Алла Хемлин

Заморок

Сестре

© А. Хемлин, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Издательство CORPUS ®

* * *

Люди всегда не знают, а всегда говорят.

Я расскажу, как было.

У меня год рождения в городе Чернигов получился 1941-й, 22 июня, самая-самая ночь.

А часов в восемь утра прибежала санитарка Фрося. Фрося прибежала и начала кричать своим голосом:

— Просынайтэся! У людэй вже вийна, а воны розляглыся! Ану — пидъём! Собырайтэ ногы до купы и бижить с дытямы хоч куды!

По правде, санитарка Фрося узналась людям как сильно выпивающая. Потому слова люди-женщины приняли не за правду-правду, а так.

В ту секундочку никто не двинулся с своего места на кровати. Некоторые из пяти свежеродивших подали свой голос. Вроде что вы, Фрося, сама по себе санитарка, что вы должны соблюдать порядок дня, а не колошматить здоровье матерей.

Только с третьего захода Фроси моя родная мама в первых рядах взяла в свою голову, что санитарка если и закинулась, так совсем чуточку, с такой чуточки можно, если что, брать горлом, а только про привычное дело. А война — это для человека совсем-совсем другое.

Надо понимать.

Когда уже это самое другое людьми понялось, моя родная мама подскочила с своей кровати и без одного слова кинулась в пеленальную.

По дороге наперекор моей родной маме не попался никто, тем более — на всем этаже на выходной остались только матери с нарожденными.

Моя родная мама забежала в пеленальную и в эту самую секундочку — раз! — схватила крайний-крайний паку́нок и на́чала вылезать в окно. Накануне прошел жарючий день, потому окна пооткрывали. Тогда не придавали значения заразе для нарожденных, а старались, чтоб проникал свежий ветер.

Больница была хоть маленькая, а двухэтажная. Палата с пеленальной устроилась на втором этаже. И моя родная мама полезла с второго этажа с чужим ребенком спасаться от наступившей в Чернигове войны.

Да.

Чужой ребенок был тоже девочка и тоже чернявенькая. Допустим, моя родная мама про что взяла чужое — не знала. А то б конечно.

Пока моя родная мама с паку́нком как-то лезла на землю, в палате поднялись слезы и вопросы.

Потом весь-весь коллектив свежеродивших побежал до докторской комнаты.

Дежурная докторша в докторской комнате разъяснила для матерей, что по радио ни про что не заявлялось, что никакой телефонограммы не получалось, что может случиться провокация, что она не уполномоченная оставлять пост и распространять сплетни.

Война началась на рассвете,

чтоб больше народу убить,

спали родители, спали их дети,

когда стали Киев бомбить.

Потом настало время, когда поняли. Конечно, когда человек уже все-все понял, получается совсем-совсем другое дело.

Тогда все-все матери побрали своих нарожденных детей и побежали по домам спасаться уже по местам личного жительства.

Одна среди женщин — женщина Тамара — получила на руки не своего нарожденного, а меня, тоже чернявенькую девочку. Тамара еще с дальнего материнского взгляда на меня узнала, что ребенок для нее получился совсем-совсем чужой. Тамаре сказали — пока милиция не узнает, что и где, и не вернет незаконно взятого ребенка, пускай Тамара забирает себе, какая девочка имеется в наявности, а потом если что, поменяется на свою родную. Конечно, Тамара взя́ла.

Про мою родную маму в те часы подумали, что женщина уже далеко-далеко, что, как вернется в себя, так в одну секундочку прибежит и отдаст забранное и что все-все будет хорошо.

Про историю с пеленальной и окном на землю — никто ж и не понял, как могло обойтись, чтоб не в окно. Мне через годы-годы от и до рассказала сама Фрося. И я повторяю Фросю честно, без себя.

Моя родная мама с чужим ребенком для всех-всех пропала.

Милиция побежала к моей родной маме домой, а там — никого. А никого, потому что муж моей родной мамы уехал в командировочное время на крупное строительство в Киев. Тогда строили стадион спорта, и — раз! — на 22 июня наметили себе открыть. А моя родная мама тоже наметила себе — быть в такой день рядом с плечом мужа.

По правде, чтоб я не думала себе лишнее, Фрося сказала, что мой родной папа получился тоже еврей и по имени, и по фамилии, что Фрося тогда своими ушами слышала, что потом забыла из-за переживания жизни.

Да.

Моя родная мама рассказывала про свой план всем-всем, все-все и знали.

Милиция доложила начальству про случай и кинулась в другие важные приказы. А приказ был по городу и области один — оборонять нашу Родину. А моя родная мама, хоть и с безвинно покраденным нарожденным, — не пушка с гранатой, чтоб искать пропажу по всем усюдам. Никто сильно-сильно и не искал.

Конечно, Тамара искала. Допустим, Тамара с Фросей искала. И от себя Тамара искала тоже. Фрося сама попросилась на помощь — как свидетельница и по доброму чувству к горю матери. Про горе — это считалось, что горе получилось у Тамары. А про мою родную маму считалось, что там никакого на свете горя нету, что моя родная мама ж сделала, что сделала, своими руками, что надо было хорошо смотреть, а не так. А когда уже сделала — держись и не жалуйся товарищам.

Фрося по нации не была еврейка, как моя родная мама. А Фрося ж знала, что у евреев есть такое, называется «синагога». В те годы в Чернигове синагоги уже не было. Зачем бы советской власти была синагога? Фрося знала про синагогу, потому что жила еще раньше, когда синагога в Чернигове была. Допустим, советская власть тогда уже тоже была. А синагога…

Синагога была по дороге на площадь, революция совершилась, синагога еще хранилась на своем месте, потом комсомольцы все-все вынесли с синагоги, получился красивый клуб, готовый.

Да.

Так Фрося про синагогу знала, что евреи собираются в синагогу и один про другого рассуждают, что даже некоторые уже после всего приходят вроде в клуб, а в голове у себя молятся синагоге. Таким людям на портреты вождей — тьху.

Фрося пошла в клуб. И сразу пошла к еврейской старухе. Всем-всем понятно, что старуха в клуб заявилась слушать не политинформацию, а голоса с верующего неба.

Фрося подошла к старухе с теплой улыбкой, поздоровалась, села и на́чала спрашивать, что, может, кто с еврейских женщин по городу рассказывал, что некая молодая еврейка с нарожденной дивчинкой, хоть и чернявенькой, а не как обычно у еврейских деток, находится не у себя в хате, а прибилась к чужому углу, что, может, она больная, может, ее надо направить или как………………

Старуха хорошо-хорошо послушала Фросю и пообещала, что пускай Фрося себе считает как хочет, а названная женщина нарожденной дивчинке ничего не сделает, что про кровь на евреев все-все наговаривают и что верить такому некрасиво.

Про мою родную маму старуха Фросе ничего не сообщила. А по виду Фрося себе решила, что старуха знает сильно много.

Фрося такое себе решала, старуха уже ж встала на свои ноги и пошла. Фрося пошла тоже.

Пошла Фрося за старухой.

Получилось, что у старухи была хата на улице Трудовой, которая за клубом, который синагога, которая клуб.

И надо ж такое! Фрося увидела там в дворе у старухи на веревке мокрые тряпки, какие делаются для нарожденных.

Фрося, конечно, побежала в сам дом, а старуха туда уже ж вошла.

Фрося и старуха опять встретились лицом до лица. Встретились, а никого другого в хате не было.

Старуха, конечно, спросила Фросю, за чем Фрося.

Фрося все-все высказала прямо в лицо старухи.

Старуха сказала, что ничего даже малейшего нету, что тряпки, которые в дворе, накроенные для самой старухи, что пускай Фрося живет себе дальше-дальше, что тогда Фросе такие тряпки тоже будут нужные.

Фрося, конечно, не поверила старухе. Допустим, про что Фросе тряпки тоже будут нужные, чуточку поверила, а про что повешенные тряпки не для нарожденного — не поверила.

А 8 сентября в Чернигов зашли немцы.

Потом евреев убили.

Фрося с другими товарищами ходила смотреть, как евреев убивали. Не всех в одну секундочку, а по порядку.

Фрося по порядку и смотрела, и увидела знакомую старуху. Фрося старухе, конечно, кричала, чтоб старуха облегчила себе сердце перед смертью и все-все сказала.

Старуха смолчала. А потом уже не спросишь, хоть ты что.

Фрося попросила у меня большое прощение, что не узнала у старухи.

Конечно, я Фросю не простила.

Не простила не за то, а за другое. Когда ты не знаешь, тогда всегда молчи и не репету́й.

Так ушли следы моей родной мамы и нарожденной дивчинки — родной дочки Тамары.

А Тамара, простая украинская трудовая женщина, меня кормила-кормила. Своим молоком и своими слезьми кормила. А как же было меня не кормить? Я Тамаре далась на замену — получается, терпи, жди свою одну секундочку.

Конечно, Тамара тоже думала про следы, а время было уже не то. А всегда ж может перевернуться на то. Ты жди — следы не следы — не твое это дело. Было б что дать за свое.

Надо понимать.

Можно сказать, что я и есть виноватая во всем, не считая фашиста.

Это я сказала не от себя и не от Фроси. Это Тамара мне в уши говорила от самого первого дня совместной жизни как дочки и мамы. Только я ж не знала, про что мама Тамара говорит. Тамара ж мне считалась перед всеми-всеми моя мама. Конечно, не считая меня и Фроси тоже.

Я стала расти, и долго понимала одно — что моя мама меня не любит, а шпыня́ет. Если б на ту самую секундочку в наявности был мой отец, который муж мамы Тамары, может, я б хорошо посмотрела и увидела, что я в нашей родной семье чуточку другая, что, может, я сильно-сильно чернявенькая, что, может, у меня и носик. А мужа мамы Тамары в наявности не было. Я по своим годам могла это понимать, когда была в войну? Не могла, я ж народилась когда? Потому не могла. И никакой карточки мужа Тамары в хате не было. Кто ж так поступит с карточкой при живущем по-хорошему человеке-муже? Допустим, муж в хате и не жил. Оно ж, когда в доме живут, так………………

По правде, я и потом не понимала про папу, и не спрашивала тоже. Как спросишь? «Мама, где наш папа?» И чтоб этот папа пришел и тоже начал меня шпынять? Я ж, считай, только шпыняния и видела. Пускай.

А соседка по нашей улице Республиканская рассказывала соседке, которая тоже с улицы, на горке, после хаты Семенчихи, а я тут сидела, на травичке, уже мне было лет, может, восемь. И соседка эта говорила другой такой же, что дивчинка, я, получилась ни в кого, что муж Тамары убежал от Тамары от сильной-сильной обиды.

Потом уже и Фрося приступила с больным разговором. Мне как раз сполнилось близко до шестнадцати. Паспорт и комсомол. Допустим, комсомол был раньше. Я ж сначала поступила, а потом уже и………………

Сама Фрося или мама Тамара придумала вывести мне все на воду, я доподлинно не знаю. А в паспорт записалось синим-синим такими словами: Федоско Мария Ивановна. И метрику я видела тоже, когда мне выписывался паспорт. Там на место отца записалось синим-синим такими словами: Федоско Иван Николаевич национальность украинец. Або українською: батько Iван Миколайович Федоско національність українець. И то же самое — мать Федоско Тамара Федоровна национальность украинка, або українською — мати Федоско Тамара Федiрівна національність українка.

По правде, слово не отличишь одно от русского. Различается на крыхту, по-русски — на крошку. Вроде моего носика. Пускай. Ничего на свете еврейского у меня нету. Я всегда по паспорту честно-честно всем-всем отвечу — Федоско Мария Ивановна, украинка у таких же родителей. А что папы нету в наявности, так наявности нету у целой половины черниговских мне одногодок. Война ж, товарищи!

Надо понимать.

В школу я пошла в 48-м. Мама Тамара сильно переживала. Допустим, если б я пошла в школу на год раньше, так мне б давали бесплатно хлеб, сахар и чай. Два кусочка черного хлеба, два кусочка пиленого сахара и стакан чая. Приносили б на большой перемене в класс. Оно ж карточки отменили, так и бесплатное тоже.

Школа, огород, поросю́ намешай, курам задай, воду наноси на все на свете. Кошка тоже. Собаки у нас с мамой не было. Кошку у нас звали Маркиз, а собаки ж не было, так собаку и не звали.

Да.

Я закончила в семилетке семь классов, и в ту же самую секундочку началась у меня работа на лозовой фабрике плетеной мебели.

Мама Тамара на другой год моей работы на лозовой заболела.

Первые месяцы мама была такая, что вроде сильно-сильно вся-вся усталая.

Потом, как на́чала мама меня шпынять через пятое на двадцатое, а не как я уже хорошо привыкла, я спугалась. Получалось, маму Тамару прихватило-прихватило. Один день плохо, а другой день хуже.

Когда мама Тамара меня погладила по косам, тут мне прояснилось, что уже будет скоренько. Потому что зачем бы мама Тамара и гладила? Я тогда уже про себя и про маму все-все знала. Я, считай, уже целый месяц знала, а вытерпела мамину глажку. Пожалела маму Тамару. Пускай. Конечно, мама Тамара не меня — чужую — погладила. Мама погладила другую — свою.

Для сравнения скажу честно. Я маму, которая Тамара, любила. До слов Фроси про мою родную мать — сильно-сильно. По правде, после Фроси тоже любила.

У меня в голове сложились моя родная мама и мама, которая Тамара. Как сложились, так уже не разнимались. Несмотря что.

Мои мамы две получились без обмена. Это ж как человеку обидно!

Допустим, в одну секундочку моя родная мать объявит себя с ребенком, который родной ребенок мамы Тамары. А с кем моей родной маме надо будет меняться? Я — не считаюсь. Меняться ж надо с Тамарой. Так? Я ж и говорю, что человку без обмена обидно-обидно.

Это все было первое. Было еще второе тоже.

Я почему-то у себя в голове знала, что моей родной мамы уже нету, и дивчинки, которая родной ребенок мамы Тамары, уже нету. Я в своей голове знала тоже, что до головы мамы Тамары это чем-то донеслось, — и мама Тамара потому взяла — раз! — и умерла. Раз будет ей без обмена, все-все стало зазря.

Надо понимать.

Получилось очень удачно — маму похоронили, а на послезавтра мне исполнилось полных шестнадцать лет. Конечно, мне выдали мой паспорт. Если б моя мама Тамара так не подгадала, меня хоть на сколько, а определили б в детдом до наступления лет. А так — и не надо. Тем более — Фрося выступила с желанием помочь в моей жизни. Фрося, конечно, спасибо, уже мне хорошо помогла — рассказала про меня. Пускай.

Про спасибо Фросе.

Я ж не потому, что я тогда стала еврейка. Хоть, конечно, такое не сильно хорошо для человека. Еврей у нас в Чернигове считается стыдная нация, это ж все знают. Я ж не потому.

Да.

Я подумала, что на бумаге я украинка, что если не рассказывать кому попало, будет у меня, как было.

Я потому, что, когда человек получается подменный, человеку всегда можно указать, что есть настоящий — такой будет хозяин и хозяйству, и всему на свете. А куда я пойду без хаты и без ничего?

Допустим, если ты еврей, это стыдно. А если без ничего — это ж целый страх! А у меня могло сделаться одно с другим.

Получилось опять удачно. Документ на меня и на мою родную маму сгорел, когда от бомбы горела то больница, то милиция тоже. Оно ж и пока не горело, никто концов не нашел. А потом, когда после войны, мама Тамара никуда не ходила. Фрося и отговорила маму Тамару ходить, сказала, что такие дела сейчас хорошо делать тихо.

На случай у нас с мамой Тамарой на месте документа стала Фрося. По правде, Фрося сама по себе хорошо расселась на таком месте. Хоть при маме Тамаре, хоть при мне, а я ж — Федоско Мария Ивановна, украинка у таких же родителей. Я ж уже говорила.

У меня была и хата, и в хате, и возле хаты — хозяйство. Порося и куры — это вам не голый локоть. И зарплата у меня была тоже.

И я, конечно, сразу начала жить. Я хозяйство взяла — раз! — и продала. Фрося мне сильно-сильно помогла. Фросе за такую помощь перепало. Считай, я подарком дала Фросе три живые курицы-несушки. Деньгами тоже Фросе перепало.

Да.

Допустим, кошку я не продала. В Чернигове кошка — это ж не хозяйство. Если б считалось, что хозяйство, тогда б, может………………

Про начала жить. Я взяла и переставила в комнатах места — кровать перетащила с одного на другое, с комода мещанство повыкидала — сколько ж я выстирывала-вываривала до чистого цвета эти серветки, мама Тамара вязала мелким крючком. Я повыкидала — и назад своими глазами не глянула. Я и скрыню выкинула тоже. Скрыня ж стояла себе пустая-пустая. На дне давно-давно положилось пять рушников, а так стояла скрыня для вида четырех стенок. А это ж вам город! Чернигов! Город, а не село!

Я наметила себе с этой секундочки, что всегда буду говорить про свою хату, что хата не хата, а дом.

Я в целом как человек — сильно нежная. Люблю, чтоб вокруг было тихо-тихо, чисто-чисто. Чтоб никто ничего-ничего.

И еще мне аж снилось в моем сне, что я в прическе с платьем хожу по большой комнате и улыбаюсь людям и мужчинам. И мне люди и мужчины ответно улыбаются тоже.

Я им всегда говорю:

— Что вы будете кушать? Первое или, может, второе?

А мне люди и мужчины отвечают:

— Конечно! А что дашь!

И надо ж — по черниговскому радио сказали, что на вокзале сделали ресторан, хвалились, какой получился хороший. Обязательно хороший — это ж целый ресторан!

Я тогда запросилась у мамы Тамары, что пойду на работу в ресторан.

Мама мне сказала, что туда честные не идут, даже на кастрюли мыть не идут. Что такое место для женщины-девушки стыдное.

А мне захотелось. Страх захотелось! А без мамы ни на какое место не принимают, паспорта ж у меня еще не было, когда мама была живая и меня не пускала.

Я пошла на лозовую, носила лозу — вязки кило по десять, по самой земле тащила, если никто не видел. Как кто начинал видеть, я тогда на спине носила.

Лозу нельзя ша́рпать. Лоза полагается гладкая.

Надо понимать.

Мне сразу хорошо объяснили.

Конечно, у нас на фабрике всем давали спецовку, кто носит лозу. Спецовка, считай, до колена, крепкая, с брезента. Такая служит человеку и служит. И моя тоже служила человеку. А я у моей спецовки получилась уже не человек. Там зашито на живую, там порвано. И парко в брезенте. А я не люблю, когда парко.

Я придумала завязывать рукава вкруг своей шеи и делать с спецовки вроде дорожку на спине. Мне высказали замечание за мой внешний вид. Мне указали, что я ж не грузчик на скотобойне, что я работница на фабрике. И про косынку мне указали, чтоб у меня волос на глаза не лез, оно ж надо всегда-всегда видеть перед собой дорогу.

По правде, про дорогу — это правильно. Можно не увидеть, и тогда всегда упадешь. Допустим, я пойду с лозой, а волос мне закроет дорогу, получится несчастье.

Надо понимать.

Про скотобойню. Я б на скотобойню не пошла, хоть что.

Допустим, ты человек и ты уже пришел на работу, тогда возьми и работай. На спецовку не спихивай, и на тачку не спихивай тоже.

Были спецовки — это первое. Были еще и тачки — это второе. Спецовку давали, кто на подноске, а тачки не давали. Конечно, тачек на всех-всех не нахватаешься. А лозы ж — кучи и кучи. Допустим, надо на работниц, которые на подноске, шесть тачек. В наявности имеется тачек три. По правде, шесть тачек тоже получается мало. Допустим, будет семь тачек. Так оно ж тогда получится совсем-совсем никак, ни тебе развернуться, ни тебе повернуться

Товар у нас на фабрике был красивый, прочный, хоть и лоза, а простоит, пока не поломают. В Чернигове была и настоящая мебель. Конечно, настоящая мебель делалась деревянная. Про деревянную я доподлинно ничего не знаю. А так — знаю, что лозу люди любили всей своей душой. Людям надо ж было устраиваться, так потому. Мы людям плели и плели — и стулья, и столы, и люльки тоже. Кровати — нет, не плели, а качалки прямо панские — было.

По правде, я ничего на свете не плела, я на подноске работала.

Пускай. На то и коллектив.

Я про лозу.

Я таскала на лозовой лозу. Таскала и таскала.

Потом мы с девчатами с лозовой справляли мои восемнадцать лет.

Там была такая — Татьяна. Татьяна мне по-товарищески подсказала, что мне надо к Мурзенке. Татьяна и подучила, что и как.

Я на другой день пошла в обед к Мурзенке, который, был, считай, самый-самый главный на складе человек, и выразила свою просьбу:

— Василь Петрович! Будь ласка, якось допоможить мэни! Важко ж! Дывытэся, як в мэнэ спына порэ́палась!

Я расстегнула пуговицы, плечи двинула и сдвинула кофту далеко-далеко назад по спине от шеи. Аж моим косточкам посередине захолодало.

И к Петровичу, к Петровичу.

А у меня на спине страх страшенный-страшенный. Синяк на синяке. Один одного больше и синей синим цветом. А есть же и других подсветов — и желтые, и с краснотой. Если смотреть, так получается красиво. Я в зеркале смотрела. Мне понравилось.

А в перерывах от синяков осталось чистое девическое тело — белый сахар. Как не чувствовать такое! Допустим, Петрович чувствовал-чувствовал.

Мастеровые девчата, которые хорошо знали про Петровича, — они ж сами были раньше на подноске. Сами были — кто перед кем успеет до Петровича добежать. Я, как узнала, всегда добега́ла. И тачка мне давалась, и сочувствие человека.

Конечно, бегала не каждая. Даже бывали такие, которые плевали на которые бегали. Даже называли, что, допустим, я шлёндра.

А у меня стыда на такое нету. Зачем в такую секундочку стыд?

Стыд — это когда Петрович меня сам расхриста́л и все-все. А я ж своими руками. А Петрович своими руками — самую чуточку. Петрович смотрел и смотрел своими глазами. Это разница.

Потом — тачка мне давалась не для гульбы, а для труда. Это разница тоже.

Я трудилась на всю свою силу. Если человек, так он же без копейки не может. А мне сильно хотелось в душе на заработанную копейку и одеться в красивое, не перешитое, и пойти в город в кино — хоть на две картины в один день, и конфет хороших купить — хоть сколько грамм………………

По правде, я ходила к Мурзенке не только для тачки.

Я давно себе наметила, чтоб не собирать своим подолом репьяхи. Я наметила себе любить такого мужчину, который достоин.

Допустим, взять мужчину. Для меня у мужчины красота всегда не главное. А будет у мужчины красота, скажу спасибо.

Да.

Поется песня:

Мне ж бить китов у кромки льдов,

Рыбьим жиром детей обеспечивать.

Я б хотела встретить такого мужчину, который убивает китов для детей. У нас в Чернигове таких нету. Пускай.

Я про мужчин.

У меня уже давно был случай, что я чуточку не утонула.

Мы с подружками пошли на Десну. Был самый первый жаркий-жаркий день. Мы с подружками наметили потрогать воду, и, если нам вода понравится, мы б тогда покупались.

Получилось, что вода уже потеплела. Конечно, мы были сильно рады.

Я в воде ничего не боюсь. Я боюсь, когда на воде плывет непонятное. Оно как раз и плыло.

Подружки мне закричали:

— Утопленник!

Конечно, я увидела на воде утопленника.

Утопленник мня взял — раз! — и мазанул по руке. Я давай в сторону. А сторона получилась не к берегу, а на глубину-глубину.

Божжжже!

Уже и дна у меня под ногами нету, неба наверху нету тоже. Бултыхаюсь-бултыхаюсь. Уже я провалилась — совсем-совсем.

Божжжже!

В эту самую секундочку я услышала:

— За корягу зацепляйся!

Я свои руки с воды высунула и ша́рпаю по воде сначала отсюда туда, потом оттуда сюда. Ничего и ничего. А потом нашарпалось. Я схватилась. Это был утопленник, который меня уже взял — раз! — и мазанул. Конечно, страх. Страх, а я не отпускаюсь, держусь хоть за утопленника.

Утопленник тащит меня и тащит.

Подружки мне кричат, шеи свои дерут. А мне уже не до чего. Прощай, моя хорошая жизнь, и мама, прощай, и все-все прощай тоже!

Получилось удачно, что на весь шум заявился мужчина.

Мужчина хорошо понял и кинулся на мое спасение.

Мужчина был не хлопец, а настоящий мужчина. По красоте мужчина был похожий на артиста Столярова, и на фигуру, и на лицо тоже похожий.

Допустим, Столяров сейчас чуточку подтоптанный, а на воде тогда Столяров для меня увиделся такой, какой артистом исполнял в «Цирке».

Мужчина был раздетый до самых трусов. Ни майки у мужчины, ничего. Мужчина ж пришел не в горсад, а на речку. Конечно, в горсад бы мужчина оделся в костюм. Мне нравится, когда мужчина в костюме и в рубашке апаш. И когда пиджак внакид. Еще мне нравится, когда мужчина ходит в шляпе. У нас в Чернигове такое редко-редко. Допустим, в горсаде можно ж ходить и без шляпы.

Мужчина был, считай, без всего. И не надо думать, что я в опасную секундочку смотрела и смотрела на почти что совсем голого мужчину. По правде, я смотрела. На кого ж мне было на речке смотреть? На утопленника ж я не могла смотреть. Я и руками за него держалась через всю свою силу.

Мужчина Столяров прыгнул с берега в воду и скоренько-скоренько подплыл до меня с подныром. Схватил меня сзади своими руками и тихонечко-тихонечко, наверно, чтоб лишнее не пугать человека, сказал в самое мое ухо:

— Видчипляйся.

А у меня руки уже заклякли и ни за что на свете не видчипляются.

Столяров хорошо понял и начал толкать меня с моим утопленником до берега.

Столяров держит меня своими руками, а сам по себе толкает к берегу животом и всем своим другим тоже.

Я уже, считай, утопилась, а в эту самую секундочку у меня опять зародилась кровь. У меня в животе зародилась и затолкалась, как мужчина меня толкал.

Про почему я про свою кровь в животе вспомнила — про это потом.

А про Столярова сейчас вспомнилось почему? По правде, потому что одно всегда касается до другого. Оно если б не касалось, тогда б всегда никому не вспоминалось.

Да.

Я про Столярова.

Мурзенко был похожий на мужчину. Конечно, не на мужчину-мужчину, а похожий на Столярова, который в «Цирке» Петрович, который на речке. Первое. Мурзенко получился тоже Петрович.

Конечно, я Мурзенко и раньше видела, еще когда до Татьяны. А почему-то ж я Мурзенку тогда не узнала. А когда уже после Татьяны, так — раз! — и узнала.

Я подумала, что Мурзенко на речке меня спас, что Мурзенко забыл про это.

Потом я подумала, что не буду Мурзенке напоминать, что пускай Мурзенко сам по себе догадается и меня вспомнит. Мурзенко ж меня на речке трогал.

Надо понимать.

Потом я подумала, что за все-все полюблю Мурзенку.

Потом я подумала, что, может, не надо полюбить, что, может, жизнь еще свое покажет и покажет.

По правде, мне всегда после Петровича, который на речке, хотелось полюбить мужчину, а не хлопца. Я себе такое наметила, я ж не знала, а то б конечно.

У меня получилось, что, когда мама уже совсем заболела, на праздник Первомая мне на нашей лозовой выписали грамоту как рабочей комсомолке (я была активная и имела хорошую ответственность — так в грамоте и записалось).

Конечно, у меня явилось хорошее настроение.

Я пришла домой и положила грамоту маме Тамаре на кровать, на одеяло, считай, под лицо — чтоб мама порадовалась тоже.

Грамота получилась красивая — наверху красные флаги с золотом, по краям — слова-слова о мире и дружбе, потом сделанные ровные линеечки, а на линеечках чернилами с хорошим отсветом фигурными буквами кто-то своей рукой вывел: «Товарищ Федоско М. И. в честь Первомая награждается грамотой за такое и такое!» А внизу росписи — директор лозовой фабрики тов. Фельдман М. А., секретарь партийной организации тов. Пелипенко И. Г., секретарь комсомольской организации тов. Шипко Н. П., секретарь профсоюзной организации тов. Мурзенко В. П.

Конечно, на нашей лозовой первомайскую грамоту выписали мне не одной. Так и не всем-всем же. Я, конечно, на это обратила внимание мамы Тамары. Я хотела рассказать маме Тамаре про каждого с каждых моего товарища, который подписался на моей грамоте. Рассказать, какие мои товарищи хорошие, как хорошо помогают мне по работе.

А мама Тамара мне сказала:

— Божжжже, поможжжжи!

Мама Тамара взяла — раз! — и скинула мою грамоту с себя — на пол. По правде, пол в хате был чистый, моими руками мытый. Хоть и так, а зачем мама Тамара?

Я подня́ла свою грамоту и сказала:

— Мама, ты сейчас больная. Ты, может, не понимаешь себя. Я тебе, мама, все прощаю. И грамоту, конечно, тоже прощаю. Но это ж, мама, почетная грамота!

Я взя́ла гвозди и громко прибила грамоту с четырех углов над кроватью мамы Тамары.

И какое ж есть в человеке! Утром я пришла к маме Тамаре, чтоб помыть-покормить. Моя грамота на стене уже не висела. Грамота была уже заплеванная слюнями и лежала на полу. А мама Тамара ж тогда уже ложку до себя сама не доносила.

Пускай.

В 1960 году мне сполнилось ровно девятнадцать лет.

Тут на нашей лозовой открыли рабочую столовую. Людей на фабрике стало больше и забота про них, конечно, полагалась хорошая.

Люди рассказывали, что в других местах — возьми хоть суконку — столовую уже сделали. Рассказывали, что через столовую давали и продуктами тоже.

Люди между собой рассуждали, что если так сделают и у нас тоже, будет хорошо и даже правильно. Потому что ж люди не дураки, чтоб за свою живую копейку кушать чужой борщ, а еще и не узнаешь, с чего борщ наварился.

Я про столовую на нашей лозовой. Сама по себе столовая сделалсь как комната без окошек с дыркой-раздаточной, в дырку виделся повар, плита на газу, кастрюли-миски, тарелки, чашки-стаканы тоже.

Конечно, я в столовую кушать не ходила. И, считай, никто с людей не ходил. А ходил директор, заведующие цехами, Мурзенко тоже ходил.

Хорошо получилось, что раз в неделю в столовой людям давали продуктами. Считалось, что как в магазине. Хоть, по правде, на базаре можно было торговаться и за лучшую цену.

Некоторые с меня смеялись, что я кушать не кушаю, а листок на дверях всегда читаю. «Меню» — это ж как красиво! С меню я узнала и другие слова. Про картошку — что есть такое, назвается «пюре», про мясо тоже много хорошего узнала.

Про котлеты я и дома знала, хоть мама их и не делала. А зачем колеты? Можно ж и так, и в борщ. Тем более мясо с нашей свиньи — и одной, и потом другой тоже — мама продавала. Кур не продавала, нет. Так то ж и не мясо, а чтоб получались яйца. Яйца мама тоже продавала — приходила тетка с базара, забирала. Когда уже курица не неслась, тогда, конечно, мама ее варила.

По правде, мне без мяса всегда еще лучше. Можно сало порезать, картошку, лук, пожарить. На сале вкусно и хлеб пожарить, и все-все.

Я еще когда в пионерах, так думала, что мама куркуль, что мама жадная. Мама ж продавала для денег, а не для жизни. Я ж видела своими глазами, что мы не пановали.

У мамы зарплата была четыреста рублей, а за кило масла отдавалось шестьдесят. Конечно, мы на кило масло не покупали, а в магазине цена писалась на кило. Допустим, на кило покупался сахар за пятнадцать, гречка тоже — за двенадцать. У меня на цены всегда хорошая память. По правде, у меня на все-все, что считается, память хорошая.

Да.

Я с самого своего детства сильно-сильно любила хлеб с коркой, черный. Я до самой школы и не знала, что был и не черный, а белый. Черный против белого был дешевле аж на полтора рубля. Мама меня в магазин гоняла, я все-все про все знала. И про водку знала, что стоит шестьдесят, когда «Московская».

Когда мне было девять лет, в наш класс пришла новая ученица. Ученицу звали Наташа. Она раньше находилась с родителями в городе Саратов, потому что ее папа был офицер. Мы все-все аж упали, когда Наташа пришла в класс. У Наташи вся-вся одежда была новая, красивая, и волос зачесан под шелковую ленту, и галстук пионерский — шелковый. У нас класс был все девчата. Тогда ж еще делили на мальчиков и девочек.

Я сидела на первой парте. Наша учительница Нина Романовна сказала мне, чтоб я от лица класса подошла к Наташе и пожала руку как подруге.

Я встала и пошла. Я дала свою руку, Наташа дала свою тоже. Я руку пожала, Наташа тоже. Потом мне захотелось обнять Наташу, чтоб еще больше подружиться. Я обняла и мне услышалось, что Наташа па́хнула красиво-красиво. И я застремилась к такому.

Вечером я спросила маму Тамару:

— Мама, зачем нам гроши? Можно ж купить и того, и сего… И одеться… И мыла пахучего…

Мама сказала:

— А бэз мыла з одэколоной вонько? Шоб я бильш нэ чула! Я заробляю! Мои гро́ши!

Конечно, мама работала и в хозяйстве, и на работе. Мама через две улицы навпротив убирала на автобусной станции автобусы. Утром мама пошла, а перед днем уже и дома. Тем более мама ж не одна убирала, а в бригаде. Допустим, за автобус, там, конечно, гроши мамы. А за хозяйство — так и мои гроши тоже. На мне ж хозяйство, как не знаю что…

Ага.

Я про мыло.

Я сильно плакала и просилась у мамы. Я надеялась, что мама сейчас скажет, чтоб я не плакала, что мама мне купит.

Конечно, когда Фрося мне объяснила про мою родную маму, я по́няла, что мама Тамара не была курку́ль. Мама держала гроши для своей дочки. Ой, мама Тамара б накупила для своей дочки. А не накупила. И гроши сами по себе остались для меня. Фрося мне и доложила, где мама все-все прятала, и за свой честный доклад взяла по-божески.

Ага.

Я про столовую на лозовой.

Мне предложили пойти помогать на плетении. Мурзенко предложил как старший товарищ, который всегда уверенный, что я не подведу людей по работе. Конечно, я сильно хотела повыситься и согласилась.

Допустим, завтра я иду в цех, а сегодня было такое.

В столовой давали продуктами. Я пошла посмотреть, хоть мне и было не сильно надо.

На подходе мне услышалось, что женщины рассуждают про макароны. Я, конечно, макароны видела. И в магазине, и в столовой на раздаче видела тоже — вареные. Дома у нас макаронов всегда не было. Потому что если у кого дома ели макароны с магазина, а не свою лапшу, того соседи и знакомые осуждали. Хорошая хозяйка подобного не допустит. А государство ж макароны делало. Получается, для кого-то ж макароны были намеченные. Женщины и рассуждали, что, может, взять. Тем более что макароны, считай, давали в руки зазря.

Макароны случаем намочились водой или чем — кухня ж, теснота. Потом, конечно макароны высохли опять, а получились уже не такие, не какие были. Которые стали комом, женщины брали в хозяйство — и курам покрошить, и намешать тоже хорошо. А были и не комом, а вроде с пятнами. По правде, не сильно-сильно, а так — ця́точками.

Другой скривится, а люди — нет! Не выкидать же еду! Допустим, начальство могло тихо списать по актам и взять себе домой, а не списало.

Конечно, я стала рядом с другими. Как пришла моя очередь — я сказала, что спасибо, и взяла с полкило макаронов. Давали без денег, а на весах вешали — отчетность, так потому.

Надо понимать.

Я пришла домой и начала варить макароны. Мне люди раньше пояснили, так я накипятила воду в чугуне, давай кидать макароны. Кинула, сколько само по себе взялось. Посмотрела глазами, так получилась одна вода. В эту самую секундочку макароны для меня увиделись не как макароны, а как лоза. И цяточки увиделись, как на лозе. А это ж была не лоза, а макароны.

Да.

Я не хотела себе жалеть и опять кинула жменю. Я ж не знала, что с макаронов вываривается сильно-сильно больше, чем было. Я ж думала, что не сильно.

Получилось, что я кинула все-все.

Мне раньше пояснили, что надо варить полчаса. Я сама себе решила, что буду мешать ложкой и пробовать на твердость. Оно ж должно быть мягкое, может, про полчаса люди напутали или сказали, чтоб проявить свое.

Полчаса идут и идут, я пробую и пробую. И все макароны мне твердые. Аж пока не стали мягкие, как клей с муки, когда мы с мамой клеили окна на зиму. Только я уже накушалась твердого. По правде, натолкалась. И получилось у меня в горле — вроде я варила не макароны, а лозу, и она мне поперек и поперек. И Мурзенко мне уже был поперек, хоть тачка его теперь у меня оставалась в прошлом, я ж шла в ученицы, а не куда.

И так мне захотелось, чтоб я этих макаронов всегда на свете не кушала! Так захотелось! А назад же не плюнешь — меня не приучивали, чтоб еду переводить. Я себе решила, что пускай уже в животе макароны сами по себе доходят до хорошего места. И что так я макаронам даже еще обидней дам бой.

В эту самую секундочку я вспомнила про свою мечту.

Утром я написала заявление на лозовой и по-хорошему попросила, чтоб меня сняли с всех-всех учетов и уволили по моему желанию в один день. Конечно, мне как сироте пошли навстречу. Я сказала спасибо. И Мурзенке сказала спасибо, чтоб он не подумал про я не знаю что. Пускай.

Я наметила для себя ресторан при нашем вокзале.

У меня лицо само по себе красивое. Носик, конечно, подгулял, а красота от моего носика ни чуточку не спортилась. Мне про это многие люди говорят. Потому что у меня глаза большие и серые, с ресницами — такими-такими, лоб у меня тоже — не как бывает, а ровный, и щеки не торчат, и губы вроде вырезанные, и цвет у них под вишню, а кожа у меня вроде бархата — и на лице тоже.

Про бархат — это я рассказываю не от себя. Я всегда не выхваляюсь, а повторять человеческую правду — это ж никому не стыдно. Волос у меня — не весь черный, а с рыжиной, густой и кольцами-кольцами. И плечи, как у панночки, в разворот. И ноги-руки прямые, а не тоже, как бывает у людей, кривые. Я сильно не люблю, когда руки возле локтей с вывертом, или бывает, что живот или что задница растет от самого-самого колена, или что пальцы обрубками, или что шея. У людей же много что бывает. Я и не осуждаю. Люди сами по себе не виноватые. У меня рост в вышину красивый-красивый, не как у хлопцев, а высокий тоже. Люди ж бывают и карака́тые.

Когда мама Тамара умерла, Фрося рассказала мне про деньги. Я ж уже говорила. Так я решила, что когда-то куплю с этих денег материю и пошью у дорогой портнихи. Я и купила, и пошила. Допустим, у меня через месяц восемнадцать лет, а я — раз! — возьми и пошей. Я ездила на автобусе аж на другой конец Чернигова — к известной портнихе. Портниха Симкина Любовь, улица Коминтерна, дом двадцать один. Я и раньше шила, а не такое.

Портниха Симкина пошила хорошо. Пошилось такое — юбка, два платья и сарафан тоже. Юбка получилась шерстяная черная, под поясок, я попросила, чтоб поясок сильно-сильно затужи́ть. Одно платье — шерстяное зимнее, рукав три четверти, бутылочное, и одно платье летнее — в клетку, веселенькое, тоже под поясок, сарафан пошился сам по себе простой, не простой, как ходят в селе, а модный. Я еще когда материю несла, мечтала, что под платье куплю настоящую комбинацию. С кружавчиком на все-все груди. У меня раньше носилась, как у других, — рубашка с полотна. Хоть полотно и тонкое, а полотно. Это разница. Была у меня и с батиста тоже, на шлейках, а не как рубашка. Мне Фрося подарила с своим поздравлением на шестнадцатилетие.

Портниха, когда еще мерку с меня снимала, хвалила мне фигуру. Я сказала портнихе спасибо.

Взяла портниха дорого, а мне не жалко. Я себе наметила, что на себя жалеть всегда не буду.

Да.

Пальто у меня не было. По правде, было, а не хорошее. Считай, что обносок, еще и перелицованный. Я себе наметила, что пальто пошьется потом. Туфли тоже купила, в Киев поехала и купила — на каблучке, черные. За черными лучше следить, и подмазать можно, и все-все. И сумочку в Киеве купила — носить ручками на руке возле локтя́. У нас в Чернигове некоторые женщины так носили. Я в кино тоже видела, и в журнале.

Я про ресторан.

Была осень. Я пошла устраиваться в шерстяном платье, в туфлях. Я про пальто придумала так — в двери зайду, пальто скину на руку, никто и не посмотрит. А посмотрит на платье и на туфли, на мою фигуру и на лицо тоже.

Прихожу на улицу Вокзальную, дом один. И иду с того хода, который от ресторана сзади. Оно ж видно — и ящики, и мужчины рядом перекур делают, и женщины ведра носят, а сами одетые в белых халатах и в фартуках тоже.

Я еще на подходе пальто скинула — и — раз! — в двери. Никто на меня и не глянул.

Я — дальше.

Вижу — на двери написано, что «директор».

Я постучалась два раза. Получилось, что тук-тук.

Женским голосом оттуда позвалось:

— Заходьтэ!

Конечно, я зашла.

Даже удивилась, что получился закуток-закуток, стол тоже, на столе поставлена пишмашинка. На стуле было пустое место.

Двери в другой закуток были открытые. Я зашла и туда тоже. Там тоже получился стол, хоть и без пишмашинки. На стуле сидела баба — сама по себе селючка-селючка, в ху́стке, в пиджаке вроде с плеча мужа, а ниже мне было и не видно, и ничего.

Селючка у меня спросила:

— Ты до ко́го, дивчина?

Я как приготовила, так и говорю:

— На работу до вас хо́чу. Ось мои докумэнты.

Я всегда так. Допустим, человек до меня говорит по-русски, и я до человека по-русски. Человек до меня по-украински, я тоже ж.

Баба взяла мои бумажки — а там и паспорт, и все-все.

Баба положила мое все-все возле себя и спросила, или я на кухню.

Я, конечно, ответила, что почему на кухню?

А баба мне свое и свое:

— А нам трэба на кухню — казаны, сковороды, тарилкы́, такэ-сякэ… Можна и на картоплю, моркву, такэ-сякэ — у нас машина чистыть, тилькы трэба доколупувать…

Конечно, я сказала, что нет, что мне надо в официантки.

Баба уткнулась глазами мне в груди.

— Официя-я-я-янткы-ы-ы… Гадаеш, тоби там мэдом будэ намазано?

Я слушала и молчала, а баба мне не молчала.

— И плаття в тэбэ годяще, и черэвыкы… А рукы порэпани. Дэ працювала?

Я призналась про лозовую фабрику. А и не укроешь — мои ж бумажки находятся возле бабы.

Баба дала мне приговор:

— Або на кухню, або нияк!

Конечно, селючка, хоть и взяли в такое место, мне позавидовала. Она ж у меня и платье отметила, и туфли, и все-все. А взяла — раз! — и за руки уколола. Понятно ж, что позавидовала моей красоте и годам, так потому.

По правде, я и не надеялась, что в секундочку кто-то выйдет и мне своей щедрой рукой скажет. Но и так тоже не сильно хорошо.

У меня настроения совсем-совсем не стало. Я пошла от вокзала своим шагом — вперед и вперед, не оглянулась, ничего.

У меня в голове крутилось, что так случается в жизни человека, что никто ему совет не подаст и помощь тоже.

Я не ругала себя за то, что неправильно рассчитала свое положение.

Потом я себе решила, что как-то ж оно будет! Где-то ж мне мэдом намажуть!

Ага.

Я не хотела толкаться в автобусе, чтоб не спортить себе туфли. Конечно, много идти в туфлях — тоже было неправильно с моей стороны. Тогда я выбрала, что сейчас буду идти и ступать осторожно.

Мой дом находится через весь город от вокзала, если на автобусе, так получается двадцать минут, в самом конце улицы Шевченко. А на Шевченко, дом пятьдесят семь, у нас в Чернигове находится Дом офицеров, он там еще с до войны. Дворец получился на два этажа, по своему цвету желтый с белым, середина у дворца выходит наперед, а с боков — продолжается.

Я много смотрела на Дом офицеров. Конечно, не с самой близи, а через решетку, старую-старую, решетку сделали с железа в рисунок, там получились листья и похожее. От ворот до дверей входа было большое расстояние, клумба посередине, по самым краям двора насадили деревья и кусты тоже.

Я уже слышала от подруг на лозовой, что у офицеров и танцы по праздникам и выходным устраиваются и что пускают с улицы. Наши некоторые ходили. Конечно, девушки ходили знакомиться, а не танцевать.

Надо понимать.

И картины в Доме офицеров показывали. Тоже приходили с улицы, кто хотел, как в просто клуб или кинотеатр, по билетам, в воскресенье по рублю старыми, считай, по десять копеек новыми.

В ту секундочку я про это вспомнила ни почему.

Я стала и начала смотреть и смотреть клумбу с цветов. По правде, цветов у клумбы уже не было. Допустим, если б садились мальвы, так хоть что-то б от мальвов было. В городе мальвы не са́дятся, в селе — да, а в городе нет. У цветов есть разница тоже. Цветы, которые называются «астра», «флокса», «пион» тоже, такие садятся у клумб. У нас в Чернигове возле Красной площади садится целый календарь с цветов «анютины глазки». Мне нравится. У календаря вянет тоже.

Да.

Потом с ворот офицеров вышел хлопец. Хлопец был не офицер и даже не военный. В руках у хлопца неслась фанерка с бумажками. На таких фанерках люди пишут про что «требуется».

Меня взяло — раз! — и повело до этого хлопца. Допустим, меня повело не до хлопца-хлопца а до бумажек.

Тут хлопец зацепил фанерку на нужном месте под стекло и пошел дальше назад.

Конечно, я прочитала, что Черниговскому Дому офицеров на постоянную работу требуются электрик четвертого разряда, подавальщица в буфет тоже.

Я аж закричала в спину хлопцу:

— Мужчина! Возьмите меня!

Получилось удачно, что хлопец от меня еще не ушел далеко-далеко.

Хлопец повернулся до моего голоса и сказал:

— Визьму! Йды сюда!

Хлопец показал мне своей рукой, чтоб я шла сюда. Я подумала, что у людей же бывает и туда тоже. Это разница. Я разницу всегда понимаю.

Ага.

Я пошла и в ту же секундочку спросила у хлопца:

— А в подавальщицы кто у вас разрешает?

Хлопец засмеялся, потому что, конечно, подумал смешное. Я ж крикнула хлопцу, чтоб мужчина меня — раз! — и взял. А это ж замуж берут или даже так. У меня слова вырвались от волнения.

Я подумала, что пускай, и сама себе засмеялась.

Хлопец привел меня на первый этаж Дома офицеров. В самом углу коридора, по красной дорожке, на двери прочиталось: «Начальник Дома офицеров». Мне стало не сильно хорошо, я вспоминила про вокзал, так потому стало. Я себе решила быть смелой и гордой. Тем более я уже давно знала, что у людей так закаляется жизнь.

Хлопец мне сказал:

— От тут наш товарыш начальнык Осипов. Спочатку до нього, вин вже направыть.

Хлопец открыл двери и по-товарищески толкнул меня дальше и дальше. Конечно, хлопец не посчитал, что я в эту самую секундочку подумаю про пальто, что пальто надо перекинуть через руку, а потом уже пойти дальше и дальше. И получилось, что я толкнулась к начальнику в пальто. У меня еще в голове пролетело, что там же не сразу начальник, что положена секретарка, что я успею. А секретарки на месте опять не было.

Случилось, что я не успела. Хлопец толкнул меня на другую дверь. И я стала перед товарищем Осиповым в своей обдергайке.

Осипов, хоть был в офицерской форме, а поздоровался со мной как человек:

— День добрый! Проходите, садитесь!

А у хлопца Осипов спросил:

— Дмитро, это кого ты такого красивого привел?

Разговаривал Осипов по-русски. То есть не так по-русски, как люди разговаривают у нас в Чернигове, а совсем-совсем по-другому. Наташа, которая моя подруга в классе, которая приехала в Чернигов с Саратова, говорила похожее. Допустим, Осипов и Наташа разговаривали по-русски как радио. Только радио разговаривало не так вольно, как Осипов и Наташа тоже.

Мне сильно нравится слушать радиопостановки. Я всегда слушаю киевские имени Леси Украинки и имени Ивана Франка тоже. Имени Ивана Франка — это получается постановки по-украински. Я Наталью Ужвий всегда не путаю. И других артистов не путаю тоже. Мне больше нравится слушать по-русски — это когда имени Леси Украинки.

Конечно, по-украински мне нравится тоже. Только по-русски слова получаются как новые, если равнять с теми, которые, допустим, есть в Чернигове. По правде, некоторые не равняют.

Да.

Еще когда в школе, учительница по русскому Клара Семеновна мне говорила, что у меня сильно хороший слух на звук. Клара Семеновна выхваливала меня, что я умею перенимать. Тем более что моя школа была русская, такая школа была новая, через две улицы, а дома я, конечно, говорила на украинском, и на улице тоже. А русская школа, потому что Клара Семеновна сама по себе была москвичка, а в Чернигов попала с своим мужем. Муж у нас в Чернигове служил в госпитале, который над Стрижнем, там давно была семинария для попов. Врач-хирург Абрам Иссидорович Пекарь. Клара Семеновна рассказывала перед классом, что у мужа ордена и медали, что муж награжденный советским правительством за спасение жизни бойцов и офицеров.

У Клары Семеновны фамилия была тоже Пекарь. А получилось, что в нашем классе училась Пекарь Валентина. Конечно, Пекарь Валентина была украинка. И фамилия у Пекарь Валентины была украинская. А пришла Клара Семеновна и тоже сказала, что сама по себе Пекарь. И в классе всем-всем понялось, что Клара Семеновна хоть и Пекарь, а еврейка. Первое. Она ж Клара. По правде, Клары есть и Лучко, и другие тоже. А про Клару Семеновну понялось. Второе. Это был уже четвертый класс, и все-все знали много. Хоть и не твердо, а знали. Я не про только евреев, а даже про жизнь между мужчиной и женщиной. Конечно, потом я узнала еще больше.

Да.

Я сейчас про то, что в четвертом классе и про евреев знали тоже.

Я про себя тогда не знала и вместе смеялась, когда в классе называли фамилию Пекарь с порченой буквой «р». В моем классе были и Цивнер, и Ровнер, и другие фамилии учениц с «р». Про них никто и не прятал, что они еврейские. А Пекарь — это ж должна быть украинская, а получилась Клара Пекарь и Абрам тоже. Потому и смеялись.

В нашем классе были и фамилии без «р» — например Си́ниц. Конечно, такое смешно тоже.

Да.

Клара Семеновна меня сильно любила.

Клара Семеновна мне говорила:

— Ты, Машенька, способная. И нечего тебе на тройках кататься! Тебе, Машенька, надо усидчивость подтянуть — и — раз! — возьмешь и выйдешь в отличницы. Такие, как ты, обязательно выходят.

По правде, у меня в школе успехи шли плохо. Первое. Мне больше нравится моя левая рука. И писать, и все-все. Мама Тамара заметила за мной такое с рукой давно. Мама мне сказала, что левая рука у человека — это баловство. Что человеку надо все-все делать правой. Что у меня не все как у человека. Мама, когда видела, что я выставляю левую руку в работе и возле стола вперед по сравнению с правой, всегда меня стусала. Я сильно старалась и дома, и в школе тоже. Считалось, что у меня получилось. Пускай.

Про что мама Тамара меня стусала.

У мамы Тамары был день рождения, еще давно. Так мама меня тогда не стусанула, а тяжко-тяжко ударила.

Получилось, что у мамы в руке была сковородка, не с огня, а только чтоб на огонь поставить, деруны жарить с шкварками. А я шкварки всегда люблю, и тогда любила тоже.

Конечно, мне не надо было с мыски брать целую жменю шкварок. Шкварки ж не для того делались, чтоб я все-все в присест поела. А и сковородкой по голове человека тоже ж не надо было. Тем более матери.

Я еще от Фроси про себя не знала, потому обиделась на маму.

Да.

Это я потом, через сколько-то секундочек обиделась. А в ту самую секундочку я — раз! — взяла и упала без чувства сознания.

У меня голова от сковородки совсем-совсем не повредилась, хоть такое могло случиться. Я подумала, что моей голове даже хорошо сделалось, голова закалилась.

После сковородки у меня всегда в голове бывает птица. Конечно, понарошку, а не по-настоящему. Я ж не психическая.

У меня в голове птица бьется, как курица без своей головы. А у моей птицы голова всегда есть. Я ж моей птице голову не откручивала и не отреза́ла тоже. А кто б еще в мою голову залез? Птица потому.

Да.

Клара Семеновна спрашивала меня про мою маму, про моего папу, про что я помню с своих самых первых лет.

Я рассказывала честно, что ничего-ничего не помню, что помню только свою маму.

Про маму и рассказывала. Конечно, про стусаны́

не рассказывала, нет, а про материнскую любовь и заботу — да.

Клара Семеновна и домой до нас приходила — знакомиться с домашним положением для меня как ученицы.

А два раза Клара Семеновна приводила в гости в свой дом меня и мою хорошую подругу Наташу.

В первый раз был обед с трех блюд — рассольник, гречневая каша с котлетой и компот. У Клары Семеновны была посуда, называется «сервиз». Красиво. Немецкая. И вилки-ложки с выдавленным на ручках, тяжеленные. Конечно, это не главное в жизни у каждого человека.

Кушала Клара Семеновна тоже красиво, маленькими-маленькими кусочками. Мне понравилось. Я наметила себе так кушать тоже.

Второй раз был тоже обед с трех блюд — щи, жареная картошка с колбасой и компот. Мама колбасу не покупала, потому что это баловство, а щи у нас в Чернигове не варят, для еды есть борщ.

Клара Семеновна мне и Наташе рассказывала про многое. И про Москву тоже рассказывала — даже про цирк. Мне понравилось.

Получилось, что муж Клары Семеновны пришел на обед тоже. Допустим, я и Наташа пришли в гости, а муж пришел в свою квартиру.

Мы уже покушали, так муж на кухне покушал один.

Потом муж разговаривал про профессию. Я сказала, что не знаю. А Наташа сказала, что не знает тоже.

Муж сказал, что в жизни есть много, что муж сейчас возьмет и научит завязывать шнурки. Сказал, что девушкам в жизни пригодится хорошо уметь завязывать.

Муж у Клары Семеновны хирург, и узел у него был такой же, называется «хирургский». Сначала делаешь так, потом так, потом так, потом берешь два конца — раз! — и затуживаешь. Если не будешь развязывать, хоть шнурки, хоть что, — останется навсегда. Конечно, можно и развязывать. У меня получилось в ту же самую секундочку, я потом повторяла и повторяла. Наташа не повторяла, а сначала у нее тоже получилось.

Я когда завязывала, так Пекарь смеялся, что я завязываю с левой руки. Пекарь сказал, что я не как все, а наоборот.

Да.

Клара Семеновна мне обещала, что я буду говорить по-московски. Я сильно-сильно старалась. Я, где надо, так тянула букву «а», а где надо, глотала все-все буквы в себя.

Клара Семеновна так и просила у меня:

— Глотай! Сейчас — глотай!

Конечно, я часто сбивалась. Оно ж если, допустим, другие не тянут букву или тем более не глотают, так бывает тяжело. Еще была буква «ч». Клара Семеновна мне своим ротом с языком показывала, как надо хорошо говорить — «што», а не «шо». А еще ж была буква «г», буква «щ» и «в» на самых концах слова. И другие буквы тоже.

Еще у меня было. Допустим, у человека имя. Некоторые говорят про человека, что он. По правде, у меня язык застревает говорить про человека, что он. Про что она — застревает тоже. Я про себя могу говорить, что я, что мне, что меня и похожее. Я ж про себя знаю, что я Мария и она — тоже Мария. А про других такое еще надо сложить в голове. Еще ж есть — его, ему. Еще есть и похожее про человека-женщину. У меня в голове получается, что человек всегда тут, а он-ему-его — там. Конечно, я стараюсь. Есть же еще и оно. Такое говорится про все-все, за таким нету человека-мужчины, человека-женщины тоже.

Надо понимать.

И в эту секундочку в Доме офицеров мне вспомнилось про Клару Семеновну.

Я сказала, как меня учила Клара Семеновна:

— Таавааарищ Ооосипаааввв! Я мечччтаю, шшштоб вы меня взяли на раааботу нааа праизводства! Я правда, я мааагу пдавааальщицей!

Я еще когда только сказала первое слово, сразу расстегнула пальто, скинула на стул впереди себя и выпрямилась-выпрямилась. Аж у меня в спине закружилось. А потом плечами так сделала — и груди под материей крутанулись туда-сюда. Про это меня никто не учил, я сама по себе.

По правде, я туда-сюда — сделала не для Осипова и не потому что уже узнала про жизнь. Я сделала лично для себя.

Я уже давно заметила, что у меня груди любят материю. Тем более — когда шелковая комбинация с кружавчиком, кружавчик же цеплючий. Кружавчик или просто материя груди трогает, и на них получаются вроде фасоли. А это ж бодрость и стремление! А мне стремление в такую минуту сильно было надо.

Допустим, я всегда хожу в лифике. А в ту самую секундочку я пришла без лифика. Я сначала забыла, а потом уже так.

Осипов смотрел на меня двумя глазами, смотрел на платье с фасолями на грудях и на лицо тоже, на рот, с которого сами по себе шли московские буквы.

И глаза у Осипова стали как у Мурзенки.

По правде, я себе в эту секундочку решила, что у Осипова глаза получились не нахальные. У Мурзенки ж были нахальные. Так у Мурзенки все-все было нахальное.

Да.

Когда рассказывать, так будет долго-долго. А я говорила все-все, что сказала, скоренько-скоренько. Раз, два, три, четыре, пять — раз! — и у меня взялось и сказалось.

Я замолкла, а Осипов, навпротив, засмеялся. Смех у Осипова был не как веселый, а как другой. С подхрипом, вроде в горле у Осипова сильно высохло, а смеяться ж человеку надо.

Я засмеялась человеку навстречу. Человек смеется, и я тоже. А перестал смех разом — и у меня, и у Осипова.

Осипов стал опять начальник и сказал:

— Давай документы, веселуха. Знакомиться будем.

Я раньше такого слова не знала, называется «веселуха». Конечно, такое слово мне понялось. Я мотнула головой, чтоб выразить свое спасибо за мою справедливую оценку.

Я и правда всегда веселая, бойкая, когда с людьми. Люди ж не любят, когда с людьми по-другому. Люди думают, что если у тебя не настроение или, допустим, горе, или еще, так что это все-все перейдет на людей. Это неправильно. Я свое на всех всегда не выставляю.

Да.

Я взяла с своей сумочки все-все свои бумаги, которые документы. Положила не на стол, а дала Осипову своими двумя руками в личные руки Осипова.

Я когда уже давала, мне вспомнилось про селючку в ресторане.

Конечно, я подумала, что руки у меня от лозовой хуже платья, что вдруг Осипов отметит и даст отказ, что я, если так, скажу, пускай меня испытают — через неделю с рук все ципки уйдут и будет бархат.

А Осипов мои документы взял вместе с моими руками и так пожал — своими двумя руками вместе, вроде надавил на помидору с боков, чтоб брызнуло. Осипов на мои ципки не смотрел.

Да.

Осипов, когда уже выпустил мои руки с своих, положил документы на стол, сел и начал брать один за одним — метрику, паспорт, комсомольский билет, трудовую книжку, хорошую характеристику с места работы на лозовой.

Осипов все-все прочитал от самого начала.

Осипов спрашивал и то, и то. Про отца спрашивал, про маму тоже, про где живу, про лозовую, про почему ушла. Я честно рассказала про каждый вопрос. И про маму рассказала. Пускай не честно-честно, зато правду, какая получилась по документам и по моей жизни.

Осипов как узнал, что я уже совсем-совсем сирота, пожалел меня.

Осипов сказал, что за мое сиротство будет мне помогать.

Я подумала, что Осипов с людьми человек на всю жизнь.

Осипов позвонил по телефону человеку. А телефон не ответил Осипову. Тогда Осипов взял и сам повел меня в отдел кадров.

Еще когда мы пошли, Осипов когда-то — раз! — и останавливался.

Осипов остановится и дохнет на воздух:

— Фуууу…

Я, конечно, слышала «фууу» Осипова. Я подумала, что, может, человек устал от работы, что человек дает себе отдых. Даже для поддержки настроения улыбалась, когда Осипов так делал.

А потом Осипов, еще до отдела кадров, рассказал мне, что на войне Осипов контузился, что теперь Осипов так продышивается.

Я, конечно, уже не улыбалась, а поворачивалась, вроде смотрела в угол или в стенку.

С Осиповым люди, которые тоже шли, здоровались, кто как.

Кто:

— Драстуйтэ!

Кто:

— Доброго здоровья!

А Осипов всем-всем:

— День добрый!

В Чернигове такого не было. «Добрый дэнь!» или «Добры́дэнь!» — я, конечно, всегда слышала и сама говорила тоже. А чтоб слова оказались оттуда сюда, а не отсюда туда — нет. Я себе решила, что буду говорить тоже оттуда сюда. Я не потому, что я уже придумала подлизываться к Осипову. Это было красиво, так потому.

Когда мы с Осиповым шли, я для уважения сказала Осипову, что, может, надо присесть на стул, хоть прямо тут, наставились же стулья возле стенок для кого-то, так почему для здоровья человеку не присесть. Осипов не присел. Конечно, Осипов военный, тем более в форме. Я замечала, что военные в автобусе всегда не садились, а всегда стояли, даже если было куда сесть. Форма их до этого не допускала. И такое все уважали.

Осипов тоже себя не допускал. Тем более Осипов работал начальником в Доме офицеров. На такую ответственную должность кого-нибудь не поставят, а Осипова поставили. Люди так и говорят, что враг мимо всегда не пройдет.

Это Осипова слова — про что враг не пройдет. Осипов сказал, когда объяснял про солдата на входе, про которого я спросила, чтоб показать себя.

Конечно, я спросила про врага и про куда врагу надо.

А Осипов мне сказал:

— У нас тут, Мария, режимный объект. Вход рубль, выход — два. Военные и тому подобное. А есть еще такие люди, кто захочет навредить, попробовать выведать пусть не тайну, а хоть мелочь, чтоб зацепиться и вредить дальше. Вот они — враги. И мы все должны стать на их пути. Понимаешь?

Конечно, я ответила, что все-все понимаю, что буду стараться-стараться.

В отделе кадров прямо все-все, получается, две женщины, встали, когда Осипов вошел, и я тоже.

Осипов шепотом сказал слова одной женщине. Одна женщина пошла и привела одного мужчину в форме.

Осипов выпустил меня вперед себя и сказал мужчине и женщинам тоже, что просит товарищей оформить Федоско Марию на место подавальщицы в буфет под его поруку, что меня проверят своим чередом.

Осипов сказал одному мужчине:

— Ты как, Петр Леонидыч, не против поддержать сироту? У нее каждый день копеечку просит.

Один мужчина сказал, что пойдет на такое.

В ту же секундочку меня начали оформлять. Для самого-самого начала мне сказали, чтоб я в госпитале взяла справку у врачей про мое хорошее здоровье для работы среди продуктов и людей. Я всех-всех заверила, что здоровье у меня хорошее.

Меня записали на должность подавальщицы и сказали, что все. Тогда Осипов пожал мне руку и попросил одну женщину, чтоб женщина меня отвела в буфет.

По правде, я в таком дворце раньше не была. Лестницы снизу и наверху, дорожки расстеленные, двери на все-все стороны — высоченные, под самые потолки, а на потолках повешенные люстры, даже на стенках люстры тоже, хоть и маленькие против которые на потолках. А стенки были покрашенные на два цвета. От пола до середины роста покрасилось в зеленое, а потом покрасилось в белое, не белое-белое, а с подмесом. И окон было много-много, на окнах были навешаны занавески, тонкие, собранные в складку, чтоб красиво. Между окнами сделали вроде выямки и обкрасили золотым. В самих выямках наставили деревянные вроде чугуны с растениями и цветами вплоть до роз. Конечно, я подумала, сколько ж надо ведер, чтоб полить все-все.

А в одном расстоянии между окнами, выше выямки навесили картину. Я нанизу скоренько-скоренько словила буквы. Там было про Николая Щорса и Гражданскую. А на картине показали, как воевали с петлюровцами в Чернигове на мосту. Кровь с всех течет, все стреляют и шаблями рубят-рубят. Щорс уже весь-весь в бинте. У Щорса и голова, и рука в бинте тоже. А Щорс сидит себе на коне, держится, не дает показа перед лицом врага про свою боль, а может, и смерть.

Щорс мне всегда нравился по красоте. У нас в школе висел портрет Щорса как героя революции на Украине.

Да.

На картине нарисовали и людей тоже, не солдатов, а так. Особенно мне понравилась одна женщина, как женщина смотрела на Щорса. Сама чернявенькая, глаза большие, как у меня тоже, на косах, какие плетут, чтоб только быстрей с хаты, — хустка, сама по себе уже спа́дывает. А женщине и ничего. Женщина — раз! — и уже влюбилась в Щорса. А Щорс не знает про такую любовь. Щорс сидит, героится для всех-всех, и для женщины, получается, тоже. А женщина б кинулась к Щорсу, с коня свела, в хату свою привела

У меня есть такое. Допустим, мне когда увидится, я — раз! — возьму и запрячу в свою голову. Когда оно уже в голове, можно ж придумывать про которое увиделось и то, и другое.

Да.

Мы с женщиной пошли по лестнице наниз. Женщина мне сказала, что там будет полуподвал.

У нас в классе были такие, кто жил в полуподвале. Конечно, если кто живет в полуподвале, людям получается обидно. А в Доме офицеров это, считай, первый этаж. Когда мы с женшиной пришли в полуподвал, мне понравилось.

С самой секундочки, как устроилась, я себе решила, что все-все люди, которые работали у нас в Доме офицеров, стали моя семья.

Потом я подумала, что и дома ж не бывает, чтоб все были твоя семья. И дома встречаются такие, которые тебя б с по́трохом скушали. Моя мама Тамара меня б скушала? Скушала б.

Да.

Про буфет у офицеров я скажу, что это не лозовая с дыркой для раздачи всего на свете хоть кому. Пускай и полуподвал — а все тут устроено! И окна наполовину, а большие, и столы с скатертями, на них поставленные соль и перец тоже. У нас у мамы Тамары и на лозовой тоже перец не был, потому что это ж баловство. Человеку перец не нужен. Соль — да. Без соли человеку никуда.

Конечно, я раньше ресторан совсем-совсем не знала, а мне в моей голове понялось, что в Доме офицеров сделалось даже лучше, хоть и буфет. Обязательно лучше! Тем более я подумала про ресторан на вокзале, что там для проезжающих, а для таких хорошо стараться никто и не захочет. А тут не для проезжающих, а для советских офицеров.

Да.

Потом я еще расскажу про буфет. В эту секундочку главней доведу про Осипова.

Осипов полностью был Александр Иванович, по званию майор.

Я подумала, что Александр Иванович не молодой, а и не старый тоже. Лет, может, сорок. Такой возраст у мужчин я отличаю. Если, допустим, больше, так я считаю, что это уже старый. А Осипов мне увиделся как не старый.

Конечно, Осипов получился контуженный, а как для военного офицера такое было и у других тоже. Я сама видела, что на базаре за рядами собирались сильные инвалиды — у кого без ног, у кого без другого. Были и такие, кто без всего — опе́цьки, одно ту́лово. Страх!

Лицо у Александра Ивановича было красивое — круглое, и глаза круглые, синие, и брови круглые тоже — на весь глаз. Голос тоже вроде круглый — ровный, без крика и сбива. Рассказывает и рассказывает. А волос у Александра Ивановича как солома и на цвет, и на вид. Чуб у Александра Ивановича падает наперед и падает, падает и падает. Рост у Александра Ивановича высокий. Я свою голову поднимала, чтоб получиться в глазах Александра Ивановича. А мой рост тоже высокий, конечно, как для женщины-девушки. Я ж уже говорила.

Я когда Осипова встретила, я подумала, что у меня на лозовой в голове перевернулось неправильно-неправильно. Мурзенко ж был Петрович, так я потому и сбилась. Осипов был не Петрович, а Столяров по правде. Конечно, у меня народилась мечта к Александру Ивановичу.

А па́хнул Александр Иванович красивым мылом, как Наташа тоже.

У Александра Ивановича еще был одеколон. У Мурзенки одеколона не было.

Да.

У Мурзенки было, что Мурзенко сильно па́хнул водкой и селедкой тоже. Мне было обидно, хоть Мурзенко пахнул не каждый день. Допустим, что водка. Пускай. А про селедку, так можно ж закусывать хлебом с колбасой. Салом можно. Некоторые закусывают луком. По правде, тогда пахнет тоже. Некоторые все-все кусают с целого, и селедку. У Мурзенки и руки тоже пахнули селедкой, так я потому про что закусывают с целого. А можно ж все-все красиво порезать и — раз! — положить на тарелке.

Надо понимать.

Я про одеколон.

Я про одеколон у Александра Ивановича доподлинно не знаю.

Я, когда в Киев ездила за туфлями, так в магазине на Крещатике был называется «аппарат». Туда люди кидали кто рубль, кто рубль пятьдесят старыми, и тогда людям делался один пшик с одеколона. Я запомнила про что называется «Шипр» и «Полет». Про «Красную Москву» я запомнила тоже.

Получилось, что я наметила себе «Красную Москву». Я взяла — раз! — и кинула рубль. За рубль у меня «Москва» не получилась, а получилось другое. Оно ж надо было кинуть для «Красной Москвы» рубль пятьдесят, а я на себя вроде пожалела.

Да.

Перед первым днем на работу в Дом офицеров я не спа́ла. Сон до меня не шел и не шел.

Я для снов и теплое молоко выпила. А снов нету, только сколько-то выбегала за маленьким на ведро — от молока. Это у меня всегда на все-все такая ответственность.

Потом я для снов зажмуривалась и зажмурвалась до самых мух. Мухи у меня получились и в глазах, и в ушах тоже, а сны — нет.

Потом я сказала мухам, чтоб они — раз! — и прошли.

Мухи мне сказали, что они мне не враг, чтоб пройти.

Потом я подумала, что мухи мне неправильно-неправильно напутали-напутали, что мне враг не пройдет, что мухи мне пройдут, что я не знаю что

Я встала на ноги в пять. Мне назначилось приходить на работу в восемь. Допустим, можно было встать и в семь. А я встала. Оно ж и причесаться, и одеться, и все-все.

У меня обязанности по должности подавальщицы в буфете-столовой ресторанного типа получились такие.

Первое. Взять на кухне на поднос и вынести в зал кто что попросит. А люди всегда знали, что просить. На стенке для людей висело меню. Можно было попросить тоже. Ты попроси, и тебе хоть яичницу зажарят, и картошку, и другое тоже зажарят.

Допустим, я вынесла на подносе, выставила на стол, а потом уже надо занести на кухню.

А было еще и до принести-унести.

Буфет открывался для работы в девять. Мне полагалось приготовить зал — в Доме офицеров была ж не комната, а зал: постелить скатерти, насыпать соль-перец, поставить красиво стулья вкруг столов, посортировать посуду — тарелки для первого — к таким же, другие — к другим, стаканы тоже и чашки, и блюдца, и вилки, и ложки. И ножи были для еды, мало, а были, потому что у офицеров, конечно, были и такие, которые просили, чтоб сами себе резать в тарелке.

Раньше в буфете был не буфет-столовая ресторанного типа, а буфет. В буфете продавался чай, какао, компот, кофе тоже. Было еще такое — привозная выпечка в ассортименте, холодные закуски. Первое блюдо не делалось, второе тоже. По правде, и компот привозился.

Год тому на работу в Дом офицеров назначился Александр Иванович. Александр Иванович пояснил своим начальникам, что сильно любит работать по-новому, и попросился устроить в буфете новое. Александру Ивановичу пошли навстречу.

Про это мне, когда я еще устроилась на место, рассказал повар Степан Федорович, мужчина, по возрасту такой, как Александр Иванович.

В буфете была Нина. Нина на кухне мыла посуду, и кастрюли мыла, и все-все. Нина была на вид сама по себе баба, и по возрасту тоже.

Буфетчица была Катерина, по возрасту лет сколько-то за тридцать.

И одна, и другая были толстые. Нина толстая вся-вся. Катерина толстая только животом и грудями, а лицо у Катерины было худое, руки с ногами тоже. Мне такое всегда смешно. Конечно, я перед Катериной не засмеялась. Я подумала, что у Катерины сало в дальнейшее не проталкивается и не проталкивается.

Катерина была главная в буфете. Не как буфетчица, а целиком. К Катерине люди и работники обращались с уважением как до начальника.

У Нины была закрученная черная коса. У Катерины была желтая завивка. Катерина на лицо была похожая на артистку… Эту… Которая… Так у той артистки против Катерины нос не курносый и рот меньше тоже.

Возле повара Степана Федоровича работала Галина, картошку почистить и разное. Галина была тоже женщина, только толстая меньше Нины с Катериной, и по возрасту, допустим, пятьдесят лет. На лицо Галина была селючка.

Да.

Я еще когда устраивалась, увидела, что работы не сильно много — оно ж не столовая в городе.

Потом начался обед.

В зал пошли заходить люди. Люди были военные и другие. Катерина мне рассказала, что другие военные тоже. Кто-то кушал, а кто чай пил или что и не кушал ничего. Допустим, кто-то пил чай с выпечкой и закуской.

С работников нашего Дома офицеров тоже заходили. Такие не кушали. Оно ж за обед надо было платить, а кипяток и заварка давались бесплатно, а сахар можно принести с дома или пить, допустим, без сахара. Потому получалось, что наши работники кушали в комнатах, где каждый работал, а чаем шли запивать в компанию. Это мне тоже рассказала Катерина для моего опыта.

За обед брали мало, еще меньше, чем на лозовой, хоть на лозовой считалась рабочая столовая, а здесь для офицеров и не столовая.

А офицеры, которые у нас кушали полный обед, это бессемейные, у таких получалось много денег от зарплаты, таким было хорошо кушать в столовой, а не связываться, чтоб покупать и варить, а потом еще и с мойкой возиться тоже. Конечно, бессемейным давался обед и по месту работы. Потому бессемейные и другие заходили не как на обед, а как в ресторан с товарищами. Конечно, это разница.

Как для меня, у нас в буфете самое хорошее было вода. Лей воду саму по себе, лей, никто тебе и слова замечанием не скажет. По правде, работники лили сколько надо по работе.

Еще у нас в Доме офицеров была уборная в самом Доме офицеров, на первом этаже и на втором тоже. Уборная получилась на две двери, так — для женщин, так — для мужчин. В уборной и вода, и рушничок, и газета порезана ровно, и зеркало. Мне понравилось.

Есть люди, которые по виду не слепые, а не слышат. Конечно, такие люди своими глазами и не видят тоже. Таким людям рассказывай в самое лицо, получается роса.

Надо понимать.

По возрасту Яков, который киномеханик, был непонятный, а не молодой, тридцать с гаком. Лицо у Якова мне увиделось не как сильно красивое, а и не как у черт-те кого. Я таких артистов у нас не знаю, чтоб показать Якова.

У Якова волос черный, одна нога чуточку плоховатая, нос подгулял тоже. У меня, допустим, носик подгулял по-хорошему, а у Якова сразу получился еврейский. У Якова были глаза. Конечно, у людей всегда-всегда глаза. У Якова были глаза-глаза. Я ж еще тогда не знала, что есть называется «еврейские». Я ж свои глаза на себе как еврейские не видела.

Надо понимать.

Я с Яковом познакомилась на первый день своей работы.

Люди, кто хотел кушать, уже все-все покушали и пошли с зала.

А Нина мне сказала:

— Сида́й, отдыхни. А то можно ж и пройтыся. Ты по всему дому ходыла?

Я Нине рассказала, что ходила не по всему, а только по дорожкам, что в комнаты не заглядывала и, что, считай, один отдел кадров и посмотрела.

Нина мне сказала:

— А ты пройдыся. Скажи: «Я тут теперь новая, давайтэ знакомыться». Тебе ж трэба знаты, хто, шо… А сама подывыся — воны ж соби у комнаты тягнуть по́суд. Заразы! Просыш-просыш!.. Нэ нажéруться… Ты визьмы и забэры. Скажи: «Будь ласка, дайтэ, я забэру, а то ж воно тут вам заважае». Ось вэдро, сюды и покладэш. Ага?

Конечно, я сказала Нине, что ага, что спасибо за хороший совет, — раз! — взяла ведро и пошла.

По правде, мне получилось так удобней ходить смотреть по комнатам.

Я подумала, что можно ж заблудиться. Тут и лестницы, и завороты туда и сюда.

Я уже знала с своей жизни, что если человек куда-то зашел, так человек всегда может — раз! — и выйти назад. А бывает же, что человека куда-то завело. Тогда уже я не знаю что.

Конечно, я не заблудилась. Это ж теперь стал мой дом.

Да.

Я решила, что буду про себя всем-всем сообщать, что я не судомойка, а подавальщица, чтоб не подумали, что я судомойка.

Я шла по лестнице наверх и думала, что жалко, что я ж не могу ходить на работе в платье, без хустки, а с прической. С такой………………

Мне Катерина еще с самого у́тра да́ла белый халат, как у доктора, с завязками назад, хустку да́ла тоже. Катерина сказала навязать, чтоб и волоса не виделось.

Конечно, я выпустила чуточку волоса возле ушей, у меня там тоненькие колечки закручиваются-закручиваются. Оно ж когда не выпускаешь, тогда обидно.

Да.

Я и не знала и не представляла себе, пришла работать в платье. Я думала, что мне дадут фа́ртух, такой, чтоб накрахмаленный с оборкой на низу, и на голову дадут тоже — называется «наколка». А дали, что я в эту секундочку расстроилась.

Я ж видела, какие одетые официантки. Я на вокзале не видела, нет. Я раньше видела. Если ресторан, так там всегда окна. Оно ж, когда идешь на базар, получается «Украина». По правде, я сама по себе возле всегда не стояла. Когда женщина, стыдно стоять возле гостиницы. Я и возле «Десны» не стояла тоже. «Десна» против «Украины» меньшая, а там и гостиница для людей, и ресторан.

Да.

Я подумала, что пускай, что меня не спортишь, что Катерина мне завидует.

Ага.

По правде, через сколько-то мне и фартух дали, и наколку, и юбку черную, и блузку белую с рукавом-фонарик. Я заслужила, так потому.

Я про ведро.

Иду по дорожкам, которые похожие, где мы шли рука до руки с Александром Ивановичем.

Допустим, у меня в голове не было, чтоб Александр Иванович попался мне навстречу.

Потом я подумала, что если выполнить поручение честно-честно, так нужно прийти и к Александру Ивановичу. Я наметила это на последнее, чтоб Александр Иванович увидел, что я наставила ведро до самого верха и несу, аж вся-вся сгибаюсь.

Мне увиделось в голове, как будет. У нас в школе сделался кружок, так мы там танцевали народные танцы СССР. Я как шла, так и сделала вроде в русском народном хороводе, называется «Березка».

Надо так, а потом на другую сторону. Людям нравилось, что мы с девчатами красиво наклоняемся боком отсюда туда и оттуда сюда.

Я для начала постучала в комнату «Кинозал».

Тихо. Никто мне ничего.

Я ступила дальше шагов на десять и то́ркнула двери — не такие, как те, которые двери в комнату, а маленькие. Мне открылось снутри.

Двери открыл хлопец. Оно ж по виду который открыл, так он был не дядька, а хлопец, хоть и не молодой. Потом я уже хорошо-хорошо присмотрелась и увидела, что не хлопец, а тогда нет, не присмотрелась.

Хлопец был одетый в черный халат.

Спросил у меня:

— Ну?

Я вежливо поздоровалась и попросила, что мне требовалось. Я рассказала, что я новая подавальщица в буфете, и сказала свое имя.

Хлопец сказал:

— Ну?

Хлопец стоял на месте, еще и ногу отставил до конца двери, чтоб я не прошла. А нога почти что круглая, если вбок.

Я подумала, что это как враг не пройдет. И еще подумала, что если придется, так для врага так и надо ставить ногу.

Я сказала по-хорошему:

— Вас как зовут? У вас же имя имеется?

И улыбнулась всеми своими зубами. Я за собой такое знала, что на мою улыбку никто не мог смолчать.

Конечно, и хлопец не смолчал:

— Яков. Яков Кацнельсон.

Я сказала для шутки:

— А фамилию вашу я не спрашивала. Мне фамилия не надо.

Хлопец сказал:

— Ой, моя фамилия тебе не надо! Своя такая же!

Конечно, я сразу узнала еврейскую фамилию, хоть мне и пускай. А зачем хлопец мне так? Хлопец же мою фамилию не слышал, а уже подозревает. Такое не делается между товарищами на работе.

Чтоб отомстить, я заявила:

— Моя фамилия Федоско. Полностью — Мария Ивановна.

Хлопец на рассказанное не стерпел:

— А я ж уже подумал, что у тебя фамилия, допустим, Изергиль.

Мне уже захотелось засмеяться с хлопцем, хоть я хорошо знала, что Изергиль — это имя у женщины. Есть Горький, так Горький придумал такое имя. Клара Семеновна рассказывала, а я потом читала. Мне понравилось.

По правде, когда я уже про себя узнала, мне слово «Изергиль» стало стыдным. Я подумала, что Изергиль похоже на Израи́ль. Я такое еврейское имя знала по улице.

А хлопец не засмеялся.

Хлопец сдвинулся в сторону и сказал:

— Давай, Мария Ивановна, вынось, что тебе понравится!

Я вошла.

По правде, это была не комната, а комора. Человеку должно быть стыдно такое держать с собой как с человеком. Газеты все-все в пылюке, замятые, а можно ж, чтоб сложить, железяки тоже — и круглые, и палками, на стенках наляпанные друг на друга объявления про разные картины, называется «афиша».

Я не сильно рассматривала, что мне увиделось, а мне понравилось «Испытание верности». На картину я не ходила, а на объявлении нарисовали красивую любовь. Про это рассказывало и название, и все-все. Двое людей, мужчина и женщина, идут по дорожке рука до руки. Конечно, мужчина и женщина идут не под ручку, а как настоящие верные товарищи. Мужчина накинул пиджак на свои плечи, рубашка у мужчины на цвет белая-белая. А у женщины платье на цвет зеленое и рукав-фонарик. Женщина держит двумя своими руками газовую косынку вкруг шеи, чтоб газ не полетел. Обо́е смеются, зубы у обоих тоже на цвет белые, а вкруг — небо и радость.

Я решила, что на такое надо равняться, и спросила, может, Яков видел картину про верность.

Яков рассказал, что картину не видел, что картину показывали, когда Яков еще не работал у офицеров.

Я спросила, сколько Яков тут работает.

Яков сказал, что на работе работает один год.

Я думала, что, может, мы с Яковом еще поговорим, может, мы сейчас подружимся, что мы ж теперь товарища на работе.

А Яков молчал и начал перематывать на свою руку кусок веревки.

Я подумала, что если кто не хочет, так мне и не надо.

Я обсмотрелась. Я ж пришла взять посуду, а не я не знаю что.

Получилось, что в комнате три стакана один в одном поставились на полу. Стаканы были грязные, аж завелась там всякая гадость. Были три тарелки, одна в одной на полу тоже.

Конечно, я ничего Якова не упрекнула.

Я — раз! — и взя́ла голой рукой и стаканы, и тарелки, сложила в ведре и запела Якову в самое лицо песню:

— Я утро встречаю рассветом…

По правде, Яков не перестал с своей веревкой.

Я спела слова тихо-тихо. Никто ж другой не виноват, что есть такие люди, как Яков, — без воспитания. Я ж никому другому ни за что не помешаю на работе.

Дальше получилась комната «Библиотека. Посунько Надежда Сергеевна».

Посунько Надежда Сергеевна в библиотеке находилась одна.

Надежда Сергеевна так и сказала на мое приветствие и представление:

— Очень приятно. Заходите. Я одна, как раз провожу инвентаризацию.

Потом Надежда Сергеевна повела руки по сто́ронам:

— Я книги считаю, чтоб все было на своем месте.

Надежда Сергеевна себе решила, что я не знаю такое слово. Надежда Сергеевна увидела перед собой работницу с ведром — и подумала такое.

А я много слов знаю. И слово «инвентаризация» мне хорошо-хорошо знакомое. Я на лозовой была в профкоме, меня включили делать учет, мы там подписывались, что «инвентаризацию проводили такие-то и такие-то».

Мне уже давно много думалось и про слова тоже. Слова ж маленькие против человека.

Допустим, человеку надо сказать слово. А слово уже — раз! — с головы скок-поскок на язык. И человек говорит уже вроде от себя. А это ж слово сказалось само по себе.

Надо понимать.

По правде, я всегда не умею задерживать слова.

Допустим, есть слово называется «карандаш». Этот карандаш был дурной и не лез мне до головы. Так я вроде взяла забор, выломала с забора доску, а в дырку взяла — раз! — и поставила карандаш. Сначала карандаш прятался в заборе, и я карандаш то видела, а то уже не видела. Так я вроде покрасила карандаш в белое. Получилось хорошо, и карандаш уже от меня всегда не бегал.

Допустим, есть слово называется «знамя». Конечно, это ж красное знамя. Так я вроде взяла знамя — раз! — и поставила до стенки. Получилось красное на белом, и стало у меня хорошо.

Есть слова непонятные и непонятные. Хоть и слово называется «инвентаризация». Так я непонятность вроде беру и — раз! — ставлю до фонаря.

Да.

И книжки я читаю тоже. Меня в школе Клара Семеновна отметила как активного читателя по программе чтения. Тем более что слова в наявности не в одной книжке. Слова ж можно узнавать всюду. Даже и от людей. И от радио можно узнавать тоже. Оно ж целый день говорит — с утра до вечера. Получается, что там слова и слова. Конечно, радио и музыку играет тоже. И в постановках — там же ж такое же самое.

Мой нехороший недочет, что у меня в голове получается слов больше, чем выходит на язык.

Я думаю всякими-всякими словами. А когда рассказываю, так слов находится у меня меньше и меньше.

Я сильно думала и решила, что такое правильно. Человеку всегда нельзя высказывать в голос все-все слова, которые человек знает у себя в голове. Это ж человек знает, а люди нет, не знают. Надо рассказывать в голос слова, которые есть и у других тоже. А то человек перепутается и за собой других перепутает. Получится нечестность.

Надо понимать.

Надежда Сергеевна спросила, может, я хочу записаться в библиотеку.

Я сказала, что хочу.

Когда Надежда Сергеевна меня записывала, так села возле стола и наклонилась. Оно ж, когда люди пишут, всегда наклоняются. В эту самую секундочку тоже.

У Надежды Сергеевны на блузке был на шее вырез. Вырез получился, что показывал все-все сам по себе. А Надежда Сергеевна ж еще и наклонилась. Мне такое кинулось в глаза, потому что я за скромность на работе. А тут проявилась нескромность, хоть можно было закрыть косынкой. Конечно, мне подумалось, что газовой, какая про верность.

По возрасту Надежда Сергеевна была, может, лет тридцать. Волос у Надежды Сергеевны был на цвет серый, короткий, по самый низ шеи, редкий, еще и завитый на папилетки. Допустим, когда короткое завивать, тем более самой по себе и на папилетки, всегда ровно не будет.

А я видела, как хорошо завивают на бигуди. У нас на лозовой работала одна женщина. У женщины муж работал как дамский мастер в паркмахерской, которая на Валу. Так — угол Фрунзе, а так — дорога. Муж там работал и зарабатывал. Женщина рассказывала, что мужу и в руку давали.

Да.

Женщина на себе пояснила про разницу.

Женщине муж сделал перманент на бигудях, так женщина для разницы позва́ла Свету с проходной. А Света не знала, зачем позвали, и Света пришла. Конечно, потом Света обиделась. Я б не обиделась, а сказала спасибо. Я за учебу всегда говорю спасибо.

Да.

А Света сама по себе накручивалась на папилетки.

Глаза у Надежды Сергеевны серые тоже.

Лично мне не нравится, когда серое и серое. Тем более волос и глаза у женщины. У мужчины похожее не такое главное, а мне не нравится тоже. Вроде цвет одинаковый и будет получаться красиво. А не получается. Я думала про почему такое. Я еще это не узнала.

Губы у Надежды Сергеевны накрашенные помадой, не краснючей, а красной. Это тоже разница. Потому что когда помада краснючая, так часто характер у женщины плохой. Женщина, может, хотела б свою злость и все-все запрятать, а помада возьмет — раз! — и расскажет правду. Ты ж, женщина, сама по себе выбирала, так не жалуйся.

Да.

У Надежды Сергеевны блузка на цвет была синяя, а рукав длинный и юбка черная под поясок. А живот у Надежды Сергеевны для пояска не годись, и остальное не годись — бока и что с спины тоже.

Да.

Я про наклонилась.

Надежда Сергеевна наклонилась, чтоб меня записать в библиотеку на называется «карточка». В эту секундочку видные с выреза груди у Надежды Сергеевны получились вроде два уха у кроля.

У нас с мамой Тамарой сосед, так сосед держал кролей на мясо. Я бегала смотреть, как сосед вешал кролей, которые забивались, ушами наниз. Сосед кролей по очереди молотком по голове, по голове… Раз! Раз! У Надежды Сергеевны груди в вырезе были как кролиные уши наниз головой. Только без шерсти, конечно, и не серые тоже.

По правде, мне вспомнилось про кролей, потому что у Надежды Сергеевны лицо похожее. Мне кроли сами по себе нравятся. А Надежда Сергеевна была не кроль, а женщина, потому и некрасиво.

Ага.

Надежда Сергеевна мне предложила, чтоб мне взять книгу, хоть тут читать, хоть домой. Надежда Сергеевна спросила про что я люблю. Я, конечно, сказала, что про все и что сейчас возьму что посоветуют. Надежда Сергеевна посоветовала «Покорители вечных бурь» как познавательное и дала мне с стола книжку. Я книжку взяла и посмотрела. Допустим, если б там не было, что «Детгиз», я б взяла. А так — не надо мне. Хоть, может, книжка сама по себе и хорошая. И потом. Книжка эта получилась не толстая. Наверно, Надежда Сергеевна не захотела мне дать, чтоб была толстая и взрослая тоже. Наверно, подумала, что я с книжкой не дружу, что я похвалилась.

Допустим, я похвалилась. А зачем Надежда Сергеевна так?

В эту секундочку мне надо было, чтоб толстая. Я б книжку рукой притули́ла до себя, вроде мать ребенка, а в другую руку — раз! — и взяла б тяжелое ведро. Ведро ж будет тяжелое уже, когда я дойду до Александра Ивановича. Александр Иванович увидит, что я и с книжкой, и с ведром, аж надрываюсь, а не отбрасываю и то, и другое тоже.

Я сказала Надежде Сергеевне:

— Ой, спасибо! А можно мне про такое же самое, толстую-толстую, чтоб на много хватило?

Надежда Сергеевна на мои слова не удивилась, а пошла за полки и принесла толстенную книжку.

Надежда Сергеевна в руки мне книжку не дала. Хоть бы я на название посмотрела, нет. Надежда Сергеевна и сама по себе название не сказала, а записала в карточку.

Когда писалось, Надежда Сергеевна мне рассказала, что эта книжка тоже интересная, что я потом посмотрю, что мне до весны хватит.

Конечно, я не заспорила — до весны или, может, не до весны. Я хорошо попросила Надежду Сергеевну отдать мне посуду с буфета.

Надежда Сергеевна пошла за полки, вынесла тарелку, чашку на блюдце и рассказала, что получается неудобно, что Надежда Сергеевна б сама принесла, что спасибо.

Я приняла посуду с рук на руки и обсмотрела перед своим лицом.

По правде, чашка была снутри от чая черт-те какая.

Я так и выразила, чтоб Надежда Сергеевна не боялась, что я всю-всю грязюку чисто отмою.

Я положила посуду в ведро, книжку себе до груди притулила и пошла.

Я тогда подумала про Надежду. Допустим, есть человек. Ну скажи мне человек, что нету посуды, я ж поверю, я ж не полезу искать-выискивать. А человек сам по себе вынес.

Конечно, я Надежде правильно указала на грязюку. А получается ж, что Надежде до моего указывания было стыдно тоже. Зачем вынесла? У человека сделалась такая привычка, что когда человека спрашивают, надо всегда ответить. Пускай бы человек взял — раз! — и не ответил.

Да.

Я шла и стучалась в все-все двери. А двери мне открывались не все. Которые открывались, так всюду находилась не ихняя посуда.

В комнату «Женсовет» меня не пустили. Там двери открыла женщина. Женщина меня отпихнула, вроде я стремлюсь не знаю что.

Я и языком своим не повернула, а женщина сказала, что просит не беспокоить, что заседание.

Женщина взяла — раз! — и повернулась, аж юбка черт-те какого клеша мазанула меня по ногам до самого живота.

Возраст у женщины был как для меня, так старый. Может, как у Галины. Я хорошо не посчитала, потому что женщина была сама по себе вся-вся крашеная. И волос крашеный, как у Катерины, и брови с губами тоже. У женщины красоты не было. Когда у человека есть красота, я всегда увижу и скажу. На фигуру женщина была хорошая. Я еще подумала, что когда я буду старая, так тоже.

Я — раз! — взяла и переложила в ведре, потом опять, чтоб мне получилось лучше. Еще и вилки с ложками, некоторые давали гнутые.

Да.

Я всегда внимательно отношусь к поручениям мне. Потому я стучала в все, что было можно.

Под лестницей были маленькие двери, с скосом.

Я постучала.

Голос меня впустил.

Это был Дмитро.

Дмитро сидел за столом с ящиками и резал газету на бумагу.

По возрасту Дмитро был молодой. Дмитро был на вид хороший, похожий на артиста Гурзо.

Да.

У Дмитра наверху была спецовка, а в расстегнутые пуговицы виделась называется «тельняшка».

Дмитро увидел меня в халате, в хустке и стал сильно радостный, что меня приняли в коллектив.

Дмитро позвал выпить чай. Конечно, я сказала, что спасибо, что нет, что мне надо работать дальше.

Я захотела проявить уважение и начала по-украински, как Дмитро.

— Вы, будь ласка, сами пыйтэ, а я подывлюся, визьму, шо мэни трэба… Ось стаканы з пидстаканныкамы — воны ж бухвэтные?

— Ага ж, бухвэтные! И ото на этажерци блюд-цэ — визьмы, тэж ваше, з бухвэту. Як воно тут?.. Нэ знаю…

Я заверила Дмитра, что переживать ничего не надо. И спросила для поддержки, почему Дмитро в тельняшке.

Дмитро стал радостный и довольный. Допустим, Дмитро уже был радостный, а тут стал радостный и довольный тоже.

Дмитро мне рассказал, что у офицеров работает на подхвате, что три года тому служил моряком, морским, а не на речке, как у нас в Чернигове, которые моряки на Десне, — на пароме или на пароходе до Киева и дальше.

Я сказала Дмитру, что завидую, что я ж воду, кроме Десны и Стрижня тоже, не видела, а море, конечно, это красиво-красиво.

Дмитро сказал мне, что море — это красиво-красиво, что у Дмитра всегда есть мечта переехать на жизнь в Крым.

Потом Дмитро сказал про чтоб помочь мне понести ведро. Я сказала, что спасибо за доброту, что не надо, что я сама по себе. Дмитро мне сказал, что ладно.

Я уже когда вышла за двери, подумала, что, конечно, Дмитро резал бумагу для уборной. Еще подумала, что Дмитро режет, а сам знает, что с этой бумагой люди делают. Получается, про меня знает тоже, что я делаю. Стыдно.

По правде, у меня в жизни всегда стыдное мне мешало. Я мечтала, чтоб у человека стыдное не было. А это ж мечты и мечты.

Еще было — бильярдная, кружок «Кройка и шитье». Другое тоже было.

До Александра Ивановича надо было пойти от лестницы и на правую сторону. А когда пойти на левую сторону, так там зеркало на весь-весь рост. Зеркало, потому что вход и вешалки. Вешалки были на доверии, там человек не находился. Оно ж каждый сам по себе снимет с себя и повесит, а потом такое же сделает назад. Зачем в коллективе держать человека, чтоб он совался и совался?

Конечно, я стала возле зеркала, чтоб перевязать хустку. Удачно получилось, что было пустое, как для людей, время.

Я перевязала и еще обсмотрелась в зеркале с всех своих сторон, какая я, когда с книжкой и с ведром тоже. Мне понравилось.

У человека так не случается, чтоб было удачно и удачно.

Я постучалась до Алексндра Ивановича, чтоб мне открылось.

Голос женщины мне сказал:

— Войдите!

Я зашла.

Секретарка — по виду сельская учительница Вера Марецкая. У Веры Марецкой и платье такое, и брошка тоже, наверно, еще с самой гимназии или откуда. Вера Марецкая сидит себе, две руки на машинку положила — показывает, что работает каждую секундочку.

Я пояснила Вере Марецкой свою задачу:

— Извините, пожалуйста, я посмотреть — за посудой, может, с буфета что…

А Вера Марецкая мне:

— Вас как зовут, девушка?

Я сказала, что Мария.

Вера Марецкая меня заверила:

— Мария, мы с буфета себе сюда ничего не носим. Вы должны понимать, что это кабинет товарища Осипова. Вы это понимаете?

Я хотела сказать, что товарищ Осипов обещал мне про меня заботиться больше большего, что я лишнее всегда не прошу, что прошу посуду с буфета, а не я не знаю что.

Вера Марецкая мне не дала и зубы расцепить:

— Вы идите! Идите! Нам тут некогда!

Я — раз! — и повернулась назад.

Я шла, а в голове у меня было учителькино гадство. «Мы не носим… мы с буфета… нам тут некогда…» Зараза! И как это она себя слепила с Александром Ивановичем! Я не потому, что, как у женщин бывает, ревность. Первое, она старая-старая, старей женсовета. Была б Марецкая молодая, я б тогда, конечно. Мне стало обидно как человеку. Еще и книжка.

Я решила, что Марецкая скажет Александру Ивановичу, что, товарищ Осипов, что в эту секундочку одна дурная приходила с ведром, что надо, товарищ Осипов, нам в буфет приказать, чтоб больше не присылали, что главное, товарищ Осипов, одна дурная книжку держит тоже. Скажет, что вы, товарищ Осипов, себе такое видите? Что это ж страх, товарищ Осипов! Что до чего ж бывают дурные, товарищ Осипов!

Ага.

В буфете Степан Федорович и Катерина пили с стаканов. Может, пили чай, может, компот. Я в чужие стаканы своими глазами не лазила. Люди пообедали себе хорошо и теперь запивают. Пускай. На столе поставленные тарелки под первое, а видно, что там было и второе наложено. Я не потому, что мне жалко. А почему мне не предложили? Что судомойку не позвали, я на такое не удивилась. А меня ж могли позвать, потому что я называюсь «подавальщица», считай, официантка.

Пускай. Я не попрошайка с-под забора, за куском руку всегда не тяну. И не надо мне! А людям положено иметь хорошую совесть.

Конечно, я тихо-тихо занесла ведро на кухню, поставила возле мойки.

Я книжку увернула в газету, как увертывала в школе, и положила в шкафчик.

Судомойки на своем месте не было. Я сначала хотела выставить все-все с ведра, а потом решила, что у меня своя работа, досюда донесла, что дальше — пускай кому требуется по зарплате.

Я постановила себе, что час уже отдохнуть.

Я зашла в зал и села возле стола, который по-соседски, лицом до Степана Федоровича и до Катерины. Я ж с самого утречка ничего не кушала.

В эту секундочку Катерина вытащила свой рот с стакана и сказала в мою сторону:

— Хочешь кака́вы?

Я сказала Катерине, что хочу. Я ж не с тех, кто держит себя против коллектива. Дают — бери, бьют — тогда уже беги.

«Какава», ага. Правильно надо сказать, что «какао». Клара Семеновна рассказывала про то и про другое. Конечно, другое — это кофе. В Чернигове кофе пьют мало кто с людей.

Какао в Чернигове люди пьют, я тоже. Мне нравится. Когда еще была мама Тамара, Фрося принесла не конченную коробочку с голубого, называется «Золотой ярлык». Я наметила себе узнать про что такое «ярлык», про «золотой» я хорошо знаю.

Да.

А Фросе в больнице выздоравливающий человек дал за благодарность, сам выписывался, а Фросе дал. Конечно, еще в жизни бывают благодарные.

По правде, после мамы Тамары я взяла какао и — раз! — начала пить сама по себе.

Я про кофе. Допустим, кофе б в Чернигове не пил никто-никто. А кофе ж само по себе от такого не умрет.

Надо понимать.

Катерина мотанула рукой назад себя и наказала, чтоб я налила с чайника, что еще горячее.

Я пошла до чайника. Выявилось, что какао горячее. На самом дне, а так — горячее. Допустим, потому и густота есть.

У меня налилось почти что полстакана. Мне не захотелось, чтоб люди видели, что я пью с дна. Я осталась, где наливала. Я ж могу и навстоячки. Даже так лучше. Люди меня не видят, а я людей вижу-вижу.

Я смотрю, что Катерина взяла кусок черного хлеба, что намазала масло и пхает в стакан с какао. Потом еще и ложкой туда, ложкой. Тьху! А ложка взятая с тарелки, на ложке ж жир с подливы или с чего там. Катерина намяла намазанный хлеб и получился суп, а не какао.

Я всегда человека не осуждаю. Я тоже не в панском доме выросла.

Ты уже работаешь в таком месте на такой должности, так веди себя. А то вроде с голодного края. Для людей есть пример, как вести поведение. Люди смотрят в кино картины. И другие люди бывают, которые умеют. Ты учись, не задирай себя.

Я смотрела на Катерину, как она некрасиво кушала. Степан Федорович сам по себе тоже кушал некрасиво. Степан Федорович пил с стакана и сильно-сильно сёрбал, и рукой вытирался.

Мне не захотелось видеть.

Я пошла на кухню.

До конца дня еще было долго. А дела мне никто ничего не поручал.

Я взяла книжку. Получилось, что Вера Панова, называется «Спутники».

Я открыла книжку и засмотрела на женщину — это и есть Панова Вера.

Панова Вера повернула свою голову, через шею Пановой Веры пошла косточка, лицо тоже получилось с красивым разворотом, светлый волос закрученный под заколки сзади. У Пановой платье хоть не все-все, а видно, наверно, шерстяное, и груди под материей круглые. Я подумала про что какой у Пановой лифик.

Допустим, я в лифике хожу не каждый день. А на работу решила — что надо для порядка. У меня лифик с полотна, прострочка, сделанная на совесть. У лифика главное, что какая дается прострочка. Получалось, что у меня в лифике груди сильно острые. А у Пановой — круглые. Конечно, у Пановой, наверно, лифик московский, фабричный и с другой материи — допустим, с атласа. А у меня не с атласа и, считай, самошитый. Зоя Веремеенко обшивает всех женщин вплоть до самого Красного моста. Хвалится, что шьет по старым выкройкам. Шьет на две пуговицы и на четыре. У меня — на две, потому что у меня груди молодые, сами по себе держатся.

Да.

Я подумала, что про что ж ты мне расскажешь, Панова Вера? Про каких моих спутников жизни? Мне уже понравилось.

В эту секундочку заявилась Нина.

Нина сказала мне, что я молодец.

Я сказала Нине, что спасибо.

Нина сказала мне, что я уже все-все тут знаю, что всех-всех увидела.

Я честно сказала Нине, что нет, что в отделе кадров не увидела, что в женсовет меня не пустили.

Нина мне сказала, что с кадров Светка побежала проведать свекруху, что свекруха у Светки лежачая, что другая женщина, может, пошла в уборную, что надо ж было подождать, что ладно.

Про женсовет Нина спросила, что, может, меня не пустила женщина Лора.

Я честно сказала Нине, что не знаю, что которая не пустила, сама по себе высокая намазанная.

Нина пояснила мне, что женщина — Лора.

Я всегда люблю узнавать. Я спросила Нину про что такое «женсовет», что, может, это тоже начальство.

Нина спросила про мужа у меня.

Я честно сказала Нине, что у меня нету.

Нина рассказала, что когда у девушки нету мужа, для девушки женсовета не надо, что женсовет сделанный для женщин, у которых военные. Что, может, я не знаю, как бывает, что и гуляют, и развод, и сильно выпивают, что взять хоть Лору.

Я сказала, что я не знаю в жизни, что такие женщины выпивают тоже.

Нина сказала про Лору, что Лора вроде не выпивает. Что Лора про себя рассказывала женщинам на совете для поддержки.

Получилось такое. У Лоры муж военный Норинский, по нации поляк. Посля войны как поляк Норинский попал с Рокоссовским в Польшу. Норинский был уже полковник. Лора поехала с Норинским, и дочку взяли тоже.

В Польше Лора жила хорошо, Лора рассказывала, что хорошо-хорошо, и квартира, и все-все.

Хорошо было два года. Потом Норинский взял — раз! — и сошелся с одной полькой. Норинский сказал Лоре про что получилась любовь, что будет помогать дочке, а что от Лоры уйдет.

Конечно, Лора обиделась, взяла дочку, мебель, посуду и приехала в Киев, в свою квартиру.

Да.

А сама по себе Лора была с Ленинграда. У мамы Лоры в Ленинграде на воспитании был сынок Лоры, а сынок еще не ходил. Лора себе наметила забрать хлопчика, а получилось, что не забрала. А у Лоры уже была и дочечка тоже, которая получилась старше сыночка. А хлопчика в свое время с мамой убило бомбой. Лора говорила, что хорошо, что тогда еще голода не было, а то б Лора помешалась с ума, думаючи, что как там хлопчик голодает.

Да.

Лора приехала с Польши и кинулась аж до Ванды Василевской, просить, чтоб Ванда сказала польке и самому Норинскому. Ванда твердым словом пообещала Лоре.

Лора рассказывала, что Ванда сама ездила в Польшу наводить порядок с двумя, что Ванда приехала назад с Норинским.

Норинского постановили за такое разложение понизить, а Ванда сказала, тогда уже и не понизили.

Лора рассказала, что Лоре самой по себе не жалко, что Норинского послали на службу в Чернигов, что, может, Киев и столица, а что любовь для человека больше всего.

Я сказала, что Лора смелая такое про себя рассказывать, что другой бы стало стыдно.

Нина сказала, что надо думать не про стыд, а про что бьешься за свое счастье.

По правде, я нарочно Нине не сказала, что и Вера Марецкая меня не допустила тоже. Если б сказала, получилось бы, что это я про Александра Ивановича сказала. А это ж только мое.

Я ж не Лора, у меня есть стыд. Конечно, оно если сравнить, так Лоре надо б давно утопиться.

Можно сказать, первый день работы получился для меня хороший, хоть было и обидное. А в жизни не все-все получается сразу, человеку всегда не надо становиться на достигнутом.

Так день за день.

Я старалась. По правде, меня хвалили. Я не подлизывалась ни к кому, а делала и делала, что у меня просилось. И Катерине делала, и Степану Федоровичу, и Нине тоже. И Галине делала вплоть до того, что картошку чистила.

Я про картошку не чтоб жаловаться, а я сильно берегу свои руки. Для официантки это ж важное. Официантка ж свои руки человеку, который пришел, считай, под самый нос показывает.

Меня еще на лозовой одна женщина научила. Надо руки пустить в горячую воду с мылом, потом все-все с рук чисто смыть, потом намазать белым смальцем и завернуть марлей или хоть чем. Конечно, так надо делать вечером, чтоб уже себе и никому не мешать, и спать с руками до утра или сколько. Когда встанешь на ноги, так увидишь, что руки будут обязательно гладкие.

Я даже хотела Катерине подсказать, а не подсказала. Еще подумает, что я намекаю про аккуратность.

Надо понимать.

Про Александра Ивановича.

Я Александра Ивановича видела не каждый день и не через день. А когда видела, всегда здоровалась, и Александр Иванович со мной здоровался тоже. Я ждала, чтоб Александр Иванович поздоровался не как с всеми. А такого не получалось и не получалось.

Марецкая мне не сказала правду саму по себе. Александр Иванович кушал. Я про что Александр Иванович в буфет кушать не ходил, а что Катерина носила обед, а потом и забирала посуду назад.

Я сильно такое переживала. Я мечтала, что Катерина скажет, чтоб я пошла и покормила Александра Ивановича. Катерина меня не посылала и не посылала.

Да.

Кто мотылялся в буфет вроде к себе в хату, так Яков.

Яков заявлялся то за кипятком, то за хлебом, то садился себе, а Степан Федорович наливал Якову хоть тарелку борща, хоть что, и второе тоже.

Я видела, что Яков всегда ничего не платил.

Я спросила Нину про что почему Яков. Нина сказала, что Яков свое хорошо отработает, что Яков чинит все-все, потому.

Я подумала, что у людей бывает, что по таким не скажешь.

Яков надумал себе некрасивое выступление.

Допустим, придет Яков в буфет, сразу подойдет до меня и на самое ухо говорит:

— Шо, Изергиль, норму даешь? Нацию не позоришь?

Когда Яков сказал мне такое первый раз, я подумала, чтоб пойти пожаловаться Александру Ивановичу, даже начала плакать. А потом рю́мсать перестала и подумала, что если скажу, что мне от Якова обидно слушать про нацию, так надо ж будет сказать, про какую нацию обидно.

Я решила терпеть от Якова всю-всю-всю гадость Якова. Пускай.

Раньше у меня жизнь жила и жила. А как устроилась я в Дом офицеров, так жизнь взяла — раз! — и бегом поскакала. Я уже про лозовую не вспоминала. Ничего хорошего мне там не случилось.

И про старых подруг я тоже не сильно вспоминала. На танцы я теперь ходила в свой Дом офицеров, картины тоже у нас смотрела. Я и лекции людей с «Знания» у нас слушала. Мне понравилось.

Конечно, у меня получилась новая жизнь, и я не хотела, чтоб такая перемешалась с другой.

Допустим, если человек знает про твое старое, человек же всегда не удержится и перемешает. Человек не умеет удерживаться. Такую привычку человеку не дали. Возьмем хоть такое — может каждый человек не ходить в уборную? Не может.

Да.

Три месяца прошли, вроде на счетах кто отбросил.

Был сентябрь месяц, а получился уже декабрь.

Конечно, я про свои дела на работе рассказывала Фросе. Я перед ней отчет не делала, а рассказывала, чтоб Фрося не придумывала себе дурного и не разносила другим по улице.

По правде, Фрося и не разносила. А я ж всегда помнила, что Фрося про меня знает. Мне не хотелось, чтоб это шло дальше.

Не надо думать, что я не любила евреев как людей. Как и всем советским людям, мне это было почти что все равно. Я не хотела, чтоб меня обсуждали. А Фрося сильно любит обсуждать, хоть и не про евреев тоже.

Фрося приходила и начинала, и начинала. Допустим, про евреев не обсуждала, а про другое — пожалуйста.

Да.

Фрося всегда приходила без спроса. Я не против, пускай.

Фрося придет, я Фросю угощаю и наливку наливаю, еще с мамы Тамары в погребе сулея не выпилась.

Наливка уже скислая вся, а Фрося хвалит:

— От добрая наливочка! Давай опять лей!

Я опять лью, опять не жалею:

— Фрося, дорогая, вы пейте!

Я про Фросю.

Фрося ж женщина тоже.

Фрося мне рассказывала, что с десятого года. К тогдашнему Фросе получалось пятьдесят. Я Фросю за такое жалею. Конечно, мужчин я за такое тоже жалею, а меньше.

По правде, Фрося часом получалась дурная. У Фроси значилась черта, что Фрося всегда тащила в дом что попало. Фрося поясняла, что человеку все-все для пользы. Когда продукты, это я всегда понимаю, или, может, вещь на себя. А Фрося тащит мо́тлох-мо́тлох и больше ничего. Тряпки выкинутые вплоть до порванных мешков, гвозди гнутые, доски тоже. Фросе увиделось на дороге или где — и давай.

Мама Тамара выкидала, что получилось от Фроси, в эту же секундочку.

Фрося на маму Тамару всегда не обижалась, а всегда говорила:

— Я ж шоб нэ з пустымы рукамы! Шоб у хозяйство! Ты ж хозяйка! Тоби, Тамара, токо шоб выкыдать!

Мама Тамара выкидала, а я ничего не выкидала, хоть и понимала, что это дурость. Первое. Фрося может сильно обидеться, а мне ж это не надо.

А тут случилось.

Почти что ночь, а тут пришла Фрося.

Фрося притащила завернутое в простыню.

Фрося вся-вся намокла от пота, потому что размер большой, и вес тоже. А обвертка, что тащилось, получилась в грязюке, аж жирнючая от земли.

Фрося притащила и потащила в комнату:

— От, Марийка, я тоби шось прынэ́сла!

Фрося начала разматывать мо́танку, разматывает и рассказывает:

— Йду я з роботы, через кладовыще йду… Тэмно, як бо зна шо! Бачу — дытынка стоить. Билэсенька-билэсэнька… И рученятко до мэнэ тягнэ! Ой, думаю, шо ж вона сама… Я — до неи… А вона вже захолодала… Думаю, трэба прынэсты…

Фрося размотала, и увиделась статуя с глины по росту ребенка-школьника младших классов. Конечно, я сразу заметила, что это не живое, а глина — отколупов много и видно тоже.

Я спросила:

— Фрося, ты зовсим з глузду зъихала? Цэ ж Лэнин! Дывысь! И рука в нього, и всэ!

Фрося от моих слов ойкнула и упала на пол. А как Фрося на пол упала, так заснула. Фрося тогда была сильно выпившая.

Я расскажу про как в городе Ленин попал на кладбище. В Чернигове знают, а люди ж бывают не с одного Чернигова.

А попал Ленин так.

Когда в Чернигов зашли немцы, тогда всех-всех Ленинов и других, которые стояли в Чернигове, приказали убрать с своих мест и побить на маленькие-маленькие куски. Конечно, так и начали делать. Для этого привезли все-все на полуторках в Еловщину, там есть хороший овраг, потому. Получилось много, потому в эту секундочку все-все не выполнили.

И нашлись люди, которые решили себе, что спасут хоть каких-нибудь Ленинов и других тоже. Люди ночью подкрались и сколько-то взяли, которые лежали с боку. Взяли, повезли на кладбище и закопали. После войны достали, а что сделалось плохое, оставили так. Конечно, у людей не поднялась совесть добить Ленинов на куски. Ленинов снесли под заднюю стенку до будущего.

Ленин, который Фроси, там был, как и другие тоже. У Ленина рука, которую Ленин всегда показывал людям, получилась наполовину отломанная.

Конечно, Фрося с утра проснулась. Я Фросе в глаза сказала, чтоб Фрося подумала, что самогон для Фроси пользу не даст.

Фрося мне сказала, что Фросе увиделась дытынка, что получилась не дытынка, а сам Ленин, что до такого Фросю мог довести один Бог, а не самогон, как я высказала и предупредила.

Я хотела вынести Ленина с своего дома.

Фрося мне сказала, что Ленин вроде уже совсем-совсем воскреснул, и что если я потащу Ленина назад на кладбище, так будет вроде я Ленина похороню второй раз, уже ж не мертвого, а живого, что так у православных не положено, что если я православная, а не жидовка, я такого себе не допущу.

Конечно, я решила, что Ленин будет со мной.

По правде, меня никто не крестил, ни в церкви, ни так. Фрося мне и рассказала, что не крестили. Потому что если меняться, надо ж всегда по-честному.

Фрося так и выразила:

— Жидовку взяла, жидовку отдай.

Ленин по росту был мне по груди. Я не нарочно мерила, а так получилось, что когда я Ленина тащила ставить между окнами, как цветы у нас в Доме офицеров, Ленин взял — раз! — и своей головой подперся. Мне было даже хорошо. И грудям, и животу хорошо тоже. Конечно, я себе сделала замечание, что это стыдно, и что так нельзя думать про Ленина.

Да.

Я отмыла с Ленина что могла, отколупы заделала тестом с крейдой, а потом всего-всего побелила. Я Ленину на калеченную руку повесила рушник, вроде мужчина умылся и начинает свой день.

Фрося мне про Ленина больше не выступала. Фрося, когда заходила, так Ленина не замечала, а сама ж и тащила, подрывалась.

По правде, Ленин мне жить не мешал. А все ж таки у меня в голове вкруг Ленина кружилось разное. Вроде есть ниточки и никак они правильно не заплетутся.

Я про Фросю.

Допустим, я и не думала, как так, что Фрося спутала живого ребенка и статую.

Я подумала про другое. И чего б Фросе переться вечером через кладбище? И как это кладбище получилось по дороге с больницы до меня? А как я про больницу подумала, где Фрося работала, я подумала про простыню, которая обвертка у Ленина. Правильно, что я простыню тоже не выкинула, а постирала и положила на тряпки.

Я взяла эту простыню, смотрю, что на простыне напечатанная больничная черная печатка «Чернiгiвська обласна лiкарня». Фрося, конечно, дурная, а с своей работы никогда ничего. Фрося всегда про себя обещала, что казенного ничего не то́ркнет. Для Ленина, получается, то́ркнула!

Если б Фрося мне не сказала про жидовку, я б не заподозрила. А так все-все сплелось. Фрося меня проверяла, как я поступлю, — по-советски или не по-советски, а про Бога приплела для глаз.

Потом я подумала, что, допустим, Фрося зараза, а Фрося ж не сообразит такое. Получается, Фросю научили.

А кто ж сообразит? Кто научит?

Органы сообразят и научат.

Я подумала, что на Фросю напросились органы.

Потом я подумала, что Фрося сама по себе первая пошла в органы. Может, Фрося сказала про меня, что я другая. Органы возьмут и начнут меня переворачивать. Фрося — раз! — и в мою хату, а там и схованка, и все-все мое.

Потом я подумала, что Фрося пошла не первая, что первые пошли органы. Что органы уже раньше про меня знали, что органы сидели и ждали моего проявления. А когда органы ждать устали, тут уже и давай, Фрося.

Я про органы хорошо знала.

Первое. Я всегда читала газеты и слушала радио.

Потом. У меня раньше была хорошая подруга Нэлла Носенко. Нэлла жила от меня через три дома. Так — наш дом, там — сосед, который с кролями, а так — уже Носенков дом. У Носенков дом на две семьи, двери, которые Нэллы, зеленые, а которые по-соседски — синие. Мне нравится, чтоб двери красились в одинаковое.

Да.

А старший брат Нэллы Сергей работал в органах. По правде, Сергей работал в ОРУД. Это ж, считай, органы тоже. Оно ж СССР всегда может сделать органы, где наметит.

Конечно, Сергей не мог по своей работе много рассказывать чужим людям и даже среди родной семьи. А и молчать Сергей не мог тоже. Тем более Сергей до меня почти что сватался. Допустим, Сергей не сватался, хоть слова говорил и говорил.

Когда Сергей мне говорил слова, тогда Сергей рассказывал, что у наших органов работа трудная и опасная. Я всегда не лезла с вопросами, Сергей сам по себе мне приводил примеры.

С примеров получалось, что Сергей, как все его товарищи, тоже разоблачает врагов.

Я спросила Сергея, может, в Чернигове остались враги, может, врагов уже совсем-совсем никаких нету.

Сергей мне по личному секрету сказал, что враги в Чернигове еще есть.

По правде, я про Сергея понимала, что Сергей красуется и хочет за это опять меня целовать и трогать. Я сначала не разрешала, а Сергей просил и просил. Допустим, целовать я Сергею разрешила, даже в губы, даже в самый рот. Трогать разрешила тоже. По правде, разрешила не так, а через материю.

А кому попало я себя трогать ни за что не дамся.

Да.

Пускай Сергей для меня красовался. А хоть что-то ж Сергей не брехливое мне рассказал. Допустим, в Чернигове находится не тысяча врагов, а сто есть же.

И, когда мне подумалось про Фросю и про органы, тогда подумалось и про Сергея тоже. Не как про Сергея-Сергея. Я про Сергея и не думала, тем более Сергей год тому переехал в Винницу, а про органы. Мне ж Александр Иванович сказал, что враг не пройдет.

Я подумала, что то враг, а то — я.

Потом я подумала, что органы сейчас не знают, что я не враг, что органам же надо узнать, проверить все-все, как положено.

Потом я еще подумала, что получается, Александр Иванович мне не сказал правду про что без проверки, про что под его поруку. Допустим, Александр Иванович сказал и что меня по очереди. А про поруку ж сказалось первей.

Да.

По правде, так мне стало…

Александр Иванович мою бдительность засыпля́л, чтоб я придремала и сама по себе выдалась.

Пускай.

За мной ничего вражеского нету, а то, которое есть, я, конечно, не виновата.

Я решила пойти лично к Александру Ивановичу и сказать, что все-все это не надо, что если органы захотят, я готова отвечать все-все вопросы доподлинно, хоть не знаю родную мать и отца тоже.

У меня есть такое. Допустим, когда я сильно-сильно пугаюсь, я уже вроде умираю, уже падаю в яму. И голова у меня падает-падает, и руки, и ноги.

Конечно, есть такие люди, которые в себе все-все поддерживают в трудную минуту. Я таких людей уважаю, а сама я не такая. У меня сразу происходит смерть на всю жизнь. И сейчас у меня случилось такое же самое.

Главное — я ж себе наметила жить хорошо. А оно взяло и — раз!………………

Я шла на работу и сама себе думала.

Уже три недели, как Ленин был со мной. А на работе ничего ко мне не переменилось. Никто на меня неприятно не смотрел, никто. По крайней мере, в еще худшую от прошлого сторону.

А потом я подумала, что и не должен никто смотреть. Это ж органы! Они ж умеют, чтоб вроде не смотреть, а знать все-все назад и наперед.

По своей жизни я уже вычерпала, что надо быть спокойным и ждать.

Я рассудила не ходить к Александру Ивановичу. Я ж хорошо знаю, что у меня вины нету. Пускай смотрят и видят. Пускай хоть выкручивают до последнего, я органам еще и помогу.

Тогда было воскресенье. У нас в буфете, считай, самая работа. Первое. Военных пускают в увольнение, и, конечно, военные стремятся к нам в буфет. Потом. В три часа показывают кино по билетам, приходят и люди. Людям в буфет надо тоже. Вечером у нас танцы, а до танцев — самый буфет. У меня такой порядок уже усвоился, я ж не первый день на месте.

Больше всего мне нравилось, что в воскресенье мне полагался красивый-красивый фартух и наколка тоже еще выше другой, и я получалась как в ресторане-ресторане. И то, что людей много, конечно, мне тоже сильно нравилось.

Катерина воскресенье назад в секундочку тишины мне сказала:

— Верту́чая ты, Марийка! Тебе б трошки подучиться, и будет совсем хорошо.

Я спросила, Катерина это про что.

Катерина пояснила:

— В тэбэ есть ход до мущин. Ты до каждого пидходышь, вроде як тилькы до нього и идэшь. За такэ вэлыка цина платыться. Хочешь, ще лучче научу?

Я поняла не про все, что сказала Катерина, хоть и поняла. Я ж уже не школьница.

Да.

Я сказала Катерине, что спасибо, что я всегда учусь делать еще лучше.

Катерина стала так. Потом пошла — так.

Катерина показывала на себе и рассказывала, вроде на уроке.

Сначала надо дойти до стола, потом наклониться наперед, не низко-низко, вроде для поклона, а вроде сейчас мужчине будешь говорить на самое-самое ухо. И так надо ставить на стол, что принеслось. Разгинаться надо не за секундочку, а вроде не сильно хочется. Допустим, если мужчина захочет еще заказать или что, так надо слушать и стоять в самый-самый притык стола.

Катерина мне показала, и у Катерины стало, что стол вперся Катерине в самый-самый низ женского места. Получилось, что Катерина вроде взяла и — раз! — местом стала на стол.

Надо понимать.

Я не селючка затурканная, и про много уже знаю. Конечно, мое лицо это открыло.

Катерина сказала, что видит про меня, что я хорошо поняла, как надо, что мужчина всегда еще умней, чем женщина, и понимает тоже.

Катерина засмеялась.

А мне стало стыдно за Катерину. Зачем Катерина так выставляется и меня хочет выставить такой же самой? Я б Катерину еще простила, если б за каждое выставление платили отдельные гроши. А гроши ж шли в кассу, а не ей в карман. Или что?

Я как могла вежливо спросила Катерину, зачем такое. Конечно, я до конца не смолчала и сказала, что если к человеку-мужчине так подходить, так он же подумает надеяться, а такое будет нечестно с моей стороны.

Катерина ответила, что разговор не про честность, а про другое и что я сама заявлюсь до Катерины и буду просить научить жить.

Потом опять было воскресенье. То воскреснье было простое, а потом воскреснье, которое и праздник тоже. 5 декабря.

Конечно, у нас в буфете все жалели, что 5 декабря получилось не вторник, было б тогда у нас два выходных подряд. У нас рабочая неделя была все дни, кроме понедельника. В понедельник буфет закрытый, потому что без выходных работать никому нельзя.

Хорошо, если б получилось так: понедельник — у нас свой выходной, а вторник — 5 декабря, День Конституции, — выходной всей-всей страны. Итого получается два выходных подряд. Конечно, для других, не с буфета, это было б не сильно хорошо, потому что получился б перебив в выходных. Но всем же ж счастье в один день и не бывает.

Да.

У нас в буфете спиртное или подобное ничего не продавалось. Ситро и лимонад продавались. Такое в буфете выпивали много. Я всегда удивлялась, что мужчины сами по себе сильно любят сладкое газированное. Мне сладкое, если пить холодное, не нравится, а когда с газом, так всегда холодное.

Я про спиртное.

У нас в буфете Галина любит переносить сплетни и россказни. Я когда Галине помогаю по работе, Галина передает мне тоже.

Галина мне еще раньше рассказала, что с некоторыми офицерами бывает, что офицеры выпивают у нас, хоть и не в самом буфете. Такие офицеры, кто знал и был уже хорошо знакомый, заходили до Дмитра, а потом уже шли в буфет.

В это воскресенье я взяла и спросила Галину, или Александр Иванович знает про выпивку у нас в Доме офицеров.

По правде, мне захотелось спросить у Галины про Александра Ивановича как человека, а надо ж было начать. Я подумала, что хорошо будет начать в день праздника с выпивки у нас в Доме офицеров.

Я себе раньше уже решила, что Александр Иванович знает про выпивку, что такие, как Александр Иванович, всегда знают и борются.

Да.

Галина сказала, что Александр Иванович про Дмитра знает и что сам туда заходит.

Я обиделась за Александра Ивановича. Конечно, это не могло быть. Первое. Александру Ивановичу выпивать нельзя по здоровью. У Александра Ивановича ж есть контузия, потому.

Я высказала Галине.

Галина мне рассказала, что так стало, когда начальником пришел Александр Иванович, что Александр Иванович, может, сам бы взял и тихенько выпил в своей комнате, а есть же Капитолина, которая сидит и высматривает за начальником вроде за шкодным котом. Капитолина наказала Валентине-уборщице, чтоб Валентина, если найдется в комнате бутылка, хоть и выпитая, так чтоб не забирать в ведро, а отдавать Капитолине. Капитолина Валентине наказала, чтоб Валентина молчала про наказ, а Валентине не смолчала. Один по одному среди коллектива и узналось. Александру Ивановичу узналось тоже и потому сделалось у Дмитра. А Дмитро хлопец хороший, с моряков. Галина мне сказала, что моряки все-все хорошие, чтоб я знала и намечала себе.

Я на моряка ничего не сказала.

Я сказала про другое.

Я сказала, что Александр Иванович не как другие, что Александр Иванович пахнет душистым мылом с одеколоном, что Галине не надо повторять сплетни.

Галина мне сказала, что когда я такая разумная, пускай я понюхаю Александра Ивановича в другом месте.

Конечно, я сильно-сильно обиделась за Александра Ивановича.

Я раньше уже обещала Галине помочь для торжественного обеда, а нарушать слово — это плохо. Я решила дальше молчать и ничего не перечить.

А Галина мне не смолчала, у Галины снутри было, что не молчалось.

Да.

Мне аж противно пересказывать своим голосом, так я скажу не своим, Галины, как оно и было.

— От ты думаешь, шо я на нього накынулася. А я правду кажу. Вин пье. Нэ самогон, а шось такэ, шо на вонькость нэ такэ вже и вонькэ. Багати пьють… Коняк — ось шо. А мылом тым закусюе, ще одеколоной закусюе. Ты його скилькы разив бачила?

Конечно, я молчала.

— Ото ж. Якщо и бачила, дак у добру хвылыну.

Галина, может, хотела, чтоб я признала правду, которая есть у Галины. А мне от всего-всего моего сердца не хотелось. Первое. У людей бывает, что правда будет завтра уже неправда, а я, получается, сприветствую ту правду, которая, а эту правду я, получается

Я молчала.

Я себе чистила и чистила картошку и кидала в кастрюлю, вроде каменюку в речку.

А Галина с своими словами не молчала и не молчала.

Допустим, получилось удачно. Я у Галины не выспрашивала, про что хотелось. Галина сама взяла — раз! — и рассказала:

— А шоб йому нэ пыты? Жинка померла, дитэй нэма, сам хворый… По бабах швэндяе, а шо з того? Життя ж ниякэ… Надька думае, шо прибэрэ його… А проты Катэрыны вона не тэе…

По правде, я тогда еще не влюбилась в Александра Ивановича. Влюбиться — это ж когда тебя всю-всю забирает. У меня в жизни на ту секундочку пока что такого не было, хоть у меня в голове зналось, что забирает. А меня тогда еще не забирало. Допустим, я еще хорошо не думала про………………

Я в ту секундочку себе решила, что Александр Иванович понравился мне как человек. И я переживала за Александра Ивановича, который получился пьющий и юбочник, как за человека, который пообещал мне помочь. Александр Иванович же мне пообещал? Пообещал.

Да.

Конечно, я поняла, про что намекала Галина. Александр Иванович крутил любовь с двумя женщинами — с Надеждой и с Катериной.

Божжжжже!

Я подумала, что Надежда и Катерина обе-две. Надежда и Катерина были незамужние, как многие женщины бывают. Пускай. А можно ж как-то терпеть и тем более не выставляться.

Потом я подумала, что Александр Иванович проявил себя неправильно тоже. Александр Иванович проявился как недостойный себя. Александр Иванович себя таким занизил. Можно сказать, что человек запутался у себя между ног.

Я хотела еще подумать про поступки Александра Ивановича и про как мне теперь к нему относиться, не говоря уже про Катерину и про Надежду. Мы ж все-все работали в коллективе.

Потом я подумала про что а если это чувство? Получается, что это целых два чувства. Что Катерина хоть женщина, а Надежда ж кроль-кроль………………

Потом я решила пока что уже не думать, тем более Галина языком молола и молола, хоть и перевелась на другое.

Галина перевелась про как ее сын Петро поехал по призыву в Кустанайскую область, на целину, а по дороге заболел чиряками, потому что везли в товарных вагонах, а была самая зима, и никак чиряки у Петра не проходили, и все у Петра было в чиряках, и Петра пообещали отправить с чиряками назад, чтоб Петро не позорил весь отряд, а Петро плакал, обещал все-все свои чиряки подавить, и что получилось заражение в крови, и что он уже совсем умер, а тут Бог послал доктора, который вылил Петру всю-всю-всю кровь и залил хорошую, и получилось, что Петро стал еще лучше, чем до чиряков, и вот как бывает, что чиряки приводят к хорошему, Петро счетоводом в хозяйстве, а не женился, а я ж вроде работящая и красивая, мы б с Петром спаровались и жили б, потому что живут люди и………………

На такие слова Галины я молчала тоже.

Люди сильно любят рассказывать, допустим, про чиряки. Ну скажи: было Петру плохо, а потом стало еще лучше. Нет. Без чиряков у людей получается не сильно красиво. Оно что, чтоб получилось красиво, надо чиряки и прямо всю кровь вылить, а новую налить?

Тогда я взяла и — раз! — тыкнула ножиком в картопляный чиряк и аж провернула. До самой-самой нашей победы!

Степан Федорович для праздника наметил вкусное меню. Конечно, люди придут отметить, и надо людей угостить.

Наметилось и пюре, и с луком пожарить, и бефстроганов, и лангет, курицу кусками пожарить. А яйца так — сварить, разрезать на два, желток вынять, перемешать с пожаренным луком — и назад в яйца, а наверх налить майонез. Конечно, в Чернигове майонеза в баночках, как, допустим, в Киеве, нету. Степан Федорович делает майонез по книжке рецептур.

Сама по себе книжка у Степана Федоровича называется «Кулинария». На первой странице дается пояснение, что это сборник рецептур для предприятий общепита.

Мне нравится говорить слова — «кулинария», «рецептура», «общепит».

В книжке у Степана Федоровча есть про все-все, вплоть до как накрывать стол, и про салат столичный там тоже написано. Степан Федорович наметил сделать и салат «Столичный», а подумал — надо горошек, а без горошка нельзя. Так Степан Федорович взял — раз! — и попросил у своего товарища с ресторана в «Украине», чтоб товарищ помог с горошком, а товарищ взял — раз! — и дал.

Книжка рецептур сама по себе толстенная, две Пановой.

У меня получались секундочки тишины, и я в такие секундочки для будущего читала рецептуры. Не навеки ж мне в подавальщицах валандаться.

А Панову я прочитала скоренько-скоренько. Мне понравилось, как описаны отношения. По правде, я про войну совсем перегортала или читала с пятое на десятое. Конечно, про спутников — это другое.

Еще Степан Федорович наметил сделать вареный буряк с чесноком и яблоком, еще селедка с луком, еще квашеная капуста и огурцы тоже, и яблоки квашеные — антоновка, антоновку квасят с капустой, еще с ресторана «Украина» пирожные двух видов — корзиночка и эклер.

У нас в буфете нету, который умеет печь пирожные, потому что это специальность. Степан Федорович учился на первые и вторые блюда. Допустим, Степан Федорович у себя дома делает и пирожные, и все-все. А на работе Степану Федоровичу не положено.

В день 5 декабря буфет открылся как в другие дни. И были люди, которые приходили и покупали чай с бутербродом или просили яичницу или что. Людям все-все давали. А за несколько дней уже на дверях было написано, что праздничное меню будет подаваться с часа дня. С часа, потому что кино всегда начинается в три, а до кино можно и покушать, и поразговаривать с товарищами или даже с девушкой.

Я считаю, правильно, что предупредили про меню. Допустим, человек не знает и придет раньше, а если б человек знал, так человеку б получилось лучше и вкусней. Конечно, если человек знал и пришел раньше, тогда сам виноват.

Я на такой день была в хороших туфлях. Подумала, что пускай. И платье на мне бутылочного цвета, и волос причесанный в парикмахерской на Валу. Там как раз работает мастер, который муж одной женщины с лозовой. Я уже говорила.

Конечно, я за день спросила у Катерины, или можно в платье, потому что в другие воскресенья я ходила в черной юбке и белой блузке с рукавом-фонарик. Это если не считать фартуха и наколки. Я ж уже говорила.

Допустим, Катерина уже видела и мое платье, и мои туфли тоже. Я когда приходила устраиваться на место, я ж так и пришла. Допустим, тогда Катерина меня не знала и только чуточку глянула своим глазом. А сейчас Катерина на меня посмотрела своим глазом и вроде оценку поставила. Катерине сильно-сильно хотелось мне поставить кол, а я ж уже взяла — раз! И вышла в отличницы. Правильно Клара Семеновна мне обещала, что я обязательно выйду.

Ой, если б Катерина на меня так посмотрела, когда я уже знала, что узнала через час от Галины, я б Катерине в ответ оценку поставила тоже. По правде, я уже наметила себе про оценку для Катерины и для Надежды тоже.

На день праздника у всех людей было настроение.

Люди, которые приходили в буфет, улыбались с самых дверей, даже если еще до часа и меню было не сильно для людей вкусное.

Некоторые шли назад и обещали вернуться после часа. Мы таким людям смеялись и от души приглашали.

Перед кино шли уже целые компании — и мужчины-офицеры, и просто мужчины, и с девушками. Блюда кушали с аппетитом и говорили спасибо повару, и мне говорили как официантке.

По правде, все-все люди на меня смотрели и смотрели, и женщины тоже. Получилось, что моя оценка опять была с плюсом.

Да.

А в шесть часов было торжественное собрание коллектива и кого пригласили.

Перед собранием уборщица Валентина попросила Нину помочь, чтоб убрать в кинозале. Хоть подмести и тряпкой пройти по чему там. Конечно, с утра Валя в кинозале и пол помыла, и как положено. А после утра уже показали кино, а смотрели ж кино люди. А начальство на собрание придет, так начальство ж не с людей спросит. А у Валентины получился радикулит на всю-всю-всю спину, а у Нины получилась посуда на все-все руки. Люди ж идут и идут!

Конечно, я согласилась, чтоб помочь Валентине. Я ж всегда помогаю. Тем более что Катерина вызвалась меня подменить. Я подумала, что Катерина сильно соскучилась постоять возле стола.

Я сама по себе всегда никого не прошу. Первое. Я так приучилась. Потому что сделай сам, а то люди скажут, вроде и не делал.

Да.

Под самый конец уборки я поднялась на три ступеньки и ступила на сцену.

По правде, мне и раньше хотелось, а тут случай. Тем более уже и стол поставили под красной бархатной скатертью для президиума, и трибуну рядом тоже.

Я подумала, что давай-давай, товарищ Осипов, что выступь перед людьми! Научи, как жить!

В ту самую секундочку я не хотела думать про Александра Ивановича, оно само выскочило. Я решила на целый вечер больше не пускать подобное наружу.

Я с зала и не видела, что пол щелястый и на сбивах доски обтреханные.

Я подумала, что в зал не сяду, а стану тут. Стану и буду смотреть все-все оборотом.

Я сказала Валентине, чтоб Валентина шла себе, а что я уже буду в зале ждать начала.

Я и стала ждать — в углу. У нас в Доме офицеров на сцене был занавес с бархата, как в театре. В ту секундочку занавес весь-весь собрался в углу. С занавеса получилась сборка волной. Мне понравилось. У занавеса была еще и бахрома. Бахрома была золотая, кистястая, хоть и с черными растеками. Валентине б надо было занавес подтыкивать, а она не подтыкивала. Валентина ж, наверно, воду в ведре не переменяла. Валентина ж одной водой мазала и мазала. По золоту так и мазала грязюкой с всех щелей. Там были и палки-железяки. Палки-железяки притыкнули до стенки, а плохо притыкнули.

По правде, мне нравится, когда всюду порядок и аккуратность. И среди людей тоже.

Я смотрела, как входили, как садились, как некоторые пересаживались по сколько-то. Как рассчитывали, кто куда сядет, чтоб вроде нечаянно попасть сбоку.

Пришла Катерина, уселась на последний ряд, тут и Степан Федорович, и Нина, и Галя тоже. Надежда пришла, села перед Катериной. Надежда вроде взяла — раз! — и своим начесом загородила Катерине дорогу. А Катерина — раз! — и не пересела. Катерина получилась молодец. А Надежда получилась дурная.

Норинская тоже заявилась.

Норинская принесла с собой белую бумажку и карандаши, положила перед всеми-всеми стульями в президиуме. Потом Норинская — раз! — и уселась в президиум.

Я уже думала про Норинскую и про стыд, а тут опять. Мне сильно не понравилось, что Норинская, когда садилась, так терлась задницей. Для женщины такое некрасиво и не скромно. Норинская, когда садилась, еще и юбкой мотанула. Мне аж в нос ударило «Красной Москвой». Я подумала, что есть бесстыжие, которые поливаются и там тоже. Норинская и языком своим облизалась. А Норинская ж как женщина была уже старая. Норинской надо было б работать для людей, а не тереться по всему на свете. Норинской надо было б

Да.

Конечно, торжественное собрание проходило торжественно. Сильно па́хнул одеколон «Шипр», сильней «Красной Москвы», и начистка для сапогов тоже па́хнула.

Я смотрела, кто собрался на собрание.

Допустим, в такой день мне надо было б смотреть на лица коллектива и военных, которые пришли отметить, и думать про что никакая сила нас не сбо́рет, ни на земле, ни на небе. Про землю — это всем-всем понятно, а про небо — потому что ж в Чернигове есть и летное училище тоже. Про что никто нас не сборет на воде я и не подумала б, потому что в Чернигове воды нету. Только речка Десна, а еще и Стрижень, а это ж не вода для войны.

И, может, мне б от таких ду́мок стало хорошо. Так хорошо, что страх. Может, мне б захотелось сделать что-то большое — под момент.

Допустим, стать на колени, своей рукой забрать край кистястого занавеса, вроде знамя родины в горячей крови, и сказать наверх одними своими губами, чтоб никому не мешать:

— Боже! Убей всех империалистов!

По правде, у меня в голове было другое. Я у себя в голове была бесстыжая.

Я думала про себя, что я простая подавальщица, что на мне бутылочное платье с хорошей шерсти, что на мне новисенькие чулки с капрона на новисеньком поясе с атласа и с резинками, что на мне новисенькая шелковая комбинация, что на мне трусы не сатиновые, а новисенькие, с шелка, что один лифик на мне подгулял. Лифик мне шила Зоя, с прострочкой, у нас и на базаре с рук стоящего не купишь, я наметила в Киеве купить, как у Пановой…

Я думала, что у Норинской тоже ж, наверно, лифик не какой попало, что Норинская с Польши, наверно, навезла и того, и сего.

Я думала, что у Катерины повна пазуха цицёк, что у Надежды кролиные уши… А что у меня под всем-всем — чистое девичье тело, что у меня тело как бархатное, вроде занавес или вроде знамя родины, а может, и как скатерть с стола, где президиум.

Александр Иванович в эту самую секундочку взял — раз! — свою руку положил и трогает материю, и трогает…

Я в эту самую секундочку подумала, что ой, Александр Иванович, ой, Александр Иванович, ой, Александр Иванович, что как же ж мне, Александр Иванович………………

Потом я подумала, что получились вы перед мной, Александр Иванович, нечестная свыня, что знамя родины тому порука.

Потом я подумала, что ой, какая ж порука, Александр Иванович, рука ж какая у вас, какая…

Я стала на колени, забрала себе в кулак край кистястого занавеса, вроде знамя родины в горячей крови, и сказала наверх одними своими губами, чтоб никому не мешать:

— Боже! Пусть Александр Иванович меня потрогает!

Не знаю, как уже это получилось, а только когда я встала с коленей, меня трошки повело, в голове взялось вроде туманом.

Конечно, я захотела удержаться на своих ногах, а не удержалась и боком наехала на палки-железяки. А палки-железяки наехали на меня, я отскочила в сторону, а они — раз! — и начали падать. А высоченные ж! Может, метра на три. Что палки уже там крепили, как уже крепили… Упало — и все.

Да.

Я ж отскочила, а палки-железяки пошли себе дальше и дальше — на сцену повдоль. И упали палки назади стола с президиумом.

Конечно, люди подняли шум и крик тоже.

И конечно, люди повскакивали с своих стульев. Кто бежит к президиуму — спасать, кто бежит с зала — самому спастись или зачем уже там…

А я ни с места.

Я глаза утупила на президиум и глазами понимаю — не убило.

В эту самую секундочку меня сильно-сильно потянуло за спину.

Это был Яков.

— Шо, Изергиль, смертельный номер показуешь?

Яков сказал свои слова шепотом. А я уже перебирала ногами назад — так Яков меня тащил за собой.

Я хотела объяснить Якову про себя и про палки-железяки.

Яков мне не дал.

— Мовчи! Я через дырку в своей будке всэ бачив. Голову себе не убей…

Яков затянул меня в свою комору через маленькую дверку на заду сцены и наказал:

— Цыть! Счисть с себя, шо нападало! Я зараз!

Яков пошел с коморы через привычные мне двери.

Как Яков мне сказал, я в ту же секундочку подумала, что на меня обязательно напа́дало с занавеса и прочего. И пыль, и еще, что по дороге нацепилось.

У Якова зеркала не было. Я обсмотрелась, где хватило поворота. Свою голову я не видела, а, конечно, там тоже. Я опять подумала про порядок и аккуратность, что пускай пылюки целый воз, а палки ж можно было хоть…

В эту самую секундочку меня аж кольнуло в самое мое сердце. Эти палки — про палки ж подумают, что палки нарочно уронили. Тем более в такой день и на такое место. А кто ж уронил? А я и уронила, про которую органы давно мечтают, чтоб разоблачить.

В голове опять взялось вроде туманом.

— Изергиль! Шо ты за стенку схватилася? Уже приказ есть, шоб тебя до стенки поставить?

Конечно, Яков разбудил у меня злость, и от этого поганый туман выгнался.

Я сказала словами, такими, какими говорил Яков. Я ж с людьми всегда так.

— Яков, шо вы меня рвете? Я ж не специально! Так получилося! Я не виновата! Вы ж сами и свидетель!

— Ага. Не виноватая Изергиль. Я этому делу честный свидетель. А зачем гражданка Изергиль туда попряталася? Шо она там на коленях своих делала? Шо руками своими шарудерла? Шо глазами своими наверху высматривала? Вот вопросы вопросов!

Я заплакала.

Яков тыцнул меня в плечо:

— Хорош! Зараз давай делай фасон, шо дависся с страха, шо тебе плохо. Я тебя буду как товарища с поля боя вести. Ага?

Я сказала Якову, что ага.

— Приведу на рабочее место, говори, шо сидела у меня в коморе, шо вместе смотрели через дырку, шо как раз вышла до уборной, а потом прибежала на крики и упала на пол, шо потом опять выбегла в коридор, а я тебя подобрал, назад в свою комору дотащил, вернул в чувства… Понимаешь?

Я сказала Якову, что понимаю, и спросила:

— А там щас шо?

— А нишо. Органы приехали. Всем сказали занять свои позиции. Допрос будут делать.

Яков обхватил меня своей рукой поперек спины с заходом наперед, и так наперед, что аж ребра мои хрустанули.

— Совай ногами… Не бежи, а совай…

Я выполнила приказ Якова.

Уже на подходе к буфету спросила у Якова:

— А что сказать, зачем я до вас пошла, а не прямо в зал?

— Молодец, Изергиль. Правильно указала. Скажи, шо я заманил, шо пообещал интерес — смотреть через дырку.

Я сказала Якову, что мне будет стыдно такое рассказывать, что не поверят…

— А про палки поверят. Ага?

Я молчала.

Наши в буфете все-все сидели.

Все увидели меня и ойкнули.

Потом все-все заговорили разом, сказали, что уже хотели меня бежать искать.

Мы с Яковом на два наших голоса передали свой рассказ.

В эту самую секундочку зашел Александр Иванович и человек.

Александр Иванович сказал этому человеку:

— Ну тут все наши, чужих нет. Вот — работницы, все женщины. Только Самойленко Степан Федорович — мужчина, фронтовик, коммунист.

Степан Федорович уже стал на ноги в струночку.

Женщины и я с женщинами сидели, а когда увидели, что Степан Федорович не распускается, встали тоже.

Да.

Человек сказал Александру Ивановичу, что понятно.

Александр Иванович с человеком развернулись и пошли с буфета.

В эту самую секундочку мои ноги меня опять подкосили. Я села первая с всех. Конечно, это было плохо. А так уже получилось.

Завтра у нас в буфете был выходной день. А мы все-все пришли, еще с вчера сами так решили и пришли.

Все-все сидели и разговаривали про что попало. Про случай все-все не разговаривали. И я разговаривала про что попало, а про случай — нет.

И надо ж, зашел Яков.

Я подумала, что зачем Яков зашел, что у нас в буфете выходной, что Яков зачем-то ж зашел.

Яков начал своим голосом и словами:

— О! Дисциплина на уровне! В свой законный выходной явилися! Ура!

Катерина в эту саму секундочку рассказывала, как работала на старой работе в ресторане в гостинице «Украина» официанткой, про как Катерину на работе ценили.

Когда Яков начал, Катерина прекратилась на середине слова.

Конечно, Катерина ответила на невежливость Якова, что работы сегодня нету, что если Якову кипяток, так чтоб Яков взял в титане и шел.

Яков заканючил, как подзаборный:

— Катэрына Батьковна! Я ж чай не кушаю! Если шо, дак я чаюхой закусюю, а вода як таковая мне ни до чого. Там же ж у вас осталося покушать с праздника? Осталося ж?

Катерина посмотрела на меня и сказала:

— Мария, ты б товарищу свому набра́ла шось там, шо не спортилося. Твой товарищ сильно голодный.

Я молчала.

А Яков пояснил Катерине:

— А я, Катэрына Батьковна, кушать просыть не стыдаюся. Дадите — скажу спасиба.

А потом Яков пояснил мне:

— Я в отличие сегодня работаю, через пять минут надо пленку с бобины снять, а то порвется… Ты, може, принесешь?

Я не ответила, а Яков уже потащил свою ногу.

По правде, мне сильно хотелось наложить все-все в одну мыску, чтоб Яков не задирал свой нос в мою сторону. Яков по сравнению со мной старший лет на десять. Я за такое Якова могу уважать. А за дурость нет, не могу. И пускай Яков думает, что он для меня спаситель и что я с вчера Якову должная.

Я толкнулась полным подносом в двери до Якова. Двери, конечно, были незакрытые. А я и не собиралась ждать приглашения. Пускай Яков понимает, что я исполняю работу, а не прислуживаю кому попало.

Яков сидел на табуретке за своим столом. Если сказать, как мы у нас в буфете меряем, так стол на одну тарелку. А я Якову как человеку принесла — и хлеб на блюдце положила, а не на край тарелки для второго, на тарелке выложенное пюре с бефстроганов, на другой тарелке — буряк с чесноком, с яблоком, на еще одной тарелке квашеная капуста, олией политая и сахаром посыпанная; допустим, яйца с начинкой я положила на капусту. И еще ж два стакана с компотом.

Увидел меня Яков и придвинулся до стола в самый притык.

Яков мне приказал:

— Ставляй сюда!

Я подумала, что Яков паразит. Яков паразит, а кто-то ж должен быть умней. Пускай умней буду я.

Я поставила поднос по правилу — краем на край, вроде сделал мосто́к от себя до клиента. Выставила все-все. По правде, я не удержалась — раз! — и вилку засунула вроде лопаты в кучу, в самое пюре.

Яков не понял моего последнего поступка и сказал:

— От хорошо… У меня такой аппетит щас взялся, шо прелесть! Как говорится, рак зэ хасэр лану! Понимаешь?

Я сказала, что не понимаю и не собираюсь.

Яков сказал:

— Я по-еврейскому выразил такое: от этого самого нам и не хватало. Понимаешь? Только учти, шо евреи такое говорят, когда им подкладуют свыню. А я выразился в хорошую сторону.

Я сказала, что разговариваю по-русски и по-украински тоже, а по-еврейски мне интереса нету.

Потом я сказала Якову:

— Посуду сами принесете.

Яков сказал мне:

— Я ж тебя, Изергиль, щитай, спас. Ты шо, расплачиваться не собираесся?

Я хоть и не кушала в эту секундочку, а подавилась. Конечно, всякая девушка подавится от подобного. А я то, что стало мне поперек горла, в себя глотанула и сказала:

— Первое. Я не виновата ни перед кем. Второе. Гад вы, товарищ Канельсон, говорить такие слова девушке.

А Яков вел и вел мне свое:

— Дурная! Я ж не про твое девичество сраное! И шоб ты знала и запомнила про невиноватая — намываться перед теми будешь, перед кем не виноватая. Там тебе и рушничок дадут, если шо. Ага. А про расплатисся — ты давай мне правду про такое: ты ж по природе еврейка?

Опять у меня в горле заперечило.

А Яков сказал мне в глаза:

— Я весь твой красивенный выворот вижу. И выворот этот есть еврейский дальше некуда.

Я шваркнула поднос прямо на пюре и на все-все и твердо пошла с коморы.

Катерина встретила меня смехом:

— Мария, шо-то ты сильно недовольная вернулася от своего товарища… Не понравилася ему твоя еда? Или, може, твое шо-то такое еще ему не понравилося? Мущины — они ж скорые на нетерпеж…

Конечно, Катерину я стерпела. Якова — не стерпела, а Катерину стерпела. Хоть они — мне что тот, что эта.

Я решила смеяться с Катериной одним смехом:

— Ой, Катерина, то ж мущины, а то Яков…

Катерина аж голову назад закинула, смеючись с моих слов. А не надо б ей голову назад закидать — зубов на такой смех у Катерины не хватило.

Катерина отвеселилась и говорит мне:

— Иди до хаты. Александр Иванович приходил, лично. Распоряжение дал, шоб тут не толклися. Кого надо — вызовут.

Я и пошла себе.

Я иду и сама себе думаю. Думаю не про вызовут, не про страх, а про другое. Оно ж ни с чего вроде, а я думаю.

Есть поцелуй между мужчиной и женщиной. Я тоже такой поцелуй испытала. Сергей у меня сильно попросил, и я ему разрешила. Допустим, некоторые мужчины кроме Сергея тоже хотели меня целовать, а у меня не просили. Я ж такого никому не разрешу, если без просьбы. Сергей никогда сам не лез, а всегда спрашивал, или можно.

Да.

Конечно, Мурзенко не спрашивал. Это не считается, потому что по работе.

Сергей, когда меня целовал в рот, сильно цмокал своим языком мой язык и своими зубами давил на мои зубы. По правде, все-все другое в поцелуе мне нравилось. Оно ж в животе замирало, и вроде там сало начинало топиться на смалец и цивочкой тонюсенькой вытекало, вытекало, вытекало…

Я подумала, что, может, у Катерины тоже.

Потом я подумала, что у Катерины зубов — до середины, а с середины — через один на третий, что язык у Катерины толстый.

Потом я подумала, что, может, Александр Иванович цмокает тоже.

Потом я подумала, что у Надежды язык в кролиной шерсти.

Потом я подумала, что тьху Александру Ивановичу такое или Александру Ивановичу такое не тьху?…

В доме у меня все было тихо.

Я утром, когда уходила, выдвинула Ленина на середину. Я подумала, что который зайдет от органов меня проверить, так пускай сразу поймет, что я Ленина берегу.

Конечно, рушник с руки Ленина я убра́ла — тот, кто придет, он же не знает, что я рушник навесила с добром, а подумает, что я ленинскую покалеченную руку спользую заместо гвоздя. Вроде Ленин мне своей рукой прислуживает.

Я решила, что пускай Ленин стоит там, где стоит, хоть его рука мне муляла и глаза, и сердце.

Это ж был понедельник, выходной. В выходной я всегда делала стирку и уборку, в баню ходила или не ходила, а устраивала помывку в доме. И знакомые до меня по понедельникам забегали. А Фрося по понедельникам не забегала. У Фроси по понедельникам на работе был вечер и ночь тоже, так она день высыпалась.

Я рассчитала, что сегодня Фрося обязательно забежит. Органы ее направят, раз сами возле меня пока что не объявились.

Как я и наметила про Фросю, так и получилось.

За секундочку до четырех часов заявилась Фрося.

— Ой, дытынка, дай шось до рота кынуты! Исты хочу, аж голова запаморочилася! Змерзлаааа… Як бо зна шо…

А я уже и на стол, и до стола. И борщ, и до борща. Пейте, дорогая Фрося, залейтеся на все свое дорогое здоровьячко.

Конечно, про залейтеся я не сказала, а сказала про здоровьячко.

Фрося сразу увидела, что Ленин стоит не в своем углу.

— А йому отут дуже красыво! Зараз як обиймэ! Дывысь, ручку свою биднэньку тягнэ! Оцэ тоби и мущина! А шо? Хоч якый, а мущина!

Такое замечание Фроси я пропустила. Пускай доложит, что я не ответила на провокацию про мужчину, хоть и Ленина, в своем доме.

Да.

Я взялась за хлеб, чтоб нарезать еще больше, потому что Фрося всегда много кушала хлеба, и думала себе, спрашивать у Фроси, чего Фрося в такой день заявилась, или не спрашивать. Тем более Фрося заявилась без мотлоха, хоть какого, вроде ее гнали с срочным наказом.

А Фрося прямо своим ухом залезла в мою голову и начала свое:

— Я ж чого прыйшла?.. Я ж прыйшла, бо рано вже на базари була. Курку купувала… Ой! Забулася!

Фрося подскочила и — раз! — скаканула в коридорчик.

Через одну секундочку Фрося прибежала назад с пакунком с газеты. А пакунок на свой вид кровавый шмат, а не пакунок с газеты.

Фрося пояснила, что это по́трох с курицы.

Фрося мне свой пакунок придвинула до лица и сказала, чтоб я посмотрела, какое свежее-свежее.

Я подумала, что Фрося есть Фрося, что Фросе поручалось меня сбить. А меня ж не собьешь.

Конечно, Фросю подучили, что притащить в такой день.

Фрося ж мне кровь притащила. Женщины, когда кровь видят, так некоторые делаются дурные. А дурных можно и то спросить, и это тоже.

А я ж — не те, которые некоторые. А — те, которые которые.

Я с рук Фроси потрох приняла голыми руками, до своего носа поднесла, вонькость кровяную в себя втянула и сказала, что ага, что сильно свежее, что сейчас зажарю, чтоб покушать.

Фрося обрадовалась. Конечно, Фросе получилось хорошо: и задание выполнила, и покушает вкусно.

Я возле печки с потрохом по́раюсь, а Фрося борщ ест и рассказывает:

— Дак я ж кажу… На базари люды кажуть, шо в офицерив хтось шось зробыв. Ну, думаю, трэба до Марийкы, вона ж знае… Ага?

Я спокойно сказала, что в нашем Доме офицеров на собрании попа́дали на пол палки, потому что есть еще люди, которые без совести к своей работе, оставили и пошли — хоть водку пить, хоть что. Я сказала, что сама я в зале не сидела, а сидела в коморе у Якова-киномеханика и смотрела на собрание с дырки, в которую крутят кино. Первое. Потому что в зале уже набилось людей. Потом — так интереснéй.

Фрося за каждым моим словом агакала.

А за последним моим словом Фрося сказала, что оно ж так, что с механиком интереснéй, что Фрося волнуется, или за собрание у нас все успелось.

Фрося заелозила на табуретке, как Норинская, когда усаживалась в президиуме, и языком своим облизалась тоже.

Божжжже!

Я тихо смолчала, как смолчала про мужчинство Ленина. Пускай Фрося лучше доложит про стыдо́бу, а не про что попало.

В эту самую секундочку Фрося перевернула свой разговор.

Борщ Фрося уже покушала и начала запихиваться куриной печенкой с пупочком.

Фрося кушала и поясняла мне, что хоть курица не порося, а копийчину на курицу надо, что надо ж и то, и другое………………

Конечно, я узнала привычку Фроси и пошла за кошельком.

Я лежала, чтоб заснуть, а сон не шел и не шел.

С Фросей получилось хорошо. Фрося все-все перескажет с моих слов. Может, моя копейка Фросю еще больше подкрепит в мою пользу. Если что, Фрося ж от меня помощи лишится. Не может же такого быть, чтоб органы Фросе платили. До революции царизм платил, а советская власть — ни за что не будет.

Потом я подумала про Якова, про его название меня Изергиль. Я не из-за нации, а зачем Яков так? Яков же красоту мою признал? Признал. А про выворот зачем?

Потом я подумала про как мне правильно считать — спас меня Яков или не спас? Если спас, получается, что я виноватая. А я ж не виноватая.

Я подумала, что это ж я так считаю. А Яков как считает? Может, Яков считает, что я виноватая. Может, Яков не шутку пошутил, когда распотякивал про меня в ряд с палками? И зачем Яков сказал про расплатиться? Спасибо — это ж не расплата. Расплата — это у людей, когда виноватый. А я не виноватая.

Потом я подумала, что я хорошо ответила Якову про расплату и девичью гордость. Допустим, я про гордость не сказала, а и без такого слова на всякий случай понятно — я обиделась не как враг, а как девушка.

Потом я хотела подумать про Катерину, как она на меня смотрела, когда я рассказывала про все с Яковом и дыркой. А подумала про Норинскую, как Норинская задницу свою об стул терла, как Норинская языком своим облизывалась. А потом про Фросю — тоже ж бесстыжую. А потом про Ленина с рукой. А потом про Александра Ивановича — тоже ж с рукой

Я утром проснулась, вроде меня били и били без просыпа. Я всегда так переживаю переживания.

Надо было делать план на сегодняшний день.

Получилось так. Первое. Поставить Ленина на место, руку накрыть рушником. Потом. Выяснить Якова.

Как и положено, я пришла на работу секундочка в секундочку.

В буфете, в самых дверях, мне навстречу вышел Дмитро. Дмитро тащил здоровенный бидон с кухни. На кухне в такой бидон собирали лушпайки и подобное, что оставалось на тарелке или портилось.

Допустим, на тарелке почти что не оставалось. Оно ж вкусно, а потом — человек в буфет приходит кушать, а не гулять. Были и такие, кто говорил критику. Меня про такое предупредили, чтоб стоять и внимательно слушать. У меня хорошо получалось.

Да.

Дмитро бидон и выносил, а забирала машина-полуторка на ферму. Я еще раньше видела: в кузове бидонов десять или еще. Я у Дмитра спросила. Дмитро сказал, что и с ресторанов забирают тоже.

Когда я увидела Дмитра с свинячим бидоном, я, конечно, подумала про Якова, как я шваркнула поднос на пюре, и про другое — важное — подумала.

Нина начищала подстаканники. А посуда уже помылась. Потому что посуда мылась с вечера, пятого вечером и мылась. Вчера ж был выходной, хоть мы и пришли, а, считай, посуды не было. Тут хоть что, а грязную посуду на ночь кинуть нельзя — хоть кастрюлю с-под борща, хоть стакан с-под чая. Это закон. А подстаканники — можно. Потому что начищать — это ж не мыть. Начищают мытое, чтоб был вид. Конечно, есть такое, что не начистишь. Тут я опять подумала про совесть Якова.

Я спросила Нину:

— Я вчера Якову покушать носила на подносе. Яков назад принес хоть что? Я ж просила, просила…

Нина сообщила, что Яков из таких, у которых не допросишься.

Я, чтоб поддержать разговор, сказала «ага».

Нина сказала:

— Ага, ага… Жид од нас сыльно различается.

Я и раньше слышала похожее. Допустим, еще когда я про себя не знала, я всегда слушала про евреев без своего стыда. А когда узнала про себя, начался у меня стыд. Я ж говорила про что еврей — это у нас считалась стыдная нация. По правде, Яков этот стыд расковырял своей собачей брехней.

У меня не нашлось сло́ва для Нины. Я слово и не искала. У меня ж такое слово найтись и не могло.

Я сказала, чтоб отойти от Нины:

— Ой, мне ж…

И я взялась носить стаканы и подобное Катерине на полку.

Когда я пошла до Якова, обед уже кончился. Я сказала Нине, что на одну секундочку и чтоб она меня подменила, и пошла.

Я громко постучала, хоть было заметно, что двери коморы и так открытые.

Яков гаркнул:

— Заходь!

Я зашла и остановилась. Яков на меня даже не повернулся, сидел своей спиной до меня и сидел.

Я поздоровалась. Яков и сейчас не повернулся, а спросил у меня, что надо.

А я уже увидела, что тарелки с моего подноса одна в другой на полу в углу, газетой прикрытые. А стаканов нету. Наверно, разбились, когда я шваркала. А было ж два стакана с компотом. А тарелки, получается, не разбились. И поднос стену подпирает, грязная задница наружу светит, как пюре на подносе налипло, так и есть.

Я сказала Якову:

— Вы тарелки, пожалуйста, дайте… И поднос тоже.

Яков на табуретке подсунулся до угла, не встал с своего места, так и нагрузил мой поднос и пихнул по полу до меня. Конечно, поднос не коньки, до нужного не доехал.

Я себе стою.

Яков себе сидит.

Я себе молчу.

Яков молчит тоже.

Я сама себе считаю: и раз и два и три и четыре и пять и…

Когда мы первый раз были в гостях у Клары Семеновны, я взялась наливать чай с чайника в чашки. Я сильно-сильно волновалась. И получилось, что я кипятком попала на стол. Конечно, я начала стирать с скатерти кипяток своей рукой. Мне руку у всех на глазах зажгло.

Клара Семеновна потянула меня под холодный кран и сказала, чтоб я считала в голос: и раз и два и три и четыре и пять и… — пока рука не возьмет и не потухнет. Я считала. Счет помог мне хорошо.

А сейчас мне помогло плохо. Наверно, потому, что мне зажгло не руку, а голову. И считала я сама себе, а не в голос.

Я досчитала до целых шестьдесят. Дальше я уже не могла терпеть.

— Вы, Яков, себя передо мной кем выставляете? Вы думаете, что я должна все ваши выбрыки хвалить? Не буду я!

Я криком кричала. Не хотела, а кричала.

А Яков сказал ровнюсенько-ровнюсенько:

— Будешь.

А потом ровнюсенько тоже:

— Поднос подними.

Я ступила сколько-то шагов вперед и подняла поднос. А потом вроде меня кто закопал в землю. Хочу сдвинуться и не могу. Хочу не смотреть на Якова, а не могу.

Яков как засмеется, аж нога его ненормальная дрыгнулась.

— Ой, Изергиль! Я ж с тобой сделал шутку! Смешно ж? А ты сразу купилася! Купилася?

Конечно, я хотела опять шваркнуть поднос. А, видно, в эту самую секундочку мой счет дошел до нужного, хоть я уже и не считала, и ничего.

А Яков уже подскочил, схватил поднос у меня с рук и поставил на стол.

Яков опять сел и сказал мне:

— Изергиль, посыдь хоч хвылынку.

Я села на табуретку напротив Якова.

У меня в голове было уже не горячее, а холодное.

— Яков, или вы мне сейчас скажете, что я вам ничего не должная, или я пойду и скажу, что вы меня научили говорить неправду.

Яков даже не удивился.

— От это ты, Изергиль, молодец! От это ответ человека человеку! А я тебе такое заявляю. Ты мне не должная. А я тебе — сильно должный. И я этот свой долг торжественно клянуся тебе отдать. Ты ж им токо не подавися.

Я встала, взяла поднос и пошла.

«Токо не подавися». Божжжже! Я ж и не такое глотала.

Получилось, что Яков мне угрожал.

Я подумала, что Яков после моих слов может мне сделать?

Я подумала, что если что, так органы разберутся и правильно накажут.

Потом я подумла, что Яков психбольной.

Я много думала про свое. И почему меня с всех сторон обступило?

Конечно, я ничего хорошего не придумала. От думок стало еще хуже-хуже.

Хоть так смотрела, хоть так, хоть не смотрела…

Я тогда думала, что, допустим, если б меня кто-нибудь полюбил, тогда б в одну секундочку все-все стало б.

Я тогда думала, что никто меня не любит, что мне уже двадцать лет, что для девушки это считается возраст.

Есть такие стихи в песне:

Ты смотри никому не рассказывай,

Что душа лишь тобою полна,

Что тебя я в косыночке газовой

Дожидаюсь порой у окна.

Что тоскую, люблю тебя пламенно

И, страдая, хочу лишь тебя.

Ты молчи, все скрывай, точно каменный,

Точно в сердце твоем нет огня.

Никому не скажи, что я нежная,

Что люблю, что грущу, что твоя,

Что сковало нас счастье безбрежное,

Что до смерти твоя буду я.

Если любишь меня, не отказывай,

Об одном только помни всегда:

Ничего про любовь не рассказывай,

Ничего, никому, никогда.

Я уже давно знала такую песню. И знала музыку, и слова тоже. Мне нравлось, что эта песня смелая. Я была за то, чтоб про любовь говорить все-все слова — до самого-самого конца.

Тогда я в своей жизни до конца еще не любила. Мне хотелось, чтоб мне встретился человек… А человек мне не встретился. На меня многие заглядывались — и хлопцы, и мужчины…

Ой, я всегда не могу, если в сердце нету огня… Я лично за то, чтоб любить до смерти…

Я себе решила, что хватит ждать, что надо биться за свое счастье.

Конечно, я решила, что буду биться за Александра Ивановича.

Норинская ж боролась за свое? И я буду — за свое, потому что у человека должна быть большая цель.

По правде, я себе наметила, что не допущу себя до такого стыда, который у Норинской.

Тогда я хорошо подумала и вспомнила, что любовь до Александра Ивановича зародилась у меня с первой секундочки встречи.

Я думала. Допустим, я сама себя обманывала, что Александр Иванович мне понравился как старший товарищ, от которого я ожидала помощь в своей сиротской жизни.

Я думала. Допустим и такое, что Александр Иванович проявил себя не как мне б хотелось, чтоб Александр Иванович проявил. В день нашей встречи я не знала про нетвердость Александра Ивановича с женщинами. Если б знала, наверно, у меня появилось бы другое отношение. Другое не появилось, получается, я полюбила Александра Ивановича беззаветно.

Я себе решила, что Надежда с Катериной мне ничего не помешают. А я Надежде с Катериной — пожалуйста, обязательно помешаю.

Я думала, что выпутать человека — это ж хорошо, что в ответ на такое человек обязательно отзовется. Тем более мужчина — Александр Иванович. Что надо — раз! — и показать человеку, что уже час отзываться в мою сторону по этой линии. Что Александр Иванович же не знает, что можно…

Потом я подумала, что есть и такое проявление у Александра Ивановича — случай с проверкой меня органами. Это ж Александр Иванович начал, сказал про свою поруку без проверки. А сам…

Потом я подумала, что, когда у меня уронился занавес, как так получилось, что человек с органов у меня ничего не спросил? Конечно, я доподлинно не знаю, может, у всех наших с буфета не спросилось тоже. Хоть, конечно, может, и спросил у всех с всего нашего Дома офицеров. А меня ж не спросил… Так же тоже бывает? Молчок по поручению органов. Если б меня органы попросили молчать, я б молчала тоже.

Потом я подумала, что, наверно, Александр Иванович ждет от меня по этой линии даже первей, чем по линии чувства любви.

Я себе решила, что ничего, что мне такое не обидно тоже.

Получилось, что с этого самого дня я постановила себе жить и делать не в разноброс, а чтоб показать Александру Ивановичу себя по всем линиям дальше и дальше.

У меня была такая наявность и такие решения.

Я работаю в коллективе. В этом коллективе работают люди, которые мне товарищи и которые мне враги. С товарищами я буду товарищ. А с врагами я буду враг.

Мои товарищи: все-все, ккоторые мне не закрывают дорогу.

Мои враги: Катерина, Надежда.

Мои кто? Это Александр Иванович, Фрося, Яков.

Про моих товарищей у меня рассуждения не было.

Про моих двух врагов я рассудила так.

Первое. Они женщины. Второе. Они некрасивые, а я красивая. И я молодая. Допустим, Надежда и Катерина по уму не дурные. Надежда закончила пединститут, Катерина закончила торговый техникум — тоже в Чернигове, на Фрунзе. Кого попало учиться не берут. Это ж надо сначала закончить школу — или десять, или восемь классов. У меня не получилось — жизнь взяла себе свое. Ничего. Я и сама по себе имею голову. Потом — у меня есть впереди грядущее. И я мое грядущее использую.

Да.

То грядущее. А пока надо Надежду и Катерину посунуть на новое место, чтоб стали не рядом с Александром Ивановичем.

Про Александра Ивановича я решила тоже. А пока я доведу до Александра Ивановичу, что я решила, Александр Иванович может сделать мне плохое. Допустим, потом Александр Иванович сделает мне и хорошее-хорошее. Получается, Александр Иванович в эту самую секундочку записывается в мои товарищи.

Фрося сейчас может сделать мне плохое. Получается, Фрося против меня, а я против Фроси. Если Фрося как-то уже поймет своей головой, что я с Фросей на такой же ноге, все-все повернется от Фроси на мою пользу.

Яков получился у меня вроде Фроси. В случае — с Яковом надо по честности тоже — Яков против меня, а я против Якова. И про такую же ногу — тоже. То есть я тут не про его калеченную ногу, а про свою, то есть не про свою-свою ногу, а про свою борьбу на равной силе.

А про свою ногу я подумала такое, что надо юбку подрубить короче, и халат рабочий тоже. Фартух у меня и так был короткий. И прическу надо было посмотреть, чтоб было еще лучше. Может, сделать под Эдиту Пьеху. Я тогда по телевизору в библиотеке видела и на пластинке. Взять с собой пластинку — у меня две — показать в парикмахерской. А то объясняешь словами — не понимают. Конечно, глазами — оно ж другое.

Про глаза я подумала, что, может, начать глаза красить. Не сильно, а так…

Катерина красила. Катерина наводила наверху и ресницы тоже. На базаре есть такое — цыганки продают, ресницы красить, там гудрон замешанный с вазелином. Вазелин полезно для всего.

Катерина хвалилась, что ей подружка подарила — называется «грим». Подружка Катерины — артистка у нас в драмтеатре, приехала с Харькова, когда у нас открыли, год тому и открыли, большой, почти что как в Киеве. Я в Киеве в театр не ходила, а знаю. Я ходила в наш, на премию, меня наградили на лозовой. Меня ж всегда награждали. Даже все удивлялись, а меня выдвигали на награду за работу. Некоторые считали, что не за работу. Пускай. Про это я уже говорила.

Да.

Артистка, конечно, с Катериной дружила не за саму Катерину, а за продукты. Конечно, продукты были не Катерины-Катерины, а с нашего Дома офицеров, получается, ворованные с рабочего места.

Я видела, что артистка приходила, а Катерина, как баро́жница, с подсобки клу́нок выносила артистке и давала в сумку. Все-все ж понятно.

И помада у Катерины красная. Пускай красная, мне не жалко. Я про то, что не с аптеки, а дорогая. И не с базара. Откуда? Я решила, что, когда наступит время, так спросится лично.

А Надежда ни капочки не красилась. Кроли ж не красятся.

Да.

Потом я подумала, что, может, показать Нину Дорду. Или Пьеху, или Дорду. Я ж тогда еще не решила про челку. Оно ж если челка — Пьеху, если не челку — Дорду. Или Великанову.

Потом я решила, что челку.

По красоте мне больше нравится Пьеха. Пьеха говорит по-русски, а вроде нет. И Пьеха молодая против Дорды и Великановой тоже.

Потом я подумала, что можно показать Лолиту Торрес. Лолита Торрес и поет, и прическа у Лолиты Торрес, без челки, а прическа. И талия тоже. Я смотрела кино — «Возраст любви». Хорошее-хорошее. Комедия про любовь. Я три раза смотрела. Один раз — с подругами, еще на лозовой, два раза сама. Я себе наметила такую любовь. С смехом, с всем-всем-всем.

И песня тоже — «Коимбра». Лолита Торрес получилась уже после мамы Тамары. Мама Тамара пластинки не покупала. Это ж у мамы Тамары было такое же самое, как душистое мыло. Еще и хуже. Я потом сама накупила. В Киев поехала и накупила. И Коваленко купила, она «Коимбру» поет как Лолита Торрес, а по-русски. И на чем пластинки играть — тоже купила.

А на пластинке такое. «Министерство культуры СССР Ташкентский завод «Студенческая песня» из к-ф «Возраст любви» муз. Г. Гонзалеса русский текст Л. Давидович А. А. Коваленко эстрадный оркестр дир. В. Н. Люди…й». Получилось, что фамилия посередине была сдертая. Пластинка осталась в магазине на Саксаганского самая-самая последняя — никто ж не хотел брать с сдертым. А я купила. Если сдертое, так оно ж еще не плохое.

Надо понимать.

Я про Торрес. У нее есть «р». Рррррр… У людей считается, что кто еврей, так должен говорить не «рррр», а «гггг». А я всегда могу сказать: «Торрес, Торрес, Торрес, Торрес, Торрес».

У нас в школе в другом классе была девочка Пейсахович, еврейка. И на лозовой был мастер — Вихнович. А Давидович — прямо сразу понятно. Не Кацнельсон, а тоже хорошо понятно.

Я подумала, что Яков выставлял себя как, допустим, молодец Советского Союза.

Я подумала, что Яков был психический Советского Союза и больше Яков был никто.

Я решила, что я Якову не Изеррррргиль. И что никому.

Да.

Потом я наметила себе купить у парикмахера с рук на прическу сеточку. Мне на себя не жалко.

Да.

Настало 1 января 1961 года.

В Чернигове январь — это зимний месяц холода. Бывает, что доходит до тридцати градусов. Многие не знают, а по градусам мы там же ж, где, допустим, Москва. Может, на круг и получается теплей, а так — нет, не получается.

Хорошо, что 1 января сделали праздничным выходным для всех-всех.

Ага, для всех. А у нас в Доме офицеров детский утренник сделали елку, и подарки тоже.

Наш буфет стоит на страже. Это сказал Степан Федорович, потому что Катерина предложила, что, может, кто и не придет на работу, хоть и она не придет. Что, может, в такой день начать делать дежурных по буфету, чтоб не всем. Степан Федорович и сказал про стражу. Допустим, Катерина тогда сказала, что пускай хоть не с самого ранешнего. Степан Федорович сказал, что да.

Конечно, Катерина поручила мне прийти на работу первой. Катерина сказала, что я сама по себе одинокая, так мне будет утром вставать не обидно. 31-го же не одинокие одни не ложатся, а потом 1-го не встают, а я у Катерины получилась одинокая.

По правде, я была одинокая и всегда-всегда вставала утром.

Допустим, у меня было, что Сергей напросился на Новый год с прицелом встать вместе. А я ж не такая.

Да.

Еще 31-го к нам в буфет привезли детские подарки в красивых сумочках с картона. Мы одну взяли — раз! — и открыли, чтоб посмотреть. Мы посмотрели, там были хорошие конфеты. С московских были «Мишки».

У меня в жизни первая шоколадная конфета была «Мишка» тоже. Конечно, я такую конфету скушала не у себя дома. Конфеты — это ж баловство, тем более с шоколада. Смоктушки, подушечки еще туда-сюда, можно хоть чай выпить. А шоколад был не для такого. Главное, что у шоколада плохое, что шоколад кушается сильно-сильно быстро. И дорого тоже. И нету в магазине. Конечно, бывает, если в магазине на площади или на базаре. С Киева привозили, кому сильно горело. А маме Тамаре ж не горело.

Я и не знала, что такое шоколад. А в первом классе я узнала.

Как-то получилось, что у меня накопились грошики. Я бегала на толкучку, рядом, за углом, как на Александровку поворачивать, с кило́метр. Мама Тамара — на работу, а я до уроков на толкучку. Бегала, не на каждый день. Каждый день — это б на меня указали. Первое — надо был свет, второе — сухая земля, а не грязюка или снег.

Меня на улице подучили, что надо хорошо смотреть под свои ноги. Где самая торговля, там и смотреть. Копочка до копочки, получается у человека цвай копочки. Так мне сказал Марик, сосед. А еще мне говорила про копочки Вера. Вере было девять лет. А Марику тоже было девять. Про Марика и Веру на улице все говорили — «жених и невеста». А мама Тамара мне говорила, чтоб я не дружила ни с Верой, ни с Мариком, что из таких растут нахальные.

Фамилия Марика была Леваков. Марику на улице некоторые дети завидовали, что у него фамилия русская. Я тоже завидовала. У нас украинские фамилии почти что у всех людей. А про русские фамилии считалось, что такие красивéй.

Я спросила у мамы Тамары, или можно нашу фамилию сделать, чтоб тоже была русская — хоть Леваковы. Мама Тамара сказала, что Леваковы и близко не русские, что они евреи, что мне еще рано говорить про такие стыдные вещи.

Конечно, я тогда про себя не знала и замолкла. А так — я уже знала, что стыдно тому, кто говорит стыдные слова, а еврей — это стыдное слово. От мамы Тамары и знала.

А фамилия Веры была Михальчук. Я для себя подумала, что она тоже еврейская, раз Леваков такой. Если б она была не еврейская, про них бы не говорили «жених и невеста».

Да.

Копочки у меня сложились хорошо. Не много, а хорошо.

Марик и Вера сказали, что у меня копочек насобиралось больше всех, что я счастливая, что надо еще счастье подманить. Сказали, что подманивают счастье на сладкое.

Я сказала, что у нас дома сахара — целый мешок, что я хоть сейчас принесу сколько скажут.

А Марик и Вера сказали, что счастье лучше приманивается на шоколад.

А я ж и не понимала правильно, что такое шоколад.

Марик сказал, что Марик как друг сделает мне одолжение — сам по себе пойдет в магазин и моими копочками подманит мне счастье.

Через сколько-то дней на переменке Вера сказала, чтоб я пришла после школы до уборной. Там было так: с одной стороны — стенка уборной, а с другой — забор на улицу. Это считалось место, чтоб обсуждать без чужих.

Я пришла, и Вера пришла тоже. И Марик.

Марик говорит:

— Ой же и наделала ты мне делов!

Конечно, я спугалась.

А Марик говорит:

— Меня милиционер за шкирку хотел словить. Я не дался!

Марик рассказал.

В магазине Марик приценился на шоколадные конфеты и взялся думать, на сколько хватит. А гроши получились на целую жменю. Конечно, Марик не удержался, просыпал. Раскатилось по всему-всему полу. Марик давай собирать. А тут милиционер. Видит, школьник в пионерском галстуке по углам выскребает. Милиционер спросил, зачем Марик такое делает, и кинулся Марика ловить за шкирку. Марик как-то выкрутился с рук милиционера и убежал.

Я заплакала и запросила у Марика прощения. Марик же за моим счастьем пошел, а не за своим, за мое счастье и пострадал. Страх!

Марик и Вера приказали мне вы́сикать нос и чисто вытереться.

А Марик от себя сказал, что хоть я перед другом виноватая, друг меня прощает, потому что счастье — есть счастье, и за него нужно биться. Еще Марик сказал, что Марик мне и дальше будет друг и на дальнейшую дружбу даст в эту самую секундочку доказательство.

Марик взял с своего кармана шоколадную конфету в фантике и сказал:

— На свои купил! Кушай!

Так получилась у меня первая-первая шоколадная конфета.

Конечно, я спросила про мое счастье. Марик мне сказал, что мое счастье никуда не потерялось, что надо опять насобирать копочки.

Потом толкучку перенесли дальше, под самую Александровку. Потом я уже перестала быть дурной.

Да.

Это самое детство вспомнилось мне потому, что я увидела знакомую по Марику и Вере конфету «Мишку». А так я Марика и Веру не вспоминала. Жених и невеста. Я ж в ту секундочку, когда про все-все такое думала, считай, тоже была невеста. Пускай и мой жених про это не знал. Верней, мой жених знал, а не понимал себе.

Да.

Я подумала, что ничего-ничего, что я своему жениху все-все объясню, что мне ж, когда объясняют, я хорошо понимаю, что и мой жених пускай поймет себе тоже.

Да.

Про конфеты в сумочках.

«Мишки». Про «Мишки» я уже рассказала.

Были и с киевских — шоколадка «Детская», смоктушки. Были еще орехи. И вафли были тоже. С белой срединой. Я больше люблю не с белой. А тут — с белой. И другие с шоколада положили.

До чего ж люди детям на Новый год ничего не пожалели!

Конечно, мы себе ничего не взяли, оно ж все по отчетности.

Степан Федорович сказал:

— Мы рю́мсать носом за конфетами не будем! Так, девчата?

Мы ему ответили:

— Не будем!

А Степан Федорович нам:

— Сами схи́тримся-уго́стимся! Кто-то ж обязательно не придет, люди всегда обязательно не приходят.

Мы все посмеялись и понадеялись на людей.

Я 1 января была сильно красивая, потому что с вечера не праздновала ни Новый год, ни ничего не праздновала.

Некоторые любят, чтоб на Новый год обязательно праздновать. Катерина рассказывала, что Катерина на Новый год всегда пьет шампанское.

По правде, я шампанское не знаю. Я знаю, что шампанское похоже на шипучку. Шипучка — это если взять воду, соду и уксус. Получаются бу́льки, как в газировке. Есть такие, которые любят шипучку. Мне не нравится.

Про шампанское Мурзенко мне сказал, что я похожая на шампанский ранет, что это сильно вкусное яблоко и лежит долго-долго, лежкое получается и красивое-красивое.

Да.

Я наметила себе выспаться и быть красивой-красивой. Конечно, я красивая всегда, годы еще не берут у меня свое, пускай я и недосплю. А когда доспишь, тогда лучше даже для молодой. Я это вижу и на себе, и на других вижу тоже.

По правде, доспать мне было тяжко-тяжко. Первое. Опять у меня было волнение. А я от волнения просыпалась сколько-то. Я про это уже говорила. Потом. Я на прическу одела сеточку, так от сеточки просыпалась тоже. Я ж сеточку себе купила.

Да.

Про волнение.

Я от волнения просыпалась больше. Я специально решила не волноваться, а оно волновалось.

1 января — такой день, когда всегда хочется в новую жизнь. Я наметила, что случится и у меня новая жизнь.

Я подумала, что Александр Иванович должен стать во главе утренника, сказать деткам хорошее.

Я еще раньше спросила, будет Александр Иванович выступать или не будет. У Степана Федоровича и спросила. Вроде я хочу узнать, как было в прошлом году. Получилось, что так и было — с Александром Ивановичем во главе. Отсюда у меня и волнение.

Да.

1 января получилось так.

Ночью нападал снег. И утром снег падал тоже. Я подумала, что ничего, взяла — раз! — и накрасила себе ресницы. Берешь на палец краску с баночки и ведешь по ресницам, потом пудрой, потом опять краской. Пудра у меня «Кремль», она лучше подходит, потому что мелкая-мелкая. Если ресницы у человека сами по себе густые, получается красивый заборчик. У меня ресницы густые. И брови густые тоже. Брови я не накрасила. Мне не надо. Брови у меня черные и без ничего.

А Катерина и брови себе наводила тоже. Волосинки одна от одной — не добежишь, чернота прямо по шкуре идет. Я хорошо присмотрелась и увидела, что идет.

Конечно, с расстояния Катерину можно засчитать за красуню. Надежда и с расстояния б красуней не засчиталась. Кроль и кроль.

А еще есть женщины называются «моль». Надежда — кроль. А есть — моль. Я моль сколько захочешь видела. Мы с мамой Тамарой когда зимнее перетряхивали, всегда выскакивала моль. Моль жрет мех, и шерстяную нитку жрет тоже. Меха у нас в доме не было. А шерстяная нитка была — носки и прочее было, и пальто. У нас с мамой Тамарой телогрейки, которые фуфайки были тоже. В хозяйстве ж пальто спортишь, а фуфайка годная для всего на свете. По правде, я после мамы фуфайки выкинула.

Хозяйство ж у меня все-все закончилось, а за водой я и в пальто ходила. Тем более я думала, что, когда куплю себе новое, так старое пальто у меня для такого и будет. Потому что, конечно, новым туда-сюда мотылять не надо. Я никогда не мотыляю. Это у человека не жадность, а порядок.

Надо понимать.

Ага.

Я понимаю, что в жизни Александра Ивановича обе-две — Катерина с Надеждой — моли. Одна — жерррр! И другая тоже — жерррр! Жерут моего Александра Ивановича в две горлянки.

Я хорошо моль ловлю. Ррраз! И нету. Потому что я хорошо прыгаю наверх. Моль любит, чтоб наверх. А я прыгаю. Мне преподаватель Гордеев с радио каждое утро так и говорил, что прыгаем, товарищи! Прыгаем! Упражнение требует большого напряжения мышц!

Мышц — такое похоже на мышу, мышь — если по-русски. Мыша серая. Кроль серый. И моль серая тоже. А «Мишка» — с шоколада.

Я про прическу.

Моя прическа под сеточкой не получилась такая, как мне под честное слово говорил парикмахер. А деньги парикмахер взял за такую. Конечно, волос любит покой — хоть день, хоть ночь. А не надо обещать.

Я волос утром причесала наверху и руками снизу подбила. Оно ж еще платок будет. Без платка на улицу не пойдешь. Я думала, еще когда в парикмахерской. Допустим, была б осень. А на Новый год — нельзя.

Конечно, я одела шелковое белье, капроновые чулки, бутылочное платье — праздник у человека есть праздник. Для чулков я придумала одевать еще и простые, чтоб не порвать капрон. У меня бурки получилось купить только на размер бо́льшие, так на простой чулок даже правильно. И для тепла тоже хорошо. Я для тепла под пальто еще кофту с шерсти одеваю. Допустим, будет у меня пальто с меховым воротником. Я наметила покупать под следующую зиму — по деньгам и по всему-всему. Под новое пальто кофта уже не пойдет.

Да.

Я вышла на улицу. А там — еще хуже, чем я думала с окна. Снег падает и падает. Я, когда выходила, платок не затужила, потому что у меня ж прическа. А снег давай набиваться под платок. Я остановилась и затянула концы. Голове сразу сделалось плохо и мокро. Снег мне и в самые глаза лез. Я закрылась руками. А как с руками без глаз идти? Я открылась. Снег нападал на глаза и на все-все мои ресницы. Как начало меня печь! По правде, пекло недолго. Сошло все печево вместе с снегом. Снегом и умылось, что получилось грязное. Я подумала, что это мне правильный урок на будущее. Первое. Не надо с себя делать, и вымучивать с себя не надо тоже.

Я сказала спасибо за учебу, хоть и дошла на работу не в хорошем настроении. Я наметила себе другое, а оно так.

Буфет в такой день не работал буфетом. Просто наливали, кто просил, чай. За чай деньги не брали. Было масло, колбаса вареная была, и яйца вареные были тоже. Коржики и подобное. Ситро и лимонад. А еды не было.

Для праздничного дня все ходили не в халатах, а одетые как положено праздничному дню.

И как раз так получилось, что утром по радио сказали, что настало время менять деньги, что завтра откроют сберкассы и будут. Конечно, люди про это уже давно знали, а все-таки волнение есть волнение. Это ж деньги.

Про обмен людям объявили уже давно. Считай после майских в прошлом году. Я тогда ж еще работала на лозовой.

Конечно, на лозовой собрали весь-весь коллектив, чтоб рассказать все-все вопросы.

Люди волновались, потому что после войны уже один раз меняли. Получилось, что опять. Деньги меняли так, что у денег делали минус на нули. Людям надо было успеть поменять свое за три месяца с января месяца. Меняй сколько хочешь.

Обещалось, что если человек дасть десять, человеку дадут один. Так и цены сделают другие. Про сберкнижки было сказано, что сколько у человека лежит, так будет у человека столько же, только другое. Говорилось, что по виду бумажки будут меньше в длину и широту.

Некоторые начали спрашивать, будет сделан учет или не будет, кто сколько меняет, будут или не будут узнавать, где у человека взялись деньги. Людям твердо обещалось, что наше государство никого не обидит. Ты только приди и честно свое отдай.

В коллективе начали обсуждать. Спрашивали, у кого сколько есть. Некоторые говорили, что сколько, а все ихнее. Пускай. Иголку в мешке не запрячешь.

Я сказала, что у меня ничего нет.

По правде, я наметила поменять с схованки, а пока что купить из нужного.

Допустим, подумала про такое я не одна. Другие люди получились не дурней меня. Пускай. Я не мещанка.

Я купила чемодан с уголками. Были два цвета — черный и детский. Я купила детский. Я подумала, что черный — это больше для мужчин.

Чемодан был хороший, крепкий, хоть называется с «пульман-картона», Латвийская ССР, город Рига, комбинат «Сомдарис». Допустим, мне денег было сильно жалко. А потом я подумала, что пускай.

А про пульман с картонкой и про другое я узнала с бумажки внутри чемодана. Я такие бумажки люблю и всегда не выкидываю.

С чемодана я подумала, может, у меня фамилия такая — Пульман, от родных родителей. Может, у меня мама и папа тоже с Риги, с Латвийской ССР. Пульман — это ж фамилия для евреев, а красивая.

Я видела картину «Чужая в поселке». Там дело тоже в Латвии. Рыбак Янис привез свою жену. Эту жену поставили директором на рыбный завод. Артмане сначала в коллективе на заводе было плохо, а потом стало хорошо. Я подумала, что мне в коллективе у нас в Доме офицеров сначала было хорошо-хорошо, а потом стало лучше и лучше.

Я про 1 января.

Часов в одиннадцать к нам прибежал Дмитро и сказал, что пришел Дед Мороз с Снегуркой, что сели у Александра Ивановича, что надо понести чай.

Катерина сказала, что так и знала про Деда Мороза, что это знакомые Катерине артисты с нашего драмтеатра — Жученко, он и она.

Катерина сказала, что сейчас пойдет тоже.

Катерина накинула себе на плечи пальто с воротником и пошла. А под пальто у Катерины крепдешиновое платье. Я б тоже могла летнее на себя одеть. Конечно, в летнем у женщины все-все видней. А я не такая. У Катерины пальто дорогое, воротник с каракуля. У Катерины получился мех на голом теле, когда смотреть на шею. Допустим, такое бывает в картинах. Я видела. И у Лолиты Торрес было.

Катерина нарочно. У нас в Доме офицеров хорошо топят, даже жарко. А Катерина — меховый воротник на голое. Пускай.

Катерина с самых дверей крикнула на всех:

— Чай с лимоной! И коржики положите! И на закусить тоже трошки!

Конечно, и положили, и понесли. Я лично и понесла.

А кому было нести? Степан Федорович же сам не понесет, он же не подавальщик. Допустим, Галина б понесла. Нина б понесла тоже. Если б не в такой день, понесли б, хоть и не подавальщицы. А в такой день требуется, первое, чтоб было красиво. Получилось, что понесла я. Тем более я сама вызвалась.

На круглом подносе было так. Чайник с заваркой на литр. Четыре стакана в подстаканниках и с ложками. На одном блюдечке положили порезанный лимон. Степан Федорович весь-весь лимон порезал, тонюсенько-тонюсенько. На другой тарелке положили коржики и пирожные. На еще другой тарелке положили хлеб с маслом и колбасой — тоже Степан Федорович порезал тонюсенько-тонюсенько, как в ресторане.

Мне сильно нравилось смотреть, как Степан Федорович режет — хоть что. Степан Федорович и мясо резал ровнюсенько-ровнюсенко тоже — это когда для бефстроганов, для лангета тоже резал красиво. Степан Федорович меня всегда звал, чтоб я до него подошла. Я просила, чтоб меня звать, что я буду смотреть и так учиться.

Степан Федорович резал большим ножом. Точил сам, и никто-никто этот нож своими руками не трогал. Степан Федорович учил, что нож должен знать одни руки.

Да.

Я как женщина тоже наметила себе знать одни руки.

Я про 1 января.

Я несла поднос — тяжеленный-тяжеленный. А смотрела я не на поднос, а на дорогу. На лозовой я уже смотрела на дорогу, у меня и на лозовой получалось хорошо-хорошо видеть под своими ногами.

Мне Катерина еще раньше давно подсказала, что надо смотреть не на поднос, а на дорогу впереди себя. Потому что главный вес для человека всегда в глазах. Руки, считай, любой вес вынесут, конечно, если правильно возьмут. У человека глаза всегда дурней, чем руки. Получается, глаза надо обмануть, чтоб не сбивали. Потому что страх есть страх и может наделать рукам горе.

Я подошла к дверям Александра Ивановича. Двери были совсем открытые. Я подумала, что это Катерина оставила для чая.

Для подавальщицы первый враг — закрытые двери. Допустим, у тебя поднос, а двери закрытые. Ногой стучать некрасиво. Ставить поднос на пол — некрасиво тоже. Некоторые стучат задницей. Я считаю, это тоже некрасиво. Можно ж стучать голосом.

Да.

Сельской учительницы на стуле не было.

Я пошла к Александру Ивановичу. А оттуда еще в коридоре раздавался смех Катерины. Конечно, такой смех должен был раздаваться от артистов. А смеялась Катерина.

Катерина как меня увидела, так начала перед всеми командовать.

— Тут ставляй!

Я поставила поднос по указке — на столик возле окна. Не на большой стол, где Александр Иванович работал, а на другой, который на подхвате. А сами все-все уже, считай, тоже на подхвате. Рюмки с водкой налитые, на краях — помады — это у артистки Снегурочки и у Катерины тоже.

Конечно, уже успели поздравиться. Теперь закусят и чая выпьют с коржиками, с пирожными. И будет людям вкусно и весело.

Я подумала, что постою. Может, я посуду жду назад. Или что мне еще скажут как подавальщице.

А все меня вроде не видели. У всех на первое место стали рюмки и смех. И у Александра Ивановича тоже.

Я стала за спину у Катерины. Если б Александр Иванович смотрел не на Катерину, Александр Иванович бы тогда смотрел на меня, потому что я ж напротив-напротив. А Александр Иванович смотрел не на меня. Пускай.

Александр Иванович смотрел на Катерину нехорошими глазами. Я такие глаза всегда понимаю. У Мурзенки такие были в стыдные минуты. У Сергея тоже. Допустим, Александр Иванович тоже такой же мужчина, как и другие. Как мужчина Александр Иванович идет в поводу своих глаз. Тем более пальто у Катерины было как было — в накид, только уже на одно плечо. Вроде с одной стороны Катерине холодно, а с другой уже совсем-совсем жарко. Тут тебе мех каракуль, тут тебе крепдешин с цветами.

Катерина сидела и рукой на своем горле мех гладила. Вроде сама по себе просилась под руку. И материя у Катерины, где не пальто, была вся-вся-вся натянутая. Катерина получилась, где крепдешин, гладюсенькая-гладюсенькая. Ага. Салом Катерина помазанная. Гладюсенькая. Оно ж конечно, глаз и налипает.

Я не обиделась на глаза Александра Ивановича. На глаза обижаться никогда не надо.

Надо понимать.

А Снегурка сидела в платье с ватой — на рукавах, на шее и на подоле тоже. Вата была вся-вся-вся в клею. Первое — для липкости, второе — для блескучести. А на блескучести — налеплены узором тоже блескучие камушки.

Я подумала, что липкость может быть с всего на свете и для всего тоже.

Да.

Про Деда Мороза.

Дед Мороз был молодой для Деда Мороза, а Снегурка для Снегурки была трошки пристаркуватая. Допустим, лучше б было поменяться. А люди ж не могут, люди ж уже получились муж и жена.

А Снегурка — другая подруга Катерины, не которой Катерина продукты с буфета выносила. Наверно, и этой вынесет тоже. Этой — получается, отблагодарит за весь-весь коллектив, а той же выносила за свое.

Я стояла, у меня работа. Другие все-все сидели. Для которые другие, уже настал утренник.

При мне тоже было выпито и хлебом с маслом с колбасой закусано.

Потом Катерина своей спиной меня спросила:

— Мария, ты тут?

Я сказала, что тут.

Катерина опять спиной:

— Ты иди! Скажи, я уже скоро.

А я сказала, что скажу, Катерина Сидоровна.

Катерина — она ж Сидоровна. Я так и сказала, потому что настал мой смех. А смех — потому что смешно, если человек в воротнике, как Лолита Торрес, а сама Сидоровна. Фамилия Катерины — Клименко. Конечно, это не смешно.

Да.

Я думала, Александр Иванович на мой голос хоть на одну секундочку отлипнет от Катерины. Не отлипнул.

Пускай.

Я пришла назад в буфет.

Степан Федорович меня спросил:

— Ну шо там? Чай пьють, закусюють?

Я сказала правду, что закусюють, что все-все людям вкусно.

Я еще эти слова говорила, а в двери уже вбежала Катерина.

— Шо ж вы тут сидите! Щас надо нести подарки! Еще ж у мешок поки́дать, все наладить… Ой!..

Я подумала, что Катерине можно было б не своим голосом не кричать, а обратиться к людям спокойно.

Детки пришли на утренник Нового года. И родители пришли тоже. Было много, человек под сто было — если считать деток и других. Конечно, родители — это матери. Отцы ж у детей военные, отцы на постах, а которые не на постах, те находятся у себя дома, отдыхают. А мать всегда своего ребенка отведет, хоть что.

Норинская тоже пришла одетая-одетая. Пускай.

Норинская тогда уже мне стала как пример в борьбе за свое счастье. Конечно, я про Норинскую понимала и такое, что не будет мне примером, а так — она мой пример.

Надежда тоже пришла. Надежда — кроль. И эта правда пробила себе в Надежде свою дорогу. Первое. Платье у Надежды было серое. Потом. На плечи Надежда набросила дырчатый платок, тоже серый-серый.

Допустим, платок дорогой, красивый. Такой платок привозят с Оренбурга, там вяжут, есть с пухом, есть без пуха. Правда у Надежды получилась в том, что у Надежды платок с пухом, а пух тоже серый. И глаза у Надежды тогда получились красные. Кроль.

Елку еще вчера утром ставил Дмитро. Конечно, Дмитру помогали Яков и другие мужчины.

Я ходила смотреть, когда ставили. А ставили елку в кинозале. Сначала стулья посунули, а потом начали. Это ж целая работа.

Елка под самый потолок не получилась, потому что потолок тоже высоченный. А так елка высоченная-высоченная.

Наряжали елку мужчины, потому что высота и стремянки. Допустим, нанизу могли б и женщины. А нанизу взялась наряжать сама Норинская. Норинская, конечно, и руководила, когда наряжали наверху. Красная звезда с светом, лампочки на длиннючем-длиннючем проводе — разные по цветам, были игрушки с толстенной бумаги — называется «папьемаше», игрушки с стекла тоже были. Хорошие игрушки — солдаты, спортсмены, работники. Это с людей. А были и с зверей тоже — белочки, белые зайцы, медведи белые, тоже и другие медведи были, птицы с носами тоже были — это, конечно, попугай.

Яков с своей ногой на лестницу не полез, шкутыльгал кругом елки. Норинская взяла Якова наподхват — смотреть, где пусто для игрушек, и приносить с ящиков что скажут.

И еще Яков шутил свои дурные шуточки в мою сторону.

Яков подошел, где я, и сказал тихо:

— Смотри, Изергиль, это ж ты!

А сам попугая вешает. Повесил, и по носу гладит. А нос у попугая еврейский. Конечно, это все-все знают.

Я перешла на следующее место. А Яков опять с своим попугайским носом.

Норинская даже дала Якову замечание. Допустим, не про нос, а про что птицу надо вешать не нанизу, и чтоб Яков не мешал людям, а помогал.

Пускай.

Я наметила себе в доме на тот год тоже сделать елку. Елку надо ставить в ведро с песком и поливать водой.

Это было за один день назад. А день, который был тогда сегодня, уже день утренника.

Дед Мороз с мешком, Снегурка, Александр Иванович тоже.

Мне понравилось, когда Александр Иванович сказал, что надо всем дружно вызвать Деда Мороза и Снегурку.

Все-все дружно вызвали:

— Дед Мороз! Выходи! И Снегурку приводи!

На этих самых словах Мороз и Снегурка ступили шаг вперед. Оба-два ж тут и стояли, плечо с плечом с Александром Ивановичем, а сейчас ступили. Так же и в жизни — оно рядом, плечо с плечом, ты давай вызови, оно и ступит.

Надо понимать.

Дальше было тоже хорошо. Мороз с женой — артисты, а артисты всегда умеют.

Были игры, загадки, стихи и песни. Жена играла на аккордеоне, а Мороз — на бубне.

Конечно, детки хотели, чтоб скорей дали подарки.

Этот час пришел. Мороз брал с своего мешка сумочку и давал в руки мальчику или девочке, кто подойдет, тому и давал. И так дал всем-всем.

По правде, я все время смотрела за Александром Ивановичем и становилась напротив, чтоб Александр Иванович меня хорошо видел. И Александр Иванович меня все время видел. Александр Иванович меня видел, а на меня не смотрел. Александр Иванович не был веселый, как когда смотрел на Катерину.

А Катерины на утреннике не было. Катерина убежала, утренник начали, Катерина и убежала. А Александр Иванович остался. Без Александра Ивановича ж нельзя, потому что люди в такой день ждут доброго слова.

Допустим, я тоже жду слова. Кроль тоже ждет. Аж скачет за Александром Ивановичем, скачет и скачет. А как же ж кролю не скакать? Катерины уже в наявности нету, так Надежда как раз получается на очереди. Кто по очереди крайний? Я за вами!

Я подумала, что Александр Иванович ночевал с Катериной, что Катерина потому и убежала. Александр Иванович с Катериной уже счастливые на сегодняшний день, Александру Ивановичу с Катериной уже хватит. А Надежда ночевала себе без никого. А про Александра Ивановича и Катерину с ночеванием Надежда знала. Знала Надежда, а надеялась на Александра Ивановича, что придет до Надежды. От Катерины придет, с счастливого ночевания. И придет Александр Иванович до кроля.

Ага.

И получились у Надежды наплаканные глаза. Краснючие, как помада Катерины. Стыдно женщине, про которую на работе все знают, приходить с такими глазами к людям. Люди ж все видят. А Надежда пришла на работу не к людям, а к Александру Ивановичу, чтоб Александр Иванович увидел и пожалел. Александр Иванович не пожалел. У Александра Ивановича пока что на повестке собрания нахальность.

Я про мужчин знаю, что бывают такие, которым надо ходить по женщинам. Вроде от борща к борщу. Борщ — он же борщ, он же не суп с клецками. А идет мужчина и думает себе, что будет не борщ, а клецки. Конечно, получается борщ. Допустим, можно в борщ накидать клецки. Тогда будет борщ с клецками.

Ага.

Так борщ же!

Надо понимать.

Я себе решила, что подойду к Надежде.

Настало самое время подойти к Надежде.

Я и подошла.

— Здравствуйте, Надежда Сергеевна!

Надежда аж вскинулась:

— Ой! Мария, ты меня напугала! И тебя с Новым годом!

— Надежда Сергеевна, вы сегодня такая красивая! Такая!..

— Ой…

— Правда-правда! Вы б были лучшая Снегурка, чем артистка!

— Ой…

— Вы на Инну Макарову похожие. Я давно вам хотела сказать. И волос, и нос, и глаза тоже. И по росту похожие. Вы, конечно, выше, а так — сильно похожие.

Надежда смотрела на меня и качала головой вперед. Надежде нравилось, что я говорю про Надежду и про Инну Макарову. А кому б не понравилось!

Допустим, мне б не понравилось. Мне б больше понравилось, если б я была похожая на Аллу Ларионову. Первое. У Аллы Ларионовой имя. В Чернигове таких нету. Потом. У Аллы Ларионовой нижняя губа с выдергом. Для женщины губы — это важное. У Надежды губы толстые. Кролиные.

Я сказала Надежде:

— Мне Инна Макарова сильно нравится в картине «Дорогой мой человек». Вы видели, Надежда Сергеевна?

— Видела.

— Правда ж, жизненно? Я для человека тоже все сделаю. Хоть для вас — все-все сделаю, Надежда Сергеевна!

— Ой, Мария, спасибо!

— Пожалуйста, Надежда Сергеевна. И про любовь в картине жизненно показано. Правда ж, Надежда Сергеевна?

Конечно, про любовь я сказала Надежде в обиду. Только Надежда от меня думала получить не обиду, а другое. Для себя лично Надежда другое и получила. Я ж ее поставила рядом с Инной Макаровой. Раз такое дело — какая ж Инне Макаровой может получиться обида от любви?

В эту самую секундочку ударил бубен. А бубен же как ударяет? От бубна получается сильный звук и сильный звон тоже. Раньше бубен ударял тоже. А тогда так ударил, что страх. Вроде не бубен, а вроде сковородка чугунная — раз! — взяла и шваркнулась на самый пол, а в сковородке были сложенные стаканы в подстаканниках.

Я такое знала, потому что у нас в буфете случилось похожее.

Когда посуда моется, надо сковородки отмачивать не вместе ни с чем. Не вместе с стаканами и чашками, с тарелками не надо тоже. А кто-то ж сделал свое дело халатно.

А было так, что в воде уже ничего насквозь не виделось. В воду ж сразу бросается горчица, еще и что-то в этой самой воде мылось. Галина про сковородку знала, а про стаканы не знала. Галина хотела вытащить сковородку наверх, а силу в своей руке не посчитала. Думалось про одно, а оно там получилось не одно.

Бубен сейчас так и ударил.

Мы с Надеждой развернулись на бой.

Раздался голос Александра Ивановича:

— Товарищи! Внимание!

Это Александр Иванович сказал для всех-всех. И второй раз ударил в бубен, как было. Конечно, первый раз ударил Александр Иванович тоже.

Надежда сказала:

— Мария, завтра поговорим.

Надежда держалась на месте, а весь-весь пух Надежды аж тянулся до Александра Ивановича. И глаза у Надежды тянулись, и губы тянулись, и груди тянулись тоже. Кролиные уши! Тьху!

— Товарищи! Дети! Вам Дед Мороз и Снегурочка от души подарили подарки. Вы вели себя, и вам подарили! И так должно быть всегда! И так будет! Человек в нашей стране получает только по хорошим заслугам! Помните и ведите себя хорошо в новом 1961 году! Ура!

Детки закричали:

— Ура!

Конечно, матери закричали тоже.

Александр Иванович отдал бубен Морозу и начал хлопать.

Александр Иванович делал, как на фестивале мировой молодежи хлопали детки всяких народов. Я видела в газете. И в кинотеатре в киножурнале перед картиной видела. Руки поднимают наверх и хлопают, а сами поворачиваются туда-сюда. И надо сильно смеяться. Александр Иванович тоже хлопал и смеялся.

Многие с деток и матерей это переняли у Александра Ивановича.

Надежда тоже переняла. И пошла Надежда на Александра Ивановича. Пошла-пошла и стала перед. Александр Иванович хотел и дальше поворачиваться, а Надежда его, считай, обкружила. Александр Иванович не потерялся и начал хлопать Надежде в самое лицо. Хлопал и смеялся. Надежда смеялась тоже. Тут Александр Иванович своими руками взял руки Надежды и пустил наниз. И получились руки у Надежды по швам вместе с руками Александра Ивановича.

А глаза ж у Надежды по швам не получились.

Да.

Надежда б Александра Ивановича своими глазами съела. А Александр Иванович Надежду — нет.

Я смотрела и все-все видела про Надежду и про Александра Ивановича.

Пролетят, как желтые листы,

Длинной чередой года.

А любовь мою не вспомнишь ты —

Никогда и никогда.

Жизненная песня.

Ага.

— Мария, вы б лучше проследили за детьми на вешалке. Там сейчас будет безобразие!

Это раздалась Норинская. Я услышала в словах себе замечание про что смотрю не куда надо. Конечно, Норинская стояла близко от меня и все-все видела тоже. А сейчас раздала мне команду.

Пускай.

Я мотнула головой и пошла себе с зала, за последними детками и матерями.

На вешалке было безобразие. Некоторые хлопцы кидались шапками и кричали, а некоторые девчата бегали и кричали тоже. Конечно, матери хотели навести порядок.

Потом я пошла в буфет. С наших был только Степан Федорович. С не наших был Мороз, только как человек.

Степан Федорович и Мороз сидели за столом в зале и пили чай. Перед двумя в глубокой тарелке до самых краев лежали конфеты. Получилось, как обещал Степан Федорович про что люди всегда обязательно не приходят.

— Садися до нас! От — чай с конфетами!

Степан Федорович показал своей рукой на тарелку.

Я сказала, что спасибо, а за стол не села. По правде, я б, может, покушала конфет. А в эту секундочку я увидела, что Мороз взял с пола бутылку водки и налил в чай Степану Федоровичу и себе тоже. Я всегда не люблю выпивающих, и в праздник тоже не люблю. Дома — пожалуйста, сядь с своей семьей, покушай, выпей. А так — нет, не люблю. Допустим, про Александра Ивановича я тоже знала, что Александр Иванович выпивающий. Так у Александра Ивановича ж семьи сейчас дома не было. Катерина — это ж не семья. И Надежда тоже. И кто там у него в городе тоже — не семья.

Я спросила у Степана Федоровича про помощь. Степан Федорович сказал, что ничего не надо и чтоб я шла домой. Степан Федорович залез своей рукой в тарелку и черпанул, вроде в тарелке не конфеты, а налитое первое. Потом Степан Федорович дал мне эту самую жменю. А я в эту самую секундочку еще думала про первое и про что я все-все попачкаю на себе, если возьму жидкое и жирное. И получились все-все конфеты с жмени на полу.

Мороз и Степан Федорович засмеялись, и я засмеялась тоже. Мороз давай поднимать конфеты и засовывать мне в карман пальто. По правде, Мороз засовывал конфеты некрасиво. Карманы ж где? Как раз, только с боков. Мороз своей рукой засунет одну конфету, а обмацает на десять. А у него ж жена есть. И почему мужчины ко мне такие? Стыдно.

Я терпела до четвертой конфеты, а потом сказала, что спасибо, что до свидания.

Я шла домой.

Было два часа. Конечно, зимой ночь настает быстро. А еще ж ночь не успела, и я шла по дню и сама себе думала.

Думала не про что, а так.

Дома у меня, кроме Ленина, было пусто.

Пускай.

Приду, угощу Ленина шоколадной конфетой. Конечно, Ленин шоколада давно не видел. Сначала революция, потом Гражданская, потом то, потом это, потом Ленин умер, потом война, потом у Ленина отбилась рука… А я приду и угощу Ленина «Мишкой».

Я загадала, чтоб в кармане был «Мишка». Я доподлинно не видела, что Мороз мне запихивал, а загадала.

Я всегда загадываю. Допустим, если в кармане есть «Мишка», так в кармане у меня будет и Александр Иванович.

Я загадала, что посмотрю дома, а на улице не буду. Я уже давно знаю — загадывать надо, чтоб было трудно. В жизни человеку все-все дается через трудное.

Надо понимать.

Близко к нашему Дому офицеров есть горсад. Называется «Горсад», большой и идет вроде кру́гом. Горсадом хорошо получается бежать до остановки автобуса. Хорошая выгода времени, потому.

У меня автобус номер семь. Конечно, многие берут и бегут, потому что автобус номер семь сам по себе редкий. Если не добежишь, так будешь ждать и ждать.

По правде, я всегда не жду. Первое. Я скорей добегу, чем автобус станет.

Мама Тамара говорила: «Пока твое встанет, мое побежит».

Мама с Фросей смеялись, а я запомнила. Я думала, это рассказано про автобус.

Я себе наметила пойти горсадом, а потом не ехать, а все время идти и идти, чтоб мне было трудней. Я ж загадала, так для этого. Терпеть — тоже трудное.

По градусам на улице было семь. Мне понравилось, что семь. Мой автобус был семь, и холод семь тоже. Семь и семь. Так получаются стихи. Я стихи в своей жизни не сочиняла. Клара Семеновна говорила, что все-все люди могут сочинять.

Пускай.

В горсаду есть дорога, люди протоптали по снегу для удобства бежать до остановки. Конечно, можно бежать до остановки по правилам, человек же старался, кидал снег отсюда-туда. А все-все люди бегут по топтанному. Если по правилам, тогда надо пойти прямо, потом повернуть, потом опять пойти. Получается, что уже нету скорости.

А мне скорость была не до чего. Я пошла по правилам.

В горсаду зимой люди не гуляют. На лыжах ездят, а не гуляют. А первого числа кто пойдет ездить? Никто. Мне понравилось, что почти что никого и не было.

Я наметила себе подумать про что было днем.

Я видела про Александра Ивановича, про Катерину, про Надежду. А и про Норинскую тоже видела, как она смотрела-переживала. А за кого ж Норинская переживала? Как женщина, Норинская, конечно, переживала за Александра Ивановича, что он растревоженный, что надо б его успокоить.

Я подумала, что ага, что взять хоть бы мужа. Норинская ж своего мужа хорошо успокоила. Я мужа-Норинского видела на той неделе до праздника. Норинский-муж приходит за Норинской и идет под ручку. Конечно, Норинский, как офицер, приходит не в каждый вечер. А когда приходит, так вроде побитого цуцика. И голова у Норинского держится как у побитого цуцика. У людей ровно, а у Норинского криво, чтоб глаз смотреть — смотрел, а на полную не открывался. Когда глаз открывается на полную, можно ж и ослепнуть, если в эту самую секундочку ударят. Побитый цуцик — всегда-всегда умный.

Надо понимать.

С Норинским получилось, что я выходила с уборной, а Норинский выходил тоже. Я всегда не люблю, когда я выхожу, и мужчина выходит тоже. Оно ж с разных дверей, а стыдно.

Я сказала: «Здравствуйте», Норинский тоже сказал.

А сам руками застегивается в брюках. Ты ж сначала застегнись. Нет.

Я у мужчины всегда смотрю на брюки. Первое. Чтоб были все-все чистые и не мятые. Потом. У мужчины бывает пиджак. Я люблю, чтоб у мужчины с-под пиджака было ничего не видно.

Норинский увидел, что я смотрю ему на брюки.

Пускай.

Я ж не для того Норинскому смотрю. У Норинского-мужа есть Норинская-жена.

Ага.

Норинская, может, наметила себе, что будет жена Героя Советского Союза. Конечно, кто ж себе наметит про побитого цуцика.

Допустим, Норинский был бы Герой на войне и Норинского б там убили, тогда б Норинская была вдова Героя Советского Союза. Вдова — это ж еще лучше. Если Героя убили, Герой жену уже не бросит. Мертвые всегда никого не бросают.

Надо понимать.

Я хотела рассудить про Норинскую дальше вместе с Александром Ивановичем. Про что Александр Иванович мог и с Норинской спароваться и что надо хорошо посмотреть на эту сторону.

В эту саму секундочку мне в спину — раз! — взяло и ударило. Не сильно, а ударило.

Я посмотрела назад.

А Яков уже прицеливался в меня другим снежком.

Конечно, я не забыла про что уже было у меня с Яковом раньше, и крикнула:

— Стреляй, гад, в лицо!

Яков выстрелил прямо в мое лицо.

Я вытерла снег и решила не обращать внимание. У меня стоит своя задача, а у Якова — я не знаю что.

Я пошла себе.

Мне в спину опять ударило.

— Изергиль! Стой!

Я начала стоять.

Пускай.

Яков же психбольной, такие в жизни не отпустят, умрут грудью, а нет.

Я спросила без никаких:

— Чего вы за мной ходите?

Яков сказал:

— Надо!

Конечно, это не был для меня ответ.

А я хотела ответ и спросила:

— Может, вы хотите со мной дружить?

Я подумала, что я Якова хорошо сбила.

Дальше уже кто кого сбивал, я не считала.

Яков сказал:

— Я с женщинами не дружу. Тем более ты мне как женщина — шо есть, шо тебя нету.

— Я так и знала, Яков, что вы бесстыжий!

— Стыд тут ни при чем. Кончай бабские выкрутасы! Поговорить надо.

— Сволочь вы, Яков, и больше вы никто! И разговоры ваши могут быть только сволочные. Я с вами говорить не буду! Даже про я не знаю что на свете — и то не буду! И учтите — я вам ничего не должная. Последний раз вас предупреждаю!

Яков смотрел на меня, и было видно, что Яков меня не слышит, а только пережидает, когда настанет тишина между моими словами, чтоб встрять с своими.

Я не дала Якову тишину и продолжила:

— Вы ж, Яков, меня не спугаете! Если надо будет, я и………………

В эту самую секундочку Яков схватил мою шею. Я аж задохлась.

Яков приблизил свое ухо к самой моей шее — и стал слушать, как я умираю от выходящего воздуха.

Потом я — раз! — и умерла.

Потом я открыла глаза и обсмотрелась.

Я лежала на лавке, шагов десять от места, где было. Получилось удачно, что лавки вкруг ставка́. Ставо́к летом был сильно красивый, зимой ставок красивый тоже, а меньше. Летом — оно ж все-все лучше. Если б лед почистили, так люди б катались. С берега б катались и на льду тоже. А катались дальше, там каток сделали и горку.

Да.

Я лежала и знала, что лицо у меня мокрое, что под лицом мокрое тоже, что снег забился мне под платок. Я подумала, что сейчас опять утро и снег тоже, что я иду на работу и сама по себе случайно упала, что люди меня взяли и положили на лавку………………

А потом я услышала:

— Отвечать!

Это были не люди. Я вспомнила, что это был Яков.

Я только головой мотанула Якову. У меня в шее вроде ворочалось стекло.

Яков спросил:

— Ты в Бога веришь?

Опять Яков был гад.

Конечно, я сказала:

— Я ж комсомолка!

Яков меня вроде перекривил:

— А я партийный! Ставлю свой вопрос в упор: «Ты в Бога веришь?»

У нас люди давно-давно в Бога не верят, есть на небе и пускай себе. Конечно, я тоже так думаю.

Я сказала, чтоб сказать:

— Бывает, что верю.

— В какого?

— Как это?

— Тебя крестили?

— Не!

— И по какой же ж части ты рассчитываешь на тот свет пойти?

— Как все, так и я — по-советскому пойду.

— Такого не бывает. Идут по вере или по крови. Раз не крестили, пойдешь по крови, по еврейской линии.

— Ой! Яков-Яков-Яков! Ой! Что вы говорите!? Вы сами внимательно подумайте! У вас в голове, як у дурного на хате! Вы ж бо-о-………………

Я хотела сказать, что Яков больной, что это надо к доктору, что я психбольного от психздорового всегда различаю. А я не сказала.

Яков опять потянул свои руки до самой моей шеи.

Я хотела крикнуть людям, позвать. А получился с меня петушиный сип. Я закрыла свою шею руками, а глазами смотрела на Якова — может, постесняется опять меня убивать на моих глазах. Тогда ж, раньше, у меня глаза были открытые тоже, я ж тогда не знала, что Яков будет своими руками делать, а сейчас знала. Я подумала, что для человека, у которого есть совесть, даже такая, какая у Якова, это может сыграть.

Сыграло.

Яков дал мне от себя отбой.

Яков приказал:

— Не трясись! Слушай и понимай!

Я выразила своей головой и глазами понимание.

Яков сел возле меня и начал.

— Тут такое дело. Я поставил боевую цель — крепко отомстить еврейскому Богу — зачем он такое с своими евреями допустил? Шоб ты знала и помнила — я с Богом чикаться не буду! Щас группу сколачиваю. Нужны верные люди. Я к тебе приглядывался. На тебя тут никто не подумает… А там — своим порядком будешь. Даю тебе срок на думать три дня. Все! Иди!

Конечно, я встала и пошла.

По дороге я не понимала ничего. Я понимала только, что у меня сильно болит внутри шея, и снаружи болит тоже. По правде, я хотела потрогать себе шею внутри, вынуть стекло или что там. А как потрогаешь? Шея ж там, а я здесь.

Надо понимать.

Я потрогала шею снаружи. Шея была мокрая и скользкая на пальцах. Вода по скользоте другая. Я посмотрела на пальцы и увидела свою кровь. Я потрогала рот, там скользоты не было. Я подумала, что моя кровь выходит на свет через все-все. Я подумала, что если б выходила через рот, так было б лучше.

Я расстегнула пальто и потрогала себя. Наверху скользоты нигде не было.

В эту самую секундочку у меня закололо место под самой бородой. Я — туда, а там у меня целая яма.

Я подумала, что Яков гад, что у Якова фашистские когти.

Я подумала, что Яков меня своими руками душил, а своими когтями рвал.

И так эта яма у меня заболела! Так заболела! Страх!

Я прижала яму рукавицей и так шла дальше.

Конечно, я от Якова забыла про что загадала. И получилось, что я не выполнила своего слова себе и взяла с кармана конфету. Мне было трудно. Одна рука у меня держала яму, а другая держала сумочку. Так я сумочку перекинула рукой, которая другая, себе на локоть, на перегиб, и взяла. Зубы помогли мне раскрутить бумажку. Это был «Батончик». Если б «Мишка», надо было б зубами рвать, а не раскручивать. У «Мишки» с головы и с ног — завертки самолетиком.

Да.

Допустим, я съела одну конфету.

Пускай.

Александр Иванович хоть как, а будет у меня. Хоть и без чего-нибудь.

Да.

Я решила не думать про Якова. А про слова Якова я думать и не думала еще раньше.

А про что-то ж надо было думать. Про Александра Ивановича я ж уже подумала.

Конечно, мне было стыдно за конфету.

Пускай.

Стыд есть стыд, а жизнь есть жизнь. Мне ж надо было успокоить свою кровь. Кровь шоколад съела, и ей стало вкусно. А мне ж надо, чтоб у меня моей крови было вкусно, чтоб она не вытекала направо и налево.

Конечно, некоторым кровь заливают на обмен. Я такого себе не хочу. У кого чиряки, тот пускай и хочет. У меня своя кровь, красивая. Я — такая, и кровь у меня такая же.

В эту секундочку я и не решала себе, а подумала про Якова. Яков же сказал, что у меня кровь еврейская. Конечно, я это понимаю, что еврейская. Фамилия у моей крови украинская, а сама кровь еврейская. Может, моей крови обидно. По правде, я еще и по сейчас не додумала, обидно в какую сторону.

Потом я подумала, что человек и тем более женщина без крови не может. Что так уже сделалось.

Пускай.

У меня замок на доме сильный. Мама Тамара умерла, я сразу и поменяла. Первое. Я ключ мамы Тамары положила маме Тамаре, и мой ключ положила тоже. Я не хотела, чтоб мама Тамара все-все время думала про мой ключ, что я потеряю. Мама Тамара всегда мне говорила, что с ключом надо быть осторожным и следить. Я подумала, что маме Тамаре с всеми ключами там будет спокойней. Я потому, а не потому, чтоб мама Тамара не заявилась без моего приглашения.

Да.

Семь градусов дали свое. Моя рука, которая держала кровь, заклякла. Пальцы не расходились и не расходились.

Конечно, я сразу кинулась до зеркала. На шее у меня была не яма, а царапка. Допустим, крови с нее получилось на всю-всю шею, а вида никакого. Получилось, что моя кровь меня обманула.

Пускай.

Синяки — да. Синяки не обманули.

Я как зашла в дом, пальто было еще на мне. Мне ж тогда шея была важней пальто. А потом я пальто расстегнула, а снимать — не сняла. Руки с рукавов выпростала и спустила с одного плеча. Села на стул и сижу, смеюсь, вроде я Катерина напротив Александра Ивановича.

Ага.

Напротив Катерины — Александр Иванович, а напротив меня Ленин.

Я вспомнила, что не выполнила, что загадала, что теперь Александр Иванович тоже будет без чего-нибудь. Допустим, без руки тоже. Такое делает с человеком одна конфета!

Я смеялась и смеялась, как психическая.

Потом я подумала, что надо ж посмотреть, какие конфеты. Я хотела увидеть «Мишку». «Мишки» в кармане не было, а что было, было мне не надо.

Я взяла конфеты и пошла к Ленину. То́ркнула Ленина за больную руку, на самом крае дырки. Я загадала, что сейчас с больной руки пойдет кровь. А кровь у Ленина не пошла.

Я начала кидать конфеты в дырку. Конечно, я конфеты кидала без бумажек. В бумажках конфеты едят только цуцики.

Да.

Утром на моей шее синяки стали видней. Допустим, если б я с вечера синяки льдом не нахолодила, видней было б больше. И царапка тоже.

Я подумала, что можно все-все закрыть. Расскажу, что у меня ангина с чиряками и больно говорить и глотать.

Потом я подумала, что Яков же мне еще раньше сказал, что я подавлюсь. И случилось, что я давлюсь своим, что у меня внутри. Своим — это да. А от чьей руки это свое случилось?

Я как пришла на работу, так пошла в комору Якова сказать, что надумала.

Я наметила сказать Якову, что, конечно, Яков, вы меня один раз, считай, спасли, хоть и без моей вины, а на другой раз вы меня, считай, задушили, тоже без моей вины, и получилось у нас с вами так на так, если вы смолчите про меня, тогда я смолчу про вас.

Я не постучала, а зашла.

Поздоровалась с Яковом тихим сипом.

Яков копырса́лся в углу.

На мой сип Яков отозвался рукой, а голова Якова осталась до меня боком. Ни внимания, ничего.

Яков перематывал пленку и стукал железными кругами. Прямо как на мою шею эти самые круги вешал и вешал. А у меня ж все там уже все-все наболелое.

Я сказала Якову не про так на так.

Сказала, что мне ваши три дня не надо, а надо, чтоб вы от меня отстали, а если не отстанете, тогда сами узнаете, что будет.

Яков сказал:

— Ты, Изергиль, не тревожься про мое «узнаете». Мне уже довели про что следует. Иди, работай себе.

И не посмотрел.

Я подумала, что Яков за мной ухаживает. Все ж по-разному. Другое дело — что мне его ухаживания — тьху.

У нас в буфете уже была работа. Это ж не первое января, это ж второе.

Степан Федорович работал, Галина села чистить картошку, Нина ровняла столы, стулья, скатерти ровняла тоже.

Меня поставили насыпать солонки и перец тоже. Катерина и поставила.

Только название, что насыпать. По правде, не насыпать. Это ж целое дело.

Я солонки не люблю. Некоторые солят все на свете, и борщ горячий тоже солят. Они солят, а пар же с жиром идет, а солонки у нас как в ресторане — наверху дырочки-дырочки, а нанизу — затычка с газеты. Если б соль бралась руками, тогда можно сыпать и над паром. Если с дырочками, тогда дырочки с пара мокреют и залепляются. А мне — сначала всю соль с солонок высыпь, потом в воде с мылом солонки отмочи, потом солонки помой, потом посмотри, потом дырочки-дырочки иголкой потыкай. Оно ж всегда будут такие, которые водой не пройдут. Требуется большая аккуратность и терпение. Конечно, у меня есть. И еще перец тоже.

По правде, работали все-все. А Катерина не работала. Катерина стояла за своим прилавком и смотрела на всех. На шее у Катерины была навязана газовая косынка, розовая, свинячая на цвет.

Я розовый не люблю. Есть синий, бутылочный тоже, есть сиреневый. Такие я люблю.

Катерина сама по себе стояла, а груди у Катерины, считай, лежали на прилавке. Катерина всегда так стояла — перегнется вперед и всем все свое показывает. Катерине нету разницы, что мы тоже женщины. А бывают же и не женщины. Я не про Степана Федоровича.

Тогда Катерина была хоть в косынке, получилось не так уже и видно.

В эту самую секундочку я насыпа́ла соль, а Катерина мне сказала:

— У тебя чиряки на шее повылазили?

Я сказала, что чиряки у меня не на снаружи, а снутри, что это ангина, что мне говорить больно.

Катерина разогнулась и пошла до меня. Я и не успела понять, зачем.

Катерина взяла и пальцем подцепила шерстяной платок у меня на шее. Вроде крючком подцепила и потянула. Конечно, я платок не сильно затужила, потому платок и расхристался. А там все-все мое.

Я давай затуживать платок назад.

Катерина засмеялась и сказала:

— Ой, Мария, и у меня ж такая ангина.

Катерина мне подморгнула.

Я подумала, что пускай и подморгнула тоже.

В эту саму секундочку Катерина опять сделала палец крючком, только для себя.

У Катерины на шее был синяк. У меня не один, а у Катерины один. Я такой синяк знаю, называется «засос». А я ж не потому про ангину, я и не подумала. А Катерина подумала, что я такая же. Я подумала, что, может, по счету Катерина мне позавидовала — у меня ж больше.

Я знала, кто с мужчин сделал Катерине на шее шко́ду. Это был Александр Иванович. Я — раз! — и увидела в своей голове, как это делалось. У меня бывает. Я как вижу в голове, так мне тошнит, и ноги тянутся упасть. И сейчас мне затошнило. Конечно, я свою тошноту проглотила.

Я подумала, что раз мы сейчас получились с Катериной подружки, самое время Катерину растревожить.

Меня Надежда на утреннике звала, чтоб я пришла до Надежды. Я подумала, что приду потом. С Катериной подружусь и приду.

Я поставила соль и перец. А потом пошла дружиться с Катериной.

— Катерина Сидоровна, я вам давно хотела сказать. Можно щас?

— Давай! Спрашуй!

— Не, Катерина Сидоровна, я ж не спросить… Я сказать… Я на вас равняюсь, вы ж знаете. У меня мама умерла, и никого нету…

— Ой! Не теребенькай мне душу!

— Я не потому… Я как девушка перед женщиной…

— Ну!

— Я на вас смотрела на Новый год — вы такая красивая! Прямо Лолита Торрес!

— Ой, Мария! Скажешь, не знаю что…

— Правда-правда! Я ж видела, как на вас артист смотрел! Артист же всегда понимает. И Александр Иванович на вас смотрел тоже.

Катерина аж дрыгнулась:

— Как смотрел?

— Хорошо смотрел, сильно хорошо. У вас платье было красивое-красивое, все-все показывало… Я ж говорю — Лолита Торрес.

— Хватит тебе уже!

— Честно! Я всегда за женщинами слежу и честно говорю… Я про Надежду Сергеевну всегда не скажу…

— А что Надежда?

— Да ничего… Мне Надежда Сергеевна как женщина не нравится. Она мне похожая на кроля…

Катерина засмеялась, как всегда смеялась, — голову задрала и на весь свой рот. Таким ротом только сало жрать поперед всех. Это не я придумала, это мама Тамара говорила про Фросю. У Фроси тоже рот зацепляется аж за уши. А еще — таким ротом солдат любить. Это придумала тоже не я, а слышала на лозовой. Я тогда хорошо не понимала. Мне девчата сказали, что есть некоторые женщины, которые ротом. Тьху! Порядочный мужчина от женщины ротом — не допустит. Порядочный солдат не допустит тоже. Тем более Александр Иванович офицер-фронтовикорденоносец.

— Ой… Я не хотела… Катерина Сидоровна, вы не подумайте, что я сплетница… Я ж только перед вами…

— Ага…

— Надежда Сергеевна на утреннике вела себя без стыда.

— Божжже!

— И все это видели. Лора Николаевна тоже видела.

— Ну…

— Надежда Сергеевна чуть не накинулась на Александра Ивановича.

— Шо?

— Чуть не накинулась… Александр Иванович начал хлопать руками, и все-все захлопали руками тоже, так Надежда Сергеевна подошла до самого Александра Ивановича и начала хлопать своими руками Александру Ивановичу в самое лицо…

— А он шо?

— Он, конечно, был против…

— А она?

— А она аж накинулась… А детки, а матери тоже…

— Ну!

— У меня совести уже не было смотреть, я пошла… У Лоры Николаевны можно спросить про конец…

— Я ей сделаю конец! Я ж ее, гадость, жалею… На нее ж ни один мужик сам от себя не посмотрит…

Катерина развернулась, аж груди мотанулись.

Я подумала, что Катерина побежит до Надежды.

Не побежала.

В эту самую секундочку зашел Александр Иванович с другим мужчиной.

— Катя, соорудите нам с товарищем обед. Мы тут сядем.

Александр Иванович говорил, вроде Катерина для Александра Ивановича была простая работница, а не женщина, которой Александр Иванович сделал засос. А все знают, когда такие засосы делаются.

Катерина сама подавала, сама становилась возле стола, как уже меня учила.

Допустим, я б тоже могла. Я сначала так Катерине и сказала, что, может, я помогу. А Катерина меня не допустила. Сказала, чтоб я лучше помогла Галине.

Пускай.

Конечно, Катерина всегда выставлялась перед Александром Ивановичем и другими начальниками. Я уже раньше за ней видела. Александр Иванович в буфет один кушать не заходит. А есть же инспекция, есть товарищи с руководства, есть военкомат. Много есть кто. У нас же не буфет, а столовая ресторанного типа.

Я загадала, что если Галина уже картошку начистила, так Александр Иванович будет мой.

На кухне Галины не было. Я посмотрела кругом. Картошка не виделась. Кастрюля с водой была, а картошки не было. Я полезла в помойное ведро. Лушпаек тоже не было. А я ж раньше заметила, что Галина настроилась чистить.

Я не захотела спрашивать про картошку у Степана Федоровича и попросилась выйти на улицу дыхнуть воздухом.

По правде, я пошла не на улицу, а до Надежды. Я ж знала, что Катерина на час приклеится. А для которые на обед было еще рано.

Я зашла тихо. Не постучала, ничего.

Надежда сидела за своим столом и писала ручкой в тетради.

Я кашлянула для Надежды.

Надежда сказала, что сейчас, и не остановилась писать.

Я начала ждать.

Конечно, я себе считала: и один и два и три и четыре…

Я ж считаю и когда просто для времени.

У меня уже получилось семьсот, а Надежда писала и писала. Ручку в чернильницу ударит — и давай, ударит — и давай.

Я подошла близко и сказала:

— Надежда Сергеевна, здравствуйте, это я, Мария.

Надежда подняла свою голову на меня. Глаза у Надежды были наплаканные еще хуже.

Мне в эту самую секундочку Надежду стало жалко. Кроль, а человек же.

Я сказала:

— Надежда Сергеевна, я вас утруждать не буду. Я так… Вы ж меня на утреннике сюда звали. Помните?

Конечно, если б я Надежду пожалела и в эту самую секундочку тоже, я б про утренник не вспоминала. Получается разница.

Надо понимать.

Надежда вставила ручку в чернильницу, вроде кому куда-то вколола, и спросила:

— Ты про что хотела говорить?

— Я хотела про любовь.

— Божжже!

— Надежда Сергеевна, я вас сильно уважаю. Мне ж спросить не у кого, у меня мама умерла. А вы столько знаете, у вас и культура и все-все. У вас, наверно, много в жизни есть любви…

— Ой, Мария! Что ты…

— Вы не думайте, я не сплетница… Когда Катерина Сидоровна про вас говорит, я всегда не слушаю…

— Катерина?

— По правде, Катерина про всех-всех-всех говорит…

— А про меня что?

— Что вы как женщина — нехорошая, что она лучше. Лично я так не думаю, Надежда Сергеевна. Тем более у Катерины Сидоровны на шее засос.

— Что?

— Катерина Сидоровна мне сама похвалилась. Косынкой закрыла. Стыдно! Да ж, Надежда Сергеевна?

— Мария, у меня работа. Ты иди… Потом придешь…

— Ага, Надежда Сергеевна. А как же… У меня тоже работа. Как раз Александр Иванович в буфете кушает с своим товарищем.

Я не договорила про товарища, а Надежда уже вытащила ручку с чернильницы и опять записа́ла. И записала Надежда по старым буквам. Я ж близко, я ж увидела. Такое с человеком делает расстройство любви.

Я шла в буфет и думала про что Александр Иванович бедный. Александр Иванович в жизни уже вынес, потому у Александра Ивановича сил нету ни на что. Александру Ивановичу любовь вроде масла. Взять хоть голую перловку. А взять перловку с маслом, тогда проскочит. Допустим, для некоторых любовь сделана с перловки, а масло у человека кончилось. Конечно, тогда человек может подавиться до смерти.

Да.

Я Норинскую наметила себе на дальнейшее. А получилось, что двери у Норинской были совсем открытые.

Я — раз! — и зашла.

Я подумала, что у меня получился день хороших дверей, и что надо.

Норинская говорила по телефону.

— Да… Завтра буду до семи… Да…

У Норинской голос был прямой-прямой. Это потому, что у Норинской в словах все-все буквы были прямые. Прямые — это печатные. На письме есть буквы с кругом, есть с углом, и все-все непрямые. Некоторые говорят в голос вроде на письме, а некоторые нет.

Я как зашла, сразу кашлянула и постучала в двери с этой стороны. Я видела, что так делают. Мне понравилось.

Норинская скоренько положила телефон.

Спросила у меня:

— Вам что?

— Лора Николаевна, можно с вами поговорить?

— Что случилось?

— Не случилось. Я хотела вас попросить. Я вас сильно уважаю как женщину. Вы ж ленинградка, а ленинградцы все такие люди, такие люди… Вы для меня как артистка. Это если по красоте. А по уму, так я даже не знаю…

Я говорила, а сама голову держала вроде я цуцик. Я рассудила, что Лоре будет приятно.

— Ой, Мария, ну что ты… Спасибо, конечно, на добром слове… Что попросить?

— У меня получилось, что мама давно умерла. У меня нету, кто подскажет про жизнь… Я вас не хотела тревожить… Думала, может, у Катерины Сидоровны спрошу…

— Госсссподи!

— Я ж только подумала… Мне перехотелось у Катерины Сидоровны спрашивать…

— И правильно!

— Потом я думала, что, может, Надежда Сергеевна…

— Госссподи!

— Лора Николаевна, вы ж сами видели на утреннике… Стыдно! Да, Лора Николаевна?

— Да, Мария! Женщина никогда так не должна! Никогда!

— Ой, Лора Николаевна! Я как наслушаюсь, так я не знаю… Я не сплетница… Я ненавижу, когда Катерина Сидоровна про всех-всех-всех, и про вас тоже…

— Мария, есть люди, которые не понимают хорошего отношения. С такими людьми надо быть очень строгим. Понимаешь?

— Понимаю, Лора Николаевна!

— Таким людям всегда надо давать бой, а то они распускаются. Ты понимаешь?

— Понимаю, Лора Николаевна!

— Мне сейчас надо бежать. Я рада, что ты честная девушка. Я тебе помогу.

Я пошла в буфет. Верней, я пошла на кухню. У нас же две двери — одна на кухню, а другая в сам буфет. А с кухни в буфет — дырка. Я ж уже рассказывала.

— Мария, дэ ты швэндяешь?

Все-таки Катерина грубая.

Я думала, что если пойду на кухню, так Катерины там не будет. А получилось, что она лично с кастрюли наливает борщ. По тарелке видно, что добавка.

Я глянула в дырку, а в зале был один Александр Иванович с товарищем. Хорошо кушали. Меня не было минут с двадцать, а они еще первое. Конечно, до первого полагается холодная закуска.

— Катерина Сидоровна, я на улицу бегала, дыхнуть. У меня голова закрутилась. Что надо, я сейчас…

— Дякую, аж пидска́кую! Я уже сама… Сегодня будет пусто. Иды до хаты, задохлык.

Катерина сказала мне эти слова по-товарищески, и я сказала ей по-товарищески:

— Спасибо.

По дороге домой я думала про что случилось в этот день. Случилось хорошее — я начала выполнять свою задачу для жизни.

Я ж уже наметила себе друзей и врагов. Я с ними чикаться не буду.

По правде, мне понравилось слово «чикаться». Яков мне сам по себе не нравился, а слово от него понравилось.

Я думала, что, допустим, взять Якова, что с Яковом я еще чикалась. Про Якова я не понимала все-все доподлинно.

Я знала, что, первое, Яков был мужчина. А у мужчин в голове уложено не как у женщин. А я ж женщина.

Да.

Я подумала, что надо пойти Якову навстречу, на крыхточку, а пойти. Надежда моей навстрече поддалась, и Катерина поддалась, и Лора поддалась тоже. Конечно, это женщины, а Яков мужчина. У мужчин считается хорошо, когда надо за уступку садиться на шею.

Пускай.

Я подумала, что, допустим, Яков захочет сесть, а я Якову скажу за такое «спасибо». Яков сядет и ноги свои поганые свесит, тем более одну. А я тогда в правильную секундочку Якова — раз! — и скину с всей силы на землю.

Назавтра ничего не было. А это ж было три дня, когда Яков мне заявил свой срок.

Я думала, что Яков как-то сделает, чтоб опять мне сказать. А Яков не сделал.

По правде, я обиделась. Зачем Яков так? Дал слово — уже ж держи.

Конечно, и у меня бывает, что слова перевертываются на другую сторону. А я и перевернутое держу тоже. Слово — это в человеке не главное, и не надо человеку давать волю над собой.

А в субботу Катерина принесла два шевиотовые отреза. Конечно, Катерина принесла, чтоб перед всеми похвалиться. Сказала, что подарили на Новый год. Один отрез коричневый, а другой серый. Мне больше нравится серый. Мне серый цвет сильно подходит. У меня кожа белая-белая, так серое оттеняет. Про оттеняет мне сказала Клара Семеновна. По правде, Клара Семеновна сказала про черное.

Катерина сказала, что хочет один отрез продать, что Катерине два — это много. Степан Федорович сказал, что у Степана Федоровича жена, так у жены уже пошился костюм, тоже с шевиота, что другой отрез жена купила, еще когда сказали про обмен, так чтоб на всякий случай было.

Галина с Ниной сказали, что это дорого и что для Галины с Ниной куда — тоже некуда.

А я сказала, что у меня уже есть два отреза — на костюм и на платье, что я уже с портнихой договорилась, что могу Катерине дать адрес для пошива.

Катерина сказала, что спасибо, что у Катерины тоже есть портниха, что эта портниха шьет на артистов.

Потом все-все пошли работать.

А я сказала Катерине, что можно было б материю продать Лоре, что она хоть и в годах, а модница.

Катерина сказала, что Лора — старая свинячая змеюка.

Я сказала, что Лора мне не нравится, потому что лезет к всем с своими указаниями.

Катерина сказала, что Лора такая, чтоб я ее береглась, что Лора ненавидит Катерину за удачу у мужчин, что Лора вчера перестрела Катерину и сделала замечание про вид, про что вырез на блузке до пупа и что косынка на шее с засосом.

— Ты себе представляешь?.. Этая Лора-падлюка мне выговарюет! От ее муж уже раз сбежал, а она учит!

Я сказала:

— Катерина Сидоровна, вы не волнуйтесь. Лоре ж надо перед кем-то… А вас люди знают. К вам плохое всегда не пристанет. Честно, Катерина Сидоровна!

Катерина сказала:

— Ага, Мария, я для людей токо хорошее…

Я сначала думала пойти к Лоре, а потом решила не ходить. Я ж не цуцик бегать отсюда туда и оттуда сюда.

Надо иметь характер на выдержку. Пускай они уже сами между собой.

Потом Степан Федорович позвал меня помогать чистить картошку.

Я чистила и считала. По правде, когда сделали обмен, все считали. Были некоторые, которые даже сходили с счета с ума.

Допустим, спички стоили рубль, а потом уже стоили не рубль. Сколько ж можно было накупить спичек раньше, если покупать по теперь?

Про спички хоть не обидно. Про другое тем более обидней. Взять хоть мясо. А можно ж взять пальто с воротником.

Ага.

Взять картошку. Раньше картошка в магазине продавалась за рубль, а на базаре покупалась и за семьдесят копеек. По правде, за семьдесят было летом, зимой оно ж дороже. Потом в магазине сделалось по десять копеек, а на базаре и не по десять, уже ж по тридцать. Почему-то в магазине картошка уже не та.

Да.

Считаем.

Шестьдесят рублей делится на… Раньше ж у меня зарплата была шестьсот, а сейчас минусуй нуль. Делится на картошку в кило. На мясо тоже можно поделить. На базаре мясо полетело рядом с картошкой. Конечно, в магазине мясо не летает. Первое. В магазине — не на базаре.

И летят они, летят, и нигде не встречают преград. Так поется в картине «Прощайте, голуби!». Там дело в Киеве, парень Генка Сахненко и девушка. И про любовь, и про жизнь. Мне понравилось.

Я, когда еще была маленькая, любила кормить голубей. В Чернигове голубей мало, только на площади. Так я себе решила, что наши куры — это голуби. Конечно, куры не летают, кушают тоже хорошо, а не летают. А потом же я наших курей продала.

Ага………………

Потом было 20 февраля.

В буфет пришел Яков. Я и до этого двадцатого Якова видела. Я ж решила, что пускай, что я Якову сделаю навстречу. Только Яков все это время моей навстрече не попадался.

А тут Яков сам пришел. Я подумала, что Яков пришел кушать, ему ж давали без денег.

А Яков пришел до меня.

Яков сказал:

— Изергиль, слухай сюда. Скоро ж двадцать третье. Знаешь такое?

Не поздоровался, ничего.

Конечно, я сказала, что такое знаю.

Яков сказал:

— Сегодня буду рисовать лозунг на праздник. Дмитро обещал помочь, а заболел. Там такое дело — материя метра на три, одному плохо получится. Давай иди на помощь.

Я сказала, что если для праздника, тогда пойду.

— Приходи до меня в комору после работы.

Я пришла.

Яков сидел на табуретке и игрался с кисточками, вроде это народные ложки. Хороший звук с кисточек не выходил. А Яков придурялся, что выходил.

Я на выступлении в филармонии видела, как играют на ложках. Артист прямо ухом доставал до самых ложек и сам себе улыбался. Себе артист улыбался, а мне или там кому подмаргивал. Мне понравилось.

А Яков мне не понравился. По правде, я и не думала, что понравится.

— О! Изергиль! Щас будем работать.

— Я рисовать не умею.

— А тебе и не надо. Будешь на подхвате. Будешь?

— Буду!

— От, Изергиль, давай сразу, чтоб уже… Я тебя позвал на подхват, и ты сказала, что будешь. Так?

— Так.

— А ты ж не знаешь, что надо будет на подхвате. Так?

— Так.

— Может, и запачкаться надо будет, и вонькость в нос понюхать, и прочее… Так?

— Так.

— А в боевую группу на подхват работать не вызвалась.

— Яков, что вы говорите? Это ж разное!

— Разное. А ты возьми и вызвись! Покажи, что тебе не разное. Покажи смелость!

— Яков, вы меня извините… Вы про что равняете?

— Я, Изергиль, равняю все. И все у меня равняется.

Я не знала, что ответить. Яков же мой ответ возьмет и сам сравняет.

Яков и сравнял.

— Молодец! Щитаю, что ты щас проявила свою смелость. Так?

Я подумала, что настала секундочка моей навстречи Якову.

— Яков, я вызываюсь быть в боевой группе.

Яков встал с табуретки и ударил кисточками у меня перед самыми-самыми глазами.

— От! Теперь ты настоящий боец! Бери раму, иди в коридор.

Яков показал на красную материю в раме, метров три, если так, и с полметра, если так.

Я взяла и понесла.

Яков вынес с коморы газеты и закрыл дорожку. Я положила на газету раму. Яков с краю стал на карачки. Верней, на карачку, у него ж одна нога не сгибалась, нога на карачку не получилась, а получилась черт-те как.

Потом Яков сказал мне принести банку и кисточки тоже. Кисточки уже не кисточки, а кисти. Я разницу понимаю, мы с мамой Тамарой дома сами белили и красили.

Банка была с-под чего-то, не стеклянная, а железная литровка. Я еще в коморе услышала — вроде тянет гадостью. А это ж с банки.

Яков увидел, что мне противно с банки и сказал:

— Чтоб ты знала, это столярный клей. Варится с рыбных костей. Сильно сильный! Токо вонький. Я когда варю, в хате все открываю на все стороны.

Я спросила, зачем клей, надо ж краски, а не клей. Может, Яков напутал.

Яков заверил, что не напутал, что клей делается для краски.

— Мне секрет дал Наум Сребницкий. Был у нас такой в мастерских. Я ж раньше работал в мастерской, мы и рисовали, и писали, и клеили… Наум за старшего. Для всей области делали. К ноябрьским и к майским… А еще раньше писали «Цены снижены». Ты в клей дай зубной порошок, и будет тебе белое лучше краски. А секрет — сколько на сколько.

Я слушала Якова и думала, что он, наверно, наметил меня своим таким секретом заманить. А мне секрет Якова тьху. И другой Якова секрет тьху тоже.

— Тут главное вести линию. Смотри.

Яков макану́л кисть и начал выводить. Выведет сколько-то и посунется, я за ним посунусь — сама и банку тоже. Надо, чтоб под рукой. Я сначала наклонялась, а потом тоже стала на карачки. Получилось, что мы Яковом сровнялись. Яков от меня, а я за ним. Цуцики похожее делают. Собачая свадьба — это, конечно, другое.

Яков сразу выводил краской, получалось, что буквы шли с самой материи. Сначала буквы были мокрые и серые. Я спугалась, что такое останется. Яков сказал, что все будет.

Я не спросила, какие слова Яков напишет, а Яков не сказал. Я подумала, что это ж такой секрет, что узнается.

Конечно, секрет узнался.

ПОЗДРАВЛЯЕМ С ПРАЗДНИКОМ ДНЕМ СОВЕТСКОЙ АРМИИ И ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА. УРА!

Я удивилась, что Яков не промахнулся. Хоть сам Яков крученый-верченый, еще и с ногой, а буквы у Якова делались ровнюсенькие-ровнюсенькие и кончились в точку на конце материи.

Когда Яков рисовал «ура!», первые буквы на начале материи начали заливаться белым-белым и толстеть, вроде шея у гуски. Буквы просились прыгнуть наверх, а материя буквы не пускала.

Гуска ж не пускается тоже. Допустим, прыгнуть пускается, а полететь — уже нет. С гуски получается жир — тоже белый-белый. На гусином жире вкусно жарить. А есть же еще и белый свет. Свет не белый-белый. Конечно, это другое.

По правде, я не поняла, в чем был мой подхват. Я решила, что Яков меня позвал, чтоб похвалиться. Мужчины, когда ухаживают, так всегда хвалятся. Мне получилось не сильно приятно, что Яков сначала выдурил у меня, чтоб я вызвалась, а потом похвалился.

Я посмотрела на свои часы, сполнилось одиннадцать часов и десять минут.

Яков уже не рисовал, ничего. Осталась полбанки. Я попросилась помочь — выкинуть или закрыть. Яков сказал, что сразу краску не выкида́ет, потому что жалко, что выкидает, когда засохнет, что сейчас крышкой закроет, и сильно вонять не будет, что понесет домой, а потом уже.

Я попросила банку себе, подмазать то, другое.

Яков сказал, что даст.

Я спросила, сколько надо, чтоб буквы на материи высохли как положено.

Яков сказал, что до утра.

Я спросила, надо сторожить буквы или можно уже домой.

Яков сказал, что сторожить не надо, что буквы не денутся, что он уже раз сто проверял, так буквы никуда не девались.

Конечно, Яков про буквы пошутил.

А я ж не пошутила.

Я сказала «до свидания» и пошла одеваться.

А Яков сказал:

— Изергиль! Пусти меня чай пить до утра. У меня ж в хате и сахара нема, и ничего нема. А тут — не могу, замерзну, надо ж окна пооткрывать от клея…

Я потерялась.

А Яков сказал:

— Не бойся за себя, я ж по-товарищески. И поговорить надо.

Конечно, я за себя перед Яковом не боялась. Я за себя и перед Мурзенкой не боялась.

Я шла по лестнице на первый этаж.

Яков тянулся назади и молчал.

Свет был, а потом переставал, когда мы проходили дальше. Яков меня предупредил, что будет выключать, чтоб я не ойкала.

Когда я ступила на первый этаж, света не стало нигде.

Яков сказал, чтоб я стояла.

Я и без приказа уже стояла. Темно, так потому.

Яков сказал, чтоб я повернулась до стены.

Я повернулась и уперлась в картину с Щорсом.

Картина светилась и выпрыгивала. Я подумала, что картина тоже сделана с рыбных красок. Я шморкнула носом, картина не воняла. А там же и кони, и люди, и все-все.

Яков сказал:

— Ты, Изергиль, не нюхай, ты сюда смотри.

Яков показал на чернявую женщину в хустке. Я эту женщину уже знала с первого дня.

Яков сказал:

— Чтоб ты знала, эта женщина — жинка Щорса Фрума Хайкина. Тоже наша, с Новозыбкова. Огневая женщина. Я сразу понял, что это ты и есть. Я тебя сначала с окна увидел, ты за Дмитром бежала, аж спотыкалась. Кровь всегда покажет. И по виду, и по всему.

Я подумала, что Яков опять стал дурной.

— Ага, Яков, это я. И там я, и тут я тоже. Ага?

— Не. Ты тут, а она там. Только она — это ж ты и есть. Понимаешь? Про кровь понимаешь?

Конечно, я сказала, что понимаю, и пошла до дверей.

Пока Яков отмыкал и замыкал двери ключом на мотузке, я держала банку с вонючим. И надо ж такое — буквы мне не воняли, а банка воняла.

Потом я хотела на секундочку подумать про кровь. А не подумала.

Мы пошли на остановку через горсад.

Если б я с Яковом шла на улице в день, мне было б стыдно. Конечно, у меня пальто было не новое, я ж только наметила новое. А у Якова было не пальто. Когда Яков меня убивал, я хорошо не рассмотрела, только подумала, что у Якова обдергайка. Допустим, ты работаешь в месте, так ходи человеком. Допустим, у тебя обдергайка и настала зима. Ты ж хоть репьяхи с подола повыску́буй! Когда осень, можно и с репьяхами, а зимой — уже стыдно.

Надо понимать.

Автобус не ехал и не ехал. Яков остановил полуторку и попросился.

Шофер нас довез до поворота на Стахановскую и сказал, чтоб мы вылазили, потому что шоферу сильно воняет. Когда мы вылазили, шофер спросил, что у нас воняло. Яков показал шоферу банку в сетке.

Шофер плюнул и сказал:

— От жиды!

До моего дома было совсем скоро, так повернуть и в горку. Я подумала, что у меня ж Ленин и надо Якова предупредить.

Я сказала:

— Яков, вы не волнуйтесь! У меня дома Ленин. Мне одна знакомая принесла с кладбища. У Ленина нету руки, а так все-все есть.

Яков мотнул головой вперед и не спросил дальше.

Я подумала, что получилось удачно. Яков мне доверился своей дурнёй, а я ему — не дурнёй.

Яков зашел в мой дом первый.

Я сразу кинулась топить печку.

А Яков пошел до Ленина. Поздоровался и сел за стол.

Обдергайку Яков с себя снял, а шапку не снял.

Я сделала замечание.

Яков мне заперечил:

— У евреев шапку в хате не снимают. Меня обучаешь, а у самой дед в картузе в хате! И ничего ему!

— Яков, вы слово если говорите, так думайте какое! Вы ж сейчас про Ленина!

— Чтоб ты знала — про Ленина, это если он с людями и с салютом всех пионеров. А если в хате, тем более с кладовища принесенный, — это дед и больше никто. Деееед! Щитай, что это мой дед Нисл. И картуз, и на лицо… И борода у него такая была, только больше… Дед утречком подыыымется, намооооется, рушничком выыытрется и давай в уголку Тору читать. И так читает, что не оторвешь! Дак и не оторвали ж! Он же ж Тору читал и когда немец пришел. У двери зашел и говорит: «Выходь, жиды, на площу!» То есть не немец сказал, а Павло Смаль — сосед наш, хороший был раньше, печку нам перекладывал, а потом пришел с немцем и говорит: «Выходь, жиды, на площу!» А дед не желает выходить, он желает Тору читать и читать. Конечно, Смаль по-соседскому вынес деда — разом с книжкой. Рассказывал, с книжкой и застрелили, то есть через книжку — чтоб и то, и то на веки веков. Рассказывал, что…

Я думала, что Якову сделается плохо — такое вспоминать про родного человека. А как остановишь?

Фросю я всегда останавливала, когда Фрося заводила песню про как убивали евреев. Фрося такое рассказывала, чтоб я говорила спасибо маме Тамаре за свое спасение. Я Фросю останавливала, а Фрося потом заводила с нового.

Допустим, я хотела сказать Фросе, что мама Тамара спасала меня не для меня, а для себя, что это разница. Что если б мама Тамара меня не спасала, а отдала фашисту, тогда б Тамара сама стала фашист, и Фрося тоже б стала фашист.

Я Фросе ничего не сказала. Я подумала, что, может, еще скажу в нужную секундочку жизни. Скажу хоть органам, что Фрося меня хотела отдать фашисту, а мама Тамара меня спасала.

Да.

Потом я подумала, что получается, что я б тогда про себя как про еврейку в чужой семье сама заявила.

Потом я подумала, что вроде ж органы про меня уже все-все знают через Фросю.

Потом я подумала, что, может, органы не знают?

Оно ж, когда органы кто про что знают, это одно, а когда органы не………………

У меня перепуталось, про что это Фрося пришла в органы или органы пришли с вопросом про меня до Фроси?

А зачем бы органы пришли, когда еще ничего не знали?

Пускай.

Чтоб перебить у Якова настроение, я спросила:

— А кто ж вам рассказывал? Деда ж вашего уже убили…

— Дурная ты, хоть и еврейка. И не кривись! Не кривись! Еврейка! Жидовка — по-ихнему! Тебе ж и шофер сказал! Люди кровь видят!

— Хватит, Яков! У меня, чтоб вы знали, ничего еврейского нету.

— Ага. Нету. В бумажках, может, у тебя и нету. А кровь у тебя в руках-ногах еврейская. Чтоб ты знала, в голове у тебя кровь тоже такая же!

Я молчала, чтоб не стало еще хуже, чем уже стало хуже.

— Ану скажи с головы по-еврейскому: «Генук, Янкель!»[1]

Конечно, я не сказала.

Яков не отставал:

— Скажи! Я тебе приказую, как командир группы!

— Генук! Хорошо вам теперь?

— Ой, хорошо! А теперь я тебе отвечу на поставленный вопрос. Рассказал мне про моего родного деда, которого застрелил с шмайсера Павло Смаль, этот самый Павло Смаль. И справку показал, что он от партизанского отряда «За Родину» сделал много правильного ради победы. А мой дед просто так получился. Павло сам пришел — просил разрешить ему жить в будущем с чистой совестью.

— А вы?

— А что я?.. Я ж не Бог… Я разрешил. Шоб ты знала, Бог жизни не знает. Он же ж на производстве с людьми не пахал.

Я подумала, что Яков как раз перейдет на свою дорожку про Бога, что надо Якова увести от Бога на еду.

Яков попросился пить чай. Я подумала, что если пить голый чай, так Яков обидится. А я не жадная.

Я сказала:

— Давайте покушаем. Я себе на неделе не варю, первого нету, а так — найду. Яичницу на сале пожарю — будете?

Яков сказал, что будет, что он кушать не любит, а любит, чтоб живот был полный.

Я резала сало, лук, ставила сковородку, била яйца, носила на стол квашеную капусту, хлеб, сахар, варенье, бублики.

А Яков сидел и балаболил.

— От шо у меня всей душой — могу доесть за всеми. Для истории расскажу тебе такое.

Было время, я сильно полюбил стоять возле бачка в столовой на автостанции. Я ж с розумом туда пошел. Рассудил. Люди, которые туда кусок проглотить идут, они ж часто торопятся… Потом — если уже в столовую кто пошел, значит, не на последние гроши. На последние человек хлеба купит, ну еще бутылку молока может… А если не на последние, значит, и голодный — на эту минуту, а не долго. Это ж огроменная разница. А значит шо? Значит, на тарелке в таком месте останется больше.

Я пробовал на базаре в чайной. Там, скажу я тебе!.. Нееее! Не то! Там люди тоже ж спешат, а все по-другому. Базар — он дает другой настрой. И животу тоже дает настрой — впихать и впихать за шо заплатил — до того, шо ложки кусают. Я специально смотрел — таких покусанных ложек, как на базаре в чайной, — нигде в Чернигове нету.

Я засмеялась, потому что получилось смешно. Я у себя в голове увидела, как Яков по всему Чернигову высматривает покусанные ложки.

Яков не понял моего смеха и рассердился.

— Смеешься! Ха-ха тебе! А было б тебе ха-ха, если б ты в своей жизни хоть бы раз голодала?! Если б голод аж с самих ушей вылазил, с глаз, с всех человеческих дырок?! А человек, может, и объедке горелой столовской радуется! Между прочим, недоеденной, кинутой на произвол! Гадина ты, Изергиль! Я ж тебе, как боевому товарищу, сердце открываю…

Конечно, я захотела успокоить Якова. Якова ж нельзя допускать до последних нервов.

— Ой, Яков, извините меня! Вы не думайте, что я вам объедку пожалею! Мне для вас не жалко! Я ж не про вас смеялась! Я про людей смеялась! У некоторых есть сильная жажда на обжорство, я сама по себе видела по работе. А про вас я слушаю, и у меня все переворачивается…

Яков мотанул головой:

— Для того и рассказую, шоб перевернуть у тебя там все на обратное. Хочешь, такое скажу, шо не дай боже?

Конечно, я хотела.

— Было так. Мы с товарищем Ященком Сергеем пошли в разведпоиск. Понимаешь?

— Понимаю!

— Зима, как раз градусов до биса… Может, сорок. Возле Козельца. Там гарнизон немцев и полицаи. Лютуют! Мы все это знаем, как на пальцах, у нас там и связные, и все. А пошли мы, я ж говорю, в разведку: своими глазами — оно будет всегда верней. И документ забрать от связного — важнючий, с штаба немцев, вроде как делать аусвайсы для наших и прочее. Понимаешь?

— Ага…

— По лесу двигались ночью, осторожность делали с всех сторон. Ященко — опытный, и я тоже такой же. Мне четырнадцать, а я уже на счету у командира. Понимаешь?

— Ага…

— Ну, сколько-то разов видели людей с ружьями. Может, человек тридцать. По виду — не полицаи. А кто такие? Не спросишь… Не наши — точно. Огонь не прячут — костры сильно палят. Еще и деревья рубят… Решили мы обходить большим гаком… Шоб не распотякивать долго, скажу — заблука́ли. Лес и лес.

И надо ж такому было получиться — когда мы уже окончательно поняли, что заблукали, увидели одну хатку. А уже ночь кончается, утро наступает. Где мы? Шо?

Как положено, один остался на месте, а другой пошел посмотреть, шо в хатке. Ященко Сергей и пошел.

Думаю, он от усталости потерял бдительность и не обсмотрелся по партизанскому уставу. Он своей рукой торкнул двери. А двери ему на это возьми и жахни!

Яков подскочил, где сидел.

Я, конечно, подскочила тоже.

— Граната! Я сразу понял! Гады! Кидаюсь к пульсу товарища! Пульса нету! Пульса нэма!

Щитай, ничего у товарища нэма! Голова есть и еще трошки, что возле головы было. Остальное — не дай боже!..

Я подумала, что Яков дошел до не дай боже, и заплакала.

Яков сказал:

— Слухай-слухай! Главное ж дальше!

Я перестала плакать.

— Конечно, я не должен был так ки́даться. Надо было подождать на моем месте, может, появится кто с засады. А я не стерпел… Понимаешь?

— Понимаю! И я б не стерпела!

Я это сказала честно.

Яков принял эту мою честность.

— Потом так. Я закидал снегом кровь Ященки, а самого прикопал в сугробе под стенкой. А уже светает, а я на снегу — как столб, на кило́метры видный. Опять надо ждать темени. Жду в хате — двери выбило, а стены ничего, и крыша тоже ничего. Я двери заставил чем было — стол стоймя поставил и обгороелое сверху наложил. А печку ж не затопишь… Холодюка! Трошки хлеба с салом подъел, воды натопил на щепках.

Про маскировку не забываю. Сижу тихо. Был момент, я услышал — далеко ехали люди, вроде на санях, — песни пели. Свадьба или как…

Потом стало темно. И веришь — приперлися волки. Слышу — копают лапами. Они ж Ященку моего копают! «Нет же, — думаю, — не дам товарища на съедение!» Вышел с хаты и буквально голыми руками отогнал волков — трое было, сволочей… Занес Ященкову голову в хату. Решил другое его не тащить. Сказал: «Прости» — и не потащил.

Положил голову в угол. И показалось мне это сильно нехорошо. Положил заместо стола на табуретку — на доску — лежит голова, чистая паляныця. Сам сел тоже ж на табуретку, навпротив.

Начал я есть свою еду и с Ященкой говорить. Докладывать. Потом думаю: «Если я щас буду понимать, что голова мертвая, я ж с ума сойду».

И я решил такое — человек живой, пока человек ест. И я для понимания жизни своему товарищу в рот положил хлеба. А между прочим, у меня уже хлеба — совсем крошки. Мы ж на сутки шли. Понимаешь?

Допустим, моя голова уже ничего на свете не понимала.

А мой язык сказал:

— Понимаю!

— Я с той самой хаты ушел утром еще через день и ночь. Сам ушел, а Ященку оставил. На табуретке на доске, с хлебом и оставил. Пускай знают — партизан и мертвый — живой.

Яков взял кусок хлеба, откусил столько, что не поместилось.

И с всем этим внутри Яков спросил:

— Про крошки понимаешь?

Конечно, я сказала, что понимаю навсегда.

Кушал Яков с аппетитом. А я кушать уже не хотела. Ни хлеба, ничего. Чай закипел, так я налила себе и пила голую заварку.

Яков не останавливался в еде, а до света еще было много часов.

Яков попросил наварить картошки в мундире. Я обрадовалась, что у Якова будет работа языку, что Яков забудет про свои разговоры.

Яков не забыл. Пока картошка варилась, Яков говорил и говорил.

— Ты, Изергиль, без интереса к делу. Спросила б, я б сказал, что тебе полагается знать как бойцу. Ты на такое дело решилась, шо надо иметь ответственность. А ответственность — это понятие. Понимаешь?

Я сказала, что понимаю, а про понятие не знаю. Первое. Я себе не могу понять, как перейду на место.

Яков сказал, что сейчас расскажет на чужом случае.

— Есть у меня такой — Вениамин. Разведчиком пойдет. Ему осталось — самое — год-полтора. Сгнил весь, а тянет. Так понимаешь?

Я поняла и спросила:

— И чем он такой там вам пригодится?

— Это он тут гнилой. А там, шоб ты знала, все молодые, здоровые. Я узнавал. Туда в основном люди идут, шоб начать хорошо жить. Вениамин же ж раньше здоровый был. И там, значит, будет.

— А со мной как будет? Я ж не гнилая… Я, может, еще не сильно-сильно скоро…

— Сильно. Все там будут. По моим данным, американцы по нам жахнут в 67-м. Как раз на пятьдесят лет революции. Они ж нашу революцию ненавидят, не зря с вторым фронтом тянули до последнего. Пауэрса знаешь?

— Знаю…

— Летал, гад, приглядывался к нашей земле. Шоб не распотякивать, скажу одно — получится крышка. Гражданскую оборону знаешь?

— Знаю…

— Наплюй! Сразу будет крышка. Понимаешь?

— Понимаю…

— Не переживай! Еще ж шесть лет! Наживешься — во! По самое горло наживешься!

Пока Яков про американцев не сказал, я слушала выступления как тэрэвэ́ньки. Языком болтает, и пускай себе болтает. А про американцев и войну я и от других слышала. Много кто говорил. Только кто говорил, что на пятидесятилетие революции, а кто — что на столетие Ленина. Больше — что на столетие. Лучше б на столетие — это ж плюсуй еще три года.

Конечно, я надеялась, что как-то обойдется, а сильная тревога была.

Яков загорелся.

— Шо ты себе думаешь? Пускать на самотек хоть как, а нельзя. Тут смерть человеку сильно пригодится. За Вениамином другие пойдут. Пока то, пока другое — дело ж серьезное, они обсмотрятся на месте, наладим крепкую связь…

— Яков, какую связь? Что, кто-то туда-сюда бегать будет?

— Дурная! Прикажу — будет!

Когда уже такое заговорилось, я перевела на Вениамина, как на понятное для Якова в настоящую минуту, а не такое идиотское.

— Ой, Яков, Вениамина жалко, что он такой страдающий… Может, я буду ему помогать? Сготовить, постирать или что…

— Не. Он сам. Тем более он в хату никого не допускает. Пишет. Так себя и называет — я, говорит, писа́льщик.

— Это он что?

— Ну пишет… Пишет… Своей рукой пишет. У евреев есть такое — сильно любят писать. Мойсея знаешь?

— Мойсея не знаю.

— Шоб ты знала, Мойсей писал на каменюке буквы с словами. Бог говорил, а Мойсей писал. Евреям понравилось. Шоб ты знала, я лобзиком тоже умею. А щас Вениамин пишет.

— И про что ж он такое важное пишет? Донесения про что в уборных у соседей делается?

— Опять ты дурная! Этот вроде Мойсея, только пишет не от Бога, а чтоб Бог узнал. Оно ж поставлено евреям писать каждому свое. Я решил, шо фашист с евреев за это и спросил. Так и сказал: каждому свое, и спросил. А Вениамин сидит и пишет — 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9. Потом опять цифры — и подряд, и по-всякому. А там не зайчик гулять идет, а евреи обозначаются. Вениамин же всех имен-фамилий не знает, и никто не знает, так он пишет по силе возможностей. Значит, ставит цифру, а потом складывает, сколько вместе, — на отдельной бумажке. Мы прикинули на глаз, требуется написать большие тысячи. Пока так. А там — посмотрим. Получается еврейская бухгалтерия. Столько по цифрам евреев поубивали со света — получи́те и распишитеся.

— Это чтоб Бог за это все расписался?

— Точно. За это — шоб Бог. Своей личной рукой.

Тут я увидела, что Яков сильно дергает двумя глазами. Глазами дергнет, а потом головой дергнет тоже. Потом глазом, потом головой, аж шапка подскакует.

Я сказала:

— Яков, вы сильно волнуетесь. Давайте я вам полотенце водой намочу, вы до головы приложите…

Яков сказал, что не надо, что он сейчас голову с глазами заколы́сает и все будет хорошо и прекрасно, что Якова так научил доктор.

Яков обхватил свою голову двумя руками с заходом на глаза и начал заколысывать там все.

— Ааа, ааа, коты два, сири-бури обы-два…

Я думала, что Яков скоро, а он не скоро.

Я считала про себя до сто, потом до пятьсот. Потом уже не считала.

Потом я сказала, что пойду спать, и пошла.

Я проснулась как была — в юбке и кофте. Конечно, я и не намечала, что Яков с меня снимет.

Якова уже не было, еды тоже ничего не было.

Я шла на работу и думала про Якова. Яков получался больной человек, которого надо было лечить и лечить. Я решила делать так, чтоб не разозлить Якова, чтоб не довести черт-те куда. Потом я подумала, что Яков же уже в самом черт-те куда и есть. По правде, я туда ни за что не хотела.

А когда я подумала про куда мне не хотелось, подумалось и про такое.

И так все начало сплетаться…

С одного боку — Фрося, с другого — Яков. Точно ж — Яков с другого боку по сравнению с Фросей. Эти двое полудурков плетут и плетут. И ясно же, что плетут с чужого голоса. Потому что человек сам от себя такое не придумает. А направляют Якова с Фросей органы. Это ж ясно как день.

Фрося меня через Ленина испытывает, а этот — через целого Бога. И двое давят на мое еврейское рождение, гады.

Понятно ж, что Бог тут ни при чем. Органы хотят убедиться, или я войду в тайну, или буду перед органами секрет делать.

Потом я подумала про такое. А куда ж эта группа боевая направится Яшкиной поганой рукой? Про это органы подумали? Это ж стал вопрос! Яков же такой психбольной, что и органы могут не уследить. Органы, может, считали, что Яков почти что здоровый. А он еще ой как раскроется. И Фрося тоже раскроется. Она как выпьет, так тоже ой…

Потом я подумала про такое, что и в голову не проходит. Сначала не проходит, а потом, если внимательно подумать, проходит.

Конечно, про одно Яков прав — война будет. А раз будет, не только Якову поручено вести работу. Я не про группу на небо, а про группу на нашей советской земле. Конечно, от удара бомбы погибнут все-все. А кто-то ж останется. Яков же не такой, что Якову органы раскрыли карты на стол. Есть Яков, а есть и кто поумней.

Взять Александра Ивановича. Про Александра Ивановича говорят, что Александр Иванович ходит от одной женщины до другой женщины. Может, Александр Иванович тоже боевую группу сбивает? Может, для задания нужна женская боевая группа? Может, Александр Иванович к ним приценивается? Может, Александр Иванович всех-все-всех женщин проверяет? Чем-то ж перед женщинами выступать надо. Александр Иванович перед женщинами и выступает передом, как мужчина. Заманивает, заморочивает.

Люди думают, что Александр Иванович у себя между ног запутался, а Александр Иванович — нет. Александр Иванович на правду выводит. Если для правды, тогда ничего не стыдно, что люди про тебя говорят.

Так надо Александру Ивановичу помочь — предложить себя в группу. Другие женщины не сто́ят помогать Александру Ивановичу на задании. Я про это честно и скажу.

А потом я подумала, что хорошо, что сильно замечательно! Органы со мной так, и я с ними такое же. Они меня ловят на горячее, а я их буду ловить на такое же.

Приду в органы и скажу:

— Есть еще в нашем городе падлюки, которые задумали помешать. Я теперь про них все-все знаю и передаю вам. А спасибо мне от вас не надо. Прошу одно — вы себе поймите, что я с чистой совестью.

Я подумала, что некоторые падлюки мне уже известные. Первое. Фрося. Потом — Яков.

А 21 февраля у нас на работе случилось с самого утра.

Получилось, что Надежда отравилась. И все-все обсуждали такой поступок Надежды.

Никто ничего доподлинно не знал. Было сказано, что Надежда выпила уксуса. Когда Надежда начала умирать, Надежда взяла — раз! — и побежала в больницу. В больнице Надежда сказала, что выпила случайно, что Надежда раньше никогда не выпивала уксуса.

По правде, я тоже люблю уксус. Мама Тамара чистила уксусом зеркало и другое чистила тоже.

У нас дома уксус всегда стоял. Я была маленькая, так мне понравилось. Я наливала уксуса с бутылки в блюдце, кунала палец и облизывала. Было кисленько. Палец получался белый, и язык тоже.

А Надежда не палец облизала, Надежда всю-всювсю бутылку выпила. Это разница.

Про Надежду утром позвонили на работу Александру Ивановичу и рассказали. Когда рассказывали, в кабинете была Валентина, которая уборщица, и слышала с трубки. Что говорил Александр Иванович, Валентина тоже слышала.

Александр Иванович сказал в трубку, что коллектив просит вылечить Посунько Надежду.

Конечно, для коллектива было интересно про почему Надежда сделала с собой. Допустим, другие и я подумали про любовь.

Катерина сказала:

— Надька дурная — уксуса выпить! Надо ж было эссенцию. Попросила б у меня, я б дала.

Я подумала, что Катерина смеется с Надежды.

А Катерина ни на секундочку не смеялась.

Катерина сказала, что это виновата не любовь. Виновато, что Надежду бросили. Когда женщину бросают, женщине лучше больше уже не любить, кто бросил. Если женщина потом еще любит тоже, так сама виноватая.

Я сказала Катерине, что тоже так думаю. Допустим, если тебя отдалили от близости, надо быть гордой.

Катерина сказала, что Надежда б сама не решилась, что это ее Лора двинула.

Я хотела спросить про Лору, а Катерину позвали.

Я пошла к Лоре.

Лора сидела за столом и не писала, и не разговаривала по телефону, и ничего. Сидела и сидела.

Я сказала:

— Здравствуйте, Лора Николаевна.

Я придвинулась до самого стула Лоры. Так она, а так — я, как две подруги. Лора па́хнула «Красной Москвой» и водкой тоже.

Я подумала, что в случае можно выпить одну «Красную Москву». Тогда будет па́хнуть, которое хорошее.

Лора сидела и сидела опять.

А я опять подумала про уксус и Надежду. Уксус мне на вкус нравится, а на запах — не сильно. А надо ж думать и про других. Надежда про других не подумала.

Такой человек называется «эгоист». Сергей мне сказал, что я эгоист, что настоящий человек дает человеку, а я не даю.

Пускай.

Я подумала, что надо уже сказать.

— Лора Николаевна, у нас случилось несчастье с Надеждой Сергеевной. Человек все-таки, жалко… Да?

Лора тихонько-тихонько смотрела вперед.

Я досчитала до пять.

Лора сказала:

— Да.

Лора двигала своими губами, вроде чужими. Я подумала, что это водка. Если человек выпьет через край, тогда получаются чужие губы. Я видела у Фроси. Конечно, Фрося и Лора — это разное.

В эту самую секундочку Лора открыла ящик нанизу стола и вытянула четвертинку. Рука у Лоры была уже тоже вроде чужая.

Конечно, я по-товарищески подхватила четвертинку и спросила:

— Куда лить, Лора Николаевна?

Лора раззя́вилась:

— Давай!

Божжжже!

По правде, я заклякла на месте.

Лора начала вся-вся-вся труситься. И язык у Лоры трусился тоже.

В четвертинке было мало-мало. Я вылила все-все в Лору. Получился добрый глоток.

Лора сглотнула, а рот свой не закрыла.

Я поднесла Лоре бутылку под самые уже тоже чужие глаза Лоры и сказала:

— Лора Николаевна, смотрите! Пустая!

Лора закрылась.

Я поставила четвертинку в ящик и пошла с комнаты.

Я не сказала Лоре «до свидания». Я себе решила, что сейчас ничего не было, а «до свидания» — это ж когда было.

Потом я подумала, что сама по себе Лора и не вспомнит, что было. Фрося всегда не помнит. А вспомнит Лора, так решит себе, что ничего и не было. Оно ж когда человек………………

В буфете заседала Валентина, а все-все с наших были вокруг. Я сразу подумала, что Валентина заседает про Надежду.

Я не хотела с всеми. Валентина уйдет, а Катерина ж будет еще обсуждать. А с кем обсуждать такое? Со мной.

И намеченное получилось.

— Ой, Мария, ты швэ́ндяешь хто зна дэ, а Валька-пройда всэ вы́знала!

Валентина рассказала, что Александр Иванович сильно расстроился, когда Александру Ивановичу лично позвонила больница про Надежду. Больница Надежду уже перетащила с того света сюда. Кишки у Надежды не повылазили, а ничего хорошего, потому что не дай Боже жить с такими кишками. Умирать с такими кишками — тоже не сильно хорошо, а уже ж оно как-то…

Александру Ивановичу рассказывали, а как раз заявилась Лора. Лора в ту секундочку про кишки не знала, а заявилась про День армии, так и сказала с порога, что надо обсудить день. Лора пришла и услышала, что Александр Иванович от коллектива просит больницу хорошо вылечить Надежду.

Александр Иванович телефон положил, а Лора и спросила. Александр Иванович рассказал.

Лора подскочила и давай виниться про Надежду, что Лора разов пять беседовала с Надеждой как председатель женсовета, что Лора была не чуткая к Надежде, что Надежда просила Лору замолчать про все.

Лора зарюмсала, что пойдет напишет на себя в милицию.

Лора б и пошла, а Александр Иванович сказал, что женщины в нашем коллективе хуже баб, что у него уже нету здоровья трудиться.

Лора сказала, что и перед Александром Ивановичем виноватая за здоровье Александра Ивановича.

Александр Иванович плюнул на пол, а потом Лору обхватил, чтоб, может, успокоить, аж груди у Лоры смялись, у Александра Ивановича ж руки ой какие…

Катерина аж задохлась:

— И ты подумай, Мария, какая сволота этая Валька! Ну откудова Валька знает про какие у кого с мужчин руки?!

Я сказала, что ничего Валентина доподлинно не знает, а дразнится. Что Валентина завидует Катерине, про которую все-все знают, что мужчины Катерину любят, даже и руками любят тоже.

Катерина мотнула головой.

Так Валентина рассказала, что Александр Иванович крикнул Валентине, чтоб Валентина летела до Дмитра за четвертинкой. Валентина слетала.

Александр Иванович налил Лоре полстакана и сказал пить.

Лора послушалась и выпила до самого конца. Потом мо́вчачки цапнула четвертинку и айда.

Александр Иванович сказал, что поедет в больницу и тоже ж айда. От такое дело.

Катерина вытянула рот по ниточке.

Я вытянула рот тоже.

По правде, в эту секундочку я пожалела про что не сказала Лоре «до свидания». Хорошо б было рассказать Катерине для дружбы.

Да.

А несказанное назад не повернешь.

Конечно, это все на свете сделалось не само. Это сделалось по намеченному. А наметка была моя. Симкина мне говорила, что хорошая портниха дает крепкую наметку. Живая нитка любит рваться. Надо понимать.

Считай, Надежда уже порвалась. Лора, считай, тоже. А и Катерина попалась под иголку. Катерина ж баба с баб.

Наметка мне понравилась. А день мне не нравился и не нравился — хоть что. С всех сторон плохо.

В своей жизни я узнала, что если что человеку не нравится, надо, чтоб сделалось еще хуже. Плохое человек с своей головы всегда не выкида́ет. Гадает, может, ничего, может, устроится. А если еще хуже — получается совсем конец. А конец, так начинай сначала.

Я себе решила, что Яков будет которое хуже с хужего, что надо идти до Якова.

Я пошла до Якова с словами про волнение. Яков же ушел с моего дома больнюсенький-больнюсенький. По правде, я сильно надеялась, что Яков как-нибудь по дороге на работу умер.

Яков не умер, а сидел и ковырял доску лобзиком или чем.

В коридоре я еще раньше увидела возле стенки поздравление в рамке буквами спиной. С спины было некрасиво и непонятно. Конечно, спереди всегда красивей и понятней, и у человека тоже.

— Здравствуйте, Яков! Я про вас волновалась!

— О! Изергиль! А мне уже совсем хорошо. Про Надежду слышала?

— Ага…

— Дурная! Любовь ей!

— Может, не любовь…

— Не. Любовь. Когда с уксусом — любовь и точка.

— А вы не знаете, кого Надежда любит?

— Скорей всего, мужчину.

— С коллектива?

— Тебе зачем?

— Для жизни.

— Дурная! Я тебе показывал на пальце про твою жизнь! Не про то думаешь!

— Я и про то думаю тоже.

— И шо?

— Яков, у вас здоровье… Может, вы обойдетесь про Бога… Хоть чтоб не на небо…

Яков пилил лобзиком и пилил, вроде выпиливал за мной и за собой тоже все-все слова. А я ж, не дай боже, — не Бог. И Яков тоже.

Я подумала, что, может, Яков сегодня пилит на подмене у Мойсея.

Потом я подумала, что тогда чьи слова пилятся? Я видела в горсаду слова на памятнике героям, мне понравилось.

Яков сказал:

— Я для начала хотел обойтись. Хотел проклянуть Бога.

— Ну и проклянули б! А то целое дело и вам, и людям!

— Не получилось у меня. Когда одному, так в нужном проклятии силы не будет. На такое решиться, надо вдесятером. Положено десять, десять дай. У евреев есть отдельное проклятие для своих, которые сделали против своих. Убили или там под смерть подвели. Кого проклянут, тот, обещают, больше месяца не протянет. Давно высчитано.

— Хорошо, что хоть ждать не долго.

— Хорошо. Только дальше вырос у меня пень. По Закону, если приговор не по справедливости, тогда сам готовься. Я людям объяснял, что приговор по справедливости. А люди ж знаешь какие… Говорят, надо сначала сказать, что пускай исправит, что пускай сделает как было…

— Как было — это ж получается как?

— Шоб были живые, кто уже мертвый.

— Яков…

— Шо ты на меня? Ты меня спросила. Я тебе ответил. Шоб тебе было известно: давно у евреев один такой был, который знал, как делать воскрешение. Хотел людям передать. А Бог запретил, шоб самому. Еще и убил того.

— И все?

— Все.

— А может, есть, чтоб одному проклянуть?

— Не. Нету. Я ж спрашивал. Есть такое, когда отец сына проклинает. «Проклинаю на веки вечные до кончания веков и всего на свете». Слова не такие, а проклинает сильно. Тогда у сына рука отсыхает и отпадает.

Я спросила у Якова про руку:

— Как у моего Ленина?

Яков сказал:

— Ага. Как у твоего.

Получилось, что я своими словами с своего рота сказала про Ленина, что Ленин проклятый. И получилось, что Яков эти мои слова своим лобзиком… А я ж сама лично сделала подарок органам.

В эту секундочку мне стало хуже хужего.

А где ж с такого конца начало?

Потом был день 23 февраля.

Конечно, для нашего Дома офицеров это праздник с праздников.

Степан Федорович рассказал, что в прошлом году варил для людей все-все самое хорошее, что приходило много людей, что начальство приходило тоже, что все-все хвалили, что потом дали премию за образец в работе.

Катерина рассказала, что Катерине от лица мужчин за труд подарили духи и коробку конфет.

Я спросила Катерину про коробку.

Катерина сказала, что коробка и коробка.

Я опять подумала, что Катерина сильно неразвитая.

По правде, Надежда против Катерины развитая.

Я подумала, что, может, Александр Иванович отпихнул Надежду, чтоб лучше развивать Катерину. Допустим, для задания. А Надежда тогда………………

Я у Клары Семеновны в гостях видела крышки с коробок с шоколадных конфет. Клара Семеновна крышки копила и всем-всем показывала.

Клара Семеновна говорила, что человек может получить развитие с всего, с крышек тоже.

Были крышки малюсенькие-малюсенькие, тонюсенькие-тонюсенькие. Клара Семеновна сказала, что такие для женщин, которые кушают в театре. Сначала спрячут коробку в сумочку, а потом — раз! Были крышки здоровые-здоровые, вроде с чемоданов. По виду крышки тоже располагались всякие-всякие — прямые на разные стороны, круглые, яйцом, на шесть углов тоже были. Самая красивая крышка, конечно, получилась с нашей красной звезды.

Картинки на крышках были не картинки-картинки, а для развития: цветы, фрукты, кошечки, собачки тоже, картины с музея. Были тоже ордена, флаги, города, Кремль, сказки, физкультура.

Я тогда нюхала крышки, некоторые с крышек па́хнули. И бумажки с укладчицами па́хнули тоже. Бумажки Клара Семеновна сложила в конверт — люди ж старались, укладывали своими руками. Я сказала, что тоже складываю бумажки от людей. Потом я попросила себе для доброй памяти хоть одну бумажку. Клара Семеновна дала одну. «Московская кондитерская фабрика «Красный Октябрь». Укладчица Петрова А. И.»Я спросила Клару Семеновну, может, Клара Семеновна запомнила конфеты на вид и на вкусноту. Клара Семеновна сказала, что запомнила все-все.

Так я про день праздника.

Александр Иванович на торжественном собрании не выступал. И в президиуме не сидел и ничего.

Я в зале смотрела, и в коридоре, и в уборной. А про кабинет мне Яков на самом подходе приказал, чтоб я там не шпионила.

Зачем Яков?

Конечно, мне не стерпелось плакать.

Дальше рассказывать про день не буду.

Наш коллектив со всей души желал Надежде крепкого здоровья. От коллектива проведать в больницу пошла Катерина.

Катерина сама вызвала себя. Сказала при всех, что хорошо поддержит Надежду.

Конечно, Катерину одобрили и сказали, что у Катерины есть сердце.

Катерина начала собираться.

Я спросила, когда уже было без всех, может, не надо поддерживать, может, Надежде от Катерины будет хуже.

Катерина сказала:

— Ты, Мария, в жизни не знаешь. Надьке обязательно будет от меня хуже. Я б ее не то что хуже, я б на куски растерзала! Она ж когда уксус выпивала, не против мужика выпивала. Люди знают, шо Надьку мужик бросил, а мужика не посудят. Люди меня посудят, шо я мужика у Надьки забрала. Меня! Люди посудят, шо Надьке я виноватая. Я щас не для Надькиного по́троха до Надьки попруся, я для людей попруся. Люди скажут, шо другая б еще и плюнула наверх уксуса, а шо Катерина не таковская, шо Катерина человек! Я ж человек? Давай скажи!

Конечно, я сказала, как меня попросили:

— Вы, Катерина, Человек с большой буквы!

Я подумала, что надо еще и отдать Катерине пионерский салют.

А не отдала. У меня бывает, что у меня руки сами по себе запутываются, какая какая — правая и левая, левая и правая. Пионерский салют считается ж только с правой. А я в эту секундочку запуталась.

Допустим, с такими кишками ничего нести было не надо. А чтоб получилось по-людски, Степан Федорович наложил пюре в литровую банку.

Банка была с-под томатной пасты. Это помяканый помидор с всяким. Мне нравится кушать с хлебом, ложкой без всего тоже нравится.

У нас в буфете много было с банок: и консервация, и другое тоже было. Стекло — оно ж правильное по гигиене. Хорошо моется. Да.

Банки положено сдавать назад на базу. Степан Федорович делал по акту вроде стеклянный бой, тогда некоторые банки отдавались людям. В хозяйстве ж всегда надо, а где купишь? Конечно, с чем-то — всегда купишь. А хорошая хозяйка покупное на стол не поставит. И сильно дорого.

Банки на семьсот грамм и на пол-литра. Я про стеклянные, есть же и жестя́ные. А стеклянные все под закрутку. Степан Федорович так открывал, чтоб крышки потом делались почти не гнутые — раз! Оно ж и резинка будет целая, а крышку можно молоточком — раз-раз!

Можно ж и не под закрутку. Когда повидло, хорошо бумажкой.

Допустим, повидло захочет скиснуть. Мама Тамара от этого под самую бумажку наливала водку.

Да.

А потом получилось, что через сколько-то дней до меня прибежала Фрося.

За борщом Фрося спросила у меня про все-все. Про работу, про или не нашлось мне хорошего хлопца, про или не дам трошки грошей — еще надо починить в хате.

Конечно, я сразу вынесла Фросе три рубля новыми. По правде, можно было дать и рубль. Я себе решила давать Фросе больше, чтоб потом, если что, сказать органам про жадность Фроси до денег.

Про Фросю я еще наметила сказать органам, что Фрося, когда меня проверяла, так под это дело тянула и тянула с больницы. Допустим, я видела саму по себе одну простыню с печаткой. Оно ж Фрося на Ленина личную простыню пожалела, а покраденную — нет. Фрося и другое тянула в свою хату тоже. Фрося ж когда кушает, всегда не перестает. А у человека как одно, так и другое похожее.

Да.

Фрося рассказала, что по Чернигову бегает бандит и режет людей ножиком.

Я спросила, бандит всех режет или не всех.

Фрося сказала, что если б бандит резал всех, так уже б в городе никого не было. А так — режет по силе возможности: мужчин режет и женщин тоже. Мужчин, которые пьяные, а женщин, которые под горячую руку.

Я спросила, бандит режет просто или сначала просит, чтоб бандиту дали, что бандит просит, по-хорошему.

Фрося сказала, что, конечно, сначала просит по-хорошему. У кого часы просит, у кого гроши, у кого что. Оно ж у всякого хоть что, а найдется.

Ночью я много думала про бандита.

По правде, я думала не про бандита, а про себя.

А думала я про себя потому, что мне сильно захотелось жить.

Допустим, мне и до бандита хотелось. Верней, не бандита.

Верней, я думала такое.

Яков открыл мне тайну про войну, которая развяжется. По правде, я про боевые группы себе не решила, а про войну, конечно, это правда.

Яков сказал, что я еще наживусь. А мне ж, чтоб нажиться, надо время больше и больше.

Но я в пустое всегда для себя ничего не мечтаю и не намечаю.

Война развяжется. Это точка. Яков обещал, что в 1967-м. Получается, жизни мне остается мало. Раз в 1967-м — это ж в ноябре, к ноябрьским. Считай, полный год. Сейчас 1961-й. Шестьдесят семь минус шестьдесят один. Будет шесть.

Если посмотреть, в 67-м я уже буду как девушка — не девушка, а перестарок. Хоть и так, а жалко.

Перестарок — это если я буду без мужа. А мы ж с Александром Ивановичем раньше поженимся. Может, через сколько-то, а обязательно.

А сколько-то — это ж сколько? Допустим, через год — пускай. Будет нам с Александром Ивановичем хорошая жизнь пять лет. Мало, а будет…

А если поженимся через два года? Пока отлеплю Александра Ивановича от Катерины, пока…

Я подумала, что если б мы с Александром Ивановичем поженились назавтра, тогда получилось бы шесть лет…

Потом я подумала, что назавтра — нет, что не получится, оно ж само по себе не………………

Потом я подумала, что Яков говорил про точку, что эта самая точка и для меня тоже. А эту точку поставила себе не я своей рукой. Поставила мне чужая рука.

Пускай.

Я подумала, что эта точка поставилась там, где через шесть лет. А я ж — тут, а точка — там. С той точкой я не спорю. А тут же я хозяйка. Тут точки делаю и ставлю я.

Потом я подумала про бандита.

Может в жизни случится такое.

Бандит просит у кого что.

Допустим, у человека пальто.

Бандит и просит у человека:

— Дай пальто!

Человек дает.

А есть же такие, которые никогда никому ничего. Хоть как, хоть по-хорошему — не дают и не дают.

Конечно, оно ж жалко — допустим, пальто новое или с меховым воротником.

Потом я подумала. Уже, считай, март месяц, самый конец февраля месяца, завтра будет двадцать пятое число. Еще холод. А скоро настанет весна. Тогда уже бандит пальто не попросит. Кольцо попросит, ботинки, другое тоже, часы. А сейчас еще можно пальто продать на толкучке.

Конечно, человек, который купит, он же купит уже не на этот год. Так оно ж и выгоднéй купить на следующий год. Если покупать на сейчас, тогда не сильно сторгуешься на сбавку. А если покупать на следующий год, получится по-хозяйски. Продавцу ж надо продать? Надо. Тем более бандиту. Бандит продаст еще и дешевле, чем продавец.

Потом я подумала. Может, пойти на толкучку, прицениться? Я ж так и так наметила себе купить пальто.

Допустим, я наметила купить без воротника. А раз будет дешевле, куплю с воротником. И без воротника куплю. Может, бандит и такое тоже продаст. Тогда будет у меня аж два пальто.

Потом я подумала. Первое. Два пальто для меня много. А не так уже и много. Это ж мне до конца жизни. Я эти пальто за шесть лет на переменку и переношу.

Потом я подумала про толкучку и про какие пальто себе купить. Хорошо, если б пальто было чистое и с маленькой дыркой.

Может же как случиться? Бандит попросил у человека пальто, а человек не дал. Бандит тогда человека зарезал. Получается ж, зарезал через пальто. Пальто тогда обязательно запачкается. И дырка тоже…

Надо пальто взять, а уже потом зарезывать. Так человек же обязательно первей кинется, ему ж обидно будет.

А можно так сделать — воротник с пальто срезать и воротник продать.

Тогда зарезывать человека надо или не надо?

Если воротник, вроде человеку будет не так обидно и человек не кинется.

Допустим, я б обиделась. Первое. Жалко. Катерина, может, воротника и не пожалела б. Катерина хвалилась, что у нее есть воротник и на другое пальто тоже.

Ага.

И воротник у Катерины, и Александр Иванович тоже.

Потом я заснула.

А утром я уже знала, что сделаю вечером свою точку.

Получилось очень-очень удачно.

Катерина — она ж заведующая в буфете. А заведующие всегда делают учет. Катерина тоже делала каждый месяц, в последний рабочий день после обеда садилась в уголку и делала. По правде, бегала туда-сюда. Там посмотреть глазом, там посчитать, там завесить. А на бумаге записать — это уже в уголку.

В такой день после обеда Катерина ставила меня в работе на первое место. Я и деньги брала, и сдачи давала. Хоть после обеда в буфете было не как в обед, я за свою ответственность отвечала по всей строгости.

Этот день было двадцать пятое число, суббота.

Я встала раньше. Хорошо выпила чай с вареньем, скушала хлеб с маслом. Я утром никогда не наталкиваюсь. Первое. Если с ранья натолкаешься, будет неинтересно думать про обед. Я еще давно знаю. Человеку надо думать не только перед ночью для снов. День до обеда и потом тоже надо про что-то думать. Я придумала себе думать и про обед тоже.

Допустим, мне в школу было выходить в восемь. Я вставала — как раз мама Тамара шла на работу.

Радио играло гимн Союза, и мама Тамара шла. А я вставала. Мне ж надо до школы в хате то-сё, и в хозяйстве тоже мне всегда было надо.

Я тогда преподавателя Гордеева и полюбила. Конечно, я с ним утреннюю гимнастику не выполняла. Я просто любила, как преподаватель Гордеев говорил мне своим голосом. Это был первый мужчина в моей жизни.

Да.

В школе до обеда я думала, конечно, про обед. Когда выросла, думала и про другое тоже.

У меня в погребе сложено, что хватит до весны, — картошка, капуста — такая и квашеная, лук, буряк, морковка. И сало я в погребе держу, и другое тоже. Погреб — это для всех домов важное.

В погребе я взяла капусту, по виду прямо голова девочки или мальчика. Мешок взяла, тряпки, старый платок взяла тоже.

С всего получилась у меня дытынка. Не которая ходит, а которую загорну́ли, и дытынка лежит сама по себе тихесенько-тихесенько.

Я положила дытынку в корзину с лозы. Я с этой корзиной на базар хожу. Некоторые говорят, что корзина — это по-сельскому. Допустим, по-сельскому. Я уже наметила себе…

А дытынка получилась прямо по размеру. Я ж голову не приделывала, а так — наверх положила.

На работе я была первая.

Я поставила корзину в подсобку между всяким и пошла работать.

Работала до после обеда, а потом уже работала до вечера.

Настал вечер, и моя работа в буфете кончилась. Я б могла уйти. И все-все уже ушли. А Катерина не ушла и я тоже.

Катерина спросила у меня:

— Чего до хаты не бежишь?

Я ответила:

— С подружкой договорились в кино на восемь с половиной. Подружка завтра уезжает, так сегодня… Чтоб вместе…

Катерина перевела мои слова на свою голову:

— Ой, Мария! Подружка! Ты б щас видела свои глаза шкодные!

Катерина засмеялась и, смеючись, поправила себе лифик. Верней, не лифик, а свои груди в лифик вроде втряхнула. Катерина взялась двумя своими руками за низ лифика спереди и туда-сюда шурну́ла. Катерина всегда так делала, когда отсмеивалась. Получается, Катерина вроде своими грудями смеется, а не языком или уже чем там у людей. Катерина и при мужчинах поправлялась.

Конечно, я смеялась тоже.

— До кина ж еще время с гаком. Давай стаканы чистые наготовь на завтра.

Катерина сказала и засчитала на счетах.

Конечно, я и стаканы наготовила и ложки-вилки тоже. Назавтра ж настанет — обязательно.

В половину восьмого я засобиралась и пошла.

Я шла дорогой через горсад. В корзине у меня лежала дытынка, тихесенько-тихесенько.

Я подумала, что хорошо, что моя дытынка получилась без своего голоса. Маленькие ж всегда плачут. А у моей дытынки нету голоса. У моей дытынки голова не на шее, а положенная наверху туловища. Если б на шее, тогда б голос был. Так и шеи у моей дытынки нету тоже. Капуста в тряпке, а не голова сама по себе. У капусты ж своя шея не растет. Конечно, может, шея растет не с головы, а с туловища. Так у моей дытынки туловище с тряпок. Тряпка, она ж ничему роста не дает.

Да.

Это все я думала себе не для смелости.

По правде, я не боялась. Боятся, когда не знают, как оно получится по кусочкам. А я знала все-все кусочки, с всех-всех-всех боков. Я эти кусочки своими руками вы́резала, своими руками и положила по нужным местам. Один за одним.

Ага, вы́резала, ножиком старалась. Спасибо вам, Степан Федорович, за науку. Я постаралась, а потом положила ножик в корзину с дытынкой до нужной секундочки.

Я думала. Катерина обязательно выйдет и пойдет домой до автобуса через горсад. Все идут, а там уже автобусом на разные стороны — кому вроде наперед, кому вроде назад. Первое. Получается наскоски, зимой это важное. Потом. Катерина другой дорогой не ходила. Катерина сама рассказывала и меня учила, чтоб я ходила тоже.

В горсаду по дороге, как идешь, есть фонари на столбах. Между простыми столбами есть белый. Я этот столб всегда приветствую. Этот столб для меня похожий на карандаш в заборе. Вроде я столб сама туда поставила и цветом наметила. Тогда я тоже наметила, чтоб столб для меня сыграл.

Было темно-темно. Люди, которые с работы, уже дошли и до остановки и до нужных мест доехали тоже. В субботу ж рабочий день меньше на целых два часа. Когда такое начиналось, я работала на лозовой. Все радовались. И в тот день для меня это была радость тоже. Время к восьми, считай, никого больше не будет. А Катерина будет. И я буду, и дытынка будет.

Я пошла за свой столб вбок. Там росли кусты, а перед — стояли вкопанные лавки. В тепло на лавках сидели, и в холод сидели тоже. А я на лавке тут лежала, когда Яков. Я на эту самую лавку положила свою дытынку — туловище и голову положила. Я от туловища до головы оставила сколько-то пустоты, чтоб дытынка не подумала, что для нее сделалась шея, и не заплакала. Голова ж у дытынки есть, дытынка головой и не подумает.

Я управилась за одну секундочку. Управлялась, а сама слушала, чтоб не пропустить.

Потом я стала за столб. Я Катерину увижу, а Катерина меня не увидит.

Потом я посмотрела по своим часикам — пять минут девятого.

И надо ж — через минуточку я увидела на дороге Катерину. Воротник, шапочка-кубаночка — все-все с каракуля, сумочка с замочком, и сетка тоже — рук же у Катерины две.

Катерина шла скоренько-скоренько. Холод и поздно уже. Считай, ночь. Конечно, Катерина бежала ночевать. Некоторые женщины особенно бегут ночевать с мужчинами. Катерина с таких. Пускай бежит.

Я подумала, что Катерина сейчас добежит до моего столба. А дальше у Катерины начнусь я с моей дытынкой.

— Ой, кто-нибудь! Ой! Сюда!

Катерина остановилась на мой голос. А я уже тут, перестреваю Катерине дорогу.

— Мария! Ты шо?! Ты…

— Ой, Катерина Сидоровна! Я шла!.. Там плакало! Я туда!.. А там!..

И потянула Катерину за столб, схватила руку с сеткой и потянула.

— Божжжже! Пусти, дурная! Я ж иду…

Я пустила руку Катерины, и бегом до лавки. Шагов десять, и — раз! — прибежала. Почти что упала на дытынку, а замотанную голову с белым капустяным лицом оставила для Катерины.

— Аааа!

Это я так заплакала, вроде я дытынка. Голосом я плакала, а рукой держала ножик в кармане.

«В кармане финский нож» — так в песне.

А у меня было уже не в песне.

Катерина кинула сумочку на лавку, и сетку тоже, и потрогала меня за плечо.

— Дай, я…

Я обхватила дытынку рукой, которая без ножика, и закричала:

— Оно ж мертвое! Холодное!

Катерина б и не хотела, а потянулась до лавки посмотреть. А смотреть же было можно только на капусту, другое было под мной.

Катерина уже дышала мне в самую-самую шею.

Я мотнулась, чтоб выгнать воздух с Катерины от себя, и опять закричала:

— Ой! Голова ж оторванная!

Я отскочила на шаг назад, а Катерина в эту секундочку посунулась до капусты.

На одну-одну секундочку Катерина вкопалась в место. Потом скинула капусту и повернулась до меня.

Катерина открыла свой рот, вроде хотела засмеяться.

Я замахнулась и ударила Катерину ножиком в рот.

У меня рука сильная. Я ж ведра поросятам сколько таскала, и на лозовой тоже тяжелое. Я и в буфете таскала. Я не намечала, чтоб в рот. Я намечала в шею. Получилось бы Катерина сразу без голоса. И пальто б было без дырки. Бандит же понесет продавать, может попросить дороже. А получилось, что в рот.

Да.

Я ударила и закрыла все-все свои глаза.

Я думала, что Катерина уже мертвая, что я посчитаю до десять и открою.

Получилось, что я открыла до пять.

А еще до три я услышала, что Катерина упала. Катерина упала с бу́льками. Когда я считала, я вроде считала эти бу́льки. А я не хотела считать бу́льки, я хотела считать до десять. Надо было закрыть и уши тоже. Я ж не знала. Человеку всему надо учиться.

Я открыла глаза.

С рота Катерины торчал ножик и выходили бу́льки. Натекла большая лужа с крови. Кровь на холоде была горячая. Пара я не видела, было темно, а я знала про горячее.

Кровь текла на снег, и в снеге получилась тарелка. Я подумала, что это тарелка борща. Я подумала, что у меня борщ получается для всего-всего. Я рукой над тарелкой потрусила, вроде досолила.

Верней так. Кровь у Катерины сначала текла на воротник. Катерина, когда падала, упала на свой бок с задратой головой. На пальто крови натекло мало, а на воротник много. Бандит бы воротник срезал, и был бы чистенький. А я не срезала. А как срежешь? Ножик же в роте. Считай, воротник пропал, с меха кровь или что чисто никогда не снимешь.

Катерина лежала в шапочке-кубаночке. Кубаночка была чистенькая.

Я сняла.

А Катерина уже не бу́лькала и ничего.

Я подняла капусту с снега.

Мне было неудобно, что занялись две руки. Я положила капусту в кубаночку, и осталась у меня одна рука пустая. Почему-то я не хотела выпускать с руки капусту в кубаночке. А мне ж надо было еще забрать ножик.

Я потянула, а ножик мне не ответил. Ножик получился глубоко. Я ж и не знала, что голова у человека глубокая-глубокая. Я подумала, что пускай ножик еще. Мне и без ножика нужны были две руки. У меня ж была свободная одна, а не две. Я кубаночку с капустой положила в корзину. Потом сняла часики с руки у Катерины и положила в корзину тоже. Одной рукой не получилось бы. У меня часики есть, я сама себе купила еще на лозовой, на первую зарплату и купила. А я ж сейчас была не я, а был бандит. А бандит за часики зарежет тоже.

Румынки у Катерины я не сняла. Допустим, бандит бы снял. А мне стало стыдно, что Катерину люди увидят в голых чулках.

Надо понимать.

У Катерины на одном ботинке шнурок болтался, сейчас — раз! — и развяжется. Конечно, я завязала, как научил муж Клары Семеновны, — навсегда и навсегда.

У меня две руки стали свободные. Для ножика это пригодилось.

Потом я вытерла ножик об пальто Катерины. Бандит бы так и сделал — назло. Для него ж воротник пропал.

У меня разрывалось сердце и живот тоже. А дело делать надо.

С сумочки я взяла один кошелек, хоть там лежала и помада, и платочек с мережкой. Я мережку не умею, мне и не надо. Конечно, мне чужого тоже не надо.

Про сетку я в ту секундочку не подумала.

Потом я вышла на дорогу, под свой столб.

Живот прошел, и сердце тоже. Мне задышалось.

Я посмотрела назад. На Катерину я смотреть не хотела. Катерине мир уже стал пухом, а мне ж было еще жить. Я про назад, потому что тогда подумала про сетку. Я про сетку поняла с самого начала. Катерина не пошла вместе на остановку, потому что сетка. Понятно, что Катерина тащила домой и того, и сего. Катерина не хотела показываться мне, какая Катерина есть.

Пускай.

Я вернулась до лавки, выложила все с сетки, обсмотрела. Потом все-все сложила в корзину. Зачем Катерине терпеть лишний стыд? Узнают же про продукты, что не с магазина. А в корзине стало хорошо — капуста в кубаночке, оковалок мяса — свинина, масло в бумажке, сахар в кульке, лимон, чай китайский в пачке с голубым. Хоть бы по чаю и узнают. В магазине ж нету, а в буфете мы такой и завариваем. И лимон тоже.

Я шла домой усталая-усталая. По правде, я могу каждый день работать. Я ж с самого своего детства работаю и всегда не устаю. А тут устала. Вроде ничего тяжелого не таскала, не переламывалась… И так я устала, что корзина меня по ноге сбоку тыц-тыц, тыц-тыц. Я — шаг, корзина — тыц. Корзина ж легкая, считай, одна капуста и весит. Допустим, оковалок тоже весит. И другое весит. Тыц-тыц. И в плечо отдает. В какую руку корзину перекину, в такое и отдает.

Я про Катерину не думала. Я Катерину жалела.

Катерину убил бандит. Я б того бандита убила б, если б встретила.

Получилось удачно.

На подходе до остановки я увидела автобус. Люди уже приехали по домам, я в автобусе поехала как па́ни.

Я себе — раз! — и села, и корзину рядом с собой поставила. Конечно, по правилу корзина ставится на пол. А у меня ж в корзине дытынка, на пол всегда нельзя.

Дома у меня было холодно-холодно. Я с утра не топила. Я ж не знала, буду или не буду жить вечером. Бандит мог и меня убить тоже.

Я затопила на всю силу.

Ножик я сразу вынула с корзины и замочила в холодной воде. Мама Тамара меня учила, что кровь любит холодное. От холодного кровь с всего-всего отходит скоренько-скоренько, и получается чистенько-чистенько. Степан Федорович учил меня про ножик, что у ножика острость отходит от горячего.

Про кровь и про ножик — это разное.

Надо понимать.

Мясо тоже любит холодное, потому я отнесла в погреб. Капусту тоже и масло.

Кошелек я посчитала. Посчиталось сто три рубля новыми: пять бумажек по пять, одна по двадцать пять, пять по десять, одна по три.

Ага.

Я подумала, что бумажки у Катерины не с обмена. Первое. С обмена все-все деньги чистенькие-чистенькие. У государства всегда все-все чистенькое. Людям дай, так сразу загавнякают. У Катерины бумажки — уже. Двадцать пять рублей — а загавняканные! Стыдно!

Потом. Катерина хвасталась, что уже все-все пообменяла сама и попросила кого надо поменять еще. Оно ж подходить на обмен положено раз — и никаких. Катерина про «кого надо» хвасталась, чтоб мы знали. А мы и знали.

Я подумала, что это бумажки взялись с учета. В буфете всегда найдется живая копейка. Копочка и копочка — цвай копочка. А там не копочки. Катерина своей артистке выносила ж не задаром. Другим выносила тоже. Барожница! Хорошо Катерина расторговалась! Государство Катерине доверило кормить людей, а Катерина в свой карман — раз! Часики у Катерины — раз! Кубаночка у Катерины — раз! Александр Иванович у Катерины — раз!

Пускай.

Потом я подумала, что часики с кубаночкой уже не на старом месте.

Про Александра Ивановича я нарочно не подумала.

Деньги от Катерины я спрятала в схованку к своим деньгам. Положила наверх, вроде водку налила, чтоб не скисли. Кошелек кинула в печку. Кубаночку кинула в печку тоже. А часики дала Ленину в дырку от руки.

Потом я поставила чайник.

Сказала спасибо Катерине за заварку и за лимон тоже.

Лимон я порезала ножиком с Катерины. Я подумала, что Катерина ж была горячая, а ножик от Катерины не отошел.

Да.

Завтра было утро. Конечно, я проснулась. Я ж и не намечала себе, чтоб не просыпаться.

Я пришла на работу раньше, чтоб положить ножик на место.

Я положила и заступила.

Настало время, чтоб на работе были все-все. А всех-всех не было. Без Катерины ж не все-все.

Кто был с наших, спрашивал у Степана Федоровича, что, может, Катерина предупредила про себя. Потому что скоро будут люди, и кому-то ж надо принимать деньги и все-все.

Степан Федорович сказал, что ничего не знает, что еще подождем, что пускай я для учебы стану за Катерину.

Я сказала, что если мне доверяют, я стану. И стала.

Катерины опять не было. Все-все, кто был, волновались и гадали. Конечно, я тоже волновалась. Гадать — я не гадала. Я ж нечаянно могла угадать.

Сполнилось четыре часа. Люди, кто хотел, уже покушали. А больше никто не заявился.

В эту секундочку на кухню пришел Александр Иванович и сказал:

— Катю убили!

Александр Иванович был черный. И лицо у Александра Ивановича, и волос был вроде черный, а не в солому. И голос черный тоже.

Я тогда стояла возле Степана Федоровича. Степан Федорович мне показывал и учил делать сало-шпиг с большого куска. Получается хорошо для мяса, называется «шпиговка». Можно шпиг в котлету, в капусту тоже, в суп — называется «кулеш степной».

Делается так. Режется сало так, потом так. Потом берется соль, черный перец, чеснок и лавровый лист. Потом делается так, потом так.

По правде, я шпиг люблю кушать без ничего с хлебом.

Степан Федорович мне показывал своим ножиком. Когда Александр Иванович сказал, у Степана Федоровича ножик уронился и вкололся в пол.

Мне понравилось. Раз! Я подумала, что ножик, наверно, так стоял в роте у Катерины. Я ж с той стороны не видела как.

Конечно, все-все закричали и заплакали. Это ж человека убили! Все-все начали спрашивать, как убили.

Александр Иванович сказал:

— Убили ножом. Зверь убил! Фашист! Так человек человека не убивает!

Я хотела спросить, как правильно убивают — если человек человека. Клара Семеновна говорила, что спросить — всегда не стыдно. Я не спросила, потому что «всегда» — это ж бывает разное.

Александр Иванович сказал:

— Пока прошу, чтоб без болтовни. Чужие будут спрашивать, отвечайте, что ничего не знаете. Говорите: «Милиция работает. Разберутся». Я договорился с милицией, чтоб для допросов пришли сюда. В своем коллективе легче… Так, товарищи?

Все-все заверили, что легче.

Мы в буфете решили, что Катерину сильно жалко. Что человек всегда не знает, какое несчастье будет какое. Надежду мы сильно-сильно жалели. Она была у коллектива на первом месте по несчастью. Надежде мы желали здоровья, а Катерине здоровья уже не пожелаешь. Получается, Катерина стала на первом месте по сравнению с Надеждой. Мертвое несчастье всегда больше живого.

Да.

Я подумала, что если Александр Иванович начнет сейчас сравнивать, так у Александра Ивановчиа сравнение пойдет такое, в каком на первое будет живое.

Надо понимать.

Конечно, я тоже живая. Только меня пока Александр Иванович не равняет. И никто не равняет. Яков равняет, а это ж, считай, никто и есть.

Потом я подумала, что пускай, что у меня еще будет первое место, что я ж еще не сдертая на пластинке, что пластинка — это ж вам не поднос, что пластинка скользкая-скользкая, а поднос у меня круглый тоже, оно ж у нас как ресторан, а в столовой поднос всегда с углами, что………………

Конечно, милиция свое дело делала. Все-все наши говорили на допросе, что спрашивали. Всех-всех по-хорошему просили, чтоб с допроса ничего не выносилось. Объяснялось, что тайна следствия.

Когда меня позвали, я решила говорить всю правду. Первое. Правда, как масло, — всегда выплывает. Правда ни в чем не утонет.

Меня спросили:

— Мария Ивановна, вы хорошо знали Клименко Катерину Сидоровну?

Я сказала, что знала Клименко Катерину Сидоровну на работе в буфете в Доме офицеров, что мы с Катериной Сидоровной были подруги — Катерина Сидоровна была старшая подруга, а я младшая, что Катерина Сидоровна мне была как мать, что моя мама давно умерла, так потому.

У меня спросили, может, Катерина мне близко жаловалась на кого-то.

Я сказала, что Катерина жаловалась на людей. Я сказала, что Катерина была добрая-добрая, а люди ж знаете какие…

Мне сказали, что знают.

Потом у меня спросили, может, Катерина мне делилась про свою личную жизнь с мужчиной.

Я сказала, что про мужчину Катерина Сидоровна не делилась, что делилась про женщину Посунько Надежду Сергеевну, что Посунько Надежда Сергеевна не дает жить.

Я расстроилась, что у меня не спросили про бандита. Может, милиция не знает, что бандит? Допустим, Александр Иванович подсказал, что убил не человек. Может, милиция и думает на не человека?

Пускай убил не бандит. Кто-то ж убил.

На меня не подумают. Первое. Это не я.

Конечно, все-все наши между собой обсуждали про что спрашивала милиция и про что милиции отвечали. Мы ж друг другу свои, а не чужие. Чужим мы ничего не рассказывали, нет.

Получалось, что про бандита не спрашивали ни у кого. Спрашивали про Катерину, про мужчину, про женщину.

Получалось, что все говорили про Катерину хорошее. Про убитых покойников плохое и не скажешь.

Да.

А Надежда не была убитый покойник, потому про Надежду говорили всякое. Что Надежду бросил мужчина, который любил Катерину. Что этот мужчина раньше любил и Надежду, а потом — одну Катерину. Что Надежда могла подговорить на месть, что сама Надежда убить не могла, потому что Надежда культурная библиотекарь и тихая как человек, что Надежда сейчас лежит в больнице, лечится от самоубийства.

Нашлись такие, которые сказали, что мужчина — это наш Александр Иванович.

Нашлись такие, которые ругали которых сообщили про Александра Ивановича.

А те сказали, что если весь город знает, так и милиция тоже знает, откуда ноги пошли.

Степан Федорович сказал, что разносить бабские побрехеньки стыдно, что хватит, что надо работать.

Я работала на месте Катерины. Мне понравилось. Я считала деньги, давала сдачу, наливала чай и все-все.

В подавальщицы вызвалась Нина. По правде, Нина не подавальщица. Это ж не дай-забери. Это и быстрота, и улыбка, и отношение к человеку. Нина была без быстроты и без другого тоже.

Я тогда сильно-сильно хотела, чтоб меня увидел Александр Иванович. А Александр Иванович выписал себе отпуск за личный счет. Люди говорили, что Александр Иванович убитый горем, что не выходит с дома, что только в милицию и обратно.

Конечно, у меня сильно чесался язык спросить у наших, может, кто-то слышал про бандита. Фрося говорила, что в городе порезано много людей. Фрося ж не одна ходила на базар, все-все ходят, человек без этого не проживет.

Я себе решила, что когда меня опять позовут в милицию, я спрошу, может, хоть милиция слышала про бандита.

С дня, когда узналось про Катерину, прошла неделя.

Конечно, Катерину похоронили. В коллективе собирали, я дала, как все, — рубль.

Получилось удачно. Степан Федорович сказал, чтоб я не ходила хоронить, что пускай я буду думать про Катерину как про живую, что я молодая, что мне жить и жить, что мне еще хватит кого хоронить.

Я заплакала, сказала, что спасибо, что я уже запомнила Катерину, что еще буду помнить.

По правде, я думала, как там Катерина похоронится без меня. Я ж у Катерины всегда — первая рука. Подруги. Спутницы. Как у Веры Пановой.

Я б от себя сделала Катерине красивые похороны. Все-все, что положено. Чтоб и гроб, и крышка. Как в шоколадных конфетах у Клары Семеновны.

Наверно, у Клары Семеновны по виду такая, как крышка у Катерины, тоже была. Я не видела, а обязательно. Первое. Это красиво. По красоте пойдет за нашей красной звездой.

Это ж сколько там в середине получится рядов? Допустим, я б положила так: на низ — длинненькие и квадратненькие с начинкой. Я б длинненькие сделала в обертке с серебра, а квадратненькие — в обертке с золота, называется «фольга». Потом еще ряд — все кругленькие-кругленькие. Тут уже не обертки, а чашечки с бумажки, называется «гофрэ». У чашечек ручек нету, ни правых, ни левых. Конечно, чашечки никто не проклинал. Чашечки сделали для аккуратности — там же начинкой и вишня, и слива, и опять вишня, и опять слива, и все-все в соку, в соку, в соку………………

Меня Мурзенко хвалил, что я вся-вся в соку. Я подумала, что Александр Иванович меня похвалит за мой сок тоже………………

А потом до верха — шоколадки, шоколадки, шоколадки. Кругленькие, всякие-всякие с углами, палочки с орехом, орех в шоколаде, и изюм в шоколаде тоже. А на самом-самом верху положена карточка: «Фабрика конфет с шоколада-шоколада. А кто укладывал — люди мира не знают и не знают».

Я подумала про что кто ж Катерину под эту самую крышку уложил?

Я подумала, что я — нет. Я ж не укладывала. Я ж на производстве конфет не работаю. Я в буфете работаю. Конфеты там, а я тут.

Да.

На поминки я пошла.

Поминки устроили в буфете, после работы.

Поминки против похорон — это другое. Когда поминают, всегда кушают.

Степан Федорович всегда с еды снимает пробу и всегда говорит:

— Ну шо, полизэ у рот, чи нэ полизэ?..

Степан Федорович так варит, что всегда все само по себе лезет.

Я подумала, что на поминках человек тоже вроде пробу снимает. Полизэ чи нэ полизэ в человека еда. В мертвого ж еда не лезет. На похоронах все-все думают, что сами уже мертвые тоже. Оно ж рядом с мертвым некрасиво быть живым. А поминки сделаны, чтоб про себя узнать — мертвый или живой.

А про что Яков болтал, пускай. Я не от него думаю, я от себя.

Яков на поминках сел рядом.

В эту самую секундочку Яков полез своими руками мне в лицо.

— Изергиль, посмотри, я гроб нес, скапки позагонял… Болит, гадость…

Конечно, я обиделась и сказала:

— Яков, что вы мне! Я ж не доктор смотреть на ваши скапки! Чем я скапки вытягивать буду?

— Зубами! Рви их, фашистов! Болит сильно!

Я сказала, что надо пойти до окна, на свет.

Конечно, на свете я увидела скапки.

У меня на подоле с внутри пристегнута булавка. Первое. Булавка помогает для разной выручки. Потом. Булавка считается, что если с булавкой снутри, чтоб до тела, так тебя всегда не сглазят.

Я взяла послюнила кончик на булавке и давай подцеплять скапки с гроба.

По правде, я не переживала, что это с гроба Катерины. Я переживала, что все-все видят, как я цацкаюсь с Яковом.

Я нарочно подцепляла с выворотом.

Яков не ойкнул.

Пускай.

Вытянулось семь скапок. Яков каждую забирал и обсматривал.

По правде, вытянулось шесть. Я загадала, чтоб нашлась скапка на семь.

На семь не нашлась, так я вроде подцепила и вытянула.

Яков сказал, чтоб я показала.

Я сказала, что скапка уронилась, что я сейчас найду.

Яков сказала, что давай.

Я искала на полу и вроде нашла, взяла похожее между досками. Оно ж где между досками, там всегда.

Яков обсмотрел и кинул назад.

Я сказала, что надо помазать зеленкой.

Яков сказал, что помажет, что сейчас пускай я послюню своим языком, что я ж булавку слюнила, так еще и дырки от скапок, что такое помогает.

Конечно, я не послюнила, а пошла и села на другой конец стола.

Вела поминки Лора.

Рядом с Лорой сидел Александр Иванович и молчал на все-все, что люди говорили. Вид у Александра Ивановича был плохой. Допустим, уже не черный, а плохой.

С родичей на поминках у Катерины никого не было, потому что у Катерины родичей не было.

Когда уже потом, так Лора сказала, что мы должны дать клятву, что милиция найдет убийцу Катерины.

Конечно, мы дали.

Я хотела сказать, что мы должны дать клятву, что Надежда выздоровеет. А не сказала. И никто про Надежду ничего не сказал.

Люди пошли по домам, а я с Галиной и Ниной нет. Порядок есть порядок — все-все помой и поставь на свои места.

Галина и Нина жили на Попудренко, им было не со мной. Я побежала через горсад.

Еще и не побежала, а услышала за собой:

— Изергиль! Стоять!

Я стала.

Яков был не пьяный. Я заметила, что за столом Яков не пил, а пригубливал. Рот водкой смочит — и кушает. Слова не сказал, и не смеялся своими шуточками тоже. По правде, на поминках и не положено, а Якову положенное не указ и ничего. Еще хотел, чтоб я ему руки слюнила. Тьху!

— Изергиль, я тебя до хаты доведу! Автобуса нема.

— Большое спасибо вам, Яков, я сама.

Яков меня не слышит.

— Доведу-доведу, ты не беспокойся. Проды́хаться — это ж первое дело после поминков. Да?

Я сказала, что люди ды́хают и в другое время тоже, что поминки кончились, что хватит уже.

Яков пошел сбоку меня. Руки заложил себе за спину. Яков портфеля не носил, и чемоданчика тоже. По карманам, наверно, распихивал свое барахло. Идет, качается на свою круглую ногу.

Если б Яков руки выпростал, ему было б удобней для равновесия. Преподаватель Гордеев говорил, что руки, товарищи, надо держать для равновесия. Яков не держал.

Пускай.

— Изергиль, ты за Катериной плачешь?

— Плачу.

— Сколько разов уже плакала?

— Ой, Яков!

— Не ойкай! Я ж с тебя скапки не тяну! Хорошо ты меня наковыряла!

— Оно само!

— Шоб ты себе знала. Я само и само отличаю. Я щас не про то. Я с тобой как с членом боевой группы.

— Ага.

— Скажу тебе тайну.

— Зачем?

— Шоб ты понимала мое доверие.

— Ага. А про что тайна?

— Про следствие Катерины.

Конечно, я сразу подумала не про себя с ножиком. С ножиком же был бандит.

— Вы про бандита узнали?

Яков удивился:

— Бандита?

Я подумала, что надо вывернуть хоть куда.

Я сказала, что еще раньше Фрося, которая моя знакомая, которая санитарка в областной, которая хорошая женщина, только сильно выпивающая, что она рассказывала про бандита, который резал людей и который Катерину точно зарезал и у Катерины украл.

Яков послушал и сказал:

— Фрося тебе бандита с базара принесла?

— Ага.

— Ага. Фрося твоя дурная. Тот был не бандит, а хлопец, и ножа у него не было, палкой струганой тыцал. Хлопца мамка в милицию привела. Вывела своего родного сыночка на его мутную воду…

— Ой!

— Ты шо?

— А кто ж Катерину зарезал?

— Про это и разговор. Надежда чужими руками. Все так думают. Милиция думает. Ты ж тоже Надежду виноватишь!

— Меня спросили, я правду сказала.

— Шо ж про бандита не сказала?

— Я подумала, что бандита Надежда и подбила…

— Ага. Хорошо подумала. Молодец, боец. Если опять в милиции спросят, так и отвечай.

— Отвечу.

Я подумала, что получается, что Яков Фросю по органам не знает. Сказал же: «Фрося твоя», тем более «дурная». Про товарищей такое не заявляют. Потом я подумала, что, может, и знает, что нарочно.

Пускай.

Потом я подумала, что Яков же хотел про тайну.

Я и спросила.

Яков сказал, что тайна в том и есть, кто Катерину зарезал, что Надежда сказала, что не наводила на Катерину, что пускай ищут, а не найдут, потому что не было.

Яков сказал, что про следствие все-все доподлинно знает от знающего человека.

Потом Яков сказал, что, конечно, бандита не было, а кто-то ж с ножиком был. И был дурной, потому что шапку снял, а ботинки дорогие не снял, потому что кошелек взял, а сумку за подкладкой не обыскал, а там деньги завернутые в бумажку — сто рублей новыми, мелкими, потому не в кошельке, в кошельке б не уместились. И главное основное, что убил ножиком в самый рот. А так не убивают. И еще главное основное, что ножик тоже дурной, не для того.

Я подумала, что и Яков про то, что так не убивают.

Потом подумала, что все у Якова дурные — и Фрося, и бандит, и ножик, что я у Якова дурная тоже, хоть сейчас и не я дурная, а всегда

Пускай.

Яков замолк.

Я тоже молчала и молчала.

Потом Яков сказал:

— А может, Надежда сама убила? С больницы сбежала и убила. Это ж минутное дело. Надежда ж травилась от Катерины. Как думаешь?

Я подумала, что женщина травится не от женщины, а от мужчины. Что мужчины дурные, когда не понимают. По правде, Яков же не мужчина. Александр Иванович — мужчина.

Я сказала:

— Надежда сама. От Катерины.

Яков сказал:

— До чего ж любовь может сделать! Да, Изергиль?

Конечно, я сказала, что да.

До моего дома было еще идти после поворота.

Яков дальше не пошел, а сказал, что до свидания. И руки свои с-за спины не вытянул. Тьху!

Я подумала, что да, что Надежда не нанимала, что сама убила. Если б наняла на стороне знающего человека, получилось бы красиво, а получилось некрасиво. Надежда культурная, Надежда б кого попало не наняла.

Я подумала, что если б Надежда призналась, было б всем хорошо. Первое. Милиция уже б не искала. Тем более мы поклялись, что милиция найдет.

Я решила себе, что пойду до Надежды как младшая подруга и поясню, что надо быть не эгоистом, что люди ждут, что надо признаться, что милиция найдет Надежду и будет хуже и хуже.

Я подумала, что если Надежда призна́ется, тогда Александр Иванович Надежду с первого места спустит. А Надежда ж живая и получилась на первом.

Надо понимать.

Мне не было приятно идти до Надежды, а кто-то ж должен.

Я подумала, что надо пойти не с пустыми руками, Надежда хоть уже с больницы дома, а больная.

По правде, оно как-то само ничего мне в руки не взялось.

Пускай.

У меня был выходной, и я пошла утром раненько-раненько.

Адрес у Надежды такой: улица Пушкина, дом 4, квартира 2. Я адрес выучила, еще когда звонили с работы в больницу про здоровье Надежды, там спросили, где прописана больная. Лора звонила, она и сказала по бумажке. Если человек не скажет, так человеку не скажут тоже. Конечно, это правильно.

Дом на Пушкина был на две семьи, рядом с пекарней.

Про пекарню знали, что хлеб надо покупать с ночной смены. Когда тесто ставят, тесто любит тишину и покой. Чтоб нигде ничего. Хлеб с ночи вкусный, и корка не отстает и все-все. А когда тесто утрешнее, будет уже не так. Утром на дороге под самым цехом едут одна за другой полуторки, получается для теста, что тесто садится.

Да.

В калитке я увидела, что Надежда выносит ведро в уборную.

Я позвала:

— Надежда Сергеевна! Это я, Мария!

Я говорила и скоренько-скоренько шла до Надежды помочь.

Надежда мне не ответила, а я уже взялась за ведро.

— Надежда Сергеевна!

Надежда стала, а ведро с руки не выпустила. Я подумала, что Надежда совсем здоровая, ведро ж тяжелое.

— Мария! Ты меня напугала! Иди в дом, я сейчас.

— Давайте я вылью, вы ж больная!

Надежда другой рукой начала отцеплять мою руку. Моя рука не отцеплялась, я ж хотела помочь.

Я начала отцеплять руку Надежды с своей руки.

Ведро плесканулось — раз! Я и Надежда в одну секундочку выпустили ведро. И так мы это сделали вместе, что ведро не упало боком, а поставилось на землю.

Надежда сказала:

— Мария! Хватит! Иди в дом!

Я пошла.

На морозе ведро воняло тихенько-тихенько. По правде, я сразу перестала слушать носом. Я давно заметила, что надо слушать ротом, тогда ничего. Я загадала, что если с ведра меня не запачкало, все-все будет.

Конечно, я сама по себе в дом не зашла. Пока стояла под дверями, я обвела себя руками раз и два, бурки тоже обвела. Везде было сухое. Я себе решила, что получилось удачно.

На улице было еще не светло, часов восемь, потому я Надежду не рассмотрела. А в доме увидела всю-всювсю. Надежда была шкурка с костями. Я подумала, что откуда у Надежды такая сила держаться за свое ведро.

Надежда сказала, чтоб я села за стол, что Надежда ляжет от слабости на кровать.

Кровать у Надежды была хорошая, с железа, на цвет синяя. С головы и с ног у кровати были спинки. На спинках с боков наверху были сделанные шары, а на шарах были сделанные вроде большие фасоли.

Я как увидела, так подумала, что шары с фасолями сильно-сильно похожие на груди, что Надежду, наверно, завидки берут спать на такой кровати, а спать же надо. Что, может, когда Александр Иванович на такой кровати ночевал, так сравнивал. Что у меня на кровати спинки сделанные тоже, а без шаров с фасолями, хоть у меня………………

Я села на стул и начала проведывать Надежду.

Первое. Я спросила, что обещают врачи.

Надежда сказала, что не обещают, что организм у человека должен сам по себе.

Я передала Надежде привет от коллектива.

Надежда повела рукой, вроде тоже передала привет для коллектива.

Я спросила, может, сходить в магазин, может, убраться в доме, может что.

Надежда сказала, что спасибо.

Я спросила Надежду, может, поставить чайник на завтрак.

Надежда сказала, что поставить, что на кухне все есть.

На кухне не было. Допустим, вода была, заварка, хлеб, сахар тоже.

Я поставила чайник на керогаз, взялась носить в комнату что было, хоть ничего не было.

А надо ж было с Надеждой и поговорить.

Я спросила.

— Надежда Сергеевна, а вы одна живете?

Надежда сказала:

— Одна. У меня давно никого, с до войны. Тетка была.

— У меня тоже никого. А мужа у вас нету?

Надежда раньше смотрела на меня, а теперь засмотрела на абажур.

— Скоро будет.

Ага.

Мне абажур нравится. У меня дома абажур желтый. У Надежды абажур зеленый. У нас в Доме офицеров всегда люстры. Я себе наметила тоже люстру.

Я принесла чайник, заварила и решила, что хватит цацкаться.

— Надежда Сергеевна, мне один человек сказал, что про вас в милиции знают.

Надежда опять засмотрела на меня.

— Мария! Хоть ты…

— Надежда Сергеевна, я вас сильно уважаю, я ж вам уже говорила… Я вас прошу… Вас милиция пожалеет…

— Божжжжже!

— Надежда Сергеевна! Я ж вас своими глазами видела, как вы убивали Катерину!

— Божжжже!

Надежда закрылась одеялом.

Одеяло у Надежды было ватное, толстое, красное, стеганое крупным стежком. Я тоже умею так стегать. А дырка в пододеяльнике — так круго́м дырки сделана мережка. Мережку я не умею. Я ж уже говорила.

Да.

Мама Тамара, когда меняла, звала, чтоб я концы у одеяла затягивала в концы у пододеяльника. Мама Тамара сама не любила, чтоб затягивать. А мне нравится. Один в другой — раз! Один в другой — раз! Я люблю, когда в пододеяльнике дырка-круг, а есть не круг. Когда круг, круг не рвется. А когда углы, всегда можно не рассчитать силу и порвать.

Надо понимать.

Мама когда меняла, так сначала на одну сторону, потом на другую. И швы на всем были сделаны, чтоб лицо делалось на две стороны. А третьей стороны у постельного нету. Тогда уже все-все снималось и стиралось.

Да.

Надежда лежала под одеялом и молчала.

Я свое сказала и тоже молчала. По правде, я в себе не молчала, а считала.

Когда по моему счету исполнилось триста, Надежда выпросталась с одеяла и сказала:

— Мария! Ты ж не меня видела!

Конечно, я спросила:

— А кого?

Надежда мне кролиным своим ротом сказала:

— Ты себя видела! Ты ж убивала.

Конечно, я заверила, что никого не убивала, что человеку не надо говорить, если человек своими глазами ничего не видел.

Надежда сказала по склада́м:

— Я ви-де-ла.

Я хотела сказать, а у меня не говорилось. Глоталось — да, а не говорилось.

Я подумала, что Надежда от уксуса теперь сумасшедшая, что я должна пояснить Надежде, что Надежда напутала.

А Надежда опять по складам:

— Я ви-де-ла.

Надежда смотрела на абажур и докладывала мне как с книги. Слова у Надежды были уже не по складам, а и не слитные — серединка на половинке.

Надежда мне доложила, что сама еле вставала на свои ноги, а с больницы сбежала. Что Надежду вроде черт повел до Катерины, что сильно захотелось убить Катерину. Что Надежда с утра услышала про день рождения у завотделения, что будут справлять вечером. Что как все пошли справлять, дала санитарке рубль за пальто и остальное. Что ждала на улице, на другой стороне. Что уже хотела бежать назад. Что тут я. Что через минут десять Катерина

Я решила, что на нахальность надо ответить, и сказала:

— Надежда Сергеевна, я вас уважаю и болезнь вашу тоже. Я вас не хочу тревожить. Я вас немножко спрошу и все. Зачем вы милиции смолчали?

Надежда хоть и лежала в кровати, а головой аж вскинулась мне навстречу. Я Надежде стала вроде абажура.

Надежда сказала, что никогда меня не выдаст, что пускай хоть пытают. Что спасибо мне. Что никто в жизни Надежде такого не делал. Что Надежда про меня думала, что я подлизываюсь. А что я не подлизывалась, я для Надежды человека убила.

Я подумала, что Надежда дурная.

Я — для Надежды?

Божжжже!

Солонина на уксусе, и больше На-деж-да ни-кто. Александр Иванович — кто. Александр Иванович солонину на уксусе кушать не будет. Александр Иванович абы что не кушает. Александр Иванович к лимону уже приучился. Лимон — это ж не уксус.

Надо понимать.

Раньше Катерина лимон ходила покупать на вокзал, когда поезд Москва–Рига, там в вагон-ресторане дают на вес. А так в Чернигове лимона нету, потому что лимон у нас кушают мало, а Александр Иванович где-то уже приучился. Как Катерины не стало, за лимоном ходила я, я брала деньги под отчет и ходила.

Да.

Надежда сказала свое и закрылась одеялом.

Я смотрела на круг в пододеяльнике. Одеяло в красном круге дышало: и раз и два и три… Я видела: кроль так дышит — животом. И кошки, собаки тоже.

Я сказала:

— Надежда Сергеевна, вы кроль.

Надежда сказала:

— Ага.

Я сказала:

— Надежда Сергеевна, что мне делать?

Надежда сказала:

— Забей меня на кубаночку.

Я сказала, что хорошо. Что молотка у меня нету, что я так постараюсь.

Я взяла голову у Надежды и потянула с-под одеяла на свет, скоренько-скоренько, и об фасолю — раз!

Получилось удачно. Чистенько-чистенько. Ни капелюшечка не капнулась. В голове у Надежды иканулось — и затянулось конец в конец.

Конечно, не надо лишний раз убивать человека. Я лишний раз ни за что не убью. И никто меня не заставит, пускай пытает.

Я не призналась Надежде, что с Надежды кубаночка никакая.

Надо понимать.

Я не убрала чашки с стола. И не помыла.

И «до свидания» я Надежде не сказала. Я себе опять решила, что сейчас ничего не было, а «до свидания» — это ж когда было. Тем более Надежда про себя не вспомнит.

Весь день я по́ралась в доме. На выходной у меня всегда копится. Первое. Стирка. Потом убраться по углам, в магазин сходить. У хорошей хозяйки продыха нету.

А мне еще надо прочитать, что выписано. «Советский экран», «Работницу».

Я, когда на почте выписывала, мне женщина подсказала про «Селянку». Я «Селянку» не выписала, это ж не «Работница». Я люблю про смешное, потому выписала «Перець». Я хотела «Крокодил», а мне подсказали, что «Перець» тоже хорошо и что дешевле стоит. С газет у меня «Деснянская правда». Конечно, книжки я читаю и читаю. Роман-газета у нас идет по очереди.

Да.

Я, когда уже ложилась спать, подумала, что лучше б Надежда призналась про себя.

Допустим, если б я, я б призналась.

Потом я подумала, что Надежда ж призналась. Катерину убить стремилась? Стремилась. Шла? Шла. Выслеживала? Выслеживала. Выслеживала, чтоб своими глазами видеть Катеринину смерть, чтоб Катерину ножиком ударили в рот, а не как человек человека. Конечно, следила Надежда не за мной. Меня ж там не было. Я ж тем более ни за что не убивала и не убью.

Надежда наняла.

Да.

Какого нашла, такого и наняла. Надежда ж культурная, а дурная.

Надо понимать.

Может, Надежда культурного тоже и наняла. Может, культурный сначала убил, а потом взял и — раз! — уже передумал. Может, культурный захотел сделать как было. И пошел культурный до Надежды. Помоги, Надежда, человеку воскресить человека. А Надежде не надо, чтоб как было. Надежде надо, чтоб как стало. Культурный взял и — раз! — получай, Надежда!

Ищи, милиция! Выполняй нашу клятву!

Потом я заснула.

Мне приснилось, что санитарка с рублем получилась Фрося, что Фрося пришла до меня жаловаться, что рубля мало, чтоб я добавила. Тьху!

В буфете целыми днями я не приседала. Все-все ж стало на мне. Успевай поворачиваться!

Конечно, я успевала хорошо.

Степан Федорович мне при людях сказал, что Катерина была б довольная.

Ага.

Каждый день я ожидала, что меня позовут и сделают заведующей. Катерина была заведующая, а теперь же я на месте Катерины.

У меня получалось, как в картине про рыбный завод. Только у нас не завод, а тоже коллектив людей.

Я себе наметила, что меня позовет Александр Иванович. Когда по работе, всегда ж зовет начальник. Когда позовет по любви — тоже у меня получается, что начальник. Начальник-начальник. Как семь-семь. Стихи. Александр Иванович — Мария Ивановна. Это ж тоже стихи.

Я про себя понимала, что для нового места в буфете мне предстоит учиться. У нас в Чернигове есть нужный техникум. Я ж уже говорила, когда про Катерину.

Я подумала, что Лора мне подскажет. Мы ж с Лорой стали подруги. Лора старшая, а я младшая.

Ага.

Лора раз уже и просила у меня, как у подруги.

Лора пришла в буфет и попросила соды. В магазине нету, а Лоре надо. Конечно, я подумала, что для посуды, оно для вилок-ложек тоже хорошо.

Я сказала, что соду люблю больше мыла. Сода отдирает, а мыло моет и все.

Лора сказала, что сода у Лоры не чтоб мыть, что Лора больше любит горчицу и чтоб я при случае дала Лоре пачку. Лоре сода для примочек. Сода хорошо помогает коже, в «Работнице» уже давно писалось. Лора давно и делает, и помогает. Лора сказала, что главное — делать примочки с молодости, тогда кожа будет молодая и молодая.

Конечно, я сказала Лоре, что у Лоры кожа сильно-сильно молодая.

Лора мне сказала, что спасибо.

Я подумала, что, может, выдать Лоре про войну. Лора старается, содой мажется. А война — раз!

Потом я подумала, что нет. Я не сказала не потому, что тайна-тайна.

Я подумала, что пускай Лора мажется. Еще ж есть сколько-то лет. Лора будет старая-старая, я возьму и увижу про соду, помогает или нет.

Да.

Я про учебу. Я закончила семилетку, получилось у меня неполное среднее. Конечно, для техникума это мало. Потом же сказали, что надо обязательно восьмилетка. Допустим, если б я сразу после семилетки пошла в техникум, тогда такое было можно. А я ж не тогда. Я ж тогда не знала. Я потом уже было не тогда, а тогда………………

Я подумала про Лору, что Лора подскажет.

Я подумала, что учиться в техникуме — это я не знаю, сколько, а не много. Можно ж на вечернем и на заочном тоже. Я ж буду работающая на должности. Если война начнется на столетие Ленина, так получится совсем удачно. Я успею поработать уже с техникумом, и детки подрастут. Я наметила двух деток — мальчика и девочку. Сыночек у нас будет Александр, а доченька — Мария.

Я, когда была маленькая, хотела, чтоб меня звали Маруся. Маруся в Чернигове, считай, никого не зовут. Я такое имя услышала на базаре. Тетка торговала петушками, кричала на весь базар, что сама по себе самая-самая сладкая. Люди смеялись и покупали. Мне мама Тамара не покупала.

Пускай.

Я тогда себе решила, что буду самая-самая сладкая-сладкая.

Мне не было интересно про Надежду.

Оно всегда так — придут и скажут. Когда-то ж, сначала, сказали про Надежду. Потом про Катерину. И про Надежду опять скажут. Может, Надежда уже совсем здоровая, хоть танцевать, хоть что.

Конечно, пришли.

И никто-никто с наших не плакал.

Когда Александр Иванович говорил про Надежду коллективу, я смотрела.

Александр Иванович был серый. И лицо, и волос был вроде серый, а не в солому. И голос серый тоже. Конечно, Надежда — не Катерина. Черное против серого свое всегда возьмет.

Надо понимать.

Первое. Милиция себе решила, что Надежду убил которого Надежда наняла убить Катерину. Милиция сейчас не нашла кого было нанято. Милиция продолжит свою трудную работу. И мы должны продолжить свою.

Так сказал Александр Иванович.

В эту самую секундочку я полюбила Александра Ивановича еще крепче. Я наметила себе, что мне надо потерпеть капелюшечку-капелюшечку.

Александр Иванович сказал, и я пошла продолжить свое.

В буфете мне было и дыхнуть некогда-некогда. Я забежала в уборную, глянуться в зеркало и другое.

Мне в уборной потолки были выше. Оно ж когда сидишь и смотришь наверх, все-все выше.

По правде, мне нравится сидеть в уборной и смотреть на потолок. Клара Семеновна говорила слабо успевающим ученицам с класса, чтоб ученицы не смотрели на потолок, что там ученицам ничего не будет подсказано. Я смотрела, и мне подсказывалось. В классе — нет, я про уборную.

Конечно, стыдно такое про себя.

Пускай.

Мне уже давно подсказалось, что на заслоне нашего с Александром Ивановичем будущего стоял Яков. Фрося тоже стояла. А Яков стоял больше. Про Лору на потолке подсказалось тоже, не сильно, а подсказалось.

Я подумала про органы, которые пустили до себя таких людей — Якова и Фросю.

Потом я подумала, что Александра Ивановича органы тоже пустили до себя.

И сколько ж органы пустили, чтоб меня проверить!

Пускай.

Органы умеют различать все-все на свете, тем более человека от человека.

Потом я подумала, что и проверщикам же не сильно хорошо. Взять хоть Якова и Фросю. А лучше взять Александра Ивановича. Ему и группу сколачивай, и женщин испытывай. Допустим, меня Александр Иванович еще не испытал. У Алескандра Ивановича руки были занятые, а теперь свободные.

Ой, рууууки………………

Потом было время.

Потом настало 10 апреля. Я по десятым апрелям хоть на минуточку, а забегаю на кладбище поздравить маму Тамару с день рождением. Первое — мама Тамара меня хоть как, а выкормила. И потом, я маме Тамаре на могиле всегда говорю, что мама Тамара меня обижала не по справедливости и что я маме Тамаре не прощу.

Рано-рано, чтоб на работе без опоздания, я пришла на кладбище. Сначала подошла к стенке, откуда Фрося притащила до меня Ленина, поклонилась оббивкам и передала привет от ихнего товарища. Я так сделала, потому что это по-человечески и потому что посмотрела заодно, может, найду отломанную руку.

Рука не нашлась, и я пошла к маме Тамаре.

У мамы Тамары после зимы все-все было тихенько-тихенько, и крест стоял как вкопанный.

Я про крест, потому что с дождя и с снега некоторые кресты косятся или падают, и надо нанимать человека, чтоб поправил. Мне не жалко, я б тоже наняла, а получилось, что опять не надо.

Когда кол в ведьминое сердце забивают, так кол же не падает? Не падает и даже не косится. Говорят же: «Торчит, как кол». А люди просто так не скажут. Может, мамы Тамары крест — это для вида крест, а по правде — сделался кол?

Тут меня тронуло за плечо. Вроде ветром — раз! — и потянуло.

Я оглянулась. Никого.

Потом опять. Я еще оглянулась. Никого-никого живого.

Живого — никого, а мертвых много-много. Я ж не знаю, кто с мертвых тут проколотый, кто с кола́ми. Наверно ж, мама Тамара в земле не одна такая.

— Изергиииль! Слухай сюдаыыы!

Божжже!

Яков! Свыня! Зараза! Дурко́! Скаженый!

Яков вылез откуда ни поймешь.

Я Якову иканула:

— Й-яков!

А Яков мне:

— Хватит похоронничать, пошли на работу.

Я с испуга и не поговорила с мамой Тамарой, не поздравила, ничего.

— Пойдем.

И пошла я за Яковом, как за чертом.

Уже за воротами я для разговора сказала:

— А я у мамы была на день рождения. А вы тут у кого?

— Я, Изергиль, тут находился по делу. Между прочим, по нашему общему с тобой делу.

Меня аж обдало огнем:

— Я на такие дела не соглашалась, чтоб на кладбище делать.

— Дурная! А на тот свет ты через шо пойдешь?

Я молчала, чтоб не доводить.

— Ну, думай… А я ж от это у товарища своего был. По партизанству товарищ. Моисей Соломонович Авруцкий.

Я не поверила.

— Вы, может, и не знаете, тут евреев не хоронят. Соломонович — это ж еврейское. Евреев — или на еврейском, или на новом — для всех.

— Молодец, Изергиль, политику хорошо знаешь. Выступаешь вроде товарища Хрущева. Я по этому делу тут и находился.

— Яков, вы или рассказывайте, или не рассказывайте. Я никакие секреты разгадывать не умею. По тому делу, по этому…

— Дело и есть. Случилось такое. Авруцкий — чистый еврей, чистей не бывает. Отец его был до своей смерти еще перед революцией раввином в Остре, а потом в Козельце. А жинка Авруцкого — та подкачала. Потому что получилась украинка и умерла два года тому. Авруцкий попросился похорониться с ней.

— Прямо живой похорониться попросился?

— Не. Мертвый.

— Яков, вы раз начали серьезно рассказывать, так давайте и дальше…

— А я ж и дальше… Авруцкий умер от болезни, в больнице, оставил для меня желание, чтоб похорониться с своей жинкой Ганной Андрусенко. Я договорился с кем положено и положил. Ничего, лежит, вроде ж назад не выкинулся.

— Это хорошо, что вы товарища наведали. Товарищу приятно.

— Дак мне неприятно… Стой, шнурок развязало…

Яков отставил круглую ногу в сторону, чтоб получилось удобней поправить шнурок. Как-то ж уже поправил. Я смотрела, пока Яков старался.

Яков разогнулся и сказал:

— Шо, Изергиль, смотришь, як я перекручуюсь… А помогти? За мертвого похвалила, шо я ему приятное делаю. А мне, в настоящую минуту живому, приятное сделать — нееее…

— Яков, вы б сказали, я б помогла…

— А правильно, Изергиль! Боец не должен сам проявляться. Прикажут — тогда.

— Вы про Соломоновича…

— Ага. Пойдем до работы на ногах? В автобусе ж не повернесся.

— Пойдем.

— Соломонович — он интересный. Был у Котовского. Знаешь такого?

— Яков…

— Знаешь… Не на Гражданской был, а потом, в Перегоновке, возле Умани. Там Котовский с своими конниками подымал сахарный завод, дак Соломонович вел главную бухгалтерию. Хорошо вел, большую прибыль давал. Потом шо-то не заладилося. Поехал Соломонович оттудова. Поселился в Чернигове. А явился ж в Чернигов с жинкой, Ганной, без детей. Без детей и остался. Шо-то работал. Может, в кассе… Он мне не доложил доподлинно. По годам он народился в восемьсот девяностом. До войны получилося у него возраста много. Ну, при немце стали делать евреям отдельное место. И еврейские советы сделали. Кто-то ж должен всем своим объяснять, как и шо. Оно ж для спокойствия порядка. Соломоновича и взяли в советчики. Он развернулся. Я его там и увидел. Он от себя надумал еврейское страхование. Говорил, немец всех не убьет, кто-то ж с семьи будет. А кто будет, после войны гроши и получит. От кого получит? Говорил, шо от начальства, какое получится. И для уверенности сообщал про Красный Крест, газету показывал иностранную с описанием подобного. Моя мама Соломоновичу не поверила. А нашлись дурни — поверили. Дали ему цацки и подобное. Мы с хлопцами сбежали в лес. А потом евреев начали стрелять. Щитай — никого не осталося.

— И мамы?

— И мамы… И с мамой… А мы с хлопцами прибилися до партизанов. Меня в разведку… Ой, Изергиль, и как же ж я полюбил немца убивать!

— А Соломонович?

— Я как пришел с войны, про Соломоновича не думал. Увидел лет через пять. Идет себе с бидончиком, в картузе… Зашел в калитку на Киевской. Ну, перестрел я его. Все высказал…

— А Соломонович?

— Сказал: «Убей меня, токо не выдавай!»

— А вы?

— А я уже тогда план задумал. Говорю Соломоновичу: «Я тебя не убью и не выдам. Я тебя за зябры держать буду. А ты мне отслужишь». Ну, принял я его под страшную клятву в свою группу. Соломонович не поверил, шо я серьезный. Радовался, шо обошелся. Там сойдемся, не обойдется. Я ему щас так и сказал: «Полежал с жинкой — и хорош! Даю тебе часа до ночи. Потом перетащу на еврейское кладбище». Боевая дисциплина, пускай привыкает.

Яков говорил вроде про дрова, что перетащит с одного двора на другой. А тут же не про дрова. Я уже знала, что Якова не надо переспрашивать, а надо подхватывать слова. Я и подхватывала, киваючи. Моя голова прыгала с верха на низ, с низа на верх — зацеплю слово Якова и закину в свою голову.

Чтоб поддержать разговор, я спросила Якова, как оттуда сюда слышимость.

Яков сказал, что плохая.

Я спросила, как Яков считает, может, слышимость отсюда туда — лучше?

Яков сказал, что обязательно лучше.

А на 12 апреля случилось тоже.

12 апреля было как раз девять с минутами часов. Я запомнила, потому что в девять всегда приходила Капитолина брать чай без сахара для Александра Ивановича. И еще лимон, чтоб порезанный тонюсенько-тонюсенько, вроде ниточкой.

Капитолина, когда приходила, всегда спрашивала, или вода закипела, потому что один раз Катерина допустила и налила чай не такой кипяченый. Получилась некрасивая пена и вкус тоже.

Капитолина принесла чай обратно и сама стояла над плитой, чтоб получился кипяток.

Конечно, можно было налить с титана, там же всегда кипяток, а Капитолина титана не признавала.

Да.

Капитолина пришла, спросила что всегда, еще попросила перемыть стакан и начистить подстаканник.

Сама села и говорит:

— Тут радиоточка есть?

Радиоточка у нас, конечно, есть, мы звук не каждую секундочку делаем, а так — есть. Радио у нас висит в таком месте, что всем видно. Конечно, не слышно, а видно хорошо.

Я вежливо указала:

— Капитолина Васильевна, вот же ж, перед вашими глазками.

Потом я — раз! — и включила радио на полный ход.

Пелась песня, исполняла женщина.

Потом с кухни пришла Галина с стаканом и подстаканником, чтоб предъявить Капитолине свою работу.

Потом включилась Москва, и Левитан всем-всем передал, что в космос кто-то полетел. Мы ж не с первого слова запомнили фамилию — Гагарин.

Все-все сильно-сильно обрадовались. Капитолина побежала к Александру Ивановичу доложить.

А мы начали переживать и решили ждать, что еще скажут.

Переживали целый час.

Потом Левитан сказал, что все-все хорошо, что надо ждать дальше.

Потом ждали еще час, и Левитан сказал, что Гагарин облетел шар и что уже нажал на тормоз.

Опять надо было ждать.

Да.

Конечно, Степан Федорович переживал тоже. Когда сказали, что на тормоз уже нажато, Степан Федорович запереживал еще сильней. На войне Степан Федорович воевал на танке, водителем. Степан Федорович сам рассказывал. Я подумала, что, наверно, потому и запереживал. Степан Федорович даже начал руками и ногами делать — вроде нажимать на тормоз.

По правде, никто не знал, где у ракеты тормоз, и Степан Федорович не знал, а помочь же хочется, чтоб Гагарин не умер.

Я тихенько-тихенько заплакала.

А потом Левитан сказал, что Гагарин уже приземлился на нашу землю.

Это было счастье!

Все-все побежали с буфета.

И получилось, что все-все побежали с своих комнат.

Александр Иванович уже звал людей в зал, чтоб провести собрание про наш полет в космос.

Я первая добежала до кинозала.

Двери были запертые, и я кинулась к Якову, у Якова тоже был ключ. Двери Якова открылись без ничего, комора была пустая.

Я схватила с стенки ключ от зала и побежала отмыкать.

Александр Иванович говорил красиво-красиво. Александр Иванович заверял, что для врагов полет СССР в космос будет большое поражение в ненависти к Стране Советов, а для советских людей — опять большая победа над врагом.

Потом люди начали выходить и идти работать.

Мы с нашими тоже.

Я торкнулась до Якова, потому что в зале Якова так и не было.

Я не сильно удивилась, Яков же мог прийти до себя в комору и смотреть через дырку, в какую показывал кино.

Якова не было и не было.

На следующий день с самого утра Дмитро сказал мне, что Яков умирает в горбольнице от заворота. Сказал, что Александру Ивановичу позвонил доктор и рассказал, что тяжелобольной Кацнельсон просил сообщить на работу, так как родных и близких у Кацнельсона никого нету.

По правде, в первую секундочку я порадовалась, что Яков умирает.

Потом я подумала, что такие люди по-людски не умирают и что мне надо держать марку и дальше.

Потом я подумала, что в случае, так мне надо быть рядом с Яковом. Такой набалоболит и того, и сего, а органы все-все услышат.

Да.

Я зашла на место своей работы — в буфет, там про Якова уже знали. Я сказала, если меня отпустят, так я готова пойти в больницу, надо ж отдать долг товарищу от всех. Конечно, все обрадовались, что я готова, и отпустили.

Теперь надо было пойти к Лоре. Лора ж еще была председатель профкома. Без Лоры не полагалось никуда по таким делам ходить в рабочее время.

Я и пошла к Лоре — просить от всех проведать тяжелобольного.

Лора заквохтала, сказала, чтоб я посидела, пока Лора скоренько соберет гроши на гостинец от коллектива.

Конечно, я не заметила Лоре, что если, допустим, у человека заворот, так ему гостинцы ни до какого места не нужные.

В магазин я не пошла, это ж давало большой круг. Я побежала на автобус, а билет у кондуктора купила с грошей на гостинец — я ж не для себя, а для людей.

Пришла в горбольницу. И — к врачу, который звонил с сообщением, в отделение «хирургия».

Пилипейко Владимир Иванович принял меня, спросил, кто я такая больному Кацнельсону. А потом сказал, что больного в эту самую секундочку перевели с хирургии в терапию, что заворот счастливо обошелся и что это бывает сильно редко.

Я попросилась зайти к больному.

Доктор разрешил и даже дал в провожатую сестричку.

Конечно, я заметила, как доктор смотрел на меня. Сам доктор был молодой, а молодому было приятно видеть рядом с собой в таком месте здорового красивого человека, тем более женщину-девушку.

У Якова палата получилась большая, светлая, потолки высоченные, как у нас в Доме офицеров. Я сразу подумала, что когда будет война, у нас в Доме офицеров тоже можно сделать палату — хоть в кинозале, хоть где.

Я посмотрела, что есть больные, которые на своих кроватях, а не умирают. Конечно, я за таких порадовалась.

Якова положили в конце целого ряда, зато под окном.

Я пока шла на место, посчитала — номер Якова получился девять.

Я уже говорила про свой счет. Я для интереса все-все считаю, сильно люблю, когда цифра делится ровно на два.

Яков лежал на спине, глаза у Якова были закрытые, а руки вытянутые по одеялу. Лицо у Якова было вроде вытянутое тоже. Я раньше с покойников видела одну маму Тамару. Катерину ж я не пошла смотреть. А на снегу это не я Катерину видела.

Да.

Надежду тоже на кровати с фасолями не я.

Да.

Яков на лицо получился похожий на маму Тамару. Только руки различались.

Я стала и тихо позвала:

— Яков!

Яков открыл свои глаза и сказал не в мою сторону, а в потолок:

— Пришла!

— Обязательно пришла, Яков! Я ж думала, вы умираете… А доктор пообещал, что вам сильно повезло. Вы как настроились дальше, Яков?

— Вчера я настроился — шоб умереть. А сегодня — другая песня.

— Божжжже! А что ж такое вчера было?

Яков уже смотрел не на потолок, а на меня.

— Сидай. — Яков тыцнул рукой на край кровати радом с своей головой.

Я не хотела, а села.

Яков приказал шепотом.

— Слухай!

Потом Яков заговорил еще тише шепота.

— Я тебе как члену боевой группы. Ты это хорошо понимаешь, Изергиль?

— Ага, понимаю хорошо. Вы не волнуйтесь, Яков…

— От это ж вчера пустили ракету в космос вместе с человеком.

— Ой, такая радость, Яков!

Яков на моих словах закричал, хоть и шепотом:

— Дурная! Слухай! Я уже давно боялся, шо хтось додумается до того ж самого, шо и я. Они ж и додумались, токо по государственной линии. Они б, может, хотели и русского Бога, и нашего, и черт-те какого разом к стенке — за предательство всех народов фашисту… Конечно, у государства сила техники… Уже ж и спутники запускали, вроде на разведку… Я ж не рассчитал, шо так скоро человека пустят. Тем более шоб человек был еще живой. Я государству доверяю, а мне ж надо лично! Понимаешь?

— Понимаю, Яков!

— Я вчера дома был, отпросился на утро по хозяйству. Как раз слушал радио. Услышал! Все, думаю, конец! Столько трудов положил!.. Сразу расстроился… Я когда расстраиваюсь, всегда начинаю капитально заедать. А тут у меня с еды только фасольный юх. Чугунок литра на три — только с огня взял. Я ухом в самом радио, жду донесений, Левитан же ж обещал, шо ждите… А ложкой так и закидую фасолю… Пока весь юх в себя не закидал, рот не закрыл… Жду… Потом сказали, шо уже вернулся. Ну, думаю, шо-то сильно быстро вернулся… Такое задание скоро не сделаешь… Значит, не получилося… Ну, думаю, надо до вечера послушать, шо будут объяснять… До вечера слушал — бовкали про космос и такое же, а по делу — ничего. Я трошки успокоился. А тут в животе прямо огонь с всех батарей! Запекло, заболело! Терпел, а потом пошел сдаваться. Сказали, шо налицо заворот кишок. Потом вроде упал в яму. А утром сказали, шо как-то само обойшлося, раскрутилося, вышло, значит, наружу… Я тебе скажу, Мария, до сих пор с меня выходит… Скоко ж в человеке…

Конечно, мне не было приятно слушать про наружу.

Я перебила Якова:

— Вы, Яков, не бейте себе нервы. Не рассуждайте про что с вас выходит и про похожее. Вам надо вылечиться. Мы вас на работе ждем…

Не надо было мне говорить такое. Яков аж вроде подскочил. По правде, Яков подскочил не весь-весь, а руками и ногами, аж одеяло сбилось, и получилась у Якова видная вся-вся неприглядность. Яков же был, считай, голый.

А Яков сказал:

— Работа теперь такая — надо группу не мусолить, а готовить ударным порядком. Буду думать. Ты иди. Помни про клятву. Помнишь?

— Помню, Яков. Только про клятву и помню.

— Ага. Ты сделай мне лялечку и иди.

Я подумала, что Яков начал говорить называется «бред».

А Яков опять:

— Одеяло мне пидгорны́, шоб ни щилыны…

Конечно, я пидгорнула одеяло, как Яков попросил.

В эту секундочку Яков меня обидел сильнее всего-всего:

— От как же ж ты живешь? Ты ж даже не знаешь, шо такое «сделать лялечку». Все ж дети знают. Иди уже… Приветы там всем дай…

Я сказала Якову, что до свидания, и пошла.

Зачем Яков про лялечку? Ясно ж, чтоб я не забывала про себя. Детки знают, им родные мамы рассказывают про лялечку, как лялечка делается.

Да.

Потом настало 22 апреля.

Мне нравится, когда день, допустим, единица да единица, два да два. Я б хотела, чтоб таких дней было много, а таких много нету.

У меня 22 апреля получился выходной.

Первое. На работе наметили торжественное собрание. А я себе решила, что не пойду. Для меня уже было тяжко смотреть на Александра Ивановича, когда Александр Иванович был там, а я была здесь.

Надо понимать.

Потом. Двадцать второе — это день Ленина. Мне от души захотелось отпраздновать с моим Лениным. Я как подумала себе, что Ленин будет на свой день рождния один-один, так заплакала.

Я отпросилась, сказала, что заболела. Степан Федорович меня пожалел, сказал, что уже как-то.

Я купила торт «Барвинок» для чая. Ленину понравилось.

А часов в половину девятого я сильно-сильно захотела увидеть Александра Ивановича в такой день — два да два. Я подумала, что один с этих два — я, другой с этих два — Александр Иванович.

Потом я подумала, может, Александр Иванович почему-то умирает, может, Александру Ивановичу хочется стакан водички или что. Я ж Александру Ивановичу подам все-все на свете. Надо понимать.

Уже давно Степан Федорович рассказывал, что Степан Федорович и Александр Иванович — сосед с соседом на улице Коцюбинского через три дома. Степан Федорович живет в частном, а через три дома как раз построили двухэтажный дом для военных на два подъезда.

Степан Федорович, уже когда заработал в Доме офицеров, заходил к Александру Ивановичу.

Степан Федорович рассказал про подъезд, что первый, про лестницу, про какие двери у Александра Ивановича, что первые с лестницы, про звонок тоже.

Степану Федоровичу квартира Александра Ивановича сильно понравилась. Первое. Одна комната, все-все на свете удобства, кухня с газом, балкон. Александр Иванович и Степан Федорович смотрели с балкона на Чернигов. Им понравилось.

Я наметила, что не буду на балконе вешать веревки. Некоторые на балконе высушивают белье — и постельное, и такое. Мне не нравится.

Я поехала на улицу Коцюбинского. От моего дома до Коцюбинского далеко. На автобусе минут двадцать. Я ехала и любила Александра Ивановича.

Я знала, что мне надо первый подъезд, что двери первые с летницы с черного дерматина, вроде стеганые, с желтыми гво́здиками. Какой номер у квартиры Александра Ивановича, я не знала.

Номер получился двенадцать. Я подумала, что хорошо, что не загадала. Я ж могла загадать, чтоб номер был на семь.

Из-за других дверей я слышала голоса и жареное. Может, картошка с мясом.

Я, когда жарю, всегда режу картошку толстенно-толстенно. Мне нравится.

Возле самой двери я захотела причесаться. А не стерпелось, и я надавила на звонок.

Дзинь-дзилинь не раздался.

Я опять. Опять нет.

Я постучала в дерматин. Дерматин был тихенький-тихенький.

На случай я торкнула двери.

Двери мне открылись.

Конечно, с самых дверей надо было сказать в квартиру:

— Хозяин! Гости пришли!

Можно было сказать другое. Я не сказала.

В эту самую секундочку я услышала, что сильно льется вода. Степан Федорович все-все хорошо рассказал. Как входишь, так — ванна, так — уборная, так — кухня, так — комната с балконом. Получилось, что вода лилась в ванной.

Потом за ванными дверями раздался голос Александра Ивановича:

— Это ты там? Я скоро!

Я подумала, что Александр Иванович всем своим сердцем почувствовал и пошел для меня купаться.

Я подумала, что будет красиво-красиво, если я спрячусь на балкон, а потом выйду навстречу.

От скорости я даже не успела посмотреть, что в комнате. Конечно, Степан Федорович рассказывал про круглый стол под скатертью, про большой шкаф, про широкую тахту, про люстру на три лампочки, про холодильник.

Я подумала, что свои глаза всегда лучше.

Мне понравилось, что холодильник в комнате. Я себе наметила, чтоб не выносить, как некоторые, на кухню. Это ж сто пятьдесят новыми! «Саратов»!

Надо понимать.

Сначала получилось удачно.

Двери на балкон по погоде были совсем-совсем открытые. На полу в уголку стоял ящик, я села. Меня никто б не увидел с квартиры. Первое. Окно начиналось высоко-высоко. Потом — половина окна темнила толстенная-толстенная материя, называется «портьера». Я подумала, что сижу вроде в театре, что я жду артиста.

Ага.

Я еще и не додумала про артиста, а уже услышала в комнате голос Александра Ивановича:

— Мамочка!

Я хотела кинуться. А не кинулась.

— Сыночек! Сашенька!

Это был голос Лоры.

У меня в голове затошнило. Мне сильно потребовалось в уборную. Я удержалась в голове.

Получается, Лора зашла в квартиру через секундочку за мной.

Почему-то я еще надеялась, что Александр Иванович переменит радость с Лоры на меня.

Потом я подумала, что нет. Я ж не мамочка и не мамочка. Лора — мамочка. А сыночек Лоре кто?

Я еще и не додумала про кто кому кто, а уже увидела с своей стороны, что Александр Иванович сдвинул портьеру в край окна — для темноты. Я спугалась, что в темноте голоса будут тише. Голоса тише не были.

По правде, мне сильно захотелось и видеть тоже. В театре ж человек и слышит, и видит. Чтоб хлопать, надо ж все-все как следует.

А как увидишь? Рядом соседи. Допустим, выйдет сосед на балкон.

Потом я подумала, что если лечь на полу и посунуться в самый край, можно сделать щелку для зрения. Балкон такое разрешал, потому что наполовину был заделан как стена, а не как забор.

Я, хоть и не как днем, видела самый край тахты. Лора там и сидела — в юбке и блузке. Я Лору на работе видела в таком. Юбка синяя в белую искру, может, шевиот, блузка крепдешиновая — как молоко, рукав три четверти, воротничок у Лоры круглый, застежка на пуговках, пиджак тоже с шевиота. Называется «костюм», как у Фурцевой в киножурнале. И прическа у Лоры такая.

Допустим, в эту самую секундочку пиджак на Лоре не был, может, был на стуле. Стул был, я видела.

Я подумала, что, может, Лора пришла до Александра Ивановича по работе, что Лора уставшая, что перепутала, подумала, что сейчас сядет в президиум, что Александр Иванович по своей вежливости не указывает на запутаницу, что про мамочку — это на одну секундочку.

Я не видела Александра Ивановича, а видела, куда смотрит Лора.

Лора сидела на месте, а вся-вся потянулась. Надежда так тянулась на утреннике.

— Ну иди к мамочке!

Это Лора сказала.

Александр Иванович был в трусах и майке. Трусы черные, может, синие. А майка белая-белая.

Александр Иванович подскочил до тахты и уложился головой на колени к Лоре, лицом в самый-самый живот.

Лора взялась своими руками за плечи Александра Ивановича и заприжимала еще больше.

— Сашенька! Сыночек! Устал, маленький, набегался! Да?

— Да, мамочка! Устал.

— Полежиии. Отдохниии. Ножки боляяят?

— Полежууу. Отдохнууу. Ножки боляяят.

Лора и Александр Иванович говорили слова по-русски, как в театре по радио. Еще лучше, чем артисты с Леси Украинки. Клара Семеновна так учила. Я подумала, что буду еще учиться.

Я наметила себе повторять каждую-каждую буквочку.

Лора и Александр Иванович уже не говорили. Лора колысала Александра Ивановича, а Александр Иванович колысался.

Я загадала, что досчитаю до семьдесят и захлопаю. Войду в комнату и захлопаю, не как на празднике молодежи — руками наверх, а как в театре для артистов.

Получилось, что я досчитала до пятьсот тридцать и загадала на семьсот.

На шестьсот пятьдесят два Александр Иванович сказал:

— Мамочка, давай я тебя раздену, а то тебе неудобно будет.

Лора сказала:

— Давай, миленький.

Лора не выпустила Александра Ивановича, оно ж можно не выпускать и одной рукой тоже.

Александр Иванович расстегнул Лоре блузку и вытащил у Лоры грудь с лифика.

Я подумала, что правую, а потом подумала, что левую. У меня опять левое и правое перепуталось.

Потом я подумала, что грудь белая-белая, что с майкой получились стихи — майка белая, и грудь тоже.

Александр Иванович начал трогать грудь не руками. Руки у Александра Ивановича были, уже я хорошо не видела где. Александр Иванович трогал ротом.

Конечно, я видела, как дытынки кушают у своих мам. Я сама у мамы Тамары не кушала. Мама Тамара мне свою грудь не давала — ни левую, ни правую. Фрося мне рассказала, что мама Тамара не хотела поганиться, потому молоко сцеживала. Мама Тамара нацедит, а я — раз! — и все-все скушаю. Молоко — это ж вам не кровь. Допустим, если б мама Тамара сцеживала с себя кровь, тогда б, может, получилась кровь на кровь, может, тогда б одна кровь ушла, а другая б пришла. А есть же еще такое, что с меня кровь выходит как с женщины. Может, еврейская выходит, а на пустое место что-то ж уже другое туда откуда-то приходит.

Пускай.

А Лора своему сыночку не поганится. Лора не эгоист. Сыночек кушает и кушает. Сыночку вкусно и вкусно.

Божжжже!

Мне тоже стало вкусно. Я потрогала себя через материю — у меня на грудях выросли фасоли, больше, которые на кровати у Надежды. В животе тоже стало вкусно и вроде там сало начало топиться на смалец и цивочкой тонюсенькой-тонюсенькой вытекать, вытекать, вытекать………………

Божжжже!

Лора закричала на весь свой голос.

— Ой, я не могууу!

Александр Иванович тоже закричал на весь свой голос.

— И я не могууу!

Божжже!

Я подумала, что я ж тоже не могууу.

По правде, я, когда не могууу, всегда не кричу, а смеюсь. Сергей у меня спрашивал, с кого я смеюсь, может, с него, что Сергей меня не допросился, что Сергей меня через материю — не можееет. А я ни с негооо, я ни с когоооо………………

В эту самую секундочку в комнате чуточку пробился свет. Свет шел не с потолка. Может, с кухни, может, с коридора.

За светом пробился и голос тоже:

— Ну шо? Зачем в темноте сидим?

Божжжжже!

Яков.

Две секундочки после Якова я удержалась, чтоб не выдаться.

Потом птица у меня в голове забилась громко-громко. Я спугалась, что моя птица услышится в комнате. Я закрыла себе уши двумя руками. Оно ж слышится через уши: отсюда туда, и оттуда сюда тоже.

Потом у меня в голове все-все перекрутилось — до самого моего бессознания чувства.

Удачно получилось. А то б я, конечно, не знаю что.

Я посмотрела в щелку. В комнате стало пусто-пусто. Я подумала, что люди взяли и пошли на кухню пить чай.

Сначала я хотела подумать, что пошли на кухню кушать. Потом про кушать я думать не захотела.

Потом мне услышались раздельные буквы, целые слова не услышались, а буквы да. Буквы не кричались. Людям было спокойно.

Ага.

Люди уже ж проявились, людям стало спокойно.

Тьху!

Потом я подумала, что буквы слышатся не с кухни, а с коридора. Что люди пойдут, кто куда по своим делам ночевать. Что люди, которые пойдут, — это Лора и Яков. Что у Лоры ж муж, а Якову тут ночевать не с кем.

Потом я подумала, что, может, мне остаться для Александра Ивановича. Что, конечно, Александр Иванович уже переночевал с Лорой. Тогда, может, я останусь как товарищ.

В эту секундочку Лора сказала громко-громко прямыми-прямыми буквами:

— Я пойду. Я не могу. Простите меня.

Я в своей голове увидела, что Лора этим «не могу» переступила через то «не могуууу». Конечно, первое слово дороже другого. А про «не могу» такого не считается.

Меня как ветром подняло с пола. Я себе решила, что надо идти за Лорой.

Как пойдешь? Первое. Стыдно.

Я хотела подумать, кому с нас будет стыдней. А не подумала.

Получилось удачно, что квартира Александра Ивановича была на углу стенки. В этажных домах что хорошо — что есть лестница для пожаров. Ты только дотянись ногами — раз!

Мне преподаватель Гордеев говорил и говорил, что надо тянуться, товарищи, что надо тянуться руками и ногами тоже.

Я потянулась и схватилась одной рукой, потом еще одной, потом схватилась одной ногой, потом еще одной.

Конечно, лестницу сделали для пожара, а сейчас пожара не было.

Пускай.

Я — раз! — взяла и спрыгнула с лестницы на землю.

В эту самую секундочку я увидела Лору. Лора шла в костюме, с сумочкой. Ноги у Лоры были прямые-прямые. Я подумала, что, может, у Лоры потерялись две колени или как.

Допустим, у меня колени круглые. И правая колена, и левая. У людей колени бывают, что квадратные. Бывают, что с колена вроде торчит, тогда получается некрасиво.

Я пошла за Лорой.

Лора делала шаг, я тоже делала. Я подумала, что могла б — раз! — и обогнать Лору на все сто. А не обогнала. Если б обогнала, надо было б сказать Лоре, что здравствуйте, Лора Николаевна. А как такое сейчас скажешь?

Надо понимать.

Я шла и думала, что Александр Иванович сильно много работает. Первое. Дом офицеров находится на Александре Ивановиче. Потом. Александр Иванович от органов работает среди женщин. Взять хоть Лору. Это ж до такого доходит!

Получается, Александр Иванович работает-работает, а Яков — раз! — и приходит на готовое.

Потом я подумала, что органы наметили меня к Александру Ивановичу в порядке живой очереди, что органам нету разницы, что у меня на очередь времени нету.

Надо понимать.

Я боялась ступать на всю ногу, чтоб не стучать каблуками. Лора не боялась. И вместе получилось хорошо.

Я и Лора довелись до Красного моста. За мостом только построили дом с красного кирпича аж на пять этажей. На первом этаже и аптека, и парикмахерская, и домовая кухня, и почта. Люди приезжали с концов Чернигова смотреть. Я тоже приезжала. Мне понравилось.

Лоре с мужем в этом доме дали квартиру на две комнаты. Лора хвалилась, что дочка, которая замужем за киевским, осталась прописанная с родителями, а потом и двух ребеночков-близнецов-девочек прописала.

Конечно, военным у нас везде доро́га.

Да.

Александру Ивановичу ж тоже дали.

Допустим, могли б подумать и дать тоже две комнаты. Первое. Александр Иванович заслужил. Потом. У нас же детки народятся.

Да.

Я себе решила, что можно будет Лору по-хорошему попросить и поменяться.

Я смотрела на дом и думала, что хоть бы квартира у Лоры была на втором этаже. Первое. Невысоко ходить.

Я хотела спросить у Лоры, на каком этаже у Лоры квартира.

В эту самую секундочку я услышала, что хлопнулась вода. На воду от фонаря с моста шел свет, и я увидела Лору. Получилось, что Лора взяла и прыгнула.

Сначала я подумала, что Лора прыгнула для баловства. Около Красного моста сильной глубины нету. Конечно, можно про глубину не знать. А можно ж знать — и сильно-сильно стремиться. Ты стремись, тогда у тебя все-все получится.

По правде, у Лоры глубина воды получилась хорошо.

Лора сильно билась руками и ногами. Билась, а не кричала и свою сумочку с рук не выпускала.

Я подумала, что надо кинуться и спасать Лору.

Потом я подумала, что Лора себе решила утопиться, что про сумочку Лоре надо подсказать, что мешает же.

Я посчитала до десять и крикнула Лоре:

— Лора Николаевна, здравствуйте!

Лора молчала и уже не билась никуда ничем на свете.

Я подумала, что Лора утонула. Как не утонешь? У Лоры ж груди получились сделанные не с грудей, а с железных шаров с фасолями.

Надо понимать.

Я пошла посмотреть на дом сблизи, чтоб начать привыкать к новому месту. Сейчас же у Лоры в квартире остался муж один, без никого. Мужу две комнаты тем более будет много.

Дом Лоры мне понравился еще больше.

От радости я не захотела идти в свой домой.

Мне сильно-сильно захотелось посидеть на берегу речки, подумать про наше с Александром Ивановичем счастье.

Да.

На улице не было тепло. Если б Лора сначала скинула с себя пиджак, я б погрелась. Первое. Лоре б было лучше утопляться. Потом. Лора б тогда не была эгоист, а была б для человека.

Я подумала, что надо погреться от себя.

Преподаватель Гордеев научил, что движение, товарищи, это жизнь. Я и давай жить! Приседания — раз! Прыжки наверх — два!

Мне стало тепло.

Я села на лавку под фонарь.

— Шо, Изергиль, делаешь себе подмосковные вечера?

Яков. Выследил.

Я подумала, что есть люди, которые всегда не перестают.

Я себе решила, что Яков уже у меня в самых печенках, что пускай Яков идет в органы и все-все про меня докладывает. Первое. Я не виноватая ни в чем.

Потом. Я, может, про Якова доложу тоже. Первое. Про Бога и про Якова. Про что органы Якову честно поручили меня и сказали, чтоб Яков применил свою смекалку. А что Яков взял — раз! — и перевел все-все на свою сторону, на свой еврейский интерес. Допустим, пускай бы меня Яков проверял и проверял. А зачем Яков меня в свою дурни́цу заманивал? Оно ж для человека всегда разница, когда человека проверяют, а когда заманивают. Может, даже доложу, что от Якова у меня в голове стало все-все еврейское.

Потом. Доложу про Якова, что Яков — бандит нанятый и есть. Яков же за голый хлеб и убьет, и сделает человеку хуже смерти.

И еще доложу про что Яков обещал, что бомба убьет все-всех-всех, что Яков меня и так тоже заманивал, а что в песне поется и поется, что нашу страну не задушишь, не убьешь, а Яков меня душил, а хотел, чтоб нашу страну всю-всю-всю взяли — раз! — и убили, что………………

Яков уселся сбоку от меня.

Я подумала, что сейчас Яков начнет на меня наступать. Что надо наступить вперед Якова, спросить, что за такое устроилось в квартире Александра Ивановича, спросить Якова про стыд.

Я не наступила и не спросила. Яков же меня не с школы выследил, а с чужого дома. Яков же не знает, что мы с Александром Ивановичем скоро будем родные люди.

Я начала в голове считать. Загадала, что до сто, что потом Яков встанет и пойдет.

Яков никуда не встал и никуда не пошел, а сказал:

— От же ж Лора! И чего люди бры́каются?

Я честно сказала, что про людей не знаю.

Яков спросил, может, я знаю про Лору.

Я честно сказала, что Лора сама.

Яков сказал, что все люди сами, а придуряются. Что бывает — сами себе с левой бьют и с левой узелки вывязывают, что это ж настоящие чемпионы хоть по турнику и хоть по чему.

Я сказала, что по турнику не бьют ни с какой, что есть такое, называется «бокс», что я видела картину в кино и так знаю тоже.

Яков сказал, чтоб я не выкипячивалась.

Потом Яков начал расстегивать свой пиджак. Я подумала, что Яков для меня. Тьху!

Допустим, получилось, что для меня, только не потому.

Яков вытянул с-под ремня мою сумочку.

Божжжже! Я, когда стремилась на лестницу, забыла про свою сумочку. В сумочке ж у меня и комсомольский билет, и кошелек, и другое.

Яков сказал присказкой:

— Чья потеря, мой наход, за потерю пароход.

Божжже!

— Как думаешь, что ты мне за потерю дашь?

Я сказала, что ничего не дам.

Яков сказал:

— Ага, Изергиль, — ничего. У тебя ж своего ничего нету. Фамилия на тебе — тоже ж чужая. Чужая?

Я подумала, что Яков сейчас совсем разоблачился, что я ж ему не признавалась про чужое, что получается Фрося. Спаровались фашист и фашист. И зачем органы таких терпят?

Я сказала, что пускай у меня все-все чужое, а что по́трох — лично мой. И что Яков хоть как, а до моего по́троха не дотянется своими руками и ногами.

Да.

Яков кинул мне на колени мою сумочку и сказал:

— Изергиль, я тебя хвалю за честность бойца. За такое минусую тебе, шо у тебя есть чужое.

Я сказала, что спасибо, что я пойду, что завтра на работу.

Яков сказал, чтоб я завтра на работе перед всеми за Лору не тревожилась, что, может, после обеда или как уже там.

У нас в коллективе Дома офицеров каждый стоит за каждого.

Такие слова сказал Александр Иванович на собрании не завтра, а уже послезавтра. Потому что Лора нашлась не завтра, а через целый день.

За Лору зацепилась лодка, под Красным мостом же глубины нету. Хорошо получилось, что у Лоры сумочка застрялась в руке, хоть написанное размокло, а все-все понятно прочиталось.

Наш коллектив был довольный, что Лору не убил бандит, что Лора сама сделала себе несчастный случай. Шла Лора через мост, сильно перегнулась посмотреть на воду — движется вода или, может, уже не движется. И — раз!

Ага.

Когда Александр Иванович говорил нашему коллективу про Лору, я смотрела.

Александр Иванович был белый. И лицо, и волос был вроде белый, а не в солому. И голос белый тоже. Александр Иванович стал весь-весь притрушенный белым цветом.

Я про такой цвет у человека знала с самого моего детства.

На том конце нашей улицы жил Синецкий. Так — наш дом, а так — Синецкий жил, и семья тоже жила, сын, один, и жена тоже. Сына звали Леонид. Жену у Синецкого звали Фаня. Самого Синецкого звали Синецкий.

Про сына и жену никто на улице не говорил, что они психические, а про Синецкого говорили, что он такой, хоть и тихий-тихий. Первое. Синецкого сильно ранили на войне.

Синецкий был мельник на крупорушке через овраг. Дети с нашей улицы бегали дразнить Синецкого. Конечно, бегали не на крупорушку, а домой к самому Синецкому. Дразнили не за то, что Синецкий работал на крупорушке, а за палец. Палец был у Синецкого оторванный на работе и завернутый в коробочке. Синецкий показывал свой палец детям, когда дети уже начинали кричать самое что попало и стучать по стенкам и по окну тоже. Синецкий тогда выходил на свое крыльцо и обещал всем-всем детям, что сейчас покажет палец, чтоб дети разбегались. Синецкий что обещал, то и делал.

Конечно, Синецкий хотел напугать детей. Допустим, дети за этим пальцем и бегали до Синецкого. И я бегала тоже. Получается, за страхом бегала. Может, Синецкий свой палец и не показывал. Темно ж было всегда.

Да.

Про Синецкого еще рассказывали, что Синецкий притрушенный мукой. Такими словами и рассказывали. Мука — это по цвету белое.

Да.

Конечно, у Александра Ивановича пальцы были в наявности, и работа была тоже не на крупорушке. А так — стало сильно-сильно похоже.

Потом я подумала, что Александр Иванович притрусился, потому что страх сам по себе, лично прибежал за Александром Ивановичем.

Потом я подумала, что может же прибежать за человеком и любовь тоже. Бывает и такое, что прибежит что попало и получится на одну сторону страх, а на другую — любовь. Оно прибежит и давай стучать по стенкам и по окну тоже.

Потом я подумала, что надо себе решить, где есть сам по себе страх — которое прибегает или которое там уже есть. Дети ж прибегали на готовое, страх же уже имелся, страх уже уложился-уложился в коробочке, и страху было вкусно-вкусно. А может, дети — это самый страх, а коробочный палец — не страх. Или кто кому что?

Взять Якова. У Якова пальцы в наявности, а нога у Якова с повреждением. Яков заманивает чем есть, хоть ногой. Люди всегда так заманивают. Чем есть, тем и заманивают. Наступит час — раз! — Яков достанет с коробочки свою ногу, и будет страх-страх. Кому такая любовь с ноги будет? А кто пароход даст, того.

Я подумала, что у меня в голове перепуталось, что пускай, что, когда перепутывается, всегда настает порядок. Человек всегда не знает. Человек же тут, а голова там. Голова знает правильное, а человеку и не надо, человек же не………………

Потом я подумала, что как же мы с Александром Ивановичем полюбимся? Александр Иванович там, а я тут.

Надо понимать.

Потом я подумала, что у Александра Ивановича ж в коробочке завернутая контузия, что Александр Иванович меня своей контузией и заманил. Оно ж контузия не палец, а получается красиво тоже.

Пускай.

Я про готовое.

Яков пришел в квартиру до Александра Ивановича, а там уже все-все сделалось. А что сделалось? Зачем было, чтоб делалось не как у людей? Я ж знаю как. Может, оно сделано не для того? А для чего? Кто ж знает?

Яков и знает. Яков же пришел на готовое, а когда приходят на готовое, всегда знают, на что придут.

Надо понимать.

Я думала и работала на работе. Я ж вся-вся-вся для людей. Мой труд видный всем. И я видная всем тоже.

Про видная.

Яков меня, считай, видел в квартире Александра Ивановича. Через мою сумку видел. У меня ж сумка была на балконе, меня там уже не было, а сумка — да. Оно одно через другое всегда видится. А когда уже увиделось, всегда надо посмотреть до конца, в конце всегда самое. Самое — это если отсюда туда и оттуда сюда тоже. Допустим, отсюда — это я, а оттуда — Яков. Тогда и………………

Я подумала, что надо спросить Якова, пускай пояснит до конца с своей стороны. Я про свою сторону тоже всегда поясню.

Конечно, в эту самую секундочку я не кинулась к Якову в комору. У меня ж было завтра тоже.

Ага.

На сегодня я наметила работать на своем месте и своей работой показать, что жизнь есть жизнь, хоть без никого, хоть теперь и без Лоры тоже.

Я такая была в работе не одна. Степан Федорович варил блюда — первое и второе.

Нина подхватывала у Степана Федоровича, что требовалось по технологии приготовления блюд, хоть первого, хоть второго.

Галина мыла посуду и подметала веником, где полагалось по грязи.

По правде, Галина всегда подметала и не молчала, а тут в коллективе такой сбой. Когда случается все-все по плану, человеку не сильно обидно, человек понимает, что волноваться не надо, что надо сказать «есть» и быть дальше и дальше.

Да.

Конечно, с нас всех-всех на кухне Галина выбрала для разговора меня. У меня получился авторитет не по годам, потому.

Я сама по себе не люблю, если меня веником вкруг обметают и обметают. Первое. Плохая примета, люди говорят, что не выйдешь замуж. А Галина меня обметала. И так, и так тоже.

Допустим, я сразу поняла, что Галине хочется поговорить, что Галина веник выставляет наперед разговора, что у Галины веник стал вроде языка.

Ты ж человек. Скажи своим языком. Как можешь, а скажи. Может, люди возьмут тебя и поймут. Веник же грязный, этим веником я не знаю что. Тьху!

Галина веником перестала, а своим языком начала меня спрашивать.

— Марийка, ты возле начальства соваешься, не сообщали, может, нас сглазили?

Я сказала Галине, что про сглазили умный человек всегда не верит. Что никто никого не сглазил, что нету такого в мире, кто б мог сглазить целый коллектив.

Я сказала, что такое мнение у меня лично, что начальство думает похожее, что другое и в голову никому не должно залазить.

Галина сказала, что понятно, что хоть и так, а Лору жалко, что Катерину жалко тоже, и Надежду.

Я сказала Галине, что Лору и Катерину сравнивать не надо, что Надежду тем более. Что надо в порядке поступления. Что поступление было так: Катерина, Надежда, Лора.

Галина сказала, что понятно.

Галина перестала своим языком и веником тоже и пошла.

С работы я села на автобус.

Я загадала, что автобус подойдет, и автобус подошел. Конечно, автобус всегда подходит, я загадала такое ни для чего, а просто.

Я ехала и думала про Фросю. Одно до другого всегда ж касается. И сейчас коснулось. Я про веник и про язык. Фрося.

Да.

У меня день получился тяжелый как для нервов. У меня нервы стали сильно слабыми-слабыми. Так — я вся-вся сильная, а нервы у меня — нет. У меня много переживания, потому.

Я себе решила, что на ужин кушать не буду. На работе я хорошо покушала, первое и второе тоже.

Мне компот давно не нравится. Я наметила себе пить какао или, может, кофе. Какао называется «Золотой ярлык». Я ж уже говорила. Вкусно и питательно.

Я взяла и сварила себе, чтоб мне тоже получилось вкусно. По правде, про питательно я не подумала.

Я какао пью две чашки или уже четыре. Мне нравится, когда все-все делится на два. Я ж уже говорила.

Сейчас сделалось четыре чашки. Я, когда в кастрюльку какао ложу, всегда перелаживаю. Оно ж жалко, если будет недовложение.

Люди говорят: «Про вовка промовка, а вовк у хату». Конечно, одно всегда касается до другого. Про это я уже тоже говорила. Одно вкусно, которое в квартире у Александра Ивановича. Другое вкусно, которое какао. Яков получается третье. Яков не потому, что вкусно. Яков до всего-всего касается, потому.

Яков — раз! — и пришел.

Яков стукал в окно не как люди, а выстукивал музыкой. Сейчас раздалось «Взвейтесь, кострами, синие ночи». По правде, мне лучше нравится, чтоб «Ландыши».

Пускай.

Яков еще в сенях начал:

— Изергиль, молодец, какао наварила. Целую коробку жахнула? Не? Меньше? Больше? Богатая ты, Изергиль! Дашь какао? Не? Дай! Ой и люблю ж я какао!

Яков говорил про какао, вроде Яков пришел в гости до какао, а до меня не пришел.

Конечно, я налила Якову чашку, полную-полную. Себе тоже полную-полную. Получилось две чашки. Два поделить на два, равняется один. Один да один, получается два.

Да.

Яков спросил, может, я дам белый хлеб с маслом. Конечно, я дала Якову одно с другим. Хлеб я всегда покупаю белый кирпичик, а черный нет, не покупаю, при маме Тамаре у нас в доме белого хлеба не покупалось, потому я белый. Масло у меня всегда двести грамм.

Яков намазал масло на хлеб, называется «под зубы». Это когда, допустим, человек укусит, так видно. У Якова было видно-видно.

Пускай.

Я себе решила, что у меня настало время спросить, зачем Яков у Александра Ивановича на готовом, зачем катается на доверии у органов, зачем………………

А время взяло — раз! — и настало у Якова.

— Изергиль, ты зачем пришла на балкон?

Я честно сказала Якову, что пришла к своему почти что мужу, что я ж не знала, что получусь как свидетель при выполнении долга человека перед органами.

В эту самую секундочку Яков проявился как свыня и по смеху, и по всему-всему.

Яков сказал, что сейчас Якову будет совсем плохо с смеха, что у меня в голове каша с салом, что какой мне уже муж, что Александр Иванович такие долги выполняет и выполняет от своего личного лица, что Александр Иванович тут, а органы там………………

Я сказала, что Яков неправильно мне не доверяет, что я тоже могу работать для органов вплоть до самой своей смерти от бомбы с своими детками и своим мужем тоже, что меня ж все-все уже проверили для органов — и Фрося, и Яков, Александр Иванович нет, еще не проверил, Александр Иванович будет муж, — тогда.

Яков перестал смеяться и сказал, что у меня в голове не каша с салом, а другое.

Я спросила какое, может, первое блюдо или, может, второе.

Допустим, мне не нравится, когда в голове первое.

Яков сказал, что пускай я хорошо успокоюсь, что Яков сейчас пойдет чинить Александру Ивановичу звонок и розетки, чтоб току удобней было отсюда туда и оттуда сюда, что позавчера ж ничего не починилось, что такое получается, когда человек прется к человеку без доклада, что мне б подумать хоть про розетки, а не про мужа с органами………………

Яков расстроился.

Я ж рассказала про нашу с Александром Ивановичем любовь, про органы тоже рассказала.

Надо понимать.

Яков ушел, а я подумала, что еще надо было сказать про свою верность, что я всегда буду с Яковом работать как боец на том свете, пускай хоть пытают. Да.

Потом я подумала про что зачем-то ж Яков про Фросю не сказал.

Да.

Завтра у меня получился решительный день.

В девять часов я пошла к Александру Ивановичу в кабинет.

Вера Марецкая сидела на своем месте.

Я спросила, или можно на прием до Александра Ивановича.

Марецкая сказала, что Александр Иванович с сегодня будет прнимать все-все на свете не тут.

Я спросила, где ж Александр Иванович будет принимать.

Марецкая сказала, что товарища Осипова переправили на другую работу.

Марецкая встала с своего стула, подошла вплоть до меня, взяла меня за плечи, за левое, и за правое тоже, и развернула.

Конечно, я пошла.

Я шла на свое место и думала, что у меня настал конец и конец.

Потом я подумала, что, может, еврейскому Богу стало обидно, что потому все-все так и получилось. Я ж дала клятву идти с Яковом до самого-самого неба. Бог меня и наказал. Бог взял — раз! — и уволил Александра Ивановича.

А я ж Александра Ивановича себе уже наметила.

В десять часов у нас было собрание коллектива. Петр Леонидович всем-всем-всем пояснил, что Александра Ивановича срочным порядком перевели на другую работу, что коллектив должен работать и стараться дальше и дальше.

Конечно, у нас в буфете обсуждалось, что случилось. Степан Федорович сказал, что Александр Иванович ослабил дисциплину в коллективе, так потому. А потом Степан Федорович сказал, что, наверно, наш буфет опять переделают как буфет, что надо будет думать про новую работу.

Я пришла домой и, как была с улицы, подбежала до Ленина, обняла Ленина за плечи, за левое, и за правое тоже, и заплакала………………

Потом я и не хотела, а взяла — раз! — и начала затягивать одеяло с пододеяльником конец в конец. Допустим, там уже было хорошо-хорошо затянутое. Я ж всегда сильно аккуратная на постель.

Потом я сняла с себя все-все и легла на кровать.

Получилось, что я лежала сама по себе, а на меня налегла усталость. Конечно, это была усталось по работе. Я ж всегда сильно отдаюсь, потому.

Мне захотелось открыть окна и пустить в дом все-все с улицы. Там не цвело полной мерой, а я своим носом слышала, что начнет хоть завтра. Допустим, послезавтра тоже может.

Я спросила у Ленина, как он считает про цветет. Ленин сказал, что, скорей всего, послезавтра, что всегда цветет, когда теплей и теплей.

Да.

Я сказала Ленину спасибо за хорошее слово.

Я наметила, что когда буду женой, так возьму и протру тряпочкой Ленина всюду-всюду. Я ж еще хоть и женщина, а сама по себе вроде девушка, мне считается стыдно, чтоб всюду-всюду.

Я лежала и думала про сколько ж я сделала для нашей любви с Александром Ивановичем. И то сделала, и это. Александр Иванович не знает, что я преодолела. По правде, я не знаю тоже. Оно так говорится среди людей, потому. Я ж, когда преодолевала, всегда не уставала. Первое. Я сильная.

Потом я подумала, что на нашей дороге с Александром Ивановичем осталось меньше меньшего, что надо постремиться и — раз!

Потом я подумала, что разов у меня еще целых два. Что один — Яков, другой — Фрося. Что, конечно, эти два раза и у органов, что Александр Иванович тоже у органов, хоть и переведенный. А оно ж тоже и тоже — разница. Надо понимать.

Потом я подумала, что органы мне скажут спасибо, что я и для органов преодолела и Катерину, и Надежду, и Лору, хоть Лора и сама тоже. Получается, я преодолела, чтоб органы через моего Александра Ивановича не тратились, чтоб пустились на важное, а не на я не знаю что. Может, органы за такое мне поставят пять и вернут Александра Ивановича на место.

Конечно, органы поставят мне по поведению и подарят нам с Александром Ивановичем большой-большой подарок на свадьбу.

Я наметила, что подарок будет телевизор КВН.

У телевизора цена сто двадцать рублей новыми. Катерина купила еще старыми, отдала тысяча двести. Это ж какая разница!

Я хоть старыми, хоть новыми облизывалась-облизывалась, а нет.

Конечно, я ж не барожница. Катерина — да. Бандит кого попало не убивает. Нанятый тоже. А кого нанятый попало? Получается, оба-два — Катерину с Надеждой. По правде, Лору тоже. Нанятый же и Лору кого.

Да.

Допустим, можно было б взять сто двадцать рублей с своей схованки, а нельзя. Оно ж вокруг не спрячешь, что купился телевизор. Первое. Надо ж записаться на телевизор. Потом в магазине увидят, там же и продавцы, и люди. Ленин тоже в доме увидит. Ленин спросит, где взято деньги на телевизор.

Да.

Я про телевизор хорошо знаю. У нас в Доме офицеров такой в библиотеке, все-все приходят, садятся один за другим и смотрят. Конечно, смотрели не всегда.

У телевизора есть которое называется «водяная линза». У линзы снутри сделана вода. Получается, что вода все-все показывает. У человека снутри сделана кровь. Получается, что кровь все-все показывает тоже. Я такое про воду понимаю, а про кровь не хочу.

Воду в линзе надо менять, воду менял Яков. У Якова рука твердая-твердая, и на буквы, и на другое, потому. А и кровь меняют. Получается, на переменку у меня крови тоже надо Якова? Не буду я. Яков же такой, что сам по себе придет и скажет………………

В эту самую секундочку раздался стук в окно.

Я подумала, что до меня с своими дорогими словами пришел Александр Иванович, и кинулась открывать. Как лежала без ничего, так и кинулась. Оно ж надо было встретить, чтоб между — никакой материи, чтоб любить до конца.

Да.

У меня на крыльце стояли плечо в плечо Клара Семеновна и муж Клары Семеновны — Пекарь. Конечно, Клара Семеновна тоже Пекарь, потому что муж Пекарь, потому. Я уже про это говорила.

Да.

Я пригласила гостей зайти в дом.

Гости сказали, что спасибо, что зайдут, что только пускай я оденусь, а то неудобно разговаривать.

А я ж и забыла, что перед гостями сама по себе, без ничего.

Да.

У меня уже давно купленный на базаре халат, как у артистки, которая шпионка родины с «Дела номер триста шесть». Я б лучше хотела, чтоб как у Шагаловой. Шагалова ж и дочка хорошего профессора, и молодая, и красивая, и на машине умеет, на «Победе». Там люди думали, что «Победа» серебристого цвета, а машина нет, не в такой цвет. Там была гроза и молния, потому. Там у Шагаловой халата нету, а у шпионки да, а то б я, конечно.

У халата два рукава, один идет так, другой — так. Называется «китайский». У халата шелк и нарисованное. Тут — птица, а там — цветы. Мне нравится. И по длине нравится тоже, что халат, считай, до самого пола.

Там Бернес шпионке говорит, что как же ваше имя, что у человека должно быть одно имя, что у вас, шпионка, получается, что вы Мария Николаевна Карасева, она же немецкий агент Магда Тодгаст, она же Фишман, Аванесова, Рубанюк, Иваниха.

Я про это дело видела раз семь или девять. Мы с всем-всем залом в кинотеатре сильно переживали.

Когда у меня настал раз семь или девять, я Бернесу подсказывала для бодрости Бернеса. У Бернеса ж работа в органах, ты сам возьми и поработай с людьми. Конечно, мой Александр Иванович работает, ой как работает. И руками, и на коленях своих, и всем, что у Александра Ивановича есть в наявности.

Я про Бернеса. В зале я не одна человеку подсказывала, человек для человека всегда постарается.

Да.

По правде, я тогда себе подумала, что зачем шпионка сделалась Фишман. Допустим, про которая Аванесова, Рубанюк, Иваниха я такое не подумала.

Конечно, фашистку, которая Магда, я проклянула. А кто б не проклянул? И весь-весь зал проклянул тоже.

Да.

Потом я подумала, что когда у меня Бернес тоже спросит, я честно-честно скажу, что у меня имя одно, что называется имя Мария, что других своих имен я не знаю и не помню. Что кто все-все свои имена знает и помнит, тот получается в жизни ду́рень. Допустим, придут и скажут, что выходи с хаты по имени на расстрел. Кто знает и помнит, такой, конечно, выйдет. А кто нет, такой же и не выйдет. Я, получается, не выйду. Я ж свое родное-родное имя ни за что не знаю и не помню. Допустим, оно ж в эту войну будет бомба, а я не выйду и не выйду.

Про Пекарь, жену и мужа.

Они ж оба-два пришли до меня.

Я накинула на себя халат и села за стол.

Не. Я накинула на себя халат, пошла до дверей и впустила жену и мужа.

Я сильно вежливо по-московски попросила:

— Садитесь, пожалуйста, Клара Семеновна. Абрам Иссидорович, вы тоже садитесь. Я вас двух слушаю. Вам первое или второе?

Жена и муж посмотрели уже не на меня, а один на другого.

Потом Клара Семеновна спросила, что, может, мне нужна помощь товарищей, что, может, я оступилась раз-другой, что я для Клары Семеновны и Пекаря своя-своя, чтоб я про плохое не думала. Клара Семеновна и Пекарь про свою-свою — никому-никому.

Я сказала двум спасибо. Сказала, что я всегда не оступаюсь, что у меня и ноги сильные тоже, что я всем-всем людям мира своя.

В эту самую секундочку у меня руки потянулись наверх захлопать, как молодежь. Конечно, я стерпела.

Пекарь сказал, что сейчас будет для меня рассказывать важное-важное, чтоб я слушала.

Я начала слушать.

В эту самую секундочку у меня на язык выскочил смех. Катерина — Сидоровна, а Пекарь — Иссидорович, потому. Конечно, я стерпела.

Я про Пекаря.

Пекарь рассказал, что сам по себе уже давно не режет, что раньше ж резал в голове у человека, а сейчас нет, не режет. Что уже давно работает на словах, что подрабатывает на полставки в милиции. В милиции у Пекаря работал знакомый, называется «медэксперт», который работал на ставке. Конечно, один другому передавались по всем-всем вопросам. Получилось, что вопрос про меня передался тоже.

Конечно, вопрос был не про меня, а про который убил Катерину и Надежду.

Катерину, когда милиция приехала, милиция посмотрела и — раз! — все-все пофотографировала. Карточки получились красивые. Пекарь честно мне сказал, что любит смотреть карточки.

Я честно сказала Пекарю, что тоже люблю смотреть карточки, что у меня собранный альбом, что там и артисты, и я, что маму Тамару я с альбома выкинула, что, может, показать?

Пекарь сказал, что пускай я буду слушать дальше, что покажу альбом потом.

Конечно, я сказала Пекарю, что потом.

Ага.

Знакомый сказал Пекарю, что который убил, убил слева. Конечно, это узналось не по карточкам.

Получилось, что по карточкам узналось про узел. Пекарю и узналось. А никому другому нет.

Пекарь сказал, что на карточке увиделся узел невиданной красоты, называется «хирургский». Это было на первом ботинке. На втором ботинке невиданной красоты не было.

Пекарь смотрел на меня, вроде я сама по себе была узел невиданной красоты.

Да.

Пекарь спросил, может, я хочу про что-нибудь поделиться.

Я сказала, что у меня нету чем поделиться, что лучше я послушаю.

Пекарь сказал, что в эту секундочку мне надо быть внимательной-внимательной.

Я сказала, что буду-буду.

Пекарь сказал, что уже давно лечил человека Кацнельсона Якова, у которого голова болела и болела, что сначала Пекарь искал больное в голове у Кацнельсона, что резал Кацнельсона по голове, что потом искал больное в голове уже на словах, что слова Кацнельсону вроде помогли. Конечно, лекарства помогли тоже. Кацнельсону сильно понравилось, как Пекарь лечит. Кацнельсон — раз! — и стал приходить к Пекарю на поддержку.

Пекарь давал Кацнельсону лекарство, разговаривал про труд, про товарищей на работе.

Кацнельсон рассказывал Пекарю про первого, про другого.

Получилось, что Пекарь узнал про подавальщицу — молодую девушку Федоско Марию. Про что Мария для Кацнельсона похожая на одну еврейку.

Пекарь порадовался за Марию, а с Кацнельсоном ничем от себя не поделился.

Получилось, что на одной поддержке Кацнельсон рассказал Пекарю про одно несчастье в коллективе Дома офицеров. А на другой поддержке Кацнельсон рассказал Пекарю про другое несчастье в коллективе Дома офицеров.

Пекарь себе подумал и спросил у знакомого по милиции, может, Надежду убили с левой? Знакомый сказал, что все-все хорошо, что с левой.

Пекарь сложил одно и другое, и у Пекаря выровнялось два левых и один узел.

Пекарю не стерпелось, и Пекарь рассказал Кацнельсону про Марию.

Конечно, мне не стерпелось тоже. Я спросила у Пекаря про что ж такое было рассказано.

Пекарь опять посмотрел на меня, вроде я сама по себе была узел невиданной красоты.

Потом Пекарь посмотрел на Клару и махнул рукой.

По правде, я подумала, что Пекарь в эту секундочку понял разницу по красоте меня и Клары. Пекарь же махнул рукой? Махнул.

Пекарь замолчал.

А Клара сказала.

По правде, мне с рота Клары услышался голос Пекаря:

— Мария, ты больна. Мы о тебе позаботимся. Ты еврейка, мы — тоже евреи. Мы хотели тебя забрать, когда ты еще была в четвертом классе. Мы побоялись — время было такое. Мы грызем себя, ты могла бы жить другой жизнью. А теперь другой жизни у тебя не будет. Мария, ты понимаешь, о чем я?

Я спросила, может, Клара — моя мама, а Пекарь — мой папа?

Клара сказала, что нет, что Клара про меня и маму Тамару все-все поняла, только не до самого-самого конца, потому и не забрала.

У меня с головы само по себе выскочило:

— Генук!

Клара захню́пала носом.

Пекарь сказал, что Пекарь и Клара не допустят, чтоб меня поймали, что, конечно, меня никто не поймает, что в милиции никто-никто не сложит узел так, как сложил Пекарь, что в случае Яков скажет, что я и Яков пара и что пара была все-все время вместе, что надо скоренько пожениться — на случай тоже.

Я себе решила слушать и слушать. Человек не может говорить и говорить. У человека всегда бывает конец концом, хоть на слова, хоть на что.

Пекарь сказал, что Яков как человек сильно-сильно хороший, что Пекарь по-хорошему попросил, так Яков за мной и смотрел тоже.

Я сказала Пекарю, что спасибо, что я Пекаря не просила намечать меня для Якова, тем более как еврейку и жену с четвертого класса. Что я завтра-завтра буду замужем, что у меня мужа будут звать Александр Иванович Осипов, что я буду Мария Ивановна Осипова, что так получаются у людей стихи. Да, Клара Семеновна?

Клара встала и сказала, что так и получаются — и стихи, и все-все на свете, что Клара с Пекарем пойдут, что спасибо мне за хорошую встречу.

Я себе решила смолчать. Люди приходят и городят я не знаю что.

Я обхватила свою голову двумя руками с заходом на глаза и начала заколысывать там.

— Ааа, ааа, коты два, сири-бури обы-два…

Я сначала подумала, что голос пел у меня.

Потом я подумала, что голос — раз! — и запел у Ленина………………

Примечания

1

Хватит, Янкель! (идиш).

Content

Алла Хемлин
Заморок

Примечания