Сара Рааш

Снег как пепел

1

— Блокируй удар!

— Какой?

— Мне нельзя подсказывать тебе. Ты сама должна следить за моими движениями!

— Тогда двигайся помедленнее!

Мэзер закатывает глаза:

— Ты и врага попросишь двигаться помедленнее?

Его раздражение вызывает у меня лишь усмешку, которая слетает с губ, когда я получаю тупым концом тренировочного меча под коленки. Я с глухим шлепком плюхаюсь спиной в пыль, а вылетевший из рук меч исчезает в высокой траве.

Рукопашная схватка всегда была моим слабым местом. И виноват в этом Генерал, не начинавший моего обучения, пока мне не исполнилось десять. Может, поупражнявшись с мечом чуть подольше, я бы сейчас смогла отбить не каких-то там три жалких удара. А может, никакие тренировки не способны изменить того, что при обращении с мечом я ощущаю неловкость, но страсть как обожаю бросать свой несущий смерть диск — шакрам. Ведение ближнего боя с предугадыванием движений противника и мельканием меча у лица никогда не было моей сильной стороной.

Солнце пригревает кожу, в спину врезается довольно острый камень — я морщусь, таращась в небо. За последнюю четверть часа я уже четырежды оказывалась на земле и любовалась стеблями колышущейся вокруг травы. Легкие горят, по лицу катится пот, так что я не спешу вставать и наслаждаюсь минутой покоя.

Надо мной склоняется Мэзер. Надеюсь, румянец на моих мгновенно вспыхнувших щеках он припишет горячке боя. Неважно, сколько раз он опрокидывал меня наземь, — это ничуть не умаляет его красоты в моих глазах. Красоты, которая причиняет мне почти физическую боль и от которой, застигни он меня врасплох, слабеют ноги. Его белые до плеч волосы стянуты бечевкой, а спереди отпущена прядь. Мускулистая грудь, обтянутая кожаными доспехами, не оставляет сомнений в том, что большую часть своей жизни Мэзер посвятил боевым тренировкам; руки, защищенные наплечниками, жилисты и сухощавы. Бледная кожа лица и шеи усыпана веснушками — отпечаток палящего солнца Ранийских прерий.

— Выиграешь шесть схваток из одиннадцати? — с надеждой в голосе спрашивает Мэзер, будто и вправду верит, что у меня есть шанс его победить.

— О да, — выгибаю я бровь, — если наш ближний бой перейдет в дальний.

Он тихо смеется.

— Мне строго наказали обучить тебя так, чтобы к возвращению Уильяма и остальных ты могла выиграть хотя бы один бой на мечах.

Я прищуриваюсь, пытаясь подавить накатившую на меня тоску. Генерал отправился с миссией в королевство Спринг,[1] взяв с собой Грира, Хенна и Дендеру, но оставив нас: Мэзера — будущего короля (готового выполнять миссии гораздо опаснее этой, так как он чуть ли не с рождения обучался боевому искусству), свою жену Элисон (напрочь лишенную боевых способностей), дюжего солдата Финна (одно из правил Генерала: спину Мэзера всегда должен прикрывать умелый боец) и меня — застрявшую на стадии обучения сироту (которая, несмотря на шесть лет спарринг-тренировок, все еще «недостаточно хороша» для выполнения важных поручений).

Мне уже не раз приходилось пользоваться своими навыками во время вылазок за провизией и давать отпор случайному солдату или возмущенному жителю одного из четырех королевств Гармонии. Но, организуя миссии в Спринг, приносящие пользу всему Винтеру,[2] а не только беженцам, Генерал всегда находит причину для того, чтобы не брать меня с собой: Спринг слишком опасен, миссия слишком важна, нельзя рисковать, доверив ее исполнение девчонке-подростку.

Наверное, закушенная губа или рассеянный взгляд выдают Мэзеру ход моих мыслей, и он тяжко вздыхает.

— Твои навыки совершенствуются, Мира. Уильям просто хочет быть уверен, что ты сможешь сражаться как в ближнем бою, так и в дальнем — как все остальные. По вполне понятным причинам.

— Я не настолько ужасна в рукопашной, — сверлю я его взглядом, — я просто не настолько хороша, как ты. Обмани Генерала. Скажи, что я наконец-то тебя победила. Ты наш будущий король — он тебе доверяет!

Мэзер качает головой:

— Прости, но я могу использовать свою силу только во благо.

Он слегка кривится, и я не сразу осознаю, что в словах Мэзера неожиданно для него самого прозвучала ложь. На самом деле у него нет никакой силы. Он не владеет магией, и именно из-за этого наша с ним жизнь представляет собой постоянную борьбу.

В повисшем между нами напряжении я сажусь и, чтобы занять себя чем-то, растираю пальцами сорванные травинки.

— Для чего бы ты использовал магию? — спрашиваю я так тихо, что мои слова едва слышны.

— Помимо подобной лжи ради тебя?

Его голос спокоен, но, встав и повернувшись к нему, я вижу, что Мэзер напряжен, и мое сердце сжимается.

— Нет, — отвечаю я. — Если бы у Винтера был целый магический накопитель — накопитель, который работал бы не только в руках королевы, но и в руках короля, — то для чего бы ты использовал магию?

Эта мысль так часто крутилась у меня в голове, что слова с легкостью соскальзывают с языка. Мы упоминаем о винтерианском накопителе — медальоне, который король Спринга Ангра-Манью сломал, когда шестнадцать лет назад уничтожил наше королевство, — только если разговор заходит о какой-либо миссии. Это всегда что-то вроде «Нам сообщили, что одна из половинок медальона находится здесь» и никогда — «Если нам удастся собрать магический медальон, то как мы узнаем, работает ли он, если наш наследник престола — мужчина?».

Мэзер взмахами меча срезает стебли травы, словно ведет свою личную войну с прерией.

— Не важно, для чего бы я хотел использовать ее, я не смогу заставить медальон работать.

— Конечно, важно, — хмурюсь я. — Добрые намерения…

— Нет, — отрезает он, бросив на меня сердитый взгляд. Следующие за этим слова льются из него так лихорадочно быстро, что я понимаю: ему тоже нужно высказаться. — Неважно, чего я хочу. Неважно, как умело возглавляю вас или как усиленно тренируюсь. Я никогда не смогу вдохнуть жизнь в замерзшие поля, излечить чуму или наделить силой солдат, что сделал бы, если бы мог использовать накопитель. Винтерианцы, наверное, предпочли бы иметь жестокую королеву, нежели короля с добрыми намерениями. С королевой они хотя бы могли надеяться на то, что однажды ее магия им поможет. Так что неважно, как бы я хотел использовать магию, — главнокомандующих ценят за совершенно другие заслуги.

Мэзер тяжело дышит, сжав зубы. Он морщится, понимая, что обнажил передо мной все свои страхи и слабости. Прикусив щеку изнутри, я стараюсь не смотреть на то, как он вновь ожесточенно принимается крошить мечом траву. Я не должна была давить на него, но всегда в глубине души изнывала от желания поговорить и узнать как можно больше о королевстве, которого никогда не видела.

— Прости, — тихо извиняюсь я, потирая шею. — С моей стороны было не очень разумно поднимать такую щекотливую тему, когда ты вооружен.

Мэзер пожимает плечами:

— Нет, мы должны об этом говорить.

— Ага, скажи это остальным, — фыркаю я. — Уносятся на свои миссии, а потом возвращаются, истекая кровью, и заверяют: «В следующий раз у нас все получится — мы найдем одну половинку медальона, потом раздобудем другую, после чего вместе с союзниками подчиним Спринг и всех спасем». Как будто сделать это проще простого. А если все на самом деле так просто, то почему мы об этом почти не говорим?

— Потому что говорить об этом слишком больно, — отвечает Мэзер. Прямо и без обиняков.

Это останавливает меня от дальнейшего развития темы. Я встречаю и удерживаю его взгляд:

— Когда-нибудь это перестанет причинять нам боль.

Мы, беженцы, постоянно говорим друг другу одну и ту же фразу: перед тем как отправиться с миссией, после возвращения раненых и пострадавших, когда становится только хуже и мы в ужасе жмемся друг к дружке: «Когда-нибудь… у нас все будет хорошо».

Мэзер прячет меч в ножны. Помедлив несколько секунд, он подходит ко мне и кладет ладонь мне на плечо. Вздрогнув, я вскидываю на него глаза, и он тут же убирает руку, осознав, что только что сделал.

— Когда-нибудь, — хрипло соглашается он.

Я внутренне трепещу, видя, как касавшиеся меня пальцы сжимаются в кулак и разжимаются.

— А сейчас нам нужно думать только о том, как вернуть медальон, чтобы с его помощью воссоздать королевство и собрать союзников для борьбы со Спрингом. Ах да, еще мы должны добиться того, чтобы на мечах ты сражалась не лежа, а стоя.

— Ха-ха-ха, ваше высочество, очень смешно!

Мэзер морщится, и причиной тому титул, который я назвала. Который я должна называть, обращаясь к нему. Эти два слова — «ваше высочество» — удерживают нас на надлежащем расстоянии друг от друга: меня, сироту на военном обучении, и его, нашего будущего короля. Пусть наше положение плачевно, пусть мы вместе росли и воспитывались, пусть от одной его улыбки по моему телу проходит приятная дрожь — это ничего не меняет. Он — это он, а я — это я. И да, однажды он женится, но на благородной девушке, герцогине или принцессе, а не на девчонке, которую учит сражаться.

Мэзер вновь обнажает меч. Я принимаюсь шарить в высокой золотистой траве в поисках своего выроненного оружия. Я пытаюсь думать о поставленной передо мной задаче, а не о том, как Мэзер не сводит с меня взгляда. Наш лагерь разбит всего в нескольких шагах отсюда, блеклые коричневато-желтые палатки практически незаметны на просторе прерий. Такая маскировка плюс слухи о том, что Ранийские прерии опасны для путешествий, последние пять лет делали нашу жизнь безопасной в этом жалком подобии дома.

Я замираю, устремив взгляд на лагерь и ощущая растущую на плечах невидимую тяжесть. Наш дом — или то, что мы им зовем, — всего пять убогих палаток и два загона: один для лошадей, другой для пары коров. Мы обустроились достаточно далеко от Спринга, чтобы нас не обнаружили, но достаточно близко для того, чтобы устраивать вылазки за всем необходимым. Ранийские прерии бесплодны, засушливы и жарки даже по меркам знойного королевства Саммер[3] и потому пустуют, не присоединенные ни одним королевством Примории. У нас три года ушло на то, чтобы вырастить в саду горстку чахлых овощей, что уж говорить об урожае, способном прокормить все королевство. Только магия может заставить эти земли плодоносить, но уйдет ее столько, что вряд ли игра стоит свеч. А любование закатом выгоды не приносит.

Нам еды хватает, нас всего восемь. Восемь из двадцати пяти человек, которым удалось сбежать после падения Винтера. У меня сжимается сердце при мысли о тех, кто не выжил. Наше королевство было домом для сотни тысяч винтерианцев, и большинство из них вырезали во время вторжения воинов Спринга. Тех, кого не убили, увели в рабочие лагеря. Сколь мало их, заключенных в рабство, ни осталось, они стоят того, чтобы их спасти. Эти люди — винтерианцы, частички былой нашей жизни, и они заслуживают — все мы заслуживаем — спокойной жизни, настоящего королевства. И как бы долго Генерал ни ограждал меня от опасных миссий, как бы часто я ни задавалась вопросом, достаточно ли будет найти медальон, чтобы одолеть врагов и освободить наше королевство, я в любой момент готова помочь. Я уверена, Генерал прекрасно знает о полыхающей в моей крови самоотверженности и понимает, как отчаянно я разделяю его желание вернуть Винтер. И однажды он не сможет больше игнорировать меня.

Как-то раз, когда мне было двенадцать, мы с Генералом наведались в одно из королевств Гармонии — Яким. Там, в переулке, нас окружили озлобленные мужчины. Они ругались, обзывая королевства Сезонов варварскими и воинствующими. «Поскорей бы вы прикончили друг друга!» — плевались они, надеясь на развалинах наших королевств найти то, что потеряно по вине Сезонов: приморийский источник магии, спрятанный в глубокой расщелине, поверх которой стоят наши четыре королевства.

— Они правда хотят, чтобы мы убили друг друга? — спросила я Генерала после того, как мы от них сбежали.

С одним из мужчин я дралась сама, однако гордость за это сменилась смущением и досадой, когда нам пришлось удирать, карабкаясь по стене.

Где-то в глубине земли, под королевствами Сезонов, пульсирует огромное магическое ядро, и в Кларинских горах когда-то был к нему доступ. Под влиянием магической силы оказались только четыре королевства Сезонов, что, естественно, сказалось на их окружающей среде, однако каждый правитель Примории, Гармонии и Сезонов — будь то король или королева — обладает частичкой собранной в накопители магии, которую они могут использовать во благо своих королевств. Четыре королевства Гармонии ненавидят нас за то, что владеют всего лишь крупицей магии — магией, накопленной в таких предметах, как кинжал, медальон или кольцо. Ненавидят нас за то, что мы позволили обвалам скрыть расщелину, а времени — стереть ее местонахождение из нашей памяти. Они ненавидят нас за то, что, живя прямо на источнике магии, мы не раздираем свои королевства на части в попытках добраться до него.

Генерал тогда остановился, присел, чтобы быть вровень со мной, и подхватил с обочины пригоршню снега.

— Королевства Гармонии завидуют нам, — заговорил он, глядя на тающие в ладони снежинки. — В нашем королевстве круглый год царит зима во всем великолепии льда и снега, в то время как в их королевствах один за другим сменяются четыре времени года. Им приходится мириться и с неприятной слякотью, и с удушливой жарой. — Он подмигнул мне и широко улыбнулся редкой задорной улыбкой, от которой у меня счастливо замирало сердце. — Нам стоит их пожалеть.

Я поморщила нос, глядя на грязную жижу в его ладони, но губы сами собой расплылись в улыбке. В это мгновение я, как никогда, почувствовала себя винтерианкой, членом своеобразного братства, занимающегося спасением нашего королевства, и наслаждалась возникшим между нами чувством товарищества.

— Я рада, что у нас круглый год зима, — сказала я.

— Я тоже, — отозвался он.

Улыбка сошла с его губ. Тогда я в первый раз почувствовала — нет, осознала, — что Генерал увидел, как пылко я желаю помочь. Но сколько бы я ни доказывала ему свою готовность, он не снимает в отношении меня своих ограничений. Разумеется, я не бросаю попыток добиться своего. Мы ведь только и делаем, что «пытаемся»: выжить, выстоять и, несмотря ни на что, вернуть свое королевство.

Я нашариваю в вытоптанной траве меч и, подняв его, хмурюсь при виде Мэзера, устремившего взгляд за мою спину. Его лицо непроницаемо — это идеально подходит монарху, но страшно раздражает в друге.

— Что там? — прослеживаю я его взгляд.

В нашу сторону едут всадники, их силуэты на жаре размываются и плывут. Но на таком расстоянии отчетливо видно их число — один, два, три, четыре. От облегчения у меня перехватывает дыхание. Они вернулись. Все. Они выжили.

2

— Они здесь! — проносится мимо меня Мэзер.

Подобрав юбки и бросив приготовление еды, из лагеря выбегает Элисон. Из палатки, подхватив сумку с лекарствами, выскакивает Финн. Я бросаю меч и устремляюсь за Мэзером, не сводя глаз с приближающихся фигур. Вон тот человек — это Генерал? Он как-то странно заваливается в седле. Он ранен? Конечно, ранен! Двое из них проникли в окрестности столицы Спринга, Эйбрила, а двое других — в его морской порт, Лайнию. Не то чтобы в самую глубь королевства, но все же в пределах области влияния Ангры. Миссии в этих землях никогда не обходятся без пролитой крови.

Мы с Мэзером добегаем до них первыми. Финн, несмотря на крупную комплекцию, обгоняет Элисон и тут же разбирает сумку с повязками и мазями. С лошади обессиленно валится на землю Дендера. Белые, как у всех винтерианцев, волосы падают на ее лицо, закрывая легкие морщинки в уголках глаз и губ — ей около пятидесяти, как и Элисон. Пытаясь отдышаться, она прижимает руку к животу и поворачивается к слезающему с коня Гриру.

— Нога, — выдыхает Дендера, указывая Финну на глубокую рану на бедре Грира.

Грир в ответ отмахивается, показывая на нее саму:

— Ей хуже.

Он глубоко и ровно дышит, уткнувшись лбом в седло. Его короткие волосы цвета слоновой кости слиплись от пота и крови. Он излучает неумолимую решимость браться за любое дело, любую миссию, и мы с легкостью забываем о том, что он старше нас всех. Хенн соскальзывает с лошади рядом с Дендерой, забрасывает ее руку себе на плечи и помогает подняться. Он так бережно поддерживает ее, что мне кажется, будто я подглядываю за чем-то интимным, и хочется смущенно отвести взгляд. Странно, что у меня возникло такое чувство. Мы все одинаково относимся друг к другу — скорее маленькая разношерстная армия под командованием Генерала, нежели семья. Интересно, если бы мы не находились в столь бедственном положении, захотели бы Хенн с Дендерой стать настоящей семьей?

Все четверо покрыты ранами, перетянутыми повязками из разорванных рубашек. Повязки запятнаны буро-красным — высохшей и свежей кровью. Генерал — единственный, кто, спустившись с лошади, стоит прямо, неподвижно возвышаясь над всеми и бесстрастно глядя на нас. Я столько времени провела вместе с Мэзером, что давно должна была бы научиться невозмутимости. Но я застыла на месте, скованная волнением, не в силах сдвинуться, чтобы помочь Финну и Мэзеру.

Я лихорадочно оглядываю каждую лошадь, каждую сумку. Они достали половинку медальона?

— Уильям! — Крик Элисон лишь на пару ударов сердца опережает ее саму. Она бросается к мужу, не думая о том, ранен он или нет.

Генерал обхватывает ее худенькое тело руками и отрывает от земли, точно медведь, сжимающий тряпичную куклу, — сила и власть рядом с хрупкостью и кротостью. Они крепко обнимают друг друга, уязвимые в такой редкий момент проявления чувств. Генерал ставит жену на землю.

— Она в Лайнии. Ее привезли туда в день нашего отъезда.

Финн опускает повязку, которую прижимал к ноге Грира. Мэзер, держащий у губ Дендеры бурдюк с водой, поднимает взгляд. Я хватаю ртом жаркий тяжелый воздух. Голова идет кругом. С самого падения Винтера мы только и делаем, что ищем по всей Примории медальон, но лишь несколько раз получали зацепку, где будет находиться его половинка. Одну из них Ангра постоянно перемещает из городов Спринга в отдаленные поселения неподвластных королевствам земель Примории — подножие Пейзлийских гор, морские порты, — чтобы нам сложнее было вернуть обе половинки медальона. Но теперь мы близки к нашей цели. Грудь распирает от возбуждения, которое, я знаю, сейчас охватило нас и недавно охватывало их — до того как они были ранены. Генерал обязательно отправит кого-нибудь за половинкой медальона. А отдохнувшие и бодрые солдаты — лучшие воины, поэтому он ни за что не пошлет на задание тех, кто только что вернулся. Что означает…

Я бросаюсь к Генералу. Окинув взглядом сначала Мазера, потом Финна, он объявляет:

— Вы вдвоем отправляетесь немедленно.

— Им понадобится помощь, — встаю я резко. — Я с ними!

Генерал глядит на меня так, будто вообще забыл обо мне. Нахмурившись, он качает головой.

— Не сейчас. Мэзер, Финн, через пятнадцать минут вы должны быть готовы к отъезду. Собирайтесь.

С болтающейся на плече сумкой Финн стремглав бежит к лагерю. Ни на секунду не замешкался. Я смотрю на Генерала, сжав зубы.

— Я готова. И иду с ними.

Взяв лошадь под уздцы, Генерал направляется к лагерю. Остальные следуют за ним — все, кроме спокойно наблюдающего за нами Мэзера.

— У меня нет времени на споры, — резко говорит Генерал. — Задание слишком опасно.

— Слишком опасно для меня, но не для нашего будущего короля?

Он бросает на меня взгляд.

— Ты победила Мэзера в бою на мечах?

Я кисло морщусь. Генерал все понимает по выражению моего лица.

— Вот поэтому это задание и слишком опасно для тебя. Мы так близки к цели, что не имеем права рисковать.

Высокая трава хлещет по моим бедрам, сапоги с каждым шагом взметают грязь все выше.

— Вы ошибаетесь, — не унимаюсь я. — Я могу помочь. Могу…

— Ты уже помогаешь.

— Ну да! Тот мешок с рисом, что я в прошлом месяце купила в Отеме,[4] спас наше королевство!

— Твоя помощь нужна нам здесь, — замечает он.

Я хватаю его за руку, заставляя остановиться, и он поворачивается. Его лицо, белая борода и волнистые пряди светлых волос забрызганы кровью и грязью. У него такой усталый вид, что неясно, сделает он сейчас следующий шаг или упадет.

— Я способна на большее, — умоляю я. — Уильям, я готова.

Однажды я назвала его отцом. После всех его историй о моих родителях, умиравших на улицах столицы Винтера — Дженьюри, когда Спринг захватил наше королевство, историй о том, как он подобрал и спас меня, мне, восьмилетней девчонке, казалось вполне естественным назвать его отцом. Но, побагровев так, что я испугалась, как бы у него из носа не пошла кровь, он рыкнул, чтобы я никогда его так не называла.

С той минуты я звала его Генералом: «Да, Генерал. Нет, Генерал. Вы мне не отец и мне никогда не быть вашей дочерью, и я ненавижу вас за то, что вы — это все, что у меня есть, Генерал».

Не ответив, он тянет лошадь вперед. Его решение окончательное, и никакие доводы не заставят его передумать.

Как будто меня это когда-либо останавливало!

— Я делаю недостаточно! Я не виню вас в том, что для спасения нашего королевства вы используете самые эффективные методы, но я знаю: я способна на большее.

Из груди Дендеры вырывается стон. Она идет позади меня, и Хенн все еще поддерживает ее под руку.

— Мира, — устало произносит она. — Милая, радуйся тому, что ты нужна здесь, а не там.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— То, что вы предпочитаете штопать платья, не значит, что все женщины жаждут того же.

Дендера потрясенно открывает рот, и я зажмуриваюсь.

— Я не хотела, чтобы это прозвучало грубо, — вздыхаю я, заставив себя посмотреть на нее.

Она так измотана, что почти всем телом заваливается на Хенна. Ее глаза блестят от выступивших слез.

— Я просто хотела сказать, что если вы не стремитесь сражаться, то не нужно вас заставлять, а если я к этому стремлюсь, то не нужно меня удерживать. Если Генерал меня отпустит, то, может быть, вам больше не придется выполнять миссии. Все от этого только выиграют.

В глазах Дендеры все еще читается обида, и все же в них вспыхивает огонек надежды, когда она переводит взгляд на Генерала. Раньше она, как и Элисон, занималась хозяйством в лагере, но пришло время, когда из-за нехватки людей отчаявшемуся Генералу пришлось брать ее с собой на задания, а меня отправлять за провизией. Дендера никогда не возражала: ни во время тренировок, ни во время выполнения таких опасных миссий, как эта. Но стоило заглянуть ей в глаза, и сразу становилось ясно, что такая жизнь ужасает ее, что она мечтает о тихих и мирных лагерных заботах. Ей столь же непривычно оружие, как мне — платье.

Мимо нас проходит Мэзер. Мог бы проронить хоть пару слов, чтобы снять напряжение. Через пару шагов он вдруг падает как подкошенный, словно сама земля обхватила его и не отпускает.

— Оу-у-у, — стонет он, вцепившись в лодыжку.

Я хмурюсь.

— Что случилось? — порывисто нагибается к нему Генерал.

Мэзер, морщась, катается по траве. Все подходят ближе.

— Мира победила меня в нашей последней схватке. Она тебе не сказала? Положила меня на лопатки. Вряд ли с такой ногой я теперь смогу отправиться в Лайнию, — сетует он.

Напряженное лицо Генерала расслабляется, морщинки разглаживаются.

— А разве не ты выбежал нам навстречу?

Мэзер не теряется ни на секунду:

— Я бежал, превозмогая боль, — по-прежнему корчится он.

Я стою затаив дыхание. Генерал поднимает взгляд на меня, а Мэзер незаметно подмигивает, широко улыбаясь.

— Ты победила его? — неверяще спрашивает Генерал.

Я молча пожимаю плечами. Что поделать, лгунья из меня никакая. Но мне помогает Мэзер! К моим щекам приливает кровь. Генерал подозревает, что мы лжем, но не рискнет отослать Мэзера, не узнав наверняка, получил тот повреждение или нет. Он доверяет ему больше, чем кому-либо. Проходит долгое мгновение. Генерал потирает виски и шумно выдыхает через нос.

— Помоги Мэзеру дойти до лагеря, а потом иди за шакрамом.

Я стараюсь подавить радостный вопль, но у меня не получается. Генерал выпрямляется, берет поводья своей лошади и идет в лагерь, не желая видеть меня. Остальные вереницей следуют за ним, оставляя меня помогать «калеке» Мэзеру. Когда они отходят достаточно далеко, чтобы нас слышать, я падаю на землю и заключаю Мэзера в объятия.

— Ты мой наилюбимейший монарх из всех-всех-всех монархов, — бормочу, уткнувшись в его плечо.

Его руки обвивают и сжимают меня, посылая по телу приятную дрожь. Внезапно осознав, что мы обнимаемся, я вскакиваю на ноги и протягиваю ему руку. Мое лицо пылает. Наверное, теперь буду ходить пунцовая.

— Нам нужно поторопиться.

Мэзер берет меня за руку, но не встает и не дает мне уйти.

— Подожди.

Свободной рукой он что-то ищет в кармане, и я опускаюсь на колени рядом с ним, вопросительно приподняв брови. Найдя искомое, Мэзер смотрит на меня с такой торжественной серьезностью, что я начинаю волноваться еще сильнее. В середине его ладони лежит округлый кусочек лазурита — один из редчайших камней Винтера, которые давным-давно добывали в Кларинских горах.

— Я нашел его несколько лет назад во время нашего пребывания в Отеме, — говорит Мэзер, с теплом глядя на меня. — После того как Уильям провел с нами занятие по экономике Винтера.

Он ненадолго замолкает, и я вижу в нем того мальчика, каким он когда-то был. Мы перебрались в Отем восемь лет назад: мальчишка-принц, притворяющийся солдатом, и девчонка-сирота, которой было все равно кем притворяться, лишь бы быть рядом с ним.

— Я тешил себя мыслью, что в нем есть магия, — печально продолжает Мэзер. — На занятиях нам рассказывали о том, что королевства Сезонов стоят прямо на магическом источнике, о том, как сильно они повлияли на наши земли, и о том, как Ангра одним движением руки сломал наш накопитель и лишил магии. После этого мне хотелось верить, что мы можем раздобыть магию где-то еще. На первый взгляд кажется, что наш мир гармоничен и в нем есть равновесие. Четыре королевства с одним временем года в каждом из них и четыре королевства с чередующимися временами года; четыре королевства, где накопители работают в руках королев, и четыре королевства, где накопители работают в руках королей. Но на самом деле в нашем мире нет гармонии и равновесия. Его всегда будут возглавлять монархи, владеющие магией. А те, кто лишены ее, — обычные жители либо монархи, чьи накопители сломаны, — будут им подчиняться. И мне ненавистно то, что я так… — его голос надламывается, — беспомощен, — заканчивает он.

— Ты далеко не беспомощен, — возражаю я.

Криво улыбнувшись, Мэзер пожимает плечами.

— Этот лазурит связывал меня с Винтером. И, наверное, придавал мне сил.

Я прикусываю губу, заметив, что он никак не отреагировал на мои слова. Мэзер кладет камешек в мою ладонь.

— Я хочу, чтобы он был у тебя.

Он не отпускает мою руку и не отводит взгляда. Его глаза ярко горят. Этот лазурит очень ценен для него. Вместе с ним он отдает мне часть своего детства. От охвативших меня чувств кружится голова. Я поднимаю лазурит, чтобы рассмотреть его в затухающем солнечном свете. Размером он не больше монеты, лазурно-голубого цвета с темно-синими крапинками. Помимо потерянного источника магия есть только в накопителях восьми королевств Примории, которые хранят и в случае нужды используют правители. В таких предметах, как этот маленький лазурный камешек, магии нет. Но я понимаю, почему Мэзеру хотелось верить в обратное: порой одной веры в себя недостаточно, и ты пытаешься найти ее в магии. Но рано или поздно наступает момент, когда снова веришь в свои силы — обладая магическими силами или же не обладая.

— Я знаю, ты и так справишься, — добавляет Мэзер. — Просто иногда мне очень помогало осознание того, что со мной частичка Винтера.

Я сжимаю лазурит в ладони, сердце медленно и гулко бьется в груди.

— Спасибо, — киваю я, опустив глаза. — За все. Ты не обязан был…

— Обязан, — качает он головой. — Ты достойна сражаться за свой дом так же, как все остальные.

Я сглатываю. Мы так и сидим у лагеря. Вокруг ни души, лишь легкий ветерок колышет траву да чахлые деревца в отдалении шелестят листвой.

— Мне нужно собраться.

Мэзер кивает, по его лицу вновь невозможно ничего прочесть. Меня сводит с ума эта холодная маска. Мы возвращаемся в лагерь, разыгрывая маленькое представление: Мэзер притворно прихрамывает, опираясь на мое плечо, я же одной рукой поддерживаю его за талию, а второй сжимаю в ладони лазурит. Я так остро ощущаю прикосновения его тела, что не могу дышать. А когда смотрю на него, так и вижу жизнь, за которую мы все боремся: обычную, но счастливую, в уютном доме, где только Мэзер и я. Но он не просто Мэзер — он правитель Винтера. И всегда в первую очередь будет им. Его в будущем ждет не дом, а дворец.

Доведя его до костра, я спешу собраться в дорогу. Я все делаю молча, потому что молчать гораздо легче, чем говорить. А теперь я наконец-то делаю то, чего всеми силами добивалась, — помогаю своему королевству.

3

Когда мне было восемь, мы в очередной раз сменили место нашего расположения, чтобы Ангре было сложнее нас выследить, и двинулись в Отем. До этого моя жизнь не выходила за пределы территорий нашего крохотного лагеря в Элриджском лесу. По дороге в южные леса мы зашли в столицу Отема — Октубер, где нагрузили повозки и лошадей необходимыми продуктами и вещами. Отем так же походил на густолиственный Элридж, как снег на пламя. В сухости и прохладе Отема не было места влажности Элриджа, его желто-красные леса дремали, похрустывая и шурша окрашенной в теплые краски листвой. Октубер напоминал лабиринт из палаток бурых и огненных цветов, над которым раскинулось хрустально-голубое небо, восхитительно контрастирующее с приглушенными тонами земли. Но большее потрясение у меня вызвали отемнианцы — настолько они были прекрасны. Их вьющиеся темные как ночь волосы развевались на ветру, что проносился по палаточным городкам Отема и вздымал с дорог пыль. Кожа отливала тем же медно-коричневым оттенком, что и листва на деревьях, только листья были сухи и морщинисты, а лица отемнианцев — идеально гладки.

Я коснулась своей собственной кожи, бледной, точно плывущие над нами облака, и провела пальцами по шапке, прикрывающей мои ослепительно-белые волосы. Меня с рождения окружали лишь беженцы — винтерианцы. Мне и в голову не приходило, что кто-то может настолько отличаться от нас. Рассматривая черные глаза на красивой смуглой коже, я мечтала о том, чтобы цвет моих глаз сменился с голубого на загадочно-темный, а кожа приобрела приятный медный оттенок.

Я призналась в этом Элисон. Ее оставили присматривать за нами, чтобы мы не наделали бед, пока остальные занимаются сборами. Выслушав меня, она удивленно подняла брови.

— Мир полон красивых людей, Мира. Уверена, какая-нибудь отемнианская девушка мечтает иметь кожу цвета снега так же, как ты мечтаешь о коже цвета земли.

Я стрельнула взглядом по сторонам, но не увидела, чтобы кто-либо на нас смотрел, во всяком случае с тем же вожделением, с каким я смотрела на них.

— Тогда почему мы прячем волосы? — потянула я край своей шапки.

Элисон провела рукой по голове, обмотанной синей тканью. Сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, что прятать наши волосы было бесполезно — окружающие и так сразу понимали, кто мы такие: сначала они обращали внимание на наши головные уборы, затем на бледную кожу, голубые глаза и чужеродный вид. Но Генерал остерегался, что до Ангры дойдут слухи о нашем местоположении, и настаивал на том, чтобы мы не бросали попыток скрыть свою внешность.

Тяжело вздохнув, Элисон коснулась прохладными пальцами моей щеки.

— Тебе не придется скрываться вечно, милая. Когда-нибудь наша внешность перестанет выделяться и станет привычной.

Вряд ли Элисон говорила о Спринге.

* * *

Я прячу руки в карманы под черный плащ; плотная шерстяная ткань спадает вниз поверх оружия за спиной, капюшон скрывает лицо. Меня окутывает полночная темнота, рассеиваемая лишь тусклым светом месяца. Я не спеша иду по дороге, каждые несколько секунд поднимая голову, чтобы оглянуться. Впереди высятся стены Лайнии, ворота в конце пути охраняются солдатами Спринга и освещены мерцающими факелами.

По позвоночнику ползет холодок, но я продолжаю идти уверенной, непринужденной походкой, добавляя ей вальяжности при приближении к северным воротам Лайнии. Слева журчит река Фений, образующая северную границу Спринга и впадающая в море Дестас. Широкий мост из камня и дерева, перекинутый через реку и доходящий до самых ворот, соединяет Лайнию с Ранийскими прериями. Мой взгляд устремляется к темнеющему за мостом участку земли. Это путь к отступлению.

Справа от меня простирается королевство Спринг, резко отличающееся от бесплодных травянистых земель Ранийских прерий. В дневное время здесь открывается глазам живописная картина: ниспадающие каскадом и покрытые сочной зеленью холмы, цветущие вишневые сады и пестрящие радужными красками луга. Ночью Спринг, укутываясь в тени и все насквозь пропитывая черным, являет свою истинную сущность.

С той головокружительной скоростью, что задал Финн, мы довольно быстро достигли Лайнии. До портового города мы доехали всего за два дня. Спрятали лошадей в заброшенном сарае и дождались ночи, затем разделились, чтобы зайти в Лайнию с севера и юга. Пробраться будет нетрудно, все веселье начнется, когда мы будем оттуда выбираться.

Меня обгоняет путник — сгорбившийся на лошади мужичок. Он первым доезжает до охранников, бубнит, что на следующий день будет искать работу в доках, и после непродолжительного тихого разговора солдаты беспрепятственно пропускают его в Лайнию. Я сглатываю. Мы с Финном уже разведали обстановку и выяснили, что количество патрульных у стен и ворот увеличилось. Проникнуть внутрь незаметно никак не получится, но пройти в Лайнию, прикинувшись жителем Спринга, можно вполне успешно и даже под радостные благословения солдат. Я уверенно приближаюсь к охранникам.

— Стоять, — приказывает один из них, преградив путь рукой.

Я отступаю, не забывая прятать лицо от яркого света факелов, укрепленных на стене с двух сторон от ворот.

— Мне нужно в трактир «Танцующий цветок», — выдаю я заготовленную фразу низким и глубоким голосом, чтобы было непонятно, женщина я или мужчина. — У меня назначена встреча с хозяином по поводу работы.

Ложь. Ну, то есть ложь — то, что я направляюсь в «Танцующий цветок». Об этом трактире и других лайнийских местных достопримечательностях нам рассказал Генерал. Однако наша настоящая цель — Цитадель, место, где сидят лайнийские власти и где, согласно данным Генерала, находится половинка медальона. Я смотрю за спины пятерых охранников — на огромную круглую башню, возвышающуюся над остальными зданиями Лайнии. Она стоит в самом центре города, и идти до нее отсюда не меньше получаса. Финну понадобится столько же времени, чтобы добраться до нее с другого конца города.

Я смотрю на солдат. Двое из них разглядывают меня, другие лениво привалились к стене, их нагрудники поблескивают в мерцающем свете факелов. На серебре доспехов пятном выделяется черное солнце. Солнце Ангры. Я так сильно сжимаю руки в кулаки, что ногти впиваются в ладони.

— Не многовато ли народу в такой поздний час ищет работу? — склоняет голову набок один из охранников. Его светлые волосы коротко острижены, зеленые глаза кажутся полупрозрачными в свете факела.

На это я и надеялась. Я откидываю голову, чтобы капюшон соскользнул немного вниз. Мои голубые глаза в сумраке кажутся зелеными. Так охранники примут меня за уроженку Спринга. У них кожа на тон или два темнее, чем у винтерианцев, но золотистый отсвет факела придаст моей коже нужный оттенок. Меня пропустят. Во всяком случае, я на это надеюсь. Никакая игра света не поможет моим белоснежным волосам принять мало-мальски другой оттенок, поэтому они надежно прикрыты черной шапкой, в которой я к тому же напоминаю больше парня, чем девушку. Опять же, надеюсь на это. Слишком на многое приходится надеяться. Я закусываю кончик языка, чтобы сосредоточиться.

Вздернув бровь, охранник обводит меня взглядом. От выражения его лица у меня кровь стынет в жилах.

— И что же за работа тебя ожидает, девица? — усмехается он.

Его напарники тут же вздрагивают. Они поняли, что я — девушка, и это нехорошо. Но не так ужасно, как было бы, признай они во мне винтерианку. Я глубоко вздыхаю и, игриво улыбнувшись, слегка подаюсь к нему.

— Такая, какую ты себе позволить не можешь, — подмигиваю я и с самодовольным видом вхожу в город.

Я задерживаю дыхание в ожидании их оклика и приказа остановиться. Один из них может побежать за мной и начать убеждать, что эту работу он уж точно может себе позволить. Но я слышу лишь взрыв смеха за спиной и одобрительные аплодисменты одного из охранников.

— Пусть наш король гордится тобой! — кричит он мне, а я спешу поскорей оставить насмехающихся солдат позади, пока меня не охватили отвращение или страх.

Я мысленно возвращаюсь к поставленной передо мной задаче. Лайния — порт на северо-восточном берегу Спринга — мирно спит. Это тихий город. Покой — маска, надетая для всего остального мира, чтобы он мог притворяться, будто не ведает того, что покупаемые товары сделаны руками сломленных и изнуренных винтерианцев, ближайший рабочий лагерь которых находится в сутках езды отсюда. Ангра не позволяет измученным и истощенным рабам находиться в Спринге и пятнать престиж, ведь в доки приходят торговые суда из других королевств.

Улицы у ворот не особо оживленны, но и не пустуют. В свете факелов видны несколько трактиров, изнутри доносятся приглушенные раскаты смеха и музыка. Пьяницы, пошатываясь, кочуют от трактира к трактиру. Больше гуляк нет. Видимо, остальные жители Лайнии ночным развлечениям предпочитают уют постели.

Я повидала достаточно городов Примории, чтобы знать: это ненормально. В большинстве городов даже после заката солнца ярко освещенные улицы полны веселья и шума, и затеряться в толпе очень просто. Но в Спринге так сделать не получится. Если я замру на месте и задержу дыхание, то почувствую присутствие Ангры. Он использует магию накопителя, чтобы заставлять своих людей быть преданными и всегда отвечать так же, как тот охранник: «Пусть наш король гордится тобой!»

Другие королевства используют накопители по назначению — во имя добра: для обильных урожаев, усиления солдат, исцеления больных. Ангра же использует накопитель во имя зла. Он истребляет все хорошее, оставляя лишь то, что приносит выгоду ему самому. Так что каждая душа в его королевстве со временем превращается в порабощенную пустую оболочку.

Я сворачиваю на безлюдную аллею. Сердце бешено колотится, но я не замедляю шага, даже когда дохожу до груды придвинутых к тупиковой стене деревянных ящиков. Я ловко залезаю на верхний, взбираюсь по стене и перекатываюсь на черепицу ближайшей крыши. Может, солдаты Спринга и считают, что пустые улицы легко патрулировать, но заметить врага, прячущегося на крыше, не так-то просто. Черепица крошится под сапогами, когда я рывком поднимаюсь и пускаюсь бегом почти по самому краю крыши, в трех этажах от земли. Прикрываюсь плащом, чтобы проскочить поднимающийся из трубы едкий дым. Поверхность крыши скользит под ногами, точно грунт под копытами лошади. В этот миг не существует ничего, кроме скорости и пружинящего бега. Прыжок и перекат. Я припадаю к дымоходу и на мгновение замираю, задерживая дыхание. Ни криков тревоги, ни бряцанья оружия.

С этой высоты мне открывается вид за лайнийскими стенами. В южный горизонт неровными черными зубцами впиваются Кларинские горы — тихий спящий зверь, следящий за всеми Сезонами: за самым дальним королевством на западе — Саммером, затем за Отемом, Винтером и Спрингом, расположенным у самого моря Дестас. Мне хотелось бы, чтобы мы видели друг друга так, как видят нас горы: бок о бок друг с дружкой, в объятиях бдительного великана, а не разделенными и разобщенными врагами. Если бы мы объединились, то, возможно, смогли бы вновь найти расщелину с источником магии. Пальцы пробегаются по карману, где у бедра устроился лазурит Мэзера. Я мысленно ругаю себя. Генерал дал бы мне хороший подзатыльник за то, что я думаю не о том, о чем нужно.

Следующие крыши, идущие по направлению к Цитадели, я без проблем преодолеваю под покровом иссиня-черных небес. Единственное, что меня сейчас волнует, — тень, взбирающаяся на западную стену башни. Из Финна должен был бы выйти никудышный солдат, он ниже меня ростом, приземист и грузен, но на любой нашей совместной миссии он запросто превосходит в ловкости худенькую меня.

Я без колебаний спрыгиваю с последней крыши на выступающую горизонтальную балку. Подо мной колышется знамя Спринга: черное солнце на желтом фоне. Странная штука — эти знамена. Такое ощущение, будто архитектор включил их в дизайн специально на случай, если врагу понадобится быстро проникнуть внутрь. Когда мы заново выстроим Винтер, на наших зданиях никаких флагов не будет. Ни на одном. Так-то!

Подоконник, балкон, подоконник, балка — я перепрыгиваю с одного на другое, пока не достигаю балкона, расположенного на самом верху. Из-за неплотно задернутых портьер наружу льется теплое оранжевое свечение камина. Финн уже здесь, ухмыляется. Оказавшись рядом с ним, я одними губами говорю: «Ненавижу тебя». Его ухмылка становится шире.

Мы мгновение пережидаем, вслушиваясь в тишину: нет ли внутри людей? Согласно указаниям Генерала, эта комната — кабинет главы города. Из комнаты не доносится ни звука, кроме ровного потрескивания огня в камине и тихо шелестящих по полу портьер. Я бросаю взгляд вниз и вижу выступы подоконников. Еще один путь к отступлению. Во всяком случае, из Цитадели. Мы опускаемся на пол и, двинувшись вперед, оказываемся за шторами. Финн заглядывает в зазор между ними — его глаза поблескивают в золотистом свечении — и кивает мне. Комната пуста. Я хочу действовать. Я возбуждена. Отодвинув портьеру, проскальзываю в кабинет.

В дальнем углу громко трещит огонь в камине, поддерживаемый целой горой поленьев: должно быть, городской глава планировал скоро вернуться. Перед камином на пышном красном ковре полукругом стоят стулья с высокими спинками. К одной из стен придвинут письменный стол, над ним висит старая пожелтевшая карта с изображением королевств Примории, окаймленных с востока морем Дестас, бескрайних Ранийских прерий, раскинувшихся между королевствами, и непроходимых гор на севере и юге. На стенах несколько канделябров. Вот и все убранство. Простое и незатейливое. Я направляюсь к столу, а Финн остается на балконе. Его взгляд прикован к закрытой двери.

Большинство ящиков стола не заперты и забиты перьями, чернильницами и пергаментом. Я пробегаюсь пальцами по разным предметам, стараясь не шуметь. Вспоминаю, что нам говорил Генерал перед самым отъездом, и мое бешено стучащее сердце утихомиривается: «Нам удалось украсть карту Цитадели, и мы думаем, что они прячут половинку медальона где-то под башней, может быть в подвале. Но где бы она ни была, она заперта, так что перво-наперво следует найти ключи. Вероятнее всего, их держат в кабинете городского главы». Я повторяю его слова про себя, шаря в ящиках, заглядывая под бумаги, отодвигая чернильницы. Ничего.

Финн шикает, когда из-за дверей доносятся голоса — кто-то сюда идет. Охватившая меня паника мешает внимательно осматривать ящики. Я задвигаю последний из них. Голоса приблизились настолько, что я различаю слова:

— Для нас большая честь принимать вас.

— Добро пожаловать, Ирод.

Я неуклюже ударяюсь об угол стола и в страхе встречаюсь взглядом с Финном, сидящим на другом конце комнаты. «Ирод?» — спрашиваю я губами. Финн делает знак, чтобы я поспешила. Он не меняет ни позы, ни выражения лица: за свои сорок два года он научился контролировать эмоции гораздо лучше меня. Услышав его имя, я разволновалась. Одно за другим накрыли воспоминания — кровь, ужас и страх, что принес с собой генерал Ирод Монтего. Я отгоняю возникающие в голове образы обезумевших от боли солдат, возвращавшихся в лагерь с торчащими из груди костями, и хватаюсь за совет Генерала: «Сосредоточься на цели. Не отвлекайся. Не позволяй страху завладеть собой. Страх сродни семени — если посадил, то он будет только расти».

Никакого страха. Только не здесь, не сейчас. Я в отчаянии еще раз осматриваю стол. За дверью раздается смех. Они уже рядом… Взгляд натыкается на письмо, придавленное железным пресс-папье в форме цветка. Я не задумываясь хватаю его и бегу к балкону, со свистом рассекая воздух сапогами. Всего через мгновение после того, как я оказываюсь снаружи, а портьера опускается на место и с каменного пола исчезает моя тень. Дверь открывается, и комнату заполняют голоса.

Подняв руку и глядя в зазор между портьерами, Финн на пальцах показывает, кого видит. Пять солдат. Двое слуг. Четыре аристократа. Он опускает взгляд на зажатый у меня в руке листок и кивает, не переставая вслушиваться в идущий за портьерой разговор. Я усаживаюсь напротив него поудобней, глубоко и успокаивающе вздыхаю и лишь потом обращаю внимание на листок. Руки еще подрагивают, но не настолько сильно, чтобы я не могла поднести бумагу к свету, льющемуся из прорези между портьер.

Отчет для всех должностных лиц Спринга

Статистика по населению в рабочих лагерях

Лагерь Эйбрила: 469

Лагерь Бикенди: 141

Лагерь Зореона: 564

Лагерь Эдурне: 476

Дальше в документе перечисляется, сколько человек в лагерях умерло, сколько родилось, какими лагерями что построено. Мои руки снова дрожат, и мне трудно сосредоточиться на написанном. Это статистика по винтерианцам, работающим в лагерях Спринга. А цифры — количество людей. Я провожу по ним дрожащими пальцами. Как их мало! Генералу известно, насколько все плохо? Подозреваю, что да, — на занятиях он подробно и красочно описывал падение Винтера. Он говорил, что Ангра планировал захват Винтера так, чтобы тот пал за одни сутки, и тайно заполонил его солдатами, а потом одним мановением руки разрушил.

Бежать было некуда: Ангра перекрыл все выходы в Отем, Кларинские горы и к реке Фений. Он запер нас в нашем собственном королевстве и сломал накопитель. Солдаты остались без магической силы, которая помогала выстоять против Спринга. Мы пали. Лишь двадцати пяти из нас удалось бежать. Знание это тяжестью лежит на наших плечах. Листок в моих руках доказывает слова, которые годами твердил нам Генерал: мы на грани того, что от винтерианцев в скором времени не останется ничего, кроме воспоминаний.

— Я верю своему королю, — раздается громкий голос из кабинета.

Я вскидываю голову, страх в моих венах сплетается с яростью. Финн предупреждающе поджимает губы, и я в ответ со злостью передаю ему листок.

— Я знаю, что по расписанию она должна пробыть здесь дольше, — продолжает голос, — но я хочу поскорее убрать ее из моего города. Сегодня же. До того, как к нам опять нагрянут винтерианские отбросы.

Городской глава. Я выдыхаю. Половинка медальона еще здесь… мы ее пока не потеряли. Облегчение испаряется, как только Финн, прочитав записи на бумаге, поднимает на меня глаза. В них не страх и не шок, в них только боль. И сожаление. Я вопросительно таращусь на него. «Ты знал, насколько все плохо?» — спрашиваю одними губами. Убрав лист под ремень, Финн кивает. Да, он знал. Об этом, вероятно, известно всем в лагере. Это одна из тех вещей, о которых не говорят, — слишком болезненная часть нашего прошлого. И я тоже об этом догадывалась, но, чтобы воспылать яростью, мне не хватало знания точного количества выживших людей.

Ирод смеется, и мои нервы натягиваются до предела. Я бы с радостью его прикончила!

— Успокойся. Меньше чем через час ее уже здесь не будет.

— Здесь она в безопасности. — Новый голос. Должно быть, один из членов Лайнийского совета. — Мне плевать, знают винтерианцы о том, что она тут, или нет. Лайния может защитить ее гораздо лучше любого другого города…

— Молчи! — велит глава города.

Ирод смеется:

— Твой человек весьма амбициозен.

— Дело не в амбициях… — возражает член совета.

Я слышу шорох — они идут к столу. Заметят, что лист пропал?

— …а в уверенности, — продолжает голос. — Сейф, который мы построили, идеален. К тому же он под самой башней.

Отлично. Вот и местоположение половинки медальона. Генерал был прав — она под Цитаделью. Ирод бьет по лицу этого человека. Возня, падение стульев и крик Ирода:

— Ни слова о том, где она находится! Такова договоренность: вы прячете ее и никогда не упоминаете о ее местонахождении. Пока парень дышит, она никогда не будет в безопасности.

Я ощериваюсь: «Мэзер будет дышать, пока буду дышать я, ты, убийца!» Член совета никак не реагирует на его слова. Что-то шуршит, и я осознаю, что это бумаги на столе. Глухо стучит пресс-папье. Я расширившимися глазами смотрю на Финна, и он морщится, прежде чем член совета снова заговаривает.

— Что-то… — начинает тот и замолкает, явно растерянный. — Чего-то не хватает.

Молчание. Я физически ощущаю разлившуюся в воздухе ярость Ирода. Его рычание трансформируется в три слова, от которых мое сердце ухает вниз:

— Мы не одни.

4

Стучат каблуки сапог, пересекающих кабинет. Портьеры распахиваются, и мы с Финном спрыгиваем с балкона в холодную ночь.

— Винтерианцы! — кричит Ирод. — Усилить охрану медальона. Немедленно!

Секунды свободного падения, приземление, и передо мной встает выбор: продолжить спуск вниз, затеряться на улочках города и уносить ноги из Лайнии в надежде, что мы сможем позже раздобыть половинку медальона, или проникнуть в Цитадель. Медальон, конечно, заперт, но такая ерунда, как зазубренная пластинка металла, не должна останавливать нас. По инструкции, если один из нас попадает в неприятности, мы с Финном должны перегруппироваться за городом. Но если мы сейчас уйдем, то возможности вернуться не будет. Половинку медальона немедленно отправят в другой город, и мы опять окажемся с пустыми руками.

Тело начинает действовать прежде, чем разум принимает решение. Камень крошится под моими пальцами, когда я карабкаюсь по стене. Я пропускаю пару окон, прежде чем ухватиться руками за подоконник третьего. Запястья простреливает болью оттого, что на них приходится вес всего тела. Я верчусь, пытаясь найти опору для ног, ставлю носки на выпирающие между камней комки известкового раствора и подтягиваюсь. Створка окна открывается внутрь, и я переваливаюсь через подоконник в комнату.

Несколько мгновений моргаю, привыкая к окружающей темноте. Только бы здесь не было солдат! Пусть это будет кухня или милая уютная спальня, или — я осматриваюсь — кладовая. Я попала в неосвещенную кладовую, почти пустую, если не считать укрытых тенью деревянных ящиков. То, что надо. Из-за двери доносится голос Ирода, который кричит на лайнийцев. Выглянув в окно, я замечаю кругловатую тень Финна, убегающего в проулок. Замерев, он оглядывает башню. На его лицо падает лунный свет. Он не видит меня, и я не собираюсь махать ему, так как боюсь привлечь внимание солдат.

Финн вернется в лагерь — так следует поступить согласно инструкциям. Если один из нас потерялся, другой незамедлительно уходит. Только когда Финн исчезает из поля зрения, я осознаю, что натворила. Теперь я совсем одна. Финн доложит Генералу, что я затерялась в поднявшемся хаосе, и тот прорычит что-нибудь вроде того, что никогда не должен был меня отпускать. Я должна доказать обратное.

Руки после висения на подоконнике одеревенели. Шакрам кидать я не смогу, поэтому тянусь за засунутыми в голенища сапог изогнутыми ножами. Держа по клинку в руке, крадусь по узкой кладовой. Дверь легко открывается. Я выскакиваю из-за нее с выставленными наготове ножами и бешено стучащим сердцем. Коридор пуст и освещен канделябрами, закрепленными на стенах через большие промежутки. Он разветвляется вправо и влево. Я бегу влево, слыша сверху гневные крики и шум. Ирод поспешно спускается сам и криками предупреждает солдат с других этажей, что я направляюсь вниз. Не повезло ему: я спущусь первой. Несколько этажей вниз, и я вываливаюсь из коридора в центральную приемную — внушительный зал со стенами из серого камня и зелеными портьерами. Хорошо, что на дворе стоит поздняя ночь — внутри нет ни души. Все сейчас с городским главой.

Крики Ирода, эхом отдающиеся от стен, слышны все ближе и ближе. Я изучаю зал, всматриваясь в каждый угол. Пульс зашкаливает, сделать полный вдох не получается, и я хватаю ртом воздух. Слева от меня высоченная дверь в пару этажей — скорее всего, выход. Я пытаюсь быстро оценить обстановку: из зала ведут четыре двери — две закрыты, две распахнуты. В открытых дверях я вижу длинную столовую и маленькую темную кухню. Остаются две закрытые двери.

Я убираю один из ножей в рукав и атакую первую дверь. Она подается, и я влетаю в… очень, очень неудачное место. Слева и справа тянутся два ряда коек, на большей части которых спят солдаты. Это казарма Цитадели. Я в ужасе столбенею, по спине стекает струйка пота. Изо рта вырывается потрясенный возглас, и я тут же прикрываю рот ладонью. Мгновение никто из солдат не шевелится, но только я решаю, что, возможно, мне удастся ускользнуть незамеченной, как крик Ирода раздается этажом выше:

— К оружию!

Спящие солдаты, все до единого, вскакивают с коек и спешат выполнить приказ.

Я захлопываю дверь и несусь ко второй — той, что закрыта. Бежать, бежать отсюда скорее! К тому времени, как солдаты отворяют дверь казармы, я уже дергаю ручку последней — запертой — двери и ругаюсь на чем свет стоит:

— Чтоб вас всех побрал снег, лед и иней!

К счастью, Генерал любил озадачивать нас с Мэзером всякими дурацкими заданиями вроде: «Взломай замок этого сундука, твой ужин — внутри». Его испытания и тонкая, размером с палец, отмычка, которой я скрепляю волосы, наконец пригодились, хотя ему я, конечно же, об этом не скажу. Сунув второй нож в рукав, я копаюсь отмычкой в замке. Из казармы один за другим выходят солдаты. Ирод приближается. Замок не поддается — или я слишком дергаюсь, или руки липки от пота, или нужно было больше практиковаться во взламывании замков. Шансы выбраться из Цитадели тают с каждым вздохом, с каждым ударом сердца.

— Да кому нужны ключи! — рычу я, отхожу и со всей силы бью ногой по замку.

Он ломается, распахнувшаяся дверь ударяется о стену. Меня встречает винтовая лестница, освещенная идущим снизу мерцающим золотистым свечением.

— Стоять!

Я резко разворачиваюсь. В другом конце зала появляется Ирод. Высокий и широкоплечий. Прекрасная цель для шакрама. Тьфу на мои дрожащие руки. Однако пространство между нами заполняется солдатами — полураздетыми, сжимающими оружие и пытающимися прогнать остатки сна. Их слишком много, чтобы можно было сразу охватить всех взглядом. Буравящий меня глазами Ирод багровеет.

— Винтерианка!

Я ныряю на лестницу и захлопываю за спиной дверь, однако сломанный замок не дает ей закрыться. Что ж, придется расстаться с ножом. Я всаживаю лезвие в замок, пригвождая его к дверной панели. Продержится недолго, но у меня будет фора. Чем ниже я спускаюсь, тем более скользкими становятся ступени. Стены покрыты чем-то, отдающим ослиным навозом. Не похоже на обычный подвал. Я глубоко вздыхаю, и до меня наконец доходит, куда я иду и где спрятана половинка медальона: в канализации. Вот радость-то!

Я успеваю сделать только несколько сдавленных вздохов, когда до меня доносится эхо сердитых голосов. Руки уже меньше дрожат, и, достав шакрам, я привычно сжимаю его потертую рукоять. Быстрее! Там наверху какой-то шум. Лучше поспешить.

Я останавливаюсь на последнем повороте лестницы, освещенном фонарем. Переговаривающиеся люди близко. Близко для удачного удара шакрамом.

— Я его в руки брать не буду. Ты знаешь, что это такое! Сам бери.

Похоже, их всего двое.

— Я твой начальник, — ревет второй мужчина. — Приказываю тебе взять этот гребаный кусок медальона!

Мои губы расплываются в улыбке. Мой выход.

— Мальчики, нет никакой нужды спорить. Его возьму я.

Я выхожу из-за лестницы, держа шакрам за спиной наготове — в любую секунду он вспорет воздух. Мы и правда находимся в канализации — передо мной открывается тоннель с темной рекой нечистот. На противоположной стороне один мужчина держит в поводу лошадей, а другой стоит по лодыжку в лайнийских помоях. Солдат мало, но если бы было больше, то они бы привлекли внимание. В стене позади мужчин один из булыжников вынут, и в образовавшемся углублении блестит в свете канделябров синяя шкатулка. На меня нисходит облегчение. После стольких лет поисков половинка медальона находится совсем рядом. Я целюсь шакрамом в капитана, сапоги которого запачканы канализационными отходами. Он окидывает меня взглядом.

— Винтерианцы стали отправлять на грязную работу девчонок? — усмехается он. — Почему бы тебе не опустить эту штуку, пока никто не поранился?

Я выпячиваю нижнюю губу и растерянно округляю глаза:

— Эту? — опускаю я шакрам. Теперь он нацелен в левое бедро капитана. — Они дали ее мне и сказали: «Бросай!» Я даже не умею ею пользоваться…

Солдаты смеются тем гортанным издевательским смехом, который говорит об уверенности, что победа за ними. Когда капитан делает шаг вперед, я нагибаюсь и пускаю шакрам. Стальной диск перелетает вонючую реку, рассекает ногу капитана и изящной дугой возвращается ко мне. Мужчина кричит и падает в нечистоты, хватаясь за бедро. Неужели я его задела?

— Оу, — провожу я пальцами по плоской стороне лезвия шакрама. — Так вот как ее используют.

Второй солдат разглядывает меня, вытянув руки, словно собрался танцевать. Или бежать. Последнее, скорее всего, больше похоже на правду. Но потом он улыбается, и написанный на его лице страх так внезапно сменяется весельем, что у меня сжимается сердце.

Магия… Конечно же это она. Дальше происходит удивительное: солдат опускает руки, расправляет плечи, и его тело трансформируется прямо у меня на глазах. Кости трещат и перестраиваются, с тошнотворным звуком растягиваются мышцы. Передо мной больше не солдат — во всяком случае, не безымянный, никчемный солдатишка. И раненый капитан, скрючившийся в помоях, смеется, хоть в его смехе и слышны нотки боли. Там, наверху, был не Ирод. Разумеется, нет. Ирод не стал бы терять свое драгоценное время на общение с главой города. Он с половинкой медальона поджидал бы воров тут.

Ирод заканчивает превращение, и тогда светлыми в нем остаются лишь золотистые волосы, зеленые глаза и бледная кожа. Все остальное — тьма, свидетельство порока и зла. Он огромен, широк в плечах и высок — головой едва не касается потолка. У него тело человека, рожденного, чтобы держать меч. Вряд ли его мать была этому рада. Я наклоняюсь, чтобы бросить шакрам, но Ирод одним махом преодолевает тоннель и сбивает меня. Упав с дорожки прямо в нечистоты, я задыхаюсь от удара и внезапного погружения в испражнения.

Ирод вырывает у меня шакрам и перекидывает его на другую сторону, а потом, ухмыляясь мне в лицо, больно заламывает руки. По лестнице грохочут сапоги. Показывается не-Ирод со своими людьми. Что же мне так не повезло? Я извиваюсь в руках Ирода, что-то лежащее в кармане врезается в бедро. Оружие? Нет. Лазурит. Единственное, на что он сейчас годится, — это на горькое напоминание о Мэзере и Винтере. Мэзер не простит себе, если со мной что-нибудь случится.

Пальцы Ирода усиливают хватку на моих запястьях, и я вздрагиваю от боли. Его ладонь накрывает последнее оставшееся у меня оружие — нож в рукаве.

— Сэр! — кидается к нам солдат.

Это не-Ирод, и он медленно принимает свой истинный облик. Я слышала, на что Ангра использует магию накопителя помимо контроля над людьми. Истории об этом, услышанные от вернувшихся с миссий окровавленных и переломанных винтерианцев, передавались шепотом. С помощью магии Ангра насылает настолько реальные видения, что те сводят людей с ума: ломает предателям кости и вырывает органы из их тел, пока они еще живы, вызывает подобные превращения. Ирод рывком поднимает меня на ноги. Я нахожу какое-то извращенное утешение в том, что мы оба заляпаны дерьмом.

— Свяжите ее, — приказывает он. — Доставим ее Ангре.

Он не отходит, стоя почти вплотную ко мне и выжидая, пока солдат не свяжет мои запястья.

— Тебе страшно, девушка-воин?

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза. Страшно? Я не могу себе позволить такой роскоши, как страх. Когда в лагере, в безопасной тиши палаток Генерал перечисляет всевозможные способы жуткой смерти, какая может меня постичь, я не имею права показывать страх. «Страх сродни семени — если посадил, то он будет только расти». Но я была рядом, когда Грег, один из наших солдат, шесть лет назад истерзанным вернулся в лагерь. Его вместе с женой Кристаллой схватили во время миссии в Эйбриле и отправили в ближайший рабочий лагерь. Полуобезумев от горя, Грег рассказал нам об изнурительной работе, об ужасных условиях жизни и о том, как чудовищно жестоко Ангра велел Ироду убить Кристаллу. Грег едва избежал смерти. Не знаю, как он выжил после того, что сотворил с его душой и телом Ирод.

Меня передергивает, и я знаю: Ирод увидел во мне страх. Я ни за что не умру как Кристалла. Солдат сажает меня на лошадь и привязывает руки к седлу. Они не обыскали меня, то ли из-за вызванного нашим вторжением переполоха, то ли из-за необходимости поскорее увезти половинку медальона из Лайнии. И это радует: у меня все еще есть нож. Все еще есть шанс.

Ирод достает шкатулку с медальоном из укрытия в стене, но убирает не сразу: несколько секунд он медлит, глядя на меня. Его лицо, искривленные в насмешке губы… вот он — монстр из рассказа Грега, которого Ангра натравливает на своих врагов, чтобы тот уничтожал их самым изощренным и жестоким способом. Сам Ангра не любит пачкать руки. Да и зачем? Куда лучше наслаждаться шоу со стороны, дергая за ниточки своих марионеток при помощи магии королевского накопителя. К чему быть псом, если можно стать хозяином?

Ирод прячет шкатулку с половинкой медальона в ближайшую ко мне седельную сумку. Прежде чем сесть на лошадь, он подбирает с земли мой шакрам и, перекладывая его с руки на руку, опять смотрит на меня с издевательской усмешкой. Вскочив на своего скакуна, он опускает шакрам в седельную сумку с другой стороны. Плохо. Мне его никак не достать.

— Попробуешь сбежать — простишься с жизнью задолго до Эйбрила, — предупреждает Ирод.

Не сбиваясь с дыхания, я незаметно кручу запястьями, пока нож не выскальзывает из рукава в ладонь.

— Я сама убью тебя задолго до того, как все это кончится.

Ирод улыбается, он жаждет крови — это читается в его взгляде. Мне становится дурно. Ироду по нраву, что я огрызаюсь. Надо это запомнить. Он кричит своим людям, чтобы они трогались в путь. Хватает поводья моей лошади и дергает ее к себе. Мои ноги ударяются о его седельную сумку. Я чувствую ее — квадратную шкатулку, давящую мне на голень. Нас разделяет лишь тонкий слой дубленой кожи. Нужно как-то отвлечь Ирода, заставить смотреть куда угодно, только не на мои руки.

— Как они? — Вопрос поспешен и резок. «Они» — винтерианцы в лагерях.

Я сглатываю. Две веревки перерезаны. Осталась последняя… Ирод поворачивается ко мне. Ухмыльнувшись, подтягивает поводья моей лошади так, чтобы мы с ним ехали бедром к бедру.

— Трудятся во славу Спринга. Хотя, на мой взгляд, слишком быстро мрут.

Еще пара разрезанных волокон, и веревки спадают с запястий. Я подавляю желание вытянуть ноющие руки и всецело сосредотачиваюсь на Ироде, считающем, что я уже покорилась судьбе. Я поворачиваюсь к нему, встречаю его взгляд и слегка наклоняюсь, будто нечаянно соскользнув в седле.

— Что ж, я знаю одного винтерианца, который не собирается умирать. И он уничтожит Ангру.

Ирод делает то, на что я рассчитывала: отпускает поводья моей лошади, чтобы дать мне затрещину. От удара я вскидываю руку — ту самую, которую успела засунуть в его седельную сумку и которая сжимает маленькую синюю шкатулку. Я ударяю лошадь пятками по бокам и гоню ее к выходу из тоннеля. Все происходит так быстро, что Ирод даже не успевает опустить руку, когда осознает, что я освободилась и забрала половинку медальона.

— Нет! — кричит он, и его хриплый вопль эхом отдается в каменных стенах.

Я подгоняю лошадь. Галопом промчавшись по дорожке вдоль канала с нечистотами, мы уносимся в ночь, подальше от света фонарей. Выпущенные в меня стрелы бьются о каменные стены. За спиной стучат копыта, вслед несутся проклятия и крики, и я делаю в уме пометку: всегда, всегда во время миссий держать нож в рукаве.

Лошадь как будто знает, куда скакать, и я лишь подстегиваю ее. Смрад канализации отвращает ее так же, как и меня, но, к сожалению, ее новый всадник весь заляпан дерьмом. Я успокоилась настолько, что ощущаю исходящую от меня самой вонь и подавляю рвотный позыв.

Держа поводья в одной руке, другую я крепко прижимаю к животу. Завтра на нем останется синяк размером со шкатулку. Знак геройства Миры — первого солдата, вернувшего половинку винтерианского накопителя. Меня переполняет гордость, и я удерживаю это чувство так же крепко, как сжимаю шкатулку. Лошадь делает очередной поворот, и мы вылетаем из тоннеля на улицу. Прохладный свежий воздух вызывает у меня улыбку, и я пришпориваю коня — быстрее, быстрее! Мы еще не свободны.

Мы всего в нескольких секундах от северных ворот Лайнии, когда выставленный возле них патруль осознает, что что-то произошло. Охранники хватаются за рычаг, приводящий в действие железную решетку, чтобы опустить ее и перекрыть мне выход. Поздно! Лошадь делает рывок, и мы проносимся мимо солдат. Я бросаю взгляд на охранника, остановившего меня у ворот. Он узнает меня, и его глаза в ужасе расширяются. Пересекая мост через Фений, я срываю с головы черную шапку. Мои белые волосы развеваются на ветру живой вьюгой: ослепительно-белое напоминание, что они поработили не всех винтерианцев. Часть из нас еще жива. Часть из нас еще свободна.

И часть из нас на половинку медальона близка к тому, чтобы вернуть свое королевство.

5

Я добираюсь до лагеря за два дня, изредка останавливаясь на получасовую передышку. Я убеждаю себя в том, что не вижу Финна впереди не потому, что ему не удалось выбраться из Лайнии, а потому, что он гнал свою лошадь так же отчаянно, как я, и доехал до лагеря раньше. Спрыгнув со взмыленного бедняги коня, я отвожу его к ручью. Он пьет воду так, будто ничего вкуснее в жизни не пробовал. Я перепрыгиваю через ручей и поднимаюсь на холм. Высокая трава прерий туго обтекает мои бедра. Там, под чистыми голубыми небесами, разбит наш лагерь. Я словно никогда не покидала его.

В загоне стоит лошадь с золотой меткой «Л» — Финн благополучно вернулся. Расслабившись, я глубоко вдыхаю аромат земли и высушенной солнцем травы. Спокойствие этого лагеря не нарушится ужасом возвращения изломанных и окровавленных пленников Ирода, во всяком случае, сегодня.

Распрямив плечи, я вхожу в лагерь с полным достоинства видом, насколько это, конечно, возможно, учитывая то, что я покрыта сухой коркой грязи. Вокруг никого. Никто не шевелит поленья в потрескивающем костерке, никто не стирает одежду у родника. Значит, все собрались в общей палатке для собраний — самой большой, желто-коричневой. Я никак не предупреждаю о своем появлении, просто откидываю полог и шагаю внутрь, оставляя на выцветшем коричневом ковре комья грязи.

Пятеро мужчин сидят за стоящим в центре палатки щербатым дубовым столом. Их лица искажены беспокойством. Кто-то молча кривится, кто-то не сдерживаясь кричит; они так взвинчены, что сначала даже не замечают меня.

— За ней надо кого-то послать! Каждая секунда может стать для нее последней! — гремит Грир.

Его глубокий голос перекрывает все остальные. Удивительно, он ведь почти всегда молчит на наших собраниях. У меня по коже бегут мурашки. Если он так разволновался, что заговорил, то, видно, все сильно обеспокоены.

— Я не должен был ее отпускать, — рычит Генерал. — Как ты потерял ее, Финн?

Полог с шорохом падает на место, и все одновременно разворачиваются ко мне и теряют дар речи. На меня смотрят пять ошеломленных лиц. Пять лиц с глазами разных оттенков синего. Пять лиц с печатью войны, смертей и шестнадцати лет бродячего образа жизни. Некоторые из присутствующих еще не оправились от ранений, полученных во время последней миссии, и их тела перевязаны.

— Не впадайте в панику, господа, я жива, — объявляю я, прикрывая свою дикую усталость деланой бравадой.

Я нарочно трусь о Финна самой грязной частью плаща, протискиваясь между ним и Хенном. Шкатулка с половинкой медальона, как примерзший к коже кусочек льда, с трудом отлепляется от ладони и глухо падает на стопку разложенных на столе карт.

Молчание, красноречиво говорящее: «Должно быть, мне это снится». В груди растекается приятная прохлада, и я хочу ощутить гордость. Половинка медальона на столе означает успешное завершение миссии. Выполнив ее и достигнув цели, я доказала то, что так давно стремилась доказать: я могу помочь Винтеру. Могу использовать все свои способности и умения — соображать на ходу, сражаться, воровать — во благо своего королевства. Однако все, что я чувствую, — это усталость.

Я делаю шаг назад. На меня привычно устремлены взгляды нашей команды: Генерала, Финна, Хенна, Грира и… Мэзера. Он единственный, чье внимание не было поглощено шкатулкой, когда та оказалась на столе. Трудно понять, что он чувствует, — то ли радость, то ли ужас. Надеюсь, все же радость.

— Мира.

Вздрогнув, я перевожу взгляд на Генерала. Он поднимается, держа в руке шкатулку.

— Да?

Не глядя на меня, Генерал щелкает по замку и открывает крышку шкатулки. Он еще не оправился от потрясения, это выдает сероватый оттенок его лица. Я не вижу со своего места половинку медальона, но прекрасно знаю, что видит он: шестнадцать лет борьбы и надежды на то, что, соединив две половинки накопителя, мы вернем наше королевство.

— Ты… — Он поднимает взгляд на меня. Опускает его в шкатулку. Снова возвращает ко мне.

Я лишила Генерала дара речи. Моя маленькая победа. Забавно, но именно она, а не возвращение половинки медальона и побег из Спринга вызывает в душе легкость и радость. Генерал начинает что-то говорить, однако тут же замолкает. Он глубоко вздыхает и закашливается, почуяв разящую от меня вонь.

— Элисон! — сипло зовет он. — Во имя холодов, приготовь, пожалуйста, Мире ванну!

Я смеюсь, а из соседней палатки выбегает Элисон. Она бросается ко мне, чтобы обнять, но вовремя осознает, к чему собиралась притронуться, и, передернувшись, просто взмахом руки зовет за собой.

— После того как помоешься, все мне подробно расскажешь, — предупреждает Генерал.

— Да, Генерал, — отзываюсь я, даже не пряча улыбки.

Уходя, слышу его слова:

— Слава снегу! Она это сделала!

Это не похвала, но мои губы расплываются в довольной улыбке. Да, я это сделала.

* * *

На то, чтобы смыть с меня корку нечистот, у нас уходит пять ведер воды, два куска мыла и несколько поленьев для маленького костра. Бросив в пламя испорченную одежду, Элисон уходит позаботиться о моей украденной лошади. Я надеваю белую рубашку и черные штаны — снег всемогущий, чистая одежда! — и, оставив мокрые волосы сохнуть на ветру, иду обратно в палатку для собраний.

Я глубоко вздыхаю, собирая остатки сил для встречи с Генералом, и ныряю в палатку. Огромный дубовый стол сдвинут, а вместо него в середине палатки разложены подушки, туго набитые травой и шерстью и обтянутые потертой коричневой тканью. Внутри круга из подушек стоят две чаши — одна с вареными овощами, другая с горстью замороженных ягод. А еще оттуда веет бархатисто-теплым воздухом: в центре, на безопасном расстоянии от подушек, расположена железная костровая чаша, и теплящиеся в ней уголья распространяют вокруг аромат земли.

Пар, поднимающийся над репами и луковицами, сплетается с дымком от костра и приобретает сладковато-терпкий дух. Но, падая на подушки, я внутренне танцую из-за чаши с ягодами. В последний раз я ела их на свой день рождения, семь месяцев назад. От вида чаши с замороженными черными и красными съедобными шариками слюнки текут, и это еще не то слово. Элисон заготавливает их для особых случаев, если ей вообще удается это сделать, потому что для заморозки нужно найти достаточно льда. Ягоды для винтерианцев — лакомство, которое все беженцы едят в благоговейной торжественности.

Угли распадаются, посылая в воздух облачка тепла. На лбу выступают капельки пота, нос пощипывает от близкого жара. Костровая чаша здесь поставлена не ради тепла — думаю, я скажу за каждого винтерианца, что мы лучше превратимся в ледышку, чем окажемся поблизости от горячих искр, — а ради памяти. По той же самой причине, по которой я держу в ладони горсть медленно оттаивающих ягод.

В прошлом году мы с Финном покупали еду на маленьком рынке в окрестностях одного из королевств Гармонии — Вентралли. Там в груде железных вещей, собранных кузнецом для переплавки, Финн нашел костровую чашу. Он потратил на нее половину наших скудных сбережений. Я думала, что Генерал побьет его этой самой чашей и отошлет обратно продавать. Но когда Финн притащил эту железку в лагерь, лицо его приняло такое грустное выражение, что мое сердце сдавило чувство беспомощности и тихой, глухой тоски.

Эта костровая чаша — творение рук винтерианцев. Точнее, винтерианцы добывали уголь и железо, которые доставлялись в другие королевства, такие как Яким и Вентралли, для изготовления подобных изделий. Для процветания своих королевств правители используют накопители. Магией они усиливают развитые в их краях области знаний, обусловленные географическим расположением королевств и врожденными талантами подданных. Если в одном из королевств жители обнаруживают интерес к образованию, то правитель посредством магии помогает им преуспеть в обучении. Если в другом королевстве жители проявляют боевые способности, то правитель помогает им обрести смертоносные навыки. Винтер стоял на севере самой богатой залежами части Кларинских гор, поэтому наши королевы преумножали способность жителей находить минералы и даровали им выносливость и смелость, необходимые для пребывания в нижних, темных слоях земли.

У Спринга есть его собственные рудники в принадлежащей ему части Кларинских гор. Там жители королевства добывают порох для стрельбы из пушек. Залежи этого пороха есть только в их рудниках и больше нигде. Мы решили, что Спринг затеял войну для расширения своих владений. Однако, победив, Ангра не прибрал к рукам наши рудники. Он просто закрыл их от нас, словно его целью было планомерное разрушение Винтера — кусочек за кусочком, личность за личностью. Он заставил людей смотреть на то, как самое ценное, что есть у Винтера, приходит в упадок и запустение.

Наверное, уничтожив нас всех, Ангра снова откроет рудники. Но пока мы живы, ему гораздо приятнее дразнить нас нашими бесполезными рудниками, изводить, вынуждать ошибаться и попадать в его ловушки. Во всяком случае, так мы говорим друг другу, чтобы война не казалась напрасной.

Я закидываю ягоду в рот и устремляю взгляд на огненные, пепельно-черные горящие угли. От кусочков льда немеют зубы, замороженная ягода холодит язык, но ее прохладная сладость почему-то не доставляет прежнего удовольствия. Я кладу палец на край костровой ямы — подальше от жара — и держу так, пока жгучее тепло не охватывает всю руку. Мой подвиг настолько важен, что ради меня даже жгут уголь, глядя на который я вспоминаю, почему никогда не чувствовала себя настоящей уроженкой Винтера. Я хочу относиться к прошлому с таким же глубоким пониманием, как Генерал, Элисон и все остальные, но не могу. Меня с Винтером связывают лишь истории, рассказанные другими. Я думала, что, приложив руку к спасению королевства, почувствую, что достойна его. Думала, что смогу заполнить пустоту, оставленную недостатком воспоминаний. И сегодня я совершила важное дело. Тогда почему же не ощущаю ни гордости, ни воодушевления?

За моей спиной шуршит полог — еле слышный звук, который можно было бы не заметить за шипением угля и свистом ветра. Мои мышцы напрягаются, на руках шевелятся волоски. Но я не вздрагиваю, не поворачиваюсь, лишь подцепляю вилкой кусочек репы. Мгновением позже чувствую, как к шее прикасаются чьи-то пальцы. По телу проходит дрожь, но вызвана она не холодом прижатых к моей коже мокрых волос.

— Ты убита, — со смехом в голосе сообщает Мэзер.

Когда я только-только начала свое обучение, он вечно подкрадывался ко мне в палатках или на тренировочном дворе, касался моей шеи и тихо бросал эту шутливую угрозу. И сколько бы раз он этого ни вытворял, я каждый раз визжала так, словно сам Ангра подобрался ко мне. Генерал конечно же этого не пресекал, ворча, что мне пора перестать быть рассеянной. Вскинув глаза на Мэзера, я перестаю жевать. С ухмылкой на губах он плюхается на подушки напротив меня.

— Убита? — фыркаю я. — Да я позволила тебе подкрасться ко мне! Что, ударила в голову вся эта блажь «я-будущий-король-Винтера», ваше высочество?

Мэзер кривится.

— Ты всегда говоришь, что позволяешь подкрасться к себе. Так сильно боишься признать, что не настолько хороша, как о тебе думают другие?

Я сглатываю.

— Разве не все боятся того же?

Мэзер опускает взгляд на костровую чашу, в синеве его глаз пульсирует оранжевое свечение.

— Уильям показал мне половинку медальона, — тихо говорит он.

Мои пальцы судорожно сжимают вилку. Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, но в голову приходят лишь те самые развеивающие иллюзии вопросы, что я ему уже задавала. Вопросы, от ответов на которые наш флер счастья испаряется, точно капли воды на горячих углях. Поэтому я молчу, и в наступившей тишине Мэзер поднимает на меня глаза.

— Странно думать о том, что в последний раз винтерианцы видели этот медальон на шее моей матери. — Уголки его губ изогнуты, взгляд направлен куда-то вдаль — в полотно, сотканное из чужих воспоминаний, которыми с ним тоже делились остальные: о его матери, королеве Ханне Динам; о том, как Ангра вступил в дженьюрианский дворец, убил ее и разломал накопитель надвое. Узнаю этот взгляд. Точно такое же разочарование отражается на лице Мэзера, когда он не попадает в цель на тренировке, когда Генерал побеждает его в спарринге или когда я спрашиваю его, на что бы он использовал магию, если бы мог, — разочарование в себе самом, в своей неспособности сделать то, что нужно, даже если он сам в этом не виноват. Мэзер проводит по лицу ладонью, и вот на нем снова непроницаемая маска и искренние эмоции спрятаны за улыбкой.

— Ты чокнутый, — качаю я головой.

— Да? — улыбаясь, выгибает он брови.

— Ага. — Я всаживаю в репу вилку и оставляю ее там. — Мы достали половинку медальона. Сейчас ты должен быть счастлив, по-настоящему счастлив, без всяких оговорок, а не строить из себя мистера «Наследник Винтера» с нацепленной фальшивой улыбкой.

Лицо Мэзера мрачнеет. Он некоторое время молчит. Его руки на коленях лежат так, будто он держит в них все свои волнения и тревоги.

— Я ничего не почувствовал, — почти шепчет он, погрузившись в свои мысли, — когда увидел половинку медальона. До этого я не видел ни единой вещи, принадлежавшей моей матери. Я должен был хоть что-то почувствовать.

У меня учащается сердцебиение, и я опускаю взгляд на костровую чашу. Ведь я сама волнуюсь так же. Порой я забываю, насколько мы с Мэзером похожи, — мы оба слишком юны, чтобы чувствовать какую-то особую привязанность к Винтеру. Только Мэзер переживает из-за этого сильнее меня. Ведь он король. Но у меня нет ни мудрых слов для его утешения, ни понимания, как вселить в него уверенность, если бы они были, то я бы и со своими сомнениями разобралась.

— Сейчас это всего лишь половинка медальона, — пробую я успокоить его. — Может, ты почувствуешь что-нибудь, когда у нас будет целый накопитель.

Мэзер пожимает плечами.

— Забыла, что у меня с ним никакой связи не будет? Я ее сын, и только. — Его щеки вспыхивают от стыда, и он качает головой. — Прости. Ты права. Сегодня удачный день. Я должен быть счастлив. Ты достала половинку медальона. Спасибо. — Он наклоняется вперед, пристально глядя мне в глаза. — Я правда очень благодарен тебе, Мира.

Мое лицо наверняка отражает смятение, но я ничего не могу с этим поделать. Я не знала, что Мэзер возлагал такие надежды на половинку медальона, что он так отчаянно хотел почувствовать связь со своей матерью. Я не помню своих родителей и даже не знаю, кем они были. Но мне и в голову не приходило, что Мэзеру может быть так больно из-за людей, которых он, как и я, давно потерял. Он скучает по своему отцу? Муж Ханны, Дункан, до того как стать королем, был винтерианским лордом. Жалеет ли Мэзер, что не может поговорить с человеком, который оказался в такой же ситуации, как и он, — стал королем в королевстве, где правит женская линия королевской династии?

Чувство вины и тревога терзают душу. Я мучительно желаю помочь Мэзеру, но знаю, что это так же не в моих силах, как не в его силах заставить работать магический накопитель. К счастью, в этот момент распахивается полог палатки и появляется Генерал. Он окидывает взглядом почти опустевшие чаши с едой и мои влажные волосы. У меня екает сердце. Совсем забыла, зачем я здесь: чтобы доложить генералу о случившемся.

Генерал молча садится рядом со мной. Он не выговаривает мне за вольное поведение с нашим будущим королем, не бранит за несоблюдение формальностей и появление в перепачканном виде.

— Итак, — вынимает он из кармана шкатулку, — не потрудишься ли все объяснить?

Я вдруг ощущаю себя непослушным ребенком, который донимал Генерала, предлагая ему помощь, размахивающим мечами, точно нелепыми стальными крыльями, и не проявляющим никаких боевых качеств, пока не взялся за оружие дальнего боя — шакрам — и не доказал, что может быть полезным. Ребенком, каким меня всегда видит Генерал.

Шакрам! Сердце ухает вниз. Снег насущный, я должна сказать Генералу, что потеряла еще один диск! В связи со снижением добычи железа в Примории из-за закрытия винтерианских рудников, оружие значительно подорожало. А наше бродяжничество — не шибко прибыльное «ремесло». Я хватаю ягоду, избегая взгляда Генерала.

— А больше никто не придет? Финн, например?

Он качает головой.

— Только мы. А теперь говори.

Это приказ. Он почему-то злится, а я ума не приложу почему. Живот болит. Генерал не имеет права злиться или выражать недовольство. Я раздобыла половинку медальона! Может, именно этим он и расстроен? Тем, что я наконец доказала, что он нуждается во мне?

— Она была там, где, по вашим словам, и должна была быть, — пронзаю я его взглядом. — В Цитадели. Вот и все.

— Ты хочешь сказать, — начинает он, — что тебе удалось беспрепятственно пробраться в оплот Лайнии и украсть медальон без единого выстрела, без единого убитого человека и без капли пролитой крови? Синяк на твоей щеке и запах говорят об обратном. Что случилось, Мира?

На лице Генерала прорезаются глубокие морщины. Он выглядит состарившимся, как будто годы враз отразились на его лице. И волосы его еще белее от возраста — ему больше пятидесяти, — а не оттого, что он винтерианец. Огладив шкатулку пальцами, он открывает ее и показывает мне половинку медальона. Я вижу ее впервые: заднюю часть кулона в виде сердца, обвитую серебряной цепочкой, которая ярко поблескивает на свету, хотя ей уже несколько сотен лет. Половинка винтерианского медальона. Я, поникнув, вздыхаю. Не верится, что она здесь, на расстоянии вытянутой руки.

Когда Генерал открывает шкатулку, Мэзер напрягается всем телом, и мой взгляд сразу устремляется к нему. Мне хочется продолжить наш разговор, извиниться за свои прежние слова и за то, что бередила его душу такой больной темой. У меня щемит сердце. На мои вопросы нет ответов, никто не смеет задавать подобные вопросы вслух.

Будет ли этого достаточно? Возродит ли нашу магию целый накопитель, или Винтер навсегда останется единственным королевством Примории, лишенным ее? Как мы одолеем Спринг без магии? Все, что у нас есть, — восемь беженцев и красивый медальон. Объединятся ли с нами другие королевства, если, владея целым накопителем, наш единственный наследник престола не сможет его использовать?

Без магии можно жить. Мы уже шестнадцать лет так живем — едва перебиваемся, но тем не менее… Мы вырастили маленький сад в Ранийских прериях. Мы тренируем наши тела, чтобы стать сильными. Но этого никогда не будет достаточно. Потому что все остальные королевства обладают силой, выходящей за пределы людских возможностей. Спринг может стереть с лица земли наших самых мужественных солдат, как и королевства Гармонии. Мэзер был прав: кажется, что в Примории есть равновесие, однако это не так.

Генерал резким щелчком захлопывает крышку шкатулки, и я вздрагиваю. Мое молчание затянулось. Он встает, качает головой, и я тоже поднимаюсь на ноги, с тошнотворной уверенностью понимая, что за этим последует.

— Это было слишком опасно, — произносит он. — Когда мы начнем поиски второй половинки медальона, ты не будешь мне перечить, поняла? Ты снова займешься провизией.

— Нет! — кричу я.

Генерал отворачивается, но я хватаю его за руку. На мне уже сказывается тяжесть обратной дороги: подкашиваются ноги, кружится голова. Но я не позволю ему так со мной поступить. Сегодня я стократ отплатила ему за свое содержание и ни за что не позволю снова задвинуть меня на задний план.

— Я принесла вам половинку медальона! Что еще я должна сделать, чтобы доказать, что мое место здесь, рядом с вами?

Генерал прожигает меня таким жестким взглядом, что я опускаю глаза и отпускаю его руку. В ушах стучит кровь. У меня нет сил, нужно поспать.

Я выскакиваю из палатки для собраний и бегу к своей собственной, не обращая внимания на то, что за спиной кричат Мэзер или Генерал. Я влетаю в свою палатку всего через пару секунд. А так как живу я в ней не одна, то внутри натыкаюсь на Финна и Дендеру, латающую дыру на сапоге. Оба таращатся на меня.

— Ну хоть бы раз ты появилась после встречи с Уильямом как леди, а не как разъяренный буйвол с налитыми кровью глазами.

Застонав, я заваливаюсь на свою постель. Финн встает на защиту моего недамского поведения, и я улыбаюсь, а Дендера разглагольствует на тему того, что для меня еще не все потеряно. Я не слушаю их, уткнувшись лицом в подушку. Дендера раньше состояла при дворе королевы Ханны. Ее мнение ценили и уважали. Ни одна женщина в правление Ханны не чувствовала себя незначительной или никчемной. Я так часто расспрашивала о Винтере Дендеру и всех остальных, так много слышала историй о нашем королевстве, что чужие воспоминания стали моими. Кажется, я помню замороженные ягоды и костровые чаши, рудники в Кларинских горах, густой земляной аромат очищенного угля, накрывающий каждый город Винтера. Закрыв глаза и уши, отстранившись от всего окружающего, я вижу перед внутренним взором описанный Дендерой королевский двор. Вижу город, о котором мне рассказывал Генерал. Передо мной высится великолепный белый дворец и двор с бесчисленными ледяными фонтанами. Тут так холодно, что иноземцам во время прогулок приходится кутаться в меха, в то время как винтерианцам тепло даже в самые жуткие холода. Все кругом покрыто слоем снега, и даже трава под ним побелела. Все королевство лежит в объятиях вечной зимы.

И тут моя сотканная из чужих воспоминаний память разлетается на кусочки. Холод и снег вспыхивают и взрываются. По дворцу волной разливаются крики, и я бегу по серым улицам, задыхаясь от дыма, вместе с толпами других людей. Новая серия взрывов гонит нас прямо в руки Ангры. Таков замысел — согнать винтерианцев вместе, точно стадо овец.

И даже осознавая, что подданных будущего короля Винтера осталось всего лишь семеро, Генерал не доверяет мне. Я навсегда останусь для него ребенком.

6

Мысли о нашем разрушенном королевстве навевают не особенно приятные сны. Не успев заснуть, я резко просыпаюсь, разбуженная кошмаром, в котором на безлюдные улицы Дженьюри опускается настолько непроглядная тьма, что здания и люди погружаются в небытие. Я подскакиваю на постели, задыхаясь от ужаса. К счастью, в палатке больше никого нет. До меня доносится приглушенное потрескивание разведенного в лагере костра. Наверное, пришло время ужина. Я спала в одежде, поэтому просто заплетаю волосы в косу и выхожу из палатки. Начавшее садиться солнце окутывает Ранийские прерии серовато-желтой дымкой предзакатного дня.

Слева шуршит палатка для собраний, и я напрягаюсь. Я не горю желанием видеть Генерала, если на его лице нет виноватой мины. Но скорее королевство Саммер покроется льдом, чем это случится. Так что я спешу убежать подальше — к южному краю лагеря, а затем к холму. Закатное солнце светит передо мной, и мои мышцы начинают расслабляться. В этом месте мало чего есть хорошего, но закат бесподобен. Оттенки пламени не спеша растекаются по земле, окрашивая окружающий пейзаж, пока весь мир вокруг не взрывается красками: чернотой нисходящей ночи, золотом мерцающего солнца, багрянцем льющихся лучей и буростью волнующихся трав прерии.

Я опускаюсь на землю и упираю локти в колени. Где-то за спиной потрескивает костер, где-то над головой шелестит ветер. После всего, что случилось, мне тут хорошо, и я просто дышу полной грудью, наслаждаясь моментом. Я рисую в голове карту, увиденную в Цитадели: сморщенные желтые края, поблекшие коричневые линии, и нервы потихоньку успокаиваются.

Ранийские прерии — огромная полоса неплодородных земель между королевствами. Королевства Сезонов — Саммер, Отем, Винтер и Спринг, стоят на юге, соединенные объятиями зубчатых Кларинских гор. Королевства Гармонии — Яким, Вентралли, Корделл и Пейзли — занимают остальную Приморию. Четыре королевства Сезонов, четыре королевства Гармонии — это восемь накопителей. В сознании вспышкой мелькает половинка медальона. Я досадливо закусываю губу — тонкая пелена спокойствия развеяна мыслью о победе, которая почему-то ощущается как поражение. Мы всегда будем проигрывать? Даже побеждая и добиваясь успеха?

— Мира?

Я дергаюсь, сердце на мгновение замирает. Это не Генерал, это Мэзер. Он молча разглядывает меня, скользя взглядом по лицу. Я не отвожу глаз, ненавидя себя за то, что Мэзер видит меня насквозь. Он чувствует то же, что и я. В нем, словно в зеркале, отражаются гложущие меня страхи и сомнения, которые так трудно принять. Мэзер садится рядом со мной.

— Тяжело было? — тихо спрашивает он.

— Украсть половинку медальона? — хмурюсь я. — С чего ты решил, что это было тяжело?

— У тебя даже не было сил спорить с Уильямом. Или ты заболела, или в Лайнии… Я вывалил на тебя свои проблемы, когда ты… — Он смотрит на синяк на моей щеке, словно впервые его увидел. — Если бы не я, ты бы туда не поехала, а я даже не осознавал, что ты пострадала. Я идиот.

— Нет, — резко отвечаю я. — То есть да. Ты порой ведешь себя как идиот, но не смей извиняться. Тебе не в чем винить себя. Вернись все назад, я сделала бы то же самое, несмотря на то что меня едва не схватили.

Лицо Мэзера вытягивается, и я морщусь. Зачем я сказала, что меня едва не схватили? Мэзер поворачивается к солнцу. Он о чем-то задумывается, но я не могу прочесть его мысли. Не знаю, врожденный ли это талант, или Генерал научил его скрывать эмоции.

Когда мы были детьми и я подговаривала Мэзера украсть оружие или выкрасить палатку чернилами, Генерал спрашивал, не мы ли это сделали. Мэзеру всегда удавалось сохранять невозмутимый вид. И это при том, что вина наша была очевидна всем взрослым — мы были единственными семилетками в лагере, да еще и с ног до головы вымазанными чернилами. Но Мэзер всегда упрямо стоял на своем, твердя с пугающе правдоподобной уверенностью, что мы с ним совершенно ни при чем.

Потом я обязательно разражалась слезами и во всем признавалась Генералу, но Мэзер никогда не злился на меня за это. Он лишь улыбался, обнимал меня и шептал что-то ободряющее. Мэзер всегда был королем — каждую секунду своей жизни.

Я мотаю головой.

— Не то чтобы я была близка к тому, чтобы меня схватили, — поправляюсь я. — Ирод просто… Я в порядке. Правда.

Но Мэзер внимательно осматривает мое лицо, а потом, поглядев мне в глаза, поднимает руку и дотрагивается мозолистыми пальцами до моей щеки. Ее простреливает болью, когда он касается синяка, но я не шевелюсь, а наслаждаюсь его прикосновением.

— Тот, кто повстречал Ирода, не может быть в порядке, — выдыхает он.

Меня овевает прохладный ветерок. Наступающая ночь понемногу остужает жаркий воздух долины. Я вдыхаю прелый запах травы и не шевелюсь, когда Мэзер убирает пальцы с моей щеки. Он снова оглядывает мое лицо.

— Он спер мой шакрам, — признаюсь я, желая хоть как-то разрядить обстановку.

Мэзер наконец улыбается. Улыбка отражается в его глазах и освещает собой все вокруг. Однако почти сразу меркнет.

— Знаешь, Уильям ведь дорожит тобой.

Отвернувшись, я выдергиваю стебли травы и подкидываю их в воздух.

— Уильям был одним из самых высокопоставленных генералов. — Мэзер отмахивается от летящих в него травинок. — Он чувствует, что потерпел неудачу. И видит в тебе девушку, которая должна танцевать на балах, а не пробираться в башни и убивать солдат. Постарайся его понять…

Я оборачиваюсь к нему с пылающим лицом.

— Понять человека, который не в состоянии одобрительно похлопать по спине после того, как я внесла огромный вклад в освобождение нашего королевства?

Мэзер качает головой.

— Понять, что он чувствует себя виноватым за то, что вообще нуждается в твоей помощи. Дело не в том, что твоя заслуга мала. Ты совершила невероятное, и все сейчас, сидя у костра, только о тебе и говорят.

Это вызывает у меня пусть и легкую, но усмешку.

— Я и вправду герой.

— Уверен, ты бы справилась и без лазурита, — улыбается в ответ Мэзер.

Засмеявшись, я провожу пальцами по карману, в котором лежит, упираясь в бедро, маленький камешек, будто ставший частью меня самой. Совсем забыла о нем.

— Ты приписываешь мои заслуги куску камня?

— Ну, никому же до этого не удавалось достать половинку медальона, — пожимает Мэзер плечами. — Вряд ли это случайность. Так что я жду, когда же ты осыпешь меня заслуженными похвалами за то, что я его тебе подарил.

— Но ты его всегда носил с собой. Почему же он тогда не помог тебе?

Мэзер протяжно вздыхает.

— Ты права. Дело не в камне. Это ты такая замечательная, — произносит он.

Жар опаляет щеки, а в животе собирается приятная прохлада. Мы сидим наедине, на его волевом лице играет угасающий закатный свет, и в тишине между нами еще тают его последние слова. Мэзер — воплощение спокойствия и непоколебимой силы. Не зря его боится Ангра.

С половинкой медальона в наших руках мы намного ближе к тому, чтобы Мэзер стал тем, кем ему предназначено быть, и я желаю этого всем сердцем. Генерал пару раз упоминал, что Мэзеру вскоре придется жениться. Ему подберут наследницу престола, а я буду притворяться, что рада за него. Я встаю. Стряхиваю со штанов траву и, вперив сердитый взгляд в землю, лихорадочно сжимаю в кулаке лежащий в кармане лазурит.

— Вы, как всегда, правы, ваше высочество. Я постараюсь с большим пониманием отнестись к Генералу.

Мэзер бросает на меня взгляд, открывает рот, но молчит, подбирая правильные слова. Я слышала, как Генерал его наставлял: «Ты — член королевской семьи, она — нет. От твоего будущего положения слишком много зависит, чтобы растрачивать его на союз, который не принесет пользы Винтеру».

Он встает, буравя меня глазами.

— Помнишь, я говорил тебе, что мир лишен равновесия?

— Что? — выдавливаю я. Воздух застревает в сжатом горле.

Мэзер касается моей руки — той, что не вцепилась отчаянно в камень, и от нежного прикосновения горло сковывает сильнее. Подцепив своим пальцем мой, Мэзер, прерывисто дыша, обещает:

— Я найду способ его восстановить.

Я смотрю на него, не понимая, что он хочет этим сказать, но он не пытается объяснить. Просто стоит рядом, выжидающе глядя на меня.

В висках стучит кровь. Слова Мэзера сплетаются со словами Генерала, искажаются, противоречат друг другу так, что у меня кружится голова. Я вкладываю свою ладонь в его, и Мэзер обхватывает ее своими шершавыми пальцами, будто только и ждал, когда я отвечу взаимностью. Нет. Мои пальцы медленно разжимаются, и я высвобождаю свою руку. Будет слишком больно, когда все закончится. Не «если», а «когда». Когда он женится на дочери иноземного правителя. Когда он займет свое место.

Я отвожу взгляд, не в силах видеть отражающиеся на его лице эмоции, и отстраняюсь. Ночь отбрасывает тени на тянущиеся вверх цепкие ветви редких деревьев и кустов у ручья. От порыва ветра часть этих теней волнуется, шевелится — клочья тьмы расходятся в стороны, перемещаются, как лесные вепри. Я цепенею. Это не тени. Каждая клеточка моего тела предупреждающе кричит, и я в тысячный раз ругаю Ирода за то, что он украл мой шакрам.

— Мэзер…

Мой натянутый голос мгновенно разрывает возникшее между нами напряжение. Я кожей чую, что он тоже их видит, — он весь каменеет.

Между деревьями вновь мелькают людские фигуры. Их пятеро. Это разведчики Спринга. Один из них выходит из-за дерева. Он знает, что мы его видим, и склоняет голову набок. Его тело окутано вечерней темнотой, но мне так и чудятся растянутые в усмешке губы: «Хозяин возрадуется, что я вас нашел». Остальные разведчики появляются из-за деревьев вслед за ним и встают плечом к плечу, держа руки на поясах с оружием. Ждут, что мы начнем действовать. Один из них так резко дергает головой в сторону загона для лошадей, что я бы не заметила этого движения, если бы в ту же секунду моргнула. Они хотят взять наших скакунов и побыстрее вернуться в Спринг. Своих они, скорее всего, бросили несколько часов назад, чтобы незаметно подобраться к нам. Перед отъездом они попытаются убить кого-то из нас. Тогда Ангре останется лишь нанести заключительный удар — собственноручно прикончить Мэзера. Нельзя позволить им вернуться в Спринг.

Нам нужно оружие. Нужно предупредить наших. Нужно… Мэзер принимает решение раньше, хватает меня за руку и бросается в лагерь. Я кидаю последний взгляд через плечо. Пятеро солдат бегут к загону для лошадей. Это я виновата. Они пришли по моим следам. Я привела их сюда из Лайнии. Генерал прав — я и есть ребенок, которому не пристало сражаться на войне. Мэзер несется в лагерь, утягивая меня за собой, и что-то выбивается из-под его кожаного нагрудника. Половинка медальона. Она сверкает в свете заходящего солнца, мерцает и бледнеет в тенях. В ней запечатлена огромная, пламенная мощь, пусть сейчас и недоступная нам: душа Винтера.

Я вырываю руку из хватки Мэзера.

— Предупреди Генерала!

Мэзер тормозит, но я уже сворачиваю в сторону и ныряю в свою палатку. Он бежит дальше.

— Разведчики! — кричит он. — Разведчики! Пятеро!

На его крики с другого конца лагеря громко отзывается Генерал. У Финна тоже есть шакрам. Я нахожу его в чехле.

— Привет, мой новый шакрамчик, — бормочу я. — Пора Ироду дать понять, что слежка нам не по вкусу.

7

Все тело напрягается как витая пружина, когда я мчусь обратно к загону. Я еле различаю в темноте пять движущихся фигур, забрасывающих на наших лошадей седла и уздечки, переругивающихся и понукающих друг друга.

— Мира! — настигает меня искаженный страхом голос Генерала, и сердце пугливо подпрыгивает в груди.

Крохотная часть меня хочет спрятаться и переждать, пока не уберутся страшные взрослые. Генерал опережает, и я бегу по траве во всю прыть, дабы его обогнать. Остальные тоже рядом, чуть позади — Дендера, Финн, Грир, Мэзер и Хенн. Только Элисон с нами нет, единственного не бойца нашей группы.

Разведчики не мешкают при нашем приближении, не достают оружия и не пытаются нас остановить. Подстегнутые, они лишь быстрее запрыгивают на лошадей. Ближайший ко мне солдат Спринга ножом перерезает веревку, привязывающую лошадь к забору. Я резко торможу и пускаю новообретенный шакрам. Он с мягким посвистом вспарывает шею солдата и возвращается в мою ладонь. Противник заваливается назад, и нож выскальзывает из его рук. Он падает на землю и замирает, разинув рот и уставившись безжизненным взглядом в звездное небо.

Я винтерианским смерчем перепрыгиваю через забор в загон. Убитый солдат мешком лежит у моих ног, и я, сама того не желая, смотрю на его лицо. Он молод. Конечно же молод. Не все солдаты покрыты морщинами и кровью убитых ими людей, и не все они сами готовы к смерти. Я сглатываю. «На войне нет места эмоциям» — еще одна фраза Генерала. Двое солдат разворачиваются, преграждая путь к своему товарищу, еще не успевшему сесть на лошадь. Их лица свирепы. Взглянув на убитого разведчика, они тянутся к мечам на перевязи. Но Генерал уже тут, и судьба солдат предрешена.

Генерал ударом ноги сносит изгородь и прыгает вперед с изогнутыми ножами в руках. Лезвия сверкают в ночи, изящные и смертоносные, а он сам выгибается подобно готовой к броску змее. Вооруженные солдаты даже не успевают повернуться к нему лицом, когда одному из них Генерал в прыжке вонзает ножи в шею и грудь. От удара солдат заваливается на стоящего рядом, и Генерал, не теряя ни секунды, выдергивает ножи из тела одного и перерезает горло другому. Оба мужчины падают, а Генерал разворачивается к разведчику, которого они пытались закрыть, — тот все еще возится с лошадью.

Солдат оборачивается к Генералу, его взгляд падает на трупы.

— Пожалуйста, — скулит он, хватается за лошадь, промахивается и валится на землю между двух убитых Генералом разведчиков. — Пожалуйста, умоляю вас…

— Где твое оружие? — нависает над ним Генерал.

От его голоса меня бросает в дрожь — похоже, вернулись ощущения от убийства солдата.

— Я не… — съеживается противник.

Генерал берет меч из руки лежащего рядом убитого и сует его рукоять в ладонь перепуганного и скулящего солдата. Тот медлит.

— Бери, — рычит Генерал.

Солдат берет меч. И только его пальцы сжимаются на рукояти, как Генерал вонзает в его грудь ножи. Он смотрит на меня мутными глазами, его рот открывается и закрывается — он силится сделать еще один вдох… всего один… Предсмертный стон, и он падает рядом со своими соратниками. В ночи умершие походят на спящих. Взошедшее утром солнце осветит траву, забрызганную кровью. В воздухе висит резкий металлический запах, от него жжет легкие. Нужен дождь, чтобы все это смыть.

Я замираю. Один, второй, третий, четвертый. Четверо. Но солдат было пять! Я осматриваю местность. Дендера с Мэзером занимаются седлами и сбруями, накинутыми солдатами Спринга на лошадей. Грир, Хенн и Финн обшаривают трупы и забирают оружие. Генерал, сидя на корточках, вытирает окровавленные ножи о рубашки убитых. А прямо за его спиной, за лошадью, которую пытался оседлать последний солдат, рядом с открытой оградой болтается веревка. Перерезанная. От ужаса у меня дрожат руки.

— Генерал, — выдыхаю я.

Он поднимает на меня глаза, убирая клинки в ножны. Я указываю на болтающуюся веревку и открытые ворота загона.

— Разведчиков было пять.

Генерал, развернувшись, смотрит на веревку, затем переводит взгляд вдаль — на крохотную точку на горизонте, последнего солдата, скачущего прочь в облаке пыли. Он так далеко, что его не достать никаким оружием. Он доложит Ангре, где мы находимся. Я понимаю, что за этим последует, и тревога затопляет грудь. Генерал поворачивается ко мне, его взгляд перепрыгивает с меня на Дендеру, потом на Финна, потом на остальных. Нет, не говорите этого, нет…

— Мы уходим. Немедленно. Берите только самое необходимое, — объявляет он, уже отвязывая лошадей. — Встречаемся через пять минут на северной стороне лагеря.

Его слова ранят.

— Мы бежим? — восклицаю я, убирая шакрам в чехол. — А нельзя просто…

Генерал подходит ко мне. Даже в темноте я вижу, что его глаза налиты кровью. Только так он и показывает свои чувства — взглядом.

— Я не буду рисковать. Не сейчас, когда мы наконец-то близки к своей цели. Иди собирайся и седлай лошадь.

Развернувшись, он широкими шагами идет к Мэзеру, хватает его за руку и говорит фразу, после которой лицо Мэзера становится таким же потрясенным и разгневанным, как мое. После Генерал спешит к остальным. Все послушно разбегаются по лагерю. Генерал ни на кого не смотрит, даже когда говорит. Его спокойный взгляд прикован к горизонту. Он подобен крепкой океанской скале, которая стойко выдерживает обрушивающиеся на нее волны. Пусть Ирод могучий и темный, но наш Генерал — могучий и светлый — столь же велик и обладает грозной силой, преумноженной жаждой мести. Как мы можем проиграть с ним во главе?

— Мира.

Я вздрагиваю. Я настолько ушла в свои мысли, наблюдая за Генералом, что не услышала, как подошел Мэзер. Он улыбается, но его улыбку перечеркивают капли пота на щеке и царящая вокруг паника.

— Ты опять позволила подкрасться к себе? — шутит он, пытаясь разрядить атмосферу.

— Должен же ты чувствовать, что хоть в чем-то хорош, — пожимаю я плечами. — Я тебе в этом помогаю.

Мэзер кивает, глядя на меня спокойно и серьезно. Он расслаблен, словно это не нам уже столько раз приходилось бросать лагерь или удирать врассыпную, чтобы вновь соединиться где-нибудь в безопасном месте. Мы делали это с десяток раз, но он смотрит на меня сейчас так, словно никогда раньше ему не приходилось меня оставлять.

— Мэзер? — Его имя звучит вопросом.

Он делает шаг вперед, останавливается, отходит назад, словно не может набраться храбрости. Мое горло сжимается, меня душит волнение. Я боюсь, что он собирается сделать то, о чем я думаю. Наконец Мэзер подается вперед и притягивает меня к себе, отрывая от земли. Крепко обнимает меня, прижав к груди и зарывшись лицом в мою шею.

— Я найду способ все исправить, — говорит он.

Расслабившись и приникнув к нему, я обвиваю его шею руками.

— Знаю, — шепчу я.

Почувствовав, что он собирается меня опустить, я вцепляюсь в него и приближаю губы к его уху. Я должна сказать ему кое-что, но у меня не хватает духу сделать это, глядя ему в глаза.

— Мы все это знаем, Мэзер. Ты сделаешь для Винтера все, что в твоих силах. Никто и никогда не считал иначе. И я думаю… я знаю, что Ханна гордилась бы тем, что у нее такой сын.

Он не отвечает. Просто обнимает меня, уткнувшись в шею. Мне хочется опустить лицо, хочется застыть навечно в мгновении. От охвативших меня противоречивых желаний учащается пульс. Уверена, Мэзер чувствует биение моего сердца у своей груди так же, как я чувствую бешеный стук его.

Одним быстрым движением Мэзер ставит меня на землю, обхватывает ладонью за шею и прижимает губы к моей щеке. От нежного и долгого прикосновения кровь бурлит в венах. Мэзер выдыхает. Напряжение оставляет его, когда он отстраняется от меня. Я улавливаю блеск в его глазах — пелену слез. Ничего не говоря, он на прощание сжимает мои пальцы в своей ладони. Спустя миг его уже нет. Он спешит в лагерь — собираться, седлать свою лошадь или выполнять приказы Генерала. Я стою посреди загона, прижав руку к щеке. Глаза ищут Мэзера в окружающей суматохе.

Что это было? Конечно же я знаю ответ. Но почему это случилось именно сейчас, во время сборов, когда я не могу загнать его в угол и заставить объясниться или хотя бы подсказать, как позабыть о случившемся?

На щеке словно выжжено клеймо его губами. И сколько бы я себе ни повторяла: «Он наш будущий король», я никогда не забуду, как его губы касались моей кожи. И не хочу забывать.

Ко мне подходит Генерал с уже оседланными лошадьми.

— Собирай свои вещи.

Я резко опускаю руку. Воспоминание о словах, губах, руках Мэзера испаряются, и я запираю его там — мой символ надежды перед лицом неизвестности.

— Нет, — возражаю я. — Мы не можем просто взять и уйти. Мы должны остаться. Должны придумать что-то получше бегства.

Генерал молниеносно хватает меня за руку и усаживает на ближайшую лошадь. Вскакивает в седло сам и берет поводья обеих. Его взгляд красноречиво говорит мне, чтобы я не смела перечить. Но когда меня останавливали его взгляды?

— Нельзя позволить им снова разрушить наш дом!

Элисон с Дендерой тоже едут верхом. Мы с Генералом рысью выезжаем из загона и на несколько секунд останавливаемся у палатки для собраний. Финн, Грир и Хенн кивками показывают Генералу, что все будет уничтожено до нашего отъезда. Генерал дергает за поводья, и мы возобновляем путь. Ухо улавливает тихий треск разведенного в палатке костра, шелест языков пламени, пожирающего важные карты и документы. Должно быть, они использовали костровую чашу. С собой мы ее взять не можем. Ангра найдет ее — единственную частицу нашего прошлого, заполненную до краев пеплом.

Я вцепляюсь в луку седла, чтобы держаться не только за оружие. Генерал выпускает поводья моей лошади и накрывает мою руку своей, и я не могу понять, пытается ли он меня успокоить или же не дает мне схватить поводья и направить лошадь в другую сторону.

— Это не твоя вина, — тихо говорит он. — Никто в этом не виноват.

Горло перехватывает, и я оцепенело сижу — маленькая и беспомощная. Это моя вина. Это я привела разведчиков в лагерь. И я знаю, что оставаться здесь бесполезно — Ангра пришлет сюда за нами далеко не пять человек. Нас всего восемь, и наши шансы на успех смехотворны. Остаться — значит подписать себе смертный приговор. Но я не могу бездействовать. Бездействие убьет меня вернее, чем встреча с армией Ангры.

Когда мы выезжаем на равнину с северной стороны лагеря, Генерал останавливает лошадей. Через мгновение, равное удару сердца, к нам присоединяются остальные. Здесь все наши люди, все наши лошади и все то, что удалось собрать за короткое, данное Генералом, время. Что же касается скота, надеюсь, Ангра позаботится о нем лучше, чем о наших людях.

— Разделяемся по двое, — приказывает Генерал. — Как только это будет безопасно, объединимся в Корделле. — Он указывает на Дендеру, чья лошадь стоит рядом с лошадью Мэзера. — Сбереги его.

Дендера склоняет голову и не поднимает ее, пока Генерал не дергает поводья. Его конь издает громкое ржание, которое тут же подхватывают остальные лошади. Генерал переводит взгляд на меня и кивает, веля следовать за ним. Он скачет на северо-запад, углубляясь в нутро темных прерий со скоростью пушечного ядра. Я держусь у него в хвосте. Остальные едут за нами — шествие перед тем, как все бросятся врассыпную. Оглянувшись, я вижу, как Элисон скачет с Финном на север, Грир и Хенн сворачивают на восток, а Дендера с Мэзером направляются на северо-восток.

Мэзер перехватывает мой взгляд и смотрит на меня с тем же глубоким чувством, что и раньше. Он подстегивает свою лошадь, и спустя миг они с Дендерой пропадают из виду, исчезая в ночи. Генерал снижает скорость, чтобы ехать бок о бок со мной. Ветер хлещет по щекам, осушая катящиеся из глаз слезы. Это не моя вина. Так сказал Генерал, а он никогда не лжет.

* * *

С час проскакав галопом, мы переходим на рысь. На пути встречаются лишь редкие группки деревьев и кустов — высушенные мертвые силуэты на фоне ночи. Мы едем не останавливаясь до восхода солнца. И снова до заката. Пока не выдыхаются лошади. Тогда мы спешиваемся и, найдя поблизости ручей, отпускаем их на волю, предварительно расседлав и сняв с них попону и легкие доспехи. Генерал прячет ненужные вещи в высохших кустах, остальное складывает в свой мешок. Прощально похлопав лошадей по бокам, мы продолжаем движение на северо-запад. Два дня мы идем пешком, всматриваясь в горизонт, нет ли за нами погони, и останавливаясь, чтобы немного поспать.

Запасы еды у нас скудные, и после жалких крох, выдаваемых Генералом на ужин, я страдаю от сильного голода. Изредка попадаются маленькие ручейки с мутной водой, еще реже — годные в пищу растения. Теней будто вообще не существует. Есть только солнце, небо, желтая трава и чахлые сухие кустарники.

Ненавижу жару. Ненавижу струящийся между лопаток пот и солнце, которое буквально поджаривает обнаженные участки кожи. Но еще больше я ненавижу молчание, а Генерал не желает говорить. И он не просто привычно молчалив, он словно вовсе онемел. Все эти долгие часы нескончаемого путешествия он, кажется, вообще не замечает моего присутствия.

Я как раз подумываю о том, чтобы самой начать разговор, когда он падает на колени в траву. У его ног течет ручей с такой чистой водой, какую мы не видели с самого отъезда из лагеря. При виде скоплений засохших зеленых растений, усеивающих его берега, у меня вырывается вздох облегчения. Растительность жесткая и обожженная солнцем, но она съедобнее многих «лакомств» Ранийских прерий, например воронья.

Генерал снимает с плеч мешок и оборачивается ко мне.

— Устроим здесь привал, переночуем, а завтра отправимся в Корделл. Погони за нами нет. Чем скорее мы доберемся до безопасного места, тем лучше.

Хотя маняще чистая вода течет всего в паре шагов от меня, я стою не шелохнувшись. Генерал со мной заговорил!

— Почему мы идем в королевство Гармонии? Мне казалось, вы ненавидите короля Ноума.

Генерал отворачивается к воде. Его плечи никнут, однако отвечать он не собирается.

— Я ничем не могу помочь, если не знаю ваших планов. И нравится вам это или нет, но, кроме меня, вам сейчас помочь некому.

Меня саму пугает резкость моих слов, и я бессильно роняю руку. Я нерешительно шагаю вперед, не зная, какой реакции ждать. Встав рядом с Генералом, вдруг вижу, как вода смывает с его рук засохшую кровь. Все эти дни он носил на своей коже кровавый отпечаток Спринга.

Я вспоминаю лицо убитого мной солдата. Это я виновата. И в смерти погибших в лагере мужчин виновата тоже я. Генерал кивком показывает влево, откуда течет ручей.

— Встань с другой стороны, — говорит он, никак не реагируя на мою реплику.

Сначала я достаю чехол с шакрамом и кидаю его на траву и только потом обхожу Генерала, топча поросль. Я чувствую себя так, будто вся заляпана грязью, будто с ног до головы покрыта кровью солдат Ангры. Опустившись на колени, задерживаю дыхание и окунаю голову в ручей по самые плечи. Прохлада остужает разгоряченную кожу, оглаживает лицо, смывает панику. И мои сожаления.

Я уже убивала. Видела, как убивает Генерал. Видела каждого из наших людей, даже Мэзера, окропленного кровью и изможденного после сражений. Меня не должны волновать погибшие солдаты Спринга: они убили тысячи винтерианцев. Легкие начинает жечь, но я не поднимаю головы, пока мной не овладевает болезненное желание глотнуть воздуха. Пока оно не затмевает собой все вокруг. Пока, кроме него, не остается ни иных мыслей, ни чувств.

Мою руку обхватывают чьи-то пальцы. От неожиданности я делаю вдох. В легкие заливается вода, а вместе с ней грудь заполняет ледяная паника. Я выдергиваю голову из ручья, кашляю и отплевываюсь. Генерал вытаскивает меня на траву и ударяет кулаком по спине. Затем я вскакиваю на ноги и вытираю с лица грязь.

— Я… я в порядке. Вы меня напугали. Я в норме.

Генерал мне не верит.

— Ты ни в чем не виновата. И ты уже убивала людей, — замечает он. Хоть раз его пугающе проницательное чутье сработало в мою пользу. — И будешь убивать снова. Главное, чтобы это не выводило тебя из строя.

— Этого не случится. — Я сжимаю руку в кулак, и между пальцами скрипит песок. Всю свою злость я загоняю в него, внешне оставаясь спокойной и сдержанной. — Но я не хочу, чтобы чужая смерть давалась мне легко. Даже если это будет смерть Ангры. Я не хочу становиться жестокой, как он.

«И черствой, как вы» — я морщусь, не произнося эту мысль вслух. Груз вины у меня на душе все растет и растет. Он не всегда был таким. Той ночь, когда Дженьюри пал под натиском солдат Ангры, двадцать пять человек спаслись благодаря метели, вызванной магией медальона Ханны, — последний выплеск нашей магии, перед тем как Ангра сломал накопитель и убил Ханну.

— Мы выжили только благодаря Уильяму, — сказала как-то Элисон нам, жавшимся вечером друг к дружке возле костра в ожидании возвращения Генерала с миссии. — Мы видели вспышки пушечного огня и повисшие над городом облака дыма. Мы хотели бежать назад и спасать земляков, но Уильям подгонял нас идти дальше, пока мы не пересекли границу и не спаслись. — Ненадолго умолкнув, она погладила щеку Мэзера. — Он сам нес тебя весь путь от Винтера, от самого дженьюрианского дворца. Каждый раз, когда кто-нибудь из нас молил его вернуться и помочь спасти наше королевство, он отвечал: «Ханна вверила нам своего единственного сына, продолжение династии. Сейчас мы можем спасти Винтер, только сохранив ему жизнь». Позади нас бушевала война, нам приходилось идти сквозь снежную бурю чуть ли не наугад, мы долгие дни не могли найти безопасного места, но, несмотря на все это, Уильям всегда был необыкновенно нежен с тобой. Воин, в груди которого бьется доброе сердце.

Генерал никогда не рассказывал нам этой истории, а Элисон больше никогда ее не повторяла. Но после этого я присматривалась к Генералу, ища в его чертах нежность, о которой говорила Элисон. Порой я успевала уловить промелькнувшую эмоцию — прищур глаз, словно от разочарования, когда Мэзер допускал промахи в спарринге, дернувшиеся уголки губ, когда я умоляла его научить меня драться. Однако это все, что я смогла подметить. Трудно было разглядеть в Генерале человека, который день за днем старался укрыть малыша. Он будто растерял свою природную нежность. Такие уж мы все, хотя не должны были стать такими жестокими. Должны были быть семьей, а не солдатами. И по-настоящему нас объединяют лишь рассказанные другими истории и воспоминания.

Генерал кивает. Он снова чист. На его коже нет больше крови, словно и убийств тоже не было. Только на одежде остались разводы.

— Желание помнить о том, как ужасна смерть, делает из тебя хорошего солдата.

— Вы сейчас… — Мой кулак разжимается. — Вы назвали меня солдатом. Хорошим солдатом.

Губы Генерала кривятся в присущем ему подобии улыбки.

— И это тоже не должно выводить тебя из строя.

Солнце осушает воду на моих щеках и снова начинает припекать кожу. Я наслаждаюсь мгновением необычайного согласия между мной и Генералом и подавляю головокружительное волнение, грозящее его разрушить.

— Так обнимемся, что ли? — шучу я.

Генерал закатывает глаза.

— Бери свое оружие. Мы идем в Корделл.

8

Ответ на вопрос, почему Генерал назначил местом нашего сбора Корделл, остается для меня тайной. Я понимаю, что это ближайшее к нашему бывшему лагерю королевство, но я прекрасно помню и то, как Генерал его бранил. Король Ноум — трус, прячущийся за своими богатствами и, как все остальные правители Гармонии, присвоивший себе силу накопителя. Поэтому на следующий день нашего пути на северо-восток я снова не выдерживаю. Мне нужно знать ответ на вопрос, который я задала больше десятка раз. К тому же меня подстегивает мысль, что у нас с Генералом сейчас что-то вроде перемирия и он назвал меня солдатом. Это же что-то значит?

— Почему мы едем за помощью в Гармонию?

Генерал косится на меня. На его лице отражается досада, но губы кривятся в улыбке.

— Может статься, настойчивость не доведет тебя до добра.

— Может статься, в трудный час она поможет мне добиться ответа.

Генерал фыркает.

— Важно не то, что Корделл — королевство Гармонии. Важно то, что он рядом с нами. А мы сейчас спешим.

Вероятно, Генерал отчаялся, если он ожидает получить помощь в Корделле.

Нет, тут не все так просто. Может, я и догадываюсь о причине, побудившей его принять такое решение, но все равно чувствую какой-то подвох.

— Каким будет наш следующий шаг?

Генерал устремляет взгляд на горизонт — на бесконечное волнующееся море травы пшеничного цвета и палящее сверху солнце.

— Заручиться поддержкой, — тихо произносит он. — Собрать армию. Освободить Винтер.

Как будто это так просто сделать. Вот уже шестнадцать лет мы работаем только над этим. Хотя теперь, с половинкой медальона в руках, наша цель наконец достижима. Вся моя жизнь была подчинена одной лишь задаче — достать первую половинку медальона, и я никогда не задумывалась о том, что будет дальше.

— Подождите… У нас ведь нет второй половинки медальона. С чего Ноуму нам помогать? И где вообще вторая половинка?

Генерал смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию.

— Нам придется пойти на риск как раз из-за второй половинки медальона, — ровным голосом произносит он. Вроде и отвечает на мой вопрос, но в то же время чего-то не договаривает. — Если бы ты хотела что-то спрятать, сберечь от всего мира, но так, чтобы самой всегда знать, где эта вещь находится, куда бы ты ее положила?

— Я бы, наверное, держала ее при себе… — кошусь я на Генерала. — Нет?

Он пожимает плечами.

— Ангра носит вторую половинку медальона с собой? То есть на себе?

Генерал молчит, давая мне возможность самой сложить кусочки мозаики воедино. Он часто так делает и порой этим слегка раздражает.

— Значит, одну половинку медальона Ангра постоянно перемещал по миру, чтобы нам было сложно ее вернуть, а вторую все это время носил на собственной шее? — Я удрученно качаю головой. — А я-то думала, что мы, раздобыв с таким трудом первую половинку, добились успеха.

— Так и есть, — возражает Генерал.

Я оживаю.

— Почему вы не поехали с Мэзером?

Вопрос звучит прежде, чем я успеваю его обдумать. Дело не в том, что Дендера не сможет поддержать Мэзера в бою, встав с ним плечом к плечу, наоборот, несмотря на то что ей не нравится сражаться, она наш второй лучший воин ближнего боя. Но Генерал-то — первый! А самый лучший воин должен защищать Мэзера.

— Нельзя допустить, чтобы схватили сразу и его, и меня. — Генерал перекидывает вперед свой мешок и открывает его. — Мы оба слишком важны для нашего дела.

Он протягивает мне полоску вяленого мяса. Я смотрю на него, ожидая дальнейших объяснений, но, положив в рот ломтик сыра, он погружается в молчание.

Вот так. Он со мной не потому, что волнуется за меня, не потому, что хочет меня защитить. Его поступки никак не связаны со мной. И никогда не были связаны. Сунув вяленое мясо в карман, я задеваю пальцами лежащий там маленький голубой камень и провожу подушечками по его шероховатой поверхности, представляя исходящие от него потоки силы. Будто они устремляются к самому сердцу. Представляю, что лазурит в моей ладони — настоящий накопитель, мой собственный источник нечеловеческой силы, символ мощи и напоминание о Винтере.

Я вынимаю руку из кармана. Мне не нужна мнимая сила. Я сама обладаю достаточной силой — без магии, накопителя или чего-то в том же роде. Однако было бы приятно хотя бы раз не чувствовать себя такой слабой и, оглядываясь на все свершенное нами, не думать о долгой, лишенной комфорта жизни. Было бы приятно быть могущественной.

На закате мы останавливаемся на привал. К этому времени, измученная жарой и сомнениями в том, что Генерал меня любит, я превращаюсь в сплошной комок нервов. Поэтому, когда Генерал встает на стражу первым, я сразу же ложусь спать, надеясь, что сон очистит мои мысли. Поразительно, но я почти сразу погружаюсь в дрему, чего не случалось уже долгое время, как будто разговор с Генералом снял с моих плеч небольшую часть груза. Ненавижу то, как важно для меня его мнение.

Я смежаю веки, сворачиваюсь клубочком в волнах золотистой травы и соскальзываю в сон, точно падающая в ночи с темного неба звезда.

Я стою на булыжной мостовой среди припорошенных снегом домов, обледенелых оград и покрытых инеем окон. Небо затянуто плотным слоем дыма, что струится из дымоходов промышленных зданий, расположенных на окраине города. Это Дженьюри. Его улицы знакомы мне так же, как биение собственного сердца. Окружающая картина создана по историям других людей, по украденным образам и эмоциям. Но я стою, парализованная страхом, сковавшим мои руки и ноги, и сердце бьется все чаще и чаще. Я с таким восторгом внимала рассказам о Дженьюри, что за все эти годы он снился мне множество раз. Так почему я сейчас так напугана?

Толпа людей врезается в меня и разливается по петляющим улицам города. Я срываюсь вместе с ней, и мы бежим, что есть силы бежим, а вокруг взрываются снаряды и летят осколки. Это ночь падения Винтера.

— Нет, — выдыхаю я.

Нельзя бежать. Нас гонит в ловушку Ангра. Он всех нас уведет, всех нас пленит…

— Нет! — кричу я снова и снова, цепляясь за мечущихся людей.

Но они не останавливаются, не слушают меня — ужас заточил их в свои непроницаемые стены. И вдруг я оказываюсь в безопасности. Смена картины происходит так быстро, что я от неожиданности отступаю и натыкаюсь спиной на стену. Я нахожусь в небольшом уютном кабинете, теплом и освещенном стоящей слева костровой чашей. Земляной аромат горящего угля успокаивает меня — аромат не принадлежащих мне воспоминаний. Окно напротив распахнуто в ночь, и в комнату влетают одинокие снежинки.

Люди в кабинете не замечают меня. Их внимание обращено на стоящую у двери женщину с ниспадающими волной белыми волосами. Ей не больше тридцати, и ее нежное лицо выражает такое безграничное спокойствие, какого я еще ни у кого не видела. Как будто ничто, даже пушки Ангры, не могут его поколебать. На ее шее висит медальон. Накопитель. Это Ханна.

— Простите, — тихо говорит она, и по щекам ее текут слезы. — Я не могу выразить…

— Нет! — вскидывается Генерал.

Здесь Генерал. И Элисон рядом с ним, и Дендера за его спиной, и Грег, и Кристалла. Живая. Они все здесь, все живы…

Я хочу закричать, но мои губы зажимает чья-то рука. Генерал прожигает меня в сумерках взглядом. Пробуждение вышло резким, и я растерянно моргаю, еще находясь под воздействием сна. Сердце успокаивается. Мне уже снился Дженьюри. И Ханна мне тоже снилась. Уверена, все мы видим наше королевство во снах — Винтер занимает почти все наши мысли, тут не о чем волноваться. Но меня не оставляет какое-то неприятное ощущение.

Генерал кивает направо, привлекая мое внимание к топоту копыт. Земля под копытами скачущих лошадей дрожит. Я лежу, распластавшись на земле. Генерал убирает ладонь с моих губ, и я осознаю:

— Спринг? — одними губами спрашиваю я.

Генерал качает головой.

— Они едут с юго-запада, — шепотом отвечает он. — На северо-восток.

Я прищуриваюсь. Генерал явно ждет, что я пойму, чья армия галопом несется на нас, однако я теряюсь в догадках. На юго-западе расположены Саммер и Отем. Саммерианцы покидают свое королевство только в одном случае — если им нужно пополнить свои бордели, но почти никогда не удаляются от своего дома на столь большое расстояние, ведь Яким с Вентралли гораздо ближе и переполнены потенциальными рабами. Отем по горло загружен своими проблемами, грозящими распадом королевства. Им пришлось перебиваться два поколения без наследницы престола, пока у нынешнего короля не родилась дочь. Сейчас малышке всего один год, а природа магии такова, что владельцы накопителей могут использовать ее в полную силу, только став подростками. Нужно, чтобы они были способны осознанно перенаправлять магию, а дети не в состоянии ни обуздать силу, собранную в королевском накопителе, ни управлять тем, что им удалось вызвать.

Однако у Отема есть могущественный союзник — Корделл. Два года назад сестра короля Ноума вышла замуж за правителя Отема. Благодаря этому браку королевство Отем, чей накопитель подчиняется женской линии королевской династии, обзавелось маленькой наследницей прямо перед лицом нависшей опасности от Ангры: как только Винтер полностью ассимилировался со Спрингом, Ангра решил захватить власть над ослабшим, не имеющим наследницы Отемом. После рождения принцессы Ангра участил атаки на Отем в попытке покорить королевство прежде, чем наследница научится управлять магией. А так как Ноум связан с Отемом узами брака и крови, одно из самых могущественных королевств Гармонии вынуждено позаботиться о королевстве Сезонов по причинам, не касающимся его близости к Кларинским горам. Так вот почему Генерал ведет нас в Корделл. Ноум должен помочь нам остановить Спринг, иначе Ангра прикончит его сестру и племянницу. И если топот копыт о чем-то и говорит, так это о том, что он уже помогает.

— Корделл! — визжу я, взволнованно ударяя по земле кулаками. — Это корделлианцы. Возвращаются из Отема?

Генерал касается моего носа, мол, «неплохо-я-тебя-выучил», а потом вскакивает и издает пронзительный свист. Звук эхом проносится по темной долине, и десятки пар копыт останавливаются. Сердце гулко бьется в груди. Я очень надеюсь, что это корделлианцы и что хотя бы часть из них пожалеют путников, из какого бы королевства те ни были. Потому что, если они относятся к королевствам Сезонов с предубеждением или если они из Спринга… Но Генерал не допускает подобных ошибок. Надеюсь на это.

Я тоже встаю. В отдалении от нас темным пятном маячит вооруженный отряд. От него отделяется тень — черный силуэт всадника на лошади — и скачет вперед. При его приближении становятся различимы корделлианский золотисто-зеленый мундир и медали. Это офицер. В одной руке он держит меч, в другой поводья, чтобы можно было одновременно управлять лошадью и, если что, проткнуть нас мечом. Близко офицер не подъезжает, но останавливается на таком расстоянии, чтобы мы видели его лицо.

— Назовитесь, или… — Он замолкает. Его глаза потрясенно расширяются — да так, что белки блестят в темноте. — Златые листья! — восклицает он.

Я удивленно моргаю. Должно быть, так выражаются в Корделле.

— Винтерианцы?

Я провожу рукой по своим белым волосам, перекидываю их через плечо и сглатываю комок, вставший от волнения в горле. Сейчас все решится. Или он плюнет в нашу сторону и скажет что-нибудь уничижительное о королевствах Сезонов, или поможет нам.

Генерал выходит вперед.

— Уильям Лорен, генерал Винтера. Это Мира, — указывает он на меня, — тоже винтерианка. На наш лагерь напали солдаты Ангры. Мы направляемся в Корделл.

Офицер опускает меч, и я слегка расслабляюсь.

— Любой ищущий спасения от Ангры — желанный гость Корделла. Я — Доминик Рой, капитан пятого корделлианского батальона.

Видимо, то, что Доминик опустил меч, послужило сигналом его соратникам — они мгновенно убрали свое оружие. Они не станут плевать в нас… они нам помогут. Я улыбаюсь.

— Вы обещаете нам в Корделле теплый прием? — уточняет Генерал.

Доминик дает знак своим людям, и двое из них послушно проталкиваются вперед, ведя в поводу лошадей без седоков. Лицо Доминика на секунду искажает гримаса, но, может, это лишь игра лунного света.

— На самом деле, все, что я могу вам обещать, — это сопроводить вас до Битая.

Битай. Столица Корделла. Что может быть лучше? Нас проводит в столицу целый батальон солдат во главе с капитаном, который явно недолюбливает Ангру и не настроен против королевств Сезонов. Уж не Генерал ли, стоя сегодня ночью на страже, на звезды желания загадывал?

— Мы принимаем ваше предложение, — говорит Генерал. — Ваше великодушие будет вознаграждено.

Двое вышедших из батальона солдат подводят к нам лошадей. Я взбираюсь на одну из них и ловлю взгляд Генерала. Он сидит на своей лошади, опустив плечи и немного ссутулившись, — таким расслабленным я не видела его с моего возвращения из Лайнии. Потому что с тех пор… Сердце щемит, и я закрываю глаза. Нельзя позволять себе думать о том, что случилось. Нельзя позволять себе волноваться о тех, с кем мы разделились, и мучиться вопросом, добрались ли они до Корделла. Во всяком случае, пока мы не окажемся в безопасности… в относительной безопасности.

К утру следующего дня море пшеничного цвета травы отступает назад. Выпрямившись в седле, я широко распахнутыми глазами вбираю в себя красоту резко изменившегося пейзажа. Я никогда не бывала в Корделле. Не было причин ехать в королевство, ненавидимое Генералом, когда пищу и все необходимые вещи мы могли достать в других королевствах. Но сейчас я жалею, что мы не бывали здесь раньше. Тут прекрасно. Трава под копытами лошадей такого ярко-зеленого цвета, что больно глазам. Впереди разворачиваются пологие холмы с живописно рассаженными кленами, листва которых только-только начала приобретать огненно-золотистые оттенки. Мы проезжаем мимо фермы, и нас окутывает легкий цветочный аромат — так пахнет лаванда, один из самых популярных и дорогостоящих продуктов Корделла. Некоторые солдаты приветственно машут фермеру и его работникам, и те, побросав ведра и инструменты, машут в ответ.

Мы едем дальше, оставляя позади работников с их буйно цветущими фиолетовыми полями. Солдаты, оживленные солнцем, зеленью и ароматом лаванды, гикают и кричат — они счастливы, что вернулись домой. Генерала, кажется, не воодушевляет всеобщее возбуждение. Он внимательно оглядывает каждую встречную ферму, каждую деревеньку. Наверное, подмечает, сколько тут зажиточных домов, сколько изобильных полей. Выражение его лица не меняется, но в этой неизменности я читаю ту же ярость, что овладевала им при любом упоминании Ноума.

Так же, как Винтер использовал магию главным образом на горнорудное дело, Корделл использует накопитель для возникновения благоприятных возможностей, чтобы его жители могли обернуть любое положение дел во благо себе и получить наибольшую выгоду. Предприимчивые, находчивые, жуликоватые — как их только не называют — они даже «листья обращают в золото». Эту корделлианскую присказку Генерал пояснил нам на уроке: корделлианцы настолько ловки в извлечении выгоды, что кажется, будто златые монеты у них растут прямо на деревьях. Что объясняет восклицание Доминика…

«Златая листва!» Однако, несмотря на то что Корделл обладает нескончаемыми ресурсами, Ноум не спешит создавать политические союзы с кем-либо, кроме столь же богатых королевств Гармонии. Брак своей сестры с королем Отема он посчитал позором, с чем, впрочем, постепенно смирился, найдя определенную выгоду и для Корделла. Но опускаться до того, чтобы помогать винтерианским беженцам?..

После трех часов петляний по зеленым и лавандовым полям перед нашим взором открывается еще более великолепный вид: Битай. Город раскинулся на широком плато в окружении двух десятков поселений, в которых бурлит жизнь. Чем ближе мы подъезжаем, тем плотнее стоят дома, тем больше становится людей, пока батальон не выходит на булыжную мостовую, в конце которой опущен подъемный мост, ведущий к городским воротам.

Стоит нам пройти через ворота, как город взрывается вокруг оглушительным шумом: криками торговцев, гремящими колесами экипажей, ревом ослов. Здания выстроены вдоль длинных серых мостовых в идеальной симметрии, улицы изгибаются под четкими углами. Каждое строение, будь то дом, магазин или постоялый двор, — сочетание свинцового с бурым: стены из серых камней под изогнутыми черепичными крышами. Над нами полощут на ветру знамена — лавандовый стебель в центре золотого кленового листа на зеленых стягах. Везде чистота, редкие закоулки украшают фонтаны и виноградные лозы, словно весь город — это часть дворцовых земель. А что, в этом есть смысл: Битай предваряет Корделл — визуальное свидетельство мощи Ноума. Конечно, он будет держать его в образцовом состоянии.

Горожане машут нам, воодушевленно приветствуя солдат, ликуя, что те вернулись из долгого похода. Несколько женщин роняют корзины с продуктами и чуть не опрокидывают лошадей, желая поцеловать своих мужей. Частенько жители отходят назад, завидев меня с Генералом и озадаченно кривя губы при виде двух винтерианцев в Битае. Но солдаты не обращают внимания на их эмоциональное проявление политических предрассудков, они увлеченно машут и кричат в ответ, и их лица сияют от облегчения — они дома. Такое всеобщее проявление чувств вызывает у меня улыбку.

Верность. Гордость. Я ощущаю их в воздухе, в том, как мужчины приветствуют криками прохожих и спрашивают, что нового в Корделле. Эти мужчины любят свое королевство. У них есть то, по чему скучает Генерал, Финн и Дендера, — дом. Батальон переходит на легкую рысь и сворачивает на широкую дорогу из желтого кирпича. Клены образуют над нашими головами живую арку. Сквозь лиственный полог просачивается свет, несколько упавших листочков кружат вокруг кованой ограды, вытянувшейся по сторонам дороги.

Генерал подъезжает ко мне. Я пытаюсь поймать его взгляд, чтобы сообразить, что у нас в планах дальше, но он смотрит строго вперед. И я следую его примеру. Ох ты ж снег небесный! Ничего себе! Полк останавливается, и я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть: у короля Ноума что, какие-то комплексы? Понимаю желание иметь роскошное королевство и безупречно чистую столицу, но это?.. Высоченные ворота, где-то в три моих роста, отрезают дворцовые земли от подъездной дороги. Полностью вылитые из золота, они увиты зелеными металлическими лозами, на которых распускаются алые металлические розы и сидят лазурные металлические птицы. И как будто этого кошмара мало, по бокам от ворот стоят золотые клены, чья звенящая листва издает приятную, но слишком звонкую мелодию.

— Сердце их королевства, — шепотом говорит мне Генерал.

И только тогда я осознаю, что наступила тишина и воодушевление солдат сменилось глубокой торжественностью.

— Они из… — Спохватившись, что говорю громко, я понижаю голос: — Из настоящего золота?

Генерал коротко кивает. Из настоящего?! Я разеваю рот. Неудивительно, что Генерал ненавидит Ноума: израсходовать на два дерева столько золота, сколько хватило бы на управление королевством! Солдаты спешиваются, и мы с Генералом идем вместе со всеми. Когда мы оказываемся у ворот, корделлианские мужчины кланяются в пояс и так и застывают в поклонах. Их волосы развевает легкий ветерок. И я вдруг слышу тихое распевное бормотание склонившихся солдат.

Я придвигаюсь к Генералу.

— Что они поют?

Генерал отвечает не сразу. Вид у него недовольный, даже тоскливый и слегка завистливый.

— Оду Витаю.

Солдаты заканчивают свое песнопение двум золотым деревьям, берут в поводья лошадей и деловито ведут их направо, на отдельную дорожку, огибающую дворцовые земли. Доминик отходит от своих людей и показывает на ворота:

— Генерал Уильям, леди Мира…

Я морщу нос, по спине проходит холодок. Лучше бы этому слову ко мне не прилипать — что-то я не уверена, что хочу быть леди.

— Если вы будете любезны последовать за мной, я провожу вас к королю.

У Генерала даже шея багровеет. Это путешествие морально прикончит его. Я чувствую себя не лучше — почти каждая встреча с жителями королевств Гармонии оставляет после себя неприятный осадок: мы идем по городу, и вслед несутся глумливые насмешки. Мы покидаем город, и вслед летят тухлые фрукты. Как не почувствовать себя при этом жалким ничтожеством? И с чего бы Корделлу отличаться от других королевств Гармонии? Но пока мы не встретили здесь ни грубости, ни жестокости, и я послушно следую за Генералом и Домиником.

Мы проходим в ворота и попадаем в роскошный сад. Узкую каменную дорожку перед нами окаймляют карминно-красные кусты азалии и кусты лаванды высотой мне по плечи. В самом ее центре струится вверх вода из фонтана. Частички пыльцы парят в воздухе, подобно крошечным насекомым, преследующим друг дружку в лучах солнца. Справа каменная дорожка сворачивает и исчезает в кленовом лесу — укромном уголке для полночных свиданий и вероломных убийств. Впереди возвышается дворец из того же серого камня, из какого построены остальные здания Битая. Только по сравнению с ним, украшенным четырьмя этажами блестящих окон, балконами из слоновой кости и плотными бархатными портьерами, все они просто карлики.

Когда Доминик взмахом руки зовет нас во дворец, я стремительно разворачиваюсь на донесшийся из кленового леса крик. Генерал тоже останавливается, и его губы изгибаются в улыбке — мягкой и полной облегчения, наполняющей меня спокойствием.

— Мира!

Из зеленой темени леса показывается пятно белых волос и синего шелка — Мэзер. На моем лице расцветает улыбка, сметающая следы усталости от долгого путешествия. Мэзер бросается ко мне и сжимает меня в медвежьем объятии. И плевать, что у меня от него трещат ребра.

9

Мэзер ослепительно улыбается мне и не отпускает. Я тщетно пытаюсь побороть смущение, от которого наверняка пылают мои щеки. До Битая он добрался явно раньше меня: его волосы убраны назад и перевязаны лентой, на нем чистая одежда — небесно-голубая рубашка и брюки цвета слоновой кости, а на шее сверкает половинка медальона Ханны. Теперь я никогда не убью Ноума, ведь он позаботился о Мэзере.

— Долго же вы сюда добирались, — хрипловато смеется Мэзер.

Я крепко его обнимаю. Мои пальцы дрожат, но я не в силах отстраниться, поэтому лишь тихо смеюсь, ощущая при этом, как напрягаются его мышцы.

— Я не знала, что мы бежим наперегонки, — удается пошутить мне.

В голове вспыхивает воспоминание о нашем последнем объятии. Мэзер слегка краснеет. Он вспомнил о том же?

— А так и было. Так что ты проиграла, — смеется он, и меня окутывает его мягкий смех.

Генерал прочищает горло. Мэзер крепко сжимает меня напоследок и опускает на дорожку. Меня чуть пошатывает. Кто раскачал этот мир?

— Кто еще здесь? — спрашивает Генерал.

Как всегда, сразу к делу. Однако Мэзера в отличие от меня грубость Генерала не раздражает.

— Все.

Я выдыхаю. Мы все здесь. Все выжили. С души сваливается часть груза вины: мы потеряли лагерь, но не наших людей. Я бы не смогла оправиться, если бы кто-нибудь из-за меня погиб. Генерал тоже шумно выдыхает.

— Отлично. Ты встретился с Ноумом?

— Вчера, — кивает Мэзер. — Мы с Дендерой тут уже два дня…

Он бросает взгляд на меня, потом смотрит на Генерала, но не развивает свою мысль. Однако он выглядит так, будто его побили, и все мои чувства обостряются, как во время надвигающейся опасности. Что-то тут неладно. Кивнув, Генерал обращается к Доминику:

— Проводи нас к своему королю.

Доминик разворачивается на каблуках и поднимается по дворцовой лестнице. Два стоящих наверху охранника распахивают перед ним двери, разглядывая наши прекрасные винтерианские волосы. Хотя не так они у нас с Генералом и прекрасны сейчас — слиплись от грязи и пота, но, судя по решительному виду шагающего за Домиником Генерала, до встречи с Ноумом мы уж точно ванну не примем. Ванна. При мыслях о ней хочется застонать.

Мы останавливаемся в холле. Единственным источником света тут служит люстра над головой, излучающая мягкое белое свечение. Все остальное убранство погружено в тень — стены из отполированного дерева, пол из черного мрамора. Везде комфорт и невероятная роскошь. Я не пойму: прямоугольные панели в стенах — это двери или декор? Одна из них, по правую сторону от нас, открывается. Доминик бросается к ней и отдает честь находящемуся внутри человеку, которого мы не видим.

— Мой король, я должен…

— Остальные винтерианцы. Да, я уже понял.

Глубокий голос соответствует окружающей нас теплой темноте. Почти уютный голос — такой бы я ожидала услышать у дедушки, а не у короля. Генерал подается вперед, чуть не отталкивая в сторону Доминика.

— Ноум.

Как-то раз, после того как я подговорила Мэзера стащить у Финна бутылку саммерианского вина и мы немножко захмелели, Генерал назначил мне наказание: две недели отдраивать посуду за «неуважение к высокому положению нашего будущего короля». Но, похоже, к себе Генерал не так строг и запросто обращается по имени к корделлианскому королю, да еще таким тоном, будто тот — расшалившийся ребенок.

В холл, скрестив руки на груди, выходит Ноум. Он очень крупный — не такой крупный, как Генерал, но такой же внушительный. В его распущенных золотисто-каштановых волосах до плеч проглядывает седина, но еще больше ее в бороде. Под его глубоким и загадочным взглядом я чувствую себя одновременно обнаженной и видимой насквозь, словно он может прочесть все мои секреты, всего лишь раз взглянув на меня. На поясе висит его накопитель, корделлианский кинжал. Пурпурный драгоценный камень на рукояти слабо светится в полутьме.

С бесстрастным видом Ноум сначала обращает взгляд своих темных глаз на Генерала, затем переводит его на Мэзера и, наконец, останавливает на мне. И вдруг широко ухмыляется. Не к добру это.

— Ты свободен, Доминик. Спасибо.

Доминик несколько секунд медлит, будто ожидая чего-то еще, затем кланяется, тихо сообщает, что вернется с отчетом об Отеме позже, и выходит за дверь.

— Уильям, — произносит Ноум, не отводя от меня глаз, — рад видеть тебя в полном здравии. Опасная это работа — разбираться с Тенью Сезонов. Сезоны могут быть довольно… — он делает паузу, — коварны.

Я чуть не фыркаю. «Коварны». Это он со мной еще не знаком. Я забыла, что Ангру в королевствах Гармонии называют Тенью Сезонов, словно мы сами отбрасываем ее, и стоит нам отойти в нужную сторону, как она испарится. Генерал делает шаг вперед, загораживая меня от Ноума, и я облегченно вздыхаю.

— Надеюсь, мы можем обсудить все в более приватной обстановке. — Он бросает взгляд на Мэзера. — Мой король сказал, что вы уже поговорили, но мне бы тоже хотелось кое-что обсудить.

Генерал никогда раньше не называл Мэзера королем. Будущим королем — да. Королевской особой — да. Но не просто «королем». Король Мэзер Динам. По коже неприятно пробегают мурашки. Я знаю, что он наш король, и знала, что так все и будет. Но думала, что у нас еще есть время, во всяком случае пока мы не найдем вторую половинку медальона. Но не сейчас. Ноум взмахом руки подзывает двух служанок.

— Помогите леди Мире со всеми приготовлениями. Сегодня вечером она должна предстать во всей красе.

Мы с Генералом бледнеем. Генерал побледнел? Что-то Битай мне больше не нравится.

— Прошу прощения? — спрашивает Генерал.

— Сегодня будет бал, — усмехается Ноум. — Мой двор уже два дня ожидает празднований. Теперь их можно начинать. Разумеется, ваш король рассказал вам об этом.

Он таким тоном произносит слово «король», что меня передергивает. Лицо Мэзера приобретает тот же оттенок красного, что и азалии в дворцовом саду. Он так сильно стискивает зубы, что удивительно, как не крошит их при этом. Ко мне приближаются служанки.

— Пройдемте сюда, пожалуйста, — приглашает одна из них.

Генерал кивает мне. Однако есть в его взгляде что-то такое, отчего меня так и подмывает пустить на волю шакрам и слегка подпортить распрекрасный холл Ноума. Служанки удаляются, и, чуть помешкав, я следую за ними. Наверное, так же себя ощущают овцы перед закланием. До нас долетает голос Ноума, нарочитый, как и все в этом Битае:

— Да, мы все еще можем прийти к соглашению.

Я резко разворачиваюсь, но Генерал, Мэзер и Ноум уже скрылись в комнате, из которой вышел Ноум. Дверь за ними захлопывается, отрезая остальные звуки.

— Сюда, пожалуйста, леди Мира.

Леди? Вот как? Мне остается только следовать за служанками. Холл выходит в бальный зал — тут, скорее всего, и будут устроены сегодняшние празднования. Он огромен и роскошно убран: вокруг мрамор, люстры, пышная зеленая растительность и обилие золота. Меня уже подташнивает от богатства Корделла.

Зал обвивают с двух сторон лестницы. Служанки ведут меня к той, что расположена слева, так что нам приходится сделать полукруг. Мне открывается вид на большую часть зала, но я не разглядываю его, уставившись на свои заляпанные грязью сапоги. Мы поднимаемся на второй этаж и пересекаем такое множество одинаковых коридоров, что у меня закрадывается подозрение: не состоит ли план Ноума в том, чтобы я заблудилась в этом раздражающем своей роскошью лабиринте? Деревянные панели отполированы до такой степени, что я вижу в них свое чумазое отражение, хрустальные люстры отбрасывают на мою одежду пятнышки света, а бордовый ковер такой мягкий, что на нем остаются отпечатки моих сапог. Тут царят те же роскошь и полумрак, что и в холле, и охватывает то же ощущение комфорта.

Наконец служанки останавливаются у одной из дверей. Она отворяется внутрь, и за ней, как мне ни прискорбно это признавать, оказывается спальня, какую я сама бы для себя пожелала, обладая безграничными ресурсами и не обремененная проблемами.

Комната просто, но со вкусом убрана. Я ожидала увидеть что-то в стиле невообразимых ворот Ноума, однако нахожу здесь лишь кровать под балдахином (очень красивую), изысканно украшенный шкаф (очень красивый) и бледно-лиловый ковер с замысловатым узором на деревянном полу. Балконные двери распахнуты, и на ветру колышутся плотные белые занавески. Я прохожу на середину комнаты. Обе служанки ненамного старше меня. На них простенькие и чистые платья, пошитые из сукна любимого корделлианцами темно-зеленого цвета. Прямые золотисто-каштановые волосы свободно струятся по спинам. Одна из них, с огромными карими глазами, которые, кажется, видят тебя насквозь, подходит ко мне.

— Вам по вкусу эта спальня, леди Мира?

— Мира.

— Да, я так и сказала. Леди Мира.

— Нет, — хмурюсь я. — Просто Мира. Без «леди».

— Боюсь, я не могу вас так называть, леди Мира.

Сжав зубы, я отворачиваюсь от служанок.

— Ладно. Как вас зовут?

— Мона.

— Роза.

— Что ж, Мона и Роза, что вы можете мне рассказать о планах Ноума на сегодняшний вечер?

Мона смиренно не поднимает головы, а Роза просто пожимает плечами.

— Нам известно лишь то, что мы должны вас нарядить. Вы должны быть полностью готовы к восьми часам.

— А если я откажусь? — прищуриваюсь я.

Глаза Моны потрясенно округляются. Роза, явно главная из них, успокаивающе опускает руку на ее ладонь.

— Надеюсь, вы не станете этого делать. Король Ноум дал ясно понять, что наше будущее при дворе зависит от того, будете ли вы присутствовать на балу.

Я вздергиваю бровь.

— Вы что, исполняете любое требование короля?

Роза медленно кивает, словно не понимая, как я вообще могла задать подобный вопрос. Я ожидаю того же и от Моны, но она медлит, нервно заламывая руки, и я не могу сдержать усмешки. Видя внезапную перемену на моем лице, Роза поворачивается к Моне. Та всплескивает руками и так рьяно кивает, что я пугаюсь, как бы голова у нее не отвалилась.

— Конечно, я подчиняюсь ему! — восклицает Мона. — Просто… правда было бы здорово, если бы мы… я не знаю… владели своей собственной магией?

Лицо Розы становится пунцовым, под стать ее цветку-тезке.

— Ни один корделлианец не желает большего, чем владеет, а ты тут заявляешь такое нашей гостье?! — Она разворачивается ко мне. — Приношу свои извинения, леди Мира. Мона еще не привыкла к новой должности.

Мона смиренно роняет руки и низко опускает голову, касаясь подбородком груди. Не ответив ничего Розе, она, так и глядя в пол, поворачивается ко мне.

— Простите меня, леди Мира.

После этого я даже не ощетиниваюсь на «леди». С моего лица не сходит удивление. До этого она молчала, а первыми же словами выдала свое желание обладать собственной магией. Желание не быть зависимой и связанной с Ноумом.

Я вспоминаю о лазурите в кармане — маленьком круглом камешке, прижатом к бедру. Мэзеру хотелось верить, что каждый может обрести магию, просто подобрав подобный камень с земли. Насколько бы проще стал мир, будь так на самом деле! Никто бы не зависел от того, поможет или не поможет ему король или королева. Никто бы не был вынужден оставаться в пределах своего королевства, чтобы попадать под действие королевской магии. И мы бы не ощущали себя в такой ловушке.

Нет, наверное, это неподходящие мысли для той, кто всю свою жизнь сражается за возвращение накопителя. Но может быть в других королевствах — в королевствах, владеющих магией веками, — люди задаются подобными вопросами? Может быть, они спрашивают себя, каково бы это было — вырваться из строго очерченных границ мира?

— Не извиняйся, — качаю я головой. — Все нормально. Ты можешь задавать любые вопросы.

Даже если я сама не знаю на них ответов. Винтеру для его освобождения нужна магия — только это сейчас мне понятно. Роза тотчас возражает:

— Совершенно ненормально говорить о том, что противоречит четким приказам короля. — Она одновременно поднимает и палец и бровь, готовая наброситься с обвинениями не только на Мону, но и на меня.

Отступив назад, я плюхаюсь спиной на кровать.

— Нет нужды распаляться, — развожу я поднятыми руками. — Я пойду на бал.

— Прекрасно. — Роза улыбается. — Для вас подготовлена ванна, леди Мира.

Я вскидываю голову и вижу, что Мона указывает на дверь слева.

— Мы вернемся, когда вы отдохнете с дороги, — заканчивает Роза и выпроваживает Мону за дверь.

Стоит дверям за ними закрыться, я сразу сажусь и начинаю думать о Мэзере и Генерале. Поерзав, достаю лазурит из кармана и начинаю катать голубой камешек на ладони — меня это успокаивает. Для чего-то я нужна Ноуму. Это странно, что он видит в беженке Винтера что-то стоящее, и Мэзер с Генералом знают, что именно. Они оба сейчас разговаривают с Ноумом. Так что пока я намерена незаметно погулять по дворцу в надежде найти ответы на свои вопросы в одной из его многочисленных комнат или принять ванну и подремать.

Тело будто решает все за меня — я так широко зеваю, что на глаза наворачиваются слезы. Я скидываю дорожную одежду и сваливаю ее неопрятной кучей в углу, водрузив на самый верх шакрам. Лазурит выкатывается из кармана и, простучав по деревянному полу, застревает в ворсе ковра. Я поднимаю его, кладу на прикроватный столик и вглядываюсь в его голубую поверхность. Это нелепо, но я в душе расслабляюсь, понимая, что со мной частичка Винтера. Вдруг она мне понадобится?

Ароматное мыло и пенная вода быстро избавляют меня от всяких волнений. Мне тепло, и так приятно вдыхать запах лаванды. К этому быстро привыкаешь. Просидев в воде довольно долго, так, что кожа на пальцах сморщивается, я выхожу из ванны и хмурюсь. С меня потихоньку сходит дурман расслабленности. Что-то не так. Я дважды оглядываю комнату, пока взгляд не падает на пол и я не вижу… Пустота. Мои вещи пропали. Шакрам, сапоги, одежда. Все. Только на столике лежит лазурит. На постели расстелена ночная рубашка цвета слоновой кости — видно, по их мнению, равноценная замена моей одежде. Я должна быть возмущена, вот только сорочка гораздо мягче кроличьего меха. Я надеваю ее через голову, и на меня снова снисходит дурман расслабленности. А юркнув под шелковые простыни и теплое пуховое одеяло, я напрочь забываю, почему мне нужно возмущаться. Или почему должна идти в кабинет Ноума и требовать ответы. И где этот самый кабинет находится, потому как все эти коридоры похожи один на другой, а золотые деревья смехотворны и, снег небесный, как же уютно в этой постели…

10

— Простите. Я не знаю, что еще сделать. Он будет здесь в считаные часы.

Я нахожусь в кабинете из своего предыдущего сна. Та же костровая чаша, тот же земляной аромат горящего угля, те же летящие в распахнутое окно снежинки. Двадцать три человека с двумя малышами, спасшиеся в ночь падения Винтера и сбежавшие в Ранийские прерии, сгрудились тут в преддверии ухода. И Ханна, в ореоле молчаливой силы, опускается на колени перед… Элисон?

Почему я снова вижу этот сон? Элисон сидит в кресле перед Генералом, опирающимся на его спинку и повесившим голову. Они оба печальны и то ли плачут, то ли нет, не желая показывать слабость перед своей королевой. В руках Элисон лежит маленький, обернутый в одеяльце комочек.

— Я не знаю, что еще сделать, — шепчет Ханна, протягивая длинные бледные пальцы к свертку в руках Элисон.

Из него тянется крохотная ручонка, и Ханна обнимает ее двумя ладонями. Мэзер.

— Вы не обязаны уходить, — говорит Ханна. — Не обязаны подчиняться мне.

Королева Винтера, склонившаяся перед Генералом и его женой. Элисон поднимает на нее взгляд. Одной рукой держа Мэзера, она второй сжимает руку Ханны.

— Мы сделаем это, — шепотом отвечает она. — Конечно, сделаем. Ради Винтера.

— Мы все это сделаем, — поддерживает ее Генерал. Он поднимает голову, собранный и настороженный. — Вы можете довериться нам, моя королева.

Ханна встает, неосознанно продолжая тянуть пальцы к своему сыну. Она кивает или склоняет голову и так долго молчит, что, когда в отдалении раздается взрыв, все вздрагивают.

— Мне так жаль, что из-за меня вы все оказались в таком положении, — шепчет Ханна. — Так жаль…

— Леди Мира?

Я подпрыгиваю, ожидая услышать грохот взрывов, готовая схватить крохотного малыша и бежать. Взгляд упирается в балдахин. Я несколько секунд гляжу на него, тяжело дыша, прежде чем осознаю: я не в кабинете Винтера, а в Корделле. Я во дворце Ноума, и надо мной с полным воодушевления лицом склоняется Роза. Это был сон. Еще один сон о Ханне. Но почему он кажется таким реальным?

— Вы готовы превратиться в красавицу, леди Мира? — спрашивает Роза, не обращая внимания на то, что я так и лежу, уставясь на балдахин.

— Ты хочешь сказать, что сейчас я недостаточно красива? — выгибаю я бровь.

У Розы вытягивается лицо.

— Нет! Конечно нет… я хотела сказать…

— Забудь, Роза. Я шучу.

Я спускаю ноги с кровати и озираю спальню, прикидывая, что мне предстоит. С Розой и Моной пришли еще три служанки, и у каждой в руках сумки или одежда. Полагаю, мое прихорашивание входит в план Генерала. Так птичью тушку перевязывают перед готовкой. Но не могу же я, в самом деле, пойти на бал в своем дорожном одеянии! Я морщусь, расстроенная, что сразу этого не поняла. Я никогда не носила ничего красивее своей обычной потрепанной одежды. И не уверена, хочу ли выглядеть красивее. Каждый раз, как Дендера описывала мне бальные платья, у меня в голове крутилась одна мысль: «Снег небесный, сколько же ткани на них пошло! Наверное, пышные юбки выдумали для того, чтобы женщины не сбежали».

— Я понимаю, леди Мира. — Роза поворачивается к служанкам. — Приступим, девочки!

— О… сейчас? Постойте! — поднимаю я руки. — Мне нужна моя одежда и шакрам… Ай!

Служанки налетают на меня все вместе. Стаскивают с постели и водружают на тумбу для примерки. Я напоминаю себе дурацкое золотое дерево Ноума, у подножия которого люди устраивают песнопения.

— Мона, займешься ногами, Сесиль — корсетом и рукавами, Рахиль и Фрея — волосами и лицом, — руководит служанками Роза, точно генерал своими шумливыми и растерянными капитанами.

Меня крутят и вертят, впихивая в бесконечные слои ткани, всячески напудривая. Одна дергает меня за волосы, укладывая их локонами в высокую прическу, другая наносит что-то блестящее на мои губы и щеки, третья обувает меня в жесткие и неудобные туфли на каблуках, четвертая так сильно затягивает шнуровку на корсете, что живот прилипает к позвоночнику.

— Вы уверены… что все это… необходимо? — выдавливаю я между рывками затягиваемого корсета.

Я, конечно, понимаю, что для бала мне нужно принарядиться, но неужели обязательны такие неудобства? Разве не достаточно было бы простенького платьица? Или вообще не идти на бал. Но Мэзер с Генералом будут на этом балу, и мне не хочется ждать его окончания, чтобы наконец разузнать, что у них на уме. Лучше уж я потерплю слишком тесный корсет.

Роза окидывает меня взглядом, приподняв бровь и приложив палец к нижней губе. Ничего не говоря, она отворачивается и раскрывает дверцы шкафа. На каждой из них висит зеркало, и хотя вешалки и полки забиты платьями и ночными сорочками, я едва обращаю внимание на них, уставившись на свое отражение. У служанок Ноума золотые руки. Или я красивее, чем полагала. Меня облачили в пышное шелестящее платье рубиново-красного цвета с золотым узором на лифе. Золотистая вязь поднимается вверх и обрамляет ключицы, подчеркивая колье из плетеного золота, застегнутое на шее. Волосы превратились в великолепную массу заколотых назад белых локонов, часть из которых отпущена и обрамляет лицо.

— Ну-у-у? — Роза скрещивает руки на груди.

Кажется, она страшно довольна собой. Я закрываю рот. Не так и ужасно стать чуточку красивее.

— Вы… знаете свое дело.

Роза тихо вздыхает, а девушки, закончив меня «штурмовать», отходят в сторонку.

— Вы такая красавица! — воркуют они. — Он не сможет устоять…

— Что? — оглядываюсь я. — Вы о ком?

Мона закрывает свою сумочку с причиндалами для наведения красоты.

— О принце Тероне, леди Мира. Он будет сражен наповал!

Сын Ноума. Я хмурюсь, рассеянно сжимая в пальцах ткань юбки. Чувствовала же, что упустила из виду какой-то важный момент. Служанки начинают собираться, и Роза поторапливает их, наказывая проведать остальных гостей и узнать, не нужна ли кому из них помощь с приготовлениями. Соскочив с тумбы, я хватаю Розу за руку.

— Генерал Уильям и король Мэзер. — Удивительно, но титул Мэзера легко соскальзывает с языка. — Где они?

— Тоже готовятся к балу, леди Мира. Они предупредили, что встретят вас перед балом в библиотеке, если вы спросите о них.

— А когда начинается бал?

— Через десять минут.

Я потираю лоб, утихомиривая подступающую головную боль.

— Роза, если ты хочешь, чтобы я присутствовала на балу, то скажешь, где находится библиотека. Сейчас же.

Роза показывает рукой на коридор.

— Два поворота налево и один направо. Это будет первая дверь справа от вас.

Я бормочу слова благодарности и вдруг осознаю: я в бальном платье! Когда еще мне выпадет возможность так нарядиться? Я приседаю в реверансе, окунаясь в шорох юбок и облако ткани. Роза одобрительно хлопает в ладоши, а я выпрямляюсь и бегу к двери. Затем торможу, хватаю лазурит и прячу камешек в карман юбки. Мне нужно что-то для уверенности.

«Два поворота налево. Один направо. Первая дверь справа», — повторяю я про себя, проносясь по коридору мимо суетящихся слуг и незнакомых разодетых людей — наверное, знатных особ. Неудобно бежать в простом платье, но бежать в бальном платье — все равно что бежать, завернувшись в палатку. В конце концов я признаю поражение и задираю всю шелковую массу юбок вверх. Несколько придворных удивленно приподнимают брови, но я проношусь мимо них. Я довольна тем, что могу свободно передвигать ногами, и мне нет дела до их шокированных физиономий. Я была права: юбки выдумали для того, чтобы женщины не сбежали.

Дверь в библиотеку открыта, но, влетев туда, я обнаруживаю, что комната пуста. Книжные полки тянутся ввысь, достигая чуть ли не третьего этажа. Такие же высокие окна впускают в комнату лучи заходящего солнца. Надо мной кольцом вьются три балкона. В середине самого нижнего стоит роскошное фортепьяно. Я прохожусь по комнате и оглядываю каждый балкон, ища Генерала, Мэзера, Дендеру или кого-то из наших. И чем больше пустых уголков я вижу, тем сильнее колотится в груди сердце.

Я снова волнуюсь. Я слишком расслабилась, приготавливаясь к балу, принимая ванну, наслаждаясь роскошью и красотой Битая. И вот теперь стою тут, в корделлианской библиотеке, чуждая самой себе, разряженная и благоухающая лавандово-ванильным ароматом.

Пора смириться с тем, что я не смогу разузнать все до бала. Ведь именно такой жизни Генерал всегда и хотел для меня: чтобы я танцевала, смеялась и носила цветастые платья, чтобы вела беспечную жизнь.

Однако я никогда не хотела так жить. Дендера вспоминала о днях, когда королева Ханна устраивала пышные балы, ничем не уступавшие балам других королевств. Дамы наряжались в прекрасные платья цвета слоновой кости, а мужчины — в темно-синие костюмы, и все переливалось серебром и ослепляло белоснежностью. Я слушала ее истории и улыбалась, представляя все это, но мои сны заполняли не ее истории, а сражения. Наши придворные были такими же преданными гражданами, как и солдаты. Просто я никогда не жаждала той жизни, что вела при дворе Дендера. Для меня быть частью Винтера значило сражаться за него.

Мое внимание привлекает пергаментный лист на пюпитре, и я беру его в руки. Он исписан таким кривым почерком, будто тот, кто писал, спешил излить свои мысли.

«Я соткан из слов.

Тех, что влились в меня с первым же моим вздохом.

Из маленьких черных линий, въевшихся в мою плоть,

Пока я с криком осознавал их значение.

Долг. Честь. Судьба.

Прекрасные татуировки на сердце.

И я принял их, удержал и оставил себе,

Запер глубоко внутри и достаю,

Лишь когда другие не понимают их сути.

Долг. Честь. Судьба.

Я верил всему.

Я верил ему, когда он говорил, что я был его величайшим долгом,

Когда он говорил, что я буду его величайшей честью.

Я верил только ему и его трем словам.

Долг. Честь. Судьба.

Я слишком ему доверял».

Я чувствую боль в этих словах. У меня перехватывает дыхание. Я могла бы ожидать найти что-то подобное в Вентралли, знаменитом своими поэтами и художниками, но никак не в Корделле. В Корделле главное — деньги, власть и плодородные земли. Кто это написал?

— Леди Мира?

Я резко поворачиваюсь. С шелестом взметаются бордовые юбки, лист пергамента соскальзывает на пол. Сначала мне кажется, что передо мной стоит Ноум. Тот же высокий рост, те же золотистые волосы, те же темно-карие глаза. Но стоящий передо мной мужчина достаточно молод для того, чтобы в его волосах проглядывала седина, и кожа его гладка, если не считать легкой щетины на подбородке. Он гораздо привлекательнее Ноума — в нем нет жесткости. Такому больше подходит распевание баллад, нежели управление королевством.

— Принц Терон. — Я приглаживаю платье.

Его лицо озарено интересом. Затем его взгляд падает на лежащий на ковре между нами пергамент — текстом вверх, — и свет в его глазах меркнет. Терон наклоняется, подхватывает лист и мнет его в кулаке, будто желая уничтожить одной силой воли.

— Златая листва, — бранится он и, спохватившись, морщится. В руке хрустит, разжимаясь, пергамент. — Простите. Это не… это ерунда.

Я хмурюсь.

— Это вы написали?

У него напрягаются губы. Он борется с собой, не решаясь признаться или не желая возвращаться к разговору об этом.

— Красиво написано, — указываю я на лист, который он кладет на стол. — У вас талант.

Терона понемногу отпускает паника.

— Спасибо, — учтиво благодарит он и улыбается.

У него не такая лучезарная улыбка, как у Мэзера, но она все равно обезоруживает меня, и мои ноги слабеют под кучей оборок и юбок. Я прочищаю горло, пытаясь думать не о том, насколько поразительно хорош сын Ноума, а о том, почему я здесь оказалась. Если сейчас сюда придут Генерал или Мэзер, то нам придется общаться при Тероне. Поэтому я решаю притвориться леди, приподнимаю юбку и подхожу к нему.

— На самом деле меня ждут на балу. Честно признаюсь, я страшусь навлечь на себя гнев Розы. Вы тоже направляетесь туда?

Кивнув, Терон кладет свою ладонь поверх моей — так нежно, что по телу проходит волна трепета, а в том месте, где его пальцы касаются моей руки, под кожей пробегает искра.

— Да, я иду на бал. Вы не против сопровождения? Я подумал, что, быть может, сейчас самое подходящее для нас время узнать друг друга. — Его взгляд на мгновение возвращается к листу пергамента. — Получше, — добавляет он.

Как далеко бальный зал, интересно?

— Да, благодарю.

Терон предлагает мне руку. Я пару секунд медлю, изогнув бровь, затем беру его под руку, опуская пальцы поверх зеленого бархатного рукава.

— Вы — сын короля Корделла, — начинаю я, когда мы, выйдя в коридор, сворачиваем налево. — Каково это?

Терон тихо смеется.

— Временами — удобно, временами — ужасно. Вы прекрасны… как вы живете с этим?

Каблук выворачивается под странным углом, и я спотыкаюсь. Никто и никогда не говорил мне такого раньше. Дендера однажды сказала, что я «милашка», а Мэзер… Я вздыхаю, бегло припоминая наше общение и немного расстроившись. Он никогда не говорил мне таких слов, и я не осознавала ни этого, ни того, как сильно хотела их услышать. Я мучительно остро ощущаю взгляд Терона на себе и смотрю на него, не зная, что делать.

— Простите, — извиняется Терон, побледнев. — Я не должен быть так прямолинеен. Мы только начали друг друга узнавать. Обещаю, спустя какое-то время вы увидите, что я намного обаятельнее, чем кажусь при первой встрече.

— Что ж, надеюсь, мы проведем достаточно времени наедине, чтобы вы смогли меня обаять. — Понимая, что только что брякнула, я вытаращиваю глаза. — Нет. Я хотела сказать… вообще-то именно это я и хотела сказать, просто не так самонадеянно, как это прозвучало.

Терон кивает.

— У нас будет столько времени, сколько вы пожелаете, леди Мира. Я не буду вас торопить.

Мы снова сворачиваем, и перед нами открывается одна из ведущих вниз величественных лестниц. Смех и разговоры гостей сплетаются с доносящейся снизу музыкой. Ноздрей касаются запахи еды: пахнет медовой ветчиной, лавандовыми пирожными, ароматным кофе. Чувствуется резкий запах алкоголя. Я вбираю в себя все эти ароматы, и желудок отзывается урчанием.

— Постойте, — вдруг доходят до меня слова Терона. — Не будете торопить меня с чем?

На лице принца отражается смятение. Я буквально вижу, как он складывает в уме разрозненные кусочки информации в единое целое.

— Никто не сказал вам? — выдыхает он, отстраняясь и высвобождая свою руку.

В моей голове тоже все кусочки встают на место.

— Вы знаете! Вы знаете, что Ноум, и Генерал, и Мэзер…

Терон кивает. В нем есть умиротворенность, которой лишен Ноум, есть изящество и безмятежность, вносящие в каждое его движение осознанность и неторопливость.

— Да, — тихо отвечает он. Смотрит поверх перил вниз, на бальный зал, а потом переводит взгляд на меня. — Мне очень жаль. Я предположил, что кто-то уже вам об этом сказал. Мой отец и король Мэзер пришли к соглашению. Мы поможем Винтеру…

Я восторженно хлопаю в ладони. Генерал это сделал! У Винтера есть союзник. Но Терон еще не закончил:

— …если мы будем с ним связаны.

Мои ладони замирают в воздухе.

— Связаны?

Он шумно выдыхает. Я чувствую, как он сжимает мою ладонь. Отодвинувшись назад, я натыкаюсь спиной на маленький декоративный столик. Стоящая на нем ваза падает и разбивается, на толстый ковер проливается вода и падают цветы. Но я смотрю на Терона. Король Мэзер заключил с Ноумом сделку. Он связал Корделл с Винтером. Связал со мной.

11

Я пешка, которой воспользовались для того, чтобы создать альянс с Корделлом. Язык прилипает к нёбу, и я задыхаюсь, глядя на Терона. Должно быть, это все мое разыгравшееся воображение, потому что король Корделла никогда бы не согласился женить сына — наследника одного из богатейших королевств Гармонии — на простушке из Сезонов. Я ошибаюсь. Не может такого быть.

— Скажите мне, пожалуйста, что Мэзер связал нас с Корделлом каким-нибудь договором. Бесполезным листком бумаги, — умоляю я Терона. — Скажите мне, что это не то… о чем я подумала.

Однако Терон ничего не говорит, и его молчание еще больше подпитывает мою панику. Он приоткрывает рот, но лишь вздыхает, молча скользя по мне взглядом. Я хватаюсь за живот, ощущая пальцами гладкую ткань, и сглатываю вставший в горле комок. Это сделал Мэзер. Грудь наполняет новое для меня чувство — чувство, что меня предали. Как он мог? Нет. Я не буду терять из-за этого рассудок, потому что все это как-то бессмысленно. Почему Корделл согласился принять меня? Должно быть что-то такое, о чем Мэзер с Генералом мне не сказали. Они, разумеется, о многом умолчали, но сейчас они на балу. И я заставлю их говорить.

— Вам нехорошо? — наконец спрашивает Терон, даже не пытаясь снова меня коснуться.

Было бы намного легче, если бы он вел себя отвратительно, если бы не волновался за меня. Но на его лице отражается боль. Неужели он тоже пешка? Мне вспоминаются его стихи. Да, скорее всего, так и есть.

— Простите. Я знаю, что все это очень неожиданно, — он указывает вниз, — но этот бал устроен для вас. Для меня. Для нас.

«Для нас». Его слова звучат непривычно. Я с трудом отодвигаюсь от столика. Бурная решимость стремительно спуститься вниз, ворваться на бал, встретиться лицом к лицу с Мэзером и Генералом и потребовать ответа сменяется страхом. Потому что, когда это произойдет, они увидят меня с Тероном. Мэзер улыбнется, поздравит меня и пустится в объяснения, почему так будет лучше для Винтера. Единственный подвиг, который я могу сделать для нашего королевства, — сочетаться браком с Тероном. Что поцелуй перед расставанием в лагере был чем-то вроде прощания. И наконец, что моя нога никогда не ступала на земли Винтера. И, чтобы увидеть его, должна пожертвовать всем, что у меня есть.

Я ненавижу себя за эти мысли. Другие винтерианцы страдают в рабстве, в то время как меня выдают замуж за наследного принца Корделла. Устроим-ка парад сочувствия в честь Миры: бедняжка, ее помолвили с красавцем принцем! Моя жизнь могла бы быть хуже. Намного хуже. Тогда почему при мысли о том, чтобы взять протянутую руку Терона, я ощущаю внутри такую пустоту?

Мои пальцы в кармане судорожно сжимают кусочек лазурита. Я выдергиваю руку, борясь с желанием зашвырнуть этот камень куда подальше. Не хочу ничего этого. Не нуждаюсь в Мэзере или Генерале. И никогда не нуждалась. Я кладу свою ладонь в руку Терона, и его теплые пальцы сплетаются с моими. Мы направляемся к лестнице. Я не ожидала, что его поддержка придаст мне сил.

Вот мы и пришли. Взираем сверху на множество ожидающих нас внизу корделлианцев — по большей части почетных гостей. Мужчины, как и Терон, облачены в темно-зеленую, отделанную золотом униформу, женщины — в бальные платья красных, синих и пурпурных оттенков. В дальнем углу собрались винтерианцы, одетые, как и я, в позаимствованные наряды: мужчины — в зеленые, а женщины — в пышные бальные платья. Генерал, Дендера, Элисон, Финн, Грир, Хенн и Мэзер.

Мэзер смотрит на меня. Он в другом конце зала, но мне видно, как он будто бы скрежещет зубами. Когда я встречаю и удерживаю его взгляд, он отворачивается. Музыка плавно замирает, скрипки тихо и жалобно замолкают. Внизу слева располагается возведенная для оркестра платформа, но сейчас на нее взошел Ноум, триумфально воздев руку в сторону меня и сына.

— Дамы и господа, уважаемые гости, — начинает он. Такой довольный. Что-то чересчур довольный. — Позвольте представить вам принца Терона Хаскара и его невесту, леди Миру из Винтера!

«Невесту». Я задыхаюсь, не в силах сделать вдоха и заполнить легкие воздухом. Все это реально. Собравшиеся так потрясены, будто Ноум возвестил, что лишает их абсолютно всех титулов. Восторг, вызванный балом, сменяется шоком. Решение Ноума придворные явно примут не с распростертыми объятиями. На душе у меня становится чуточку легче. И этого хватает для того, чтобы я помахала толпе, когда она разражается нерешительными аплодисментами.

Видя мою реакцию, Мэзер поворачивается к Генералу. Тот что-то резко говорит ему, и они вместе идут к расположенным справа высоким стеклянным дверям, за которыми открывается вид на ухоженную живую изгородь, вымощенные булыжником дорожки и журчащие под ночным небом фонтаны. Так вот как они решили поиграть. Стоит нам с Тероном сойти со ступеней в бальный зал, как толпа знати налетает на нас и засыпает вопросами, которые звучат вроде бы невинно, но по сути своей оскорбительны. Такие вопросы, как: «Я думал, ваше высочество, что вы прекрасно ладили с моей дочерью» и «Не станцуете ли вы с моей племянницей? Она так наслаждалась вашей компанией прошлой зимой. И я говорю о нашей зиме, а не о единственном сезоне в Винтере».

Терон открывает рот, но ему ни слова не дают вставить. Толстяк герцог, чья племянница замечательно провела время с принцем прошлой зимой, вцепляется в его руку. От напряжения обрюзгшее лицо герцога краснеет.

— Я настаиваю, мой принц! — тащит он за собой Терона.

Взгляд Терона перебегает с меня на герцога и обратно. Он не знает, как поступить. Возражать? Остаться со мной? Я отрицательно качаю головой и машу перед лицом рукой, будто мне душно. Терон отвечает коротким кивком. Он понимает. После его ухода придворные начинают бесцеремонно разглядывать меня, словно я какое-то ожившее мифическое существо. Отвесив им реверанс, я отворачиваюсь от оценивающих взглядов и иду к ведущим на террасу дверям. Пусть думают что хотят. Пусть устраивают заговоры и судачат обо мне. Это не мое королевство. Во всяком случае, не должно им быть.

Я распахиваю дверь. На черном небе мерцают звезды — крохотные блестящие глазки, наблюдающие сверху за тем, как я захлопываю дверь и ныряю в восхитительную прохладу ночной корделлианской осени. Свежесть воздуха захлестывает меня, грозя вырвать из горла еле сдерживаемый последние десять минут крик.

— Мира.

Я поворачиваюсь к Мэзеру и Генералу, стоящим у входа в садовый лабиринт. Часть меня хочет бежать к ним, кричать и умолять поскорее уехать, а другая — забросать их камнями. Но я солдат. Солдат Винтера. И очевидно, будущая королева Корделла. Поэтому я подбираю горсть камней с края дорожки и, приближаясь к Генералу и Мэзеру, кидаю в них самые мелкие.

— Вы… отвратительные… грязные… предатели!

Я останавливаюсь в шаге от Мэзера. Последний камень попадает ему в плечо, и он морщится, потирая ушибленное место.

— Успокойся, Мира, — удерживает мою руку Генерал.

Я перехватываю запястье Генерала, прижимаю его спиной к живой изгороди и обхватываю второй рукой за горло прежде, чем понимаю, что творю. Никогда бы не подумала, что окажусь в такой ситуации.

— Почему? — рычу я. — Почему вы так поступили со мной?

Генерал не сопротивляется. Дай он мне отпор, я бы валялась сейчас на земле с переломанными пальцами.

— У нас не было выбора.

— Нет, — выплевываю я. — Это у меня не было выбора. Вы все решили за меня. Почему?

— Это я так решил, — произносит Мэзер.

Я вздрагиваю всем телом. Нет, не может быть. Он не мог этого сделать. Потому что из всех людей именно Мэзер знает, каково это — слышать от Генерала приказы жениться на какой-то незнакомке, в которой течет королевская кровь, потому что в противном случае он окажется бесполезным. Разве не сам Мэзер говорил мне, как ужасно, когда тебя ценят совсем не за боевые качества? Неужели я ничего для него не значила? Я отпускаю Генерала и поворачиваюсь к нему. Тело одеревенело.

— Когда мы с Дендерой прибыли в Битай, я встретился с Ноумом, — начинает Мэзер. — Объяснил ему, что случилось. Что у нас теперь есть половинка медальона и мы намного ближе к тому, чтобы вернуть наш накопитель. Я сказал ему, что он уже и так помогает Отему и что наши интересы совпадают. Если он низвергнет Спринг, Отем будет спасен. Но…

— Отему не нужно низвергать Спринг, — раздается голос из темноты.

Обернувшись, мы видим очертания высокой фигуры у входа в лабиринт. Ноум. Я выдеру ему глаза через ноздри. Не знаю, прочитал ли Генерал мои мысли или отразившуюся на моем лице жажду мести, но он вцепляется в мое запястье пальцами, не давая совершить глупость.

— Отему нужно время. Ему нужно несколько лет сдерживать Тень Сезонов, пока принцесса Шази растет. Как только она научится использовать накопитель, Отем сможет сам дать отпор Спрингу. — Ноум отходит в сторону и небрежно прислоняется к статуе у входа в лабиринт. — Не в моих интересах вести полномасштабную войну против Спринга.

Мэзер делает шаг к нему.

— Почему вы считаете, что, став старше, Шази сможет сдерживать Спринг? Как бы ни был силен Отем, Спринг никогда не довольствуется своими границами. Вы видели, насколько ужасен Ангра! Он распространяет свое влияние везде, где только может…

— Мы уже обсуждали это, король Мэзер, — обрывает его Ноум, подняв руку. — Вам известна моя позиция.

— Моя мать не уступила Ангре, — рычит Мэзер. — Она не сдалась.

Ноум и бровью не ведет.

— Ангра не настолько честолюбив, чтобы пытаться распространить свое влияние на королевства Гармонии. Проблемы Сезонов так и останутся их проблемами, а моя племянница не будет такой слабой, как Ханна. И я думаю, — Ноум посылает мне улыбку, — что у Винтера есть потенциал. Что вы сможете снова открыть свои рудники и отстроить свое королевство. Так что да, Корделл поможет Винтеру. Мы будем оказывать вам поддержку и обеспечивать вашу безопасность, но только при условии, что Корделл не будет втянут в войну со Спрингом.

Я качаю головой, пытаясь уразуметь его слова. В них нет смысла. Он поможет нам и в то же время не поможет? Он считает, что Винтер будет отстроен, но ничего не сделает для его восстановления. Так что же, по его мнению, должно произойти? И тут я понимаю смысл его слов.

— Вы воспользуетесь нашими рудниками, так как теперь связаны с Винтером. Вы попробуете отыскать источник магии! — Я высвобождаю руку из пальцев Генерала и иду на Ноума. Руки так и чешутся схватить шакрам и срезать его черепушку. — И в своих поисках вы раздерете наше королевство на части!

Ноум тоже делает шаг в мою сторону.

— В политике нет места для бесплатных подарков, леди Мира. Я не могу позволить себе давать что-то другому королевству просто так. Да, за свою помощь и поддержку я ожидаю получить плату.

Меня обуревает такая ярость, что я начинаю задыхаться.

— У вас есть все. У Корделла есть все. У вас теперь даже Отем есть, но вам и этого мало? Вы хотите заполучить природные богатства и другого королевства Сезонов? Вы же понимаете, что можете ничего не найти. С чего вы возомнили, что вам повезет больше, чем тем, кто жил на этих землях тысячи лет?

Ноум опускает ладонь на свой накопитель, и пурпурный камень на рукояти светится даже сквозь его руку.

— Пора Гармонии попробовать свои силы там, где потерпели поражение Сезоны. Да, Корделл связан с Отемом, и я прочешу это королевство в поисках источника магии, но если его не окажется в той части Кларинских гор, что принадлежит Отему, что тогда? Ты еще молода и ничего не смыслишь в политике. Ты была далека от всего этого. Но вскоре ты узнаешь, как в королевстве принимаются решения. Теперь это твой новый мир.

— Нет, — поворачиваюсь я к Генералу. — Скажите ему, что мы не согласны на это. Что мы не поступим так с Винтером. Мы не позволим…

Но Генерал опускает глаза. Кажется, еще чуть-чуть, и он сам рассыплется на части, ни разу за всю свою жизнь я не видела на его лице столько эмоций.

Мы полностью зависим от воли Ноума — от того, решит ли он нам помочь, или выкинет обратно в ночь, где никто нас уже не спасет. Я всегда считала, что у Генерала есть план, с кем Винтер образует союз после того, как мы вернем себе накопитель. Если капкан, в который загнал нас Ноум, — лучший выход, то кто, находясь в своем уме, захочет нам помогать? Да другие королевства Гармонии лучше подождут, когда мы сгинем под гнетом Тени Сезонов, чтобы затем присвоить наше королевство себе и заполучить доступ к источнику магии. Королевства Сезонов, раздираемые внутренними проблемами, не настолько сильны, чтобы свергнуть Ангру.

Мы в тупике. Я отступаю. Мэзер кладет ладонь мне на поясницу и не убирает, медленно поглаживая большим пальцем через ткань платья. Нет, нет, нет.

— Леди Мира. — Ноум простирает руку в сторону бального зала. — Этот бал устроен в вашу честь. Ваше долгое отсутствие вызовет подозрения.

Я мотаю головой, но иду вперед — ноги сами ведут меня к освещенному залу. Поравнявшись с Ноумом, я останавливаюсь и спрашиваю:

— Почему я?

Он бросает на Генерала удивленный взгляд.

— По нашему соглашению ты будешь наделена в Винтере надлежащим титулом. Во имя златой корделлианской листвы, ты что же, полагала, что канешь в Лету, как только Винтер возродится? Что не будешь нужна своему восстановленному королевству?

Я оглядываюсь на Мэзера и Генерала. Рядом с Ноумом, расслабленным и холодным, они оба выглядят побежденными и разбитыми, особенно в мерцающем свете бального зала. За последние несколько минут Ноум произнес больше важных слов, нежели Генерал за всю мою жизнь. От этого печального понимания что-то происходит в моей душе, что-то, что перекрывает ноющую в груди боль.

Я никогда не хотела кануть в Лету, но Генерал ни разу не сказал мне, что этого не случится. Он всегда говорил: когда мы освободимся от Ангры, моей обязанностью будет вести нормальную и безопасную жизнь обычной подданной королевства. И как бы пылко я ни убеждала его в том, что могу принести гораздо большую пользу Винтеру, он стоял на своем, позволяя мне думать, что обо мне забудут. И вдруг такое. Вот как я сослужу пользу Винтеру. Сыграю роль пешки в брачной сделке.

— Да, — отвечаю тихо. — Я действительно так полагала.

* * *

Я удаляюсь от Мэзера и Генерала, чувствуя себя так, словно сплю и вижу кошмарный сон. Кошмарный сон, в котором я всем сердцем желаю, чтобы Мэзер бросился за мной, оттолкнул Ноума, сказал, что никогда не сможет выдать меня замуж за кого-то другого, потому что все это время был в меня влюблен. Ноум открывает для меня дверь в бальный зал и улыбается хлынувшим на нас звукам музыки и смеха своих придворных.

— Ты теперь часть этой семьи, — говорит он, когда за нами закрывается дверь. — И ты оказала бы самой себе большую услугу, запомнив, что мой сын обладает немалыми возможностями. Весьма выгодными возможностями, которые при этом не втянут нас в войну. Мое королевство развивается, приспосабливается и изменяется, в то время как ваши люди погрязли в своей закоснелости, подобно разъеденным водой камням в ручье. Они в прямом смысле слова сидят на источнике силы и ничуть не озабочены этим. Я же делаю вам одолжение по щедрости своей души.

Я сдерживаю недовольное фырканье. Ноум останавливает меня, хватая за руку, и, когда его пальцы стискивают ее, в памяти всплывает один из уроков Генерала, на котором он давал нам королевские родословные. У Ноума была жена. Мать Терона, Мелинда Дефиоре, принцесса Вентралли. Я воображаю Ноума, приклонившего колени у ее постели. Смерть уже цепко держит ее в объятиях. Она больна, очень больна, но что не так с Ноумом? Он позволил ей умереть?

Я мотаю головой. Когда Генерал рассказывал о том, как она умерла? Я не помню этого, но перед глазами так ярко стоит эта картина, что, наверное, на одном из уроков он все же упоминал о смерти королевы Корделла.

Ноум возвращает меня из воспоминаний, крепче сжимая пальцы и беря меня под руку так же, как до этого Терон, но более грубо, будто я его собственность. Он владеет всем Корделлом и привык к тому, что каждое живое существо — человек ли, животное и даже растение — склоняется перед силой его накопителя. И хотя я не корделлианка и его накопитель никак не действует на меня, я все равно ощущаю исходящую от него власть. Теперь он владеет и мной.

Перед нами в быстром танце проносятся пары. Вокруг звенит смех, но я едва слышу его, пораженная внезапно злым взглядом Ноума, в то время как вся его фигура выражает спокойствие и любезность.

— Я нужен вам, — шепчет он. — Я нужен Винтеру. Ты пройдешь надлежащее обучение: узнаешь историю Корделла и научишься этикету. Советую тебе не перечить мне и во всем подчиняться.

Меня бросает в дрожь. В этот миг, когда Ноум подпитывается моим страхом и наслаждается своей властью, я почему-то вижу Ирода, играющего со мной как кошка с мышкой, чей хвост она зажала когтями. Я выдергиваю руку из хватки Ноума.

— Так вот что делала ваша жена? Перечила вам? — бросаю я обвинение, как шакрам.

На лице Ноума появляется такое выражение, что мне становится его чуточку жалко. Он не хотел это слышать.

— Что… — говорит он, сверженный с пьедестала, на который сам себя водрузил. Потом шок сменяется яростью, и он угрожающе впивается пальцами в мое запястье.

Я в ответ вонзаю в его кожу ногти.

— Может, вы и загнали меня в ловушку, — стряхиваю я его руку, — но вы не первый, кто меня недооценивает. Послушайтесь моего совета, король Ноум: угрожайте мне с большим почтением.

И прежде чем он успевает мне ответить, я разворачиваюсь и ныряю в ряды танцующих пар и стремительно обхожу их, пока не оказываюсь в самом центре двигающихся тел и шелестящих платьев. Вокруг меня кружит разноцветье — блестящее золото, темная зелень, синева, поднятая, кажется, из самой глубины моря Дестас. Окруженная музыкой и вращающимся кругом людей, я почти расслабляюсь. Я закрываю лицо ладонями и дышу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Просто дышу. Неважно, что сейчас происходит, неважно, кто меня предает, неважно, что какой-то напыщенный индюк считает, что обладает властью надо мной. Я — это я. И я всегда останусь собой.

Но кто я сейчас? Девушка с напудренным лицом и в рубиновом платье, попавшая под пристальное внимание высшего общества Корделла. Та, что может ответить королю Корделла тем же презрением, каким он награждает ее. Леди. Разве это я? Такая девушка не имеет значения ни для Мэзера, ни для Генерала. Такая не будет принимать участия ни в каких делах возрожденного Винтера, что бы там ни говорил Ноум. Ею можно помыкать, затыкать ею дыры, без сожалений использовать, как свечу в безлунную ночь, пока она не сгорит и не превратится в огарок покорности и послушания.

Я хотела быть солдатом. Той, что заслужит свое место при Винтере. Той, на которую с гордостью будет взирать Генерал. Но сейчас я та, какой он всегда хотел меня видеть — не солдат.

Чья-то рука берет меня под локоть, и я дергаюсь назад, поняв, что это Мэзер. Будто чувствуя, что я готова его ударить, он обхватывает меня за талию и вовлекает в танец.

— Я просто хочу поговорить, — умоляет он, когда мы начинаем кружиться под музыку в море танцующих тел.

— А я не хочу, — грубо отвечаю я и освобождаюсь из его рук.

На нас пялятся кружащиеся рядом пары, но я не собираюсь танцевать с Мэзером, несмотря на его протянутые ко мне руки, отражающуюся на лице муку и тусклый взгляд. Всего через секунду он овладевает своими эмоциями, и я снова вижу маску невозмутимости. Он прячет свои чувства, заталкивает их подальше, делая вид, что происходящее ничего для него не значит, в то время как должно значить все. Я качаю головой. Я не расплачусь.

— Ты, помнится, говорил, — начинаю я, и слова, точно песок, царапают горло, — что знаешь, каково это — считаться никчемным по причинам, от тебя не зависящим. И что после этого? Спасибо, Мэзер. Спасибо, что наконец указал мое место.

Он тяжело вздыхает и проводит рукой по прядям, выбившимся из-под повязанной ленты. Он мотает головой, но ничего не говорит. Или не может, или не хочет. И выступившие на моих глазах слезы все-таки катятся по щекам. Лихорадочно вытерев их, я разворачиваюсь, чтобы затеряться в толпе гостей, и чуть не натыкаюсь на Терона. Игрушка в руках своего отца, он выглядит таким же измученным, какой чувствую себя и я. Бросив взгляд на Мэзера, Терон смотрит на меня и вопросительно приподнимает бровь.

Я усилием воли не оглядываюсь на Мэзера. Теперь мое место рядом с Тероном.

— Мне очень жаль, — говорю я Терону.

Громкая музыка уносит мои слова, словно я произнесла их беззвучно.

— Как и мне, — отвечает он, протягивая руку.

Я чувствую, что Мэзер уходит и забирает с собой повисшее в воздухе напряжение. Я нахожу его взглядом: он снова присоединился к Генералу, стоящему в стороне от танцоров. Образовавшийся в горле комок опускается вниз и тяжким грузом ложится на сердце, когда Мэзер тоже смотрит на меня. Он переводит взгляд на Терона, потом снова на меня и, оттолкнув Генерала, направляется к лестнице. Генерал хватает его за руку и что-то гневно говорит, на что Мэзер столь же гневно отвечает.

Затем он поднимается по лестнице и скрывается наверху. Генерал отворачивается, находит Элисон и тоже удаляется.

— Леди Мира? — Терон вымученно улыбается, все еще протягивая мне руку.

Я ощущаю себя так, будто, если приму ее, все окончательно изменится. Что все, кто мне дорог, навсегда исчезнут из моей жизни. Я качаю головой.

— Просто Мира, — говорю я, беря его за руку и позволяя притянуть к себе.

Он выше меня ростом, и лбом я почти касаюсь его подбородка. От него пахнет лавандой и чем-то, напоминающим запах ветхих книжных страниц. Мы кружим в танце вперед и назад, мягко и плавно, под быструю и энергичную музыку оркестра, словно говоря своим танцем: это мы создаем здесь темп, не вы!

— Просто Мира, — эхом повторяет Терон, глядя на меня через разделяющее нас короткое пространство. Затем решительно кивает. — У нас все будет хорошо. У нас с тобой.

Я не могу ничего ответить. Отворачиваю лицо и прикрываю глаза, борясь с поднявшейся в душе холодной бурей. Тем временем все вокруг рушится.

— Неужели ты не хочешь чего-то большего, чем это? — тихо спрашиваю я, возвращая взгляд к нему.

Расслабленный и спокойный, Терон явно напрягается от моего вопроса. Его губы раскрываются, и ответ, слетающий с них, настолько созвучен проносящимся в моей голове мыслям, что на секунду мне чудится, будто я сама произнесла его вслух:

— Каждый день моей жизни.

12

Чтобы высвободиться из платья, мне приходится обратиться за помощью сразу к обеим служанкам. И когда Розе и Моне наконец удается меня раздеть, я, вместо того чтобы смиренно принять еще одну ночную сорочку и забраться в постель, требую у них возвращения своей украденной одежды и похищенного шакрама. После доброго десятка минут увещеваний, что такую одежду непотребно носить леди, и моих уверений, что лучше бы им подчиниться, так как я их будущая королева, они смягчаются и возвращают мне мои вещи.

— Ну, по крайней мере, мы их постирали, — замечает Роза, протягивая мне рубашку.

Ткань действительно белая и чистая, а не коричневая и заскорузлая.

— А о нем я попросила позаботиться охранников, — вручает мне Мона шакрам. — Его наточили.

Обожаю Мону! Служанки уходят, и я одеваюсь в свою несравненно более удобную одежду. Лазурит оказывается в кармане раньше, чем я понимаю, что он мне не нужен, ведь Мэзер поступил со мной просто отвратительно. Я устраиваю шакрам на его почетном месте — у себя между лопаток — и стремглав бегу от двери к балкону. Всего через пару мгновений хватаюсь за белую занавеску и перепрыгиваю через балконные перила. Я уповаю на то, что занавеска выдержит мой вес и не порвется.

Где-то между моим полетом и приземлением, грозящим мне сломанной ногой, занавеска натягивается и несет меня обратно к дворцовой стене. Я чувствую привычное возбуждение — то же самое я ощущала во время миссии в Лайнии. Несущийся по венам поток энергии обостряет зрение и проясняет сознание. Я отпускаю занавеску и хватаюсь за выступ над балконом. Можно было бы выбраться из комнаты и без акробатических трюков, но разве я могла лишить себя веселья?

В несколько легких прыжков я достигаю крыши. Она сделана из той же изогнутой черепицы, что и остальные крыши Битая, но только не имеет крутого наклона. Кровля плоская, и по ней спокойно можно идти. Весьма удобно для дозорных в военные времена… и для неугомонной будущей королевы, пожелавшей лучше изучить новый дом. Я невольно морщу нос. Это не мой дом. Я никогда не видела свой настоящий дом, но теперь должна довольствоваться заменой и быть благодарной. Большинство винтерианцев зовут сейчас своим домом рабочие лагеря Спринга. Однако я не чувствую ничего, кроме разочарования.

Я несусь по крыше. Дворец огромен, крылья его расходятся в стороны на каждом перекрестке, на небо смотрят встречающиеся то тут, то там стеклянные купола. Но меня тянет к возвышающейся в самом северном крыле башне. Она пуста и покрыта пылью — наглядное доказательство того, что Битай годы не видел войны. Этой башней давно не пользовались. Я перелезаю через перила и отбрасываю ногой перевернутый стол. Ну хоть что-то Ноум не содержит тут в кристальной чистоте. Понимаю, почему они построили башню именно здесь. С нее открывается вид во все стороны — на город и раскинувшееся внизу королевство. На востоке спит под чистым небом и полумесяцем Битай. На западе простираются, уходя за горизонт, сады и поля — темно-зеленые в неясном свете луны.

Я впиваюсь пальцами в перила. На юге находятся королевства Сезонов. Жестокий и кровавый Спринг и снежно-ледяной Винтер с его вечными холодами и королевой, преследующей меня во снах с беглецами и крохой Мэзером.

Мне кажется, я вот-вот взорвусь: внутри все пылает, жжет, душит. Я ненавижу Мэзера за его заботу; за то, что позволил думать, будто я ему тоже нравлюсь; за то, что зародил во мне искру надежды, подарив лазурит и поцелуй в щеку. Ведь мы оба прекрасно знали: мы не будем вместе.

Сзади слышатся чьи-то шаги. Я вмиг выдергиваю из-за спины шакрам и нацеливаю его в стоящую за мной тень. Генерал.

— А у вас железные нервы. — Мои пальцы напрягаются на оружии.

Генерал выходит из-за угла башни, на которую только что взобрался.

— Я не мог допустить, чтобы этот день закончился, а ты бы так и не узнала правды.

Я смеюсь.

— День уже закончился, так что вы слегка припозднились.

Генерал бросается вперед, вырывает из моей руки шакрам и кидает на пол. Прежде чем я успеваю дать ему отпор, он разворачивает меня к югу и опускает тяжелую ладонь на мой затылок.

— Во имя холодов, — говорит он, — ты никогда не видела Винтера. Как близко ты подходила к нему? Ты была в самых удаленных от Спринга городах, на которых отразилось падение нашего королевства, но ты никогда не видела винтерианцев в рабочих лагерях. Не видела, как Ангра их уводил, не смотрела им в глаза, когда они осознавали, что Ангра будет использовать их до самой их смерти. Не смей вести себя со мной так, будто знаешь, что стоит на кону. Ты ничего не знаешь, Мира. Мне очень жаль, что тебе тяжело принять этот брак, но ты выйдешь замуж. Ты хотела послужить Винтеру? Настало для этого время. Винтер сейчас нуждается в тебе.

Я бью локтем Генералу в живот и смахиваю его ладонь со своего затылка. Он, кашляя, отступает. На его лице отражается изумление.

— Нет. Вы не будете читать мне нотации. Это не урок, который нужно вдолбить в мою голову, и мы не в нашей учебной палатке. Это моя жизнь! И вы понимаете, как ужасно поступаете со мной! Я ничего не знаю? Так почему вы мне ничего не расскажете? Почему Мэзер не расскажет мне все сам, вместо того чтобы посылать вас сделать это за него?

Генерал некоторое время смотрит на меня молча, растеряв боевой пыл. Его глаза странно блестят, волосы тусклые. Он медленно сутулится и никнет, словно его слишком часто било о скалы. А ведь когда-то он сам был нашей скалой. Я зарываюсь пальцами в волосы, и у меня вырывается стон. Где-то в глубине моей души все еще прячется ребенок, плачущий при виде печального Генерала.

— Что случилось, Уильям?

Однажды он меня обнял. Мне было шесть. Я была еще мала, поэтому спала в палатке с Генералом и Элисон. Я проснулась ночью от собственного крика. Вся в поту, я так громко и горько рыдала, что потом у меня долго болела голова. Генерал мгновенно оказался рядом, настороженный и ищущий врага.

— Я видела их, — проскулила я.

— Кого? — Он был так встревожен — глаза расширены, брови сдвинуты, — будто ожидал, что в любую секунду из теней выпрыгнет солдат Спринга.

— Моих… — я не могла этого произнести: маму, отца.

На самом деле в своем сне я видела не их, а тех, кого создал по моим представлениям мой собственный разум. Двух любящих людей, зарезанных на улице, и выпавшего из их рук ребенка, которого потом подобрал Генерал. Однако в моем сне они горели. Они кричали в охваченном огнем здании, в то время как Ангра стоял снаружи — чудовище, а не человек, сжимающее в руке посох. Свой накопитель. Оранжево-красные языки огня ползли вверх и вниз по эбеновой поверхности посоха, стелились по земле и подпитывали пламя, пожирающее дом. Я кричала позади него, чтобы он остановился. Ангра повернулся ко мне.

— Только когда вы все будете мертвы.

Когда я рассказала свой сон Генералу, он долгое время молчал, а потом обнял меня, прижал к своей груди и позволил к нему прильнуть.

— Ты ни в чем не виновата, Мира, — прошептал он. — Ты ни в чем не виновата.

За шестнадцать лет он обнял меня лишь раз.

Я опускаю руки. Генерал напряженно смотрит на юг, будто если достаточно сосредоточится, то увидит отсюда Винтер.

— Я пришел сюда четырнадцать лет назад, — тихо говорит он.

Я не шевелюсь.

— Спустя два года после нападения Спринга. Столько времени мне потребовалось, чтобы подавить свою гордость. Корделл был одним из королевств, к которым мы обратились за поддержкой, когда Спринг стал слишком силен, но он не пришел нам на помощь. Никто не пришел. Ни одно королевство Гармонии или Сезонов.

Генерал выпрямляется и прижимает ладони к глазам.

— Придя сюда, я по-всякому умолял Ноума нам помочь. Мы терпели такую нужду, что были бы рады всему, что бы он нам ни дал. У него было все, но… — Генерал замолкает, погружаясь в воспоминания и опуская голову так низко, что подбородок касается груди. — За эти четырнадцать лет Ноум ни капли не изменился, и он желает того же, чего хотел и тогда. Того же, чего хотят все королевства Гармонии, — доступа в наше королевство, к нашим горам. Законную и крепкую связь, дарующую возможность найти магический источник.

Я киваю. Не знала, что Генерал уже здесь бывал. Теперь мне понятна его ненависть к Ноуму и пылкая ярость к Корделлу. Я сжимаю губы. Раньше Генерал никогда не говорил со мной так открыто.

— Однако ведь ничего не осталось. Не было больше винтерианского двора, с которым можно было бы договориться о сделке. Только Мэзер. Но у Ноума не было ни дочерей, ни племянниц. Поэтому он предложил союз между тобой и Тероном с условием, что, когда наше королевство будет отстроено, ты получишь титул при дворе нового Винтера, титул, достойный будущей королевы Корделла. — Генерал вздыхает. — Ты была такой маленькой. Такой крохой. Я не мог… не мог обещать тебя ему. Ты даже не была моей дочерью. Кто я такой, чтобы устраивать твой брак?

В горле встает комок. Я сглатываю, но он не уходит.

— Это было четырнадцать лет назад. Прошло целых четырнадцать лет, а мы так ничего и не достигли. Да, мы достали половинку медальона, но нам не удастся получить вторую, не убив Ангру, а мы никогда не сможем этого сделать без поддержки. Отем будет слаб, пока его наследница не подрастет, а Саммер предпочтет наблюдать за тем, как мы умираем, нежели хоть чем-то помочь. Ни одно другое королевство Гармонии не снизойдет даже до переговоров с нами. Поэтому, несмотря на то что Ноум — правитель королевства Гармонии, несмотря на то что он использует нас… — У Генерала надламывается голос, и он на секунду замолкает. — Остается только надеяться на его помощь. Когда разведчику Ангры удалось скрыться из нашего лагеря, я отвел Мэзера в сторону и сказал, что Дендера приведет его в Витай, где он встретится с Ноумом и согласится на его предложение.

Башня вращается перед глазами, и я налегаю животом на перила, чтобы не упасть.

— Не вини Мэзера, он выполнял мой приказ. И теперь ты тоже будешь выполнять мои приказы. — Тихий и спокойный голос Генерала снова становится резким и требовательным.

Я мотаю головой, но Генерал лишь снова повторяет эту фразу. Я должна сделать это ради Винтера. Какая ирония! Я же так хотела быть нужной. Но смех тает на моих губах. Нет… я хотела что-то значить для Винтера сама по себе, а не потому, что я винтерианская девушка и у нашего нового союзника есть подходящий корделлианец мне в мужья.

Я медленно поднимаю взгляд с пола башни на лицо Генерала. Он вновь вернул себе уверенность и больше не выглядит раздавленным и разбитым.

— Ханна извинялась? — тихо спрашиваю я. — До нападения Ангры она была расстроена чем-то, что совершила сама?

Генерал цепенеет, словно Ангра только что заколол Мэзера прямо у него на глазах. Потом качает головой. Его лицо непроницаемо, и я не получаю ответа на свой вопрос. Я поднимаю с пола шакрам, убираю его в чехол и перебрасываю ногу через перила, садясь на них верхом.

— Я знаю, есть вещи, о которых вы мне не говорите. Важные вещи. Причины, по которым все это происходит. И когда-нибудь, Генерал, я все выясню. Надеюсь только, что ваши причины достаточно веские для того, чтобы я вас простила.

Я спрыгиваю с башни, перекатываюсь по крыше и несусь прочь. Холодный ночной воздух подгоняет меня, темнота и сверкающие звезды ведут меня туда, где я не буду ничего чувствовать. Я забираюсь в свою спальню через открытые двери на балконе. На постели меня ждет чистая ночная сорочка, но я даже не пытаюсь ее надеть. Я кладу шакрам и лазурит на прикроватный столик, прямо в одежде вытягиваюсь поверх одеяла и крепко закрываю глаза. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Я сосредотачиваюсь на дыхании, на том, как воздух заполняет и покидает легкие, пока не соскальзываю из реальности в сон.

Сначала мне кажется, что я по-прежнему во дворце Ноума, но бальный зал здесь совсем другой. Передо мной высится великолепная лестница из белого мрамора, а сам зал имеет квадратную форму. Белый мраморный пол почти светится в спокойствии и тишине темной ночи. Это дженьюрианский дворец. Это Винтер. Я выдыхаю, и в воздух поднимается облачко пара. Я спокойна. Ханна тоже здесь. Я чувствую ее присутствие. В отдалении плачет ребенок.

Я бегу вверх по лестнице, проношусь по коридорам, отделанным мрамором цвета слоновой кости. На столах мерцают огоньками белые свечи, отбрасывающие жутковатые тени на каждый поворот коридора. Наконец справа появляется комната с распахнутой дверью и льющимся из нее светом. Я спешу внутрь. В центре ее стоит колыбель, источающая мягкий белый свет. Рядом с ней Ханна. Крошка Мэзер снова плачет, да так громко, словно его что-то мучает. Я иду к ней, и Ханна смотрит на меня своими голубыми, как льдинки, глазами.

— Яне могу говорить с ним, — произносит она и обходит колыбель. Меня касается аромат ее духов. — Но Ангра не следит за тобой.

— Ангра?

Ханна качает головой и оглядывает комнату: ее лицо испуганно и встревоженно, как будто кто-то может в любой миг выскочить и кинуться на нас.

— Он идет. Но ты же слышишь меня? Слышишь?

— Да, я слышу вас, — киваю я и добавляю: — Моя королева.

Вся комната была залита светом, но теперь я вижу в ее углу тень. Густую и черную, непроглядную. Ханна тянет ко мне руку, но сжимает ладонь в кулак.

— Скорей, — говорит она. — Сделай, что должно.

— Что? — Я подхожу к ней, и она бросается к Мэзеру.

— Сделай, что должно, — шепчет она в колыбельку.

Тень в углу растет и растет. Она расползается между нами, я что-то кричу Ханне, и весь мир погружается во тьму.

Тьма и протяжный крик растворяются в утреннем свете. Я переворачиваюсь на бок, и взгляд падает на дурацкий лазурит Мэзера. Я не раз видела Ханну во сне, но раньше она никогда не разговаривала со мной. Я дрожу. Это камень вызывает у меня видения и кошмары?

Наверное, все эти сны, да еще после позднего бала, означают, что я страшно измотана. И у меня руки чешутся запустить во что-нибудь свой шакрам. Однако у Розы и Моны свое мнение по поводу того, как я должна провести этот день. После завтрака, во время которого мы повздорили насчет посещения занятий по этикету, я сбегаю от них через балкон. Роза приходит в ярость, видя, как я спрыгиваю вниз, Мона же прячет улыбку за прижатой ко рту ладонью. Обожаю Мону!

Что бы там ни говорил вчера Ноум о подчинении, я не позволю надеть на себя хомут так просто. Может, я и угодила в брачную ловушку, но это не значит, что я стану вылепленной по вкусу Ноума будущей королевой-рабой. Поэтому я решаю осмотреться во дворце. Я делаю так, как Ханна мне и сказала. Что бы она там ни имела в виду. К тому же это не было настоящим предупреждением. Скорее просто плодом воображения уставшего мозга.

Я устремляюсь по выложенной булыжником дорожке, огибая аристократов. Те либо оживляются при виде меня, либо начинают перешептываться, неодобрительно морща носы и недобро прищуриваясь. Наверное, из-за моей походной одежды и шакрама на спине. Тех, которые морщат носы, становится все больше и больше, и я осознаю, что бегу по дворцовому саду, как не подобает делать приличным будущим королевам. Они должны порхать в роскошных нарядах, застенчиво хихикать и не интересоваться делами всего остального мира, ведь решения всегда принимают мужчины.

Я не стану такой королевой, пусть Корделл и не мое королевство. Я знаю только, каким солдатом всегда хотела быть — энергичным, бдительным, пылким, отчаянно желающим стать частью Винтера. Неужели Ноум примет все меры для того, чтобы я оставалась беспомощной марионеткой — красивой белой статуэткой, идеально вписывающейся в декор одного из его альковов.

Я думаю обо всем этом так, будто уже смирилась с той жизнью, которую мне навязали. Понимаю, что нет выбора и теперь такова моя роль. Но я по-прежнему не хочу и в душе насмехаюсь сама над собой.

Мысли эти безостановочно крутятся в голове, и я бесцельно брожу по прелестному саду, делая вид, что это место мне не претит. Не выдержав, я перепрыгиваю через ряды кустов, образующих живую изгородь, протискиваюсь сквозь полосу тесно засаженных растений и оказываюсь в чудесном-пречудесном месте. Вокруг стоят звуки битвы: крики солдат, звон мечей и свист рассекающих воздух стрел. Мужчины, одетые и полураздетые, бьются друг с другом с оружием в руках или на кулаках на отгороженных веревкой круглых участках. За их спинами тянется длинная конюшня с распахнутыми дверями, слышится тихое лошадиное ржание. Туда и обратно снуют мужчины с оружием и доспехами. Это тренировочная площадка Корделла. Место для тренировки с метательным оружием расположено слева: на нескольких деревянных шестах установлено не менее двух дюжин мишеней. Кто-то метает кинжалы и ножи, кто-то стреляет из старых добрых луков, но больше всего солдат оттачивают стрельбу из арбалетов. Обилие сверкающего металла вызывает у меня такой же восторженный тихий смех, какой вызывало у Розы и Моны мое бальное платье.

Я чувствую, как шакрам давит между лопаток, буквально моля меня о том, чтобы я присоединилась к всеобщему веселью. Что я и делаю. Вхожу на участок для тренировки, достаю шакрам, замахиваюсь и пускаю его. Лезвие стремительно летит вперед, делает срез на кончике деревянного шеста и возвращается в мою ладонь.

— Мира?

Я поворачиваюсь, и шакрам льнет к ладони, которую покалывает от желания бросать и бросать его, пока я не избавлюсь от обуревающих меня все эти дни эмоций. Но я стою столбом, прищурившись, чтобы скрыть реакцию, вызванную Тероном, и не пялиться откровенно на его обнаженную блестящую кожу. На нем нет рубашки, и мышцы на его груди красноречиво демонстрируют, что мужчины Корделла проходят самые суровые тренировки.

Терон отходит от группы стоящих у конюшни солдат, и те слегка разворачиваются к нам, приоткрыв рты, видимо, от неожиданно прерванного разговора. Они все покрыты потом и вооружены: в руках и на поясах мечи и ножи. Терон ничем не уступает им. Он убирает меч в ножны на поясе, и от его радостной улыбки мои и так уже зардевшиеся щеки вспыхивают еще больше. Окружающие нас солдаты перестают тренироваться. По их склоненным набок головам я понимаю, что они не привыкли видеть женщин на своей площадке. Или не привыкли к тому, что эти женщины поражают их мишени.

— Превосходное творение Отема, — кивает Терон на шакрам. — Моя тетя после свадьбы отправила нам целую партию таких. Это твой выбор оружия?

Да, я люблю метать шакрам. Он требует меньшего сосредоточения. К тому же он легче боевого топора, который наследный принц Корделла поднимает с земли, напрягая бицепсы. В ответ я меняю позу и снова пускаю шакрам. Вспоров воздух изящной дугой, он проходится по шесту всего в волоске от моей последней зарубки и летит обратно ко мне. Снег небесный, как же это приятно!

— А твой выбор каков? — поднимаю я взгляд на Терона.

Он взвешивает в руке топор и оглядывается на глазеющих на нас мужчин, большая часть которых указывает на мой шест и пораженно качает головами.

— С чего бы мне так сразу выдавать свои сильные стороны?

Терон смотрит на меня с дразнящей улыбкой, и я невольно сжимаю пальцы на рукояти шакрама, как будто только с его помощью могу устоять перед ней.

— Всего первый день при королевском дворе, а уже распугиваешь солдат, — раздается за моей спиной голос Мэзера.

С Тероном, стоящим впереди, и приближающимся сзади Мэзером я ощущаю себя так, словно осталась безоружной на поле боя. Я разворачиваюсь к нему, готовая обругать его самыми последними словами — словами, подходящими грубому солдату, не леди. Но все они застревают в горле, когда я вижу его. Потому что — матерь холодов! — он тоже без рубашки. На его шее посверкивает половинка медальона, а кожа в россыпи веснушек так и притягивает внимание к рельефной мускулатуре. Я конечно же не раз видела его с обнаженным торсом, просто вряд ли когда-нибудь смогу привыкнуть к этому зрелищу. Он явно тренировался с кем-то из солдат, а я проскользнула мимо, не обратив внимания на него в толпе других полуобнаженных тел. В свое оправдание могу сказать, что эта площадка переполнена прекрасными мастерами корделлианского боевого искусства.

Я с усилием отрываю глаза от торса Мэзера, смотрю на его лицо и тут же снова на грудь. Сглотнув, стискиваю зубы. Похоже, тренировочная площадка скрыта за стеной вечнозеленых растений не просто так, а чтобы на солдат не таращились девчонки.

— В Корделле что, рубашки под запретом? — ворчу я, повернувшись к мишени и опустив голову к шакраму, дабы скрыть краску, заливающую шею.

Терон смеется, но его смех затихает, когда мы с Мэзером ничего больше не говорим. Он неловко переступает с ноги на ногу, крутя в ладони топор. Я чувствую, что он смотрит на Мэзера. Оба пойманы в окружающую меня паутину неловкости, а я — в эпицентре какой-то странной вражды между королем Винтера и принцем Корделла. Как, во имя холодов, это случилось? Однако я не испытываю жалости к Мэзеру. Даже когда он приближается ко мне и я слышу, как он медленно, словно болезненно, дышит. Я слишком остро ощущаю устремленные на нас со всех сторон взгляды. Мэзер останавливается так близко от меня, что я бы и с закрытыми глазами чувствовала его.

— Мы можем поговорить? — тихо спрашивает он.

Волоски на моей шее шевелятся. Нет. С чего мне вообще с ним говорить? Но я не должна злиться на него. Во всем виноват Генерал. Я смотрю на Терона. Он повернулся в сторону мишени, установленной рядом с моим шестом. Принц поднимает руку, и каждый мускул на его спине напрягается, когда он взмахивает топором. Размах становится все шире и шире, крепче и крепче, затем бросок — и топор летит, переворачиваясь в воздухе. Его лезвие входит в самую середину мишени, и рукоять покачивается от силы удара.

Терон разворачивается ко мне, улыбаясь.

— Мой выбор оружия не важен, — говорит он, продолжая наш разговор, как будто его никто не прерывал. Его взгляд перемещается на стоящего за моим плечом Мэзера. — Что бы я ни использовал, я всегда достигаю цели.

Я удивлена, а Мэзер позади судорожно вздыхает. Все присутствующие на тренировочной площадке застывают, полные любопытства, наряду с которым растет напряжение. В воздухе пахнет дракой. Мэзер придвигается ближе.

— Мира, пожалуйста, — тихо и сдержанно говорит он мне на ухо.

Терон встречает мой взгляд, улыбается — широко и весело, от души — и направляется к мишени за своим топором. Он достигнет цели, что бы ни использовал. В какой бы ситуации ни оказался. Сколь мало ни контролировал бы свою жизнь. Я не могу сдержать смеха. Поворачиваюсь к Мэзеру и убираю в чехол шакрам.

— Чем могу быть вам полезна, мой король?

Мэзер бледнеет. Проводит ладонью по лицу, чтобы взять себя в руки, и от него снова веет непробиваемой решимостью. Он кивает в сторону конюшни.

— Идем со мной.

13

Одна половина конюшни занята стойлами с лошадьми, высовывающими свои любопытные морды из-за заграждений, а вторая представляет собой широкую комнату с дубовыми столами, шкафами и ржавыми оружейными стойками. Двери конюшни распахнуты, поэтому внутри свежо и прохладно, но устилающая каменный пол солома и пыль ясно дают понять, что хозяева тут — мужчины. Мэзер решительно проходит в комнату и останавливается у правой стены. Он вперивает в нее взгляд, вздернув подбородок и скрестив руки.

— Я думал, что, может быть, когда у Винтера будет такое место… — Его голос обрывается, и раздражение, мерцавшее в глазах секунды назад, слегка сходит.

Я встаю позади него и так же складываю руки на груди. Стену закрывает карта. Подробная и чуть ли не в натуральную величину, она показывает всю Приморию от крайних северных Пейзлийских гор до крайних южных Кларинских гор. В самом центре карты лежат зелено-желтым пятном Ранийские прерии и Элриджский лес, а реки Фений и Лэнгстоун делят ее на две почти равные части. Но уникальной эту карту делают изображения королевств: в их центре сверкают маленькие рисунки королевских накопителей.

— Так ты об этом хотел поговорить? — фыркаю я. — О географии?

Мэзер, нахмурившись, качает головой:

— Нет, я… — Он умолкает, не найдя подходящих слов, и проводит рукой по лицу. Когда он снова заговаривает, в его голосе звенит злость, его слова резки и отрывисты. — Я хотел, чтобы ты увидела это. Увидела все. Я хотел объяснить тебе… Снег небесный, да выслушаешь ты меня наконец?

— А ты заслуживаешь, чтобы я тебя выслушала? — огрызаюсь я.

— Нет, — признает он, удивляя меня. — Но ты заслуживаешь услышать то, что я тебе скажу. Ты заслуживаешь этого, Мира. Дело отнюдь не во мне.

Я закатываю глаза, но молчу и не ухожу, что Мэзер расценивает как разрешение говорить. Он вновь смотрит на карту, и его взгляд задерживается на Корделле. В середине территориальных границ Корделла блестит кинжал, а над ним стоит буква «М», указывающая на то, что магией владеют наследники по мужской королевской линии.

— Щит Пейзли подчиняется женской линии, — тихо произносит Мэзер, скользя взглядом по карте. Он словно говорит сам с собой. — Корона Вентралли — мужской. Секира Якима — женской, браслет Саммера — мужской, кольцо Отема — женской, посох Спринга — мужской и…

Сделав шаг вперед, он накрывает ладонью Винтер. Окаймленный на востоке Спрингом, на юге — горами, на западе — Отемом и на севере — Фением, накопитель Винтера занимает обширную часть земли — медальон в форме сердца с единственной снежинкой в самом его центре. Буква «Ж» над ним словно насмешка. Наглядный показатель того, из-за чего вся наша жизнь — борьба.

— Между чередой совещаний у меня едва хватало времени, чтобы свободно вздохнуть, — продолжает Мэзер, — но несколько дней назад я зашел сюда и увидел карту. Доминик сказал, что они повесили ее сюда как напоминание о том, какое место Корделл занимает в мире. Чтобы они смотрели на нее и понимали, кто они есть. Всего лишь кусочек в огромном полотне мозаики Примории.

— Что-то это не похоже на Ноума, — хмурюсь я. — Ему бы вряд ли такое пришлось по нраву.

Мэзер напрягается.

— Ноум и не давал подобного поручения. — Он оборачивается на меня, не убирая ладони с изображения медальона. — Его дал Терон.

Мэзер сжимает пальцы на карте, словно сжимая накопитель в ладони. Задняя часть настоящего медальона висит у него на шее. Рядом с нарисованным медальоном размером в ладонь он смотрится печально и безжизненно.

— Может, Ноуму и нравится делать вид, что Корделл — единственное королевство в мире, — замечает Мэзер, и в его голосе появляются жесткие нотки, — но именно благодаря этой карте его солдаты становятся рьяными корделлианцами. Она напоминает им о том, что они могли быть вентраллианцами, саммерианцами, якимианцами, но нет. Они — корделлианцы. И они готовы сражаться за свою землю. — Мэзер грустно улыбается. — Мне бы хотелось того же для Винтера.

Он отстраняется от карты и идет ко мне — ближе, еще ближе, — пока не оказывается почти рядом. Мы одни, все остальные солдаты тренируются на площадке.

— Я не хотел этого, — тихо говорит он, и слова падают между нами. — Я хочу освободить Винтер, но не хочу… не хочу Терона… для тебя. Я не хочу, чтобы ты считала себя бесполезной и думала, что другого не заслуживаешь, потому что это не так, Мира… и никогда так не будет.

Сердце гулко стучит о ребра. Меня охватывают страх и злость, и я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Замолчи. Пожалуйста, замолчи.

— Я просто не знаю, как быть. — Дыхание Мэзера касается моего лица. — Перед отъездом из лагеря Генерал отвел меня в сторону и сказал, что я должен сделать. Я почувствовал такое опустошение, какого никогда в жизни не ощущал. И впервые по-настоящему понял, сколь многим мы должны пожертвовать, чтобы свергнуть Ангру, сколь мало значат наши жизни, когда нужно достигнуть цели. Я всегда думал, что мы найдем способ… преодолеть это… быть вместе. И клянусь тебе… — Мэзер приподнимает мой подбородок пальцами, принуждая посмотреть себе в глаза, — клянусь тебе, я найду способ все исправить. Я обещал, что восстановлю равновесие, и я выполню свое обещание.

— Нет.

Слово повисает в воздухе. Я растерянно моргаю, но знаю точно, что снова его повторю. Я всю жизнь ждала от него этих слов, так почему же я не кричу «Да!» в ответ на его признание?

— Я сделаю это. Я не позволю Ангре и дальше разрушать наши жизни. Что бы Уильям ни говорил, должен быть другой способ…

— Нет!

Я отхожу назад, отрываясь от него и оставляя частичку себя в его руках. Каждое его слово причиняет мне боль. Одно за другим они падают на гору слов, произнесенных Генералом вчера, и перемешиваются с ними, поднимая во мне смятение. Надежда Мэзера на какой-то другой выход из ситуации — это манящее, всепоглощающее искушение, которого я просто не вынесу. Я уже ощущаю облегчение. Но на самом деле другого выхода нет. Генерал четырнадцать лет пытался его найти.

— Я сделаю это, Мэзер. — Мой голос тих и слаб. — Ради нашего королевства, ради наших людей и тебя. Нам нужен Корделл и этот брак.

Мэзер шарахается, словно я ударила его по лицу. Вверх по его шее расползается краснота, на лбу блестит пот.

— Ты хочешь выйти замуж за Терона?

— Что? — сужаю я глаза.

— Ты хочешь выйти замуж за Терона? Ты не хочешь…

«Не хочешь меня». Недосказанные слова тяжестью ложатся на сердце и давят на меня, пока мне не начинает казаться, что я вот-вот рухну на покрытый соломой пол.

— Ты идиот, — отвечаю я, впрочем, не опровергая его обвинений. — При чем тут это? Этот брак заключается ради привлечения союзников и спасения нашего королевства. Перестань так себя вести. Ничего не изменилось. Между нами все осталось, как прежде, и этого не изменить. Так должно было быть и так будет.

— Я найду способ это изменить, — возражает Мэзер.

Он делает шаг ко мне, а я — от него. Какой странный танец в конюшне.

— Я всегда собирался это сделать. Я сказал тебе перед нашим расставанием… Я сказал тебе, что все исправлю!

— Откуда мне было знать, о чем ты говоришь? Генерал вдолбил мне в голову, что ты слишком важен, чтобы растрачивать тебя на меня!

— Я никогда подобного не думал! Ты была для меня всем. Всегда! Я не знал, как выдержать, как дождаться твоего взросления. Снег небесный, я все еще не знаю, как это вынести! Но я пытаюсь. Думаешь, что я настолько спесив? Что Уильям заставил меня поверить в то, что я слишком хорош для тебя?

— А что мне еще остается думать? — срываюсь я на крик. Мой голос проносится по всей конюшне. Я отступаю на два шага, зная, что, как бы далеко от него ни отошла, этого никогда не будет достаточно. — Может, у тебя и получается на время забывать о реальном положении дел и воображать себе какую-то другую развязку, но наши жизни нам не принадлежат.

— Думаешь, я не знаю о том, что мы не хозяева своей жизни? — Мэзер стискивает в кулаке половинку медальона. — Я король, Мира!

Я закрываю уши ладонями и мотаю головой, не желая больше ничего слышать.

— Все это неважно. Неважно, чего я хочу, люблю или в чем я нуждаюсь, потому что Генерал всегда будет рядом, чтобы напоминать мне, что нет ничего важнее Винтера.

Мэзер молчит. Его лицо расслабляется, и поверх зажатых ладоней я слышу эхо одного из сказанных мной слов.

— Любишь?

Нет, я этого не говорила. Я не настолько глупа. Я резко разворачиваюсь на звук шагов. Они не должны привлекать внимания, не должны выделяться на фоне криков мужчин на площадке, звона мечей и свиста стрел. В дверях напряженно застыл Терон, как будто застал нас барахтающимися на полу.

— Все хорошо?

Я взмахиваю рукой. Никогда не было и никогда не будет. Терон не ждет ответа. Он поворачивается к Мэзеру, и его покрытая потом кожа блестит в солнечном свете.

— Король Мэзер. — Терон шагает вперед и тут же назад. Его словно тянет выскочить на тренировочную площадку и наброситься на кого-то с мечом. — Я слышал, вы умелый боец?

Я хмурюсь. Не к добру это. И точно. Мэзер медлит, быть может раздумывая о том, что своими действиями приведет Генерала в ярость, но мгновением позже смотрит на Терона с усмешкой. Мне становится страшно за жизнь принца.

— Не переживайте. Я буду биться с вами не в полную силу.

Я касаюсь руки Мэзера, но он отстраняется и, почти вплотную приблизившись к Терону, выходит на улицу. Терон следует за ним так же решительно и свирепо. Когда мы подходим к огороженным кругам для боя на мечах, на площадке снова воцаряется потрясенное молчание. Мэзер ныряет под веревку, выдергивает из корзины тренировочный меч и, набычившись, проходится по кругу.

— Вам нельзя сражаться! — хватаю я Терона, потому что Мэзер уже в боевом круге. И потому что Терон, в конце концов, мой суженый. Я должна волноваться за него сильнее, чем за Мэзера. — Не делайте этого. Вы оба слишком важны.

Лицо Терона смягчается. Может, уступит? Но тут кто-то кричит с другой стороны круга:

— Покажите ему, принц!

И я прикусываю язык, сдерживая порыв пустить шакрам и смахнуть с плеч солдата его дурную голову.

— Покажите, как мы сражаемся в Корделле!

Терон прикрывает глаза, и его лицо почти болезненно кривится. Открыв их, он опускает руку поверх моей.

— Если ты не хочешь, чтобы мы сражались, то мы не будем.

Все больше и больше солдат кричат в его поддержку, кричат его имя так громко и уверенно, что я вдруг осознаю слова Мэзера. Вот о чем он говорил. Вот чего он хочет для наших людей. Не какую-то там оду двум смехотворным деревьям или карту, напоминающую людям их место в этом мире. Достоинство. Традиции. Счастье, освещавшее лица солдат, вернувшихся из Отема в Битай. Гордость за своего принца, которого они поддерживают сейчас.

Мэзер ходит вперед-назад, взрыхляя сапогами землю. Чем громче кричат солдаты, тем больше он злится.

— Давай, Корделл! — кричит он. Его голос перекрывает крики шумящих солдат, побуждая тех горланить еще сильнее. — Покажи мне, на что ты способен!

Я прожигаю его взглядом, и он опускает подбородок, чуть остывая, но недостаточно для того, чтобы остановиться. Люди Терона молят о том, чтобы он сразился.

Большинство мужчин не сможет не ответить на такой призыв. И я тоже. Глядя на стоящего с другой стороны круга Мэзера, я чувствую, как мы одиноки, слабы и малы в окружении всех этих людей, у которых есть королевство и национальное единство…

Когда Терон освобождает свою руку из моих пальцев, я ничего не говорю, а должна заклинать его отказаться от схватки, уйти в конюшню и не обращать внимания на крики его людей. Но в голове кричит мой собственный голос, возвращая в измененном виде слова корделлианцев: «Покажи себя, Мира! Покажи Винтеру, на что ты способна. Сделай, что должно. Не то, что ты хочешь, а то, что должна! Докажи!» Один из солдат подает Терону тренировочный меч. Мой взгляд прикипает к принцу. Терон медлит, и его пальцы подергиваются, а потом он принимает меч.

Как только пальцы Терона смыкаются на рукояти, Мэзер атакует его. Молчаливый и неумолимый, он агрессивно взмахивает мечом, целя в голову Терона. Бросившись на землю, принц перекатывается на другую сторону круга и, подняв пыль, проходится мечом по ногам Мэзера. Левая нога Мэзера подгибается, Терон, воспользовавшись его секундной заминкой, вскакивает… и начинается безумие. Их схватка на мечах похожа на те, о которых рассказывал Генерал: когда два противника готовы порезать друг друга на куски, но никто не может взять вверх, так как оба сильны и умелы. Терон загоняет Мэзера на одну сторону круга… Мэзер сбивает Терона с ног, и тот падает на землю… Терон вскакивает на ноги и отбивает удар Мэзера… Мэзер тут же бьет его под колени…

При каждом ударе солдаты одобрительно свистят. Я уже не знаю, кого они поддерживают, знаю только, что они впали в неистовство от боя двух королевских особ. Чем громче становятся их крики, тем сильнее бьется мое сердце. Меня лихорадит от жара схватки и нещадно жалит вонзившееся в сознание слово «Докажи!». Мэзер перехватывает меч Терона своим и выбивает из его рук. Меч летит в гущу солдат. Все зашло слишком далеко. Меня охватывает паника — от слепого безумства толпы, от предвкушающих криков солдат, от того, как Мэзер бьет Терона в грудь ногой. Терон падает на землю и, оглушенный, остается лежать. Двумя руками сжимая свой меч, Мэзер поднимает его над головой принца. Еще пара мгновений, и меч обрушится на Терона.

Я юркаю под веревку.

— Сдавайся! — кричу я, бросаясь к ним. — Сдавайся, Терон!

Ни он, ни Мэзер не слышат меня. Они не шевелятся, не дышат, не видят ничего вокруг. Подскочив к Терону, я вскидываю руки к Мэзеру. Он все выше и выше поднимает меч, взрезая воздух, чтобы финальным ударом закончить схватку. Я тянусь к его рукам, к мечу в попытке предотвратить непоправимое. И меч застывает. Все вокруг замирает, словно Ноум магией сковал каждого корделлианца. Я выдыхаю, по-прежнему вытянувшись вперед в тщетной попытке помешать Мэзеру совершить огромную, непоправимую ошибку, и тут снова раздается крик, погрузивший всех в оцепенелое молчание:

— Мэзер!

Генерал. Он пробирается к нам через всеобщую толчею, и его белые волосы мелькают то тут, то там среди тесно столпившихся корделлианских солдат.

— Златая листва! — ругается с земли Терон.

Я не вижу лица Мэзера. Я вообще почти ничего не вижу, когда оборачиваюсь и замечаю, как на меня смотрит принц. На его груди кровь — черно-красные пятна, оставленные шипастыми сапогами Мэзера.

Доминик тащит за собой щуплого мужичонку с ворохом повязок. Поднырнув под веревку и оказавшись в кругу, они осматривают раны на груди Терона. Развернувшись к глазеющим на своего принца и нездешнего короля солдатам, Доминик кричит:

— Веселье кончилось. Возвращайтесь к тренировкам!

Солдаты спешат разойтись. Все так поменялось, что мозг еще переваривает случившееся, зациклившись на крови Терона и ярости Мэзера, на криках корделлианцев, на моем собственном внутреннем голосе, требующем сделать выбор в пользу Винтера. Ставить его превыше Мэзера, превыше Терона, превыше себя.

За моей спиной со стуком падает в пыль меч. Я поворачиваюсь, и мир кружится перед глазами.

— Мира. — Мэзер смотрит на свои вытянутые руки так, будто они залиты кровью. — Я не хотел… Я не знаю, что…

Вся тренировочная площадка сотрясается, когда в круг прыгает Генерал. Он стремительно идет к нам, готовый осыпать нас бранью. Его взгляд поочередно падает на лежащего на земле Терона, на стоящего над мечом Мэзера и меня, застывшую посреди всего этого. Когда он снова смотрит на Мэзера, его охватывает ярость. Ничего не говоря, он делает два шага вперед, вцепляется в руку Мэзера и вытаскивает его из тренировочного круга. Ни один не оборачивается. Удалившись от меня на расстояние, достаточное для того, чтобы я их не слышала, Генерал что-то гневно говорит Мэзеру. Тот дважды мотает головой, а потом кричит что-то ему в ответ.

Моей ладони касаются чьи-то пальцы. Рядом стоит Терон с запятнанной кровью повязкой на груди. Он не улыбается, не кивает, а просто стоит рядом, всем своим спокойным видом показывая, что я не одна.

— Ты не сильно пострадал? — спрашиваю я, кивая на перевязанные раны.

Терон смотрит на повязку.

— Сапогом меня не остановить, — лукаво улыбается он. Потом касается перевязочной ткани и сжимает губы. — Однако лучше бы мне это скрыть. Чтобы отец не…

Он глядит на Мэзера и Генерала, которые продолжают жарко спорить неподалеку от нас. Снова посмотрев на меня, он глубоко вздыхает и выпрямляется.

— Нам ни к чему дополнительные проблемы, — замечает он и указывает на дворец. — Не откажешься составить мне компанию? Я приведу себя в порядок и покажу тебе дворец, если ты не против. Его безопасные уголки.

Я мельком гляжу на Генерала с Мэзером. Мне нужно остаться и поговорить с Генералом? Нужно подойти и поддержать Мэзера? Я распрямляю плечи.

— С удовольствием.

14

Терон ведет меня в свои покои коридорами для прислуги, избегая столкновения с Ноумом. Мы поднимаемся на третий этаж и идем по бесконечно длинным переходам, сильно уступающим в роскоши главным коридорам дворца: здешнее убранство — простые зеленые ковры, неокрашенные деревянные стены и молочно-белые свечи на коричневых столах. Мимо нас снуют служанки с бельевыми корзинами и мальчики-рассыльные с зажатыми под мышками посланиями, занятые обычной дворцовой рутиной. Все они останавливаются поклониться Терону, и на их сосредоточенных лицах расцветает радость от встречи с ним. Терон каждому кивает.

— Твоей маме стало лучше? — спрашивает он служанку.

Присев в глубоком реверансе, она отвечает, что ей стало лучше и врач творит чудеса.

— Надеюсь, твоему брату нравится новая должность, — говорит принц мальчику-посыльному.

Улыбнувшись во весь рот, тот отвечает, что он счастлив получить звание лейтенанта. Я удивляюсь после каждого такого разговора. Терон всех знает, но не это главное. Кажется, он искренне интересуется ими, знает события, происходящие в их жизни: как идут дела на дальних фермерских полях, хорошо ли прошла торговля с Якимом на прошлой неделе, устроилась ли чья-то дочь в новом доме со своим мужем.

Мы останавливаемся у двери на третьем этаже, и Терон поворачивает ручку. Он ведет себя так, словно взаимодействие с прислугой для него дело привычное, и я, не удержавшись, бросаю взгляд назад. Слуги тоже не находят в его поведении ничего странного. Неужели он всегда так близко общается с ними? Не представляю, чтобы Ноум позволял своему сыну быть на короткой ноге с теми, кто ниже его.

— В Корделле все вельможи такие… — я задумываюсь, подыскивая подходящее слово, — предупредительные?

Терон оглядывается на перешептывающихся служанок, и в его глазах появляется какое-то отстраненное выражение. Я вижу: он вспомнил что-то не очень приятное, но улыбается, скрывая это.

— Чаще меня в их комнатках никто не бывал, — отшучивается он и, прежде чем я успеваю еще что-нибудь спросить, заходит в свои покои.

Мне остается лишь следовать за ним. Дверь открывается рядом с письменным столом и ведет в просторную гостиную. Слева стоит обеденный стол, а справа, у камина, теснятся придвинутые друг к дружке диванчики и кресла. Пол покрывает толстый плетеный золотисто-зеленый ковер, остальное же убранство обладает более темной расцветкой. Над обеденным столом висит люстра, а стены украшают корделлианские пейзажи: лавандовые поля, ярко-зеленые леса, текущие сквозь желтые прерии реки. Здесь все обустроено мило, но практично. С легкостью можно представить, как тут проходят и стратегически важные совещания, и азартные карточные игры.

— Я быстро, — прикрыв за нами дверь, обещает Терон и скрывается в расположенной справа ванной.

Я слышу, как льется вода. Обхожу гостиную, пытаясь не думать о том, что дверь в спальню Терона распахнута, а он сам сейчас обнажен. Снег небесный, никогда в жизни я не думала столько о раздетых мужчинах. Даже в лагере меня не сильно волновало, когда Мэзер мылся возле палатки. Я вздыхаю, прижав ладони к пылающим щекам, и с удивлением замираю в центре комнаты. Здесь полно вещей! Не только мебель и украшения. Страшный, просто колоссальный беспорядок.

Картины всевозможных размеров и форм стоят на хаотично расставленных по комнате кипах книг, прислонены к письменному столу, стенам и креслам, а маленькие рисунки устилают столешницу, покрытую тонкой хлопчатобумажной скатертью. Искусно сделанные маски с драгоценными камнями и золотыми узорами свисают с лент, привязанных к рамам картин. Книги кипами громоздятся у камина, лежат на маленьких приставных столиках и так тесно забивают книжные полки, что кажется, еще чуть-чуть, и вся эта громадная конструкция взорвется бумагой и пылью. Здесь есть и огромные фолианты, столь старые и хрупкие, что боязно дышать на них: вдруг рассыплются?

Нагнувшись над обеденным столом, я скольжу взглядом по крохотным, размером с ладонь, картинам с изображениями дубовых рощ и книгам, желтые страницы которых торчат из переплетов. На одном из прямоугольных томов золотыми буквами вытеснено название: «История торговли на реке Фений». Рядом книга в толстом кожаном переплете — «Рассказы о горцах». Тут же лежит пачка чистых пергаментных листов. Несколько неразборчивых строк на одном из них набросаны тем же почерком, что и стихотворение в библиотеке. Работа Терона. Я щурюсь, но могу разобрать лишь несколько слов — «истинный», «мог» и пару других. Мое внимание привлекает коллекция овальных портретов в небольшой шкатулке. Все они вставлены в тонкие серебряные рамки. Я провожу пальцами по лицу женщины с собранными в тугой пучок волосами. Она так хмуро смотрит с картины, словно злится на художника.

За спиной хлопает дверца шкафа. Вздрогнув, я отодвигаюсь от стола, чтобы заглянуть тайком в соседнюю комнату. Однако мне видна лишь кровать с балдахином, залитая бледным светом из открытого окна. Снова хлопает дверца, и я делаю к ней шаг как раз в тот момент, когда из нее выходит Терон, убирающий влажные волосы в хвост. Он сменил тренировочную одежду на черные брюки с тонкими золотыми вставками по бокам, плотно пригнанную по фигуре белую рубашку, застегнутую до самой шеи, и черный жилет, прикрывающий перевязанную грудь.

Терон приглаживает волосы.

— Что бы тебе хотелось сначала увидеть? У нас есть довольно большой зверинец в лесу, картинная галерея в северном крыле…

— Картинная галерея? Ты уверен, что в ней еще что-то висит? — Я обвожу рукой гостиную. — Похоже, твои дворцовые обязанности лишь прикрытие для неуемного растаскивания предметов живописи.

Окинув комнату взглядом, Терон рассеянно направляется к ближайшей кипе книг, берет одну из них и пробегает пальцами по корешку. Потом насмешливо смотрит на меня.

— Должен признаться, что библиотеки я тоже растаскиваю. И у меня есть на это причины… — он задумчиво прищуривается.

— Хочешь иметь надежный тыл, на случай если король из тебя не выйдет? — улыбаюсь я, хотя уже понимаю, что могу попасть в точку.

Терон пожимает плечами и кладет книгу обратно.

— Частично. Но по большей части я делаю это потому, что отец считает мое увлечение книгами и живописью совершенно неподходящим для будущего короля. И он ногой не ступит в мои покои, пока я буду продолжать забивать их всяческими реликвиями. — Терон широко улыбается мне. — Но дело еще и в том, что большая часть этих вещей принадлежала моей матери.

— Твоей матери?

Я оглядываю книжные полки, вспоминая уроки Генерала. Наверное, ожидалось, что Терон, полукорделлианец-полувентраллианец, больше пойдет в отца, чем в мать. Я касаюсь корешков стоящих на полке книг. Они напоминают мне о костровой чаше Финна. О том, как крепко ты держишься за прошлое, даже если тебе больно от понимания, что его не вернуть. Но эта боль не так ужасна, как та, которую приносит забвение.

— Мне очень жаль, — произношу я, не осознавая до конца, к чему отношу эти слова. Мне жаль, что твоей матери больше нет? Мне жаль, что твой отец использует вас?

Терон пожимает плечами и, подойдя ближе, встает на противоположном конце у книжный полки.

— Ты много читаешь?

Я провожу пальцами по надписи на корешке одной из самых толстых книг.

— Только когда меня заставляет Генерал. Предпочитаю проводить время, кромсая воздух, — улыбаюсь я, но Терон лишь задумчиво смотрит на меня.

Он идет к картинам, нагроможденным в углу гостиной.

— У меня есть пейзаж, который, как мне кажется, понравится тебе. Картина старая, но в хорошем состоянии…

Он продолжает что-то говорить, но я его уже не слышу. Мой взгляд прикован к толстой книге, по которой я только что провела пальцами. Книга старая, очень старая — из тех хрупких фолиантов, которые выглядят так, будто в любую секунду рассыплются в пыль. Я читаю название: «Магия Примории». Такая магия, как… мои сны о Ханне?

Я очень мало знаю о магии, и то по рассказам Генерала, но должно же быть какое-то объяснение моим снам, если они, конечно, не вызваны стрессом. Такое очень даже возможно. Однако если нет, это значит одно: есть еще какой-то магический источник помимо королевских накопителей. Он имеется в расщелине, но его магия влияет только на королевства Сезонов — так же, как магия королевских накопителей влияет только на жителей королевств. Если бы я находилась в одном из королевств Сезонов, то приписала бы свои сны о Ханне источникам из расщелины, хотя я о таком никогда не слышала. Но здесь, в Корделле, что может вызывать подобные сновидения?

Рассуждая об этом, я начинаю потихоньку сомневаться. Тысячи лет прошло с тех пор, как источник магии в расщелине был потерян из-за обвала или диверсии. До этого к нему можно было спокойно прийти, но после осталось только восемь королевских накопителей. Если бы существовал другой источник магии, то кто-нибудь обязательно бы его нашел, разве нет?

Я достаю старинную книгу с полки. В нижнем правом углу стоит печать — темно-красный воск почти стерся. На ней изображен столп света, бьющий в вершину горы. А поверх изображения нанесены слова, из которых мне удается разобрать лишь несколько слогов — «…ен Искуп…». Печать книжника? Я вожу по ней пальцами, задумчиво закусив губу.

Не провести ли мне небольшое исследование? Вряд ли это кому-то помешает. Все лучше изучать книгу, чем сидеть сиднем, пока тебя наряжают, а Генерал, Мэзер и Ноум решают все важные вопросы, не спрашивая совета. Так я хоть чем-то займусь, пусть и незначительным.

— …но я посчитал интересным, — доносится до меня голос Терона.

Я поворачиваюсь к нему, прижимая здоровенный фолиант к груди. Терон держит огромную картину за верхний край рамы. У меня перехватывает дыхание. Я не могу дышать, словно картина — поднятый бурей вихрь, и я, попав в него, не в состоянии сделать вдох. Это Винтер? Или одно из королевств Гармонии в зимнюю пору? На ней изображен лес. Деревья клонятся, гнутся вниз под тяжестью инея, их коричневые стволы обледенели, превратившись в блестящие колонны. Кружащий в воздухе снег ложится на сугробы и заснеженные кусты. Все застыло.

В моей голове снова звучит голос, который произносит: «Докажи». Генерал прав: я понятия не имею, как выглядит Винтер. Я была такой эгоистичной, ограниченной и глупой, потому что хотела что-то значить для своего королевства, сделать для него что-то, но до конца не осознавала, насколько сложна вся ситуация. Я подавляю смешок, ненавидя себя за то, что так долго не понимала, насколько прав Генерал. Жду не дождусь того дня, когда он хоть раз ошибется.

Терон прочищает горло, и я понимаю, что опустилась перед картиной на колени. Я не свожу с нее глаз, одной рукой прижав к груди книгу, а другую протянув к деревьям, словно если дотронусь до них, то смогу снять с веток снег.

— Я могу повесить ее в твоей комнате, если хочешь, — произносит Терон.

— Спасибо, — выдыхаю я и смотрю на него.

Терон улыбается мягко и нежно, его глаза сияют, а потом улыбка медленно тает.

— Мы вернем его, — говорит он.

Я вцепляюсь в фолиант еще крепче и сглатываю, пытаясь удержать слезы.

— Мы? — Я качаю головой. — Они вернут его. Я же… — горло сдавливает, и я умолкаю.

Мне не должно быть так больно. Ведь все правильно. Это то, что я должна сделать, — выйти замуж за принца Корделла. Ради Винтера.

Терон прислоняет картину к спинке дивана и одной рукой рассеянно водит по раме. На его лице появляется отрешенное выражение, словно он вспомнил какую-то старинную сказку.

— В одиннадцать лет я чуть не вступил в ряды гильдии вентраллианских сочинителей, — произносит он.

— Правда? — удивленно поднимаю я брови. — И что случилось?

— Ничего хорошего, — смеется он. — Я написал королю Вентралли — свояку моей матери — и получил его особое одобрение. Я все продумал: как туда добраться, где остановиться, сколько сопровождающих взять. Я так гордился собой и так сильно этого хотел. — Взгляд Терона устремлен куда-то за мое плечо и направлен в прошлое. — За пять дней до отъезда отец прислал в мои покои распорядителя с сообщением, что во дворе меня ждет карета, которая отвезет на военную базу, расположенную на корделлианском побережье. Следующие три года я должен был провести там и пройти обучение под руководством одного из отцовских полковников. Отец знал о моих планах и поездке в Вентралли. Я сам рассказал ему об этом, но предположить не мог, что он отправит меня обучаться военному искусству и управлению ресурсами, а не живописи и поэзии. Однако это не помешало мне заниматься тем, чем я хочу, и приглашать в Корделл самых лучших сочинителей и художников. В твоей жизни всегда будут они, Мира. Они будут принимать решения, будут строить твое будущее. Важно найти способ остаться при этом самой собой.

— А у нас будет такая роскошь?

Как я его понимаю! Вот он стоит передо мной, наследник Корделла, посреди вороха книг и картин, ставший полководцем и сохранивший любовь к искусству. Он приспособился ко всему, что жизнь ему навязала.

Терон вздыхает, и его плечи едва заметно никнут.

— Мне необходимо в это верить.

Я хмурюсь. Возможно ли это: быть той, которая нужна Винтеру, и той, какой хочу стать сама?

— Можно мне взять эту книгу? — приподнимаю я фолиант.

Терон кивает, даже не видя, что я выбрала.

— Конечно. Бери все, что хочешь. — Он касается картины. — И я пришлю кого-нибудь, чтобы повесил эту картину у тебя. А теперь на очереди… — его лицо снова освещает улыбка, — зверинец?

15

На следующее утро, когда Роза с Моной приходят умолять меня посетить урок по этикету, я запросто соглашаюсь, шокируя и себя, и их. Роза замирает у шкафа с небесно-голубым платьем и темно-синей лентой в руках. Она недоверчиво щурит глаза, а пару мгновений спустя спешит встать между мной и балконом.

— Это какая-то уловка? — вопрошает она, пытаясь даже вытянуть руки, дабы преградить мне выход на балкон и не дать спрыгнуть вниз.

— Нет, — соскальзываю я с противоположной стороны кровати и спокойно глядя на нее. — Я пойду.

Роза морщит лоб.

— И наденете подобающий наряд?

— Да, — хмурюсь я.

— Без оружия?

Я издаю стон.

— Разве я не пошла на компромисс?

Морщинки на лбу Розы углубляются, и она сердито цокает языком.

— Оружию нечего делать во дворце.

Она пересекает спальню широкими шагами и кладет платье с лентой на постель. И как только оно ложится на смятые простыни, она тут же проворно начинает расстегивать пуговицы на моей ночной сорочке. Роза словно боится, что если не будет достаточно расторопна, то я успею передумать. Я начинаю инстинктивно уклоняться от ее рук, но тут же себя одергиваю. Я выдержу. Я все это выдержу — свадьбу, уроки, какие бы мне Ноум там ни готовил, — и помогу своему королевству. Если Терон в силах выдержать это, то и я в силах. И потом — я буду наделена властью несравнимо большей, чем обычный солдат. Это будет мне на руку.

Поэтому, пока Роза натягивает на меня платье, а Мона расчесывает мои волосы, я стою, гордо расправив плечи. Я — будущая королева Корделла. Как должна вести себя будущая правительница? Перед внутренним взором встает образ Мэзера — его спокойствие, полное достоинства поведение перед лицом… всего, что бы ни случилось. Нужно вести себя, как Мэзер. У меня получится.

— Шакрам я возьму, — заявляю я.

Роза вскидывает голову, и я смотрю ей прямо в глаза. Спокойно, уверенно, непреклонно.

— Я не собираюсь использовать его, но с собой возьму.

Роза снова сердито щурит глаза, но все же молча продолжает затягивать ленты на моей талии. Я не скрываю улыбки, одержав свою первую маленькую победу.

Следующая неделя пролетает в вихре уроков по истории Корделла, обучении реверансам и правильному выбору приборов для разных блюд. Я удивляю Розу с Моной тем, как внимательно их слушаю. Когда учитель хвалит меня за правильный ответ, они каждый раз радостно щебечут в другом конце комнаты. Но я всегда была хорошей ученицей и в лагере начинала ерзать на занятиях, только когда Мэзер приступал к тренировкам без меня; тогда Генерал всплескивал руками, кричал, и я плакала. Сейчас же я, как будущая королева, стараюсь еще усердней. Лишь бы только каждое утро находить возможность побыть самой собой.

На ранней заре, когда солнце еще ведет черно-синюю войну с ночным небом, я надеваю свою привычную одежду (рубашку, штаны, сапоги) и спешу по дремлющему дворцу в библиотеку, где храню свою «Магию Примории». Из-за этих утренних занятий тайком, хаотичного расписания уроков и трапез в собственной комнате я не видела никого из своих с того злополучного спарринга на мечах между Мэзером и Тероном. И они-то уж точно в этом не виноваты. Стоит мне заметить идущую навстречу Дендеру — и я шмыгаю в другой коридор, стоит услышать голос Финна за углом — и я удираю. Я не имею ни малейшего желания встречаться с кем-либо из них, пока не смогу показать обновленную себя. Пока не смогу доказать, что в своем новообретенном положении я все еще полезна сама по себе.

Часть меня жаждет пробираться по утрам украдкой не в библиотеку, а на тренировочную площадку. Я не использовала шакрам с того дня, как началось мое обучение поведению, подобающему королеве, и хотя я всегда беру его с собой на уроки, он теперь кажется не оружием, а опорой. Но другая часть меня, смирившаяся с положением дел, знает, как важно попытаться прочитать «Магию Примории». И ключевое слово тут «попытаться».

Каждая строка на каждой странице в книге состоит из слов, написанных убористым, неразборчивым почерком. Буквы сливаются одна с другой от того, что автор теснил их, и текст стал похож на одно большое чернильное пятно. Те строки, что я различаю, абсолютно для меня бесполезны: они или на древнем языке, или представляют собой загадки, или — чаще всего — рассказывают о том, что источник магии располагается под королевствами Сезонов с незапамятных времен. Этот магический источник находится глубоко-глубоко под землей, так что даже если королевства Гармонии завоюют какое-либо из королевств Сезонов и примутся раскапывать его в попытке достигнуть источника, то копать им придется десятилетиями.

Раньше в Кларинских горах существовал доступ к источнику — его открыли в одной из шахт рудокопы. Никто не знает, где находился тот рудник: вскоре после обнаружения источника он был утерян из-за обвала. Мне нравится думать, что он находился в нашей части Кларинских гор — в конце концов, какое еще из королевств Сезонов столь поднаторело в рудокопном деле, как мы? С другой стороны, мы не можем найти второго выхода к магическому источнику с тех самых пор, как потеряли первый, так что, возможно, мы не настолько уж и хороши.

Когда тысячи лет назад доступ был открыт, к источнику отправили отряд для извлечения магии. Согласно легендам и некоторым разборчивым строкам в книге, магия располагалась в центре бесконечной пещеры — огромный энергетический шар, парящий в воздухе и потрескивающий.

Чтобы вынести крупицы магии из пещеры, нужен был носитель, который мог бы ее вобрать. Огромный энергетический шар пульсировал, перемещаясь по пещере, поражая стены беспорядочными зарядами-молниями. Тогда монархи стали оставлять различные предметы вблизи источника, ожидая, когда магические разряды попадут в мечи, щиты или украшения и наполнят их силой. Они пытались сделать накопителями даже собственных слуг, однако люди погибали.

Так были созданы королевские накопители. Мировые монархи приказали перво-наперво сделать накопители для них и привязать их магией к королевским родам. Однако никаких других накопителей, кроме восьми королевских, создать не удалось, так как вскоре источник пропал, и наш мир навсегда изменился. Теперь мы обладали магией, но королевства Гармонии возненавидели нас за потерю ценного источника. Вероятно, они и до этого недолюбливали королевства Сезонов.

Это все, что я могу разобрать. И чем дольше я смотрю на «Магию Примории», тем быстрее искры сомнений разгораются в настоящее пламя. Что я ищу? Всю неделю мне еженощно снится сон про Ханну, окруженную беженцами в том кабинете. Но я не могу найти связи между этим сновидением и тем, что я делаю или, наоборот, чего я не делаю. Я даже пробовала спрятать лазурит и несколько дней к нему не прикасаться, но все равно видела этот сон. Значит, магия не в нем? Или вообще дело не в магии? Что я хочу найти? Давно потерянный магический источник, который могла бы сунуть под нос Генералу, доказав тем самым, что могу послужить Винтеру не только как связующее звено с Корделлом?

Я захлопываю книгу и прислоняюсь спиной к балконным перилам. Утренний свет проливается золотистыми лучами в высокие окна справа от меня. Пора собираться на уроки по королевским манерам, но ранние подъемы уже начали на мне сказываться, и хочется забраться в постель и забыть о попытках стать приличной корделлианской леди. Пальцы судорожно сжимаются на книжном переплете. Жаль, я оставила шакрам в своей спальне. Несколько взмахов, и несговорчивый фолиант превратился бы в конфетти.

— Не хочешь подкрепиться?

Терон смотрит на меня снизу со ступеней лестницы, ведущей на балкон третьего этажа, на котором я расположилась. В его руках поднос с горячими блюдами, и мой желудок отвечает на его вопрос не подобающим леди бурчанием. Терон единственный, кто знает о моих утренних занятиях. Он сам приходит сюда каждое утро, чтобы вернуть книги на место или взять себе новые. Встречи с ним неизбежны, но меня они не напрягают.

Он поднимается ко мне и садится рядом.

— Я подумал, что ты голодна, так как опять не спустилась на завтрак, — говорит он и ставит поднос между нами. — Мой отец доволен тем, что ты посещаешь уроки, но твои друзья…

— …заслуживают волнения и беспокойства, что я им причиняю, — заканчиваю за него я, протягивая руку к хрустящему ломтику хлеба в корзинке.

Терон смеется.

— Я собирался сказать, что они распугивают моих придворных своими частыми спорами и пререканиями за декоративными деревьями, но верно и то, что они заслуживают беспокойства.

— Кто-то должен сообщить им, что за деревьями в горшках укрыться невозможно. — Я отправляю кусочки хлеба в рот, но продолжаю болтать, наслаждаясь маленьким нарушением этикета.

Как же легко забыть о том, что Терон — принц и его положение выше моего. Я бы не смогла достичь такого, даже поднявшись на вершину Кларинских гор. Я должна вести себя, как подобает леди, и, как меня учили на вчерашнем занятии по этикету, первым делом сделать реверанс. Но с ним так просто…

Терон кивает на книгу, зажатую между моими ногами и грудью.

— Могу ли я спросить, как продвигается чтение, или ты опять пригрозишь разрезать книгу на части?

— Не хочу об этом говорить, — недовольно бурчу я. — Вкусная каша. Что это в ней? Клубника?

— Ты по-прежнему не хочешь сказать мне, что пытаешься найти?

— Нет, — отвечаю я, глядя на поднос.

Ни за что на свете не признаюсь кому-то в том, что мне снится мертвая королева. При любом раскладе человек решит, что я впала в темную пучину безумия.

— Я могу помочь, — с легкостью предлагает Терон. — Меня ведь обучали помогать целому королевству, и уж часть своих умений я точно смогу направить на помощь красивой женщине.

Я смотрю на него прищурившись, но губы сами собой расползаются в улыбке.

— Это нечестно — запросто отпускать такие комплименты. Знаешь, к чему они могут привести?

Терон пожимает плечами, улыбаясь. Его щеки заливаются легким румянцем. Он смутился? Затем он обиженно надувает губы. Я сверлю его взглядом.

— Ты невозможен! — говорю я и резко открываю книгу.

Засмеявшись, Терон придвигается поближе ко мне.

— «Невозможен», «обаятелен». Это же синонимы!

— Очень смешно.

Я снова пробегаюсь взглядом по страницам с неразборчивыми каракулями, и у меня тут же начинает болеть голова.

— Я пытаюсь побольше узнать о магии, — признаюсь я.

— Читая книгу под названием «Магия Примории»? — ахает Терон. — Не может быть!

— «Невозможен», «обаятелен», «забавен». Опять синонимы?

— Так ты согласна с тем, что я обаятелен?

Посмотрев на него, я открываю рот, но обнаруживаю, что мне совершенно нечего сказать. Терон улыбается, выжидая, и я лишь громко фыркаю.

— Как я уже сказала, — начинаю я снова, и Терон машет рукой, показывая, что не будет меня прерывать, — я пытаюсь побольше узнать о магии. О королевских накопителях, о том, откуда они взялись и… — Я провожу пальцами по черным завиткам чернил. — Обо всем. Может, есть какая-нибудь лазейка, что-то, что поможет нам победить Ангру без нашего медальона.

Веселье сходит с лица Терона, его взгляд скользит по страницам книги.

— Что ты успела узнать?

— Ничего такого, чего бы уже не знала. Эта книга нечитаема. — Я переворачиваю листы до страницы, которую мне удалось разобрать. — К примеру, вот этот кусок: «Со светом настал великий Распад, и горе обрушилось на тех, у кого не было света. Они молили, и свет был им дан. Четверо сотворили свет; и четверо сотворили свет». — Я слегка бьюсь головой о перила. — Что это значит?

Терон остается серьезным. Я узнаю задумчивое выражение на его лице — такое же у него было, когда он разглядывал пейзаж Винтера. Казалось, рухни книжные полки за его спиной, и он даже не вздрогнет. Его губы беззвучно двигаются, повторяя строки из книги.

— Четверо? Там дважды сказано «четверо»?

— Да. — Я гляжу в книгу. — Дважды повторена одна и та же фраза: «Четверо сотворили свет; и четверо сотворили свет».

Терон кивает.

— Королевства Примории. Четыре и четыре. Королевства Гармонии и Сезонов. Они создали что-то… Ресурсы? Нет, что-то магическое. Метафорический свет? Возможно, накопители? Этот «свет» может означать «накопитель». — Он склоняется над книгой и указывает на строки, подчеркивая пальцем слова: — «Со светом настал великий Распад, и горе обрушилось на тех, у кого не было света. Они молили, и свет был им дан. Королевства Гармонии создали накопители; и королевства Сезонов создали накопители».

На его губах появляется широкая улыбка, которая пропадает, как только он видит мой гневный взгляд.

— Что?

— Что?! — тычу я пальцем в книгу. — Я таращилась на них три дня, а тут пришел ты и понял все за три секунды?!

Терон снова сияет улыбкой.

— Сказал же, что могу помочь.

Ну уж нет, не доставлю ему удовольствия и не улыбнусь в ответ.

— Но что это значит, о наимудрейший ученый принц? Какой в этих словах смысл? Великий Распад наступил из-за накопителей? После чего королевства Гармонии и Сезонов создали другие накопители? Но ведь их всего и было создано восемь! Так что же такое на самом деле Распад и почему он написан с прописной буквы? Метафорический распад? Буквальный распад?

Терон откидывается назад, кладет руки на колени и устремляет взгляд вниз, на библиотеку.

— Вот поэтому литература настолько пленительна. Она всегда открыта для толкований и для сотни разных людей может означать сотню разных вещей. И при этом ни разу не повториться.

Я со стоном захлопываю книгу.

— Мне не нужна сотня различных толкований. Мне нужна книга, в которой четко и ясно написано: «Вот так ты разгромишь Спринг, вернешь силу своему королю, а заодно докажешь, что чего-то стоишь, когда никто другой не считает тебя важной…»

Я умолкаю и смотрю на книжные полки, а не на Терона. Боюсь, я не смогу теперь взглянуть на него, не съежившись от стыда, что может создать в нашем браке определенную неловкость. Я все еще слышу в воздухе отголосок своих слов — признания в своей самой большой слабости — и не могу даже вздохнуть, не то что посмотреть в лицо принцу.

Терон не оставляет мне выбора. Он опускается на колени прямо передо мной и задумчиво хмурится, всматриваясь в мои глаза. Он словно пытается постичь меня так же, как только что постиг строки из текста.

— Ты важна, — говорит он после долгого молчания.

Я вздрагиваю. Приятный холодок пробегает по телу под его уверенным взглядом. Почти так же настойчиво, томительно долго глядел на меня временами Мэзер. Однако, когда Мэзер смотрел на меня, я никогда не знала, какие эмоции он прячет за своей серьезностью, не знала, нравлюсь ли ему или он сам пытается разобраться в чувствах ко мне. Однако Терон знает, чего хочет. Мы не произносим больше ни слова, медленно дыша, боясь одновременно и отстраниться, и приблизиться.

Внизу со стуком распахивается дверь. Я подпрыгиваю. Наверное, это Роза… Я опаздываю на сегодняшнее занятие. Но, услышав другой голос, я издаю стон, выражающий недовольство.

— Мира! — зовет Генерал.

Терон вздыхает.

— Из этой библиотеки есть только один выход, — сообщает он, будто читая мои мысли.

Я недовольно бурчу. Теперь от Генерала не сбежать. Может, все-таки промчаться мимо него сломя голову и затеряться в коридорах дворца? Да уж, это будет очень по-взрослому. Терон встает и протягивает мне руку:

— Он не станет кричать на тебя в моем присутствии.

Я опускаю книгу на пол, вкладываю свою руку в его ладонь и понимаю, что мне хочется улыбнуться. И не только. Возможно, мое замужество с ним не так и ужасно.

Терон ведет меня вниз, держа за руку. Рядом с ним я чувствую себя так спокойно, что ответ на вопрос «Хочу ли я выйти за него замуж?» удивил бы даже меня саму. Мы спускаемся с последней ступеньки, и я вижу всех: Генерала, Элисон, Дендеру, Финна, Хенна и Мэзера. Они стоят в центре комнаты, и их лица выражают разную степень злости, расстройства и растерянности. Генерал шагает нам навстречу, скрестив руки на груди. Его взгляд падает на наши с Тероном сплетенные руки, но он ничего не говорит. По моему телу бегут мурашки, и их становится тем больше, чем дольше мы стоим молча.

— Принц Терон, — начинает Генерал удивительно спокойным тоном. — Нам нужно поговорить с леди Мирой. Наедине.

Я подавляю готовый вырваться стон. Вызванный не тем, что Генерал хочет со мной поговорить, а тем, как он обратился. Я не хочу, чтобы Генерал был со мной так официален. Терон поворачивается к нему.

— При всем моем уважении к вам, я вынужден ответить отказом, генерал Лорен.

Мэзер за спиной Генерала ворчит, и я смотрю на него. Он опускает взгляд на наши с Тероном соединенные руки. Его лицо выражает злость и сожаление.

— Что-то не так, король Мэзер? — интересуется у него Терон.

Мэзер делает шаг вперед, но Генерал резко преграждает ему путь ударом в грудь. Мэзер останавливается, набычившись, как на тренировочной площадке. Я смотрю на него, ожидая, что на меня нахлынет чувство вины, но ощущаю лишь усталость. Я устала смотреть на его непроницаемое лица. Устала его ждать. Устала от него самого.

Я тяну Терона за руку, чтобы он взглянул на меня.

— Со мной все будет хорошо, — обещаю я, и слова даже для меня самой звучат странно. За меня никто и никогда не волновался во время допросов Генерала. И сейчас я чувствую себя одновременно и сильной, и слабой, ведь могу спрятаться за его спиной.

Поразмыслив, Терон кивает. Ободряюще сжимает мою ладонь и направляется к двери, вежливо кивая всем, мимо кого проходит. Дверь закрывается за ним, и я успеваю лишь сделать вдох, когда на меня кто-то налетает. Я моргаю, пытаясь сосредоточиться на лице Генерала, но это не Генерал.

— Одно дело — находиться наедине с принцем в библиотеке, — шипит Дендера, — на это я хотя бы могу закрыть глаза, но в его покоях? Ты имеешь хоть малейшее представление о том, какие тут о тебе ходят слухи? А после этого ты избегаешь нас целую неделю! Хвала снегу, ты посещаешь дворцовые уроки, но этого недостаточно!

Лицо Дендеры пылает, волосы торчат в разные стороны. Она словно не спала эти дни. Неужели она все это время переживала? Оба раза, во время которых я ускользала от нее, она выглядела обеспокоенной и раздраженной. Но я думала, это из-за того, что я ее избегаю, а не из-за того, что нахожусь в покоях Терона. Я понимаю, что такое поведение не подобает придворной даме, но в моих глазах подобные формальности — глупость. Да и к тому же я всего лишь пока прохожу обучение. Совсем недавно я извозилась в нечистотах, едва избежав плена. Мне еще повезло, что выжила.

— Вы же шутите? — спрашиваю я, смутно понимая, что этим еще сильнее разозлю Дендеру.

Так и есть.

— Ты думаешь, я шучу?

Генерал опускает на плечо Дендеры руку, успокаивая.

— Поговори с ней, Уильям! Ей нельзя себя так вести! Теперь у нее обязанности. Я даже не имела возможности поговорить с ней о цветах, блюдах, украшениях…

— О чем это она? — стреляю я глазами в Генерала.

Тот смотрит на меня, и Дендера замолкает. Кажется, все разом делают огромный шаг назад, точно зная, что следующие слова я вряд ли восприму хорошо.

— О том, для чего мы и пришли с тобой поговорить, Мира, — с бесстрастным лицом отвечает Генерал.

Я немного расслабляюсь, потому что он просто назвал меня по имени.

— Свадьба назначена на конец месяца, и Дендера одна из тех, кто отвечает за торжество, поэтому ей нужно твое содействие.

— Что? — хрипло вопрошаю я. — Погодите-ка, стойте. Свадьба? В конце месяца? Это через две недели! Я обучаюсь, хожу на эти глупые уроки…

— Ей нужно твое содействие, — продолжает Генерал, не обращая внимания на мою вспышку гнева. — Нужно много чего успеть для скрепления этого союза.

Мэзер стоит ко мне спиной, склонив голову и положив ладони на фортепиано — мускулы на его плечах под рубашкой двигаются, когда его пальцы с силой сжимаются на крышке.

— Значит, все? — шепчу я.

К горлу подступают слезы. Я должна была понимать, что свадьба будет сыграна в ближайшее время, раз мы так близки к возвращению медальона. Я не выяснила ничего значительного о магии, не знаю, как она работает и как нам быть с нашим накопителем. Не могу даже признаться в том, что Ханна общается со мной, потому что на самом деле она со мной и не общается. Не могу прочитать дурацкую книгу и все свое время трачу на изучение того, как пользоваться замысловатыми приборами. Я больше ничего не способна сделать. Только выйти замуж за Терона. Другие варианты в голову не приходят.

Маска непроницаемости на лице Генерала наконец дает трещину. Уголки его губ дергаются, глаза краснеют. Но я мотаю головой прежде, чем он успевает что-либо сказать.

— Ладно. Хорошо. Полагаю, все уже распланировано? Ноум готов отправить в Спринг своих солдат, чтобы забрать вторую половинку медальона?

Все молчат, и их молчание побуждает меня говорить быстрее и жестче, крошить словами их непробиваемую стену превосходства.

— Ведь так и будет, да? Потому как я даже вообразить не могу, чего бы это нам так спешить, если Ноум не собирается пока выполнять свою часть сделки. Если приготовления не идут с обеих сторон.

Дендера морщится. Она смотрит на Генерала, потому что именно он должен провести нас через это. Он сжимает челюсти.

— Ноум выполнит свою часть договора, после того как мы выполним свою.

Я прокручиваю в голове слова Генерала. Ноум ничего не делает для того, чтобы нам помочь. Он лишь позволяет нам верить в то, что исполнит свою часть договора. А Дендера, Элисон и Финн видят во мне куклу, с которой можно поиграть.

— Нет! — реву я.

Генерал протягивает ко мне руку, но я уклоняюсь и иду прочь — от Дендеры, кричащей что-то о цветочных композициях, от Элисон, просящей меня успокоиться, и от ничего не говорящего Мэзера. Он просто стоит и молчит, в то время как я должна закрыть глаза и подчиниться. Так вот, если я должна закрыть глаза и подчиниться, пусть Ноум сделает то же самое.

16

Выскочив из библиотеки, я бегу по коридору. Поджидавший у двери Терон догоняет меня и подстраивается под мой шаг.

— Ты не сказал мне, что они уже готовятся к свадьбе, — гневно обвиняю его я, направляясь к бальному залу, чтобы оттуда пройти к кабинету Ноума. — Мне следовало догадаться, что у нас будет не так уж много времени, чтобы узнать друг друга.

Терон, идущий в ногу со мной, оглядывается. Проследив за его взглядом, я вижу позади кучку беженцев, возглавляемую Генералом. Лицо Генерала мрачнеет, когда наши взгляды встречаются.

— Мира, стой! — кричит он.

Мэзер хватает его за руку и говорит что-то такое, что заставляет всю процессию остановиться. Меня захлестывает волна благодарности, но уже через секунду я поворачиваю за угол и теряю их из виду.

— Прости, — извиняется Терон. Теперь мы идем по коридору только вдвоем. — Я не хотел говорить тебе об этом, пока не улучил момента и не убедил отца отложить свадьбу.

Повернув за очередной угол вслед за мной, он налетает на слугу, несущего поднос с вазами. Слуга вскрикивает, оба отскакивают в разные стороны, вазы каким-то чудесным образом не падают на пол. Терон продолжает следовать за мной.

— Почему он считает, что может дергать за ниточки и заставлять нас плясать под свою дудку?

Терон ничего не отвечает. Дойдя до бального зала, я спускаюсь по лестнице. Где-то на полпути вниз Терон осознает, куда я направляюсь, обгоняет меня и преграждает мне путь. Ему приходится спускаться, прикасаясь спиной к стенке, потому что я не останавливаюсь.

— Мира, так мы ничего не изменим…

— Плевать.

— Я говорил с ним каждый день после объявления помолвки. Если я не могу заставить его передумать…

— Мне плевать, — отвечаю я сквозь зубы.

Терон замирает, и я его обхожу. Я ни о чем не думаю и ничего не делаю, пока передо мной не появляется дверь в кабинет Ноума. Все, что я знаю, колотя кулаком в закрытую дверь, — что я страшно устала от всего этого. Устала от Ноума, Ирода, Генерала, Ангры и всех этих высокомерных манипуляторов, кукловодов, намертво вцепившихся в нити своих марионеток. Жизнь могла бы быть намного проще, если бы просто отпустили меня.

— Ноум! — кричу я, снова ударяя кулаком в дверь.

Тишина. Я дергаю за ручку. Открыто. Безмозглый король!

— Мира, подожди… — в конце концов догоняет меня Генерал.

Следующие за ним винтерианцы смотрят на меня с опаской, словно я дикое животное, сбежавшее из битайского зверинца. Генерал делает шаг ко мне. Может, я и есть сбежавшее животное, и им действительно стоит меня побаиваться. Да, я такая. Неукрощенная, непредсказуемая, ни на что не годная девчонка-сирота. Я не хочу ненавидеть их, не хочу винить в том, что со мной происходит, но не могу с собой справиться. Ненависть и осуждение так сильно жгут меня изнутри, что, кажется, я могу воспламениться и сгореть дотла.

— Мои поздравления всем присутствующим, — объявляю я, открывая дверь в кабинет Ноума. — Вы наконец-то сломили Миру.

Дендера стонет, но я не обращаю на нее внимания и вхожу в кабинет. В нем пусто. Ноума нет. Никого нет. Прямо у двери стоит письменный стол, стены подпирают высокие красно-коричневые книжные полки. Здесь царит та же аура полутьмы и уюта, что и в главном холле за дверью. Столешница завалена перьями для письма, чернильницами, стопками книжек, сверху — раскрытая на подставке приходно-расходная книга.

— Его здесь нет, Мира, — раздается за спиной голос Генерала. — Оставь…

Он хватает меня за руку через порог.

— Вы не можете мне указывать, — кричу я. — Вы не мой отец, Генерал.

И захлопываю дверь у него перед носом, прежде чем он успевает хоть что-то ответить. Прежде чем кто-либо успевает что-то ответить.

— Мира! — кричит из-за двери Генерал. Он ударяет по ней кулаком, трясет ручку и снова ударяет. — Сейчас же открой дверь! Ты хоть представляешь, какие последствия тебя ждут за вторжение в кабинет корделлианского короля?

Ему вторят Элисон и Дендера. Мне даже чудится, что я слышу смешки Финна, Хенна и Грира, но, может, их рисует в горячке гнева воображение. Я плюхаюсь в кресло Ноума. Что я творю? Я прекрасно осознаю последствия, которые ждут меня за то, что я вторглась в кабинет Ноума и заперлась в нем. Когда он узнает, мне светит как минимум остаток жизни провести за решеткой. Но Ноум и так нам ничем не помогает. Или все же помогает?

Я снимаю с подставки приходно-расходную книгу и пролистываю, ища хоть какую-нибудь запись, которая бы показала, что Ноум на самом деле помогает нам, но вижу лишь расчеты по сбору урожая и суммы по сделкам. Вернув книгу на подставку, я перерываю ближайшую пачку бумаг: тут переписка с герцогом из Вентралли и жалобы от фермеров Битая, чье хозяйство на окраине затопило. Смахнув все это в сторону, я принимаюсь за осмотр ящиков стола. Снова перья, чистые листы и…

Верхний левый ящик закрыт на замок. Я дергаю его еще раз. Крепко держится. Я хватаю со стола канцелярский нож и вскрываю замок, как раз когда к шуму за дверью присоединяется новый голос.

— Она что?! — взвывает Ноум. — Она твоя подопечная, Уильям. Ты несешь за нее ответственность. Я дал вам пристанище, оказал помощь и позволил свободно разгуливать по дворцу, и вот, значит, как отплатил мне за это Винтер? Златая корделлианская листва, клянусь, я…

Я дергаю вскрытый ящик на себя. Опять бумаги, много бумаг. Хватаю первую. Расходная запись на железо? Вторая точно такая же, но на драгоценные камни. Под ними карта… рудников? Рудников Винтера. Десятки линий прорезают Кларинские горы. А внизу… письмо. Раздражение и гнев, что обуревали меня всего секунду назад, стихают без остатка.

Копия. Подлинник выслан первым месяцем осени.

Королю Спринга.

Корделл объединился с Винтером ввиду ближайшей помолвки.

Мой сын, принц Терон Хаскар, возьмет себе в жены выжившую девушку-беженку Винтера. По скрепленному и нерушимому брачному договору я получаю право владения Винтером, его землей и ресурсами, которыми сейчас владеет Спринг. В свой черед, как новый властитель Винтера, я готов предложить Спрингу сделку: выдать ему наследника Винтера, Мэзера Динама, в доказательство того, что Винтер теперь находится в полном подчинении у Корделла.

Я дрожу так, что буквы расплываются перед глазами. Ноум предал нас. Он собирается отдать Мэзера Ангре, чтобы тот позволил ему распоряжаться нашей землей. Ноум займет богатейшие из наших рудников и будет потрошить наше королевство, пока на поверхность не прольется магия. Тогда он получит что хочет. Он всегда получает желаемое…

Дверь в кабинет резко распахивается и бьется о стену, сметая с полок книги. Глаза Ноума пылают яростью, лицо побагровело, одной рукой он держится за дверь, другой за ее косяк.

— Это возмутительно… — начинает он.

Затем его взгляд падает на открытый ящик, письмо в моих руках и бумаги на моих коленях. Его лицо темнеет, и он одним гигантским шагом преодолевает расстояние от двери до стола. Я так потрясена, что и слова не могу выдавить, когда Ноум отводит руку назад. Его ладонь сжата в кулак, напряженное мускулистое тело источает силу и мощь, кинжал на поясе пульсирует пурпуром, светится, в то время как кулак летит ко мне…

— Стой! — кричит Терон.

Перед глазами мелькают краски, поднимаются руки. Мэзер вжимает Ноума в книжные полки, стиснув в руках его воротник. За ним стоит Терон. Оба прожигают короля Корделла взглядами, красноречиво говорящими, что никто из них не против его ударить.

— К оружию! — кричит в коридоре солдат.

Кабинет заполняется винтерианцами и пятью корделлианскими солдатами, воздух ощетинивается металлом — обнаженными ножами и мечами.

— Назад! — приказывает Терон, развернувшись к своим людям.

— Неблагодарный мальчишка! — хрипит Ноум под давящими на горло кулаками Мэзера. — Я — твой отец!

— Ты трус, — шипит Терон, так низко и тихо, что я едва слышу его за звоном в ушах. Он оборачивается ко мне, напряженно сдвинув брови. — Мира, почему… — Не закончив, он просто смотрит на меня: смиренно, встревоженно, выжидающе.

Ноум предал нас.

— Мира! — кричит Генерал.

Он проталкивается сквозь корделлианских солдат и встает передо мной. Его руки дрожат, но он пытается не выдать захлестнувшей его злости.

— Что ты наделала, — осуждающе говорит Генерал.

Его слова приводят меня в чувство.

— Что я наделала? — резко поднимаюсь я, тяжело дыша. — На одно счастливое мгновение проигнорировала ваш несносный самонадеянный контроль и раскрыла заговор Ноума против нас.

Я вся холодею, когда до меня доходит, что если бы все было так, как хотел Генерал, то я бы сейчас сидела на очередном уроке этикета или разглядывала образцы платьев, а не держала в руках обличительное письмо. Я бы не положила конец всей этой неразберихе. Я была бы той, кем он желает меня видеть — слабой невинной девушкой.

Я беру письмо и протягиваю Генералу.

— Я не жалею.

Мэзер смотрит на меня, потом на письмо. Его злость сменяется замешательством, и он ослабляет хватку на воротнике Ноума.

Ноум высвобождается и приглаживает рубашку. Он не бросается в драку — наоборот, на его губах играет довольная ухмылка, когда Мэзер тоже начинает читать. Остальные ждут. Корделлианские солдаты не убирают оружия и готовы убить нас по первому слову Ноума.

Я наблюдаю за лицом Генерала. Раздражение затмевается болью осознания, что он обманут, мы обмануты, что Ноум нас предал. Корделл был нашей единственной надеждой.

Генерал отдает письмо Мэзеру и поворачивается к Ноуму, молча глядя на великого короля, обещавшего нам свою помощь. Молчание становится еще более угнетающим, когда Мэзер передает письмо Финну, а вскоре уже все винтерианцы склоняются над ним. Ноум расправляет плечи.

— Через год после падения Винтера Яким отправил в ваше королевство полк солдат. Они пытались силой забрать Винтер у Тени Сезонов. Вентралли тоже попытал счастья. Вам это известно? Никто не говорил об этом. Все были пристыжены, так как одинаково потерпели поражение — Ангра их разгромил. Он вырезал всех их солдат до единого. Жесткий винтерианский климат оказался для них нестерпим. К тому же Ангра обладал преимуществом — королевские накопители Вентралли и Якима находились вдали, в то время как накопитель Спринга был рядом, так как он соседствует с Винтером. Став свидетелем жестокой гибели собратьев, я решил добиться своего другим, менее агрессивным путем.

Плечи Мэзера поднимаются и опускаются с каждым тяжелым вздохом, руки сжаты в кулаки, а в глазах бессилие и крах надежд, так же как в глазах Генерала, Элисон и остальных. Они раздавлены, потеряны и от отчаяния не в силах вымолвить ни слова.

Терон стоит перед отцом с письмом в руке и посеревшим лицом, его взгляд перебегает с бумаги на Ноума. Он будто не может осознать значение слов… или не хочет.

— Я собирался создать с Винтером нерушимую связь, — продолжает Ноум. — Такую, какую Спринг не посмел бы игнорировать. Какую другие королевства Примории не смогли бы опротестовать. Я ждал четырнадцать лет, когда ты приползешь обратно в Витай и примешь мое предложение, Уильям. И стоило твоему мальчишке-королю появиться на моем пороге, как я сразу же отослал Ангре письмо, дабы устранить любые препятствия, способные помешать Корделлу завладеть Винтером. Я начать наводить мосты между Спрингом и Корделлом, чтобы, если выяснится, что ни в Отеме, ни в Винтере нет выхода к источнику магии, Спринг впустил бы нас в свое королевство. — Ноум улыбается, наслаждаясь своей властью. — Вы думаете, что Ангра убил Ханну из жажды крови, но в действительности варварством отличаются сами королевства Сезонов. А действия невежественных варваров легко предсказуемы.

Мэзер хочет накинуться на него, но я резко разворачиваюсь, хватаю его за запястья и утыкаюсь лбом ему в грудь, пытаясь удержать.

— Ну а теперь, когда вся эта скверна открылась… — Ноум позади меня хлопает в ладони, — не пора ли нам заняться свадебными приготовлениями?

Я поворачиваюсь к нему, оставаясь щитом между ним и Мэзером.

— С чего нам теперь соглашаться на свадьбу? — кричу я. — Нам больше нечего терять!

Улыбка не сходит с лица Ноума, но удовольствие в глазах меркнет и брови угрожающе сходятся.

— Вас всего восемь человек, леди Мира. И вы на моей территории. Вы выйдете за моего сына либо по своей воле, либо насильно. Я так долго ждал и так усиленно работал не для того, чтобы упустить контроль над Винтером. Мне осталось лишь уладить формальности, чтобы передача власти была официальной. А вот станете ли вы после этого пленниками Битая, всецело зависит от вас самих.

Не знаю, я ли сдерживаю Мэзера, или он меня. Я ничего не чувствую, не вижу, что делает Генерал, не слышу, плачет ли Элисон. Я вижу лишь мерзкую усмешку Ноума и в сотый раз за этот день жалею, что не взяла из комнаты шакрам.

— Что-то я отвлекся. — Ноум машет рукой, будто отгоняя надоедливое насекомое. — Я дам вам немного времени на то, чтобы вы взяли себя в руки, леди Мира, а после этого будьте добры вернуться к своим обязанностям. Насколько я знаю, вас ждут уроки, а короля Мэзера и генерала Уильяма — совещания. Герцоги прибрежных провинций Корделла горят желанием встретиться со своим новым союзником.

Ноум продолжает говорить о том, что нам следует сделать и на каких встречах нужно присутствовать, чтобы все выглядело соответствующе, словно знает, что мы смиримся с неизбежным. И что самое ужасное, так и есть. Мы смиримся. Я вижу это в глазах Генерала, когда он выпроваживает нас за дверь. Такое же отчаянное выражение лица у него было, когда я отчаянно сопротивлялась замужеству. После всех лет борьбы, жизни на грани и столкновений с Ангрой он сдается из-за какого-то чванливого королишки, подпортившего нам кровь?!

Дверь в кабинет захлопывается за нашими спинами, отрезая нас, винтерианских беженцев, от людей Ноума. Терон остается с отцом. Я понимаю, что должна беспокоиться за него, но чувствую лишь щемящую пустоту. Смотрю в лица остальным и вижу тот же парализующий шок, что ощущаю сама. Я потрясенно качаю головой.

— Ангра ведь придет за нами?

Мой вопрос сгущает окутывающую нас пелену шока. Все молчат, вздыхая. Один только Мэзер выпрямляется и расправляет плечи. Переведя на него взгляд, я пугаюсь. В его блестящих от слез глазах рвущая душу смесь страха и беспомощности, на губах — тихая улыбка.

— Не за нами, — поправляет он меня. — За мной.

— Мэзер… — говорит Генерал.

Но Мэзер делает шаг назад, и я тяну к нему руки, словно уже знаю, что он собирается сказать.

— Если все к этому идет, — начинает Мэзер, — если такую судьбу уготовил нам Ноум, то я не позволю ни одному из вас погибнуть в стычке. Хватит всех вас подвергать опасности ради цели, построенной на предположениях и догадках. Я устал быть пешкой.

Наши с Мэзером глаза встречаются, и у меня падает сердце.

— Я выполню соглашение с Ноумом, — говорит он. — Я сделаю это, чтобы Ангра оставил вас в покое и вы смогли освободить винтерианцев. Нам не нужна магия, если есть шанс убедить Ноума пойти против Ангры, если…

— Мэзер! — Его имя выскакивает из горла саднящим, царапающим карканьем. — Ноум не поможет нам, какое бы соглашение мы ни выполнили…

— Но разве не стоит попытаться? Представь только, сколько всего хорошего вы сможете сделать, если Ангра не будет вас преследовать. Все эти трудности, вся эта боль… ради чего? Ради магии, которая может вернуться, а может и не вернуться? Магии, которую, возвратив себе, мы даже не сможем использовать? Нет, с меня хватит. Я…

Неожиданно Генерал бьет Мэзера по лицу. Сраженный, тот валится на четвереньки, а мы таращимся, ахнув и раскрыв рты. Лицо Генерала покрывается бордовыми пятнами, когда он садится на корточки и, откинув голову Мэзера назад, шипит прямо в лицо:

— Ты — король Винтера, а не трус. — Мука, сквозящая в голосе Генерала, болью отзывается в моем собственном теле. — Ты встретишься с Ангрой только на поле боя, где вонзишь меч ему в грудь. И если ты еще хоть раз заикнешься о подобном, то познаешь истинный смысл слова «пожертвование». Мы найдем выход из создавшегося положения и уж точно обойдемся без выдачи тебя Ангре.

Мэзер таращится на него так же, как и все мы. Генерал прав почти во всем, кроме одного: Мэзер предложил выполнить соглашение с Ноумом не потому, что он трус, а потому, что он наш король и устал от жизни, которую мы ведем.

Генерал хватает Мэзера за руку и помогает встать. Мэзер прикладывает ладонь к лицу, и взгляд его выражает сожаление. Я открываю рот, чтобы заступиться за него, но тут в двери влетает корделлианский солдат. Не глядя на нас, он проносится мимо, кидается к кабинету Ноума, распахивает дверь и падает на колени. Ноум, Терон и солдаты разворачиваются к нему. Лицо Ноума искажено яростью.

— Мой король, — торопливо, глотая ртом воздух, лепечет солдат. — Я принес страшную весть. Спринг. Он…

— Да что случилось? — шагает к нему Ноум. — Прибыл гонец? Проклятый король не…

— Нет, мой король, — обрывает его солдат. — Час назад армия Спринга пересекла наши южные границы. Солдаты спалили три фермерских хозяйства и отказываются вести переговоры. Они идут на нас, мой король. Солдаты Ангры идут на Битай.

17

Спринг здесь, в Корделле! Ноум выскакивает из кабинета, стремительно проходит мимо нас и исчезает прежде, чем кто-либо успевает произнести хоть слово. Если бы мы были в состоянии говорить, то уж не преминули бы ткнуть его носом в то, что все его интриги закончились пшиком. Спринг атакует его, что означает: сделке конец. Ангра не только не согласится отдать ему Винтер. Он не согласится ни на что. Все игры Ноума с нами и вся его ложь ни к чему не привели, потому как Ангра его предал. И Мэзер ошибался: даже заполучив его, Ангра бы не остановился. Он не успокоится, пока весь Винтер не будет принадлежать ему.

Я глубоко вздыхаю, подавляя внезапную вспышку тревоги, когда солдаты выходят друг за другом из кабинета Ноума. Мы остаемся в коридоре одни, в то время как наследный принц Корделла так и стоит у отцовского стола.

Терон не знал о планах Ноума. Я вижу это по тому, как он смотрит на меня, медленно сминая письмо в кулаке. Его лицо выражает смешанные чувства — сожаление, злость и сочувствие. Я вздрагиваю, почувствовав, как пальцы Мэзера шевелятся в моей ладони, и осознаю, что вцепилась в него, будто он единственное, что не дает мне рассыпаться на сотню кусочков. Когда я схватила его за руку? После того, как ему врезал Генерал? До сих пор не верится в случившееся. В то, что хоть и на краткое мгновение, но Мэзер предложил за нас умереть.

Мои пальцы сжимают ладонь Мэзера, грудь часто вздымается от обуревающих меня эмоций: страха из-за того, что он собирался сделать; печали из-за того, что я могла потерять своего друга; облегчения из-за того, что Генерал не согласился на его безумное предложение. Но также я осознаю: теперь, держа его за руку, не чувствую головокружения и волнения. Мэзер — мой король, мой друг (лучший друг), и я — его солдат. Я бы точно так же держала за руку Дендеру или Финна, если бы они в том нуждались.

Как же быстро изменились причины, по которым я держу за руку Мэзера! В этом жесте нет ничего интимного. Это жест солдата, защищающего своего короля и Винтер. А Мэзер и есть Винтер.

Конечно же Генерал первый отходит от потрясения и сразу же начинает раздавать всем приказы:

— Финн, Грир, Хенн, Дендера, Мэзер — в оружейную! Сообщите мне, если корделлианцы будут препятствовать вашему вооружению. Элисон, остаешься с Мирой. Обе ни ногой из дворца. Принц Терон… — Генерал вдруг осознает, что не имеет права приказывать Терону.

— Тоже в оружейную, — говорит принц сквозь зубы.

Генерал поворачивается к Мэзеру:

— Я хочу, чтобы через четверть часа ты был готов к битве.

Мэзер кивает. На его лице снова непроницаемая маска. Высвободив свою руку, он бежит по коридору следом за Финном, Гриром, Дендерой и Хенном. Он не оглядывается.

— Мира, — предостерегающе указывает на меня Генерал.

— Оставаться во дворце, — кривлюсь я. — Поняла.

На его щеках играют желваки.

— Я собирался сказать: будь осторожна.

Я немного удивлена, однако Генерал уже отвернулся и спешит к входным дверям, из которых только что вышел Ноум. Терон опускает письмо на отцовский стол.

— Я не знал, — уверяет он, когда остаемся только мы с Элисон и несколько солдат в коридоре.

Я вздыхаю, поражаясь тому, насколько опустошенной себя чувствую.

— Теперь это не имеет значения, — отвечаю я.

Терон смотрит на меня, что-то лихорадочно обдумывая. Потом пересекает кабинет и, выйдя в коридор, хватает меня за руку.

— Леди Элисон, будьте любезны, пройдемте с нами. Вы будете под защитой моей личной охраны.

Элисон ошарашенно открывает рот.

— Ваше высочество… — лепечет она, но Терон уже устремляется вперед и тянет меня за собой.

Элисон идет следом, но появившиеся из-за угла солдаты отрезают ее от нас, занимая свое место подле наследника престола. Мы останавливаемся у входа в бальный зал, и Терон притягивает меня ближе к себе.

— Идем в оружейную? — спрашивает он достаточно тихо для того, чтобы Элисон не услышала вопроса.

Он не сводит с меня глаз, и в глубине их мерцает свет.

— Но Генерал…

Свет в глазах Терона ярко вспыхивает, и мой голос надламывается. После всего мне вдруг становится легко и я улыбаюсь в ответ.

— Хочет, чтобы ты осталась во дворце? — Терон склоняет голову набок. — Мы с тобой прекрасно знаем, что здесь не то место, где ты раскроешь себя.

Я гляжу на принца, прокручивая в голове его слова, но не смея в них поверить.

— Ты позволишь мне сражаться?

— Когда мы выйдем к воротам, ты сама решишь, будешь ли сражаться, или вернешься во дворец. Но я не собираюсь удерживать тебя, если ты спросила об этом.

— Почему?

Уголки его губ поднимаются вверх.

— Потому что отец контролировал меня всю мою жизнь, — тихо отвечает он. — И больше я терпеть эти монаршие игры не намерен. Наши жизни принадлежат нам самим. И я не позволю ни отцу, ни генералу Лорену, ни даже Ангре продолжать убеждать нас в обратном.

Мне вспоминается его стихотворение, неровный отрывистый почерк на пергаментном листе. Он смотрит на меня внимательно, но без капли снисхождения или властности. Внутри меня разливается приятное тепло, и я отвечаю Терону улыбкой. Сейчас неподходящее время для улыбок и долгих взглядов, но я ничего не могу с собой поделать. Даже тревога, охватившая меня перед лицом столкновения со Спрингом, немного утихает. Возникает ощущение, что Терон проведет меня через все опасности в целости и сохранности. Но не как защитник — как равный. Я не одна.

Мне не в первый раз так помогают. Я вспоминаю, как Мэзер притворился травмированным, чтобы вместо него за половинкой медальона отправилась в Лайнию я. Мэзер поступил так, потому что знал, что я этого хочу. Терон поступает так, потому что сам бы на моем месте хотел бы того же. Они с Мэзером так похожи и в то же время настолько разные.

Терон кивает стоящим позади солдатам:

— Проводите леди Элисон в безопасное место.

— Будет исполнено, мой господин, — отзывается один из них.

Элисон безропотно поворачивается, полагая, что мы последуем за ней вместе с солдатами. Стоит ей отвернуться, как мы с Тероном меняем направление и проскальзываем в дверь, ведущую в коридоры для слуг.

Чтобы доказать, что я полезна и как будущая королева, и сама по себе, мне нужно сразиться в предстоящей битве. Защитить город и винтерианцев. Генерал придет в ярость. Но мне сейчас все равно.

* * *

Мы дожидаемся, когда Мэзер, Грир, Хенн, Финн и Дендера вооружатся, наденут доспехи и уйдут, и только после этого входим в оружейную. Но оказывается, что в Корделле нет доспехов, рассчитанных на такую худенькую фигуру, как у меня. Не страшно. Лишний слой поддоспешника — и я гордо выхожу из оружейной, пристегнув к ремню на спине прекраснейший металлический арбалет. Солдаты Корделла редко используют отемнианское оружие, поэтому с шакрамом я буду сильно выделяться в рядах их армии. Чем дольше я останусь не замеченной Генералом, тем лучше.

— И кто же это тут у нас подготовился к битве?

Я не оборачиваюсь на присоединившегося к нам Мэзера. Его доспехи точь-в-точь как у Терона — от нагрудника до поножей, и под всем этим позвякивает кольчуга. Так же, как и Терон, он до зубов вооружен — я вижу меч, ножи и даже секиру на его спине. На его скуле налился фиолетово-бордовый синяк. Мэзер тоже рассматривает меня, но я избегаю его взгляда.

— Никогда не слушаешь Уильяма, да? Что в детстве, что сейчас.

Я не отвечаю, даже осознав, что оказалась между ним и Тероном: Мэзер идет по правую руку от меня, Терон по левую. Оба напряжены, как я перед броском шакрама, и стреляют друг в друга взглядами поострее кинжалов. Ладно, позже с этим разберемся. Надеюсь только, что это «позже» не ознаменуется разгромом Битая, после чего нам останется лишь побираться на его развалинах.

Чем ближе мы подходим к главным воротам Битая, тем больший сумбур наблюдаем. Солдаты бегут к воротам, в то время как городские жители бегут прочь от них, волоча за собой скот и тележки, груженные добром, которое в силах утащить. Жители удаленных деревень тоже ищут убежища внутри каменных городских стен.

— У ворот есть башня. Мой отец и ваш генерал будут там, — сообщает Терон и смотрит на Мэзера, будто решая, что еще добавить.

Мэзер кивает.

— Сколько в городе солдат?

— Пять сотен. Не основная часть нашей армии, но этого достаточно.

— Накопитель?

Терон широко улыбается, позволяя себе чуточку гордости:

— Мой отец, может, и известен тем, что использует магию накопителя для всяких благоприятных возможностей, но в случае нужды он никогда не жалеет силы на защиту королевства и его жителей. Думаю, вы будете приятно удивлены, король Мэзер.

Вызвать ответную улыбку Мэзера у Терона не получается. Глянув на принца, а точнее, сквозь него, он просто кивает.

— Ради Битая, надеюсь, вы правы.

Ведущие к воротам улицы кишат людьми, но у самих ворот царит полный хаос. Жители потоком льются в город, блеет скот, плачут дети. Несколько солдат пытаются навести хоть какой-то порядок, но люди стремятся попасть за ворота как можно быстрее.

Башня, упомянутая Тероном, расположена слева от нас и высится над стеной, открывая находящимся внутри людям вид на юг. У ее дверей собрались капитаны, и, приблизившись, мы слышим приглушенные крики их бесстрашного лидера, от которых даже воздух дрожит. Мы замечаем у двери капитана Доминика. Его темные пряди влажны от пота, и когда он поворачивается к нам, его окаменевшее лицо едва заметно расслабляется.

— Мой принц, гонец сообщил, что с той скоростью, с какой продвигается армия Спринга, к вечеру она будет у наших ворот.

— Благодарю, капитан, — отвечает Терон и бросает на Мэзера жесткий и вызывающий взгляд. — Ну что, идем?

Губы Мэзера раздвигаются в скупой улыбке.

— Это ваше королевство, так что я — после вас.

Терон коротко кивает, ныряет в башню и, позвякивая доспехами, поднимается по винтовой лестнице. Мэзер следует за ним, и я чуть не врезаюсь в него, когда он резко останавливается.

— Ты не можешь явиться туда в таком виде, — замечает он.

Я скалюсь. Я и так уже приготовилась спрятаться где-нибудь в башне, чтобы не попасться на глаза Генералу. Мэзер мог бы и промолчать, между прочим.

— Если ты отошлешь меня во дворец, то я снова выберусь тайком, но тогда ты не будешь знать, где я, и не сможешь за мной проследить. Поверь, лучше я пойду с вами.

— А то я не знаю, — выгибает бровь Мэзер.

— Что?

Вздохнув, он машет рукой пробегающему мимо солдату:

— Будь добр, дай свой шлем.

Солдат стаскивает с головы шлем. Взяв его в одну руку, Мэзер убирает мою косу так, чтобы надеть его на мою голову. Из-за поднятого забрала кажется, что я смотрю на Мэзера издалека и сквозь дымку. Проносятся воспоминания о том, как мы с ним тренировались, как сражались друг с другом — дети, притворяющиеся солдатами. Или солдаты, притворяющиеся детьми.

— Молчи, — говорит Мэзер. — Не привлекай к себе внимания. Если Уильям тебя раскусит, будешь отвечать за себя сама.

— Что ж, ничего нового. До сих пор как-то справлялась.

Мэзер застывает, держа ладони на моем шлеме. Может, он и хотел сказать что-то еще, но ограничился тем, что опустил забрало.

— Когда все начнется, держись поближе ко мне, Мира. Иначе, поверь мне на слово, я лично отведу тебя назад в Битай.

Я киваю, и шлем бряцает на моей голове. Он пахнет потом и старым железом. Железом, которое, возможно, добыли в Кларинских горах. Мне даже становится уютно от ощущения этой маленькой частички дома. Не говоря больше ни слова, Мэзер исчезает в башне. Надеюсь, моя маскировка сойдет и нависшая угроза отвлечет мысли Генерала настолько, что он не заметит в комнате тощего солдата-мальчишку. Не знаю, чего боюсь больше — гнева Ангры или Генерала.

Я щурюсь, поднимаясь по ступеням и следя за Мэзером через щель забрала. Мы проходим семь пролетов, когда сквозь приоткрытую дверь долетают крики Ноума. Большая круглая комната находится на самой вершине башни и открывает вид на распростертые внизу и выходящие за границы Битая земли. Она забита генералами, склонившимися над картами. Они пытаются не смотреть в глаза своему разгневанному королю. Ноум брызжет слюной, машет руками и нервно меряет шагами комнату. Он облачен в доспехи, накопитель висит на металлическом поясе у бедра.

— Будь ты проклят, Уильям! Ты и твои белобрысые людишки. Ни в коем случае нельзя было позволять тебе пересечь границы моего королевства и уж тем более втягивать во все это моего сына. Проклятые Сезоны! Никчемные варвары, отказывающиеся подчиняться тем, кто гораздо сильнее их…

Я встаю у стены рядом с двумя солдатами. Они кивают мне, словно я и должна здесь быть. Что ж, пока все идет как надо.

— С такими, как вы, ни о чем нельзя договариваться, — продолжает Ноум. — Я должен был это предвидеть. Но нет, я проявил милосердие, опозорил свое королевство союзом с Сезонами, и каково мое вознаграждение?! На меня идет Ангра! Назови мне хоть одну достойную причину, по которой я не должен сию минуту передать вас всех Спрингу.

Моя вспышка гнева всего каких-то пару часов назад ничто в сравнении с яростью Ноума, ставящего все с ног на голову и делающего странные умозаключения. Он действительно верит в то, что оказал нам услугу? Он считает, что мы должны быть ему благодарны? Что он ни в чем не виноват и это мы навлекли на него опасность, несмотря на то что он сам пытался заключить сделку с Тенью Сезонов?

Генерал никак не реагирует на гневные излияния Ноума. Прислонившись к дальней стене, он массирует переносицу. Он никогда не опускается до того, чтобы отвечать на чей-то крик или угрозы, я это точно знаю, хотя ни разу не являлась свидетелем подобных сцен.

Терон устало вклинивается в тираду отца, уже душевно утомленный, хотя битва еще впереди:

— Отец, хватит…

Ноум поворачивается с таким лицом, будто никак не ожидал увидеть здесь сына.

— Да! Конечно же, сын. Хватит с нас Винтера! Мы все отменяем. Помолвка разорвана.

— Нет, — кричит Терон, и это приводит в себя всех присутствующих.

— Что? — хмурится Ноум.

— Нет, — повторяет Терон. — Я хотел сказать: хватит выставлять себя ослом, отец.

Генерал вскидывает голову, так и не убрав руки от лица. Его глаза расширились от изумления.

— Только не говори мне… Спринг наступает… Это они виноваты, они привели сюда Спринг…

— Нет. Это ты привел его сюда. Написав письмо Ангре, ты ясно дал понять, где находятся винтерианцы. Так чего же ты ожидал?! — кричит Терон, и в его глазах мерцает безумие, порожденное годами молчаливого подчинения.

Окружающие солдаты пораженно таращатся на него, явно шокированные тем, что их принц повысил голос на их короля.

— Ты ожидал, что Ангра придет к тебе с поклоном? Что он будет вести с тобой переговоры, согласится на предложенную тобой сделку и честно выполнит ее? Ангра хочет уничтожить винтерианцев. И он ни перед чем не остановится, чтобы добиться желаемого. Он не из тех, кто идет на переговоры. Думаешь, Винтер перед падением не пытался с ним договориться? Думаешь, Отем не пытался заключить с ним сделку, когда Спринг переключился на него? Если бы ты удосужился побывать в Отеме, знал бы, насколько мстителен Ангра.

Я хмурюсь. Ноум никогда не был в Отеме — доме своей сестры и племянницы, там, куда он отослал сражаться тысячи своих солдат?

— Ты не смеешь говорить со мной в таком тоне! — взмахивает Ноум рукой, чтобы заставить Терона замолчать, но тот отталкивает ее.

— Смею. Ты и так упустил много времени. Сейчас нашим людям нужен лидер. Тот, кто научит их тому, как выжить в битве с наступающей армией, а не пустомеля-недоумок. Твой великий план провалился, отец. Признай это наконец.

По дрожащему в глазах Терона свету и по тому, как слегка дрожат его руки, ясно, что он осознает, что перешел границы дозволенного.

— Тебе придется это признать, — тихо шипит он. — Если бы я мог, то сию же секунду забрал бы у тебя кинжал, но ты самый старший из наследников-мужчин в Корделле, так веди же себя соответствующе.

Ноум точь-в-точь походит на загнанную в угол собаку — дикую и отчаянно жаждущую сбежать. Спустя несколько долгих минут он расслабляется, расправляет плечи и смотрит сыну в глаза.

— Из тебя выйдет прекрасный король. Когда-нибудь. — Последнее слово он выплевывает как угрозу.

Терон склоняет голову.

Ноум поворачивается к ближайшему генералу и кладет ладонь на кинжал.

— Твой полк займет левый фланг. Пусть твои люди приготовятся. А твой — правый.

Он раздает команды таким тоном, будто ничего не случилось. Будто его гнев был всего лишь намеренной инсценировкой, эдаким боевым ритуалом. Плечи Терона опускаются, когда отец отворачивается от него, но подошедший Генерал что-то тихо говорит ему, и принц снова выпрямляется.

— Это было смело, — подходит к нему и Мэзер.

Терон проводит по лицу рукой. Он выглядит таким изможденным, что кажется, может упасть прямо тут и проспать неделю.

— И необходимо. — Терон поворачивается к Генералу. — Простите за все. Корделл намного лучше, чем… — Его взгляд на секунду скользит к Ноуму. — Я приношу свои извинения, король Мэзер, генерал Лорен.

Генерал отмахивается. За их спинами Ноум указывает на поле внизу и отдает приказ одному из генералов.

— Кое с чем из того, что он сказал, я согласен, — замечает Генерал. — Из вас выйдет прекрасный король, принц Терон.

Комплимент от Генерала и Мэзера за какие-то несколько минут? Я бы на месте Терона от чувств грохнулась в обморок, но он лишь опускает взгляд в каменный пол. Генерал же сразу как ни в чем не бывало переходит к делу:

— Ну а сейчас мы с Мэзером нужны нашим людям.

— Разумеется, — кивает Терон.

Не понять мне мужчин. Генерал сбегает по лестнице, Мэзер спешит за ним. Проходя мимо меня, он, заглянув мне в глаза, одними губами говорит: «Постарайся остаться здесь». Эта башня — одно из самых безопасных мест. Если только пушки Ангры не обрушат ее. Тогда мне светит медленное и долгое падение.

Сглотнув, я распрямляюсь. Ноум вливает магию в воинов, находящихся здесь. Атмосфера в башне кардинально изменилась. В воздухе больше не чувствуется ни тревоги, ни беспокойства. Удивительно, как умиротворенный и собранный лидер может благотворно влиять на своих людей.

Терон обходит комнату, чтобы поговорить с каждым генералом и отослать некоторых из них готовить солдат. Он действует на людей своим спокойствием, в то время как отец заставляет подчиняться грубой силой. Своей уверенностью и стойкостью Терон напоминает мне Генерала. Перед лицом опасности, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть, они стараются всех поддерживать.

Терон смотрит на меня. Он узнал доспехи, в которые помог мне облачиться? Проходит мгновение, и его губы изгибаются в легкой улыбке — такой, что не вызовет подозрений, но которая говорит мне: «Я за тобой приглядываю». Я улыбаюсь в ответ, хотя моей улыбки он видеть не может.

18

Когда переваливает за полдень, я стою на поле спиной к зданиям Битая, из которых лихорадочно сбежали жители в поисках убежища. Солдаты же, наоборот, разместились на обширных зеленых просторах. Ноум, Терон и несколько генералов остались в башне у ворот.

На поле нас очень много: я даже не вижу зеленой травы Битая — лишь серебро доспехов и темнеющее оружие.

Конница прикрывает наружные фланги, многочисленные ряды пехоты заполняют центр. Две длинные линии арбалетчиков выстроились позади — на краю возвышенности. Здесь же и я — сжимаю в руках металлический арбалет. Последние несколько часов мы были заняты подготовкой, построениями и проверкой оружия. Лишь теперь, когда все готово, есть время на нерадостные думы. Вдох-выдох, вдох-выдох. От дыхания нагревается шлем, в ушах стучит пульс. Ожидание хуже всего. Выполняя задания по добыче провизии, я никогда не волновалась. Но сейчас, слушая свое сердцебиение, глядя на горизонт и ожидая битвы, я чувствую ужас.

Остальные винтерианцы стоят за строем арбалетчиков. Ноум не может помочь нам накопителем, не может влить в нас силу или волю, потому что мы не корделлианцы и его магия на нас не влияет, так же как мы бы не смогли повлиять на его людей, если бы наш накопитель был цел. Мы — причина, по которой Спринг атакует Корделл, и если мы все умрем, то Корделл останется ни с чем. А слова Ноума о том, чтобы отдать нас Ангре, были лишь пустой угрозой.

Мэзер конечно же встал в нескольких шагах позади, справа от меня. Он верхом на лошади на случай, если придется молниеносно слететь с возвышенности вниз. Я оглядываюсь на него, отчаянно желая содрать с головы злополучный шлем. Пахнет он железом или нет, мне уже плевать. Эта штука, как душная металлическая печка, а какой винтерианец любит жару?

Мэзер приподнимается в седле, вопросительно подняв брови: «Ты в порядке?» Я киваю. Он поворачивается к Генералу и что-то ему говорит. Тот неистово мотает головой. Сердце в груди глухо стучит, изнывая от желания быть там, рядом с ними, а не прятаться меж арбалетчиков Ноума. Когда придет время битвы и Ноум, влияющий на своих солдат магией, мысленно отдаст распоряжение, в какую сторону полкам двигаться, я растеряюсь, не зная, куда идти. Если Ноум велит арбалетчикам стрелять влево, а я запущу стрелу вправо, то сразу же выдам себя.

Я прогоняю тревожные мысли, сосредотачивая внимание на арбалете в руках и бурлящей вокруг энергии. Капитан Доминик в трех рядах впереди озирает свой батальон, сидя верхом на лошади. Никто не произносит ни слова, никто не выкрикивает приказов, все даже стараются дышать бесшумно. Мы все с замиранием сердца ждем приближающуюся к нам смерть.

Солнце опускается ниже и зависает над землей. Послеполуденная жара почти отступила, перестав донимать нас. В этот момент по рядам солдат проходит рябь. Они все выпрямляются и устремляют взгляды на юг. Обнаружена армия Спринга. Раньше я никогда не видела битв, проводимых с воздействием королевских накопителей. Генерал конечно же рассказывал мне о них, повторяя истории о сражениях между Спрингом и Винтером с такими невообразимыми подробностями, что я почти ощущала в воздухе дым от пушечного выстрела. С помощью накопителей правители движут целыми полками как единым целым, перемещают людей с места на место так же просто, как предметы на своем столе. И делают это не насильственным давлением, а подсознательным внушением — солдаты вправе отказаться выполнять указы, передаваемые их лидером через накопитель. Однако обычно это в интересах самих же солдат — следовать воле лидера.

Я прокручиваю в голове уроки Генерала, не забывая о том, что прочитала в магической книге. Королевский накопитель сродни коню: будешь его долго гнать или, наоборот, быстро загонишь — и он утомится. Тогда придется дать ему передышку, чтобы потом использовать снова. Заездишь его или замучаешь своим напором — и кто знает, что случится тогда. Никто не был настолько глуп, чтобы полностью осушить накопитель, если его вообще можно осушить. Монархи инстинктивно чувствуют, когда магия ослабевает. И еще магия покорна и инертна: она срабатывает, только если владелец накопителя осознанно решает выпустить ее.

Если Ноум будет неотрывно и равномерно использовать накопитель, то это даст Корделлу огромное преимущество. Ангра никогда не оставляет свой дворец в Спринге, и Ирод, скорее всего возглавляющий войско, не будет обладать полнейшим контролем над своими солдатами. Пусть магия Ангры и затмевает разум людей преданностью Спрингу, но ее воздействие заканчивается границами королевства, так что он не сможет управлять ими. Я очень надеюсь, что такого преимущества нам будет достаточно.

Встрепенулись корделлианские солдаты, и мы вместе с ними. Я бросаю еще один взгляд назад, чтобы посмотреть, кто из наших здесь. Нет только Элисон. Значит, нас тут семеро. Арбалетчики поднимают оружие, и я нарушаю их стройный ритм. Арбалет намного тяжелее моего шакрама, громоздок и массивен, но я справлюсь. Я уже стреляла из арбалета. Вот только мне не приходилось делать этого в рядах армии, да еще и с неудобным шлемом на голове. Я держу палец на спусковом крючке, замедлив дыхание. Никто еще не стреляет, мы лишь целим арбалетами в небо.

— Ну же! — шепчет солдат рядом со мной.

Его тревожное нетерпение передается и мне. Вскоре уже всем не терпится начать бой. Затем раздается звук, которого все дожидались, — пушечный выстрел. Предупреждающий сигнал, возвещающий о подходе Спринга. Звук от выстрела затихает эхом, и на горизонте в заходящем солнце появляется армия Спринга — черная масса солдат, растекающаяся по отдаленным корделлианским холмам. Еще залп из пушек, потом еще два, ближе и ближе…

Арбалетчики выпустили первую волну стрел. Я выстрелила вместе с ними, послав стрелу дугой над пехотой. Можно ли уже достать солдат Спринга? Достаточно ли близко они подошли? Да, они уже близко. Так близко, что еще до падения наших стрел три пушечных ядра дырявят первые ряды пехоты Ноума. Черная масса солдат Спринга теперь настолько близка, что я вижу их, бегущих на нас с душераздирающими криками и вскинутым вверх оружием.

Пять секунд. Четыре. Три. Две. Одна. От столкновения двух армий по людскому морю проходит волна. В ответ на крики солдат Спринга корделлианцы оглашают воздух не менее угрожающими возгласами. Сейчас для меня не существует ничего другого, кроме битвы. Я трижды стреляю вместе с арбалетчиками и только потом осознаю, что наши ряды разделились: часть бежит в одну сторону, часть — в другую, рассредотачиваясь и развертываясь.

Я шагаю вправо. Передумав, шагаю влево. В эту секунду линия пехотинцев резко подается назад и сбивает меня с ног. Я откатываюсь в сторону, вскакиваю, чудом оказавшись не затоптанной сапогами и копытами лошади Доминика, когда его солдаты одной гигантской массой сдвигаются назад влево. Ноум оттягивает их? Почему? Кто-то хватает меня за руку, и, даже не успев сообразить, кто именно, я вцепляюсь в седло и перекидываю ногу, чтобы усесться на лошади.

— По-моему, я учил тебя не выделяться среди других, — бросает мне через плечо всадник.

Я каменею, осознав, что обхватила руками за пояс Генерала. Щеки горят от стыда и расстройства, что меня поймали. С другой стороны, я могу наконец избавиться от шлема. Что тут же и делаю, сдернув его с головы и бросив на землю. Генерал пускает лошадь рысью позади батальона Доминика. Его солдаты продолжают отступать и сдвигаться влево, в то время как другая часть пехоты занимает освободившееся пространство.

— Вы отвезете меня обратно во дворец?

Солдаты Доминика разворачиваются направо и выстраиваются за крайней слева конницей.

— Ты останешься со мной, — недовольно отвечает Генерал и указывает на мой арбалет: — Сначала стреляй в ближайших. Что бы ни случилось, не переставай стрелять.

Я вставляю стрелу в арбалет, и Генерал ударяет лошадь пятками по бокам, заставляя перейти на галоп. Мы проносимся мимо солдат Доминика, дугой раскинувшихся вокруг кавалеристов, равняемся с первым рядом всадников и скачем дальше вместе с ними.

— На счет «три», — сообщает капитан кавалерии Генералу.

— Командуй.

Капитан поднимает меч в воздух. Я выглядываю из-за спины Генерала, осматривая горизонт: с кем же нам предстоит сражаться? И там из-за сочных зеленых холмов вздымается кошмарная волна. Прямо перед нами пересекает холм конница Ангры — лошади покрыты броней, солдаты подняли арбалеты, мечи и секиры. Между отбивающими дробь копытами бегут толпы пехотинцев в доспехах с эмблемой черного солнца. Так вот почему Ноум оттянул сюда полк Доминика. Если конница Ангры прорвется, то, находясь на самом левом краю, они смогут встать между оставшимся войском Ноума и воротами Битая.

Рядом скачет еще один всадник — Мэзер. Он встречает мой взгляд, уверенный и спокойный перед приближающейся конницей Спринга. Еще один холм, и до них можно будет достать стрелой.

— Один! — кричит капитан. — Два!

Я вскидываю арбалет. Вот оно! Я рубилась врукопашную с небольшими отрядами солдат Спринга, но никогда не участвовала в битве. Странное спокойствие снисходит на всех, и оно не вызвано магией накопителя Ноума. Оно вызвано глубочайшим инстинктом, отсекающим все лишние в битве чувства.

— Три!

Мы с Генералом бросаемся вперед вместе с кавалерией Ноума. Мир замедляется — в нем не остается ничего, кроме топота копыт, криков солдат, волны стрел, взметнувшихся от арбалетчиков Спринга и окрасивших небо жуткими черными полосами. Я тоже стреляю, потом еще раз, медленно снижая наклон арбалета, когда мы все ближе и ближе подъезжаем к всадникам Спринга. В последние секунды перед столкновением Генерал касается ладонью моей ноги. Мэзер поворачивается ко мне лицом: в его расширившихся глазах спокойствие.

Происходящее вокруг кажется сном, но сказываются долгие годы тренировки. Наши лошади сливаются с конницей Спринга, летят стрелы, мечи рассекают воздух, кинжалы вонзаются в тела. Мой арбалет мелодично поет, выпуская стрелу за стрелой. Только песней своей он ранит солдат Спринга — стрелы вонзаются в неприкрытые доспехом участки тела. Арбалет не просто оружие, которое я держу в руках. Нет, он — это я, а я — это он. Слившись в единое целое, мы подстреливаем солдат одного за другим, словно только для этого и были созданы.

Генерал разворачивает лошадь, и я, выйдя ненадолго из боевого транса, замечаю, что мы промчались сквозь всю кавалерию Ангры. Сначала меня кидает в пот от радости и облегчения: их так мало осталось! Но потом я вижу, что нас ожидает за конницей.

— Мэзер!!

Крик Генерала пронзает меня, как десятки стрел. Повернувшись, я вижу приближающегося Мэзера. Он почти доехал до нас. Он почти… Закончить мысль не хватает времени. Нас ждут пушки. Десятки пушек, затащенных буйволами на холмы. Рядом с этими железными монстрами стоят солдаты, и даже отсюда, издалека, я слышу их ликование, когда они поджигают взрывчатое вещество. Все, что я успеваю осознать, — это непомерную радость солдат от предстоящей нам гибели. Глаз улавливает, как черные ядра тяжело падают на землю вокруг, и невидимая сила тут же срывает меня с лошади, и я оказываюсь на земле.

Боль от сломанного ребра пронзает грудь. Дикий, мучительный шум в голове перекрывает все остальные звуки. Подо мной разливается кровь. Ранее приглушенные звуки возрастают до ужасного звона в ушах. Я приподнимаюсь, и снова чувствую адскую боль. Но разве это важно, когда снова стреляют пушки и конница Ноума взлетает на воздух?

Мы попали в ловушку, и теперь из-за пушек на нас выбегают солдаты Спринга, а те, которых мы не убили при первой атаке, окружают нас сзади. Тут и там оставшиеся в живых корделлианские всадники рубят врагов и стреляют вслепую. Бесполезно! Мы отрезаны от нашей армии, бессильны и обречены из-за глупой спешки разгромить кавалерию Ангры. Я с трудом поднимаюсь на ноги. Доспехи и слои поддоспешника заключают сломанное ребро в своего рода жалкую самодельную шину, и я, спотыкаясь, бреду вперед сквозь дым, осколки и усеивающие поле тела. Легкие забиты острым запахом крови и пота, возрастающим с каждым взрывом и каждым криком.

Мэзер! Мне кажется, что я кричу его имя, но голоса своего не слышу. Может, я лишь слабо выдохнула его или тихо простонала в темноте. Уильям! Рядом взрывается пушечное ядро, сбивая меня с ног своей невидимой силой. Я валюсь на поднимающееся тело, и в мое плечо вцепляется окровавленная рука. На одну чудесную и в то же время жуткую секунду я цепенею от шока, видя, кто меня схватил, как он изранен. Генерал. Когда он раньше описывал подобные случаи, они казались мне чуждыми и далекими, будто мне никогда не придется столкнуться с ними.

Это все нереально. Этого не может происходить. Не сейчас, не с ним. Рядом воет солдат Спринга с торчащим в груди корделлианским мечом. Крики умирающего искажаются стоящим в ушах звоном. Генерал шевелит губами. Я припадаю к нему, крича, пытаясь приглушить звон в голове, чтобы услышать его голос сквозь крики и взрывы. Его губы снова шевелятся:

— Мира.

Я сжимаю его руку, скользкую от крови, грязи и пота.

— Что мне делать? — кричу я. — Скажите, что мне делать?

Генерал улыбается. На теле его от живота до груди тянется широкая рана, из которой хлещет кровь.

— Мира, — выдыхает Генерал.

Он прикасается ладонью к моей щеке и поглаживает большим пальцем висок.

— Что мне делать? — вновь кричу я.

Поблизости взрывается еще одно пушечное ядро. Они стреляют все ближе и ближе. Снаряд может попасть и в нас, но пока мы еще довольно далеко. Мне нужно унести его отсюда, позвать врача…

— Прости, — хрипит Генерал.

Его взгляд медленно устремляется поверх моей головы, а возвращается ко мне отстраненным и мутным, словно Генерал смотрит сквозь меня.

— Нет, — плачу я и трясу его за плечи, силясь привлечь его внимание. — Нет! Слушайте меня, Уильям Лорен! Вы не заслужили подобного!

Генерал кивает:

— Я служил Винтеру.

Падает очередной снаряд. Надо мной со вскинутым мечом кричит солдат Спринга, и я тянусь к своему арбалету. Его нет — сорвало, когда меня взрывом снесло с лошади. Прежде чем я успеваю вскочить в поисках другого оружия, из вихрящегося в воздухе пепла со свистом вылетает корделлианская стрела, и солдат валится в ноги Генералу. Как много тел… Сколько смерти и пролитой крови… Палец Генерала сдвигается на моем виске. Я склоняюсь над ним, закрывая его от осколков.

— Нет, — бормочу я. Это все, что могу сказать. Глаза щиплет от пыли и обжигающих слез. — Нет, нет, Уильям, нет…

Генерал стонет. Он снова смотрит на меня, и его глаза проясняются.

— Мира, — шепчет он. — Ты должна их спасти.

— Конечно, — хриплю я. — Я спасу. Обещаю, что спасу их. Но вы должны мне помочь. Я не справлюсь без вас!

Генерал качает головой.

— Ты помнишь оду Битая, которую пели солдаты, когда мы приехали сюда?

Я киваю, но Генерал не успокаивается.

— Нет, — шепчет он. — Ты помнишь слова?

Я мотаю головой. Генерал глубоко вздыхает и закрывает глаза, вспоминая их, а затем с его губ, прерываемые тяжелым дыханием, слетают слова:

О великий Корделл, о славный Корделл!

Пред престолом твоим мы склоняем колени!

Защити, дай приют тем, кто выжить сумел!

Подари безопасность и крепкие стены!

О великий Корделл, позволь тем, кто уйдет

В дальний путь, выполняя небесную волю,

Тем, кто в чуждой сторонке навечно уснет,

Всей душою нетленной остаться с тобою!

Генерал открывает глаза.

— Винтеру тоже нужна ода, — хрипло говорит он.

Я мотаю головой, по щекам текут слезы.

— Нет, Уильям… Винтеру нужны вы!

Генерал улыбается. Через секунду улыбка застывает одновременно с гладящим меня пальцем. Генерал затвердевает всем телом, точно поверхность замороженного пруда. Его внезапное, пугающее молчание дрожью проходит по мне. Он не движется. Он не дышит. Он умер. Медленно, очень медленно его рука падает на грудь.

— Мира! — кричит кто-то сорванным голосом.

Я обхватываю лицо Генерала ладонями, запутываясь грязными пальцами в его волосах. Он смотрит в небо пустым, отсутствующим взглядом. Свеча без огонька, небо без солнца, лицо погибшего человека. Но Генерал слишком сильный, слишком мудрый для того, чтобы уйти в забвение. Я отказываюсь его отпускать. Он мне так нужен!

— Уильям, — встряхиваю я его, рыдая. — Посмотрите на меня! Пожалуйста, умоляю вас, взгляните на меня! Всю свою жизнь я хотела только одного — чтобы вы присмотрелись ко мне внимательней…

— Мира! — опускается рядом Мэзер и обхватывает меня за плечи.

— Нет! — отталкиваю я его, но он поднимает меня на ноги. — Нет!

Мы спотыкаемся о чье-то мертвое тело. Взгляд этого солдата такой же пустой, как и взгляд Генерала. Еще одна жертва войны Ангры. Мелькнувшее в сознании имя Ангры поднимает свежую волну ярости, и я отталкиваю Мэзера. Это Ангра виноват во всем. Его жадность и его накопитель. А Винтер слаб, так слаб… Мэзер не пытается схватить меня снова, и я опускаюсь к Генералу и сжимаю его руку.

«Пожалуйста. Вы не можете умереть!»

Холод струится по руке и стекает с пальцев. Я чувствую, как он разливается по земле и телу Генерала, словно застилая их инеем. Так ощущается шок — холодом?

Мэзер тянет меня к себе, будто ничего не происходит.

— Мира, нам надо бежать! Тут опасно!

Я смотрю на него. Он не ощущает этого холода? Как он может его не чувствовать? Всполохи расцвечивают воздух. Кружит пыль и пепел. Я тут же с силой отталкиваю плечом Мэзера, и он падает в ту самую секунду, когда рядом со мной взрывается земля. Меня подбрасывает вверх и швыряет вниз на пропитанную кровью землю. Снова треск в груди и дикая вспышка боли.

Я пытаюсь подняться, посмотреть, где приземлилась, но мне удается лишь опереться на локти, а потом мучительная агония окутывает сознание тьмой. Когда перед глазами проясняется, я вижу Мэзера далеко от себя — кричащего, уволакиваемого в сторону Битая несколькими солдатами Ноума.

— Мира.

На меня падает тень. Сначала мне кажется, что ее отбрасывает Генерал. Но это не может быть Генерал, его никогда уже не будет рядом, и я скулю, осознавая эту страшную правду. Тень садится на корточки. Ухмыляется мне и тихо посмеивается. Смех ужасен рядом с воплями умирающих, с криками Мэзера, с охватившим меня ужасом. Ирод стоит прямо передо мной.

— Ты кое-что украла у меня, — шипит он. — Пора это возвратить.

Он наклоняется ко мне. На меня разом наваливаются боль, страх и усталость, и я погружаюсь во тьму.

19

Вокруг меня кружит снег, и студеный воздух над полем цвета слоновой кости кажется белым. Это Винтер.

— Я думала, у меня есть еще время.

Рядом в белом шелковом платье стоит Ханна, на ее шее поблескивает медальон. Глаза королевы блестят то ли от холода, то ли от слез.

— Что? — Я волнуюсь. Я не должна быть в Винтере. Я была… где-то еще. Но где?

— Я думала, у меня есть еще время, — повторяет Ханна. — Связь с магией накопителя никогда не разрывается, но все случилось гораздо раньше, чем я ожидала. Я хотела дать тебе время, а теперь время вышло.

Она поворачивается ко мне лицом, и я ясно вижу в ее глазах слезы. Эти слезы соскальзывают с ресниц и текут по щекам. Ханна шагает ко мне, протянув руку.

— Подождите, — отстраняюсь я.

Я не помню ничего. Почему я здесь, опять во сне? Почему в животе болезненно тянет? Почему? Генерал мертв. Меня схватил Ирод. Я падаю на колени, хватая ртом снежинки.

— Нет…

Ханна подходит ближе.

— Как только тебя привезут в Спринг, Ангра при помощи своей темной магии будет следить за тобой так же, как с самого падения Винтера следит за Мэзером. — Ее лицо смягчается. — Прости, что не могу объяснить того, что покажу тебе сейчас, но у меня нет времени на объяснения.

Она кладет ладонь на мой лоб. У меня вырывается протестующий стон, но как только ее кожа касается моей, сознание заполняют образы из прошлого. Не понимаю, откуда я это знаю. Но это точно происходило на самом деле, и я судорожно дышу, чтобы не дать панике обуять меня.

…Десятки людей стоят на темной тропе, держа каменья, кулоны и трости в крепко сжатых кулаках. Предметы слабо мерцают, пульсируя мягким светом под чернеющими небесами. Никто не мешкает — с криком одна группа бросается на другую. Кулаки ломают кости, словно те, как хворостинки, хрупки; тела летят в разные стороны, словно снопы соломы.

Обычные люди не способны так драться. Но это и не обычные люди… В их руках не простые предметы, а накопители. Когда-то у людей были свои собственные накопители? Но ведь перед тем как исчез источник, успели создать лишь королевские накопители… Или я ошибаюсь? От дерущихся отделяется тень. Она увеличивается, подпитываясь каждым ударом, с каждым криком. Чем длиннее она становится, тем злее становится толпа, будто и сами люди подпитываются злобой и ненавистью друг друга. Ярость за ярость, злость за злость…

«Со светом настал великий Распад».

Темные клочья Распада разрастаются, поднимаясь от городов, деревень, ото всех людей, использующих накопители во зло: от убийцы, вора, мужа, избивающего свою жену. Каждый раз, когда кто-то использует накопитель с нечистыми, порочными целями, Распад множится; и каждый раз, множась, Распад тьмой возвращается к людям, просачивается в них и побуждает творить их еще более жуткие вещи.

«И горе обрушилось на тех, у кого не было света».

Восемь человек стоят на краю утеса в огромной подземной пещере. Из ее бесконечной глубины ярко светит мерцающий шар. Я осознаю, что вижу перед собой, и меня наполняют благоговение и трепет. Это потерянный источник магии.

«Они молили, и свет был им дан».

Восемь человек опускают каменья, кулоны и трости на краю расщелины. Накопители мягко сверкают, лежа в восьми отдельных горках. Поверх них каждый из восьми кладет предмет, который не светится. Медальон, кинжал, корону, посох, секиру, щит, кольцо, браслет. Я вновь оглядываю людей. Четверо мужчин и четверо женщин.

«Четверо сотворили свет; и четверо сотворили свет».

Пощелкивающие щупальца энергии ударяют по одной горке зараз — непрерывные волны силы притягиваются к новым накопителям, как молнии к металлу. Магия наполняет королевские накопители, связывая их с правителями, с их линией крови, с их полом.

Миг — и передо мной уже другая сцена. Облака Распада рассеиваются, ослабевая под натиском силы королевских накопителей, когда правители изгоняют Распад со своих земель. Люди, очистившись от тлена, радуются и веселятся. Затем я вижу то, что сразу же узнаю, — Спринг. Вишневые деревья розово-белым морем разливаются вокруг мужчины с волнистыми светлыми волосами, почти прозрачными зелеными глазами и бледной кожей. Он стоит у входа в город с посохом в руках. Его окутывает, слабо пульсируя, последнее в Примории темное облако Распада.

— В тебе заключена настоящая сила, — говорит мужчина злу и распахивает для него свои объятия.

Я кричу, отчаянно желая, чтобы меня услышали, чтобы кто-нибудь увидел: изгнали не всю тьму. Распад все еще существует — он внутри правителя Спринга.

— Скажи мне, как их спасти.

Сцена снова меняется. Проходят века. Я в дворцовых покоях Ханны, через распахнутые балконные двери виднеется Дженьюри. Время Распада поблекло в людской памяти, превратившись в полузабытую легенду. Теперь в Винтере страшатся лишь одного — Спринга. Ханна, скорчившись, сидит у изножья кровати, по ее щекам текут слезы.

— Скажи, как спасти от него моих людей? — умоляет она.

«С кем она разговаривает?» — не понимаю я. И вдруг вижу маленькое белое свечение в сжатой на груди ладони. Ханна держит в кулаке медальон, моля о том, чтобы он подсказал ей, что делать. Кто-нибудь из других монархов обращался так к магии? Использовал свой накопитель не только как источник силы, но и как источник знаний?

Медальон Ханны отвечает на ее мольбу — лучистая белая прохлада просачивается сквозь ее пальцы. Магия вливается в нее, и через нее приходит… знание. О прошлом, о том, зачем на самом деле были созданы накопители, с чем в действительности столкнулся Винтер в облике Спринга. Я борюсь с желанием сжаться комочком и навсегда остаться здесь, в этом месте. Тут безопасно, тут нет Распада, нет зла, и от понимания того, что ждет меня вне моего сновидения, ноет сердце.

— Ты поймешь, как все это использовать, когда будешь готова, — говорит Ханна, и я вздрагиваю.

Я думала, что мой сон — отголосок воспоминания о ней, а не она сама, но когда королева смотрит на меня, из моих глаз вырываются слезы.

— Теперь это ты, Мира. Очнись.

Век касается теплое золотистое свечение, и я щурюсь в лучах солнца, танцующих под кристально-голубыми небесами. Ветер доносит запахи сухой травы и иссохшей земли, такие резкие, что я сразу понимаю, где нахожусь — в Ранийских прериях.

«Теперь это ты».

Я закрываю глаза, глотая рыдания. Зачем она показала мне все это? Почему именно мне? Потому что Генерал мертв, а Мэзер пропал. Я осталась одна и одна встречусь лицом к лицу со злом, сотворенным тысячелетия назад.

Я стараюсь дышать медленно и глубоко. Нельзя сейчас думать об этом. Нужно для начала узнать, где я оказалась. Нужно все делать постепенно. Глубоко вздохнув несколько раз, я открываю глаза и оглядываю мир вокруг. Я в деревянной клетке, которую тащит за собой большой буйвол. На нагрудниках идущих рядом солдат эмблема черного солнца Спринга. Я пленница Ирода. Мне с ужасом вспоминается рассказ Грега, услышанный много лет назад, но запечатленный в сознании в ярких и четких подробностях. История измученного солдата, вернувшегося в лагерь после того, как на его глазах убили жену. Слова лились с его языка сплошным потоком. Он будто сам не сознавал, что произносит их, и просто продолжал говорить, говорить, говорить, в мельчайших подробностях описывая то, как Ирод убивал Кристаллу…

Накатывает тошнота, и, перевернувшись, я едва успеваю броситься к краю клетки, когда желудок исторгает из себя остатки непереваренной пищи. Я вцепляюсь в прутья решетки, тяжело дыша и сдерживая слезы, и тут на меня падает тень.

— Доброе утро, Мира. Теперь уже леди Мира, не так ли? К сожалению, я не имел возможности поздравить тебя с помолвкой. Сезонам удалось отхватить себе богатого корделлианского принца. Не знал, что королевства Гармонии опустились до благотворительности.

Я сосредотачиваю внимание на траве, приминаемой деревянными колесами клетки, на ароматах сухотравья и кислого запаха рвоты.

— Я успела неплохо приподняться от девочки-солдата до леди.

Мне становится трудно дышать, и я закашливаюсь. Хорошо хоть больше не тошнит. Ребра немилосердно болят, и я перекатываюсь на спину. Мне нужно к доктору, но сомневаюсь, что мне позволят такую роскошь.

— Как низко падают всемогущие, — отзывается Ирод.

Я прикрываю глаза. Солнечные лучи красными и золотыми пятнами пляшут на веках. Не доставлю Ироду удовольствия своим сломленным видом. Я буду сильной.

Когда-то у людей были накопители-каменья. Мэзер верил, что лазурит обладает магией. А что, если это действительно так? Я ничего не потеряю, если попробую.

Я крепко зажмуриваюсь, мысленно сосредотачиваясь на камне. Представляю, как спрятанная в нем сила вливается в мое тело, обвивается вокруг сломанных ребер и сращивает их. Но ничего не происходит. Я делаю еще одну попытку, сжав зубы и умоляя: «Сделай же что-нибудь, пожалуйста! Помоги мне как-нибудь… Исцели хотя бы одно ребро, хотя бы одно…»

Ирод ударяет меня в бок рукоятью меча. Я ахаю от внезапно нахлынувшей боли и подавляю поднявшуюся тошноту. Вся моя сосредоточенность улетучивается.

— Ты достаточно поспала, — говорит он. — Ты должна быть в сознании, чтобы предстать перед Ангрой.

Я стискиваю зубы, скрючившись в клетке подальше от Ирода. Желудок перестает бунтовать, но ребра нещадно болят, и перед глазами пляшут звезды. Я сжимаю грудь ладонями, пытаясь утихомирить боль. Облегчение не приходит. Нет помощи и от магии. Вспыхнувший огонек надежды потухает, и я чувствую себя еще более опустошенной. Нужно оставаться в сознании.

Что-то вроде магии, но намного сильнее и могущественнее всего нами виденного, какая-то великая и разрушительная сила заключена в одном человеке. Если она влилась в предка Ангры, то передавалась ли она, как и королевские накопители, по наследству из поколения в поколение? Если да, то почему не распространилась по всему миру? Может, ей недостаточно зла? Поэтому она и остается в Ангре, питаясь только лишь его силой и питая его самого? Меня передергивает. Нет, это просто Ангра. Человек, с которым мы сражаемся долгие годы, — жестокое чудовище с садистскими наклонностями, использующее королевский накопитель во зло. Все дело в его королевском накопителе. Не в нем. Хотя конечно же дело всегда было в нем.

Клетку слегка потряхивает, ровный шелест рассекаемой колесами травы сменяется постукиванием по камню. Мы въехали на мост — один из многих, что перекинуты через Фений и соединяют Ранийские прерии со Спрингом. Судя по тому, что мы переправляемся по узкому мосту, нас уже не сопровождает армия Спринга. Должно быть, мы отделились от нее, чтобы побыстрее добраться до столицы Спринга — Эйбрила.

Когда клетка съезжает в траву по другую сторону реки, пустоши Ранийских прерий остаются позади, а впереди простираются цветущие деревья с розовато-белыми бутонами, лепестки которых парят в воздухе. Не буду лукавить, леса Спринга красивы. Но это маска, потому что красота эта испорченная.

— Сядь. — Ирод снова бьет меня рукоятью. — Мы почти на месте.

— Сядь, — хрипло передразниваю я. — Легче сказать, чем сделать.

Но после очередного удара я все же сажусь.

Эйбрил лежит в северо-западной части Спринга, ближайшей к Винтеру. Поблизости нет ни деревенек, ни других поселений. Лишь изредка попадаются засеянные поля. До смешного мирный пейзаж для отнюдь не мирного королевства.

Небольшая группа вооруженных людей у моей клетки сходит с тропы на широкую дорогу, идущую через лес. Перед нами вырастают стены Эйбрила — черные громады за розово-белой красотой деревьев, отбрасывающие на окружающие земли тень. Продвинувшись еще немного вперед, мы попадаем в город через ворота. Я напряженно осматриваюсь, подмечая малейшие детали, чтобы не потерять голову от растущего внутри ужаса.

Знамена Ангры свисают со зданий. Высокие строения отбрасывают наводящую ужас тень. Мы проезжаем, и из грязных окон высовываются головы, в дверные щели подглядывают люди, но я не вижу жителей на улицах и не слышу городского шума. Такое ощущение, что они все мертвы.

Мы пересекаем мост, и нам встречаются более красивые и ухоженные здания: чистые окна, покрашенные стены. На улицах встречаются прохожие, усмехающиеся при виде пленницы-винтерианки — еще одного проявления могущества их короля. «Страх сродни семени — если посадил, то он будет только расти», — возникает в памяти голос Генерала, и я стараюсь не бояться.

Дорога заканчивается перед черными железными воротами. Солдаты вышагивают по стене и оглядывают нас из башен: наглядный образец того, что Спринг — королевство, порожденное войной. Мы проходим в ворота и оказываемся на огромном зеленом дворе, тянущемся до самого дворца из черного обсидиана. Даже отсюда мне видна цветная гравировка на камне: зеленые лозы и цветы желтоватого и розового оттенков. Цветущая во тьме весна. Печальное и поэтичное олицетворение этой земли.

Ворота закрываются за нами, и Ирод кивает солдатам. Я сдерживаю готовый вырваться стон, когда они вытаскивают меня наружу. Хороша же я, подпираемая с двух сторон солдатами Ангры, беспомощная, бесполезная и одинокая.

В кармане все еще лежит кусочек лазурита. Кусочек Винтера. Я выпрямляюсь, морщась. Пусть я и одна, пусть нет в лазурите ни капли магии, но я не слаба. Мы начинаем идти, и что-то звякает справа от меня — с таким звуком лопата ударяется о камень. Ирод кривится, и я резко оборачиваюсь на звук. Лучше бы я этого не делала! Лучше бы и дальше смотрела вперед, позволяя себе впасть в тупое оцепенение из-за тревожных мыслей об Ангре. Справа от меня, в саду, солдаты Спринга стоят на страже у груды серых кирпичей, а рядом с ними — по грудь в земле — винтерианцы со слипшимися от пота и грязи волосами, с бледными изможденными лицами. Удивительно, как их костлявые руки еще в состоянии держать лопаты, не то что накопи настолько худы и хрупки, что их можно принять за призраков.

Мне не хватает воздуха, хочется закричать им, подбежать к ним, спрятать в безопасном месте. Но я лишь слабо хриплю. Одна винтерианка перестает копать. Она поднимает голову, и когда наши взгляды встречаются, ее измазанное в грязи лицо проясняется. Этот луч света, вспыхнувший в покрытом тенями Спринге, ложится на душу тяжестью вины: девушка-винтерианка едва ли старше меня.

— Возвращайся к работе! — приказывает один из охранников и взмахивает плетью.

Хвост плети обхватывает плечи девушки, но она не сводит с меня удивленных глаз.

— Нет, — шепчу я, когда охранник вновь поднимает плеть. — Стойте!

Между мной и винтерианцами встает Ирод. Снова щелкает плеть. Он склоняется надо мной так, что я не вижу ничего, кроме его лица.

— Не останавливаться! — рычит он и толкает держащих меня солдат.

Мы поднимаемся по блестящим черным ступеням.

— Перестаньте! — кричу я, когда мы входим в сумрак дворца Ангры. — Остановите это!

Я пытаюсь вырываться, побежать к винтерианцам. Меня охватывает неудержимое желание помочь им. Но солдаты затаскивают меня во дворец, и я, наказываемая плетью, совершенно ничего не могу поделать.

20

Двери закрываются, запечатывая меня во дворце, как в гробнице. Холл передо мной словно обсидиановая пещера. Нескончаемое эхо гуляет по нему, отскакивая от стен, на которых висят портреты бывших правителей Спринга: улыбающаяся женщина с перекинутой через плечо копной светлых кудрей; зеленоглазый мальчик, смотрящий вдаль, с непокорными, торчащими во все стороны кудряшками. Тут не меньше десятка их портретов: люди то позируют у вишневых садов, то у реки, то на простом синем фоне. Буйство красок на картинах кажется неуместным в этом дворце. Здесь должна царить тьма.

Когда я вижу подпись художника в нижнем углу одной из картин, у меня подкашиваются ноги. «Ангра-Манью». Его художественным мастерством восхищался бы даже оплот искусства — Вентралли.

Я опускаю взгляд, чтобы смотреть в черный пол, а не на жизнерадостные картины, написанные королем, который не принес Винтеру ничего, кроме смерти. Тяжелые двери в конце холла грохочут. Я не успеваю ни опомниться, ни овладеть собой, как мы входим в широкий и темный тронный зал. В высоких потолках вырезаны круглые окна, и пронизывающие сумрак лучи солнечного света прокладывают путь до возвышения, что находится в другом конце. Это возвышение с обсидиановым троном заливает самый крупный круг света, но камень поглощает его, демонстрируя свою мощь. Однако большую часть света поглощает не трон, а сгорбившийся на нем человек. Он сжимает посох и прикрывает глаза.

Я столько лет страшилась его, при этом ни разу не видев. Он редко — если вообще такое бывает — оставляет дворец. Мне видны его ниспадающие каскадом светлые волнистые волосы — такие же, как у человека, вобравшего в себя Распад в видении Ханны. Я понимаю, что они, вне всякого сомнения, родственники, и меня передергивает. Мне до сих пор не хочется верить, что видение действительно показало прошлое.

Мы доходим до середины зала и останавливаемся. Уверена, Ангра услышал громкое биение моего сердца и почувствовал запах моего страха, как только мы ступили в его дворец. Здесь так тихо: не звучат отдаленные шаги, не доносится тихий гул голосов. И это деланое спокойствие пугает больше неподдельной ярости. Ангра словно воронка смерча, и все вокруг застыло в предвкушающем ожидании, когда же его безумие прорвется.

Ирод выходит вперед.

— Мой король, — произносит он, и его голос эхом разносится по пустому залу.

Ангра молчит. Ирод кивает солдатам, и те толкают меня вперед. Я падаю, и доспехи звякают, ударившись об пол. Я не могу сдержать стона, который тут же слабо подхватывает эхо. Ирод смеется, глядя на то, как я корчусь на обсидиановом полу.

— Я пришел с доказательством слабости Винтера.

— С мальчишкой?

Я — не Мэзер, и как бы Ирод ни наслаждался играми со мной, на самом деле он потерпел поражение.

— Нет. С воришкой, стащившей половинку медальона.

Ангра сходит с возвышения и бесшумно пересекает зал. Я не двигаюсь, обхватив себя руками, опустив голову и закрыв глаза. Генерал готовил меня к этому. К Ангре, к Спрингу.

«Они будут принимать решения, будут определять твое будущее. Важно найти способ остаться при этом самой собой». Я цепляюсь за образ Терона, чтобы не забыть: я — Мира, и уж этого-то они у меня отнять не могут.

Ангра останавливается рядом со мной. Я чувствую его теплое присутствие всем телом. Он наклоняется, и его посох звонко ударяет о каменный пол.

— Она ранена, — говорит Ангра, понизив голос.

Я открываю глаза, и в горле поднимается отчаянный крик. Этот мужчина не просто похож на того короля, что вобрал в себя Распад. Это и есть он! Те же полупрозрачные зеленые глаза, та же бледная кожа, то же выражение лица, когда он чуть наклоняет голову и перехватывает пальцами посох — черный, с эбеновой сферой на конце.

Как такое возможно? Может, все это произошло недавно? Однако Ангра выглядит не старше того человека, которого показывала Ханна. Ему не больше тридцати.

Я знаю, что Ангра сам возглавлял войско, идущее на Винтер. Но он пал шестнадцать лет назад, и стоящий передо мной правитель, судя по возрасту, не мог его разгромить. Теперь, думая об этом, я понимаю, что даже не знаю, кто был королем Спринга до Ангры. Генерал никогда не рассказывал историю этого королевства. Ангра никогда не оставляет Спринг. Никогда не выходит к людям. Для него пустяковое дело — скрывать свою силу и свое бессмертие от всего мира.

Если все это правда, то на что еще способен Ангра? Он равнодушно рассматривает меня. В светло-зеленых радужках его глаз мерцает свет, а золотистые локоны пружинят при каждом движении — те непокорные кудри мальчика с картин. На них тоже изображен он? Ангра рисовал самого себя… и какую-то женщину?

Правитель наклоняет голову набок, испытующе оглядывая меня, и уголки его губ приподнимаются. Он выглядит молодым и спокойным, и меня это пугает. Пугает больше, чем жестокость Ирода. На его шее поверх черной одежды висит половинка медальона Ханны. У меня перехватывает дыхание. Оно так близко — серебряное сердце с выгравированной на нем снежинкой.

— Ты хочешь, чтобы тебя исцелили? — вдруг тихо спрашивает он.

Нахмурившись, я отвожу взгляд от медальона. Ангра хотел, чтобы я поняла: он владеет и им, и мной — никуда не годными и бесполезными. Но я слышу его вопрос, и сломанные ребра вовсю вопят: «Да!» — в то время как тело трясется, ожидая, когда мир обрушится на меня.

Ангра наклоняется ниже. Он наслаждается моим бессилием.

— Тебе больно. Хочешь, чтобы я тебя исцелил?

— Исцели винтерианку на улице, — выдавливаю я. — Ту, что высек плетью твой солдат.

Ангра улыбается. Он, как и Ирод, получает удовольствие от моей дерзости. Я не успеваю больше ничего добавить. Пальцы Ангры сжимаются на посохе, и мне становится страшно больно. Я кричу и корчусь на полу. Ребра ломаются одно за другим под давлением невидимой силы. Я снова кричу, и ребра вновь срастаются.

Когда боль отпускает, я переворачиваюсь на бок, не в состоянии даже открыть рот. Все внутри сжимается от страха. Если бы Ангра был обычным монархом, как и все остальные, а его посох был обычным королевским накопителем, он не смог бы воздействовать на меня — человека родом не из его королевства — магией. Однако он может, а это значит, что ему помогает нечто невероятно могущественное. Сродни Распаду.

Ханна показала мне истинную силу Ангры, его бессмертие… Все это правда.

— Ты по-прежнему хочешь, чтобы я исцелил девчонку? — спрашивает Ангра.

Я качаю головой. Она кружится, и мир качается перед глазами. Ангра кладет посох на пол так, чтобы я смотрела прямо в его черную сферу.

— Ты одна из тех немногих, что сбежали от меня, — замечает он. — В то время ты, наверное, была ребенком.

Он вращает запястьем, и я чувствую себя букашкой, на которую наступили. Я делаю несколько быстрых коротких вздохов и устремляю взгляд на льющийся с потолка свет. «Сосредоточься, Мира». Мне удается сдержать крик, когда ломаются первые несколько ребер, но когда Ангра с треском разламывает остальные, я не выдерживаю и кричу. Затем они снова медленно срастаются.

— Как маленький ребенок смог от меня ускользнуть?

Ребра вновь целы, по лицу течет пот, и слова падают с губ рваными вздохами:

— Вообще-то… ускользнули… двое… детей…

Ангра снова вращает запястьем. На этот раз все ребра ломаются разом и срастаются меньше чем за пару секунд. Перед глазами пляшут звезды, тьма и круги света.

— Где мальчишка? — рявкает Ироду Ангра.

Тот не сразу отвечает:

— Его преследуют мои люди.

Ангра хватает меня за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ваше сопротивление слабеет. Я лично убью сына Ханны — это лишь дело времени.

Искра надежды в моем сердце лишь сильнее разгорается. Ошибаешься, Ангра. Однако она затухает столь же быстро, как разгорелась, как только я вспомнила, что Генерал мертв.

— Так я и думал, — широко улыбается Ангра.

Его ладонь скользит по моему лицу, предательски выдающему все мои мысли и чувства. От прикосновений его пальцев все перед глазами расплывается. Лицо Ангры искажается, идет рябью, тьма отступает, и сумрак тронного зала заливается молочно-белым светом. Как и от прикосновения Ханны, перед внутренним взором открывается чужое, не мое воспоминание.

Вдали расстилается заснеженное поле — искрящееся под ясным ночным небом морозное совершенство. Месяц — тонкий серп на пестрящем звездами черном небе — заливает слабым сиянием небольшую группу людей и коней. Один из них держит фонарь, отбрасывающий свет на нагрудники с эмблемой черного солнца. Это солдаты Ангры. И сам Ангра, ни капли не изменившийся внешне, восседает на крупном боевом коне перед своими людьми. На его плечи накинут тяжелый черный плащ, к седлу приторочен посох.

Ангра убирает руку от моего лица.

— Что ты…

Я таращусь на него, приоткрыв рот. Голос на краю сознания побуждает меня потянуться к нему, и я хватаюсь за руку Ангры с неожиданной для самой себя силой. Тут же возвращается потерянная картинка, более четкая и яркая, как будто я теперь сама стою на заснеженном поле Винтера.

Стучат копыта подъезжающих к нам лошадей. Приблизившиеся всадники останавливаются. На пустующем, покрытом снегом поле нет никого, кроме тех, кто собрался на тайную встречу между Винтером и Спрингом. Ханна подъезжает ближе и спешивается. Ее наброшенный поверх платья кроваво-красный плащ багряным потоком стелется по белому снегу.

— Благодарю за то, что согласились встретиться со мной.

Конь Ангры гарцует, ощущая сгустившееся в воздухе напряжение. Охранники Ханны держат оружие, готовые в любое мгновение броситься на защиту своей королевы, в то время как солдаты Ангры украдкой поглядывают на своего короля в ожидании сигнала атаковать. Но Ангра лишь перекидывает ногу через седло и спрыгивает с лошади.

— Как я мог отказать вам, светлейшая? В особенности после вашего столь заманчивого сообщения. — Ангра шагает вперед, черные полы его плаща скользят по снегу. — Вы написали, что готовы предложить мне сделку, от которой я не смогу отказаться.

Ханна складывает руки под плащом и поднимает на него взгляд голубых глаз, сияющих в слабом свете луны.

— Я положу жизнь за своих людей.

— Не говорите загадками. Что вы предлагаете?

Медальон на шее Ханны пульсирует белым светом, и, когда она заговаривает, ее голос спокоен и ровен:

— Я позволю вам сломать накопитель Винтера и убить меня. Я позволю вам прервать королевский род Винтера.

— Если?.. — насмешливо интересуется Ангра.

— Если армия Спринга никогда не ступит на землю Винтера.

От издевательской усмешки Ангры по моей коже бегут мурашки.

— А ваше предложение, случайно, не связано с тем, что у вас осталось слишком мало людей? Я знаю, что после нашей последней битвы Винтер ослаб, но не знал, что это привело вас в такое отчаяние. Желаете незамедлительно выполнить свою часть сделки?

Ангра выдергивает из-за пояса кинжал и приставляет его к шее Ханны так быстро, что я и глазом не успеваю моргнуть. Ее охрана кидается с мечами вперед, и солдаты Ангры обнажают оружие. Но ни один из монархов не движется. Ханна машет рукой своей охране, и она отходит назад.

— Да, — тихо отвечает она.

Да? Она позволит убить ее прямо сейчас?! Ханна не боится, хотя Ангра вмиг может перерезать ей горло.

— Это значит, что мы договорились? — уточняет она.

— Да. Мне только интересно, светлейшая, насколько далеко вы готовы пойти в своей сделке. — Ангра отстраняется, сжав кинжал в ладони. Его взгляд скользит вниз и задерживается на животе Ханны. Неподдельное веселье озаряет его лицо. — Вы еще не знаете?

Руки Ханны сдвигаются под плащом, ладони обхватывают живот, а губы в замешательстве приоткрываются.

— Мы договорились, Ангра. Мы можем покончить с этим сейчас!

Ангра садится на коня.

— Не спорю, мы действительно договорились.

— Тогда убейте меня. Сломайте накопитель и убейте меня. Покончите с этим! — уже умоляет Ханна.

— Не беспокойтесь, светлейшая. — В зеленых глазах Ангры пылает огонь. — Я согласился на вашу сделку. Но я уничтожу вас, когда сочту нужным, когда это причинит вам самую нестерпимую боль.

У Ханны вытягивается лицо.

— О чем вы?

Ангра усмехается.

— Вы не последняя в своем королевском роду.

Через секунду его уже нет — он галопом уносится прочь, за ним вдогонку скачут его солдаты.

21

Ханна сдалась и отдала свою жизнь в руки Ангры. Ноум был уверен, что Ханна уступила Ангре, в то время как Мэзер уверял, будто она сражалась с ним до самого конца. Выходит, прав Ноум. Она пожертвовала собой, а не беспомощно покорилась. И Мэзер собирался так же пожертвовать собой ради нас.

В сновидении Ханна просила накопитель показать ей, как спасти людей. Неужели он дал ей совет умереть? Она не знала о своей беременности и не понимала, что королевскую линию крови Винтера можно прервать, только убив и ее сына.

Посох Ангры, вспоров воздух, бьет меня по щеке. Я падаю, ударяюсь о каменный пол затылком.

— Ты притащил магию в мой дворец, генерал! — голос Ангры хлещет воздух не хуже плети его солдата.

Магию? Ужас охватывает меня — страх того, что Ангра отберет у меня единственный источник магии, каким бы тот ни был. Как я его использую? Ханна дала понять, что не сможет общаться со мной, когда меня привезут в Спринг, потому что Ангра будет следить за мной при помощи своей темной магии. Значит, мой магический источник не Ханна, а лазурит?

— Магия? — хрипло смеется Ирод. — Да она безобидна.

Ангра взмахом посоха сбивает его с ног и резко поворачивается ко мне.

— Какая бы ни была в тебе магия, тебе не повезло. — Он наклоняется, хватает меня и грубо поднимает на ноги. Но, делая это, старается не прикасаться к моей коже. — Здесь тебе не выстоять.

Ангра никогда бы не удовлетворился нашим сломанным медальоном и убийством Ханны и Мэзера. Он никогда бы не отпустил нас и не позволил мирно жить. Ангра успокоится, лишь поработив всех винтерианцев до единого. Даже самопожертвование Ханны ничего бы не изменило. Зачем Ангре все это было нужно?

— Чего ты хочешь от нас? — слабым и дрожащим голосом спрашиваю я.

Ангра отпускает меня и делает шаг назад.

— Власти, — отвечает он, как будто это все объясняет.

Я встряхиваю головой, борясь с желанием рухнуть и разрыдаться.

— У Винтера нет никакой власти! Мы — ничто.

Ангра поджимает губы, глядя на меня как на взбалмошного ребенка.

— Винтер не будет стоять у меня на пути, — очень тихо, словно самому себе, говорит он и кивает Ироду, не давая мне обдумать его ответ.

Как мы можем стоять у кого-либо на пути? Ангра безумен. Нет никаких объяснений его действиям, и его не удовлетворит ничего, что бы мы ни сделали. Осознание этого приводит меня в еще больший ужас, ведь это значит, что злодеяниям Ангры не будет конца. Ничем нельзя его удержать, никак нельзя предсказать, что он дальше сделает. Он просто хочет видеть, как мы на его глазах истекаем кровью.

— Сними с нее доспехи, — приказывает Ангра Ироду. — Забери все, что есть при ней.

Я пячусь назад от поднявшегося и схватившего меня за руку Ирода. Его лицо раскраснелось, изо рта летит слюна — он точно бешеный пес, рвущийся с поводка Ангры.

— Я покажу тебе, где твое место, — рычит Ирод, расстегивая ремни на моих доспехах.

На пол со звяканьем падают помятые щербатые пластины и ворохом ложится поддоспешник. Я остаюсь в перепачканной хлопчатобумажной рубашке, рваных штанах, удерживаемых обтрепанным кожаным ремнем, и сношенных сапогах. До этой секунды я и не понимала, как много сил мне придавал отгораживающий меня от Ирода слой металла. Коленки подкашиваются. Он найдет камень и заберет его, а потом уничтожит меня.

Руки Ирода обыскивают меня, ощупывая сверху донизу. Я цепенею под его рыщущими пальцами, пока они не нащупывают лазурит.

— Нет… — начинаю я, вырываясь.

Ирод с ухмылкой достает из моего кармана камень. Я подаюсь вперед, замахнувшись на него кулаком, но он с легкостью уклоняется от моего слабого удара и бьет кулаком. Я с глухим стуком валюсь на обсидиановый пол, больно ударившись запястьем и бедром. Но я все равно вижу, как Ирод бросает лазурит на возвышение к ногам своего хозяина, вновь усевшегося на трон. И я ничего не могу поделать — только смотреть на ярко-голубой камешек, вспоминая тот день, когда Мэзер мне его подарил.

Я вся корчусь, когда Ангра сжимает в ладони лазурит и прикрывает на мгновение веки, словно пытаясь вобрать в себя его магию. Потом он устремляет взгляд на меня, и его губы растягиваются в усмешке.

— Это в нем была магия, девочка? — спрашивает он. — Если так, то теперь он пуст. Если же ты магию брала не из него, то, поверь, я найду источник, которым ты пользуешься, и вырву его из тебя.

Я в панике. В лазурите нет магии? Все видения насылала Ханна? И последнее она торопилась показать мне прежде, чем оставить меня в Спринге совсем одну? Я чувствую себя страшно одинокой, и это чувство такое всепоглощающее, такое мучительное, что я еле сдерживаю готовые прорваться рыдания.

История, прошлое, Распад, которого боялась Ханна, — все это уже не имеет значения. Потому что я лишилась магии. Если она и была в лазурите, то всю ее, до последней крохи, вобрал в себя Ангра, сжав камень в своей властной длани. Теперь мне никто и ничто не сможет помочь.

Ирод поднимает меня на ноги. Я просто так не отделаюсь. Дыши, Мира. Не думай, не рассуждай, не реагируй. Ангра расслабленно откидывается на спинку трона.

— Не сейчас, генерал, — останавливает он Ирода, и я цепенею, будто зная, что он собирается сказать дальше. — Отведи ее к ним, — велит Ангра. — Я хочу, чтобы они сломили ее прежде, чем ее сломишь ты.

Ирод на пару мгновений замирает, а затем разворачивает меня и передает двум охранникам, которые выводят меня на улицу. Сумрачное небо кажется ярким по сравнению с дворцом Ангры, и это несмотря на то, что в тронный зал лился свет, а сюда уже потихоньку вторгается вечер. Моргнув, я с разочарованием замечаю, что рабов-винтерианцев уже нет. Лишь лопаты торчат из земли. Чувствую, скоро узнаю, куда их увели.

— Посадите ее в клетки к остальным.

Я не оглядываюсь, продолжая идти по каменной дорожке и пошатываясь при каждом шаге. Ангра исцелил меня, но после воздействия его магии у меня нарушена координация, и я дрожу, словно лист на ветру.

— Я тебя навещу, — обещает мне Ирод. — Очень скоро.

Он смеется. Его голос затихает, когда он скрывается во дворце. Дверь затворяется, и напряжение слегка отпускает меня. Он ушел. Пока что. Охранники ведут меня по трущобам Эйбрила, и чем дальше мы углубляемся, тем никудышнее становятся здания. Прогнившие крыши провалены прямо внутрь домов, углы улиц забиты грудами мусора. Жители Спринга провожают усмешками новую пленницу Винтера. Но какой жизнью они живут! Их дома рушатся, лица их детей покрыты слоем грязи. Как они могут гордиться тем, что их король разгромил какое-то королевство, если ему плевать на свое собственное?

Мы с солдатами достигаем высокого ограждения из колючей проволоки.

— Рабочий лагерь винтерианцев. Добро пожаловать домой, — бурчит стоящий у ворот охранник и отпирает их.

Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы продолжать идти дальше, переставляя одну ногу за другой, когда охранник закрывает за нами ворота. Находящиеся здесь строения даже зданиями назвать нельзя. Это клетки с тремя сплошными стенами, крышей и решеткой-дверью — маленькие, тесные и блоками установленные друг на друга. Часть из них пустует, но большинство занято тощими пленниками-винтерианцами, глядящими на нас обреченными, безучастными глазами. Им ни до чего нет дела. Да и как может быть иначе? Ангра выбил из них малейший интерес к чему-либо, оставив гнить в этих конурах, пока для них не появится работа.

Солдаты понуждают меня идти вдоль длинного ряда клеток. На сапогах оседает пыль, ветер отчаянно завывает. Клетки тянутся бесконечными рядами. И в Спринге еще три таких лагеря. Ангра действительно пленил целое королевство и превратил его жителей в рабов.

Ребенком мне сложно было представить себе такую картину. Как мы позволили этому случиться? Солдаты заталкивают меня в пустую клетку в нижнем ряду. В ней нет ничего: ни постели, ни мебели, ни еды. Лишь три грязные стены.

— Не приживайся, — говорит один из солдат. — Мы вернемся за тобой.

Я прожигаю их взглядом сквозь прутья решетки, впившись в них пальцами.

— Жду не дождусь, — отвечаю я, но их уже и след простыл.

Теперь я одна, и мне не нужно прикусывать язык или крепиться, чтобы казаться сильной и не расклеиться прямо у них на глазах. Я отхожу к стене, соскальзываю по ней спиной, подтягиваю к груди колени и утыкаюсь в них лицом. Винтерианцы напротив моей клетки наблюдают за мной. Глазеют, задаются вопросами и перешептываются: «Она жила там, на свободе, пока мы страдали здесь. Почему нас никто не спас?» Потому что мы потерпели неудачу. Потому что я позволила Генералу умереть. Потому что наш единственный союзник неожиданно столкнулся с возможной потерей своего собственного королевства. Потому что у нас есть только половинка медальона Ханны и слишком много лет ушло на то, чтобы ее заполучить. Потому что Ангра намного могущественнее, чем мы его себе представляли.

Мои плечи трясутся, и я крепко обхватываю себя руками, борясь с рыданиями. Генерал учил меня быть несгибаемой, но у меня не осталось сил на то, чтобы выказывать стойкость или спокойствие. Это Мэзеру в любой ситуации удавалось оставаться непоколебимым. Если он в бегах, Витай пал, Терон сдался, а Ангра столь жесток, как Ханна мне показала, то я, скорее всего, умру здесь.

Нет. Не этим все должно было кончиться… Брякает замок на двери, но мне уже ни до чего нет дела. Пусть хоть сам Ангра пришел за мной или даже Ирод. Больше им нечего у меня забрать. Шаркают шаги, и дверь снова закрывается. Кто-то остается в клетке со мной. Проходит секунда, две. Человек опускается рядом. Я не размыкаю век, шмыгая носом, и деревенею, когда на мое плечо ложится ладонь.

Я поднимаю глаза. Это винтерианцы, копавшие землю у дворца, — двое мужчин и девушка. Руки последней покрыты следами от плети, но она улыбается мне тихой, успокаивающей улыбкой, и в ее глазах сияет свет. Девушка роняет на пол полупустую миску с похлебкой, позабыв о ней и не сводя с меня глаз.

— Ты здесь, — выдыхает она, будто потрясенная этим ничуть не меньше меня. Будто сбылась ее мечта, и она боится, что если не скажет об этом вслух, то я исчезну.

Мужчины садятся позади нее. Они едят похлебку, в отличие от девушки — настороженные и обессилевшие под гнетом тяжкой жизни. Я делаю вдох за вдохом, и все же не могу поверить, что все они настоящие. Девушка больше ничего не говорит. Просто сидит рядом, касаясь бедром моего бедра и обняв меня рукой за плечи. Она такая худая и хрупкая, что мне страшно дотронуться до нее: вдруг рассыплется? Мы так и молчим: мужчины, глядя на улицу сквозь прутья, а девушка, обнимая меня.

На рабочий лагерь спускаются сумерки, солнечный свет затухает. На краю сознания всплывают слова, притупляя обуревающие меня страхи: «Ты поймешь, как все это использовать, когда будешь готова». Это действительно была Ханна. Она говорила со мной. И если она посчитала важным показать мне прошлое, постараться помочь мне что-то понять, то, может быть, все же есть способ победить в нашей с Ангрой войне. Девушка сдвигается. Она дремлет, ровно дыша и опустив голову на мое плечо. Я кладу голову поверх ее и закрываю глаза. Возможно, Генерал, Мэзер и Терон погибли, но винтерианцы — нет. И пока они живы, я не останусь одна.

22

Этой ночью меня жадной волной накрывают ускользающие, скоротечные сны — головокружительные, приводящие в смятение, глядящие на меня обреченными, безучастными глазами, с лицами из прошлого и вечной тьмой. А из мрака выходят чудовища. Они тянутся ко мне когтистыми пальцами, клацают окровавленными зубами у моей шеи… Вздрогнув, я резко просыпаюсь. В моем теле напряжен каждый нерв, но чудовищ нет. Во всяком случае, в моей клетке. Паника понемногу стихает, когда я вижу трех уставившихся на меня людей. Двое мужчин, старше меня по меньшей мере на десяток лет, и девушка. Ее голубые глаза светятся на худом бледном лице, и она так внимательно разглядывает меня, будто может прочитать всю историю жизни, написанную у меня на лбу.

— Я Несса, — говорит она. — Коналл и Гарриган, мои братья.

Гарриган кивает, Коналл же напряженно смотрит мне в глаза. Выражение его лица прямо противоположно Нессиному — она открыта и настроена благожелательно, в то время как он закрыт и настроен решительно против меня. Наверное, он решил, что я не менее опасна, чем солдаты Спринга.

Уже рассвело. Я подскакиваю, оцарапав спину о шершавую стену. Ангра успел послать за мной? Он прикажет Ироду пытками добиться от меня повиновения, прикажет мучить меня, пока я не выложу ему все, что происходило у нас последние шестнадцать лет? Грудь наливается раскаленным свинцом, становится трудно дышать.

— Я Мира, — удается выдавить мне. В рот словно набили песка, взгляд мечется от Нессы к двери — я жду, что вот-вот ворвутся солдаты и силой вытащат меня из клетки.

— Если бы они собирались тебя так скоро забрать, то вообще не приводили бы сюда, — замечает Гарриган.

Его, как и брата, гложут сомнения в отношении меня, но лицо смягчается.

— Откуда ты знаешь? — резко спрашивает Коналл, глядя на дверь.

— Оттуда, откуда и я, — гордо заявляет Несса, беря меня за руку. — Ее отправили сюда не просто так.

Коналл обжигает меня злым взглядом, словно это я заставила ее произнести эти слова. Мне не хватает силы воли выдернуть руку — мне нужно, чтобы меня утешили, — поэтому я молча смотрю ему в глаза, пока он не переводит взгляд на дверь.

— Откуда ты? — спрашивает Несса с таким нетерпением, словно всю ночь ждала, когда сможет задать мне этот вопрос. — Из Винтера? Нет, конечно же нет… Говорят, там больше никто не живет. Из королевства Сезонов?

— Я жила в Корделле до того, как попала сюда, — отвечаю я.

Очередной недобрый взгляд Коналла, и я чувствую себя виноватой за то, что разговариваю с его сестрой. Такое ощущение, что любым своим словом я лишь подпитываю медленно растущую в ее сердце надежду. Несса смотрит на меня настороженно.

— В Корделле, — эхом повторяет она и, выпустив мою руку, поворачивается к Гарригану.

— Это ведь королевство Гармонии?

Уголки губ Гарригана дергаются в улыбке, перекашивающей лицо, — он явно улыбается нечасто.

— Наша Несса однажды станет путешественницей, — объясняет он, и его охватывает гордость за свою младшую сестру, за ее не утерянную способность мечтать за решеткой.

— Или портнихой, — добавляет Несса, и на ее лице вспыхивает румянец.

Однако через мгновение картина счастливого будущего, нарисованная ее воображением и хранимая в душе, гаснет, и она печально пожимает плечами, глядя на меня:

— Как наша мама.

— Тихо, — рявкает Коналл, и в замке скрипит ключ.

Я всем телом прижимаюсь к задней стене. Что бы там ни говорили Несса с Гарриганом, успокаивая меня, и как бы вчера вечером мне ни было все равно, придет ли за мной Ангра, внутри шевелится ужас, вызванный инстинктом самосохранения, который трудно полностью заглушить. Они не могут меня забрать. Не сейчас, пока я еще не придумала, как избежать долгой и мучительной смерти в руках Ангры, как помочь тем, кто окружает меня, избежать той же участи.

Дверь распахивается. Коналл с Гарриганом выходят на солнце, а Несса хватает меня за руку.

— Не волнуйся, — шепчет она, подталкивая меня вперед. — Все будет хорошо. Все…

— Ты…

Мое сердце падает, но солдат лишь кивает на конец дороги, где сгрудились выпущенные из клеток винтерианцы.

— Пока будешь с остальными.

На меня нисходит облегчение. Сегодня Ангра за мной не послал. Несса тянет меня вперед, и тут мной овладевает шок: он будто только того и ждал, когда я выйду из клетки. Я впервые вижу винтерианцев рабочего лагеря.

К нам присоединяются и винтерианцы со второго уровня клеток. Все толпами идут по дороге, поднимая шаркающими ногами пыль. Десятки людей толпятся вокруг — тощие тела в рваном тряпье, потемневшем за годы грязной и потной работы. Здесь есть и дети. Если бы Ангра хотел просто вырезать винтерианцев, то сделал бы это давным-давно, и для них это стало бы более завидной участью. Вместо этого Ангра держит их взаперти, позволяя семьям расти и рождать новое, рабское поколение. Безжалостно со стороны победителя демонстрировать свое господство, уничтожая поверженных, но еще безжалостней — уничтожать на их глазах весь род.

Дети винтерианцев глазеют на меня, стоя рядом с родителями. Лица их суровы. Они научились не показывать слабость, потому что ее используют против тебя же. Так что потом тебе останется лишь страдать из-за такой жизни — в клетках, взгроможденных одна на другую, проходящей в муках и ожидании того, что двадцать пять выживших винтерианцев придут и всех освободят.

Я встречаюсь взглядом с женщиной, ровесницей Дендеры. Ее верхняя губа приподнимается в оскале, и я шарахаюсь. Похоже, здесь так же опасно, как и во дворце Ангры. Я чувствую себя несчастной, на меня волнами накатывает отвращение к себе, к их образу жизни, ко всему тому, что случилось с нашим королевством. Как скоро они перестали надеяться на то, что мы освободим их? Как скоро Ангра выбил из них надежду на спасение? Как скоро он выбьет ее из меня?

Глядя на окружающие меня лица, на отпечатавшиеся на них шестнадцатилетние страдания, я думаю: что я могла сделать, чтобы это остановить? Что мог сделать кто-либо из нас: Генерал, Элисон, Мэзер или кто-то еще? Страдания этих людей затянулись слишком надолго, раны стали слишком глубоки.

Солдат щелкает плетью по толпе, и несколько замешкавшихся винтерианцев падают на колени — пожилые женщина и двое мужчин. Кровавые линии вспухают на их руках, но мы все торопливо идем вперед, влекомые силой страха. Мы должны были наброситься на солдата, защитить наших земляков и восстать против несправедливости Спринга.

Несса сжимает мою руку двумя ладонями. Она не потеряла надежды, и любая настороженность с ее стороны бледнеет в сравнении с ее верой. Я ловлю себя на мысли, что мне куда легче видеть злобные взгляды винтерианцев и слышать их недовольство. Я могу понять их злость и могу ее принять. Но Несса… Неужели я так же смотрела на Генерала?

Все мы, беженцы, смотрели так на Генерала. Он был источником нашей надежды. Он был маяком, что показывал путь к освобождению и возвращению нашего королевства. Вместе с ним умерла надежда. А я не смогу стать надеждой для Нессы.

Мы останавливаемся за людьми, столпившимися у ворот. Стоящие впереди солдаты разделяют винтерианцев на группы, распределяя на работы в разных частях города.

— Мы с братьями вернемся к дворцу, — шепчет Несса, крепче сжимая мою ладонь. — Не знаю, куда отправят тебя. Не знаю…

— Все хорошо, — выдавливаю я улыбку.

Уголки губ Нессы дергаются, и она кивает. Несколько минут спустя мы оказываемся в первом ряду. Коналл и Гарриган называют солдату свои номера: 1-3219 и 1-3218. Имен здесь нет. Ангра лишил их всего: родного края, дома, жизни. Почему бы не лишить их и имени?

Солдат велит им присоединиться к группе, что пойдет к дворцу. Несса, не желая выпускать мою руку, подходит к тому же солдату.

— 1-2072, — говорит она, и солдат сверяется со списком.

— Дворцовый двор, — возвещает он. Переводит взгляд на меня и, прищурившись, осматривает с ног до головы.

Я слишком здорова на вид, слишком откормленна. Заглянув в список, солдат выгибает бровь.

— Ангра приготовил для тебя кое-что особенное, — говорит он. — К стене, Б-19.

Б-19? Б — беглянка? Беглянка 19. Потому как я девятнадцатая беженка-винтерианка, которую Ангра убьет. Наверное, Ирод видел, как в Битае умер Генерал. Значит, он был восемнадцатым. А Грег с Кристаллой — шестнадцатым и семнадцатой. Несса ведет меня мимо солдат. Когда несколько человек встают между нами и солдатами, она шепчет мне на ухо:

— К стене они отсылают тех, кого хотят довести до грани. — Ее пальцы впиваются в мою руку. — Работай, но не перенапрягайся. Старайся просто делать вид, что трудишься изо всех сил. Может, у тебя получится выдержать без…

— Несса, — утихомириваю я ее.

Ее беспокойство тягостно, она ожидает от меня чего-то невозможного, и я не знаю, смогу ли оправдать ее ожидания.

— Ты пришла сюда не для того, чтобы умереть, — полувопросительно-полуобещающе выдыхает она.

Я закрываю глаза. Для чего же я сюда пришла? Коналл кладет ладонь на плечо Нессы.

— Мы уходим.

Несса оставляет меня и присоединяется к Гарригану. Я судорожно сглатываю, когда тень Коналла смещается и он нависает надо мной. Несса не может нас больше слышать, и Коналл, сузив глаза, враждебно говорит:

— Мы пытались сбежать. Перелезали через ограждение, боролись с охранниками, делали подкопы под стены. Все умирали. Последние прибывшие обещали освободить нас, но испарились, не успев ничего предпринять. Они вели себя так, будто мы сами ничего не пробовали. Несса неделями плакала, когда наша надежда испарилась вместе с ними. Я не хочу, чтобы она опять через это проходила.

Он говорит о Греге и Кристалле. Я сжимаю зубы.

— Я тоже не хочу, чтобы она через это проходила.

— Никого тут не интересует, чего хочешь ты. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше.

— Я это и так понимаю.

Коналл насмешливо приподнимает брови:

— Удачи, Б-19.

Он отворачивается и отходит к группе, отобранной для работ у дворца, где его ждут брат и сестра. Он не оглядывается, ему нет дела до того, что я остаюсь одна стоять на солнце. Да и с какой стати ему должно быть до меня какое-то дело? Кто я такая? Обычная шестнадцатилетняя девчонка. Я бы и сама в себя не поверила. Но Несса, идущая по дороге со своей группой, оборачивается, и в ее глазах все же светится надежда. Может, Ангра хотел, чтобы так случилось, и винтерианцы воспряли духом, а потом он сломил бы их снова: убил бы меня у них на глазах? Но не важно, что хочет Ангра. Коналл прав, неважно даже, чего я хочу сама. Сейчас важно только одно — выжить.

* * *

Солдаты отводят нас к южной границе Эйбрила и через маленькие ворота выпускают из города. От внезапной смены пейзажа у меня перехватывает дыхание. Стена из черного камня, неровная и недостроенная, тянется от Эйбрила до вырубленных лесов. Эта земля — грязная, в пнях и черных камнях, еще более безлика и пустынна, чем Эйбрил. Свидетельство того, какой ценой разрастается королевство Ангры. Жизни здесь не должно остаться.

Я подхожу к насыпи из черных камней, рядом с которой лежат заплечные торбы. Несколько винтерианцев продевают руки в их кожаные лямки, а другие загружают в висящие за их спинами мешки обломки камней.

— За работу! — кричит солдат, и над нашими головами щелкает плеть.

Я хватаю и нацепляю первую попавшуюся торбу. Стоит мне это сделать, как за спину опускают тяжеленный кусок черного камня.

— Вверх по трапам, — шепчет тот, кто положил мне в торбу камень.

Он наклоняется за другим камнем и, подняв его, загружает торбу следующего винтерианца. Я поправляю камень на спине и направляюсь к трапам. Деревянные леса в восемь ярусов расчерчивают воздух у строящейся стены, соединенные зигзагообразными трапами, по которым поочередно поднимаются и спускаются винтерианцы. Леса эти сделаны из того же плохого дерева, что и дома в трущобах, кажется, стоит подуть сильному ветру, и вся конструкция рухнет. Правда, если она развалится, то вместе с нами вниз полетят и солдаты Спринга. Хоть это будет справедливо.

Я чуть не смеюсь от этой мысли. А что, если покидать сверху груды черных камней на солдат и бежать отсюда прочь, к виднеющемуся вдали полю, в часть королевства, не огороженную стеной Эйбрила. Камень ударяет по лопаткам, когда я останавливаюсь на настиле, расположенном высоко над землей. То поле не так уж и далеко отсюда. Сочная спелая зелень колышется на ветру. Выходит, что Ангра использует накопитель не только во зло. Строящаяся стена должна опоясать опустошенную часть земли с вырубленным лесом и расширить границы Эйбрила до засеянного поля. Между ним и нами стоят солдаты, но пока, на данную минуту, это наша единственная возможность сбежать из Эйбрила.

Если винтерианцы уже пытались бежать, наверное, мне не стоит повторять их ошибок. Я здесь в такой же ловушке, как и они. Если мне удастся вырваться от солдат и убраться из Спринга, то я вновь смогу поговорить с Ханной. Или вернуться в Корделл и найти Мэзера, Дендеру и остальных. Мужчина передо мной поправляет на своей спине торбу, делая шаг наверх. Виноват ли в том его неровный шаг, или вес, или сдвинутый в сторону камень, но мужчина наступает на торчащий деревянный штырь. Тот прорывает прохудившийся ботинок, раздирая стопу, и настил заливает темной кровью.

Мужчина замирает. На полвздоха, на пол-удара сердца. На короткое мгновение, которого едва хватает для осознания случившегося. Его лицо искажается от боли, а взгляд устремляется к ближайшему, стоящему чуть выше солдату, который поворачивает голову в его сторону. Взгляд падает на кровавый след, поднимается к перекошенному от боли лицу.

— Что, не по силам тебе сегодня эта работенка? — вызывающе вопрошает он.

Я открываю рот и хочу заговорить, чтобы отвлечь внимание солдата от бедняги. Винтерианец поворачивается и направляется к другому трапу, но солдат грубо разворачивает его к себе. Ноги мужчины скользят по сухому дереву, торба съезжает на одну сторону, и он вскидывает руки, чтобы удержать равновесие. Слишком поздно. Его камень слишком тяжел, а движения слишком резки.

Винтерианец балансирует на краю настила на высоте пятого яруса лесов. Его руки отчаянно хватаются за воздух, ища, за что уцепиться, а черный камень в торбе сдвигается, кренится, утягивает его назад. Единственное, за что или кого он может ухватиться, — это ближайший к нему солдат. Я бросаюсь вперед, выпустив из ладони лямку и протянув руку к винтерианцу, словно пытаясь остановить его падение. Но когда сила притяжения берет свое, солдат улыбается, поднимает ногу и ударяет мужчину сапогом в грудь.

Мне хочется кричать, когда винтерианец опрокидывается с настила. Его падающее тело, утягиваемое весом камня все ниже и ниже, медленно пролетает пять ярусов и шлепается на сухую землю. Поднятая пыль застилает изувеченное тело. Оцепеневшая, я стою столбом, но никто даже не останавливается. Никто не кричит и не плачет. Все вокруг продолжают устало тащиться вверх-вниз по трапам, словно стирая погибшего мужчину из памяти неустанным движением ног.

Никто не последует за мной, если я попытаюсь бежать. Они или просто упадут с лесов, смирившись с тем, что нет ни единого шанса на победу, или их перережут после моей жалкой попытки. Перед глазами все расплывается, но я продолжаю идти. Я удерживаю в сознании образ погибшего винтерианца, не давая возобладать инстинктивному желанию убить столько солдат, сколько получится.

Я смотрю на землю внизу. Пыль осела, и тело мужчины, лежащее в грязи случайным нелепым пятном, стало видно. Внутри меня меня бурлит гнев. У нас нет выхода: или мы будем продолжать пытаться спасти свое королевство, или оно прекратит свое существование.

Утро переходит в день. Температура воздуха повышается настолько, что в голове мутнеет и от пота вся одежда липнет к телу. Растянувшиеся часы играют с сознанием, возвращая меня в прошлое: мне чудится, что я снова в Ранийских прериях бреду за Генералом к Корделлу. Не переношу жару, чтоб ей пусто было, но не порадую Ангру обмороком. Пусть даже не надеется увидеть мою скорую смерть.

Похоже, винтерианцы вокруг так же реагируют на жару, как и я. Они спотыкаются, тяжело дыша и ловя ртом спертый воздух, но не жалуются и не падают обессиленно. Пусть такой климат и не подходит винтерианской крови, пленники уже привыкли.

Днем я с облегчением узнаю, что у нас будет перерыв. Почти с облегчением. Ворота, ведущие в Эйбрил, со скрипом открываются. Стоящие передо мной в очереди за камнями винтерианцы скидывают свои торбы, а те, что находились на трапах, спускаются вниз. Я следую за всеми, не отрывая взгляда от ворот, чтобы увидеть, кто выйдет из Эйбрила. Винтерианские дети. Некоторые настолько малы, что, наверное, едва научились говорить, а их уже заставляют работать. Они ковыляют к строительной площадке с кувшинами и обходят работников, предлагая им воду. На худеньких личиках сверкают огромные голубые глаза, тонкие ручки дрожат под тяжестью глиняных кувшинов.

Мальчик не старше четырех-пяти лет приближается к очереди из рабочих, в которой стою я, и ставит кувшин на землю. Он зачерпывает воду ковшом и подносит его мужчине. На вид ему столько же лет, сколько и Генералу. Мальчик повторяет свои действия, пока очередь не доходит до меня.

— Никакой воды для нее! Приказ Ангры! — кричит сзади солдат, и хвост плети щелкает у ног ребенка.

Тот подпрыгивает, заливая водой руки и землю. Взгляд его голубых глаз обращается к моему лицу, и он весь подбирается в ожидании следующего удара. Я отшатываюсь назад больше инстинктивно, чем осознанно. Все разумные мысли испарились, стоило мне увидеть воду, а на их место пришла безрассудная жажда. Глаза видят сейчас лишь кувшин с водой, и тем не менее я делаю еще один шаг назад. Мне не нужна вода. Я не хочу привлекать внимание к кому-то еще.

— Да, — хриплю я. — Он прав. Мне нельзя воды.

Солдат, уже поднявший плеть, хмуро наблюдает за моим покорным отступлением. Я отворачиваюсь, цепляю на плечи торбу и прикрываю веки, когда в нее опускают очередной черный камень. Мальчик возвращается к прерванному занятию, вода выплескивается через края кувшина. Никакой боли, никаких последствий. И никакой воды. Пока я буду со склоненной головой принимать отмеренное мне, трудностей не возникнет.

Это все, что я могу сделать. Никому не мешать, не доставлять неприятностей людям, которые пережили столько страданий. Солдаты выкинули тело мертвого мужчины несколько часов назад, но на земле рядом с лесами осталось кровавое пятно. Я прохожу по нему, ощущая на себе взгляд мальчика. Он лишь очередное тело из армады рабочих Спринга — беззащитное существо, которое солдаты уничтожат ради собственного удовольствия.

От жажды кружится голова, и я оступаюсь, но иду дальше. Еще один шаг, Мира. Еще один шаг.

23

Мы работаем до самой ночи. Когда солнце уходит за стены Эйбрила, солдаты подают сигнал, и винтерианцы по трапам спускаются вниз. Мы бросаем торбы в одну кучу и оставляем те камни, что не отнесли, на завтра. Стена немного выросла, но ощущать удовлетворение от выполненной работы по строительству этого города — все равно что ощущать признательность за жалкую похлебку, полученную нами по возвращении в лагерь. Выхлебав свою порцию и запив ее кружкой воды, я спешу убраться подальше, прежде чем меня накажут за то, что я набила брюхо. Когда я ела в последний раз? Завтракала в Битае перед битвой?

— Ты все еще здесь! — восклицает Несса, когда солдат толкает меня в клетку.

Она наклоняется ко мне со своего места между Коналлом и Гарриганом. Ее братья слишком заняты своими мисками, чтобы интересоваться тем, как я пережила этот день.

— Тебя покормили? Хочешь добавки? — Несса протягивает мне недоеденную похлебку.

Она отказывает себе в еде ради меня, когда я в Битае съела, наверное, больше, чем она за всю свою жизнь. Я опускаюсь на пол.

— Оставь себе. Я в порядке.

На лице Коналла мелькает легкое удивление. Он ожидал, что я заберу у нее еду? Неужели я выгляжу такой эгоистичной, или он предположил, что я должна такой быть? Наверное, я и есть эгоистка. И была ей все это время. Не хотела вступать в брак поневоле, хотя Винтер нуждался в союзнике. Хотела выполнять миссии, хотя есть те, кто сильнее, быстрее и намного ловчее меня, и они гораздо лучше справляются с этой работой.

Несса что-то спрашивает, но я не успеваю ответить — мои веки смыкаются под тяжестью перетащенных сегодня камней. Словно издалека доносится шепот обращающейся к братьям Нессы и тихие разговоры других винтерианцев, невидимых под покровом ночи: «Она здесь, еще одна беженка. И она пережила первый день».

Я пережила этот день. Другие — нет.

* * *

Дни проходят за тяжелой работой. Иногда вечерами Несса заговаривает со мной, спрашивает о моей жизни. Я рассказываю ей все, что приходит на ум, пока убийственные взгляды Коналла не начинают причинять почти физическую боль. Тогда я умолкаю, сжимаюсь клубочком в углу и пытаюсь уснуть. Пытаюсь, потому что мне мешают погрузиться в дрему их голоса:

— Ты не должна привязываться к ней.

Коналл так жестко и так часто повторяет эти слова, что они уже въелись в мой мозг.

— Отстань. Ты просто сам уже разучился привязываться к кому-либо, — отмахивается Несса.

Не знаю даже, с кем из них я согласна. Мучения и монотонная работа выматывают, не давая всерьез задумываться над этим. Пока не наступает моя девятая ночь в лагере. Я просыпаюсь от кошмара — черного, как смерть. Здесь что-то есть — в нашей клетке. Что-то темное, жуткое и…

— Тебе это снится! — говорит сидящая передо мной на корточках Несса.

Отпрянув, я натыкаюсь спиной на стену. Несса разворачивается к своим братьям, маячащим позади и глядящим на меня так, будто я разговаривала во сне.

— Мы — Винтер, — заявляет Коналл.

— Что? — хмурюсь я.

Он улыбается. Слабой, невеселой улыбкой промучившегося всю жизнь человека. Несса поднимается и протягивает мне руку. Я осторожно беру ее. Коналл с Гарриганом отходят в задний угол клетки, окутанный густыми тенями поздней ночи. Лагерь притих, истощенный работой, ближайший к нам солдат охраняет ворота.

Я встаю у двери клетки, обхватив пальцами прутья решетки. Замок большой, размером с ладонь, толстый и старый. Я рассеянно касаюсь своей косы. В ней нет отмычки. Стала бы я вскрывать замок, будь она у меня? За проведенные здесь дни я ничего не предприняла для побега. Никак не могу решить, стоит ли рисковать собой и окружающими людьми. Сейчас так тихо, так спокойно, что можно почти забыться. Нет ни щелкающих плетей, ни криков, ни боли, ни опустошенных лиц с отпечатком неминуемой смерти. Только черные небеса, и звезды, и…

Позади раздается скрип, и я резко поворачиваюсь. Дверь в земле! Гарриган открыл ее, и со старых деревянных досок сыплются пыль и камешки. А под ней уходит, падая во тьму, туннель.

— Что это? — выдыхаю я.

Несса бросает на меня взгляд через плечо.

— Они хотят встретиться с тобой.

Коналл первым подходит к дыре в земле и прыгает во тьму. Раздавшийся следом глухой стук показывает, что падать пришлось недолго. Тут же снизу протягиваются руки за Нессой. Нырнув вниз, она исчезает в темноте, и я остаюсь наедине с Гарриганом.

— Куда ведет этот ход?

Он еле заметно пожимает плечами и указывает рукой на проход.

— С тобой ничего не случится, — обещает он.

Он грозен, как Коналл, но в отличие от него не потерял надежды. Гарриган — тот, кто не дает им рассориться друг с другом. Я сажусь на край дыры, поддевая ногами землю на стене снизу. В туннеле так темно, что я лишь чувствую на себе взгляд Коналла, но не могу разглядеть его глаз.

— Прыгай, — тянутся ко мне две руки.

Выдохнув, я соскальзываю вниз, позволяя меня подхватить и помочь встать на ноги. Дверь глухо захлопывается над нашими головами, и, судя по тихому стуку камешков по дереву, Коналл маскирует ее, присыпая землей. Мою ладонь обвивают пальцы, но это не Коналл. Рука хрупкая и прохладная, как у ожившей фарфоровой куколки. Несса ведет меня к одной из стен и прижимает мою ладонь к камню. Неровными шишками выступают на стене булыжники, облепленные неровным слоем грязи. Я замираю. На стене что-то есть — извилистые бороздки на гладкой поверхности камней.

— Что это?

Я прикладываю обе ладони к стене, ощупывая резьбу. Она везде — струится вверх и вниз, перетекает на низкий потолок, растекается по полу. Несса возится с чем-то за моей спиной. Слышится быстрый скоблящий звук, вспыхивает язычок пламени. Несса поднимает свечу, и ее бледное личико освещается желтым светом. Коналл наблюдает за нами, стоя в пределах круга этого света и сверля нас тяжелыми, неодобрительными взглядами.

— У нас нет времени.

— Тсс, — шепчет Несса. — Ей нужно увидеть это. И нам тоже лишний раз не помешает.

Коналл замолкает. Его взгляд пробегает по стенам, и недовольные складки у губ слегка разглаживаются. Я вздыхаю, чувствуя, как и мои напряженные мышцы расслабляются.

— Это память, — произносит Несса, глядя на потолок. — Память о Винтере.

Тысячи слов обвивают узкий проход, застилая камни неровными надписями до самой двери в конце туннеля. Один абзац вырезан вокруг черного камня, слова его истерлись за давностью лет: «Мою дочь звали Джеммия. Она хотела отправиться в Яким и поступить в университет лорда Алдреда. Ей было девятнадцать».

Другие фразы выгравированы на самом камне:

«В первый день зимы все винтерианцы собирались на торжества, проводимые на городских базарах. Мы ели замороженную клубнику и кубики льда со вкусом вина, празднуя рождение зимы во всем мире».

«Хавена Грин работала на Тадилском руднике в Кларинских горах».

«Мой отец пал смертью храбрых, сражаясь на передовой с атакующей армией Спринга. Его звали Тревор Лонгсфилд. А его жену звали Джорджия Лонгсфилд».

«Всех винтерианских детей на пятый день после рождения опускают в купель со снегом. Никогда не видел, чтобы во время этого ритуала младенцы плакали. Наоборот, они, кажется, наслаждаются этим».

«Винтерианские свадебные церемонии проводятся в утро первого выпавшего снега. Невеста и жених отпивают воды из одной чаши, а оставшуюся воду замораживают. Получается идеальный круг, олицетворяющий их единение. Этот ледяной круг закапывают на ритуальном месте».

«Однажды наше королевство посетила герцогиня Вентралли. Она жаловалась на то, что студеный воздух Дженьюри невыносим. На что ее дворецкий заметил: „Моя госпожа, Спринг столетиями пытается изменить ледяной климат Винтера. Вряд ли вам удастся сделать это быстрее, чем им“».

Мой взгляд скользит по словам, вырезанным на камнях. О некоторых винтерианских традициях я уже слышала на уроках Генерала: о замороженных ягодах и праздновании первого дня зимы. Но остальные, такие как опускание младенцев в купель со снегом, не знала. Как жаль, что я ничего этого не видела раньше. Как жаль, что в моем сердце не было этих слов каждое мгновение моей жизни.

— Взяв Винтер, Ангра все сжег — архивы, летописи, книги. Поэтому мы решили записать свою историю в этих подземных туннелях. — Несса бережно держит свечу в ладони, и та окутывает ее тело неземным свечением.

— Туннелях? — смотрю я на нее, озадаченно сведя брови.

— Рабочий лагерь Эйбрила был построен в центре города, в бедном районе, — объясняет она. — Но построили его сами винтерианцы, а солдаты Спринга лишь надзирали за ними. В большинстве уже существовавших зданий были подвалы или погреба. Мы не тронули их, и они стали нашими подземными туннелями — потайным миром, о котором ничего не известно солдатам. Все туннели ведут…

— Наружу?

Слово слетает с языка, а я уже понимаю свою ошибку. Если бы туннели вели наружу, то здесь бы давно никого не осталось. Я отворачиваюсь от Нессы и Коналла, не дожидаясь ответа. Встав рядом со мной, Несса подносит руку к вырезанной надписи и обводит пальцами первую букву.

— Эти туннели помогают нам в трудную минуту. Коналл с Гарриганом научили меня читать по надписям. Нам важно их помнить, — говорит она мне и брату, теперь уже менее раздраженному. — На всякий случай.

— На случай чего? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Когда Несса снова заговаривает, в ее голосе слышна печаль:

— На случай, если не выживает никто, кто обо всем этом помнит.

Я отворачиваюсь, чтобы она не видела выступивших на моих глазах слез. Когда королем Винтера станет шестнадцатилетний парень и у него не будет никаких записей об истории королевства, нам всем придется положиться на угасающие воспоминания оставшихся винтерианцев, чтобы понимать, что делать дальше. Однако все это такие мелочи. Рядовые проблемы, за решение которых мы с радостью примемся, обычные заморочки, касающиеся компетенции правителей и преемственности традиций. Сейчас вопрос в том, выживут ли вообще наши люди, чтобы вернуть эти самые традиции.

Я провожу ладонью по надписям, жалея, что не знаю людей, оставивших их здесь. Мне хочется запомнить их, чтобы передать Мэзеру. Опускали ли нас с ним в купель со снегом, когда нам было пять дней от роду? Мой взгляд привлекает одна из надписей, чьи буквы покрыты пылью:

«Однажды мы станем больше, чем словами во тьме».

Мне сложно оторваться от всего этого, но Несса берет меня за руку и тянет за собой вперед. Этот проход явно не пункт нашего назначения. Мы доходим до двери из прибитых друг к другу старых досок, и Коналл раскрывает ее. Несса задувает свечу, а я, щурясь на внезапно ярком свету, загораживаю глаза ладонью. Она толкает меня внутрь, и Коналл захлопывает дверь, запирая нас в круглой подземной комнате. В стенах, потолке и полу торчат камни — слишком большие, чтобы убрать их во время строительства. Свечи высятся в монолитах наплывшего воска — кремово-белые горы с мерцающими огненными вершинами. Расставленные повсюду, в каждом уголке, они окутывает комнату нежным свечением. В стенах столько дверей, что комнату можно сравнить с колесом, из центра которого идут спицы-туннели. Из-за этих дверей появляются другие винтерианцы, заполняя пещероподобную комнату.

— Ох, больно! — дергает мою руку Несса.

Мои пальцы крепко сжали ее.

— Прости, — разжимаю я их. — Что это за место?

— Мы построили эту комнату так, чтобы она соединила все оставшиеся подвалы и погреба, — отвечает вместо Нессы Коналл спокойным глубоким голосом. — Мы в центре Эйбрила, но глубоко под землей. Самое подходящее место для того, чтобы спрятаться. Шестнадцать лет в заключении не шутка, приходилось чем-то себя занимать.

— Зачем мы здесь?

Он меряет меня напряженным взглядом.

— Ты пережила первые дни. Они хотят познакомиться с тобой, хоть это и глупо — притащиться сюда такой компанией. — Он умолкает, будто обдумывая заново мой вопрос. — Мне интересней знать: зачем ты здесь?

Смело глядя ему в глаза, я отвечаю:

— Мне следовало быть здесь с самого начала.

Коналл отступает, приподняв брови.

— Это она?

Голос эхом проходится по комнате, и тихие разговоры вокруг смолкают. Я замечаю, что все взгляды устремлены на меня. Как давно, интересно, они меня разглядывают? Тут нет солдат, не нужно осторожничать, не нужно бояться наказаний, и винтерианцы могут, не скрываясь, с надеждой и удивлением рассматривать меня.

Пожилая женщина, ссутулившаяся под гнетом рабского труда, проходит сквозь толпу собравшихся. Но стоит ее ясным голубым глазам встретиться с моими, и она выпрямляется, стряхивая с себя усталость.

— Ты, — выдыхает она, подойдя ко мне.

Она касается своими старческими ладонями моих щек и смотрит в мои глаза.

— Да, — говорит она. — Ты — Мира.

Я убираю ее ладони со своего лица.

— Откуда вы знаете?

Женщина улыбается.

— Я знаю всех, кто сбежал от Ангры в ту ночь. Винтерианцы, попавшие сюда последними, все рассказали нам о вас.

Кристалла и Грег. Я делаю несколько шагов назад, словно могу уйти от воспоминаний, причиняющих боль. Лицо женщины остается безмятежно-спокойным. Она тоже все еще надеется отсюда сбежать. А вот окружающие нас винтерианцы, кажется, в это не верят. Большинство выглядят, как Коналл — мрачными и раздраженными. Я, конечно, интересую их, но они не бередят свою душу надеждами на побег. Женщина вновь приближается ко мне.

— Изначально вас было двадцать пять, верно? Но, как мы слышали, осталось всего десять.

«Восемь», — чуть не вырывается у меня. Но нет, теперь уже семь. И, кто знает, сколько еще погибло в битве при Битае. Может быть, Дендера, Финн, Грир или Хенн. Может быть, Спринг дошел до города, и даже Элисон…

— Семь, — опускаю я голову. — Может, меньше.

Тихий шепот волной проносится по толпе. Многие еще больше хмурятся, и я чувствую, что их недовольство нами разгорается с новой силой. Они упрекают нас в том, что мы их подвели. Женщина приподнимает мой подбородок, улыбаясь, словно ничего не изменилось.

— Король?

Сердце пронзает боль: Мэзер! Мне удавалось избегать мыслей о нем. Я помню его последний прощальный крик — отчаянный и безнадежный, когда его тащили в Битай, а надо мной стоял Ирод…

— Жив, — шепчу я. — Спасается бегством, но жив.

Женщина кивает и разворачивает меня лицом к собравшимся.

— Я Дебора, — представляется она, выводя меня на середину комнаты. — Была главой города Дженьюри. Из всех оставшихся в Эйбриле винтерианцев я занимаю самое высокое положение.

Дебора замолкает словно в ожидании моего ответа.

— Что вы хотите, чтобы я сделала?

Дебора некоторое время молчит с отстраненным выражением, будто обдумывает какой-то план. Она переводит взгляд на винтерианцев и сжимает мою руку.

— Это Мира, — объявляет она. — Одна из тех двадцати пяти, кто сбежал от Ангры в ночь падения Винтера. Живое доказательство того, что пагубная власть Ангры не безгранична.

Я подавляю стон. То же самое говорил нам Генерал: наши жизни важны уже сами по себе. Он был бы рад увидеть эту пещеру и узнать, что в заточении у Ангры винтерианцы создали свой оазис свободы. Он бы смог сделать так, чтобы они доверились нам, а самое главное — нашел бы способ вытащить всех отсюда. Это он должен быть сейчас рядом с ними. Он или Мэзер. Не я.

— Она — наша путеводная звезда, как и остальные, прошедшие через Эйбрил…

Грег и Кристалла, возможно, стояли на этом же самом месте, возможно, память о них осталась на стене. И они погибли. Никто из присутствующих не знает, что с ними случилось после того, как их увели.

— …свет, озаряющий наши страдания надеждой, — продолжает Дебора. — Своим присутствием она предвещает наше пробуждение и напоминает о том, чего мы никогда не должны забывать: мы нечто большее, чем рабы Ангры!

Винтерианцы перешептываются. Те, кто смотрел на меня с надеждой, кивают и начинают улыбаться, остальные же лишь пожимают плечами, отмахиваясь от слов Деборы, словно уже не раз их слышали. Словно они — лишь очередной меч, поднятый дрожащей рукой против великого могущества Спринга.

Дебора, с помолодевшим от радости лицом, поднимает мою руку вверх.

— Мы — Винтер! — кричит Дебора.

Ту же фразу совсем недавно произнес Коналл. Винтерианцы, не потерявшие надежду, разражаются радостными возгласами, но их слишком мало по сравнению с теми, кто с сомнением хмурит брови. Дебора должна видеть их — сердитых и перешептывающихся рядом с оживленными земляками. Должна понимать, как опасна ложная надежда. Жестоко с ее стороны вселять ее в них, жестоко внушать мне, что мой удел здесь — не смерть. Я резко опускаю руку.

— Нет. — Мой ответ внезапен и необдуман. — Нет. Я просто… Я обычная девчонка. Что я, по-вашему, могу сделать? Несправедливо позволять им…

— Если бы Винтер не разрушили, это было бы справедливо. Если бы ты беззаботно жила в Дженьюри, спала в теплой постели и нежилась в объятиях любящей семьи, это тоже было бы справедливо. Но в мире нет справедливости, Мира.

Я отстраняюсь от нее. Она напоминает мне Генерала. Мои желания никому здесь неинтересны. Пока я вовсю наслаждалась свободой, да еще и роптала на судьбу, они были здесь. Я в долгу у этих людей и должна им помочь. Даже если я умру, они будут знать: я сделала все, что было в моих силах. Важно только то, что нужно Винтеру. Хватит думать только о себе.

Стоит этим мыслям заполнить мое сознание, как плотину внутри прорывает. От обуявшего меня желания действовать холодеют щеки и покалывает кожу.

За мной наблюдает Дебора и винтерианцы, и я вдруг понимаю, что среди них чувствую себя самой собой. Еще никогда в жизни я не ощущала себя такой нужной, как сейчас.

* * *

— Даже метель начинается с одной снежинки, — улыбается винтерианцам Дебора.

Постепенно взволнованные разговоры затихают, сменяясь выжидательным молчанием. Мы не можем задерживаться тут надолго — комната была построена для того, чтобы время от времени несколько человек могло передохнуть от клеток. Все они собрались сегодня только ради меня.

Сестра с братом снова ведут меня по туннелю. Два удара в деревянную дверь над головой, и Гарриган распахивает ее, помогает выбраться сначала Нессе, а потом мне.

Коналл вылезает сам, закрывает дверь, присыпает ее землей и камнями. Затем устраивается у одного угла решетки, а Гарриган — у другого. По их взглядам и по тому, как они осматривают дорогу перед нашей клеткой, я понимаю, что они охраняют нас.

Несса садится рядом со мной и обнимает руками колени. Здесь чуть светлее, чем в туннеле. Небеса захвачены теми последними мгновениями, когда солнце еще прячется за горизонтом, поджидая время рассвета. Несса смотрит на меня горящими глазами.

— Коналл изменит свое мнение. Как и все остальные. Они просто боятся.

— Почему ты не боишься?

Отведя взгляд, она касается рукой своего платья. Оно велико ей, запятнано и заношено до дыр.

— Когда я увидела тебя во дворе дворца… — начинает она, и ее голос тихой музыкой льется в тишине лагеря. Винтерианцы в других клетках молчат, погруженные в немоту страхом перед прячущимися во тьме чудовищами. — Я чувствовала тебя, когда солдат плетью свалил меня на землю. Я никогда не могла сдержать крика во время порки плетью, но, зная, что ты смотришь на нас, в этот раз я нашла в себе силы не кричать.

— Ты гораздо храбрее меня, несмотря на все то, что пережила здесь за долгие годы. Мне такой не стать. Мне не верится, что я могла тебе хоть чем-то помочь.

Несса придвигается ко мне и, зевнув, опускает голову на мое плечо.

— Я верю. И скоро все поверят.

— Грег и Кристалла, — шепчу я. — В них ты тоже верила?

«Ведь они потерпели неудачу и обманули ваши надежды», — хочу я сказать, но меня удерживает нежелание напоминать Нессе о нашем безнадежном положении.

— Хотела верить, — пожимает плечами Несса.

Я жду ее объяснений, но слышу лишь тихое посапывание. Скоро утро. Кто знает, какие ужасы принесет новый день? Осторожно, чтобы не разбудить Нессу, я откидываюсь на стену, и смотрю на Коналла. Он наблюдает за мной, сидя у решетки.

У Мэзера такие же невероятные сапфировые глаза, в которых ничего нельзя прочесть. Сердце болезненно сжимается, но я не позволяю себе погрузиться в воспоминания о нашем прошлом, захлопнув дверь перед потоком мыслей о нем. Я киваю Коналлу и задерживаю дыхание. Один стук сердца, два… Он кивает в ответ.

24

Проходят недели. Каждое утро я переживаю жуткие мгновения мучительного ожидания, пришлет ли за мной Ангра. Но он не посылает, и солдаты отправляют меня с другими рабочими таскать камни на стену. До захода солнца я работаю без глотка воды, потом жадно проглатываю холодную похлебку и падаю без сил в нашей клетке. И каждый день, работая и выжидая, снова и снова задаюсь одним и тем же вопросом: «Чем я могу нам помочь?»

Я держу этот вопрос при себе, бережно храня в уголке сознания, чтобы никто другой не пострадал за мои мысли о том, как устроить побег. Однако приходящие на ум варианты ненадежны и даже опасны. Убрать одного охранника? И что? Чего я этим добьюсь? Скинуть с трапов несколько солдат и разбиться самой? Нет, должен быть другой выход. Мое тело так и не привыкло к столь тяжелой работе, и ночами перед сном ноги сводит судорога, после чего наплывают беспокойные сны — мрачные и отрывочные, совершенно бессвязные: Генерал с Ноумом ругаются посреди Ранийских прерий, где на ветру колышется золотистая трава, а на небе собираются грозовые тучи; Мэзер стоит над мертвым солдатом Спринга и вытягивает руку с половинкой медальона, будто собираясь бросить его на землю; Терон, запертый в кромешной темноте, раздирающий окровавленными пальцами призрачных чудовищ.

Узнаю ли я когда-нибудь, что с ними случилось? Отдам ли дань уважения Генералу, постою ли над его могилой и произнесу ли прощальные слова? Но мысли мои занимают другие сновидения — те, что показала мне Ханна. Не забываю я и о том, что увидела, прикоснувшись к Ангре. Есть решение, которое мне пытается подсказать Ханна. Я соединяю эти видения друг с другом, но в голове рождается еще больше вопросов без ответов.

Судя по всему, Распад использовал людей в качестве своих накопителей. Темная магия сама выбирала себе носителя. Если она на это способна, то как насчет нашей? Куда делась магия Винтера, когда Ангра сломал наш накопитель? Нашла себе другое пристанище? Шестнадцать лет никто не смел задать этот вопрос, потому что над ответом больно даже размышлять, особенно над вариантом, что магии просто больше нет. Вот мы и предпочли, фальшиво улыбаясь, убеждать друг друга в том, что наша магия ждет, когда мы воссоединим две половинки медальона. Но что, если она нашла себе другого носителя?

Искать ответы на эти вопросы можно еще очень долго, сейчас же мне нужно придумать, как выбраться отсюда. Поэтому, поднимаясь туда-сюда по трапам, я не выпускаю из сознания эти видения, прокручиваю их и так и эдак, разглядываю со всех сторон. Должны же они как-то состыковываться. Только я понятия не имею как.

Ночью Несса рассказывает мне о своей жизни. Она моя ровесница, ей шестнадцать. Отец ее был сапожником и шил лучшую обувь в Дженьюри, а мама была одной из портних Ханны. Родители Нессы были так горячо преданы Винтеру, что, когда Ангра напал на королевство, велели Коналлу (ему тогда было семнадцать) защищать двенадцатилетнего Гарригана и новорожденную Нессу, а сами отправились воевать. Они погибли той же ночью, и Коналл с Гарриганом последние шестнадцать лет делали все возможное, чтобы выжить ради сестры.

Несса делится своими воспоминаниями так, будто они ее собственные. Я так же повторяла про себя истории, рассказанные другими, пока мне не начинало казаться, что я сама была при дворе Ханны и помню, как выглядит окутанное снегом королевство.

— Откуда ты все это знаешь? — однажды спрашиваю я ее.

Смотреть на Нессу становится невыносимо. Я словно вижу в искаженном зеркале, какой должна была быть моя жизнь. Детство и юность, проведенные в рабочем лагере. Строительство Эйбрила с младых лет. Несчастная душа, в осколках семьи и обломках королевства упорно цепляющаяся за чужие воспоминания.

— От своих братьев и коридора памяти, — просто отвечает она.

Ей хватает и этих историй.

Несса возвращается к рассказу про сшитое ее мамой платье. Оно должно было стать обычным парадным одеянием, но узор на нем был настолько замысловат, что Ханна решила надеть его на свою свадьбу с Дунканом, отцом Мэзера.

Я прислоняюсь к стене, притянув колени к груди. Мы заслуживаем большего. И я устала ждать, когда это «однажды» настанет. «Однажды мы станем больше, чем словами во тьме». Наш с ней последний разговор не дает мне покоя все следующие дни.

Тоскуя по «дому», я внезапно осознаю, что больше всего винтерианцы нуждаются именно в надежде. Надежда освещает их тусклую жизнь, надежда помогает им переносить страдания. Мне необходимо верить в то, что Мэзер все еще жив, что добивается поддержки и снаряжает армию для похода на Спринг и что однажды он разрушит стены Эйбрила. Но доживу я до того дня или нет — неважно. Я обрушусь на Ангру жестоким смерчем, заставлю его пожалеть о том, что он приказал Ироду засунуть меня сюда, и докажу винтерианцам, что надежда по-прежнему жива.

Я сожалею о том, что позволила себе так долго медлить, ничего не предпринимая. И в один прекрасный день в моей голове рождается план: убить не одного, не двух солдат, а уничтожить их так много, чтобы с плеч винтерианцев упала хотя бы часть гнета. Это не будет свободой, но будет первым шагом на пути к ней.

Город работает исправно и слаженно, подобно прилежно управляемой машине. График здесь соблюдается ежедневно, и я запоминаю, в котором часу нас будят, в котором часу отпускают, когда сменяются охранники. Четкий распорядок дня целесообразен, не спорю, но при этом становится уязвимым местом солдат: он становятся предсказуемыми.

К примеру, я знаю, что солдаты, расставленные на трапах, сменяются в полдень и со строительных лесов сходят все винтерианцы — они собираются вокруг детей и их кувшинов с водой. На несколько минут на трапах не остается ни одного винтерианца, но зато солдат Спринга становится вдвое больше — часть из них уходит со своего поста, а часть, наоборот, приходит на пост. И хотя Ирод разоружил меня задолго до нашего приезда в Эйбрил, у меня все еще есть кусочек металла — пряжка на ремне, удерживающем штаны. Поэтому после очередного бесконечного дня работы у стены я забираюсь в клетку с Нессой, Коналлом и Гарриганом, жду, пока солдаты нас запрут, и тихонечко снимаю пряжку с кожаного ремня.

Несса с братьями наблюдают за тем, как, скорчившись в углу, я разламываю пряжку и одной ее частью затачиваю другую. Скоблю металлом по металлу так сосредоточенно, что даже не слышу, обращалась ли ко мне Несса, перед тем как заснуть. А к утру я сжимаю в ладони прекрасный маленький нож — длиной в мой указательный палец и с заточенным как лезвие краем. Я сжимаю его так крепко, что он впивается в мою кожу, когда я присоединяюсь к тем, кого отобрали для работы.

Ничего не меняется. Торбы, камни на спине, хождение вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз по скрипучим деревянным лесам. Прежде чем начать подъем, я внимательным, но быстрым взглядом окидываю всю конструкцию. Деревянные настилы опираются на горизонтальные балки, идущие по правую сторону лесов, и вертикальные стойки, расставленные на каждом углу. Если ослабить эти стойки и сломать нижнюю балку, когда в полдень будет происходить смена охраны… Если мой поступок вдохнет в винтерианцев хотя бы крошечную искру надежды, то это того стоит.

Сжимая самодельный нож в ладони, я каждый раз провожу лезвием по вертикальным деревянным опорам. Стойки тонкие, как мое запястье, дерево высохло на солнце и покоробилось, так что на нем проще простого оставлять маленькие зарубки. Но я делаю их только на стойках с правой стороны и так медленно, что обрушить их удастся не раньше чем через несколько дней.

Через три дня усилия приносят плоды. Сама я вижу, как углубились тонкие линии зарубок, но любой другой проходящий мимо их не заметит, приняв за естественный износ дерева. На третий день, в полдень, мое сердце начинает биться все сильней и сильней. Почти готово, еще чуть-чуть — и сломается. Но что, если я просчиталась и леса обрушатся слишком рано? Что, если из-за этого насмерть разобьются десятки винтерианцев? Однако у меня нет времени на сомнения.

Мой план удастся.

Полдень знаменуется скрипом открывающихся ворот. Он эхом разносится по двору — визгливый вой, заставляющий меня нервничать. Я делаю глубокий вдох и замедляю шаг, пропуская вперед спускающихся с трапов к воде винтерианцев. Медленно выдыхаю, наблюдая за тем, как последний винтерианец ступил с лесов на землю.

Пора. Мимо меня вереницей проходят солдаты, направляющиеся на свои посты. Я подсчитываю их, добавляя количество к тем, что стоят наверху. Двадцать четыре человека.

Я прохожусь ножом по конечной стойке последний раз, углубляя сделанную за эти три дня выемку. Со всей силы ударяю по стойке плечом, ломая слабое дерево надвое. И продолжаю спуск, уставившись на стоящих впереди меня людей — винтерианцев, пьющих воду из глиняных ковшей. Одна за другой трещат и ломаются правые опоры.

На мгновение все замирают. Затем, осознав, что происходит, солдаты Спринга кричат, и стойки рушатся вниз. Винтерианцы, раскрыв рты, наблюдают за падающей конструкцией. Солдаты Спринга бросаются к ней, словно могут чем-то помочь, словно могут остановить. Я не могу перестать ухмыляться.

«Надеюсь, ты почувствуешь, как они умирают, Ангра, — думаю я, и мои ноздри гневно раздуваются. — Надеюсь, ты почувствуешь, как ломаются их тела».

— Ты!

В хаосе обрушивающихся лесов, в облаке поднявшейся пыли на меня смотрит солдат. Его лицо перекошено лютой яростью, рука указывает на меня.

— Ты сделала это! — ревет он.

Откуда он знает? Может, видел, как я ударила стойку плечом и мою ухмылку? Я всего лишь подтверждаю его подозрения улыбкой до ушей и поднятым чудо-ножичком. Мне уже все равно. Я показала винтерианцам, что борьба со Спрингом возможна. И мне даже не нужно оглядываться, чтобы посмотреть, какие эмоции переполняют их: удивление, облегчение или страх.

Я смогла бы закрыть глаза на то, что меня ждет, и принять уготованную мне судьбу, каким бы смертоносным ливнем она ни пролилась… если бы не прорезавший воздух внезапный крик:

— Не трогай ее!

Маленький мальчик. Тот, которого чуть не наказали, когда он предложил мне воды. С тех пор он постоянно извиняется передо мной взглядом, но в его больших голубых глазах светятся также любопытство и решительность. Каждый раз, когда он смотрит на меня, его пальцы сжимаются на ковше с водой. И каждый день он дергается в мою сторону, желая помочь мне, но останавливается, поддаваясь страху. Но сегодня он отбрасывает страхи и кидает ковш на землю, разбивая его на мелкие осколки. Он бежит через двор ко мне, мимо толпы винтерианцев, застывших с открытыми ртами и глазеющих на оседающую груду дерева, камней и пыли.

Все взгляды прикованы к нему:

— Не трогай ее! Я хочу, чтобы она жила! Не делайте нам больно! Перестаньте делать нам больно!

Его голос пронзает меня — он острее ножа в моей руке, смертоноснее только что обрушившихся лесов. Я хватаюсь за сердце. Его убьют. Из-за меня. Солдат разворачивается, когда мальчик останавливается перед ним. Круглое личико ребенка раскраснелось от злости, руки сжаты в кулачки, глаза яростно горят. Он скалится на солдата, словно одним своим видом способен препятствовать нападению.

Солдат тянет руку к плети. Это происходят прямо на моих глазах, и я в ужасе кричу:

— Нет!

Слово никого не останавливает. Я начинаю понимать, что сейчас натворила. Ведь я могла убить своих людей! И теперь из-за меня пострадает ребенок.

— Винтерианский недоносок, — шипит солдат, сдергивая плеть с крючка на поясе.

Одно движение, и раскрученная плеть опускается на мальчика, срывая плоть с хрупкого тела. Ребенок валится на колени.

— Нет! — кричу я снова, бросаясь вперед, но холодные руки оттаскивают меня, а ножик выскакивает из ладони и падает в пыль.

Я вырываюсь, но винтерианцы не отпускают меня, сверля непреклонными взглядами.

— Ты сделаешь только хуже, — тихо говорит один.

Мальчик кричит, и единственный звук, прерывающий этот крик — щелканье плети.

— Я не могу просто стоять и смотреть на это, — огрызаюсь я. — Не могу бездействовать.

Я не жалею о том, что обрушила строительные леса. Но я никогда не прощу себе, если позволю хотя бы одному винтерианцу страдать. На глаза наворачиваются слезы, и все размывается. Я наконец вырываюсь и кидаюсь к мальчику. Его спина превратилась в кровавое месиво, а сам он сжался клубком на земле. Я опускаюсь перед ним на колени и тянусь к беловолосой голове. Я вцепляюсь в него, как должна была вцепиться в винтерианца, который потерял равновесие из-за тяжелого камня и которого словно магнитом притянула к себе земля.

Щелкает плеть, но на этот раз я ловлю ее кожаный хвост, крепко стискиваю в ладони и резко дергаю на себя, вырывая из руки солдата У того округляются глаза. Он зовет на помощь ближайших солдат, разрывающихся между желанием спасти своих товарищей и прекратить панику. Я поворачиваюсь к ребенку, так и не выпустив из руки плети.

— С тобой все будет хорошо… — начинаю я, но вижу его спину.

Кровь течет из рваных ран на боках, ребра выпирают. Он не шевелится, не плачет. Я снова глажу его волосы.

— Мне так жаль, — шепчу я, прижавшись лбом к его спутанным волосам.

Он корчится, сдвигая голову, — искра жизни в моих ладонях.

— Я все исправлю. Я тебя спасу.

Это все ужасно, неправильно. И я не могу этого изменить, не могу остановить. Я сама это сделала с ним. Все тело холодеет, и легкие будто леденеют. Мне кажется, я выдыхаю морозом. Мои руки на голове мальчика коченеют. Как дивно холодно! Каждая клеточка моего тела заиндевела, подобно покрытым инеем деревьям зимой. Я умираю? Меня довел до грани ужас содеянного? То же самое я ощущала, когда умер Генерал. Такую же безграничную прохладу, то же ледяное оцепенение.

Солдаты рассеивают снежную пучину моей паники, хватая меня грубыми пальцами, поднимая на ноги, отрывая от мальчика и отбирая плеть. Я вырываюсь из их рук, брыкаюсь и отбиваюсь, желая вернуться к ребенку.

Мальчик смотрит на меня сквозь пальцы, его глаза полны слез, но ему стало легче. Я смотрю на него, не понимая, правда ли это происходит на самом деле. Мой взгляд скользит с лица ребенка на его спину, которая должна быть кровавым месивом, но… Его разодранная рубаха обнажает чистую белую кожу, блестящую в лучах жаркого солнца, без единого шрама или пореза, без единой царапины. Его словно никогда в жизни не пороли. Удерживающие меня солдаты тоже это замечают.

В этот миг все винтерианцы выдыхают. Мальчик исцелен. Приятный холод овевает меня, и мне хочется вечно нежиться в нем, позволяя ледяным снежинкам покрыть мое тело и унести меня с порывом ветра в мирное и безопасное место. Но, кажется, никто рядом со мной не чувствует внезапной прохлады. Не мираж ли это? Солдаты выходят из ступора быстрее меня. Их ладони стискивают мои руки, пальцы скользят по окровавленной коже в том месте, где предплечья коснулась плеть. Они тащат меня в сторону через толпу винтерианцев, не сводящих с меня потрясенных глаз.

«Она обрушила леса. Она исцелила мальчика».

Один винтерианец выходит вперед. Он из тех, кто смотрел на меня с ненавистью и подозрением. На его расслабленном лице появляется такая искренняя, такая ясная улыбка, что удивительно, как весь Эйбрил не рассыпается на части. Он вскидывает руки вверх, запрокидывает голову и кричит. Его ликующий возглас шоковой волной прокатывается по остальным, выдергивая их из потрясенного оцепенения. Винтерианцы разражаются громкими криками, выплескивая возбуждение, нараставшее с той самой секунды, как разломалась первая стойка.

Солдаты Спринга отрывают взгляд от своих мертвых товарищей, от рухнувших стоек. Их узники никогда не выказывали такой радости раньше. Как ее унять? Я полностью отдаюсь окружающей меня радости и замечаю, что солдаты тащат меня в Эйбрил, только когда за мной закрываются ворота. Тяжелая железная решетка перекрывает путь назад, но прохлада не уходит из тела. Не умолкают радостные крики винтерианцев. Уверена, Ангра их слышит и чувствует изменения в воздухе — ликование, проносящееся по рабочему лагерю Эйбрила шквалом снежинок. Мои губы снова расплываются в широченной улыбке. Вскоре он узнает, что эту снежную бурю вызвала я.

25

Чем ближе мы подходим к дворцу, тем быстрее стихают мои радость и облегчение. Приближается мгновение, которого я страшилась с самого приезда в Спринг: когда Ангра пытками заставит меня подчиниться или молить о смерти. Будет добиваться признания в том, как я обрушила строительные леса и исцелила мальчика, а когда я не смогу этого объяснить — во всяком случае, исцеление ребенка, — он прикажет Ироду сломить меня.

Меня бьет озноб. Нет, я не боюсь Ирода. Не боюсь Ангры. Я боюсь, что Ангра убьет меня до того, как я успею еще хоть раз поговорить с Нессой и хоть как-то помочь винтерианцам. А узнав, что случилось с мальчиком…

Как у меня это вышло? Несса, Коналл и Гарриган отрываются от своей работы в саду Ангры. Лицо Нессы каменеет и тут же отражает ужас, плечи никнут под гнетом беспомощного понимания. Она подается ко мне, но Гарриган останавливает ее, обнимая за плечи и быстро шепча что-то на ухо. Коналл тоже меня замечает, его глаза гневно вспыхивают и темнеют. Я отвожу от него взгляд, прежде чем прочитаю в них разочарование, прежде чем они скажут мне: «Я знал, что и ты умрешь».

Я не умру. Не сегодня.

— Оставьте нас.

Ангра ревет. У возвышения возле его трона теснятся сановники с вышитой на униформе эмблемой черного солнца на золоте. Они разворачиваются по его приказу, устремляя взгляд на потрепанную винтерианскую девчонку, которую двое солдат притащили к трону. Один из них Ирод. Ухмыльнувшись, он переводит взгляд на короля, будто прося разрешения, но Ангра громоподобным голосом повторяет:

— Я сказал, оставьте нас.

Сановники собирают бумаги со стола и покидают зал. У возвышения остаюсь только я и два вцепившихся в меня солдата. Ангра откидывается на спинку трона, как обычно, сжимая в ладони посох. Взгляд его зеленых глаз проницателен и беспощаден. Он разглядывает меня как призовую собаку, которую подумывает купить.

— Докладывайте, — рявкает он.

Солдат справа от меня не мешкая рапортует:

— Она разрушила строительные леса у стены, из-за чего погибло и было ранено много наших людей. И еще она… — Он запинается, смотрит мне в лицо и сразу же отводит глаза, словно я одним лишь взглядом могу сразить его насмерть. — Она исцелила раба.

Легкие сжимаются, отказываясь принимать в себя воздух, точно понимают: продолжать дышать бесполезно. Я не знаю, кто я такая и на что способна, но Ангра будет мучить меня до тех пор, пока не добьется своего или пока я не умру. Ангра поднимается:

— Все свободны.

Оба солдата разворачиваются и идут к выходу. Звук стучащих по обсидиановому полу каблуков постепенно стихает. Закрываются двери. В зале остаемся только Ангра и я. Я напрягаюсь всем телом, пытаясь прогнать страх. Что бы ни случилось, что бы он ни сделал, я — частичка Винтера, капля в большом потоке, и этого он у меня никогда не отберет.

Пальцы Ангры лениво постукивают по рукояти посоха.

— Значит, обрушила строительные леса? И исцелила раба?

Его лицо бесстрастно, но это страшит. Я удивила его. А он не любит, когда его удивляют. Ангра делает шаг вперед. Он улыбается — спокойный, уверенный в себе, оценивающий меня и дразнящий своей насмешкой. Ему нужно узнать, что случилось, и сделать так, чтобы я больше не преподносила сюрпризов.

— До тебя, видимо, не дошло, где твое место, раз ты считаешь, что можешь безнаказанно вытворять такое. Ирод будет счастлив научить тебя рабскому повиновению. Возможно, стоило отдать тебя ему с самого начала.

Упоминание об Ироде — словно гром среди ясного неба, раскатистый и бросающий в дрожь. Я пячусь, учащенно дыша. Улыбка Ангры становится шире. Он видит, что нашел мое слабое место.

— Убила моих людей, — задумчиво тянет он, будто говоря сам с собой. — И исцелила раба. Выяснить, как ты сделала первое, не составит труда, но вот как второе… При себе у тебя был только камень, так что же наделило тебя силой исцелять? — Ангра спускается на одну ступеньку. — Неужели тебе помогает маленькая мертвая королева? Это она питает тебя знаниями в надежде, что ты преуспеешь там, где потерпел поражение ее сын?

Я ошарашенно смотрю на него. Ханна. Как он узнал?.. Ангра уже спустился ко мне и остановился так близко, что я вижу ярость на его лице, затаившуюся за маской непроницаемости и готовую прорваться наружу, стоит мне сделать неверный шаг или отказаться подыгрывать.

— Я все вижу, — шипит он. — Все контролирую. Ханна по-прежнему связана с магией Винтера, но я не думал, что она будет настолько глупа, чтобы использовать ее в моем королевстве, в особенности — через никчемную девку. Ты расскажешь мне, что тебе показала Ханна и как она подпитывает тебя магией, а потом я до последней капли выжму эту магию из тебя.

Горло перехватывает, и я тяжело сглатываю. Перед внутренним взором встает лицо мальчика, его глаза — расширившиеся, полные благоговения и облегчения, — и исцеленная худенькая спина.

— Я не знаю, — шепчу я, и меня потрясают мои собственные слова. Я не собиралась говорить. Просто… я сотворила такое. У меня есть сила.

— А я думаю, что знаешь, — возражает Ангра.

Приподняв бровь, он смотрит на сферу на своем посохе. Тьма просачивается из нее тонкой нитью, тянется вверх и обвивает его ладонь, точно виноградная лоза ветви дерева. Потом тень разворачивается, освобождая его руку, бросается ко мне и широким кольцом вьется вокруг моей головы. Она играет со мной, издевается, чуть не касаясь лица. Ее не разгоняет свет солнца.

Я смотрю на нее во все глаза. Никогда до этого не видела магии. Но это… это не магия. Это Распад.

— Уверен, Ханна вложила в твою голову довольно интересные сведения, — продолжает Ангра. — Любопытно посмотреть, что она делает с тобой.

Я прерывисто дышу, не сводя глаз с тени, зависшей прямо у моего носа.

— При всей своей силе ты все еще этого не знаешь?

Лицо Ангры искажается, выдавая кипящую за самодовольным фасадом злобу.

— С кем там тебя посадили в клетку? С 1-3219, 1-3218 и 1-2072. Б-19, я хочу выяснить, что у тебя в голове, и это желание намного сильнее желания оставить их в живых. Мне приказать их притащить сюда?

Я прикусываю язык, чтобы промолчать. Лоб Ангры разглаживается, он доволен собой. Линия тьмы пляшет у меня перед лицом воплощенной угрозой.

— Да, тебе не безразличны их жизни. Так я и думал. — Ангра подходит ближе — слишком близко. — Вероятно, тебе не будет безразлично, — продолжает он тихо и почти мурлыча, — если я велю солдатам не утруждать себя приволакиванием винтерианцев сюда. Если их убьют на месте, там, где они сейчас находятся. Или даже лучше — если я позволю Ироду их помучить. Может, мне стоит…

— Я убью тебя, — выплевываю я. Подаюсь вперед и тут же дергаюсь назад от вихрящейся темной магии, сжав руки в кулаки.

Мне хочется вырвать из груди Ангры сердце, но я знаю, что не смогу этого сделать: не смогу помешать ему превратить Нессу, Коналла или Гарригана в очередную игрушку Ирода, не смогу уклониться от пульсирующей петли тьмы, подбирающейся все ближе и ближе ко мне — так, что вскоре я буду бояться вдохнуть ее в себя.

— Правда? А мне вот кажется, что такой возможности тебе не представится. Как и любому другому.

Рот наполняет кровь. От боли проясняется сознание, и я подавляю желание броситься на Ангру через ауру темной магии. Я мысленно сосредотачиваюсь на этой боли.

— Отсутствие выбора освобождает человека. И спустя какое-то время его больше не надо заставлять делать то, что ты хочешь. Он начинает делать это по собственной воле. Взять, к примеру, Ирода… Он так жадно пользуется возможностями, даруемыми мной. Он насладится твоими страданиями.

Холодно. Как холодно! Мир заледенел, покрылся толстым прочным слоем льда. И я скована им подобно погруженным в спячку деревьям зимой. Мир замерз. Мои кости разбивают лед, когда я, скрючив пальцы и открыв в душераздирающем вопле рот, тянусь к Ангре, прорываясь сквозь тень у его лица. Но понимаю свою ошибку, как только черное облако касается кожи.

Отчаяние открыло Ангре мой разум, и мои внутренние щиты рушатся, стоит тьме просочиться в голову, впиться в мозг и заполнить каждый уголок сознания древним и грязным злом. Я замираю, перенесенная из льдисто-холодного мира в опаляющие душу мучения. Тень струится меж моих мыслей, ныряет в воспоминания, грубо блуждает в мозгу.

На лицо Ангры возвращается самодовольная мина. Его сила теперь в моем сознании. «Ты расскажешь мне все», — говорит он. Я хватаюсь за уши, пытаясь вытащить его из головы. «Или сначала я отдам Ироду тебя, а потом рабов, с которыми ты сидела в клетке, а затем всех остальных».. Нет, не будет этого. Я остановлю Ирода. Я убью Ангру прежде, чем он сам сможет кого-либо убить.

Ангра копается в моих мыслях, и передо мной разворачиваются картины и лица из прошлого: Мэзер и Генерал, Ранийские прерии, обнимающий меня в танце Терон. Падает снег, нежные белые снежинки припорошили мощенные булыжником улицы Дженьюри… Меня овевает холод, удивительный холод. Я стою посреди Дженьюри, босыми пальцами касаясь земли. К ресницам липнут снежинки. Почему я здесь?

«Я знаю, как тебя сломить, — раздается голос Ангры. — Знаю, как сломить всех вас, жаждущих того, чего вы не можете иметь. В отчаянии вы показываете все свои слабости».

Нет, я в Эйбриле, а не в Дженьюри. Я во дворце Ангры, и винтерианцы нуждаются во мне, и Несса умрет, если я потеряю здравый смысл. Я — не магия. Не особенная. Я просто Мира.

Как холодно. Обожаю холод.

«Скажи мне, чего ты в этой жизни желаешь больше всего, Мира. Я буду терзать твое сознание, пока ты не раскроешь свои тайны. Я управляю тобой, Винтером, всем». Ангра мучительно медленно тянет ко мне свою руку и кладет мне на лоб.

Снег усиливается, он падает и падает с небес, действуя умиротворяюще, снова возвращая меня в Дженьюри, где тихо и спокойно, где я впервые в жизни ощущаю себя в безопасности. Медальон. Его половинка все еще висит на шее Ангры — белая снежинка на серебряном сердце. Мы так давно ищем наш накопитель.

«Я погублю тебя тем, чего ты больше всего жаждешь. Твоим идеальным миром».

26

Тронный зал Ангры исчезает, чернота рассеивается, открывая вид на Дженьюри. Идет снег. Я поворачиваюсь на скользкой от снега мостовой и наслаждаюсь холодом, проникающим через босые ступни. Воздух, пахнущий углем, подернут сероватой дымкой.

Юбка моего выцветшего серого платья оборвана и вся в пятнах от долгой носки. Тонкий хлопок пропускает холод, мягко обвивающий мое тело, и я стою на улице, улыбаясь бегущей ко мне через снег Нессы.

— Мира, ужин готов! Твоя мама послала меня за тобой.

Моя мама. Что-то толкается в сознании… По-моему, у меня нет мамы. Нет, конечно же есть. У меня всегда была мама.

— Пойдем же, Мира! — Несса хватает меня за руку и тянет по улице.

Она счастлива, пышет здоровьем, излучает жизнь, любовь и довольство. В ее волосах запутываются снежинки, глаза ярко блестят.

Я одной рукой поднимаю юбку, и мы бежим по улице мимо винтерианцев, расставляющих товары в витринах своих магазинов или подковывающих в кузнице лошадей. Но с ними что-то не так. Как и с мамой, и с Нессой, и с этим городом тоже, хотя я неуверена, что он и правда существует.

— Сегодня он придет к нам на ужин, — радостно шепчет Несса.

— Кто?

Несса смеется и ведет меня по улочке к маленькому двухэтажному домику, распахивает дверь, и на заснеженную дорожку ложится теплый свет очага. Желтое сливается с белым, тепло с холодом. Но это тепло приятное… оно совершенное.

— Вот и она! — кричит кто-то, стоит мне переступить порог.

В костровой чаше на пламенеющих углях томится в котелке густая похлебка. За деревянным столом сидит Коналл с агукающим младенцем на руках, а позади, положив ему ладони на плечи, стоит женщина. Его жена? Наверное. Гарриган, сидящий на корточках возле своей жены, рассказывает двум малышам историю о том, как он побеждает врага, и те с благоговением слушают его.

Из дальней комнаты показывается невысокая изящная женщина, локоны ее белых волос у лица испачканы в муке.

— Идем, Мира! Он уже скоро придет, — говорит она.

Элисон. Несса садится на стул за столом.

— Твоя мама готовила весь день.

Моя мама. Элисон — моя…

— Поспешим! Его карета подъезжает.

Позади слышится зычный голос. Я поворачиваюсь и вижу, как вошедший мужчина стряхивает с волос снег. Упавшие на меня снежинки тают на коже, и по рукам бегут мурашки. Я знаю его. Его темно-синие глаза, бороду с проседью и стянутые в узел белые волосы.

Элисон — моя мама, а значит, Генерал — мой отец. Меня душит радость, на глаза наворачиваются горячие слезы. Он — мой отец. Конечно! Я всегда хотела, чтобы он был моим отцом. Сквозь радость прорывается нарастающая в груди боль, и я оседаю, ударяясь коленями о деревянный пол. В сознании бьются мысли, громкие и настойчивые.

Тут что-то не так.

— Мира. — Генерал тоже опускается на колени, ладонями сжимает мои щеки и заставляет посмотреть на себя. В его глазах нежность и встревоженность, на лбу пролегли морщинки. — Тебе нехорошо?

Он какой-то неправильный. И не должен быть здесь… С ним случилось что-то ужасное.

— Мне приснилось, что вы погибли, — шепчу я.

Беспокойство на лице Генерала сменяется улыбкой. Он притягивает меня к себе, обнимая за плечи, и позволяет прижаться к своей груди.

— Не волнуйся, солнышко. Это был просто сон.

Он холодный на ощупь, оттого что всего минуту назад пришел с улицы, и пахнет снегом — свежим и чистым. Пуговицы на его рубашке врезаются в щеку, когда я утыкаюсь лицом ему в грудь, наслаждаясь ощущением, что он рядом со мной. Вот что такое любовь. Он любит меня. Он — мой отец, а я — его дочь. Он — все, что у меня есть, и все, что мне нужно.

— Он идет! — кричит Элисон. — Принц уже тут!

Генерал усаживает меня на стул лицом к открытой двери. За ней темнота и метель, и чудится, будто оттуда, как во сне, может прийти что угодно. Сидящая рядом Несса берет меня за руку, когда на пороге появляется мужчина. На нем ярко-синяя военная форма, начищенные черные сапоги блестят в отблеске камина.

— Благодарю за гостеприимство, — произносит тот, склонив голову.

Полный достоинства, принц с головы до пят, каким он всегда и был. Волевое лицо, живой цепкий взгляд, так внимательно изучающий каждого в этой комнате, будто хочет запомнить их лица. Он встает передо мной. Рука Нессы стискивает мою.

— Мира, — произносит Мэзер.

Взрывы. Мэзер в ужасе зовет меня по имени. Он кричит и кричит…

Я не люблю его. Мне нельзя любить его, поэтому я не люблю, уже не люблю. Слишком больно его любить.

Мэзер садится напротив и не сводит с меня глаз. Элисон отходит к костровой чаше, приглашая Гарригана с женой и сыновьями за стол. Коналл и Гарриган со своими женами присоединяются к нам. Здесь и счастливая семья Нессы, и моя счастливая семья.

Входная дверь остается открытой. В вихре снежинок мелькают белые волосы, и я вскакиваю со стула, вырвав руку из ладони Нессы. Элисон разливает ковшом похлебку по чашкам.

— Сядь, пожалуйста, Мира. Мы ужинаем.

Но мне не сидится. Я не могу оторвать взгляда от двери, от подхваченных ветром, спутанных у женского лица белых волос. Кто это?

— Что ты там увидела, солнышко? — касается моей руки Генерал.

Он кричал на меня, когда в детстве нас с Мэзером нашли в палатке для совещаний — хихикающими и измазанными чернилами…

Я обхожу стол. Беловолосая женщина за дверью притягивает меня, словно я привязана к ней и она сматывает удерживающие меня нити.

— Мира. — Мэзер откидывается на спинку стула и пальцами пробегается вниз по моей руке. — Что случилось?

Здесь так безопасно. Здесь все, о чем я могла только мечтать. Разве может случиться что-нибудь страшное? Тут все так совершенно и правильно, Мэзер так идеален, что я должна ему во всем признаться.

— Я исцелила мальчика, — слышу я свои собственные слова.

Наверное, за порогом стоит мама Мэзера, королева. Говорят, она очень красива.

— Я важна для Винтера.

— Так и есть, Мира. — Мэзер поднимается, и ножки стула скользят по деревянному полу. — Конечно, ты важна.

Он берет меня за руку.

— Нет, я не подхожу тебе, — слышу я свой голос. — Я недостаточно хороша.

Генерал поднимает на нас глаза, сложив руки на столе.

— Я говорил тебе, чтобы ты не подвергала опасности наше общее будущее. Порой ложь сильнее правды.

— Правды? — В висках пульсирует знакомая боль, грозящая разорвать меня на кусочки, если я не… Если я не сделаю чего? Нужно сесть за стол, поужинать, поговорить с Мэзером и объяснить ему, почему я важна. Ведь все, о чем я когда-либо мечтала, — это быть здесь.

— Мира, — зовет меня голос снаружи.

Королева. Почему ей никто не откроет? Я шагаю к двери, но не успеваю переступить порога, как Мэзер хватает меня за руку.

— Откуда идет твоя магия? — лихорадочно спрашивает он.

Он выглядит напуганным, отчаявшимся, в его глазах отражение моей собственной тревоги. Он так похож на Генерала. Тот же волевой подбородок, те же сапфировые глаза, та же непроницаемая маска. Я никогда раньше этого не замечала.

— Магия идет от…

Почему я ему отвечаю? Он не должен меня спрашивать об этом. Я пячусь от него к двери, к метели.

— Магия идет от королевских накопителей.

— От накопителей? — хмурится Мэзер. — Нет, Мира. — Облизнув губы, он изменяет вопрос: — Откуда магия берется у тебя? Как Ханна подпитывает ее? Ты должна мне рассказать.

— Я же сказала, — отвечаю я, — магия есть только в накопителях. Ханна ничего мне не дает.

— Мира, — зовет меня Ханна.

Я поворачиваюсь спиной к теплому очагу, к смеющейся Нессе, к ласково называющему меня «солнышком» Генералу, к взывающему ко мне и протянувшему руки Мэзеру. Но я нужна Ханне и я должна идти к ней.

Стоит мне выйти из дома, как спину обдает жаром, да таким сильным, какой не может идти от костровой чаши или очага. Я оборачиваюсь. Дом рушится, складываясь внутрь, словно не в состоянии выдержать веса опустившейся ночи, а потом сгорает, превращаясь в гору тлеющего пепла. Я приоткрываю рот, когда поднявшиеся над пеплом ночные тени поглощают его без остатка, оставляя после себя сплошное черное ничто. То же происходит и со всем городом: все вокруг сворачивается и испаряется до полного исчезновения Дженьюри. А я оказываюсь стоящей в столпе света.

— Мира, сейчас я главная. Не Ангра, — поспешно произносит Ханна, и в ее голосе слышится напряженность, будто сохранять нас в безопасности ей удается с трудом.

Я непонимающе мотаю головой. Главная в чем? Неважно, теперь я в безопасности, не под воздействием темной магии Ангры. Ханна защищает меня, потому что он вытягивал сведения из моей головы. Он пытался сломить меня, но теперь я в безопасности…

Ханна ждет меня, стоя за спиной, в воздухе вокруг нас танцуют снежинки. Мы словно укрыты невидимыми руками, не дающими тьме нас коснуться. Ангра не может нас тронуть здесь. Он не хотел, чтобы я покидала дом. Он хотел, чтобы я осталась внутри, где в тепле и уюте выдала бы ему все свои тайны. Но я ушла, и Ханна использует свою связь с накопителем Винтера, чтобы поговорить со мной, как делала все время. Она связана с накопителем Винтера, а не с лазуритом. В голубом камешке никогда не было магии. Магия есть только в королевских накопителях.

Я поворачиваюсь, под ногами скрипит снег. Ханна стоит спиной ко мне с развевающимися на ветру волосами. Объяснения кружат рядом, но исходят не от нее, а от меня. Мой разум открывается здесь — в пространстве между бодрствованием и сном, и знания сами проливаются на свет озарениями.

— Ангра сломал наш накопитель, но магия обладает такой силой, о какой он даже и не подозревает.

Слова льются изнутри, из таинственного уголка в сердце, где мы связаны с Ханной. Магия. Ей все известно с самого начала.

— Мы были в отчаянии, когда поняли, что Винтер падет, поэтому обратились за помощью к накопителю. Мы подчинились ему, и он открыл нам правду. Мы узнали, что если накопитель уничтожить ради спасения королевства, то его правитель сам станет накопителем.

Головоломка сложилась. Королевские накопители связаны с королевской линией крови. Магии всегда требуется носитель, и с носителем-человеком она лишается ограничений, наложенных на нее носителями-предметами. Жизнь и чистейшая магия — прекрасное сочетание, подобное огню, питаемому нескончаемым хворостом. Поэтому если бы правители позволили сломать свои накопители, столкнувшись с Распадом, то они сами бы стали королевскими накопителями. Тогда Распад можно было бы уничтожить новой мощной силой, и на мир бы снизошло благоденствие.

Но магия накопителя срабатывает, только если владелец накопителя признает ее и решает использовать. Сами же накопители дают ответы на вопросы в случае, когда люди забывают о своих эгоистических желаниях и осмеливаются подчиниться магии ради блага. Все в магии крутится вокруг выбора, и до Ханны никто не решался ей подчиниться.

Ханна склоняет голову набок.

— И где же сейчас магия Винтера?

— Вы не знали о своей беременности. А потом Ангра убил вас, — шепотом говорю я.

Как холодно. Холод просачивается в меня до тех пор, пока мне уже не кажется, что я сама сплошной лед, пустая и прозрачная скульптура.

— Ангра сломал накопитель и убил вас, поэтому магия ушла к правителю. К…

Мои губы застывают, холод управляет мной, толкает меня в видение, которое Ханна пыталась мне показать.

Ночь перед падением Винтера, кабинет во дворце, тяжелый аромат горящего угля. Тут собрались все те, кому удалось сбежать от гнева Ангры. Ханна на коленях перед Элисон, качающей на руках малютку Мэзера. В углу стоит нечто, чего я не замечала раньше.

— Мне так жаль, — говорит Ханна Элисон. — Вы не обязаны уходить. Не обязаны подчиняться мне.

Я обхожу Ханну, Элисон и Генерала, нагнувшегося и защищающего своим огромным телом жену и ребенка. Миную Дендеру, Финна, Грира и Хенна. Кристалла и Грег в обнимку сидят у костровой чаши. В углу комнаты стоит позабытая колыбель. Колыбель Мэзера? Нет. Она не пуста. Маленькая ручонка тянется из нее, хватаясь за воздух. Крохотные пальчики одной руки сжимаются на пухленьком кулачке другой. Блестящие голубые глаза с любопытством всматриваются в окружающую тишину. Малышка укутана в розовое одеяльце, края которого подвернуты и украшены вышивкой из розовой шелковой нити. Вышивка тянется по кромке в виде снежинок, пока эти снежинки не складываются в имя. Розовая нить вьется по ткани, образуя четыре маленькие буквы.

— Нет, моя королева, — говорит Элисон. — Мы сделаем это. Конечно, сделаем. Ради Винтера. Мы вырастим нашего сына как вашего.

Имя. Идеально вышитые четыре буквы: «Мира».

27

Пол тронного зала блестит, залитый падающим сверху солнечным светом, и мое собственное отражение смотрит на меня, стоящую на коленях у ног Ангры и упирающуюся ладонями в пол.

Я — дочь Ханны.

Мой взгляд мечется, я хватаю ртом воздух. Я не могу быть ребенком Ханны, потому что Мэзер… Ангра знал, что беженцы сбежали в ту ночь с ребенком Ханны, поэтому они не могли соврать, что ребенок погиб. Ангра бы в это просто не поверил. Тогда они выдали Мэзера за сына Ханны — мальчик не был в глазах Ангры угрозой, какую бы представляла для него девочка. Ведь даже если бы нам удалось заполучить медальон и магия бы в него вернулась, наследник мужского пола не смог бы ее использовать. Однако в медальоне нет силы и не было с тех самых пор, как Ангра разломал его шестнадцать лет назад, потому что магия нашла нового носителя — меня. Я — накопитель Винтера.

Никто не знает о том, что такое возможно. Это известно лишь Ханне, так как магия поведала ей, что нужно сделать: разбить накопитель ради спасения Винтера, чтобы скрытую в нем магию не могли отобрать, уничтожить или изгнать, чтобы ее сила не была ограничена предметом. Магия теперь во мне. Ее сила — я. Ее сила — Винтер. И она ничем не ограничена, потому что связана с моей жизнью… Я — королева Винтера.

Я судорожно вздыхаю, придавленная обрушившимся на меня знанием. Эту тайну хранили от меня шестнадцать лет.

Дом, обнимающий меня Генерал… Все это было жестокой уловкой Ангры, мерзкой игрой с моими мечтами. Но Ханна оказалась реальной. Она пыталась спасти меня от Ангры, воспользовавшись связью с магией и со своей линией крови. Моей линией крови. Я падаю, ударяясь лбом о холодный обсидиан, открыв рот в беззвучных рыданиях. Я вспоминаю, как Генерал обнимал меня, как прижимал к себе в жестоком видении Ангры, ничуть не боясь проявлений любви, и по моим щекам текут слезы. Но он не мой отец. Он отец Мэзера. Мой отец — мертвый король Винтера, и моя мама — мертвая королева Винтера. Она воспользовалась связью с накопителем, чтобы поговорить со мной.

— Ирод!

Крик Ангры, полный лютой угрозы, встряхивает дворец. Он убьет меня, уничтожит здесь и сейчас, разорвет меня на куски и разбросает их по заброшенной земле Винтера. Он победит. Я вскакиваю на ноги и пячусь, не зная, куда идти и где прятаться. Мне нельзя умирать так просто.

Ангра распахивает дверь.

— Ирод! Приведи его. Сейчас же!

Я замираю, вытянув руки, учащенно дыша. «Его». Они схватили Мэзера? Ангра разворачивается ко мне, когда в коридоре раздаются приближающиеся шаги.

— Винтерианцы вечно встают поперек великих свершений, — раздраженно говорит он, объятый каким-то отчаянным безумством. — Может, ты и способна сопротивляться мне, но мне известен способ, как развязать тебе язык.

«Сопротивляться». Он ничего не видел и не слышал. Он не знает. Для него Дженьюри, вероятно, пропал, как только я вышла за порог дома. Ханна воспользовалась магией, чтобы скрыть нас от его глаз, потому что должна была подготовить меня. Она рискнула, чтобы дать мне возможность спасти наше королевство и победить в войне с Ангрой. В груди снова леденеет, по рукам бежит дрожь.

Звук шагов достигает тронного зала, тени падают на двух людей. Один из них — Ирод, я где угодно узнаю его широченные плечи. Другой человек поменьше него. Ирод выталкивает его в столп света передо мной. Мужчина падает на пол. Его одежда разодрана и перепачкана кровью, тело изранено и покрыто порезами, ранами и синяками. Он поднимает на меня глаза, и мир вокруг исчезает. Это Терон.

— Ты расскажешь мне все, — громко заявляет Ангра, шагая ко мне, его ладонь обвивает облако тьмы, тянущееся от черного посоха. — Или я переломаю все кости в теле твоего принца.

Терон садится на корточки. Он здесь. В Спринге. На одно его веко стекает кровь из пореза на лбу, рот перекошен в трогательной попытке выказать радость при встрече со мной. Упав на колени перед ним, я осторожно провожу ладонями по его лицу, по рукам, боясь причинить боль прикосновениями.

— Как ты попал сюда?

Улыбка сходит с губ Терона.

— Я мог бы спросить тебя о том же.

Ангра бьет посохом Терона по голове, и принц падает на пол. Приподнявшись на локтях, он делает глубокий, успокаивающий вдох и снова смотрит на меня.

— Не хочешь поведать ей, как сам отдал себя в мои руки? Как благородно попытался проникнуть в Спринг, чтобы спасти ее, но оказался точно в таком же положении, как и она? — Ангра ухмыляется, глядя сверху вниз на Терона, но его былое самодовольство утрачено, контроль над эмоциями потерян из-за моего сопротивления его магии. — Показать твоему принцу, как привечают гостей в Эйбриле?

Я бросаюсь вперед, а Ирод ко мне, мы оба всего в шаге от Терона.

— Нет! — кричу я, и слово эхом кружит вокруг меня.

Я даже не успеваю почувствовать дурноту, или омерзение, или страх от плещущей в глазах Ирода злобной радости, когда он обхватывает меня руками и рычит оттого, что я изо всех сил пытаюсь вырываться.

— Ты знаешь, что случилось с последними схваченными нами беженцами?

Дыхание Ирода касается моих волос, моей шеи, обволакивает тело, когда он притягивает меня к себе. Ангра встает над Тероном и вжимает навершие посоха в его позвоночник. Терон даже не вздрагивает. Не сводя с меня глаз, он неровно и учащенно дышит, готовясь к тому, что его ожидает. Он ничего не знает о Распаде, не знает и о том, что Ангра способен влиять на него своей магией…

Раздается треск, и Терон стонет. Его надежда на то, что он может все вытерпеть, вдребезги разбивается. Непритворный, подлинный страх смывает с его лица краски, в тишине слышны его хриплые вздохи, в устремленных на меня глазах поток безмолвных вопросов. Но я не могу ему ничего объяснить. Не тогда, когда Ирод прижимается губами к моему уху, не тогда, когда снова ломается в груди Терона ребро, и от тошнотворного треска ноет мое собственное тело, помнящее боль.

— Ты же знаешь, да? — продолжает Ирод. — Потому что мы дали одному из них уйти, чтобы он рассказал вам, какая вас ждет судьба. Та, что умерла… под номером Б-16, она была бойцом, как и ты. Решила сопротивляться. Но в конце концов они все сдаются.

Ломается третье ребро, и Терон сдавленно стонет. У меня сжимается сердце. Ангра переводит взгляд на меня. Он улыбается с восторженностью ребенка, вращая посох кистью и продолжая ломать ребра Терона одно за другим. Я могу прекратить это. Могу прекратить это, сказав ему, кто я…

— Я заставлю принца смотреть, — шепчет Ирод.

Как заставил смотреть Грега. Он приковал его к стене в своей комнате, где держал в клетке Кристаллу, с которой по велению Ангры играл как с куклой. Ирод замучил ее до смерти, подвергнув таким истязаниям, которые тело не способно вынести. Терон хрипит на полу — Ангра сращивает сломанные им же ребра. Ирод наконец отпускает меня, и я кидаюсь к принцу.

— Не надо, — прошу я, уткнувшись в плечо Терона. — Хватит. Он не имеет ко всему этому отношения. Это война между нами, между королевствами Сезонов. Это не война Корделла!

Ангра смеется.

— А ведь ты права. — Ангра поворачивается к Ироду. — Приведи сюда 1-2072, 1-3218 и 1-3219. Я обещал Б-19, что отдам тебе их, когда ты закончишь с…

— Нет! — Мой крик, громкий и отчаянный, сотрясает тронный зал.

Кругом один темный обсидиан, и его тьма проникает в меня, окрашивая все, что я вижу, и все, что я чувствую, в угольно-черный цвет. Может, я могу остановить их своей магией, или же могу влиять только на винтерианцев? Наделять их силой и выносливостью, исцелять?.. Кажется, Терон обнимает меня, кажется, шепчет мне что-то на ухо, но я кричу как оглашенная, когда солдаты Ангры входят в тронный зал и поднимают нас на ноги. Я не слышу ничего за бешено стучащим пульсом в висках, с ужасом глядя на ухмыляющегося Ирода. Он разворачивается, со сдержанным изяществом пересекает зал и выходит через тяжелые двойные двери. Он отправился за Нессой и ее братьями. Он убьет их…

— Отведите их в комнату Ирода, — приказывает Ангра. — Если у нее развяжется язык, немедленно доставьте ко мне. В каком бы состоянии она ни находилась.

Я снова кричу, впиваясь пальцами в волочащих нас солдат. Я не позволю Нессе, Коналлу, Гарригану, себе или кому-то еще умереть таким образом. Солдатам плевать. Вывернув мне руки за спину, они тащат меня сначала вверх по лестнице, а потом по извилистым коридорам обсидианового дворца Ангры. Все вокруг украшают красочные лозы и цветы, выгравированные на черном камне. Эти лозы обвивают нас, подобно словам в коридоре памяти.

«Однажды мы станем больше, чем словами во тьме».

У Битая есть ода. Поэма такая же прекрасная, как и написанное Тероном стихотворение. У Винтера же нет оды, есть лишь слова, в спешке накорябанные в темноте, и эта самая фраза — отчаянная мольба, отзывающаяся в сердце неистовым пламенем. Солдаты распахивают дверь в коридоре на втором этаже. Передо мной возникает комната: в дальнем углу кровать с балдахином, вдоль южной стены широкие окна, натертые до блеска деревянные полы. Солдаты затаскивают меня внутрь и останавливаются у клетки. Такой маленькой, что я едва умещусь в ней сидя. Солдаты открывают дверцу, толкают меня внутрь и запирают прежде, чем я успеваю даже вздохнуть. Один из них кидает ключ на стол Ирода.

Я слежу за его движением, и мой взгляд застывает на предмете, который я никак не ожидала увидеть вновь: на моем шакраме. Мой любимый шакрам, тот, что Ирод украл у меня, красуется на виду, подобно призовому трофею. Он так близко. Мое оружие так близко и в то же время так бесполезно. Я бросаюсь на прутья клетки, и они скрипят в том месте, где прикручены к полу, но не поддаются. Притащившие меня сюда солдаты с хохотом выходят из комнаты. Другие солдаты приковывают Терона цепью к противоположной стене и бьют его в живот. Затем уходят, прикрывая за собой дверь и не думая о том, что здесь будет происходить.

Вцепившись в прутья, я смаргиваю застилающую глаза пелену слез и не отрываясь гляжу в темно-карие глаза Терона. Я даже не осознавала, что соскучилась по нему. На окаменевшем лице принца проступает усталость и злость оттого, что я посажена в клетку в спальне Ирода, оттого, что чудовище вот-вот вернется и начнет медленно меня истязать, оттого, что, несмотря на всю его подготовку и власть в Корделле, здесь он абсолютно бессилен. Он так же близок и так же бесполезен, как мой шакрам.

— Как Ангра… — начинает Терон, осторожно прижав ладонь к исцеленным ребрам. Потом качает головой и прикрывает глаза, видимо, от накатившего отвращения. — Неважно. Вряд ли мне захочется услышать ответ.

Я делаю глубокий прерывистый вздох, готовая все ему объяснить, но слова встают поперек горла.

— Что случилось? — лишь удается выдавить мне.

Терон опускается на пол, звеня цепями, идущими от его запястий к стене. По его лицу течет кровь; свежая и багровая, она капает на воротник его рваной военной формы.

— Витай выстоял, — отвечает он. — Вскоре после того, как вас разбили, Корделл одолел армию Спринга. Не в силах состязаться с магией нашего накопителя, она вынуждена была отступить. Нас спасло только это. Но отец отказался мстить. — Терон морщится, разминая больное плечо.

Смысл его слов с трудом доходит до меня. Покачав головой, я закрываю лицо ладонями. В сознании кружит разноцветье — черный, зеленый и розовый цвета из коридора Ангры смешиваются с коричневым и бордовым тонами комнаты Ирода. Зеленые лозы обвивают меня, как слова в темноте. Память о Винтере. Память для Нессы. Ирод приведет ее сюда. И убьет меня у нее на глазах.

— Мой отец отказался преследовать армию Спринга, — продолжает Терон. — Он отказался идти за тобой. Сказал, что больше не будет так сильно рисковать из-за никчемных Сезонов.

Ирод и Нессу убьет. Он заставит смотреть на все это Терона? Сколько после этого они будут держать его здесь? Пока он тоже не умрет? Терон проводит ладонью по лицу.

— Мэзер чуть не убил его. Вытащил меч и угрожал. Но отец не переменил решения. Он так горд, так эгоистичен. Ненавижу его.

Я не могу использовать магию накопителя для того, чтобы выбраться из этой клетки. Не могу использовать ее для освобождения Терона. Я даже не знаю, на что ее можно использовать.

— Ненавижу предрассудки. Я устал от того, что отец гордо хранит свою силу, вместо того чтобы объединиться с королевствами Гармонии и Сезонов против настоящего мирового зла. Я знал, как заставить его действовать. Если бы Спринг схватил меня, то отец бы наконец зашевелился и пошел против Ангры. — Терон невесело смеется, обводя взглядом комнату. — Что-то сейчас мой план не кажется мне таким уж блестящим.

Я замираю. Поток кружащих в голове мыслей сметается озарением, и я в конце концов осознаю, что Терон мне говорит.

— Ты хотел, чтобы Ангра тебя схватил?

Наши взгляды встречаются, объединяя нас, и только нас.

— Да.

На моих губах расцветает улыбка. Из коридора доносятся шаги. Я прижимаюсь к прутьям решетки.

— Я дочь Ханны. Королева Винтера, — слышу я свой собственный голос.

Терон хмурится и наклоняется вперед, позвякивая цепью.

— Я…

Дверь в спальню распахивается, и в комнату вваливается Ирод. Он бросается к столу и перетряхивает на нем бумаги и книги, пока не находит ключ. Затем победоносно поднимает его, стиснув в ладони.

— Я уничтожу тебя, — шипит он, обжигая меня взглядом.

28

Меня ошеломляет его внезапное появление. Он слишком скоро, слишком быстро вернулся. Мне нужно больше времени… Ирод идет ко мне. Его глаза налиты кровью, волосы торчат в разные стороны, как у безумца. Я вжимаюсь в дальний угол клетки. Ирод обезумел. Ангра своей жуткой магией разжег в нем жажду убийства. И с ним нет ни Нессы, ни Коналла, ни Гарригана.

— Где они? — кричу я. — Что ты с ними сделал?

Ирод смеется и останавливается прямо перед клеткой, нависая надо мной.

— Продолжаешь огрызаться, — глумится он. — Продолжаешь делать вид, что еще можешь выиграть. Ты не знаешь, что представляет собой мой хозяин. Не знаешь, насколько тщетны любые попытки состязаться с ним.

— Не трогай ее! — гремит голос Терона.

Принц бросается к нам, но цепи, натянутые до предела, далеко от Ирода, медленно склоняющегося над замком клетки.

— Твой принц привел с собой армию. Он тебе не рассказал? — Ирод вставляет ключ в замок, но не поворачивает, ожидая моей реакции. — Он собрал армию, чтобы тебя спасти. Ты не находишь, что это трогательно-печально? После стольких усилий он все равно увидит, как ты умираешь.

Армию? Так вот что пытался донести до меня Терон! Ноум. Терон вынудил Ноума напасть на Спринг. И если Корделл идет на Спринг… то с ним идет и Отем. Ирод отпирает замок. Терон бьется в цепях, пытаясь дотянуться до Ирода. Я забиваюсь в дальний конец клетки, жалея, что не могу стать маленькой и незаметной. Я — накопитель Винтера. Я должна быть способна выбраться отсюда, убить Ирода, сделать что угодно, но выжить. Винтер нуждается в том, чтобы я выжила.

Ирод открывает дверцу, хватает меня за воротник и вытаскивает наружу. Прутья решетки так быстро мелькают перед глазами, что я не успеваю за них зацепиться. Затем я вдруг оказываюсь над клеткой и, пролетев по воздуху, падаю на что-то мягкое — на матрас из слежавшихся перьев, покрытый шелковым лоскутным одеялом. На кровать Ирода.

Я отползаю назад и, вжавшись спиной в стену, пытаюсь подняться на ноги. Ирод с перекошенным лицом шагает ко мне — дикий пес, загнавший в угол желанную и давно выслеживаемую добычу. Его глаза горят огнем, разожженным чужой силой. Ангра здесь, и то, что происходит, делает даже не Ирод, а он. Существует ли сам Ирод за всеми теми желаниями, что растравляет в нем Ангра?

— Помнишь, когда я впервые увидел тебя? — тихо спрашивает Ирод.

Он останавливается в изножье кровати, его пальцы скользят вниз по стойке, удерживающей балдахин над моей головой.

— Годы назад. Ты была еще ребенком, маленьким и свирепым.

Я поднимаюсь на ноги, вцепляюсь в противоположную стойку и прыгаю с кровати, но Ирод ныряет вперед и, обхватив мои бедра, швыряет на шелковое одеяло. Меня опаляет ужас, у стены кричит и тщетно рвется в цепях Терон. Кровь капает с его запястий, окропляет алым пол, когда Терон натягивает цепи и смотрит на меня с такой беспомощностью, что у меня разбивается сердце.

Я дергаюсь под Иродом, собрав крупицы оставшихся сил.

— У тебя не было времени разобраться с ними, да? Армия Терона помешала забавам твоего хозяина.

— Мой хозяин тут ни при чем. Он лишь делает меня… — Ирод замолкает на секунду и усмехается, — неудержимым.

Ирод рывком переворачивает меня на спину, и я оказываюсь лицом к лицу с вжимающей меня в матрас тушей. Мне хочется верить, что это все неправда. Хочется верить, что где-то в глубине души он все еще человек, что в нем еще осталось хоть что-то человеческое, не желающее творить всего того, что он делает. Но, посмотрев в его глаза, я вижу пустоту. Жуткую, бездонную пустоту, подернутую чужой силой, безумными желаниями и послушанием хозяину. Ирода не существует вне власти Ангры. Может, никогда и не существовало.

— Мне жаль, что все закончится быстрее, чем я себе это представлял, — шепчет Ирод, и его дыхание обжигает кожу, как раскаленная сталь. — Но твой принц вынуждает меня поспешить.

Я извиваюсь под ним, пытаясь вырваться, скользя ладонями по одеялу. Ирод удерживает меня, вжимая своим телом в матрас все больше и больше, потом вцепляется в одну руку и заводит ее за мою голову. Другую руку я прячу за спину, не зная, как воспользоваться ею, но и не давая схватить ее Ироду. Ирод замирает, разглядывая мое лицо. Он хочет, чтобы я сопротивлялась. Хочет, чтобы я боролась с ним. Я всем своим существом хочу того же.

То, что произойдет дальше, будет напоминать мой самый кошмарный сон. И это тогда, когда армия Корделла и Отема пришла меня спасти, а Терон так близко от меня и в то же время так бесконечно далеко. От ужаса в горле встает комок, и я хриплю, сдерживая отчаянно рвущиеся наружу рыдания. Ирод сдвигается, сильнее придавливая меня к матрасу. Что-то врезается в бедро, что-то острое… Медаль на его кителе.

Я осторожно высвобождаю руку из-под спины. Приняв мои движения за сопротивление, Ирод смеется и крепче стискивает поднятую над моей головой правую руку. Пальцы другой руки он запускает в мои волосы и тянет за них, заставляя больно изогнуть шею. Но медаль теперь не зажата нашими телами и висит прямо над моим бедром.

— Похоже, я была права, — шиплю я. — Я убью тебя задолго до того, как все это закончится.

Ирод мешкает, и я обхватываю и дергаю пальцами медаль на его кителе. Ткань рвется, оставляя в моей ладони знак отличия с острой золотой булавкой, блестящей в солнечном свете, льющемся из открытых окон. Зажав медаль в ладони, я втыкаю булавку в левый глаз Ирода. Он кричит, дернувшись назад и схватившись за глаз. Я выскальзываю из-под него и, ухватившись за стойку, скатываюсь с постели.

— Мира! — бьется в цепях Терон, всем телом изогнувшись в сторону стола, на котором лежит мое бесценное оружие.

Ирод с воплем вырывает булавку из глаза, по его лицу текут кровавые слезы. Он ревет от боли и ярости, уставившись на меня одним глазом. Он стоит на пути к столу, и, чтобы добраться до шакрама, мне нужно как-то проскочить между ним и Тероном. Рядом со мной нет никакого тяжелого предмета.

Ирод выдергивает из голенища сапога кинжал и яростно бросается на меня. Я отскакиваю от кровати, резко отталкиваюсь и, бросившись на колени, скольжу на рваных хлопковых штанах по деревянному полу между стеной и Тероном, прямо под его окровавленными цепями. Оказавшись у края стола, вскакиваю на ноги, хватаю шакрам и разворачиваюсь, приготовив его к броску. И весь мир вокруг застывает, леденеет, замыкается на моем готовом к полету оружии и кинжале, приставленном Иродом к горлу Терона. Заминка перед боем на близкой дистанции.

Я сдерживаю стон, вспоминая, как Мэзер дрался со мной на мечах, как Генерал отказывался отпускать меня на задания, пока я не научусь лучше драться, и вот пожалуйста — наши с Тероном жизни сейчас зависят от того, убью ли я Ирода в рукопашной.

— Брось его, — шипит Ирод.

Его левый глаз незряч, зрачок окружен пурпурно-красным месивом, правый глаз полон свирепости и бешенства. Терон даже не вздрагивает, не сводя с меня темных глаз. Я поднимаю шакрам, приготовившись атаковать. Другой рукой шарю по столу Ирода. Хоть что-нибудь, пожалуйста, ну хоть что-нибудь, что бы отвлекло его и дало мне возможность сделать верный бросок…

В этот самый момент, в это прекрасное мгновение, Эйбрил накрывает сигнал воздушной тревоги, созывающий солдат и генералов на их боевые посты. Лицо Ирода кривится, но он остается недвижим. Сирена взвывает снова, и он рычит, показывая, что часть его контролирует Ангра. Вероятно, при помощи темной магии он велит своему высокопоставленному генералу явиться, оставив игрушку.

Мои пальцы сжимаются на чернильнице. Когда взгляд Ирода на одну драгоценную секунду устремляется к двери, я кидаю эту чернильницу, и она летит вращаясь, подобно падающей черной звезде, расплескивая чернила и окрашивая воздух между нами, пока не попадает Ироду прямо в челюсть. Тот заваливается назад, а Терон, не теряя ни секунды, уклоняется и вырывает кинжал из его руки. Ирод пытается схватить его, но цепляется пальцами за воздух — Терон успевает упасть на пол и, метнувшись к стене, дать мне прекрасную возможность сделать точный бросок в шею Ирода.

Я отпускаю шакрам. Он летит, и я бегу за ним. Когда шакрам вскользь проходит по шее моего противника, я подскакиваю и ловлю его руками. Раненый, Ирод отступает назад, но я уже прыгаю к нему, подняв над головой оружие. Зрячий глаз его моргает, глядя на меня, с подбородка капают чернила. Мы падаем на пол, и мои колени врезаются ему в живот. Деревянная рукоять шакрама льнет к ладони, словно никогда ее и не покидала, когда я всаживаю лезвие в череп Ирода. Когда я вытаскиваю шакрам, по металлу стекает кровь. Затем снова опускаю, раскалывая кость.

Ты слаб, Ирод. Тебя как личности не существует. Ты — это то, что позволяет тебе делать Ангра. Лишь пешка, не заслуживающая жизни.

«Мира, остановись!» Ханна! Чьи-то ладони обхватывают мои руки, и от холода перехватывает дыхание.

— Мира!

Терон оттаскивает меня, и мы падаем. Он перебил цепь кинжалом Ирода и теперь, притянув меня к себе, обнимает, поглаживает по волосам, качает, как ребенка, и без конца шепчет мое имя, унося своим умиротворяющим голосом из всего этого ужаса. Он подобен потоку утреннего света, заливающему темную комнату после ночи нескончаемого бессмысленного кошмара.

Терон крепче сжимает меня, и я понимаю, что кричу, что мой голос сипит от сдавленных рыданий. Я роняю шакрам на пол и зарываюсь лицом в рубашку принца. Не думала, что это возможно, но он еще крепче обнимает меня, прижимая к себе и ограждая непроницаемой стеной от стоящего в воздухе запаха крови. Я убила Ирода.

— Мира, — снова повторяет Терон мое имя, словно только его и знает. — Мира.

Он покрывает поцелуями мой лоб и волосы, не давая оторваться от своей груди и увидеть изуродованный труп у наших ног. Ирод мертв. Его больше нет. Что-то на краю сознания, что-то неуловимое и тревожное, принуждает меня отстраниться от Терона. Я поднимаю на него взгляд и всматриваюсь в его темные глаза, синяки и царапины на лице, пятно крови на лбу. На его губах появляется легкая тень улыбки — он пытается утешить меня даже в таком страшном месте.

— У нас все будет хорошо, — говорит он.

У нас. Терон поднимает меня на ноги, поворачивая спиной к телу Ирода. Я вижу, как его взгляд падает на окровавленного мертвеца позади меня. Я даже не знаю, что сделала с Иродом. Не помню ничего, кроме ощущения липкого от крови шакрама в своей ладони. Вся моя одежда залита кровью — жалкая хлопчатобумажная рубашка и рваные штаны, которые я надела под доспехи на битву Битая. Кровь забрызгала лицо и волосы, но я не в силах заставить себя коснуться ее, чтобы стереть.

— Что дальше?

Я прикрываю глаза и делаю глубокий успокаивающий вздох. Жива. Я жива. И Ангра никогда больше не сможет причинить кому-либо боль при помощи Ирода. Когда Генерал убивал людей, я не видела в его глазах облегчения. Я видела то, что чувствую сейчас сама — усталость, грусть и понимание того, как крепки и нерасторжимы узы судьбы.

Я открываю глаза. Отошедший на шаг Терон осматривает комнату. Его внимание привлекает шкаф в углу, и он направляется к нему. Дверцы шкафа распахнуты, и свет из окна заливает наряды, обувь и оружие.

— А дальше, — отзывается Терон, — мы примкнем к армии моего отца и освободим твоих людей.

29

Времени на поиск подходящего вооружения или его кражу из оружейной Ангры нет, поэтому мы делим между собой то, что нашли в комнате Ирода, и я вытаскиваю из шкафа одежду. Терон прилаживает ножи к голеням, а я снимаю с себя промокшие от крови лохмотья и надеваю непомерно огромные рубашку и штаны. Рубашку я стягиваю черным кожаным жилетом, а штаны, чтобы не свалились, — широким ремнем. Вид у меня нелепый: мешковатая болтающаяся одежда и ноль защиты — с таким же успехом можно было бы выйти на бой нагишом. А мысль о том, что эти вещи принадлежали Ироду, вызывает такой же приступ тошноты, что и ощущение его засохшей на моей коже крови.

Когда шакрам оказывается на привычном месте — в чехле между лопаток, я впервые за все эти недели вздыхаю свободно. Словно только с ним я чувствую себя целой и невредимой. Вооруженная ножом и висящим на поясе мечом, я, насколько это возможно в настоящих условиях, готова к войне.

— Готова? — спрашивает Терон, держа в одной руке меч, в другой кинжал.

Я киваю. Он подходит к двери, рукой с кинжалом приоткрывает ее и осматривает коридор. Я решительно шагаю к нему, вперив взгляд в перекрещенные ножи на его спине. Только бы не видеть лежащее в центре комнаты тело.

Терон оглядывается на меня. Он тоже мой якорь. Тот, что держит меня, когда все остальное тащит вниз. Я снова киваю.

— Идем.

Коридор пуст. Ни солдат, ни бегущих напуганных слуг. Тут так тихо и безлюдно, будто мы уже победили и жители Спринга спасаются бегством. Терон крадется впереди с кинжалами наготове, я же достаю из-за спины шакрам. Чем дальше мы удаляемся от комнаты Ирода, тем сильнее нарастает суета. Между комнатами носятся группы мужчин в военной форме, снующие по коридорам слуги стараются не попадаться им на глаза. Мы с Тероном ныряем под настенные гобелены, прячемся за статуями и растениями, потихоньку выбираясь из глубин дворца.

Кажется, мы целую вечность передвигаемся по дворцу прятками-перебежками, пока не достигаем узкой служебной лестницы, ведущей на первый этаж. Мы спускаемся по ней и замираем за открытой дверью, прислушиваясь к звукам в коридоре. Терон перекладывает оружие в одну руку, а другой сжимает мою ладонь.

— Мы сейчас выйдем из дворца, — шепчет он. — С какой бы стороны ни появился отец, мы побежим в противоположном направлении. Там стены Эйбрила будут меньше всего охраняться, и мы сможем…

— …оставить Эйбрил, — заканчиваю я за него дрогнувшим голосом.

У Терона, глядящего на меня через плечо, вытягивается лицо, словно он знает, что я дальше скажу.

— Мы освободим твоих людей, обещаю. Но ты ничем не поможешь им, если погибнешь.

Покачав головой, я высвобождаю свою ладонь из его руки. Внимание Терона переключается на коридор, где в тронный зал мимо нас колонной проходят солдаты. После этого в коридоре снова воцаряются тишина и пустота, и принц поворачивается ко мне. Он смотрит с такой нежной пылкостью, будто в этот миг для него не существует ничего и никого, кроме меня.

— Я не хотел быть королем, — спешно говорит принц, и в его голосе слышится тоска. — Я хотел коротать часы в библиотеке, сочиняя стихи до захода солнца. Но ты… все это… винтерианцы… целое королевство исчезло в мгновение ока. Я представил, что почувствовал бы, случись такое с Корделлом, потеряй я что-то, являющееся огромной частью меня самого. Я хочу быть достойным своего королевства. Хочу быть достойным тебя.

Приятная прохлада охватывает меня, распространяясь по всему телу, когда Терон кладет ладонь на мой затылок, притягивает мое лицо к своему и застывает, осознав вдруг, что делает и как мы близки. Его пальцы обвивают мою шею, и я выжидающе смотрю ему в глаза, не в состоянии ни сдвинуться, ни вздохнуть, ни подумать о чем-либо, кроме его губ. Затем он опускает голову и целует меня.

Из горла вырывается стон, когда эмоции обрушиваются на меня, подобно снежному урагану: страх, что нас схватят люди Ангры; наслаждение, даримое губами Терона. Я давно уже ждала этого поцелуя и прикосновения. Всего на пару коротких мгновений мы позволяем выплеснуться нашему отчаянию и отдаться безумию взаимного влечения. Терон отрывается от меня, тяжело дыша.

— Иди к ним, но уцелей. Примории нужны такие люди, как ты.

Он выскакивает в пустой коридор и бежит к двум высоким входным дверям, в его руках блестят приготовленные для врагов кинжалы. Я следую за ним, но все еще не могу забыть ощущения от поцелуя.

Мы выскальзываем за двери, бегом спускаемся по великолепным обсидиановым ступеням и останавливаемся, когда ноги касаются лужайки, развернувшейся перед нами. Тут тоже никого нет, все солдаты либо защищают Ангру во дворце, либо воюют у главных ворот, откуда доносятся пушечные выстрелы. Сверкнув на прощание подбадривающей улыбкой, Терон бросается через лужайку, убегая по сочной траве все дальше и дальше в поисках укрытия в конце северного крыла дворца Ангры. Оттуда он подастся на север, в противоположную сторону от приближающейся армии отца.

Мой же путь лежит на юг. Ноги бегут сами по себе, и дворец проносится мимо меня черно-зеленым пятном. Я прыгаю в сад, над которым неделями трудились Несса с братьями. Здесь тоже пусто: ни солдат, ни рабочих. Время только-только перевалило за полдень, ярко светит высоко поднявшееся солнце, еще можно работать несколько часов. Но тут никого, а значит, все в лагере. Или распорядок их дня изменен из-за происходящего, или… Не хочу даже думать об этом «или».

Тревога гонит меня вперед, и я, проскочив в боковые ворота, несусь по Эйбрилу. В отличие от внутреннего двора во дворце город не пустует. Знатные жители готовятся к вторжению, слуги заколачивают окна досками по приказу своих хозяев. Они не обращают на меня внимания, даже взгляда не бросают в сторону мчащегося мимо черно-белого пятна. Я взбегаю на мост, оставляя жителей их заботам.

Мост переносит меня в нижнюю часть города. Я несусь по переулкам, перепрыгивая через кучи мусора. Жители здесь прячутся там же, где и всегда: за окнами, подглядывают из приоткрытых дверей, держатся в стороне, надеясь, что жизнь пройдет мимо, не обратив на них внимания. Словно если они не будут думать о грозящем побоище, то их оно не коснется.

Еще один поворот, и дорога выведет меня прямо к воротам рабочего лагеря Эйбрила. Я замедляюсь и, перейдя на шаг, пытаюсь отдышаться. Может, в этом переулке и пусто, но никак не тихо — доносится приглушенный шум. Солдаты передают друг другу приказы, а за их отрывистыми выкриками слышится обеспокоенный гул людей. Моих людей. Мелькнувшие в голове слова кажутся неправильными, будто принадлежат не мне, будто я не заслуживаю права так их звать. Но ведь это неважно. Я способна освободить их, а значит, обязана сделать это.

Я останавливаюсь на углу. Еще один шаг, Мира. Всего один шаг. Я выхожу на дорогу, держа шакрам в ладони как какую-то безобидную игрушку. Впереди пять зданий, у ворот творится безумие. Солдаты Спринга ударами мечей и кулаков оттесняют напирающих с той стороны ограды винтерианцев. Скрипящая ограда уже покосилась. Пленники кричат, уклоняясь от ударов.

Первый солдат падает без боя. Мой шакрам со свистом разрезает его шею сзади, отделяя голову от шеи, и возвращается в мою ладонь как раз в тот момент, когда мертвец падает на своего соратника. Он с недоумением смотрит на меня, а затем и все остальные солдаты. Одинокая винтерианская девчонка, ведущая войну против целого батальона.

Один солдат шагает вперед с мечом наперевес, на его лезвии зазубрины и царапины от частого использования.

— Игрушка Ирода сбежала, — ухмыляется он.

— Игрушка убила Ирода, — отвечаю я.

Мне приятно видеть, как солдат оторопел. По улице эхом проносится еще один голос:

— Мира, беги!

Я смотрю поверх солдат, защищающих ворота. Коналл вжимается в железное ограждение, на его руках и щеках кровь. Должно быть, порезался проволокой. В его взгляде читается то, что я не ожидала увидеть, — свет надежды, и это так на него не похоже. Он не хочет, чтобы я погибла. Ангра тоже чувствует это. Он каким-то образом знает, что в их сердцах зажглась вера, и солдаты Спринга налетают на ворота волной и одновременно поднимают оружие. У меня вырывается сдавленный стон.

Теперь они стремятся убить. Вонзают лезвия в винтерианцев сквозь проволоку заграждения. Больше никаких предупреждающих ударов. Я чувствую волю Ангры, управляющую разумом и телами солдат: «Уничтожить их!» В груди все немеет, но сейчас я понимаю, что это за ощущение. Холод, ледяной холод проносится по рукам к пальцам. Сила накопителя бурлит во мне, вырываясь и врываясь в мое тело неконтролируемой снежной бурей.

У Винтера есть накопитель. И мы более не слабы. Я роняю шакрам у ног и выбрасываю вперед руки, протягивая пальцы к винтерианцам. Холод потоком изливается из меня, овевая приятной прохладой. Может, я сама обернулась метелью? Холод проносится через солдат Спринга, через ворота и наполняет каждое хрупкое белокурое тело, каждую пару голубых глаз, каждую обессилевшую, измученную душу силой, энергией, мощью, исцеляя синяки, заживляя порезы, делая их сильнее, сильнее, сильнее…

Магия льется, пока тела винтерианцев не наполняются силой. Их глаза горят ярче, тела выпрямляются, кулаки яростно сжимаются. Мороз и холод — сила столь прекрасная, что, когда леденящее ощущение проходит, я в потрясении хватаю ртом воздух. Желание воевать борется с изнеможением, охватившим меня после выхода огромного количества энергии.

Винтерианцы кричат, но в их криках не боль и мука, а рвущаяся наружу жажда свободы. Солдаты Спринга прекращают размахивать оружием, когда их пленники издают боевой клич. Все винтерианцы с горящими глазами разом бросаются вперед, с неистовой решимостью ломая ворота.

— Атаковать! — кричит солдат Спринга, кидаясь на меня.

Я подцепляю шакрам ногой, подкидываю в воздух, хватаю и пускаю в бегущую на меня массу солдат. Некоторые из них падают, и шакрам возвращается, но остальные слишком близко. Я забрасываю шакрам в чехол на спине, вынимаю из ремней меч и кинжал, украденные из комнаты Ирода, и пригибаюсь, готовая к схватке.

Четыре секунды, три… Дальний ряд солдат падает как подкошенный. Следующий за ним в панике оглядывается и также рушится на землю. Винтерианцы накрывают батальон Спринга смертоносной волной, вырывают из их рук оружие и обращают его против потрясенных бойцов, которые и представить себе не могли, что когда-нибудь проиграют. Ко мне подбегает первый ряд солдат, раздираемых страхом. Мой клинок входит в живот одного бойца, меч полосует шею другого…

Я огибаю последнего умирающего солдата, взметая сапогами пыль, и останавливаюсь перед Коналлом — диким и окровавленным, с красными брызгами на светлых волосах, со стиснутыми в ладонях короткими клинками. Гарриган, стоящий за ним, такой же свирепый. Звери внутри них наконец-то прорвались наружу. А за ними собрались остальные винтерианцы. Мою шею обхватывают чьи-то руки.

— Я знала, что ты нас освободишь, — выдыхает Несса.

Коналл делает шаг ко мне, лезвия его ножей блестят кровью Спринга.

— Мы еще не свободны. Что будем делать дальше, моя королева?

«Моя королева». Откуда он знает? Отстранившись от Нессы, я смотрю на них всех — в лица, на которых отражается надежда. В каждую невинную, терпеливую душу, принявшую силу от меня без сомнений и вопросов. И я чувствую Ханну внутри себя. Она, как и я, связана с силой накопителя. И она во всех винтерианцах — объединяет в наш собственный необыкновенный и непостижимый мир.

«Она моя дочь, — шепчет всем Ханна так тихо, что они могут принять ее голос за свои собственные мысли. — Все будет хорошо. Простите, что лгала вам. Ваша свобода уже близка».

Надежда, сияющая на их перепачканных грязью лицах, наполняет меня незнакомым чувством, которое заглушает страх, растущий во мне при мысли о том, кто я такая. Это чувство — счастье.

— Корделл и Отем у ворот Спринга, но не они должны подарить нам свободу, — кричу я толпе. Следующие слова застревают в горле, но поднимаются все выше и выше, преодолевая тревогу и страх после стольких лет унижений, стольких ран, крови и шрамов: — Мы — Винтер!

Коналл с Гарриганом откидывают головы, раскидывают в стороны руки и кричат в небеса. Их боевой клич подхватывают все винтерианцы.

— Мы — Винтер! — эхом вторит Несса, перепрыгивает через мертвых солдат Спринга и бежит к дороге, вскинув поднятый меч, лезвие которого ярко пылает на солнце.

Винтерианцы бросаются вслед за ней, размахивая оружием, точно победными знаменами. Их сила, порожденная накопителем, воодушевляет и наполняет меня моей собственной магией. Я хочу купаться в ней вечно. «Ты уже так близка», — шепчет Ханна. Я следую за ними: бегу во всю мочь и кричу во все горло.

30

Звуки битвы влекут нас на площадку перед воротами Эйбрила. Там рассредоточены группы солдат Спринга, стреляют пушки, подъемники доставляют на стены боеприпасы.

Когда мы выбегаем на улицы, ведущие к воротам, трубит рог. Безупречный строй солдат Ангры разворачивается к нам и выходит из полубессознательного состояния, в которое его ввел накопитель. Ангра предупредил их о нашем приближении, но они не успели подготовиться.

Мы вскидываем оружие, повышаем голос, увеличиваем скорость. Мы теперь единое целое. Люди Ангры перестраиваются, чтобы встретить нас, обращаясь спиной к воротам, отвлекаясь от атакующей армии Ноума. Единственное, к чему не был готов безвольно помешанный на войне Эйбрил, — к прорыву в своих собственных стенах.

Мы налетаем на солдат Ангры, распространяясь словно чума. Они отвечают нам не менее яростно. Нас всего несколько сотен, и в большинстве бойцы ничуть не лучше детей и стариков, что остались позади. Внезапное нападение было нашим преимуществом, но скоро и оно сойдет на нет.

Я пронзаю солдата Спринга мечом и падаю на землю, увлекая его тело за собой в качестве щита. Площадка перед воротами размером почти с дворцовый двор Ангры — широкая, открытая, удобная для свободных движений. Ворота обрамляют две лестницы, ведущие на стены, слева от меня к стене примыкает невысокое здание — сторожка.

Группа винтерианцев сцепилась с атакующими солдатами Спринга, и я, пользуясь возникшей сумятицей, ныряю за их спины. Когда они остаются позади, вскакиваю на ноги и бегу, перепрыгивая через тела, брошенные клинки и груды ящиков. Тошнотворно-тяжелый металлический запах крови и старого оружия бьет в ноздри, когда я торможу у хилой деревянной двери в сторожку. Убрав меч и кинжал, вынимаю шакрам и ударом ноги сшибаю дверь так, что она бьется о стену. Два солдата в сторожке резко поворачиваются ко мне. Рассекая воздух, на меня быстро и неотвратимо летят два ножа. Я пригибаюсь, и один нож пролетает над плечом, а второй задевает запястье.

Однако теперь настал мой черед, поэтому я даже не морщусь. Я пускаю шакрам, и его лезвие одним роковым ударом перерезает шеи солдат, после чего возвращается ко мне. Тела падают, и я перепрыгиваю их, не сводя глаз с рычага в центре комнаты. В стене под углом торчит толстый и длинный металлический стержень. Он направлен больше влево, чем вправо. Я кладу шакрам в чехол и всем весом наваливаюсь на рычаг. Старое железо недовольно скрипит, не желая поддаваться. Упершись одной ногой в стену, я давлю и тяну, умоляя дурацкую железку уступить и повернуться. На мою руку поверх рычага ложится чья-то ладонь. Отшатнувшись, я тянусь к ножу, но вижу, что это Гарриган. За ним с окровавленным мечом входит Коналл. Он обходит меня, чтобы тоже взяться за рычаг.

Мы наваливаемся на него все вместе, и под нашим весом он наконец сдается, поворачивается, и за сторожкой с гудением и скрипом начинает подниматься в воздух массивная железная стена. Мы с Коналлом и Гарриганом выбегаем наружу. Винтерианцы и солдаты Спринга одновременно замирают, глядя на поднимающиеся врата и осознавая, что это означает для Эйбрила.

Как только ворота поднимаются достаточно высоко, во двор вливается волна мужчин: зелень и золото корделлианцев смешиваются с эмблемами черного солнца Спринга и белоснежными волосами винтерианцев. Среди корделлианских солдат сражаются меднокожие мужчины в бордово-оранжевой форме, рассекая противников тонкими, как волос, лезвиями и кидая шары, извергающие ядовитый дым. Их принцесса, может, пока еще и мала для использования накопителя, но солдаты Отема способны любое сражение на мечах превратить в смертоносный танец и владеют оружием, столь же практичным, сколь и ужасным, как мой шакрам. Я улыбаюсь, когда воздух рассекают вращающиеся металлические диски. Мой шакрам Генерал привез из Отема, и я ощущаю приятное единение с армией союзников, глядя на десятки летающих вокруг дисков. Винтерианцы владеют оружием Отема и объединились с Корделлом, чтобы свергнуть Спринг.

Винтерианцы приходят в неистовство. Жутко и завораживающе бьются люди: черное с оранжевым, зеленым и белым. Над ухом пролетает стрела, выпущенная с другого конца площади. Я нахожу того, кто ее пустил: светловолосый мужчина в доспехах Корделла разрубает мечом стрелка Спринга, но на него тут же набрасывается группа облаченных в черное солдат. Это Мэзер? А может, Грир или Хенн…

Я бегу туда, ныряя под взлетающие вверх лезвия. Солдаты Ангры разворачивают пушки на стенах, направляя их во внутренний двор. Залп — и вокруг взметается земля, дождем сыплются камни. Выхватив клинки, я слепо отбиваюсь от солдат Спринга, пробираясь к светловолосому воину в корделлианских доспехах. Рядом кружит пара сцепившихся противников. Нагнувшись, я едва успеваю избежать удара мечом и бросаюсь к лужайке у полуразвалившихся построек, с которых начинаются трущобы Спринга.

На секунду я напряженно замираю, оглядывая сражение. Краем глаза замечаю несущийся на меня меч, резко разворачиваюсь и инстинктивно ловлю его своим клинком. И лишь тогда поверх скрещенных лезвий смотрю на солдата, держащего оружие. Только это не солдат, а Ангра. И у него в руках не один только меч. В одной ладони он сжимает длинный тонкий клинок, в другой — оружие пострашнее: свой посох. На Ангре доспехи Спринга, но особенные — превосходно сделанные, блестящие. Отстранившись со своим мечом и посохом, он прожигает меня яростным взглядом, в то время как вокруг убивают другу друга наши люди.

— Я должен был почувствовать в тебе магию задолго до того, как ты смогла ее использовать! — ревет он.

Мои пальцы белеют, стиснув рукоятки клинков.

— Ты не должен был вбирать в себя Распад!

Зарычав, Ангра отходит назад. Прыгнув к нему, я говорю так быстро, как только могу:

— Есть способ победить его, Ангра. Если ты расскажешь о нем другим монархам, мы сможем его уничтожить, что почти удалось другим правителям тысячи лет назад!

Ангра застывает с поднятым мечом и посохом, потрясенно глядя на меня. Я задерживаю дыхание… Кто-то предостерегающе выкрикивает мое имя — далеко, но я вздрагиваю, подсознанием уловив этот крик. В этот миг Ангра нападает, выбрасывая вперед меч, а за ним и посох. Он выбивает у меня из ладони нож, и я, упав, перекатываюсь, уходя от опускающегося на меня лезвия. Ангра гораздо опытней меня: не мешкая ни секунды, он меняет направление удара и клинком рассекает мое плечо.

Застонав от боли, я заваливаюсь на руку. Могу ли я сама исцелить себя? Ангра не дает мне времени на попытку. Он нависает надо мной, прижав меня коленом к земле между полуразрушенным домом и полем битвы. Его светлые локоны слиплись от пота и грязи. Наклонившись, он бросает:

— Я не нуждаюсь в спасении.

Он поднимается, готовясь нанести завершающий удар. Ангра взмахивает мечом, и я выпускаю клинок из раненой руки, чтобы перекатиться назад. Меч Ангры входит в землю там, где всего миг назад находилась моя голова. Ангра рассекает лезвием воздух, нанося рубящие и колющие удары, не давая мне опомниться и ответить, заставляя лишь искать спасения. Я на четвереньках выползаю с лужайки на площадь и ползу дальше наугад меж ног людей. Ангра идет следом, прорубая себе путь сквозь хаос.

— Мира! — опять кричит кто-то, но у меня нет времени оглянуться.

К нам бежит солдат Спринга, намереваясь помочь своему королю, но Ангра в бешенстве орет на него:

— Она моя!

Я использую возникшую заминку, чтобы метнуть свое последнее оружие. Взрезав густой пыльный воздух, шакрам слабо ударяет по доспехам Ангры и падает на землю, отбитый его клинком. Ангра поворачивается ко мне, и на лице его сияет злая улыбка.

— И это все, на что ты способна? Сотни лет войны, и твое королевство пришло к столь великому финалу?

— Нет! — гремит голос через лужайку. Голос из глубин того самого кошмара, в котором я сидела в доме в Дженьюри и меня обнимал, качая в своих руках, Генерал.

Но это не кошмар. Это реальность, и она лучше любой самой прекрасной мечты. Генерал жив. Ангра поворачивается, когда тот прыгает, рассекая изогнутыми клинками воздух и целя прямо в сердце правителя Спринга. Лишь секунда требуется Ангре, чтобы среагировать и посохом и мечом блокировать оба удара.

— Мира! — кидается ко мне Мэзер и помогает подняться, осторожно подхватив под мышки.

Я моргаю, захваченная очередным жестоким видением. Мэзер тоже здесь. Я смотрю на Генерала, пытаясь сопоставить то, каким видела его в последний раз, и то, каким вижу сейчас. Истекающего кровью, лежащего на корделлианской земле, кружащего в танце битвы, рубящего мечом.

Мои пальцы впиваются в руку Мэзера, сердце леденеет.

— Генерал? — выдыхаю я.

Давящая на грудь тяжесть отпускает. Неважно, кто я сейчас, потому что Генерал здесь. Генерал жив. И он мне поможет. Я смотрю на Мэзера, и он кивает.

— Ты исцелила его, Мира. Все думали, что он умер, но, очнувшись после битвы, он рассказал, что это ты его исцелила. Что благодаря счастливой случайности ты каким-то образом смогла использовать магию накопителя, — шепчет Мэзер.

Ухватившись за эти слова, я пытаюсь заткнуть ими дыру в головоломке. Что я помню о смерти Генерала? Охватившее меня отчаяние; безрассудное, неистовое и сильнейшее желание, чтобы он жил. Может, это тоже своего рода подчинение магии? Готовность принять что угодно, пойти на что угодно, лишь бы спасти.

Мэзер видит, что я погрузилась в свои мысли.

— Моя королева, — склоняет он голову.

Это возвращает меня к настоящему.

— Ты знаешь? — выдыхаю я. Все волнения, тревоги и усилия Мэзера, то, как он всей душой жаждал соответствовать своему положению и быть достойным его, несмотря на невозможность обладания магией, — все это теперь не имеет значения.

Мэзер снова кивает. Вокруг свирепствует битва, но наши взгляды на миг встречаются, и я не могу понять, что он чувствует: облегчение или страх. Однако я ощущаю его силу, вижу решимость в его глазах. Я вижу солдата перед своим правителем. Он будет держаться столько, сколько мне потребуется.

Половинка медальона все еще висит на его шее. Мой взгляд на секунду останавливается на ней, а потом я оглядываюсь на Генерала с Ангрой, замкнутых в вихре порхающих мечей. Накопитель Ангры мечется в воздухе, и Генерал следит за ним жадным и отчаянным взглядом. На сердце ложится тяжесть. Генерал должен знать, с кем он на самом деле сражается. Он смотрит на посох Ангры так, словно хочет стереть его в порошок, но только этого не случится. Накопитель Ангры невозможно сломать, ведь его подпитывает Распад.

Клинок появляется из ниоткуда, все вокруг застилает пыль. Я кричу и толкаю Мэзера вниз, спасая от летящего на нас с мечом солдата. Мэзер, развернувшись, бросает мне свой меч. Я подхватываю его в воздухе и бодаю солдата головой в живот. Мы падаем, скатываемся в яму с грязью, и мое лезвие мягко входит в живот мужчины.

Крики становятся все громче, сыплются раздаваемые приказы. Паника побуждает быстрее выбраться из грязной ямы. С трудом встав на ноги, я устремляю взгляд на Генерала, Мэзера и Ангру. Генерал выбивает из рук Ангры посох, и тот, перевернувшись в воздухе, со стуком падает у ног Мэзера.

— Хватай его, Мэзер!

— Уильям…

— Мэзер!

Во мне поднимается ужас, и я, заледенев, наблюдаю за происходящим. Генерал нападает на Ангру, когда тот кидается к Мэзеру и из него наружу рвется что-то жуткое и пугающее. Мэзер поднимает посох.

— Ломай! — сдавленно кричит Генерал и, бросившись на Ангру, сбивает его с ног. — Ломай!

— Я убью тебя! — кричит Ангра, вскакивая. Бросается на Генерала, и тот вновь опрокидывает его, на этот раз у самых ног Мэзера.

Один из искривленных клинков вонзается в плечо Ангры, пригвождая его к земле, а Генерал нависает над ним на расстоянии дыхания. Мэзер смотрит на меня. Его глаза снова полны твердой, граничащей с безумством решимости. Он защитит меня. Он что угодно сделает ради моей безопасности. Пусть он больше не тот, кем всегда себя считал, но хотя бы это он может сделать.

Мэзер поднимает посох над головой, затем его руки напрягаются, медленно и с трудом выгибая его. Меня охватывает страх — дикий, почти осязаемый, раскаленными волнами прокатывающийся по телу, когда разрозненные кусочки знаний встают в моей голове на место. Я бросаюсь из ямы к Мэзеру.

— Мэзер, нет! Остановись!

Но он не слышит меня. Он ничего не знает, ни о чем не думает. Никто и подумать не может, что ответ на наш вопрос так прост. Посох с оглушительным треском ломается. Тьма вырывается из него свирепым ураганом, изрыгается вверх черной воронкой. В окружающей сумятице битвы замирают бойцы. Ветер взвывает. Столп тьмы бьет в небеса, где уже набухли свинцовые облака, и вьется, скручиваясь в вихрь, который поглотит нас всех.

Обхватив руками Мэзера, я оттаскиваю его от сломанного посоха — олицетворения всего того, что так долго сдерживало нас. Мы падаем на землю: я, вцепившись в плечи Мэзера, и Мэзер, не понимающий, что происходит. Все вокруг потрясенно застыли. Солдаты Спринга, Корделла, Отема и Винтера — все, бросив биться, с раскрытыми ртами уставились на вихрь тьмы.

Все, кроме Ангры, лежащего всего в паре шагов от нас с Мэзером. Его взгляд встречается с моим. Рукоять клинка торчит из зазора между его нагрудником и наплечником, кровь из раны стекает на щеку. Но глаза его ярко горят, отражая внутреннюю бурю. Он и сам не знал всей мощи магии, ограниченной королевскими накопителями, пока не сообразил, как я использую ее. Магия и Распад вольются в него, напитают, станут с ним одним целым. Он сможет использовать их во зло на новом, непостижимом уровне — без посоха или любого другого предмета.

Тьма вытягивается и выжидающе замирает, словно отсчитывая время. Порыв ветра — и он взрывается, резко опадает и обдает нас сокрушительной волной воздуха и комьями земли. Мэзер накрывает меня своим телом, и мы прижимаемся друг к другу, спасаясь от обрушивающихся камней. И все заканчивается. Вот так просто. Никакого финального взрыва, никакого предсмертного крика. Ничего. Словно валяющийся на земле разбитый накопитель был обычным посохом.

Я отстраняюсь от Мэзера, зная, что увижу. Магия во мне шелестит, шепотом делится знаниями в глубочайших слоях сознания. Генерал, опустившись на колени, округлившимися глазами смотрит на пустое пятно грязи под собой. Клинок, всаженный в землю, не двигается, неподвластный легкому ветру. Но Ангры нет.

31

С окружающим миром что-то происходит: он кренится, и я, встав на дрожащие ноги, падаю вперед. Генерал ловит меня и притягивает к своей груди. Его сильные руки так крепко обнимают меня, что происходящее чудится сном. Кажется, что сейчас он назовет меня своим «солнышком», а Элисон за нашими спинами будет накрывать стол для Нессы и ее семьи. Когда я, отстранившись, гляжу в его лицо, мир перестает раскачиваться, и он произносит:

— Все кончено.

Я смотрю на пятно грязи там, где лежало тело Ангры. Неужели разрушение посоха уничтожило и его самого? Все так и думают. Даже солдаты Спринга, побросавшие оружие, когда их король исчез. Зеленые, золотые, бордовые и белые цвета кружат по площади, победители радостно кричат, глядя в потемневшие небеса.

Я закрываю глаза, делаю вдох, прислушиваясь ко всеобщему ликованию.

— Мира.

Открываю глаза. Генерал смотрит на меня так, как не смотрел никогда — с восхищением.

— Давным-давно мы решили, что я буду тем, кто расскажет тебе обо всем, — тихо говорит он. — Я не знаю, как об этом узнал Ангра. Я должен был…

Меня заполняет холод — бурлящая внутри магия накопителя, пробужденная и неугомонная. Вздохнув, я накрываю руку Генерала дрожащей ладонью.

— Нет, — качаю я головой. — Эту тайну должна была открыть Ханна, не вы.

— Ханна? — хмурится Генерал.

Я пожимаю плечами, не зная, как ему объяснить, но Генерал и не ждет объяснений. Он отступает на шаг, опускается на колени и протягивает ладонь, на которой лежит серебряная цепочка.

— Моя королева, — произносит он.

Я вздрагиваю. Не хочу, чтобы Генерал звал меня так. Но о том, чтобы он смотрел на меня так, я мечтала всю жизнь.

Я тянусь за цепочкой, но меня опережает другая рука. Мои пальцы зависают в пыльном воздухе прямо над ладонью Мэзера, забирающего медальон. Затем он снимает со своей шеи вторую половинку и протягивает мне обе.

— Ваш медальон, моя королева, — произносит он и проводит языком по губам. Его рука дрожит.

Он — воплощение силы и стойкости, но в глубине его глаз таится страх. Страх от того, что он более не тот, кем был; страх оттого, что множество его обязанностей перекладывается на другие плечи. Я поднимаю руку, хочу извиниться, расплакаться. «Прости, что это я. Прости, что вся твоя жизнь разрушена. Прости, что мы так быстро повзрослели. Прости, пожалуйста, за все». Я хочу это произнести, но просто молча забираю из его руки половинки медальона.

Мэзер выдыхает и выпрямляется, расправив плечи под тяжестью всего, что на него свалилось. Его губы дрогнули в бледном подобии улыбки и так и застыли, выражая нечто среднее между счастьем и шоком.

— Я в вашем распоряжении, моя королева, — тихо произносит он и склоняет голову.

Я касаюсь ладонью его щеки прежде, чем осознаю, что делаю, и морщусь, почувствовав боль в плече. Как бы мне хотелось, чтобы нам с ним не было так больно. Руку сковывает холодом, и я пораженно распахиваю глаза. Я не взывала к магии, но она пробудилась, ожила, и холод стекает с моей ладони на щеку Мэзера. Я наполняю его той же силой, что и остальных винтерианцев, поддерживаю его.

Мэзер отступает, выскальзывая из-под моей ладони, и опускается на колени рядом с Генералом. Ликование людей за его спиной сменяется благоговейным трепетом, и все винтерианцы, один за другим, медленно встают на колени, склоняя передо мной светловолосые головы, перепачканные кровью и грязью. У меня перехватывает дыхание, и я не знаю, хочу ли, чтобы они остановились, или же нет. Они выглядят такими счастливыми, и я не смею лишать их этого счастья, хоть и сильно напугана.

Я замечаю у ворот Дендеру с Хенном — на коленях, обнимающихся столь крепко и нежно, что и меня охватывает пьянящее счастье. Грир с Финном опираются друг на друга, на левой ноге Финна кровавая рана. Коналл, Гарриган, Несса и даже Дебора — все счастливы, все здесь, все в безопасности. Позади всех, прислонившись к воротам, в окружении раненых в битве солдат, стоит Терон. Наши взгляды встречаются, и на его губах появляется легкая почтительная улыбка, эхом отражающая всеобщее благоговение. Он склоняет голову вместе с корделлианцами и отемнианцами.

Может быть, Ангра и в самом деле умер? Может быть, Распад рассеялся, забрав с собой и его? Как много этих «может быть». Как много лет нас мучили одни и те же вопросы: «Может быть, они придут? Может быть, спасут нас? Может быть, однажды мы увидим наше возрожденное королевство?» Наклонившись к Мэзеру и Генералу, я опускаю ладони на их плечи. Они смотрят на меня глазами, полными счастья. Я улыбаюсь.

— Пора домой.

Проходит две недели, во время которых мы заботимся о раненых и изможденных. Армия Отема уходит после завершения нашей миссии, но армия Корделла остается, и я не задаю вопроса почему. Терон всегда готов помочь с едой и другими припасами, и я беру все, что он дает, прежде чем Ноум успевает хоть что-то возразить. Винтерианцы видят сплоченный фронт, а не королеву, которая всего несколько недель назад понятия не имела, кто она, или короля, который всего несколько месяцев назад горел желанием не спасать их, а завладеть их землей. Я сделаю все, что угодно, чтобы так и продолжалось до тех пор, пока винтерианцы, все до одного, не исцелятся. И это исцеление наступает в тот миг, когда мы видим Дженьюри.

Столица Винтера располагается почти у самой границы Спринга, в нескольких часах езды от него. Яркие вишневые деревья и изумрудно-зеленая трава уступают место белоснежным полям, нетронутым снежным холмам и заледеневшим деревьям цвета слоновой кости. Это наш дом! Так и должно быть. Холод, заледеневшие леса, кругом все белое.

С возбуждением мы ждем встречи с Дженьюри. Чем дальше мы углубляемся в Винтер, тем сильнее теснит мою грудь. Я уже боюсь, что ожидание убьет меня прежде, чем мы доберемся. Винтерианцы первыми замечают смутные очертания столицы вдалеке. Я бросаюсь вперед, услышав взволнованные крики и видя, как они отрываются от корделлианской армии и быстрее идут вперед.

У городской стены раскинулись поселения, сама стена разбита и бугрится неровным краем выпавших камней. Целы несколько башен — они тянутся к небесам, словно всегда ждали нашего возвращения. Ты не уничтожил нас, Ангра, и мы возродимся.

Я несусь мимо винтерианцев, но резко осаживаю своего великолепного боевого коня, позаимствованного у корделлианской армии. Народ продолжает бежать, охваченный таким восторгом, что не замечает моей остановки. Конь нервно перебирает копытами на снегу, из-под которого пробивается бледная винтерианская трава.

Генерал останавливается рядом со мной, и мы выдыхаем в морозный воздух пар.

— Нужно будет все отстроить заново. И нам потребуется продовольствие из Корделла, — замечает он.

Холодный ветер пробирается под белую хлопчатобумажную рубашку, которую я взяла у Терона. Мы уже и так в неоплатном долгу перед ним и его отцом, поэтому при мысли о том, что нам нужно будет просить о большем, у меня сжимается сердце. Я знаю, что именно пожелает получить Ноум за дарованное: доступ в Кларинские горы для поиска источника магии. Может, поэтому он и не мешал Терону обеспечивать нас всем необходимым. Может, поэтому он и не вернулся пока в Корделл, и его армия сопровождает нас, охраняя как самый ценный капитал.

Что бы ни было тому причиной, мы нуждаемся в нем и в его помощи, и пока он не потребует с нас долг, я не буду об этом волноваться.

— Я знаю.

— Но им это пойдет на пользу. — Генерал сдвигается в седле, одной рукой расслабленно держа поводья. — Восстановление города, пока они сами исцеляются. Им это нужно.

Я киваю. Нам всем это нужно. Нужно что-то строить своими собственными руками, чувствуя вливающуюся в нас потихоньку жизнь. Делать что-то стоящее, правильное и прекрасное. Генерал смотрит на меня искоса, так что я не вижу выражения его лица.

— Ты точно такая же, как она.

— Ханна? — спрашиваю я, изучая его лицо.

Он кивает:

— Каждое мгновение своей жизни.

Он имеет в виду, что я справлюсь. Что я воссоздам королевство, сплочу наших людей и поведу их в лучшее будущее. Однако что бы нас в будущем ни ждало, Ангры в нем не избежать. Я сглатываю, закусываю нижнюю губу и вдыхаю морозно-холодный воздух. Нас так захватило счастливое освобождение и путешествие в Винтер, что мне не хочется лишать людей радости. Она такая хрупкая… Возможно, придет время, когда мое молчание принесет горькие плоды. Если мои подозрения верны и Ангра не умер, тогда он по-прежнему опасен и наша победа, за которую мы так долго боролись, всего лишь иллюзия настоящего покоя.

— Я думаю, что Ангра жив, — тихо говорю я, и мой голос звенит печалью в прохладном воздухе. — И его магия тоже. Все намного хуже, чем нам казалось. Гораздо хуже.

Генерал ничего не отвечает, и на мгновение мне кажется, что, возможно, мои слова унес ветер. Я смотрю на Генерала, но на его лице то же непонятное выражение, какое я видела, вернувшись из Лайнии с половинкой медальона. Смесь страха и решимости.

Я касаюсь медальона на своей груди. Он теперь целый и… лишенный силы, но прикосновения к нему странным образом успокаивают. Как когда-то лазурит.

Винтерианцы думают, что магия возвращена в медальон и теперь в безопасности. Они думают, что мое использование магии без накопителя, как сказал Мэзер, было счастливой случайностью. Им не приходит в голову, что магия может находиться сейчас где-то еще. Не только их, но и Корделла. И особенно — Ноума.

— Будем решать проблемы по мере их поступления, — отзывается Генерал. Его взгляд встречается с моим, и я вижу, как сильно он устал, как напуган. — В будущем мы потихоньку со всем разберемся.

Я киваю. Через толпу бегущих винтерианцев галопом проносятся всадники и, подъехав к нам, останавливаются. Терон с Ноумом трясутся от холода в своих седлах, их взгляды перебегают с Дженьюри на Генерала и на меня. Ноум и на холоде пытается сохранять достоинство, Терон же, обхватив себя руками, клацает зубами, вторя стучащим по земле копытам. Мэзер вклинивается на своем коне между мной и Тероном и разглядывает наших заледеневших гостей.

— Скажи мне, что у вас здесь найдется лавка с теплыми плащами, — говорит Терон, от дрожи неловко подергиваясь на лошади.

Мэзер хохочет. Давно я не слышала его чудного звонкого смеха. Он с каждым днем улыбается все шире и шире, освещая все вокруг своей ослепительной улыбкой.

— Бедняжка, — подначивает он Терона. — Не можешь вынести даже легкой прохлады?

— Легкой прохлады? — взвизгивает Терон. Он указывает на армию корделлианцев, таких же замерзших, как и их король с принцем. — К концу путешествия у нас будет армия корделлианских сосулек. Отец с утра чихнул, так его чих замерз в воздухе!

Я смеюсь, и Терон косится на меня. Беззаботное веселье в его глазах сменяется более глубоким чувством, тем, что напоминает о разделенном нами во дворце Ангры волнительным поцелуе. Мэзер между нами смещается в седле и играет желваками. Я отрываю взгляд от Терона, и мои губы расплываются в улыбке: мне хочется смеяться — до того нелепая ситуация.

Ноум хмыкает, но ничего не говорит. Или ему нечего сказать, или его губы заледенели, кто знает. Мне интересно знать, по-прежнему ли желает правитель королевства Гармонии связать своего сына брачным союзом с королевством Сезонов или все возрастающий долг Винтера перед Корделлом сам по себе является прочными узами? Ноум завел об этом разговор несколько дней назад, пока мы отдыхали после захвата рабочих лагерей. Он протянул руку, чтобы пожать мою, и когда наши ладони соприкоснулись, перед моим внутренним взором снова встал яркий образ: Ноум на коленях у постели жены. Такая связь возможна потому, что я сама — накопитель, и другие владельцы королевских накопителей даже не подозревают о ней. Не считая Ангры, конечно, который знал об этом, потому что использовал Распад. Ноум же, наверное, считает меня слабой неуравновешенной королевой, вздрагивающей при каждом прикосновении. Пусть он лучше недооценивает меня и понятия не имеет о моей истинной силе. Винтеру это еще пригодится, когда Ноум решит собрать с нас все долги.

— Если вы закончили спорить по поводу погоды, — говорит Генерал, — то, я думаю, пора приняться за дела посерьезней.

Он ловит мой взгляд, широко улыбается и подгоняет коня, который галопом проносится между винтерианцами, взметая копытами комья снега. Терон с Ноумом бросаются вслед за ним, петляя в толпе светловолосых людей, бегущих навстречу городу. Лишь Мэзер остается со мной и глядит на меня, а я стараюсь на него не смотреть.

— Прости, — шепчу я.

Лошадь Мэзера переступает копытами в снегу, встревоженная повисшим напряжением. Я с трудом отрываю взгляд от несущейся толпы, чтобы посмотреть в сапфировые глаза Мэзера. Я страшно хочу извиниться, но он опережает меня:

— Не извиняйся. Ты не сделала ничего плохого. — Он устремляет взгляд к городу. — Совершенно ничего.

— Я знаю, просто… — Я умолкаю, и Мэзер снова поворачивается ко мне.

— Я знаю, — эхом повторяет он и искренне улыбается.

Он ерзает в седле, сжимая в руках поводья.

— Если кто-то из нас и должен чувствовать вину, то это я. Уильям рассказал нам правду, когда тебя схватили, и я только и думал: «Теперь вся ответственность на тебе. Я свободен».

Если бы я не смотрела на него, то, возможно, и поверила бы его словам, сказанным беспечным тоном. Но я наблюдаю за его лицом, за его сузившимися глазами, за его сжавшимися в тонкую линию губами. В его словах даже слишком много правды. «Я свободен». Возможно, это та свобода, которая ему не нужна.

— В Корделле, — начинаю я, — когда мне приходилось играть роль их будущей королевы, я представляла себе, что я… — у меня вырывается смешок, — что я — это ты.

Мое признание стынет в воздухе. Мэзер улыбается, напряжение отпускает его, и он чуть склоняет голову.

— Моя королева, — отзывается он и, пришпорив лошадь, сливается с бегущей людской толпой.

Я провожаю его взглядом с легким сердцем. Мы и правда в Дженьюри. В городе, который я видела лишь в воспоминаниях и снах. Его дома и булыжные мостовые. Вечно падающий снег. Он так нужен нам! Что-то влажное покалывает нос. Я поднимаю взгляд и счастливо улыбаюсь. Падает снег, и зима укутывает нас, защищает. Мой конь тоже скачет галопом, с каждым ударом копыт догоняя остальных.

«Это твой город». Голос Ханны звучит в моей голове. Она всегда могла со мной говорить, но боялась, что Ангра поймет, что я из себя представляю, и поэтому никогда не вмешивалась в нашу миссию по поиску половинок медальона. Все это было прикрытием для защиты королевской линии крови, а сны и видения предназначались для того, чтобы я привыкла к магии и соединилась с ней так, как даже представить себе не могла. Моя мама. Никак не свыкнусь с мыслью, что у меня она есть. И не знаю, как приспособиться ко всему этому новому миру.

«Наш город», — поправляю я ее.

«Если бы не ты, нас бы уже сейчас не было в живых».

Я чувствую печаль Ханны.

«Но ты одержала победу там, где я потерпела поражение. — Она замолкает, и я ощущаю в ее молчании волну раскаяния. — Я хотела рассказать тебе. Я так много раз хотела поговорить с тобой, но не могла рисковать. Ты должна была подрасти и созреть для магии, ведь если бы Ангра узнал, кто ты, до этого момента… — Ее голос надламывается. — То наше королевство было бы потеряно навсегда».

«Я знаю», — говорю я. Это все, что я могу сказать.

Сегодня не день печали и извинений. Сегодня день наслаждения прохладным воздухом, снегом, радостью винтерианцев, их улыбающимися и сияющими лицами. Я замечаю впереди Нессу: она смеется и бросает снежки в Коналла. Вижу Дендеру и Хенна, которые скачут верхом к стене — счастливые и свободные, какими и должны были быть всегда. Людьми в свете, а не словами в темноте.

Все это кажется невозможным. Я так долго и так упорно пыталась оставаться просто Мирой, а все вышло иначе. Так же бывает с метелью. Сначала с чистого неба падает одна-единственная снежинка. За ней еще одна, и еще одна. Не успеваешь оглянуться, как в воздухе кружат уже сотни снежинок. А потом они объединяются, сливаясь в одну буйную метель — опасную и прекрасную.

Я — дочь Ханны. Я — накопитель Винтера. Я — воин, леди, королева и, что важнее всего, направляюсь через снежное поле к руинам Дженьюри. Я — Мира. И что бы там Ангра ни попытался сделать, он не остановит меня. Я очищу это королевство от пепла прошлого и наполню великолепным снежным покоем.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я даже не уверена, с чего начать этот потрясающий и в то же время пугающий раздел. «Напиши слова благодарности, — сказали мне. — Это будет весело». Да, это было весело, вот только мне пришлось несколько раз со слезами на глазах прерываться, потому что эта книга столько всего мне принесла и так много людей привлекла в мою жизнь… Боже! Я выплакала водопад слез.

Прежде всего я конечно же хочу поблагодарить своего прекрасного и сурового литературного агента Маккензи Брэди. Она настолько невероятна, что ее умные замечания, все до единого, сразу попадают в точку, чем иной раз выводят из себя. «Снег как пепел» вышел таким замечательным во многом благодаря этой женщине, без нее я бы чувствовала себя потерянной.

Благодарю моего редактора Кристин Ренс. От ее воодушевления моей книгой у меня с первого же дня захватило дух. Мне до сих пор не верится, что кто-то так же пылко полюбил мой необычный маленький мир, как и я, и вложил столько времени и сил в его создание. Кристин и все остальные из «Balzer+Bray» — удивительный, выдающийся пример издательского могущества и благородства.

Отдельное спасибо Джеффу Хуангу, одарившему меня эпическим шакрамом наряду с не менее эпическим легкомыслием. Вы восхитительны, Генерал.

Благодарю моего вечно поддерживающего, вечно позитивного, моего на веки вечные мужа (никогда не устану тебя так называть!). Жизнь с тобой — ежедневное исполнение мечты.

Благодарю всех своих друзей-писателей, которые подбадривали меня, воодушевляли и бережно возвращали на землю: Дженн «ДжР» Йоханссон (двойные свидания намного забавней, когда наши мужья слышат, как мы кричим друг на друга в кухне); Натали Уиппл (мою фею-крестную дорожных приключений); Рене Коллинз (за невообразимое веселье); Кейси Уэст (единственного человека, ради которого я пеку мятные кексы); Кэндис Кеннингтон (никогда не перестану любить куранту;[5] Мишель Д. Аргайл («Cinders»[6] каждый день разбивает мне сердце); Джиллиан Шмидт (Софи и М — на очереди); Кэтрин Роуз (для друзей ты — священный Грааль); Лауру Эллиот (люблю тебя так сильно, что сердце щемит); Саманту Верант (мою французскую принцессу); Никки Рааш (голос крови сильнее зова чернил); Никки Вонг (за первый в моей жизни фан-арт, ты бесподобна); «the YA Valentines» и «the OneFours» (дебютировать с вами — честь для меня); писательские группы, рецензентов, друзей из «Твиттера», блогеров и всех остальных, кто смешил меня, давал мне советы и поддерживал в нашем безумном мире.

Спасибо моим родителям, Дугу и Мэри Джо, гордящимся мной и переживающим за меня. Я безмерно счастлива быть вашей дочерью!

Спасибо моей сестре Мелинде — всем бы иметь такую веселую и любящую сестру, как ты! Я очень постараюсь уговорить кого-нибудь снять по «Снегу как пепел» фильм. Моему дедушке Дону — дедуля, я горда тем, что я Рааш! Моей бабуле Дотти, которой уже с нами нет, но если бы она еще была жива, то, уверена, нашила бы нам много лоскутных одеял в стиле «Снега и пепла». Спасибо всей моей фантастически пестрой и безумно любимой семье: Лизе, Эдди, Майку, бабуле Конни, Дебби, Дэну, тете Бренде, всем моим двоюродным братьям и сестрам, которые слишком быстро растут, — Сюзанне, Лиллиан, Уильяму, Брэди, Хантеру, Лорен, Люку, Делани, Гаррету, Крисси (и Уайтту), Брэнди и конечно же Кайле-библиотекарше (люблю тебя, моя старшая сестренка!)

Благодарю всех учителей и друзей, которые так радовались за меня, так поддерживали меня, так по-семейному ко мне относились, что у меня опять в глазах стоят слезы — Ким, Боба, Кайлу, Джея, Келли и Кейтлин; Джанет Росс; Терри Томпсона; Мэтта Лэнгстоуна (ты будешь в каждой из моих книг); Эли (я буду любить тебя вечно за то, что ты — первая, кто заплакал над моей книгой) и Эшли (три мушкетера навеки!); Дженнифер, Элли, Сару Блэк, Диану, Сару Кучарски и Лорен (благодаря вам годы в университете бесценны); и Стива («Классные-стельки-в-придачу» и «Рас-продажа-кроссовок» моей жизни).

От всей души благодарю всех этих людей. За то, что терпели мое чудаковатое писательское поведение, за то, что поощряли мои безумные амбиции двенадцатилетнего подростка издать свою книгу, за то, что были так взбудоражены и рады, когда этим безумным амбициям одиннадцать лет спустя суждено было осуществиться.

Может, «Снег как пепел» и счастливое достижение цели всей моей жизни, но такие потрясающие друзья и члены семьи, как вы — как каждый из вас, — еще больший подарок судьбы.

Чтобы поблагодарить всех, кто так или иначе помогал мне с этой книгой, мне бы, наверное, понадобилось написать целый роман. Поэтому все, что я могу сейчас сделать, — это широко распахнуть руки и разом обнять вас всех до единого. Да-да, и вас тоже — читающих в эту минуту мой раздел с благодарностями и полуобескураженно-полурадостно качающих головами. Эта книга стоит чего-то сейчас только благодаря ВАМ, удивительным ВАМ, выбравшим ее для чтения, давшим ей шанс, позволившим моему необыкновенному миру стать частью вашего необыкновенного мира.

Вы лучше и прекраснее любого источника магии!

Примечания

1

Spring (англ.) — весна.

2

Winter (англ.) — зима.

3

Summer (англ.) — лето.

4

Autumn (англ.) — осень.

5

Куранта — придворный бальный танец.

6

«Cinders» — роман писательницы Мишель Д. Аргайл.

Content

Сара Рааш
Снег как пепел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания