами, испарюсь, лишь бы исправить ситуацию.

Когда несколько голосов заверили его в обратном, он подошел к столу, принял чашку у мисс Айли, затем, выполняя свое обещание и подмигнув, тыльной стороной ладони пододвинул ко мне с подноса толстый кусок пирога и встал у камина.

– Итак, дамы, я полагаю, что вы действительно ни минуты не скучали, что известное отсутствие одного из членов теплой компании не заставило ваше сердце биться трепетней и что у вас нет ни малейшего интереса к его приключениям на играх, пусть даже он и толкался среди не кого-нибудь там, а членов королевской семьи?

– Но у нас есть интерес, мистер Соммен. Расскажите нам.

Уплетая вишневый пирог, я в восторге таращился на мистера Соммена. Он был абсолютно непринужден, свободен и уверен в себе, в улыбчивом ладу со всеми окружающими и, главное, поразительно хорош собой – бледная кожа, тонкие, точеные черты лица, стильные усики и магнетический взгляд темных глаз. Когда он завершил сочный рассказ о своих дневных похождениях, мисс Айли, воспользовавшись паузой, представила его моей маме. Меня особенно поразили его манеры – тут же всю его шутливость как рукой сняло, он стал серьезен, учтив и уважителен. Он снова отдал поклон, немного поговорил с ней и с приветливым взглядом, который отчасти учитывал и меня, пожелал ей отличного отдыха в «Ардшиле». Затем, как бы вспомнив, он добавил:

– После ужина мы здесь устраиваем маленькие музыкальные вечера, просто развлекаемся как можем, если вам это интересно.

Мама призналась, что любит музыку.

– Тогда, – предложил он, – может, вы нам что-нибудь сыграете? Или споете?

К моему огорчению, мама сказала, что она предпочла бы просто послушать. Мамин ответ настолько меня разочаровал, что я забыл о своей застенчивости и воскликнул:

– О нет, сэр, мама очень хорошо играет на фортепьяно. Однажды она играла на концерте перед сотнями людей. И еще она поет.

Он с таким одобрением посмотрел на меня, что я покраснел от удовольствия. Как хорошо воспитанный человек, он отвел взгляд от мамы, которая тоже зарделась, и тихо произнес:

– Отлично сказано, дружище. Может, нам вдвоем удастся убедить твою маму оказать честь нашей компании. А теперь прошу извинить меня: мне надо принять ванну. Нет ничего лучше ванны после дня на открытом воздухе. Тогда au revoir[84], до новой встречи.

Когда мы поднялись наверх, мама сердито сказала:

– Надеюсь, твой друг в шотландке не будет к нам приставать со своими маленькими музыкальными вечерами. Похоже, он просто болтун.

Тем не менее я заметил, что она надела свое лучшее платье, красное с кружевным воротником, которое она почистила и погладила, перед тем как мы покинули Ардфиллан, – оно ей очень шло.

Когда гонг позвал нас на ужин, мистер Соммен с несколько рассеянным видом, но в приветливой позе уже стоял в столовой, заложив руки за спину, – на нем были белоснежная рубашка с черным галстуком-бабочкой, черные брюки с хорошо отутюженными складками и поплиновый пиджак в клетку. Я подумал, что он выглядит просто шикарно, как и другие. Пиджак на нем, судя по всему новый, вызвал шелест одобрения. С усердием подставляя стулья для дам, он скромно признался, что купил его в Баллатере после игр.

Только один человек из нашей компании, казалось, откровенно был против этой общей лести, и когда мы принялись за превосходный томатный суп с чечевицей, которую я любил, Бейли Найкол, бросив несколько колких взглядов из-под своих кустистых бровей на новый предмет одежды, вдруг заметил:

– Вы знаете, конечно, сэр, что ваша шотландка, этот ваш тартан, – от клана Маккензи[85].

– Правда, черт возьми? Рад это слышать.

– И плед, которой вы носите, – он от Макгрегора. Ну а эта ленточка на вашей шапочке – от королевской династии Стюартов. Похоже, у вас нет другой цели, как стать профессиональным и единоличным «собирателем кланов».

– Что ж, удачи им, – легкомысленно сказал Соммен. – Мне нравится собирательство, и, судя по тому, как эти хайлендские девушки отплясывали шотландскую кадриль, я обожаю эти кланы.

– Но, помимо того факта, что щеголять в именном тартане почти противозаконно, чем вы занимаетесь, приятель?

– Когда я в Риме, я веду себя как старые добрые римляне, – ничуть не смутясь, добродушно рассмеялся Соммен. – Это мой девиз, когда я путешествую. Прошлым летом я был в Швейцарии. Когда я спустился с последней горы, вы бы не отличили меня от Вильгельма Телля. Недурно, да? Не отличили бы и не отличите.

Однако Бейли продолжал допытываться:

– У вас, должно быть, большой бизнес, чтобы так разъезжать.

Соммен наклонил голову и ответил с внезапной твердостью в голосе:

– Да, сэр, у моей семьи, пожалуй, самый старый табачный бизнес в Лондоне. Мы производим сигареты, сэр. Могу ли я показать вам наш продукт?

Он достал сафьяновый портсигар и открыл его, продемонстрировав ряд длинных плоских элегантных сигарет. Поскольку портсигар пошел по рукам, я увидел, что на каждой сигарете было синим цветом напечатано: «C. Р. Соммен. Особые № 1».

– Могу ли я предложить вам одну, сэр?

– Благодарю вас, нет, – проворчал Бейли, полностью отстранившись от этой демонстрации солидного достатка. – У меня трубка.

После этой пикировки, в которой производитель сигарет выглядел гораздо убедительней своего оппонента, все с еще большим аппетитом налегли на ужин. Когда мисс Кинкейд подала принятый здесь знак вставать из-за стола, мы перешли в гостиную, или, как ее назвала мисс Айли, в «лучший салон». Здесь уже были опущены шторы, защищая нас от вечернего холода, и в камине уютно тлел брикет торфа, испуская аромат болотных трав. Пока разносили песочное печенье и кофе, Соммен подошел к пианино и, стоя над клавиатурой, одним пальцем сыграл «Палочки для еды»[86].

– Дамы и господа, прошу извинить меня за столь скромную увертюру. Нам очень повезло, что среди нас есть настоящий первоклассный пианист, и с ее любезного согласия я попрошу ее начать наш вечер.

Он вышел вперед и, согнув руку в локте, воскликнул под одобрительный смех:

– Мадам, имею ли я честь проводить вас до инструмента?

Должен признаться, что к этому моменту наш новый друг стал мне порядочно надоедать. Его внимание к маме за ужином было, пожалуй, слишком заметным, а эта дешевая галантность, казалось, подтверждала ее худшие опасения. Я с сочувствием посмотрел на нее, но, к моему удивлению, она не осадила его. Вместо этого она встала, уступив, даже не без изящества, этой непотребной клоунаде.

Она сыграла прелюдию Шопена, затем с большой живостью ринулась в «Danse d’Echarpes» и закончила играть под длительные аплодисменты. Я видел, что на этот раз Соммен был ошеломлен, как будто неожиданно столкнулся с чем-то совершенно ему незнакомым.

– Послушайте, – сказал он, чуть ли не преклоняясь, – это настоящий класс. – Затем, придя в себя, уже без этого ужасного придыхания, добавил: – Абсолютно поразительно. Достойно Альберт-холла.

– Чепуха! – рассмеялась мама и сказала, как бы подзуживая его: – А теперь ваша очередь. Давайте послушаем, как вы поете. Если умеете. Я вам подыграю.

Перебрав разные песни, остановились на «Русалке». К моему разочарованию, у него оказался неплохой голос, лирический тенор, и он с большим чувством спел:

И, света быстрей, он пустился ко дну

И обрел тишину и покой,

Повстречав наконец там русалку одну

В самом сердце пучины морской.

Впечатление, которое произвели на нашу компанию эти два таланта, было настолько сильным, что, к моему неудовольствию, последовала единодушная просьба исполнить что-нибудь дуэтом. Конечно, теперь мама откажется, подведет черту, займет твердую позицию. Но нет, по-прежнему оживленная, как бы бросающая вызов и, похоже, получающая удовольствие, она уже выбрала песню «Парусиновый китель»[87], даже первая строка которой – «Друзьям говорил, умирая, высокий и сильный улан» – вызывала у меня такое волнение, что я считал эту балладу своей собственностью. Они запели. Мне хотелось заткнуть уши. По крайней мере, я вперил взгляд в потолок и не присоединился к долгим аплодисментам.

К этому времени пение, разговоры и смех, растущая атмосфера близости, а главное, пустая болтовня и слишком навязчивая любезность этого липового члена клана подействовали на меня так, что мне стало душно, жарко и захотелось расстегнуть воротник. Я решил, что все зашло слишком далеко и надо это прекратить. Уловив момент тишины, я громко сказал:

– Мама, я собираюсь идти наверх, – полагая, что она пойдет со мной.

Вместо этого, занятая с Сомменом своей музыкой, даже не оборачиваясь, она ответила:

– Да, иди, дорогой. Тебе пора спать. Я скоро поднимусь.

Поскольку я уже встал, мне ничего не оставалось, как уйти. Она же вернулась не скоро, а поздно, гораздо позже, чем я надеялся. Тем не менее жажда выразить мои противоречивые чувства не давала мне заснуть. Я сел в постели:

– Ты была права, мама. Там было утомительно, ведь так?

Она улыбнулась мне. Ее глаза сияли, а щеки раскраснелись.

– Ой, я не знаю, дорогой. Вообще-то, там было довольно весело, а нам с тобой, Бог свидетель, было в последнее время не до веселья.

– Но, мама, все было так… так дешево и противно.

– Ты так считаешь?

– Он всего-то производитель сигарет.

– Ну, возможно, он довольно назойлив, но я думаю, что у него добрые намерения, поэтому мы не должны быть слишком придирчивы. Давай просто помнить, что мы здесь для праздника, первого у нас за четыре года, и постараемся максимально использовать его.

Это был не тот ответ, который я ожидал услышать от мамы. Повернувшись на бок, я не мог скрыть недовольства, желая ей спокойной ночи.

Однако наутро все мои обиды прошли, и после завтрака я, взяв удочку и сухой паек, отправился с Бейли Найколом к реке Спин. Мама, стоя на крыльце, пообещала присоединиться ко мне через час. Заводь, которую показал мне Бейли, была недалеко от верховьев реки и представляла собой глубокое горное озеро с водой коричневого оттенка в окружении сосен и каменных уступов – его питал стремительный водопад. Увидев, что я определился с местом, Бейли ушел вверх по течению к своей собственной засидке, напоследок, после того как с сомнением оглядел ясное голубое небо, заметив, что сегодня не день клева.

Действительно, успехи у меня были более чем скромные. За два часа я поймал лишь трехдюймового малька лосося, которого, конечно же, осторожно снял с крючка и бросил в воду. Поскольку совсем не клевало, я со все большим нетерпением стал ждать появления мамы. Что ее, черт возьми, там держит? Может, мои часы «Ингерсолл» врут? Нет, судя по солнцу прямо над головой, сейчас был полдень. Шея затекла оттого, что я все время глазел на лесную тропу, а от рева водопада у меня стала кружиться голова. Пошатываясь, я побрел к соснам и съел свою порцию ланча. Мамы так и не было видно. Сердито, лишь минуту поколебавшись, я съел и ее ланч. Она все равно его не заслужила.

Делать больше было нечего, и я снова принялся удить, но так равнодушно, что позволил угрю незаметно обглодать наживку на крючке – он так постарался, что мне пришлось выбросить склизкие останки червя и заново снарядить снасть. После этого, поскольку было далеко за полдень, я решил, что с меня хватит.

Я доплелся да края леса и был уже на дороге, ведущей от реки на холм, когда увидел наверху, на фоне неба, спускающуюся фигурку. Это была мама.

Тут же я отбросил уныние, дабы показать, что я оскорблен и обижен. Оставив без внимания ее слишком уж веселое приветствие, я холодно, тоном обвинителя, сказал:

– Ты не пришла.

– Мне очень жаль, дорогой. – Она улыбалась, запыхавшись. – Похоже, что наши планы расстроились. – Хотя я не дал ей никакого повода для этой бесполезной и запоздалой попытки объясниться, мама торопливо сказала: – Понимаешь, была такая интересная поездка в Банави. Почему-то меня уговорили поехать.

– Кто уговорил?

– Ну… Мисс Берд.

Разве она не замешкалась, прежде чем ответить мне? Мисс Берд была дородной женщиной, которой нравился Соммен.

– Значит, вы вдвоем и поехали?

– Господи, нет, дорогой. – Мама отвергла такую нелепость. – Две женщины, одни! С нами поехал твой друг мистер Соммен. На самом деле он организовал поездку и позаботился обо всем наилучшим образом.

Вечером за ужином я в оценивающей манере Скотт-Гамильтона пристально и критически изучал Соммена. Какой же он был клоун или, вернее, плут, постоянно всех перебивающий – якобы поддерживающий огонек, как, наверное, он бы это назвал, – и то и дело пускающий пыль в глаза. Притом что, когда мисс Кинкейд, нарезав вареную ветчину, похоже, не смогла справиться с разделкой одного из цыплят и, укоризненно глянув на мисс Айли, пробормотала, что нож затупился, он имел наглость вмешаться. Я едва поверил своим глазам, когда этот пустобрех со словами «Позвольте мне, мадам» наклонился и, взяв у нее нож, начал разделывать птицу. Как же мне хотелось, чтобы он совершил какую-нибудь ужасную оплошность, которая навлекла бы на него всеобщий смех и презрение! Я мечтал, что цыпленок спрыгнет с тарелки на пол или, еще лучше, подпрыгнет и даст этому мистеру в глаз. Но нет, с неожиданной ловкостью, показавшейся мне нереальной, он мастерски все разделал и разрезал. Для меня это было уж слишком, и, как видно, для Бейли Найкола тоже. Он продолжал что-то бормотать себе под нос и сердито посматривать на нашего врага. Я с радостью принял приглашение Найкола поиграть в шашки в комнате для курения; мне хотелось, насколько возможно, избежать развлечений в гостиной.

Бейли не был настроен на разговоры, но, когда мы расставили шашки на доске, он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Похоже, ты толковый мальчик, и мама твоя кажется мне милой женщиной. На твоем месте я бы что-то шепнул ей на ушко насчет этого выскочки из низов. Может, я ошибаюсь, но, со своей стороны, насколько я его раскусил, я бы не стал ему доверять.

Это предупреждение встревожило меня. И по прошествии нескольких дней стало совершенно очевидным, что Бейли прав. Этот Соммен, этот англичанин, этот тип в шотландскую клеточку, – я поискал слово, которое бы не слишком сильно ранило меня, – «ухаживал» за моей мамой. Несмотря на обманчивую скромность найденного мною слова, оно наполняло меня жгучей ненавистью, которая только усиливалась при мысли о том, как на ухаживания реагирует мама. Поначалу она казалась просто польщенной: это была естественная реакция, по моему убеждению, простительная женщине, чья жизнь в последнее время была так грустна и тяжела. Но постепенно ее стало греть это ненавистное мне внимание, и теперь ни выражением глаз, ни жестами, ни всем своим существом она не могла скрыть от меня и от прочих перешептывающихся между собой обитателей пансиона того, что происходит с ней. Она выглядела моложе и красивее, и было что-то необычайно привлекательное в ее цветущем лике. Она стала бодрой, неестественно веселой, чуть ли не бесшабашной, чего раньше я за ней не знал. Хуже всего было то, как она стала относиться ко мне, то есть с чрезмерной заботой и открытым проявлением нежности, что я воспринимал как заискивание и даже притворство, поскольку бо́льшую часть времени, дабы избавиться от моих вопрошающих взглядов, она избегала меня или же отправляла ловить рыбу, лишь бы самой побыть с ним.

В начале второй недели, сидя у заводи на реке Спин, я решил, что больше этого не потерплю. Со мной ведь тоже надо считаться. Горя от негодования, я смотал свою снасть, с которой некогда уже был обглодан червяк, и отправился в «Ардшил».

Мама стояла на крыльце, но, похоже, ожидала совсем не меня.

– Как успехи? – воскликнула она с нарочитой яркой улыбкой.

– Никак.

– Ничего страшного, дорогой. Уверена, ты что-нибудь еще поймаешь сегодня после ланча.

Я не ответил. У меня уже созрел план. Я съел свой ланч с явным спокойствием. Поев, я извинился, встал и исчез. Но вместо того чтобы вернуться к реке, я спрятался в кустарнике на краю сада.

Они не заставили себя долго ждать. При виде их я почувствовал тяжесть на сердце: Соммен в своем идиотском пледе, мама в своем коричневом костюме из твида и в новом веселеньком шарфе, который она, конечно же, не покупала, а следовательно, получила в подарок от Соммена. Вместе, но пока как бы порознь они спустились с холма к городу. Следя сквозь ветви лавра за ними, я позволил им удалиться на приличное расстояние, а затем с независимым видом, хотя сердце мое колотилось как сумасшедшее, я срезал угол сада и пустился за ними.

Горечь и волнение гнали меня вперед, но я знал, что должен держаться на безопасной дистанции. Став недоступными для любопытных глаз, они пошли рядом. Пара спустилась к городу и повернула за угол на главную улицу. Преодолевая искус побежать, я последовал за ними. Магазины были открыты, и повсюду толпился народ. На минуту я потерял их, а затем обнаружил на другой стороне улицы – они стояли у витрины магазина, в котором продавался фарфор Госсе[88] и разные туристические сувениры. Он, как обычно, болтал и на что-то настойчиво указывал, но мама слегка покачала головой, и они пошли дальше. Поток транспорта задержал меня, но когда я пересек улицу, то краем глаза увидел, что они повернули прямо в Милмаркет, узкий переулок, ведущий к старой части города.

Я прибавил шагу и рванул к переулку. Их не было видно. Меня охватила тревога, и, засуетившись, я, как потерявшая след охотничья собака, стал рыскать по торговым палаткам, занимавшим переулок. Прошло минут пять-десять. Соммен и мама как сквозь землю провалились. Я что, потерял их? Но затем, миновав весь Милмаркет и оказавшись на мощенной булыжником площади, что выходила прямо к озеру, я увидел лодку, легко скользящую по освещенной солнцем поверхности воды в нескольких стах ярдов от берега.

Я перевел дыхание. Вот и они, и теперь можно подождать. Медленно, не отрывая от них взгляда, я спустился к каменному причалу с лодками напрокат и встал за одной из тумб.

Он был на веслах, то гребя, то дрейфуя, а мама сидела лицом к нему на корме. Когда он наклонялся вперед, чтобы сделать гребок, они так сближались, что это жалило меня. Я задыхался от ревнивой ярости, умоляя все силы света и тьмы совершить чудо, которое заставило бы этого денди, этого липового кланщика, этого производителя сигарет сделать неудачный гребок и плюхнуться в воду, где, запутавшись в лентах своей шапочки и тщетно взывая ко мне о помощи, он во всех своих украшениях пойдет на дно озера, которое, как я знал, было здесь невероятно глубоким.

Наконец они вышли на берег. Инстинктивно я пригнулся пониже, спрятавшись за краем причала. Теперь хотя я не мог их видеть, но зато все прекрасно слышал. Я слышал, как лодка воткнулась в причал, его шаги, а затем его голос, когда он помогал маме выйти из лодки:

– Вашу руку, дорогая Грейс.

Эти слова заставили меня вздрогнуть.

Затем я услышал, что шаги по камням удаляются, и счел безопасным поднять голову. Они уходили – причем мама держала его за руку и улыбалась. Я скрестил руки на груди и, застыв в драматической позе человека, которого предали, смотрел им вслед.

Вернувшись в «Ардшил», я и виду не подал, что был свидетелем маминого вероломства, – просто сохранял атмосферу стоического отчуждения и, насупившись, молчал. В результате она стала укоризненно смотреть на меня и после ужина попыталась позвать в гостиную под предлогом того, что там будут какие-то игры. Да, игры! Я отказался, сославшись на усталость, и поднялся в комнату, чтобы лечь спать, но так и лежал без сна, с мукой воссоздавая в памяти их попеременные голоса, сливающиеся в очередном ненавистном дуэте. Когда она, довольно поздно, вернулась, я закрыл глаза и сделал вид, что сплю.

Утро выдалось ясным и солнечным. Мама, чувствовавшая за собой легкую вину и желавшая исправить положение, была сама любовь и свет. После завтрака она вышла, чтобы присоединиться ко мне в саду, где я уже занял стратегическую позицию возле ворот.

– Дорогой… – примирительно улыбнулась она (улыбка Иуды! – подумал я). – Мистер Соммен предложил взять нас с собой в поездку по побережью в Оникский замок. Но полагаю, вряд ли тебе интересны достопримечательности.

– Почему нет? – спросил я.

– Ну… ты такой рыбак… я думала, что ты снова захочешь пойти на свою заводь.

– Если вспомнить, что я ходил туда на прошлой неделе и ничего не поймал, тебе не кажется, что я предпочел бы осмотреть достопримечательности? Особенно, – с нажимом добавил я, – когда есть что посмотреть.

Она слегка покраснела и помолчала.

– Значит, ты… ты действительно хотел бы поехать?

– Да, – сказал я, не глядя на нее. – Решительно и определенно.

Коляска подъехала в два часа дня. Производитель сигарет, шутливо, пока мы стояли на крыльце, общавшийся со мной в своей панибратской манере, хотя я отметил, что он слегка напряжен, теперь протянул мне руку и посадил рядом с кучером, после чего сел сзади вместе с мамой. Под медленный цокот копыт мы отправились в путь. Сидя спиной к этой парочке, я не имел возможности наблюдать за ними, но, по крайней мере, я был возле них и поклялся себе, что на этот раз они от меня никуда не денутся. Больше у мамы не будет ни малейшего шанса побыть наедине с этим охмурителем.

Почти утешив себя таким образом, я даже стал получать некоторое удовольствие от поездки. Солнце сияло, небо было зеленовато-голубым, маленькие волны плескались вдоль берега. Приятно было сидеть так высоко, притом что дружелюбно настроенный кучер охотно указывал рукояткой кнута на интересные места. Если бы только этого самозванца не было с нами! Его вторжение опошляло нашу жизнь.

Как-то слишком скоро мы добрались до горной деревушки Оник и остановились возле маленькой бухты, с несколькими небольшими крутобокими одномачтовыми рыбацкими суденышками у причала. На переднем плане, высоко на скале, был замок. Когда я поднялся со своего насеста, производитель сигарет помог маме спуститься.

– Послушайте, – внезапно воскликнул он, опустив голову, – какой шикарный день для круиза!

Два мальчика-рыбака, в резиновых сапогах и шерстяных фуфайках, поднимали люгерный парус.

– Хочешь поплавать, молодой человек? – сказал Соммен, поворачиваясь ко мне. – Неплохая идея, правда?

Я подумал, что это отличная идея. Теперь им не скрыться от моего орлиного взора. Я кивнул.

– Тогда давай! – весело воскликнул он, спрыгнул к мальчикам и поговорил с ними.

Я спустился следом. Все еще оставаясь на пирсе, он помог мне осторожно перебраться на борт, и, прежде чем я собрался с мыслями и подумал о дальнейших наших действиях, он оттолкнул лодку, парус наполнился ветром, и меня понесло в море. Мама, как бы выражая нежные чувства, достала платок и помахала мне с берега – притворный жест, достойный презрения.

Я резко повернулся к старшему из мальчиков:

– Возвращайся назад. Назад, к пирсу.

Он покачал головой. «Мистиры» наняли его «для целы часс». Он поднял еще один парус, и лодка, накренившись, понеслась по волнам. Я был вне себя от ярости и бессилия – мой план рухнул. Вчера они были в лодке, а я на берегу. Теперь все было наоборот. Это был верх предательства. Рука об руку они начали подниматься по скале к замку. Да, я всегда считал, что он плут, а теперь я знал, что он еще и прохвост. Что касается мамы… ее двуличность… о боже мой, ветер выбивал слезы из моих глаз.

Более часа мы носились туда-сюда, то из бухты, то в бухту. Мои похитители практически не знали английского, их языком был гэльский, и на этом, для меня нелепом языке они постоянно переговаривались вполголоса, насмешливо переводя взгляд с меня на замок и обратно на меня. Хотя я не мог понять ни слова на их отвратительном наречии, я обливался по́том от стыда, будучи абсолютно уверенным, что они обсуждают меня, мой правильный наряд, мой мертвенно-бледный вид, говоривший, что меня укачало и вот-вот начнет выворачивать наизнанку, но прежде всего – и это было самое невыносимое – что они обсуждают, для какой мерзкой цели меня сбагрили эти «мистиры».

Наконец с берега нам помахали. Презренная пара снова появилась в поле зрения, и, бесконечно лавируя против ветра, лишь бы продлить это чистое издевательство, меня наконец привезли в бухту.

– Хорошо провел время, дружище?

– Да, спасибо. – Я без улыбки встретил его заискивающий взгляд, решив быть вежливо-официальным.

Мама, которая показалась мне порозовевшей и взволнованной, нервничала, и в глазах ее я читал, что единственное ее желание сейчас – это наладить со мной отношения.

– Не думаю, что тебе понравился бы замок, дорогой.

– Да, с чего бы он мне понравился.

– Он очень старый.

– Да, с виду старый.

– И там сыро.

– А как еще там должно быть?

– Ты не замерз на лодке?

– Ничуть, спасибо.

– Мальчики хорошие?

– Отличные.

Наступила неловкая пауза, после чего мы возобновили наш неестественный диалог.

– Что ж, – как можно душевнее воскликнул Соммен, – нам пора! Пойду достану извозчика из паба.

По пути от причала мама попыталась взять меня за руку, но я сделал вид, что споткнулся, и держался в стороне от нее.

Мы сели в коляску и поехали. Снова сидя на облучке, я подумал, что оба они не в себе. Что-то, несомненно, произошло. Даже теперь они были необычайно молчаливы. Было ли это благоприятным для меня предзнаменованием? Мне страшно хотелось обернуться, но гордость не позволяла это сделать, хотя ушки у меня были на макушке. И все же сзади не было слышно ни звука. Они поссорились, в приступе радости подумал я. Не в силах больше сопротивляться желанию посмотреть, я, осторожно повернув голову, покосился через плечо. Производитель сигарет, наклонившись к маме и обняв ее за талию, целовал ее. О боже, моя собственная матушка, милующаяся в открытую, на глазах у всех с этим прохвостом… Я чуть не свалился с облучка.

Когда мы вернулись в пансион, я молча вылез из коляски и пошел прямо в свою комнату. Я сидел на краю кровати, глядя на выцветшие розы на обоях, когда услышал, как ручка двери повернулась и нерешительно, почти робко, вошла мама. Она села рядом и, словно извиняясь, обняла меня за плечи. Я подумал, что она раскаялась и готова попросить прощения за нанесенную мне рану, не только мне, но и нашей любви. Вместо этого она сказала:

– Лоуренс, дорогой, Чарли… мистер Соммен сделал мне предложение.

Некоторое время я не отвечал. Я онемел от шока. Я чувствовал страшное жжение в сердце, отчего хотелось кричать, умолять: «Мама, не делай этого, я прошу тебя, ради всего святого! Ты же знаешь, что мы всегда были вместе и как много мы значим друг для друга. Не делай этого, пожалуйста, не дай кому-то встать между нами!»

Но перед глазами всплыло то отвратительное объятие на виду у всех, и эти слова застряли у меня в горле. Ожесточившись, я холодно сказал:

– И что ты?

– Думаю, я согласна его принять, дорогой.

– Зачем? – Мой тон был почти презрительным. – Ты что, как это говорится, влюблена в него?

– Он мне нравится, дорогой. И я думаю, что он влюблен в меня. Конечно, он немного странноватый и не совсем тот, кого ты мог бы назвать… ну, не из тех людей, к которым ты привык, но он великодушный и добрый. Он такой веселый, и меня это устраивает. У него доброе сердце. Кроме того, так было бы намного лучше для нашего будущего, твоего, а также моего. Мне было трудно заниматься делами в одиночку. Так что нам не надо будет разлучаться, тебе не нужно будет ехать к дяде Лео. Мы могли бы жить вместе, в Лондоне. Чарли, мистер Соммен, говорит, что там есть много разных хороших школ. Ты ему нравишься, дорогой.

– Я не хочу ему нравиться. Я ненавижу его. – Я освободился от руки, обнимавшей меня, и, хотя мое раненое сердце разрывалось от любви, я безжалостно посмотрел на маму. – Он пройдоха, и больше никто, абсолютное ничтожество, типичный бабник. Что случилось с тобой, такой взыскательной! Бейли Найкол говорит, что он всего лишь выскочка из низов. Полагаю, тебе известно, что весь пансионат только и шушукается о том, как глупо ты себя ведешь, бегая за человеком, который моложе тебя, все только этим и живут.

– Лоуренс!

– И что тебе известно о нем, кроме того, что у него есть сигаретная фабрика и что он швыряется деньгами, как лорд? Две недели назад ты даже не знала о его существовании. И что ты рассказала ему о нас? Он знает, что мы практически в работном доме?

– Я не позволю тебе так говорить со мной! – Она отодвинулась к краю кровати и посмотрела на меня с болью и гневом. – Мистер Соммен никогда бы не стал меня спрашивать о наших обстоятельствах.

– Ну так он прекрасно меня обо всем расспросил, – усмехнулся я. – Вскоре после того, как мы приехали, он все пытал меня насчет бизнеса отца. Я, конечно, нахвастался ему, сказав, что отец создал прекрасный дрожжевой бизнес в Шотландии. Поэтому он, вероятно, думает, что миленькая маленькая вдовушка процветает. И именно поэтому он подкатил к тебе. – Мой голос внезапно сорвался: – Я видел, что он делал с тобой в коляске, пошлый прохвост!

Этого мама уже не могла вынести и, простонав, нанесла мне звонкий удар по уху, отчего я чуть не свалился с кровати. Мы смотрели друг на друга в наступившей страшной тишине. Не помню, чтобы она когда-либо поднимала на меня руку.

– Ты злой мальчик, – выдохнула она. – Злой, злой мальчик. Хочешь лишить меня маленького кусочка счастья, которого не было с тех пор, как умер твой отец. И что бы ты там ни говорил, несмотря на все эти твои выдумки, я сделаю так, как хочу.

Я встал и, перекрывая звон в голове, крикнул:

– Давай, делай! Я лишь предупреждаю тебя. Ты горько пожалеешь!

Я вышел из дому, горящее ухо зверски болело, и хотя мне теперь была ненавистна заводь, я снова оказался возле нее. Я сел на камень и сжал голову кулаками. Эта женщина, которой целиком и полностью принадлежало мое сердце, которую я так любил с тех самых пор, когда только открыл глаза, когда она впервые покормила меня грудью, – эта женщина предала меня. Моим первым порывом было бросить ее, узнать дорогу до Уинтона у первого встречного, который любезно отзовется, и отправиться форсированным маршем к дяде Лео, который, в конце концов, ожидал меня. Однако в этом плане было одно «но», заставившее меня вернуться. Я жаждал справедливости, и больше того – я хотел отомстить. Отомстить маме и этому занявшему мое место… шарлатану – это слово чуть успокоило меня. Был бы хоть кто-то, к кому можно было обратиться за помощью. Я ломал себе голову, отбрасывая одного за другим родственников Кэрроллов, равнодушных и бестолковых. Я даже рассмотрел как вариант Бейли Найкола. И тогда я подумал о Стивене – на благополучного, уверенного и надежного Стивена всегда можно было рассчитывать. И Стивен, ныне утвердившийся в министерстве труда, был в Лондоне.

Идея была настолько плодотворной, что у меня холодок прошел по спине. Я вскочил на ноги. Вернувшись в «Ардшил», я попросил у мисс Айли писчей бумаги и заперся в своей комнате. Растянувшись на полу, я взял карандаш и настрочил письмо Стивену. Через полчаса я уже отнес его на городскую почту, не забыв отправить как срочное.

Когда все было закончено, внезапное спокойствие охватило меня – вероятно, от сознания того, что, независимо от результата, я сделал решительно все возможное. В последующие дни я вел себя ровно и сдержанно. Хотя я тайком поглядывал на «них» за столом во время трапез, я напускал на себя равнодушный вид, и, когда они отправлялись в свои поездки, я больше не следил за ними, я мог позволить себе подождать. Несколько раз мама пыталась вернуться к этой теме и сломать барьер, который я воздвиг, но всегда безуспешно. Я не шел на уговоры и уступки.

Тем не менее, несмотря на все это, я был полон беспокойства, и, поскольку время шло, а от Стивена не было ни слуху ни духу, я с каждым днем все больше нервничал. Ардшил был на окраине города, и потому почту сюда доставляли лишь раз в день, так что ежедневно в три часа пополудни я торчал на крыльце, ожидая почтальона. Наконец в один дождливый день мне было вручено письмо. Да, на нем стоял лондонский почтовый штемпель. Я поспешно заперся внизу в туалете и вскрыл конверт.

Дорогой Лоуренс,

мне было крайне затруднительно найти свободное время, но я его нашел, поскольку посчитал твое письмо важным. В телефонном справочнике оказалось пять Сомменов, из которых один был указан как «торговец табачными изделиями» и «газетный киоскер» по адресу: 1026a, Майл-Энд-роуд, E. G. Затем я на автобусе отправился в этот вредный для здоровья квартал – еще не трущобы, но близко к тому. Бизнес Соммена – это жалкий магазинчик, на одном прилавке газеты, включая расписания скачек, а на другом – сигареты. Я вошел и купил – угадай что? – «Новости мира»! Меня обслуживала пожилая артритная дама в поношенном жакете, застегнутом на все пуговицы. В подсобном помещении девушка – темные неопрятные волосы, грязный рабочий халат – скатывала сигареты на маленькой ручной машинке. Раз уж я приехал, то заглянул и в ближайший паб – тремя дверями дальше, где получил всю необходимую информацию.

Глава семейства умер, мелким бизнесом, который идет к концу, заправляет вдова. Есть три дочери, одна из которых делает сигареты. У отца были какие-то связи для поддержки этого бренда, теперь их практически нет. Упоминались долги. Мать, девушки и сын живут над магазином.

В этом бизнесе сын, молодой человек, не принимает участия, о нем отзываются как о добром и щедром, готовом все сделать для товарища, но притом как о любителе покрасоваться, моднике и тряпке. Немножко поет и выступает на мужских вечеринках. Любит делать ставки, играет с переменным успехом и, когда ему повезет, устраивает себе стильный отдых. А работает он официантом в столичном спортивном Метрополитен-клубе в Вест-Энде.

Я верю, что эта информация приведет к финалу начинающийся роман. Передай маме, что я ее люблю, и скажи, чтобы она не делала глупостей.

Ваш Стивен

Страшная радость как электрический ток прошла по моему телу. Затаив дыхание, я уставился на эти убийственные слова – официант Метрополитен-клуба, – затем, отперев дверь, бросился к лестнице. Я не мог ждать – мне хотелось немедленно отомстить за все, что у меня накопилось в душе, меня просто разрывало от желания нанести смертельный удар не только надеждам моей мамы, но и ее гордыне.

Последние два дождливых дня мама в основном уединялась, отдыхая и читая в своей комнате после ланча. Я знал, что сейчас она там. Я чувствовал себя триумфатором – жестокая радость победителя пьянила меня, и кровь ударяла в голову, когда я, с письмом в руке, постучал в ее дверь.

– Войдите.

Она не читала, а стояла у окна с задумчивым видом, погруженная в грусть, которая в последние годы все больше и больше овладевала ею. Она повернулась и рискнула улыбнуться мне.

– Мама… – двинулся я к ней. Ее выражение, нежное и почему-то прощающее, лишило меня решимости. Но не только это; прежде чем я смог что-то сказать, она взяла мою руку и прижала к своей щеке. Тем не менее я не собирался поддаваться таким сантиментам. Теперь меня трясло, и я весь вспотел, но заставил себя продолжить: – Я должен кое-что тебе показать…

– Да, Лори, дорогой.

Все еще удерживая мою руку, она снова посмотрела в окно вниз. Инстинктивно мой взгляд последовал за ней. У входной двери стоял станционный кеб, и на его крышу складывали багаж. Затем, сгорбившись из-за дождя, с крыльца торопливо соскочила знакомая фигура, хотя на сей раз на ней не было ничего шотландского, и нырнула в кабину. Дверь захлопнулась, извозчик взобрался на свое сиденье, и кеб уехал.

В маленькой спальне воцарилась мертвая тишина.

– Он уехал? – пробормотал я.

Она медленно кивнула и повернулась ко мне:

– Я его отослала.

– Почему?

– Был твой отец, Лоуренс. И теперь есть ты. Я вдруг обнаружила, что для кого-то еще места нет.

Горло мне сдавило спазмом – я не мог ни говорить, ни глотать. Я уставился на нее, затем сжал письмо в бесформенный комок и, закрыв глаза, бросился к ней на грудь.

Глава двадцать вторая

Местообитанием моего дяди Лео был четырехэтажный склад, названный почему-то «храмом тамплиеров»[89] и расположенный в малопригодном для проживания районе Уинтона, известном как Горбило. Здание, стоящее на пересечении двух неприглядных узких улиц, мощенных булыжником, было старым и в плохом состоянии, а боковые, под слоем штукатурки окна были нарисованы черной краской, но поскольку оно стояло в центре города, рядом с Аргайл-стрит и недалеко от доков, это, по-видимому, с точки зрения коммерции имело для моего дяди решающее значение. Однако для проживания привлекательного тут было мало. На верхнем этаже были жилые помещения – множество комнат по обе стороны длинного темного коридора. Однако поскольку я только приехал поздно вечером, то покамест не знал о предназначении этих комнат, довольствуясь лишь своей собственной, с железной кроватью, умывальником и треснутым плетеным стулом, которая находилась в дальнем конце коридора, и кухней в другом конце, где вроде как домашняя работница моего дяди, Энни Тобин, дала мне на ужин хлеба и сыра.

Я спал урывками, просыпаясь от звонков трамваев на Аргайл-стрит и от ноющей боли в груди из-за мамы, которую я проводил накануне днем на Центральный вокзал. Из-за того что нам предстоял целый год разлуки, расставание было трудным, хотя мама и говорила, что время пройдет быстро. Но утро принесло обещание нового опыта. Я встал, умылся и оделся, затем, открыв дверь, осторожно отправился на поиски завтрака.

Миссис Тобин стояла у кухонной плиты. Она была толстой, расплывшейся, лет пятидесяти пяти, с ярко-красным из-за прыщей лицом, маленькими, глубоко посаженными голубыми глазами и седыми лохмами волос, которые, казалось, стояли дыбом. На ней был старый коричневый передник, на ногах красовались теплые домашние тапочки.

Вдобавок к тому, что она была толстой и растрепанной, ее сильный ирландский акцент и фамильярные манеры уже успели оскорбить меня, и я определенно решил, что миссис Тобин мне совсем не нравится.

– Разве мой дядя еще не встал?

Она обернулась и добродушно улыбнулась:

– Он уже с добрый час как встал и ушел.

– Он пошел на мессу? – спросил я, не найдя никакой другой причины для столь раннего отсутствия.

Миссис Тобин громко рассмеялась. При этом ее живот затрясся, а голубые глаза полностью скрылись в складках воспаленной красной кожи. Боже мой, подумал я, похоже, что-то может ее рассмешить.

– Дорогой мальчик, – наконец ответила она, – этот человек уже лет тридцать, не меньше, как не ступал в церковь. Он злостный атеист – вот кто он. Но ты скоро привыкнешь к его приходам и уходам, хотя самому Богу неведомо, чем он там промышляет. Делец, никак не меньше. Хочешь завтракать?

– Пожалуйста, – холодно сказал я, решив пресечь всю эту фамильярность.

– Тогда садись и завтракай, мой мальчик, – дружелюбно кивнула она.

– А где столовая?

– Тут, дорогой, другой нет. Тут тебе и кухня, и гостиная, и столовая – все вместе. Так что садись и чувствуй себя как дома.

Когда с некоторой неохотой я сел, она сняла с полки фарфоровую миску, до половины наполнила ее желтоватым мучнистым порошком, налила кипятка из чайника на плите и размешала. Получилась какая-то грязно-коричневая каша с не очень-то приятным запахом, которая вместе с чашкой голубоватого молока и ложкой была поставлена передо мной.

– Что это?

– Что-то вроде болтанки, только с гороховой мукой. Твой дядя любит это и получает оптом в порванных, с недовесом, мешках.

Я взял ложку и сделал глоток.

– Не нравится, дорогой, – сказала она сочувственно, вглядываясь в меня. – И все же, раз ничего другого не предвидится, я бы на твоем месте схлебала и это.

– С куском сливочного масла было бы получше, – сделав гримасу, сказал я.

– Масла тебе, дорогой? – Ее мерцающие глазки снова стали исчезать. – Ты получишь от Лео столько масла, сколько сможешь положить пчелке на жопку.

Естественно, после такой пошлости мисс Тобин больше для меня не существовала.

Тем не менее, не желая обижать дядю, так как это был его выбор, я выхлебал эту болтанку, с грустью вспоминая аппетитные завтраки моей мамы, не говоря уже о вкуснейших ланчах мисс Гревилль. Когда я добрался до дна миски, миссис Тобин заметила:

– Если ты не наелся, я дам тебе кусок своей булки.

– То есть вашей булки! – взорвался я.

– Ну да, мальчик. Иногда я покупаю себе кое-что. То, что ты мог бы назвать добавкой.

Ее мягкий тон, ее готовность рассмеяться по любому поводу и тем самым облегчить ношу жизни вынудили меня подавить возмущение. Кроме того, взяв буханку, она щедро отрезала толстый кусок сладко пахнущего свежевыпеченного хлеба и протянула мне.

Я молча взял его. После болтанки у него был вкус настоящей еды. Я все еще жевал, когда на лестнице раздались шаги и в помещение вошел мой дядя.

Хотя прошло более четырех лет с тех пор, как я впервые увидел Лео на похоронах моего отца, я не нашел в нем ни малейших перемен. Он был такой же высокий, тонкий, чуть ли не изможденный, в тесном, потертом до блеска темно-синем костюме, с тем же вытянутым, гладким, бледным, бесстрастным лицом, на котором было прежнее замкнутое, нечитаемое выражение. Лео был человеком без возраста, как бы силой воли навсегда застывшим в неизменной форме, и, когда он умер спустя тридцать лет – между прочим, оставив состояние в три четверти миллиона стерлингов, – я был уверен, хотя и находился в четырех тысячах миль отсюда, что он неисповедимым образом испустил последний вздох в том же самом обличье и был похоронен в своем достопамятном синем костюме.

Тем временем, положив руку мне на плечо, он вполне добросердечно приветствовал меня, хотя осуждающим покачиванием головы он, казалось, исключил из своего приветствия мой кусок хлеба.

– Эта очищенная белая мука портит слизистую оболочку кишечника, Лоуренс. Но я вижу, что ты поел гороховую смесь. Благодаря этому составу у тебя ребра перестанут торчать. Ты скоро привыкнешь к нашим правилам. Нам тут не все равно, что отправлять в желудок. Если ты уже позавтракал, я отведу тебя вниз.

Мы спустились по каменной лестнице на первый этаж, затем, выбрав ключ из поблескивающей связки, прикрепленной к его подтяжкам тонкой цепочкой, дядя открыл дверь и повел меня в помещение склада. Склад представлял собой зал во всю длину здания и, занимая целых два этажа, был таким высоким, что потолок отзывался слабым эхом на наши слова. В этом просторном и чрезвычайно пыльном хранилище стояли в два ряда демонстрационные столы, с красной потертой ковровой дорожкой в проходе между ними, а на столах были беспорядочно свалены и разбросаны рулоны тканей.

– А теперь, – сказал дядя Лео столь искренне и доверительно, что ввел бы в заблуждение весь конклав кардиналов, – ты начнешь изучать свое ремесло.

Проверив мои знания линейных мер, он вручил мне мерную ленту в дюймах, которая, как я предположил, попала сюда по ошибке, поскольку, когда он профессионально обхватил ею мои плечи, я увидел на обратной стороне надпись черными буквами: «Собственность Морриса Шапиро, портного». Затем он начал водить меня вокруг столов, останавливаясь возле каждого, чтобы рассказать о представленном там товаре. Сначала тонкая саксонская шерсть, далее шевиоты, затем ткани «ангола», сукно, твид – донегал[90], харрис[91], шетланд[92]. К каждому рулону была прикреплена бирка, на которой значилась цена, но не цифрами, а буквами, и, многозначительно поглядев на меня сверху, как бы проникаясь доверием и льстиво подразумевая, что на меня можно положиться, дядя Лео открыл мне секрет своего кода. Код был простым – алфавит в обратном порядке, где буква Z означала ноль, Y – единицу, X – двойку и так далее до буквы Q, которая означала девять.

Все это произвело бы на меня большее впечатление, если бы не мое бессовестное подозрение, что ткани, о которых говорил мой дядя и которые он даже поглаживал жестом владельца как редкие и ценные, – что на самом деле они, скорее всего, были куплены на распродаже как невостребованные и даже более бросовые, чем я, неопытный неофит, мог предположить, – иными словами, едва ли они заслуживали восторженных эпитетов и хвалебных отзывов, которых были удостоены, тогда как я не решался отметить вслух тот факт, что мой взгляд не раз останавливался на других бирках, которые вместо дядиного кода были грубо промаркированы такими красными пометками, как «Ассортимент банкротства», «Распродажа», «Разрозненный опт» и, наконец, ужасно компрометирующим ярлыком, на котором было нацарапано синим карандашом: «Скинул 50 % со жмота С.».

По завершении нашего обхода Лео подошел к последнему столу:

– Понимаешь, Лоуренс, в обычной ситуации я бы рассчитывал на плату за обучение ученика. И на довольно приличную. Но родная кровь дороже денег. Мы тебя освобождаем от платы. У тебя будет стол и кров, и, сверх того, я буду давать тебе шесть пенсов в неделю на карманные расходы.

Мама говорила, что дядя обещал мне заработную плату, но эта показалась мне очень маленькой. Тем не менее я выдавил из себя:

– Спасибо, дядя Лео.

Возможно, он услышал нотки разочарования в моем голосе, потому что торопливо продолжил:

– Более того, если тебе что-то нужно, а я думаю, тебе нужен костюм… – он сделал серьезную паузу перед щедрым жестом, – то ты его получишь. – Я посмотрел на дядю с благодарностью. Мне, несомненно, нужен был костюм. За последние несколько месяцев я так вырос из своей нынешней одежды, что брюки не доставали до лодыжек, а рукава куртки не закрывали запястья. Но прежде чем я смог поблагодарить дядю, он продолжил: – Вот замечательная штука.

Ткань, рулон которой он профессиональным швырком безжалостно развернул передо мной, была в яркую пеструю клетку цвета перца с солью и, по моему мнению, скорее подошла бы джентльменам с явно выраженными спортивными вкусами.

– Она не слишком кричащая, дядя?

– Кричащая! – Он опроверг эту идею. – Это классика, Лоуренс, и единственный такой кусок у меня. К тому же материи нет сносу. На всю жизнь хватит. Я попрошу Шапиро, чтобы он снял с тебя сегодня мерку.

Я был абсолютно побежден, хотя едва ли понимал, чем именно – то ли его щедростью, то ли расцветкой ткани. Пока я молчал, он вытащил из своего жилетного кармана большие серебряные часы и задумчиво проконсультировался с ними, что, как я вскоре обнаружил, было обычной прелюдией к его внезапному и таинственному исчезновению.

– Мне нужно идти, – сказал он. – Если кто-нибудь придет, позови миссис Тобин или просто скажи, что я скоро вернусь. А пока я дам тебе работу, чтобы ты не сидел сложа руки. Пошли в офис.

Он открыл не замеченную мной раньше дверь, и я последовал за ним в маленькую комнату с простым письменным столом, одним стулом и большим зеленым сейфом. Голые доски пола были завалены упаковками и картонными коробками, некоторые были открыты, являя моему взору разнообразный ассортимент жестянок, бутылок и банок с привлекательными этикетками. Порывшись в бумагах на столе, он нашел журнал под названием «Бюллетень здоровой пищи» и, полистав, указал на несколько рекламных объявлений, отмеченных крестиком.

– Надеюсь, у тебя хороший почерк?

Получив мои заверения в этом, он дал мне точные, хотя и поразившие меня инструкции. Таким образом, пять минут спустя после его уходя я уже сидел за письменным столом, с ручкой в руке, строча письмо, первое из серии, которое гласило:

Мистер Лео Кэрролл шлет свои приветствия продуктовой компании «Оушн Сивид»[93] и просит отправить в его офис по вышеуказанному адресу бесплатные образцы продукта Sargossa, отмеченные в «Бюллетене здоровой пищи», для личного пользования и возможных будущих коммерческих заказов.

Когда я закончил письма, адресованные компаниям, занимающимся патентованными продуктами питания, был почти полдень, а клиенты пока не появились. Я прошел через склад и открыл входную дверь, чтобы убедиться, что снаружи еще не выстроилась очередь. Ее и не было. Затем, повернувшись, я увидел, что на двери прикноплено написанное от руки объявление: «Заходите еще. Буду в два часа. Лео».

От осознания того, что дядя не очень-то на меня полагается, настроение мое упало. Я вернулся и посмотрел в одно из окон. Замаскированная грязноватыми фасадами строений, улица тем не менее представала во всей своей беспощадной наготе: дрянные магазинчики, паб, короткая цепочка тележек, принадлежащих мелким торговцам, а в дальнем конце – знакомые три медных шара вывески ростовщика. Я не мог понять, почему мой дядя поселился в таком месте и зачем ему такое огромное и ветхое здание, когда для бизнеса хватало лишь небольшой его части. Разве я мог догадаться в те далекие дни, что проницательный ум дяди предвидел времена, когда изменения в планировке города поднимут стоимость его недвижимости до заоблачных высот?

Внезапный смех за спиной вывел меня из состояния задумчивости и заставил повернуться.

– Ну и видок у тебя с этой дюймовой лентой через плечо!

Забыв, что я решил не любить миссис Тобин, я почувствовал внезапное облегчение, увидев ее.

– Думала, посмотрю, как ты тут поживаешь. Во всяком случае, пришло время обеда. – И она добавила: – Какой уж есть.

Она заперла наружную дверь, и мы поднялись наверх на кухню, где мне не пришлось долго догадываться, что мой обед будет состоять из большого горшка вареного картофеля и клина сыра данлоп[94]. Однако, до того как это было подано на стол, миссис Тобин поставила сковородку на плиту и с ловкостью фокусника, достав почти из ниоткуда, бросила на нее две толстые сосиски, которые сразу начали скворчать и испускать такой соблазнительный аромат, что у меня слюнки потекли. Занимаясь сосисками, она продолжала наблюдать за мной с широкой, многообещающей улыбкой.

– Ваши, миссис Тобин? – спросил я.

– Мои, – согласилась она и, подняв сковородку с плиты, отправила вилкой одну сосиску на мою тарелку, а другую положила на свою.

– Они выглядят ужасно аппетитно, миссис Тобин.

– От Аннэкера, – лаконично ответила она.

Я был голоден. Несмотря на заверения дяди, от болтанки мои ребра торчать не перестали. Прошло несколько минут, прежде чем я добавил:

– И этот картофель замечательно рассыпчатый.

– Я знаю все картошкины секреты, как и большинство ирландцев. И не называй меня миссис Тобин, просто Энни.

– Мой дядя не приходит на обед? – спросил я с полным ртом, пережевывая горячую сосиску с пюре.

Она покачала головой:

– Во-первых, он ест не больше воробья. Во-вторых, кроме случаев, когда он возится здесь по вечерам со своими патентованными продуктами, он ходит в вегетарианский ресторан на Юнион-стрит.

– О господи… Он что, в самом деле вегетарианец, миссис Тобин, то есть Энни?

– Он и мясинки в рот не возьмет. Даже если на него будут падать с неба свиные отбивные, он выберет из них только жир, чтобы смазать свои туфли. Ко всему прочему, он не курит. А что касается спиртных напитков, и это самые странное, он никогда не пил в своей жизни. Лео чудной человек и загадочный. Он никогда не позволяет своей правой руке знать, что делает левая. Но ты скоро его узнаешь, – лукаво добавила она, – если уже не узнал.

– Мне кажется, – заинтересованно сказал я, желая продолжить эту тему, – что мой дядя не очень-то состоятельный.

Если бы я даже выдал самую остроумную шутку века, она бы не подействовала на миссис Тобин так, как эти слова. Она буквально покатилась от смеха. Наконец, придя в себя, она вытерла глаза и сказала:

– Почему ты так думаешь, дорогой?

– Ну, – начал я, покраснев от смущения, – дядя, похоже, здесь не очень-то хорошо живет. Я имею в виду, что еды недостаточно. И между прочим, этим утром никто не пришел в салон, чтобы купить ткань.

– Придут, дорогой, придут, – сказала она мягко. – Днем, когда он сам будет здесь. И даже если не придут, какая разница?

– Разница, миссис Тобин, Энни?

– Этот магазинчик всего лишь крупица интересов Лео. У него собственность по всему городу. Если бы ты, как я, ходил по сдаваемым им помещениям на Андерсон-Кросс и собирал арендную плату, то, к своему огорчению, ты бы узнал, сколько у него всего. И это еще не самое главное.

– А что самое главное, Энни? – ахнул я.

– Виски! – провозгласила она, наслаждаясь эффектом от этого всемогущего слова. – Беспошлинное виски. Бочки и бочки виски, все растаможенные, в которых он дозревает и дозревает и становится все дороже и дороже. Ты и об этом узнаешь, мой мальчик, когда у нас будет следующий бутылочный день.

Я ошеломленно посмотрел на нее – все мои представления о Лео объял туман изумления и неизвестности. Что я должен был подумать о собственном дяде, который столь возмутительно богат, но голодает сам и держит меня на гороховой болтанке? Я не осмеливался прояснить этот вопрос из страха дальнейших откровений.

Когда обед закончился и миссис Тобин отказалась от моего притворного предложения помочь ей вымыть посуду, я грустно спустился в магазин, чтобы быть там, когда вернется Лео.

Он появился ровно в два, – казалось, ему понравилось, что я нахожусь при исполнении своих обязанностей, он даже зашел так далеко, что в сдержанных выражениях поздравил меня с тем, как я подготовил письма. Затем он снял пиджак и надел жилет с черными рукавами из шерсти альпака, а затем, все еще в шляпе-котелке, которую он редко снимал даже дома, уединился в своем кабинете, где некоторое время занимался бухгалтерскими, в твердых переплетах книгами. Но они были возвращены обратно в сейф, когда начали прибывать его клиенты. Что поразило меня, так это количество бедных женщин, некоторые были укутаны в платки – верный признак обитателей трущоб. Они пришли за тем, что называлось «обрезками» и что, как я вскоре понял, означало оставшиеся куски материи, недостаточной длины для нормального шитья. Некоторые из женщин были явно жилицами моего дяди, потому что они называли его Лео, но, несмотря на панибратские упрашивания, обычно предваряемые восклицанием: «Ах, Лео, ради бога…», он оставался неизменно вежливым, просто указывая на одну из каталожных карточек с номерами, прикрепленных к демонстрационным столам, где было написано: «На этот дом кредит НЕ распространяется».

Однако в оправдание Лео можно сказать, что, когда они покупали необходимое, он любезно дарил им экземпляр «Домашней портнихи» Уэлдона[95], со штампом «Бесплатный образец» на обратной стороне. Но в основном его клиентами были дешевые портные-частники, занятые в мелком бизнесе, некоторые из них были иностранцами, а многие прочие по преимуществу евреями. Мистер Моррис Шапиро, которому выпала честь сшить мне костюм и который явился на склад к концу дня, несомненно, был из этой категории. Тщедушный, похожий на мертвеца, болезненный человечек, с бледным лицом, огромными темными глазами и полоской черных волос, прилипших к желтоватому черепу, он был полон по отношению к Лео подобострастия, выражавшегося в трепетных жестах мучительного заискивания.

Тем не менее он, казалось, подтвердил некоторые мои опасения, когда ему был представлен выбранный материал. Он посмотрел на него, пощупал, посмотрел на меня, потом на Лео:

– Это нравится юному джентльмену?

Я так и не решился ответить, предоставив Лео возможность утвердительно кивнуть с непреклонным видом.

– Не ярковата?

– Нет.

Мистер Шапиро заколебался, затем, вытащив нить из полотна, достал коробок, чиркнул спичкой, поджег нить и поднес обугленный кончик к носу. Затем он снова посмотрел на Лео.

– Не шерсть, – сказал он.

– Возможно, – крайне холодно сказал Лео, отворачиваясь. – Но будет носиться.

– И прекрасно сошьется, – поспешно согласился мистер Шапиро. – Носи себе на здоровье.

Сняв с меня мерки, он свернул ткань и сунул под мышку. Затем, перед тем как убежать, пугливо покосился в сторону Лео и, прикрыв рот ладонью, буквально прошипел мне в ухо:

– Он много лет пытался избавиться от этого куска.

Хотя Лео, возможно, ничего не слышал, я почувствовал, что по какой-то неизвестной мне причине произошедшее расстроило его. Он зашагал туда-сюда, время от времени поглядывая на меня, как будто собирался вернуться к данной теме. Но в конце концов он этого не сделал. Когда стемнело и я спросил, не зажечь ли газовую лампу, он покачал головой. Посмотрев на свои часы, что опять означало его немедленное отбытие, он шагнул ко мне и положил руку на мое плечо:

– Ты мой племянник, мальчик, ты же знаешь, что я хочу наставить тебя на правильный путь. Для первого дня ты хорошо поработал, и мы посмотрим, как ты дальше будешь справляться. Но всегда помни, что деньги здесь трудно достаются. – Он одобрительно похлопал меня по плечу. – А сейчас мне надо встретиться с одним человеком. Пора закрываться.

Он запер дверь ключом из своей связки и быстро спустился по лестнице, я же медленно направился к миссис Тобин. Это был странный, ни на что не похожий день, и голова моя шла кругом.

Глава двадцать третья

В последующие недели стало очевидным, что мой дядя рассчитывал полностью занять меня работой, и, поскольку нам приходилось часто заниматься одним и тем же, у меня было достаточно возможностей наблюдать за этим действительно необычным человеком.

Утром, по его поручению, я писал бо́льшую часть его писем. В офисе, конечно, не было пишущей машинки: машинопись не отвечала вкусам Лео. Более того, несмотря на разнообразие деловых интересов дяди, его переписка была относительно скромной, поскольку основная часть его дел велась благодаря устным договоренностям. Даже когда дядя писал письма, он избегал почтовых отправлений. Его послания доставлял я. Когда у меня не было такого рода утренних поручений, я дежурил в демонстрационном зале, с мерной дюймовой лентой через плечо и карандашом за ухом. Теперь мне позволялось продавать товар случайным клиентам, которые приходили в неурочное время, при условии, что они тут же расплачиваются наличными. Но самым интересным были мои, в компании с Лео, походы.

Почему он брал меня с собой? Хотя он и использовал меня в своих собственных интересах, я полагаю, что остаточные искорки совести, память о ранних годах собственного выживания или, возможно, невольное чувство долга перед моей матерью побуждали его преподать мне какие-то основы коммерческой деятельности или «искусства» бизнеса, как он это понимал. Таким образом, освободив меня от сбора арендной платы, которой занимались Энни и он сам, он дал мне возможность посещать вместе с ним все интересующие его аукционы и таможенные склады в доках.

По разумной цене Лео был готов покупать все, что угодно, – не только подешевевшие в результате реквизиции или банкротства ткани, – то есть любой товар, который немедленно или со временем, как говорило ему чутье, сулит прибыль. Стоя рядом с ним в набитых орущей публикой аукционных залах, открытых на Аргайл-стрит, я с удивлением смотрел на его бледное бесстрастное лицо, когда, почти незаметно помаргивая, он увеличивал на шесть пенсов свою ставку за неведомый товар, который, если его размеры и вес позволяли, я затем относил к нам, чтобы пополнить им свалку в складских помещениях наверху. Эти комнаты на верхнем этаже по обеим сторонам коридора были настолько – чуть ли не до потолка – забиты всяким хламом, что, открывая дверь, я рисковал быть коронованным какой-нибудь свалившейся на голову штуковиной.

От аукционов я со временем стал уставать, но мне никогда не было скучно от наших визитов по одному адресу, который Лео называл просто «акцизом». Чтобы открыть нашу дверь в этом здании, официально опечатанную, требовалось два ключа, один был в дядиной связке, а другой – у сотрудника таможни. Увидев множество бочек в тусклом свете, проникающем через матовые окна, я поначалу был сбит с толку не столько количеством и размером этих пузатых емкостей, сколько тем, что я, естественно, ожидал увидеть дядин виски не иначе как в бутылках, – вскоре дядя рассеял это мое представление, объяснив, что спиртной напиток никогда не созреет, если он не хранится в выдержанных бочках или в бочках из-под хереса.

Здесь был главный бизнес Лео, его капитал, источник его будущих прибылей. Он покупал виски, покупал в нужное время, хранил его свободным от акциза и по мере созревания следил, как неуклонно растет его стоимость. Он был не только проницательным покупателем, но и экспертом по купажу. Сколько раз я зачарованно наблюдал, как он брал пополам солодовый виски Хайленда и Лоуленда, так называемый вкус Айла[96], и смешивал их с патентованным виски, название которого он отказывался разглашать. Затем, пригубив, он смаковал смесь, гоняя ее во рту и на языке и чуть ли не полоща ею горло, а потом с одобрительным кивком, смачно харкнув, выплевывал свою пробу. Как говорила мне Энни, он никогда не делал и глотка.

Даже в те давние дни Лео, несомненно, обладал уникальной и удивительной дальновидностью. Он предвидел опасность обесценивания валюты и доверял лишь недвижимости и виски. Тем не менее, когда я узнал о его нынешнем и потенциальном богатстве, я не мог не задаться вопросом: какой ему, к черту, прок от всего этого? Его жизнь была образцом скучнейшей, строжайшей и ужаснейшей аскезы. Но затем до меня дошло, что высшим удовольствием для Лео, апогеем его подспудного наслаждения, было – под этой маской нищеты — тайное чувство собственной значимости. Я уже говорил, что он никогда не улыбался. Однако порой, когда во время деловых переговоров он ронял какую-нибудь привычную для себя фразу, вроде «Я бедный человек», или «Я не мог себе этого позволить», или «Вы могли бы купить и продать меня», я замечал чуть похожее на судорогу легкое подергивание его губ, как будто ему стоило огромных усилий подавить приступы язвительного смеха. Как ни странно, хотя я видел или предполагал все это и несмотря на все его придирки и обманы, я не мог не любить его. Глядя на его бледное, с заостренными чертами лицо, я испытывал необъяснимый прилив сочувствия и был склонен жалеть его. Именно эту эмоцию он и стремился вызвать как триумф всей своей хитрости, поскольку из нее и состоял созданный им персонаж, под личиной которого жил настоящий Лео Кэрролл.

Хотя моя жизнь у Лео была не слишком обременительной, главная для меня проблема заключалась в еде. Сам дядя, помимо патентованного корма, который он потреблял благодаря своим пунктикам, казалось, вовсе обходился без пропитания. Он завтракал один и очень рано, когда я еще спал, его ланч был окружен такой же тайной, а возвращаясь поздно вечером, он шел к плите и, все еще в шляпе-котелке, стоял там с рассеянным видом, молча стряпая себе какое-нибудь месиво: кашу из пшеничной клейковины, арроурут или песочные галеты и болтанку.

Разумеется, стол наш был до нелепого скуден, а поскольку я быстро рос, то почти постоянно испытывал чувство голода. Мне бы пришлось худо, если бы не миссис Тобин, у которой не было четкой договоренности с Лео насчет расходов на питание, и как ни упорствовал Лео, твердя, что у него нет свободных наличных денег, в конце концов, стоило мисс Тобин пригрозить своим уходом, таковые находились. Эта скудная приплата позволяла добавлять к нашей элементарнейшей диете то, что мисс Тобин называла «лишкой», которую она без колебаний делила со мной. Когда же дело доходило до раздачи, то чаще всего, если не всегда, я получал бо́льшую часть.

Но мои первые впечатления от Энни были пересмотрены не только благодаря желудку. Когда прибыл мой новый костюм, его кошмарный вид грозил обречь меня на бесконечные страдания и стыд. Но в субботу вечером, после недельной му́ки, когда я, выходя в город, чувствовал себя объектом насмешливых взглядов, миссис Тобин попросила меня снять это оскорбительное одеяние, покрасила его в темно-коричневый, не привлекающий внимания цвет, высушила, выгладила и утром в понедельник презентовала мне то, в чем я стал, по крайней мере, выглядеть пристойно. Энни была, без сомнения, самой обязательной и самой жизнерадостной личностью, с какой я когда-либо встречался, – преисполненная благожелательности, она редко огорчалась и всегда была готова посмеяться над своими и моими проблемами. Даже ни с чем не сравнимая скаредность моего дяди была для нее поводом для смеха, и, хотя она объясняла мне это самыми убийственными клише, такими как «Жизнь – штука странная, дорогой, надо встречать ее с улыбкой» или «Смейся – и мир посмеется вместе с тобой, плачь – и будешь плакать один», эти банальности означали лишь то, что она не получила должного образования. Ничто не могло повредить ее натуре, излучавшей щедрость, высокую порядочность, – в ней не было и малейшего намека на злые чувства и умыслы. Не прочь погадать (самое любимое ее гадание – на чашках), она всегда предсказывала благоприятные события и никогда ничего худого. Сколько мы с ней ни общались, я ни разу не слышал, чтобы она отозвалась о ком-то плохо или осуждающе. Даже в адрес Лео, который, несомненно, заслуживал ее тяжелых упреков, она лишь сочувственно посмеивалась: «Тут ничего не остается, как пожалеть беднягу. Поверь, что к себе он еще строже, чем к нам».

Она была вдовой с четырьмя детьми, все сыновья. Трое из них были в британской армии. Она никогда не говорила просто «в армии», неизменно подчеркивая, что двое в Индии, один в Сингапуре, как если бы они там служили иностранным государствам, четвертый же эмигрировал в Канаду, где отнюдь не процветал. Хотя она редко получала вести от сыновей, притом весьма скупые, она иногда рассказывала мне о них, с улыбкой вспоминая какой-нибудь случай из прошлого. В кухне на каминной полке к стеклянной чаше, в которой Энни с любовью содержала довольно облезлую золотую рыбку, была прислонена старая открытка с видом Тадж-Махала при лунном свете и таким текстом: «Дорогая мама, я надеюсь, что эта открытка дойдет от меня к тебе и найдет тебя в добром здравии. Твой любящий сын Дэниел». Когда открытка попадалась ей на глаза, Энни начинала улыбаться мне: «Дэнни всегда был хорошим мальчиком, хотя иногда чуть сумасбродным. Никогда не забуду тот день, когда он упал с пирса в Дануне…»

Но чаще всего во время наших долгих вечерних разговоров она вспоминала о своем муже. Она называла его Па. Должен признаться, что мне были малоинтересны эти семейные воспоминания, но поскольку я искренне полюбил миссис Тобин, то заставлял себя слушать с внимательным и сочувствующим видом. Обычно это у нее звучало так:

– Па был хорошим человеком, дорогой. И умным. Но с торговлей у него никогда не ладилось. Он устраивался на работу на пару недель, а потом бросал. Он был по-своему слишком джентльмен для простого трудяги. Он купил лошадь и подводу, но лошадь свалилась прямо на нас. Да, дорогой, лошадь умерла на нем. Хотя, если бы ему платили за то, что он делал, мы бы рванули вперед. Но он не умел зарабатывать. Это была не его тропка. Ой, он был известной фигурой. Когда он умер, вся улица вышла. Прекрасные были похороны.

Сама Энни пользовалась заслуженной известностью среди ирландских экспатриантов в нашем районе, которые собирались, как правило, по вторникам, вечерами, в пабе, принадлежавшем одному из них, с патриотическим названием «Трилистник». Нередко эти вечера превращались для меня в праздник. Когда у Энни в кошельке оказывалось несколько лишних монет или когда она выигрывала на тотализаторе, поскольку была не прочь поставить три пенса или даже целый шиллинг на лошадь, она надевала мужскую рабочую кепку, которую тщательно укрепляла на голове длинными шпильками, и отправлялась вместе со мной сначала на ужин в магазин Бонелли, где была жареная рыба с картошкой фри, затем, хотя я и не достиг совершеннолетия, в уютный «Трилистник». Ее появление всегда встречали приветственными возгласами, и когда она заказывала себе «Гиннесс» – она никогда не пила больше одной порции, – а мне имбирный эль, начинали раздаваться крики «Спой нам, Энни!». После обмена шутками и без малейших колебаний она затягивала «Мальчика-менестреля» или «Залы Тары», а затем, на бис, свою самую любимую, которая, насколько помню, называлась «В зеленой одежде»[97].

О милая Пэдди, что за новость на свете,

Скажи нам, о чем шепоток?

Неужто трилистник отныне в запрете,

Ирландии главный цветок?

Затем песню с огромным воодушевлением подхватывал хор голосов:

Маленький милый трилистник,

Маленький чудный трилистник,

Маленький, чу-у-дный трилистник,

Ирландии главный цветок.

Несмотря на эти мои радости или, возможно, из-за них, я не мог не отдавать себе отчет в том, что силой обстоятельств оказался на весьма низком уровне существования. Полем моей жизнедеятельности были трущобы Уинтона. Такие перемены тревожили, а места казались смертельно опасными. Нас окружали многоквартирные доходные дома, узкие улочки и жалкие переулки, где бросались в глаза все признаки убожества и нищеты – продажные женщины, безработные мужчины и, что самое страшное, одетые в лохмотья, немощные дети-калеки. Всегда шумная, грязная и забитая транспортом Аргайл-стрит казалась мне гноящейся раной. Субботними вечерами ее запруженные толпой освещенные тротуары представляли собой сатурналии: повсюду пьяницы – одни лежат в канаве, других – за руки, за ноги, лицом вниз – тащат в полицейский участок, отпущенные на берег матросы ищут приключений на свою голову, и группы фанатов из соперничающих любительских футбольных клубов дерутся после матча на кулаках и ножах, в то время как звон медных тарелок, глухие удары барабана и поблескивающие духовые инструменты доводят это столпотворение до своего апогея – это вышагивает туда-сюда по улице Армия спасения, время от времени останавливаясь, чтобы спеть гимн, произнести проповедь об ужасах Божьего проклятия и исполнить «Передай-ка тамбурин».

Во всех моих повседневных контактах с людьми или вещами не было ничего, что развивало бы или вдохновляло мой разум. Когда, ведомый дневным вакуумом в своем желудке, я тайком заглядывал к Бонелли, чтобы за один пенс купить тарелку картофеля фри и услышать из подсобных дверей на ломаном английском: «Чипапотата ни гатова. Зелений гарошка гатова. Хатеть зелений гарошка?», я с горечью чувствовал, что моя звезда потускнела с тех счастливых, полных надежды дней, когда мисс Гревилль, рассуждая в манере Итона об Orchis maculata, делала паузу, чтобы обратиться ко мне через безупречно накрытый стол: «Еще котлету, Кэрролл?»

Теперь я знал, что у моей мамы не было ни малейшего представления о том, что меня ждет. Те серьезные разговоры с Лео, когда она с тревогой вглядывалась в его грустное, бледное, внушающее доверие лицо, должно быть, создали у нее совершенно ложное представление о каких-то перспективах, которые ждали меня у дяди. Но я не мог заставить себя написать ей всю правду. Это ничего не изменило бы в моей ситуации, а из ее частых писем следовало, что она едва успевала давать уроки в школе, поскольку приходилось еще ездить поездом в Кардифф, чтобы самой присутствовать на очень важных вечерних занятиях, которые, по ее словам, оказались сложнее, чем она предполагала, со многими техническими тонкостями, в которых она с трудом разбиралась.

Тем не менее, почувствовав, что я погружаюсь в какое-то болото, задыхаясь от испарений и грязи, я попытался взять себя в руки, вернувшись к тому неуловимому греческому идеалу, которому следовал в прошлом, к хорошей физической форме, которая пока что не просматривалась в моем состоянии. Единственная ванная комната в здании Лео служила в настоящее время хранилищем бесполезного бытового хлама, старых дверных ручек, гнутых гвоздей, сломанных рамок для картин, рваных картонных коробок и тому подобного, что дядя не позволял выбросить; но с помощью Энни я очистил эту комнату. Хотя старинная ванна была покрыта ржавчиной из-за сколотой эмали, в нее можно было набрать воды, и каждое утро, проснувшись, я занимался пятнадцать минут физическими упражнениями, а затем окунался в холодную воду. По вечерам, которые становились все длиннее, я с радостью предавался своему прежнему увлечению. Проезд на желтом трамвае от Аргайл-стрит до парка Келвин-гроув на западной окраине города стоил всего полпенса, но, поскольку у меня часто не было и такой монеты, я был не прочь прогуляться пешком по Сандимаунт-стрит и Вестерн-роуд, так как на мне были мои старые спортивные туфли, в которых я чувствовал себя легким и гибким. В парке, простиравшемся за университетом, где было много обрамленных деревьями аллей и извилистых дорожек, я останавливался, чтобы перевести дух, а затем принимался бегать. Кроме случайной парочки, целующейся на скамейке, в это время в парке почти никого не было. Чувство свободы и необъяснимого наслаждения, которое я испытывал при этом стремительном рассекании прохладного воздуха, все еще подсвеченного гаснущим закатом, давало мне возможность избавиться от всех моих бед – их словно сдувало с меня встречным ветром, и они, трепыхаясь, опадали за моей спиной.

Затем, выложившись, я сидел и отдыхал, глядя на университет – старинное благородное здание в обрамлении темноты, возвышающееся на фоне погасшего на западе небосклона. Шансы на то, что я когда-либо буду учиться там, стали теперь удручающе малы, однако, восстановив дыхание, я, движимый неистребимой тоской, поднимался на холм и бродил по огороженной территории. Проходя через пустынные крытые аркады, я читал над дверями названия лекционных залов, всегда останавливаясь у факультета биологии, где сквозь закрытые двери улавливал запахи карбофуксина[98] и канадского бальзама. Затем, повернув к городу, я чувствовал, что погряз в беспросветных днях и что моя жизнь пропадает в скучной и бесполезной рутине.

Глава двадцать четвертая

Однажды днем, когда я медленно шел по Юнион-стрит, возвращаясь после выполнения какого-то поручения Лео, из отеля «Критерион» вышел исключительно элегантный молодой человек с непокрытой головой – он сопровождал стильную, но довольно крикливо одетую женщину несколько старше себя. Я мгновенно его узнал, как и он меня, и, когда наши взгляды встретились, я инстинктивно позвал: «Теренс».

Он сделал вид, что не слышит меня. Избегая моего взгляда и продолжая самым оживленным образом обращаться к своей спутнице, он прошел мимо, как будто я был пустым местом, оставив меня стоять как последнего дурака, отвергнутого и оскорбленного. Чуть поодаль, напротив входа в гриль-бар отеля, кого-то ждал открытый красный автомобиль «аргайл», с сиденьями, обитыми красной кожей, и с шофером за рулем. К этому дорогому транспортному средству Теренс и сопроводил свою подругу, со всяческими знаками внимания помог ей сесть, а затем, после оживленного и нежного прощания, посмотрел вслед отъехавшему авто.

Когда он повернул назад, я вздрогнул и стал поспешно удаляться, внезапно вспомнив, как восемь лет назад в компании Терри я отрекся от Мэгги. Теперь она была отомщена. Однако в тот же момент пронзительный свист, которым можно было бы остановить извозчика, заставил меня обернуться. Ко мне неторопливо приближался Теренс, еще более красивый и чарующий, чем когда-либо, – безупречно, волосок к волоску, причесанный, в полосатых брюках и темном пиджаке, прямо как с обложки журнала мод. Когда он оглядел меня с ног до головы, меня слегка затрясло. Перед лицом такого портновского великолепия невозможно было не покраснеть от сознания собственного убожества.

– Так-так-так. Ну и вырос же ты, – медленно произнес Теренс. – Что ты здесь делаешь, дружище?

Полное отсутствие общения между моей мамой и Лохбриджем привело к тому, что он ничего не знал о нашей нынешней ситуации. Когда я все объяснил, он еще раз присвистнул, но на сей раз задумчиво и на тон ниже.

– Итак, ты работаешь на этого скопидома. Я хоть и обхожу его стороной на улице, но хочется плюнуть ему в глаза. Почему ты не пришел ко мне, дружище? Мне всегда нравилась твоя мать. Такая маленькая симпатичная женщина. Я бы сразу привел в порядок вас обоих. Сразу же.

– Как… Чем ты занимаешься, Терри?

– Гостиничный бизнес. Изучаю его изнутри. Я – администратор здесь, в «Кри».

Глубоко впечатленный, я перевел взгляд с Теренса на украшенный колоннами мраморный портик и – в широко открытые застекленные двери – на фойе с позолоченными стульями и дорогим ковровым покрытием. «Критерион» был новым отелем с утонченной европейской атмосферой, небольшим, но эксклюзивным. Для Уинтона он был образцом новомодной роскоши.

– Полагаю, что Лео хорошо тебя кормит, – вдруг сказал Теренс, с пытливой насмешкой покосившись на меня. – Или ты не прочь немного перекусить? – Прежде чем я успел ответить, он продолжил: – Ну тогда заворачивай к черному ходу, и я тебя там впущу.

Я легко нашел служебный вход, и Теренс, уже стоявший там, провел меня длинным коридором в кухню ресторана, огромное помещение с высоким потолком, которое слепило сверкающим металлом и сияющим белым кафелем. Молодой человек в белом фартуке и поварском колпаке читал газету.

– Тони, – сказал Теренс, – я только что нашел давно потерянного голодающего родственника. Ты можешь что-нибудь спроворить для него?

Тони опустил газету. Вид у него был не очень-то довольный.

– Три часа дня. И я единственный дежурный.

– Вот почему мы здесь.

Когда Теренс улыбался, мало кто мог устоять. Тони отложил газету и встал:

– Чего он хочет?

– Чего-нибудь с говядиной. И побольше.

Когда Теренс привел меня в столовую для персонала, совершенно пустую, я облегченно вздохнул. К моему удивлению, не прошло и нескольких минут, как Тони принес мне большую порцию чего-то такого, что выглядело тушеным мясом.

– Это тебя устроит?

– О да, спасибо.

Когда я принялся за еду, Теренс сел на стул напротив меня и закурил сигарету.

– Господи, малыш, – сказал он спустя несколько минут, – да ты глотаешь не прожевывая. Должно быть, голоден.

– Не совсем, Терри. Просто это самое вкусное мясо, которое я когда-либо пробовал.

– Не сомневаюсь. Это беф а-ля борделез[99]. Между прочим, моя подруга мисс Джози Гилхоли сегодня отведала его в гриль-баре.

Он произнес это таким образом, что я почувствовал необходимость как-то отреагировать. Я не мог сказать, что она красива, так как, даже мельком глянув на нее, был поражен ее торчащим носом. Поэтому я сказал:

– Она очень изящная, Терри.

Он одобрительно кивнул, с видом поощренного собственника.

– Это была ее машина?

– Ее старик Гилхоли – строитель. Они ворочают миллионами. Для твоей личной информации, малыш, и строго конфиденциально: мы с Джози типа помолвлены. Это еще не официально, но практически она моя невеста.

– Я всегда думал, что тебе нравится Полли Грант, – ляпнул я.

Едва уловимый румянец обозначился на щеках Теренса, подтвердив давние слухи о его частых посещениях Арденкейпла.

– То была просто осечка. А это – настоящее. – Помолчав, он добавил: – А ты сам разве не встречаешься с девушками?

Вопрос был настолько абсурдным, что я просто покачал головой.

– Как! – воскликнул Теренс. – У тебя еще нет девушки?

Я почувствовал, что краснею. Мне не хотелось просвещать Теренса насчет моих подспудных желаний в этом направлении, подавленных ужасной моей застенчивостью, – только благодаря дисциплине, которой я подчинил себя, мне удавалось сохранять хоть какое-то внутреннее равновесие.

– Меня не интересуют девушки, – с молодецким видом соврал я.

– Тогда, ради всего святого, чем ты занят в свободное время?

– Я весь день работаю, – стал я оправдываться. – А по вечерам хожу в парк и бегаю.

– Бегаешь? – Похоже, впервые Теренсу стало интересно. – Помню, у тебя неплохо получалось. – Казалось, это он пошутил, но затем вполне серьезно спросил: – Ты действительно занимался бегом – участвовал в соревнованиях и все такое?

– О да, я много раз участвовал в кроссах с препятствиями в Арденкейпле и два года подряд побеждал в категории до четырнадцати лет.

– Правда? – Он с еще более серьезным видом посмотрел на меня. – Как-нибудь вечерком я мог бы выйти и засечь твое время. Я все еще слежу за легкой атлетикой, хотя слишком занят, чтобы заниматься ею.

– Я помню, как ты рассказывал нам, что победил на сто ярдов в Роклиффе.

На лице его отобразилось удовольствие.

– Верно. Я так рванул, что казалось, будто все остальные стоят на месте. Я был там чемпионом, дружище, или почти. Жаль, что ты так и не попал в Роклифф.

Я печально согласился, пробубнив чуть ли не себе под нос:

– Я бы все отдал, чтобы попасть туда.

– Ну, кто знает? – сказал он ободряюще. – Еще не поздняк. Есть способы и средства. Как я говорил, у меня есть связи. Гилхоли – большой человек. К тому же ярый католик и ирландец на все сто. Не сдавайся раньше времени. У меня в голове щелкнуло, что там сейчас казначеем человек по имени Фелан или, кажется, Фини; он был моим приятелем. Он там всем заправляет. Я мог бы написать ему, он все для меня сделает. Или даже директору колледжа, они помнят меня – вот что я могу тебе сказать.

Щедрые посулы Теренса подняли мне настроение. Мои глаза светились, когда я бормотал в ответ благодарность.

– Не стоит. – Он отодвинул стул и встал. – Я должен вернуться за стойку. Сегодня у нас несколько важных гостей. Но держи со мной связь. Хочу проверить твое время на милю. Если получится, это может сработать в твою пользу. Не забывай.

– Я не забуду, Терри. Я пойду к служебной двери?

– Так будет легче, – одобрил он. – Кстати, ты не знал, что Нора в городе?

– Нет, Терри.

– Ну так она здесь, и, как известно, дела у нее идут отлично.

– Чем она занимается?

– Она младший помощник мисс Донохью, закупщика в «Эрле». Донохью – наши добрые друзья, старый Донохью и мой старик были довольно близки одно время, так что для Норы все было схвачено, чтобы обучаться под ее началом. Ты ведь знаешь, кто такой закупщик, не так ли?

Я знал, более или менее. И поскольку «Эрль» был ведущим заведением, занимающимся женской модой в Уинтоне, я понимал также, что у мисс Донохью с должностью все в порядке.

– Нора всегда спрашивает о тебе, – продолжал Теренс. – Почему бы тебе не заглянуть к ней? Она живет с мисс Д. Я дам тебе адрес. Это в Кресент-парке.

Он вынул из кармана жилета карандаш с золотым колпачком и написал мне адрес.

Я не знал, как его отблагодарить. Действительно, после того как он проводил меня до задней двери, я пошел своим путем, радуясь счастливой случайности, которая снова свела меня с близкими мне людьми. Я так долго пробыл без надлежащего человеческого общения, что перспектива дружбы с Теренсом и Норой завораживала меня. А еще была затронута тема Роклиффа. Терри или друзья Терри – разве они не могут что-то сделать для меня? Фамилия Гилхоли, связанная с этой великолепной машиной, не говоря уже об эффектной дочери, с которой был помолвлен Теренс и на которой, возможно, вскоре женится, предполагала возможности пусть пока еще неясные, но, похоже, почти безграничные.

Глава двадцать пятая

Несколько дней я жил ожиданием, что Нора свяжется со мной. Я не хотел проявлять инициативу, ведь Теренс наверняка рассказал ей о нашей встрече. Но поскольку она не откликнулась, в следующую субботу, когда я был свободен, я от нечего делать отправился к Кресент-парку. Помню ясно, что день был тихий, мягкий, солнечный, полный восхитительного обещания весны.

Парк находился в привилегированном жилом районе в западной части города. Он располагался на возвышенности с кварталом высоких георгианских домов, переоборудованных под занимающие целый этаж квартиры, с видом на парк Келвин-гроув. Уже обескураженный утонченной атмосферой этих мест, которые заметно контрастировали с непотребством Аргайл-стрит и «храмом тамплиеров», я лишь на миг задержался возле входа номер девять и не смог справиться с приступом робости, пока не оказался в пятидесяти ярдах дальше. Здесь, с видом бесстрастного наблюдателя, я облокотился на перила и сверху вниз обвел взглядом парк. Так следует мне или нет смело подойти и позвонить в дверь? На каштановых деревьях лопались почки, желтая форзиция уже расцвела, на широкой аллее, по которой я пробегал вечерами, выгуливали детей в колясках. Вероятно, Нора не захотела меня видеть. Но она мне нравилась, когда мы встречались в прошлом, и теперь я хотел дружить с ней. Полуобернувшись, я увидел, что улица совсем опустела. По крайней мере, если меня отвергнут и выгонят, никто этого не увидит. Обхватив себя руками, я повернул назад, поднялся по ступенькам портика к входу номер девять и вошел в длинную прихожую. Вглядываясь в полумрак, я выбрал из разных дверей ту, на которой была прикреплена визитная карточка с именем: «Мисс Фидельма Донохью». Я поправил галстук и, напомнив себе, что я вполне презентабелен в своем разумно перекрашенном в коричневый цвет костюме, позвонил.

Дверь осторожно открыли – за ней стояла маленькая, плотная, бойкая женщина, одетая для выхода на улицу, в стильной шляпе и модном пальто. С обязанной корсету надменной осанкой она, откинув голову, оценила меня твердым, ясным, проницательным взглядом и спросила:

– Вам что, молодой человек?

– Мисс Нора Кэрролл дома? – пробормотал я. – Я ее кузен, Лоуренс Кэрролл.

Ее холодность и официальность тут же куда-то исчезли – она приветливо и раскованно улыбнулась. У нее был большой, довольно смешливый рот, с роскошным набором искусственных зубов.

– Заходи. Почему мы раньше тебя не видели? И почему ты не предупредил нас о своем визите?

Когда я вошел, она положила руку мне на плечо, продолжая рассматривать меня с ног до головы:

– Да, ты настоящий Кэрролл. Я хорошо знала твоего отца. Бедняга… Итак, теперь ты наживаешь состояние со своим дядей Лео. – Не давая мне и секунды опровергнуть это предположение, она повела меня к полуоткрытой двери. – Нора там. Поторопись и поприветствуй. Тебе повезло, что мы еще дома – как раз собирались уходить. Но не забудь снова прийти.

Я видел, что пришел не вовремя, и был готов принести извинения и ретироваться. Но под ее нажимом я вошел в указанную маленькую женскую спальню, с цветными ситцевыми занавесками и стульями, сиденья которых были обиты тем же материалом.

Моя кузина сидела перед зеркалом туалетного столика. Она повернула голову, и мы посмотрели друг на друга. Хотя я понимал, что это должна быть она, я почти не узнал в этой тревожно привлекательной девушке тощую девочку, которая бодала меня на похоронах моего отца. Поскольку – и в этом не было никаких сомнений – Нора была красавицей. Но не только это – она была неповторимо элегантной, с ожерельем из крапчатых зеленых бусинок, одета в вышитую шелковую блузку и темно-зеленую складчатую юбку; она была из того типа девушек, перед которыми я опускал взгляд и шарахался на обочину тротуара, чтобы не оскорбить их своим задрипанным видом. Тем не менее она улыбалась мне, и ее темные глаза с густой бахромой длинных выгнутых ресниц, казавшиеся еще темнее по сравнению с цветом ее свежего нежного лица, сияли радостью и озорством.

– О Лоуренс, каким ты стал высоким и красивым мальчиком! Но, дорогой, мне до сих пор стыдно за то, как я обошлась с тобой в курятнике. Яйцо помнишь?

– Конечно, Нора.

– Так или иначе, оно сотворило чудо с твоими волосами. Они такие густые и такого красивого каштанового оттенка. А я тебя бодала.

Она встала, подошла, обняла меня и поцеловала долгим взаправдашним поцелуем.

– Вот! – сказала она. – Это в порядке компенсации. В конце концов, разве мы не кузен и кузина?

От этого мягкого, теплого прикосновения ее губ я испытал какой-то шок, как будто что-то у меня внутри зависло в невесомости.

– О Нора, – еле выговорил я, – какая радость снова видеть тебя! Я так этого хотел.

– Тогда почему ты раньше не появился, глупышка? Нет-нет, на самом деле это моя вина. Мы ужасная семья, в смысле отношения друг к другу. Понятно, Саймон в Испании, а Лео невыносим, но мы не должны были терять связь с тобой. Ну что ж, восстановим ее. Застрять на столько месяцев у Лео – в этом мало веселого.

– Да, не много, Нора. Но я не очень-то и настроен на веселье.

– Этим мы и должны заняться. И всем, что с тобой происходит. – Она взяла шляпку с туалетного столика. Это была небольшая соломенная шляпка с розой на полях. – Но не сейчас, дорогой Лоуренс. К нашему стыду, я и мисс Донохью должны быть на одной встрече, которую нельзя отложить.

– Я немедленно удаляюсь, – поспешно сказал я.

– О дорогой, не слишком ли мы чувствительны! – Она закончила надевать шляпку перед зеркалом и повернулась. – Скажи, она мне идет? Только поосторожней в выражениях, эта модель из выставочного зала, – рассмеялась она. – О Лори, ты такой смешной парнишечка, но если я хоть чуточку разбираюсь, то хороший. Теперь послушай: мы все – мисс Д., Теренс и я и еще кое-кто – пойдем во второй дом «Альгамбры» в субботу вечером, и ты пойдешь с нами, если только, – она насмешливо посмотрела на меня, – не станешь от этого еще более несчастным!

– О нет, не стану, Нора.

– Тогда встретимся у входа в партер в девять часов. У нас будут билеты.

Я вышел из дома и пошел в трансе от счастья, которое, когда я инстинктивно свернул в парк, сменилось тревожной волной экзальтации. С какой добротой встретила меня Нора, как естественно и ласково ко мне отнеслись, пригласили на еще одну встречу, дали мне почувствовать, что я им нужен. Никто никогда не целовал меня так… никогда, никогда в жизни. Все во мне, таком неискушенном, продолжало трепетать от мягкого тепла этих губ, и я чувствовал, как в тягуче-медвяном пространстве мое сердце плывет к моей кузине. Внезапно вспомнив свои абсурдные фантазии насчет Ады, с которой я даже не имел права заговорить, я покраснел. То было просто детской игрой. А это было настоящее. Я вырос. Я понял жизнь. И пока я топал по дорожкам в темпе, от которого меня пробивало по́том, я начал представлять себе будущее, когда мы с Норой будем вместе. Я больше не чувствовал себя одиноким, и Уинтон перестал быть пустыней.

Внезапно на тропе вдоль реки мой рассеянный, обращенный долу взгляд отметил какой-то неподвижный и странный, но что-то напоминающий предмет, резко вклинившийся в мою блаженную медиацию. Разумеется, в далеком прошлом я был знаком с этой черной культей, которая заканчивалась уголковым железом, прикрепленным к ортопедическому, на высокой подошве, ботинку. Я инстинктивно остановился и поднял голову. На скамейке в парке одиноко сидел чуть усохший человек в черном куцем костюме – целлулоидный воротничок и веревка черного галстука – и смотрел на меня с доброжелательной полуулыбкой.

– Лоуренс Кэрролл, – сказал он.

То, что он узнал меня нынешнего после семилетнего перерыва, настолько поразило меня, что я выпал из своих грез и невольно ответил:

– Пин Рэнкин! – И затем, поспешно извинившись: – О, простите, сэр. Невольно вырвалось… Я так удивлен, что вы меня узнали.

– Я бы везде тебя узнал, Лоуренс, – приветливо сказал он, пригласив жестом сесть рядом. – На самом деле, несмотря на то что ты вытянулся, ты ни на йоту не изменился.

Не зная, как оценить сказанное им – как комплимент или как укор, – я послушно присел. Он продолжал рассматривать меня.

– Ты гуляешь ради удовольствия или ради пользы?

У меня было безумное, неистовое желание открыть душу и рассказать ему о Норе и о том великолепии, что столь блистательно изменило мою жизнь. К счастью, теперь я был достаточно здравомыслящим, чтобы сдержать этот порыв.

– На самом деле ни то ни другое, сэр. Я возвращался на Аргайл-стрит.

– Почему именно на Аргайл-стрит?

– Там я работаю.

– Работаешь? В каком качестве?

– Ну… я, сэр, вроде как ученик на оптовом складе.

– Ты хочешь сказать, что бросил школу? – Когда я кивнул, он вопросительно посмотрел на меня и пробормотал: – Тогда мы в одной лодке.

– Вы ушли на пенсию, сэр? – тактично спросил я.

– Если можно так выразиться, – сказал он. – На самом деле меня отправили на пенсию. Но я, слава богу, все еще в активе – у меня довольно интересное дело. Я занимаюсь хроникой прихода в Арденкейпле, Лоуренс. У меня доступ ко всем записям в университетской библиотеке, и теперь, когда я снимаю неподалеку отсюда тихую приличную комнату на Хиллсайд-стрит, имею все условия для того, что можно назвать занятиями любимым делом.

Он по-прежнему был тем же тихим, обыкновенным маленьким человечком, привычно извлекающим все возможное из своей нынешней ситуации, что не вызвало у меня особого энтузиазма, и, слишком переполненный собственными темами, чтобы должным образом оценить нашу встречу, я начал искать повод сбежать, когда он сказал:

– А теперь расскажи мне о себе.

Без всякой охоты я вскользь очертил контур событий с момента смерти моего отца, о которой он слышал. Но моя краткость его не устроила, и он продолжил пытать меня, сопровождая мои ответы сдержанными возгласами интереса и сожаления, пока не выжал из меня всю мою историю без остатка.

Когда я наконец умолк, разумеется разбередив себя, я ждал услышать от него в качестве награды слова сочувствия. Вместо этого, задрав голову, он принялся теребить свою остроконечную седую бородку. Наконец с отсутствующим видом он сказал:

– А твоя бедная мать была такой счастливой привлекательной дамочкой. – Затем, прежде чем я смог оправиться от шока после такой реплики, которая в устах мистера Пина казалась почти неприличной, он снова взглянул на меня, затем в сторону, что заставило меня почувствовать, что он готовится сказать что-то неприятное. – Я горько разочарован в тебе, Лоуренс, я думал, что ты мальчик со светлой головой. Я никогда не мог и представить, что ты станешь клерком на товарном складе.

– А как бы иначе я выжил? – возразил я.

– Дюжиной разных способов. Прежде всего – демонстрацией сообразительности. Ты ведь хочешь туда, не так ли? – Он ткнул бородкой вверх, намекая отнюдь не на небо как на место моего предназначения, а в направлении университета, который был гораздо ближе к нам, сидевшим у реки, то есть на холме перед нами.

– Я давно хотел заниматься наукой или даже медициной, – коротко ответил я. – Я много чего хотел, да не получил.

– Тогда почему бы тебе не попробовать что-нибудь посложнее? Существует множество университетских стипендий для умных мальчиков, особенно в области изучения классических языков. Ты ведь умный, не так ли?

– Я не знаю. Надеюсь, что да.

– Тогда давай проверим наш уровень. – Он говорил с энтузиазмом и, пока я изумленно смотрел на него, вынул из внутреннего карман пиджака, обшитого шнурком, тощую потрепанную книжицу в черном сафьяновом переплете, похожую на мой молитвенник.

– Это мой Новый Завет, Лоуренс, – сказал он бодро. – Просто открой наугад и переведи.

Я открыл наугад, а затем, помолчав, попытался как-то отшутиться.

– Греческий не по мне, сэр. Я не знаю ни слова на нем.

– Что, не знаешь греческого? О дорогой, это удар! – Он сделал паузу, нахмурившись. – Тогда как ты в латыни?

– Я прошел «Избранное» Овидия и целую книгу под названием «Pro Patria»[100], и… ну, я попробовал немного Вергилия.

– Попробовал немного Вергилия, – повторил он, щелкнув зубными протезами, что, как представляется, выражало его неудовлетворенность. Опять наступило молчание. Затем он сказал: – Определи пятое утверждение Третьей книги[101] Евклида.

Я замялся, красный от смущения:

– Боюсь, что дальше второй книги мы не прошли.

Даже тогда он не сдался. Там, на скамейке в парке, пока мимо нас прогуливали детей в колясках, а смотритель парка с подозрением следил за нами, как будто мы замышляли разграбить цветочные клумбы, Пин устроил мне всесторонний экзамен, и когда все закончилось, он словно в каком-то опустошении простонал:

– Кто тебя учил? Или гробил? – Он стал дергать себя за бородку, как бы пытаясь ее искоренить. – Ты полностью и абсолютно необразован.

– Это не так, – сердито сказал я. – Я знаю много вещей в ботанике и зоологии – возможно, больше, чем вы, сэр. Готов поспорить, вы не сможете определить разницу между четырьмя видами вереска и не разбираетесь в том, как делятся хромосомы в ядре амебы.

Он выслушал меня со слабой, полной сострадания улыбкой.

– Мой бедный мальчик, это именно те темы, которыми ты займешься и в которых, несомненно, преуспеешь после того, как тебя допустят заниматься наукой. Но для этого тебе требуются знания совершенно другого рода, стандартные знания учебника, которых ты просто не получил.

На это мне нечего было ответить. Внезапно я поднял глаза:

– А вы не могли бы… я имею в виду, раз мы оба в Уинтоне… не могли бы меня обучить, сэр?

Он сразу же с фатальной решимостью покачал головой:

– Невозможно, Лоуренс. Ты так сильно отстал, что тебе нужно твердое и постоянное обучение, в течение по крайней мере двух лет. А я буду здесь не больше шести месяцев. И с твоей и с моей стороны это безнадежно.

Последовало скучное, долгое и несчастливое молчание, убившее надежду, постоянно теплящуюся в глубине души, – надежду на то, что я каким-то образом преодолею все свои трудности ради блестящей, сверкающей карьеры впереди.

– Очень жаль, Лоуренс. Ты был таким многообещающим учеником. Разве ты не помнишь те маленькие саги, которые ты сочинял для меня, когда я задавал их на выходные? Они были необыкновенно хороши. У тебя было такое непостижимое чувство слова. Раньше я читал их в классе. – Он внезапно замолчал, задумавшись и как-то странно глядя на меня. Он пробормотал самому себе какое-то слово, которое я инстинктивно уловил. Оно прозвучало как элисон. Что это было – последнее благословение? Затем довольно нерешительно он сказал: – Полагаю, не будет никакого вреда, если мы будем поддерживать контакты. У тебя есть карандаш? Запиши мой адрес. Два двенадцать, Хиллсайд-стрит. Вечером на следующей неделе можешь заглянуть ко мне. А теперь не смею тебя задерживать. Я пройдусь с тобой до трамвайной остановки.

– Мне трамвай не нужен, – глупо ответил я.

– А мне нужен, Лоуренс, – сказал он мягко.

Мы пошли к воротам парка. Он передвигался заметно медленнее и более неуклюже, чем раньше, привлекая любопытные и подчас бесцеремонные взгляды. На подъемах он начинал задыхаться. Мне, в моем мрачном настроении, не нравилось быть на виду в его компании, вроде довеска к этому нелепому, качающемуся из стороны в сторону ковылянью. Он ничуть не помог мне, а просто меня уничтожил. Когда наконец он поднялся на ступеньку трамвая и сказал: «Напоминаю: приходи на следующей неделе», я, резко отвернувшись, едва ему ответил.

По крайней мере, будущее он у меня не отнял. У меня по-прежнему была Нора. И когда я пошел к Аргайл-стрит, я снова стал думать о ней.

Глава двадцать шестая

Второй сеанс в «Альгамбре» начинался в девять часов вечера, но в субботу, как и следовало ожидать, я оказался у входа в партер задолго до этого. Я действительно явился настолько рано, что поток зрителей, выходящих после первого представления, чуть не снес меня с ног. После чего из-за холодного ветра, несущего от реки туман, я порядком продрог. Поглядывая на часы на Центральном вокзале, я шагал взад-вперед, стараясь согреться, впрочем думая больше не об этом, а о том, что скоро увижу Нору. Но время шло. Десять, пять, три минуты до девяти… сейчас должен подняться занавес. Я начал волноваться. Может, я ошибся с датой или подошел не к тем дверям? Пятнадцать минут спустя, когда я уже собирался уходить, они появились.

Компания была больше, чем я ожидал: Теренс и мисс Джозефина Гилхоли, Нора, мисс Донохью и молодой человек в дорогом костюме, оказавшийся братом мисс Донохью. Все они были в одинаковом, дружески приподнятом настроении, наводящем на мысль, что они, вероятно, вместе поужинали. Подозрение об этом предшествующем событии, из которого я был исключен, подтверждалось крайней доброжелательностью, с которой, в порядке компенсации, они приветствовали меня.

– Надеюсь, ты не простудился, дорогой! – воскликнула мисс Донохью, сжимая мою руку.

– Надо было кой-куда зайти и уши погреть, – намекнул Теренс. – Джози, это Лоуренс.

– Рада познакомиться с тобой, честно. Я всегда говорю, что любой друг моего друга – это мой друг, только мне следовало бы узнать о тебе пораньше. – Мисс Гилхоли, одетая в роскошную шубу и в слои розовато-лиловой накидки из тюля, прикрывавшей голову и шею, присоединилась к попытке возместить причиненный мне ущерб. Она пожала мне руку, оставив на моей ладони памятку духов, не улетучившихся за весь вечер, и добавила: – Я слышала, ты отличный бегун. Да, похоже, так оно и есть. Я всегда говорю, что по внешности все можно понять.

– Мы надеемся, что он неплох, – рассудительно сказал Теренс. – Мартин и я хотим проверить его на днях.

Одна Нора ничего не сказала. Она лишь молча улыбнулась мне улыбкой признания и приятия, в которой, как мне показалось, был намек на нашу тайную связь, что более чем компенсировало все мои ожидания. А еще лучше стало, когда мы вошли в театр и она быстро сказала мне на ухо то, что объясняло все:

– Мы, Лоуренс, были на вечеринке, которую устроила мисс Гилхоли. Поэтому я не могла пригласить тебя в «Критерион». Но в следующий раз ты обязательно придешь.

К сожалению, когда мы пробирались в тесноте к середине партера, я проскочил мимо указанного мне места, так что возглавлявший процессию Теренс сел с мисс Гилхоли, затем последовали Мартин с Норой, а под конец я остался с мисс Донохью. Такая расстановка мне абсолютно не понравилась. Я разочарованно посмотрел вдоль ряда, надеясь на сочувственный взгляд Норы, но она в своей обычной манере оживленно разговаривала с Мартином Донохью. На сцене жонглер подбрасывал мячи.

– Первые номера никогда не бывают хорошими, дорогой, – прошептала мне мисс Донохью. – Но потерпи, пока не увидишь Хетти Кинг[102]. – Она развернула большую коробку шоколадных конфет и, предложив мне выбрать любую, положила ее, удобно открытую, к себе на колени. – Угощайся, дорогой, сколько захочешь.

Из-за этого заботливого внимания мисс Донохью, явно мне симпатизирующей, я почувствовал себя сиротой, мальчиком из приюта, получившим бесплатный гостинец. Человек в маленькой шляпе-котелке, с ярко-красным носом, теперь пел песню, которая, похоже, у всех, кроме меня, вызывала смех.

– Он просто умора, правда, дорогой? – хихикала мисс Донохью.

Я состряпал на лице согласную улыбку, одновременно глянув вдоль нашего ряда. Мисс Гилхоли, заходясь от смеха и показывая все свои позолоченные зубы, сползала с кресла и для поддержки хваталась за Теренса. Затем, приглядевшись, я понял, что Мартин держит руку Норы. Он мне не понравился с первого взгляда – разговаривая со мной, смотрел холодно и жестко, – и теперь это впечатление только усилилось. Он был по-своему привлекателен – вызывающий, мрачный и опасный. Слегка приплюснутый нос и выдающиеся скулы делали его похожим на боксера.

– Смотри, дорогой, «Синхронные Братья».

Вынужденный следить за пантомимой этой парочки, похожей на близнецов, во фланелевых брюках, полосатых блейзерах и соломенных шляпах, я тем не менее не мог отвести тревожный взгляд от другой пары. Моя неестественная поза – один глаз на сцену, другой вдоль ряда – в конце концов привлекла внимание мисс Донохью, спросившей вполголоса:

– Ты что, свернул себе шею, дорогой, похоже, растяжение мышц? Только не говори мне, что у тебя косоглазие.

С усилием я сфокусировал глаза на сцене и поспешно заверил мисс Донахью, что мне не нужны очки.

Меня спас занавес – он опустился, обозначив антракт. Теренс и Донохью немедленно поднялись, чтобы отправиться в бар, и, поскольку мисс Гилхоли, перекрыв все пространство между рядами, потянулась к Норе, чтобы поговорить с ней, я с редкой решимостью обратился к мисс Донохью.

– Я не имел прежде удовольствия встречаться с вашим братом, мисс Донохью, – непринужденно заметил я, предприняв болезненную попытку выглядеть утонченно. – Он живет в Уинтоне?

– Ну, часть времени, дорогой. Но, кроме того, он много путешествует по стране.

– По делам, мисс Донохью?

– Естественно, дорогой. Он торговый агент.

– Вы имеете в виду – коммивояжер, мисс Донохью?

Она соболезнующее посмотрела на меня:

– Ты еще зелен, не так ли, дорогой? Тем не менее этим ты мне и нравишься, ты очень милый мальчик. Нет, дорогой. Мартин – букмекер. Но не тот, кто издает книги для чтения, как ты можешь подумать. Он принимает ставки. Организует тотализатор, если ты слышал такое слово. У него есть свое место почти на всех скачках, и он занимается подбором хорошей клиентуры. Ешь шоколад, дорогой, вот этот, мне не нравится с карамельной начинкой: она застревает в зубных протезах.

– Мне показалось, мисс Донохью, что он и Нора очень хорошие друзья.

– Ну, бери выше, – заметила она, странно глянув на меня. – Тут, скорее, речь идет о помолвке.

– О помолвке, мисс Донохью? – с трудом выдавил я из себя.

– Ну, не скажу, что они уже помолвлены, Нора еще слишком молода, только семнадцать, как ты знаешь, и я хочу год или около того подержать ее в «Эрле», чтобы у нее было свое дело, когда она вступит в брак. Но поверь мне, дорогой, это вопрос уже решенный.

То, что помолвки еще не было, могло бы отчасти утешить меня, но хотя я и не совсем понял, что означает в данном случае слово «вопрос», оно прозвучало как судьба, тем более уже «решенная». Сам не свой от горя, я молча слушал, как мисс Донохью продолжала:

– Нора – прекрасная девушка. Может, чуть сумасбродная, это в ней от Ирландии, слишком много озорства. Но мне она дорога, я очень люблю ее.

– Думаю, мы все ее любим, мисс Донохью, – проскрипел я, тщетно пытаясь сделать хорошую мину.

Оставшаяся часть представления превратилась для меня в пыль и прах. Даже Хетти Кинг не смогла меня расшевелить, несмотря на взволнованный шепот мисс Донохью, что хит «О ты, прекрасная кукла» – любимая песня короля Эдуарда.

Когда занавес наконец опустился и оркестр сыграл несколько тактов «Боже, храни короля», я испытал и грусть, и облегчение. В общей суете Теренс и Донохью поспешили к бару за последним глотком горячительного, в то время как две дамы с озабоченным видом удалились в туалет. Наконец я остался наедине с Норой, стоя в ожидании остальных в пустеющем фойе. Она очень близко подошла ко мне, так что ее глаза глянули прямо в мои. Они были серьезными, однако, отметив мою щеку живым и теплым поцелуем, она в усмешке скривила рот.

– Тебе не понравилось, – сказала она осуждающе, однако с ноткой сочувствия, как бы давая знать, что понимает меня. В самом деле, когда я стал возражать, что все наоборот, она покачала головой. – Нет, ты подумал, что все это довольно грубо, и, возможно, так оно и есть. Это совсем не то, что тебе нравится.

С внезапным приливом отчаяния я почувствовал, что должен открыться ей.

– Мне бы понравилось, Нора, если бы я сидел рядом с тобой.

– Тогда почему ты не был рядом? – Глаза ее расширились. Она стояла так близко, что я ощущал ее теплое и сладкое дыхание. – Было бы славно.

– Я думал, ты хотела сидеть с Мартином.

– Мартин! – воскликнула она. – Он мне надоел. Он слишком навязчив. Я хотела, чтобы ты был рядом со мной.

Огромная радость сотрясла мое сердце. Освободившись от груза несчастья, я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо.

– Но, Лоуренс, – испытующе посмотрела она на меня, – Терри говорит, что к девушкам ты вроде как равнодушен.

– К тебе я не равнодушен, Нора. Если хочешь знать, меня никогда ни к кому не тянуло так, как к тебе. Ты мне очень нравишься.

Она улыбнулась, и я подумал, что она продолжит подшучивать надо мной. Но выражение ее лица изменилось, и ее синие глаза наполнились теплом.

– Ну, ты мне тоже нравишься, – сказала она. – Это действительно так. И я очень хочу встречаться с тобой, где-то бывать вместе, хочу расшевелить тебя. Этот мир жесток, Лоуренс, и прости, но я думаю, что тебе надо набраться побольше опыта. Ты должен научиться общению с людьми, научиться получать от жизни удовольствие. Я не обижаю тебя, говоря все это?

– Нет, что ты, Нора!

Появились те, кого мы ждали, и она продолжила довольно спокойно:

– Тогда вот что. В следующее воскресенье Март и Терри собираются уехать. Так что приходи в Кресент-парк, и мы сделаем все, что ты захочешь.

– О Нора… – глубоко вздохнул я. – Это потрясающе. Мне прийти утром?

Мне показалось, что она готова засмеяться. Ее губы дрогнули, а глаза сощурились, превратившись в две сверкающие черные щелки.

– Приходи, когда сможешь, – сказала она. – Но не слишком рано, иначе я буду еще в постели.

Я снова ожил и теперь был вполне готов улыбаться при виде остальных и весело притворяться, что замечательно провел время, сердечно прощаться и благодарить мисс Гилхоли, когда она сказала, что хочет видеть меня на следующей своей вечеринке, – то есть я был готов делать все, что было совершенно чуждо моей природе, но что я исполнял сейчас, поскольку знал, что Нора действительно неравнодушна ко мне.

Я был словно на небесах, возвращаясь пешком к «храму тамплиеров», и звон трамваев казался мне музыкой.

Глава двадцать седьмая

Помимо регулярных еженедельных писем от мамы, другой почты я не ждал. Поэтому открытка, которая пришла в среду с утренней почтой и была вручена мне за завтраком миссис Тобин, стала для меня событием. Она была от Пина, с таким коротким текстом: «Почему ты не зашел ко мне? Я буду ждать тебя на этой неделе в среду или четверг в обязательном порядке».

Но я уже отказался от Пина. Его оценка моих способностей или отсутствия таковых больно задела меня, и я не хотел, чтобы меня снова допрашивали и прогоняли. Если он сделал вывод, что мои перспективы плачевны, тогда зачем он мне? Я не собирался к нему идти. Следовало подождать возвращения мамы, прежде чем пытаться улучшить мою ситуацию.

Тем не менее, по мере того как время шло, я все чаще вытаскивал открытку из кармана и смотрел на нее. Во всяком случае, она была необычной. И я начал спрашивать себя: может, открытка содержит какую-то срочную просьбу? Тогда, если честно, у меня есть обязательства перед старым учителем. В конце концов, с характерной для меня непоследовательностью, в семь часов вечера я стоял, стуча в дверь номер двести двенадцать на Хиллсайд-стрит.

Это был пансион явно скромного уровня, что я определил по запаху вареной капусты в голом маленьком холле и по растрескавшемуся линолеуму на лестнице, ведущей к жилищу Пина, однокомнатной квартире на третьем этаже в задней части дома. Пин читал у окна, но явно ждал меня и встретил без упреков. За его плечом я сразу же обнаружил то, что предназначалось гостю, и для чего, очевидно, ему пришлось залезть в собственный кошелек. На круглом столе у окна стояли бутылка лимонада и тарелка сладкого печенья.

– Лоуренс, – начал он, усадив меня, – я тут как-то подумал, что другого такого случая может и не представиться. С тех пор я этим и занимаюсь.

– Да, сэр, – послушно сказал я.

– Прежде всего позволь предложить тебе немного подкрепиться.

Он налил лимонада и гостеприимным жестом пододвинул ко мне печенье.

– А вы сами разве не хотите, сэр?

Он улыбнулся и покачал головой, потом, понаблюдав за мной несколько минут, сказал с некоторой значительностью:

– Лоуренс, я хочу поговорить с тобой об Эллисоне.

– Эллисоне, – тупо повторил я.

Он кивнул и, соединив кончики пальцев, так что его ладони образовали перевернутую букву V, наклонился ко мне:

– Как ты, наверное, знаешь, в университете есть всевозможные фонды, гранты, стипендии и прочее, что там полагается. Некоторые из них необычны и в то же время вполне приемлемы для ученого совета, ты даже можешь назвать их особенными, в той мере, в какой они отражают характер грантодателя. – Он сделал паузу, держа меня под таким пристальным взглядом, что я забыл прикончить печенье. – Так вот, Джон Эллисон был странным человеком, Лоуренс, – мельник в Форфаре с весьма скромным бизнесом, не шибко грамотный, но ярый шотландский националист, помешанный на истории Шотландии. Я склонен думать, что он каждый год ездил в Бэннокберн в годовщину битвы[103]. Во всяком случае, перед смертью в возрасте восьмидесяти трех лет он завещал учредить именную стипендию – это по тридцати фунтов в год в течение пяти лет для тех, кто хочет поступить в университет и напишет лучшее эссе, посвященное памяти исторического персонажа Шотландии. Тема заранее неизвестна, оглашается преподавателем богословия, на написание эссе дается два часа в университетском зале в последний день первой недели августа. Впереди еще около трех месяцев. – Он снова сделал паузу, потом тихо, но внушительно сказал: – Лоуренс, ты не хотел бы за эти три месяца проштудировать историю шотландцев и потом сесть и написать эссе?

Я тупо уставился на него. Моей первой реакцией, не считая удивления, был, в общем-то, инстинктивный отказ. Идея была настолько неожиданной, условия получения стипендии столь нелепыми, чуть ли не на грани абсурда, а мои знания в этом отношении столь сомнительными, что я шарахнулся в сторону, как кролик в нору. Я знал, что не смогу этого сделать, что все это совершенно не мое, и тут же приступил к формулировке своего отказа, по правилам логики и в выражениях, менее всего обидных для Пина.

– Спасибо, что вы так беспокоитесь обо мне, сэр. Но когда вы говорите о времени, то забываете, что у меня есть работа, которая отнимает бо́льшую часть дня.

– Я говорил о твоем свободном времени, Лоуренс. По вечерам и, возможно, по ночам ты мог бы с моей помощью погружаться в историю.

– Но где мне взять книги?

– С моими нынешними возможностями я мог бы подобрать в университетской библиотеке все нужные тебе книги и многое другое. Редкие книги, великолепные, интересные книги. – Он добавил со значением: – Твоя любовь к книгам известна.

Это меня ужалило – уже давно я не брал в руки ничего более серьезного, чем еженедельные «Пикантные новости» миссис Тобин.

– В любом случае, – сказал я, – у вас нет никакой гарантии, что мое эссе будет лучше тех моих ранних детских упражнений. И вы уже поставили меня в известность, что я полуобразован.

– Тем не менее ты умный, Лоуренс, – сухо возразил он. – Кроме того, я сомневаюсь, что основным критерием тут будут литературные данные. Для членов комиссии важнее национальный дух.

– Национальный дух! – запротестовал я. – Я наполовину ирландец!

– Это позволяет тебе мысленно перевоплотиться и стать еще более шотландцем, чем сами шотландцы.

Это мягкое, но коварное давление подтачивало меня.

– Нет, я действительно не чувствую себя готовым к этому. Я еще слишком молод, чтобы поступать в университет. Я предпочел бы подождать, пока не вернется мама. Ее курсы оканчиваются в сентябре. Когда она получит назначение в Уинтон, ей будет положена комната или маленькая квартира. Тогда я смогу снова пойти в школу.

– Ты не слишком молод для университета. Осенью тебе будет больше шестнадцати. Поздно думать о школе, по крайней мере о той, которая тебе доступна, – продолжал наступать он. – Что касается твоей матери, разве не здорово сказать ей, что ты пробовал получить стипендию Эллисона и, возможно даже… – он сделал паузу, – что ты победил? Какая радость, какое облегчение для нее! Ты начнешь учиться в университете с более чем достаточными средствами. Тридцать фунтов в год с гарантией на целых пять лет. Подумай об этом, Лоуренс. И не забывай, что я помогу тебе.

Сознательно или нет, но он нажимал на мои уязвимые точки, заставляя с нежностью думать о матери и презирать самого себя, – это была нечестная игра на моих эмоциях, отчего щеки мои зарделись сердитым румянцем, и мне нечего было сказать в ответ.

Он смотрел в сторону, подергивая свою бородку, делая вид, что не замечает моего унижения, пока под конец, сдержанным тоном, не произнес возмутительную и непростительную фразу:

– Полагаю, можешь себе представить, что это значило бы для такого бесполезного старика, как я, если бы я помог тебе получить стипендию Эллисона.

Он что, актерствовал, используя запрещенные приемы, лишь бы захомутать меня? Пин был филологом, знатоком классических языков, эрудитом, но в его жилах текла по преимуществу кровь местечкового патриота. Теперь я думаю, что он верил каждому своему слову. Тогда же мне этих слов было достаточно, чтобы понять: я побежден. И он тоже понял это. Живо поднявшись, он – чувствуя себя свободно в шлепанце и без протеза – прыгнул к встроенному в стену шкафу.

– Тебе нечего пить – бутылка пуста. Я подумал, ты захочешь еще. У меня есть в шкафу. – Он достал лимонад и наполнил чистый стакан. – Если хочешь, есть еще печенье.

Я не хотел ни печенья, ни лимонада, чувствуя, что, посчитав меня взрослым, он теперь обращался со мной как с ребенком. Но я принял это, чтобы выиграть время, собраться с мыслями и, пока мы молчали, избавиться от этого чувства. Я не испытывал ни малейшего восторга от нашей затеи. Он, должно быть, уловил это, потому что сказал мне с повелительными нотками в голосе:

– Теперь внимание. Ты будешь приходить сюда в семь часов вечера три раза в неделю, и мы будем заниматься как минимум два часа. Я набросал план чтения. Вот твои первые две книги: одна – «Общая история Шотландии» Хьюма Брауна[104], вторая – «Пограничные войны» Дункана. – Он сунул мне один из томов и наугад полистал другой. – Ты представить себе не можешь, какое прекрасное время тебя ждет… удивительные люди, о которых ты узнаешь. Подумать только, что мне пришлось тебя уговаривать! Возьмем, например, этого графа Ангуса, по имени Арчибальд Отчаянный[105]. Вот кто был личностью, доложу я тебе. Подвинь-ка стул поближе, и мы пройдемся по нему.

Мы начали изучать героические выходки Ангуса, представителя рода Рыжих Дугласов, то, как он повесил музыкантов короля и получил прозвище Отчаянный. Вопреки всему, мне стало интересно. Как бы себя ни вел Пин за кафедрой учителя, он всегда увлекал и вызывал симпатию. Мне было жаль, когда в девять часов он закончил урок.

– Для начала достаточно. Теперь, помимо чтения, которое я задал, жду от тебя короткий письменный отчет, скажем в пятьсот слов, о том, что мы сегодня прошли. Принеси его в пятницу.

Я встал, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы выразить свою готовность заниматься. Как я мог так упрямиться, так трусливо отнекиваться? Но он остановил меня:

– Я тебя знаю, Лоуренс. Пожалуйста, никаких восторгов. Это тяжкий труд.

С книгами под мышкой я пустился в свой обычный спринт по парку, а затем, настолько мне не терпелось возобновить знакомство с пограничными разбойниками, я бегом припустил назад к «храму тамплиеров» по берегу реки, далее по пустынным улицам и слабо освещенным переулкам, слыша за собой эхо своих шагов, между темными ангарами доков, пока наконец я не оказался в своей комнате, в постели со свечой и раскрытой книгой на коленях.

Глава двадцать восьмая

Наконец наступило долгожданное воскресенье. Хотя я встал около семи, я, как обычно, отправился с миссис Тобин на утреннюю, в десять часов, мессу в церковь Святого Малахии. Эта церковь в беднейшем районе города по соседству с нами так и ассоциируется в моей памяти с очередями женщин в платках и вечным кашлем. Но миссис Тобин она нравилось, у нее были друзья среди прихожан, и я всегда сопровождал ее. Вообще-то, в это исключительное утро я подумывал о том, чтобы сходить на девятичасовую мессу, тогда около десяти я мог бы уже быть в Кресент-парке, но, помня о намеке Норы не появляться слишком рано, я решил, что мне лучше оказаться там около одиннадцати часов. Пусть далее я и засомневался – не поздно ли.

А в действительности университетские часы отбивали одиннадцать ударов, когда я, в наилучшем своем виде, позвонил в подъезд номер девять, нервничая, конечно, но полный приятных ожиданий. Моя преданность стипендии Эллисона больше не вызывала сомнений, но до нее было еще далеко, и ничто не могло заставить меня упустить шанс встретиться с моей обожаемой кузиной.

Возможно, звонок не работал. Я снова нажал на него и стал ждать. Ответа не было. Я еще раз надавил пальцем на кнопку – внутри раздались шаги, а затем открылась дверь, не полностью, но достаточно, чтобы я увидел, что Нора в ночной рубашке и халате. Еще не совсем проснувшись, она сонно моргала… Было похоже, что она чем-то недовольна.

– Это ты, Лоуренс, – сказала она. – Тебе лучше войти.

Затягивая пояс на халате и шаркая в своих пушистых тапочках, она привела меня на кухню, села на край стула и с трудом подавила зевок.

– О Нора! – горестно воскликнул я, однако очарованный ее видом. – Боюсь, я тебя побеспокоил.

Она посмотрела на меня, в раздумье потирая плечо под ночной рубашкой, затем внезапно рассмеялась:

– Не волнуйся, дружок. Я прошлой ночью припозднилась. Провожала нашу компанию. Мисс Донохью уехала в Перт с Терри и Мартином. Но если ты поставишь чайник и заваришь мне чашку чая, я буду в два счета готова.

Показав мне кухонный шкаф, она удалилась в спальню, а я решил устроить ей хороший завтрак. Пока мы жили с мамой, я стал чуть ли не мастером быстрого приготовления разных блюд. Когда Нора вернулась, чай был заварен, кроме того, я приготовил горку тостов и омлет из нескольких яиц.

– Ну ничего себе! – Она посмотрела на результаты моего творчества, украшавшие клетчатую скатерть. – Роскошь. «Критерион» отдыхает. Я хочу поделиться этим с тобой.

– Я уже завтракал, Нора.

– А что у тебя было?

– О, в основном обычная болтанка. Это вроде каши, Нора.

– Тогда можешь угощаться. А этого Лео надо пристрелить. Насмерть.

Она достала еще одну чашку и налила чая. Мы начали с тостов и омлета. Никогда не думал, что завтрак вдвоем может быть таким приятным. Моя кузина, свежая, как ромашка, была еще красивее, чем когда-либо. Все еще с голыми ногами и в домашних тапочках, она была в мягкой белой блузке и короткой юбке из шотландки, в которой преобладал желтый цвет.

– Это тартан Керри, – объяснила она, разглаживая ее на коленях. – Если ты ирландец, ты должен гордиться этим. Скажи прямо сейчас, Лоуренс, что ты хочешь, чтобы мы делали сегодня?

Это были ее цвета, решил я, темные волосы и глаза по контрасту с кремовой кожей, что и делало ее такой очаровательной. Я с любовью смотрел на ее широкий мягкий рот, когда она пила чай, и на ее маленькие ровные зубы, когда она хрустела тостом, такие же белые, как у моего отца, – отличные зубы Кэрроллов.

Я глубоко вздохнул:

– Больше всего я бы хотел… то есть, если ты захочешь… чтобы мы отправились куда-нибудь за город.

– Ах да, ты же не городской мальчик.

Она посмотрела в окно. Солнце ярко освещало белую стену противоположного дома.

– Тем не менее неплохая идея. Уинтон отвратителен в воскресенье. Предположим, мы сбежим к плавучему дому.

– Плавучему дому?

Она наслаждалась моим удивлением. Это, вдруг подумал я, было особым шармом Норы – ее способность наслаждаться.

– У многих есть плавучие дома на Лох-Ломонде. У Мартина и мисс Донохью, – добавила она, – есть такой, недалеко от Люсса. Для праздников и всякого такого. Да, славно. Возьмем велосипеды, ты можешь взять тот, что у мисс Д., и к часу мы будем там.

Такая перспектива, после нескольких месяцев в трущобах Аргайл-стрит, была настоящим приключением. Я едва мог дождаться, когда мы отправимся.

– Тогда поторопимся, Нора! – вскочил я. – Если хочешь, я вымою посуду и сделаю сэндвичи.

– Никаких сэндвичей, дружок. Тоска смертная. И плевать на еду. Если хочешь прямо сейчас, то поехали, но можно я сначала надену чулки? Вон они – дай-ка мне их.

Пара фильдеперсовых чулок, выстиранных и высушенных, две полупрозрачные ленты, висели на перекладине над кухонной плитой. Я передал их ей – они были легкие, как паутина.

Сидя, она принялась надевать их, искоса следя за мной с явным озорством и еще с чем-то испытующим, читавшимся в ее взгляде из-под опущенных ресниц, с чем-то похожим на искушение, тогда как я изумленно смотрел на неуловимое, но щедро дарованное моему взору мелькание белых бедер под тартаном Керри.

– Ну вот! – небрежно заявила она, поднимаясь и оправляя юбку. – Осталось надеть туфли, и мы выходим.

– Спасибо, Нора, – пробормотал я.

Эта идиотская реплика, возможно вырвавшаяся из моего подсознания как оценка ее маленького спектакля, прозвучала настолько нелепо, что я густо покраснел. К моему облегчению, она, похоже, не обратила на это внимания.

Два велосипеда стояли в подвале. Мы выкатили их во двор и отправились в путь.

Велосипед мисс Донохью, старая модель с высоким рулем и фиксированной малой передачей, без свободного хода заднего колеса, заставил меня попотеть. Мне приходилось крутить педали в два раза быстрее, чем Нора, чтобы не отставать от нее. Спустившись по склону, она устремилась вперед, оборачиваясь и с насмешкой поглядывая, как я, взгромоздившись на высокое сиденье и бешено работая ногами, тарахчу сзади. Я чувствовал, что мисс Д. уже лет сто как не пользовалась этим драндулетом. Но именно такой прогулки мне и хотелось – воскресные дороги были свободны от транспорта, а открытая местность, уже тронутая весенней зеленью, просто пьянила. Боярышник был в цвету, я вдыхал его аромат, когда мы проезжали мимо. На лугах блеяли ягнята, призывая своих матерей. Из-под изгородей уже пробивались примулы и ослинник. Когда мы подъехали к Лоху и покатились вдоль чудесно изогнутого берега, Нора начала дурачиться на велосипеде:

– Смотри, Лоуренс, я не держусь за руль.

Затем она начала петь. Это не была песня Хетти Кинг, но что-то вроде того, с таким вот началом:

Ты назвал меня куколкой год назад,

Ты сказал мне, что я хороша, на твой взгляд.

Это нарушение воскресной тишины необъяснимым образом очаровало меня, пока я вдруг не вспомнил, что Нора не была сегодня в церкви, каковое упущение, несомненно, было на моей совести. Я подкатил к ней и в ужасе воскликнул:

– Нора, ты не ходила сегодня утром на мессу! Это я тебя сбил с толку, это моя вина.

Она перестала петь.

– Да, Лоуренс, – серьезно сказала она. – Ты принял тяжкий грех на свою душу. Я не хотела поднимать эту тему, но меня это очень беспокоило.

– Почему ты не остановила меня, Нора? Я бы сходил с тобой к иезуитам на Крейг-стрит. Это моя любимая церковь.

– Ты не дал мне шанса, дружок. Ты заставил меня сесть на байк и выехать из города, прежде чем я сообразила, какой сегодня день и где я нахожусь.

– О дорогая! – простонал я. – Мне очень жаль, Нора.

– Ну не расстраивайся, мой мальчик. Надеюсь, это не смертельно, но если да, то, как я слышала, есть вещи и похуже.

Сказав это, она спрыгнула с велосипеда. Мы достигли тихой бухты с галечным пляжем, где у берега на ржавой цепи, прикрепленной к столбику, стояла небольшая лодка. В пятидесяти ярдах от берега плавно покачивалось на якоре странноватое, но симпатичное сооружение, выкрашенное в белый цвет, с окнами и дверью, в моем представлении – точная уменьшенная копия Ноева ковчега. Это был плавучий дом.

Нора вынула ключ из велосипедной сумки и отперла замок на лодочной цепи. Мы оттолкнулись, взяли по веслу и погребли к плавучему дому. Внутри он был точно как маленький дом со спальней, с комнатой отдыха, то есть своего рода гостиной, и с кухней, оборудованной металлической плитой. Там был ужасный беспорядок – незаправленная кровать, захламленный газетами и посудой стол, валяющаяся на полу пустая бутылка.

– Ну и кавардак, – сказала Нора, оглядываясь и морща нос. – Ну не важно, это не наша проблема. Как ты насчет искупаться?

– Я бы с удовольствием, – охотно согласился я, поскольку был в поту и пыли. – Но у меня нет трусов.

– Кто тебя увидит? – невозмутимо сказала она. – Я смотреть не буду, а если бы и посмотрела, разве я не твоя кузина? Иди разденься на верхней палубе. Но разумеется, будет холодно.

Я поднялся по трапу на верхнюю палубу, представлявшую собой ровную площадку, окруженную декоративной балюстрадой. По обе стороны бухты был лес, а за ней в солнечном свете сверкало озеро. Горная вершина вдали была синее, чем небо. Я сбросил одежду и, все еще в сомнениях насчет своей полной наготы, поспешно нырнул.

Это был шок – от ледяной воды у меня перехватило дыхание. Я вынырнул, ловя ртом воздух, но, заработав руками и ногами, почувствовал, как по венам бодро побежала кровь. Я уже плавал несколько минут, когда неожиданный всплеск заставил меня обернуться. Это моя непредсказуемая кузина решила поплавать за компанию. Было совершенно непонятно, есть на ней купальный костюм или нет. Видна была только ее голова, когда она быстрым брассом направилась прямо ко мне. Но меня пронзил страх, что она может оказаться без всего, в своем природном естестве. Я рванул прочь, как испуганная форель, инстинктивно повернув к берегу. Но она ожидала этого и отрезала мне путь к отступлению. Я повернул обратно. Она упорно преследовала меня, как рассерженная русалка. Из последних сил, уже чуть ли не задыхаясь, я достиг противоположной стороны плавучего дома, вылез и наконец почувствовал себя в безопасности.

Рядом с моей одеждой лежало полотенце. Вытершись, я с быстротой молнии впрыгнул в свои штаны. Спустя пять минут появилась она, стряхивая капли воды с волос, и, к моему огромному облегчению, вполне прикрытая.

– Почему ты не остался и не дал мне притопить тебя? Правда, Лори, ты такой стеснительный, это тяжело. Не будь таким серьезным, дружок. Расслабься. Ты слишком хороший, чтобы быть деревяшкой. Знаешь что? Я ведь тайком подсмотрела, как ты нырнул в чем мама родила, и, мягко выражаясь – чтобы ты не очень задавался, – тебе нечего стыдиться.

– Но, Нора, я лишь подумал…

– Ты слишком много думаешь. В этом твоя проблема. Короче, я слишком голодна, чтобы спорить, нам нужно поесть.

– Если тут есть что готовить… – с готовностью пробормотал я. – Я могу разжечь плиту.

– Когда ты узнаешь меня получше, и я надеюсь, что так оно и будет, ты обнаружишь, что я ненавижу готовить… примерно так же, как я ненавижу сэндвичи. В любом случае на этой посудине нечего есть, кроме консервов с сардинами и плесневелых крекеров с тмином.

Я начал говорить ей, что это вполне сгодится, но она уже стала спускаться с верхней палубы со словами:

– Я буду готова через минуту. Тогда и скажу, что у нас дальше.

Вскоре она вернулась. Затем мы сели в лодку, и я стал грести в указанном ею направлении, пока через полмили мы не оказались в другой бухте, где на берегу у дороги была гостиница с вывеской: «Герб Инчмурена. Джон Ренни, владелец». Мы высадились на небольшом деревянном причале. Здесь я заколебался. Надо было сказать правду.

– Нора… У меня нет денег.

– Что? – Она изобразила крайнее удивление. – Даже нет на кусман для Пэдди Мерфи?[106] Тогда мы пролетели.

Я покраснел, а она рассмеялась:

– Не волнуйся, дорогой Лоуренс, я угощаю.

Нора была, по-видимому, довольно привычным посетителем – владелец паба сразу ее узнал и пожал ей руку.

– Мистер Донохью сегодня не с вами, мисс? – Затем он окинул меня долгим взглядом, пренебрежительно отвернулся, после чего сказал: – У нас есть курица, ростбиф, вареная баранина с яблоками в тесте, а еще – творог и сливки. Вам выделим уютное местечко. – Как бы о чем-то вспомнив, он добавил: – Жена будет сожалеть, что не увиделась с вами. Она в деревне у дочки.

«Уютное местечко» оказалось обычной комнатой – покрытый клеенкой стол, плевательницы на посыпанном песком полу. Над каминной полкой в стеклянной коробке плыло грустное чучело щуки. Но поданные на стол деревенские блюда оказались отменными. Мы ели ростбиф – толстые ломтики говядины, розовые внутри и обжаренные по краям, с рассыпчатым картофелем и зеленью. К нему Нора заказала стакан пива. Я взял лимонад. Затем последовали яблоки, запеченные в тесте, щедро политые свежими сливками. Я съел две порции. Наконец на столе оказался брусок твердого желтого сыра данлоп. Откинувшись на спинку стула и потягивая пиво, моя кузина откусывала от ломтика сыра, с легкой улыбкой следя за тем, как я уписывал целый клин.

– Мы сможем как-нибудь повторить это, не так ли, дружок?

– О Нора, если только можно… Это все… так прекрасно.

– Нам нужно только завершить это кое-чем. Помнишь, я угощала тебя глотком портвейна в баре, когда мы еще были детьми? Теперь мы выпьем еще по глотку.

Она встала и вышла за вином. После долгого отсутствия она вернулась, держа в руках по бокалу.

– Ренни пытался расспрашивать меня о лошадях, – сказала она. – Обычно Мартин дает ему сведения.

При упоминании этого имени сладкий портвейн стал чуть горче. Тем не менее он придал мне храбрости.

– Нора… Ты часто приезжаешь сюда с Мартином?

– Ну, иногда. И с мисс Д. тоже.

– Полагаю… – я искал способ обойти эту болезненную тему, – это абсолютно естественно, что тебе нравится Мартин.

– Иногда он мне очень нравится. Иногда я его ненавижу. Теперь мы врозь.

– Надеюсь, вы и останетесь врозь.

– Почему?

– Потому что, если это тебя не оскорбит, – (портвейн продолжал помогать), – ты мне самому очень нравишься.

– Почему это должно меня оскорбить?

– Потому что, – пробормотал я, сердясь на самого себя, – ты знаешь, что я никто.

– Ради бога, дружок! – вскочила она. – Когда ты перестанешь заниматься самоуничижением? Ты себя недооцениваешь. Если хочешь знать, мне нравится быть с тобой – я и не думала, что такое бывает. Ты меня слышишь? Я наслаждаюсь каждым мгновением, как и ты. Ты увидишь, что это так. Пойдем к лодке.

Когда я встал из-за стола, меня охватила какая-то невероятная эйфория, вызванная обедом, портвейном и этим теплым выражением ее глаз. Под предлогом обсуждения лошадей Нора уже деликатно оплатила счет, о чем я мог только догадываться. Снаружи, когда мы проходили через сад гостиницы, бархатные желтофиоли, горячие на солнце, источали нежный восхитительный аромат. Прекрасный день продолжался. Мы добрались до плавучего дома, привязали лодку и вошли внутрь. Нора смотрела на меня с той едва уловимой искушающей улыбкой, которую я заметил, когда она натягивала чулки. Но что-то изменилось. Она больше не насмешничала. Вместо озорства ее глаза светились теплом и странным, сладким, затаенным обольщением. Она хохотнула:

– После такого обжорства меня тянет в сон. А тебя? Мы можем здесь растянуться.

Проследив за ее взглядом, я увидел, что кровать была аккуратно застелена. Должно быть, Нора это сделала, когда переодевалась после купания.

– Но день такой прекрасный, Нора. Разве не лучше полежать на верхней палубе?

– Я пробовала, – сделала она смешную гримаску. – Ужасно жестко.

– Я могу снять эти подушки с дивана.

– Ну… как хочешь, – сдалась она. – Но там совсем не так уютно, как в кровати.

Я собрал все подушки и отнес их на верхнюю палубу. Они были довольно потрепаны, кое-где с перьями, торчащими изнутри, но оказались достаточно мягкими, когда я разложил их на палубе и мы легли на них. Вокруг было блаженное тепло. Я закрыл глаза. Даже сквозь веки проникало солнечное сияние, соответствуя моему состоянию.

– Тебе удобно, Нора?

– Да, – сказала она. – Никогда не думала о подушках. Это было умно, Лори. Но где ты?

Она протянула руку. Все еще с закрытыми глазами я нашел ее маленькую ладонь и взял в свою. Она начала щекотать мою ладонь кончиком пальца.

– Я так счастлив, Нора. Огромное спасибо за все. И особенно за то, что ты со мной.

– Ты все еще слишком далеко. Давай поближе.

Когда я повернулся на бок, ее рука обхватила меня за шею. Я открыл глаза. Ее лицо было ошеломляюще близко к моему. Я видел голубые крапинки в радужках ее темных глаз, родинку, идеально отметившую краешек скулы и лишь добавлявшую прелести ее лицу. На ее верхней губе сверкала крошечная бусинка пота. Ее кожа, обычно кремово-бледная, слегка порозовела. От нее шло странное душистое тепло, заставлявшее мое сердце неровно биться и трепетать.

– Можно я тебе что-то скажу, мой дорогой Лори? – Затем медленно, с паузами между словами, как бы донося до меня сокровенный смысл каждого из них, она произнесла: – Ты мне очень, очень нравишься.

– И ты мне нравишься, Нора, дорогая, – сделал я вдох. – В самом деле, я всем сердцем тебя люблю.

– Тогда люби меня, дорогой Лори.

Она крепко обняла меня и прижалась губами к моим губам. Огромная сладкая волна прошла сквозь меня. Ничего большего на свете я не мог и желать. Меня подхватило и понесло потоком самых чистых, самых сильных эмоций, совершенно отделивших меня от моего тела, – это был восторг, экстаз души.

Увы, бедный простофиля, я не посмел предположить, что моя кузина весьма нуждалась в моем соучастии. Не было никакого сомнения в том, что я был способен ответить на ее порыв, Небеса знали, что я достаточно натерпелся, торя окольными тропами свой путь к возмужанию. Но Нора была для меня тайной, чем-то особенным, почти ангельским. Я бы скорее умер, чем оскорбил ее, мое возвышенное состояние удерживало меня от приземленных мыслей об акте, который тогда казался мне чем-то отталкивающим и неприличным. Кем я был в те минуты – полным идиотом, может, мозгляком или просто мягким, неопытным юнцом-идеалистом? Стоит ли мне презирать нынешнее поколение осведомленных подростков, которые отправляются на такие прогулки с привычным представлением о том, что там будет, и полным карманом презервативов? И простился ли я окончательно со своими серафическими грезами? Так или иначе, теперь я, по крайней мере, избавлен от необходимости изложить историю потери мной невинности, со всеми присущими этому сюжету банальностями, потому что, когда мы, затаив дыхание, блаженно пребывали в объятиях друг друга, с берега раздался громкий отрезвляющий крик:

– Мисс Нора, я принесла вам цветы для вашего дома!

– О боже! – простонала Нора. – Это миссис Ренни из гостиницы, чтоб ее разорвало.

– Часть для вас и часть для мисс Донохью! – снова раздалось с берега, и, опершись на локоть, я увидел толстую маленькую женщину, машущую нам огромными букетами нарциссов.

– Я съезжу за ними, – сказал я.

– Нет, оставайся здесь. Не двигайся ни на дюйм. Я избавлюсь от нее и тут же вернусь.

Она с неохотой встала, откинула назад волосы, и спустя мгновение я услышал всплеск весел. Вскоре над озером раздались звуки дружеских приветствий и поплыл разговор двух голосов. Миссис Ренни была болтушкой, и избавиться от нее оказалось труднее, чем Нора надеялась. Как широко было небо и как навевал дремоту тихий плеск озера! Мне стало чудиться, что я плыву сквозь облака, плыву, все более и более растворяясь в грезах, пока наконец долгая велосипедная прогулка, великолепный обед, портвейн и горячее солнце не сделали свое дело. К своему стыду, который никогда во мне не избудет, я заснул.

Когда я проснулся, было уже прохладно, солнце садилось и Норы рядом не было. Я вскочил. Она была внизу и уже приготовила чай. Вопреки ожиданию, с ее стороны не было ни упреков, ни презрения – она тепло приветствовала мое появление, разве что стала смотреть на меня с каким-то новым, непонятным, пытливым интересом. Она нежно поцеловала меня в щеку, произнеся слова одобрения, которые показались мне странными:

– Ты юноша-дитя, Лори. Такой божественный день, и нам не в чем себя упрекнуть.

– Ты тоже спала?

– Нет, родной. Я еще поплавала, чтобы остыть, затем я поставила чайник, села и немного подумала о себе.

– О чем, Нора?

– Ах, – улыбнулась она. – Когда-нибудь расскажу.

Попив чая, который оказался весьма бодрящим, мы заперли плавучий дом, высадились на берег и, навесив замок на лодочную цепь, неторопливо отправились на велосипедах домой. Нора ехала очень близко ко мне, часто клала руку мне на плечо, так чтобы было удобней разговаривать. Действительно, почти весь путь до Уинтона мы разговаривали. Я рассказал ей о стипендии Эллисона, и она посоветовала всерьез заняться этим. Еще она предупредила, чтобы я не позволял Теренсу использовать себя в его интересах.

– Терри славный малый, совсем не злой и не вредный, но палец в рот ему не клади. Что касается Донохью, этот человек обдерет как липку собственную бабушку.

Было уже поздно, когда мы добрались до Кресент-парка. Мой фонарь погас, и оставшуюся часть холма мы одолели пешком. Я взял у Норы велосипед и сказал, что поставлю оба в подвал. Когда я стоял в темноте, она быстро обняла меня и поцеловала.

– Спокойной ночи, дорогой Лори. И дай бог тебе остаться таким, какой ты есть.

Затем она поднялась по лестнице и скрылась за дверью.

Глава двадцать девятая

Было четыре часа жаркого субботнего дня в середине июля, когда миссис Тобин принесла в мою комнату чашку с чаем. Прежде чем выйти, она покачала головой, поглядев на меня, сидящего перед горкой книг, наваленных на плетеный стол, который я откопал среди хлама Лео.

– Образование – замечательная вещь. Но на твоем месте я бы не стала так надрываться.

– Но я должен, Энни, – в отчаянии ответил я. – У меня осталось ужасно мало времени.

– Что ж… – рассудила она. – Только не заработай воспаление мозга, как парень миссис Финнеган[107], когда ему не удалось стать почтальоном.

Я был слишком напряжен, чтобы расценить это как шутку. Более двух месяцев я последовательно вгрызался в историю под руководством Пина, и нервы мои были на пределе. От первых лакомств в виде «Общей истории Шотландии» Хьюма Брауна и «Пограничных войн» я перешел к более солидной пище: к «Шотландской войне за независимость»[108] Баррена, «Кельтской Шотландии»[109] Скина, «Королям Стюартам» Грегори, а теперь поглощал «Чертополох и Розу»[110]. Помимо реальной цели, на достижение которой я почти не смел надеяться, меня заинтересовала эта тема сама по себе. По ночам, в свое лучшее время для чтения, я бывал настолько взволнован, читая о вражде между Ротсеем и Олбани, которая приведет к таинственной смерти Ротсея в Фолкленде, что только финальный – вполне в духе четырнадцатого века – трепет моей оплывшей свечи мог остановить меня. Я теперь проводил у Пина четыре вечера в неделю – это была воистину героическая самоотдача, однако скорее с его стороны, чем с моей. Часто мои мысли возвращались к тем временам, когда я врал по глупости, что у меня есть наставник. Теперь у меня он действительно был: замечательный, терпеливый учитель. Его больше всего заботило отсутствие у меня литературного стиля, каковой дефект с более чем скромным успехом он постоянно пытался устранить правкой и советами.

– Ты пишешь душой, Лоуренс, – пожимал он плечами, – а не головой. Надо с этим кончать.

Я обратился к любезному подношению миссис Тобин. Выпив чай, который начал уже остывать, я снова, уже не в первый раз за сегодня, посмотрел на открытку. Она пришла вчера и теперь слишком явно лежала на столе рядом с моими заметками о регентах Морее[111] и Ленноксе[112]. Нахмурившись, я взял ее и, как бы пытаясь уловить смысл, до сих пор скрытый от меня, прочитал ее еще раз.

Встретимся под часами на Центральном вокзале в 5 часов вечера в субботу в обязательном порядке. Это явно в твоих интересах.

Теренс

Конечно, я не собирался идти. Я уже решил, что не пойду. Время было слишком дорого, чтобы тратить его на бесполезные встречи. Прежде всего разве не Нора, моя дорогая Нора, совершенно четко советовала мне опасаться элегантного Терри? Но в заключительном предложении была приманка. «Явно в твоих интересах» – беззвучно повторяли мои губы эти слова. А что, если это действительно реальный шанс? И мысленно я возвращался к разговору с Теренсом на кухне «Критериона», когда он говорил о своих связях в Роклиффе, а затем я подумал о том, как пожалею, упустив такой шанс. Допивая чай, я склонялся то в одну, то в другую сторону. В конце концов я вскочил, схватил кепку и отправился на Центральный вокзал.

Когда я подошел, было без десяти пять. Это было излюбленное место встреч, и под большими часами уже стояли люди. Я присоединился к ним. В пять минут шестого, с необычной для него пунктуальностью, появился Теренс с маленькой сумкой «глэдстоун»[113] в руке. Он был не один. С ним был Донохью.

– Отлично, дружище, ты здесь. И классно выглядишь, – тепло приветствовал меня Теренс. – Надеюсь, мы тебя не заставили ждать.

Донохью тоже улыбался, – по крайней мере, обычно сдержанный и угрюмый, на сей раз он изображал на лице необычайную приветливость, что было крайне удивительно, поскольку до сих пор он практически игнорировал меня.

– Здесь нам не поговорить, – сказал Теренс. – Пойдем в буфет.

Мы пошли в первоклассный буфет.

– Что ты будешь? – радушно спросил Донохью. – Это за мой счет.

С выгодой для себя воспользовавшись его предложением, я сказал, что буду сэндвич с ветчиной и стакан молока. Оба они заказали пиво «Гиннесс».

Теренс подождал, пока нас обслужат, затем, заботливо осведомившись, все ли у меня в порядке, сделал глоток крепкого пива и озвучил следующее:

– Итак, дружище, ты уже не раз слышал, как я говорил, что хочу засечь твое время на милю. Ну, сегодня мы собираемся это сделать.

Я не должен был удивляться, поскольку Терри действительно не раз затрагивал эту тему в своей полусерьезной-полушутливой манере. Но внезапность этого предложения меня ошеломила.

– Почему сегодня? – осторожно спросил я.

– Ну, к этому мы еще вернемся, – доверительно и со значением посмотрев на меня, сказал он.

– Но я давно серьезно не занимался бегом. Я, скорее, не в форме.

– Ну, такой ладный юноша, как ты, никогда не бывает не в форме. Верно, Март?

– Пожалуй, – согласился Донохью. – Судя по тому, что я вижу, на нем нет ни унции жира. Тем не менее я не уверен, что он выдержит.

– Не волнуйся. Еще как выдержит.

– А как у него со скоростью? – с сомнением посмотрел на меня Донохью. – Ему на финише понадобится скорость.

– Это я гарантирую, – решительно сказал Терри. – Я же говорил тебе, что, когда он был еще ребенком, у него был практически мой уровень.

Такой аргумент не убедил Донохью.

– Это было много лет назад.

– Может, и так. Но в этом году и в прошлом он дважды побеждал в кроссах. Так что шутки в сторону.

– М-да, – сказал Донохью, как бы наполовину убежденный. – Ну, я полагаю, мы можем дать ему шанс.

– И реальный шанс. – Теренс повернулся ко мне. – Все готово, дружище. Здесь шмотки для тебя. Мой собственный комплект «Роклифф», если угодно. – Он постучал носком ботинка по сумке «глэдстон». – И я договорился, чтобы мы проверили тебя на территории Харпа.

– Но с какой стати, Терри? – Эти приготовления, интерес, проявленный ко мне, и то, как Донохью, пусть и неохотно, согласился с доводами Теренса, – все это было очень лестно, но я не собирался идти на поводу.

– Потом, потом, дружище. Какой смысл объяснять, пока мы не увидим тебя в деле?

– Нет, – решительно сказал я. – Я должен знать, какой мне прок от этого.

– Разве я не написал тебе на открытке? – взорвался Теренс. – Для тебя это точно обернется выгодой. Если, конечно, ты тот, за кого мы тебя принимаем, хотя теперь я начинаю сомневаться.

Скептицизм, прозвучавший в его голосе, сыграл свою роль. Я согласился отправиться с ними. Собственно, я не видел вреда в такой вылазке. И теперь мне хотелось показать им, на что я способен. Особенно мне хотелось доказать это Донохью, потому что он мне не нравился и потому что меня возмущала его связь с Норой. Мы вышли из буфета и, покинув вокзал, взяли на улице такси. Доверься Терри, он сделает все как подобает, с комфортом в душе подумал я. Мой кузен снова впечатлил меня своим обаянием и самонадеянностью.

Ехать нам было довольно далеко, в восточный пригород. Примерно через двадцать минут я увидел футбольное поле, принадлежащее клубу «Харп Джуниорс». Район, в котором доминировали два огромных газохранилища и прилегающие к ним газовые заводы, был бедным и зловонным, то есть, что естественно, загазованным. Я никогда не слышал о «Харп Джуниорс» и их территории, окруженной ржавым гофрированным полуразвалившимся забором, с небольшим деревянным павильоном и вконец разбитым футбольным полем. Однако вокруг него была проложена гаревая беговая дорожка.

– Вот мы и приехали! – с энтузиазмом воскликнул Теренс, велев таксисту подождать нас снаружи. – Ты стой у дорожки, Март, а я пойду с Лоуренсом.

Мы вошли в павильон, который производил еще более гнетущее впечатление, чем все остальное. Сломанные доски пола, несколько старых полосатых футболок на крючках, везде пыль, а также сильный затхлый запах пота, пива и мочи.

Открывшаяся со щелчком сумка явила мне шорты, майку и шиповки. Теренс услужливо помогал, словно был моим камердинером, – я стал преображаться на глазах. Все отлично подошло, кроме спортивных туфель, которые оказались слишком велики – в носке оставался целый дюйм пустого места. Я указал на это Теренсу.

– Это неплохо, – сказал он с видом эксперта. – Это даст тебе бо́льшую пружинистость.

Мы вышли из павильона. Донохью, сунув руки в карманы, прогуливался взад-вперед в ожидании. Он закурил сигару.

– Вот он! – воскликнул Теренс, подталкивая меня вперед. – И разве он не похож на бегуна, от пяток до макушки?

– Клянусь Богом, похож. Он рослый. И посмотри на его ноги.

Тон Донохью, в котором мне слышалось невольное уважение, был весьма одобрительный. В самом деле, в этой легкой спортивной форме с расцветкой Роклиффа я почувствовал, что не должен их разочаровывать. Я сделал несколько разминочных движений.

– Правильно, разогрейся, дружище.

– Только не расслабляйся, – сказал Донохью, тут же поперхнувшись дымом своей сигары.

– Пора, Лори. – Теренс, с видом, который, казалось, должен был охладить энтузиазм Донохью, положил руку мне на плечо. В другой он держал часы. – Четыре круга – ровно одна миля. Готов?

– Да.

– Тогда внимание. – Глядя на часы, он сделал шаг назад. – Пошел!

Я хорошо начал и в своем лучшем темпе одолел круг по беговой дорожке. Только что съеденный сэндвич несколько мешал мне на оставшихся двух кругах, и шиповки Терри почти не пружинили на жесткой гаревой дорожке, несмотря на его заверения. Бледный, тяжело дыша, я наконец финишировал и был недоволен своим выступлением. Но оказалось, что я ошибся. Наклонившись над часами, Теренс изумленно ухнул:

– Хороший бег, дружище. Я знал, что ты нам подойдешь.

Донохью, тут же оказавшийся рядом, сердечно похлопал меня по спине. Все еще задыхаясь, я покраснел от удовольствия.

– Какое у меня время?

Теренс приложил палец к губам:

– Об этом сейчас ни слова. Ты поймешь почему. Теперь иди переоденься. Кажется, вода в павильоне отключена, но можешь отлично протереться, в сумке есть полотенце.

Спустя десять минут мы ехали в такси обратно в город. В дороге Теренс с самым доверительным видом повернулся ко мне:

– А теперь послушай меня, дружище. – Он говорил тихо, как будто опасался, что водитель может подслушать. – В начале августа в Бервике-на-Твиде состоится спортивное мероприятие. Это маленькое провинциальное событие, и в основном на него собирается всякая шушера. Но, – он пристально посмотрел на меня, – там заключают много пари, а Мартин, насколько тебе известно, как раз занят в этом бизнесе. Наша идея – выставить тебя в забеге на милю. Мы узнали, какие там у них результаты, и, судя по времени, которое ты показал, мы убеждены, что ты можешь это сделать.

– Выиграть? – воскликнул я.

– Кубок. – Он с серьезным видом кивнул и добавил еще более впечатляюще: – И выиграть денежный приз. Мы позаботимся о материальной стороне. Мартин займется ставками. Твоя доля – десять фунтов.

– Десять фунтов! – Это было более чем соблазнительно, просто ослепительная сумма. – Но, Терри, у меня экзамен в первую неделю августа. Седьмого числа.

– А соревнования – пятого. За два дня. Это примерно в трех часах езды от Уинтона, и мы доставим тебя туда и обратно в тот же день. О чем волноваться?

Раздираемый сомнениями, я прикусил губу. Я хотел выиграть этот кубок, а особенно я хотел получить десять фунтов. Моя мама в недавнем письме, говоря о квартире, которую она получит по возвращении, сокрушалась о том, что продала нашу мебель, когда мы покинули Ардфиллан. Десяти фунтов хватило бы на мебель, можно было бы даже целую комнату обставить. Но как отнесется Пин к такой поездке, практически накануне «Эллисона»?

– Ну и что, тебе пойдет на пользу немного переключиться перед экзаменом. – Донохью, должно быть, прочитал мои мысли. – Но конечно, если тебе плевать на хорошие деньги, у меня на примете есть еще один парень, который может попытать счастья.

Чтобы кто-то меня заменил – это было уж слишком.

– Я согласен.

– Отлично, дружище! – поздравил меня Теренс, пожав руку. – Ты не пожалеешь об этом. Все, что тебе нужно, – это не забивать голову лишними мыслями и делать небольшие легкие пробежки по вечерам. Не перегружай себя. И если при мне случайно заглянешь в отель с заднего хода, то тебе обеспечена парочка хороших стейков.

Мы ехали знакомыми улицами. Я увидел, что мы миновали Северный Британский вокзал и выезжаем на Мортонхолл-стрит. Донохью опустил стекло и избавился от сигары. Он посмотрел на меня:

– Куда тебя подбросить?

Я рассудил, что сейчас должно быть порядочно за шесть часов, почти самое время для моих занятий с Пином.

– Где-то возле Хиллсайд-стрит.

Теренс тут же сказал водителю, чтобы тот обогнул парк. Такси остановилось у подножия холма Гилмор, неподалеку от университета, и я вышел.

– Буду с тобой на связи, дружище! – крикнул он мне вслед, и они уехали.

Все еще взволнованный, с приятным чувством важности происходящего, я пошел к жилищу Пина. Было лестно, что Теренс выбрал именно меня, и к тому же подтверждалась моя врожденная вера в исключительную мою бегучесть. Осознание того, что я быстро бегаю, впервые возникшее у меня, когда я мчался за доктором для моего отца, и которое я старался поддерживать собственными усилиями, было прекрасно подтверждено в реальности, поскольку, тренируясь с участниками кроссов в Арденкейпле, я дважды побеждал в спортивных состязаниях в категории для мальчиков до четырнадцати лет. В тех, что проводились ежегодно в конце сезона. Да, это был, несомненно, особый дар, сравнимый разве что со способностью левитировать, даруемой Небесами некоторым особым святым. Действительно, когда я бегал, обдуваемый встречным потоком воздуха, который я сам и вызывал, то нередко испытывал ощущение, что на какое-то время утрачиваю контакт с terra firma[114]. Ввиду всего этого мне казалось правильным, что я должен обратить в капитал свои преимущества. Красивое предложение Терри было совершенно законным, и если Донохью тоже захотел сделать ставку на меня, притом что в этом и заключается его бизнес, то почему бы и нет. Однако по отношению к стипендии Эллисона мне самому было далеко не все ясно, и когда я добрался до Хиллсайд-стрит и поднялся по лестнице в комнату Пина, я решил оставить последнее слово за ним. Он уже сидел за столом и ждал меня, с большим любопытством перелистывая кипу бумаг.

– Лоуренс, – тут же начал он, указывая на другой стул, – представь, мне повезло достать экзаменационные работы на стипендию Эллисона за последние десять лет. Их полезно почитать.

– Да, сэр?

– Во-первых, в шести из десяти случаев сочинения были посвящены одной из персон шотландской истории шестнадцатого века. Во-вторых, насколько я понял, прошло ровно десять лет с тех пор, как такой персоной была Мария, королева шотландцев.

– Что это значит?

– Возможно, ничего. – Он улыбнулся, подергав себя за бороду. – Тем не менее, я думаю, было бы неплохо обратить нам особое внимание на тысяча пятисотые годы с небольшим дополнительным интересом к этой несчастной молодой женщине и к ее ближайшему окружению: Эндрю Лэнг[115] тут нам поможет. Сегодня я получил его биографию из библиотеки. И как он благоволит к этому бедному существу!

Он уже открывал книгу, когда, желая прояснить то, что творилось у меня в голове, я сказал:

– Одну минутку, сэр, прежде чем мы начнем.

Я рассказал ему, что мой кузен попросил меня принять участие в спортивной встрече в Бервике за два дня до сочинения и что, хотя я и дал предварительное согласие, если мой учитель считает, что это каким-либо образом может ухудшить мои шансы, я немедленно откажусь.

Он подумал, глядя на меня добрыми глазами. На его лице в тот момент было написано благородство, которое затмевало все его недостатки – инвалидность, банальную сентиментальность и чопорные повадки, – и в тот момент я почувствовал, насколько он мне дорог.

– Почему нет, Лоуренс, я считаю, это как раз тебе и нужно, я всегда советую делать перерыв перед экзаменом. А день на открытом воздухе – просто идеально.

Я испытал большое облегчение, услышав такие слова. С возродившимся пылом я под надзором Пина приступил к новому и еще более рьяному исследованию личности кузины королевы Елизаветы.

Глава тридцатая

В тот же вечер, когда я закончил занятия с Пином и вышел из дома на улицу, Нору я не нашел. Она довольно часто, когда погода была хорошей, пересекала парк, чтобы встретиться со мной, и я ждал ее под фонарем у парадного номер двести двенадцать. Взявшись за руки, мы отправлялись обратно в Кресент, где мисс Донохью, считавшая, что у нее кулинарный талант, и любившая отведать чего-нибудь вкусненького, готовила на тосте гренки с сыром по-уэльски, под которые мы пили какао. Пин требовал от меня такого усердия, что для прогулок за город не оставалось времени, а сама Нора и не предлагала их. Хотя у меня было весьма смутное представление о том, что произошло тогда между нами на верхней палубе плавучего дома, отношение Норы ко мне неуловимо, однако существенно изменилось. Я чувствовал, что она испытывает ко мне еще более теплые чувства, пусть уже без прежней непринужденности и озорства, – она принялась меня поддерживать, говорить, как она надеется, что я добьюсь стипендии Эллисона. Как будто она вдруг стала старше, сдержаннее, и, хотя мы нежно целовались, что-то, чему я не мог дать название, пропало, сменившись какой-то озабоченностью. В последнее время мне действительно стало казаться, будто что-то беспокоит Нору. Хотя она отрицала это и отмахивалась от моих расспросов, часто ее взгляд становился потусторонним, и порой она казалась абсолютно подавленной. Поскольку прошло более недели – необычно длинный промежуток времени – с тех пор, как мы виделись последний раз, я решил зайти к ней на Кресент-парк по пути домой.

Здесь, однако, меня ждала неудача. На звонок никто не вышел, и я решил обойти дом и посмотреть со двора на знакомые окна – ни в одном из них не было света. Я проторчал возле дома с четверть часа, надеясь, что Нора или мисс Донохью вернутся. Затем я отправился по Кресент в сторону Крейг-Хилла. Это был отнюдь не самый короткий путь до Аргайл-стрит, но Крейг-Хилл имел для меня особую привлекательность благодаря иезуитской церкви, которая, контрастируя со многими обычными городскими часовнями Пьюджина[116], была в своем сумрачном романском стиле чрезвычайно привлекательной, по крайней мере на мой взгляд. Отчасти она была обязана этим нехватке средств, так как исходный замысел – облицевать мрамором интерьер – не был воплощен, и строгие арки и колонны так и остались в кирпичной кладке, бросая поперек нефа средневековые тени. Более того, поздно вечером церковь была обычно пустой, темной и очень тихой, что мне больше всего и нравилось, и признаюсь, что у меня вошло в привычку, покинув Кресент-парк, заглядывать в это святилище – так или иначе, это была ближайшая из церквей, – но не по причине чисто религиозного пыла, какового я никогда не испытывал, а по зову доверчивого сердца, дабы попросить помощи у Небес для успеха в получении стипендии Эллисона, – без этого, как я чувствовал, у меня ничего не получится.

В этот вечер, войдя, я направился к своему любимому боковому алтарю, где была копия Мадонны кисти Симоне Мартини[117], на которую я любил смотреть, что обычно приводило меня в надлежащее молитвенное состояние и побуждало расстаться с пенсом на свечу, если у меня что-то было в кармане. Однако сегодня я едва мог различить Мадонну, так как все, кроме одной, зажженные свечи погасли. Единственную горевшую свечу, видимо, зажгла женщина, сидящая напротив. Самые набожные женщины, зажигавшие свечи, обычно становились на колени с четками в руках. Но эта молодая женщина просто сидела, глядя прямо перед собой, как будто загипнотизированная крошечным мерцающим пламенем, которое она сама создала. Скорее удивление, а не любопытство заставило меня всмотреться в разделявший нас сумрак, а затем, сразу, с радостью и недоумением, я увидел, что это Нора.

Я не верил своим глазам. Нора не была истово верующей. Я уже знал, что она пренебрегает такими вещами, как воздержание от мясных блюд по пятницам, и не соблюдает правила Пасхи. Она была способна шутить насчет святой воды и ладана, что меня беспокоило. Но как я был счастлив оттого, что она, зная о моей привычке ставить по вечерам молитвенную свечу, сегодня предвосхитила мое намерение и сама сделала приношение, попросив за меня. Мое сердце преисполнилось любовью и благодарностью. Еще невидимый, я созерцал Нору с тем упоением, какое обычно адресовал Царствию Небесному. Однако и сама она на фоне алтаря, со своим бледным, чистым профилем, тихая и серьезная, была похожа на маленькую мадонну. Я не мог больше ждать. На цыпочках прошел вперед, наклонился к ней и прошептал:

– Спасибо, Нора. Спасибо за свечу… и за все.

– Лоуренс… – резко повернувшись, сказала она.

– Это самое прекрасное – то, что ты сделала. Я всегда буду помнить это.

Она посмотрела на меня:

– Будешь помнить?

– Да, Нора. Даже если я не получу стипендию Эллисона. Почему ты решила это сделать?

Она отвела взгляд:

– Вроде просто так. В таком была настроении. Странно, не так ли?

– Нет, Нора. Я верю, что это поможет.

– Надеюсь, ты прав, – сказала она.

Наступила тишина.

– Ты хочешь остаться еще? – спросил я.

Она покачала головой. Я улыбнулся ей:

– Тогда пойдем вместе.

Снаружи, когда мы спустились по ступеням церкви, я взял ее за руку:

– Какая счастливая встреча, Нора! Я звонил в вашу квартиру, но никто не ответил. А я так давно не видел тебя. Могу я тебя проводить?

Она остановилась у последней ступеньки.

– Мне еще не домой. У меня одно поручение… для мисс Донохью.

– Это далеко, Нора?

– Ну… на Мортонхолл-стрит.

– Я пойду с тобой, – сказал я с воодушевлением.

Нора, похоже, заколебалась, и я подумал, не вызвало ли у нее досаду мое невольное открытие, что она сделала приношение ради меня, однако спустя мгновение она сказала:

– Разве ты не устал? Наверняка устал. После этого обучения и всего прочего.

– Я никогда не устаю, когда мы ходим вместе, Нора.

– Ну и отлично, – сказала она после неуловимой паузы. – Пошли.

И мы пошли. Была ли в тоне ее голоса едва уловимая нотка недовольства? Едва ли. Но пока мы шли и я искоса поглядывал на нее, у меня сложилось впечатление, что она не совсем в себе. Город переживал пик летней жары, а вечер был тихий и душный. Под уличными фонарями лицо ее было бледным, с темными тенями под глазами, взгляд же блуждал где-то далеко. К тому же она была непривычно молчалива. А мне до смерти хотелось рассказать ей о моем полном событий дне.

– Наверное, ты не знаешь, что я сегодня бегал. И я приму участие в спортивных соревнованиях в Бервике.

– Да, я слышала об этом. Видимо, все мы поедем на машине Гилхоли.

– И ты? – воскликнул я.

– Возможно. По правде говоря, дорогой Лори, – повернулась она ко мне, – в последнее время я немного расклеилась.

– Мне ужасно жаль. Что случилось?

– О, просто немного не в себе. Уверена, что скоро все будет в порядке.

– Тогда поехали с нами, Нора. Поездка пойдет тебе на пользу.

– Хорошо, посмотрим.

В конце Крэйг-Хилла мы повернули на Мортонхолл-стрит, как всегда переполненную, с плотным движением транспорта. Неподалеку от Маркет-Кросс, рядом с Маркет-Аркейд, она вынула свою руку из моей:

– Мне сюда.

Мы стояли на тротуаре напротив Аркейда, крытого пассажа, занятого странными интересными заведениями с травниками, чудаковатыми аптекарями, даже с гадалкой и магазином живой природы, где в витрине плавали черепахи. Именно здесь миссис Тобин покупала муравьиные яйца для своей золотой рыбки.

– Пока ты не ушла, Нора. – Мне трудно было говорить, не хотелось талдычить одно и то же, просто я обязан был это сказать на прощание. – Еще раз спасибо за твою свечу.

Снова мне показалось, что я обидел ее. Но нет, сделав шаг в сторону, она краешком рта улыбнулась мне:

– Ну, Лори, как тебе, наверное, известно, я совсем не религиозная, но, когда приспичит, попробуешь все.

Я не мог говорить из-за переполнявшей меня благодарности. То, как она говорила, сами ее слова свидетельствовали, насколько важно ей, чтобы у меня все получилось. Я подождал, пока она не пересечет улицу, а затем, все еще в возвышенных чувствах, направился самым коротким путем к Аргайл-стрит и к «храму тамплиеров».

Глава тридцать первая

В половине восьмого утра в субботу, 5 августа, я отправился в отель «Критерион». Небо все еще закрывала серая пелена, а воздух после недавней жары был мягким и освежающим. Я ничего не сказал дяде Лео о моих планах. Хорошие новости от моей матери давали надежду, что при благоприятном ходе вещей я долго у него не задержусь. Назначение в департамент здравоохранения было ей гарантировано, и она планировала вернуться в Уинтон через нескольких недель. Тогда она наверняка положит конец моему вынужденному пребыванию у Лео.

Хотя Теренс настоял на раннем выезде, я полагал, что мне придется ждать, но когда я подошел к отелю, то увидел у входа красный автомобиль с Теренсом на месте водителя и мисс Гилхоли рядом с ним.

Я прибавил шагу, и Теренс махнул рукой в знак приветствия:

– Рад тебя видеть, дружище. Как себя чувствуешь?

– Прекрасно, Терри, спасибо.

– Тогда прыгай назад. Остальные вот-вот выйдут. Нора просто пошла выпить кофе.

Когда я занял заднее сиденье, мисс Гилхоли полуобернулась ко мне и обнажила свои золотые зубы в приветливой улыбке. На ней было роскошное клетчатое пальто и плоская, как тарелка, шляпа с ее любимым розовым тюлем. Видимо, она была лучшим клиентом мисс Донохью и, несомненно, щедро тратила деньги в «Эрле», но я никогда не знал никого, кто умудрялся выглядеть так кричаще и безвкусно, каковое впечатление усиливали ее разного рода вульгарные повадки. Она постоянно пребывала в беспокойном копошении – прихорашивалась, поправляла волосы, пудрила нос, заглядывала в сумочку, поглаживала себя в самых неожиданных местах, проверяла свои ногти, вытягивала шею, жеманно и нервно жестикулировала или с томным видом покорительницы мужских сердец требовала от Теренса избыточного внимания. Мисс Гилхоли не была ни красивой, ни молодой, и ее притязания на это вместе с ее привычкой предварять каждую реплику словами «Я всегда говорю…» казались мне отвратительными, хотя она теперь приветствовала меня с милостивым снисхождением.

– Доброе утро, молодой человек. Надеюсь, сегодня вы сделаете для меня достойную наличность.

– Вам не хватает наличности, мисс Гилхоли?

Теренс громко рассмеялся:

– Он тебя подколол, Джози. Мы все знаем, что значит быть Гилхоли. Но что там Нора застряла?

– Должно быть, она слишком торопилась сюда, – заметила мисс Гилхоли. – Я всегда говорю, никогда не надо торопиться. И выглядела она какой-то слабой, наша любимица. Бледная как бумага.

Спустя мгновение Нора вышла из вращающихся дверей отеля, за ней Донохью. Поторапливаемые Теренсом, который тут же нетерпеливо вышел из машины и вынул из кожаного крепления рукоятку для запуска мотора, они присоединились ко мне на заднем сиденье.

– Возьми плед, Нора. Там… на поручне. Может, будет прохладно. Я всегда говорю, накрывайтесь получше, прежде чем мы поедем.

Вслед за советом мисс Гилхоли Теренс, несколько раз крутанув рукоятку, завел двигатель и вернулся на свое место за рулем.

Нора, которая сидела посередине между Донохью и мной, накрыла пледом наши колени. Сделав это, она улыбнулась мне, но ничего не сказала. Машина тронулась.

По сути, это был мой первый опыт поездки на частном автомобиле, и, пока мы катили по главным улицам Уинтона, направляясь к дороге на Эдинбург, я наслаждался ровным плавным ходом. Теренс был отличным водителем, казалось, что он не раз управлял этим автомобилем, и теперь я мог догадаться, чем, помимо довольно сомнительных физических достоинств, интересна ему мисс Гилхоли. Они оба были в приподнятом настроении, болтали и смеялись, что заметно контрастировало с почти полной тишиной сзади.

Теперь невозможно было не заметить, что разлад в отношениях Норы и Донохью только усилился. Хотя Мартин, видимо для приличия, обращался к ней иногда по пустякам, она почти не отвечала, продолжая смотреть прямо перед собой, – лицо ее было бледным и неподвижным. Это совсем не устраивало Донохью – пожав плечами, он резко прекратил оказывать ей притворные знаки внимания и, вызывающе наклонившись вперед, переключился на мисс Гилхоли – стал что-то нашептывать ей на ухо, заставляя ее смеяться и соревнуясь с Теренсом в искусстве ухаживания.

Нора и виду не подала, выражение ее лица не изменилось, но через некоторое время ее рука двинулась под покровом пледа и разыскала мою. Ее пальцы были такими холодными, что я начал их растирать и греть.

– Все хорошо, Нора?

Она посмотрела на меня и кивнула:

– Я немного не в порядке в последнее время, но свежий воздух помогает мне. Ужасно жаль, что не взяла тот кофе.

Остальные были так заняты болтовней и мисс Гилхоли так взвизгивала, что мы могли говорить без опаски.

– Ты заболела?

– Немного. Это пройдет.

Я с беспокойством смотрел на нее. Она вообще была на себя не похожа. Неужели это Донохью довел ее до такого состояния?

– Если тебе плохо, не надо было ехать с нами.

– Я не могла целый день слоняться одна. Мисс Д. уехала на закупки в Манчестер. И не забывай, я хочу посмотреть, как ты побежишь.

Она действительно этого хотела? Я сомневался, что в ее нынешнем состоянии она будет думать о каком-то там забеге.

В этот момент выяснилось, что мы не туда едем. Теренс отклонился от маршрута и теперь, сверившись с картой, обнаружил, что, повернув за Данбаром не в ту сторону, мы оказались в пятнадцати милях от нужного пути. Вместо риска заблудиться на проселочных дорогах следовало вернуться на шоссе, идущее вдоль берега, в связи с чем возник вопрос: успеем ли мы приехать к началу соревнований в два часа дня? Разговоры смолкли, поскольку Теренс погнал машину на максимальной скорости и так эффективно, что через двадцать минут мы проскользнули в узкую каменную арку и въехали в Бервик-на-Твиде.

Это был небольшой древний приграничный городок, охвативший с двух сторон реку Твид при ее впадении в море, с мощенными булыжником улочками и извилистыми переулками, окруженный средневековой стеной, с крепостными валами, смотрящими на гавань. Когда мы проехали через старые арочные ворота, я сразу почувствовал, что это восхитительное место, где можно бродить и мечтать. Сегодня, однако, в нем царило необычное оживление, главная улица кишела людьми, центральная площадь была забита автомобилями, экипажами и деревенскими повозками, весь город был в волнении, что, судя по репликам Теренса и Донохью, весьма их радовало.

– Мы должны взять газету, – сказал Терри, остановившись возле разносчика газет и бросив ему монету.

Это был маленький двойной лист – я прочел название – «Рекламный Бервик», и Теренс быстро просмотрел газету.

– Это внутри? – вытянув шею, спросил Донохью.

– Да, – ответил Теренс. – И это хорошо.

Оба они с удовлетворенным видом изучали страницу, пока мисс Гилхоли, озадаченная тем, что ее на какое-то время оставили без внимания, не воскликнула:

– Послушайте, вы двое, когда мы собираемся пообедать? Тут есть какая-нибудь гостиница?

– Нет, Джози, дорогая, – сказал Теренс. – Местная еда убьет тебя. Мы спустимся на спортивную площадку, выпьем и перекусим в павильоне, а на обратном пути остановимся в Эдинбурге для большой кормежки в «Ф. и Ф.».

Я даже вздрогнул от предвкушения. «Ф. и Ф.» – так по имени своих хозяев Фергюсона и Форрестера назывался самый известный ресторан в Эдинбурге. Теренс, безусловно, хорошо нас попотчует. Прежде чем снова тронуть машину с места, он повернулся и с улыбкой одобрения протянул мне газету, указав на центр страницы:

– Взгляни-ка, юный мой дружище. Прочти, что они о тебе думают.

Это был бросающийся в глаза абзац в разделе, посвященном исключительно спорту, где указывалось время забегов, имена бегунов и вероятные коэффициенты ставок.

Темная лошадка на милю

Те, кто считает, что борьба за победу в «Открытой миле» развернется между Питером Симмсом, занявшим второе место в прошлом году, и нынешним обладателем кубка, семижильным ветераном Гарри Пурвесом, могут быть жестоко посрамлены после 4 часов дня юношей с Запада по имени Лоуренс Кэрролл. Этот вчерашний школьник, выступающий за цвета Роклиффа, недавно проверил свое время на милю на беговой дорожке городского клуба «Харп Джуниорс», и, к большой досаде тренера молодого Кэрролла, уже просочился слух, что прежний рекорд клуба приказал долго жить. Кто-то скажет, что у него мало шансов на успех, я же ставлю на него как на лучшего.

Светясь от гордости, я опустил газету. Я хотел показать ее Норе, но машину затрясло на разбитом участке дороги – это мы поехали рядом с толпой, уже направляющейся к спортивному полю, – и Нора наклонилась вперед, держась за перекладину на спинке переднего сиденья. Я аккуратно сложил газету и сунул ее в карман. Покажу позже; в любом случае это было то, что мне хотелось сохранить.

Вскоре мы выехали к полю, представляющему собой ровную низину, простирающуюся вдоль скал, аккуратно огороженную, размеченную известковой побелкой, с веселыми флагами, павильонами и разнообразными палатками, придававшими этому месту вид сельской ярмарки. С одной стороны было небольшое поле для гольфа, с другой – открытое море. Эта обстановка возбуждала меня, а свежий бриз с океана будоражил кровь. Я знал, что могу здесь хорошо выступить. Я выскочил из машины и, когда мисс Гилхоли и Нора отправились в павильон подкрепиться, стал помогать отвязывать снаряжение от багажной решетки. Теренс припарковал машину не на обычной стоянке, а прямо за той площадкой, на которой букмекеры поднимали свои стенды. И теперь, когда Донохью начал выставлять свою доску и нечто вроде платформы, составленной из секций, Теренс сказал:

– Март, может, сначала сэндвич?

– Позже, – сказал Донохью. – Ты иди… и его возьми.

Мне, как главному участнику великого события этого дня, такая двусмысленная и несколько пренебрежительная реплика была не очень-то приятна. Идя рядом с Теренсом, я сказал:

– Думаю, мне надо быть поосторожней с едой. Разве что чуть-чуть.

– Все, что здесь есть, тебе не повредит.

Истина этих слов подтвердилась, когда мы присоединились к Норе и мисс Гилхоли в длинном переполненном баре. Мисс Гилхоли выглядела возмущенной.

– Это прямо ни в какие ворота, Терри! Что за отребье вокруг! И похоже, тут ничего нет, кроме сосисок в тесте.

– Потерпи, – увещевающе сказал Теренс. – Сегодня вечером у тебя будут омары и шампанское.

– До вечера далеко. А Нора совершенно больная, ей нужен коньяк. Я всегда говорю: ничто так не помогает желудку, как коньяк.

– Ты хочешь бренди, Нора?

Она покачала головой. Она выглядела больной и абсолютно несчастной.

– Если мне что-то и нужно, то лучше джин.

– Отлично. – Он указал на стол в углу павильона. – Садитесь там обе.

Терри, который был куда как хорош в таких ситуациях, сумел раздобыть две тарелки разных закусок и несколько напитков. Все это мы отнесли к столу. Нора выпила джина, но есть не стала. Мисс Гилхоли съела половину сэндвича, затем с видом, будто ее оскорбили в лучших чувствах, отбросила вторую половину. У меня была пара сосисок в тесте, которые, по уверению Теренса, не могли мне повредить, он же прикончил оставшиеся сэндвичи, рассеянно поглотив даже ту половину, что не устроила мисс Гилхоли. Затем он вынул круглый значок участника соревнований и вручил его мне.

– С ним пойдешь в раздевалку. Твоя форма у меня в машине. Возьмешь, когда нужно. – Он встал. – Пойдем, Джози, дорогая, подышим свежим воздухом.

Когда они ушли, я прикрепил значок к лацкану куртки. Я был рад побыть наедине с Норой, пытаясь понять, почему она такая расстроенная. Затем, подняв голову, я увидел, что в павильон вошел Донохью и направляется к нам. Он сел, взглянув на меня так, будто я здесь был лишним, и явно не в духе обратился к Норе:

– Я сейчас займусь своими делами. Подумал, что сначала посмотрю, как ты тут.

Мне показалось, что Нора не станет отвечать, но, чуть помедлив, она сказала:

– А ты не опоздал? Если хочешь знать, чувствую себя ужасно.

– Могу что-то предложить. Джин?

– Мне надоело пить джин. Похоже, что я только и делаю, что выпиваю. И ты прекрасно знаешь, что я ненавижу это.

– Ну, Нора… возьми себя в руки. Может быть, все не так уж плохо.

– Я рада, что ты так считаешь.

Мне не хотелось быть свидетелем этой ссоры, но Донохью, сев на край скамейки, заблокировал меня. Мне пришлось слушать, как он, пытаясь сдерживаться, сказал:

– Не будь чертовой занудой, Нора. Ради бога, соберись. Вечер в ресторане тебя взбодрит.

– Меня там не будет, – сказала Нора.

– Что?

– Я сказала – что. Посижу в павильоне и, если не почувствую себя лучше, в машине не поеду. Вернусь на поезде.

– Какой еще поезд?

– Экспресс, на пять пятьдесят вечера. Да, на нем. Я подумала, что не смогу продержаться весь день, поэтому перед отъездом сюда посмотрела расписание.

– Ты не вернешься со мной?

– Нет. И не смотри на меня так.

– Еще совсем недавно тебе нравилось, как я на тебя смотрю.

– Теперь со всем этим покончено. И с тобой тоже. Покончено, и все.

Донохью молчал. Затем он пристально посмотрел на нее.

– Ладно, – сказал он. – Если тебе так хочется, тогда давай, вперед. – Он встал и потянулся, чтобы взять меня за руку. – А ты – пошли. Пора отвести тебя в секретариат. Черт подери, почему это все валится на мою голову? Если ты не подтвердишь свое участие, это тоже пойдет коту под хвост.

Оставив Нору, мы отправились в офис, в квадратную палатку возле линии финиша. Снаружи Донохью остановился и предупредил:

– Не говори им, кто привел тебя сюда.

– Что? Вы со мной не зайдете?

– Мне нужно принимать ставки, – сказал он. Уже отойдя, он внезапно остановился. – И вот что: если они спросят, сколько тебе лет, скажи, что тебе больше шестнадцати.

– Но мне будет шестнадцать только второго числа следующего месяца.

– Тебе уже шестнадцать, сопляк, или ты будешь дисквалифицирован прямо перед стартом. И в таком случае я сверну тебе чертову шею, глупец!

В гневном смятении я смотрел, как он удаляется. По какому праву он так ведет себя со мной? И почему я должен врать насчет моего возраста?

Все еще кипя от негодования, я вошел в палатку. Секретарь оказался низкорослым краснолицым мужчиной, в твидовом костюме клуба «Хавик» цвета мороженого с фруктами и сливками и в клубном же галстуке. На самом деле он не задал никаких неприятных запросов, а когда я написал свое имя в журнале регистрации, он с интересом посмотрел на меня и протянул руку.

– Побольше бы нам здесь таких, как вы. – Он улыбнулся, словно возвращая на место мою попранную гордыню. – Удачи.

Когда я вышел, Донохью уже был возле своего стенда. Теренса и мисс Гилхоли я не увидел. Было почти два часа, и все букмекеры начали принимать ставки. Я медленно прошел вдоль их ряда, отмечая, что на досках уже появились цифры на основное событие соревнований – милю. Моя самооценка еще более восстановилась, когда я заметил, что считаюсь фаворитом наравне с Пурвесом, а Симмс отстает как два к одному. На одной доске даже была ставка на меня против Симмса и Пурвеса как два к одному. Я был сыт по горло Донохью, поэтому не подошел к его стенду, но, судя по толпе вокруг него, там уже вовсю драли глотки, делая ставки.

Выстрел из пистолета расколол воздух, возвестив о начале состязаний. Протиснувшись к ограде, я увидел, что это был первый забег на сто ярдов. Почти сразу же состоялся и второй забег. Мне хотелось пойти к Норе, я ужасно тревожился за нее, наряду с прочими тревогами, которые стали одолевать меня. Тем не менее я чувствовал, что она хочет побыть одна и что любое вмешательство с моей стороны только ухудшит ситуацию. Мной овладела странная пассивность – было такое впечатление, что я оказался во власти обстоятельств, которым могу лишь подчиниться, и ничего более. Я остался у ограды и продолжал наблюдать за бегом на разные дистанции.

Время шло, один забег сменялся другим, и мое напряжение росло. Я в беспокойстве переминался с ноги на ногу, сгибал колени, восстанавливая упругость мышц. Момент истины приближался, нельзя было опоздать. Выбравшись из толпы, я достал из машины сумку «глэдстоун» со своей формой, а затем пошел вдоль ряда букмекеров к палатке с раздевалкой, вдохновляемый тем фактом, что на меня везде ставили как на фаворита. Теперь вокруг Донохью толпилось еще больше народу – руки, простертые вверх, вопли с требованием записать ставку. Только любопытство заставило меня взглянуть на его доску. Я не поверил своим глазам. С крайним удивлением я увидел, что, судя по написанным мелом простым цифрам, он ставил на меня пять против одного. Когда я проходил мимо, он стер пятерку и написал шестерку. При этом толпа вокруг его доски выросла.

Я вошел в палатку в состоянии абсолютного непонимания происходящего – оно казалось бессмысленным. Не сошел ли Донохью с ума? Судя по началу, каждый следующий шаг был продиктован уверенностью, что я должен победить, и теперь при моей победе Мартину пришлось бы выплатить в шесть раз больше, чем он получил. Из лабиринта мистического недоумения меня неожиданно вывело дружеское рукопожатие. Руку мне тряс немолодой сухощавый мужчина, лысый, как лысуха, с худым обветренным лицом, в красно-синей полосатой футболке и старых застиранных трусах, которые как вторая кожа прилипали к его жилистым ногам.

– Я – Пурвес, – усмехнулся он и кивнул в сторону скамейки в глубине палатки. – А это Симмс. Я слышал, ты собираешься списать нас, старожилов, в расход.

Симмс, практически голый в процессе переодевания, вышел вперед. Он был гораздо моложе Пурвеса, лет двадцати шести – двадцати семи, прочно скроенный, с короткими мускулистыми конечностями и широкой грудью, покрытой мхом густых черных волос. Тяжеловатый, он выглядел не особо опасным. Что касается Пурвеса, то, ну это просто смешно, он был фактически стариком.

– Ну, удачи, парнишка, – добродушно сказал Симмс. – Пусть победит сильнейший, и к черту отстающих.

– Лучше смени прикид, парень, – сказал Пурвес. – Скоро наш звонок.

Я начал переодеваться. Прочие участники забега, сидя на скамьях, натягивали майки или шнуровали кроссовки. Долговязый юноша, которого называли Чаком, лет семнадцати на мой взгляд, был единственным в моей возрастной категории. Похоже, чуть ли не все мои соперники знали друг друга и, судя по их шутливым репликам насчет прошлых соревнований, были постоянными участниками всех региональных спортивных встреч. Честно говоря, я почти не разглядел их, а из хаоса в моей голове возникла одна вполне определенная мысль. Как будет выкручиваться Донохью, если я выиграю гонку? Я сделал глубокий вдох-выдох. Я приехал побеждать, я обещал победить, и с Божьей помощью я выиграю!

Звон колокола позвал нас из палатки. По выходе я подсчитал бегунов: нас было всего восемь. Каждый вытащил из шляпы номер своей стартовой позиции. Моя четверка, в общем, меня вполне устраивала. Затем через узкий проход в ограде мы вышли на место действия. До сих пор я не осознавал количества зрителей; теперь их число показалось мне устрашающим – мы были окружены огромным широким кольцом смотрящих на нас лиц. Но, как ни странно, это кольцо перестало существовать, когда мы выстроились на дугообразной белой стартовой линии. Немного наклонившись вперед, я думал только о блестящей на солнце травяной дорожке, широким овалом лежащей передо мной, и о том, что три ее круга составляют милю, – мои барабанные перепонки напряглись в ожидании стартового выстрела.

Бах! С выстрелом я рванулся к внутренней стороне беговой дорожки и, как и намеревался, с самого начала взял на себя лидерство. Глухой топот за спиной меня не беспокоил. Я был первым и хотел им остаться. Свободно и легко рассекая прохладный свежий воздух, я чувствовал, что могу так бежать целую вечность. Как быстро закончился первый круг. И теперь, как бы издалека, но в сладком предвкушении своего триумфа я стал слышать, как в толпе выкрикивают и повторяют мое имя. Я одолел половину второго круга, когда какой-то бегун, не Симмс и не Пурвес, а неизвестный, не числящийся в фаворитах соперник неожиданно опередил меня на добрых три ярда. Невозможно было пережить такое оскорбление. Под аккомпанемент продолжающихся истошных криков я наддал и мощным рывком оставил его позади.

Но только воздух вдруг стал менее прохладным, а движения моих конечностей уже едва ли можно было назвать легкими и изящными. Тем не менее второй круг закончился, я все еще был впереди, и оставался последний круг. С поднятой головой и тяжело колотящимся сердцем я рвался вперед из последних сил, сознавая, что слабею, но молясь о том, чтобы удержать лидерство. Увы, Небеса не услышали мою мольбу. Мне оставалось не более половины круга до финиша, когда, сделав мощный рывок, Пурвес обогнал меня, его жилистые ноги работали как поршни, локти молотили воздух. За ним, усердно сопя, меня обошли Симмс и еще двое. Я пытался нагнать их, но мне нечего было противопоставить этой коллективной атаке.

Мои собственные ноги, если про них еще можно было сказать, что они действительно принадлежат мне, поскольку я перестал их чувствовать, меня не слушались. Мои легкие разрывались, горло пронзала боль, я задыхался. Я понимал, что все кончено. Мое покрытое позором имя, которое больше никто не выкрикивал, растворилось в реве, смутно доносившемся из-за красной пелены, плывшей у меня перед глазами: «Пурвес, папа Пурвес!»

Продолжая бежать, но уже вслепую, я смутно осознал, что еще несколько теней проскользнули мимо меня. Когда, пошатываясь, я миновал сорванную финишную ленту, лишь один-единственный бегун, одинокий юный тюфяк по имени Чак, был позади меня. Я занял второе место с конца.

К счастью, палатка-раздевалка была рядом. Разбитый и униженный, чуть не в слезах, я неверной походкой добрался до нее и спрятался там. Согнувшись и тяжело дыша, я сидел на скамейке, а папа Пурвес пытался утешить меня:

– Миля – не твоя дистанция, мальчик. Если бы вдвое короче, ты бы победил. Но ничего, у тебя еще все впереди.

На его добрые слова у меня не нашлось ответа. Каким же дураком я был, с Теренсом заодно, чтобы считать, что в моем возрасте, без тренировок, будучи не в форме, можно соревноваться с мужчинами, опытными бегунами, выступающими за приграничный регион, профессионалами в некотором смысле. Наконец я очнулся, влез в свою одежду, бросил мокрую от пота форму в сумку и вышел наружу.

Тут же я столкнулся с Теренсом. Он ждал меня, и не успел я произнести жалкие слова извинения, как он взял меня за лацкан куртки.

– Я тебя уже заждался! – торопливо воскликнул он и, прежде чем я смог открыть рот, продолжил: – А теперь слушай, Лоуренс. Не приближайся ни к Донохью, ни к кому-либо из нас. Не подходи к машине. Ни в коем случае.

– Почему? – запнулся я. – Потому что я не победил?

– Да нет же, глупец! – Поколебавшись, он огляделся и понизил голос: – На самом деле у нас куча неприятностей из-за ставок. И для тебя гораздо безопаснее держаться подальше. Это все чертов Донохью, его вина. Я-то думал, просто повеселимся, а вышло дрянь дело. Так что тебе сейчас… нужно спокойно отправиться в город и ждать нас возле проезда под аркой. Помнишь, где мы въехали в город?

– Да.

– Ну и отлично. Менее чем через час мы там на машине подхватим тебя. Вот тебе фунт, если захочешь перекусить или что-нибудь еще, пока будешь ждать.

– Прости, что я проиграл, Терри, – наконец выдавил я из себя в муках стыда.

Он как-то странно посмотрел на меня, потом, не говоря ни слова, развернулся и поспешил прочь.

Я постоял, глядя, как он исчезает в толпе, затем, опустив голову, с сумкой в руке, выскользнул с этой территории через выход на поле для гольфа и потащился полевой дорогой к городу.

Глава тридцать вторая

Дорога впереди, к моему облегчению, была почти пустой. Поскольку соревнования продолжались до пяти часов, а теперь было не больше половины пятого, только несколько зрителей начали покидать спортивную площадку. Мертвецки уставший, я еле передвигал ноги, настолько погруженный в свой собственный мрак, что поначалу не обратил внимания на женскую фигуру, идущую чуть впереди так же медленно и устало. Но вдруг я увидел, кто это был, и, поспешив вперед, крикнул:

– Нора!

– Это ты! – удивленно обернулась она. – Ты бросил всех остальных?

Я жалко кивнул.

– Теренс велел мне держаться подальше от них. Я должен встретиться с ними у городской арки.

– Почему ты должен держаться подальше от них?

– У них проблемы со ставками на меня.

Она повернула ко мне бледное лицо – губы ее были твердо сжаты.

– Ты выиграл забег?

– Нет, Нора, не выиграл. Я был практически последним. Они все там были намного старше меня. У меня не было ни малейшего шанса, несмотря на все сказанное в газете.

– В какой газете?

Теперь мы шли рядом по дороге. Я достал из кармана «Рекламный Бервик», развернул его и показал ей абзац.

Она прочла его, посмотрела на меня, снова прочла, и взгляд ее устремился вдаль. Еле слышно она пробормотала что-то с такой мучительной горечью, что я был рад не разобрать ее слов. Она помолчала, а затем словно собралась с мыслями:

– Мой бедный Лоуренс, тебе не надо встречаться с ними под аркой. Ты вернешься домой поездом вместе со мной.

Это была неожиданная и яркая перспектива.

– Но разве они не будут меня ждать?

– Не будут! Не беспокойся о них, потому что они не беспокоятся о нас.

– Когда поезд, Нора?

– Без десяти шесть.

– Разве нам не надо будет пересаживаться в Эдинбурге?

– Нет. К счастью, это экспресс. Перед отъездом у нас будет время, чтобы ты поел.

– Ты тоже, Нора. – Она не ответила, и я с тревогой добавил: – Тебе все еще плохо?

– Я не совсем в форме, дорогой Лори. Но я делаю все возможное, чтобы справиться с этим. – Она облизнула губы и попыталась улыбнуться. – В последнее время нам обоим немного подгадили, но, если мы будем держаться вместе, мы сможем все исправить.

Очень медленно, поскольку Нора явно не хотела торопиться, мы добрались до города. Я думал, что весь Бервик отправился на соревнования, но улицы были запружены людьми, многие из которых, похоже, приехали из соседних деревень, а на открытом пространстве рядом с центральной площадью было устроено что-то вроде ярмарки с каруселями.

– Черт, не протолкнуться, – сказала Нора. – Должно быть, тут какой-то праздник.

Поискав, где мы могли бы поесть, она остановилась у небольшого ресторана с надписью в витрине: «Твидский лосось, вареный или жареный, 1 шиллинг 6 пенсов порция».

– Тебя лосось устроит?

– Очень, – сказал я. – Особенно жареный.

Я не пробовал лососины со времен роскошных ланчей у мисс Гревилль, казавшихся теперь такими далекими.

Мы вошли внутрь. Это была обычная столовая, с кухонными запахами и пара́ми, и настолько забитая народом, что мы с трудом нашли себе место. Нора заказала для меня лосося, а себе чай.

– Съешь что-нибудь, Нора, – попросил я ее. – Пожалуйста.

Она только покачала головой.

Пока мы ждали заказ, я сказал:

– Я все еще не могу понять, почему Теренс сказал, что у них проблемы.

– Лоуренс, дорогой, – сказала она, – не будем вдаваться в это сейчас. Это был просто грязный трюк, чтобы сделать грязные деньги. Они знали, что у тебя нет шансов на победу. Но не вини слишком сильно Теренса – он слабый и эгоистичный, но в душе он добрый. Для него это была просто забава. Донохью – вот кто виноват. Это он все придумал. – Ее голос посуровел. – Надеюсь, его там хорошо отдубасят. Хотя вряд ли. Ему, как всегда, это сойдет с рук.

Она достала носовой платок и вытерла лоб. Ее дыхание было учащенным.

Наконец человек в рубашке без пиджака со стуком поставил передо мной на стол лососину и тарелку картошки, сваренной в мундире. Это была добрая порция самой прекрасной рыбины, которая когда-либо водилась в Твиде. Я вдруг обнаружил, что голоден, и на время короткого, но интенсивного процесса поглощения пищи мои проблемы отступили. Только практически закончив с едой, я заметил, что Нора не притронулась к чаю.

– Здесь очень жарко, – оправдываясь, сказала она. – Пойду-ка ополосну лицо.

Я с беспокойством наблюдал за ней. Она была так не похожа на себя, даже когда мы шли, что я подумал: чем скорее мы сядем в поезд, тем лучше. Пока она отсутствовала, я попросил принести счет. Получилось два шиллинга и девять пенсов, и я заплатил банкнотой, которую дал мне Теренс, добавив еще три пенса «на чай» из полученной сдачи.

По главной улице мы направились к железнодорожному вокзалу. Он, к сожалению, был наверху на холме, откуда и начинался когда-то город. Хотя Нора не проронила ни слова, я чувствовал, что ей тяжело дается подъем. Но наконец мы дошли, и оказалось, что касса открыта. Я подумал про себя, что, когда мы сядем в поезд, Норе станет лучше.

Она достала кошелек и попросила два билета третьего класса до Уинтона.

– Тридцать два шиллинга и девять пенсов, пожалуйста.

Кассир выбрал два картонных билета из стойки, покрутил выступ маленькой черной штемпельной машинки и уже собирался сунуть билеты в прорезь, когда поднял на нас глаза:

– Вам на понедельник? Первый поезд уходит в семь пятнадцать утра.

– Какой понедельник! – воскликнула Нора. – Нам на сегодня на пять пятьдесят.

Он покачал головой:

– Сегодня нет поезда на пять пятьдесят.

– Как это нет! – возразила Нора. – Я сама его видела в «Справочнике Мюррея».

Он молча достал расписание, наклонился к нам и, вынув из-за уха карандаш, указал на страницу:

– Видите эту звездочку, мисс? Кроме воскресений и праздников. А сегодня субботняя ярмарка, самый большой праздник.

С тревогой посмотрев на Нору, я увидел, что это было для нее шоком. Она вся сжалась.

– Наверняка есть еще какой-то поезд?

– Ничего нет, мисс. И завтра ничего.

Подавшись назад и словно забыв про нас, он стал подгонять цифры на машинке.

Нора ухватилась за перила. Я подумал, что она вот-вот упадет в обморок. Все похолодело у меня внутри.

– Нора, нам нужно срочно вернуться к арке. Может, Теренс еще ждет там.

– Нет, – безнадежно сказала она. – Они наверняка уехали.

– Нужно проверить. Обязательно.

Арка была недалеко от вокзала. Вскоре мы были там и почти час молча стояли, напрягая глаза, в ожидании красной машины, а мимо, задевая нас локтями, проходили толпы, в то время как по главной улице катился и грохотал транспорт. Стало уже почти совсем темно.

– Это бесполезно, – сказала наконец Нора упавшим голосом. – Вероятно, им пришлось бежать, и они сбежали.

– Тогда что нам делать? – в отчаянии сказал я. – Мы можем взять автомобиль до Эдинбурга? А там сесть на поезд.

– Даже если бы и могли, я не выдержу такой поездки. – Внезапно что-то в ней сломалось, и она заплакала. – Лоуренс, я весь день держалась, хотя чуть не умирала, но я больше не могу, не могу больше терпеть. У меня такая острая боль в боку, что если я не лягу, то скоро просто упаду. Мы должны найти место, чтобы остаться на ночь.

Чувство невыразимого ужаса лишило меня дара речи. В голове мелькнули всевозможные невероятные ситуации. Не позволит ли нам кассир, продающий билеты, остаться на вокзале в зале ожидания, а может, мы найдем какой-нибудь приют в местном парке? Нора стояла, прижав руку к боку, и я увидел ее полный отчаяния взгляд, Я понимал, что надо найти ей комнату в гостинице.

Вопреки пренебрежительным отзывам Терри, отель на главной площади за территорией ярмарки оказался вполне приличным. Я взял Нору за руку – похоже, теперь она была не способна передвигаться самостоятельно – и повел ее по улице на площадь. На отеле была вывеска: «Ракушка Бервика». Толпы шумных деревенских жителей втекали в отель и вытекали из него, но мне все же удалось прорваться с Норой через толкотню в зал с красным ковром. После улицы он показался благословенным святилищем. Но человек в маленькой остекленной конторке едва взглянул на нас. Отель полон, сказал он, полон до отказа, они целый день отправляют людей на выход.

Мы вышли. По другую сторону площади была еще одна гостиница, гораздо меньших размеров, «Герб масонов». Оставив Нору снаружи и попросив ее не двигаться, я протиснулся в набитый людьми, полный табачного дыма холл. Повсюду со стаканами в руках стояли посетители, они смеялись и разговаривали во всю мощь своих легких. Никто не обратил на меня внимания. В поисках офиса я порасспрашивал нескольких мужчин, пока один из них не указал трубкой на пухлую желтоволосую женщину в черном платье, которая, судя по ее приветливо-общительной манере, была, как мне казалось, из этой праздничной компании. Я протолкнулся к ней и не без труда сумел поймать ее взгляд. Ее красное лицо выражало любезность, что меня обнадежило. Однако сердце мое сжалось, когда она покачала головой:

– Сегодня ты не найдешь комнату в Бервике, парень. Ни одной.

– Может, вы подскажете хоть какое-то место? – взмолился я. – Пусть хоть где угодно.

– Попробуй заглянуть в Спиттел, это за рекой, – с сомнением сказала она. – Там прямо за мостом паб, называется «Отдых гуртовщика». Может, там найдется свободная кровать.

– Как туда попасть?

– Второй поворот направо. По переулку Купер. Паб прямо за старым мостом.

Снова оказавшись снаружи, я взял Нору за руку. Все еще держась за бок, она молчала, покорная, почти сломленная, Городок был теперь в стадии брожения, толпа кружила по площади, ярмарка была в самом разгаре, музыка со стороны каруселей пронзала ночной воздух. Я дважды заплутал, и пришлось возвращаться на главную улицу, но в конце концов я нашел переулок Купер. У подножия холма текла река, темная и гладкая, принимающая морской прилив. Мы прошли по узкому горбатому мосту и оказались в деревне Спиттел. Здесь преобладали милосердная тишина, запах водорослей и благословенная прохлада соленого морского воздуха. Поддерживая Нору, я вышел на мощеную набережную – на фоне зарева над Бервиком выступали темные мачты рыбацких лодок.

Довольно скоро мы подошли к «Отдыху гуртовщика». Это было старое кирпичное здание, слабо освещенное и не очень-то похожее на место, где предоставляют ночлег. Оно ничем не отличалось от обычного питейного заведения и не сулило особых надежд. Войдя, мы оказались в узком каменном коридоре, ведущем к бару. Оттуда раздавались о чем-то спорящие голоса. Мне не хотелось вести туда Нору. Справа была дверь с надписью «Private»[118]. Я постучал, и тут же на пороге появился старик. Он был в тапочках, одетый в длинный вязаный синий жакет, в руке у него был зачитанный до дыр экземпляр «Чэмберс джорнал». С болезненной остротой отвлекаясь на такие необязательные детали, я тем не менее разразился отчаянным монологом:

– Мы были на спортивных соревнованиях и не смогли уехать на поезде домой. Пожалуйста, дайте моей кузине комнату. Она плохо себя чувствует. Я буду спать где угодно.

С учащенно бьющимся сердцем я выставил перед собой сумку «глэдстоун» в качестве доказательства нашей состоятельности, пока он изучал нас, глядя поверх очков. Он переводил взгляд с одного на другого, и интуиция мне говорила, что он собирается нам отказать. Это было написано на его лице.

Тут из бара вышла женщина лет тридцати, одетая по-простому – в блузку и юбку, с пустым подносом под мышкой. Держалась она уверенно и с достоинством.

– В чем проблема, отец? – спросила она.

– Эта пара хочет комнату.

– Что? – в шоке воскликнула она. – Вдвоем?

– Нет, мэм, – вспыхнул я. – Только для моей кузины. Я погуляю снаружи, если угодно.

Наступила тишина.

– Говорите, что были на соревнованиях, – сказал старик.

– Да, сэр. – Чтобы подтвердить сей факт, я прикончил себя словами: – Гарри Пурвес выиграл милю.

Женщина посмотрела на Нору, потом на меня.

– С ними все в порядке, отец, – внезапно сказала она. – Она может занять номер три, а мальчик перебьется в кладовке. Только запомните: никаких мне фокусов, или я вас обоих вышвырну.

Я глубоко вздохнул с облегчением. Не успел я поблагодарить женщину, как она вернулась в бар. Старик прошлепал в комнату и взял ключ. Мы пошли за ним наверх, где он открыл дверь в маленькую комнату. Комната была бедноватой, почти без мебели, с выцветшими обоями и треснувшим кувшином для мытья, но половицы были надраены, а постельное белье – чистым и свежим. В целом я с облегчением и гордостью убедился, что в этой экстремальной ситуации сделал для Норы все, что мог.

– Здесь ты выспишься, – сказал я, постаравшись, чтобы мой голос прозвучал как можно более нейтрально. – А утром все будет хорошо.

– О да, спасибо, Лори. – Она с трудом обозначила слабую улыбку. – Осталось только лечь и отдохнуть.

– А ты не хочешь оставить это здесь? – Старик посмотрел на сумку, которую я все еще продолжал судорожно сжимать.

– Да, конечно, – поспешно согласился я.

Я хотел гораздо больше сказать Норе, а главное, мне хотелось со всей нежностью любящего сердца поцеловать эти мягкие бледные губы. Но старик все еще смотрел на нас, хотя теперь с меньшим подозрением. Я просто пожелал ей спокойной ночи и вышел вместе с ним. Когда мы двинулись по коридору, я услышал, как закрылась дверь.

Глава тридцать третья

Мои тщетные потуги в том катастрофическом забеге и попытки найти крышу над головой привели к тому, что я чувствовал себя абсолютно разбитым. Матрас на полу в кладовой, на котором я лежал, был вполне удобным. Но я не мог заснуть. В голове продолжали непрерывно крутиться переплетенные самым невероятным образом события этого сумасшедшего дня. Каким дураком я был, каким простаком, как легко меня облапошили, как элементарно я поддался на обман, поверив благодаря лести, что я бриллиант, которого сегодня ждет победа. И сколько иронии в том, как воспользовались моей идиотской наивностью Теренс и Донохью – как они с серьезными лицами морочили мне голову, начиная с того первого липового испытания на футбольном поле Харпа, чтобы затем отправить на убой. Где был мой здравый смысл, дабы понять, что хотя я мог бы неплохо выступить для своего возраста, но соревноваться с опытными профессионалами, которые привычно принимали участие во всех спортивных турнирах приграничного региона, было чистым безумием? С самого начала это было надувательством, и закончилось оно как афера. Донохью поместил абзац в местной газете и, предлагая делать на меня чрезмерные ставки, серьезно заработал на моем поражении. Если бы я победил и заставил его выплатить в пять раз больше собранного им, то есть фактически разорил бы его, какое это было бы торжество не только для меня, но и для Норы, ведь из ее собственных слов я знал, что она, похоже, ненавидит его. Но это, как и большинство других вещей, которые я хотел в жизни, было мне недоступно – я добивался своего лишь в мечтах, но никогда наяву.

Мучимый сознанием собственной неполноценности, я беспокойно ворочался на матрасе. Было очевидно, что я родился неудачником, которым будут помыкать все кому не лень. Неожиданно, как из другого мира, пришла мысль о стипендии Эллисона, еще больше расстроившая меня, но не столько из-за того, что едва ли мне удастся вовремя добраться до университета в понедельник – ранний поезд будет в Уинтоне лишь к полудню, – сколько из-за сложившегося убеждения, что раз я провалил забег, то провалюсь и там. Пин тоже морочил меня, пусть не так, как Мартин Донохью, а из лучших побуждений, просто для того, чтобы повысить уровень моей образованности.

Тут я погрузился в смутный сон, который длился недолго. Внезапно я проснулся как от толчка, с совершенно ясным пугающим ощущением, что кто-то позвал меня по имени. Я приподнялся на локте, прислушиваясь в темноте. Ни голосов из бара внизу, ни отдаленного гула ярмарки в Бервике. Слабое царапание мыши где-то в помещении лишь усиливало тишину. Я уже собирался лечь, подумав, что ошибся, когда мне снова почудилось, что я слышу чей-то зов.

Я вскочил, довольно сильно ударившись голенями о какой-то невидимый острый предмет, и пробрался к двери. Прижав к ней ухо, я постоял в нерешительности, но так ничего и не услышал. Если бы кто-то и позвал меня, то только Нора. Осторожно я открыл дверь. В коридоре было темно, но в нескольких шагах далее под дверью ее комнаты была видна слабая серебряная полоска света.

Я спал в одежде, сняв лишь куртку и ботинки. Теперь тихо, в носках, подкравшись к ее комнате, я ногтями постучал в дверь. Ответа не было.

– Нора, – прошептал я, – ты там?

Она откликнулась – невнятно, но в голосе ее прозвучала просьба о помощи. Я повернул ручку и вошел.

Она лежала на боку, на ней ничего не было, кроме сорочки, которая задралась выше колен. Глаза ее были закрыты, а ладони сжаты. Простыни и одеяла, сбитые в кучу, валялись на полу. Больше всего меня поразил серый цвет ее напряженного осунувшегося лица. Она выглядела старше, почти некрасивой, едва узнаваемой.

– Нора… – запнулся я. – Ты звала меня.

Она приоткрыла глаза:

– Я больше не могла этого вынести. Такая боль.

– Где, Нора?

Она сделала жест по направлению к животу, но ниже. Было совершенно ясно, что она испытывала жестокую боль. Страх, который весь день гнездился в глубине моего сознания, теперь возобладал над всем остальным. Пусть я дурак и неудачник, но, слава богу, об аппендиците я кое-что знал. Я подошел к кровати:

– Все еще больно?

– Да. Чувствую себя ужасно.

– Нора, – сказал я как можно спокойнее, – нам понадобится помощь.

Все еще зажимая бок, она не ответила. Я взял ее свободную руку. Ладонь была горячей и влажной от пота.

– Мы должны выяснить, насколько это опасно. Надо вызвать врача.

– О нет. – У нее перехватило дыхание от очередного приступа боли. – Подождем немного.

– Мы должны вызвать! – взмолился я.

– Середина ночи. Ты никого не найдешь. Я продержусь. Просто останься со мной.

– Но, Нора… – запнулся я, пораженный тем, что она против помощи.

– Пожалуйста, останься. Если ты дашь мне подняться и походить по комнате, возможно, боль пройдет.

Она оперлась на локоть, а другую руку положила мне на плечи. Поддерживая ее, я ощутил в комнате дурной, нездоровый запах. Затем я заметил, что сумка «глэдстоун» открыта и пуста. Моя белая майка и шорты лежали в углу, мокрые и ужасно грязные, запачканные чем-то коричневатым.

Я подумал, что ее вытошнило на них, и решил действовать. Я уложил ее на подушку. Не говоря ни слова, вышел и спустился вниз к двери, на которой было написано «Private». Я громко постучал в дверь, потом, поскольку никто не ответил, повернул ручку, вошел в комнату, нашел выключатель и включил свет. Я стоял в небольшой уютной гостиной. Мой взгляд упал на часы, тикающие на каминной полке, – они показывали полтретьего ночи. Через другую, скрытую занавеской дверь я прошел на кухню, где, вскочив в корзине, стоящей перед топкой с еще тлеющими красными угольками, на меня начала лаять и рычать маленькая собака. Внезапно раздался резкий голос:

– Кто здесь?

Я ответил, сказав, кто я и что мне срочно нужна помощь. Несколько минут ничего не происходило, затем, к моему огромному облегчению, на кухне появилась женщина, дочь старика. Все еще затягивая пояс, она успокоила собаку и сердито посмотрела на меня, ее глаза опухли ото сна, волосы были заплетены в толстую косу с лентой на конце.

– Моя кузина ужасно больна и сильно страдает. – Я успел это сказать до ее попреков. – Уверен, что это аппендицит.

Мои слова успокоили ее: она все еще сердилась, но сдержалась и не стала браниться.

– О господи! – простонала она. – Зачем я вас пустила?

– Ужасно, что я вынужден беспокоить вас. Но пожалуйста, подойдите к ней. Или вызовите по телефону врача.

Помолчав, она сказала:

– Я поднимусь к ней. Пошли, шут гороховый. Не заставляй меня стоять здесь всю ночь.

Я поднялся наверх и открыл дверь в комнату Норы. Женщина вошла – во всяком случае, шагнула за порог и остановилась. Ее взгляд упал на Нору, на смятую постель, разбросанные одеяла, на мою грязную майку в углу, даже на наполовину полный ночной горшок и на какие-то пугающие пятна на простыне, которых я раньше не замечал. Затем совершенно иным голосом, от которого на меня повеяло холодом, сказала:

– Иди в свою комнату, ты. И не шевелись, пока я не позову тебя.

И она закрыла дверь перед моим носом.

Я не мог не повиноваться, но, вернувшись в кладовую, сел возле двери в темноте, тревожно прислушиваясь, трепеща каждой клеточкой своего существа, в страхе, ужасном страхе за Нору. Я вздрагивал, вспоминая ее белое как мел лицо, истощенное и осунувшееся. Я молился, чтобы поскорее пришел доктор. Операция аппендицита была сама по себе серьезной, и я также знал, что, если быстро не удалить воспаленный аппендикс, он может лопнуть с фатальными последствиями.

Женщина все еще оставалась в комнате Норы – возможно, целых десять минут. Вдруг я услышал, как она спустилась вниз. Кладовая была прямо над нижним коридором, а старые доски пола здесь не были ничем покрыты. Распластавшись на полу и напрягая слух, я понял, что она, вероятно, вошла в гостиную. Почти сразу же раздался ее голос, и, хотя я не мог разобрать слов, я вздохнул с облегчением – она говорила по телефону с доктором. Это продолжалось какое-то время, а затем я услышал, как она снова поднялась к Норе. Прошло невыносимо много времени, прежде чем пришел доктор. В комнате Норы он пробыл недолго. Почти сразу он спустился к телефону. Содрогнувшись, я догадался, что это означало. Затем я услышал, что он снова поднимается.

С рассветом несколько лучей заглянули в кладовую, явив мне свалку покрытых пылью ящиков, шваб, ведер, обломков мебели и прочий хлам. Я подошел к единственному окну, чтобы увидеть карету «скорой помощи». Но когда она заколыхалась на тихой серой улице, я не выдержал и отвернулся. Отступив от окна, я слушал, как уносят Нору. Я не мог заставить себя посмотреть.

Наконец все снова стихло. Я обулся, надел куртку и приоткрыл дверь кладовой. Вокруг не было слышно ни звука. Мне больше было не по силам ждать непонятно чего. Осторожно я прошел по коридору. В комнате Норы, засучив рукава и уперев руки в бедра, стояла женщина, глядя на весь этот ужасный беспорядок.

В моей голове была только одна мысль. Я сказал:

– С ней все нормально?

Женщина развернулась. Ее искаженное гневом лицо пошло темно-красными пятнами.

– Я не знаю, и мне все равно. Ты, мерзкий сопляк, приводишь сюда эту шлюху, пачкаешь все мое постельное белье, засираешь комнату, так что теперь нужно все отскребать, ночью не даешь мне спать, и все ради двуличной маленькой сучки, которая якобы твоя кузина. Надо сдать тебя в полицию – вот что надо сделать. И сдам! Так же, как и ее.

Возможно, я и испугался бы, но мне надо было защитить Нору.

– Она тут ни при чем.

– Ни при чем? Клянусь, она это заслужила!

Что эта женщина имела в виду? Она, должно быть, свихнулась от ярости.

– Что заслужила?

– Ты, юный враль, не притворяйся, что не знаешь. Эта мисс – дешевая шлюха.

Я ничего не понимал.

– Что-что? – спросил я.

– Позорный грязный выкидыш от приема таблеток – вот что! – крикнула она и закатила мне мощную оплеуху, которая чуть не сбила меня с ног.

Но сильнее удара меня поразила жестокая беспощадность ее слов. Я молчал, тупо глядя на нее, – я был так ошеломлен, что перестал понимать, где я и почему меня трясет. Затем что-то во мне надломилось. Я закрыл лицо рукой и привалился к коридорной стене.

Глава тридцать четвертая

Поезд, набравший скорость после остановки в Глейсенде, был на последнем отрезке пути к Уинтону. Положив руки на колени, я тихо и смиренно сидел в углу купе третьего класса, лишенный каких-либо чувств, в состоянии глубокой апатии. Я сидел так уже три часа, до отупения глядя на быстро меняющийся пейзаж за окном, который вроде как отвлекал меня от вяло текущих мыслей, или, по крайней мере, приглушал их. Я надеялся, что так и буду пребывать в состоянии оцепенения. Когда пейзаж переставал отвлекать, я переводил взгляд на рекламные плакаты напротив меня, пока они постепенно не расплывались в гипнотизирующее бессмысленное пятно. Теперь, глядя в эту бессмысленность, я думал, что такой ментальный и визуальный ступор как бы есть высшее мое достижение.

Но оцепенение, защищающее от острого шока, в котором я находился, не всегда помогало. И время от времени ошметки страха и ужаса, как зловонные отбросы, всплывали на поверхность моего разума. Тогда то, что мне пришлось испытать, снова набрасывалось на меня. Сеть обманов, опутавшая меня, – это было не самое страшное. Гораздо страшнее, много страшнее полиции, задержавшей меня, когда все вышло наружу, и учинившей допрос, даже страшнее того липового забега, была мысль о Норе. Я вздрагивал, когда в моей голове снова раздавался голос женщины: «дешевая шлюха… сдать в полицию… выкидыш…». Жизнь была подлой и ненавистной, разве можно когда-либо снова поверить в кого-то или во что-то?

Наконец за окном проплыл пригород Уинтона, поезд замедлил ход, и контролер, отодвинув из коридора дверь, снова вошел в мое купе. Вздрогнув, я протянул билет, выданный мне этим утром сержантом полиции и уже три раза прокомпостированный.

– Следующая остановка Уинтон. – Он был склонен поболтать, поскольку, конечно же, не знал, что я провел воскресенье в Бервикской тюрьме. – Долгий путь, парень. И с самого раннего утра.

Мне пришлось подумать, прежде чем нашелся ответ.

– У вас тоже, – наконец сказал я.

Он посмеялся:

– Это моя работа. Едешь на каникулы?

– Нет, – тут же ответил я, как будто нажали кнопку, выпустившую на волю мою затаенную мысль. – Я еду в университет, к двум часам, чтобы сдать экзамен.

– Неужели? – сказал он. Было видно, что мои слова произвели на него впечатление.

– Да. Я три месяца готовился.

– Судя по твоему виду, тебе это непросто далось. Ну, удачи, парень.

Я поблагодарил его. Он дружески кивнул и вышел.

Я и в самом деле почувствовал странное облегчение, после того как открыто провозгласил свое намерение. Возможно, в моем нынешнем состоянии это было не более чем навязчивое побуждение, рефлекторно сформировавшееся за месяцы систематической подготовки. Однако я помнил, что дал слово Пину и должен попытаться сдержать его после катастрофического позора этих выходных. Тем не менее, хотя я понимал, что́ именно должен делать, и притом почти машинально продвигался к цели, порой я не без труда идентифицировал себя с этим другим собой. Эта моя особенность, которая со временем избудет как что-то внешнее и пустое, была в ту пору довольно пугающей, когда я, казалось, полностью утрачивал самого себя и брел, потеряв свою индивидуальность, в странном мерклом пространстве. Но так случалось лишь иногда, и, когда это проходило, как сейчас, я снова становился Лоуренсом Кэрроллом, которому именно сегодня в два часа дня предстояло оказаться в университетском зале на Гилмор-Хилле, в Уинтоне.

Паровоз, со свистящим хлопком выпустив последнюю порцию пара, дернулся и остановился на Северном Британском вокзале Уинтона. Я испытывал смутное облегчение, что мы прибыли не на Центральный. Я вышел из своего купе и пошел по платформе к выходу на Квин-стрит, убедившись, что поезд прибыл в двенадцать сорок, опоздав всего лишь на пять минут. Мне не нужно было торопиться – все, что мне предстояло, можно было сделать основательно, в достойной манере. У меня все еще оставались монеты в кармане, и, поскольку мне показалось правильным подкрепиться перед экзаменом, я решил в обязательном порядке пообедать. Неподалеку, по другую сторону улицы, я увидел вывеску «Ромбах» – это была сеть скромных ресторанов Уинтона. Я пересек улицу и вошел в ресторан.

Меню, напечатанное светло-голубым шрифтом, предлагало на выбор котлету из баранины, отварной говяжий язык или бифштекс и пирог с почками. Без колебаний я выбрал котлету, и, когда ее подали, с горошком и картофельным пюре, я съел ее, как если бы выполнял какую-то заученную обыденную операцию – без всякого аппетита и совершенно не чувствуя вкуса пищи. Все действия я совершал автоматически, но, естественно, не мог осознавать этого, что было явным предвестником нервного срыва, которому я даже при всем своем старании не мог бы противостоять. Я следил за временем по часам в ресторане над входом и в час двадцать попросил чек, оплатил его у кассира и вышел.

К подножию холма Гилмор меня должен был привезти зеленый трамвай. По этому маршруту они ходили часто – вот и теперь появился один. Хотя он был переполнен рабочими, которые отправлялись домой на ланч, я не без ловкости прыгнул на подножку. Но во время поездки мне пришлось стоять, и, когда мы прибыли к холму Гилмор, я чувствовал себя не вполне уверенно – хуже всего меня слушались ноги. Я медленно поднялся на холм, не по желанию, а по необходимости. По-видимому, стало теплее, и я испытывал какое-то странное давление в затылке. Даже когда я дошел до прохладной крытой галереи, это чувство сохранилось. Башенные часы пробили два раза, когда я вошел в университетский зал.

– Пришел тик-в-тик, верно? – сказал мужчина за столом, отметив мое имя в списке.

Он дал мне задание для экзаменационного эссе, странно посмотрел на меня и указал на свободный рабочий стол. Я сел и огляделся вокруг – конкуренты, числом около двадцати, в самых замысловатых позах крайней сосредоточенности, уже усердно писали. Я не собирался спешить. Спокойно открыл тетрадь, лежащую на столе, и заглянул в задание на листе.

Напишите апологию объемом не менее двух тысяч слов, оправдывающую, насколько это возможно, поведение Марии, королевы шотландцев[119], по отношению к лорду Дарнли[120], сделав особый акцент на событиях ночи 9 февраля 1567 г.

Возможно, я улыбнулся, не в силах сдержаться, но не потому, что подспудно был уверен, что кто-то или что-то подкинет мне именно эту тему или, по крайней мере, сопоставимую с ней, а исключительно из-за абсурдности самой идеи, что я в моем нынешнем состоянии способен защищать королеву-авантюристку, даже если бы за это я сто раз получил стипендию Эллисона.

Прекрасно осознавая, что я лишаю себя всех шансов на успех, я окунул перо в чернильницу и начал писать. Я не останавливался ни на секунду, слова свободно текли из-под моего пера, и каждое написанное слово рождалось из той боли, которую я испытывал. Период в Шотландии, охватывающий пятнадцатый и шестнадцатый века, был главной темой моей подготовки, я знал всю подноготную несчастной королевы и теперь, под натиском подсознания, стал жестоко и чуть ли не злобно критиковать ее, притом с такими ухищрениями, на какие только был способен. Выдвигая один за другим подходящие аргументы в ее защиту, я затем беспощадно опровергал их, а смягчающие обстоятельства приводил лишь для того, чтобы сокрушить их неопровержимыми историческими фактами.

Таким образом я прояснил, что ее ошибочный брак с юным, глупым Дарнли, как бы по любви, был совершен исключительно по причине честолюбия и ненависти к ее двоюродной сестре королеве Елизавете, и лишь год спустя поправший все законы граф Ботвелл[121] станет ее тайным любовником. Что́ ее, отдалившуюся от своего мужа, который лежал больной и обезображенный, с надеждой на примирение, в городе Глазго, подвигло на то, чтобы изображать заботу о нем после секретной встречи с Ботвеллом, убеждать, что он мог бы скорее восстановить свое здоровье в полуразрушенном доме в Керк-о-Фильде? Как только Дарнли был туда перевезен, возможно без комфорта, поскольку это было жалкое жилище для больного человека, ничто не могло быть более добродетельным, чем заботливое внимание к нему молодой и прекрасной королевы, которая целыми днями преданно сидела рядом с ним на красной бархатной подушке, а ночью ложилась спать в комнате внизу.

К сожалению, в ту конкретную субботнюю ночь, 9 февраля, она не могла там ночевать. Она обещала одарить своим присутствием бал-маскарад, который давали после некой свадьбы, а королевское слово никак нельзя нарушить. Она поцеловала своего мужа, пожелав ему спокойной ночи, проследила, чтобы остригли огарок свечного фитиля. Последний трогательный, благочестивый жест перед уходом. Она оставила ему свою книгу псалмов. Странно, что именно Парис, слуга Ботвелла, перепачканный порохом, открывал ей ворота. Странно, что двери были заблокированы снаружи и что несколько слуг были заранее отпущены. Странен также тот огромный взрыв, чуть ли не королевский салют, в то время как она всю ночь напролет танцевала.

Я писал больше часа не отрываясь – моя ручка с регулярностью робота ходила туда-сюда по белым листам. Я не включал сознание, это было автоматическое письмо, и ничто другое, никакая дощечка, используемая на спиритических сеансах, не могла бы более убедительно вызвать прошлое. Но когда я приблизился к финалу, то есть к описанию пробуждения Марии утром после убийства на ее обширном ложе, под шелковыми занавесками, когда я описывал, как она уже размышляет о браке с Ботвеллом, как она садится в постели, чтобы с удовольствием отведать на завтрак свое любимое блюдо – яйцо, сваренное «в мешочек», – мое ожесточение, похоже, стало мало-помалу вытесняться необычайной усталостью, которая так странно стала заявлять о себе, что я обратил на это внимание. Строки на странице принялись дрожать, перед глазами поплыли темные круги, и когда, в попытке настроить зрение, я поднял голову и огляделся, непонятное давление, которое я до того ощущал в затылке, сменилось реальным головокружением. Однако, почти ничего больше не воспринимая, я сообразил, что чуть ли не все прочие соискатели стипендии уже сдали свои эссе и что время, отведенное на это, должно быть, истекло. С усилием я дописал последний абзац, промокнул страницу и закрыл тетрадь.

Что дальше? По-видимому, ее следовало отдать. Но это казалось совершенно бессмысленным, и, кроме того, мне почему-то не хотелось вставать. Теперь, когда я излил свой яд, избавился от возмущения страшной человеческой подлостью, – я, как отвергнутый дьявол, почувствовал себя слабым, разбитым и абсолютно опустошенным. Экзаменатор, если только это слово было применимо к нему, встав из-за стола, медленно направился ко мне. К моему удивлению, когда он приблизился и я смог разглядеть его получше, оказалось, что это священник, длинный, худой и мрачный, в высоком жестком воротнике. Разве я заметил хоть что-то из этого, когда входил сюда? Скорее всего, нет.

– Ты последний, – сказал он мягко и испытующе. – Закончил?

– По-моему, да.

– Тогда можно взять твою тетрадь? Уже пятый час.

Я протянул ему тетрадь. Он наблюдал за мной краешком своего клерикального глаза.

– Много написано, – сказал он довольно иронично, переворачивая страницы. – Надеюсь, ты был благорасположен к этой несчастной женщине.

– Нет, конечно. Насколько я понимаю, она была просто двуличной маленькой сучкой.

– В самом деле? – Он поднял брови и больше ничего не сказал.

Держась за стол, я встал. Я не хотел лишаться точки опоры, но каким-то образом, сделав вид, что все нормально, вышел из зала. Снаружи в крытой галерее кто-то меня ждал. Кто-то похожий на Пина. А коли это был он, то, естественно, в состоянии страшного возбуждения.

– Лоуренс! Я везде искал тебя. Где ты был?

Я приложил руку к затылку, чтобы удостовериться, что голова еще на месте.

– Я точно не помню.

– Не помнишь? – Он расплывался в неясных очертаниях, как будто был под водой. – Ты написал хорошее эссе?

– Нет, чертовски плохое. Я написал все наоборот. И так и сказал экзаменатору.

– Экзаменатору! О Небеса, это был сам профессор богословия!

– Ну, мне все равно. Я сказал правду.

– Лоуренс, ты болен?

– Я так не думаю. Просто голова болит. Я сам себя больше не чувствую.

– О дорогой, что ты с собой сделал? Где ты спал прошлой ночью?

– Вспомнил наконец. В тюрьме.

– Господи, мой мальчик!

– О, они отпустили меня сегодня утром. Сказали, что против меня ничего нет. Сержант даже дал мне что-то на завтрак. Но пока я был там, все было отвратительно. Они думали, что я был причиной всего этого… и того, что с Норой. Что я был… я был… я был…

Пин стал расплываться все больше и больше, как какой-то странный водяной монстр, и наконец полностью исчез в волне всеобщей тьмы, которая опрокинулась стремительным потоком и поглотила меня.

Глава тридцать пятая

Прошло шесть недель. Все это время я пролежал ничком, но теперь встал и двинулся по еще незнакомой квартире, которую арендовала мама. Часы показывали пятый час пополудни. Наконец-то мне стало получше, и я начал смутно осознавать самого себя, понимать, что я возвращаюсь обратно из темного и призрачного края, в котором оказался после своего сокрушительного поражения. Нелегко было забыть страх и ужас того беспросветного периода, когда мой скукожившийся разум пребывал в мучительной апатии. Пути моего возвращения были извилисты и тяжелы, но сегодня утром доктор сказал мне: «Теперь ты вышел из леса, мой мальчик, и скоро освободишься и от подлеска». Самым радостным признаком побега из тьмы была моя способность смотреть на окружающий мир, а не в темницу моего зацикленного «я» и видеть предметы глазами, в которых уже начинали вспыхивать искры интереса.

Так что, повторюсь, я осмотрел квартиру. Она была маленькой и пустой, состоящей всего лишь из кухни и гостиной, с крошечной ванной комнатой между ними, но мне она понравилась. В гостиной, которую я занимал, была только железная кровать, один стул и шаткое складное бюро, но обои были новыми, теплого насыщенного красного цвета, и, когда сюда, как сейчас, заглядывало вечернее солнце, пустую комнату заливал и наполнял розовый свет. На кухне, по которой я в данный момент бродил, было обычное оборудование – раковина, встроенный шкаф и комод, а в занавешенной нише – скрытая раскладная кровать в стене, уникальное шотландское изобретение.

Но главная привлекательность квартиры была в том, что из нее, расположенной на верхнем этаже многоквартирного дома для рабочих, недавно возведенного корпорацией Уинтона на Кларк-Хилле, открывался широкий вид на городские крыши, а в ясные дни – даже на холмы Очил в западной стороне. Позже мне предстояло узнать, что в получении этой квартиры сыграл свою положительную роль новый служебный пост матери.

Никелированный будильник на каминной полке подсказал мне, что скоро мать должна вернуться домой, и в забытом состоянии легкости я спросил себя, а не попытаться ли мне приготовить ужин. Несмотря на то что это занятие улучшило мою координацию, последняя все же еще не полностью восстановилась. Я боялся, что могу что-нибудь уронить, а запас посуды был у нас невелик. Однако, пусть нервничая, я все же ухитрился начать. Медленно и осторожно я наполнил водой чайник и, удивленный его весом, поставил на плиту. Затем накрыл стол скатертью и начал выкладывать на него чайные чашки. В шкафу я нашел булку, а в ящике – хлебный нож. Не буду скрывать тот факт, как ни болезненно в этом признаваться, что большой зубчатый нож испугал меня. Кто не испытывал полного упадка сил, не в состоянии даже отдаленно представить те мучительные фобии, которые может вызвать вид ножа. Ранее, в начале болезни, я смертельно боялся… чего бы вы думали? – маленького деревянного бюро в комнате. Оно принимало любой зловещий образ, смертельно пугая меня. Я не смел смотреть на него. Вот прямое указание на то, что́ я пережил и в каких крайних состояниях побывал. Но теперь стыд и желание доказать, что со мной все в порядке, заставили меня взять нож и нарезать хлеб на куски. Однако мое сердце все еще бешено стучало, когда я положил их в тостер. Оставалось только приготовить сосиски, редкое лакомство для нас сегодня, – подарок моего верного посетителя. Энни Тобин приносила не цветы, у нее был практический склад ума, и она знала, что я люблю. Она приносила и новости, которые, что удивительно, совсем меня не задевали. Нора и Донохью, возможно принуждаемые Церковью, должны были вступить в брак. Теперь для меня это ничего не значило.

Когда я закончил поджаривать сосиски, меня охватило чувство удовлетворения. Я знал, что мать обрадуется этому свидетельству моего выздоровления. Дело не в том, что я так уж хотел ей угодить, хотя в наши прежние годы это, конечно, было бы моим побуждением. Наши отношения стали другими. Я больше не чувствовал к ней интимной, всепоглощающей, всеохватывающей, ревнивой любви. Пуповина была перерезана. Я уважал ее и доверял ей, я любил ее, но страдания, перенесенные мною, убили комплекс моей детской влюбленности.

Возможно, ослаблению пылких чувств способствовали и перемены, произошедшие в матери, – она по-прежнему относилась ко мне с нежностью, но стала гораздо сдержаннее. Хотя эти перемены начались исподволь после смерти отца, ее пребывание в монастыре заметно сказалось на ней. Она стала более серьезной и строгой и, что поразительно, в целом более религиозной. В былые годы в Арденкейпле она ходила в церковь по воскресеньям скорее по инерции, как бы лишь потому, что так принято, и исключительно ради моего отца. Теперь каждое утро она вставала в шесть часов и, прежде чем приступить к работе, шла на мессу, начинавшуюся в семь, ежедневно причащаясь с истовым благочестием. Без сомнения, монастырские порядки повлияли на нее. Однако ее характер изменился под воздействием более глубоких и фундаментальных причин. Отчужденная от своей семьи, притом что теперь наши связи с Кэрроллами были окончательно разорваны, она, вероятно, чувствовала себя абсолютно одинокой, вынужденной из-за стечения несчастливых обстоятельств в единственном числе противостоять миру. Тем не менее настроения печали, которые позже станут превалировать в ней, обретя в итоге статус вечной меланхолии, на данный момент еще не заявили о себе. Она знала, как ей повезло, что она получила должность от корпорации, и особенно радовалась новой работе, которая состояла главным образом в том, чтобы заниматься инспекцией и реабилитацией детей из трущоб, больных рахитом. В Уинтоне число недоедающих, инфицированных, искалеченных детей, страдающих от этого заболевания, вызвало национальный скандал.

Хотя она никак этого не показывала, я не мог не заметить, что больше всего мать беспокоилась обо мне. Что же, черт побери, со мной произошло? Из-за своего безумного эссе я потерял пусть небольшой, но все-таки шанс получить стипендию Эллисона и поступить в университет. О том, чтобы в возрасте шестнадцати лет возвращаться в школу-интернат, не могло быть и речи, а если бы я и вернулся, как можно было рассчитывать на то, что моя мать еще два года будет содержать меня без каких-либо обнадеживающих перспектив по окончании школы? Какое дерьмо я сотворил из своей жизни! Мое будущее было покрыто тьмой.

На лестнице снаружи прозвучали шаги, и я услышал, как в двери повернулся ключ. Мать вошла на кухню: темно-синие пальто и юбка, а также аккуратная соломенная шляпка с голубым значком «Уинтон корпорейшн» – все это было ее новой служебной формой. Она улыбнулась и воскликнула:

– Ой, Лоуренс, ты приготовил ужин!

– Кажется, сосиски что надо. И с тостами я постарался.

Мой ответ, похоже, понравился ей.

– Как я и люблю.

Она вошла в ванную комнату, и я услышал, как она вытряхивает одежду над пустой ванной – обычная процедура, чтобы избавиться от блох, без которых не обходились ее ежедневные паломничества к несчастным детям.

Пока она переодевалась, я пошел в гостиную, чтобы прибрать кровать. Сложив покрывало, я увидел за окном Пина, который нередко приходил в этот час, дабы попытаться развлечь меня, – он направлялся к нашему парадному. Он закончил свою «Летопись Арденкейпла», но, увы, похоже, ни один издатель не захотел выпустить книгу, и вскоре Пин вернется в деревню, чтобы прожить остаток своих дней на скудную пенсию. Закончив складывать одеяло, я отметил, что снизу по-прежнему доносится резкое стаккато железяки Пина, и увидел, что он вышагивает там взад-вперед с явно возбужденным и нерешительным видом. Меня это озадачило. Однако я тут же догадался о причине его нежелания подняться. Для меня это не было неожиданностью и ничуть не огорчило. Теперь я стану сочувствовать Пину, разочаровавшемуся во мне, – это ли не знак моего выздоровления? Я вошел на кухню:

– Внизу мистер Рэнкин. Позвать его?

– Конечно, Лоуренс… только сначала сделай еще тостов.

Я положил в тостер еще два куска хлеба. Когда я вернулся к окну, Пина внизу не было. Он явно решил уйти. Я лишь успел увидеть, как он поворачивал за угол. И все же десять минут спустя, когда мы сели ужинать, раздался звонок в дверь, и, спросив, кто там, я открыл – это, опять же неким мистическим образом, был Пин.

– Лоуренс, – сказал он с порога, – я ждал твою матушку и у входа, и на трамвайной остановке, но она, кажется, очень задерживается.

– Она здесь, – сказал я. – Она вернулась раньше.

Мои слова несколько смутили его. Действительно, когда он вошел на кухню, где было гораздо светлее, я увидел, что он, против обыкновения, взволнован. Словно пытаясь найти объяснение своему состоянию, он сказал:

– По лестнице уже трудней подниматься, чем раньше.

– Присаживайтесь, – сказала мать. – Угощайтесь вместе с нами.

– Нет, спасибо.

– Тогда позвольте предложить вам чашку чая.

– Нет, нет… спасибо, вы так добры.

Он сел и взял чашку, которую мать протянула ему. Его рука слегка дрожала, так что чай чуть пролился в блюдце, но сам Пин обрел некоторую уверенность. Он пристально посмотрел на меня:

– Как ты себя чувствуешь сегодня, Лоуренс?

– Намного лучше, сэр, – сказал я, чуть не добавив при этом: «и вполне готов к вашим плохим новостям».

– Отлично… отлично, – сказал он.

Его привычка повторять слова внезапно вызвала у меня раздражение. Я точно знал, что он собирается сказать, и я хотел, чтобы он, черт возьми, не тянул. Я сказал:

– Если у вас есть какая-то информация, я вполне могу ее принять.

Он вздохнул с облегчением:

– В таком случае продолжу. Вообще-то, сначала я хотел поговорить с твоей матушкой. Чтобы узнать, не поможет ли это твоему выздоровлению. Но теперь готов признаться, что я только что из университета и, как ты догадался, результаты эссе на стипендию Эллисона известны. – Он медленно пил чай и продолжал ровным голосом, не глядя на меня: – Ты помнишь характер задания – апология королевы Марии, и могу тебя заверить, что большинство кандидатов лезли из кожи вон, чтобы подсластить мед. Они не заметили хитрости в вопросе – в словах «насколько это возможно», и, Бог свидетель, я сам не заметил. Они попали в ловушку и практически канонизировали королеву, и, когда жюри, состоящее из двух священников-пресвитерианцев и профессора богословия по имени Нокс, объявило результаты, все так и обмерли. – Он засипел, оттого что напряг голос, и ему пришлось жадно глотать чай. – Однако каким-то образом, чего никто не мог предсказать, нашелся один кандидат, который, не в силах привести каких-либо доказательств в защиту королевы, был вынужден осудить ее самым решительным образом. Я понимаю, что члены жюри восприняли его эссе с огромным удовлетворением, как оправдание их собственных убеждений и как сочинение, достойное высшей оценки. Они единогласно дали ему стипендию Эллисона. – Я начал чувствовать что-то необычное. На лице матери застыло странное, напряженное выражение, а Пин тем временем продолжал: – Лоуренс, должно быть, кто-то наверху присматривает за дураками, особенно если это юные дураки с какими-то способностями.

Он больше не мог сдерживаться. Внезапно вскочив и опрокинув чашку, он обхватил меня за шею и запрыгал, исполняя нечто вроде танца на одной ноге. Полузадушенный, я едва расслышал его победный крик. Но я понял, что по какой-то невероятной счастливой случайности, по капризу обстоятельств, над которыми я был не властен, я все-таки поступлю в университет.

В этот момент ликования все казалось решенным. Наше будущее наконец определилось. Мысль о долгой и изнурительной борьбе, которая предстоит впереди, никогда не приходила мне в голову. Однако в течение следующих пяти лет мы должны были сражаться с обстоятельствами, которые серьезно потрепали нас. Хотя моей матери было гарантировано место в корпорации, ее еженедельная заработная плата была такой жалкой, что ее едва хватало для удовлетворения даже самых насущных потребностей. Однако благодаря чудесам экономии и самоограничения она ухитрялась со всем справляться, обходясь без посторонней помощи, если не считать Саймона, который и сам получал мало, но все же посылал нам какие-то суммы из Испании. От прочих родственников не было ни пенса, да мы и не просили ничего. Бернард по-прежнему сибаритствовал со всеми удобствами в имущественно отчужденных «Погребах Ломонда», каким-то образом уклонившись от всех решений об их сносе, тогда как Лео молча и неумолимо продолжал сколачивать огромное состояние. В этом достойном похвалы процессе его мелочность и скупость выросли до такой степени, что Энни наконец ушла от него и отплыла из Гринока к сыну в Канаду. С грустью я провожал ее в Монреаль. В редких случаях, когда я проходил мимо Лео на улице, он притворялся, что не видит меня. Даже тогда меня поражала его страшная худоба, а когда, спустя годы, он умер совершенно один в жалкой комнатушке в Горбило – «храм тамплиеров» был уже продан за какую-то фантастическую сумму, – то поговаривали, что причиной смерти, по крайней мере отчасти, было его голодание. В завещании Лео, написанном собственноручно, где основными бенефициарами были компании, производящие пищевые продукты, имелся пункт, согласно которому конкретно его племянники и племянница исключались из числа наследников.

Единственным, кто пострадал от такого проявления семейных чувств, была Нора. К тому времени моя собственная медицинская практика уже процветала, а Теренс, дав отставку мисс Гилхоли в пользу владелицы старинного отеля в Дублине, был весьма обеспечен. Однако брак Норы, заключенный в порядке компенсации за прошлые ошибки, – увы, бесполезная с обеих сторон попытка поправить то, что непоправимо, – стал катастрофой. Донохью ничуть не изменился, редко бывал дома, и когда он в конце концов исчез, Нора осталась одна в Ливерпуле с тремя маленькими детьми, которых надо было растить.

Все это, разумеется, еще принадлежало будущему, и пока мы с матерью боролись за каждый шиллинг и пенс. Печально, как мало в ту пору я думал о ее героическом самопожертвовании и как часто наши отношения становились напряженными и трудными. Занимаясь сравнительной анатомией, я теперь не был религиозно настроен, в то время как ее набожность стала еще очевидней. По многим другим вопросам наши представления серьезно разнились, и у нас бывали периоды отчуждения, когда для меня ее холодность, ее молчание с поджатыми губами становились мукой.

Уверен, что это я был виноват. И все же откуда взяться любезности и доброжелательности, когда ты голоден, плохо одет – сколько лет я еще оставался в той же, в поте лица пошитой Шапиро, перекрашенной одежке, – изолированный от других своей очевидной нищетой, в вечном страхе провалиться на экзаменах. Хотя в моих первых двух семестрах значится, что я сдал на отлично ботанику и зоологию, каждый последующий экзамен мерещился мне как ужас от сознания того, что, если я не сдам, все кончено. В ту пору для бедных студентов еще не было серьезной помощи от государства, и по условиям моей едва ли адекватной стипендии второго шанса сдать экзамен мне не предоставлялось. Я все еще вижу, как сижу, уперев локти в стол, подбородок в ладонях, просматривая «Анатомию» Куэна, а мать вышла прямо перед закрытием магазинов в субботу вечером, чтобы поторговаться на самом дешевом рынке ради жалкого куска мяса, а по возвращении подвергнуться оскорблениям какого-нибудь хама, посланного вытребовать у нас просроченный платеж за квартиру.

Но наконец, как побитый штормами корабль, что, тяжело покачиваясь, устало приближается к берегу, мы увидели землю обетованную. Я сдал свои заключительные экзамены, наступил день получения диплома, и из Арденкейпла прибыл Пин, чтобы присоединиться к моей матери на торжественной церемонии. Выбираясь из Бьют-холла, чтобы встретить их в Юнион-холле, где я просил подождать меня, чтобы избежать толпы, я сделал глубокий вдох победителя, осознавая свою новую личность: сильную, самоуверенную, успешную, готовую отныне и впредь к любой чрезвычайной ситуации. Мягкость и наивность моей юности остались в прошлом. Никогда больше я не позволю понукать собой. Никогда, никогда больше я не разрешу сердцу верховодить рассудком. Греческий идеал моего детства был наконец достигнут.

Я почти дошел до дверей из зала, когда почувствовал прикосновение к своей руке. Несмотря на седые волосы, которые заметно старили ее, я сразу узнал эту женщину. Мисс О’Риордан. Она увидела мое имя в списке успешных выпускников и захотела встретиться. В Юнион-холл она не пошла и, после того как мы поговорили несколько минут, настояла на том, чтобы я взял маленький кожаный мешочек с явно церковной атрибутикой. Невозможно было не догадаться, что в нем.

– Уверена, что у тебя рассыпались те, что я давала. Или потерялись. Вот еще одни. Так что не забывай.

Когда она ушла, я со смешанным чувством посмотрел на мешочек, помня о своем давнем увлечении в доме католического священника и слишком хорошо осознавая, что, вернувшись к себе, я брошу четки в ящик, чтобы навсегда забыть о них. Я пощупал мягкую кожу мешочка, и изнутри раздался тихий перещелк. Так и есть – там лежали четки. Но вместе с ними мисс О’Риордан положила аккуратно сложенную банкноту в пять фунтов Банка Шотландии.

Не замечая давки, я стоял совершенно неподвижно, настолько тронутый этим весьма своевременным добрым жестом, который позволял мне приобрести несколько измерительных приборов, необходимых для того, чтобы подать заявку в аспирантуру на должность ассистента, что медленно, неумолимо мои глаза повлажнели.

Нет, все бесполезно – я не изменился и никогда не изменюсь. Мне от рождения были присущи мягкость, уступчивость, чувствительность, и я не в силах очерстветь. Все, чего я жаждал, к чему стремился – стать холодным, стоически отчужденным и равнодушным, истинным спартанцем, – все это было не моим. Неискоренимо помеченный своим странным детством, в котором слишком много женщин воспитывали меня, я был и останусь жертвой всего, что относится к области чувств, – невольным рабом собственных эмоций.

И карман пшеницы

[122]

Глава первая

Письмо пришло экспресс-почтой в конце дня.

Я с довольным видом стоял на террасе лечебницы возле Хозяйки Мюллер, привычно изображая вежливый интерес к тому, как дети набиваются в большой зеленый туристский автобус, который должен был доставить их через горный перевал Эхберг в Базель на чартерный ночной рейс обратно в Лидс. Дождей за минувшие шесть недель почти не было, и эта мелюзга выглядела здоровой и всем довольной, прилипая к открытым боковым окнам, чтобы выкрикнуть auf Wiedersehen[123] и прочие нахватанные в Schweizerdeutsch[124] словечки. Дети размахивали бумажными швейцарскими флажками, которые Хозяйка всегда раздавала вместе с образцами национальной гордости – брусками молочного шоколада. Когда автобус покатил по дороге, все запели «Lili Marlene»[125]. Они прихватили и эту песню, бесконечно крутя в игровой комнате старую поцарапанную пластинку.

– Ну, это последняя летняя группа, Хозяйка, – заметил я в поэтическом настрое, когда автобус исчез за ворсистым краем хвойного леса. – Славные были сорванцы.

– Ах, Herr[126] доктор. – Она осуждающе, но притом с симпатией подняла палец. – Почему вы должны говорить этот слово «сорфанцы»? Эти последний дети были добрый дети, а для меня добрый дети есть изделие Бога.

– Но, Хозяйка, – быстро нашелся я, – «сорванец» – это просто английская идиома с ласкательным значением. В Британии люди самого высокого ранга могут публично отзываться о своих потомках как о сорванцах.

– Ах так? Вы серьезно?

– Уверяю вас.

– Так! Забавная ласкательность. Английская одиома[127] знатных людей.

– Именно.

Ее маленькие глаза глянули на меня со снисходительным одобрением. Хюльда Мюллер была толстой женщиной лет шестидесяти, похожая на архитектурную постройку позднего викторианства с выдающимся портиком. Колючие седые волосы торчали из-под ее белой шапочки на шнурке, ее пробивающиеся усики были незаметно припудрены. Облаченная до пят в бесформенное белое платье, которое были обречены носить кантональные сестры-хозяйки, она была образцом истинной швейцарки. Правильная, помешанная на чистоте, без чувства юмора, невыносимо скучная и чуть ли не сноб, в примитивном смысле этого слова, проникнутая врожденным германским почтением к чинам и рангам. Но толковая и работящая, пашущая по пятнадцать часов в день, справляющаяся с нехваткой персонала в палате и на кухне, потчующая меня так, как никто прежде не потчевал на протяжении всей моей жалкой карьеры.

– Мне очень приятно, что вы объясняете такие одиомы, Herr доктор Кэрролл. Вы человек знающий и из Hochgeboren[128].

– О, пожалуйста, Хозяйка, вы получите все одиомы, какие только у меня есть.

Эй, поосторожней, клоун, не заходи слишком далеко. Я сверкнул в ее сторону улыбкой, постаравшись придать таковой очарование. В любом учреждении это первое правило выживания рядом с сестрой-хозяйкой. И так как я получил небесное послание всего семь месяцев назад, то усердно окучивал Хюльду, вешая ей на уши вдохновенную лапшу, создавая благородных предков, дабы укрепить свой имидж. Так что теперь этот старый огнедышащий дракон, этот ветеран больничных уток, эта жрица Гиппократа в белой сутане была полностью моей, или, точнее, я был ее ясноглазый Junge[129].

– Теперь у нас перерыв на шесть неделя, – размышляла она. – Вы вернетесь к работа аспирантом в Zurich Kantonspital?[130]

– Я буду туда ездить по крайней мере раз или два раза в неделю, – подумав, согласился я. – Начиная со вторника.

– Ах, как хорошо иметь молодой, напористый, научный доктор. Наш бывший Herr доктор был… – она покачала головой, – ein Schrinker[131].

– Das war nicht gut für Sie[132], – ответил я, продемонстрировав свой прогресс в разговорном немецком.

– Nein, aber das ist ein Problem für seine neue Frau[133]. — Прояснив таким образом, что женатые доктора нежелательны в данной лечебнице, она посмотрела на часы, висевшие у нее на груди. – А теперь пойду присмотреть за ваш чай. – Отойдя, она лукаво взглянула на меня. – Вам ведь нравятся сырники с яйцо и хлебный крошка – я их специально для вас готовить.

– Хозяйка, они прелесть… А вы… вы просто прелестница.

Она хихикнула – не удивленная, а просто польщенная.

– При лестнице? Это хорош?

– Лучше не бывает.

Когда она ушла, я вдруг рассердился на себя. Она была по-своему доброй и достойной уважения. И разве я не должен благодарить свою счастливую звезду за пребывание здесь? Наконец-то я в шоколаде после восьми лет всевозможного дерьма в виде общей практики.

Окончив университет в Уинтоне, я отправился в Австралию судовым врачом на грузовом корабле, а затем вернулся в полной боевой готовности для прыжка на Харли-стрит[134]. Довольно скоро выяснилось, чего стоят финансовая и профессиональная составляющие шотландского высшего, низко котируемого образования. Кому ты такой нужен, с огородным навозом на сапогах и кашей, еще не просохшей на губах? Сначала несколько случайных заработков, один в Хайленде у тяжко пьющего члена клана Макклуфов, затем – недолго – ассистентом, а далее – в трущобах Уинтона, где, чуть ли не голодая, я сверхурочно принимал страдающего ожирением старого тунеядца, который пригребал ко мне после выходных, проведенных в Глендрум-Гидро, с кучей карт меню, предлагавших самые разные блюда, тотчас же садился и, пуская слюни на пузо, читал их мне одно за другим.

Затем долгая работа помощником врача в Ноттингеме при довольно смутных видах на партнерство, чему так и не было суждено осуществиться. Но стоит ли расширять сей печальный список: бесконечные часы тяжелых операций, ночные вызовы, медицинские страховки, которые в результате оказывались поддельными, скудная, нерегулярная сухомятка, неравномерное разделение труда под самодовольные тирады: «Да, кстати, Кэрролл, мы с женой собираемся на званый ужин и в театр. Ты не против разделаться с этими тремя последними вызовами, которые только что поступили?»

Но на ужин вывозили не всех жен. «Я часто думаю, доктор Кэрролл, что гроблю лучшие годы своей жизни в Садсбери. Сидни так завяз в своей практике; вам, должно быть, это очевидно – вы такой понимающий для молодого человека». Притом с томным взглядом она отрезает мне лишний кусок тощей баранины под картофельное пюре, пока Сидни зарывался мордой в B. M. J.[135] Бедная, пухлая, увядающая в тоске, я утешил вас лишь добрым словом. Как можно было найти любовь в этих унылых панталонах, каждый понедельник вывешиваемых на заднем дворе Садсбери?

Последний раз я сполна черпанул грязи, когда меня, в статусе врача-акушера Службы медицинской помощи Рондда-Вэлли в Южном Уэльсе, чуть ли не каждую ночь будила сестра-акушерка, – полуодетый и все еще полусонный, я, пошатываясь, брел в сумрачный мир бесконечных шахтерских жилищ, где на ощупь взбирался по лестнице на чердак, накладывал щипцы и тянул, ощущая себя послушным роботом, возможно, ударником на тарелках, в дикой симфонии пота, слез, дерьма и крови.

Стоя утром после такой ночи на бетонном полу центральной больницы, все еще в своем профессиональном облачении, в старом пальто и разваливающихся башмаках, и заворачивая бутылку экстракта спорыньи – эту панацею при нежелающей выходить плаценте – в выдранную из «Ланцета»[136] страницу, я случайно прочел на ней воспаленными глазами рекламное объявление.

Требуется:

для детской лечебницы и санатория Мэйбелле, Шлевальд, Швейцария, на должность заведующего медицинской службой британский врач, одинокий и предпочтительно моложе 30 лет. Желательно знание немецкого и легочных болезней. Предоставляются полный пансион и комфортабельные апартаменты. Зарплата 500 фунтов стерлингов в год, выплачиваемая в стерлингах или швейцарских франках. Дополнительные сведения и формы заявки у Дж. Скригемура, адвокатская контора, Галифакс, Йорк.

Я застыл словно загипнотизированный, с каким-то предчувствием, что это именно то, что мне нужно, что я хочу и что должен получить. И все же, глядя в грязное окно бесплатного диспансера, над которым на фоне отвалов нависали надшахтные копры, я прекрасно осознавал, что с точки зрения здравого смысла для меня все это нереально. Тем не менее где-то в глубине души у меня возникло странное чувство, что это не случайное вмешательство в мою жизнь, что здесь кроется возможность, специально разработанная для Лоуренса Кэрролла, которой я должен воспользоваться. Не раздумывая я сел и написал Дж. Скригемуру.

Ответ пришел через три дня.

Лечебница была создана на средства миссис Беллы Кейли, вдовы богатого владельца текстильной фабрики, поселившейся в Шлевальде с дочерью Мэйбелле в 1896 году. Дочь, хрупкое существо с туберкулезом легких, на короткий срок своей жизни была приговорена к Альпам. Когда через несколько лет она умерла, мать, то ли по сентиментальным причинам, то ли из-за подлинной привязанности к Швейцарии, осталась в Шлевальде, и после ее смерти, согласно завещанию, большое шале было расширено, построена палата на двенадцать коек и еще нескольких небольших шале – все это ради малоимущих британских детей, особенно тех, у кого были слабые или уже поврежденные легкие. Персонал состоял из врача-ординатора, сестры-хозяйки и медицинской сестры-практикантки.

Шесть раз в году в лечебницу прибывали группы детей для поправки здоровья или на каникулы. Нуждавшиеся в дополнительном лечении содержались в этой палате.

Спустя две недели я отправился в Галифакс для собеседования, которое состоялось в офисе Скригемура на Маркет-стрит. Я, естественно, нервничал, но в то же время не терял надежды, поскольку хорошо подготовился и полагал, что меня не будут недооценивать. Четверо других кандидатов сидели в приемной и выглядели вполне убедительно, у двоих даже были лондонские дипломы, разумеется лучше моего, но, пообщавшись, я выяснил, что никто из четверых не говорит по-немецки. И на том спасибо. Прежде чем почтительно постучать по матовой панели двери и войти, я напоследок заглянул в старый разговорник для туристов, который откопал на книжном развале в Кардиффе и в последние десять дней зубрил из него разные фразы.

Комитет состоял из трех членов – самого Скригемура, маленького, сверкающего лысиной и доброжелательного, и двух солидных трезвомыслящих йоркширских бизнесменов. Осмотрев меня с ног до головы, они начали допрос. Я был в своей лучшей форме: спокойный, бдительный, убежденный, сдержанно настроенный на дело, но как личность – скромный, не выпячивающий тех преимуществ, которые я себе напридумывал, дающий возможность узреть со стороны те мои достоинства, которые я сам вроде как смутился бы в себе обнаружить. Да, я признал, что люблю детей, всегда с ними ладил, не только как член большой семьи, но и в своей обширной практике. При упоминании превосходных отзывов о моей персоне мне удалась мина удивления, несмотря на то что две лучшие рекомендации написал я сам. Да, я спокойно согласился с тем, что шахтерский городок Южного Уэльса, пожалуй, не такое уже социально привлекательное поле деятельности для амбициозного молодого человека. Тем не менее, как ни странно, городок стал для меня таковым: я специально выбрал это место для изучения пневмокониоза, добавив через паузу после того, как это заявление их накрыло: «Как вам, джентльмены, известно, эта группа легочных заболеваний включает антракоз, силикоз и туберкулез – которым особенно подвержены работники горнодобывающей промышленности».

За этим хорошо продуманным гамбитом наступила впечатляющая тишина; затем, обменявшись взглядами со своими напарниками, Скригемур заметил:

– Это важный для нас момент, доктор Кэрролл. – Потом, как бы едва ли надеясь на положительный ответ, он прочистил горло и неуверенно спросил: – Полагаю, что вы не очень-то знакомы с немецким языком, доктор?

Я улыбнулся, решив пойти ва-банк. Была не была…

– Aber, mein Herr, Ich können das Deutsch gut sprechen[137].

Это их нокаутировало – никто из них не знал ни слова по-немецки. И прежде чем они очухались, я одарил их еще парочкой более непринужденных, хотя и не особо подходящих к случаю шедевров из моей маленькой зеленой книжицы, произнеся их скороговоркой:

– Entschuldigen Sie, mein Herr, können Sie mir zeigen wo der nachste Abort ist? (Извините, сэр, не можете ли вы показать-мне-где-ближайший-туалет?)

– Zimmermädchen, ich glaube unter meinem Bett ist eine Maus. (Горничная, мне-кажется-что-под-моей-кроватью-мышь.)

– Весьма убедительно, доктор. Весьма. – Это прозвучало от одного из тех непробиваемых типов. – Можем ли мы спросить, как вы приобрели такие языковые навыки?

– В основном при изучении легочных заболеваний по оригинальным немецким учебникам, – прожурчал я, зная, что взял банк, еще до того, как после короткого совещания, пока я ждал снаружи, они снова позвали меня, дабы поздравить и горячо пожать мне руку.

Разумеется, это было абсолютно постыдное действо. Пошлое, презренное, непотребное, совершенно непорядочное. Но когда ты чуть ли не стоял в очереди за пособием по безработице и когда тебя пинали семь лет подряд, то твое представление об этике становится несколько смазанным. И хотя утром я готов был восклицать «Mea culpa, mea maxima culpa»[138], в тот же самый день я радостно упаковывал свою сумку для отбытия в Шлевальд. В конце концов, по своему обыкновению, я мог бы попробовать оправдаться. Иезуиты, которые отчасти несли ответственность за мое обучение, когда я был еще очень молод, вдохнули в меня самый практичный из своих принципов: что якобы цель оправдывает средства. И, используя данные мне средства, дабы произвести впечатление на этих достойных йоркширских джентльменов, я всего лишь применил надлежащие действия ради достижения надлежащей цели.

Таким образом, по крайней мере на данный момент, я счастливо пребывал здесь, в Шлевальде, благополучно встав на якорь в лечебнице Мэйбелле, дыша восхитительным горным воздухом и посматривая вокруг чуть ли не взором собственника. Это был один из тех прекрасных альпийских дней, когда полупрозрачный голубой свет заливал окрестности. На пастбище перед лечебницей, стоявшей высоко на южном склоне, осенние крокусы, со все еще раскрытыми лепестками, красили цветными пятнами ярко-зеленую траву, по которой устремлялись вниз, к реке, ручейки холодной прозрачной воды. В сосновом лесу за долиной игрушечный поезд, бегущий в Давос, начал медленный головокружительный подъем и встал, встретившись на крутом повороте с собственным хвостом: казалось – чтобы раскочегарить пары́, а на самом деле – чтобы пропустить встречный давосский поезд. Выше, на скале Гочнаграт, легкая россыпь раннего снега уже отмечала закат, превращаясь из золотой в насыщенно-розовую. В отдалении и намного ниже, крошечные по сравнению с горой, крыши деревни Шлевальд выглядели нарядно, а точнее – gemütlich[139]. Если отбросить пышные описания, это было тепленькое местечко, и, вспоминая те шахтерские жилища, те абсолютно голые, без единой травинки, отвалы шлака, те круглосуточные звонки в больницу и тот голос из захолустной оперы, каркающий в твое полуразбуженное ухо: «Ах, дохтур холостой, я смерть как виноватая, что снова вас вызываю, но мне ни в жисть не вытащить голову этой сволочи», то здесь, пожалуй, было так же умиротворенно, как после хорошей дозы транквилизаторов. Мне нравилось это место, – по правде сказать, я был в восторге от него.

Молодая луна, бледная, как ломтик эмменталя, уже скользила в нескудеющем свете над хребтом, а издалека внезапно зазвучал альпийский рог. Это пастух сидит у своей одинокой хижины на верхних пастбищах с нелепой шестифутовой деревянной трубой, которая, как и шотландская волынка, своим звуком невыносима для барабанных перепонок, но ее голос, плывущий с холмов, полон магии. Вот опять он возник, вибрируя в неподвижном воздухе. Он берет тебя за живое своей глубокой протяжной печалью, теряясь вдалеке, заглушаемый вершинами. Он порывает с тобой, и внезапно ты тоже потерян. Ты погружаешься в себя, и есть шанс, что какая-то тайная мука выпростается из твоего подсознания.

У меня она одна и та же – как пытка и мистика: я на темной пустой улице неизвестного города и в мертвой тишине ночи слышу шаги за спиной, медленные, настойчивые, угрожающие. Я не могу обернуться и выплеснуть этот страх непонятного преследования, пока внезапно не залает собака, и все это по-прежнему со мной.

О, избавься от этого, Кэрролл, и оставайся счастливым. Никому не интересна твоя маленькая личная фобия, по крайней мере пока. Пришло время вернуться к чаю и сырнику с яйцом и хлебной крошкой.

Затем, повернувшись, я увидел, как кто-то прошел через сторожку – Ганс, сын почтмейстера; он ускорил шаги и теперь махал мне чем-то, что держал в руке. Письмом.

– Срочное, Rekommandiert[140], Herr доктор.

Вероятно, это был мой ежемесячный оклад чеком, на сей счет у швейцарской почты не бывает сбоев.

Он делал вид, что запыхался, а поскольку, расписываясь в квитанции, я был благодушно настроен, то сказал ему подождать и вошел в свою гостиную с окнами на террасу. Это была маленькая приятная комната, с теплым красным ковровым покрытием, прочной, хорошо полированной, удобной мебелью, обтянутой коричневым полубархатом, а на столе, благодаря заботам Хозяйки, стояла ваза с фруктами из кантона Вале: абрикосы, груши, яблоки и вишня, которых было вдосталь в этот сезон.

– Лови, Ганс.

Я бросил ему из окна большое яблоко сорта «голден делишес».

Я был уверен, что он не станет его сейчас есть, как истинный маленький швейцарец, для которого владение чем-либо – это не «девять десятых закона», а все десять[141], он отнесет яблоко домой, начистит и будет хранить по крайней мере до воскресенья. Он ушел, сказав мне: «Vielen Dank[142], Herr доктор», а я посмотрел ему вслед.

Затем я глянул на письмо и чуть не упал. Это было невозможно! На конверте стояла печать Ливенфорда, этого самого отвратительного, почти смертоносного слова, с которым во всех его коннотациях, как я надеялся, навсегда покончено. С явной неохотой я открыл конверт. Да, от моего старого друга Фрэнсиса Энниса.

Мой дорогой Лоуренс,

я должен попросить прощения за то, что не смог поздравить тебя прошлым летом с новым назначением. В «Уинтон геральд» об этом был очень приятный маленький абзац. Позволь сейчас, пусть с опозданием, пожелать тебе всяческих успехов в твоем новом и весьма достойном начинании.

И теперь я испытываю некоторую робость. Ибо вынужден просить тебя об особой услуге.

Уверен, что ты помнишь Кэти Консидайн, очень милую подругу дней нашего отрочества, которая вышла замуж за Даниэля Дэвигана и совсем недавно трагически овдовела. Да, Лоуренс, это был образцовый брак, яркий пример настоящего супружеского союза. Уход Дана стал для нее страшным ударом. Ты, может быть, читал в газетах известие и некролог об этом два месяца назад, – по крайней мере, здесь это всех взволновало. А затем, увы, случилась еще одна напасть для несчастной вдовы. Единственный ее ребенок, Даниэль, без сомнения замечательный и исключительно умный маленький мальчик, всего семи лет, совсем занемог. Очень бледный, с увеличенными шейными железками и, боюсь прямо утверждать, с подозрением на туберкулез. Канон Дингволл, хотя он уже на пенсии и все еще в инвалидном кресле после очередного незначительного инсульта, проявил большой интерес к мальчику, развил его во всех отношениях – фактически Даниэль на два класса опережает свой возраст, – и Канон всерьез занялся этой проблемой с доктором Муром, который сразу предложил, чтобы мальчик побыл какой-то срок – надеемся, что краткий, – в санатории. Предложить – это хорошо, но мало: здесь, согласно новой системе здравоохранения, придется добрых шесть месяцев ждать, пока для Даниэля найдется какое-то место. Но и тогда всего лишь в Грампианских горах, которые, смею сказать, не идут ни в какое сравнение с вашими солнечными Швейцарскими Альпами.

Поэтому было решено, что Кэти отвезет мальчика в Швейцарию и посвятит себя его лечению. Два дорогих паломника, видимо, улетают отсюда во вторник на следующей неделе, 7 октября, и прибудут в аэропорт Цюриха в 5:30 вечера, а поскольку у них нет знакомых в этом городе, отчего они могут совершенно растеряться, я полагаюсь на тебя – по крайней мере, на то, что ты их встретишь. Если затем ты ничего не сможешь предпринять, то хотя бы проводи их в Давос, где у них есть адрес от доктора Мура. Но, Лоуренс, если просто по-человечески, не возьмешь ли ты на себя заботу о них – может, найдешь место для Даниэля в своей лечебнице и восстановишь его здоровье? Пожалуйста! Ради мальчика. Бог благословит тебя за это, Лоуренс, и мы, все твои добрые друзья в Уинтоне, никогда не перестанем благодарить тебя.

Медленно я еще раз перечитал письмо, слегка вздрагивая от этих «дорогих паломников», а затем инстинктивно скомкал его в руке, сильно и плотно. Что за дерьмо! Как все это страшно некстати! Откопать меня ради «старых добрых времен», заранее поблагодарить, заверить, что старые добрые Небеса благословят меня. И испортить мне вторник в Цюрихе, единственный день недели, когда Шведские авиалинии, как правило, не совершали регулярных рейсов.

И все же как я могу отделаться от Энниса. Подпортить свою репутацию. Мне придется как-то помочь, – в конце концов, это ведь ненадолго. Я подумал, что должен справиться с этим, но, как всегда, я займусь этим спокойно, с холодной головой и трезвым умом.

Глава вторая

Сестра-практикантка вошла с чайным подносом ко мне в гостиную, в это укромное логово с ковром и мягким креслом перед дровяной печью, облицованной бело-голубым кафелем. Это была свежая деревенская девушка из Вале, приятно пахнущая молоком и с хорошо сформированными молочными железами, – выходя, перед тем как закрыть дверь, она всегда взглядывала на меня через плечо, не совсем по-коровьи. Но сегодня я не смог ей ответить, равно как ароматному запаху свежеиспеченных сырников не удалось развеять моих тяжелых дум. Да, письмо было неприятностью, сокрушительной неприятностью, оно расстроило меня, вернув к тому периоду в моей прежней жизни, о котором я никогда не вспоминал без надобности.

Лично я не терплю отступлений, они прерывают действие, которое замирает и чахнет, но, чтобы представить всю картину в перспективе, следует пояснить, что в возрасте пятнадцати лет я отправился в Ливенфорд, чтобы жить там с дедушкой и бабушкой. За месяц до этого, не без примеси абсурда, очевидного для тех, кто знаком с началом моей странноватой карьеры, я стал победителем конкурса на соискание стипендии Эллисона в Университете Уинтона, каковое достижение немного померкло в моих глазах, когда выяснилось, что для поступления в университет я должен в течение года посещать ливенфордскую школу, дабы сдать выпускные экзамены за среднее учебное заведение, согласно системе народного образования Шотландии.

Нельзя сказать, что Брюсы, живущие в особняке на Вудсайд-авеню, испытали восторг в связи с моим приездом. Их любимая дочь, сбежавшая с моим отцом-католиком, сильно огорчила их. И вот, пятнадцать лет спустя, в подтверждение своих худших опасений, они оказались лицом к лицу с единственным сохранившимся свидетельством этого злополучного альянса.

Мой преисполненный гордыни дед Роберт Брюс был достойным гражданином города, вышедшим на пенсию с должности начальника отдела пиломатериалов на местной судоверфи «Деннисон Бразерс», – его самодостаточное бытие протекало под знаком сомнительного убеждения, что он прямой потомок героя Шотландии, который, раскроив боевым топором череп де Бохуна, привел шотландцев к победе над англичанами в Бэннокберне в 1314 году – эту дату мне никогда не позволяли забыть[143].

Только не подумайте, что мой дед был глупцом или объектом насмешек. У него были документы, генеалогические древа, выдержки из материалов собраний местного исторического общества, и он проследил свою родословную в Ливенфорде вплоть до пятнадцатого века, где в записях впервые упоминается имя Роберт. Кроме того, замок Кардросс, в котором король Роберт I умер в 1329 году, стоял у реки Ливен на окраине города, и именно отсюда сэр Джеймс Дуглас[144] отправился в Святую землю, дабы похоронить там сердце Брюса, однако был убит, сражаясь с маврами в Испании. Не отвлекаясь далее на детали, достаточно сказать, что убежденность моего деда, пусть даже он и заблуждался, была искренней и настолько глубоко прочувствованной, что каждый год он совершал паломничество в аббатство Мелроуз, где теперь хранился ларец с сердцем короля Роберта.

Что-то из этой мутной генеалогии при случае пригождалось мне для общения, а вообще Брюс всегда по отношению ко мне проявлял достойное терпение и был в высшей степени справедлив. Что касается моей бабушки, то это был божий одуванчик – маленькая, кроткая, согбенная, преданная, но тихо ушедшая в себя старушка – из-за глуховатости голова вечно наклонена к плечу, – пристрастившаяся к Библии, крепкому чаю и книгам Энни Ш. Свон[145]. Она, по милой привычке, беззвучно говорила сама с собой – ее губы шевелились под аккомпанемент маленьких кивков, гримас и прочих тонких и трогательных изменений, пробегавших по ее лицу, – и, несомненно, была приятной личностью, несмотря на то что полностью соответствовала расхожему образу покорной шотландской жены, без остатка отдавшей себя в услужение брутальному мужчине.

Ливенфордская школа, которую, в соответствии с условиями стипендии, мне приходилось посещать, была солидным, старомодным учреждением, расположенным в самом центре боро, со всеми преимуществами и всеми предрассудками настоящей консервативной шотландской средней школы. Понятно, что мое пришествие не вызвало здесь особого энтузиазма, и потому я испытал некоторое облегчение, обнаружив единоверца в классе – Фрэнсиса Энниса, сына доктора Энниса.

Как два единственных паписта в школе, мы неизбежно держались вместе, поначалу не из какой-то там естественной потребности, а просто потому, что оказались в одной неудобной лодке – объектами подозрений и насмешек со стороны наших одноклассников.

Фрэнк был единственным сыном донельзя благочестивой матери, истово верующей прихожанки, которая не просто стирала колени в стояниях перед крестом, но была своего рода ризничим в юбке, заботясь об алтаре, о том, чтобы он был чист, ухожен и наряден, с такой святостью, перед которой были бессильны сердитые реплики прихожан, злые взгляды и даже прямые запреты пастора церкви Святого Патрика, легендарного Канона Дингволла. К несчастью для Фрэнка, его отец был много проще. Трудяга Эннис, возможно лучший доктор в городе, был крупным неопрятным мужчиной, грубым и невоздержанным на язык, с сильной зависимостью от хорошего виски и склонностью потискать молочниц на окрестных фермах, которые он посещал. Не обращая внимания на общественное мнение, он делал все, что ему нравилось, и, хотя считался католиком, имел собственные взгляды на религию, подчас весьма неожиданные. По этой причине и учитывая его занятость, доктора редко можно было увидеть под сводами храма Святого Патрика. Он отправил своего сына в школу, чтобы тот подготовился к поступлению в Эдинбургский университет, где ему надлежало получить медицинское образование и продолжить практику отца.

Фрэнк производил более чем приятное впечатление, был открытым, дружелюбным и исключительно красивым юношей. У него, высокого и хрупкого, с тонкими девичьими чертами лица и густыми каштановыми волосами, были самые голубые глаза, которые я когда-либо видел, и на редкость длинные ресницы. В школе он особой смекалкой не отличался, скорее наоборот, и в общении с мальчиками погрубее был скорее робок. Никогда не жалуясь на то, что его задирают, он явно страдал от нападок, пока я не вставал на его сторону. Среди всех остальных Фрэнка заметно выделяло просто то, что он был положительным, в самом строгом смысле этого слова.

Однажды утром в первую неделю нашего знакомства он опоздал в школу и получил выговор.

– Что случилось, Фрэнк? – спросил я его. – Ты проспал?

– Что ты! – улыбнулся он. – Канон Дингволл задержался у больного. Вообще-то, я хожу каждое утро на его первую мессу, в семь часов.

– Что? Ты так рано встаешь!

– Это довольно легко, если привык.

– Наверняка Дингволл заставляет тебя это делать. Он страх на меня нагоняет.

– Ты совершенно не прав, Лоуренс. Он просто выглядит ужасно строгим и суровым. А на самом деле милейший человек.

Я с сомнением взглянул на Фрэнка. Этот Канон, черный, страшный горец, лицо которого было словно высечено топором, шести футов ростом и тонкий как жердь, этот иссушенный шотландский Савонарола, сардонически обличающий с кафедры жалкую паству ирландских иммигрантов, прожигающий ее своими остротами почище, чем привычные бичевания и геенна огненная, и время от времени делающий внезапную ритуальную паузу, чтобы поднести к носу понюшку табака, – слышно было, как упала булавка в церкви, до удушья набитой людьми, – этот человек едва ли производил впечатление источника благости и света. Перед мессой, начинающейся в одиннадцать часов, он неизменно стоял у двери церкви, уже заприметив меня и, несомненно, зная о моих сомнительных предках.

– Каждый раз, когда я прохожу мимо него, он смотрит на меня так, будто подвергает анафеме.

– Он просто должен так себя вести, Лоуренс. Чтобы добиться результата. И у него получается. Вся здешняя верхушка протестантов, особенно братья Деннисон, души в нем не чают, так как он искоренил пьянство в городе. В основном в нашем приходе. Но, кроме того, он ужасно интересный, начитанный, культурный, настоящий ученый. Он пять лет преподавал философию в Шотландском колледже в Риме. Тебе он понравится. – Когда я покачал головой, Фрэнк улыбнулся и взял меня за руку. – Вот увидишь, после его мессы в следующее воскресенье ты побежишь за ним.

– И не надейся, – презрительно сказал я. – Я войду в боковую дверь, чтобы он меня не видел.

Тем не менее, даже не приветствуя вставаний спозаранку, я уважал Фрэнка за эту его неожиданно обнаруженную аскезу, как и за прочие аналогичные качества, которые постепенно открывал в нем. Например, он никогда не обращал ни малейшего внимания на обычную школьную похабщину, скабрезные надписи в уборной, грязные шуточки. И если кто-то в его присутствии рассказывал историю с душком, лучистые глаза Фрэнка смотрели куда-то вдаль, реальный смысл сказанного, похоже, проходил мимо его ушей.

Все это казалось мне достойным одобрения, хотя бы потому, что скорее свидетельствовало об оригинальном и утонченном уме, нежели о хорошо усвоенных правилах морали, – поскольку сам я был, пожалуй, таким же испорченным, как мальчишки, которых он презирал. Однако однажды между нами произошел странный инцидент.

У меня все еще был велосипед, оставшийся с моих лучших времен, старый «Радж-Уитворт», и поскольку у Фрэнсиса, чья мать ни в чем ему не отказывала, был совершенно новый фирменный «хамбер», мы начали по субботам раскатывать вдвоем по окрестностям, в ту пору совершенно нетронутым, с первозданными шотландскими холмами и пустошами. Близилось лето, и, по мере того как становилось все теплее, мы уезжали все дальше, до Маллоха и вдоль извилистого берега Лох-Ломонда до Люсса, где и купались. Казалось немного странным, что, когда мы раздевались на теплом галечном пляже, Фрэнк всегда укрывался за ближайшим большим камнем, появляясь уже в глухом купальном костюме. Я не придавал этому значения, полагая, что, возможно, у него на теле бородавка или какое-нибудь родимое пятно и его это смущает. Однажды я забыл взять с собой плавки и, без всякой задней мысли скинув с себя одежду, в чем мать родила плюхнулся в озеро.

– Присоединяйся! – крикнул я. – Тут классно.

Последовала пауза, затем он ответил:

– Сегодня я не купаюсь.

– Тебе нехорошо?

Он не ответил.

Я сплавал на остров – довольно далеко. Вода была теплее обычного и при моей полной наготе и раскованности ощущалась еще восхитительней. Когда я вернулся и оделся, Фрэнк вышел из-за валуна. Он был красен как рак, губы поджаты.

– Ты знаешь, конечно, – сказал он ледяным тоном обвинителя, – что так обнажаться – это грех, почти смертный. – (Я изумленно уставился на него.) – И что своим видом ты и меня вводишь в грех.

Я рассмеялся:

– Да брось ты, Фрэнк! Не будь таким занудой. Никто из мальчишек не купается в трусах, не говоря уже о глухих купальных костюмах, и так гораздо лучше. Ты должен попробовать.

– Не буду! – задрожав, крикнул он. – Никогда.

– Ну давай, ради бога…

– Прекрати, – тихо сказал он. – Именно ради Бога. Мне все равно, что делают другие. И я не зануда. Я просто хочу остаться чистым. И тебе того желаю, Лоуренс. Поэтому, если ты не будешь прикрываться как нужно, я больше не буду с тобой купаться.

Я видел, что он полон твердой решимости, и мне хватило ума закрыть эту тему. Всю дорогу до дому мы оба молчали, и я ловил себя на том, что время от времени с удивлением посматриваю в его сторону, но когда мы вернулись, он остановился, упершись ногами в землю и не слезая с велосипеда, – явно хотел что-то сказать.

– Мы все еще друзья, Лори?

– Конечно.

– Еще больше, чем раньше, факт. Мне жаль, что я не поеду с тобой в Уинтон, а вынужден отправляться в Эдинбург.

– Так обсуди это с отцом.

– О нет. – Его лицо помрачнело, как всегда при упоминании доктора Энниса. – Я уже пытался. Я действительно не раз пытался убедить его, что мне не нужна медицина, но без успеха. Знаешь, я бы предпочел получить гуманитарное образование.

Я молчал, задаваясь вопросом, не неприязнь ли к отцу, пусть подсознательная, неназванная, являлась причиной того, что Фрэнку не хотелось становиться врачом, и, держа в голове сегодняшний случай, я вдруг сказал:

– Что меня удивляет, Фрэнк, так это почему ты не подался в духовенство. Это ведь так… так очевидно. Мало того что порадовал бы мать, ты из тех людей, у кого для этого есть призвание.

Он посмотрел на меня, а затем, к моему изумлению, расхохотался – по-мальчишески, очень естественно.

– На этот вопрос тебе не придется долго ждать ответа, мой дорогой. Я хочу, чтобы на следующей неделе ты кое с кем познакомился, с особой личностью. – Не успел я расспросить его, кто это, как он улыбнулся через плечо и надавил на педаль. – Поехали быстрей, а то упустим полчаса общения с твоим другом Каноном.

Да, случилось невероятное, и, к радости Фрэнка, пусть и не без примеси огорчения, Дингволл стал практически моим приемным отцом. Однажды по дороге из школы я наткнулся на удручающую картину. Фрэнк, испуганный и бледный, стоял на коленях в сточной канаве перед двумя нашими главными мучителями, братьями Бьюкенен – они наклонились над ним, младший держал в руках банку с жидкой грязью.

– Исповедуйся в своих грехах, Эннис, или мы будем крестить тебя вот этим. Давай начинай: «Святой отец, я убил кота…»

Вмешательство, каким бы неприятным оно ни было, являлось единственным возможным решением в этой ситуации. Я выхватил банку с грязью, прямым ударом вывел из строя младшего Бьюкенена, а затем набросился на его старшего брата. Тяжелый урон понесли обе стороны, но мне досталось больше всех, и, несомненно, потому, что я плохо дрался, но тут внезапное видение затмило дневной свет – сам Дингволл, одетый для «выхода в город» в свое неизменное, приличествующее духовному лицу длинное черное пальто, с черным зонтиком острием вверх и в своей знаменитой высокой шляпе, благодаря которой его было видно за милю. Страшное зрелище, настоящий фантом папизма, перед которым, еще до того, как зонтик начал действовать, Бьюкенены, к моему облегчению, сникли и попятились, так что я мог перевести дух.

Какие-то мгновения Канон молчал, а затем сказал, повернувшись к Фрэнку, который, по-прежнему бледный, скорчившийся, прижимался к стенке:

– Иди домой, мой мальчик, и полежи, пока не придешь в себя.

Затем он взял меня за руку, отвел в пресвитерий и поднялся со мной наверх в свой кабинет. Все еще молча он стал приводить меня в порядок. У меня была сильно разбита губа, распухло ухо, под глазом был неизбежный синяк, не говоря уже об ободранных костяшках пальцев и страшной ссадине на голени, по которой уже пустой банкой засадил под конец младший Бьюкенен.

– Крепкие ребята эти Бьюкенены, – пробормотал Канон, возясь с ватой и йодом и все еще не сняв шляпы. – Слава богу, у тебя хватает той же доброй шотландской крови.

Когда он закончил обрабатывать мои ссадины, я сел. Он посмотрел на меня, подошел к шкафу, достал бокал для вина с эмблемой чертополоха[146] и бутылку.

– Столовая ложка этого тебе не повредит. Это настоящий «Гленливет»[147].

Да, вкус был что надо.

– Ну, Кэрролл, – продолжал он, – ты несколько недель довольно ловко избегал меня, но я рад, что познакомился с тобой. И притом в таких не совсем уж неблагоприятных обстоятельствах. – Он одарил меня улыбкой, полной бесконечного обаяния. – Поскольку мы больше не чужие друг другу люди, я приглашаю тебя сюда, в мой кабинет, вместе с твоим приятелем Эннисом, каждую пятницу после школы, чтобы обсуждать текущие события, литературу, даже теологию. Ты согласен?

Моя голова все еще звенела от удара по уху. Я согласился.

– Отлично. – Он достал часы. – Поскольку я должен идти на заседание правления школы, на которое уже опаздываю, можно поинтересоваться, как ты собираешься объяснить свой нынешний вид бабушке с дедушкой?

Это и в самом деле уже беспокоило меня.

– Я мог бы сказать им, что сражался за короля Роберта Первого.

– Тонкая мысль, Кэрролл. Это в тебе от того, что я не люблю в ирландцах. Но нет, мы не будем принижать твой благородный поступок ложью, к которой, насколько я понимаю, ты имеешь естественную склонность. Я позвоню твоему деду из офиса школьного правления.

Именно таким образом и начались мои отношения с этой замечательной личностью. Цель Канона не была тогда очевидной для меня и стала таковой, только когда его замысел потерпел неудачу. Но в течение многих месяцев я наслаждался его остроумием, его знаниями и его обаянием. Все это повлияло на меня.

Однако в тот день меня меньше занимали наши обычные занятия у Канона – я продолжал задаваться вопросом, на кого намекал Фрэнк и что это за особенная личность.

Занятия в школе подходили к концу, и в следующий четверг мы с Фрэнком вместе отправились домой. Он жил на Крейг-Кресент недалеко от дома моего деда, и мы обычно шли по Ливенфорд-Коммон. Однако сегодня он как бы между прочим, но не без таинственности сказал:

– Давай сходим вечером на вокзал. Мне надо кое-кого встретить.

– Кого это?

– Кэти Консидайн.

– И кто она?

– Она моя девушка, Лоуренс.

Должно быть, на лице моем отобразилось изумление. Он с явным удовольствием рассмеялся:

– Мы знаем друг друга с детства. С тех пор, как нас еще возили в детских колясках. Неудивительно, что мы влюблены друг в друга.

Я был ошеломлен. Все эти разглагольствования насчет святой чистоты, и теперь это… это раннее служение Венере. Боже, ты какой-то странный, Фрэнк, подумал я. И мне вдруг стало страшно любопытно увидеть Кэти Консидайн.

– Она из католической женской школы Пресвятого Сердца в Далкейре. Сейчас дома на каникулах. У нас будет потрясающее время. – Фрэнк взволнованно вздохнул, когда мы поднялись по ступенькам на верхний уровень станции. Огорошив меня своими новостями, он очень хотел поговорить. – Я уверен, она тебе понравится…

Едва поезд прибыл, как Фрэнк почти сразу закричал:

– Кэти! Смотри, Лоуренс, вот она!

Поразительно красивая девушка приближалась к нам, улыбаясь и помахивая рукой. Она была не в школьной форме, но одета как старшеклассница, в двубортном пиджачке цвета морской волны с медными пуговицами, клетчатой юбке, слегка покачивавшейся на ее бедрах, и в синем берете слегка набекрень. Никогда не забуду это первое впечатление от Кэти Консидайн. Среднего роста, гибкая и раскованная, она была преисполнена жизни. Глаза у нее были темные, сверкающие, почти черные, и теплый цвет лица. Нос довольно короткий и ничем не примечательный, но рот был восхитительным, крупным, с дивно очерченными пурпурными губами, широкая улыбка открывала великолепные зубы. Ее темные каштановые волосы, спадающие из-под берета, обрамляли щеку, на которой, высоко над скулой, была крошечная родинка. Я почувствовал, что сердце мое упало, когда она приблизилась и, едва взглянув на меня, взяла обе руки Фрэнка в свои.

– Кэти…

– Фрэнк…

Так они и стояли, глядя друг на друга, затем она вопрошающе посмотрела на меня:

– Кто этот длинноногий мальчик из Борстала[148], в академическом прикиде?

– Просто ангел. Тот, кто стоит на заднем плане этой любовной сцены, – холодно сказал я. – Жаль, что у меня нет фотокамеры. Это так трогательно.

Ее глаза сузились.

– Я рада, что вам нравится, поскольку так оно и есть.

– Ну, пока вы тут милуетесь, я бы прихватил ваш багаж. Вы взяли с собой что-то?

– Да, чемодан. В багажном вагоне.

Я оставил их, нашел ее чемодан, затем мы отправились на Крейг-Кресент. Фрэнк предлагал нести чемодан, который не был легким, пытался втянуть меня в разговор, но без особого успеха. Кэти была слишком занята им, и, судя по всему, я тут был совершенно лишним. Эти каникулы обещали стать незабываемыми. В ее школе придумали устроить конкурс на лучший гербарий.

– Естественно, я не схожу с ума по ботанике, Фрэнк. Но я бы хотела выиграть этот конкурс. Просто чтобы посмотреть при этом на физиономию сестры Филомены, старой ведьмы, она всегда на меня зуб точит. Это потрясающе – прочесать леса Овертойла и Лонгкрагса.

Разделяя ее энтузиазм, Фрэнк повернулся ко мне:

– Ты к нам присоединишься, Лори?

– Ну… может быть, – отстраненно сказал я. – Если у меня будет время.

– Конечно будет. Ну вот и пришли. Заходи, попьем чайку. Совместное приглашение от Кэти и меня.

– Нет, спасибо. Меня ждут у Дэвиганов.

Я спокойно и нагло врал. Я ненавидел Дэвиганов, а их сына Даниэля презирал особенно.

– Что ж… – с сомнением сказал Фрэнк. – Ну, если так…

Дом Консидайнов был рядом с домом Энниса, такого же размера вилла, с прилегающим садом без ограды, который, возможно, служил местом интимных встреч. Я поставил чемодан у входа. Кэти окинула меня критическим, не совсем понятным, но явно недружелюбным взглядом:

– Я вам обязана, носильщик. Не слишком ли было тяжело для вашей тонкой конституции?

– Сущие пустяки. Что у вас там внутри? Каменный уголь или стальные корсеты?

– И то и другое, разумеется. И власяница. Сколько с меня причитается?

– Заплатите Фрэнку, – сказал я. – Обычно я подменяю его, когда требуется физическое усилие.

Уходя, я увидел, как Фрэнк покраснел после моего неявного намека на то, что ради него я несколько раз ввязывался в разные истории, и на сердце у меня кошки заскребли. Конечно же, я считал ее во всем виноватой и поклялся, что больше не буду иметь с ней дело. Тем не менее, в ярости направляясь к своему дому, я никак не мог выкинуть ее из головы. Во время чая я специально задал несколько бесцеремонных вопросов бабушке. Да, она, в общем, имела представление о матери девушки. Миссис Консидайн, вдова бывшего главного конструктора у Деннисонов, комфортно живущая на пожизненную пенсию от верфи, была толстой, апатичной женщиной, которую я теперь смутно вспоминал: неторопливая, в каком-то расшитом черным бисером наряде, она садилась в первом ряду в церкви Святого Патрика.

– Значит, ты встретился с ее дочерью?

– В первый и последний раз.

– Говорят, она довольно испорчена.

– Она ужасно легкомысленна.

Тем не менее, полный ненависти к этой маленькой дряни в двубортном пиджаке с медными пуговицами, я запал на нее, пораженный нелепой мукой первой подростковой любви. Когда на следующее утро Фрэнк пришел в дом Брюса, ни словом не помянув вчерашний конфликт и дурной юмор с моей стороны, моя решимость была сломлена, я согласился пойти с ними на сбор гербария.

Это была моя самая грубая ошибка, нанесшая серьезный удар по моей самооценке. Никогда еще, даже в самых двусмысленных обстоятельствах, испытанных в ущербной моей юности, я не чувствовал себя столь отверженным – разумеется, не из-за Фрэнка, а из-за нее. Наша вялая словесная перепалка, поначалу намеренно язвительная, к концу похода стала донельзя оскорбительной, и я поклялся моим любимым святым – Августином до его обращения[149], – что больше никогда никуда с ними не пойду.

Их случайным помощником в идиотской цветочной охоте, которой они занялись, стал юнец Даниэль Дэвиган, жалкий прихлебатель, дурень-переросток, на два года старше всех остальных, но еще не окончивший приходскую школу Святого Патрика, – я прерывал на корню его подобострастные попытки набиться мне в друзья.

Эта его кооптация на мое место была для меня горькой пилюлей, и поскольку имела в дальнейшем определенные последствия, Дэвиган заслуживает более детального портрета. Внешним видом он к себе не располагал: плоское, с расплывчатыми чертами, бледное лицо, рыжие, цвета ржавчины, волосы и блеклые зеленоватые глаза, – казалось, все его пигменты пошли на рыжую поросль. Однако меня оскорбляло другое – его манера общения, эта смесь грубости и заискивания, с помощью чего он пытался самоутверждаться. Разумеется, я был предвзят по отношению к Дэвигану. Фрэнк, ни к кому не испытывавший неприязни, во всяком случае, был готов терпеть Дэна – в конце концов, у того были свои социальные проблемы как у старшего сына каменщика, работавшего по найму, – коротконогого, волосатого, огненно-рыжего гориллообразного человека, над которым посмеивались в городе – да и как иначе, если ты геройски настрогал шестнадцать детей, одиннадцать из которых живы-здоровы. Однажды во время случайного визита в дом Дэвиганов я не без содрогания бросил взгляд на супружескую спальню с огромной, отделанной бронзой кроватью, на которой осуществлялось неустанное приумножение и воспроизводство рода, что, казалось, подтверждало стишки, посвященные миссис Дэвиган, чья девичья фамилия была О’Шейн, авторство которых приписывали доктору Эннису.

О Бригитта О’Шейн, нет ужаснее доли…

Три минуты тоски – девять месяцев боли.

Две недели антракт, и опять в той же роли.

О Бригитта О’Шейн, нет ужаснее доли…

Предполагалось, что Дэну трудно было примириться с этим, и хотя меня злила его привилегия сопровождать Фрэнка и Кэти, он, по крайней мере, служил там своего рода сторожевым псом. И правда, пусть он будет возле них, думал я, поскольку, когда его не было и они отправлялись в леса вдвоем, я страдал самым жестоким образом, представляя их не только в процессе нежных ласк, но и – пусть я и ошибался сгоряча – предающимися сексуальным утехам. И правда, многие из этих летних дней я провел в районе Крейг-Кресент, укрывшись за подходящей стеной в тщетной надежде уличить их в чем-то неподобающем и бросить им в лицо свое обвинение. Однажды, когда они вышли из леса, я, больше не в силах сдерживаться, шагнул навстречу и нагло пристал к ним, ища признаки их прегрешений. Увы, они выглядели счастливыми, только и всего. У Кэти, разумеется, сияли глаза, она раскраснелась, от нее исходил легкий пьянящий аромат, но не духов, а ее собственного разгоряченного тела, она была в игривом возбуждении и полна жизни, волной проходящей через нее, но вид Фрэнка, спокойного и безмятежного как всегда, безошибочно свидетельствовал в пользу счастливой, бесхитростной невинности. Я уже собирался повернуть в сторону, как он крикнул:

– Посмотри, что мы нашли сегодня! Абсолютная редкость. Орхидея офрис пчелоносная. И кстати, Лори, завтра днем мне нужно к пастору. Может, ты сходишь с Кэти в лес?

Казалось, жизнь давала шанс сблизиться с ней. Она смотрела на меня со странным выражением, полунасмешливым-полувыжидающим, я же сказал:

– Извини, Фрэнк, не хотелось бы, чтобы меня нашли мертвым с твоей Кэти, в лесу или еще где.

И я ушел.

Поначалу я не собирался никуда с ней идти, убежденный, что и у нее нет ни малейшего желания отправляться завтра в лес одной. Тем не менее к двум часам дня меня, несмотря ни на что, потащило в этот, теперь ненавистный, конец Крейг-Кресент. И когда я подошел к последнему повороту, она была там – сидела на воротах, ведущих к лесу Лонгкрагс. Я остановился как вкопанный от удивления.

– Итак, ты решил объявиться, – сказала она.

Я перевел дыхание:

– Хотел посмотреть, пойдешь ли ты одна.

– Ну я и пошла. Разочарован?

– Не совсем.

Она засмеялась:

– Странно такое слышать от прямого наследника Брюса. Я думала, ты ненавидишь меня.

– А разве не наоборот?

– Вообще-то, меня должно было бы мутить от тебя, Фрэнк так нахваливал тебя, что я взорвалась. Знаешь, он считает тебя совершенно исключительным.

– Странное заблуждение, не так ли?

– Мне становится интересно. Похоже, ты действительно сделал что-то совершенно необычное. Я имею в виду, написал, например, это эссе, едва выйдя из тюрьмы, и выиграл конкурс на стипендию.

Мне нечего было сказать на это, и наступило молчание, в течение которого она, казалось, изучала меня, притом так беспардонно, что я не выдержал:

– Ну что, пойдем собирать твою коллекцию?

– Давай просто погуляем. – Она спрыгнула с ворот. – По правде сказать, меня тошнит от всех этих ужасных кукушников и пузырчаток. И, спасибо Фрэнку, я уже набрала достаточно всего, чтобы у сестры Филомены выпала вставная челюсть.

– Тебе этого хочется?

– Часто.

– Что с ней не так?

– О, просто она в своей обычной роли. – Когда мы углубились в лес, Кэти продолжила: – Всегда придирается – что прилично, что неприлично и все такое, заставляет в сорочках принимать ванну и следит за мной так, будто я собираюсь завести ребенка. – Она замолчала. – Да фиг с ней. Мне ее и в школе хватает.

Какое-то время мы шли молча под высокими буками, по извилистой зеленой тропе в узорах солнечного света, падающего сквозь листву. В лесу было тепло и совершенно спокойно. Мне не верилось, что я физически здесь, рядом с ней, в этом тихом тайном месте. Возможно, она чувствовала себя так же, поскольку выглядела взволнованной и вдруг ни с того ни с сего начала смеяться.

– Забавно, что мы гуляем тут с тобой! И вполне ладим. – Она быстро искоса взглянула на меня. – Мне и в самом деле надо извиниться за свое свинство.

– Да, познакомились мы не очень-то удачно.

– Это моя ошибка – я была такой гадкой на станции. Наверное, мне хотелось поразить тебя.

– У тебя получилось, – сказал я, чувствуя, как у меня вдруг сжалось сердце. – Я подумал, что ты самая красивая девушка, какую я когда-либо видел в жизни.

Тут она покраснела и опустила глаза.

– Понимаешь, Лоуренс… – неуверенно сказала она и помолчала, даже не подозревая, какую бурю чувств вызвало у меня то, что она назвала меня по имени. – Просто я настолько привязана к Фрэнку, что меня чуть ли не возмущает, когда ему еще кто-то дорог. Но не сейчас. Если это что-то для тебя значит, хотя я так не думаю, то ты мне очень нравишься. – Она колебалась, все еще не глядя на меня. – Очень надеюсь, что и я тебе понравлюсь.

Мне показалось, что сердце мое расширилось, заполнив всю грудь, так что я едва дышал. Со всей мукой отроческой невинности я признался:

– Если хочешь знать, я влюбился в тебя с первого взгляда.

Она недоверчиво хохотнула:

– Ну, вряд ли это так. Но мило с твоей стороны, Лоуренс. И на душе легче. А то я была расстроена и дергалась из-за нашего недоразумения. Видимо, – поспешно добавила она, – поскольку чувствовала, что это расстраивает Фрэнка. Он такой… такой щепетильный во всем.

– Да, это так.

– Думаешь, он в этом немножко чересчур?

– То есть?

– Ну… слишком уж строг в мелочах. Принципиален. Можешь себе представить, мы уже столько времени провели в этом прекрасном лесу, а он меня ни разу не поцеловал. Он говорит, что мы должны подождать, пока не будем помолвлены.

– Если бы только я был на его месте…

Произнес ли я эти слова, а если да, то почему она не возмутилась? Теперь мое сердце бухало, как отбойный молот. Она была так близко, когда мы медленно поднимались по склону, что наши руки невольно задевали друг друга – каждый нерв моего тела отзывался на эти внезапные соприкосновения. Но она и не пыталась отстраниться. Больше всего меня волновало странное ощущение ее ответной эмоции, – я плыл на этой встречной волне, испытывая в своем возбуждении нечто безграничное, нечто столько раз срывавшееся… Оно должно было наконец свершиться.

– Ой, дорогой… – сказала она, часто дыша. – Так жарко. Давай немножко отдохнем. Здесь сухо и прекрасно.

Она опустилась на траву возле зарослей дикой азалии. Ее освещенное солнцем лицо обратилось ко мне, в ее темных глазах был легкий испуг. Лежа рядом, я взял ее руку, маленькую ладонь, горячую и влажную. Ее пальцы сомкнулись на моих, крепко-крепко.

Голова у меня шла кругом, но чувство того, что дозволено, а что нет, не оставляло меня. Это была девушка Фрэнка, как я мог посягать на то, что мне не принадлежало? И еще: под его влиянием и благодаря многим часам занятий в кабинете Дингволла я обрел достойную похвалы добродетель, так что даже прислуживал на утренней, в одиннадцать часов, мессе Канона. Увы, змий в этом подобии райского сада продолжать нашептывать мне в ухо, и в любой момент из ниоткуда на колени моей спутницы могло упасть яблоко. И действительно, как бы в приятии подобного действа она медленно прикрыла веки. Однако затем, когда я слепо наклонился к ней, издали раздался крик, целая череда криков, просто настоящий трам-тарарам, и, вскочив, изумленные и потрясенные, мы увидели, как кто-то ломится внизу сквозь кустарник, – это был Дэвиган, потный, запыхавшийся, засиявший при виде нас, однако что-то почуявший.

– Я думал, не найду тебя. Встретил Фрэнка на Чейпл-стрит. Решил зайти за тобой и помочь.

Он стоял там, лыбясь как идиот, сжимая пучок каких-то растений.

– И посмотри, что я нашел для тебя. Не знаю, что это такое, но мне понравилось.

Кэти смотрела куда-то вниз и в сторону – она была страшно бледна. Мое сердце било в грудину, как в барабан. Я посмотрел на Дэвигана и его трофей:

– Это вонючий корень фенхеля, дубина! Почему бы тебе его не съесть?

Но Дэвигана ничем нельзя было прошибить. Он болтался возле нас весь день, и, когда я, не выдержав, ушел, он все еще оставался рядом с Кэти.

Можете себе представить мое состояние, когда я размашисто шагал к дому по Крейг-Кресент. Внезапно на углу из боковой двери в приемную врача вышел доктор Эннис – в руках у него были составная удочка на лосося и острога.

– Как сегодня крыжовник? – громко спросил он.

Я не был уверен, что смогу ответить что-то вразумительное, поэтому просто изобразил хилую улыбку.

Он пристально посмотрел на меня:

– Хочешь половить рыбу?

Я понял, что этот добродушный старый распутник посочувствовал мне, явно чем-то расстроенному. Чтобы не упасть в собственных глазах, я должен был бы отказаться от его приглашения. Но я нуждался в общении, и мне нравилось ловить рыбу. До того как отец заболел, я часто рыбачил вместе с ним.

Мы сели в старый черный «форд». Доктор Эннис вел машину молча и, как и следовало ожидать, на дикой скорости. Вскоре мы были уже у Моллоха, на дальнем конце озера, где у доктора была лодка, и до самого вечера я греб, изгоняя из себя вместе с по́том плотское желание, тогда как он забрасывал удочку в разных бухтах по пути. Казалось, что это пустая затея, но только начало смеркаться, как он сменил свою блесну на большую зулу[150] и с первым броском поймал рыбу. Десять минут спустя я ударил ее острогой и перетащил в лодку – прекрасного проходного лосося.

– Здесь добрых двенадцать фунтов! – загоготал доктор. – Ты мне здорово помог, парень. И на веслах был молодцом. Заслуживаешь хорошего глотка.

Мы причалили к берегу, заперли лодку на замок, поднялись по гальке в бар «Блэамор армс», где доктор с изрядной долей хвастовства показал наш улов и заказал себе двойного «Джона Дюара».

– А ты что будешь, Лоуренс?

– Пиво, – сказал я твердо. Я бы предпочел скорее умереть, чем попросить лимонада.

Он посмеялся:

– Будешь отличным студентом-медиком. Налейте-ка ему мягкого с горчинкой.

Примерно один час и три двойных виски спустя Эннис окунулся в теплую темную ночь, погремел коробкой передач, и мы покатили в Ливенфорд. После второй не такой уж мягкой порции эля мне стало славно, и доктор пребывал в самом добром настрое. Ему нравилось внимание окружающих, и в баре он выдал местной публике весь свой репертуар полуприличных шотландских историй. Он продолжал похохатывать, покашливать и покряхтывать. Внезапно он сказал:

– Кэрролл, дружище, ты мне близок, как никто. Скажи, что там за дела, по-твоему, между моим сыном и этой девицей Консидайн? Это же у них началось еще с чертовых пеленок.

– Ну, сэр… – поосторожничал я. – Думаю, что они очень любят друг друга.

– Ты хочешь сказать, что они влюбленные? В их возрасте?

– Они, конечно, намерены жениться, когда станут чуть старше.

– Боже правый! Но чем они занимаются там в лесах, что у них там за шуры-муры? – Когда он волновался, то переходил на язык простолюдинов.

– Ничего такого, сэр. Абсолютно ничего.

– Здравствуй, жопа, новый год! – взорвался он. – Они должны же что-то сделать.

– Они собирают цветы, сэр.

– Боже правый! – Он помолчал. Затем выдал: – Послушай, парень. Эта девица истекает сексом, как айрширская корова молоком на ферме Маккея. Ты хочешь сказать, что там, в этом Лонгкрагсе, где больше ни души, Фрэнк не занимается с ней… сам знаешь чем?

– Клянусь вам, что нет. Я знаю Фрэнка. Он порядочный. Абсолютно порядочный. – С двумя пинтами лучшего пива «Теннентс» внутри я чувствовал себя благородным, вставшим на защиту лучшего друга. – Он на меня так влияет, что я и сам становлюсь порядочным. Он не способен ни на что подобное!

– О господи! – Доктор издал какой-то стон. – Ты имеешь в виду, что он даже не пытается ее пощекотать?

– Положительно нет, сэр. Готов поклясться.

Он снова помолчал, потом пробормотал про себя:

– Но собирать цветы… Ну и фикус.

Мы приближались к огням Ливенфорда, и, когда выехали на Крейг-Кресент, он снова заговорил:

– Заглянем на кухню – отдам тебе твою половину лосося.

– О, я не могу, доктор.

Несмотря на мои протесты, он настоял на своем, вручив мне лучшую, хвостовую половину, которая вызвала у моей бабушки такие сильные эмоции, что она даже не спросила, чем это от меня пахнет. Я удержался от того, чтобы передать ей последнее ехидное замечание доктора: «Полагаю, его лучше подать под соусом Бэннокберн».

Прежде чем лечь спать, я произнес несколько дополнительных молитв, с благодарностью отметив свое избавление от проклятия Адама. Но за всю ночь я спал едва ли один час.

Глава третья

В швейцарских горах светает рано, а утром 7 октября, хотя мне это было не по нутру, я проснулся с жаворонками, чтобы провести в палате быстрый осмотр больных. У нас было только пять пациентов, но ничего серьезного: двоих я оставил для наблюдения после плеврита, у одного был брыжеечный лимфаденит, еще у одного – синовит коленного сустава, так называемая белая опухоль[151] (оба этих случая определенно вызваны туберкулезом бычьего типа) и, наконец, горб на ранней стадии болезни Потта[152], который я уже загипсовал. К половине восьмого я все закончил, и после завтрака и консультации с Хозяйкой, которую я умело проинструктировал и которая, к моему удивлению, была довольно заинтригована перспективой прибытия новых пациентов, я отправился в Цюрих на легковом «опель-универсале» лечебницы. Но зачем так рано, Кэрролл? Зачем такая неприличная спешка? Ведь тебе надлежит встретить и приветствовать дорогих паломников не раньше половины пятого. Может быть, все дело в телефонном разговоре вчера вечером, когда добрая Хозяйка удалилась к себе, и в том, что опять у тебя на первом месте удовольствие, а на втором – бизнес?

Поначалу горная дорога – крутая, извилистая и узкая, но за деревней Енац она спускается в долину Кур. В этот час, за исключением нескольких сельских фургонов, другого транспорта, задержавшего бы меня, не было. Я довольно быстро, в самом начале двенадцатого, добрался до Цюриха и покатил по Тильштрассе в поисках места для парковки.

У Цюриха репутация города подпольных миллионеров. Я ничего не имею против миллионеров, так как никогда их не встречал, и мне нравился этот прекрасный, богатый город, господствующий над широкой рекой и Цюрихским озером с достоинством заслуженного государственного деятеля, – город, где не бывает толп зевак-туристов, поскольку большинство иностранцев приезжают сюда просто для того, чтобы пообщаться со своими деньгами. Прогулка по Банхофштрассе, где я зашел в магазин «Гридер», чтобы купить пару галстуков, привела меня к «Baur au Lac»[153] почти что в полдень. Я прошел в сад и заказал сухой мартини. Его тут же принесли, крепкий и действительно сухой, с тонким завитком аккуратно срезанной лимонной корочки – лишнее подтверждение моего беспристрастного мнения, что этот превосходный отель достоин своих пяти звезд. Естественно, это дорого, но теперь, когда у меня был какой-никакой заработок, мне нравилось спускать его, тем более что мои визиты были нечастыми, а поскольку Лотта любила, чтобы все было «де-люкс», я тратился здесь, чтобы побаловать ее.

В тот же момент она и появилась, с непокрытой головой, улыбающаяся, весьма привлекательная – в простом, но нарядном бежевом костюме, который точно подходил к ее волосам соломенного цвета. Я должен объяснить, что Лотта – шведка, со всей белокуростью, присущей ее соотечественникам, то есть не типичная, изящная, условная блондинка, но крупная, веселая, весьма красивая девушка атлетического сложения, как у чемпионки по метанию диска, и с беспечными медовыми глазами, которые, кажется, всегда смеются. Конечно, она не дискоболка. Она – бывшая стюардесса, которую направили в Цюрих администратором на большую Скандинавскую линию чартерных авиарейсов «Aktiebolaget Svenska örnflyg», и мы, оба использующие эти чартеры, подхватили друг друга в баре аэропорта около четырех месяцев назад, когда я отправлял группу мальчиков в Бирмингем. С тех пор я увлекся Лоттой, и, если бы не одно «но», я бы от нее с ума сходил. Как обычно, я воодушевился, когда она села и скрестила ноги под короткой юбкой. Но рядом уже стоял официант.

– Я тебя опередил, – сказал я по-немецки. В рамках своих обязанностей она говорила на пяти языках и, обучая меня наилучшим способом, довела мой немецкий до уровня, который можно было бы назвать высшим, – мы часто смеялись вместе над тем, как я улещивал комитет фразой «Entschuldigen Sie, mein Herr, können Sie mir zeigen, wo der nachste Abort ist?» – С двойным справишься?

– Если принесут.

Когда официант ушел, я наклонился к ней:

– Ты сегодня невыносимо прекрасна, дорогая.

– Спасибо, сэр.

– У тебя много было ВИПов в последнее время?

– Много, много. Смуглые красавцы.

– Хм… Африканцы или бирманцы?

– Нет-нет, один итальянец, один француз.

– А! Это разбавленный вермут.

Она выдала смешок, прищурив свои кошачьи глаза:

– Я серьезно, Лоуренс. Правда. Два великолепных мужчины.

– Врешь! Только не вздумай спать с ними, иначе я сверну тебе твою шведскую шею. Кстати, – сказал я, вдруг заволновавшись, – ты свободна сегодня днем? Ты была в этом не совсем уверена вчера вечером, когда я тебе позвонил.

– А как насчет тех медицинских исследований?

– Мы вместе займемся ими.

Она выдержала паузу, заставив меня понервничать, а потом в знак согласия кивнула:

– До пяти часов никаких дел.

– Отлично. К тому времени я сам должен быть в аэропорту.

И я вкратце рассказал ей, что встречаю пациента и его мать.

Официант принес две карты меню и напитки. Мы молча изучили их, сделали заказ и спустя полчаса вошли в ресторан, застекленную пристройку с видом на сад и с одной стороны – на реку.

Я так хорошо помню этот восхитительный ланч, последний перед тем, как начались мои проблемы. Для разгона мы выбрали замороженную дыню-канталупу, такую золотистую, такую сладкую и страшно холодную. Лотта, которая, казалось, никогда не заглядывала в будущее или, возможно, не нуждалась в том, чтобы восполнять запасы жизненных сил, выбрала в качестве основного блюда вареный палтус с голландским соусом и мелкий молодой картофель vapeur[154]. У меня был толстый кусок filet mignon[155], приготовленный au point[156] со шпинатом и pommes pont neuf[157]. Вина мы пили из лучших, но относительно недорогих швейцарских, она – белое «Доул Йоханнесбургер», я – красное «Пино Нуар», и просто наслаждались едой, почти не разговаривая, просто глядя друг на друга. Затем нам захотелось лишь кофе, и прикончили мы его неподобающе быстро.

Квартира Лотты располагалась в новом квартале Клотен, неподалеку от аэропорта. Я отправился туда, припарковал машину за зданием и стоял рядом, пока Лотта открывала ключом дверь. Мне все здесь было знакомо: гостиная с небольшой кухней, спальня и ванная комната, отделанная плиткой, все обставлено просто и функционально, в современном скандинавском стиле, и все исключительно чисто. Всякий раз, когда мы входили в спальню, Лотта задергивала занавески, одаряла меня теплой, нежной улыбкой и, не сводя с меня глаз, начинала с абсолютной естественностью скидывать с себя одежду. Вскоре она вытягивалась на постели.

– Иди скорее ко мне, Лоуренс. Мы так давно это не делали… Я хочу много-много любви.

Совершенно обнаженная, освещенная процеженным сквозь занавески дневным светом, она открыто, естественно и с нескрываемым желанием приглашала к физической близости.

Затем она так пристально изучала мое лицо, как будто оно ее забавляло.

– Нам нужна сигарета, – на вполне приличном английском говорила она, переворачивалась, как большая вальяжная желтая кошка, наевшаяся сметаны, тянулась к ночному столику. – А потом мы снова будем делать много сладкого-пресладкого.

Именно в этом и состояла проблема с Лоттой. Блаженство, пока мы занимались любовью, а потом пустота. Ни нежности, ни неизбывного чувства принадлежности друг другу, ни притяжения, которое исходит не от тела, а от души. Конечно, избыточное притяжение могло быть опасным: я уже знал, как трудно избавиться от привязанности, особенно душевной, – знал цену этому. Но несомненно, говорил я себе, тут должно присутствовать нечто, некий союз сердец, а не надпочечников, сохраняющийся и после подобной близости. Требовал ли я невозможного? Пожалуй, да, в этом случае. Шведы, с грустью размышлял я, хорошо известны как активные совокупленцы, это для них род спортивных занятий. Как гигиеническое упражнение.

Лотта затянулась сигаретой, ее сознание уже переключилось на мирское.

– Кто эти люди, с которыми ты встречаешься?

– Я же говорил тебе, дорогая. Маленький мальчик и его мать. Странно… много лет назад мне казалось, что я влюблен в нее. И каким-то странным образом я почти ненавидел ее.

– Вижу, ты продолжаешь ненавидеть. Больше ничего другого.

– Можешь в этом не сомневаться… Но, Лотта, ты меня не любишь на самом деле.

– Значит, ты хочешь, чтобы тебя любили? Всем сердцем. И розовые розы у двери.

– Не издевайся, Лотта. Я имею в виду что-то более глубокое… на что можно опереться, когда нужно… не тогда, когда ты на седьмом небе.

Она рассмеялась:

– Когда на темной улице на тебя лает собака.

Это был единственный раз, когда я по ошибке попытался довериться ей. Я молчал. Возможно, она почувствовала, что причинила мне боль. Она быстро сказала:

– Ах! Любовь, от нее одни неприятности. Ты мне очень нравишься. Мы дарим друг другу море удовольствия. И я не добытчик золота.

– Золотоискатель, – поправил я.

Она повторила слово, рассмеялась и обняла меня:

– Давай… зачем любовь – будем просто наслаждаться.

Было без четверти пять, когда она встала и оделась.

Лежа, руки на затылке, я наблюдал за ней одним глазом. В комедии жизни нет ничего приятней, чем красотка, снимающая белоснежные трусики, – можно наблюдать все эти манящие пастельные полутона. В обратном процессе надевания трусиков, уже вступившем в силу, есть что-то мещанское. Опускаем занавес, закрываем лавочку. Но в своей идеально сидящей саксонской униформе с кокардой на шапочке, вовсе не вызывающей, а элегантной, она была умопомрачительно хороша. К этому времени я уже слегка пожух, а она расцвела.

– Мы должны спешить, иначе я опоздаю.

Я вздохнул и поднялся с кровати. Мои колени скрипели. Я больше не был молодым и сильным.

– Ненавижу так быстро расставаться, Лотта. После того как ты была так близка… это ненормально.

Она покачала головой:

– Ты славный, Лоуренс, я тебя так люблю. Никогда не думала, что могу иметь такие чувства к англичанину. Не порть все своим сентимизмом.

– Сентиментальностью, – печально поправил я. – И я шотландец.

Я подогнал машину к главному входу, и мы поехали в аэропорт. Можете ругать меня за то, что я переоцениваю Цюрих, заявляя, что аэропорт Клотен лучший в Европе – тщательно продуманный, безукоризненно чистый, с первоклассным рестораном и баром, где подают лучший кофе, который я когда-либо пил. Стоя мы выпили по чашечке эспрессо. Как обычно, у стойки B. E. A.[158] никого не было, но, вернувшись с другой стороны, где было немало шумных швейцарских служб, Лотта принесла не очень приятную новость:

– Твой рейс опаздывает на семьдесят минут.

– О черт!

Она показала в дразнящей улыбке все свои отличные зубы:

– Ты должен сидеть и мечтать обо мне, liebling[159]. С твоим таким нежным сердцем. И послушай, когда твои друзья прилетят, я быстро проведу их через таможню прямо к тебе.

Я отправился к нижнему бару, нашел тихий уголок и заказал кирш. Внезапно я почувствовал усталость и необъяснимую депрессию. Нет, не необъяснимую – это была обычная печаль после соития. Мне пришло в голову изречение Августина: Post coitum omne animal triste est[160]. Как верно, как бесконечно верно! Обычно я могу не обращать внимания на это, но, увы, не сегодня. Ее сарказм по поводу моих тайных иллюзий удручил меня. И какой же я дурак, трачу свое время и силы, по сути, трачу свою жизнь на эти пустые легкомысленные подачки. Лотта вовсе не плоха, но кто я ей на самом деле? Партнер для «сладкого-пресладкого». И хотя она едва ли была неразборчива в связях, я мрачно допускал, что я не единственный, кто разделяет с ней ее подозрительно широкую и упругую кровать. Но это была наименьшая из причин моей подавленности. Это настроение так и накатывало, это знакомое проклятое настроение, подложечный синдром или, если хотите, психологический удар под дых. Спасения не было. Никогда. Даже в качестве вероотступника я не мог избежать чувства вины. Я был воспитан на понятии греха во всех его вариантах – греха простительного и греха смертного; последний, если он не прощен, был прелюдией к проклятию. Ах, добродетель, это всеохватное слово, эта всегда ускользающая суть добра!

О, выброси это, Кэрролл, из головы. Ты же взрослый, вот и будь им. Ты давно отказался от этого хлама. И кому это нужно сегодня? И если ты хочешь поспорить, разве недавняя Комиссия христианских церквей[161] практически не освятила все формы добрачного секса, дополнив их в качестве вишенки на торте освящением практики самообслуживания и послав три христианских привета «Любовнику леди Чаттерлей»?[162]

С трудом я заставил себя подумать о приближающейся встрече, хоть и нежелательной, но все-таки заставляющей меня чего-то ждать. В каком-то смысле интересно снова увидеть Кэти и проверить, осталось ли что-нибудь от того моего юношеского взгляда на нее. Гадая, я пробудил слабые воспоминания и, подкрепившись еще одним киршем с внушительным клубным сэндвичем, поплыл мыслями обратно в Ливенфорд, в тот насыщенный событиями день и к событиям, ему предшествовавшим, когда я в последний раз видел Кэти Консидайн и Фрэнсиса Энниса, в день рукоположения Фрэнка.

Глава четвертая

Лето того года было более чем прекрасным, и в то последнее августовское утро, когда я отправился в путь с вокзала Уинтона, в безоблачном небе благосклонно сияло солнце.

Поезд был местным, и пока он медленно, с остановками на нескольких станциях, двигался к Ливенфорду, у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять о событии, которое вынудило меня направиться туда. На самом деле эта поездка была мне совсем некстати, поскольку, окончив месяц назад M. Б. (медицинский бакалавриат) в университете, я нанялся судовым хирургом на грузо-пассажирское судно «Тасмания», курсировавшее между Ливерпулем и Сиднеем, которое должно было отправиться в рейс вечером следующего дня после церемонии. Но я пообещал Фрэнку быть рядом в такой важный для него день, хотя, с тех пор как, поступив в университет, я уехал из Ливенфорда, мое общение с ним, не говоря уже о моих визитах в город, свелось к минимуму. Внезапное решение Фрэнка стать священником, столь логичное в некотором смысле, застало меня врасплох. Он никогда не говорил со мной о своем призвании, хотя в его случае я давно подозревал что-то подобное. Я уже догадался, что подспудное неприятие им образа жизни отца, в чем, возможно, он никогда не отдавал себе отчета и никогда не признавался, отвратило его от того, чтобы продолжить медицинскую практику Энниса-старшего. Но до этого он намеревался стать учителем и отправился на учебу в Эдинбург, чтобы получить диплом магистра искусств (M. A.). И, помимо всех других намерений, его будущее было сосредоточено на Кэти, их брак мыслился как нечто само собой разумеющееся, практически предопределенное. Что могло испортить всю эту музыку? Неожиданное решение Фрэнка посвятить себя Богу? Может, это присносущий Дингволл оказал на него давление? В этом я был склонен усомниться, вспомнив об инциденте, когда Канон, задержав меня после одной из наших пятничных встреч, схватил меня за воротник и тряс так, что у меня заклацали зубы.

– Это ты мне нужен, с твоей доброй протестантской кровью. Ну какой толк будет от Фрэнка в этом приходе, где одни доярки. Возьми розарий в одну руку, а лилию[163] в другую, и он здесь не нужен.

Разве что какая-то более глубокая психологическая причина склонила его к целибату? Был случай, когда во время одного из наших разговоров – я был тогда студентом-медиком третьего курса – Фрэнк вдруг воскликнул:

– Как это отвратительно, Лоуренс, что детородный орган должен быть тем самым стоком, через который организм освобождается от половины своих нечистот!

Как он замер, когда я рассмеялся и сказал:

– Тебе придется винить в этом Создателя, Фрэнк.

– Не винить, Лори, – строго сказал он. – Так было задумано. Всеведущим Промыслом.

Он был неразгаданной, парадоксальной личностью! По причинам, которые так и остались нераскрытыми и необъяснимыми, Фрэнк внезапно порвал со своими обязательствами перед Кэти и отправился в семинарию.

Поезд опоздал с прибытием, и как я ни торопился к церкви Святого Патрика, но, когда я незаметно проскользнул на место рядом с колонной, служба уже началась. Из своего убежища я хорошо видел алтарь и два передних ряда, где среди прочих гостей разглядел миссис Эннис, Кэти и, похоже, всех представителей семейства Дэвиган.

Подобная церемония всегда впечатляет, и, признаюсь, она отчасти подействовала на меня. Увидев Фрэнка, во всем белом, как бы подчинившегося чему-то высшему, я почувствовал себя довольно скверно. Поскольку я уже порвал с Ливенфордом, то не часто оказывался в подобном положении, пусть даже по совершенно другим причинам.

После последнего благословения я ждал снаружи среди огромного количества прихожан, снующих туда-сюда. Полагая, что сразу увидеть Фрэнка не удастся, я надеялся, что миссис Эннис или Кэти дадут мне какое-то представление о его планах на сегодня. Тем не менее не кто иной, как Дэн Дэвиган, нашел меня, подергал за руку и похлопал по спине с невыносимой бесцеремонностью закадычного друга на всю жизнь.

– Рад встрече, старик. Я видел тебя, заметил, как ты прокрался. Почему не прошел вперед, как положено, я там оставил место для тебя? Теперь я помощник церковного старосты в «Патрике», понимаешь, и сбросил вес. В общем, такие дела, и у меня для тебя приглашение. Банкет в доме Энни в шесть часов. Ты будешь?

– Постараюсь.

– Нет, ты должен, иначе Фрэнк никогда тебя не простит. Он, веришь, все время тебя вспоминает.

Я беспокойно огляделся. Я все еще надеялся поговорить с Кэти, но она затерялась где-то в толпе или вообще уже ушла. Я двинулся восвояси, когда Дэвиган воскликнул:

– И у меня к тебе просьба от Канона! Он хочет с тобой увидеться. В ризнице. Бедный страдалец, его песенка спета, переводят в богадельню в следующем месяце. Иди, я подожду тебя.

Мне ничего не оставалось, как пойти. Старый деспот сидел в кресле-коляске, но, как прежде, прямой, с книгой на коленях. Его запавшие, но все еще горевшие огнем, абсолютно живые глаза впились в меня.

– Так… – сказал он, закончив рассматривать меня. – Мне надо было увидеться с тобой до того, как они отправят меня на свалку. – Не спуская с меня глаз, он здоровой левой рукой нащупал под сутаной табакерку, еще довольно ловко вынул ее и нюхнул щепоть. – Вижу, что ты ускользнул, Кэрролл. Самым скверным образом. Это написано на тебе крупными буквами.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу и шее.

– По крайней мере, ты еще не лишен благодати стыда перед самим собой. Мне не нужно напоминать тебе, что на этом месте я хотел видеть тебя, а не Фрэнка. Я и над тобой много работал. Все эти пятничные дни, – кивнул он в сторону. – Но эта твоя ирландская увертливость позволила тебе улизнуть. Однако не думай, что ты навсегда сбежал. Семя в тебя заронено, и ты никогда не избавишься от него.

Наступило молчание. Я был благодарен ему за то, что он не устроил мне перекрестный допрос по поводу моих недостатков, – просто было как-то грустно и стыдно, что я его разочаровал.

– Надеюсь, вы чувствуете себя лучше, Канон, – пробормотал я.

– Я, как всегда, в порядке, за исключением того, что без пользы потратил десять лет на одного шалопая и с пользой – на другого. Я буду следить за тобой, Кэрролл.

– Всегда дорожил вашим вниманием ко мне, Канон, и всем, что вы сделали для меня.

– Брось жалкую лесть, Кэрролл. Просто постарайся придерживаться некоторых наших пятничных уроков. – Еще одна пауза. Он взял книгу. – Ты же у нас как бы литератор, эссеист, а стихи ты когда-нибудь читал?

Я покачал головой.

– Ладно, возьми. Это мне подарили в Блэрсе[164] много лет назад. Я отметил одно стихотворение. Возможно, оно написано специально для тебя.

Когда я взял книгу, он захлопнул табакерку.

– На колени, грешник. – (Мне пришлось повиноваться.) – Я хочу благословить тебя, Кэрролл, и не только по велению Господню, – а в твоем случае сойдет и то, что я вынужден сделать это ненадлежащей рукой. Ибо перед Богом если когда-либо ты и обретешь спасение души, то все равно неверным путем – ввалишься задом наперед через какую-нибудь боковую дверь.

Когда, ужасно расстроенный, я покинул ризницу, то осознал, что едва ли произнес несколько связных слов. Чтобы прийти в себя, я сел в пустой церкви и открыл книгу, которую он мне дал. «Стихи Фрэнсиса Томпсона»[165]. Я никогда не слышал о нем. На фронтисписе была его фотография – изможденное, измученное лицо с едва пробивающимися усиками.

Закладкой было отмечено стихотворение, на которое мне следовало обратить внимание. Я посмотрел на первые строки и начал читать. Мозги были забиты разговором с Каноном и головоломкой, касающейся Фрэнка и Кэти, и я не поспевал за строками стихов, но мне хотелось избавиться от Дэвигана, поэтому я сидел там и читал, не вполне осознавая прочитанное, пока не дошел до последней страницы. Рассеянно я положил книгу в карман, медленно встал и вышел из церкви. И там, на улице, меня все еще поджидал Дэвиган.

– Не думал, что ты так долго. Но может быть, он хотел тебя послушать. Куда ты теперь?

– Навестить дедушку с бабушкой.

– Нам по пути. Я составлю тебе компанию по Рентон-роуд.

При наших с ним встречах после того его памятного, все прервавшего вторжения в лесу Лонгкрагс моя неприязнь к Дэвигану не уменьшалась – она возвращалась под аккомпанемент его привычного, текучего, как вода, заискивания. А теперь, более самоуверенный, демонстративно благополучный и полный некоего тайного удовлетворения, отражавшегося в ухмылке на его тяжелом бесцветном лице, он казался мне еще более отталкивающим. Высокий стоячий воротник, сюртук с фалдами, клетчатые брюки… На нем было облачение помощника церковного старосты, он рассаживал прихожан и разгребал туда-сюда толпу приходящих и уходящих, но эта портновская элегантность теперь казалась чуть ли не смешной из-за шляпы-котелка, напяленной до самых ушей, отчего они торчали в стороны. Разумеется, предубеждение вынудило меня представить его в роли дворецкого в каком-нибудь второсортном театральном фарсе. Когда мы направились к Рентон-роуд, я не позволил ему взять меня под руку.

– Божественная церемония, – начал он. – И как все хорошо прошло. Ты, Лоуренс, чуть опоздал принять в этом участие.

Хотя Дэвиган впервые назвал меня по имени, это не умалило моей неприязни, но я не сказал ни слова против.

– Я заметил, что ты не присоединился ко всем нам у алтаря. Ты бы увидел, что мы все приняли причастие. О, я не сомневаюсь, что у тебя с благодатью все в порядке. Полагаю, что ты не постился. Конечно, доктора Энниса не было. Нет смысла делать вид, что он был на вызове. На самом деле он теперь не с нами, Лоуренс. Да, да, грустно, но факт – откололся. Какая печаль для молодого священника! Но мать, ах, ты бы видел ее радостное лицо, хоть и слезы текли по ее щекам. Святая. Вот от кого Фрэнсис… прошу у него прощения, отец Фрэнсис получил ее. Святость то есть. Говорят, что Канон не прочил его для Святого Патрика, но мать настояла, вот… Хотя и говорят мне, что молодой отец не слишком речист в проповеди. – Затем, после еще одной паузы, он, лукаво глянув на меня, спросил: – А что ты, Лоуренс, думаешь о мисс Консидайн?

– О Кэти? Мне она показалась очень грустной.

– Ах, все мы сейчас такие, более или менее. Прекрасный молодой человек отказывается от мира ради Бога. Но заметил? Она выглядела хорошо. Она вроде как расцвела.

Во время мессы я поймал себя на том, что наблюдаю за Кэти, – мне показалось, что она изменилась, обретя что-то новое, чего раньше в ней не было.

– Она исключительно привлекательная молодая женщина, – сухо сказал я. – И интересная личность.

– Именно. В ней и все это, и многое другое, – горячо согласился он. – Конечно, быть в трауре из-за смерти матери – это не подарок.

– Что? – воскликнул я. – Миссис Консидайн умерла?

– Именно, увы и ах. Пару месяцев назад. И после тяжелой и продолжительной болезни Бог принял бедную душу. Да упокоится она с миром. – Он приподнял котелок и перекрестился. – Для Кэти это удар, сам понимаешь… – Он взглянул на меня. – Пенсия с ней умерла, то есть с матушкой. Однако у нашей девушки есть друзья, и тут же на ней прекрасная испанская кружевная мантилья, в которой она была в церкви, это от моей матери. Это я тебе просто так, как пример…

Теперь он привлек мое внимание.

– Но чем Кэти занимается? У нее есть работа? Ей ведь придется отказаться от этого большого дома.

– Ну уж нет. – Он как бы собрался с мыслями, причем ухмылка стала еще шире. – Ей никуда не надо будет съезжать. Видишь ли, Лоуренс, мой старик, занятый в строительстве, купил этот дом. Это перспективная собственность и может пригодиться в недалеком будущем.

– Каким образом? – довольно резко спросил я.

Он перестал ухмыляться и, посмотрев на меня с триумфальной улыбкой, сказал:

– Между прочим, Кэрролл, ты, может, рано или поздно об этом услышишь. Это еще не вышло наружу из-за другого события – рукоположения. Но, говоря о мисс Консидайн, ты говоришь о будущей миссис Дэвиган. Кэти и твой покорный слуга действительно помолвлены.

Я встал как вкопанный:

– Ты шутишь, Дэвиган.

– К черту шутки, Кэрролл, – сказал он с усмешкой. – Мы поднялись в этом мире, с тех пор как ты и твой неразлучный дружок вечно задавались и смотрели на нас сверху вниз. Вот взгляни-ка.

Мы достигли конца Рентон-роуд, где она разветвлялась на Крейг-Кресент и Вудсайд-драйв. Он указал за Кресент на пологий склон Лонгкрагс, теперь открытый взору, на тот прежде поросший лесом холм, где гнездились дрозды и росли дикие цветы, – это было самое красивое место в городе, тот самый лес, где мы с Кэти чуть не обрели свой Эдем. Теперь деревья были спилены, и среди пней тут и там торчали наспех построенные бунгало.

– О боже, что это за кошмар!

– Это ты так считаешь! Позволь тебе сообщить, что это микрорайон Дэвиганов. Наша собственная финансовая империя! И благодаря ей мы сколотим состояние. Так что заруби это себе на носу, ты, недоделанный сноб!

Сделав этот прощальный выстрел, он оставил меня одного, и после долгого безмолвного лицезрения этой безобразной, чудовищной прогалины я медленно направился к бабушке с дедушкой на Вудсайд-авеню.

Здесь царила совсем иная атмосфера. Они были очень рады видеть меня, наконец-то квалифицированного врача, – результат искупал в их глазах мой невзрачный старт. Они предложили мне простой ланч – в ответ на такую доброту я назначил для старой леди лечение от ревматоидного артрита. Сам Брюс сдал, но, по-прежнему мысленно возвращаясь к битве при Бэннокберне, не меньше часа показывал мне отмеченные им абзацы в старой приходской книге, которую он недавно где-то раскопал. Теперь я был настроен терпимо к его одержимости – скорее, это было просто жалкое заблуждение старика, нежели горделивая мания насчет великого предка, – но, пока я скучал рядом с ним, мой мозг продолжал сражаться с этой невероятной ситуацией, всего в полумиле отсюда, на Крейг-Кресент, связанной с Кэти и Дэвиганом… этого просто не могло быть! Мне нужно было разобраться. Хотя я не должен был заявляться к Фрэнку раньше шести, к пяти часам я попрощался с Брюсами и отправился окольным путем к Кресент.

В занавешенных окнах дома Консидайнов не было никаких признаков жизни, когда я прошел через палисадник, и после моего звонка в дверь была долгая пауза, прежде чем передо мной предстала Кэти, все еще в черном траурном платье, по поводу которого сетовал Дэвиган. Оно делало ее старше, но, на мой взгляд, прекрасней. Как себя повести с ней? Это было непросто. Я дружески улыбнулся:

– Можно войти? Для банкета по соседству еще слишком рано.

Она без удивления протянула руку:

– Привет, Лоуренс. Я так и думала, что ты заглянешь.

Гостиная была точно такой же, как и прежде, в мои редкие визиты, та же примитивно, по углам, расставленная отполированная мебель, скучная и безжизненная, как ваза с высохшим лунником на шифоньере. Кэти выглядела вялой и заторможенной, когда мы сели на жесткие стулья в разных концах этой мертвой комнаты. Ее глаза были тусклыми, казалось, будто она не совсем проснулась. Возможно, она читала мои мысли.

– Я приняла одну из этих таблеток, которые дал мне доктор Эннис, и пыталась немного поспать. Я плохо сплю все эти ночи, одна в доме.

– Я был очень огорчен, узнав о твоей матери.

– Для нее так было лучше. Если рак, какая там жизнь.

– Вероятно, ей было тяжело, как и тебе.

Между нами повисла тишина, которую подчеркивал раздававшийся из прихожей медленный стук часов, упакованных в длинный футляр.

– Послушай, Кэти, – сказал я как можно непринужденнее, – что это за болтовня о твоей помолвке с Дэвиганом?

– Это не болтовня, – тут же ответила она, как будто была готова к этому вопросу. – Пока еще ничего не утряслось, но Дэн хочет жениться на мне.

– А ты?

– Мне лучше выйти замуж. – Она сказала это довольно безучастно; затем после паузы: – Дэн не подарок, но он заботливый и добрый. Как и его родители. Когда умерла мама, я вроде как пошла на дно, Лоуренс. И конечно, больше никакой пенсии, одни долги. Я бы уже не жила в этом доме, если бы не Дэвиганы.

– Кэти, ты ведь не из тех, кто сдается. Ты справишься с этим… с этой бедой и найдешь достойную работу.

– Какую, например? У меня нет никакой специальности.

– По крайней мере, ты могла бы попытаться… сама устроить свою жизнь.

– Сама? – Она вдруг прямо посмотрела на меня, затем отвернулась. – Ты меня не знаешь, Лоуренс. Разве не так?

Я, конечно, знал, но как я мог говорить об этом? Ее голова склонялась к плечу, смутно очерченная на фоне потемневшего окна, – грустный профиль работы Россетти[166]; в Кэти были мягкость, таинство и грусть, которые царапнули меня по сердцу.

– Как-то все неважно для тебя сложилось, Кэти. Я не прав?

Это было все, что я мог сказать.

Она не уклонилась от ответа, но поспешность, с которой ответила, вернее, сами ее слова прозвучали вымученно и неубедительно. Как заранее подготовленное заявление.

– Знаешь, я много лет берегла себя для Фрэнка, надеялась на будущее… ждала, даже думала, что он бросит семинарию. Ты, Лори, врач. Это не может продолжаться вечно, все это подавление… это против моей природы. – Она через силу улыбнулась. – Чтобы сохранить уважение к себе, я должна быть замужем.

Я молчал, не вполне убежденный в ее очевидной откровенности, внезапно испытав боль и потерю, а также зависть, поскольку увидел мучительную картину того, как она выходит замуж и как ею беспрепятственно обладает помощник старосты церкви Святого Патрика. Инстинктивно мне захотелось утешить ее. Я подошел и взял ее за руку. Я не решился заговорить о Фрэнке. Но в мое сочувствие было подмешено сильное, я бы сказал, плотское любопытство.

– Это, видимо, было для тебя настоящим шоком, когда… – Я замолчал.

– Когда он предпочел мне Господа. Не обманывай себя, Лоуренс. – Она медленно покачала головой. – У нас ничего никогда не получилось бы. Как бы мне поаккуратней выразиться, мой нежный юный медик? Фрэнк не был создан для брака.

Должно быть, она увидела, что я ей не верю. Все подавленное унижение прошлого прозвучало в ее коротком, болезненном смешке:

– Одной только мысли о занятиях любовью было достаточно, чтобы его вывернуло наизнанку.

– Психологический блок. Ты могла бы ему помочь справиться с этим.

– Пустой номер. Я поняла это давно, когда мы… – Она внезапно замолчала, отведя взгляд. Затем сказала: – Нет, нет, Фрэнку лучше быть в высоком воротнике[167]. Так почему мне не сойтись с Дэвиганом? – Она бросила на меня странный вопросительный взгляд. – Он не так уж плох, он разбогател, и, по крайней мере, он согреет постель.

Мы долго молчали. Что она имела в виду? Что поняла много лет назад? Даже половина из всего ею сказанного опровергала эти заранее готовые объяснения. Она не выпускала мою руку. Ее пальцы были вялыми и послушными. У меня снова, как когда-то, глухо застучало под ребрами.

– Полагаю, ты знаешь, что я сходил по тебе с ума, Кэти? Но я всегда считал, что ты надо мной смеешься.

Она посмотрела в сторону, словно пытаясь подобрать точные слова:

– Да, в каком-то смысле я обижала тебя, Лори. Но только лишь потому, что ты обладал тем, чего я не могла у тебя взять. Во всяком случае, что случилось, того теперь не изменить. – Она помолчала, и на лице ее отобразилась тень прежней дразнящей улыбки. – Мы же не собираемся начать все сначала? – Она снова замолчала, как будто чего-то ожидая, затем, пока я еще тужился подобрать правильные слова, вдруг встала и включила свет. – Время собираться. Пойду-ка приведу себя в порядок и переоденусь. Не могу же я быть на торжестве в таком похоронном виде… Скоро вернусь.

Когда она ушла, я встал, походил по комнате, вышел в прихожую, вернулся в комнату, слыша, как она движется там, наверху, слишком уж обостренным слухом. Все чувства, которые я испытывал к ней, снова возродились, только были теперь еще сильнее из-за необычайного сострадания, которое я испытывал к ней, – мне страстно хотелось подняться наверх, чтобы утешить ее, но в глубине души я испытывал страх совершить ужасную ошибку, показаться ей навязчивым и нежеланным при том состоянии, в котором она находилась. И опять же подсознательное чувство приличия, возможно вызванное моей утренней встречей с Дингволлом, удерживало меня. Зачем еще больше усложнять ей жизнь, когда уже и без того все так грустно и запутанно.

Прежде чем я принял окончательное решение, на лестнице раздались шаги, заставившие меня поднять глаза. Она спускалась в белом шифоновом платье, с красной бархатной лентой в волосах. Она чуть подрумянила щеки и выглядела хрупкой и непохожей на саму себя. Она легко взяла меня за руку и сказала в своей привычной манере:

– Пошли. Можешь привести невесту. Они будут ждать.

Мы направились к соседнему особняку и вошли в гостиную Эннисов, жаркую и душную. Здесь уже вовсю правили Дэвиганы, и наше совместное появление насторожило Дэна. Он многозначительно посмотрел на своих родителей: на мать, угрюмую ширококостную женщину, на лице которой читался неизгладимый след шестнадцати уступок законам природы; на коротышку-отца, толстого и кривоногого, с тупым кирпично-красным лицом и взглядом самодовольного барана. Безумно счастливая миссис Эннис подавала напитки, виски «Пауэрс» для мужчин, херес для миссис Дэвиган.

– Для тебя, Кэти, сегодня большой день, – заученно сказала последняя, взяв свой херес. – Великий… святой день!

– Господу это известно. Что ты будешь, Лоуренс, по этому поводу? Мы просто ждем Фрэнсиса. Он будет рад тебя видеть.

– Молодой отец на своих молениях? – осведомился старый Дэвиган.

Сначала я подумал, что это шутка, но он был предельно серьезен, хотя, вероятно, уже принял на грудь, и не раз.

– Он беседует с Каноном.

– А… с самим Дингволлом. Должно быть, о приходе.

– Надеешься, он будет счастлив, Кэти?

– О да, я молилась об этом, иначе побоялась бы разлучаться с ним.

– Иди сюда, садись рядом, Кэти, – сказал Дэвиган-младший после короткой паузы.

– Мне и здесь хорошо. – Она прислонилась к подоконнику. – Кто-нибудь даст мне выпить?

– Конечно, дорогая, – холодно сказала миссис Эннис. – Тебе капнуть хереса?

– Если не возражаете, я бы предпочла виски. Доктор Эннис прописал мне это по рюмке перед сном.

Миссис Дэвиган подняла брови.

– Ну-ну! – сказала она тоном будущей свекрови.

– Похоже, сам доктор задерживается на вызове? – помолчав, спросил старик Дэвиган.

– Он сейчас у себя в приемной. И я знаю, что он там принимает роды. Но в перерыве он обещал заглянуть.

В этот момент с улицы раздался шум, и вошел Фрэнк с таким видом, будто он очень торопился, – улыбчивый, веселый, излучающий такую ауру, что это можно было бы назвать простой, естественной или сверхъестественной добротой или, если позволить себе немножко цинизма, священничеством. Да, Фрэнсис был теперь духовным лицом, в строгом облачении, с рядами черных пуговиц, с манерой ходить на цыпочках, гладко выбритый, готовый к улыбке, идол для приходских старых дев. Он подошел ко мне и тепло взял за руки:

– Как приятно тебя видеть, Лоуренс. Спасибо, что приехал. – Затем, к остальным: – Извините, я опоздал. У меня была долгая беседа… точнее, лекция. Но вот я здесь, мама.

Восторженный вздох миссис Эннис утонул в поздравлениях, и после того, как Фрэнк чуть смущенно прочел молитву благодарения, мы приступили к щедро выложенным яствам, ко всему самому вредному в шотландской гастрономии, сочетающей ужин в шесть часов вечера с тем, что положено к чаю. Миссис Эннис, экономная хозяйка, забыв о бережливости, пошла на такие крайности, как вареный окорок и блэк-бан[168], сосиски и трайфл[169], ветчина, язык и вишневый торт. Но при всем том разнообразии и атмосфере благочинного веселья, в которой содержимое блюд отправлялось по известному адресу, данная трапеза представляла собой нечто сложное и напряженное, с подводными течениями, вытекающими из обстоятельств, которые свели нас вместе. Сам Фрэнк был тут ни при чем. Что бы ни творилось в глубине его души, вел он себя прекрасно: спокойный и непритязательный, нежный по отношению к матери, терпимый к тому, что Дэвиган вел себя безобразно, и, за редкими моментами, когда я чувствовал, что мой друг напряжен, – внимательный и ласковый по отношению к Кэти. И внезапно я увидел его таким, каким он и был на самом деле: давший обет безбрачия девственник, созданный по индивидуальному проекту, тот, кто начиная с первых мерцаний разума был обучен, воспитан и подряжен рассматривать целомудрие как кардинальную добродетель Церкви, как важнейшую цель своего собственного существования, тот, чье сердце горячо отреагировало на драматическое резюме в церковной проповеди Канона Дингволла: «Покажите мне непорочного мужчину или женщину, и я покажу вам святого». Он настолько в это поверил, что простая мысль о физической близости казалась ему грубой и отвратительной – некой скверной, от которой следовало немедленно избавиться. Конечно, он любил Кэти, но с полной сублимацией плотского начала в идеализированное представление о браке, – такой брак был настолько далек от реальности, что только высокой патетикой можно было как-то прикрыть его абсурдность.

Сознавая свою собственную зависимость от земных страстей, я не мог не восхищаться этим имманентным воздержанием, чуть ли не завидовал таковому. Но мне было жаль Кэти. Ее плоть тоже нуждалась в земном, а не в небесном. Ее обманули и унизили, и она это ненавидела, возможно, ненавидела и Фрэнка, так как весь вечер оставалась угрюмой и молчаливой. Может, она хотела причинить ему боль, в порядке мести выбрав Дэвигана? Вполне вероятно, но я подумал, сможет ли она действительно справиться с этим – выйти замуж за этого хама и пошляка, который, накачавшись несколькими двойными порциями «Пауэрса» и под конец – для разнообразия – «Гиннессом», становился все более навязчивым и ревнивым. Мне хотелось сказать ей: «Не делай этого, подумай о себе, Кэти», но у меня не было такой возможности – она сидела поодаль, беспокойно ерзая в кресле, ничего не ела, а только вызывающе наливала себе спиртное, бокал за бокалом, – время шло, и, спрашивая себя, пока все ели, какого черта я торчу в этой компании, я теперь чувствовал себя как рыба, вытащенная из воды. Я посмотрел на часы: почти без четверти восемь – мне скоро на поезд.

Я надеялся увидеть доктора Энниса и только встал, чтобы попрощаться, как в проеме входной двери показалась его лохматая голова. Он был абсолютно трезв. Должно быть, это стоило ему немалых усилий, так как обычно в это время он уже почти приканчивал бутылку. Зная, как он хотел видеть Франка врачом, я опасался, что он устроит какую-нибудь сцену. Но он целиком и полностью владел собой, говорил в сдержанной приятной манере, произнес несколько безобидных шуток, поздравляя меня со званием доктора, затем, сказав, что ему надо вернуться в приемную, взял Кэти за руку:

– Пойдем, дорогая девонька. Тебе самое время спокойно отдохнуть, то есть лечь спать. Я провожу тебя до дому. Тебе нужно быть здоровой и сильной, иначе у тебя не получится ни потанцевать на своей свадьбе, ни произвести на свет выводок мальчиков, которые будут помогать Фрэнку у алтаря.

У входной двери я отступил в холл, чтобы дать ей пройти.

Она протянула мне руку:

– Ну, прощай, Лори, когда еще я тебя увижу, если только вообще увижу.

– Прощай, Кэти.

Как остро и больно чувствовал я ее, когда она стояла рядом, глядя мне в глаза! Взгляд этот длился дольше положенного, полный тревожного ожидания и чего-то еще, направленного прямо мне в сердце. Затем она отвернулась, и я смотрел ей вслед – как она уходит со старым доктором. Собрался и я на выход и, несмотря на уговоры Фрэнка еще побыть и уехать на более позднем поезде, поспешно попрощался.

Снаружи я постоял недвижно в ясной сухой ночи, слыша, как замирает вдали звук «форда» Энниса, глядя на темный дом Консидайнов. В верхнем окне загорелся свет, затем опустилась занавеска. У меня вырвался вздох, но не восторженный, как у миссис Эннис, а просто печальный – вздох сожаления об утраченном счастье, которое теперь ушло навсегда. Кто же я такой? Мечтатель Ромео или брошенный любовник? Ни тот ни другой. Я был теперь судовым врачом, и путь мой лежал в Австралию. Высказав вслух то, что Фрэнку бы не понравилось, я поднял воротник пальто, выставил вперед подбородок и твердым шагом направился к железнодорожной станции.

Глава пятая

Чья-то рука трясла меня за плечо слишком уж энергично. И это, и рев взлетающего реактивного лайнера вернули меня в Цюрихский аэропорт. Вздрогнув, я резко повернулся – надо мной в баре аэропорта стояли Лотта и женщина с маленьким мальчиком.

– Заснул… опять? – Слишком уж двусмысленно сделав упор на последнем слове, засмеялась Лотта, поставила чемодан, который несла, и сказала тем, кто был рядом с ней: – Теперь все в порядке, я вас привела. Но не слишком доверяйте этому человеку, миссис Дэвиган. Он не так прост, как кажется.

Кэти пробормотала несколько слов благодарности. Я в полном недоумении, как идиот, уставился на нее. Я едва узнал ее. Я представлял себе ее всего лишь на восемь лет старше прежней, но передо мной была женщина уже в годах, с напряженным, почти потухшим взглядом. Выражение ее лица стало жестче, в еще полнокровных губах не осталось нежности, а в ее глазах, в этих прекрасных темных глазах, застыли вопрос и тревога, – казалось, Кэти теперь трудно улыбаться. На ней была фетровая шляпа неопределенной формы и коричневый костюм, на вид скромный и измятый, но прекрасно подчеркивающий то единственное, что справедливости ради следовало счесть неизменившимся. Да, ее гибкая легкая фигура и естественное изящество движений были столь же манящи, как когда-то, когда мое сердце преисполнялось желанием. Но теперь я не испытывал ничего, кроме какой-то странной, болезненной неловкости, – возможно, это была жалость.

– Боюсь, вас поболтало в полете, – сказал я, когда Лотта ушла. – Перекусите что-нибудь, прежде чем мы поедем?

– Вряд ли я смогу есть. Но… – она поколебалась, глядя в сторону, – я бы не отказалась чего-нибудь выпить.

– Кофе?

– Я бы предпочла бренди, если нет возражений.

– А как насчет мальчика? Сэндвич?

– Он что-то там поклевал в самолете. Он, наверное, слишком устал, чтобы есть.

Я купил ей коньяк, а мальчику сэндвич с ветчиной и кока-колу, за что он сказал спасибо. До этого он лишь молча и внимательно рассматривал меня. Он был чрезвычайно бледным, очень худеньким, на лице его было замкнутое, изучающее выражение – его взгляд показался бы мягким, даже нежным, если бы не был таким сосредоточенным. Лоб был лучшей частью его лица, которое сужалось к подбородку, чем напоминало отца, у которого, как я помнил, была укороченная нижняя челюсть. На нем были серые шорты, чулки и серый джемпер ручной вязки. Как же его зовут? Конечно… ужасное, но неизбежное… это ведь у нас мальчик Дэнни. Мне стало неприятно при одной мысли о Дэвигане, но я прикрыл ее притворной заботой.

– Если не хочешь, можешь не доедать сэндвич, Даниэль.

– Я оставлю кусочек на потом. – Он завернул остаток в вощеную бумагу, в которой и получил этот сэндвич.

В напряженном молчании Кэти было столько смятения, что мне пришлось продолжить разговор с ее сыном:

– Видимо, это был первый твой полет в самолете. Как ты его перенес – плохо не было?

– О нет, спасибо, я почти все время играл.

– Играл?

– Да. В шахматы.

Я улыбнулся, пытаясь разрядить напряжение:

– И с кем ты играл? С пилотом?

– Он играет сам с собой, – довольно резко вмешалась его мать, как будто мой шутливый тон оскорбил ее. – У него карманные шахматы. – Спустя мгновение, все еще такая же отстраненная и неестественная, она сказала: – Мы едем в Давос или нет?

– Никак нет. У нас все готово для вас в Мэйбелле.

– Мэйбелле?

Не прозвучала ли в ее голосе насмешка?

– Забавное название, не правда ли? Но я думаю, вам понравится.

– Это далеко?

– Боюсь, что не близко. Мы поедем, как только вы будете готовы.

Когда она поставила пустой фужер, мы вышли на стоянку. Как некогда, я нес ее чемодан. На сей раз он был легким. Я посадил мальчика на заднее сиденье.

– Он может лечь и даже поспать.

Чуть поколебавшись, она села рядом со мной.

Некоторое время я молча вел машину, поехав в объезд, подальше от центра Цюриха, вдоль берега озера, надеясь, что тишина и темнота успокоят ее. Ее скованность свела на нет то, как я в ностальгических воспоминаниях представлял себе нашу встречу, можно сказать, наше воссоединение. И от меня не ускользнуло, что она держалась отчужденно, подчеркнуто на своей стороне машины. Может, это реплика Лотты расстроила ее, как на самом деле – меня? Я сделал еще одну попытку начать разговор:

– Должен извиниться, Кэти, что не встретил вас у выхода.

– Да, – сказала она. – Если бы не твоя подруга, мы бы совсем потерялись.

Моя подруга. Так вот что ее задело. Я улыбнулся в темноте.

– Мое единственное оправдание… хочешь верь, хочешь нет… это что я думал о тебе. Да, застряв в баре, я размечтался о тех давних днях, о тебе с Фрэнком, потерял всякое представление о настоящем.

– В последнее время мне было о чем подумать, кроме как о прошлом.

– О, конечно, – сказал я примирительно. – Я не знал, что ты потеряла Дэна, пока не получил письмо Фрэнка. Прости. Он ушел неожиданно?

– Да, очень неожиданно.

– Жаль, – сказал я, пытаясь выразить сочувствие.

Очевидно, ей не хотелось говорить на эту тему, поэтому я обуздал свое любопытство и сказал:

– Тебя беспокоит здоровье твоего мальчика. Давно ли он чувствует… ну, скажем, недомогание?

– Около пяти недель. Сначала мы заметили туберкулез желёзок.

– Не волнуйся, Кэти. Мы в состоянии привести его в порядок. У детей его возраста такое случается. Просто инфекция бычьего туберкулеза. Не легочного типа. Мы не будем его расстраивать, класть в палату. Я договорился с Хозяйкой, чтобы вы заняли гостевой домик. Там очень уютно… обычно в нем останавливаются члены комитета.

– Хозяйка? Она хорошая?

– Вполне, если ты найдешь к ней правильный подход. Да, кстати, – продолжил я после некоторой заминки, – мне пришлось подмазаться к ней, чтобы ты была с Даниэлем, накрутить ей мозги. Понимаешь, обычно у нас не положено принимать родителей. Поэтому я придумал родственные отношения, сказал ей, что ты моя кузина. Но если хочешь, можешь отречься от меня.

Помолчав, она сказала:

– Все еще играешь с правдой, Кэрролл? У тебя всегда получалось.

После этого мне стало все равно. Черт возьми, я пошел на это ради нее, чтобы она поладила с Хозяйкой и получила право пожить в гостевом шале. Я ехал молча, на приличной скорости, теперь, после того как мы миновали Цюрихское озеро, все вверх и вверх, высвечивая фарами деревни Ландкварт и Енац, почти безлюдные в этот час. Нависающие горы делали еще глубже ночную тьму. Тумана не было, но начался мелкий дождь. Я включил радио, чтобы услышать последние новости и прогноз погоды. Несчастный случай на железнодорожном переезде. Двое убитых в Гризоне[170]. В Женеве вновь созвана конференция по разоружению. Очередные беспорядки в Йемене. «Серветт» победил «Люцерн» на Кубке Швейцарии со счетом 2:1. Погода исправится.

В быстрых случайных бликах, когда мы проезжали очередной освещенный дорожный знак, я видел, что Кэти сидит прямо, с закрытыми глазами. Даниэль на заднем сиденье заснул, его слышимое дыхание совпадало с ровным стуком стеклоочистителей. Я включил обогреватель. Из чистого приличия и добрых намерений я хотел устроить уютную поездку втроем в закутке маленького «опеля», но что-то пошло вкось, и дорога показалась вдвое длиннее.

Однако к одиннадцати часам мы наконец приехали, и, поднявшись по подъездной дороге, я с облегчением увидел огни в гостевом шале. У меня были легкие сомнения насчет Хозяйки, но она и вправду задержалась гораздо дольше положенного, чтобы встретить новоприбывших.

– Ах, вот и вы! Устали. Так поздно и такой путешествий. – Обняв Кэти, она помогла ей выйти из машины. – И маленький малшик? Спит. Это хорош. Но такой бледный. Вы можете взять его, Herr доктор? У нас все готоф.

В шале было светло, в маленькой гостиной горел яркий огонь в камине, обдавая теплым блеском начищенную мебель, золотя посреди стола горшок с белыми цикламенами, которые, несомненно, прибыли с утра из цветочного магазина. Рядом, на подносе, стояли термос и блюдце с сушками. От горящих бревен шел чистый теплый запах сосны. В смежных спальнях, большой и маленькой, свет был приглушен, обе кровати заправлены, и на каждой, легкий, как лебяжье перо, лежал уникальный гарант ночного комфорта, швейцарское Steppdecke — стеганое одеяло.

Какой же мне плюс, что сама Хозяйка взяла на себя труд организовать столь теплую и гостеприимную встречу. Кэти, усталая и изнуренная, почти забывшая о моем присутствии, ошеломленно поглядывала на нее, явно не ожидая встретить здесь столь сердечную заботу.

– Вам нравится, ja?[171] – радостным тоном сказала Хозяйка, изучая ее.

– Тут так прекрасно… так мило… и комфортно. Я… я не знаю, как благодарить вас.

– Гут! Теперь вы должны принять свой горячий напиток, а я положить малшик в кровать. А для вас, Herr доктор, в вашей комнате есть горячий молоко и соленый сушки. Итак, gute Nacht[172].

Из главной спальни она поспешно протопала в маленькую комнату, куда я отнес Даниэля. Поскольку Кэти, опустив глаза, стояла молча и неподвижно, я открыл термос, налил стакан молока и пододвинул к ней. Я не знал, какие именно слова следует найти и произнести, чтобы растопить, как мне казалось, лед между нами. Но она сама заговорила. По-видимому все еще думая о Хозяйке, она сказала, словно самой себе:

– Добросердечная женщина.

– Да, это так, Кэти, – искренне поддержал ее я, а затем, с ощущением, что тоже имею право на некоторую долю одобрения, добавил: – Мы с ней оба чувствовали, что ты заслуживаешь самых лучших условий.

– Потому что я твоя кузина?

– Ну, – пожал я плечами, – это лишь для пользы дела.

Она не ответила, так и не повернула голову в мою сторону и не посмотрела на меня. Вид ее поникшей фигуры, еще стройной, даже молодой, снова вызвал у меня приступ жалости. Она выглядела абсолютно опустошенной – и едва ли только из-за этого перелета-переезда, каким бы тяжелым он ни был, – нет, что-то иное, какой-то мучительный опыт сказался на ней, возможно беспокойство о больном ребенке или еще некая терзавшая ее причина, о которой я не знал.

– Не волнуйся, Кэти. Мы вылечим мальчика и тебе поможем. Завтра я осмотрю его и сделаю все, что в моих силах.

Я подошел к ней и осторожно взял ее за руку.

Она словно окаменела и тихим, но твердым голосом, глядя на меня в упор, сказала:

– Убери свою грязную руку. Ты… ты лживый бабник.

Я был потрясен. В конце концов, я сделал все как надо; пригласил ее сюда, встретил, несколько часов вез во тьме-тьмущей этими проклятыми опасными горными дорогами, чтобы в результате меня сочли каким-то секс-маньяком. Но она была еще более расстроена, чем я, и сразу все прояснилось. Дело было не только в том, что она увидела Лотту: конечно же, большая шведка выдала меня со всеми потрохами – мне следовало бы догадаться, что она не станет держать рот на замке, – и Кэти, с нетерпением ожидавшая новой встречи со мной, была оскорблена до глубины души. Ну, это пройдет. Я скоро все исправлю. Главное – не обижаться, оставаться спокойным и сочувствующим, время затянет рану.

– Я вижу, ты устала, Кэти, – сказал я мягко и чуть уязвленно. – Так что желаю тебе спокойной ночи. И хорошего сна.

Я вышел на цыпочках, точно так же как ходил Фрэнк, и тихонько закрыл дверь.

Глава шестая

На следующее утро, после всех моих вчерашних нагрузок, я проснулся поздно. Позавтракав в гостиной круассанами и кофе, всегда горячим, поскольку он был в термосе, я легкой походкой направился в офис. Хозяйка уже сидела за своим рабочим столом и, когда я сказал ей Guten Morgen[173], выразительно посмотрела на часы. Однако она была в хорошем настроении.

– Ах, Herr доктор! – засияла она улыбкой во все лицо. – Мне очень нравится ваш кузина Катерина. Ja, она уже просил меня звать ее так. И она так рано встал, уже одетый, и, зная, что я одна тут, очень помогать мне в моя рапота.

– Я так рад, Хозяйка, – сказал я, слегка огорошенный и озадаченный услышанным.

– Я тоже. Это очень добрый женщина, самый хорош.

Превосходная степень застала меня врасплох, но я продолжал улыбаться.

– Где она сейчас?

– На Kuche[174], так что не беспокойтесь. – Она подняла мизинец, затем кивнула с одобрительным смешком. – Она готовит для Mittagessen[175] рупленый мясо по-шотландец…

Чертова старая перечница… меня убивало, как она чудовищно коверкает язык, что бы за этим ни стояло. Но и у меня самого в голове еще не вполне прояснилось – обычно я так себя чувствовал после прогулки в город или, скажем, после сессии с Лоттой, а тут еще вся эта тягомотина с ночной поездкой на автомобиле, – так что я мог только сверкнуть ответной улыбкой.

– Не буду ей мешать. Мне ужасно приятно, что вы уже подружились. Тогда для начала загляну к мальчику, а потом сделаю осмотр в палате.

Я медленно направился к гостевому шале, задаваясь вопросом, что за игру затеяла эта Катерина. Хочет втереться Хюльде в доверие? Вполне возможно – чтобы остаться здесь подольше. Или после долгих лет с Дэвиганом она просто стала абсолютно забитой и прирученной маленькой домохозяйкой? «Рупленый мясо»! Тут даже лошадь загогочет.

Я открыл дверь шале, полагая, что ребенок еще в постели, но он, как и его «гут мама», уже одетый в шорты и джемпер, склонялся над до смешного маленькой шахматной доской, лежащей на столе в гостиной.

– Доброе утро. – Я вложил в эти слова обычную, как и для всех прочих детей, дозу приветливости. – Ты принимаешь посетителей, Даниэль?

Он поднял глаза и улыбнулся:

– Заходите в логово льва[176].

Для его возраста это было довольно изящное приветствие, но, возможно, кто-то когда-то его научил.

– Что делаешь?

– О, просто обдумываю одну позицию.

– Тебе нравятся шахматы? – полюбопытствовал я.

– Да.

– Ты всегда играешь сам с собой?

– О нет. Только когда я задумываюсь над какой-нибудь проблемой. Дома я играю с Каноном.

– Дингволлом? – (Он кивнул.) – Он еще не растерял свои старые кости?

– Совершенно нет, хотя он сейчас с сестрами в монастыре и мало двигается после болезни. Ему нравится играть… обычно после благословения. Он меня и научил.

– Полагаю, что он разбивает тебя в пух и прах.

Он искоса посмотрел на меня:

– Когда грек встречает грека[177].

Такой ответ заставил меня замолчать. Фрэнк в своем письме не ошибался. В этом заморыше действительно было что-то довольно необычное, но мне показалось, что он сам это осознает, поэтому мне захотелось поставить его на место.

– Как-нибудь сыграем с тобой. В игровой комнате есть приличная шахматная доска.

– О, хорошо. Вы часто играете?

– Ну, скажем, время от времени, – не сразу ответил я. – Между прочим, в деревне есть кафе, где ты всегда найдешь первоклассных соперников.

– Как здорово! Я готов. А сейчас можем сыграть?

– Позже, молодой человек. Сначала надо тебя хорошенько осмотреть.

Он сразу встал, и я повел его вокруг главного корпуса в небольшую лабораторию, которая примыкала к палате. Даниэль нервничал и старался не показать этого, но продолжал украдкой бросать взгляды на застекленный шкаф с медицинскими приборами и на ряды реактивов на полочке. Я почувствовал, что Хозяйка правильно сделала, позволив ему быть с матерью в шале, а не в палате. Когда он разделся по пояс, от него мало что осталось. Этот заморыш, по сути, был совсем не похож на своего покойного родителя. Впрочем, большинство детей, прибывавших к нам, были такими же общипанными маленькими городскими воробьями, так что почти автоматически или, может, потому, что я не хотел упреков от этой Катерины, я с особой тщательностью стал осматривать его: легкие, сердце, суставы, на что у меня ушло добрых полчаса. Действительно, когда я убрал свой стетоскоп, он сказал:

– Вы дольше меня смотрели, чем доктор Мур.

– Он твой врач?

– Да. Он помощник доктора Энниса. Во всяком случае, пока. Он уезжает в Канаду.

Еще один, подумал я, готов убежать от этой проклятой отечественной медицины.

– А как доктор Эннис?

– Думаю… неплохо. – Он отвернулся. – По крайней мере, иногда.

– Понятно.

Он все еще лежал, и я наклонился и снова осмотрел слегка опухший шейный лимфатический узел. Помимо этого довольно распространенного проявления туберкулеза у детей, я ничего не нашел, то есть ничего даже мало-мальски серьезного. Но мне хотелось еще раз убедиться в этом. Рядом с лабораторией у нас был хорошо оборудованный рентгеновский кабинет. Благодаря большим средствам доверительного фонда Мэйбелле необходимая нам диагностическая аппаратура полностью соответствовала требованиям времени. Конечно, как правило, большинство детей до смерти боялись рентгена, поэтому я подготовил мальчика со всей возможной осторожностью. – Ты не против, чтобы мы сфотографировали твою грудную клетку?

– Рентген? – быстро спросил он.

– Ничего страшного.

– О, мне не страшно, доктор Лоуренс. – Он быстро добавил: – Можно вас так называть?

Притворяется храбрым, подумал я, прикрывает этой фразой свой страх. Я не ответил.

Мы вошли, и, опустив тяжелые занавески, я тщательно обследовал его. Он заморгал и побледнел, когда я включил аппарат, но вел себя смирно, и когда все закончилось, сказал:

– Это был очень интересный опыт.

Я строго посмотрел на него: меня совсем не устраивал подобный вариант общения с этим с маленьким скороспелым лордом Фаунтлероем[178].

– Думаю, тебе будет интересно узнать, что у тебя нет никакой патологии в легких. Они абсолютно чистые.

– Я не удивлен, – спокойно сказал он. – Я понимаю, что моя болезнь – королевская хворь. Ну, вы знаете, – добавил он, – скрофулез[179].

– От кого ты услышал этот средневековый вздор? – резко спросил я.

– От моего друга Канона. Мы обсуждали эту болезнь во время шахматной партии. Я тоже считаю, что это вздор. Мы сомневались в эффективности королевского прикосновения…[180] для исцеления больного.

Ну что ты будешь с ним делать – разве что еще раз строго посмотреть на него. Он начинал раздражать меня.

– Твое лечение будет заключаться в том, чтобы ты выполнял все мои предписания. И ради бога, перестань говорить, как детская энциклопедия, которую ты якобы уже проглотил, или я начну думать, что ты просто маленькая поганка.

Он изменился в лице. Я задел его самолюбие, но он попытался улыбнуться:

– Лучше называйте меня головастиком… это звучит приятней. И я не глотал детскую энциклопедию, я лишь раз прочел ее. Извините, доктор Лоуренс, я не могу не умничать, я сам немножко страдаю от этого, но все же я надеюсь, что вы сможете поладить со мной. Понимаете, хотя сначала вы мне не понравились, теперь вы мне, пожалуй, начали нравиться.

Господи, что он такое плетет? Но мне следовало узнать.

– Почему я сначала тебе не понравился?

– Когда я увидел, что грубая шведская стюардесса – ваша подруга.

Похоже, для начала этого было достаточно.

– Одевайся, – сказал я и начал писать историю болезни.

Он был болезненного типа, с пониженной массой тела, но этим можно было заняться, и лимфатический узел был безболезненным и без спаек. Нет смысла держать его в постели. Я бы сделал ему пробу Пирке[181] и последил за температурой тела.

– Так, еще минутку. Заверни рукав. Я сделаю тебе на руке маленькую царапину.

– Это лечение? – спросил он с тревогой.

– Нет, это тест. Твое лечение – это много свежего воздуха, бидоны выпитого молока, горы еды и обязательный тихий час после ланча.

Когда я закончил с ним, был уже почти полдень, и я успел сделать перед обедом обычный обход. У швейцарцев Mittagessen начинается рано, и, поскольку это была главная трапеза дня, мы с Хозяйкой всегда обедали вместе. Сегодня накрытый на четверых стол, украшенный большим горшком с африканскими фиалками, на которых специализировались швейцарские флористы, выглядел необычайно празднично. Кэти, одетая в простую блузку и юбку, уже была там, и, сделав ей комплимент, я не преминул похвалить старую драконшу.

– Ja, это хорош – иметь гостей. – Она улыбнулась гостье, которая с тихим смирением сидела справа от нее. – Когда мы без ребенок, мы так одинок.

Хм! До этого она не была против оставаться только со мной.

Когда мы приступили к густому восхитительному сырно-овощному супу, я сказал:

– Можешь расслабиться, Кэти, с твоим мальчиком все не так уж плохо. Мы поставим его на ноги.

– Ах, это хорош, Herr доктор. Но ваша кузин также нуждается в ваша помощь. Сегодня утром она рассказывать мне о много страданий от потери свой муж и от другой причин. Ей тоже надо остаться с Дэниэл, пока она не станет лучше, да?

– О, конечно, – согласился я, подавившись содержимым ложки. – Я только за.

Кэти подняла глаза на Хозяйку, затем опустила их:

– Если только вы позволите помогать вам.

– Jawohl, meine[182] Катерина. – Она потянулась, чтобы погладить маленькую руку гостьи. – Aber nur ein wenig[183].

Так-так, подумал я, сегодня утром на кухне Катерина действительно спроворила нечто особенное, каковое умозаключение полностью подтвердилось, когда возникло следующее блюдо, внесенное служанкой Розой так, словно это была голова жареного кабана[184]. После некоторой довольно профессиональной дегустации, перемолов добрую порцию пробы зубными протезами обеих челюстей и причмокнув губами, Хозяйка откинулась на спинку стула и захлопала в ладоши:

– Wunderbar[185], Катерина! Это хорош, твой рупленый мясо.

– Я приготовлю его в любое время по вашему желанию, – скромно сказала Кэти. – Недорого и очень полезно.

– Это похоже… – наткнув на вилку, Хозяйка забросила себе в топку еще один приличный шмат, – на гуляш, рагу.

– Мой Дэн очень любил это.

– Ах, бедный муш!

– Тебе нравится, кузен Лоуренс? – Впервые с момента своего приезда она посмотрела прямо мне в глаза, правда безразлично, ну разве что чуть насмешливо.

– Лучшее рупленое мясо шотландца, которое я когда-либо пробовал.

Ободренный этим ее взглядом, я после короткого молчания, отнюдь не нажимая на то, что мы как-никак кузены, сказал:

– Может, ты не против покататься сегодня на машине? Сгоняем в деревню.

– Нет, спасибо, – тут же отказалась она. – Хозяйка считает, что мне лучше отдохнуть сегодня.

– Ja, это лутше отдыхать, – согласилась Хозяйка. – После путешественник.

– Но почему бы тебе не взять Даниэля? Тебе ведь понравилось бы, Дэнни?

– О, невероятно.

– Даниэлю тоже надо полежать, – твердо сказал я. – Я хочу положить его на балконе, завернув в одеяла, как египетскую мумию.

– А потом, когда он встанет? – заупрямилась Хозяйка.

Я уже собирался сказать «нет», когда осознал, что лучше плыть по течению.

– Хорошо, посмотрим, – проворчал я.

Глава седьмая

Если сей факт еще не очевиден, хочу твердо заявить, что не испытываю никакой привязанности к детям. Должен признаться, что во время наших «оздоровительных прогулок», когда маленькие засранцы, выстроившись попарно и сиротливо шествуя под дождем в тонких прозрачных полиэтиленовых накидках, хлопающих по голым тощим коленкам, одолевают холмы – заглядывают в коровники, срывают попадающийся по пути дикий щавель, крича «эдельвейс», останавливаются, чтобы пописать или высморкаться или чтобы показать мне волдыри на пятках, а затем вдруг что-то начинают петь истошными голосами, – я испытываю нечто вроде угрызений совести. Ведь по долгу службы я должен проявлять к ним интерес и сочувствие, даже сердечность, столь чуждую моей натуре, что от нее меня чуть ли не тошнит. Поэтому не корите меня за то, что мне совершенно не хотелось выполнять данное ребенку обещание, когда в три часа дня, написав ежемесячный отчет для комитета, я поднялся на балкон, где лежал потомок Дэвигана, дабы покатать его. Глаза его были открыты.

– Вы пришли, чтобы разбинтовать мумию? – улыбнулся он.

– Ты что, не спал?

Он покачал головой:

– После ваших слов во время обеда я представил себя одним из фараонов и что вы должны выкопать меня из гробницы.

– Ну и как там было?

– Очень холодно, – рассмеялся он и протянул мне руку.

Она была почти как ледышка. Начал дуть биза[186], а я недостаточно укутал мальчика.

– Почему ты не попросил еще одеял?

– Я не говорю по-египетски.

Это меня просто убивало.

– Ничего, – сказал я. – Купим тебе какой-нибудь горячий напиток – нам сейчас предстоит прогулка в деревню.

Обремененный этой повинностью, я, пока мы спускались, почувствовал, что могу законным образом воспользоваться ситуацией.

– Даниэль, – сказал я панибратски, – я так давно не был в Ливенфорде. Как там жилой массив Дэвигана – все растет и развивается?

– О да. Более чем. – Он искоса снизу вверх глянул на меня. – Но без Дэвиганов.

– Как это? – мгновенно отреагировал я.

– Разве вы не знали? Это старая история. Дедушка Дэвиган потерпел неудачу и обанкротился.

– Не могу поверить.

– Но к сожалению, это так. Банк потребовал вернуть большую сумму денег, которую дедушка задолжал. Еще до того, как дома были достроены. Ужасная история. Все было потеряно.

– Боже мой, Даниэль! – воскликнул я, скрывая свое удовлетворение. – Но наверняка твой отец… до того как он заболел… Я имею в виду, разве он не имел отношения к этой недвижимости?

– Его там наняли новые владельцы. Но только как рабочего-каменщика.

Мне не нужно было притворяться удивленным. Я был потрясен. Даже при своей туповатости старый Дэвиган был хватким и знал свое дело. Очевидно, он заплыл дальше, чем следовало, и был проглочен рыбиной покрупнее.

– Да, дело дрянь, Даниэль.

– Вы имеете в виду, рвань, – философски заметил он. – Это то, что мне кричали мальчишки в школе. Но по крайней мере, дома теперь перестанут жевать эту тему, раз отца больше нет. А то только об этом и говорили.

– А что за внезапная болезнь случилась у твоего отца, Даниэль? – осторожно спросил я.

Казалось, он съежился от этого вопроса, но снова посмотрел на меня, на этот раз в упор:

– Это была не болезнь. Он погиб… Несчастный случай. Но пожалуйста, доктор Лоуренс, давайте больше не будем говорить об этом… мне и так тяжело.

От внезапного чувства стыда и вины я не знал куда деть глаза. Все же какая это глупая, низкая, грязная информация, выуженная мною нечестным путем. Хотя меня снедало любопытство, я поспешно сказал:

– Мы больше не будем говорить об этом, Даниэль, – и добавил, думая совсем иначе: – Никогда не будем.

Мы уже почти дошли до деревенской площади, и, повеселев, он начал глядеть по сторонам, когда мы направились вдоль берега реки под фуникулером, перешли по мосту на другую сторону и оказались в нижней части деревни, которая в основном выглядела как Швейцария семнадцатого века и была весьма привлекательна. Я видел, что Даниэлю здесь нравится.

Возле «Эдельманна» я взял его за руку. Она была тонкая, как куриная косточка.

– Нам сюда.

Когда мы вошли, он спросил:

– Это шахматное кафе?

– Нет, здесь самые вкусные пирожные.

«Эдельманн» действительно был известен во всей Швейцарии.

При виде превосходных кондитерских изделий в длинной стеклянной витрине рядом с прилавком лицо Даниэля прояснилось.

– Мы берем по блюдцу, что там возле окна, – сказал я, – затем подходим к прилавку и выбираем на свой вкус.

Он рассмеялся:

– Мы как пара Безумных Шляпников.

– Мы… кто?

– Это в «Алисе», не помните? Он всегда носил с собой пустое блюдце, на случай если кто-нибудь угостит его пирожным.

Мы сели. Даниэль ел свой эклер так медленно, будто обретал новый опыт, смакуя каждый маленький кусочек и запивая его горячим какао, которое я заказал для нас обоих. Закончив, он задумчиво заметил:

– Это лучшее, что я когда-либо пробовал в жизни. Совершенная амброзия.

– Это лучшее, что я сам когда-либо пробовал, а я живу намного дольше тебя. Еще одну амброзию?

– Представляю, как это дорого.

– Сегодня мы можем себе это позволить.

– Нет, думаю, не надо. Разве что у вас будет настроение как-нибудь еще раз пригласить меня сюда.

У кого в атмосфере хамоватой бесцеремонности Дэвигана этот ребенок перенял столь вежливые манеры? Может, у Кэти, тогда это ей в плюс. Однако, скорее, все это от старика в кресле-коляске.

На улице я, как всегда, взял в станционном книжном киоске «Дейли телеграф» – газету оставляла мне работавшая там девушка по имени Джина. Она была итальянкой, черноглазая и белозубая, с ослепительной улыбкой, – правда, у нее были коротковатые ноги, но зато длинные темные волосы. Простушка, полная жизни. Хотя она носила обручальное кольцо, никаких признаков мужа рядом не наблюдалось, что подогревало мой интерес. Мы с ней уже немного продвинулись в определенном направлении, и, пока малец стоял, мы обменялись несколькими остротами.

Для возвращения я выбрал главную дорогу, чтобы сократить путь мальчику. Внезапно он остановился:

– Какая поразительная церквушка, доктор Лоуренс. Это наша?

Я кивнул.

Это была одна из тех маленьких ультрасовременных римско-католических церквей, которые начали возводить в Швейцарии с учетом новых веяний в архитектуре. Вся асимметричная, из дерева, стекла и бетона, что-то от конструктивизма Фрэнка Ллойда Райта, что-то явно от Диснейленда, она торчала в старой деревне как нечто непотребное. Снаружи, на чем-то вроде виселицы, – набор колоколов, смещенных вбок. Внутри сплошной голый камень, достаточно холодный зимой, чтобы отморозить себе что-нибудь.

Понятно, что я не терпел это место. По сути, я его ненавидел. Поскольку мне приходилось по воскресеньям отводить туда детей-католиков, и не один раз, эта церквушка по многим причинам бесила меня. Обычно когда я запихивал их туда, то выходил покурить или трусил к станционному киоску, чтобы скоротать время с Джиной, которая всегда торговала по воскресеньям, продавая безалкогольные напитки и сигареты крестьянам, наводнявшим Шлевальд в свой единственный выходной.

– Церковь притягивает. Мне это нравится, – подытожил Даниэль свой осмотр. – Давайте зайдем внутрь.

Это было уж слишком.

– На сегодня с тебя хватит, – оборвал я его. – Нам лучше вернуться.

Когда мы стали подниматься на холм, у него сбилось дыхание, и время от времени мы останавливались, чтобы он, по его словам, «перевел дух».

– Я получил удовольствие, спасибо, доктор Лоуренс, – сказал он.

– Отлично, – ответил я. Мне не хотелось никаких соплей. – Дома я смеряю тебе температуру.

Я видел, что мне придется не спускать с него глаз. И по крайней мере в ближайшем будущем подобные экскурсии отменяются. Мозги и чувство юмора у него были на месте, но остальное едва ли.

Глава восьмая

Пусть даже с первого же совместного ланча у меня в подсознании поселилось смутное предчувствие надвигающейся катастрофы, но я никогда бы не поверил, что она настигнет меня так скоро. Глубокомысленное наблюдение Конфуция, что гости, как рыба, начинают вонять на четвертый день, стало подтверждаться в лечебнице Мэйбелле, пусть и в обратном смысле. К концу недели я, видимо, уже слегка протух, а Катерина, как ее окрестила Хозяйка, надо полагать, благоухала, словно роза.

Размышляя над этим вопросом за завтраком в своей комнате, пытаясь добраться до корней, я собирал доказательства, пусть, возможно, незначительные, косвенные, но тем не менее тревожные. Мой кофе, к примеру, сегодня не был таким горячим, как прежде, и на подносе лежали не обычные три свежеиспеченных, нежных круассана, а всего один, черствый, плюс два недостойных упоминания шарика – твердые, как хоккейные шайбы, и потому несъедобные, они представляли собой самую низменную и примитивную разновидность швейцарских булочек. Возможно, помощница пекаря, краснощекая фройляйн, поставляющая нам круассаны до начала своих занятий в школе, на сей раз по каким-то причинам не явилась, как положено. В чем я сомневался: она была точной, как швейцарский хронометр – отнюдь не часами-кукушкой, этим расхожим туристским сувениром, но надежным «Патек Филиппе». Нет, по мере того как в голову мне приходили прочие схожие признаки ущемления моих интересов, я уже не мог избавиться от подозрения, что Хюльда охладела ко мне. Совершенно очевидно было резкое ослабление ее безбрежной и безудержной приязни. Ее глаза при взгляде на меня загорались критическим огнем, а вместо прежнего лучезарно-согласного «ах так» стал раздаваться короткий смешок, что только подтверждало мои более чем надуманные наблюдения. На ланче в полдень между ней и ее новой протеже возник оптический сговор, обозначенный обменом взглядами над моей головой, которые, как я подозревал, были уничижительны для меня, – что сопровождалось двусмысленными репликами. Несколько раз с неприятной многозначительностью затрагивалась тема моих ливенфордских предков, причем в контексте, едва ли согласующемся с тем, что я сам заявлял прежде на эту тему. Как прикажете иначе расценивать этот пикантный треп тет-а-тет, имевший место в комнате Хозяйки и достаточно громкий, чтобы я услышал его за стенкой:

– Так ты, дорогая Катерина, и родится в этом городе-шотландце, без шуток? Как это славно!

– Ничего славного тут нет.

– Но как – я раньше считать, что это прекрасный, историчный, eine noble Stadt[187].

– Кто мог сказать вам такое? Это маленький гадкий рабочий городишко, с судоверфью. Весь день только и слышишь стук молотков по заклепкам.

– Но там ведь… вы меня растеряли… там ведь на река есть прекрасный замок?

– Одни руины на грязном ручье.

– Но кто-то еще жить там?

– Только крысы.

– Ах так! И там не жить люди Hochgeboren?

– Нет. Хотя некоторые себя таковыми считают.

Хюльда, голос которой от изумления поднялся в крещендо на несколько октав, теперь зашлась в приступе смеха. Затем, вытирая глаза, она сказала:

– Если какой-то глупый шотландец здесь, в Швейцарии, думать, что он ein Konig[188], его нужно положить прямо в Krankenhaus[189].

Столь же тревожной была реплика Хозяйки на следующее утро, когда Лотта, несмотря на мой строгий запрет, позвонила мне, чтобы сказать, что у нее неожиданно появился свободный день. Я не мог отругать большую тупую шведку, так как в другой раз с радостью присоединился бы к ней в Цюрихе. Но телефонную трубку сняла Хюльда, а затем тоном, истинный смысл которого был совершенно однозначен, спросила:

– Это ваш профессор из Цюрихской кантональной больницы, Herr доктор?

Так, ну и что с того! Я все еще был боссом. И все же, когда я думал о зачинщице всех этих замысловатых уловок, этих постоянных уколов и намеков, мне хотелось свернуть ей шею или, еще лучше, жестко, по большому счету разобраться с ней в постели. Какой бес в нее вселился? Помимо признания того, что между нами всегда существовала некая напряженность, особенно в наши ранние дни, когда Кэти пыталась утереть мне нос, в голову мне ничего не приходило. Оттого что я видел ее каждый день, в одном и том же доме, делалось только хуже. Придя в себя после перелета, надышавшись горным воздухом, она помолодела на несколько лет, рассталась со своим забитым видом и, выражаясь словами какой-нибудь туманной баллады, снова расцвела.

В дверь постучали.

– Войдите! – громко сказал я.

У наличника возник Даниэль с вопросом в глазах. Он улыбнулся:

– Вы заняты, доктор Лоуренс?

– Я пытаюсь выжать максимум калорий из этого на редкость дрянного завтрака.

– На вид он не так уж плох.

Даниэль подошел и сел рядом. Он все еще был в халате и пижаме Мэйбелле, в руке – эти инфернальные карманные шахматы.

– Просто мама и Хозяйка поехали на машине за покупками. Я подумал, раз мы одни… может, попробуем сыграть партию?

Итак, девушки опять вместе. Я посмотрел на него:

– По-моему, я велел оставаться в постели, пока не приду осмотреть тебя.

– Ну… мне пришлось встать.

– Зачем? Писнуть?

– Нет, блевнуть, – сказал он, применив мой словарь.

– Ты заболел?

– Просто чуть стошнило. Похоже, это стало входить в привычку.

– С каких пор?

– Только последние несколько дней. Думаю, что это рыбий жир. Во рту всегда его привкус.

Я посмотрел на него и кивнул:

– Возможно. Это довольно противная штука. Избавим тебя от нее и добавим молока. А теперь иди к себе.

– Не поиграем? Мне, вообще-то, надоело играть против себя.

Я закончил свой тепленький кофе и отодвинул поднос, намеренно оставив «шарики» нетронутыми.

– Тогда вперед. Сыграем партию. Затем сходим в лабораторию и сделаем тебе укол.

– Хорошо, – сказал он. – Договорились.

И он развернул доску.

Хотя я и не Капабланка, мне приходилось играть в шахматы с детьми в часы досуга, когда на улице шел дождь, и я хотел быстро разгромить его, отчасти чтобы проучить, но также чтобы избавиться от малопривлекательной перспективы дальнейших игр.

Мы начали спокойно. Я играл белыми. Но что тут долго рассусоливать. От позорного факта не отвертеться. Этот нереальный маленький выскочка поставил мне мат за шесть ходов.

– Это что-то исключительное, – улыбнулся он. – Никогда не знал, что в дебюте «джоко пьяно»[190] так легко победить. Я был абсолютно уверен, что вы примените защиту Петрова.

– Неужели? – с кислой миной сказал я. – Ну, куда мне до Петрова. Попробуй сыграть со мной без своей королевы.

– Согласен. В таком случае вы, вероятно, примените дебют Руи Лопеса.

– Ни за что на свете. Я антипортугалец.

– О, Лопес был испанцем, в шестнадцатом веке, доктор Лоуренс. Он изобрел свой вариант атаки – где в защите надо действовать осторожно и надежно. И я уверен, что вы вспомните ответный ход пешки на K4[191].

– Это дерзкое замечание будет стоить тебе еще трех фигур, – сказал я, убрав двух его слонов и ладью. – Теперь я задам тебе и Петрову настоящую трепку.

Но и в этом варианте все оказалось бесполезным. Я играл осторожно, но безнадежно. Когда он укоризненно посмотрел на меня, из сочувствия не сказав «шах и мат», я сложил фигурки обратно в коробку и встал:

– Я привык играть с профи, а когда я против новичка, это выводит меня из равновесия.

Он услужливо рассмеялся.

– Вам просто надо немножко попрактиковаться, доктор Лоуренс, – сказал он извиняющимся тоном, следуя за мной в амбулаторию.

– Не втирай мне очки.

Я сделал ему инъекцию большой дозы препарата железа, согласно назначенному мной курсу, а затем сказал, чтобы он пошел и оделся. В офисе мне надо было закончить с какими-то бумагами, но я не мог ими заняться. Мои мысли были омрачены кампанией, которая почти наверняка затевалась против меня. Пока это не зашло слишком далеко, от меня, что было совершенно очевидно, требовались ответные действия.

Дамы, если можно их так назвать, вернулись в отличном настроении и в состоянии тайной солидарности, что сохранялась между ними во время полуденной трапезы. Раз или два я поймал на себе взгляд Хозяйки, в ее глазах-пуговках любопытство было перемешано со злобновато-шутливым ехидством, что у швейцарцев признается за юмор. Но поскольку я мудро решил ничего не говорить, ее ожидания, что я буду жаловаться на завтрак, к ее досаде, не оправдались. Это, по крайней мере, принесло мне некоторое удовлетворение, и далее я всем своим видом демонстрировал спокойное достоинство, отстраненность и даже, позвольте добавить, решимость. Я действительно вознамерился разобраться с дистанцировавшейся Катериной.

Теперь она взяла в привычку отправляться на прогулку после Mittagessen – подниматься по холму вдоль маленького ручья, который струился между берегов, поросших таволгой и бальзамином, по живописному заброшенному пастбищу. Сегодня она меня не разочаровала. После того как она ушла, я устроил Даниэля на террасе и последовал за ней, постаравшись оставаться незамеченным, пока она не села на травянистом холме, венчающем склоны, над которыми глиссадой каменной осыпи возвышалась гора, а на нее в свой разреженный мир мрачно взбирались мощные сосны.

– Ты открыла мое любимое место, – дружески сказал я.

Она взглянула на меня, ничуть не удивившись и не обрадовавшись.

– Полагаю, ты заметила вереск… – заставил я себя продолжать, – не обычный швейцарский, а настоящий шотландский болотный вереск. И много колокольчиков среди папоротника.

– Для тебя тут ну прямо как в родном доме, – сказала она. – Следует ли мне в связи с этим вспомнить наши счастливые дни вдвоем?

– Ну, эти места могли бы пробудить твои ботанические наклонности.

– Я утратила все свои наклонности.

Ее ответ не очень-то обнадеживал, но я гнул свою жизнерадостную линию:

– Можно мне присесть рядом?

– Почему нет? Что-то такое я и предвидела.

Я присоседился на коротком вересковом дерне. Посматривая на нее исподтишка, я вдруг воодушевился тем, как она изменилась благодаря альпийскому воздуху и кухне Мэйбелле. В простой швейцарской блузке и типичном немецком платье с узким лифом и широкой юбкой, которое, как я подозревал, купила ей этим утром Хозяйка, она выглядела моложе, чем прежде, и, что заставило меня вздрогнуть, вполне достойной постели. Но хватит! Отдав молчаливую дань воспоминаниям, я заговорил тоном примирения и упрека:

– Это правда, я надеялся найти возможность поговорить с тобой. У меня какое-то странное и противоестественное чувство, что, несмотря на все, что я сделал и намерен делать для тебя и мальчика, ты… хм… настроилась категорически против меня.

– Так и есть. Так и было.

Этот краткий, без эмоций ответ потряс меня.

– О боже, почему?

Она медленно повернулась и внимательно посмотрела на меня:

– Не считая того, Кэрролл, что ты по натуре человек невероятно мерзкий и до отвращения подлый, ты всегда был для меня злым гением. Да, с того дня, как я впервые увидела тебя на той железнодорожной платформе. То есть, банально выражаясь, ты погубил мою жизнь. – Словно проглотив язык, я лишь изумленно таращился на нее. Она продолжала: – Никогда не думала, что у меня будет шанс поквитаться с тобой. Теперь он есть.

Не сошла ли она с ума? Я изо всех сил пытался найти нужные слова:

– Но, Кэти… как ты можешь… Это непостижимо… Чтобы я хотел навредить тебе? Я всегда тебя любил, и у меня есть все основания полагать, что и ты…

– Да, с первого взгляда, на станции Ливенфорд, я имела несчастье влюбиться в тебя по уши. И я не могла избавиться от этого. Это ты оторвал меня от Фрэнка. Возможно, я бы осталась с ним, если бы попыталась. Но я не пыталась. Только ты был в моих мыслях. Я хотела тебя. Я была уверена, что ты вернешься, когда окончишь университет. Да. Ты вернулся. Но потом…

– Ты была помолвлена с Дэвиганом.

– Никогда. Это была лишь минута слабости. Я бы никогда не вышла за него замуж… – она сделала паузу ради вящего эффекта, – если бы ты не удрал, как крыса, в шесть утра, пока я не проснулась.

Вот оно, чего я и опасался. Она попала в самую точку. Я долго и мучительно молчал. Я заставил себя собраться, прочистил горло. Мне хотелось говорить от всего сердца, и в данных обстоятельствах мой задрожавший голос звучал почти естественно.

– Кэти, – сказал я, пытаясь быть как можно убедительнее, – надеюсь, мы не собираемся развенчивать то, что, по крайней мере для меня, было самым волшебным в жизни, самым незабываемым переживанием. Когда мы попрощались после того ужасного праздника рукоположения Фрэнка, ты, должно быть, чувствовала, как ты нужна мне, видела, как, думая о твоей связи с Дэвиганом, я боролся с самим собой. Я пошел на станцию, но, как тебе известно, был просто обязан вернуться. Помнишь, с каким теплом ты меня встретила? Не думаю, что теперь тебе неприятно это слышать. Ту ночь мы никогда не забудем, никогда. Но наступило утро, и в каком я был положении? С одной стороны, твоя помолвка с Дэвиганом, с другой – мой договор на должность судового хирурга. Я подписал все документы, я должен был отчитываться перед «Тасманом», или меня объявили бы дезертиром. Мне просто нужно было уехать. Наименее болезненным было просто исчезнуть, не беспокоя тебя. Я думал о тебе постоянно во время всего моего вынужденного отсутствия. Но когда я вернулся… ты уже была женой Дэвигана.

Горечь, с которой она смотрела на меня, сменилась на ее лице выражением недоверия. Она хохотнула:

– Боже мой, Кэрролл, не верю своим ушам! И ты хочешь всучить мне эту свою версию? Ты еще больший враль, чем раньше. Клянусь, что ты и себя с успехом обманешь. Да, я вышла замуж за Дэвигана.

– Тогда зачем обвинять меня? Из него вышел отличный католический муж.

– Это ты сказал, Кэрролл. Он был лучшим католическим мужем, которого папа римский только мог придумать.

– В каком смысле?

Она вынула сигарету из пачки, что лежала у нее в кармане блузки, и закурила.

– Раз уж на то пошло, давай начистоту. Рано или поздно ты все равно это услышишь… – Она затянулась сигаретой, глаза ее смотрели в прошлое. – Ты ведь знаешь, какая я, что собой представляю. По крайней мере, тебе следовало бы знать.

– Да, действительно, я никогда не забуду, насколько потрясающе…

– Брось, Кэрролл. С тобой я попробовала вкус меда. И это было в первый и последний раз. Даниэль Дэвиган! Вот уж фрукт! Поскольку из-за шестнадцати деторождений в своем семействе он сам попал в городской фольклор, то был одержим лишь одной монструозной идеей: чтобы я не забеременела. Причем он не позволял применять средства, которые могли бы помочь мне или отвечали бы моим потребностям, – полагалось вести себя лишь в рамках правил, разрешенных Церковью.

– Но ведь появился малыш Дэн.

– Оттого, что это случилось слишком рано, стало еще хуже. Ничего не происходило в естественные моменты, когда этого хотелось. Только в безопасные дни, когда я ничего не чувствовала. «Только по календарю! Ты подсчитала, в какие дни можно? Они в самом деле безопасные?» Затем надо было немедленно избавиться от того, что во мне, тут же раздавалось: «Вставай и помочись, поднатужься, это не спринцевание, это позволительно, и это поможет». Господи, все фундаментальные основы приличия и достоинства, все желания неудовлетворенной женской природы – все приносилось в жертву. Любовь по катехизису! Я что, шокирую твои тонкие чувства, Кэрролл? Да ты просто душка! Затем, спустя какое-то время, он принимался ждать и приставать с одним и тем же вопросом: «Еще не началось?» И его тошнотворный вздох облегчения, когда у меня начиналось. Не было ничего отвратительней, подлее и лицемерней того одобрительного выражения на его лице, когда мне было нельзя. По сути, он всегда знал о моем состоянии, поскольку из-за этих вечных ограничений мои циклы лишь нарушались и учащались, особенно когда в такие моменты приходилось слушать преподобного Фрэнсиса, восхвалявшего с кафедры страшные узы брака. Даже когда я приходила к нему исповедаться, все, что я слышала, так это душевный совет, который ему самому ничего не стоил, – молиться, стремиться к благодати и подчиняться Божьей воле. Когда я намекала Фрэнсису, что желания возникают не по календарю, то не получала в ответ ни капли сочувствия и понимания.

Эти откровения, выданные без малейшего чувства приличия, могли бы показаться чем-то вроде фарса на тему скверного исполнения супружеских обязанностей, если бы они не были столь горькими или столь значимыми в моей нынешней ситуации. Вместо искушения засмеяться я испытывал потребность ее утешить. К тому же в отдаленном будущем я уже видел некие перспективы для пока что перегороженного плотиной потока желания. И когда, после подобающей паузы, я счел нужным, с точки зрения медика, посочувствовать ей, пробормотав, что ее несчастья закончились и что все поправимо, она кинула на меня взгляд, который мог бы заморозить и белого полярного медведя.

– Ничего подобного, доктор. После того, что я пережила, теперь я другая женщина. Даже от упоминания о сексе меня тошнит.

– Ну, – вздохнул я, – остается только винить беднягу Дэвигана за это.

– Беднягу! Ничтожество, мерзавец, трус, придавленный Церковью! Я относилась к нему с таким же отвращением, как к содержимому его ночного горшка.

С этим все было ясно. Я чувствовал, что в данной ситуации я оправдан.

– Должно быть, – сказал я аккуратно, – тебе теперь легче, раз ты свободна.

– С Божьей помощью. – Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. – Да будет благословен порыв ветра, который сбросил его.

Что значит сбросил? Мне хотелось знать больше. Словно в сомнении, я сказал:

– Подозреваю, это может тебя огорчить… Не хотел показаться навязчивым, но все же как…

– Он упал с крыши нового многоквартирного дома, когда заканчивали верхний этаж. Он как дурак гордился этим самым высоким зданием в Ливенфорде с видом на Бен-Ломонд. Он был одним из строителей, и к тому же здание возвели на земле, которая когда-то принадлежала Дэвиганам. Так что воскресным днем он повел нас туда. Я не хотела идти, было слишком ветрено, но он настоял – вылез и стал расхаживать по самому краю крыши, бахвалиться, а потом… – Она равнодушно пожала плечами.

Вот как оно было. Мне захотелось сказать: что-то в духе концовок Ибсена, Ливенфордский Мастер-Строитель, но для острот было не то время.

– Разбился насмерть? – посерьезнел я.

– Да, мгновенно.

– Что ж, теперь он недосягаем для упреков. Да и к чему они. В таком случае, если я тебя как-то оскорбил… – Я сделал многозначительную паузу.

– То почему бы мне и от тебя не избавиться? Нет-нет, Кэрролл. Я не держу на тебя зла. Но тем не менее…

– Что?

– Я тобой воспользуюсь.

Мое воображение радостно запрыгало впереди меня. Я вдохновенно улыбнулся, все-таки не совсем поверив услышанному.

– И это после всего, что ты тут про меня наговорила? Ты шутишь.

– Ничуть. – И она так посмотрела на меня, что мое будущее померкло. – Если ты хочешь сохранить тут свое тепленькое, пушистое, бесполезное местечко на дармовщинку, вцепившись в него всеми своими зубами, тебе придется принять мои условия.

О чем это она? Ясно, она ненавидела меня и собиралась отомстить. Но что еще, помимо этого? Она продолжала:

– Мне надоел Ливенфорд не меньше, чем тебе когда-то, Кэрролл. Единственное, что мне было предложено в качестве работы, – это поддерживать порядок в доме старого доктора Энниса, после того как в прошлом месяце умерла его жена. Готовить еду, чистить, убирать в приемной врача. И Эннис до сих пор не расстается с бутылкой, теперь он почти не бывает трезвым. Нет-нет, я не хочу возвращаться в эту погрязшую в сплетнях, вонючую дыру, ни за что. Мне здесь нравится, очень нравится, это рай после того, что я пережила. Хозяйка приняла меня, она едва справляется по хозяйству, я ей нужна. Короче, я вижу шанс переделать свою жизнь, о чем даже не мечтала. И ты мне поможешь.

Я был поражен услышанным. Неужели после всех этих прошедших лет она решила повесить мне на шею хомут? Если так, то даже и не надейся!

– Это невозможно. Им тут не нужен женатый врач. Это в условиях договора.

Она смерила меня испепеляющим взглядом:

– Не льстите себе, Ромео. Я лягу скорее с гремучей змеей, чем с тобой. Все, что мне от тебя нужно, так это сотрудничество, которое, вижу, тебе не по душе. Доброе слово в комитет, признание того факта, что я здесь нужна. В противном случае… – она сделала паузу, – ты вылетишь с этой работы.

Я смотрел на нее, широко открыв глаза:

– Ты с ума сошла! Мне тоже здесь нравится, и я не собираюсь никуда уезжать. И ты никогда не выдворишь меня из Мэйбелле.

Она нахмурилась:

– Я подозревала, что в твоем назначении было что-то сомнительное, ты этого места просто не заслуживал. И так оно и оказалось. У Хозяйки есть копии рекомендаций, которые тебе якобы были даны. Я читала их, и они…

– Хватит!

– Да, неприятно такое услышать, правда? Липовые бумажки. Скорее, даже подделки. И как нехорошо, если тебе придется держать ответ перед Главным медицинским советом. – Я слушал ее с растущей в глубине души растерянностью, а она продолжала: – Врачей дисквалифицируют и за меньшее. Надеюсь, это не понадобится. Так как тебе пригодится твой маленький жалкий медицинский диплом, если я отправлю тебя на общую практику в Ливенфорд. Вот где твое предназначение, и вот куда ты отправишься, если не послушаешь меня. Это ты вернешься к старому доктору Эннису. Он как раз лишился помощника и возьмет тебя по моей рекомендации. – Ее губы сложились в улыбку, горькую и ехидную. – Я собираюсь получить море удовольствия, наблюдая, как ты трудишься здесь в поте лица, зная, что над тобой дамоклов меч.

Глава девятая

Когда я скатился с холма, ярость, возмущение и чувство опасности превалировали во мне над подозрением, что я просто имею дело с неадекватной личностью. Естественно, я оставил ее там, не сказав ни единого слова. Я уже знал, что спорить с женщиной себе дороже, тем более с той, что была столь откровенна, рассказывая мне о муках своего замужества. Неужели она действительно считала, что меня можно вытряхнуть из этого прекрасного, ну а если вы предпочитаете ее слово, «пушистого» местечка, лучше которого в моей жизни ничего и не было? Я утвердился в Мэйбелле, теперь я свободно говорил по-немецки – не нужно было прибегать ни к каким трюкам, – и дважды, когда комитет посещал лечебницу, его члены выразили полное удовлетворение своим выбором. Если бы достоверность рекомендаций оказалась под вопросом, я мог бы сказать, что потерял оригиналы. И разве я не подстраховался на тот случай, когда мне грозило бы разоблачение? Отважная Катерина об этом не подумала. У меня было все в порядке. Мой мальчик Кэрролл, тебе не нужно волноваться. И все же я волновался. Где-то на заднем плане оставалось ощущение чего-то невысказанного, неясного, подспудного в этом, так сказать, сотворенном мною Meisterstück[192]. К черту немецкий, я имел в виду coup de grâce[193]. Нет, это была чепуха, да, дерьмо на любом языке. Отправить меня в Ливенфорд. В эту поганую дыру в грязи Клайдсайда. Снова вернуться на должность помощника врача общей практики, с бесконечными ночными вызовами и больничной рутиной, со старым пьяницей в качестве начальника, который был более или менее под градусом половину рабочего времени. Она права – это был бы ад. Нет, ни за что и никогда. Мало, что ли, ты уже потерял крови, Кэрролл? Я буду сражаться до последнего патрона.

Подойдя к лечебнице, я вдруг услышал, как кто-то меня зовет, и этот сразу узнанный голос мог принадлежать только Хозяйке. Взлетев на балкон с тыльной стороны дома, как встрепанная курица на насест, она махала мне полотенцем. Вместо того чтобы ускорить, я замедлил шаги, чтобы ей хватило времени спуститься на террасу навстречу мне.

– Где вы быть, Herr доктор? – У нее чуть ли не пена шла изо рта. – Почти eine Stunde[194] я ищу вас.

Я бросил на нее сердитый взгляд, чего раньше себе не позволял:

– Где, черт возьми, по-вашему, я мог быть? Разве я не имею права на небольшой перерыв? Делал физические упражнения.

Я с удовлетворением отметил, что она ошеломлена. Тон ее изменился, хотя в нем еще звучали нотки недовольства:

– Ваш пациент не очень хороший. Большой слабость. Весь его хороший Mittagessen вырвать обратно.

– Как! Опять?

– Очень много.

– Вы перестали давать ему рыбий жир?

Она смутилась и покраснела:

– Но это хорош для него…

– Черт возьми, я же вам говорил, чтобы перестали давать.

Она покорно молчала.

– Хорошо, – коротко сказал я. – Я посмотрю его.

– Jetzt?[195] Немедленно?

– Когда умоюсь. Ему не станет хуже, если его уже вырвало.

Это было сказано просто для того, чтобы поставить Хюльду на место. Когда она исчезла из виду, я пошел к гостевому шале.

Он лежал на кровати полностью одетый, глядя в потолок. Рядом с ним в эмалированном тазу было чуть ли не все содержимое его обеда, однако вонью рыбьего жира не отдавало. Одной рукой он прикрывал живот и, когда я вошел, быстро ее убрал, чего я не мог не заметить.

– Значит, ты опять за свое, крысеныш?

Как можете себе представить, я был не особенно настроен на сочувствие, добро и любовь.

– Извините, – сказал он.

– Попробую извинить. Какая досада! Ты ведь знал, что я отменил тебе рыбий жир.

– Ну да. Я и не принимал его. Я незаметно вылил в раковину, пока Хозяйка не смотрела.

– Вылил? – Я тут же изменил свое предвзятое мнение. – Давай сними рубашку, и посмотрим тебя.

– Теперь все хорошо, доктор Лоуренс, – улыбнулся он. – Не стоит будить спящих собак.

– Лучше помолчи и раздевайся по пояс.

Мне к тому же не нравилось, как он выглядит, и, пока он снимал рубашку, я заново оценил все симптомы его состояния. Его проба Пирке оказалась отрицательной, температура скакала не больше чем на один градус, и за пределами этой припухлости на шее я не нашел ничего конкретного, что подтверждало бы наличие туберкулеза, или же действительно приходилось считать признаком последнего явную бледность, одышку, усиленное сердцебиение и общую астению. Я начал подозревать, что добрый доктор Мур, отправившись на широкие просторы в дальние страны, нагрузил меня липовым диагнозом. Проникшись этой мыслью, я по-новому взглянул на состояние мальчика, имея в виду его периодическую рвоту и обратив особое внимание на его живот. Как я уже отмечал ранее, он был немножко вздут, но такой «большой живот» не был чем-то необычным у истощенных детей, которые приезжали в Мэйбелле, и я, скорее, воспринял это как нечто само собой разумеющееся. Однако теперь я начал его осторожно пальпировать. И снова мне показалось, что все в порядке, пока вдруг – вот оно: я лишь коснулся края селезенки, мягкой и слегка увеличенной.

– Так тебе больно?

– В некотором роде… да, немножко, – признался он, морщась, несмотря на свое «немножко».

– А когда я не нажимаю, больно? То есть когда ты встаешь и ходишь.

– На самом деле нет… просто иногда вроде как тянет.

Ну и что в итоге? Пальпируемая, мягкая селезенка в таком возрасте… я инстинктивно посмотрел на его ладони – на них можно было разглядеть еле заметные пурпурные пятна. Это меня озадачило.

– Надеюсь, ничего плохого, доктор Лоуренс?

Мое молчание встревожило его.

– Не будь занудой. Скорее, это означает, что у тебя вообще нет туберкулеза. Что ты явился сюда с ложным диагнозом и всей этой чепухой насчет скрофулеза.

Он с сомнением посмотрел на меня:

– Как груз с плеч. Или нет?

Я проигнорировал это и сказал:

– Что еще ты скрывал, маленький трус? У тебя случались раньше эти приступы рвоты?

– Редко. Но когда они проходят, я страшно голодный и могу есть что угодно.

– А как насчет этих размытых пятен на ладонях?

– Ну, да, они у меня то есть, то нет. Но они быстро исчезают, я думал, что, может быть, это просто раздражение.

– Разумеется. – Затем я выстрелил наугад в темноту. – У тебя недавно не кровоточило во рту, я имею в виду десны?

Его глаза расширились от удивления и, по правде сказать, от восхищения.

– Это исключительно умно с вашей стороны, доктор Лоуренс. Да, между прочим, так оно и есть. Но я думаю, то есть думал, что это от жесткой зубной щетки.

Я молчал, уставившись на него с плохо скрываемой тревогой – перспектива неожиданных и непредвиденных неприятностей лишь усиливала ее. Во что я вляпался? Разве не достаточно всего того, что на меня и так навалилось из-за этой дряни – его мамаши? В этом маленьком настырном всезнайке не было даже и намека на туберкулез. Предположительно я столкнулся с одним из идиопатических заболеваний крови неясной этиологии, каковых немало в самых разных вариантах, – причины их никогда должным образом не проясняются, заболевания эти могут тянуться годами, нанося сокрушительный удар по нормам общей практики и вызывая необходимость повторных анализов, не говоря уже о вероятности кровотечений и переливаний крови. Я не стал бы с этим возиться. В такой ситуации моя собственная трактовка клятвы Гиппократа была более чем актуальна: если ты столкнулся с тяжелым хроническим случаем, лучше не занимайся этим[196]. Да, я готов сделать парочку основных анализов, и, если результаты будут вызывать беспокойство, отправлю мальчика в больницу. «Виктория» положит его, если с точки зрения патологии он покажется им интересным. В голове у меня просветлело, когда я подумал, что, если его отправят домой, у матери не будет никаких поводов оставаться в лечебнице. Я избавлюсь от них обоих, убив двух зайцев одним выстрелом, и снова стану свободным.

Естественно, я не мог вывалить все это на Даниэля. Он пристально наблюдал за мной, словно пытаясь понять, что происходит в моей голове. Надев маску веселого дружка, весьма помогавшую мне в постельной практике, я поднял эмалированный таз:

– Не стоит зря переводить такую хорошую пищу, молодой человек. Мы должны что-то придумать.

– Вы придумаете?

– Почему нет? В животе ничего плохого. У тебя анемия. Я только сделаю для верности анализ крови.

– Пустите мне кровь? Как старые аптекари?

– О, брось эту ерунду! Все по науке и очень просто. Тебе ничуть не повредит.

Я, не сразу найдя, попал в его подкожную вену, которая была почти нитевидной, но он при этом вел себя довольно хорошо, был даже слишком расслаблен. Я набрал пять кубиков крови, нанес ее на несколько предметных стекол, закупорил пробирку и весело воскликнул:

– Ну вот и все! Когда эти стеклышки высохнут, мы окрасим их. К завтрашнему дню мы все узнаем о твоих красных кровяных тельцах. Ты даже сможешь увидеть их под микроскопом.

Это слегка взбодрило его.

– Какая интересная ситуация! Мальчик рассматривает собственную кровь. А для чего тогда она в этой маленькой пробирке?

– Чтобы узнать, какой у тебя гемоглобин, и, – добавил я с непроницаемым видом, – для разных прочих вещей. – Он явно восхищался мной, и мне едва ли хотелось признаться, что я отправлю его в Kantonspital в Цюрихе. – Теперь полежи немножко. Я должен сообщить на кухне, какая теперь у тебя диета.

– Хлеб и вода? – смутно улыбнулся он.

– Ты это заслужил. И все же чего бы ты хотел?

– Хочется поесть, после того как все из меня вышло. – Он задумался на мгновение. – Картофельного пюре и, – он добавил улыбку, – мясо рупленый.

Невозможно было не улыбнуться ему в ответ.

– Посмотрим. По крайней мере, тебе можно пюре и немножко хорошей подливки. Так что выше голову. Я сделаю все, что смогу.

Я вышел из комнаты, и мои собственные слова звенели в ушах. «Я сделаю все, что смогу». Ну, черт возьми, я постараюсь… по крайней мере, я сделаю то, что мне действительно по силам.

Я, естественно, не пошел в офис, где, как знал, обе мои врагини ждут меня. Вместо этого я закурил сигарету и направился в лабораторию. С ребенком ничего не случится, если он потерпит до ужина, и хотя я сказал ему, что откладываю стеклышки до утра, поскольку не хотел, чтобы он просидел на моей шее весь вечер, меня все-таки подмывало проверить их.

Все еще с сигаретой во рту я окрасил препараты, на что не требовалось ни навыков, ни долгого времени, и положил один на предметный столик превосходного «Лейтца»[197]. Вместо того чтобы выбросить сигарету, овальную «Абдулла», пачку которых Лотта купила мне в магазине дьюти-фри своей авиакомпании, я устроился поудобнее, докурил и лишь потом глянул в окуляр.

Сначала я подумал, что это просто на объектив попала капелька масла, но, когда я навел фокус, а потом еще раз сфокусировал, картинка не изменилась. Я вдохнул и выдохнул. Хотя я не ахти какой биолог, но ошибиться было невозможно – увиденное ударило меня по глазам. Это мрачное зрелище по-своему впечатляло, такое можно и не увидеть за всю свою врачебную практику. Выглядело это так: поле было усеяно лимфоцитами – белые кровяные тельца в пять или шесть раз преобладали над красными. Я мог даже разглядеть их незрелые формы – миелоциты, крупные клетки из костного мозга, которых не бывает в здоровой крови. То есть происходило вот что. Прогрессирующая и неконтролируемая гиперплазия клеток-предшественников лейкоцитов в костном мозге, вытесняющая клетки-предшественники эритроцитов и тромбоцитов, возможно даже разрушая саму кость. Я прикрепил следующее стеклышко с измерительной шкалой, капнул свежего масла, сделал грубый подсчет на одном квадрате и умножил. Это все решило.

Я едва мог оторваться от окуляра. Это был один из таких моментов, столь редкий в моем унылом беге по кругу, когда ты сталкиваешься с чем-то исключительным, когда ты в силах с этим разобраться, а затем увидеть всю последовательность событий – перед тобой прошлое, настоящее и будущее. Будущее? Мне пришлось прекратить это одобрительное похлопывание себя по плечу. Для юного Капабланки новости были плохие – по сути, наихудшие. Как ни странно, в аэропорту, когда я в первый раз увидел его грустную маленькую физиономию, я почувствовал, что ему не повезло, что он как-то помечен несчастьем. Рожденный, дабы страдать, плод этого абсолютно провального брака, он был помечен неудачей Дэвиганов. И вот она его настигла. Тем не менее – хотя, Бог свидетель, это самое последнее, чего бы я хотел, – нельзя было отрицать очевидное: данная ситуация решала мою проблему. Я тщательно обдумывал это какое-то время, затем взял оба стекла и пошел в кабинет.

Женщины ждали меня, сидя по обе стороны моего стола, и бравая Хюльда даже заняла мой стул. Она нерешительно посмотрела на меня, однако в глазах ее был блеск непослушания, свидетельствовавший, что они хорошо прошлись по мне в мое отсутствие.

– Мы пришли спросить, что готовить на ужин Даниэлю.

– Это потом, – отмахнулся я. – Можно я сяду за свой стол, Хозяйка?

Я стоял, ожидая, когда она встанет, что она и сделала, пусть и неохотно. Сев, я оказался лицом к лицу с вдовой Дэвиган. Так я теперь о ней и думал, просто как о Дэвиган, она присоединилась к этому племени по собственной воле, и, в конце концов, она никогда не называла меня иначе, чем Кэрролл, так что пусть услышит все, как оно есть на самом деле. Она больше не могла рассчитывать на милосердие с моей стороны.

– В общем, так, – сказал я. – Я уже подозревал какое-то время, что мы введены в заблуждение ошибочным диагнозом. Никакой туберкулезной инфекцией тут и не пахнет. У вашего мальчика никогда не было туберкулеза.

– И что? – насторожилась она.

– Я только что сделал клинический анализ крови. Вот стекла. Они показывают значительное увеличение количества лейкоцитов. Вместо нормальных пяти-десяти тысяч на кубический миллиметр тут чуть ли не шестьдесят тысяч плюс аномальное наличие миелоцитов.

Для нее это был пустой звук, но Хозяйке явно стало зябко.

– Вы это серьезно, Herr доктор?

Впервые за несколько дней мне понравилось это «Herr доктор».

– К сожалению, слишком серьезно.

Дэвиган растерянно переводила взгляд с меня на Хозяйку:

– Это что-то плохое?

– Может пыть… но natürlich[198] мы не уверены.

Я твердо возразил:

– Сожалею, но должен сказать вам, что я больше чем уверен. Это случай совершенно очевидный. У мальчика миелоцитарная лейкоцитемия.

Поняла ли Дэвиган реальное значение этих двух слов? Думаю, нет. По крайней мере, не совсем, потому что она не огорчилась. Она вспыхнула, и ее всегдашние подозрения на мой счет только усилились.

– Я не понимаю этой внезапной перемены диагноза, и мне это не нравится.

– Вы предполагаете, что мне это нравится или что я каким-то образом отвечаю за эти внезапные перемены?

– Все это очень странно… Я не понимаю.

– Мы пытались вам объяснить.

Хозяйка, оправившись, вдруг вмешалась:

– Кто это «мы»? Caterina hat recht[199]. Надо больше консультации. Ein zweiter[200] мнение, und der beste[201]. Вы должны пригласить из Цюрих специалист – профессор Ламотт.

– Вы только попусту отнимете у него время. Ему это ни к чему. Во всяком случае, он никогда не ездил так далеко…

– Тогда вы должен отвезти малшик в Kantonspital, – гнула свое Хюльда.

Уже готовый отказаться, я вдруг передумал. Второе мнение, а именно Ламотта, снимет с меня этот груз. Они никогда не усомнятся в его диагнозе – он будет решающим. А это все, что мне нужно. Я был спокоен, совершенно уверен в себе.

– Прекрасно. Согласен. Я позвоню и запишусь на прием на ближайшее время. Между тем, – обратился я к Хозяйке, – поскольку вы так беспокоились об ужине Даниэля, то, надеюсь, запомните, что ему можно бульон и пюре с мясным соусом.

Она хотела было что-то сказать, но сочла за лучшее промолчать. Когда она ушла, я встал и пошел к двери. Но Кэти преградила мне путь. Румянец на ее щеках исчез. Она выглядела решительной и напряженной.

– Я знаю, ты что-то затеял, Кэрролл, поэтому предупреждаю. Не пытайся использовать свои грязные трюки, или ты пожалеешь об этом.

Я холодно и молча посмотрел на нее. А как еще можно было обойтись с такой ведьмой?

Глава десятая

Цюрихский Kantonspital удобно расположен на Цюрихберг, в жилом районе, на левом берегу Лиммата. Отличное место, выбранное, как всегда, крайне неудачно, поскольку вас еще на полпути в этом бесконечном восхождении по крутым ступенькам лестницы может хватить инфаркт. Больница представляет собой массивное здание в удручающем швейцарском духе, с современными пристройками, – ее изъяны нивелируются высокими и прекрасными старыми деревьями, и для тех пациентов, кому это интересно, из нее открывается поразительный вид на три старинные церкви: Предигеркирхе, Гроссмюнстер и Фраумюнстер, которые, соседствуя с бесчисленными банками, и намекают на раздвоение личности этого города, служащего Господу и мамоне.

В субботу днем, на следующей неделе, я прошел с Даниэлем через распашные двери в медицинское (терапевтическое) отделение и потом вышел оттуда. День был прекрасный, и, когда мы оказались на солнечном свету поздней осени в объятиях хрустящего прохладного воздуха, Даниэль глубоко вздохнул:

– Ну, доктор Лоуренс, я рад, что все закончилось.

Он усмехнулся и взял меня за руку, отчего – нужно ли пояснять? – я страшно растерялся; в Шотландии такое состояние называют гадливостью. Я был далеко не в лучшем настроении. После всей этой суеты с тем, чтобы попасть на прием к профессору, я застрял тут чуть ли не на весь день и лишь дважды в спешке смог позвонить Лотте, пытаясь объяснить, почему я в Цюрихе и не встретился с ней, и за все свои старания я получил от нее лишь выговор. Тем не менее в сложившихся обстоятельствах мне ничего не оставалось, как таскаться с мальчишкой.

– Что, правда нормально? – сказал я.

– Конечно. Мне понравился доктор Ламотт. Очень серьезный, и как он видит прямо насквозь. Но он мне так хорошо улыбнулся на прощание. Он умный, верно?

– Он – из лучших, – коротко сказал я. – Франко-швейцарец. Они самые большие интеллектуалы.

– Но я никак не ожидал, что он пошлет меня ко всем этим молодым леди, что занимались мной.

– Эти девушки – лаборантки, каждая обучена делать специальный анализ.

– Какой, например?

– Ну, в общем, любые: например, они изучают твои кровяные тельца и, конечно же, определяют группу крови.

– Но разве вы не могли бы сделать то же самое, доктор Лоуренс?

– Естественно, мог бы, будь у меня их оборудование. У тебя, если хочешь знать, группа крови АВ.

– Она нормальная?

– Абсолютно. Наименее распространенная группа крови.

– А у вас какая группа?

– У меня группа 0.

– Похоже, они действительно заинтересовались моей кровью, – размышлял он. – Возможно, она недостаточно голубая. – Он поднял глаза, словно ожидая, что я улыбнусь. – Надеюсь, доктор Ламотт высказал вам свое мнение обо мне.

– Конечно, – сказал я, освободив руку от его маленькой потной хватки и похлопав его по спине, чтобы он успокоился. – Мы поговорим об этом.

Мы шли по аллее платанов, сухая опавшая листва шуршала под ногами. Из еды у меня с собой ничего не было, кроме сэндвича с говядиной, поэтому я сказал:

– Нам надо поесть как следует, прежде чем мы поедем обратно.

– Хорошо! – весело сказал он. – Раз все закончилось, я готов чего-нибудь поклевать.

Это заставило меня замолчать.

Мы сели в наш «опель-универсал», который я припарковал у больницы, и я отвез его в «Sprüngli», где между ланчем и пятью часами вечера бывает свободно. Наверху, сев у окна, я заказал яйца пашот на тосте, горячее молоко для него, эспрессо для себя.

– И ни одного из этих прекрасных пирожных? – намекнул он. – Помните, мы о чем-то договаривались…

– Куплю тебе… когда съешь яйца.

Какого черта, не все ли равно? Пусть получает удовольствие, пока это еще возможно.

Его бледное напряженное личико посветлело, а я глянул в окно, смутно различив забитую транспортом Банхофштрассе и длинные приземистые синие трамваи, что, покачиваясь, катили по острову мимо газетного киоска на Парад-Плац.

Классическая лейкоцитемия. Злокачественная, миелоцитарного типа: причина пока неизвестна. Ламотт польстил мне, подтвердив мой диагноз и добавив к картине маслом парочку уточняющих мазков. Неуклонно прогрессирует. Аномальные клетки множатся и колонизируют печень, селезенку, почки, легкие; они усиленно размножаются в костном мозге, и все больше и больше их поступает оттуда в другие органы. Симптомы: слабость и истощение организма, вздутие живота, кровоизлияние в желудок и кишечник, отек ног из-за закупорки лимфатических сосудов. Лечение: специфические лекарственные препараты неизвестны; лучевая терапия в малых дозах неэффективна, в больших дозах уничтожает здоровые клетки; в чрезвычайных ситуациях показано переливание крови. Прогноз: неопределенный, но с неизбежно смертельным исходом – срок от шести месяцев до самое большее трех лет.

Разумеется, хуже некуда. Но он был не первым ребенком, получившим такой приговор. Вдруг вспомнилась эпидемия цереброспинального менингита[202], с которой я столкнулся в Рондде. Сколько грязных одеял я натянул на эти бедные маленькие трупики? Неудивительно, что в результате черствеешь. Необходимо было подготовить почву, и чем скорее, тем лучше. Когда он приступил ко второму яйцу, я наклонился к нему:

– Как закусон?

– Первоклассный.

– Хорошо. Это часть твоего лечения – больше никакого рыбьего жира, но много белка. Кажется, я говорил, что у тебя анемия.

– А, да. Вы действительно это заметили. А доктор Ламотт… он с этим согласен?

Я кивнул.

– И разработан план твоего лечения. – Я сделал паузу и весело добавил: – Очень жаль, что в Мэйбелле мы не можем вылечить тебя.

Его рот раскрылся, как у форели на крючке, и кусок яйца упал с вилки.

– Почему?

– У нас нет для этого условий.

Он медленно переварил услышанное.

– А я не могу посещать Kantonspital? Как сегодня?

– Боюсь, что нет, Даниэль. Это слишком далеко от Шлевальда. Тебе требуется стационарное лечение. И самое подходящее место для этого – больница «Виктория» у тебя дома.

Его подбородок уткнулся в тонкую цыплячью шею.

– Вы имеете в виду, что надо вернуться в Ливенфорд?

– Почему бы и нет, мой мальчик? – засмеялся я. – Ты ведь там живешь, не так ли?

– Да, я там жил, – медленно сказал он. – Но я… мама говорила… мы надеялись подольше побыть в Швейцарии.

– Я тоже надеялся, но раз такое дело… И что не так с милым старым Ливенфордом?

Он помолчал, глядя в свою тарелку.

– Там мне было не очень-то хорошо, когда умер папа.

– Ты скучаешь по нему?

– Думаю, да. Но дело не в этом… совсем не в этом.

– А в чем тогда?

Лицо его, начиная от губ, стало бледнеть, и мне вдруг захотелось вскочить, рассчитаться и поскорее сесть в машину. Но что-то удержало меня, и, наклонившись к нему, я ждал ответа. И дождался. Медленно, не глядя на меня, Даниэль сказал:

– Когда мой папа умер, то есть погиб, упав с крыши, было много неприятных разговоров. – Он сделал паузу, и одна мысль ударила меня как электрическим током: неудивительно, что мать не хочет возвращаться в Ливенфорд.

– Да, Дэнни? – сказал я.

– Мальчишки кричали что-то мне вслед. И на дознании, после того как Канон Дингволл сказал мне…

Он замолчал, жалобно подняв голову, чтобы посмотреть на меня, – и я увидел слезы на его щеках. Как низко ты можешь опуститься, Кэрролл? Прекрати все это, ради бога. Ты разузнал более чем достаточно.

– Постой, малыш Дэнни. Ни слова больше. Ни в коем случае не будем тебя расстраивать. Вот, возьми мой носовой платок, а я схожу к стойке за твоими пирожными.

Мне пришлось сыграть в добросердечного дядю, и спустя пять минут он, успокоенный, забыв о слезах, уже ел свои меренги, лишь изредка судорожно вздыхая.

По дороге к машине, которую я припарковал на Тильштрассе, я надеялся, что это не повторится, но все повторилось. Сначала его рука, потом уже знакомое:

– Спасибо, вы так добры ко мне, доктор Лоуренс.

Но когда ты – Кэрролл, то, пережив короткое дурное мгновение, можно вполне отмахнуться от угрызений совести. Самосохранение – это первый закон природы. Все, что именовалось «Дэвиганы», всегда отдавало для меня ядом, я со всей решимостью должен был избавиться от них. Я ничего не имел против этого маленького полуживого кусочка серого вещества, но его мать меня уничтожит. Она всегда будет со мной на ножах и в один прекрасный день выдворит меня из Мэйбелле.

Когда мы сели в машину, небо налилось серовато-сизым цветом и запорхали, опускаясь на землю, мягкие снежные хлопья.

– Видишь, Даниэль, – рассуждал я, – снег начинается. Скоро будет зима, а для тебя это не очень-то подходит.

– Я люблю снег, – сказал он и, глядя на это прекрасное медленное падение белых перьев, пробормотал себе под нос, как бы объясняя свои слова: – Это просто ангелы устраивают бой подушками.

– Они, должно быть, вытряхивают ад из самих себя, – сказал я, притом что снег повалил гуще.

Я нажал на газ, и мы поехали.

Ехать было непросто, так как стеклообогреватель работал неважно, и где-то возле Кура я подумал, что, возможно, придется остановиться и приладить цепи к колесам. Но на исходе десятого часа мы все-таки добрались до Мэйбелле.

Я оставил мальчика в шале, где его ждала мать, чтобы уложить в постель, и направился в главное здание. Хозяйка, догадавшись, что я приехал, лишь по включенным фарам автомобиля, так как снегопад приглушал все звуки, встречала меня у входа, и хотя она вела себя сдержанно и официально, но, к моему удивлению, отнюдь не враждебно.

– Schlechte Nacht[203], Herr доктор. С благополучным возвращением. – Затем, когда я скинул пальто и шарф: – Haben Sie Hunger?[204]

– Почти ничего не ел весь день.

Она кивнула и вышла. Дальнейшие сюрпризы были впереди. В моей комнате топилась печь, стол был накрыт для ужина, и тут же старая перечница появилась с подносом; на нем я распознал супницу, от содержимого которой исходил парок, и увидел то, чего не пробовал годами, – большое блюдо с доброй половиной оставшегося после ланча стейка и пирог с почками.

Мне не терпелось приступить к еде, но, растаяв от такого отношения, не садясь, я сказал:

– Полагаю, вы хотите все узнать.

– Nein, Herr доктор. – И, поскольку я удивленно воззрился на нее, она продолжила: – Простите, но Катерина так волноваться, и я тоше, что я звонить на телефон старшая медицинская сестра доктор Ламотт. Мы всё знаем, увы. Знаем тоше, что все, что вы сказать об эта плохая болезнь, абсолютно и правильно.

Со стороны Хюльды это было весьма красноречивым возмещением ущерба, нанесенного мне, и если бы я не так продрог, то, наверное, светился бы. Я же пристроился к супу и активно заработал ложкой, а Хозяйка продолжала:

– Итак, теперь, без сомнения, решено, что Катерина и малшик должны остаться здесь. Сегодня днем я послать экспресс-почта письмо Herr Скригемур, я написал, как она незаменим для меня, а то я столько лет биться одна без надлежащий помощь. Он согласится. Это точно. Так что, Herr доктор, я желаю вам gute Nacht.

Сказав это, она сделала книксен, что с недавних пор добавила к своему формальному полупоклону, и вышла.

После супа я не спеша, раздумчиво съел стейк и почки, смакуя вкус отличной шотландской пищи. Съел все подчистую, и ничто не могло быть вкуснее. Несомненно, бойкая Катерина уделяла гораздо больше внимание Хюльде, чем тому, кому хотелось бы, чтобы его хорошо кормили. Что ж – ладно, пусть ведут себя пока как пожелают. Я держал козырную карту. На данный момент ее не было у меня в рукаве, но будет, потому что я знал, где ее взять.

Поужинав, я, хотя и наелся до отвала и чувствовал усталость, сел и целенаправленно написал письмо в газету «Ливенфорд геральд», запросив прислать мне обратной почтой выводы следствия по делу Дэвигана.

Глава одиннадцатая

Спал я скверно. До сих пор я воздерживался от того, чтобы подробно остановиться на своем безудержном фантазме, который меня мучит. Это личное. То, что меня беспокоит. И поскольку речь идет о явной галлюцинации, как слуховой, так и зрительной, я предпочитаю о ней помалкивать. Тем не менее в последнее время приступы участились, и прошлой ночью я пережил одно из самых беспощадных наваждений. По сути, это был всеподавляющий ночной кошмар.

Началось как обычно. Тьма и запустение в странном молчащем городе. Чувство душераздирающего одиночества и потребность, немедленная и страшная, в помощи, желание убежать. Затем возникло предчувствие ужаса, стал раздаваться стук медленных, преследующих меня шагов, настойчивых и намеренных, повторяющихся эхом на пустой улице за моей спиной.

Я побежал. Обычно я бежал быстро. Но на сей раз у меня словно гири были на ногах, и я, сделав невероятное усилие, смог лишь семенить. Звуки позади меня становились все слышнее и ближе. Вот-вот меня настигнут. Я чуть ли не ощущал прикосновение невидимой руки к плечу. Я метнулся в переулок. Тут же я оказался в сети узких улочек, обозначенных рядами низко расположенными окон – на каждом были красные занавески, и все окна были открыты, суля надежду на бегство и спасение. Но стоило мне только потянуться к ним, как порывы ветра, дующего по переулкам, начинали захлопывать окна одно за другим. Так я достиг пустой площади, окруженной высокими полуразрушенными зданиями, через которые я, задыхаясь, весь в поту, пытался прорваться – а преследование неумолимо продолжалось.

Галлюцинация длилась долго, гораздо дольше обычного, тем более что в последней преграде не оказалось прохода. Так унизительно оказаться в западне – это было больше того, что я мог вынести. Не в силах это терпеть, я бросился в дверной проем заброшенного склада, заставил себя обернуться и во всю силу легких крикнул тому невидимому, что приближалось ко мне:

– Пошел вон! Не смей подходить!

Тут же раздался сигнал освобождения – глухой, отдаленный лай собаки, и одновременно звук шагов смолк. Преследование прекратилось, как всегда, хотя на сей раз я едва-едва сбежал.

Утром, проснувшись с гудящей головой, я с трудом взял себя в руки. Однако не без облегчения осознал, что сегодня воскресенье и можно подремать до десяти часов. Когда на праздники здесь бывали группы детей, то воскресенье превращалось для меня в сущее наказание, но последнее время с этим все наладилось, так как Хозяйка, регулярно посещающая мессу в восемь часов утра, брала с собой и Дэвиганов. Поэтому, хотя я, с молитвенником в руке, всегда отправлялся следом к одиннадцати тридцати, дабы поддержать свою репутацию перед Хюльдой, у церкви я редко задерживался, а окольным путем спускался к киоску на станции, чтобы поболтать с Джиной или – что было еще актуальней – сворачивал к «Пфеффермюле», где наливали замечательное светлое пиво.

Я встал в половине одиннадцатого и после завтрака, который, пусть и без шариков, не вызывал аппетита, занялся обычной рутиной – осмотрел в палате своих больных мальчиков, одного из которых решил пораньше выпустить. Его плеврит прошел, и родители писали, что ждут его дома. Затем, прежде чем отправиться в деревню, я заглянул в шале, чтобы проверить состояние юного Дэвигана. Он встретил меня у двери, полностью одетый.

– Они не стали меня будить, доктор Лоуренс. Поэтому я собираюсь провести с вами утро.

Это было совершенно некстати. Я критически оглядел его – он улыбался и выглядел гораздо лучше, хорошо отдохнувшим благодаря принятому на ночь сонерилу, который я ему дал. А это было, скорее, кстати. Я видел, что он на подъеме, – это, несомненно, было одним из самых удручающих проявлений миелоцитарной лейкемии, когда вдруг наступало необъяснимое улучшение, вызывающее ложные надежды, после чего неизменно наблюдался рецидив заболевания.

– Ты больной, – сказал я. – Тебе не обязательно ходить… в церковь.

– О, я бы ни за что не пропустил. Особенно с вами.

Может ли быть что-то муторней, чем столь нежелательная и слишком открытая преданность? Особенно этим утром. Если бы не его болезнь, я бы ответил ему категоричным «нет». Вместо этого я попытался придумать отмазку. Не удалось. Так что ничего другого мне не оставалось, как заняться им, иначе будет скандал. Я спиной чувствовал, что за нами наблюдают изо всех окон.

– Тогда пойдем, – сказал я с притворным оптимизмом, предусмотрительно сунув руки в карманы, чтобы он в меня не вцепился.

Это было обычное для Гризона утро после снегопада – голубое, как зад мандрила, небо, сверкающее солнце, высекающее фальшивые бриллианты из кристаллов снега, и хрустящий воздух, который покалывал так, что хотелось забыть о головной боли и жить вечно. В Швейцарии знают, как справляться со снегом, и сельский совет, хорошо относящийся к Мэйбелле, разгреб и размел дорогу к нам от главного, хорошо расчищенного шоссе. Мы шли между снежными стенами ослепительно-голубой белизны, от которой резало глаза, по крайней мере мои. Деревенские крыши были покрыты толстыми белыми одеялами, и мы еще были в пути, когда начали звонить колокола, и волны звуков осыпали нас ледяным крошевом с нависающих карнизов.

– Град, – засмеялась моя обуза. – Давайте притворимся, что мы пересекаем Альпы. Троекратное «ура» нам и Ганнибалу.

Мы вошли в церковь. После яркого света снаружи здесь было темнее, мрачнее, чем обычно, прихожан раз-два и обчелся – в такие дни большинство являлось на более раннюю службу. Даниэль, конечно, пошел в первый ряд.

Я уже признавался в своей аллергии к церквам. Они вызывают у меня низменные чувства, гнет и тоску, а также сердитый протест типа «пора отсюда валить ко всем чертям» – в общем, целый комплекс неприятия, особенно усугубляемый этой конкретной церковью. Снаружи была просто фантастика, а здесь, внутри, как в склепе, напоминающем промозглый анатомический зал, где я расчленял свой первый труп, а на заалтарной стене из грубого красного гранита была крупная резьба, своего рода импрессионистский барельеф, который меня всегда мучил. Это был, конечно же, Он, но не на кресте, и ничего традиционного или агонизирующего, только профиль и внешний контур, намечающий фигуру, наклонившуюся вперед и полуповернутую к нам, с вытянутой вперед рукой. Это фигура меня просто убивала. Взгляд постоянно натыкался на нее не только потому, что это была чертовски великолепная оригинальная работа, полностью противоречащая жалкому церковному убранству, но и потому, что если вы оставались в контакте с ней и не говорили себе, как я, «забудь», то получали возможность вернуться к вещам, о которых вы напрочь забыли.

Едва я, дабы спасти свое доброе имя, успел встать на колени и обменяться взглядами со случайными людьми, как, еще без сутаны, появился местный святой отец. Он оказался худым маленьким человечком болезненного вида, поляком по имени Зобронски, если именно так он его произносил, – духовенства Швейцарии не хватало на этот отдаленный конец долины, и оно было вынуждено обходиться политическими беженцами. Он приманил паству направленным вверх указательным пальцем.

– Ему нужен прислужник? – прошипело у меня возле уха. – Я помогу.

И прежде чем я успел схватить мальчонку, он вскочил и исчез. Уже когда я входил, возникло предчувствие, что для меня это плохо кончится. Когда же этот стручок снова появился, в нарядной красной сутане и белой накидке похожий на маленького папу, и начал зажигать свечи, демонстрируя навыки, которые он мог приобрести только у Дингволла, у меня вспотел загривок и пот побежал между лопаток. Когда началась месса, стало еще хуже. Такого позера я еще не видел. Этот маленький выскочка знал все премудрости церемонии. Я все надеялся, что он споткнется о подушку для коленопреклонения или уронит молитвенник, но он не сделал ни одного неверного движения ни рукой, ни ногой, и все это с таким видом преждеосвященной преданности, что он мог бы служить перед собранием кардиналов в Сикстинской капелле. Зобронски, если так его звали, похоже, принимал это как должное. А вообще он выглядел довольно захудалым, и нельзя было не отметить, что он часто покашливает, или что у него порез после бритья, или что манжеты его брюк поистрепались, а ботинки вконец изношены. Теперь, однако, могло показаться, что он держит деньги в банке и на свои кровные вкладывается в несколько процветающих бизнесов.

Когда дело дошло до причастия, я был уверен, что этот маленький зануда не причастится, он был отнюдь не склонен исповедоваться. Но он причастился, и то, как он при этом закрыл глаза, меня просто опрокинуло. Бо́льшая часть прихожан поднялась с колен, и когда Даниэль ходил туда-сюда вдоль загородки с подносом, я почувствовал, что он косит глазом в мою сторону. Даже и не надейся! Сколько времени прошло с тех пор, как они меня ловили? Должно быть, более пяти лет с той службы в Ноттингеме. Я зашел туда шутки ради, чтобы послушать этого францисканца, отца Алоизиуса, – говорили, что он не менее выдающийся, чем Чарльз Лоутон[205], – и вышел оттуда преображенным. И так продолжалось несколько месяцев, пока я не встретил в местной больнице рыжеволосую медсестру из Северной Ирландии. Она тоже была высший класс, если не считать ее белфастского акцента. На пари она могла раскалывать своим акцентом стаканы в баре «Шервуд».

После благословения я вышел на чистый свежий воздух, чтобы снаружи подождать мальчика. Он появился довольно быстро – бодрый и радостный, на что я никак не отреагировал.

– Святой отец так хотел с вами пообщаться, доктор Лоуренс. Знаете, он говорит на четырех языках.

– Не связывай меня с этим поляком. Ему нужны деньги.

– О да, он ужасно беден. После строительстве церкви там большие долги. И от его заработка практически ничего не остается. Вот почему так мало масла в отоплении. Я не думаю, что у него хватает денег даже на еду.

– Это его проблема, – сказал я. – А моя – это раздобыть «Санди телеграф». Мы идем на станцию.

По дороге он сказал:

– Вы видели этот замечательный барельеф на стене?

– Мельком, поскольку стараюсь его не замечать.

– Вероятно, это работа молодого скульптора, который лечится в Давосе…

– Тогда он умер, – оборвал я его. – Этот шедевр был последним его произведением.

– О нет. Он вылечился и теперь довольно знаменит. В этом году у него в Вене выставка.

– Давай, – сказал я, – ногами побыстрей шевели. И не будь таким самодовольным.

Нет, его невозможно было поколебать. Он сам по себе чуть ли не светился. Не оттого ли, что ночью ему удалось произвести несколько дополнительных красных кровяных телец? Сомнительно.

Мы добрались до киоска, и в нем оказались воскресные газеты, что подняло мне настроение. Дни, когда связь с Цюрихом прерывалась, я считал потерянными. Я купил свою «Телеграф», не очень-то поболтав с Джиной, и уже повернул обратно, когда Даниэль сказал:

– Не могли бы вы обменять мне полкроны на швейцарские деньги?

– У тебя есть полкроны?

– Естественно. – Он улыбнулся. – Мне дал старый Канон перед нашим отъездом. И теперь у нас снег, и я очень хотел бы отправить ему одну из этих картинок.

Он указал на цветную открытку большого сенбернара и щенка, у обоих свисали с шей фляжки с бренди.

– Я дам тебе пятьдесят сантимов на открытку, – сказал я, подумав, сколько еще этот старый мешок с костями будет стоять между нами. – Ты можешь проделать дырку в кроне и повесить себе на шею.

Я тут же пожалел о своих словах. Но он, похоже, не возражал.

– Да, на шее ее не очень-то потратишь. Кроме того, у меня уже есть его медаль.

Я купил открытку и одолжил ему шариковую ручку. Хотя мне было любопытно, я старался не смотреть на то, что он писал, полагая, что он покажет мне свое излияние. Так оно и было.

Уважаемый и весьма преподобный Канон,

Ваш ученик и достойный шахматный противник посылает Вам приветствия из Альп, где он в компании (зачеркнуто) со своим врачЁм только что миновал лОвину, маленькую, но опасную. Эти два сенбернара, большой с бренди для доктора Лоуренса, маленький с лимонадом для меня, к счастью, не понадобились. Сегодня я чувствую себя очень хорошо, но могу скоро вернуться. Поэтому остерегайтесь хода пешки на K4 в дебюте Руи Лопеса.

– Две ошибки в правописании. – Это все, что я мог сказать.

– Да, с правописанием у меня ужасно, – согласился он. – Это моя ахиллесова пята.

Однако его усилия заслуживали сдержанной похвалы, поэтому я смягчился и купил ему марку у Джины, которая от начала до конца наблюдала за происходящим с особым интересом. Я знал, что потом она будет безжалостно подшучивать надо мной.

– А больше мы ничего не можем придумать, пока мы здесь, в деревне? Я чувствую себя так… так хорошо. Нет шансов сыграть в шахматы?

– В такой день здесь никого не будет, – сказал я. – Но если хочешь, можно заглянуть в «Пфеффермюле», горло промочить.

Так мы и сделали, свернув с боковой дороги к уютной, маленькой, из темных бревен Stube[206]. Как я и ожидал, она была пуста. Я взял ему Apfelsaft[207], а себе Eichberger[208]. Это место, похоже, его поразило, и, когда он увидел кубки шахматного клуба, большинство из которых выиграл Беммель, бывший учитель, он взял с меня слово вернуться сюда. Прочитав на вывеске надпись Schachklub[209], он тихонько и понимающе взвизгнул, давая знать, что у него есть чем поделиться на эту тему.

– Schach! Как же это интересно, доктор Лоуренс! Разве вы не видите, что название игры происходит непосредственно от слова «шах»? Конечно, chess[210] – это то же самое слово, только искаженное и менее узнаваемое.

– Что ты мне мозги пудришь?

– Шахматы были специальной игрой шаха и, как полагают, появились в Древней Персии.

– Ты шутишь. Так давно?

– Ужасно древняя королевская игра. В нее любили играть Карл Великий и Гарун аль-Рашид, многие короли. Даже Кнуд Великий.

– Разве он не был чересчур занят набегами?

– Отнюдь нет. В исторических хрониках есть запись его игры с ярлом Ульфом, его придворным, которому он проиграл, после чего встал и в ярости пнул по доске. Как ни странно, но спустя два дня ярл Ульф был таинственным образом убит.

Даниэль выглядел настолько серьезным, что я расхохотался, – в первый момент это его шокировало, но он тут же присоединился ко мне. Мы оба до потери пульса смеялись над несчастным Ульфом.

Как ни странно, мое настроение исправилось, и не только из-за хорошего пива. Все начало складываться в мою пользу. И я не возражал против того, чтобы юный Дэвиган именно таким образом пускал пыль в глаза, я начал привыкать к нему и в самом деле почти полюбил. Весь путь домой он без умолку болтал. Даже когда мы вернулись после часа дня, он все не мог закрыть рот. Они обе ждали нас, Дэвиган и Хозяйка, и на столе была миска с супом.

– Вы опаздываете, Herr доктор. – Хюльда многозначительно посмотрела на часы, которые всегда висели слева на ее груди.

– Вы должны простить нас, Хозяйка, – выдал йодлем ребенок. – Мы так прекрасно провели время и зашли выпить в «Пфеффермюле».

Надо было видеть, как встали дыбом волосы Хюльды. Вдова бросила на меня негодующий взгляд:

– Ах так, «Пфеффермюле». Это kein Platz[211] для Sonntag[212]. А еще брать туда маленький малшик.

– Что это? – спросила Дэвиган.

– Низкая пивная тля низкий людей.

Все преодоленные мной ступеньки карьерной лестницы ушли из-под ног, и я рухнул вниз.

Mittagessen начался и закончился в молчании. Они снова настроились против меня. Не обращай внимания, Кэрролл, твое время придет. И скоро.

Глава двенадцатая

Британские почтовые службы совсем не такие быстрые и пунктуальные, как швейцарские, и ответ на мое письмо в «Ливенфорд геральд» пришел лишь на следующей неделе, в четверг утром. Но эта задержка была как нельзя кстати. «Геральд» выложила расследование на первой полосе и, кроме того, добавила к полному отчету о разбирательстве специальную статью, посвященную правовым вопросам этого дела, что показалось мне особенно интересным.

Естественно, я жадно проглотил эту ценную информацию, так торопясь добраться до сути, что даже позволил своему кофе остыть. Затем я прочел все крайне внимательно – с растущим интересом и удовлетворением. Там было все, что мне нужно, на что я надеялся, чего действительно ожидал. Я закурил «Абдулла» и глубоко затянулся ароматным дымком. Какой прекрасный день! Солнце сияло в моей маленькой гостиной, певчий дрозд насвистывал за окном, в мире уважаемого Л. Кэрролла все было хорошо.

Настроение у меня было преотличное, и я никуда не торопился. В последнее время Дэвиган стала вести себя со мной совсем по-свински, и теперь я с большим удовольствием предвкушал разговор с ней. Я с должной осторожностью и осмотрительностью выбрал подходящий момент. Подождал, пока Хозяйка, которая всегда ела от пуза, отправится после Mittagessen к себе вздремнуть. Мозговой трест, тщательно завернутый в одеяла, был уложен на матрас, на солнечной стороне террасы. Из своего окна я увидел Дэвиган, идущую наискосок к шале. Я дал ей десять минут, а затем неторопливо вышел во двор.

Всю эту неделю шел сильный дождь, растопив почти весь снег, и пастбища под нами снова свежо зазеленели. Выпущенные ненадолго коровы, звеня боталами, нервно обнюхивали друг друга и как сумасшедшие щипали сочную траву. Из набухшей дождем долины внизу раздавался отдаленный успокаивающий гул водопада. Весной в том глубоком озере будет форель. Мне нравилось все это еще больше, чем прежде, и скоро это снова станет гарантированно моим.

Я постучал в дверь шале и подождал. Ответа не было. Я вошел, и поскольку она не слышала меня, то застал ее во всей ее непосредственности.

Она была в маленькой кухне за гостиной, где, закатав рукава блузки, гладила рубашки Даниэля и, вы не поверите, пела. Я никогда раньше не слышал, чтобы она пела, причем у нее был неплохой голос. Девяносто девять процентов шотландских песен печальны, они о неслучившихся свиданиях, скрывшихся возлюбленных, утонувших дочерях мельников или об откровенных жалобах, перемешанных с сентиментальной тоской по островам, озерам, холмам и вереску, – обо всем, что в основном и делало из страны бедную, страдающую, никому не нужную, отверженную сироту. Но эта песня была из радостных, и Дэвиган радостно ее и пела. Да, я мог убедиться, что она счастлива, воображая, что хорошо здесь окопалась, и не имея никакого реального представления о болезни мальчика. С самого начала она не верила ни одному моему слову, а ненаглядная Хюльда предусмотрительно скрывала от нее плохие новости.

Лети, наш корабль, на просторе морском…

Она помолчала с минуту, чтобы сменить утюг. На этой кухне у нас не было электрической розетки, и она нагревала утюг на плите. Затем, сняв его с подставки, она сделала маленький аккуратный плевок, проверив, как он с шипением испарился. Мне понравился этот маленький аккуратный плевок – в нем было столько истинно человеческого, но это не помогло бы ей соскочить с крючка. Удовлетворенная нагревом, она возобновила глажение и песню.

Спаси нам того, кому стать королем,

Доставь его к острову Скай.

Хотите верьте, хотите нет – пусть я только что раскритиковал их, на самом деле я поклонник этих старых баллад Шотландии; возможно, это откликается во мне кровь Брюса. Они делают меня мягче и добрей. Самое время было приступить к делу, а не то я вот-вот начну подпевать.

Поначалу при моем появлении она чуть испугалась и замолчала, но потом снова запела и стала гладить. Больше не оборачиваясь, она сказала:

– Так чем ты сегодня торгуешь, Кэрролл? Дешевой серией похабных открыток?

– Нет, – сказал я. – Но посмотрим, что я смогу для тебя сделать, если тебе интересно.

– Мне неинтересно. И я занята. Не тяни резину.

– В общем, пустяки, – небрежно сказал я. – Но похоже, кто-то прислал мне это.

И я протянул ей «Ливенфорд геральд».

Она перестала гладить. Поставила утюг на подставку и, увидев дату, изменилась в лице. Оно побледнело.

– Прислали тебе? – сказала она. – Дэвиганы… они никогда не дадут мне… но они не знают, что я здесь. – Ее брови вдруг соединились. – Нет, конечно… Это ты… ты запросил.

– Признаю, что проявил немного естественного любопытства, – сказал я, уклоняясь от прямого ответа. – Я, естественно, интересовался несчастным случаем с моим старым другом, но ты так скрытничала, что я решил обратиться к первоисточнику.

– К первоисточнику! Твой старый друг! Кэрролл, да я умру от смеха!

– Надеюсь, что нет. По крайней мере, пока мы немножко не побеседуем. Пусть я не эксперт по шотландским законам, но из этой достойной газеты я узнал, что прокурор, по наводке полиции, подавал прошение шериф-судье[213] провести общественное расследование. – Она смахнула прядь волос со лба, явно не ожидая такого поворота. Я поудобней устроился на стуле и продолжил: – Затем главный судья удовлетворил ходатайство, в заявлении прокурора были указаны свидетели, и главный судья вместе с семью присяжными провел расследование; родственников умершего представлял адвокат.

– Зачем ты все это мне говоришь? – сердито сказала она. – Мне это известно.

– Прежде всего затем, что адвокат семьи Дэвиган тебя не представлял.

– И слава богу.

– И в своем выступлении он выражал общее сомнение относительно того, как твой покойный муж ухитрился соскользнуть с парапета. Конечно, ты говорила мне, что день был очень ветреный.

Я думал, что она станет это отрицать, но нет, она это решительно подтвердила:

– Да, действительно говорила.

– Но в расследовании прокурор особо подчеркнул, что день был совершенно безветренный.

Она помолчала, потом сказала:

– Я придумала про ветер, Кэрролл, инстинктивно защищая себя, когда рассказывала тебе эту историю. Я знала, что́ у тебя в голове и что́ в ней сейчас. Ты думаешь, это я столкнула Дэна.

– Нет, – чуть качнул я головой. – Тем не менее, похоже, Дэвиганы так и считают. Отец Дэна дал в суде довольно неприятные свидетельские показания.

– Он всегда меня недолюбливал, этот старый баран. И когда он обанкротился, то практически спятил.

– Но прокурор, – рассуждал я, – даже он выразил свои сомнения, можно даже сказать, подозрения, что человек внезапно погибает в безветренный день, будучи, по показаниям патологоанатома, сделанным после вскрытия, совершенно здоровым, без каких-либо признаков сердечной недостаточности или патологии сосудов мозга, что могло бы привести к падению, будучи, кроме того, опытным строителем, привычным к работе на высоте…

– Я все это знаю, Кэрролл, – перебила меня она. – Я слышала, как он это говорил.

– Затем клочок ткани от твоего рукава, обнаруженный в руке Дэна при осмотре.

– Да, серьезная улика против меня. Естественно, он схватился за меня, когда я как бы его толкнула. Почти приговор, не так ли, Кэрролл? Но в полиции так не считали, иначе они бы задержали меня.

– Да, по обвинению в уголовном преступлении, – пробормотал я. – Тебе повезло с решением присяжных. Хотя оно не было единодушным. Четыре за оправдание, три против, не так ли?

– Этого было достаточно. А потом меня поздравили как адвокат работодателей, так и инспектор по трудовому законодательству, который был официально представлен в суде. Они сказали, что я вне подозрений.

Мне следовало восхищаться ею – ее невозмутимым видом и вообще тем, как она держалась. Она была молодец. Но не более, чем я.

– Признаю, что ты тут чуть ли не святая. И разумеется, согласно решению присяжных, ты формально оправдана. Тем не менее… – Я сделал паузу и тихо сказал: – Есть один-два момента, которые хотелось бы прояснить. Даниэль давал показания?

– Конечно нет. Он же ребенок. Он по возрасту был от этого освобожден.

– А что добрый Канон Дингволл? Он как-то принимал участие в этом деле? Его имя никак там не упоминалось, ни разу, и все же… почему-то… мне не дает покоя мысль, можно сказать, подозрение, что это его гений руководил, так сказать, стратегией твоей защиты.

Она сердито вспыхнула:

– Старый Канон всегда был моим и Дэнни хорошим другом, и в той страшной беде его нам просто Бог послал… Это так в твоем духе, Кэрролл, – попытаться испоганить наши с ним отношения. А теперь заруби себе на носу. Меня и без тебя достаточно помучили. С меня хватит и вопросов, и перекрестных допросов. И ты мне ничего не сделаешь – дело изучено, закончено и закрыто.

– Разумеется, – сказал я. – Но поскольку ты была достаточно любезна, чтобы сообщить Хозяйке кое-что про меня, я вполне мог бы вернуть должок, поведав ей кое-что про тебя. Она натура строгая, пуританская. Само собой, ты ей говорила, что он умер, скажем так, по естественной причине, и умолчала о своем чудесном ветре. И ни словом не обмолвилась ни о странности этой смерти, ни о том, что было расследование, ни о том, как разделились голоса присяжных. В самом деле, я прямо слышу, как ты с печальным вздохом выдаешь в свое оправдание эту самую сердечную недостаточность.

– Не надо, Кэрролл. Не смей. Если попробуешь, то я этого так не оставлю. Я отправлюсь к твоему профессору с фальшивыми рекомендациями, которые ты накатал, и попрошу, чтобы тебя призвали к ответу перед Медицинским советом.

– Сначала тебе придется выкопать его.

Мои слова не сразу дошли до нее. Затем она внезапно села на кухонный стул, покрытый белой эмалевой краской. Она была такой же белой, как стул, еще до того, как я сказал:

– Не принимай меня за полного дебила. Чтобы так рисковать. Он умер за год до того, как я их написал.

Я видел, как она медленно и болезненно набрала воздуха в грудь, а затем тихо и беззвучно выдохнула. Наступила тишина – меня же стало наполнять какое-то необыкновенное чувство. Мне стало жаль ее, – по крайней мере, меня тронуло то, как она себя повела. Где я видел это раньше: голова слегка опустилась, повернулась в профиль, четко очерченный на фоне окна, – высокие скулы, притемненные глазные впадины, чуть вздернутый нос, который когда-то казался мне признаком отваги, рот с уже опущенными уголками, но все же красивый, чистая линия волевого подбородка? Да, она еще была или снова стала привлекательной женщиной.

– Кэрролл, – медленно заговорила она, – давай заключим сделку… пакт о ненападении.

Целый миг у меня было искушение согласиться. Но нет, Кэрролл, нет. Ты стреляная птица – тебя на мякине не проведешь.

– Не получится, – сказал я. – Прости, Кэти. Но ты и я – естественные антагонисты. Ты уже подорвала мой авторитет. Ты постоянно докучаешь мне. Ты будешь мне мешать жить… как я привык.

– Ты про шведку?

– Коль скоро ты об этом заговорила, то – да, помимо прочего. Давай посмотрим правде в глаза. Ты это начала. Я был готов с тобой встретиться, хотел быть твоим лучшим другом. Но с того момента в аэропорту, как ты просверлила меня взглядом, ты стала уничтожать меня.

– Вообще-то нет, Кэрролл, – серьезно сказала она. – Пожалуйста, поверь мне.

Я проигнорировал ее слова и продолжил свой логический ряд:

– Я не хочу тебе никакого вреда, хотя ты попыталась навредить мне. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что тебе здесь не место, и тихо отправилась домой.

– Домой? – Того, как она это сказала, мне было достаточно.

– Ты должна подумать о своем мальчике. Его болезнь серьезнее, чем ты себе представляешь. Но ты ведь не хочешь мне верить.

– Я знаю, что ты прекрасно лжешь, когда тебе выгодно.

Я пропустил это мимо ушей и продолжал:

– Скоро ему понадобится стационарное лечение. Но ты, похоже, не очень-то проявляешь свои чувства к нему.

– Я никогда не проявляю своих чувств – так безопаснее.

Я высказал все, что собирался, но у нее было секретное качество, которое сбивало меня с толку. Не двигаясь, по-прежнему грустно глядя в одну точку, она сказала:

– Я все еще могу уничтожить тебя, Кэрролл. Последнее слово за мной. Ты такая умница, и я удивлена, что у тебя до сих пор так и не щелкнуло в голове. Но щелкнет, Кэрролл, и именно поэтому я откладываю свое решение. Оно смотрит прямо тебе в лицо.

Я уставился на нее. О чем это она? Ни о чем. Я мысленно отряхнулся.

– Не пытайся затянуть меня в старую мелодраму, я тебя знаю.

– Знаешь? Удивляюсь, Кэрролл. Ты гонялся за женщинами, спал с ними бо́льшую часть своей жизни, но до сих пор нисколько не понимаешь их. – Ее голос надломился. – И боже мой, ты меня никогда не понимал. Никогда. Нет, никогда.

Молчание на сей раз было еще глубже и продолжительней. Небо обложили тучи, и вдруг в окно застучали тяжелые градины. Так всегда бывает в высоких Альпах… Перемены погоды настолько драматичны, что они потрясают, очаровывают, чуть ли не поглощают вас. Внезапно я вспомнил о ее отпрыске, запакованном на открытой террасе. Я встал и пошел к двери. Больше я не собирался ничего говорить. Я уладил это чертово дело.

Но когда я вышел, попав под заряд града, она сказала мне вслед:

– Я не уеду, Кэрролл. Никогда.

Глава тринадцатая

В тот же вечер у себя в комнате я налил для успокоения стакан кирша и сел поудобнее, чтобы во всем разобраться. Я только что нанес свой обычный визит в палату, с особой тщательностью осмотрев перед выпиской Гарви, старшего из двух моих пациентов, переболевших плевритом, – он полностью выздоровел и завтра должен был уехать домой. Из своей маленькой боковой комнаты Хозяйка не сводила с меня глаз, и теперь передо мной стояла задача восстановить утраченные позиции и снова начать наше сотрудничество. Я уже отказался от идеи подбросить ей на стол «Геральд». Она плохо читала по-английски, а Дэвиган наплетет ей с три короба: «Такой шок, несчастный случай, не могу даже думать, даже говорить об этом!» Нет, это не аргумент, не стопроцентное вещественное доказательство.

Тяжелый случай эта Дэвиган, она достала меня, разозлила. О чем-то умалчивая, заставила меня беспокоиться. «Я все еще могу уничтожить тебя, Кэрролл». Я был уверен, что она не блефует и реально опасна, что есть у нее про запас нечто скрываемое от меня. Теперь я был абсолютно убежден, что это она столкнула мужа. Можно сказать, почти ожидаемо – сверху, с края крыши, с большой высоты, до смерти ей надоевшего… Она вдруг почувствовала этот внезапный, непреодолимый импульс – и толкнула. Чтобы удержаться, он пытался схватиться за нее – вцепился ей в рукав, оторвав клочок, и грохнулся. Это было простое уравнение, совершенно очевидное. Но надо было его решить.

Чтобы простимулировать мозговую деятельность, я медленно потягивал кирш, изготовленный из лучшей швейцарской вишни и оказывающий замечательное воздействие. Да, ответ следует искать в том, что можно назвать альянсом Дингволл – Даниэль. Каким бы нелепым это ни показалось, но между этими двумя существовало некое взаимопонимание, или, если быть более конкретным, некая тайна, нераскрытая или сознательно умалчиваемая, – возможно, была даже какая-то ничтожная улика, которая стала бы важным доказательством для вынесения судебного решения по этому делу. На первый взгляд абсурдная ситуация, немыслимая гипотеза с участием двух противоположностей – преклонного церковника Канона, пропитанного добродетелью, высушенного святостью, и маленького мальчика, не более семи лет от роду, сына жертвы. Тем не менее эти двое были близки между собой, как учитель и ученик, – тесно связаны общими интересами и взаимной приязнью. И еще, судя по поведению мальчика, по его сдержанной реакции на мои пытливые наводящие вопросы, можно было предположить, что он поклялся молчать, по крайней мере пообещал не раскрывать секрет.

Чем дольше я размышлял над этим, тем больше росло мое любопытство, тем больше я понимал, что только от Даниэля могу узнать голую суровую правду, и больше никак. И мне страшно хотелось этого. Заставить мальчика я не мог, но были более изощренные способы расколоть его. И, сделав такой вывод, я прикончил кирш.

Я знал, что с такими мыслями в голове мне будет не заснуть, поэтому сел за стол и написал письмо Лотте, объяснив, насколько я занят и как я надеялся и хотел увидеться с ней, но пока что вынужден выполнять свои служебные обязанности. После того как она мне звонила, я получил от нее два письма – второе выражало более чем нетерпение. Было уже поздно, когда я заклеил конверт. Я зевнул, разделся, принял теплый душ и отправился на боковую. И все же не мог заснуть. На сей раз причиной была не моя фобия. Помимо неразберихи с миссис Дэвиган, мешало и то, что я слишком долго не был в постели с Лоттой.

Но на следующее утро я встал рано, в прекрасном настроении, пообщался с Хозяйкой в офисе и получил от нее одобрительный кивок за свою пунктуальность.

– Вы знаете, что мы сегодня отправляем домой Гарви? – сказал я, приветствуя ее.

– Jawohl. – Она пытливо и с подозрением посмотрела на меня. – Значит, вы снова отправитесь в аэропорт?

– Нет, Хозяйка, – доверительно, почти ласково сказал я. – В последнее время я слишком часто там бывал. Гарви большой мальчик, я посажу его на поезд в Давосе, с авиабилетом в кармане и с биркой пациента в дырочке для пуговицы. Все, что ему нужно сделать, – это пройтись по Цюриху к воздушному терминалу. Там все знают про наше учреждение – про Мэйбелле.

– Ах так… – Она выглядела довольной, даже чуть улыбнулась. – Мне это больше нравится для него… – И многозначительно добавила: – И для вас, Herr доктор.

Уже второй раз на этой неделе я был «Herr доктор».

– И если вы не против, Хозяйка, вы ведь знаете, что я всегда с вами консультируюсь… Я бы взял с собой Даниэля. Для него это будет приятная перемена обстановки.

– Да? Вы считаете, ему это не вред?

– Вы знаете, Хозяйка, что его ждет. – Я изобразил на лице высшую степень гуманизма. – Разве вам не кажется, что ему нужно хотя бы немного понаслаждаться короткой жизнью, пока с ним все хорошо?

– Ja, хорошо сказано. Я согласна. – Хюльда кивнула и снова бросила на меня взгляд, в котором было ее собственное понимание моей причуды. – По крайней мере, он будет держать вас от дурного, а это хорош.

Как и следовало ожидать, Дэвиган была занята на кухне, колдуя над несколькими источающими вкусные запахи кастрюлями. Мне удалось незаметно от нее заполучить Даниэля, который подскочил от радости, услышав о неожиданной перспективе поездки. Мы сели в «опель», Даниэль и я впереди, Гарви сзади. Этот грузный пятнадцатилетний мальчик из Эдмонтона мало что о себе рассказывал. С тех пор как его выпотной плеврит перешел в сухой, он набрал вес, выглядел хорошо и, хотя не умел выразить свою благодарность, был, как мне казалось, признателен нам за помощь и лечение.

– Рад, что едешь домой, Гарви? – сказал я, обернувшись через плечо.

– Постольку-поскольку, сэр. – Он почти присвистнул на трех «с».

– Соскучился по друзьям?

– Ну, я соскучился по «Сперс»[214].

– Что-что?

– Он имеет в виду свою футбольную команду. «Тоттенхэм Хотсперс», – сказал маленький всезнайка, сидящий рядом со мной.

Через полчаса мы были в Давосе, и после того, как я посадил хорошо оснащенного ярлыками Гарви на цюрихский поезд, мы с Даниэлем попили какао у «Земмера» на Хай-стрит, после чего я, как и планировал, отвез его на большой крытый ледовый стадион. Хоккейный матч между «Вилларом» и «Давосом» только начался.

Я полагал, что ему понравится, но не ожидал, что настолько. Он стучал, хлопал, подбадривая местную команду, как самый заядлый болельщик. После матча, когда мы вышли, он сказал:

– Жаль, что я не смогу кататься на коньках, доктор Лоуренс.

– Почему нет?

Он улыбнулся и покачал головой:

– Боюсь, что моей игрой будут шахматы.

– Это и есть твоя игра, – искренне сказал я. – Если ты все еще хочешь сыграть партию в «Пфеффермюле», я могу это устроить.

– Ух, да, – сказал он с нетерпением. – Мне бы очень хотелось.

– Тогда давай назначим дату, – сказал я. – Как насчет следующей субботы?

Он засмеялся, пребывая в отличном настроении:

– Можно мне глянуть в свою записную книжку – проверить, свободен ли я? – И тут же вслед за шуткой добавил: – Нет, серьезно, это было бы замечательно.

В Давосе есть ресторан под названием «Fluehgass», где тихо и хорошо. Я отвез его туда. Несмотря на то что Гризон является немецкоязычным кантоном, меню было многообещающе напечатано по-французски, и, со всем возможным добросердием проконсультировав своего компаньона, я остановился на filet mignons aux bolets с pommes frites[215] и для начала – на чашке прозрачного густого супа из бычьих хвостов. Эта вечная телятина в Швейцарии уже надоела, но для Даниэля нежный розовый стейк был в самый раз. И я заказал полбутылки «Валь д’Ор Йоханнесбургер», восхитительного легкого вина из Сьона. Один бокал ему не повредит.

– Здесь очень приятно, – сказал он, потирая руки.

Мы сидели в уютном угловом закутке, возле выложенного натуральным камнем очага, в котором тлело сосновое полено.

На сей раз наша взаимоприязнь выросла до размеров, о каких я и не помышлял. Это далось слишком легко, и меня это в общем устраивало. Хотя Даниэль и мог быть занудой, но в то же время он был хорошо воспитан, никогда не докучал или не навязывался и знал, когда лучше помолчать.

Он покончил с супом и, приступив к filet, перевел на меня взгляд.

– Попробуй глоток вина.

Что он и сделал.

– Тоже очень вкусно. Как пьяный мед. Хорошо, что Хозяйка нас не видит, доктор Лоуренс.

– Почему бы тебе не отбросить «доктора», – предложил я. – Зови меня просто Лоуренсом.

Он перестал есть:

– Какой комплимент!

– Мне или тебе?

– Мне, конечно.

И, подняв глаза, он одарил меня теплой застенчивой улыбкой.

Она поразила меня, эта улыбка, влепив мне прямо между глаз. Где я видел ее раньше? На какой-такой старой треснувшей фотографии или в зеркальном отражении в давно забытом прошлом? «Улыбнись, дорогой, и посмотри прямо в камеру». Или когда я улыбался в зеркало, любуясь своей новой школьной фуражкой? Моя улыбка стерлась раньше глянца фотоснимка.

Я был потрясен и ничего не чувствовал, кроме слабости и пустоты. Бог мой, да ведь это точно был момент истины. Почему я раньше не дотумкал? Она же сказала мне, что «это» смотрит мне прямо в лицо – группа крови AB должна была насторожить меня – она почти естественно происходит от отцовской группы 0[216]. Но я из стольких постелей выбрался без последствий, я никогда не представлял себе, что в одной из них напортачу. И Дэвиган ждала, готовая выдать это мне в нужное время, держа это за пазухой, пестуя в одиночку, чтобы нокаутировать меня. Я содрогнулся. Она что, ожидала, что я упаду ей на грудь и зарыдаю? Льется нежная музыка, и молодые любовники наконец-то воссоединяются. Если так, то ни за что. Я был не из тех, кто падает в обморок и плавится как воск. Я должен был как-то выкрутиться. Должен был…

– Все хорошо, Лоуренс?

Я пришел в себя. Он с беспокойством смотрел на меня.

– Все в порядке. – В конце концов, он не виноват. – Просто что-то… что-то пошло не так.

Еще ни одно мое слово не было так близко к истине.

С помощью черного кофе и коньяка я разделался с оставшейся едой. Затем надо было отчаливать.

Как и вечером в первую нашу встречу, я уложил его на заднем сиденье машины. Мне хотелось помолчать, а ему следовало отдохнуть. После еды он был сонным. Я ехал медленно, едва помня зигзаги этой непростой дороги, глядя прямо вперед.

Мысль о том, что я совладелец этого брошенного на заднем сиденье имущества, этого грустного маленького чудика с хрупким телосложением и преждевременным интеллектом, с мощным мозгом в хилом теле, была и правда ошеломляющей. А вы ошеломлены?

Но пока я ехал чуть ли не вслепую, рассудок начал заявлять о себе. Ошеломление? Но с чего бы это, Кэрролл? С чего? Не спеши, не считай себя в нокауте, когда ты даже не на ринге. Все это прошлое, далекое прошлое. Я инстинктивно вырулил на повороте, проскочив всего в дюйме от встречной машины, которую едва разглядел. Да, книга закрыта, и вновь ее не открыть. Кто видел, как ты вернулся в ту ночь рукоположения и прокрался – ладно, давайте будем корректны и скажем «пробрался» – в дом Консидайн? Только Всемогущий, а Он вряд ли возвестит об этом с небес. И разве ты не был радостно встречен? Был, Кэрролл. Весьма радостно. А потом, пока ты оставался в полном неведении, она взяла на себя всю ответственность, вышла замуж за Дэвигана, промолчала, жила со своей тайной. Кто поверит ей на этом позднем этапе игры, если она попытается свалить всю вину на тебя? Ты можешь себе представить, что она признается Хюльде: «Извините меня, Хозяйка, я кое-что забыла вам сказать, просто выскочило из головы, если можно так выразиться… а дело в том, что…»? На ней шаль, а снаружи идет снег. Ну и хренотень! Она никогда не пойдет на это, она слишком… слишком умна. Она знает, что это и лошадь насмешило бы. Нет, Кэрролл, не лезь в пекло. Мне понравился этот образ – он заставил меня улыбнуться. Да, ничего не говори, играй sostenuto[217] и ожидай, что будет дальше, если, конечно, что-то будет. Между тем, со своей стороны, продолжай следить за ребенком, пока он не разоткровенничается.

Я почувствовал себя немного лучше, у меня и правда отлегло от сердца, после того как я покопался в себе, и когда мы добрались до Мэйбелле, я перед лицом встретившей нас Хозяйки был полон привычного самообладания.

– Итак, ты снова дома и в безопасности, Даниэль. Время провел хорошо?

– Великолепно, Хозяйка, спасибо!

Я постоял рядом, пока он в общих чертах отчитался о нашей программе.

– Ах так, – с довольным видом повернулась она ко мне. – И он, кажется, не слишком устал?

– Я был очень осторожен, – рассудительно сказал я, поощренный ее отношением ко мне, мягким и чуть ли не любезным; возможно, Дэвиган наконец отстанет от меня.

– Ну, теперь тебе в кровать, – сказала Хюльда, беря его за руку. – Пошли. Мама делает покупки в деревня, поэтому я тебя положу. – Уходя, она обернулась. – Горячий кофе в ваш фляжка, Herr доктор.

Конечно, так долго не продлится – я всем своим нутром чувствовал, что впереди буря, но пока я ощущал себя чуть ли не членом семьи.

Глава четырнадцатая

К концу недели столбик наружного термометра пополз вверх, а в субботу, под серым и влажным небом зашевелился фён, этот мягкий, влажный невротический ветер, ненавидимый швейцарцами. В Швейцарии есть два ветра – биза, который несется с Лак-Леман[218] к Женеве и пробирает вас до мозга костей, и фён, который поднимается время от времени, дует повсюду, еще пуще, чем биза, превращая вас в промокшего сварливого сморчка, выпотрошенного и безвольного. Вокруг Мэйбелле пятна грязного снега лишили пейзаж красоты, по улицам расползлась слякоть, а с побитых сосен безостановочно закапало. Короче говоря, ужасный день, разве что вполне подходящий для нашей цели. Вне всякого сомнения, этим субботним днем все завсегдатаи «Пфеффермюле» соберутся там у очага на просушку.

Осмотрев Даниэля в то утро, я был менее склонен выполнять данное ему обещание; а вообще, если бы я знал, что за сущий ад ожидает меня тем же вечером, я бы прикрыл все это дело. Но Даниэль напомнил мне об обещании, а кроме того, у меня была своя цель в этом мероприятии. Потакая мальчику с его шахматами, я рассчитывал сегодня заполучить от него недостающую информацию. Поэтому, когда он отдохнул после Mittagessen, я посадил его в наш «универсал» и тихонько поехал. На худой конец, я мог бы сказать Хозяйке, что мы решили покататься. Что касается миссис Дэвиган, то мы почти не разговаривали. Даниэль поспал и был в своем обычном болтливом настроении, благодарный за то, что я взял его с собой, и немного взволнованный.

Теперь он уже не был на подъеме, хотя еще держался, просто появился маленький просвет – красные клетки в его крови были получше, чем когда я впервые сделал подсчет, но эти проклятые белые тельца снова атаковали его. Пытаясь как-то ему помочь, я еще более привязался к нему.

– Надеюсь, я не подведу вас, Лоуренс, – сказал он, когда машина пробиралась через деревню.

– Не думай об этом. Просто наслаждайся игрой.

– О, конечно. Я люблю хорошее жесткое соперничество.

– Жаль, что от меня так мало пользы. Одно из преимуществ возвращения домой – ты возобновишь свои игры с Дингволлом.

– Да… полагаю, – сказал он не очень уверенно.

Я припарковался возле «Пфеффермюле», где сегодня был целый арсенал старых велосипедов, предпочитаемого местными жителями вида транспорта, – это означало, что таверна полна. Мы вошли, встреченные теплым духом испарений от мокрой одежды и запахом от выпитого «Grüssgotts». К лечебнице Мэйбелле, как я уже не без гордости отмечал, в деревне относились с уважением, что автоматически распространялось и на меня, пусть моя личность тут была малоизвестна. Я выбрал столик у окна, подальше от раскаленной печи, и заказал пиво и яблочный сок. Да, насколько я мог судить, все были на месте; Беммель, человек, который был нам нужен, бывший учитель и лидер этого сборища, Шварц, инспектор рыбнадзора, Миндер, гробовщик, свободный от работы на сегодня, несколько соседских фермеров и, конечно же, Бахманн, хозяин таверны, наряду с приличным скопищем местных завсегдатаев.

Беммель, в общем-то человек образованный, чем и объяснялось, что он тут за главного, был довольно-таки странным произведением природы. Чуть ли не карлик, толстый, неуклюжий, неопрятный и невероятно волосатый, с желтоватой бородой, захватившей все лицо, от которой были свободны лишь два его маленьких острых глаза, он мог вполне сойти за натурального битника или за самого старшего из семи гномов. На нем был грязный вязаный коричневый джемпер, на голове вязаная шапочка, из обрамленного зарослью гнезда рта торчала полувыкуренная незажженная сигара. Этот хорошо пережеванный огрызок, часами удерживавшийся между челюстями, считался в сельских кантонах престижным символом швейцарского мужчины. В такой экипировке, в цветной кантональной шапочке, сдвинутой далеко на затылок, он мог выполнять самую черную работу – сгребать снег или грязь, разбрызгивать себе под ноги жидкое удобрение из шланга, выгружать кучи навоза или играть на колокольчиках – и все же оставаться при этом свободным человеком, с правом голосовать, чего женщины лишены, то есть быть настоящим полноценным швейцарцем, сознательно считающим себя прямым потомком мифического Вильгельма Телля.

При нашем появлении все затихли, воззрившись на нас, словно мы привнесли некое разнообразие в этот скучный для них день. Я подождал, пока нам не подадут напитки, а затем как бы между прочим попросил шахматы и доску, что, кажется, возбудило всех. Как только мы расставили фигуры и начали играть, народ принялся пристально наблюдать за нами, маскируя свой интерес репликами, не относящимися к делу.

Из стратегических соображений, не желая подставляться, что выглядело бы слишком явно, я выкладывался по максимуму, но, как обычно, наша игра закончилась довольно быстро, дав мне возможность громогласно объявить:

– Verflixt! Gopfriedstutz![219] Каждый раз он выигрывает.

Я выразился при этом на сердитом швейцарском немецком.

Это их заинтриговало, и Беммель, который гордился своим французским и не упускал случая продемонстрировать его, снисходительно сказал:

– Il est bon, le petit?[220]

– Bon! C’est un geni. En Ecosse il est champion de sa ville[221].

– Et vous dites qu’il gagne toujours[222].

Конец сигары выглядел так, будто ему было смешно. Я решил, что самое время привлечь внимание всех остальных.

– Niemand kann gegen diesen Kerl gewinnen[223], – сказал я на швейцарском немецком и продолжил на том же грубом диалекте: – И я это докажу. Ставлю на него против лучшего здешнего игрока, напитки за мой счет.

Чтобы заполучить Беммеля, стоило потратиться. Наступила тишина, а затем кто-то заквохтал. Спустя минуту гоготали все.

– Можете смеяться, – сказал я. – А вы готовы сыграть? Вы, Herr Беммель? Принимаете мою ставку?

Смех смолк, однако народ продолжал ухмыляться. Все смотрели на Беммеля.

– Ach, Herr доктор, мы не можем отказаться от вашего столь щедрого гостеприимства. Пошалуй, я дам ваш маленький друг непольшой урок.

Он встал, потянулся, все еще ухмыляясь, затем перешел к нам и сел на мое место. Болельщики сгрудились за его спиной, и после расстановки фигур он сделал снисходительный жест:

– Тогда твой ход, маленький малшик.

– О нет. Давайте по справедливости. Вы – претендент. У вас есть право играть белыми.

Хотя я этого не знал, видимо, игру всегда начинали белые.

Рука учителя, похожая на окорок, сделала первый ход – конем. Даниэль ответил ходом пешки. Я же ничего так не желал в данный момент, как понимания смысла игры, который для меня заключался лишь в том, чтобы лишить противника его ферзя. Я полагал, что Даниэль проиграет, и на самом деле рассчитывал на это, дабы он расслабился и проболтался. Но когда игра началась, мне захотелось, чтобы он устроил хорошее шоу, и мое несчастье было в том, что я не мог следовать логике игры. Все, что мне оставалось, – это наблюдать за лицами игроков.

Даниэль был бледен, но спокоен, а школьный учитель, все еще самодовольно пожевывая сигарный огрызок, быстро делал свои ходы, после четвертого конфиденциально предупредив об угрозе:

– Achtung, маленький малшик! – Его акцент был еще покрепче, чем у Хюльды.

То, что произошло в последующие несколько ходов, было выше моего понимания, но казалось, что, после того как две пешки были обменяны на слона, которого Даниэль спокойно пожертвовал, огрызок сигары еще активней задергался между челюстями, и вместо «Ахтунга» раздалось «Ах так», за которым повисла выразительная пауза. Что-то пошло не так с этим быстрым и неожиданным преимуществом учителя.

Далее темп игры замедлился. То есть Беммель больше не спешил, сопровождая свои ходы агрессивным мычанием в разных тональностях. Болельщики же шумно реагировали на каждый ход. В отличие от меня, они понимали игру и ждали, кто кого прикончит. Даниэль молчал, был бледнее, чем раньше, а на лбу его постепенно выступило несколько бисеринок пота. Это говорило о тревожившем меня предельном напряжении или о стрессе, и я уже ругал себя за то, что позволил ему играть эту партию. Наихудшим моментом было, когда учитель сделал ход ферзем, хрипло хохотнул и откинулся на спинку стула, поддержанный гулом одобрения:

– Шах!

Я подумал: это начало конца. Но нет, еще нет. Даниэль ушел из-под шаха, а затем пожертвовал ладью, которой угрожал ферзь. Беммель с усмешкой взял ее. Даниэль пошел оставшимся у него слоном. Затем возникла пауза. Среди собравшихся раздались удивленные голоса и бормотание:

– Achtung; der Bauer, Bemmel![224]

Снова ход слоном, еще два хода, затем Даниэль двинул не вызывавшую подозрений, но весьма назойливую маленькую пешку. По крайней мере, Беммелю она явно не понравилась. Шум за его спиной усилился, но уже в другом ключе.

– Grossartig, mit dem Bauer spielt er den Ruy Lopez. Die Dame ist bedroht[225].

Теперь я наблюдал за Беммелем. Он беспокойно задергался, наклонился над доской, вперившись в нее взглядом. Наконец он откинулся на спинку стула и, заставив себя добродушно улыбнуться, воскликнул:

– Ты хорош в защита! Я думаю, мы согласны на ничью.

За его спиной раздался протестующий гул, который, казалось, явно свидетельствовал о какой-то угрозе.

– Nein, nein, mein Lieber[226].

Это было лишнее.

– Хотите, чтобы я согласился на ничью? Боюсь, я должен отказаться. Но если хотите, я позволю вам сдать партию.

– Ach, nein, nein[227], – проскрипел Беммель.

После предлинной паузы, сделать которую шахматные часы не позволили бы, учитель, нахмурившись и морщась, как от головной боли, пошел пешкой, которая была под ударом. Тот же самый слон ее и взял.

– Ach, so… Wieder der Bauer[228]. – Бахманн на заднем плане вышел из-за барной стойки и вытянул шею.

На два последовавших хода Беммель, загривок которого покрылся по́том, потратил кучу времени, Даниэль же отвечал быстро и уверенно. И это был конец.

– Мат.

Все оцепенели – развязка наступила слишком быстро. Затем раздались искренние аплодисменты. Я думал, что Беммель проглотил сигару, но он вынул ее из пасти и бросил в печь, где она, застряв между поленьями, зашипела на него. Лишившись своего оружия, он уже казался не свободным и брутальным швейцарцем, а всего лишь бедным заикающимся дураком. Лицо его невозможно было разглядеть, однако его борода явно покраснела.

– Ach so, ach so, – повторял он. – Ein glückliches Stuck[229].

– Да, – сказал Даниэль, уловив смысл фразы. – Мне очень повезло. Вы отлично играли.

И он протянул ему руку.

Вот этим парнишка мне и не нравился – он вернулся к своей роли лорда Фаунтлероя, – можно было подумать, что я только что записал его в Итон, но должен признать, что на местных его манеры произвели большое впечатление. Отметить победу было более чем уместно, и я заказал напитки.

В течение следующих десяти минут у нас шла обычная вечеринка. Но продолжать ее я не собирался. Когда возбуждение стало ослабевать, я встал и, дабы поддержать хорошее настроение, оплатил счет. Похоже, Беммелю это помогло прийти в себя – он мутно улыбнулся. Я надеялся, что теперь у него снизится кровяное давление. Все еще в мыслях об игре он искал свой огрызок, силясь вспомнить, куда его дел, и начиная придумывать себе оправдания. Но мы разгромили его, он больше никогда не будет прежним. Le petit Ecossais[230] станет легендой в «Пфеффермюле». Когда мы вышли, нас проводили до машины, и каждый добропорядочный швейцарец, даже Беммель, обменялся на прощание рукопожатием с ребенком. Я ехал медленно, выбрав длинный путь домой.

– Ты выдал хорошее шоу, – сказал я.

– Не совсем, Лоуренс, – засмеялся он. Эмоции переполняли его. – Понимаете, он пытался сразу сделать мне детский мат. Это поставило его в невыгодное положение. Я применил защиту Руи Лопеса, а против нее сицилианская защита бесполезна. Вы заметили последние ходы, не так ли, – пешка на B5, пешка на B6, слон на Kt2?

Я кивнул, чтобы ему было приятно.

– Бедняга, боюсь, он очень расстроился.

– Это ему на пользу. Он всегда был хвастуном. Пусть они больше не приседают перед ним.

– На самом деле он неплох и в следующий раз мог бы меня разбить. Знаете, Лоуренс, я ведь не всегда выигрываю, несмотря на то что вы сказали. Но хотел бы выигрывать ради вас. – Он посмотрел на меня. – Знаете, чтобы вас не подводить.

Опять он был в своем худшем репертуаре. Как если бы только что выиграл «уолл-гейм»[231], забив первый гол. Но я проглотил это.

– А как ты разбираешься со старым Каноном? – спросил я, подвигаясь к своей цели.

– Он несколько раз у меня выигрывал, особенно вначале.

– Это он тебя научил шахматам?

– Да, и много чему еще.

– Ты его любишь?

– Ну естественно.

– Знаешь, Даниэль, – изобразил я вздох, – я в общем завидую этому старому мешку с костями. Он для тебя такой близкий человек. Я не перестаю думать о том, что ты доверяешь ему все самое сокровенное. В каком-то смысле меня это беспокоит.

– О, совершенно напрасно, – быстро сказал он. – Я бы первый забеспокоился.

– Тогда почему ты мне вот так же не доверяешься? – Мне не без труда дался такой вопрос, но я должен был получить то, в чем нуждался. – Я ведь мог бы тебе помочь.

Наступила тишина. Казалось, он сдулся, как воздушный шарик. Взгляд его померк. Наконец он медленно сказал:

– Я очень привязался к вам, Лоуренс. На самом деле, если бы я не знал, как сильно вы ненавидите телячьи нежности, я бы выразился более откровенно, но я дал самое честное слово никогда не говорить кое о чем.

О том, как Дэвигана столкнули с крыши! О чем еще можно было молчать? Он был там – он все видел. Мне до смерти хотелось узнать правду.

– Да брось ты, малыш Дэнни. Мы же приятели. Никто никогда ничего не узнает.

– Я не могу, – печально, но решительно покачал он головой. Он надолго замолчал, словно борясь с собой, затем взгляд его прояснился, будто он увидел выход. – Тем не менее если вы сами догадались, то это ваше дело. Я тут ни при чем, поскольку я бы все равно не сказал вам. Пожалуй, я мог бы даже дать вам небольшой намек. Вы так умны, что это вам поможет.

– Ну так давай.

Я едва владел собой. Мы были почти у Мэйбелле, повернув на подъездную дорогу.

– В тот самый день, когда Канон подошел со мной к дверям монастыря, он сел в свое кресло-коляску, похлопал меня по плечу и сказал: «Молчание – золото».

Я в изумлении уставился на него. Он что, дурачит меня? Это невозможно. Однако как он меня обвел вокруг пальца! Меня подмывало врезать по его маленькой бледненькой физиономии.

– Вылезай, – сказал я, резко затормозив возле крыльца, – и, ради бога, ни слова женщинам о том, что мы с тобой были в пабе.

Отпустив его, я в ярости загнал машину в гараж. После моего столь тщательного планирования, после шахматного матча, который я организовал, после всего, что я выстроил, мне не досталось ничего, кроме этой пословицы из книжки для детского сада: «Молчание – золото»! Снова пошел дождь со снегом.

Глава пятнадцатая

В тот вечер, закрывшись в своей комнате и засидевшись допоздна, потягивая кирш, я ломал себе голову над этой чертовой загадкой: «Молчание – золото». Что за штамп! Неужели это и было наставление от Дингволла, означавшее держать рот на замке? Но это последнее, чего можно было ожидать от человека столь острого ума. Эта фраза была на уровне таких побрякушек, как «Минута час бережет» или «Цыплят по осени считают». Разумеется, он адресовал ее ребенку. Нет, нет, это бы не сработало, это не рассчитано на юные мозги. Конечно, есть такая команда: «Тихо, молчать!» Но возможно, тут скрыто еще какое-то значение, скажем, в слове «золото». Мне пришло в голову: может ли эта фраза каким-то шутливым образом быть связана с монетой в полкроны, которую дал Дингволл в конкретный момент, дабы скрепить уговор? Чепуха. Я отклонил эту версию как полностью не соответствующую характерам обоих персонажей. Однако золото предполагает деньги, богатство, что-то дорогое. Но ничто не могло быть очевидней того факта, что у миссис Дэвиган нет денег. Я точно знал, что у вдовы не было ни гроша. Я видел, как Хозяйка совала ей в кошелек несколько франков, после чего та вернулась домой с парой зимних сапог.

Я наконец сдался, запер бутылку в шкаф, разделся и, спохватившись, вымыл стакан, чтобы при его возвращении к Хюльде на нем не осталось никаких улик. Вскоре после полуночи я заснул.

Казалось, прошло меньше часа, когда я, вздрогнув, проснулся. Кто-то стучал в окно. Споткнувшись, я открыл его – в лицо мне ударило мокрым снегом, за пеленой которого я смутно различил Дэвиган, в халате, с непокрытой головой, развевающимися на ветру волосами и безумным взглядом.

– Скорее! Даниэлю плохо.

– Что случилось? – Мне пришлось кричать. – Расстройство желудка?

– Нет! Кровотечение. Скорей! Пожалуйста, поскорей! Ему ужасно плохо!

Забывшая о всяких церемониях, она была похожа на сумасшедшую. Я махнул, чтобы она возвращалась к себе, и закрыл створки. В темноте я все не мог найти выключатель, однако наконец нащупал его, застегнул пуговицы на пижамных штанах, натянул свитер поверх пижамной куртки, сунул ноги в тапочки, подхватил всегда стоявшую в прихожей врачебную сумку с препаратами на случай неотложной помощи и отпер входную дверь.

Это была адская ночь – сильный штормовой ветер и дождь со снегом. Я выругался, оттого что забыл накинуть плащ, и порядочно промок, прежде чем добрался до шале.

Во всех окнах горел свет. Дэвиган оставила дверь открытой, и я вошел. Даниэль лежал навзничь на койке, обессиленный, ушедший в себя, очень бледный. Пульс не прощупывался. На меня мальчик не реагировал.

– Как это произошло? – Я поспешно открыл свою сумку.

– У него случился понос, он пошел в санузел. – Ее била дрожь. – Я не стала смывать, чтобы ты посмотрел.

Я шагнул в санузел. Одного взгляда было достаточно: обильные кровотечения – это проклятый признак миелоцитарного лейкоза. Он приводит практически к полной потере крови. Вскрыв ампулу с масляным раствором камфоры и сделав подкожную инъекцию, я сказал Дэвиган:

– Ради бога, надень что-нибудь или пальто накинь и беги за Хозяйкой. Боковая дверь не заперта.

Реакции на инъекцию почти не последовало, появился только очень слабый пульс на сонных артериях. Я взял с кровати еще одно одеяло и, разложив, завернул в него мальчика. Я понес его через двор в маленькую боковую комнату рядом с палатой – даже в такой двойной упаковке он практически ничего не весил. Дэвиган, в пальто и новых зимних сапогах, шла впереди.

Ну и что теперь? Едва взглянув на Даниэля, я уже начал проклинать себя. Разве не я должен был заготовить по крайней мере временный банк крови для него? Мало того что я сам это знал, об этой необходимой предосторожности говорил и Ламотт. Увы, я такой, какой есть, – я отложил это дело, пренебрег им или просто запамятовал. Даниэлю требовалось немедленное переливание крови, и я должен был не только осуществить его, но и стать донором.

Как бы дешево и сентиментально это ни выглядело, выбора у меня не было. Казалось бы – что тут сложного. Лежишь себе спокойно, чувствуя, насколько ты великодушен и достоин похвалы, тогда как, прежде чем ты это заметишь, медсестра выцедит из тебя в пузырек триста пятьдесят миллилитров крови, а затем проводит в кафетерий к чашке кофе со сластями и бисквитом. Мне предстоит совсем другое, и в двух актах. У меня было только самое простое оборудование, ничего заранее подготовленного, и пациент, практически без проницаемых вен, находящийся в экстремальном состоянии.

– У него все еще кровотечение?

Это появилась Хюльда, в кои-то веки бесшумно и, что невероятно, в полной своей экипировке. Никогда еще я не был так рад ее видеть.

– Он потерял почти всю кровь, – сказал я. – Мы должны немедленно восполнить кровопотерю.

– Но как?

– У меня универсальная группа 0, а у него группа AB. Сделаем как можно скорее переливание. В шкафу для средств неотложной помощи есть вакуумная колба для переливаний. Принесите ее.

– Я уже смотреть. – Хюльда не двигалась. – Кто-то взял эту вещь из шкаф. Возможно, она разбита, по крайней мере, там ее уже нет.

Я был слишком потрясен, даже чтобы выругаться.

Это было последним ударом. Вакуумные колбы, обработанные антикоагулянтом, цитратом натрия или, лучше, гепарином, с тонкой резиновой пробкой для прокола иглой, являются основными промежуточными сосудами в стандартной практике переливания крови. Я должен был заполнить ее из своей плечевой вены, повесить повыше на стойке и перелить содержимое Даниэлю. Теперь это надо было делать напрямую, и я понимал весь смысл последнего слова. Бесполезно пытаться прямо перелить кровь из моей вены в его – венозного давления недостаточно. Ему было нужно мое артериальное давление и моя артериальная кровь.

Все это вспышкой пронеслось в моем мозгу, и Хюльда, должно быть, прочитала это по моему лицу. Почему я высмеивал ее? Старая перечница была надежной опорой – спокойная, полезная, опытная. За четыре минуты, пока я измерял Даниэлю давление – оно было меньше пятнадцати[232], – она нашла, стерилизовала и собрала систему для внутривенных инфузий, канюли и иглы – такое примитивное оборудование по стандартам кантональной больницы, но это должно было функционировать. Она даже взяла полотенце, чтобы вытереть мне лицо, мокрое от дождя, затем коснулась стула и сказала:

– Хотите сесть?

Я покачал головой. Если я буду стоять, напор крови будет сильнее.

– Просто затяните ему жгут на плече.

Теперь мы могли начать. Я наклонился, чтобы ввести иглу. Жгут должен был выявить плечевую вену, прервав венозный кровоток, но не было ни кровотока, ни вены. Я снова и снова пытался ее нащупать. Ничего. Меня пробил пот. На протяжении многих лет практики какие-то навыки у вас вырабатываются, а какими-то вы так никогда и не овладеете. Если опустить то, чему я не научился, то уж это я умел: работая целых шесть печальных месяцев в КВД, то бишь в кожно-венерологическом диспансере в Плимуте, делая забор крови для реакции Вассермана и вводя внутривенно сальварсан, я, видимо, проткнул столько сотен вен, что в конце концов мог бы это делать одной левой прямо во сне. А теперь, когда это было так необходимо, я застрял.

– Придется делать разрез и входить в яремную вену.

Хюльда уже держала наготове скальпель. Малыш был слишком далеко, чтобы почувствовать разрез, который я сделал ему на шее. Глаза его, как у мертвой рыбы, стеклянно смотрели в потолок. И вот наконец вена, тонкая, как птичья трахея. Я вставил канюлю, а затем свободной рукой просто порвал завязку на пижамных штанах – они с меня упали вместе с трусами. Сжимая иголку большим и средним пальцем другой руки, я нащупал свободным указательным пальцем сильное биение пульса чуть ниже пахового канала. С этим порядок. Наконец, подумав: «Вот оно!», я вонзил иглу сбоку глубоко в правую бедренную артерию. Я сразу понял, что попал в крупную артерию, – через меня словно прошел электрический разряд.

Держа канюлю, я контролировал ток крови, чтобы с ходу не забить вены мальчика. Спустя какое-то время Хозяйка сказала:

– Все хорошо, Herr доктор. – Она держала палец на его левой сонной артерии. – Пульс начинаться.

Перемена, если вы не видели подобного раньше или, может, не хотели видеть, была впечатляющей. Даниэль ожил, кожа его стала обретать нормальный цвет и разглаживаться – вроде того, как наполняется воздухом тестовый дыхательный баллон. Теперь пульс на шее был отчетливо виден, и легкие возобновили свои утраченные тона. Затем веки мальчика затрепетали, и он посмотрел прямо на меня.

Никогда еще я не испытывал такого дурацкого и наиглупейшего чувства. Мне хотелось провалиться сквозь землю от смеха над самим собой. Кэрролл, мечта сентиментальной барышни. Ну что это за дерьмо – стоять вот так, прислонившись к столу, чтобы не свалиться, абсолютно без штанов, которые опутали лодыжки, притом что личное хозяйство свободно болтается на виду. Каким образом, действуя во имя всего, что правильно и достойно, я довел себя до такой скандальной клоунады? Только потому, что это мне на роду написано – быть растяпой Кэрроллом. Это происки моей несчастливой звезды, обладающей дьявольским чувством юмора. Этого было не избежать. Это было мое единственное оправдание, дабы не считаться придурком. Мне стало еще хуже, когда Хюльда сказала:

– О, это так хорош, fühlt sich viel besser[233].

Поскольку я не отвечал, она поспешно спросила:

– А у него снова не пойдет кровь?

– Он получил достаточно здоровых тромбоцитов, чтобы на несколько недель они справились с любым кровотечением.

Вообще-то, я уже начинал чувствовать слабость в коленях, но, дабы наказать себя и избежать подобных шоу, я бы отдал ему всю свою кровь.

– Я думаю, теперь он засыпать, – дышала Хюльда мне в левое ухо.

Вероятно, алкоголь в моей крови от выпитого кирша опьянял его. Это ему на пользу, крысенку. Лучше прояснить это Хозяйке.

– Перед сном я принял простенькое снотворное, ему, вероятно, что-то перепало.

– Да.

Когда-нибудь это должно было закончиться. Теперь он получил более чем достаточно и крепко спал. Я вынул иглу из своего бедра, испытав новый электрический разряд, наложил два отличных шва на его шею. Он едва пошевелился. У Хозяйки было все готово; и глазом не моргнув при виде моих причиндалов, она аккуратно и плотно заклеила пластырем прокол у меня на ноге, а затем положила мальца в постель и накрыла одеялом. Еще бы сто лет мне его не видеть.

– Теперь я пойду сказать бедный мать, что все хорошо.

– Ладно, – сказал я. – Только не позволяйте ей беспокоить его.

– Я быстро обратно.

Наконец-то я смог присесть. Закрыл глаза и опустил голову на руку. В темечке я ощущал какую-то пустоту, как будто перелил пациенту свои мозги. Не скажу, что он в них нуждался. Вернулась Хозяйка.

– Ах, у нее такой облегчение, бедный женщина. Но вы должны и ей дать снотворное таблетка, иначе она не успокоить.

– Порядок, – произнес я глупейшее для христианского мира утверждение. Оно свидетельствовало, насколько скверно я себя чувствовал.

– Я сделать вам кофе?

Я отказался.

– Я тоже хочу спать.

Я встал. Хюльда стояла на пути к двери. Мне было никак ее не обойти, когда она взяла меня за руку. Что с тобой, Кэрролл, все хотят взять тебя за руку?

– Herr доктор. – Она глубоко вздохнула. – Я думать… Я знать, что недооцениваю вас. Это было самый прекрасный акт.

Вот оно снова. Зеленые огни и проникновенная музыка. Кэрролл, герой, отдающий свою кровь, краса и гордость комикса.

Казалось, что старая перечница меня просто доконает. Она продолжала наблюдать за мной, как курица-наседка, пока я доставал из сумки пару капсул барбамила – эти красно-зеленые отключалки.

– Спокойной ночи, – сказал я.

– Gute Nacht, mein lieber Herr Doktor.

Глава шестнадцатая

Когда я, преодолевая порывы ветра, шел по двору, часы в деревне пробили два ночи, дождь со снегом приглушали удары. В одном из темных окон шале оставался узкий прямоугольник света. Я вошел не постучав, поскольку торопился. Я намеревался поскорее вернуться к себе и заснуть.

Она сидела на краю кровати, в своем тонком дешевом халате, наклонившись вперед, опершись локтем на колено. Без пальто и мокрой ночной сорочки, она так и не сняла зимние сапоги.

– Я принес тебе снотворное.

Вздрогнув, она очнулась, однако не изменила позы и ничего не сказала. Я подошел и отдал таблетки. По крайней мере, она позволила мне положить их в ее свободную руку. На туалетном столике стояла бутылка. Я увидел на ней специальную больничную метку, большие чернильные буквы «МБ» – «Мэйбелле».

– Украдено из нашего шкафа, – сказал я.

– А где еще взять? – тускло сказала она, добавив после паузы: – Знаешь, я абсолютно разбита. Бог свидетель, я не пьяница, но, как и тебе, Кэрролл, мне иногда нужно выпить. И я выпила, сегодня вечером.

Я был готов с ней согласиться. У нее был вид сломленного человека, что я впервые заметил, когда она приехала, но теперь казалось, что она полностью выбыла из борьбы. Меня это встревожило.

– Тогда не принимай таблетки. Бренди и барбитураты нельзя смешивать.

– Какая разница? – Она отхлебнула неразбавленного бренди.

Мы помолчали.

– Полагаю, я должна тебя поблагодарить.

– Да брось ты. Иду спать.

– А не хочешь выпить? За счет заведения.

Я колебался. Я уже чувствовал, что стены комнаты начали покачиваться, а на этикетке бутылки было написано «Мартель» и нарисованы три звезды.

– В твоих интересах, – сказал я, принеся стакан из ванной, – чтобы твоя подруга Хозяйка не увидела эту бутылку. У нее уже возникли сильные подозрения по твоему поводу. Кстати, это ты разбила стеклянную колбу, когда там возилась?

– Да. Я услышала чьи-то шаги. Колба упала и разбилась.

И что теперь? Я просто сказал:

– На твоем месте я бы забыл об этом.

Коньяк был хорош. Единственный стул был занят ее промокшим пальто, повешенным на спинку для просушки. Я сел на кровать. Дама была так неестественно безмолвна и подавлена, что я спросил почему.

– Что тебя мучит, Дэвиган?

Она больше минуты не отвечала.

– Во-первых, я только что поняла, насколько болен Даниэль.

– Тебя это волнует?

– Ты считаешь, что нет?

– По некоторым признакам я вижу, что ты, Дэвиган, человек хорошо закаленный.

– По каким признакам, Кэрролл?

– По косвенным.

– Потому что я не хнычу и не плачу? Я так долго скрывала свои чувства, что у меня стало привычкой не показывать их.

А что же бренди? Мы сцепились, как пара комедийных актеров, швыряющих друг в друга перекрестные реплики. Напиток должен был это прекратить.

– Давай просто скажем: у тебя было трудное плавание, Дэвиган, и результат налицо.

После паузы она сказала:

– Это по-твоему, Кэрролл. Твоя проблема в том, что ты видишь в людях только худшее.

– Я лишь худшее и видел.

– Ты только это всегда и ищешь.

И она посмотрела на меня таким долгим и грустным взглядом, что я опустил глаза. Естественно, внизу я увидел ее большие нелепые сапоги.

– Почему бы тебе не снять эти дурацкие снегоступы? Ты выглядишь до боли нелепо в них, – возмутился я и, толкнув ее, так что она опрокинулась на спину, расстегнул на обоих сапогах молнию и сдернул их.

Лежащая навзничь, с поднятыми разведенными коленями и задравшимися полами тонкого халата, она посмотрела на меня с таким вызовом и страхом, с такой молчаливой мольбой, что во мне словно что-то взорвалось. Похоже, все произошло инстинктивно и мгновенно – мы оба оказались в постели под одеялом, ее руки сомкнулись на мне, и по моей щеке потекли ее неудержимые слезы.

– Ты сказала, что никогда не плачешь, Кэти, – прошептал я.

– Это мой единственный шанс.

Никто никогда не получит подробного рассказа о том, что было дальше. Почему я должен потворствовать извращенным умам, вроде моего собственного, и принижать словами то, что в те моменты было самым дорогим, а впоследствии оказалось самым сокровенным опытом моей далеко не безупречной жизни? Тем более что это могло бы породить у читателя ложную и нездоровую надежду на счастливый исход в виде сентиментального воссоединения. Однако можно утверждать, что и после она продолжала обнимать меня, а я ее. У нее не было желания освободиться, повернуться и закурить сигарету, пока страсть опять не повлечет за собой. И у меня не было. Утешенные и замиренные, объединенные нашим слиянием, мы все еще благодарно принадлежали друг другу. Неприятности, вражда – все исчезло, в ней было столько неожиданной для меня нежности, никаких прежних реакций, она полностью уступила мне. Ну а если немножко цинично, то тут вполне к месту насмешливая фраза Лотты: все было от сердца к сердцу и розы у двери.

Наконец она вздохнула, по-прежнему не выпуская меня.

– Почему мы не добивались своего, Лори? Все это было так страшно и бездарно. – Я не мог остановить ее, и она продолжала: – Дэвиган знал, что Даниэль не его ребенок. И не мог не напоминать мне об этом. Бедняга, думаю, ему было тяжело. Он понимал, почему я вышла за него. О, если бы только ты ответил на мое письмо!

– Какое письмо?

– Которое я послала на твой корабль.

– Я не получал никакого письма, – медленно сказал я, и Бог был тому свидетель.

– Как я могу тебе верить, Лори? Ты такой страшный врун, дорогой. Но я люблю тебя, любила и, да помогут Небеса, всегда буду любить. Знаешь что, дорогой?

– Что? – спросил я.

– Все из-за того дня, когда мы были в лесу, еще детьми. Я так часто думала об этом. А ты? Разве не так? Эта помеха… в самый важный момент… это настроило нас друг против друга, вызвало взаимную вражду.

– Узнаю маленькую Краффи-Эбинг![234]

– Это ведь правда. Давай больше не будем ссориться, Лоуренс. Ты можешь быть таким чудесным, когда постараешься.

– Мне еще раз постараться?

– Не смейся, Лори. Это не просто секс. Я всем сердцем люблю тебя.

И так это и было, включая все остальное… а потом, прижимаясь ко мне, она сонно прошептала:

– Не заставляй меня вставать, любовь моя. Это было хуже всего. Как шлюха, ползти в холодный туалет.

Как же с ней, не размыкающей рук, было тепло, нежно и спокойно! Когда она стала дышать глубоко и ровно, я почувствовал, что погружаюсь в светлый и блаженный сон.

Глава семнадцатая

Спустя примерно сто лет я проснулся как от толчка. Да, прошло по крайней мере лет сто – таким старым я себя ощущал. Я лежал на левом боку, и на моей груди покоилась нежная рука. Не без труда я высвободил запястье из-под одеял и посмотрел на часы. Десять минут десятого. Невероятно. Но так оно и было, и яркий дневной свет наполнял комнату. Яркий дневной свет и холодный воздух. Не это ли разбудило меня? Я с усилием повернулся, и там, в проеме открытой двери, с непередаваемым ужасом на лице, стояла Хозяйка.

Нет, это было не ночное видение, а неприглядная реальность дня. Крайне унизительная утренняя новость после самого низкопробного будуарного фарса с участием мюзик-холльного комика. Что увидел дворецкий! Вы могли бы штамповать подобное за один цент, поворачивая ручку антикварного игрового автомата где-нибудь на заплеванном пирсе.

Я не находил это забавным. Мое потрясение разбудило третьего участника данной ситуации, и в комнате надолго воцарилось болезненное молчание.

– Через час зайдите ко мне в офис, – сказала мне наконец Хюльда командным тоном.

Подойдя к туалетному столику, она взяла бутылку из-под бренди, повернулась и вышла, держа ее подальше от себя, как ручную гранату. От грохота двери шале содрогнулось, как от взрыва.

– О господи, прости меня, Кэрролл.

– Ага, – сказал я, – смехом мы тут не отделаемся.

Я медленно поднялся с постели. Кэти стояла напротив.

– Дай мне несколько минут, и я приготовлю тебе завтрак. Позволь мне, Кэрролл. Я так хочу этого. На кухне есть банка «Nescafe», яйца и свежий хлеб. Тебе нужно поесть, Кэрролл.

– Мне лучше не оставаться здесь.

Она поняла, что я имел в виду.

Под ее встревоженным взглядом я начал натягивать на себя одежду. Мои суставы скрипели. Прокол в ноге давал о себе знать постоянной острой болью. Я чувствовал себя полноценным кандидатом на A. H. V., что, если вы не знакомы с этой аббревиатурой, означает швейцарскую пенсию по старости.

– Что будет? – спросила она.

– Самое худшее.

– Прости, дорогой, – снова сказала она, все еще сжимая руки. – Я люблю тебя, но приношу только вред.

Я пошел к себе.

Ни кофе, ни круассанов, ни свежих фруктов в буфете. Лишенный этих составных частей реанимации, я еще больше поник духом. Я бы много дал за вкус того коньяка на губах. У меня был только кирш, и одной мысли о приторно-сладком глотке было более чем достаточно, чтобы скривиться. Можно было бы принять целебный горячий душ, но я уже был одет. Я почистил зубы, не глядя на себя в зеркало, затем на ощупь побрился. Естественно, я порезал подбородок. Теперь нужно было посмотреть на себя. Опять кровь, подумал я, – она была словно разбавленная водой. Заклеив ранку, я вышел.

Сначала я должен был проверить fons et origo[235], причину всех моих проблем. Он сидел в постели, помытый, причесанный, и выглядел лучше нового. А чего еще можно было бы ожидать? Все эти гнилые больные белые клетки вылились из него, а здоровая кровь была закачана. В нем носились как сумасшедшие мои красные кровяные тельца. На данный момент он был до идеала обновленным маленьким отморозком. Я готов был его убить.

– Доброе утро, Лоуренс. Я так ждал вас. Как дела?

– Wunderbar. Как самочувствие?

– Тоже Wunderbar. Чувствую себя ужасно здоровым. И Хозяйка приготовила прекрасный завтрак.

– А именно?

– Овсянка со сливками, вареное яйцо «в мешочек» и стакан чудесного грушевого сока.

– У меня слюнки текут.

На столике у кровати лежали карманные шахматы.

– Как игра?

– Еще не играл. Хозяйка не разрешила положить их на колени. Поэтому я в уме воспроизвожу игру с господином Беммелем. Теперь я вижу, где я мог бы использовать лучший пятый ход: конь на Q7.

– Осторожней, – сказал я. – Не дай Беммелю выиграть.

– О, на этот раз я позволю ему, просто для разнообразия.

– Как царапинка на шее?

– Ой, отлично. – Он лукаво посмотрел на меня. – Может, это я неудачно побрился?

– Да, – кисло согласился я. – Скажем, прошелся по лезвию бритвы.

Для меня в такое утро это было довольно остроумно, но он не уловил намек. Он понятия не имел, через что прошел. Я пощупал его пульс.

– Стул утром был?

– Да. Хозяйка сказала, все вполне нормально.

Хозяйка в этом деле и правда хорошо разбиралась.

– Ладно, полежи. Еще увидимся.

– Пожалуйста, Лоуренс. И… Я знаю, как вы ненавидите то, что называете сопли-вопли… но спасибо за все.

Раз уж я занялся осмотром, пришлось тащиться и в палату. Конечно, это откровенная трусость – откладывать на потом неприятный момент. Юный Хиггинс, переболевший синовитом, полностью исцелился и мог в любой день вернуться домой вместе с девицей Джеймисон, переболевшей плевритом, что оставило бы больше койко-мест на рождественские каникулы. Но зачем тебе готовиться к рождественским мероприятиям, Кэрролл? Тебя уже здесь не будет, дорогой мальчик. Я собрался с духом, то есть с кровью, что во мне осталась, и постучал в дверь Хозяйки.

– Войдите.

Я вошел.

Она сидела за своим столом, с прямой спиной, поджидая меня.

Ее кабинет был меньше моего и полон ее собственных вещей, создававших на удивление женскую атмосферу, – странно, я никогда не думал о Хюльде как о женщине; для меня, несмотря на ее буфера, она была бесполой. На стене висели две аккуратнейшие вышивки ручной работы – когда она ухитрилась найти на них время? – а между ними – старая групповая фотография: уже облаченные в бесформенные белые робы молодые медсестры в два ряда, выпускницы для ночных дежурств, – небось и она среди них? Она любила цветы, и, невольно отведя от нее взгляд, я увидел на окне красивый горшок с желтыми хризантемами.

– Sitzen[236], – сказала она, указывая на стул.

Я сел. Она внимательно оглядела меня. Я уже потерял контроль над ситуацией.

– Никогда, – продолжала она, – ни разу за фся моя жизнь я не испытывать такой шок, такой ужас. Так себя вести, когда этот дорогой ребенок, такой больной, спит.

Я молча изучал хризантемы. Они представляли собой прекрасное пушистое разнообразие и стоили недешево.

– И вы с его матерью, что есть самое отвратительное.

То, как она безжалостно расправлялась с синтаксисом, не очень резало слух, поскольку говорила она довольно тихо. И на мгновение я подумал, не выложить ли ей все начистоту, как оно есть на самом деле. Но нет, это не поможет. Она мне никогда не поверит. Это самое худшее, когда правду не принимают всерьез. Ты читаешь Господню молитву, а им кажется, что ты их разыгрываешь.

– Чтобы испортить такой прекрасный работа фчера вечер таким аморальный поступок, – продолжала она с чувством. – Вам не есть стыдно?

– Может быть, Хозяйка, – смиренно сказал я, – если бы я не был так голоден.

Она окинула меня еще одним долгим взглядом, затем позвонила в маленький колокольчик на столе. Вошла стажерка, с круглыми глазами, слишком испуганная, чтобы посмотреть на меня. Слушала под дверью?

– Принеси кофе и круассан.

Я едва верил своим ушам. Неужели, возможно ли, что это проблеск надежды, или же это всего лишь как последнее желание осужденного?

– Да, – сказала она, прочитав удивление на моем лице. – Вы не заслужили. И сначала я была так сердит, что начинать письмо в комитет.

Она замолчала. Кофе и круассан прибыли на подносе. Должно быть, они были уже готовы и ждали у плиты. Я осторожно поставил чашку на подлокотник кресла и захрустел круассаном.

– Но сейчас я думать лучше. Может, тут не весь вина только на вас. Для мужчина такой вещь, может, необходима, даже простительна. Видите ли, хотя я alte und grosse[237], я хорошо понимать мужчина и их нужда.

Полуприкрыв одно веко, она с такой многозначительной ухмылкой глянула на меня, словно только что прочитала Отчет Кинси[238]. Это было бы просто смешно, если бы, к счастью, не было мне на руку. Но возможно, она знала, о чем говорит. Возможно, какой-нибудь похотливый швейцарский врач-старикан соблазнил ее, когда она была стажеркой. Нет, невозможно, она была абсолютной, неприкосновенной девственницей.

Она резко вдохнула, втянув воздух между челюстями, и продолжала:

– Но для этой женщины со вся ее показная доброта, при муш, который так скоро умер, это есть великий грех, преступление, притворство.

– Но, позвольте, Хозяйка…

– Молчите. Теперь я вижу ясно. Она пытался с самый начал настроить меня против вас, в то же время класть вас в постель и украсть коньяк из мой запас. Все drei[239] бутылки исчезли.

– Ей нужно чуть выпивать. На ночь, Хозяйка. Чтобы уснуть.

– Ах, это ей нужно не для спать! Нет, это непростительно, тем более когда в спешка, я думаю, она разбить вакуумный Flasche[240].

При таком раскладе картина представала в черном свете. Несомненно, в подобной точке зрения была какая-то своя правда. Так или иначе, со всеми этими сложными мотивациями, Дэвиган все страшно запутала и сама запуталась. Я отложил поднос и смотрел на хризантемы, задаваясь вопросом, как это распутать и возможно ли.

– У нас все было в порядок, пока не появляться эта женщина. Вы меня устраивать. И все вернется, когда она уехать, и это должно быть сразу. Да, она должна уехать, и с малшиком, – особенно сейчас, когда с ваша помощь ему лучше.

– Но что будет с ней? У нее нет ни цента.

– Вначале, чтобы показать, что она хорошая Hausfrau[241], она говорить мне, что у нее есть предложение убирать дом какой-то доктор.

– Доктор Эннис?

– Да, это имя.

Таким образом, я в любом случае срывался с крючка. Мне следовало бы почувствовать облегчение.

– Я ценю вашу… ваше доброе отношение ко мне, Хозяйка, – сказал я. – И все-таки разве вам не кажется, что вы могли бы проявить такую же щедрость и к ней?

– Почему вы спрашивать это? Уже несколько недель вы стараться послать ее домой.

– Я думал о больнице… о лечении для Даниэля, – невнятно сказал я.

– Тогда он будет дома и лечить себя, в Spital, который вы уже рекомендовать, что он хорош. Что касается она, то не важно, потому что она сама виноват. Она должна уехать.

Что я мог еще сказать? Я получал ровно то, чего хотел. Я был вне подозрений. Одним махом я избавился от этого скверного пятна на своей тетради. Однако было совсем не здорово. Но я был в яме, абсолютно беспомощный, выхода не было.

– Вы сами должны ей сказать, – произнес я наконец. На это лично я не был способен.

– Я сейчас прямо иду к ней. И вы звонить Flughafen заказать места. Тот же день мы отправлять Хиггинс и девушка Джеймисон. Это один поездка для всех.

Она встала и подошла ко мне с почти материнской, но все же покровительственной улыбкой:

– Итак, Herr доктор, у нас будет хороший понимание. Если так, я хотеть работать с вами. У вас есть опыт и ум. Так?

Боже, помоги мне – она на самом деле похлопала меня по спине. Она становилась моей матерью.

Я был вынужден сделать это. Я вошел в свой кабинет и позвонил в аэропорт, для начала надежно запершись. Я не представлял себе, что может случиться в шале, когда все выйдет наружу, но в результате обошлось без истерик – спокойно и тихо. Цюрих сразу же ответил, и теперь я разговаривал со Шварцем, швейцарским служащим, который обычно занимался нашим Мэйбелле. Он хорошо меня знал, и после того, как я сделал заказ на рейс DC-6 в пятницу, 2 октября, четыре билета на Хитроу и далее два на Уинтон с пересадкой на рейс Vanguard на 4:30, он продолжил обычную беседу.

– Как у вас погода?

– Плохая, – сказал я.

Это обычное начало разговора. Швейцарцы развлекают себя разговорами о погоде; будучи в этом смысле пессимистами, они не могут жить без фёна летом и без бизы зимой.

– Будет еще хуже. Снегопады.

– Вероятно, ты прав, – сказал я.

– Кстати, доктор… – по-бабьи захихикал он, что вообще характерно для конфиденциальных мужских разговоров в Швейцарии. – Подруга твоя все спрашивает у нас про тебя.

– И что? – осторожно сказал я.

– Да, постоянно спрашивает, когда ты приедешь в Цюрих. – Он заржал. – Думаю, она скучает по тебе, эта очень красивая фройляйн Андерсен из «Aktiebolaget Svenska örnflyg».

Лотта спрашивает обо мне, скучает. Это чуть улучшило мое настроение, приподняло, слегка подыграло моему эго.

– Передай ей, что я скоро приеду. Только не уточняй когда. Просто скажи – в ближайшие несколько дней.

– Ах! – Снова ржанье. – Хочешь, natürlich, удивить ее.

Я положил трубку. Лотта отвлекла бы тебя от всего этого, она привела бы тебя в порядок, Кэрролл, сказал я себе. Ты скоро снова станешь собой. Ты был и всегда будешь не очень-то порядочным типом. Это тебя устраивает, и ты напрочь теряешь самого себя, когда пытаешься ступать по прямой и узкой тропке, ведущий вверх.

Глава восемнадцатая

Мы сидели в поезде, проезжающем Килхберг и быстро приближающемся к Центральному вокзалу Цюриха. Прогноз погоды от Шварца вполне себя оправдал. Обильные постоянные снегопады перекрыли дорогу через долину Кур, из-за чего нельзя было воспользоваться «универсалом». Тупиковая ситуация была мне на руку. Разве можно сравнить легковушку, в запертой тесноте которой слишком много досадного интима, со свободой, скоростью и комфортом, которые тебе обеспечены лучшим в мире железнодорожным сообщением – SBB[242], где, помимо всего прочего, меня более чем устраивало весьма разумное расположение наших мест. Дэвиган занимала одно из трех сидений впереди вместе с Джеймисон и Хиггинсом, в то время как я и Даниэль сидели лицом друг к другу в дальнем конце длинного вагона. Какая отрада избавиться от вынужденных формальностей этих последних двух дней – от этих усилий делать нормальное выражение лица в ситуации, которая в любой момент могла взорваться, как пехотная мина! Мне пришлось объяснить все Дэвиган. Если у нее и были при этом какие-то чувства, она успешно скрыла их. Никаких признаков огорчения, ни слова, ни взгляда, которые могли бы выдать ее. На прощание она даже ослепительно улыбнулась Хозяйке, поблагодарив ее за доброту. Да, она была на высоте, поскольку в последние сорок восемь часов избавила Мэйбелле от боевых действий, от всех этих взрывов упреков, обвинений и оскорблений.

Моей головной болью был этот «мозговой трест», который присосался ко мне как пиявка. Без малейшего подозрения относительно того, почему они уезжают, он, казалось, что-то там держал в уме. Даже теперь, скрючившись на своем месте, он продолжал украдкой бросать на меня взгляды, когда думал, что я на него не смотрю, а когда я заставал его за этим занятием, он сжимался, как испуганный кролик. Его словам тоже не хватало обычной живости. Во время поездки он отпустил лишь несколько банальностей – явное свидетельство сокрытой внутренней борьбы.

– Должен сказать, мне понравился мой визит в Швейцарию, Лоуренс. Такая прекрасная страна. Снег замечательный. – И он дважды повторил: – Возможно, у меня будет шанс когда-нибудь снова увидеть ее и вас?

Мне было непросто подбирать подходящие ответы на разные его соображения, не слишком далеко уходя от реальности. Но скоро мои трудности закончатся. Можно обрести душевное равновесие, если не отходить от базовых истин. Прошлое не повторить – была одной из них, и я ее высоко ценил. Но на что я в основном опирался, так это на убежденность, что несчастный Дэвиган был жертвой супруги, столкнувшей его с крыши. Да, конечно, это ее рук дело. Как отнестись к такой женщине? Сочувствовать ей? Жалеть ее? Ответ был дважды негативным, что действительно ожесточило меня. Надо признать, что у нее были определенные достоинства. Она была умна и несравненна в постели. Но как знать, не проснешься ли ты однажды утром, полный любовных грез, дабы обнаружить мышьяк в своем кофе?

Поезд замедлил ход и мягко подкатил к вокзалу. Я встал и снял наши пальто с крючков над сиденьями. Дэвиган помогала остальным. Не было нужды разговаривать с ней на протяжении всей поездки. Я опустил стекло и подал знак носильщику, чтобы он взял чемоданы, а затем за тележкой мы двинулись по платформе в сторону перрона номер семь к терминалу Швейцарских авиалиний, который удобно располагался прямо на вокзале. Еще десять минут эффективной работы нужных нам служб, и мы уже сидели в автобусе аэропорта, катившем к Клотену по Штамфенбахштрассе. Я проверил летные условия: аэропорт был очищен от снега, а полеты выполнялись по графику. Все шло гладко, мои подопечные вели себя как по писаному. Менее чем через час я избавлюсь от них. И буду свободен.

Уже готовый поздравить себя, я все больше и больше испытывал странное и тревожное предчувствие, что в голове у Даниэля творится нечто странное. Все еще липнущий ко мне, хотя теперь менее разговорчивый, он беспокойно ерзал на своем месте, вытирая влажные ладони о колени, и время от времени вопросительно поглядывал в мою сторону. Эти признаки возросшего возбуждения начали меня тревожить. Невозможно, чтобы у него так скоро началось еще одно кровотечение. В нем было полно моих тромбоцитов. Однако, если эта странная вероятность станет явью, весь мой план рухнет.

– С тобой все в порядке? – резко спросил я его.

– Да, спасибо… Мы почти в аэропорту?

Автобус теперь катил по новой обходной дороге за Глаттбругом.

– Еще десять минут. А что?

– Я просто надеялся, что мы сможем еще немного побыть вместе.

Это заставило меня замолчать. До сих пор, хотя мы, казалось, хорошо ладили, я не пытался анализировать его чувства ко мне, если не считать того, что он, видимо, был вполне дружественно ко мне настроен. Я надеялся, что под конец он не расчувствуется и не устроит мне тут эмоциональную сцену. Быстро глянув через проход, я успокоился: по крайней мере, Дэвиган полностью держала себя в руках.

Мы проехали по кольцевой развязке и прибыли в аэропорт. Пока все пошли вперед, я задержался, чтобы зарегистрировать багаж. Дежурный взял нашу квитанцию:

– На этот раз маленькая компания, господин Кэрролл.

– Перед Рождеством приедет гораздо больше. По крайней мере тридцать человек.

– Это хорошо. Мне всегда нравятся эти дети из Мэйбелле.

Я дал ему два франка. Вы не обязаны давать чаевые, но, если даете, вас любят гораздо больше.

Я вошел через автоматические стеклянные двери. Главный зал аэропорта простирается на пятьдесят метров до стеклянного фасада с видом на взлетно-посадочные полосы. Справа – ряд стоек Швейцарских авиалиний, слева – банк, магазины, кафе-бар и офисы иностранных авиакомпаний. Эта левая часть, при ее немалых размерах, всегда переполнена, и я вроде как потерял из виду своих. Затем, протолкнувшись вперед, я приостановился и выругался. Они стояли у стойки шведской авиакомпании рядом с Лоттой.

– Ну вот и наш добрый друг, доктор. Как вы, дорогой Лоуренс?

– Пока еще жив… полагаю.

Лотта рассмеялась, все еще внимательно разглядывая меня:

– У него всегда плохие шутки. Он с вами так же вот шутил, миссис Дэвиган, когда вы были вместе в Мэйбелле?

– Нет, не так, иначе.

Ей пришлось отвечать и держаться, хотя и не без труда.

– По крайней мере, я предупреждала вас насчет него. Надеюсь, он не испортил вам приятный отдых. Я хорошо его знаю, разве не так, Лоуренс? Ладно, не важно. Он сам мне все расскажет, когда вы улетите.

Черт возьми, даже на своем плохом английском она нападала на меня. И выглядела потрясающе, блестяще, лучше, чем когда-либо, как образцовая модель Диора, лет на пять моложе Дэвиган, хотя и была ее ровесницей. И знала это. Дэвиган тоже это знала, в своем мешковатом старом костюме, с замороженным выражением лица. И о господи, как я не заметил этого раньше – она была в своих зимних снегоступах. Вдруг мне стало жаль ее.

– А не хотите ли кофе? – Лотта взяла на себя полную ответственность за группу. – Нет? Тогда позвольте ваши паспорта и посадочные талоны, я провожу вас прямо на самолет.

По крайней мере, она освобождала меня от них.

– Понимаете, – продолжала она, – так как именно я и встречала вас, думаю, будет правильно вас проводить.

Когда все двинулись к паспортному контролю, мой пациент потянул меня за руку. Да так сильно, что я наклонился к нему.

– Мне нужно, чтобы вы отвели меня в туалет.

Меня передернуло. Неужели в последний момент у него снова кровотечение?

– Тогда быстрей.

По короткому лестничному пролету мы спустились к мужскому туалету за кофе-баром.

– Туда.

Не выпуская моей руки, он повлек меня за собой в одну из кабинок и закрыл дверь. Его трясло.

– Скорей, – сказал я. – Снимай шорты.

– Мне это не нужно, Лоуренс. Но я должен что-то сказать вам. Возможно, я никогда вас больше не увижу и не могу уехать, не рассказав вам о моем секрете, – иначе вы будете думать, что я умолчал из-за того, что вы мне не очень нравитесь.

В полном изумлении я сел на стульчак. Он приблизился и быстро заговорил, дыша мне в щеку:

– Вот что именно случилось с моим отцом. Он несколько недель, когда большое здание заканчивали, был очень расстроен. Он всегда пил какое-то виски, но теперь стал пить гораздо больше, и дома он сердился и даже кричал, что по справедливости это здание и вся новостройка должны принадлежать ему.

Даниэль судорожно вздохнул.

– В субботу, когда он позвал нас, чтобы показать этот дом, мама не хотела идти. Он уже много выпил во время обеда. Но мы пошли. Наверху он снова начал говорить о том, как мы все это потеряли. Затем он крикнул: «Я с этим никогда не смирюсь, я покажу им!» Мама поняла, к чему идет, и попыталась его удержать, но он оттолкнул ее, даже платье порвалось, и прыгнул. Ох, ужасно было видеть, как он перевернулся в воздухе.

Опять этот резкий, болезненный всхлип. Замерев, я сам едва дышал.

– Конечно, все думали, что он поскользнулся, по крайней мере сначала. Канон Дингволл всегда был нашим другом, мы сразу же пошли к нему, чтобы спросить, следует ли нам сказать правду. Он выслушал и сказал, что лучше всего молчать, чтобы не сделать отца самоубийцей, иначе в церкви будет большой скандал, – лучше, сказал Канон, дать отцу так называемую презумпцию невиновности. И по еще одной причине. После отца не осталось денег, абсолютно ничего. Но на его имя дедушка Дэвиган сделал страховой полис на две тысячи фунтов – он считал, что это на мое образование… – Даниэль запнулся. – А из-за самоубийства ничего хорошего из этого не получилось бы.

Из-за оговорки в страховом полисе, аннулирующей его в случае суицида, на абсолютно невинную Дэвиган и свалились все эти подозрения и обвинения в получении денег на образование Даниэля. Они ему не понадобятся. Как я себя чувствовал? Попробуйте догадаться.

Он заплакал и протянул мне руку – я взял ее в свою. Я подумал, что он хочет поцеловать меня, но этого я бы не вынес. В ответ я бы почувствовал себя иудой. Внезапно из решетки в потолке по системе оповещения пассажиров громко раздалось:

– Всех пассажиров швейцарской авиалинии, следующих рейсом четыреста девятнадцать в Лондон, просим пройти на посадку к выходу номер восемь.

– Пошли скорее, – сказал я.

Он все еще держался за меня, когда я поспешил с ним наверх. Лотта оставила его паспорт на контрольном пункте. Я схватил паспорт, и мы помчались в нижний зал. Они ждали нас у выхода номер восемь.

– Хотите опоздать на самолет? – сказала Лотта.

Я пожал руку Хиггинсу и Джеймисон, затем мне пришлось оказаться лицом к лицу с Дэвиган. Теперь, когда она выглядела ужасно уязвимой, я боялся, что она сломается. Но она сдержалась, хотя на это ушли ее последние силы. О боже, она снова была старой, бледной, измученной и больной. Мы обменялись рукопожатием, просто для приличия. Она пошла на это ради меня.

– Спасибо вам за все, что вы сделали для Даниэля, доктор Кэрролл. – Она порылась в своей дорожной сумке с лейблом Швейцарских авиалиний. – Встреча с вами мне много дала. Поскольку мы больше не увидимся, я хочу отдать вам вот это. Я давно это храню. – Она протянула мне небольшой сверток в коричневой бумаге. – В то утро вы оставили это в моей комнате, когда отправились на свой корабль.

Я как болван взял сверток, не представляя, что там внутри. Затем они прошли на посадку, а я остался стоять, глядя им вслед.

– Подожди меня, – оглянулась через плечо Лотта.

Я сел в зале и посмотрел на сверток. Что это? Бомба замедленного действия? Она не тикала. Я сам не очень-то тикал. Во всяком случае, чего я боюсь? Я развернул упаковку. Какой облом! Это была книга, которую Дингволл всучил мне на рукоположении Фрэнка. Я забыл ее тем ранним утром у Кэти. Теперь же я сунул ее в карман – возвращалась Лотта.

– Итак, Лоуренс, что ты можешь сказать в свое оправдание? Что ты там натворил? Я хочу больших объяснений, прежде чем мы снова будем вместе.

– Мне нечего объяснять…

– У бедной женщины разбито сердце от расставания с тобой. В самолете у нее полились слезы. И слезы ужасные…

– Не из-за меня. Маленький мальчик болен.

– По-прежнему?

– Да.

– Нет, это еще не все. Думаю, ты спишь с ней.

– Я говорил тебе, что это старая история. Тебе все время кажется, что я с кем-то сплю. А ты сама – ни с кем?

– И ты еще будешь меня обвинять? Когда ты надолго оставляешь меня одну. Но я ни с кем не сплю. В этом разница между нами. Ладно, забыли. Ты все равно мне очень дорог, и теперь мы вместе для уютных приятностей. Я дежурю до шести часов – чартер прибывает из Хельсинки. На́ вот ключ от квартиры, езжай туда и жди меня.

Я взял ключ.

– Приготовь коктейли к шести тридцати. – И она широко и соблазнительно улыбнулась.

Когда она ушла, у меня вдруг возникло нестерпимое желание выйти на открытую террасу – посмотреть, как взлетает самолет, бросить туда последний взгляд, но я запихнул это чувство подальше и поглубже – к странной ноющей боли под ребрами – и придушил его, затем развернулся, направился к выходу, попросил одного из водителей автобусов компании «Швейцарские авиалинии» подвезти меня и уже через двадцать минут был на месте.

Глава девятнадцатая

Минут пять я был в смятении, хотя не мог объяснить почему, и ходил туда-сюда перед дверью в квартиру, прежде чем заставил себя войти и включить свет. По крайней мере, тут было лучше, чем на промозглой улице с грудами грязного снега по обе ее стороны. В квартире все было как всегда – аккуратно, тепло и стерильно. Лотта сказала приготовить коктейли к шести тридцати. Мне же требовалось сейчас. Я подошел к столику на колесах, где в термосе еще не растаяла горстка смерзшихся ледяных кубиков, разломил ее и опустил несколько в джин с вермутом. Если я попытаюсь описать свое настроение, вы можете мне не поверить, поскольку теперь, когда мои проблемы закончились и я был свободен как ветер, я погрузился в наихудшую из депрессий, которые когда-либо выпадали мне. Трудновато будет жить с тем, что я нагородил против Дэвиган, составив совершенно неверное представление о ней и задвинув ее куда подальше, как коробку какого-то барахла. Впервые за много лет я почувствовал угрызения совести, тем более что вот здесь, прямо сейчас, собирался заняться любовью с этой медовоглазой шведской тролльшей. Нет, нет, раскаяние может завести слишком далеко. Возьми себя в руки, Кэрролл, тебе нужно расслабиться, немножко развлечься, вкусить сладкой жизни. Нет смысла терзаться тем, что уже ускользнуло в прошлое. Ты славно вывернулся из неприятной ситуации. И что еще ты мог бы сделать? Хочешь зафрахтовать один из самолетов Лотты и догнать их на полпути, чтобы сказать «Пожалуйста, прости меня, давай поцелуемся и будем друзьями»? Забудь.

Сев и глотнув напитка, я почувствовал, что мой боковой карман что-то оттягивает. Книга Дингволла: сборник стихов Фрэнсиса Томпсона. Я смутно что-то помнил: симпатичный томик в зеленом кожаном переплете, страницы слегка пожелтели от времени, типичный подарок для семинаристов. Я посмотрел на часы. Еще почти час ждать, и, чтобы отвлечься, я поискал стихотворение, которое этот Макиавелли отметил для меня. Именно так сейчас я и думал о нем – прикрывающем самоубийц потому, что цель оправдывала средства. Я нашел стихотворение благодаря картинке с иконкой, которую Дингволл использовал в качестве закладки, – любимый мною в юности Симон Мартини, должно быть выбранный специально. Название, которое я вспомнил только теперь, гласило: «Небесный ловчий».

Я быстро прочел первые несколько строк.

Я бежал от Него и ночами, и днями;

Я бежал от Него под аркадами лет;

Я бежал от Него, обливаясь слезами,

В лабиринте теней пробиваясь на свет.

Я скрывался как мог, но в ответ слышал хохот,

За спиной раздавался шагов Его грохот.

И в борьбе бесполезной

Обрывался я в бездны,

Как титан, что сразиться дерзнул с Небесами.

И звучало вослед,

Что спасения нет, —

И не помню ни ночи, ни дня,

Чтобы грозно, моими путями,

Он за мной не шагал со словами:

«Все тебя предадут, коль ты предал Меня».

Я резко остановился, поскольку все вдруг вернулось ко мне: пустая церковь после рукоположения Фрэнка, где я сидел и читал это стихотворение. Тот сюжет полностью выпал из моей памяти, и теперь, держа книгу, я снова начал читать, только гораздо медленнее. Чем больше я вникал в смысл строк, тем больше мне хотелось остановиться. Это была не та литература, которую я любил, тем паче в настоящее время. Если и раньше я представлял собой не бог весть что, то теперь опустился еще ниже. Но я должен был продолжить чтение, а закончив, так и остался сидеть абсолютно неподвижно, пораженный и плененный магической красотой этой поэзии.

Теперь мне было ясно, откуда тот страх, та периодически возвращающаяся мука, то таинственное неумолимое преследование, от которого не было спасения. В пустой церкви в день рукоположения Фрэнка, в состоянии крайней восприимчивости, я пробежал глазами стихи, едва осознавая их смысл, просто чтобы убить время, и не ощутив никакого эффекта. Мой мозг был занят другими проблемами, но подсознание подхватило эти строки, глубоко восприняв тему бесконечного преследования Им (Высшим существом) грешника, пребывающего в лабиринте жизни. Символ Ловчего тоже застрял во мне, чтобы стать сигналом к освобождению. Да, я все мог себе объяснить. Но почему-то это не помогало. Казалось, всего этого было мало для исчерпывающего ответа, так как теперь я тоже чувствовал себя как «беззащитный беглец, оскорбленный словами, что стоит, изнуренный своими путями, полумертвый юнец над золой прошлых лет».

Я не стал допивать свой напиток. Наспех приготовленный, он мне не помог. Невозможно улучшить коктейль, добавив в него джина. Мне нужен был другой, новый и крепкий. Я медленно встал, прошел через спальню в ванную и вылил в раковину остаток. Когда я вернулся, полностью поглощенный стихами, все еще ощущая, что «я из плоти людской – наитемная плоть», мой взгляд уперся в кончик галстука, зажатый закрытым ящиком в аккуратном маленьком шведском шкафчике Лотты. Мне по рассеянности показалось, что это, должно быть, мой. Один из двух, купленных мной не так давно у «Гридера». Я открыл ящик.

Это был не мой галстук. При всей своей устремленности к жизни на более высоком уровне, я не мог себе позволить галстуки с лейблом «Контесса Мара», и теперь два галстука были на виду, красиво помеченные особой короной и буквами CM[243]. Также в ящике были две сверхтонкие шелковые рубашки, со свежими метками из прачечной, очень шикарные, ручной работы, с вышитой монограммой C. de V. и аккуратной маленькой петлицей на воротнике: Brioni. Roma. Я стоял, рассматривая эти люксовые аксессуары, как клептоман в универмаге. Возможно, меня заинтриговало это «де». Конечно, я бывал порой несколько подозрительным в отношении Лотты, но в то же время всегда льстил себя надеждой, что в настоящем я единственный ее сожитель. Я закрыл ящик и шагнул к встроенному шкафу. Он был полон ее прекрасного запаха, а также прекрасных предметов ее одежды, возможно, теперь размышлял я, от C. de V. Тем не менее костюм на одной из крайних вешалок демонстрировал полный контраст всему прочему: мужской, серый в тонкую полоску, из превосходной ткани. Вульгарное любопытство нанесло мне еще больший ущерб. Я посмотрел на нашивку во внутреннем кармане: D. Caraceni. Via Boncompagni, 21. Roma – лучший портной в Италии, если не во всей Европе. C. de V., должно быть, принц или какой-нибудь грязный спекулянт. Я всегда обещал себе, что если когда-нибудь у меня будут серьезные деньги и я отправлюсь в Рим, чтобы посмотреть на папу, то закажу сшить костюм у самого Карачени. Теперь я увидел именно такой костюм. Увы, не мой.

Я закрыл дверцу и вернулся в гостиную. На сей раз я приготовил себе действительно крепкий напиток, в котором за духом мартини джин почти не улавливался, и сразу же опрокинул его в глотку. Смешав еще одну порцию такого же коктейля, я уселся с ним в кресло. Я сделал всего один глоток, когда услышал поворот ключа в английском замке. Сколько у нее ключей, спросил я себя, когда впорхнула Лотта.

– Вот это мило. – Она остановилась с недовольным видом. – Гость выпивает до прихода хозяйки.

– Теперь ты не хозяйка. Ты – принимающая ВИП-персон.

– Не остри так, а то я еще больше рассержусь. Тогда мне будет труднее тебя простить.

– Простить за что?

– Сейчас услышишь.

Она бросила на диван сумку с длинным ремешком и кепи своей компании и села сама, как обычно продемонстрировав прекрасные линии ног. Но сегодня это меня не волновало.

– Налей мне быстренько, а потом я приму ванну и переоденусь.

Я налил ей из стеклянного миксера довольно разбавленные растаявшим льдом остатки.

– Да. – Она сделала глоток и скривилась. – Я должна узнать про твою женщину Дэвиган. Хотя не могу в это поверить, но ты спал с ней.

– Почему ты не можешь в это поверить?

Ее ответ меня не интересовал – просто хотелось подразнить ее.

– Потому что, хотя ясно, что она серьезно влюблена в тебя, она такая непривлекательная. Такая маленькая дурнушка.

– Она ни в кого не влюблена. И она не дурнушка.

– Ошибаешься. Она запала на тебя. Что касается ее вида, она довольно поношенная. Разве ты не заметил морщины у нее под глазами?

– У этой бедной женщины была тяжелая жизнь. – Вопреки всякой логике, непонятно почему, я начал сердиться, что унижают Дэвиган. – Особенно в последнее время. Тем не менее тебе, может, интересно узнать, что в твои годы она была постройнее тебя.

– Спасибо за комплимент, мой шотландский джентльмен. – Ее лицо и шея густо покраснели. Самое худшее с этими настоящими блондинками – это то, что, когда у них кровь приливает к лицу, они выглядят грубо, как дочь мясника, покрасившая волосы пергидролем. – Но давай не отвлекаться. Ты что, меня опустил до этой женщины?

– Ревнуешь? – Я испытал болезненное удовлетворение, оттого что уязвил ее.

– Это тебе так хочется меня понимать. – Она сжала губы и в упор посмотрела на меня. – Я не настолько примитивна, чтобы ревновать. Ты мне дорог, и потому мне больно и неприятно, если ты занимаешься любовью где-то там, помимо моей постели, которая в полном твоем распоряжении.

– Значит, ты ценишь меня там… в этом святилище?

– А разве нет? – Теперь она теряла самоконтроль, иначе не говорила бы так открыто. – Это то, в чем ты очень хорош, лучший из всех, кого я когда-либо знала. И когда ты не такой, как сейчас, ты действительно очень мил и забавен и смешишь меня всякими глупостями. Но сейчас я хочу знать правду. Почему ты спал с миссис Дэвиган?

Я посмотрел ей в глаза:

– А почему ты спала с C. de V.?

Она побелела. Теперь это была уже не блондинка. Альбинос. Последовала долгая пауза. Она облизала губы.

– Кто сказал о нем – Шварц?

Я покачал головой.

С горечью в голосе она сделала еще один заход:

– Кто-то из моих добрых друзей в аэропорту? – Поскольку я не ответил, она продолжала: – Он просто друг. Очень знатный, немолодой, да, довольно пожилой итальянский господин.

– Не такой уж и пожилой, если меняет рубашки в твоей спальне.

– Ах вот что! Ты – подлый, низкий шпион!

– Да, я низкий. И сегодня я не притворяюсь кем-то еще.

Она попыталась успокоиться:

– Ладно, давай забудем, Лоуренс. Ты не прав. Я не права. Так что два минуса дают плюс.

– Только в Швеции, – сказал я и встал. – Я ухожу и больше не вернусь.

– Подожди… Я приготовлю маленький ужин… мы побудем вместе, как всегда. – Она протянула руку. Попыталась улыбнуться, принося себя в жертву. – Что с тобой случилось? Ты всегда говорил мне, что у тебя всего по два для меня.

– Ну а теперь у меня нет ничего и по одному.

Я знал, что перерезаю себе горло, что пожалею об этом, но так должно было быть.

Она гневно молчала и, как мне кажется, испытывала стыд. Когда я выходил, она сказала:

– Не смей возвращаться.

Я пренебрег лифтом и, пошатываясь, стал спускаться по лестнице. Вышел как раз вовремя к такси, которое высаживало пассажира, – хотелось, чтобы он был C. de V., но увы. Я повалился на заднее сиденье и сказал: Цюрихский вокзал. Я был зол на себя не меньше, чем она на меня, полностью осознавая, что сегодня я испортил все, что только мог, и, отбиваясь от собственных тумаков, все же пытался как-то справиться с ситуацией и избавиться от хаоса в голове; но больше всего я отчаянно нуждался еще в одном глотке спиртного.

Глава двадцатая

На вокзале я расплатился с таксистом и пошел прямо к доске Auskunft[244]. У меня была смутная надежда, что поезд на Кур отправляется где-то около семи вечера. Я поспешно проверил красные цифры, обозначающие скорые поезда, и обнаружил, что нужный мне вечерний экспресс ходит только по субботам. Однако в черной колонке Abfahrt[245] медленных, простых поездов значилось отправление в 19:15. На часах было 19:13. Но я определенно нуждался в том, чтобы подкрепить свой дух, и знал, что для этого требуется. У меня оставалось меньше двух минут, чтобы заскочить в буфет, купить бутылку водки и миновать ворота на перрон номер девять, прежде чем они закроются.

Поезд, ни в коей мере не «де-люкс», был пассажирским, с остановками на всех станциях, самым дешевым и самым медленным средством передвижения в Швейцарии и, конечно же, без услуг и предложений Speisewagen[246]. Он был практически пуст. Кому взбредет в голову ехать в Кур в это время года и в столь поздний час? Когда мы ползли по окраине Цюриха, пошел снег – большие дрейфующие хлопья, желто подсвеченные огнями грязных пустынных улиц. Дрожа от холода в пустом отсеке, я опустил шторку на окне и, без всякой надежды, абсолютно вопреки инструкции, повернул ручку нагревателя на несколько делений вправо. Щелчка не последовало. Мне предстояло долгое, грустное, промозглое путешествие, но благодаря похвальной дальновидности у меня было средство, чтобы заглушить испытанное сегодня больное, смурное чувство раздрая, нескладухи и отвращения к самому себе. Сидя на жесткой деревянной скамье, я забился в угол, поднял воротник пальто и изучил бутылку. Этикетка была на немецком языке.

Превосходная словенская водка.

Специально на экспорт.

Чистый продукт произведен по оригинальному словенскому рецептуиз пшеничного и свежепророщенного пшеничного солода, а не из картофеля и кукурузы, как у второразрядных брендов.

Верьте швейцарцам, импортирующим лучшее. Но мимо меня прошла в следующий вагон пара селян, и я сунул бутылку обратно в карман пальто. Итак, Кэрролл, кисло подумал я, теперь у тебя полный карман пшеницы… после твоих подростковых соплей настало ее время, и я надеюсь, это тебя утешит. Теперь я был совсем один, так что можно было начать.

Как умеренно или, по крайней мере, аккуратно пьющий, я был так или иначе непривычен к подобному возлиянию. Вот такое алиби я себе придумал, как миссис Дэвиган – мистический ветер, чтобы не нести ответственность за последующие события этой невероятной Вальпургиевой ночи. Я вынул свою пшеницу. У меня не было стакана, пришлось пить из бутылки, из-за чего, при отсутствии надлежащего навыка, я, неловко задрав подбородок, поперхнулся и закашлялся. Тем не менее мне удалось сделать порядочный глоток, который согрел мои внутренности, но на тот момент не избавил от горечи, которая, скорее, только усилилась благодаря открытию, что словенцы и правда отлично сработали не только в отношении чистоты напитка, но и в плане его крепости. Не сорок, а скорее все двести сорок градусов в этой бутылке были готовы убить мою печень.

Но разве я не заслужил страданий? Разве я не сукин сын, не гадаринская свинья[247], не конченый ублюдок? И что за простак я был, вдобавок ко всему прочитав эту ужасную и прекрасную поэму! Конечно, это все дело рук Дингволла, вероятно, он и совершил новенну[248], дабы задуманное им было отложено на тот момент, когда я наиболее психологически уязвим, и попало бы точно в яблочко.

Я уже был готов отпустить крепкое словцо в адрес этого старого интригана, но нет, зачем, когда после второго глотка я почувствовал себя комфортней. Не отчаивайся, Кэрролл, сказал я себе, самый темный час – перед рассветом.

Таким образом, я сделал третий глоток, уже более искусно и с более позитивным результатом, – эта водка, может, и была вредна, но она наносила удар по железному занавесу. Старый моральный кодекс Кэрроллов начал утверждать себя, кровь запульсировала, дух воспрянул. Да, я мог бы вполне благопристойно забыть о том, что творилось во мне, полностью уничтожить весь этот хаос и кавардак и настроиться на будущее. Жизнь полна ошибок, все их совершают, почему я должен быть исключением из правила? Мы все грешники, человек слаб. Зачем стенать, к чему крокодиловы слезы? Бесполезно рыдать над пролитым молоком, единственный разумный выход – это все вытереть и начать с чистого листа.

Пока поезд тащился сквозь заснеженную тьму, минуя долину, карабкаясь в горы, останавливаясь в пути на бесчисленных станциях, я продолжал прикладываться к пшеничной, достигнув таким образом не только реабилитации собственной личности, но и состояния физической и психологической эйфории, когда все мои дарования, пусть в несколько размытом виде, невероятно активизировались. Но при таком своем возвышенном состоянии я не мог найти в пустом вагоне ни поля деятельности, ни чего-то новенького. Разговор с кондуктором, который уколол меня странным взглядом и проколол мой билет, оказался непродуктивным. Песня в сложившихся обстоятельствах была бы демонстрацией дурного вкуса. Вместо этого, закрыв глаза, слегка покачиваясь вместе с поездом, я создавал череду блестящих сюжетов, оправдывающих мою позицию, целый набор контраргументов в суде, специально созванном по моей просьбе в Ватикане, где с благословения понтифика я успешно предъявлял обвинения Дингволлу в совершении им должностного преступления, – он же, к вящему веселью его святейшества, являлся на суд облаченный в килт. В чем заключается, с усмешкой вопрошал я себя, должностное преступление? И все-таки я действительно любил этого старого горца.

Через два часа, когда я вывалился на безлюдную платформу Шлевальда, оставив на полке для шляп пустую бутылку в знак благодарности стране ее происхождения, я был практически в полете, но с просчитываемым и возвышенным восприятием самого себя, своего окружения и своего состояния. Последнее, после тщательного изучения мною станционных часов, которые при ближайшем рассмотрении показали девятнадцать минут двенадцатого, убедило меня, что было бы неблагоразумно немедленно представать перед доброй Хозяйкой. Мною был отмечен и момент резкого похолодания – и вправду, натиск арктического ветра, заряженного ледяной крупой, терзавшей пустынную платформу, вызывал у меня дрожь. Очевидно, в мое отсутствие метель захватила здесь власть. Где же мне подкрепиться и найти приют? Когда, мечтая о чашке кофе, я плыл через деревню, каковому состоянию способствовал мокрый глубокий снег, то вынужден был констатировать, что «Эдельманн» закрыт. Да, черт подери, теперь все уже было закрыто и, по мудрому швейцарскому обычаю, наглухо заперто ставнями, кроме «Пфеффермюле». Это заведение никогда не закрывалось. Но там мне, несомненно, пришлось бы пить дополнительно и, что совсем некстати, отмахиваться от воспоминаний о шахматном матче. Отныне сам этот матч, его юного участника и его ближайшую родственницу по материнской линии надлежало выкорчевать из памяти.

Мне следовало бы допустить, что Хюльда еще бдит и ждет меня. Если даже и так, все сложится к полному ее удовлетворению. С этой мыслью я двинулся на холм к главной улице города.

Это был крутой холм, и я по лодыжки погружался в мокрую снежную кашу, а там, куда еще раньше нанесло снега, я, сделав неосторожный шаг, то и дело проваливался по колено. Ветер бил меня по зубам, пытаясь заткнуть мне их в глотку. Вместе с тем, к своему огромному удивлению, поднявшись до половины холма, я обнаружил, что задыхаюсь и фактически валюсь на находящиеся рядом перила. То, что перила вели к церкви, было довольно забавно, но не более, чем осознание того, что именно данное заведение сулит мне необходимую передышку, прежде чем я одолею более высокий склон по пути к Мэйбелле. Как обычно, церковь была открыта и приняла меня в свою темноту и тишину, когда я ввергся туда, вдохновленный ощущением, что участвую в шутке века.

Естественно, я двинулся к передней скамье, сел и отряхнулся от мокрого снега. То, что я насквозь промок, меня не смущало, – скорее, мне казалось, что меня обволакивает мягкое парное тепло, даруемое сауной, что еще больше щекотало мое воображение: я представлял себе парилку в этой темной убогой церкви. Однако там было не совсем темно, потому что внезапно я увидел маленький красный огонек, мерцающий, как глаз. Он светился сбоку под настенным барельефом. От бледного язычка пламени в стакане из красного стекла, с налитым туда маслом, все же шло свечение, и я знал, что, как обычно, Он наблюдает за мной. Но сейчас ничто не могло взволновать меня, я знал, чем ответить на эту идиотскую фобию, я фактически на все знал ответ, и ситуация вдруг показалась мне настолько занятной, что я громко рассмеялся и воскликнул: «Ты не ожидал увидеть меня здесь, не так ли?»

Естественно, ответа не последовало, и это заставило меня выпрямиться. Так что я изменил свой голос и ответил вместо Него:

– Конечно не ожидал, доктор Кэрролл. – Ответ прозвучал великолепно, с легким эхом от твердой гранитной стены. – Как ты теперь понимаешь, Я много лет слежу за тобой без особого успеха. Но Я только рад увидеть тебя.

Я снова зашелся от смеха. Все получалось, поэтому я повернулся, положил ноги на скамью и в таком же духе вернул ему комплимент.

– Ты не это имеешь в виду, Ты просто вежлив. Боюсь, я побеспокоил Тебя.

Я снова изменил голос, ответив за Него:

– Очень приятно, когда беспокоят. Я тут один долгую ночь.

Мне все это начинало нравиться, и я решил продолжить.

Я: Ты хочешь сказать, что рядом с Тобой всю ночь никого нет?

Он: Да, иногда заглядывает Зобронски. У него туберкулез, как ты знаешь, и кашель не дает ему заснуть, поэтому он приходит поговорить со Мной.

Я: Это Тебя радует?

Он: Естественно. Но конечно, он будет здесь недолго, ему предписано покинуть это место в следующем году.

Я: Его переведут?

Он: Нет, похоронят. Девятого октября.

Я еще раз, как положено, посмеялся, но нельзя сказать, что от души. Откуда такая дата? Похоже, эта деталь проскочила экспромтом.

Я: Это вполне можно предположить, так как у него, вероятно, большая каверна в одном легком.

Он: В обоих легких, доктор.

Теперь Он зашел слишком далеко, я должен был Его попридержать.

Я: Пожалуйста, зачем нам знать то, что тебе известно. Хотя я не хочу обидеть Тебя, но Ты… да… просто немного затвердел на этой стене.

Он: Как ты прав, дорогой Кэрролл, и как бы Я хотел, чтобы Меня вовсе не ваяли в этой полупустой маленькой часовне. Разумеется, Я радуюсь детям и твоей собственной персоне в тех в редких случаях, когда ты сюда заглядываешь, но, как ты догадался, часто тут чувствуешь себя крайне одиноко и безотрадно.

Я: Ты предпочел бы одну из крупных церквей?

Он: Да, церковь, где Мне попались бы более крупные грешники, а не просто такие ничем не примечательные правонарушители, как ты, доктор Кэрролл.

Это я сказал? Подобно дате, эти слова выскользнули совершенно непреднамеренно, что меня раздражало. Я едва мог видеть Его, но все же бросил в Его сторону виноватый взгляд.

Я: Прости, но стоит ли нам переходить на личности? Конечно, я знаю, что Ты всегда был невысокого мнения обо мне.

Он: Как ты ошибаешься, мой дорогой Кэрролл. Когда ты был юн, Я был очень предан тебе. И Я считаю, что и у тебя было ко Мне какое-то отношение.

Я: Полагаю, что да. Он вытравил это из меня.

Он: Ты не боялся смотреть Мне в глаза. Ты не пытался избегать Меня, как сейчас.

Я ничего не ответил. Начав этот шутливый разговор, я не ожидал, что он превратится в вивисекцию моей личности. Но в таком же духе все и продолжалось.

Он: В самом деле, Я не раз гордился тобой. Ты, возможно, помнишь, как замечательно себя вел, когда тебя посадили в тюрьму за помощь той несчастной девушке?

Кэрролл, разве это ты сказал? Конечно ты, болван. Не воображай, что пробудил настоящие чудеса. Тебя разогрела пшеничная водка, и ты сам себе отвечаешь. Тем не менее это было чертовски странно, и я почувствовал неприятное покалывание в затылке, когда Он продолжал:

– Но когда ты принялся давать себе поблажки в своей достойной профессии, вместо того чтобы терпеливо и гуманно служить ей, Я начал терять веру в тебя.

Я: И все же Ты продолжал следить за мной?

Мне не следовало сдаваться.

Он: Да, Я редко отказываюсь даже от самых тяжелых случаев, и, конечно же, в контексте твоего рождения и воспитания ты представляешь собой расщепленную личность.

Тут Он меня поймал – я должен был признать это.

Я: Да, это так.

Он: Таким образом, всегда был шанс, что твоя лучшая сторона может одолеть худшую.

Я: Мою худшую!

Я вскочил. Я начал сердиться.

Он: О, я совсем не против твоей лжи, подчас она довольно забавна. Я мог бы даже игнорировать твои любовные подвиги, так как, к сожалению, хотя ты не очень-то хорош собой, но обладаешь сильной сексуальной привлекательностью, из-за чего многие женщины хотят спать с тобой, а те, кто не хочет, как твоя добрая Хозяйка, готовы быть тебе вместо матери.

Эти слова, сказанные словно в отместку, меня доконали – ведь речь шла о моих приемчиках, моих способах создавать надлежащую атмосферу, о грампластинках, которые я покупал и крутил. Он мне ни в чем не доверял. Я уже собирался подискутировать на эту тему, когда вдруг Он непререкаемо заявил:

– Четвертая симфония Брамса была самой эффективной, не так ли? Расслабляла и успокаивала. А затем «Танец с саблями». Дикий и захватывающий! Каким же хитрым маленьким грешником ты стал, Кэрролл!

У меня перехватило дыхание. Возможно ли подобное? Он… нет, это могла быть только одна сторона моей личности, исправляющая другую. Но я пытался защитить себя от Него.

– Ты не веришь, что я любил?

– Ты не имеешь ни малейшего представления о смысле этого слова.

И Он продолжал нагнетать:

– Нет, Кэрролл. То, что Я не могу тебе простить, – это твоя почти полная безответственность, отсутствие у тебя милосердия и жалости, твое невольное безразличие к тем, кто от тебя серьезно пострадал.

Голос – то ли его, то ли мой, теперь я был слишком встревожен, чтобы различать их, – утратил свою спокойную внятность и ожесточился.

– Именно это, Кэрролл, довело тебя до ручки, и если ты не изменишься, то предупреждаю тебя со всей серьезностью: ты безвозвратно пропадешь.

– Пропаду?

Это был мой собственный слабый голос или просто эхо? У меня возникло ужасное ощущение, что если это по-прежнему я открывал рот, то слова были Его.

– Да, пропадешь, Кэрролл. Я опускаю духовные последствия, которые стоят за этим словом. Но даже в материальном смысле ты пропадешь. Тебе пока что все, по твоим же собственным словам, сходило с рук, при твоем добром нраве, веселой натуре и остатках того, чему ты когда-то научился. Но дальше так не получится. Не знающий меры и границ, ты неизбежно будешь деградировать. Ты станешь эгоистичным, праздным, бесполезным перекати-полем, а затем – средних лет опустившимся, потрепанным Лотарио[249], пресыщенным и отягощенным собственными пороками, с мучительными воспоминаниями о потерянных возможностях и сознанием того, что ты неудачник.

Я хотел ответить Ему. Я пытался. И не мог. И в наступившем молчании мне вдруг стало страшно. Словенское зелье уже перестало действовать на меня должным образом, и теперь его более злые компоненты взимали плату с моих внутренностей – я чувствовал себя слабым, больным и беспомощным. И вдруг я осознал ужасную тишину, полностью отрезанный от мира снегом снаружи, в могильном мраке и холоде. Мы были совершенно одни. Мы? Не сошел ли я с ума? На меня накатила новая волна страха, когда Голос сказал:

– Ты еще слушаешь, Кэрролл? Я убедил тебя? Или Мне продолжить?

Я должен был прекратить это, иначе мне конец. Я заставил себя взглянуть на Него и крикнул:

– Ради Тебя самого, остановись, если это действительно Ты! А если это я, тогда заткнись.

Еще до того, как смолкло эхо, раздался звук открываемой двери, в помещение ворвался поток воздуха, и сразу погас мерцающий огонек. Меня поглотила тьма, оставив вне времени и пространства, в измерении абсолютно внеземном и непостижимом. Я хотел подняться и бежать в безумной попытке скрыться. Но не мог. Мои конечности меня не слушались. Затем тишину в этой кромешной тьме нарушили медленные шаги – кто-то направлялся в мою сторону. Застыв от ужаса, я снова был на той безымянной улице. Он все ближе и ближе. Вот-вот настигнет. Я попытался вскрикнуть, но остался безмолвен. До смерти измученный, я ждал, что будет дальше.

Маленький круг света остановился на моем лице. Ко мне наклонялся Зобронски, светя фонариком-карандашом.

– Доктор Кэрролл… вы… вы больны.

– Поберегитесь, – прохрипел я. – Похоже что да.

Я неудержимо расстался со Словенией – кроме нее, больше ничего в желудке не было, я не ел с завтрака.

– Извините, – вдохнул я наконец. – Всю церковь… Я это вычищу.

– Нет-нет. Я утром сам уберу. Я всегда встаю задолго до мессы… Но… вам надо оправиться, я приготовлю вам кофе.

Кофе… Зобронски не мог не уловить запах чистого алкоголя. Он взял меня за руку и провел через ризницу. Меня нужно было вести, поскольку мои ноги, казалось, не принадлежали мне. Кое-как мы добрались до его комнаты. Я уже знал, что он был беден: дешевая кушетка, деревянный стол, два жестких стула и распятие.

– Хотите лечь?

Я покачал головой и сел на один из стульев.

Он все еще вопросительно и участливо смотрел на меня.

– Вы приходили, чтобы укрыться.

Я должен был поделиться с кем-то, до самого себя мне было еще далеко. Я выложил ему все как есть и закончил, дважды повторив:

– Мы в церкви разговаривали друг с другом, как я сейчас с вами.

Он просто положил руку мне на плечо и сказал:

– Сначала ваш кофе.

Он вышел. Я все еще чувствовал себя так, будто меня только что подняли с канваса и я еще на ринге. Зобронски был где-то рядом. Я услышал затяжной приступ глубокого сдержанного кашля – это одна большая каверна, подумал я, но далее – нет, судя по кашлю, их должно быть две. Вскоре он вернулся с чашкой кофе. Я подумал: они должны тут пить то же, что и в польских семинариях, то есть эрзац-кофе. Но, к моему удивлению, кофе был отличный, и я с благодарностью отметил это.

– Мое самое большое богатство, – сказал он. – Подарок от доброго Эдельманна.

Пауза. Что будет со мной дальше?

– Вам получше?

– Да… Спасибо. – И я даже добавил: – Отец.

Снова пауза. Он сел на другой стул.

– Сын мой… – сказал он и продолжил, медленно, на правильном, старательном английском: – Я не тот, кто осуждает чудеса. Но ответ на ваш… ваш болезненный опыт очень прост. У вас только что был диалог с вашей совестью. – Он сделал паузу, чтобы подавить кашель. – Это грозная и замечательная вещь – католическая совесть, особенно когда она пробуждается в раннем возрасте. Этого невозможно избежать. Даже вероотступники не могут полностью избавиться от нее, поэтому отступник всегда является страдающим существом. И сегодня, когда вы были… – он поколебался, – чрезмерно возбуждены и свободны от вашего обычного самоконтроля, ваша совесть взяла верх. Обычно именно мы сами проверяем свою совесть. Сегодня вечером ваша совесть проверила вас. И осудила.

Я молчал. Его объяснение казалось логичным, но он лишал меня всего драматизма произошедшего. Нет, не совсем. Я не мог рассказать ему о роковой дате, 9 октября, но это помогло мне уцепиться за свое собственное мнение.

– А теперь, сын мой, – сказал он многозначительно, – совершенно очевидно, что вас что-то тревожит. Пожалуйста, окажите мне честь и поделитесь.

Я совсем раскис. Я больше не был Кэрроллом, я был посудной тряпкой, которую выжали и, еще влажную, повесили на просушку. Наклонившись вперед и положив руки на стол, я все ему рассказал. Я говорил долго, и он выслушал меня в полном молчании.

– Теперь, – сказал он, – я отпущу вам грехи.

– Хотите, чтобы я встал на колени?

– Нет, вам все еще нехорошо, я сам опущусь на колени перед вами.

Я не мог остановить его. Я закрыл глаза, когда он что-то пробормотал. Я не мог над этим смеяться, да и, если вам интересно, не хотел.

Он встал с колен, отвернулся от меня и несколько минут кашлял, поскольку до этого ему пришлось сдерживаться.

– Теперь я собираюсь позвонить вашей доброй Хозяйке, чтобы она заехала за вами.

– Она неважный водитель, – предупредил я его. – Даже если она спустится с холма, то никогда не поднимется.

– Тогда я сам вас отвезу.

Он пошел к телефону. На это понадобилось некоторое время, – возможно, линии не работали. Нет, наконец он заговорил с Хозяйкой, и, хотя я потерял чувство времени, она, казалось, прибыла на удивление быстро. Мы не обменялись ни словом, пока не очутились на заднем сиденье «опеля», я хотел вести машину, но знал, что это не получится, у меня раскалывалась от боли голова, и я все еще где-то витал. Зобронски настоял на том, чтобы сесть за руль.

– Ух как я быть не прав про вас, – урчала мне в шею Хюльда. – Я так долго сидеть, ждать, думать, что вы в какой-то нехороший место в Цюрих. А весь этот время, вы, такой больной, прятаться в церковь и с молитва, как я слышать. – Она обняла меня за плечи. – Теперь все стать лучше между нами, main lieber Herr доктор, и, когда я ставить вас на ноги, мы всегда работать mit grosser Freundschaft[250].

Зобронски наконец довез нас, хотя дважды мы чуть не угодили в канаву. Хюльда настояла, чтобы он на машине вернулся в церковь. Затем, все еще по-матерински поддерживая, она отвела меня в мою комнату.

– Немножко полезный горяший суп, lieber Herr доктор, а затем в теплый постель…

В итоге все для меня кончилось хорошо. Я мог пользоваться ее материнским инстинктом. В Мэйбелле снова вернулись счастливые деньки.

Глава двадцать первая

Я вышел на станции из поднадоевшего поезда, покинув грязное купе, еще полное дыма, из тоннеля вокзала Центр Лоу-Левел, и спустился по ступенькам навстречу звукам музыки.

Не задействован ли по сему случаю городской духовой оркестр? Ничто так не радует и не бодрит, как сверкающий марш Джона Сузы. Но это на меня как будто надвигались Муди и Сэнки[251], а вернее, девицы из Армии спасения с тамбуринами и фисгармонией на колесах, совершающие круг под мокрыми сводами железнодорожной станции, в то время как бродячая собака, задрав нос к небу, своим sostenuto аккомпанировала певцам. Эти «аллилуйя», вспомнил я, начинались в субботу сразу после обеда, и процессия держала путь по переулку на Рыночную площадь, прибывая туда к открытию пабов. Помимо этой команды, под сводами, с которых капало, не было никого, лишь одинокий носильщик, и никаких признаков такси. Я поставил тяжелый чемодан и обратился к нему:

– Как тут насчет такси?

Прислонившись спиной к столбу, он возился с тряпочкой, зажатой между большим и указательным пальцем, дабы извлечь из нее последнюю щепотку никотина. Он отхаркнул, прежде чем ответить:

– Они на футьболе.

– Как насчет того, чтобы позвонить Хендерсону?

– Они закрыты в сюббота после обеда.

Я еще раз подергал струны памяти:

– Как насчет Маклахлена?

– Это похоронное бюро теперича.

– Мне что, пешком идти?

– Это ты сказал, братец.

Братское приветствие, хотя чем-то и обязанное влиянию Голливуда, совпавшее с внезапным крещендо тамбуринов и затяжным собачьим воем, по крайней мере, обнадеживало. Я вежливо поблагодарил его, подхватил поклажу и двинулся в путь. Он наблюдал за моим отбытием с нескрываемым недоверием.

Снаружи шел дождь, хотя по местным шотландским меркам это был не более чем туман. В чемодане у меня были книги, которые, само собой, весили немало, и я чувствовал усталость после долгого ночного полета.

На кой черт, спрашивал я себя, мне выпало тащить свой груз в этот захудалый городишко, где уже отмечались признаки отвратительного новостроя, который неизбежно уничтожит неповторимые черты родных мест. Старую академию с прекрасными башнями из абердинского гранита в стиле шотландских баронов заменил офисный комплекс из стекла и стали, в котором, как грустные морские монстры, попавшие в аквариум, медленно перемещались сверхурочно работающие клерки. И Философский, с георгианскими колоннами клуб, членом которого состоял мой дед, больше не украшал грязноватую улицу. Вместо него возник ряд конкурирующих между собой магазинов с мерзкими кричащими вывесками.

Если бы чье-нибудь доброе сердце воздвигло в мою честь триумфальную арку, украшенную вымпелами и искусственными розами, насколько иным было бы мое возвращение на эту мрачную сцену. Но кто знал о моем возвращении? Мои дедушка с бабушкой, то бишь Брюсы, отбыли навсегда, подобающим образом погребенные под кельтским крестом на местном кладбище. Правда, еще остались отец Фрэнсис и несокрушимый Дингволл, но, когда ты решил сделать из себя жалкое посмешище, разумней отложить на потом все проблематичные контакты. Довольно для каждого дня своей заботы[252] – сегодняшнюю заботу я сам себе создал.

Я прошел по Хай-стрит, затем резко повернул налево, на более спокойную Бернсайд-роуд, которая, по крайней мере, казалась такой же, как прежде. Библиотека Карнеги была все так же облечена в мантию викторианского спокойствия, а рядом с ней был тот же самый магазинчик, где субботними вечерами я, забыв о своей принадлежности королевскому роду Брюсов, покупал себе за пенс горячие картофельные чипсы. Двигаясь в данном направлении, я должен был миновать церковь, но сейчас она была наверняка пустой. Взяв чемодан в другую руку, я следовал по кругу.

Опять ошибка, Кэрролл! У входа в церковь Святого Патрика стояла длинная цепочка автомобилей, а возле них роилась большая толпа. Наверное, похороны, – возможно, старый Канон опроверг наконец местный миф о своем бессмертии. Нет, это была свадьба, я заметил белые ленты на машинах, некоторые уже начали отъезжать. Я колебался. Снова свернуть на Уиттингтон, Кэрролл? Никогда! Самолюбие и право пройти именно здесь толкали меня вперед, более того – здесь был хороший шанс проскочить незамеченным в общей суете.

Я ускорил шаг, но меня объезжали машины, поворачивая к ресторану, который мы называли «Шик». Большой ландонет, с жестяными банками, привязанными сзади, и лозунгом «Только поженились», отъехал, как раз когда я оказался прямо напротив входа, и там, в глубине за открытыми дверями, я отметил краем глаза, хотите верьте, хотите нет, преподобного Фрэнсиса, поторапливающего выходящих гостей. Отвернувшись, крадущейся походкой, слегка прихрамывая, чтобы не быть узнанным, с видом коммивояжера, продающего дешевые туалетные принадлежности для наивных домохозяек, я попытался незаметно прошмыгнуть мимо.

Тщетно. Он увидел меня и прыжком, оттолкнувшись без разбега, перелетел через улицу:

– Лоуренс!

Он обнял меня, и я испугался, что он меня поцелует. Он прибавил в весе, стал пухлым и розовым, с блаженной улыбкой, облаченный в идеальную, из лучшего материала, сутану, на которую кто-то приколол маленький бутон розы. Я воспользовался этим, чтобы умерить его восторг.

– Разве это не противоречит каноническому правилу, святой отец?

Он покраснел:

– Одна из подружек невесты настояла, Лоуренс.

– Хорошенькая?

– Они все хорошенькие. И конечно, я сниму его, когда мы войдем.

– Войдем?

– Естественно, мой дорогой Лоуренс. Когда мы услышали от отца Зобронски, что ты приезжаешь, Канон выкатился в кресле в монастырский сад с расписанием поездов на коленях и дал четкий наказ, чтобы тебя к нему обязательно доставили.

Ну, это должно было случиться. Лучше сейчас, чем потом. Фрэнк проводил меня мимо церкви к монастырю. Он уже снял розу и положил ее в боковой карман. Ему осталось поместить ее у себя в комнате в стакан для зубной щетки.

Когда мы приблизились к статуе Девы над гротом, который обозначал вход в сад, Фрэнк пробормотал:

– Я оставлю тебя здесь, дорогой Лоуренс. Слава богу, теперь мы еще много-много раз увидимся. – Затем, понизив голос, он прошептал: – Он слеп на один глаз, а другим уже плохо видит. Ему приходится пользоваться сильным увеличительным стеклом, но ни в коем случае не обращай на это внимание. Его это очень злит.

Я подождал, пока он не ушел, а затем направился к открытой летней беседке, где в кресле-коляске сидел старый, очень старый, почти слепой человек. Я остановился перед ним. Увидел ли он меня или просто почувствовал, что я рядом?

– Твой самолет, должно быть, прибыл вовремя. Ты сел на каледонский поезд на двенадцать пятнадцать с вокзала Центр Лоу-Левел.

– Да, Канон.

– Мои расчеты были правильными. Это дрянной поезд. Рабочий, не так ли?

– Да, Канон.

– Что побудило тебя лететь этим дрянным полуночным рейсом на DC-3 из Берна?

Вы не замечали, что пожилые люди любят поговорить о путешествиях, на которые они никогда не решатся?

– Я выбрал его, потому что он самый дешевый.

– Итак, ты на мели, Кэрролл.

– Не то слово, Канон. – После паузы я добавил: – Поскольку вам хочется унизить меня.

Возникла ли тень улыбки на этом старом, очень старом, изможденном лице? Если и возникла, то тут же исчезла.

– Ну, во всяком случае, ты вернулся, Кэрролл.

– Да, я им надоел, и меня вышвырнули.

– Это ты по-доброму лжешь, Кэрролл. Твой странный польский друг написал мне, что и Хозяйка, и комитет настаивали, чтобы ты продолжил работать.

Я ничего не ответил.

– Кстати, как там этот добрый отец со странным именем?

– Болен, – сказал я и добавил, внимательно наблюдая за ним: – Очень. Каверны в обоих легких. На самом деле я жду, что все кончится девятого октября.

Нет, это никак не подействовало на него. Он просто сказал:

– Жаль. Я бы хотел с ним познакомиться. Хотя… этот дрянной ночной перелет.

Он слегка выпадал из реальности и, похоже, то и дело на мгновение погружался в себя. Я попытался упростить разговор:

– В последнее время вам случалось играть в шахматы? – И добавил громче, чтобы разбудить его: – Я про шахматы… ваше преподобие.

Он очнулся:

– Нет, мой молодой противник в последнее время не очень-то ими занимался. Кстати, Кэрролл, они не знают, что ты приехал, и я не просветил их. – Меня это вполне устраивало, и я собрался поблагодарить его, когда он добавил: – Не то чтобы я хотел сохранить для тебя их радостное удивление по поводу возвращения блудного сына. Понимаешь, я опасался, что в последнюю минуту ты передумаешь.

Пауза. Я не стал это комментировать. Вероятно, он был прав.

– Видимо, тебе потребовалось время, чтобы решиться. Конечно, как я понимаю, ты сам был болен. Легкая простуда?

Я кивнул – для него все было всегда просто и легко. Он наверняка знал, что у меня была вирусная пневмония, но я не возразил ему.

– Из-за сауны, которую я принял в местной часовне.

– Ух, – сказал он, но с интонацией бесконечного удовлетворения. – Двойное очищение в таком месте. Затем тебе пришлось ждать замены. Три месяца, верно?

– Да, – сказал я, размышляя о том, что это дало преподобному Зобронски, без малейшего нытья приближающегося к собственной кончине, кучу времени, чтобы поработать надо мной.

– Итак, теперь, когда ты здесь, Кэрролл, когда благодаря чудотворству Всемогущего потайная дверь для тебя открыта, прости, если надоем, напомнив одно соображение, которое я когда-то счел уместным. Раз ты собираешься здесь остаться, то встретишься с теми, кому ты крайне нужен. И если ты упустишь их и меня, твоя душа потеряна. Когда я буду в состоянии, возможно скоро, я лично займусь твоим воцерковлением. – Он сделал паузу, наблюдая за мной краем зрячего глаза. – Скажи что-нибудь, Кэрролл. Ты со мной?

– Да, – сказал я.

А что еще я мог сказать этому Макиавелли Хайленда?

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты приходил сюда по пятницам, как и раньше. Однако по этому случаю приведи с собой ту несчастную женщину, которая скоро станет матерью твоего второго ребенка.

Вот это катастрофа! Казалось, крыша беседки рухнула мне на голову. Но в глубине души я этого и боялся. Кэрролл – опора! Кэрролл – проповедник. Я был на крючке, целиком и полностью заглотив наживку. А он продолжал:

– Отец Фрэнсис служит на всех венчаниях, любит свадьбы и притом большой любимчик у дам, но ваш брак буду благословлять я. Ты со мной, Кэрролл? Говори, или навсегда замолчишь и будешь проклят.

– Да, – сказал я.

– Хорошо, я рад, что на сей раз твой дух явно на стороне добра.

Он наугад протянул руку в моем направлении. Я взял ее, состоящую из одних лишь костей и голубых вен, в свою.

– А теперь иди. Скоро явится ирландская сестра-толстуха, которую я ненавижу – она прячет от меня нюхательный табак, – и мне будет нужно пообедать. Если только эту их кашу-размазню можно назвать обедом. Да благословит тебя Бог, мой драгоценный Лоуренс. И не забывай о пятнице.

Мой чемодан был у ворот. Я поднял его и пошел, поначалу медленно и озадаченно. Наш разговор ничуть меня не воодушевил. Но в этой ласковой предпоследней фразе я находил странное утешение. Меня обогнала группа мужчин, спешащих на футбольный матч. Я шел опустив голову, чемодан задевал за лодыжки, откуда-то спереди до меня доносился стук каблуков по твердому тротуару. Вопреки всякой логике, я подумал, что я – тот, кто идет следом, что меня больше не преследуют. Теперь я был на углу Рентон-роуд и, оказавшись на хорошо знакомой дорожке, невольно ускорил шаг, и сердце забилось быстрее. Не прошло и нескольких минут, как я был уже на Крейг-Кресент, напротив дома Энниса, который выглядел более чем старым – краска, отслоившаяся от ставней, треснувшее стекло в окне больничной пристройки, где снаружи собралось несколько пациентов. Я увидел все это и, используя самое отвратительное швейцарское словцо, сказал себе: Кэрролл, ты совершил Rundfahrt[253].

Я глубоко вздохнул, пересек дорогу, прошел по усыпанной гравием дорожке, толкнул входную дверь и шагнул внутрь.

Слева была гостиная, и доктор Эннис, растянувшись на диване, спал там, открыв рот и тихо посапывая, на полу рядом с ним стояла акушерская сумка. Несмотря на то что в стакане уже не было обычной живительной влаги, Эннис выглядел крайне усталым – небритое красное лицо, на густых усах сгусток слюны. Не очень-то приятная картина, но вполне человеческая. По крайней мере, это была личность, с которой, как я знал, можно ужиться и даже отправиться на озеро порыбачить в один из свободных дней.

Я не стал его беспокоить и вышел из комнаты. В конце прихожей, сужающейся по причине огромной стойки красного дерева для верхней одежды, где, подобно кочанам капусты, торчали всех видов шляпы доктора, была открыта кухонная дверь. Все еще держа чемодан, я прошел вперед и встал в дверном проеме.

Они меня не видели.

Она сидела за низким кухонным столом, в серо-голубом рабочем халате, немного отклонившись, чтобы не тревожить уже заметно обозначившуюся выпуклость живота, одна рука локтем на столе, ладонь поддерживает щеку, в другой руке ложка с бульоном – она кормила Даниэля. Он сидел тесно прислонившись к ней, на плечах большой серый платок. Судя по его апатичному виду, он пережил еще одно кровотечение, и это его бессилие, казалось, объединяло и связывало их. Передо мной была воистину картина Пикассо в его лучший «голубой период», и она ножом вошла мне в сердце.

Я поставил чемодан на пол, мое сердце тяжело стучало. Они обернулись и увидели меня. Они молчали, но на лице мальчика возникло выражение удивления, надежды и чего-то отдаленно похожего на восторг. А на ее лице – неверие, шок, который, истаяв, превратился в одну-единственную скатившуюся по щеке слезу.

Я медлил, желая продлить миг этого растянувшегося во времени молчания – миг, которого я, казалось, ждал всю свою жизнь. Просто за этот миг молчания я избавился от всего мерзкого в персонаже по имени Кэрролл, и миллионы лет чистой, целомудренной радости наполнили меня. Я снова стал Кэрроллом.

– Я вернулся, – сказал я.

Глупо было утверждать и без того очевидное, но именно так я и выразился.

Снаружи в дверь приемной врача принялись стучать, – по-видимому, Эннис был всю ночь на вызовах и утренний прием не проводил.

– Я бы не отказался от бульона, только попозже, – сказал я и, уже направляясь к боковому входу, смиренно добавил через плечо: – Если там что-то осталось.

Во всяком случае, я с утра ничего не ел, кроме окаменевшей булочки в буфете Центрального вокзала.

Я спустился по десяти ветхим ступенькам в маленькой кабинет, который служил приемной. Надел не совсем чистый белый халат, висевший на задней двери, взял стетоскоп Энниса, лежавший на маленьком покосившемся столике, и нацепил его на шею. Теперь в дверь уже колотили ногами. В шесть шагов я пересек маленькую приемную и распахнул ее.

– Какого черта, что вы тут грохочете? Я новый врач, и ведите себя как положено. Или больше ни шагу сюда со своими медкартами.

В ответ мертвая тишина. Вошли неслышно.

– Кто первый? – спросил я, садясь за стол.

Вперед рванулась бабуся лет семидесяти – в черном чепце, пледе из шотландки, в ношеных, но элегантных черных перчатках. Когда она уселась, хрипло дыша, я молча посмотрел на нее, ожидая дальнейшего развития сюжета, понимая, что передо мной опытный ветеран службы бесплатного медицинского обеспечения, страдающий артритом, невритом и бронхитом, с бурситами пальцев стопы и предположительно варикозными язвами, а судя по тому, как она сидела, – с геморроем и частыми запорами. Готов ли я снова, как прежде, принимать столь горькую пилюлю? Да, мне придется держаться, пока тут Дингволл на мою шею, Фрэнк туда же, да еще надо заботиться об этой маленькой поклаже на кухне. По крайней мере, мне придется попробовать.

Примечания

1

Название этого и следующего романа («A Pocketfull of Rye» – «И карман пшеницы»), продолжающего историю главного героя Лоуренса Кэрролла, взято автором из старинной английской детской песенки, начинающейся так: «Sing a song of sixpence, / A pocket full of rye…» (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Эстуарий – широкое однорукавное (в отличие от дельты) устье реки, впадающей в море.

3

Грейс (англ. Grace) – буквально: «грация, привлекательность».

4

«Энциклопедия Пирса» – справочник на самые разные темы, выпускаемый в Великобритании с 1897 г. до настоящего времени.

5

Жена-в-багрянице, или Вавилонская блудница – презрительное прозвище, данное протестантами Римско-католической церкви.

6

Жевательные конфеты.

7

Пин (англ. Pin) – заноза.

8

Кожаная лента с ручкой, применяемая для ударов по кистям рук в государственных школах Шотландии.

9

Реклама знаменитой в Шотландии компании «Макнивен и Кэмерон лимитед», изготавливавшей различные виды перьев для пишущих ручек. «Пиквик», «Сова» и «Уэверли» – типы острия пера.

10

«Танец шарфов» («Danse d’Echarpes») – пьеса Сесиль Шаминад (1857–1944), французской пианистки и композитора.

11

«Бессес» (Besses o’ the Barn, или просто Besses) – один из старейших духовых оркестров Великобритании. Назван по местечку, где был создан в 1818 г.

12

Возможно, герой имел в виду так называемую Лунную сонату № 14, до-диез минор, что следует из дальнейшего текста: «…под сияющей луной».

13

Зах. 3: 2: «И сказал Господь сатане: Господь да запретит тебе, сатана, да запретит тебе Господь, избравший Иерусалим! не головня ли он, исторгнутая из огня?»

14

Уильям Уоллес (William Wallace; 1270–1305) – шотландский рыцарь, один из военачальников в войне за независимость от Англии. Почитается в Шотландии как патриот и народный герой.

15

Так называемые проходные лососи и форели нагуливаются и растут в море (или озере), а на нерест поднимаются во впадающие в него реки.

16

Святой Христофор – мученик, почитаемый католиками и православными, но не протестантами.

17

«Земля надежды и славы» («Land of Hope and Glory») – английская патриотическая песня, претендующая на статус гимна Англии.

18

«Тора» («Thora») – популярная английская лирическая баллада начала XX в.

19

«Греза» (нем. «Träumerei») – знаменитая пьеса Роберта Шумана.

20

Марш «Вашингтон пост» написан в 1889 г. американским композитором и дирижером Джоном Филипом Сузой (1854–1932), известным как «король маршей».

21

«Северный петушок» («Cock o’ the North») – знаменитый военный марш начала XIX в.

22

«Вы, берега и холмы» («Ye Banks and Braes») – песня на стихи шотландского поэта Роберта Бёрнса, написанные в 1791 г.: «Ye banks and braes o’ bonie Doon, / How can ye bloom sae fresh and fair?» – «Вы, берега и холмы, реки Дун, / Почему вы так прекрасны и свежи весной?».

23

«Порывы листвы» («Green Grow the Rashes, O») – песня на стихи Р. Бёрнса.

24

Мезонет (фр. мaisonette) – буквально: «маленький дом». Это, как правило, двухэтажные квартиры, которые, помимо гостиной, имеют также несколько спален, минимум две ванные, небольшую оранжерею, собственный дворик.

25

Оранжист – член Ирландской ультрапротестантской партии.

26

Хайланд флинг – один из четырех старейших традиционных шотландских танцев.

27

Пресвитерий – дом католического священника.

28

Феттс, Гленальмонд, Лоретто – привилегированные учебные заведения Шотландии.

29

Игра слов: Боб – мужское имя; wet bob – гребец, буквально – мокрый боб.

30

Сражение в период Второй англо-бурской войны за холм Спион-Коп 24 января 1900 г.

31

Высокая церковь – направление в англиканстве, тяготеющее к католицизму.

32

Парриш («Parrish’s Chemical Food») – известный в Англии бренд производителя лекарственных пищевых добавок, т. н. БАДов.

33

Провост (шотл. provost) – мэр.

34

Биретта – квадратная шапочка католического священника.

35

Кубит (от лат. cubitus – локоть) – старинная английская мера длины, равная расстоянию от локтя до кончиков пальцев (примерно 45–50 см).

36

Фартинг – четверть пенса.

37

Пять декад – пять наборов по десять малых бусин в составе традиционных католических четок (розария). По четкам читаются молитвы в определенном порядке, а также «размышления» о тайнах, соответствующих определенным евангельским событиям. Существует 4 вида тайн (по 5 каждого вида): радостные, светлые, скорбные и славные.

38

Розарий можно читать не полностью, а по одному виду тайн в день. Согласно исторически сложившемуся порядку, по вторникам и пятницам читаются «5 скорбных тайн»: 1. Молитва Иисуса Христа в Гефсиманском саду. 2. Бичевание Иисуса Христа. 3. Увенчание тернием. 4. Крестный путь Иисуса Христа. 5. Распятие и смерть Иисуса Христа.

39

Выше автор пишет, что у Саймона голубые глаза.

40

Коричневый скапулярий (Brown Scapular) – коричневая поясная рабочая туника монахов ордена кармелитов, почитающих святого Симеона; называется также «покровом Богородицы».

41

«Летучий шотландец» («The Flying Scotsman») – пассажирский поезд-экспресс, курсировавший между Эдинбургом и Лондоном начиная с 1862 г.

42

Имеется в виду скоротечная чахотка, по-английски – galloping consumption.

43

Паноплия (греч. Panoplía) – полное вооружение греческого гоплита, состоявшее из поножей, лат, с внутренним и наружным поясом, меча, висевшего на левом боку, круглого щита, шлема и копья.

44

Уиппет (англ. whippet) – небольшая гладкошерстная порода собак. Развивает скорость до 50–60 км/ч, по прямой – 70 км/ч. Выведена для охоты на зайцев.

45

Красный портвейн.

46

Ятрышник пятнистый.

47

Ятрышник дремлик – Orchis morio.

48

12 августа открывается сезон охоты на куропаток в Великобритании.

49

Бочаг – локальное расширение и углубление русла небольшой реки, озера, болота.

50

Индийская гражданская служба (Indian Civil Service) – высший управленческий аппарат Британской Индии во время британского правления в период с 1858 по 1947 г.

51

«Алая буква» («The Scarlet Letter») – роман (1850) американского писателя Натаниэля Готорна.

52

Герои одного из приключенческих романов английского писателя Роберта С. Сертиса (1805–1864).

53

Итон и Харроу – известнейшие и старейшие мужские школы-интернаты Англии. Ежегодные соревнования по крикету, проводимые между командами Харроу и Итонского колледжа, имеют более чем двухсотлетнюю историю.

54

Бэтсмен (batsman) – игрок в крикете, битой отбивающий мяч. Здесь и далее вся терминология игры в крикет – англоязычная.

55

Калитка (wicket) в крикете состоит из трех столбцов. Цель игры – разрушить калитку противника.

56

Сник (sneak) – мяч, катящийся по земле после броска.

57

Йоркер (yorker) – бросок с отскоком мяча перед бэтсменом.

58

Легбрейк, офбрейк, лоб (leg break, off break, lob) – способы подачи мяча с разными вариантами вращения.

59

Джордж Ганн (George Gunn of Notts) – знаменитый английский игрок в крикет из Ноттингема. Играл в сезонах с 1907 по 1930 г.

60

Ран (run) – очко; бег. Во время удачного удара по мячу пробег бэтсмена или его партнера на другой конец питча приносит очки. Питч (pitch) – прямоугольная, с двумя калитками по краям площадка в центре поля.

61

Фул-питч (full pitch) – мяч, который можно отбить битой еще до того, как он ударится о землю.

62

Криз (crease) – разметка питча.

63

Фул-тосс (full toss) – подача, при которой мяч не отскакивает от земли.

64

Офсайд (off side) – сбоку, т. е. подача мяча сбоку от бэтсмена.

65

Иннинг (innings) – период матча, в котором на подаче одна из двух команд.

66

Дип-филд (deep field) – дальняя сторона игрового поля, примыкающая к его границе.

67

Боулер (bowler) – игрок, подающий мяч бэтсмену.

68

Овер (over) – шесть подач мяча.

69

Кэтч (catch) – подбор отбитого бэтсменом мяча с лету в границах поля.

70

Мидл и лег (middle and leg) – позиции полевого игрока относительно питча.

71

Попадание мяча в калитку выводит из игры бэтсмена, ее защищавшего.

72

Уикеткипер (wicketkeeper) – игрок, занимающий позицию за калиткой, «хранитель калитки».

73

Слип (slip) – место полевого игрока.

74

Лег-брейк (leg break) – бросок крученого мяча вправо перед бэтсменом, с отскоком влево.

75

Акколада – обряд посвящения в рыцари.

76

Мф. 26: 34: Иисус сказал ему: истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня.

77

Амеба обыкновенная (лат. Amoeba proteus).

78

Бичерс-Брук (Becher’s Brook – буквально: «ручей Бичера») – сложный барьер на ипподроме Эйнтри, близ Ливерпуля, где каждый год в апреле проводятся Большие национальные скачки.

79

Буффало Билл (1846–1917) – американский военный, охотник на бизонов и шоумен.

80

Гарри Лаудер (1870–1950) – шотландский певец и популярный актер-комик.

81

Буль – мебельный декоративный стиль, названный по имени французского мастера Андре-Шарля Буля (1642–1732).

82

Хайленд (Highlands) – горная страна или горные районы Северной Шотландии, где доминировал шотландский, или гэльский, язык. Низинную южную часть Шотландии называют Лоуленд.

83

Джок Скотт (Jock Scott) – самая известная среди классических лососевых мушек. Оригинальная модель была создана около 1845 г.

84

До свидания (фр.).

85

Тартан (tartan) – клетчатый узор на «шотландке», может символизировать определенный шотландский клан, местность или организацию.

86

«Палочки для еды» («Chopsticks») – простая мелодия, аналогичная нашему «Чижику-пыжику».

87

«Парусиновый китель» («The Tarpaulin Jacket») – песня на слова Джорджа Джона Уайт-Мелвилла (1821–1878), шотландского романиста и поэта.

88

Госсе – сувенирные изделия с рисунками памятных мест. Называются так по имени Уильма Генри Госса (1833–1906), первого владельца фабрики, производившей подобный фарфор.

89

Орден тамплиеров (храмовников) – один из древних христианских духовно-рыцарских орденов, основанный на Святой земле в 1119 г. и упраздненный в 1312 г.

90

Донегал – название происходит от ирландского округа Донегал.

91

Харрис – остров в Шотландии, где ткали этот вид твида.

92

Шетланд – шерсть, получаемая от овец британской породы с Шетландских островов.

93

Сивид (англ. seaweed) – морские водоросли.

94

Сыр данлоп – мягкий шотландский сыр, известен с XVII в.

95

Уолтер Уэлдон (1832–1885) – журналист, создатель знаменитой серии практических пособий по шитью и вязанию.

96

Знаменитое виски, которое производят на шотландском острове Айла.

97

«В зеленой одежде» («The Wearing of the Green») – ирландская уличная баллада, осуждающая гонения на сторонников Ирландского восстания 1798 г.

98

Карбофуксин, или фукорцин, или жидкость Кастеллани – сильное антисептическое средство.

99

Boeuf a la Bordelaise – фирменное французское блюдо из говядины.

100

Родина (лат.).

101

Имеются в виду «Начала» (греч. Στοιχεῖα, лат. Elementa) – главный труд Евклида, написанный около 300 г. до н. э. и посвященный систематическому построению геометрии и теории чисел. Считается вершиной античной математики. Состоит из 13 книг. В третьей книге речь идет об окружностях.

102

Хетти Кинг (Hetty King) – сценическое имя Уинифред Эммс (1883–1972), английской комедийной актрисы и певицы, более 70 лет успешно выступавшей на сценах музыкальных театров.

103

Битва при Бэннокберне – одно из важнейших сражений англо-шотландских войн XIII–XVI вв., состоявшееся 23–24 июня 1314 г. близ реки Бэннокберн. Разгром английской армии под Бэннокберном обеспечил восстановление независимости Шотландии.

104

Хьюм Браун (1849–1918) – шотландский историк, сыгравший большую роль в том, чтобы история Шотландии стала академической дисциплиной.

105

Арчибальд Дуглас Отчаянный (1449–1513), 5-й граф Ангус (с 1463) – шотландский барон из рода Рыжих Дугласов, лидер восстаний против короля Якова III Стюарта.

106

Пэдди Мерфи – традиционный герой ирландских застольных песен.

107

Финнеган – герой ирландского музыкального фольклора, алкоголик, который воскресает, опрысканный «водой жизни» – виски. Джеймс Джойс использовал это имя в названии своего словотворческого романа «Поминки по Финнегану».

108

«The Scottish War of Independence» (1914) by Evan M. Barron.

109

«Celtic Scotland: a history of ancient Alban», 1886–1890, by Skene, William F.

110

«The Thistle and the Rose» by William Dunbar (1460?–1520?).

111

Граф Морей (с 1562) – регент Шотландии в 1567–1570 гг.

112

Герцог Леннокс – регент Шотландии в 1580–1583 гг.

113

Сумки этого типа названы в честь Уильяма Эдварда Глэдстоуна (1809–1898), премьер-министра Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

114

Твердая почва (лат.).

115

Эндрю Лэнг (1844–1912) – британский (шотландский) писатель, переводчик, историк и этнограф.

116

Огастес Уэлби Нортмор Пьюджин (1812–1852) – английский архитектор и теоретик архитектуры, признанный корифей неоготики, автор Биг-Бена.

117

Симоне Мартини (ок. 1284–1344) – крупный итальянский художник XIV в., представитель сиенской школы живописи.

118

Личное, частное пространство (англ.).

119

Мария Стюарт (1542–1587) – королева Шотландии; фактически правила с 1561 до низложения в 1567 г., а также королева Франции в 1559–1560 гг. (как супруга короля Франциска II) и претендентка на английский престол. Казнена по приказу своей двоюродной сестры королевы Англии Елизаветы I.

120

Генрих Стюарт (1545–1567), лорд Дарнли, герцог Олбани и Росс – король-консорт королевы Шотландии Марии Стюарт, обвиненной в его убийстве.

121

Джеймс Хепбёрн (ок. 1535–1578) – 4-й граф Ботвелл (в другом написании Босуэлл) в 1556–1567 гг., герцог Оркнейский, шотландский дворянин, третий муж королевы Шотландии Марии Стюарт, брак с которым привел к свержению королевы в 1567 г.

122

Вторая строчка из старинной английской детской песенки, в которой на самом деле фигурирует не пшеница, а рожь. Мы позволили себе эту небольшую замену во имя благозвучности. Целиком песенку можно перевести так:

Песенка в шесть пенсов

И карман пшеницы.

В пироге с начинкой

Сорок две синицы.

(Перевод И. Куберского)

123

До свидания (нем.).

124

Швейцарский немецкий язык (нем.).

125

Песня, ставшая популярной во время Второй мировой войны как у немецких солдат, так и противостоящих им солдат союзных армий. Автором слов был учитель Ханс Ляйп (1893–1983) – сын портового рабочего из Гамбурга, впоследствии известный поэт и художник.

126

Господин (нем.).

127

Возможно, шутливая аллюзия на слово odious – одиозный, гнусный (англ.).

128

То есть из «благородных» (нем.).

129

Мальчик (нем.).

130

Кантональная больница (нем.).

131

Здесь: сморчок (нем.).

132

Это было плохо для вас (нем.).

133

Нет, но это проблема для его новой жены (нем.).

134

Харли-стрит – район в Лондоне, где сосредоточены медицинские центры, в настоящее время – в основном частные клиники премиум-класса.

135

Британский медицинский журнал, издается с 1840 г.

136

«The Lancet» – один из наиболее авторитетных общих журналов по медицине; основан в 1823 г. в Англии.

137

Но, сэр, я уметь хорошо говорить немецкий (искаж. нем.).

138

«Моя вина, моя величайшая вина» (лат.) – формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков.

139

Уютно (нем.).

140

Заказное (нем.).

141

Известное английское выражение гласит: владение есть девять десятых закона.

142

Большое спасибо (нем.).

143

Имеется в виду Роберт I, известный как Роберт Брюс (1271–1329), король Шотландии. В книге «Песенка в шесть пенсов» родоначальником этой семьи назван Уильям Уоллес (1270–1305) – шотландский рыцарь. Де Бохун – английский рыцарь, убит в 1314 г. Робертом I в битве при Бэннокберне.

144

Джеймс Дуглас (ок. 1289–1330) – шотландский рыцарь и феодал, один из военачальников во время войны за независимость Шотландии.

145

Энни Ш. Свон (1859–1943) – шотландская писательница, автор сентиментальных романов.

146

Чертополох – один из символов Шотландии.

147

Разновидность шотландского виски.

148

Борстал – деревня возле Рочестера (графство Кент), где в 1902 г. была построена первая тюрьма для несовершеннолетних правонарушителей. Слово стало нарицательным для подобного рода заведений.

149

До обращения в христианство Блаженный Августин (354–430), богослов и философ, исповедовал манихейство, скептицизм и неоплатонизм.

150

Зулу – мушка, вид приманки для рыбалки нахлыстом. Считается, что название появилось в конце XIX в., в период колониальной войны с зулусами, которую вели англичане.

151

«Белая опухоль» – туберкулезный артрит.

152

Болезнь Потта – туберкулезный спондилит. При этом заболевании поражается и деформируется позвоночник.

153

Отель в Цюрихе класса люкс.

154

Приготовленный на пару (фр.).

155

Филе миньон (фр.).

156

Хорошо прожаренный (фр.).

157

Картофель фри по-парижски (фр.).

158

«British European Airways» – Британско-Европейские авиалинии.

159

Любимый, милый (нем.).

160

Каждая тварь печальна после соития (лат.).

161

Комиссия христианских церквей (The Great Commission Association of Churches) – Великое объединение евангелических церквей, начавшееся в США в 1965 г. и признанное полноправным движением в 1970 г.

162

«Любовник леди Чаттерлей» – роман английского писателя Дэвида Лоуренса, опубликованный в 1928 г. и вызвавший большой скандал. Из-за многочисленных откровенных сцен сексуального характера был запрещен во многих странах.

163

В католицизме белая лилия, символ чистоты, считается цветком Девы Марии.

164

Музей католического наследия в Абердине, Шотландия.

165

Фрэнсис Томпсон (1859–1907) – английский поэт. Сын врача, католик по религиозным взглядам.

166

Данте Габриел Россетти (1828–1882) – английский художник-прерафаэлит.

167

Игра слов: dog collar (англ.) – собачий ошейник и высокий жесткий воротник духовного лица.

168

Блэк-бан – шотландский фруктовый кекс с ягодами, миндалем, цукатами, специями и т. п. в песочном тесте.

169

Трайфл – английский десерт из взбитых сливок и ягод.

170

Гризон, или Граубюнден – кантон на юго-востоке Швейцарии.

171

Да (нем.).

172

Доброй ночи (нем.).

173

Доброе утро (нем.).

174

Кухня (нем.).

175

Обед (нем.).

176

В Книге пророка Даниила (Ветхий Завет) есть сюжет о том, как его бросили в логово льва, поскольку он отказался прервать молитву.

177

Цитата из трагедии английского драматурга Натаниэля Ли (1653–1692) «Царицы-соперницы, или Смерть Александра Великого»: «Когда грек встречает грека, бой идет с переменным успехом».

178

«Маленький лорд Фаунтлерой» – детский роман англо-американской писательницы и драматурга Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт; вышел в 1886 г.

179

Скрофулез, или золотуха – устаревшее название наружного туберкулеза, с поражением кожи, слизистых оболочек и/или лимфатических узлов.

180

В Средние века считалось, что король, касаясь больного, якобы мог исцелить его.

181

Проба Пирке – как и реакция Манту, тест на наличие антител к микобактерии туберкулеза в организме.

182

Есть (так точно), моя… (нем.)

183

Но только немного (нем.).

184

Аллюзия на т. н. праздник жареного кабана, когда к столу подается на подносе голова животного. Заимствованный у древних римлян, обычай прижился в Англии, США и Канаде.

185

Чудесно (нем.).

186

Биза (фр. bise) – холодный и сухой северный или северо-восточный ветер в горных районах Франции и Швейцарии.

187

Достойный город (нем.).

188

Король (нем.).

189

Больница (нем.).

190

«Джоко пьяно» (Giuoco Piano), то есть «тихое начало». Итальянская партия; один из старейших шахматных дебютов.

191

Согласно общепринятой сегодня шахматной нотации, в разметке шахматной доски нет буквы К.

192

Шедевр, чудо (нем.).

193

Контрольный выстрел (фр.).

194

Один час (нем.).

195

Сейчас? (нем.)

196

Очевидно, имеется в виду пункт клятвы Гиппократа, соответствующий врачебному принципу «не навреди».

197

Микроскоп производства знаменитой с середины XIX в. фирмы «Оптический институт Эрнста Лейтца».

198

Конечно (нем.).

199

Катерина права (нем.).

200

Второе (нем.).

201

И лучшее (нем.).

202

Менингит спинного мозга.

203

Плохая ночь (нем.).

204

Вы голодны? (нем.)

205

Чарльз Лоутон (1899–1962) – английский и американский актер и режиссер, обладатель премии «Оскар» за лучшую мужскую роль в картине «Частная жизнь Генриха VIII».

206

Изба (нем.).

207

Яблочный сок (нем.).

208

Сорт пива (нем.).

209

Шахматный клуб (нем.).

210

Шахматы (англ.).

211

Это не место (нем.).

212

Воскресенье (нем.).

213

Главный судья графства (шотл.).

214

Шпоры (англ.).

215

Филе миньон с грибами и картофелем фри (фр.).

216

На самом деле у отца с группой крови 0 ни при каких обстоятельствах не может быть сына с группой крови АВ. Автор не мог этого не знать, поскольку имел медицинское образование и был врачом. Так что это место в романе могло бы стать предметом исследования для изучающих творчество А. Кронина.

217

Сдержанно (ит.).

218

Женевское озеро.

219

Черт возьми! (нем.)

220

Малыш хорошо играет? (фр.)

221

Хорошо. В Шотландии он чемпион своего города (фр.).

222

И вы говорите, что он все выигрывает? (фр.)

223

Никто не может победить этого парня (нем.).

224

Внимание – пешка, Беммель! (нем.)

225

Великолепно, этой пешкой он играет партию Руи Лопеса. Королеве угрожает опасность (нем.).

226

Нет, нет, мой дорогой (нем.).

227

Ах нет, нет (нем.).

228

Ах, так… опять пешка (нем.).

229

Ах так, ах так… Счастливая случайность (нем.).

230

Маленький шотландец (фр.).

231

«Уолл-гейм» (The Wall Game) – «пристенный футбол» – игра в мяч, придуманная в Итоне: разновидность футбола на поле размером 5×110 м, одна сторона которого заканчивается слегка изогнутой кирпичной стеной, возведенной еще в 1717 г.

232

Какое бы давление ни имел в виду автор – «верхнее» (систолическое) или «нижнее» (диастолическое), – «меньше пятнадцати» означает, что человек находится в коллапсе, опасном для жизни состоянии.

233

Он чувствует себя намного лучше (нем.).

234

Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, невропатолог, криминалист, исследователь человеческой сексуальности.

235

Источник (лат.).

236

Садитесь (нем.).

237

Здесь: старая и солидная (нем.).

238

Отчеты Кинси (The Kinsey Reports) – это две монографии о сексуальном поведении человека, «Сексуальное поведение самца человека» и «Сексуальное поведение самки человека», написанные доктором Альфредом Кинси, Уорделлом Помероем и другими. Первая публикация в 1948 г.

239

Три (нем.).

240

Колба (нем.).

241

Домохозяйка (нем.).

242

Швейцарские федеральные железные дороги.

243

Countess Mara – известная итальянская фирма – производитель модной мужской одежды и аксессуаров.

244

Информация (нем.).

245

Отправление (нем.).

246

Вагон-ресторан (нем.).

247

В смысле – бесноватый. См. о гадаринских свиньях, напр.: Мф. 8: 28–34.

248

Новенна, девятина – традиционная католическая молитвенная практика, заключающаяся в чтении определенных молитв в течение девяти дней подряд.

249

Лотарио – соблазнитель женщин в романе Сервантеса «Дон Кихот».

250

С еще большей дружбой (нем.).

251

Айра Дэйвид Сэнки – американский певец и композитор в жанре духовной христианской музыки (госпел), сотрудничавший в последней четверти XIX в. с известным евангелистом, проповедником Дуайтом Лиманом Муди.

252

Мф. 6: 34: «Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы».

253

Круговой маршрут (нем.).

Content

Арчибальд Кронин
Песенка в шесть пенсов и карман пшеницы
Сборник

Песенка в шесть пенсов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

И карман пшеницы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания