Ольга Голотвина

Гильдия

Знак Гильдии

ПРОЛОГ

(275 год Железных Времен)

О, как душа нага и беззащитна,

Каким объята трепетом, когда

В глухой ночи, где даже звезд не видно,

Крылом совы прошелестит беда!

«Скитания Ульгира», Айташ Белое Облако из Рода Лейлок

Когда тебе девятнадцать лет, и у пояса меч, и на запястье браслет Гильдии... когда ловишь на себе восхищенные взгляды женщин и завистливые – мужчин... когда в трактире небрежно бросаешь на стол золотую монету, а трактирщик уважительно двигает ее обратно: нет-нет, парень, заведение угощает... когда напропалую врешь о местах, где сроду не бывал, и о приключениях, которые не приведи Безликие пережить на самом деле, а слушатели восторженно глядят тебе в рот... что ж, тогда временами начинает казаться, что ты правильно выбрал путь в жизни.

Но когда враждебная чужая ночь смешивает воедино ветер, мокрую листву и резкие крики неведомых тварей... когда при каждом шорохе меч сам прыгает в руку и мешает брести в сплетении корней, ветвей, гибких стеблей... когда обе луны скрылись за тучами, словно им противно глядеть, как ты вязнешь в древесной каше... когда снизу в любой миг может распахнуться воронка-ловушка, а сверху напасть что-нибудь крылатое и зубастое... вот тогда начинаешь прикидывать, сколько на свете ремесел, которые подходят тебе куда больше, чем ремесло Подгорного Охотника. Подался бы в ученики к сапожнику или портному – спал бы сейчас в тепле, в уюте, под крышей!

И все же нельзя, ни за что нельзя выдать усталость и тоску, потому что впереди идет девушка с пшеничной косой, короной уложенной вокруг головы. Ульнита! Стальная, как ее клинок! И сильная, как все у них в Силуране. Вот уж кто не ноет! Вот уж кто не падает духом! Вот уж кто ни на миг не усомнится в выбранном пути! Вот уж кто...

Ульнита, замедлив шаг, оборачивается:

– Иди первым, сил моих больше нет! Глаза б мои не глядели на этот Подгорный Мир, сожри его Бездна! И что я, дура, в поварихи не пошла? Целый день у горячей печи, да запахи такие вкусные!

Вопреки здравому смыслу становится легче. Расправляются плечи, ноющие от дорожного мешка, зорче смотрят в темноту усталые глаза, и ты снова мужчина, и защитник, и герой.

Но все-таки мелькает мыслишка: а вдруг силуранка прикинулась слабой, чтоб ты не падал духом?

Что-то гибкое падает на плечо, скользит по груди. Клинок ударяет раньше, чем успеваешь понять, что это было – щупальце пузыря-убийцы или безобидная мокрая лиана.

Так и учитель говорил: «Сначала бей, разберешься потом!»

Учитель, между прочим, говорил и другое: «Ночью по складкам бродят только хищники да идиоты».

Все правильно. Но что поделаешь, если они с Ульнитой сбились с пути и не могут найти безопасное место, чтобы приткнуться до рассвета?

Того и жди, что на пути возникнет белое расплывчатое пятно Голодного Тумана. Или в уши вкрадчиво польется голос Болотной Певицы, делающий движения замедленными, а мысли тяжелыми, ленивыми, пока не ляжешь на кочку и не уснешь навсегда. Или что-то неизвестное, предназначенное Хозяйкой Зла только для тебя, подкрадется сзади – неслышно, в одном ритме с твоими хлюпающими шагами... тронет шею ледяным дыханием...

Нет, так нельзя! Если всю дорогу вертеть головой, далеко не уйдешь. К тому же твою драгоценную спину прикрывает Ульнита. До чего ей, наверное, смешно глядеть на твои выкрутасы!..

О Безымянные, а ведь ей не до смеха! Застыла, словно статуя Звездной Девы. И поза такая же: рукой в небеса указывает. А что там интересного, в небесах-то? Тучи как тучи, разошлись немного, в разрыве луна видна...

Л-луна-а?!

Не гигантская, ярко-желтая, нависающая почти над головой. И не маленькая, красная, что бежит через небосвод, торопясь обогнать свою товарку. Нормальная серебристая лепешка с серым рисунком. Одна-единственная, без напарниц.

Это что ж выходит – вернулись домой?!

Ульнита села на поваленное дерево, закрыла руками лицо, раскачивается взад-вперед. Надо бы ее утешить, да у самого язык отнялся от горького стыда.

Пройти Врата – и не заметить! Не просто позор, а позорище! Если кто узнает, будут ржать все Подгорные Охотники от побережья до Рудного Кряжа! Распротакперетак, ухнуть в трясину да накрыться тиной! И зачем учителю вздумалось пять лет назад подобрать на улице воришку-неудачника? Пусть бы дурень, кошельки с чужих поясов сдергивал, раз ни на что путное не годен!

Ульнита уже овладела собой, поднялась на ноги.

– Запомни! – Голос звенит, подрагивает. – Этого не было! Никогда! Понял?

Не дожидаясь ответа, повернулась и пошла прочь. А что тут ответишь? И так ясно, что не было этого. Нигде, никогда и ни под каким видом. И все равно – сты-ы-ыдно!

Но все-таки, куда Подгорный Мир выбросил двоих недотеп?

Идти легче: песок, сосны и трава, подлеска почти нет. Тут бы переждать до утра, да как окликнешь Ульниту? Она, похоже, от злости и стыда забыла, как ее зовут!

А может, не окликать? Молча догнать, положить руки на плечи, стиснуть, повернуть к себе лицом, припасть губами к губам...

Ага, и получить по носу. Получал уже.

Стройная, прямая, руками не размахивает, голову держит высоко. Гордая, говорят люди.

Какое там «гордая»! Просто в учителя по уши влюблена!

Сейчас об этом думать легче. Ревность больше не превращает кровь в кипяток, не дурманит голову, не делает полным идиотом. С того дня, как учитель задал озлобленному на весь свет щенку очередную нахлобучку: мол, от тренировок увильнуть норовишь, по тавернам шляешься, а вот на Ульниту посмотри, как старается, умница! А щенок, растерявший от ревнивого отчаяния остатки мозгов, тявкнул в ответ: оттого, дескать, и старается, что в тебя влюбилась!

Учитель тогда усмехнулся: «Разумеется, влюбилась. Это уж как водится! Любую Охотницу спроси, скажет, что девчонкой сохла по учителю. Какой-то закон природы, честное слово, и ничего тут не поделаешь. Если когда-нибудь, годы спустя, возьмешь ученицу, она в тебя влюбится. И уж тогда не будь сволочью! А у нашей Ульниты это пройдет, как у них у всех проходит!»

Хорошо глядеть на идущую вброд через лунный поток девушку и знать, что учитель не сволочь!..

Лунную реку пересекла громадная сова, метнулась прочь на бесшумных крыльях, ушла вверх, во тьму. Тут вздрогнешь! Не от страха, не от неожиданности даже, а от мелькнувшего воспоминания. Что-то приходилось слышать, мерзкое, опасное... связанное с совами...

Ульнита обернулась. Лицо встревоженное. Левой рукой коснулась пальцами груди, правой тронула губы. На языке жестов, который они придумали еще детьми, это означает: «Молчи. Я боюсь».

Ульнита редко пользуется этим жестом. Но раз уж ей страшно...

Учитель сказал: «У девочки острое чутье на опасность. Если она не решается перейти вброд безобидный ручеек, не сомневайся: там кишат пиявки-невидимки или в песок зарылся костогрыз!»

Здесь не Подгорный Мир. Но если Ульните страшно – это очень, очень серьезно!

Напарница продолжает говорить жестами. Левая ладонь чертит в воздухе линию сверху вниз, растопыривает пальцы и тут же изгибается, изобразив волну. Понятно: обрыв, кусты, река.

И нет девушки. Сгинула. Растворилась. Умеет прятаться, ничего не скажешь. Умница. Самое правильное дело – залечь в кустах и оглядеться. Учитель говорил: «Не стыдись быть осторожным, даже если это выглядит смешным. Пусть лучше над тобой смеются, чем плачут».

А вокруг и впрямь происходит что-то не то. Лунный свет сгустился, стал тягучим, как мед, тяжело пульсирует в такт ударам крови в висках.

Нет, конечно, примерещилось, да хранят их с Ульнитой Безымянные!

А вот это... это уже не мерещится!

Чуть дальше кусты расступаются, открыв огромную поляну, на которой не растет ни травинки. Голая земля в лунном свете. А возле обрыва, над бормотанием и ворчанием невидимой реки, – большой серый камень, плоский, как стол. Он кажется единым целым с берегом, словно вырос тут, как ядовитый гриб. Словно сама земля с отвращением выдавила его из себя.

Вокруг камня медленно, беззвучно скользят молчаливые фигуры в темных плащах с низко надвинутыми капюшонами. Они не останавливаются ни на миг, но в движениях нет суеты, они напоминают неспешный чопорный танец.

Легкое прикосновение к плечу. Ульнита! Замерла, не подает никакого знака. Еще бы! Не придумали они жеста, который обозначал бы «Совиное капище»...

Эта мысль тут же исчезает: одна из фигур, не нарушая общего ритма движения, направляется к кустам. Тут уж замереть, вжаться в землю и «дышать вполголоса».

Загадочное существо нависает почти над головой. На него страшно глянуть: вдруг встретишься глазами? Взгляд прикован к посеребренной лунным светом земле, на которой черным силуэтом обозначилась четкая тень. Искривленная, искаженная. Ведь не может же, в самом деле, быть такое, что из-под капюшона вместо лица виден гигантский изогнутый клюв!

Или... может?

Острое, мучительное любопытство оказывается сильнее ужаса. Взгляд отрывается от земли, скользит вверх по темному плащу.

Храни нас Безымянные! Прямо перед глазами из складок ткани высовывается огромная птичья лапа. Черная, пятипалая, с шишковатыми суставами, а когтищи-то!

Жуткое создание, не обнаружив ничего подозрительного, медленно возвращается к алтарю. Страх сменяется омерзением. Ну и тварь! А ведь учитель рассказывал – теперь вспомнилось так четко! – что жрецы Совиного Божества были прежде людьми, но их исковеркали чары Древней Совы. Вот уж не приведи боги! Хуже разве что смерть без погребального костра!

Быстрый взгляд на Ульниту: как она, держится? А эта железная силуранка приподнялась на локтях, во все глаза разглядывает серый жертвенник.

А ведь верно! Говорят же люди, что на камне, стоящем на грани двух миров, лежат магические амулеты, добытые Древней Совой в разных землях. Сила этих амулетов, орошаемых человеческой кровью, дает демону возможность длить и длить свое проклятое существование, тлеющее, как угли погребального костра.

Амулеты – это очень, очень интересно! Хотелось бы знать: здесь всегда такие хороводы вокруг камешка водятся или иногда алтарь остается без охраны... ну, хотя бы с небольшой охраной?

И тут же будоражащая мысль о добыче сменяется тоскливым ужасом, все вокруг сливается в тяжелый кошмар, от которого так хочется проснуться.

Потому что на поляну вытаскивают человека.

Он не связан, пытается вырваться, но страшные лапы цепко и легко, словно не замечая сопротивления, волокут его к серому камню.

Почему он не кричит? Кляп во рту?

Отчего-то это кажется самым важным, невольно вглядываешься в лунный свет, из которого соткан этот ужас. Человек в чем-то темном, лицо кажется белым пятном, и не видно, завязан ли рот.

Жертву опрокидывают на алтарь. Существо в бесформенном балахоне вскидывает над несчастным лапу с крючковатыми когтями. Вскидывает – и опускает!

И тут же круг черных безмолвных фигур смыкается над беспомощной добычей. Тишина нарушается отвратительными звуками: то хлюпанье, то чмоканье, то хруст кости, – но по-прежнему ни крика, ни стона, ни мольбы о пощаде.

Ульнита дернулась вперед. Скорее схватить ее за плечи, навалиться всем телом, прижать к земле – не полезла бы, ненормальная, спасать!

Нет, сама все поняла: не отбивается, лежит тихо, только по лицу, которое теперь совсем близко, текут слезы.

А на страшной поляне разомкнулся черный круг. Алтарный камень пуст... а тело-то где? Должно же хоть что-то... Даже если сожрали (о боги, ну и мерзость!), то почему следов не осталось?

И еще... во время короткой борьбы с Ульнитой, когда оба на поляну не смотрели... показалось или нет, что над поляной прошелестели огромные тихие крылья.

– Сво-о-лочи! – из глубины души выдыхает Ульнита. Не произносит, а именно выдыхает. Почти беззвучно. Сам бы не услышал, если б не лежали щека к щеке.

А вот на поляне у жертвенника, похоже, услышали!

Ритм начавшегося вновь танца сломался, черные фигуры замерли. Головы в низко надвинутых капюшонах повернулись как раз туда, куда им лучше бы не оборачиваться.

Ой, погано! Пора уползать. Мешки бросаем (Ульнита, умница, от своего уже освободилась). Жаль добычи, но свою шкуру, до боли родную и привычную, почему-то жаль еще сильнее.

Все это думаешь уже скользя меж кустов и спиной чувствуя погоню.

До чего быстра человеческая мысль! За несколько мгновений успеваешь пережить пленение и гибель. Почему-то видишь не себя, а Ульниту: ее волокут на серый жертвенник, толстая пшеничная коса растрепалась и метет землю, рот распялен в беззвучном крике...

Ну уж нет! Сам-то ладно, сам как-нибудь, а Ульниту нельзя на их поганый камень!

Сразу все стало просто и ясно. Страх сменился равнодушием отчаяния. Горькая, легкая, звонкая свобода – никогда такого не испытывал! Жаль только, не будет честного погребального костра.

Лишь бы Ульнита не догадалась...

Обернулась. Знакомым жестом указала вперед. Правильно. Умница. Там пересохшее русло ручья – заросло, но проползти можно.

В ответ ей жестом: «Ползи первая!»

Как бесшумно канула в заросли, змейка лесная...

Прощай, Ульнита!

И резко, внезапно – во весь рост, перед опешившими преследователями... как они близко, забери их Серая Старуха! Растерялись. Рывком навстречу, сквозь цепь... от Ульниты увести!

Со всех ног, во весь опор – напрямик, через кусты! Слева взметнулась наперехват черная лапа, клацнули возле уха сжавшиеся когти. Негромкий звук эхом отдался во всем теле, но его смыла бешеная радость погони, последняя в жизни радость.

До чего легко меж кустов скользят, гады! Вот и поляна, легче бежать. Но дальше, в лесу... что там мелькает меж сосен?

На берег! К обрыву – и в воду! Если что, хоть не сожрут!

Серый алтарь скачками надвигается навстречу. Выщербленная поверхность без единого пятна крови... кольцом разложены какие-то предметы... вот уже рядом...

То ли сработала наглость, без которой немыслим Подгорный Охотник, то ли рука бывшего воришки сама, без приказа метнулась к добыче.

Пальцы чиркнули кончиками по неровному камню, сдернули с алтаря какую-то цепочку, успели сжаться в кулак, и тут руку от кисти до локтя пронзил холод, словно ее опустили в ведро со снегом. Не до того, некогда! Погоня рядом, это чувствуешь не оглядываясь.

Толчок – и вниз головой с обрыва, во мрак!

Мгновенный ужас, мысль: «Это сон!» И ледяная мгла, хлынувшая в рот и ноздри. И короткая отчаянная борьба за жизнь, слепое барахтанье тонущего щенка.

И воздух, спасительный воздух, каждый глоток его – самое важное в жизни...

Снова вода, но уже нет нерассуждающего, безумного цепляния за жизнь: я в реке, я выплыву, я умею!

И когда после немыслимо долгой борьбы с холодным, черным, грохочущим врагом выползаешь на прибрежные камни, нет даже радости: слишком болит каждая жилочка, слишком гудит голова, слишком сотрясает грудь кашель. Сквозь сумятицу мыслей пробивается одна, разборчивая, связная и почему-то укоризненная: «Ну, я же говорил – я выплыву!»

И не сразу замечаешь, что вокруг правого запястья обмоталась цепочка. Та самая. Добыча. И опять-таки нет радости, лишь тупое недоумение: как же не сорвалась в такой круговерти? Меч утонул, а цепочка уцелела.

Солнца еще не видно, но тьма стала прозрачной, легкой, вот-вот развеется. Можно рассмотреть, что же прихвачено на память о Древней Сове.

На стальной цепочке – потемневший серебряный треугольник размером с детскую ладошку, один край закруглен. Словно серебряный диск разделили на три части от центра, взяли один кусок, пробили грубую дыру и повесили на цепочку. На пластинке – еле различимая вязь странных знаков.

Ладно, с добычей потом, пора отсюда выбираться. Эх, не на тот берег выбросило! На другой стороне опушка леса, а здесь обрыв. Невысокий, но все же... Плыть на ту сторону? Да ни за лепешку с медом! Хватит, наплавался! Придется карабкаться наверх. Обрыв прошит корнями, есть за что зацепиться. Одна беда: правая рука ноет от кисти до локтя, пальцы еле сгибаются. Ну, как-нибудь...

А цепочку куда?..

На задворках памяти прошелестели даже не слова, а эхо от слов учителя. Что-то о неосторожном обращении с магическими предметами... какие-то страшные случаи рассказывал... Но измученный мозг решительно отказался что-то вспоминать. Левая рука неловко распутала цепочку, набросила на шею, под рубаху – так надежнее.

И сразу мир вокруг дивно, прекрасно, великолепно изменился!

И не в том дело, что разом исчезли усталость и боль, это как раз осталось почти незамеченным, не до того было.

Трудно описать словами... Вокруг вроде все то же: обрыв, река, берег напротив. Но перед глазами словно карту развернули. И это уже не безымянный поток, а Литизарна, Звонкая Река. А Врата, оставленные за спиной... да вот же они, дальше на север! Даже видно, что за ними то же самое болото: не сдвинулась пока складочка! Ниже по реке – рыбачья деревенька, так, четыре хибарки, даже названия нет. Южнее в лесу – замок, еще южнее – дорога и город Издагмир.

А Совиного капища не видно. Берег, кусты, поляна, а серого алтаря нет! Зато есть уверенность, что жертвенник исчез... нет, не исчез, переместился куда-то, пряча свою черную тайну.

Ай да находка! Ай да добыча! Лучше мешка золота! Никому не отдам! И Гильдия ее не увидит, тем более что это не против правил. Гильдия получает десятую часть от проданного тобой, а если хочешь что-то не продавать, оставить себе – да ради всех богов! Не запрещено!

Ха, продать! Во всем Гурлиане столько денег не начеканено, чтобы... Да такое не то что продать – показать-то можно не всякому! Разве что учителю да Ульните.

Ульнита! Как можно было забыть?! Что с ней, где она?

А рядом! Захотел – и узнал. Идет берегом поверху, отсюда не видно, а талисман показал!

– Ульнита-а! Эге-гей! Я зде-есь!

Над краем обрыва возникает голова. Растрепанная и с зареванной физиономией.

– Живой! Ну, хвала Безликим! Ты их от меня уводил, да? Я поняла, я вернулась, а там никого, ничего... даже камня нет...

– Лить слезы и трясти своим пшеничным снопом будешь после. Помоги выбраться, я руку зашиб... да не за правую, медведица ты силуранская! Больно же!.. Ладно, все в порядке. Сядь рядышком. Такое покажу – сроду не видала! Знаешь, я...

Договорить не удается – Ульнита издает пронзительный крик, округлившимися глазами глядит на мою правую руку.

О боги, да что же это?!

Ногти осыпались на землю, пальцы на глазах чернеют, ссыхаются, покрываются жесткой кожицей, похожей на чешую. На кончиках пробиваются когти, все длиннее, острее... суставы пальцев становятся узловатыми, чернота ползет дальше, к запястью.

Сам не заметил, как упал на колени, левой рукой поддерживаю правую, раскачиваюсь от боли, ужаса, смертной тоски.

– Ульнита... мечом, не то поздно будет! Что стоишь, колода дубовая?! Вот здесь, пониже локтя... Во имя богов, Ульнита, руби!!!

Часть первая

(293 год Железных Времен)

На охоте оружие совы не клюв, а лапа. Лапой сова ловит дичь, лапой ее и умерщвляет, закалывая когтями. Убитую добычу сова прикладывает к основанию клюва. Со стороны это похоже на поцелуй, но зачем птица так делает, ведомо лишь богам.

«Птицы Озерного королевства», Вайсувеш Теплый Плащ из Семейства Тагихарш

1

– Сами понимаете, выбора не было, какой тут выбор! На Клыкастую Жабу один на один не очень-то пойдешь, а уж если их четыре... принесла Многоликая на мою голову! Помянул я богов и шагнул на карниз. Иду спиной к скале. Карниз все уже и уже становится. Пропасть внизу – что твоя Бездна! Камни из-под ног летят – стука не слышно! Но хуже всего, что со стороны пропасти надвигается соседняя складка: шелест слышу, словно кусок шелка в руке шуршит. Я сначала обрадовался, думал, спасение идет: прыгну из складки в складку – и лови меня! Но гляжу, издали, словно в тумане, морские волны возникают. Появятся, плеснут, и вновь исчезнут. Ну, думаю, только моря не хватает! Сделал по карнизу шаг... и еще... и рука нащупала пустоту!

Рассказчик глотнул вина. Слушатели не сводили восхищенных взглядов с этого крепкого, статного мужчины лет тридцати пяти. Он небрежно тянул паузу, прекрасно зная себе цену. Все в нем не просто говорило, а кричало о самоуверенности и успехе: и выражение длинного загорелого лица с дерзкими глазами и насмешливой улыбкой чуть выпяченных губ, и прекрасно сшитый желтый атласный камзол, заляпанный винными пятнами, и сапоги с вырезными отворотами и золотыми подколенными пряжками, в таких сапогах по улице-то ходить жалко, разве что на балах танцевать.

– Извернулся кое-как, – соизволил продолжить рассказчик, – и вижу в скале расселину. Струится оттуда неяркий сиреневый свет. И звуки такие, словно часто и размеренно дышит кто-то очень большой...

Тут рассказчик вновь оборвал повествование, недовольно потянул носом, пригладил пальцами светлые усы:

– Эй, хозяин, душно у тебя! Открой-ка все окна и двери! Нараспашку! А то как бы нам не захотелось перебраться в «Фонарь на крюке»!

Долговязый хозяин сорвался с места:

– И впрямь душновато! Сейчас открою, сейчас!

Он поспешно распахнул ставни, отворил дверь в сени, вышел на крыльцо – и забыл о капризном госте, увидев над невысоким забором патлатую голову сына. Шляется с утра Многоликая знает где... нет чтоб на кухне помочь! Немедленно изловить бездельника и надрать уши!

Но тут хозяин разобрал, что орет на всю улицу его отпрыск:

– Пап, со мной гость! Пап, я ему дорогу показываю! Пап, я ему все рассказал: и про баню, и про комнаты хорошие, и про мамин ягодный соус!

Гнев хозяина сменился умилением. Ай да сынок подрастает! Мало того что постояльца привел, так еще на всю округу шумит – пусть соседи знают, как в «Счастливом путнике» хорошо дела идут.

Но когда приезжий шагнул во двор, радость хозяина потускнела. Уж очень невзрачно выглядел этот круглолицый, простоватого вида человек лет сорока. Запыленная одежда, сбитые сапоги – это бы ничего, в дорогу люди редко наряжаются во все лучшее. А вот то, что при нем одна-единственная холщовая котомка, небрежно затянутая веревкой, – это хуже! Из-под плаща виден кончик ножен (не забыть сказать, чтоб снял меч). Пожалуй, наемник. Фигура крепко сбитая – силен, видать, хоть ростом похвалиться не может...

Эти наблюдения заняли у хозяина несколько мгновений, а потом он просиял радушной улыбкой:

– Добро пожаловать! Я Даупар Глубокий Овраг, хозяин «Счастливого путника». Лучшего постоялого двора не найти во всем Гурлиане!

– Уже знаю, – усмехнулся гость. – Твой сын твердил об этом от самых Западных ворот!

За спиной у приезжего мальчишка подмигнул отцу и показал открытую ладонь. Хозяин кивнул: мол, понимаю, усердие надо поощрять, за мной не пропадет.

Еще бы! Времена тяжелые, конкурентов много, любой постоялец – подарок богов. Главное – не дать ему удрать не расплатившись.

– Что угодно дорогому гостю? – осведомился Даупар, делая легкое ударение на словах «дорогому гостю». Ведь путник так и не представился. Не то чтоб это было обязательно, но...

– Баню, – с чувством сказал путник. – Первым делом баню, остальное потом!

Судя по чистому выговору, гость – гурлианец... а одежда грайанского покроя. Видно, странствовал вдали от Озерного королевства.

Даупар обернулся, чтобы отдать сынишке распоряжение, и увидел, что тот уже несется к кухне. Смышленый мальчуган. И шустрый.

– Мой сын сейчас принесет горячую воду. Вот она, наша баня, взгляни, почтенный!

Даупар распахнул дверь тесной дощатой будочки. Внутри были крошечная скамья и полочка, на которой аккуратно расставлены ковш, миска с мягким мылом и глиняный горшочек с ароматным настоем трав. На полу – маленькая лоханка.

Любой грайанец или силуранец немедленно обозвал бы баню собачьей конурой, где человеку и не повернуться. Но гость глядел на это игрушечное хозяйство во все глаза, и по лицу медленно расплывалась счастливая улыбка.

– Я дома! – выдохнул он. – О Безликие, я наконец-то дома!

Хозяин невольно умилился при виде такой радости.

– Не поверишь, почтенный, – обернулся гость к Даупару, – как я намучился в Грайане! У них там бани, стыдно сказать, общие! Толпа мужчин раздевается догола... так и моются, все вместе. И для женщин такие бани есть!

– Почему не поверю? – удивился хозяин. – Еще как поверю. У нас в Издагмире тоже две такие бани построили. Само собой, для приезжих, свои-то плюются. Но деньги владельцам идут хорошие. – Тут в маленьких глазках Даупара вспыхнул огонек, губы плотно сжались. Можно было догадаться, что за узким наморщенным лбом идет напряженная работа: обдумывается постройка третьей бани на разорение конкурентам. Но, видно, что-то не сошлось в подсчетах. Огонек в глазах погас, и трактирщик с горьким осуждением бросил: – Срамота!

– Я в реке мылся, – печально сообщил гость. – В реке что за мытье? А зимой приходилось снимать баню на полдня, на меньший срок хозяева не соглашались.

В душе Даупара затеплилась надежда. Снять баню на полдня, чтобы мыться в одиночку... а ведь к нему, пожалуй, не нищий бродяжка завернул! Хотя, может, тогда у незнакомца лучше шли дела...

Размышления прервал визг. Из окна дома головой вперед вылетел тщедушный человечек, проехался животом по пыли двора и поднялся на ноги, отплевываясь и бессвязно ругаясь.

Даупар побледнел, рванулся к человечку:

– Ты что себе позволяешь, а? У меня приличное заведение! Иди отсюда, иди...

– Да я... но я же...

– Убирайся, я сказал!

Вытолкав злополучного человечка за калитку, хозяин виновато обернулся к гостю. Тот усмехался:

– Не так уж спокойно в «Счастливом путнике», а? И часто здесь постояльцев учат летать?

– Это вздор, это ерунда, это мой сосед, ничтожный такой человечишка, его уже третий раз так! У меня собрались Подгорные Охотники, пьют вино, беседуют. А этот въедливый таракан в разговор встревает: то ему неправда, это ему вранье...

– А-а, – сочувственно кивнул гость. – Тогда понятно, тогда за дело! – Глаза его засветились, голос потеплел. – Охотники, да? Вот искупаюсь, поужинаю и к ним поболтать подсяду.

– Они только у меня собираются! – гордо заявил Даупар. – Все восемь человек! За главного у них Урихо Эхо Оклика.

– Восемь? Очень, очень много для такого небольшого городка. Неужели все на королевской службе? Или мимо шли и отдохнуть остановились?

Улыбка сползла с лица хозяина.

– Они, как бы это сказать... не на службе, они вообще не...

Взгляд гостя стал ледяным.

– Понятно. Пролазы! Пожалуй, после ужина сразу лягу спать. Где горячая вода?

– Несу, господин! – откликнулся мальчишеский голос, который старался казаться солидным.

– Мне, малыш, кувшина не хватит. – Гость с сомнением глянул на ношу парнишки.

– Больше на кухне пока нету, я велел рабыням согреть еще. Не сомневайся, господин, мойся, я принесу и в щелку подам. – Хозяйский сын считал гостя своей находкой, своей добычей и потому обслуживал с особым рвением.

– Разве что так! И еще, почтенный Даупар... Я, как видишь, в дороге обносился, хотелось бы сменить шкурку. Нет ли поблизости приличного портного?

– Господин! Какое совпадение! Лучший в городе портной – мой зять. И живет рядом.

– Ага, понимаю. А лучший в городе сапожник, надо полагать, твой племянник? По чистому совпадению, разумеется.

– Почему – племянник? Брат. Младший. Я пошлю за ним.

– Вот и хорошо. А ты, паренек, отволоки мою котомку в дом и сунь куда-нибудь под лавку. Ах да, оружие надо сдать, верно?

Даупар глядел, как гость отстегивает перевязь, ловко орудуя левой рукой. Правая все время оставалась в складках плаща... А может, ее вообще не было?

* * *

Урихо заканчивал свою историю, но самый захватывающий момент был начисто испорчен пронзительным криком хозяйского сына. Забыв о рассказчике, все обернулись к мальчишке. Тот стоял на коленях возле холщовой котомки и орал, как кошка, которой прищемили дверью хвост.

В комнату ворвался Даупар, примчавшийся спасать сына.

– Там... там... – непослушными губами лепетал мальчишка, тыча рукой в сторону котомки. – Веревка развязалась, а там...

У всех мелькнула одна и та же мысль: как же, развязалась! Просто любопытно было паршивцу на чужие вещи взглянуть! Но в следующее мгновение никто уже не думал о мальчишке, потому что взволнованный Даупар склонился над котомкой.

Дружное «а-ах!» пронеслось по комнате.

На людей в упор взглянули налитые кровью, остекленевшие глаза неведомого зверя. На косматой шкуре запеклась кровь, клыки белели в предсмертном оскале.

Отрубленная голова, что выглядывала из котомки, была бы похожа на медвежью, если бы не полузакрытый третий глаз на темени.

В полной тишине Урихо встал из-за стола, подошел ближе, нагнулся над неожиданной находкой.

– Чье это? – спросил он, не отрывая бледно-голубых глаз от чужой добычи.

– Нового гостя, он в бане сейчас.

– Кто таков?

– Не знаю, он не сказал.

Урихо перевел ледяной взгляд на хозяина:

– Про Подгорных Охотников не спрашивал?

– Да я ему сам про вас рассказал!

– А он что?

Даупар замялся. Подгорному Охотнику не понравилось его смущение.

– А ну, говори! Он назвал нас пролазами?

Хозяин с несчастным видом кивнул.

– Так... На его запястья ты взглянуть не догадался?

– Н-нет... Но это можно устроить! – оживился Даупар. – Я снесу ему кувшин воды и подам в приоткрытую дверь. Кувшин тяжелый, одной рукой не возьмешь.

– Отлично. Погляди, нет ли на правом запястье узкого серебряного браслета, на нем должны быть два имени...

Хозяин поклонился и ушел, сказав про себя: «Кого он учит? А то я не знаю, как выглядит знак Гильдии! Разумеется, два имени: самого Охотника и его учителя!»

А Урихо обвел тяжелым взглядом всех, кто был в комнате:

– Кто ни разу не ходил в Подгорный Мир – брысь отсюда!

Несколько человек быстро и тихо исчезли, не желая неприятностей. Кроме самого Урихо, осталось семеро. Один неуверенно спросил:

– Может, он дохлую тварь нашел, решил получить награду за голову?

Урихо мрачно промолчал.

На пороге возник хозяин. Физиономия его выражала такое смятение, словно он обнаружил свой винный погреб опустошенным.

– Я посмотрел, – замирающим голосом сказал он. – Есть знак... на левом запястье! Правое такое, что браслет не удержался бы.

И исчез, прежде чем по комнате прошелестело прозвище, более знаменитое, чем любое имя.

Лицо Урихо исказилось так, что страшно взглянуть. Гнев, ярость и... неужели страх и стыд?

– Вы хоть понимаете... – прохрипел он, – понимаете, что для нас означает его прибытие? Это же конец всему... нашим планам, нашим мечтам, нашему будущему! Что примолкли? Давно вам в лицо не швыряли слово «пролаза»?

* * *

Во дворе Даупар наставлял сына:

– Давай бегом во дворец, в караулку. Твой дядя как раз с дежурства сменяется. Поторопись, пока он еще трезвый! Пусть расстарается... а то как вино бесплатно лакать, по-родственному, так он молодец! Пускай передаст Хранителю: в «Счастливом путнике» остановился Шенги Совиная Лапа.

– Ух ты! Сам Шенги! Правда, пап? Ну, ребята от зависти сдохнут!

– Завтра сдохнут, сынок, завтра! А сегодня никому ни словечка! Хранитель должен узнать такую новость только от нас! Понял? Вот, держи монетку!

* * *

Гость приступил к ужину. Даупар незаметно поглядывал на него и видел теперь в ином свете. Никакой не простоватый у него вид, а серьезный и собранный, хотя и добродушный. Невысок, зато плечист и в движениях ловок. В темных волосах легкая проседь. Даже в комнате не снял плаща: правую руку прикрывает. А левой-то как привычно управляется!..

Компания Урихо, угрюмо сгрудившись за соседним столом, не спускала глаз с прибывшей знаменитости. Шенги не обращал внимания на злые взгляды – спокойно откусывал кусок за куском от большой лепешки с запеченным внутри ломтем окорока. Время от времени он клал лепешку на стол, чтобы глотнуть вина из кубка. Рядом ждала своей очереди миска творога.

Молчание становилось гнетущим. Хозяин мрачно твердил себе: «Хорошо, если столы и лавки уцелеют!»

Наконец Даупар не выдержал и с фальшивым воодушевлением затараторил:

– Жаль, почтеннейший Шенги, что ты не осчастливил нас своим появлением раньше! Тут было так весело! Отважный Урихо поведал увлекательную историю, как в горах, спасаясь от четырех Клыкастых Жаб, вынужден был уходить по карнизу над пропастью и... и...

Хозяин смешался, сообразив, что не слышал конца истории и представления не имеет, как рассказчику удалось выкрутиться из передряги. Умоляюще обернувшись к Урихо, он наткнулся на убийственный взгляд и окончательно скис.

Шенги дожевал кусок лепешки, не спеша запил его вином и ответил трактирщику:

– Клыкастые Жабы – в горах? Очень, очень интересная история. До чего же далеко от родных болот забрели! Ведь без воды долго не могут, а все-таки добрались!

– Их зашвырнуло из соседней складки, – мрачно бросил Урихо, глядя прямо перед собой на опустевший кубок.

– И сразу четыре морды, да? – Шенги обращался исключительно к хозяину. – Ужас какой! Сколько по складкам ни брожу, а больше двух за один раз встретить не доводилось. Понимаешь, почтенный Даупар, они друг друга терпят только в брачную пору, и то недолго. А обычно, как сойдутся вдвоем, тут же драка начинается.

Даупар сообразил, что на его глазах происходит неслыханное нарушение традиций. Ни один Подгорный Охотник не позволит себе уличить другого во лжи или хотя бы поправить в мелкой детали. Какую бы чушь ни нес рассказчик – встревать нельзя, разве что поддакнуть, посмеиваясь про себя. Но так неприкрыто унижать собрата по ремеслу... О Безымянные, что сейчас будет?!

Хозяину бы куда-нибудь забиться и помалкивать, но проклятый язык от страха ляпнул:

– Почтеннейший Шенги, стоит ли так неуважительно обращаться с другими Подгорными Охотниками?

– Что ты, почтенный Даупар, – с насмешкой ответил гость, – я уважаю Подгорных Охотников. – Он мягко, но заметно выделил голосом последние слова.

Урихо не выдержал: встал со скамьи, пересек комнату, навис над сидящим Шенги.

– Будем знакомы... – В любезных словах звенела угроза. – Я Урихо Эхо Оклика из Рода Саридек. Шестнадцать лет брожу по Подгорному Миру.

Шенги поднял на него спокойные серые глаза и сказал негромко:

– Хозяин называл мне твое имя, но только сейчас я вспомнил, где слышал его раньше. Не завидую я твоим напарникам, Урихо из Рода Саридек.

С исказившимся от ярости лицом светлоусый красавец отшатнулся от стола. А Шенги продолжал неторопливо:

– Шестнадцать лет, говоришь? Очень, очень много для пролазы! И до сих пор еще человек... по крайней мере с виду. Крепок ты, благодари за это Безликих.

– Да как ты!.. – захлебнулся словами Урихо. А оскорбивший его человек обернулся к хозяину:

– Клыкастая Жаба – страшный зверь. Но опаснее всех в Подгорном Мире не она. И даже не дракон. Самая коварная, подлая и хитрая тварь была когда-то человеком. И зовется она – пролаза!

Компания Урихо была уже на ногах, готовая наброситься на пришельца и разорвать его. Хозяин юркнул под стол.

Коротко замахнувшись, Урихо обрушил кулак на ненавистное лицо чужака...

Нет, это лишь со стороны показалось, что обрушил... Кулак застыл у самого лица Шенги. Урихо почувствовал, что его запястье стиснули железные пальцы. Необоримая сила вывернула руку Урихо за спину, повалила его на стол.

Изумленная компания глядела на своего главаря, лежавшего лицом в миске с творогом, и на Шенги, который встал над противником, удерживая его левой рукой.

Это был уже не прежний Шенги. Не мирный путник, смакующий свой немудреный ужин. Все попятились, поняв, как взбешен этот человек. Глаза его сверкали, а когда он заговорил, казалось, что рот извергает раскаленную лаву:

– Пролаза тем и опасен, что ум у него человечий, а душа звериная! И каждый знал, на что идет! Знал, что в воздухе Подгорного Мира разлит яд, губящий душу! Сладко вам? Не можете без этого жить? Да неужто сами не понимаете: это болезнь! Она прикует вас к Подгорному Миру, сомнет в ком глины и вылепит заново – но вылепит зверюгу! Будете шляться из складки в складку, изувеченные душой и телом, и от ревнивой злобы начнете нападать на тех, кого мудрость Гильдии хранит от подобной участи. Все вы одинаковы! Видал я таких и в Грайане, и в Силуране! Наряжаетесь в атлас и шелк, обвешиваетесь золотыми побрякушками, швыряете деньги направо и налево – хоть день, да мой! И знаете, что скоро Подгорный Мир позовет своих рабов – уже навсегда. Пейте, веселитесь, хвастайтесь, пока вы еще люди! Недолог ваш срок, сами знаете! Но не смейте называть себя Подгорными Охотниками, пролазы!

Мощная рука сдернула Урихо со стола и с такой силой швырнула прочь, что он врезался в стену.

Поднялся на ноги. Покачнулся. Смахнул с багровой физиономии творог.

Дружки со страхом глядели на трясущиеся губы главаря.

– За такое убивают, – выдохнул Урихо. – Сейчас мы безоружны, но...

– Это ты безоружен, – прежним, спокойным голосом перебил его Шенги. – А я безоружным не бываю никогда.

На правом плече колыхнулся плащ. Откинув темную ткань, на стол со стуком легла рука.

Нет, не рука. Лапа.

Твердая, с пятью длинными пальцами, с шишковатыми неровными суставами, которые делали ее похожей на ветвь сухого дерева. А черная, с мелким сетчатым рисунком кожа, напоминающая чешую, наводила скорее на мысль о жуткой рептилии. Или о беспощадной хищной птице.

В первую очередь привлекали взор когти – изогнутые, грозные, с сизым металлическим отливом. Под взглядами всех, кто был в комнате, страшные пальцы разжались и снова сжались. Каждому ярко представилось, как эти когти впиваются в плоть, разрывая кожу и ломая кости.

– Если у кого есть охота подраться, – негромко, почти жалобно сказал Шенги, – лучше начать поскорее. Потому что я устал и хочу спать. С дороги, знаете ли...

Ответом было молчание. Урихо распластался по стене, не сводя взгляда со страшной лапы.

Немного выждав, Шенги заговорил вновь:

– Почтенный Даупар, я не знаю, что ты обронил под стол, но разыщешь свою потерю позже. Будь любезен, проводи меня в мою комнату.

Хозяин вынырнул из-под стола и с видом лунатика двинулся к двери. Следом не спеша направился Шенги, оставив за плечами потрясенную, смятенную тишину.

2

Конечно, невежливо пялить глаза на обстановку комнаты, где тебя принимают гостем, но ведь интересно же! Подгорному Охотнику, даже знаменитому, не каждый день случается бывать во внутренних покоях дворца Хранителя города.

А поглядеть есть на что. Не в том дело, что вокруг много дорогих и красивых вещей, а в том, что вещи эти – разноплеменные, собранные со всех концов земли.

Столик, за которым трапезничают Хранитель и его гость, мраморный, на ножке в виде стоящей на хвосте рыбы; над этой прелестью потрудились грайанские резчики по камню. Изящные решетки на окнах выкованы в Силуране, можно и точнее сказать: в Джангаше. Благовония, курящиеся в бронзовой жаровне, прибыли из Ксуранга, а пушистый коричневый ковер, в который упираются ножки жаровни, не мог быть соткан нигде, кроме Наррабана. Одна из стен сплошь заплетена диковинными вьющимися растениями – может, это подарок с Проклятых островов?

А естъ что-нибудь свое, гурлианское? Ну как же! Ткань, которой накрыта огромная птичья клетка в углу, вышла из рук столичных ткачей... узоры-то, узоры! Не вышиты, не краской нанесены, а так и сотканы!

И вот что удивительно: вся эта пестрота, разнородность не делают комнату похожей на чулан, где свалены непроданные товары. Вещи, созданные мастерами разных стран, сошлись здесь и словно заговорили на одном языке. Сплелись в одно целое – необычное, но очень изящное и красивое.

Но все же нехорошо зыркать глазами по сторонам. Тем более что почтеннейший Тагиарри Большой Сапфир заметил любопытство гостя. В близоруких, чуть прищуренных темных глазах хозяина мелькнула добродушная усмешка.

– Да, – мягко сказал Хранитель, – это Издагмир, Придорожный Город. Здешний люд говорит: «Мы живем тем, что падает с возов проезжих торговцев». Ты ведь не первый раз в нашем городе, верно?

– Был здесь однажды... когда мне было девятнадцать лет...

– Конечно! Об этом отцы детям рассказывают: знаменитый Подгорный Охотник, спасенный богами на Совином капище, стал «помнящим вторую жизнь» и получил в храме новое имя. У нас, в нашем городе!

– Не был я тогда знаменитым. Мальчишка...

– Зато теперь про великого Шенги все бродячие сказители!.. – Тагиарри заставил себя оторвать взгляд от правого плеча собеседника под плащом. – Могу ли я узнать, что мой уважаемый гость намерен делать дальше?

– Ну... доберусь до столицы, повидаю Главу Гильдии. Пока по чужим землям шлялся, порядком задолжал в Гильдию, заодно рассчитаюсь.

Хранитель, лысеющий человечек с грустными глазами и короткой темной бородкой, недоумевающе скривил губы под полоской усов:

– Эти ваши расчеты... как-то я не понимаю! Десятая часть от всего, что продано... Ну, в казну вы каждый год платите, это понятно – там определенная, неизменная сумма. А эта десятая часть – кто же вас проверить может?

Гость усмехнулся, откинувшись на спинку кресла:

– Проверить? Почтеннейший Тагиарри, сам удивляюсь, но платим честно! А в неудачные годы даже переплачиваем, чтобы Глава Гильдии и собратья по ремеслу не догадались, упаси Безликие, что дела идут скверно! Приходилось ли моему господину видеть разоряющуюся знать? Ходят голодными, а последние деньги тратят на дорогие наряды. Так по сравнению с Подгорными Охотниками эти люди – скромные, застенчивые создания! Хвастовство есть одно из первейших качеств Охотника – наряду с болтливостью и нахальством.

Хранитель хмыкнул:

– Хорошо бы мне горожане так налоги платили. Болтливости и нахальства у них предостаточно, а вот как с денежками расставаться... Ну хорошо, увидишься ты с почтеннейшим Лаурушем Ночным Факелом, уладишь все дела, а что потом?

– А потом хочу отдохнуть. Куплю домик на берегу, буду смотреть на корабли, слушать, как шумит море. Когда прискучит безделье, возьму ученика.

– Послушай, – вкрадчиво начал Хранитель (и Шенги подобрался, поняв, что начинается настоящий разговор). – Море подождет, оно с сотворения мира шумит, где шумело, вряд ли Безымянные в ближайшие годы соизволят его передвинуть. И кораблей в порту Аргосмира предостаточно, хватит наглядеться и внукам твоим. Может, задержишься и спасешь один симпатичный городок от большой напасти?

Шенги выжидающе молчал. Хранитель со вздохом продолжил:

– Издагмир – процветающий город, не столько большой, сколько богатый и веселый. Мы исправно платим налоги и узнаем вести из чужих земель раньше, чем они дойдут до столицы. И все это нам дает проезжая дорога. Торговый путь. Посчитай, сколько в Издагмире постоялых дворов, сколько таверн... есть два игорных дома, даже две бани на иноземный манер... ага, улыбаешься – слышал уже, да? У нас больше портных, сапожников, поваров, лекарей, чем надо для здешних жителей. А сколько горожан перекупают товары у чужеземцев и везут в столицу сами! Проезжая дорога – становой хребет нашего благополучия. Убери ее – город захиреет и умрет. Мы это знаем, заезжих любим, уважаем и бережем. Даже штрафы с подгулявших иноземных буянов берем аккуратнее, чем с местных. Или, к примеру, два года назад был случай. С голубиной почтой пришла весть, что в Нарра-до от заразной болезни скончался Светоч, а с ним – грудной малыш, его наследник. В городе стояли три наррабанских каравана – стекло везли, шелк, сушеные фрукты, сладости. Я известил наррабанцев, что у них уже другой Светоч, брат покойного. Ну, вопли, молитвы, задержались купцы на три дня – Светоча оплакивали. Так не поверишь: три дня во всем городе траур был. В знак сочувствия!.. Ну, что на меня так смотришь? Я такого приказа не давал. Велел только закрыть на три дня игорные дома и занавесить во дворце окна черной тканью... Так во всем городе не было окна, в котором ни висел бы хоть клочок черной тряпки! И ни музыки, ни песен!

– Да-а, – протянул Шенги с легким осуждением. – Этак, глядишь, здесь и храмы иноземных богов строиться начнут.

Хранитель смутился:

– Вообще-то есть небольшое святилище Гарх-то-Горха... собственно, не в городе, за стеной...

С невольным восхищением Шенги покрутил головой:

– Ну и городок, храни его Безликие! Такой не впадет в нищету и убожество!

– Не знаю, не знаю! – Хранитель вздохнул, его крупный нос уныло опустился. – Приготовься, начинаю ныть и скулить. Не знаю, чем прогневали мы Безымянных, но на нас посыпались беды, словно Серая Старуха из подола их вытряхнула. Если без подробностей – дорога от Рудного Кряжа до Издагмира подвергается нападениям Подгорных Тварей. Причем все настолько серьезно, что боюсь худшего: купеческие караваны будут искать другой путь, безопасный. А мы... наш город...

– Так чего проще, – усмехнулся Шенги, – взять да пригласить на службу двоих-троих Подгорных Охотников. Послать письмо Главе Гильдии...

– За кого ты меня принимаешь, уважаемый? Я платил деньги не «двоим-троим», а четверым Охотникам, причем Лауруш заверил меня, что в Гильдии они на прекрасном счету. На меня работали братья Нурвеш и Нурбиш.

– А, близнецы! – оживился Шенги. – И впрямь неплохие парни, дело знают.

– Еще старый Айтин Белая Чаша, а в напарниках у него парнишка без имени, из Отребья, прозвище не припомню. У старика в учениках был, недавно надел браслет.

– Айтина не встречал, но слышал много хорошего.

– Они меж собой договорились: одна пара бродит по Подгорному Миру, другая приглядывает за дорогой – истребляет тварей, если вылезут... но это редко бывало. Иногда сопровождали караваны, если купцы просили... тоже нечасто. Признаться, я подумывал, что зря на них деньги трачу.

– Деньги, заплаченные Охотникам, – веско сказал Шенги, – не бывают потраченными зря!

– Да понял я, понял уже! Тогда и понял, когда близнецы из-за Ворот не вернулись.

Шенги горестно распахнул глаза, но сдержался и произнес бесцветным голосом:

– Давно?

– В начале Хмурого месяца. Может, еще появятся?

– Нет, – ровно ответил Охотник. – В Подгорном Мире время течет быстрее. Если до сих пор не возвратились... Очень, очень жалко! Хорошие были парни... нравом такие разные, даром что близнецы!

– Мне особенно Нурвеш нравился – весельчак, пел красиво, – Хранитель вздохнул. – Нурбиш – тот угрюмый, нелюдимый, разговаривать с ним трудно было.

– Да будет милостива Бездна к их душам! Но что их понесло за Врата поздней осенью?

– Не знаю. Нурвеш перед уходом был во дворце, деньги получал за себя и за брата. Мы перебросились парой слов. Он с этаким загадочным видом заявил, что выследил дичь, какая раз в жизни попадается. И чтоб я готовил кошель поувесистее, иначе это чудо в столицу уйдет. И все, больше не встречались.

– Вот такая работа! – не выдержал Шенги. – Вот так и жрет нашего брата Подгорный Мир!

– Не только Подгорный Мир. Сразу после ухода близнецов погиб тот парнишка, напарник Айтина. Глупо погиб: озеро только-только ледком затянулось, а он напрямик перебежать захотел. А через два дня – Айтин... ну, там история непонятная, жуткая, весь город об этом говорил.

Шенги взял с блюда тонкое, хрусткое печенье с медом, надкусил. С ленивой позой и мягкими движениями не вязалось острое, напряженное выражение глаз.

– Есть на северной окраине полуразвалившаяся башня, воздвигнута в Огненные Времена, – угрюмо продолжил Тагиарри. – Эти руины называют Грайанской башней. Весь город знает, что там обитает злокозненный призрак. Там и нашли Айтина-Охотника... у входа... со свернутой шеей. Вокруг белый снежок – и никаких следов.

– А его собственные следы?

– Ничего не было. Незадолго до того, как нашли труп, мимо проходил Киджар, десятник городской стражи. И обратил внимание, как красиво лег первый снег. Не было ни следов, ни трупа. А снегопад уже кончился – не могло позже запорошить...

– Горожане, конечно, на привидение грешат?

– То есть никаких сомнений! Но я, собственно, о другом. Остались мы без Охотников, а тут как раз санный путь установился. Основной поток путников летом идет, зимой поменьше. А в распутицу никто не суется...

Заметив нетерпение в глазах гостя, Хранитель заговорил сухо и точно:

– За зиму – четыре разгромленных каравана. Уцелело семь человек. Трое – рабы из диких мест, нашего языка не знают. Один купец от ужаса спятил, от него толку не добились. Наемник-грайанец толково описал нападение ящеров-вертунов...

Шенги так резко подался вперед, что чуть не опрокинул столик.

– Вот как? И где сейчас этот толковый человек? Очень, очень любопытно бы побеседовать!

– В Аргосмир отправился... а что?

– А то, что у ящеров-вертунов кровь холодная, они мороза и снега боятся. На зиму спать укладываются клубком, как наши змеи.

– А если у них в складке было лето, а к нам их случайно занесло?

– Может быть, – с сомнением отозвался Охотник. – Но, значит, открылись новые Врата – чуть ли не на дороге!.. А что говорили остальные путники?

– Парнишка-наррабанец, сын того спятившего купца, при первых признаках беды удрал в лес. Вернуться осмелился весьма нескоро, и обнаружил на дороге лошадь с разорванным брюхом, труп раба-погонщика и пятна крови.

– А товары? Их тоже Твари прихватили?

– Товары были в седельных вьюках... лошади, должно быть, разбежались. Но я главного не сказал: мальчишка нашел гигантские трехпалые следы. Он мне их потом нарисовал. Подгорные Охотники хором говорят, что это следы Клыкастой Жабы.

– Подгорные Охотники? – сдвинул брови гость. – Ты говорил, почтеннейший Тагиарри, что...

– Нет, не гильдейские. – Хранитель заметил возмущенный блеск в глазах гостя и заторопился: – Я, конечно, тут же отправил письмо в столицу Лаурушу. Сразу после этого – последний налет на караван. Уцелела грайанка – ехала к отцу, он здесь торгует. Как поднялся шум, забилась под телегу. К этому времени я уже приказал конным разъездам охранять дорогу. Отряд обнаружил разгромленный караван, мертвых купцов и девушку под телегой. Она ничего не видела. По звукам решила, что на ее спутников напали разбойники. Но десятник видел в небе странных улетающих тварей, а на обочине дороги нашел два длинных щупальца, отсеченных чьим-то мечом.

– Эх, меня там не было! Очень, очень интересно бы взглянуть!

– Взглянули Подгорные Охотники... прости, я хотел сказать – люди, которым приходилось иметь дело с подобными существами. Это щупальца пузыря-убийцы.

– Так... Ты сказал о трех караванах. А четвертый?

– Просто не дошел до Издагмира. Испарился.

– Да, дела... А что ответил на твое письмо Лауруш?

– Прислал двоих Охотников. Но я же говорю – тень плаща Многоликой над нашим городом! Прибыли, зашли во дворец, представились, а на другой день мы для обоих костер складывали!

– Оба – за один день?

– За одну ночь. Женщина... ее звали Дейзана Соленая Вода. Немолодая, крепкая, серьезная. Остановилась на постоялом дворе «Золотой кубок». За ужином ей стало плохо. Лекарь провозился с больной до утра, а утром ей уже не лекарь был нужен, а жрец. И еловая поленница.

– Да? И часто у вас так гостей потчуют?

– Совсем такого не бывает. Я сам разбирался в этом деле. Виноват подручный повара, его незадолго до этого купили. Хозяин таверны держал у себя сушеные листья крапивняка – припарки делал, спина у него больная. Новый невольник принял листья за приправу и в котел бухнул. Мог всех потравить, но, к счастью, женщина ела первой, ей сразу стало плохо. У остальных хватило ума ничего не есть. Раб ударился в бега, до сих пор ловим.

– А со вторым Охотником что стряслось?

– Этот по глупости! Как приехал, закатился в игорный дом «Путь по радуге», ввязался в ссору из-за певички. Есть такая, по прозвищу Черная Азалия, страшный сон законных жен... И нарвался на нож.

– Очень, очень странно все совпало.

– Там были свидетели, заслуживающие доверия. Но и в самом деле странно. Мне он показался таким строгим, важным, даже мрачным.

– А как его имя? Может, встречались...

– Чингир Луговой Ручей из Семейства Шагутар.

– Ну уж нет! – быстро отозвался изумленный Шенги. – Господин мой, да такого просто не... Я Чингира знаю, напарниками были. Зануда он, неприятный, скучный человек – но чтоб в игорный дом?! Да он скорее в чумной барак... Из-за певички, да? Он при мне сто раз говорил, что всех этих сучек – танцовщиц, певиц, циркачек и прочих шлюх – в рудники бы, пустую породу откатывать!

– Мало ли на свете людей, которые говорят одно, а делают другое?

– Только не Чингир! Не в такой семье рос, да и вообще был слегка не в своем уме.

– Вот видишь! От таких всего можно ожидать. Но меня не это сейчас больше всего волнует. Прошли весенние дожди, просохли дороги. Тронулись в путь торговые караваны... да только нашей ли дорогой они пойдут?

– Понимаю, почему господин почтил откровенностью именно меня. К сожалению, я... ну, я уже говорил: хочу отдохнуть, купить домик у моря...

– Что ж, – с неожиданной легкостью согласился Хранитель. – Жаль. Ладно, буду искать другой выход. Писать в Гильдию поздно, да и не знаю, согласится ли кто-нибудь из людей Лауруша приехать в такое злосчастное место. Тут призадумаешься! Не далее как позавчера приходил ко мне Урихо, предлагал помощь, ручался за своих парней и деньги просил весьма умеренные.

– Урихо? – гневно изумился гость. – Этот пролаза?

– Да, знака Гильдии нет, – вздохнул Хранитель, отводя коварно поблескивающие глаза. – Но в Подгорных Тварях разбирается, не так ли?

Тагиарри ожидал возмущенной отповеди, но не был готов к такой неистовой вспышке ярости.

Из-под плаща вылетела страшная черная лапа, грохнулась о столешницу – только мраморная крошка брызнула из-под когтей.

– Нельзя! – рявкнул Шенги. – Нельзя, Хранитель! Да я скорей убью этого гада со всей его шайкой! Есть же указ!.. На государственную службу – только гильдейских!.. Хранитель, король узнает! Я первый об этом позабочусь! Да такого со времен Артана Золотого Щита...

Хранитель, не обращая внимания на жуткую лапу, бесстрашно встретил взгляд разъяренных серых глаз.

– Королем меня пугать вздумал? А если и дальше чудища купцов жрать будут, думаешь, мне король благодарственное послание пришлет? За интересы Гильдии стоишь, да? У меня люди гибнут!

Эти слова остудили гнев Подгорного Охотника, он почувствовал себя виноватым.

– Господин мой, с пролазами опасно иметь дело. Воздух Подгорного Мира сводит людей с ума. И чем больше вокруг опасностей, чем стремительнее стучит в груди сердце, тем быстрее овладевает человеком яд. Говорят, ощущения изумительные, такого не могут дать ни женщины, ни вино. Не знаю, сам не пробовал и пробовать не стану. Хочется умереть человеком, а не безумной зверюгой.

– Да, – задумчиво протянул Хранитель, – ваше знаменитое Снадобье выдумал умный человек. Не понимаю, как вы, гильдейские, ухитряетесь скрывать этот секрет?

– Легко! – усмехнулся гость. – Состав Снадобья – последнее, что узнает ученик. Сначала он проходит Обряд Посвящения – на нового Охотника накладываются сильные чары. После этого тайну при всем желании не выболтаешь. Ни за деньги, ни под пытками. Просто не получится.

– Но в остальном эти... э-э... пролазы ничем не хуже гильдейских...

– Мой господин считает, что дворняга, которая заразилась бешенством, ничем не хуже обученного охотничьего пса? – удивился Шенги.

– Я полагал, что пролазы знают Подгорный Мир. – Не обращая внимания на возмущенный возглас Охотника, Тагиарри встал и подошел к птичьей клетке. – Хочу показать тебе кое-что.

И сдернул узорчатое покрывало.

В клетке оказалось странное существо – то ли толстенькая ящерица, то ли жаба с длинным хвостом и тонкими, как прутики, лапками. Хлынувший в клетку свет потревожил существо, оно запрыгало по слою жесткой сырой травы и застрекотало, обнажая мелкие острые зубки.

– Вот! – гордо заявил Хранитель. – Ее зовут Алмазное Горлышко. Правда, красавица?

– С ума сойти! – благоговейно прошептал гость. – Второй раз в жизни вижу!

Хранитель обернулся к столику, взял с блюда куриную ножку, помахал ею перед клеткой:

– А вот кому вкусненькое дам? Моей девочке вкусненькое дам! Спой, лапушка, для гостя, потом курочку будешь кушать!

При виде лакомства существо успокоилось, приподнялось на лапках. Горло раздулось полупрозрачным пузырем. По комнате заструились рулады, странные и прекрасные, словно небрежно пробовал голос певец – все ниже, от тенора к баритону. Звуки текли свободно и легко, радовали гибкостью и неожиданностью. В них не было мелодии, зато были свобода и скрытая гармония; они ласкали слух и нежили душу.

Наконец Алмазное Горлышко замолчала. Вытянув тощую лапку, она проворно сцапала протянутое сквозь прутья клетки угощение и начала обгладывать косточку.

Хранитель вновь набросил на клетку покрывало.

– Да, – вздохнул Шенги, – такая добыча не по мне. Очень, очень завидно, да ничего не поделаешь. Что редко встречается, это полбеды... но ведь ее, негодяйку, только одним способом изловить можно – подманить на голос! Точь-в-точь повторять ее рулады! Ну, это мне никак...

– Это редкое животное, – сухо сказал Хранитель, – в начале зимы продал мне Урихо.

Растроганное выражение сразу исчезло с лица Охотника.

– Да, это достижение, – неохотно признал он. – Но все равно я не могу уважать этого... этого... даже если вижу такую добычу!

– Почему? Ведь он, как и ты, учился у самого Лауруша!

– Да, учитель у нас один, – мрачно кивнул Шенги. – Старик до сих пор переживает из-за той мерзкой истории. Урихо прошел весь срок ученичества. Перед Обрядом Посвящения нужно показать, чему ты научился: сходить в Подгорный Мир с другим новичком и выполнить простенькое задание. В тот раз ушли за Врата двое, а вернулся один. Урихо чуть ли не балладу спел о своих героических, но бесполезных попытках спасти напарника. Ему бы поверили, но второму парнишке чудом удалось выжить и добраться до Врат... бедняга остался калекой. Он рассказал, как Урихо бросил его на верную смерть – то ли из трусости, то ли из жадности: юношам попалась россыпь Черных Градин, а это и впрямь ценная находка.

– Говорят, – с тягостным чувством сказал Хранитель, – что теперь Урихо в Подгорный Мир ходит без напарников.

– Да? Вот идиот! И до сих пор жив? Очень, очень непонятно!

– Послушай, Охотник, я сам не хочу иметь дела с пролазами. Прошу, помоги мне, останься! Жалованье положу, как двоим платил. Дом купить захочешь – найдем хороший и устроим, чтоб недорого. Ученика взять пожелаешь – ну и прекрасно! Что еще? Моря с кораблями тебе не хватает? О Безликие, да я готов у тебя под окнами залив выкопать! Лопатой! И водой заполнить!

Шенги фыркнул, представив себе это зрелище, и сказал, готовый уже сдаться:

– Я не смогу в одиночку перебить всех тварей в округе. Понадобится хотя бы небольшой отряд.

– Возьмешь лучших наемников. Сам выберешь.

Шенги опустил глаза и нахмурился, только сейчас заметив на мраморной столешнице безобразные бороздки от когтей.

– Да простит мой господин... я изуродовал красивую и наверняка дорогую вещь! Конечно, я готов возместить...

– Ни в коем случае! До сих пор столик был лишь обработанным куском мрамора, а с сегодняшнего дня стал реликвией. Внуки будут хвастаться друзьям: «За этим столом наш дед трапезничал с Совиной Лапой! Видите, вот и следы от когтей!» А друзья будут отвечать: «Вранье! Это вилкой нацарапано!..» Впрочем, поговорим о твоем жалованье. Ты увидишь, что я могу быть весьма сговорчивым и щедрым.

– А ты, почтеннейший Хранитель, увидишь, что я могу быть весьма прижимистым и алчным... Хорошо, давай все обсудим.

3

Костер почти догорел, пламя лениво плясало над углями. Деревья, сомкнувшиеся вокруг полянки, шумели пышными кронами, словно осуждая беспечность спящего у костра человека. День клонился к вечеру, солнце пружинисто покачивалось на верхних ветвях, а странный человек лежал, как в собственной постели.

Не болен ли он? Вполне возможно. Иначе зачем бы в такую жару кутаться в лохматый плащ из медвежьей шкуры, а на голову напяливать плотную шапку? Видны были только часть шеи, ухо и высокая скула. Этот клочок загорелой кожи среди бурого меха казался трогательно уязвимым и придавал человеку беззащитный вид.

Из листвы к костру протянулась ниточка цепкого взгляда. Кто-то невидимый оценил добычу и остался доволен: хорошее мясо, спокойное, и много.

По кряжистому стволу граба потекло вниз странное мерцание. Казалось, нагретый летний воздух колышется среди листвы. Иногда на странную рябь падал луч солнца и отражался пронзительной вспышкой.

Нечто странное, чуждое этому миру зависло на толстой ветви над головой добычи, прислушиваясь и принюхиваясь. Мясо не убегало и не пыталось обороняться.

Сверкающий шар развернулся в длинную гибкую тварь размером с крупного кота. По-куньи приподнявшись на задних лапках, тварь огляделась. На гладкой коже искаженно, переливчато отражалось все вокруг: отсветы догорающего костра, листва, темная кора.

Успокоившись, зверь легко спрыгнул на косматый плащ (став бурым от отразившегося на коже медвежьего меха) и метнулся к открытой шее человека.

Но атакующее движение было оборвано у самой цели: возникшая из складок плаща черная лапа перехватила зверя и стиснула так, что когтистые пальцы утонули в податливой зеркальной коже.

Не обращая внимания на трепыхающегося, пронзительно верещащего пленника, человек встал из-под плаща, тряхнул головой, сбрасывая шапку, и левой рукой положил на угли заранее приготовленный пучок темной, резко пахнущей травы. Тут же к небу потянулась черная струя дыма.

На берегу лесной речушки Киджар Деревянный Нож, десятник издагмирских наемников, свистом поднял на ноги маленький отряд, загоравший в густой траве.

– По коням, лодыри! Совиная Лапа знак дает!

* * *

Костер уже не дымил, а весело пылал, похрустывая сухими сучьями. Наемники столпились вокруг Шенги, продолжавшего стискивать в когтях зверька с небывалой – зеркальной! – кожей.

– Тут жало, – объяснял охотник. – В верхней челюсти. Укусит – паралич. Зверь капризный, падаль жрать не станет, ему подавай живую дичь. Потому и называется зеркальный живоед. Парализует добычу, отъест кусок, рану залижет (у него слюна такая – кровь останавливает), выспится, проголодается, еще кусок отгрызет.

– У живого?! – охнул один из наемников.

– Ну и что? Ты вчера варил раков, тоже их в котел живыми бросал. Глянь лучше, красивый какой, переливается! Здесь его выдают вспышки солнечных лучей, а в Подгорном Мире солнце тусклое, неяркое, там он просто невидимка. Думаю, Хранитель пошлет его в Аргосмир. Король собрал неплохой зверинец.

– Да он сдох у тебя, этот живоглот! – хмыкнул десятник.

– Не живоглот, а живоед. И не сдох, а притворяется. Кто-нибудь, дайте вон тот кожаный мешок!

Ловко водворив пленника в мешок и заверив наемников, что зверюга не сумеет его прогрызть («Кожа-то не бычья, парни, а драконья!»), Шенги уселся у огня. Наемники, возбужденно переговариваясь, прилаживали над костром олений бок.

– Повезло тебе, Охотник! – остановился рядом Киджар. – С добычей вернешься! Хранитель за всякую диковинную живность платит не скупясь.

– Повезло? Да я его два дня как выследил! И приманить было несложно, только запарился под этим мехом. Но ведь мы не за такой дичью в поход отправились!

– Чем ты недоволен? – удивился десятник, усаживаясь рядом. – Дорога спокойна, караваны идут, никто купцов не трогает. Мои парни поначалу собственную тень за Тварей принимали, а теперь, глянь-ка, хохочут, купаются. Прогулочка по лесу! За что нам только деньги причитаются?

Шенги веткой поправил угли костра. Десятник ему определенно нравился: славный, веселый парень, – а дисциплину в десятке держит правильную, вояки ему поперек тявкнуть не смеют. К тому же Киджар сам вызвался идти с Охотником, а схватка в ночном лесу с Подгорными Тварями – не ловля воришек на городском рынке! Нельзя же было заранее угадать, что поход окажется таким спокойным.

– А как же та брошенная стоянка? – спросил Шенги. – Кострища, шалаши...

– Ты ж не хуже моего читаешь следы! – фыркнул десятник. – Там ночевало морд пять, не больше. А то и четверо. На них, что ли, грешишь? Брось! Я поспрошал мужиков в той, помнишь, деревеньке, в Ольшанке. Да, шастают по лесу несколько беглых рабов с дубинами, у одного даже меч есть. Жутко опасные злодеи: то у бабки корзинку грибов отнимут, то с шестов одежду, вывешенную для просушки, утянут... Думаешь, это они грабили торговцев, при которых была неплохая охрана?

– Не думаю, – помедлив, отозвался Шенги. – Но потолковать с ними хочется.

Киджар пренебрежительно повел широким плечом, прикусил белыми зубами стебелек медуницы.

– Они могут что-то знать, – сосредоточенно продолжил Совиная Лапа. – Все-таки не верю, что с нападениями на купцов все было так просто.

Десятник выплюнул стебелек и повернул к собеседнику широкое загорелое лицо. Ясные, светло-карие с рыжинкой глаза были веселы и слегка насмешливы. Одна бровь изгибалась чуть круче другой, от чего лицо десятника всегда имело такое выражение, будто он собирается лукаво подмигнуть.

– Не веришь, да? Ты у нас ни во что не веришь! Наш сотник слыхал от Хранителя: мол, Шенги и в призрака из Грайанской башни не верит!

– Сотник ошибся. Я сказал: не поверю, пока не увижу.

– Вот вернемся в город – сходи в развалины, если не боишься. Место жутковатое, как раз в таких привидениям и водиться.

– Что там было раньше?

– Замок властителя – еще в Огненные Времена, когда город был большой деревней. Король за что-то казнил властителя и взял земли под свою руку. Деревня разрослась, превратилась в городок, подступила к замку. А в Железные Времена нагрянула грайанская армия.

– Да, знаю, в тридцать девятом...

– Во-во... Захватили городок, замок велели горожанам снести – не хотели оставлять его в тылу. Пощадили только главную башню, чтоб было откуда врага высматривать. Оставили десяток солдат, а сами вперед пошли, но дальше Непролазной топи не дошагали.

– Мой учитель считал, что историю надо знать человеку любого ремесла. Так что можешь не рассказывать, как Артан Золотой Щит врагов в трясину опрокинул.

Киджар сдвинул брови, ловя нить повествования.

– Как докатилась до городка весть о разгроме грайанской армии, издагмирцы пришли в такой боевой восторг, что толпой ринулись бить оставленный у них десяток наемников. Бедняги пытались отсидеться в башне, но куда там! Издагмирцы, они неустрашимые, когда их двадцать на одного.

– А ты не здешний?

– Я-то? Нет, служу здесь года три, а сам из Силурана... Ну, потом, как водится, сложили чужеземцам костер. Да вот беда – одного тела недосчитались. Десятника этого самого... никто уж не помнит, как его звали. Решили, что сбежал в суматохе... ну и ладно, его счастье!

– А он погиб и тело осталось без костра?

– Во-во! Большой грех на издагмирцах! Не смогла душа воина попасть в Бездну, очиститься, воплотиться в новорожденного. И остался призрак десятника в башне, жалуется на горькую участь, проклинает издагмирцев, призывает страшные напасти на Озерное королевство. Тогдашний Хранитель чего только ни пробовал: и со жрецами, и с чародеями советовался, и рабов посылал в развалинах шарить – может, кости сыщутся, сложили бы костер... Да все без толку! Так башня пустая и стоит. И рядом два дома заколоченных, никто там жить не хочет.

– Ничего, к осени каменщики подлатают башню, поставят ограду. Рядом уцелели пристройки, их тоже приведут в порядок. И расчистят колодец.

– Да ты что?! Эти проклятые руины кому-то понадобились?!

– Ага. Мне. Я там жить буду.

Десятник попытался что-то сказать, но из горла вырвалось лишь шипение. Совиная Лапа невозмутимо продолжил:

– Хранитель рассказал о башне, я из любопытства пошел глянуть и влюбился. О таком доме я с детства мечтал. Маленькая крепость! И колодец во дворе! Тагиарри башню продал очень, очень дешево.

– Дешево, да? – обрел голос Киджар. – Да я бы и с приплатой... А про призрак грайанца ты не забыл? Он как раз этой зимой одному Охотнику шею свернул.

– Сколько лет он в башне обитает – двести с лишним, да? А сколько человек убил?

– Вообще-то первый случай, – озадаченно кивнул наемник.

– Ну, вот... Посмотрим, побеседуем с ним... Как оленина-то пахнет!

Десятник был так потрясен, что не сразу понял, о какой оленине зашла речь.

– А, да! Пахнет славно. Давай-ка по кусочку. Внутри сырая, а снаружи хороша.

Охотник глядел, как Киджар ловко орудует ножом с костяной ручкой, на которой выжжен странный зверь – мощный, толстоногий, с рогом на морде. Он хотел спросить наемника, что за тварь такая, но Киджар уже протягивал ему аппетитный, истекающий горячим соком ломоть мяса. Коротко вздохнув от удовольствия, Шенги взял мясо... и уронил его в золу, вскочил, бросил когтистую пятерню на эфес меча. Тут же оказались на ногах и встревоженный Киджар, и весь его десяток.

Потому что в чаще раздался хриплый рев, который ледяным ознобом отозвался в человеческих душах. Были в этом реве и гнев, и угроза, и злобная радость существа, сознающего свою мощь.

Люди оцепенели, но их заставил прийти в себя спокойный, твердый голос:

– Хворосту в костер! Факелы есть?.. Я спрашиваю: есть факелы?

– Есть, – очнулся десятник. – Три факела.

– Держите наготове, чтоб сразу зажечь. Арбалеты взведите. Если притащится: бейте стрелами по глазам и в пасть. А я пошел...

– Куда? – не понял Киджар.

– Поищу этого горластого парнишку.

И Совиная Лапа, подхватив арбалет, исчез в обступившем поляну враждебном мраке. Его провожали взглядами потрясенные наемники.

Отойдя от стоянки, Охотник переложил арбалет в правую руку, а левой вытащил из-за ворота рубашки стальную цепочку с бархатным мешочком на ней. Нетерпеливо сдернул бархатный чехол, под которым оказалась треугольная серебряная пластинка. Снова заправил цепочку за ворот, холодное серебро прильнуло к коже...

Шенги помедлил, привыкая к изменившемуся миру. Лес словно превратился в карту, на которую нанесены каждый ручеек, каждый овраг. Где ближайшие Врата? На северо-западе... очень, очень далеко! Охотник сосредоточился, прижал ладонь к груди, вдавливая талисман в кожу, и сумел уловить за Вратами мерный шум волн. Море! Не могла оттуда явиться Клыкастая Жаба!

Так, ладно, а где она сейчас?

Прикрыв глаза, Охотник представил себе поднявшуюся на задние лапы жабу размером с корову. Плоская голова с круглыми глазищами и мощными клыками... длинные передние лапы, сложенные перед грудью... выпуклые мышцы под бледно-коричневой кожей... тяжелый чешуйчатый хвост...

Ну, нет поблизости такого существа! Нет, и все!

Не может быть, чтоб подвел талисман, до сих пор служивший безотказно! Правда, Шенги старался применять его пореже – с колдовскими штуками нужна осторожность.

Для проверки Шенги пожелал узнать, где находятся оставленные им наемники. Карта услужливо подсказала, где в лесу горит костер. Наемники были там... кроме одного! Он шел следом за Совиной Лапой!..

И тут же за спиной Охотника треснул сук. Шенги обернулся, прислонился к черному стволу и выжидающе застыл.

На прогалину, в полосу лунного света, вышел Киджар с мечом наизготовку. Напряженно огляделся.

– Эй, – негромко окликнул его Охотник, – тебе что, у костра жарко стало?

– Ты здесь? – обрадовался наемник. – Ну, хвала Безликим! Я почти сразу за тобой пошел. Как же тебе одному против такого зверя!

– Смело! – оценил Охотник. – А сейчас вернемся к костру. Нет здесь Клыкастой Жабы.

– То есть как это? Мы же слышали...

– Верно, слышали. Но сейчас твари поблизости нет. Просто поверь на слово, у Охотников свои секреты. Объяснение вижу только одно: зверь ушел во Врата – и они тут же за ним закрылись.

– А такое бывает?

– Многоликая его знает... Я слыхал, что бывает, но это говорили пролазы, им веры нет.

Десятник немного расслабился, но еще с опаской поглядывал во мглу.

– Говоришь, нет зверюги?

– Ручаюсь... Хвала богам, лето кончается, а ни одного нападения на караваны. Нам очень, очень везло.

– А вот это Хранителю знать не обязательно! Пусть думает, что наша отвага купцов берегла.

– Шутки шутками, а ты, десятник, молодчина. Как ты за мной следом... во тьму, от костра! Не трус! Может, даже наберешься смелости и зайдешь ко мне в гости, а? В Грайанскую башню?

– А что, – хохотнул Киджар, – может, и зайду проведать!

4

Да куда же смотрели Безымянные? Человеку скоро сорок, а он впервые проводит ночь под крышей своего дома. Собственного. Настоящего. Никому другому не принадлежащего.

Тихо. Одиноко. Хорошо. В каком-нибудь Грайане или тому подобном Силуране набежала бы толпа с подарками и поздравлениями, притащили бы музыкантов, а хозяин вынужден был бы следить, чтоб всем хватило еды и вина и чтоб перепившиеся гости не поубивали друг друга. Это вместо того, чтобы вслушиваться в священную тишину своего нового крова, ощущая себя единым целым с домом, где отныне будет протекать жизнь.

Нет, в Озерном королевстве понимают, что такое новоселье! Тревожить хозяина в такие мгновения – все равно что беспокоить молодоженов в брачную ночь. На днях зайдет Киджар, один или со своими парнями. Возможно, дом почтит визитом и Хранитель. Будут поздравления, будут подарки. Но эта ночь, первая, принадлежит хозяину. И его семье, если она есть.

Ну, это не для Совиной Лапы. Не тянет как-то к семейной жизни. Особенно с тех пор, как исчезла Ульнита...

Куда же она пропала, светлокосая красавица силуранка? Не могла же и впрямь бросить его, когда он валялся с приступом лихорадки, подхваченной на иномирных болотах! Бросить напарника, беспомощного, умирающего, в незнакомой деревне на попечении каких-то подозрительных людей... ну нет! Только не Ульнита!

Когда он пришел в себя, с ужасом выслушал рассказ хихикающих и подмигивающих хозяев о том, что его красотка подружка смылась не попрощавшись. Схватился за талисман, но драгоценная пластинка не могла показать весь мир, а поблизости Ульниты не было...

С тех пор были другие напарники, некоторые очень хорошие. Были и женщины, но ни одна не наводила на мысли о доме и семье. Да оно и к лучшему!

Ладно, Совиная Лапа, незачем грустить. Скоро и в твоем доме зазвенит детский смех. Не зря с вечера над воротами приколочено решето – знак, что мастер намерен взять ученика. Причем решето перевернутое – ученика возьмут без платы.

Еще бы! Мало кто из родителей захочет купить своему ребенку такое опасное будущее! Тут надо рассчитывать на сироту, шустрого и смелого бродяжку, каким был он сам до встречи с Лаурушем.

Такому, наверное, новое жилье с непривычки покажется сказочным дворцом...

А может, наоборот – жутким логовом, полным опасных тайн?

Новый хозяин Грайанской башни обвел взглядом высокое просторное помещение, лишь частично освещенное пламенем очага. Кованая решетка отбрасывала на пол четкую тень.

Когда-то в зале жили стражники властителя, потом королевские наемники, потом воины-грайанцы. На память о тех временах вдоль стен остались каменные выступы: на них настилали доски, на которых спали солдаты. Надо будет сделать такие постели для себя и ученика – поближе к очагу. А сегодня придется спать на полу, раз успел купить только стол да скамью, да и те еще в зал не затащил, во дворе оставил.

Ничего, скоро будет уютнее. На пол лягут тростниковые циновки. Распахнутся ставни – стекольщик принесет стекло, хорошее, наррабанское. Очень, очень дорогое удовольствие, зато не надо заколачивать ставни на зиму. Не бедняцкая лачуга – дом Охотника! Посветлее станет. Не будет убегать во мрак вырубленная в стене лестница на второй ярус. Кстати, опасная лестница: ступеньки узкие, крутые, без перил. Надо предупредить мальчишку, чтоб зря не шастал наверх. Тем более что на втором ярусе ничего интересного нет: пусто, пыльно и холодно. Потом – это уже мечта! – там будут полки с книгами. Всегда хотелось иметь библиотеку – вот и пожалуйста, лишь бы деньги позволили. Надо плотнику полки заказать.

А мальчишка все равно полезет наверх, запрещай не запрещай. Их, паршивцев, всегда на верхотуру тянет. К тому же над вторым ярусом – площадка, обнесенная зубчатым парапетом. Весь город оттуда виден. Какой малец устоит...

Когтистая лапа взяла из железной скобы факел, поднесла к огню очага. Факел вспыхнул, тьма шарахнулась прочь. Сводчатый зал показался просторнее, но не стал приветливее и веселее.

Факел плавно двинулся вдоль стены, отбрасывая неровные отсветы на темно-серый слой войлока. Зимы тут холодные, каменную махину протопить – никаких дров не хватит. Пришлось обшить стены досками, а поверху пустить войлок. И сволочи же эти мастера: содрали как за ремонт дворца, а дело сделали паршиво. Вон какие щели! Впрочем, у Совиной Лапы была причина принять кое-как сляпанную работу – нелегко было найти смельчаков, которые рискнули бы сунуться в Грайанскую башню!.. Ничего, щели законопатить можно. И развесить шкуры или ковры подешевле.

Шенги поймал себя на том, что проговорил последнюю фразу вслух. С ним такое случалось – стареет, что ли?

Хозяин Грайанской башни поднял факел, огорченно разглядывая пазы между досками. И тут неверные, коптящие языки пламени озарили нечто такое, чего здесь никак быть не могло.

Шкура, бурая шкура громадного медведя, растянутая поверх войлока. Огромная голова скалилась во мрак, в мертвых глазах отражались красные блики огня.

Человек не шарахнулся прочь, даже держащая факел лапа не дрогнула. Шенги просто стоял и глядел на шкуру, словно чего-то ожидая.

Медвежья голова медленно повернулась к человеку. В маленьких плоских глазах стыла ненависть. Клыкастая пасть распахнулась. По угрюмому темному залу пополз заунывный голос:

– Жалкий смертный, как посмел ты переступить этот порог? Прочь отсюда, не то древние стены содрогнутся от вида медленной смерти, что настигнет тебя!

Выразительная декламация пропала зря: «жалкий смертный» не бросился наутек. Более того, на лице его появилось разочарование.

– А разве не в стихах?.. – огорченно спросил он.

– Чего-чего-о?.. – От неожиданности в голосе косматого чудовища зазвучали вполне человеческие нотки.

– Говорят, ты изъясняешься стихами, как в старых пьесах. Люблю старые пьесы! Ничего, сосед, не огорчайся, все равно спасибо на добром слове. Это насчет медленной смерти. Согласен, спешка тут ни к чему.

По медвежьей шкуре прошла рябь, она начала расплываться, терять очертания. На том месте, где грозила клыками страшная пасть, начали проступать черты лица, немолодого, с вислыми длинными усами и глубоким шрамом через правую щеку.

– Это кто ж в моей башне такой смелый завелся? – недобро прищурилось лицо.

– Вот это правильно! Не мешает познакомиться, раз под одной крышей жить будем. Я прозываюсь Шенги, иначе – Совиная Лапа. – Человек, переложив факел в левую руку, гордо продемонстрировал лапу, покрытую сухой черной кожей. – А тебя как прикажешь величать?

Увлекшийся созерцанием лапы призрак не сразу понял, что к нему обратились с вопросом. А когда понял, угрюмо отозвался:

– Смертный, ты недостоин знать мое имя.

– Да? Ну, как знаешь. Но называть тебя как-то надо, верно? Рассказывали мне про твою судьбу, очень, очень печально! Вот что, будешь теперь ты у меня Бедняжкой!

Неистовый рев всколыхнул воздух, яростной волной ушел под невидимый во мраке свод и, отразившись о каменный потолок, рухнул вниз. Перед человеком на уровне глаз из стены выросла уродливая голова, покрытая чешуей, украшенная кроваво-красным глазом и изогнутыми рогами.

Шенги отшатнулся, выставив между собой и чудовищем факел, но тут же опомнился и расхохотался:

– Здорово! Вылитая Железнорогая Черепаха! А других Подгорных Тварей изображать умеешь?.. Слушай, у меня к тебе просьба будет. Я надумал взять ученика. Можно здорово устроить: я ему рассказываю о разных тварях, а ты их показываешь, а, Бедняжка?

– Не смей называть меня Бедняжкой! – проскрежетала пасть.

– Извини, но ты же отказался назвать свое имя!

Голова чудовища вновь сменилась вислоусой физиономией, на которой теперь было озадаченное выражение.

– У меня имени сроду не было, – угрюмо сообщил наконец призрак. – Я из Отребья. В десятке меня называли Старый Вояка.

– Хорошо, – покладисто согласился Шенги, – и я так буду.

– Тебе не придется со мной разговаривать! Тебе и жить здесь не придется! Проклятые гурлианцы! Ненавижу!

– Потому и рабочим моим пакостил? – попенял ему Шенги. – А знаешь, сколько их хозяин за твои штучки с меня слупил? Да и то сказать, каково работягам приходилось – берешь ведерко с белилами, а из него кровь капать начинает! – Охотник представил себе эту картину и, не удержавшись, расхохотался.

Смущенный и раздосадованный его смехом, призрак начал быстро таять.

– Погоди! – окликнул его Совиная Лапа. – Ты куда? Мне еще столько спросить... Эй! Старый Вояка!

Ответом было молчание. Пожав плечами, Шенги вернулся к очагу и начал устраивать себе на полу временное ложе.

Он ожидал, что до рассвета над ним будут раздаваться стоны, вопли и проклятия. Однако ночь была тиха, ничто не нарушило сон владельца Грайанской башни.

* * *

У ночи свои чары, у рассвета – свои. Солнце хлынуло в распахнутое окно, превратив зал из мрачного и таинственного в скучный, неуютный и нежилой. Голые плиты пола, серый войлок по стенам, стылая зола в очаге...

Шенги вышел на крыльцо. Огляделся. Напомнил себе, что все вокруг – его собственность. И круглый колодец посреди двора. И раскидистая старая яблоня над колодцем. И пустая конюшня с пустым сеновалом над ней. И пристройка, которую надо определить под летнюю кухню, чтоб реже топить большой очаг в башне... О Безликие, обо всем-то хозяину думать нужно! И столько дел! Купить доски для постелей, затащить в дом стол и скамью, что сиротливо торчат во дворе. О запасах позаботиться: купить муки, вина, масла, окорок побольше... что еще? Ох, никогда своим домом не жил! Может, проще купить рабыню-стряпуху, она скажет, чего недостает на кухне? Тем более что времени на возню с готовкой не будет – хватит хлопот с учеником...

Ученик! Вновь и вновь мысли возвращаются к нему. Однажды выйдет Шенги со двора, а у ворот сидит мальчишка. Ждет, когда мастер соизволит обратить на него внимание. А Шенги – уж как водится! – даже глазом не поведет, пройдет себе мимо. В лавку сходит или по другим каким делам. Нельзя ж так сразу... несолидно!

Конечно, ученик явится не скоро – решето над воротами лишь вчера приколочено.

А ноги сами несут к калитке – выглянуть, проверить...

Работать нужно! Делом заниматься! Стол в дом затащить!

А руки сами засов из пазов вынимают...

Калитка, противно взвизгнув на новых петлях, открывается.

Ну и что тут можно увидеть, кроме пустыря да заколоченных домов?..

Ребятишек можно увидеть. Девочку и двоих мальчишек. Сидят чинно, руки на коленях сложили, как велит обычай. А глазами друг на дружку сверкают, что-то зло шипят сквозь зубы. Сразу трое! Выбирать придется... не ждал, не ждал!

– Эй, мелочь, вы ко мне? Заходите, раз пришли!

Ох, а традиции-то как? Ну, раз позвал, не гнать же обратно!

Во двор вошли чинно. Похоже, оробели: мастер забыл накинуть плащ, лапа на виду во всей красе. Ничего, пускай любуются. Трусишки в этом доме не нужны.

Мальчикам лет по двенадцать-тринадцать. Разные какие! Вон тот, темноволосый, в бархатном камзольчике, – ну, львенок! Гордая посадка головы, глаза сверкают, плечи расправлены! На лапу с когтями глядит без страха... какое там – с восхищением!

Второй – тощий, белобрысенький, остроносый – и держится скромнее, и одет так, словно у огородного пугала наряд выпросил поносить. Похоже, уже не рад, что сунулся в логово Совиной Лапы. Что ж, ворота не на запоре, никого силой не держим.

Девчонка помладше будет, лет одиннадцати-двенадцати. Ясно, что этот цветок расцвел не на здешних полянках. Наррабанскую кровь за драконий скок видно! Не в том даже дело, что смуглая да черноволосая... а какие движения плавные! Какая походка! До чего же в этих мелких паршивочках видна будущая женщина! Глазки смиренно потупила, однако можно поспорить на лепешку с медом – успела рассмотреть и двор, и дом, и его, Шенги.

Что ж, даме – первое место.

– Юная госпожа, кажется, из Наррабана? Как зовут?

– Нитха-шиу, господин.

Вот так! Не просто Нитха, а Нитха-шиу. Обязательно надо уточнить, что девственница, а то вдруг кто усомнится... Ох уж этот Наррабан!

А голос у малышки почти взрослый – глубокий, бархатный, с придыханием:

– Я из Нарра-до, господин. Из очень хорошей, уважаемой семьи. Мама умерла, старшая жена отца меня не любит. А я много слышала о подвигах великого Шенги... и умирала, просто умирала, так хотела стать его ученицей... Подгорной Охотницей...

– Эге, девочка, стоп! Это очень, очень трогательно, но плохо ты гурлианские обычаи знаешь. Когда впервые беседуешь с мастером, ни за что врать нельзя! Не нравится вопрос – промолчи, а врать – беду накликать. Примета такая.

Оскорбилась так, что вскинула глаза. Огромные, в пол-лица, и черные, как отчаяние. И в них закипают слезы.

– Я не лгу, господин! Когда была маленькой, мне вместо сказок... – Голос пресекся так обиженно, что Шенги почувствовал себя виноватым. Но тут же опомнился: ведь врет, негодница, определенно врет! Он, конечно, Охотник известный, но не настолько, чтоб за морем, в чужой земле, про его приключения – детишкам на ночь вместо колыбельных...

Вот, кстати, повод избавиться от красавицы. Брать ученика, так парнишку, а с этими пташками-щебетуньями – одна головная боль.

– Ну-ка, Нитха из Нарра-до, расскажи, что тебе про Совиную Лапу слышать приходилось!

Сейчас вконец смутится и разревется...

Ничего подобного. Приободрилась, сверкнула мгновенно просохшими глазищами. И начала плавно, словно впрямь давно заученное:

– Случилось однажды, что волей богов Подгорный Охотник, не носивший еще имени Совиная Лапа, и его напарница обнаружили ведущие из Подгорного Мира Врата, через которые не проходил еще ни один человек. И сказали друг другу: «Пусть мы погибнем, но узнаем, куда ведут эти Врата!» Решив так, они вверили судьбы богам и бесстрашно шагнули за Грань Миров...

Красиво излагает, паршивка! А ну-ка, если попробовать сбить эту сказительницу?

– А как звали напарницу, случайно не знаешь?

Даже бровью не повела, не задумалась ни на миг:

– Ульнита Серебряное Кольцо из Семейства Шагупаш. Из Силурана, из деревни Сладкий Родник... Рука судьбы вывела отважных Охотников на берег реки Литизарны, к месту черного колдовства. На берегу возвышался алтарь злого демона по прозванию Совиное Божество. Там вершилось кровавое жертвоприношение...

И поет, и поет! Ульните бы понравилось, она любила такой возвышенно-торжественный слог. И ни слова о неопытных щенятах, не заметивших, как проскочили Врата. И о ледяном страхе, о струйках пота вдоль спины. И конечно, ни словечка о талисмане. Тайна, она тайна и есть.

Мальчишки уши развесили, а заморская птичка продолжает заливаться:

– И в знак той победы боги отняли часть силы у мерзкого демона и даровали эту силу Подгорному Охотнику. Превратилась его правая рука в подобие лапы, могучей, со стальными когтями, каждый из которых острее меча. Возрадовался Охотник и воскликнул: «Отныне я никогда не буду безоружным!» В благодарность богам он изменил в храме имя и стал называться Шенги, что означает Совиная Лапа...

– Так, стоп. Это ты могла услышать где-нибудь по дороге. А ну-ка, еще что-нибудь расскажи!

Белобрысый паренек бросил на Шенги быстрый взгляд и тут же потупился. Но Совиной Лапе показалось, что в глазах мелькнула насмешка. Дескать, нравится господину слушать, как девчонка ему хвалы поет...

А малышка уже излагала историю о том, как Шенги и его напарница остановились на ночлег в силуранском замке и предложили властителю купить добычу. Коварный властитель решил получить товар бесплатно и угостил Охотников вином из особого кувшинчика. Очнулись они в подземелье, связанные по рукам и ногам.

– И тогда Шенги, могучий, как три воина, напрягся и разорвал веревки, словно они были гнилыми. Он грозно произнес: «Я никогда не бываю безоружным!» И вонзил он когти в дверь, и вырвал засов, как вырывают сердце из груди врага...

– Ладно, хватит. Извини, что не верил. И ты приехала сюда через три страны?

– Через четыре, господин. Море тоже страна, ею правит Морской Старец.

– Учить она меня будет... Как тебе родня-то позволила?

– Не позволила. Но отец знает, я оставила ему записку.

Шенги почувствовал, как под ложечкой заворочался тугой ком страха.

– З-записку? Но с кем же ты ехала? Ведь кто-то из взрослых с тобой был?

– В Наррабане говорят: «Если смелый в пути один, у него боги в попутчиках!»

Черные глаза блестели таким победным торжеством, что Охотник раз и навсегда поверил: да, эта ненормальная прибыла сюда одна. Через Наррабан, Грайан и Гурлиан. И через море, которым правит Морской Старец. Она добиралась сюда, чтобы стать ученицей Совиной Лапы. На каждом шагу ее могли ограбить, изнасиловать, продать в рабство, убить... Она стоит перед ним, торжествующая и веселая, в чистенькой дорожной одежде (где стирать-то ее ухитрялась?). То ли на редкость смышленая, смелая и ловкая, то ли ей потрясающе, невероятно везет!

И Шенги должен сказать: «Извини, малышка, но я хочу взять в ученики мальчика. Поезжай-ка домой. Через Гурлиан, Грайан, Наррабан... ах да, и через море...»

Чтобы скрыть смятение, Совиная Лапа обернулся к белобрысому мальчугану:

– А тебя как величать прикажешь?

– Дайру, господин, – почтительно ответил мальчик и замолчал. Молчал и Шенги, ожидая продолжения. Наконец Охотник не выдержал:

– Ну, дальше-то как? Дайру Говорящий Журавль... из какого Семейства? – Шенги скользнул взглядом по нищенской одежде мальчика и без особой уверенности продолжил: – Или... из Рода?

Темноволосый парнишка презрительно хмыкнул.

Уши Дайру запылали.

– Я... нет, господин, это не имя... просто мама говорила, что я похож на птицу... на журавля...

Девочка поджала губки. Видно, знала уже, что это значит, если сыну дает имя мать, а не отец. Собственно, не имя даже, а прозвище.

Незаконнорожденный. Отребье.

– Я из Грайана, – мучительно отвел взгляд Дайру. – Из Анмира. Мой отец был переписчиком книг и смотрителем библиотеки Хранителя. Он не дал мне имени, но воспитывал меня. С четырех лет читаю и пишу, с семи помогал отцу в библиотеке.

Вот как! Потому-то у мальчугана и речь такая гладкая, книжная.

– Так в чем же дело? Помогал бы и дальше, чудесная ведь работа!

– Да, господин мой, но отец умер. У него оказалось много долгов, все пошло с торгов... мама умерла за год до этого... А я всегда мечтал стать Подгорным Охотником, перечитал все, что сумел найти. Подумал, надо попробовать... – Голос мальчика от волнения начал срываться. – Но тогда надо к лучшему...

– А лучший, стало быть, я?.. М-да, как сговорились... Только, во имя Безликих, не рассказывай истории обо мне. Лучше назови прочитанных тобой авторов, ну, кто писал о Подгорном Мире...

Мальчик сразу успокоился и начал перечислять неторопливо, вдумчиво:

– Тагишагр, Лауруш, Зантиянш, Юнтагифер, Сайдан...

– Стоп... ты что, и Сайдана уже осилил?

– Да, господин, «Природу складок».

– Серьезная книжица! А ну-ка... – Шенги задумался, по памяти подыскивая в длинном, нудном трактате место, которое мальчику было бы не слишком сложно пересказать своими словами. – Как Сайдан объясняет происхождение складок?

Дайру выпрямился. Взгляд серьезных серых глаз уплыл куда-то за плечо Охотника. Из уст ребенка плавно потекло:

– «Теперь, когда доказано, что Подгорный Мир суть несколько миров, исковерканных и смятых в прозрачные взаимопроникающие складки в результате некоего катаклизма, возникает вопрос: какова причина упомянутого катаклизма? Существует шесть гипотез, кои я готов рассмотреть поочередно, начиная с той, которую считаю наиболее убедительной. Выдвинул ее в пятом году Железных Времен Санфир Ясная Память из Клана Лебедя, Ветвь Белого Пера. Высокородный Санфир считает, что виновниками превращения Подгорного Мира в клубок складок являются пятеро Ночных Магов, происходящих из Силурана, Грайана и Гурлиана. Прозвища этих преступников (отринувших свои истинные имена) следующие: Фолиант, Ураган, Орхидея, Немое Дитя и Вечная Ведьма. Основав на территории Силурана так называемую Кровавую крепость, богомерзкие колдуны в результате опасных экспериментов сумели пересечь Грань Миров. За Гранью они встретили нелюдей, трое из которых (известные как Ящер, Безумец и Чуткий) стали их единомышленниками, в результате чего преступники вошли в историю под прозванием Восьми Магов. Точную дату...»

– Стой, малыш! – преодолел оторопь Шенги. – И долго так можешь, наизусть?

– Сколько прикажет господин. Отец говорил, что у меня уникальная память. Все, что прочту, запоминаю навсегда.

– С ума сойти! А ну-ка, проверю! Говоришь, читал Лауруша? А какую из его книг? «Хищники Подгорного Мира» читал?

– Конечно, господин. Очень интересно.

– Как он описывает Черных Прыгунов?

– «Опасные существа, похожие на черных кузнечиков размером с филина. Нападают стаей, прыгают на добычу, вцепляются в нее передними лапами, терзают когтями задних. Кровь из нанесенных ими ран течет не останавливаясь. В когтях Черных Прыгунов яд, вызывающий бред и влекущий медленную смерть. Твари эти...»

– Ладно, хватит. Верю.

Ну, парень! Ну, чудо!.. И что теперь с этим чудом делать? У заморской перелетной пташки хоть в дальних землях отец есть, а у этого бедолаги...

– Дайру, у тебя какая-нибудь родня имеется?

– Нет, господин. Никого.

Вот и решай!.. Ладно, потолкуем с третьим. А то он от нетерпения губы себе искусал.

– А тебя как звать, паренек?

– Нургидан Черный Арбалет из Рода Айхашар. Сын властителя Замка Западного Ветра.

Вот откуда надменность! Сын Рода! Этот не пропадет и без Шенги. Достаточно взглянуть на дорогой камзол – фиолетовый, с серебряным шитьем. И на меч в богато украшенных ножнах.

– И ты, как я понимаю, всегда мечтал стать Подгорным Охотником?

– Конечно. Настоящее дело для настоящих мужчин.

Красив, паршивец! Лет через пять девчонки в окна будут выскакивать, чтобы побывать в его объятиях! Правильный нос, твердый рот, хорошо очерченный подбородок, ровные дуги бровей. Необычнее всего глаза – не зеленые, а зеленоватые, мерцающие.

– Нитха добралась сюда из самого Наррабана. Дайру целые книги наизусть цитирует. А ты чем можешь похвалиться?

– Я брал уроки карраджу и неплохо научился держать меч.

– Карраджу – это очень, очень хорошо, но в Подгорном Мире «смертоносное железо» – не главное... Впрочем, посмотрю, чему ты научился.

Принести оружие – дело недолгое. Нургидан ждет, подняв меч в оборонительной позиции «верхний щит». Разумно, когда противник выше ростом.

– Не стой столбом! Атакуй!

Этому дважды повторять не надо! Налетел, завертелся, залязгал клинком о клинок. Надо же, проворный какой! И злющий, как звереныш. Его отшвыриваешь, а он снова в бой бросается!

На какое-то мгновение Шенги утратил снисходительное отношение к противнику. Ему показалось, что против него выставлен опытный взрослый боец.

Пора эту забаву кончать, а то парнишка что-то разошелся. Удар, зацеп, захват... рывок! И меч Нургидана улетает на другой конец двора.

– Подними свое оружие. Ты молодчина! Слушай, а почему не хочешь в наемники?

Ответил сразу, не задумываясь:

– Наемник подчиняется десятнику, десятник – сотнику, сотник – дарнигару. Не хочу подчиняться никому! Разве что сначала, пока ученик...

– И на том спасибо. А твой отец не оторвет мне голову за то, что я его наследника в опасное дело втягиваю?

– Я не наследник, у меня есть старшие братья. И еще... вот!

Развязав лежавший на земле мешок, мальчик достал пергаментный свиток.

Холодное, сухое письмо, в котором Аргидан Золотой Арбалет из Рода Айхашар, властитель Замка Западного Ветра, дозволяет своему младшему сыну Нургидану избрать для себя любое ремесло, какое ему, Нургидану, придется по душе.

Ох, что-то тут не так...

Шенги медлил с письмом в руке. Юный Сын Рода догадался, что мастер не хочет его брать, и в отчаянии бросил последний довод, припасенный, словно кинжал за голенищем:

– И я уже убил Летучего Скорпиона!

Ого, вот это уже очень, очень серьезно! Такой победой мог бы гордиться любой Охотник.

– В самом деле, мой мальчик? И как же ты его убил? Расскажи-ка поподробнее!

Нургидан остановился, словно конь на всем скаку, яростно дыша. Когда наконец заговорил, в голосе зазвенели тоскливая безнадежность и злой вызов:

– Я... я не могу рассказать! И не скажу почему... Но клянусь именем отца, клянусь золой с костра моего деда, я убил эту летучую тварь! И это был честный поединок!.. Ты не берешь меня, Совиная Лапа? Ну и ладно! Все равно стану Охотником! В «Счастливом путнике» остановился Урихо, он возьмет, он научит...

Мальчик подхватил мешок и, резко повернувшись, пошел к воротам, прямой, словно пламя свечи. Голова высоко поднята – не для того ли, чтобы удержать слезы?

– Подожди, – негромко сказал ему вслед Шенги. Мальчик сразу остановился, но не обернулся.

Шенги еще не принял решения, но понял: он никогда не простит себе, если этот гордый, отважный паренек уйдет к пролазам.

Как же выбрать одного из троих? О, вот мысль! Еще одна проверка на смелость!

– Ребята, я забыл предупредить... Моему ученику придется жить под одной крышей со зловещим, недобрым призраком!

– Грайанский десятник, что ли? – презрительно отозвался Нургидан, все еще не оборачиваясь. – Слышали! По-ду-ма-ешь!

– Призрак? – восхищенно взвизгнула Нитха. – Ой, интересно! Как в сказке!

Серые глаза Дайру затуманились мечтательной дымкой:

– А разговаривать с ним можно? Он же, наверное, самого короля Лаограна видел!

Вот и пугай их, такую лихую команду...

Стоп! Что это он, Шенги, сам себе сейчас сказал?

Команду?

Очень, очень интересная мысль! А почему бы не вырастить команду Охотников? Тройку, которая с детства привыкнет действовать как один человек! Учил же Лауруш его вместе с Ульнитой! И как потом хорошо работалось с такой напарницей!

Конечно, денег понадобится уйма, ведь трое на шее окажутся... Ничего! Он все-таки не нищий.

– Ну, что с вами делать, настырная вы банда? Беру всех троих!

Грайанская башня лет триста не слыхала такого ликования. От пронзительных счастливых воплей призрак Старого Вояки, наверное, забился в самый темный угол.

– Ладно, уймитесь, горластые! Цыц, я сказал! Сегодня пойдем в храм и принесем клятву. Нургидан, взберись на ворота, сними решето, пока Серая Старуха на мою голову четвертого ученика не принесла!

5

Это только с парадного входа игорный дом «Путь по радуге» украшен большими светильниками из цветного стекла. Это только у главных дверей девицы в нескромных нарядах бойко жонглируют зажженными факелами, а поэт в пестрой одежде во весь голос читает стихи о лисе-удаче, что, вертя хвостом, бегает от игрока к игроку. Это лишь у порога, раскрашенного в семь цветов радуги, звенят струны в такт речам поэта и сквозь их напев прорываются хриплые крики сидящего в клетке наррабанского попугая: «Пр-риходите! Игр-раем! Игр-раем!»

А заднее крыльцо утонуло в зарослях калины и бузины, буйно заполонивших задворки до каменной полуразрушенной ограды.

Какой-нибудь рачительный хозяин мог бы упрекнуть владельца игорного дома в том, что тот запустил задний двор. Вырубить бы эту поросль, заодно ограду починить. Мало ли кто перемахнет через полуразвалившуюся каменную кладку, прокрадется сквозь спутанные ветви к заднему крыльцу...

Но владелец «Пути по радуге» знал, что делает. Не было в городе вора, который рискнул бы полезть за добычей в игорный дом. Конечно, от погребального костра никому не уйти, но зачем же самому себе поленницу складывать?

А вот от крыльца к ограде сквозь заросли часто скользили тени. Особенно во время визитов стражи. Десятники действовали расторопно и сноровисто, заранее ставили своих людей у входа и под каждым окном, но никогда – никогда! – на пустыре, который отделяла от заднего двора каменная стена. Неписаные правила – самые строгие.

На крыльце стояли двое – дышали ночным ветром, живительно свежим после приторного запаха благовоний, которым был густо насыщен воздух игорного дома. Мужчины не начинали разговор, наслаждаясь тишиной, чистой и ясной.

Наконец один из них, высокий, плечистый, в плаще с наброшенным на голову капюшоном, из-под которого виднелась седая бородка, сухо спросил:

– Принес?

Второй – плотный, коренастый, одетый как зажиточный торговец – похлопал по бархатному мешочку у пояса:

– Здесь. Все три. Деньги?..

Тяжело звякнули золотые монеты. Бархатный мешочек перешел из рук в руки.

– Сколько они у тебя лежали?

– Полтора года. Ты не бойся, ничего им от времени не сделается. Главное – в воду опустить, хоть в ледяную... Впрочем, кого учу, сам лучше меня все знаешь.

– Я? – деланно удивился седобородый. – Мне-то откуда в таких делах разбираться? Я просто посредник. Мне велели достать – я и нашел.

– Мог бесплатно найти, за Гранью. Эх, Урихо! Нацепил бороду из пакли – так тебя и не узнать? Сапоги бы сменил, вон какие приметные вырезные отвороты!

Глухо помянув Хозяйку Зла, Урихо откинул капюшон. Седая борода нелепо выглядела на красивом лице, искаженном гримасой досады.

Торговец с удовольствием наблюдал за произведенным впечатлением.

– Слушай, я не спрашиваю, зачем тебе понадобился такой поганый товарец...

– Вот и не спрашивай, – перебил его Урихо, который уже пришел в себя.

– ...но хочу сказать, что я продешевил.

Торговец остановился, ожидая возражений, но Урихо молчал. Нахмурившись, торговец пояснил:

– Не та диковина, чтоб перед соседями хвастаться, верно? Не знаю, зачем ее кто-то покупает, но скоро узнаю. И весь город узнает. Люди кричать об этом будут!

– Не будут. Заказчик на днях уезжает. Если и поднимется крик, то не у нас.

Торговец недоверчиво хмыкнул:

– Может, и так. Я в чужие дела не суюсь. Я скромный, тихий и неразговорчивый. Неужто такие добродетели останутся без награды?

– Особенно неразговорчивость, да? – усмехнулся Урихо. – Ладно, потолкую с заказчиком.

На самом деле он уже принял решение. Дурак торговец подписал себе смертный приговор.

Торговец, не подозревающий, что перед ним уже распахнута Бездна, вслушался в доносящийся из глубины дома женский голос.

– Это Черная Азалия поет?

– Нет, Шелковинка. Черная Азалия сегодня не выступает.

– Азалия – дрянь и ломака! – обиженно поведал торговец. – Я ее на днях в гости позвал, намекнул насчет красивого браслета. Все вежливо, благородно. А она... мало того что хохотала, как гиена наррабанская, так еще Гахтхору наябедничала. Ну, знаешь, торговец рабами. Такой детина, что если приделать к нему колеса – выйдет осадная башня. Кричал, что из меня потроха через глотку выдавит. Как же, испугался я! Не дождется!

Урихо быстро сообразил, что подворачивается удобный случай.

– Гахтхор? – переспросил он. – А я-то думаю, с чего это он сегодня такой мрачный? Сидит у дверей и вином по самую макушку наливается.

– Кто? Гахтхор? – изумился торговец. – Он же вчера... в Наррабан... домой...

– Задержался на три дня. Говорят, из-за Черной Азалии.

Это известие явно не сделало торговца самым счастливым человеком в Издагмире.

– Ах ты, привела же Многоликая! Знаешь, не буду возвращаться в дом, уйду через пустырь. А ты не забудь, потолкуй с заказчиком.

– Потолкую, – серьезно ответил Урихо, нагнувшись и поправляя подколенный ремень. Сквозь мягкую, прекрасно выделанную кожу сапога он нащупал за голенищем нож. На пустыре найдут еще один труп, не первый и, надо полагать, не последний.

Торговец пробирался сквозь кусты, пыхтя и треща ветвями. Урихо беззвучно двинулся за ним. Вот это ничтожество карабкается на стену. Метнуть нож в спину? Или догнать и ударить?

И тут в осеннюю ночь ворвался кошмар из старых сказок. Непомерно большие крылья распахнулись на полнеба перед глазами оцепеневшего Урихо, бесшумно плеснули по воздуху. На мгновение луна отразилась в огромных желтых глазах. Мышонком пискнул торговец, унесенный в черное небо.

Урихо упал на колени, беззвучно, но истово благодаря богов за спасение.

Древний демон вновь вылетел на добычу!

* * *

В этот миг на другом конце города проснулся человек по прозвищу Совиная Лапа.

Разом сбросив марево сна, он поглядел на свою правую руку. Черные сухие пальцы жили собственной жизнью. Они сжимались, сухо постукивая когтями, и резко разжимались. Лапа словно хотела что-то выцарапать из воздуха. Такое уже случалось с Охотником. И он догадывался, что означают эти злобные движения.

Медленно, сосредоточенно Шенги подчинял себе взбунтовавшуюся лапу. Хищные подергивания понемногу прекратились, рука смирно легла на колено. Однако Шенги она казалась коварным зверьком, который затаился и выжидает случая напасть.

«Я никогда не бываю безоружным...» – с горькой иронией вспомнил Шенги фразу, которую любил повторять на людях. А что делать? Скулить? Ныть? Рассказывать каждому встречному о том, как восемнадцать лет назад на берегу Литизарны орал напарнице: «Ульнита, руби!..» Не дождутся!

Хорошо, что Ульнита растерялась тогда... И никакой он не калека! Лапа хорошо держит меч, особенно после того как мастер из Аргосмира переделал рукоять. А тонкую работу можно делать и левой рукой.

Отогнав невеселые мысли, Шенги встал, огляделся и негромко выругался, вспомнив вечерние события, из-за которых он очутился в пристройке-кухне, вместо того чтобы почивать на своей постели у погасшего очага в башне.

Вечером он и ученики улеглись спать, и тут призрак грайанца-десятника решил, что настало время напомнить о себе. Из мглы послышались завывания, мрачные и грозные, они доносились со всех сторон одновременно.

Испугались ли ребятишки? Да они в восторг пришли! На три голоса завыли в ответ, подражая руладам привидения. Шенги сначала хохотал, потом сообразил, что паршивцы будут резвиться до утра. Попытался их унять, но из тьмы отзывались невинные голосишки: «Это не я, учитель! И не я! И не я! Это Старый Вояка!», хотя несчастный призрак давно стушевался, заткнулся и исчез.

А вскоре не выдержал и Шенги. Сказал: «Ну и войте, пока не надоест!» – взял плащ и ушел спать на кухню.

Но теперь можно вернуться – ребятишки наверняка уже утихомирились.

Выйдя на залитый лунным светом двор, Шенги думал: а правильно ли он поступил? Может, надо было выдрать их для порядка? Да нет, жалко. Подумаешь, расшалились! Даже гордый Нургидан, который любит строить из себя взрослого. Даже серьезный умница Дайру. Даже Нитха, объявившая себя вэшти этого дома.

Шенги хмыкнул, вспомнив, как в первый день состряпал похлебку и позвал учеников за стол. Ели из общего котелка – мисками позже обзавелись. Мальчишки не заставили себя ждать, а Нитха, удивленно оглядев стол и скамьи, спросила, точно ли, что в доме нет других женщин. Услышав заверение, что она – единственная на все хоромы, малышка преобразилась: задрала нос, сверху вниз поглядывала на мальчишек, после еды властным тоном начала раздавать им поручения по хозяйству. А в ответ на их насмешки негодующе закричала: «Вы должны слушаться, я же вэшти!»

Шенги тогда опешил и даже слегка испугался. Насколько он помнил, вэш по-наррабански означает «замужняя женщина». Не вообразила ли малявка себя супругой хозяина дома? Кто знает их заморские порядки! Но на следующий день купец-наррабанец на рынке объяснил, что вэшти – это главная женщина в доме, хозяйка, которая имеет право делить трапезу с мужчинами. Вот так-то.

Шенги открыл дверь. Лунный свет хлынул в зал. Черная тень хозяина легла на тростниковые циновки.

Напротив входа белело пятно занавески – Нитха в первый же день отгородила себе угол, объявив его «женской половиной». Занавеска была сдвинута, виднелась свесившаяся с подушки толстая черная коса.

Взгляд учителя метнулся в сторону очага. Постели мальчиков были пусты – Нургидан и Дайру исчезли.

6

– Ну, если б не наше доброе знакомство!.. Если б мы по лесу не мотались, Тварей не отлавливали!.. Я б твоих гаденышей наизнанку вывернул и в узел завязал!

– Не надо в узел, Киджар, не надо! Я их сам... я с них шкуру полосками... Это же просто дети! Побаловались...

– Дети?! Разбойники, а не дети! Если б соседскую грушу обтрясли, тогда да, побаловались. А сад Хранителя к дворцовому имуществу относится. За это – порка и на болото, канавы рыть... Да ты мне не подливай! Все равно этим кувшинчиком не отделаешься. Раз я для тебя такую историю замял, должен ты меня упоить по всем статьям Устава Наемников, от макушки до пяток.

– Где посидим, в «Алмазном дожде»?

– Нет, хочу в «Путь по радуге». Заодно сыграем по мелочишке. Завтра, идет?

– Командуй, десятник! Мы с моим кошельком за тобой в огонь и в воду!

Киджар довольно ухмыльнулся:

– Ну, если так... Эй, Косматый!

В дверь караулки просунулась голова стражника.

– Выпусти из холодной сопляков, – распорядился десятник. – Дай по шее, только не усердствуй. Скажи, пусть летят домой и ждут учителя – он, как придет, им головы поотрывает. Совиная Лапа будет... – Киджар оценивающе встряхнул над ухом кувшин, – малость попозже.

– Заодно скажи, – добавил Шенги, – чтоб дрова перекололи и воды в бочку натаскали!

Кивнув, стражник исчез.

– Вот стервецы, а? – Киджар плеснул себе вина. – Мало им садов по соседству!

– Да у нас своя яблоня есть.

– Во-во, а им айву подавай, отродью Серой Старухи! Всего-то два дерева на весь Издагмир! Специально из Наррабана три саженца привезли, два прижились...

– Из Наррабана? Тогда все очень, очень ясно! Небось Нитха похлопала своими заморскими ресницами: «Ах, у нас в Нарра-до... Ах, я сто лет не вдыхала запаха айвы!..» Этой поганке-интриганке и лепешки с медом не нужно, лишь бы втравить кого-нибудь в передрягу, а потом хихикать. Над этими героями так насмешничать начнет, что сами запросятся болото осушать! С виду смирная, тихая девочка, а на деле – хитрая злыдня!

– Не зря, выходит, Нитхой назвали! – глубокомысленно изрек Киджар. – Верно сказал какой-то, не помню, мудрец, что имя определяет характер и судьбу человека!

– А что это значит? – заинтересовался Шенги. – Я по-наррабански не очень...

– Нитха – это змея. Большая, коварная и жутко ядовитая. В Грайане такая тоже водится – на юге, у моря. Там ее называют коброй.

– Кобра? Знаю кобру, видел. Надо же, имечко девочке папа дал! А эти два птенца перед ней друг друга перещеголять норовят.

– Но наглецы-то какие! К Хранителю, в дворцовый сад...

– Это еще ничего! – заулыбался захмелевший Охотник. – Я в Аргосмире жил, в учениках у Лауруша, так мы с Ульнитой в королевский парк забрались, на спор! – Шенги умиленно глядел куда-то за плечо собеседника. – Было очень, очень весело! Стражники бегут со всех сторон, шум, гам, собаки лают! Я к ограде встал, Ульнита по плечам наверх вскарабкалась, подала мне руку... – Он стряхнул сладкие воспоминания и удрученно спросил: – Эти мальки-неудачники как попались?

– Пришлось повозиться. Этот... ну, Сын Рода... как звереныш, носился по кустам. А когда поймали – уй-юй-юй! Дерется, как взрослый! Мои парни его вчетвером вязали... ну, вру, втроем, но все равно крепкий щенок. Если выгонишь, к себе возьму, хороший наемник выйдет.

– А второй?

– Второй?.. Помнишь, в саду фонтан «Мудрость – кормилица добродетелей»?

– Не было как-то случая в дворцовом саду побывать.

– Да, верно... Там фигуры в человеческий рост. Мудрость держит чашу, к которой спешат припасть Скромность, Усердие, Благочестие и еще с полдесятка таких же скучных уродов. Трубки давно засорились, чаша пересохла... Так твой парень тоже в очередь пристроился, в аккурат за Целомудрием. Ночь, луну тучами закрыло, свет факелов по кустам да по статуям мечется, а он, добродетель хренова, стоит, не шевельнется. Так бы его и не заметили, да не выдержал, чихнул.

Совиная Лапа не улыбнулся рассказу. Он налил себе вина, поднес чашу к губам и опустил, не отпив ни глотка.

– Вот! – сказал Охотник горько. – Отвага Нургидана, ум Дайру, и все впустую. А мы с моей подружкой-силуранкой были дети как дети, ничего особенного. Но все нам удавалось. Потому что вместе действовали! Понимаешь, вместе!

– Ты пей, пей! – успокоительно сказал десятник.

– Хотел, понимаешь, вырастить команду, – тоскливо изливал душу Охотник. – Какая там команда! Не поубивают друг друга до конца ученичества, и на том спасибо. Учить их работать вместе – все равно что воздух штопать или составлять карту Подгорного Мира. Нургидан смел, карраджу знает почти как я. Но высокомерен до наглости! На каждом шагу свой замок поминает, предков перечисляет. Чуть отвернусь – он Дайру поколотить норовит. А когда я, как водится, задаю ученикам работу по дому, ух, тут уж начинается представление бродячего балагана!

– Что, Сын Рода не хочет ручки пачкать?

– Напрямую не отказывается, обычай есть обычай. Но у него талант изящно и непринужденно спихивать свою работу на других. Главным образом на Дайру.

– А белобрысый, стало быть, за него трудится?

– Этого жалеть не стоит! Он только с виду несчастный сиротинушка: слова поперек никому не скажет, ударят – сдачи не даст, работать велят – не откажется. Но если Нургидан кувырком летит с намыленной ступеньки, или находит в миске что-нибудь незабываемое, или обнаруживает у себя на штанах прореху на заднем месте... ну, ни за что не поймаешь хитрюгу на месте преступления! Дайру – человек с неиссякаемыми запасами коварства!

– Да-а, повезло тебе с учениками.

– Все бы ничего, если бы подружнее жили! Так-то они молодцы, старательные, понятливые. Очень, очень славные ребятишки.

– Но выдрать ты их все-таки выдери.

– Еще как выдеру! Им айва эта самая в черных кошмарах мерещиться будет! На рынке запах айвы учуют – бегом с рынка бросятся, вот как я над ними поработаю... Эй, да у тебя чаша пустая! Ну-ка, подставь!

7

Осенний ветерок овевал разгоряченное лицо, Охотник трезвел с каждым шагом. Настроение было паршивое. Сгоряча чего не посулишь, но на самом деле кого-то впервые в жизни выпороть...

Бродячие сказители любили рассказывать о вспыльчивом нраве Совиной Лапы, о коротких, но бешеных приступах гнева, зажигавших душу Охотника. А сейчас Шенги нарочно пытался вызвать в себе ярость, но чувствовал лишь омерзение при мысли, что придется взяться за плеть. А ведь надо же, надо! Раз отвечаешь за ребятишек... чтоб им впредь неповадно было проказить...

Но разве поднимется рука на гордого, самолюбивого Нургидана, для которого обычная трепка наверняка станет трагедией? Или на Дайру, который и без того шарахается от резкого движения – видно, пареньку в свое время пришлось очень, очень несладко.

И все же к тому времени, как рука Шенги легла на кованую решетку ворот, Охотник убедил себя, что воспитание негодных мальчишек – его святая обязанность, а плетка – часть этого воспитания.

Мелькнула мысль, что хитрый Дайру наверняка постарается скрыться с глаз, чтобы первый, самый горячий, гнев учителя выплеснулся на Нургидана.

А вот и ошибочка! Именно Дайру откинул засов и распахнул створку ворот, впуская Шенги в дом. Худая длинная физиономия сияла веселым оживлением:

– Учитель, а у нас гость!

Совиная Лапа почувствовал прилив радостного облегчения, словно с него сняли тяжелые цепи. Кем бы ни был нежданный гость, при нем не станешь чинить расправу!

* * *

От стола навстречу хозяину поднялся круглолицый человечек с большими, чуть навыкате, светлыми глазами, приветливый, немного суетливый и, как сразу выяснилось, разговорчивый.

– Умоляю простить мою бесцеремонность... Меня зовут Вайсувеш Теплый Плащ из Семейства Тагихарш. Я купил пустующий дом по соседству, вот и решил зайти, познакомиться.

– Прошу, будь как дома, – сказал Шенги, с удовольствием отмечая, что кто-то (скорее всего, маленькая вэшти) догадался поставить на стол кувшин вина, миску с ломтями окорока, лепешки и яблоки.

– Наслышан о моем новом соседе! – разглагольствовал Вайсувеш. – Бродячие сказители охотно повествуют о Подгорных Охотниках, а уж имя великого Шенги у них просто не сходит с уст! Мое ремесло куда неприметнее: я мастер по изготовлению чучел, звериных и птичьих. Правда, скажу без скромности: мастер, какого поискать! В Расмире, где я жил, отбоя не было от заказов. Господин, вероятно, слышал, что теперь вошло в моду украшать дома чучелами. Это создает уют и придает комнате неповторимый облик. Если уважаемый сосед желает, могу и для его жилища смастерить чучело орла с распахнутыми крыльями. Или, скажем, филина, лебедя, глухаря...

Шенги невольно кинул взгляд под мрачный сводчатый потолок и подумал, что только филина там не хватало. С распахнутыми крыльями. Это уж точно придало бы Грайанской башне неповторимый облик!

– Что же привело моего господина в Издагмир? – поинтересовался Охотник, левой рукой наливая гостю вина.

– Любезное письмо здешнего Хранителя. Почтеннейший Тагиарри замыслил создать собрание чучел зверей и птиц... и даже Подгорных Тварей. Он намерен отвести для этого особый дом и брать с желающих за вход чисто символическую плату.

– И Подгорных Тварей? Очень, очень интересная затея!

– Я так и думал, что господину любопытно будет об этом услышать. Я охотно буду покупать тушки – по возможности с не очень поврежденной шкуркой. Честно говоря, больше всего люблю работать с птицами – ах, какой материал!

У локтя учителя возник Дайру, от восторга забывший и о своей обычной робости, и о правилах приличия.

– Почтеннейший Вайсувеш написал книгу «Птицы Озерного королевства»! – сообщил он хриплым от волнения голосом. – Очень хорошая книга!

Учитель бросил на мальчишку укоризненный взгляд, а гость просиял:

– Как приятно это слышать! Да, в птицах немножко разбираюсь. А здесь, возможно, смогу осуществить давнюю мечту.

– Какую же, если не секрет?

– Создать чучело болотной совы... ах, какая интересная птица! Я приехал два дня назад и, не успев даже подыскать себе дом, прямо на постоялом дворе начал справляться, кто мог бы добыть для меня эту птицу. Но стоит при здешних жителях произнести слова «болотная сова», как они цепенеют с разинутыми ртами, словно из них самих кто-то чучело набил. Даже глаза становятся стеклянными!

– Понятно, – кивнул Охотник. – Боятся одного древнего демона.

– Слышал, слышал, – отмахнулся чучельник, – Совиное Божество... Пусть так, но при чем здесь обычные птицы?

– Люди боятся ненароком убить одного из слуг демона.

– Что за вздор! Неужели и ты, знаменитый Охотник, тоже боишься?

– А почему бы и нет? – обманчиво ровным голосом сказал Шенги. – Я встречался с Совиным Божеством и...

На стол перед гостем легла жесткая черная лапа.

Охотник привык к разной реакции малознакомых людей – от откровенного ужаса до назойливого любопытства. Но Вайсувеш повел себя не так, как другие. Нагнувшись над когтистой пятерней, быстро осмотрел ее, поднял голову – глаза полны были горькой, какой-то детской обиды – и возмущенно произнес:

– Неправильная лапа!

– Что? – опешил Охотник.

– Не совиная. Пятипалая человеческая кисть, только с когтями. А у совы лапа оперена до когтей. И четыре пальца: два смотрят вперед, один – назад, а четвертый может отводиться вперед, назад и вбок. Очень удобно хватать добычу.

И Вайсувеш обрушил на слушателей водопад сведений о совах. Он знал о птицах куда больше, чем надо чучельнику. Говорил не только о мягком и рыхлом оперении сов, под которым крепкое тело кажется толстым и неуклюжим, но и о гнездах, о сложном брачном ритуале, похожем на воздушную игру в пятнашки; о сухих тревожных криках и о грозной бесшумной охоте. Да, во тьме сова страшна! Она не преследует, а подкарауливает жертву, возникая из мрака словно рок, словно смерть!

Шенги невольно заслушался. Слова гостя тревожили его, поднимали из глубин памяти то, что хотелось забыть: ночь, берег, серый алтарь и бесшумная мягкая тень над ним...

От тягостных воспоминаний Охотника отвлек хохот ребятишек: чучельник едва не свернул себе шею, показывая, как далеко может повернуть голову сова.

– Я добуду для тебя птицу! – сверкнул глазами Нургидан. – Я не боюсь демона!

– Ты смелый юноша. – Гость запоминающим взглядом скользнул по лицу парнишки. – Впрочем, читал я у одного древнего философа, что в детстве люди бесстрашны, потому что не осознают краткости и непрочности жизни. Не могу об этом судить, потому что успел порядком подзабыть свое детство. Вот ты, молодой человек... ты боишься смерти?

– Я?! – расправил плечи Нургидан. – Пусть она со мной еще сладит!

– Весьма интересно... А ты, юноша... тоже ее не боишься?

– Я?! – расправил плечи Дайру, передразнивая Нургидана. – Пусть она меня еще поймает!

– Занятно, очень занятно... Но засиделся я у вас, пора и домой.

У порога Вайсувеш обернулся:

– Разговоры про Совиное Божество теперь начнутся с новой силой. Я слышал на рынке, что за городской стеной нашли изорванный в клочья труп... кажется, это был здешний торговец. Говорят, такого не было несколько лет. Все почти забыли о Древней Сове. Теперь, конечно, вспомнят!

С этими мрачными словами он перешагнул порог.

– Как говорят у нас в Наррабане, – весело сказала Нитха, – хороший гость приходит без приглашения и уходит без напоминания!

Шенги не улыбнулся: он почувствовал, что его лапа сама собой сжалась и разжалась.

* * *

Проводив гостя, учитель вернулся и с порога обрушился на провинившихся мальков. Он бегло обрисовал их сложную родословную, подробно остановился на отдельных гранях их омерзительной натуры и в ярких красках живописал их нелегкое будущее:

– На болоте вас заждались! Самый трясинистый участок для вас придерживают! Из-под руки надсмотрщики глядят: когда, мол, эту парочку к нам доставят?.. Айвы захотелось, да? Сегодня айва, а завтра городскую сокровищницу ограбите? Люди будут говорить: «Это что за злодеи, ни стыда у них, ни совести?.. А, так это же ученики Совиной Лапы!» Со стыда помру, второй призрак в башне объявится! Этого хотите, да? Ну так не дождетесь! Своими руками с вас шкуры поспускаю, лиходеи окаянные!

Окаянные лиходеи не оправдывались. Нургидан побагровел. На лице его было ясно написано: «Ну, если бы это мне сказал не учитель!..» А Дайру – тот больше изображал раскаяние, понимая, что человек, который всерьез решил кого-то выпороть, не станет тратить пыл на длинные монологи.

– Думаете, меня учитель не драл? – разжигал себя Шенги. – Еще как драл! Может, я потому человеком и вырос! Правда, как жив остался, сам не знаю. Помню, бывало...

Осталось неизвестным, какой еще поклеп возвел бы Совиная Лапа на своего сдержанного, скромного учителя – сзади донесся нежный, с придыханием голос:

– А мне рассказывали, что Лауруш...

Охотник развернулся на каблуках и попытался испепелить нахалку взглядом. Та не смутилась:

– Мне рассказывали, что почтенный Лауруш любил говорить: «Учить побоями – что кормить помоями!» Это правда, учитель?

За спиной у Шенги кто-то хихикнул. Но растерявшийся Охотник не обернулся.

– А... откуда ты это знаешь?

– Так, слышала от кого-то, – туманно ответила ученица, потупив глазки.

Воспитательный порыв погас, Шенги вздохнул и тоскливо спросил:

– Хоть дрова-то перекололи, негодяи?

Негодяи на два голоса ответили, что да, перекололи, и в поленницу сложили, и воды в бочку натаскали, и двор подмели... Не дослушав, Шенги махнул рукой и вышел, кляня себя за мягкотелость.

* * *

До темноты Совиная Лапа не появлялся в доме – сколачивал дощатые щиты для будочки-бани. Зимой он поставит их вокруг очага в пристройке и мыться можно будет в любой холод.

Дважды прибегала Нитха. Первый раз принесла лепешку с ломтем окорока и кружку вина, а заодно сообщила, что мальчишки умяли все, что было на столе, после чего она заставила их перемыть миски и выскоблить столешницу... Ого! Крепко, видать, расстроены юные преступники, если без спора подчинились маленькой вэшти!

Придя второй раз, девочка покрутилась вокруг Охотника и совсем уже собралась исчезнуть, но в последний миг решилась:

– У нас в Наррабане говорят: «Не бери сегодняшний гнев в завтрашний день...»

– Что-о?! – грозно обернулся к ней учитель.

Малышка не струсила, не дрогнула:

– Учитель, они очень, очень переживают!

(Это «очень, очень» было произнесено с подозрительно знакомой интонацией.)

Совиная Лапа мрачно ответил маленькой заступнице, что вся шайка должна немедленно укладываться в постели и чтоб к его приходу было слышно только сонное сопение!

– Не выйдет насчет сопения, учитель, – повеселела девчонка. – Там Старый Вояка рассказывает, какие муки ждут в Бездне всех гурлианцев. Так интересно! А у нас в Наррабане бог смерти Гхурух своими черными скользкими щупальцами...

– Цыц и брысь! – четко скомандовал Шенги. Глядя в спину удаляющейся девочки, подумал: «Вредина-то вредина, но сердечко доброе...»

Не спеша закончил сколачивать щиты. Скинул рубаху, с удовольствием вымылся холодной водой, оделся и, насвистывая, пошел к крыльцу.

Дверь без скрипа приоткрылась, и Шенги замер на пороге, поняв, что происходит в темном зале. В свете догорающих углей вершилось одно из чудес детства: звучали страшные истории.

Как любил их мальчик, которого еще не называли Совиной Лапой! Как памятен до сих пор мучительно-сладкий ужас, когда собственная тень в свете очага, обернувшись чудовищем, заставляет волосы встать дыбом; когда скрип двери отзывается в душе беззвучным воплем...

Только в детстве страх может доставлять такое острое и чистое наслаждение. Взрослый человек идет на свой страх, как на врага: или уничтожает его, или бывает сломлен сам. Правда, Лауруш говорил, что есть и третий путь, самый лучший: высмеять страх.

А эти мальки – не стоит вторгаться в их мирок! Пусть потешатся. У них редко выпадают такие мирные мгновения, без драк и взаимных злых насмешек.

Шенги сел на крыльце, прислонился плечом к новенькому сосновому косяку и с удовольствием вслушался в плывущий из тьмы голосок с мягким придыханием и нарочито низкими – для таинственности – нотками:

– Черные, шестилапые, глаза огромные, в темноте видят... Люди их в давние времена победили и загнали в подземелье, а название осталось: Наррабан – «земля нарров». Они по ночам выбираются на поверхность, днем отсиживаются в заброшенных домах. Ловят в сумраке запоздалых путников, перелезают через заборы во дворики и воруют младенцев. Лапы длинные, гибкие, могут через окна вытаскивать детей...

– Особенно непослушных, – с преувеличенной серьезностью поддакнул Дайру.

– Тебе смешно, – обиделась Нитха, – а у меня няньку-рабыню украли и съели.

Все приумолкли. Затем Дайру поинтересовался с той же мрачной серьезностью:

– Это тебе сами нарры рассказали или все-таки родители?

– И добавили, – подхватил Нургидан, – что если Нитха не прекратит озорничать, ее тоже кто-нибудь съест!

– Ну и пожалуйста! – фыркнула девочка. – В Наррабане говорят: «Беседовать с глупцом – что кормить осла халвой». Не верите – сами рассказывайте!

Ответом была тишина. Совиная Лапа решил было, что ребятам надоело болтать, но тут Дайру заговорил – негромко, неторопливо и гладко, словно читал по книге:

– Я жил в Анмире. Рядом – на севере, за горами – Силуран. Оттуда шла дорога через перевал Чаргрим. Однажды у нас заночевал бродячий сказитель. Отец любил их слушать, я тоже. Сказитель этот, Зиннигир Стеклянный Ручей, поведал историю, которая – он в том поклялся – случилась с ним самим. Он тогда был мальчишкой-поводырем при слепом певце. Они шли в Джангаш и решили сократить путь – махнули через лес. Дело к ночи, тропка по лесу кружит, из-под ног, как змея, уползает. Вдруг деревья расступились. Видит Зиннигир – стоит у ручья деревня. Бревенчатые домишки, запах свежевыпеченных лепешек...

Певец и поводырь обрадовались, постучались в первые же ворота. Хозяин пустил их ночевать, усадил за стол. После ужина стал расспрашивать старика, где ему побывать довелось, как в тех краях люди живут. А Зиннигира хозяйская дочка увела в уголок возле очага, принесла цветные камешки, и начали они играть в «лягушек и журавлей». Востроносая такая девчушка, бойкая, косички в разные стороны. Шайтира Быстрая Щука ее звали... А мальчишка устал с дороги, хотел спать. Он возьми да скажи: «Что за интерес на щелчки играть? Не хочу больше! Если б на деньги или на другое что...»

Шайтира призадумалась, а потом говорит: «Давай еще разик сыграем! Ты поставь медяк – у вас деньги есть, твой старик моему отцу хвастался. А я, если проиграю, для тебя доброе дело сделаю!»

Мальчишка согласился – и выиграл. Смеется: «Ну, делай свое доброе дело!»

Повела его Шайтира во двор, на конюшню. Внизу лошаденка в стойле дремлет, над потолком сеновал. На сеновал со двора приставная лесенка – сено наверх подавать. А в потолке люк, чтоб прямо в ясли корм сбрасывать.

– Понятно, как у нас, – перебил рассказчика Нургидан. – Дальше-то что было?

– Пока Зиннигир соображал, за каким демоном его сюда притащили, девчонка за порог выскочила и дверь закрыла. Слышно – лязгнул снаружи замок. А мальчишка успел приметить, что замок там – хоть на дверь королевской сокровищницы вешай! Большой такой, цепь железная – будто стоит в конюшне не крестьянская клячонка, а скакун астахарских кровей!

Парнишка застучал в дверь, потребовал, чтоб эта мышь деревенская бросила свои глупые шутки. А та отвечает: «Не ори! Я же проиграла тебе доброе дело, верно? У тебя над головой люк. Заложи его на щеколду и не высовывайся. До утра сиди тихо да помни: не открывай, кто бы тебя ни звал!» Ушла было, но вернулась и еще раз повторила: «Кто б ни просил – не открывай люк!..»

Зиннигир говорил, что в этот миг ему стало холодно, словно в сугробе очутился. Даже зубы застучали. Было темно, но в щели между косяком и дверью падало немного света. Мальчишка разглядел над головой люк, взял в углу вилы и рукоятью задвинул щеколду – здоровенную такую, настоящий засов. А потом забился в уголок и стал утра ждать. Страшно ему было.

Настала ночь. И слышит Зиннигир – кто-то по лестнице на сеновал поднимается. Вот доска скрипнула у кого-то под ногой... Вот лошадь в стойле прижала уши и захрапела... Зиннигир в комочек сжался, а наверху возле люка возня... И вдруг сверху голос хозяина: «Эй, паренек! Твой старик тебя кличет!»

Зиннигир обрадовался, хотел было отозваться, да вовремя смекнул: а почему хозяин сразу его не позвал? Зачем наверх полез, люк открыть пробовал? Притих мальчишка – ни словечка, ни звука. Хозяин и так, и этак, и по-хорошему, и с бранью, а Зиннигир молчит.

Слышно, спустился хозяин с сеновала. А вокруг конюшни вроде как толпа негромко переговаривается, только слов не разобрать. И вдруг голос звонкий такой, знакомый: «Эй, дурень, вылезай, я же пошутила! Тебя твой старик зовет, беги скорее!»

Зиннигир не осмелился даже ответить: мол, что ж ты дверь не отворишь, почему я через люк карабкаться должен? Трясется в углу, а рядом лошадь копытами в стену бьет, ржет от ужаса. Но человек любопытнее скотины: Зиннигир подполз к двери, глянул в щель. Видит – двор лунным светом залит, а по нему серые тени скользят. И такой голодный вой со всех сторон всколыхнулся, что бедняга потерял сознание.

Когда очнулся, в щели светило солнце. Подумал: может, примерещились ночные страхи? Вскарабкался по яслям к люку, взобрался на сеновал, стал по лесенке во двор спускаться. А на земле у лестницы сидит Шайтира. Ждет. В руках его дорожную суму держит. Испугался Зиннигир, а девчонка этак строго говорит: «Выспался? Вот твоя сума, а вот дорога. Беги, догоняй своего старика. Он тебя дожидаться не стал. Хоть слепой, а побрел понемножку – дорога-то ровная!»

Глянул мальчишка ей в лицо – а у нее на подбородке полоска засохшей крови...

От страха Зиннигир света не взвидел. Выхватил у девчонки суму и бросился бежать. Ног под собой не чуял, голова шла кругом. Бежал, пока не свалился...

Очнулся в какой-то повозке. Оказалось, его подобрали циркачи. Начал Зиннигир рассказывать про свои приключения, а они ему мокрую тряпку на лоб: помолчи, бедолага, тебя лихорадка бьет! А потом он сам поверил, что ему в бреду тот вой чудился.

Но несколько лет спустя рассказал ему кто-то легенду о Полуночной деревне. Остановился там в давние времена гость с тугим кошельком. Крестьяне позарились на золото и убили его. Умирая, тот проклял деревню. С тех пор живут там с виду люди как люди, но в полнолуние превращаются в двуногих волков. И горе человеку, который попадет к ним в лапы – растерзают и сожрут!

– Это не здесь, да? – боязливо спросила из-за занавески Нитха. – В Силуране?

– Это не здесь, – вместо Дайру ответил Нургидан. – Здесь водится кое-что пострашнее. Слыхали, что сказал чучельник? Возвратилось Совиное Божество!

– Ой! – мышонком пискнула Нитха. – То, с которым учитель сражался?

Шенги на крыльце усмехнулся, вспомнив рассказ девочки в день их знакомства.

– То самое! – подтвердил Нургидан. – Превращается то в человека, то в сову. Твари, что ему служат, прежде были людьми, но серый камень их изуродовал.

Наступило молчание. Шенги догадался: в памяти ребятишек возникла его лапа.

Наконец Нургидан хрипло заговорил:

– Когда он в человеческом облике, его можно убить. Тогда душа в образе совы улетает в лес и забывает, что она – демон.

– Да, – отозвался Дайру, – я читал... Сова летает по лесу как обычная птица, но ее тянет к алтарю, который охраняют жрецы. Садится на камень, впитывает темную силу, раз за разом, из года в год. А потом демон вспоминает, кто он такой... мечется по лесу, ударяется о грудь встречного путника, вцепляется когтями в тело, и мертвая птица падает на землю, а дух Совиного Божества вселяется в человека.

– Значит, сейчас по свету ходит... – Нитха не закончила фразу.

– Да! – зловеще сказал Нургидан. – Мужчина, женщина или ребенок. И не просто по свету, а по Издагмиру!

– Вот почему все боятся сов! – догадалась Нитха. – А можно совсем убить этого?..

– Можно, – тоном знатока заверил Нургидан. – Надо разбить алтарный камень.

– Еще можно его убить, когда он в совином обличье, – припомнил Дайру. – Только для этого нужна какая-то особенная ненависть.

– Какая еще – «особенная»? – не понял Нургидан.

– Ну... не знаю, как слышал, так и повторяю. Сказители говорят: мало обычной ярости боя – надо, чтоб сердце ядом жгла черная ненависть. Иначе удар придется мимо и сова сумеет улететь.

– И откуда эти сказители всегда все знают?! – восхитилась Нитха.

– Да им бы только красиво набрехать! – веско заявил Нургидан. – Трепотня все это! Птица, она и есть птица. Главное – ее поймать, а там разберемся.

– Поймай сначала! – фыркнула Нитха. – Да она сама тебя...

– Ну, есть у меня кое-какие мысли... – не спеша начал Дайру, но не закончил: учитель, который замерз на крыльце, отворил дверь и вошел в зал.

Занавеска «женской половины» поспешно задернулась. Воцарилась трогательная тишина. Славные, послушные детки кротко спали, очень, очень ровно дыша.

Шенги усмехнулся, стянул сапоги и нырнул под одеяло, сшитое из меховых обрезков.

* * *

Можно было ожидать, что неприятный день останется позади, плавно перейдя в тихую ночь, дарующую отдых и покой.

Как бы не так!

Где-то за полночь со двора донесся душераздирающий вопль. Шенги, вскочив, сорвал со стены меч и босиком вылетел за порог. За плечом колыхнулось что-то белое. Шенги на бегу обернулся, но тут же сообразил: это запуталась в занавеске маленькая вэшти.

В потоке лунного света посреди двора стоял Старый Вояка. В этот миг он был очень похож на живого человека, причем перепуганного до потери соображения.

На крыльцо следом за Шенги выбежал Дайру с горящим факелом.

– Что случилось? – взволнованно спросила из-за спины Дайру девочка, которая успела вырваться из объятий коварной занавески.

– Чудо-о-вище! – взвыл призрак. – Здесь... только что...

Нитха ойкнула.

– Здесь никого нет! – отозвался голос с порога конюшни: Нургидан стоял в дверях с топором в руках. – И на сеновале никого!

– Чудо-овище! – снова возопил призрак.

– Ты-то с какой стати орешь? – ответил неожиданно спокойно Дайру. – Хоть бы и впрямь чудовище – что оно тебе сделает? Покусает? Тебя пристукнули два с половиной века назад!

Призрак замолчал. Он был похож на человека, который во всеоружии примчался на поле боя и обнаружил там вместо битвы веселый деревенский праздник.

– Осмотреть двор! – скомандовал Шенги и, спрыгнув с крыльца, направился к кухне.

– Пугает нас глупое привидение! – фыркнула Нитха, перегнувшись через край сруба и заглядывая в черный провал колодца. Дайру светил ей факелом.

Поиски были недолгими и ни к чему не привели.

– Этот дохлый наемник совсем сдурел за двести лет! – дружно решили новые хозяева башни. – Тупые казарменные шуточки!

Старый Вояка был оскорблен. Даже забыл, что разговаривает со своими врагами.

– Было чудовище! – рявкнул он, свирепо топорща усы. – Вот такое!

Вместо разгневанного седого человека в лунном свете возникла тварь весьма неприятного вида – словно крупный волк встал на задние лапы... нет, спина была по-человечьи прямая, а лапы, хоть и покрытые шерстью, напоминали руки. Оскаленная морда заставила бы вздрогнуть даже покойника.

– Грозно! – оценил Нургидан. – Впечатляет! Только знаешь, будь у зверя две головы, смотрелся бы страшнее. Еще бы пену с клыков и раздвоенный язык из пасти!

– Издеваешься?! – рассвирепел призрак, но его перебил Дайру:

– Постой, постой, что-то я... ах да, понял! Это же мой рассказ. Помните, вечером, про волков-оборотней... Он нас подслушивал, а теперь решил напугать.

Призрак попытался возразить, но его возмущенный голос утонул в хохоте.

– Ты бы лучше нарром прикинулся! – кричала Нитха. – Я б до Нарра-до всю дорогу бегом, даже моря под ногами бы не заметила!

– А с двумя головами страшнее бы выглядел! – гнул свое Нургидан.

– Хватит! – приказал учитель. – Живо по кроватям! Вторую ночь толком не сплю!

– Не верите, да? Ладно, пожалеете еще! – грозно посулил Старый Вояка. – Вот будет страшилище вас жрать – и посмеюсь же я тогда!

– Договорились, тогда и смейся, – разрешил Шенги. – А сейчас уймись, хорошо? А если притащится еще какое чудище, будь добр, попроси его подождать на крылечке до утра. Я спать пошел.

8

Золотистая пышная птица в венке из красных ягод лукаво подмигивала с расписной лакированной ширмы. Левое крыло ее было приподнято, словно она хотела закрыться от взоров захмелевших гуляк, как бойкая кокетка, притворяющаяся застенчивой.

– Любят наррабанцы всякие ширмочки, занавесочки, – ухмыльнулся Киджар, откидываясь на высокую подушку и разглядывая хитрую птичку. – Не нравится им, когда человек со всех сторон на виду. Вот в наших тавернах – полсотни морд за одним столом, все жрут, пьют, орут песни, хлопают друг друга по плечам... весело!

– Северный варвар! – подделываясь под гортанный наррабанский выговор, изрек Шенги. – Гурлианский дикарь, не обозвать бы тебя и вовсе силуранцем! Боги дают тебе случай приобщиться к культуре южных земель... – Оборвав фразу, Охотник продолжил уже без акцента: – Я думал, будет больше народу.

– Так осень же! Ты бы летом сюда зашел...

Шенги взял с подноса, стоящего меж сотрапезниками, кусочек халвы и рассеянно обвел взглядом круглое помещение, разгороженное вдоль стен такими же открытыми с одной стороны «клетушками» с расписными стенками-ширмочками и с пушистыми коврами на полу. В самом зале ковров не было – гладкие мраморные плиты. Там велась игра, по традиции костяшки вытряхивались из коробок прямо на пол.

В центре зала возвышалась круглая сцена. На ней вяло танцевала тощая рыжая девица в наряде лисы – если судить по пушистому хвосту и забыть о том, что ни одна лиса не позволила бы себе щеголять в таких жиденьких клочьях меха, сквозь которые весьма откровенно просвечивает тело. Под доносящуюся сверху музыку «лиса» уныло кружилась возле спускающейся с потолка узкой винтовой лестницы. Соблазнительным зрелище назвать было трудно. Девица вертела задом, заставляя хвост виться вокруг ног, но сидящие у сцены игроки почти не поднимали на плясунью глаз.

Впрочем, игроков всего-то было четверо: толстяк с обвислым брюхом, который, судя по всему, обыгрывал дряхлого низенького старикашку, и плечистый парень, пытавшийся что-то втолковать своему пьяному партнеру. Тот размеренно кивал.

– А ну-ка, – неожиданно вскинулся стражник. – Да это же Хислат из моего десятка! Эй, Хислат! – рявкнул он так, что «лиса» на сцене подпрыгнула, а невидимые музыканты наверху сбились с ритма.

Плечистый парень изменился в лице и, уронив коробку, поспешил на зов десятника. Его покинутый партнер, ничего не заметив, продолжал тупо клевать носом.

– Где гуляет десятник, там рядовому наемнику не место! – назидательно сказал Киджар. – Был бы тут наш сотник, я бы враз исчез, а так исчезнешь ты. Понятно?

– Да, господин! Конечно, господин! Считай, господин, что я уже в казарме!

– И ни в какой ты вовсе не в казарме! – Выпитое вино прихотливо играло с голосом наемника. – Я тебе вконец испорчу вечер. Стой у входа и жди. Потащишь своего командира домой. Буду гулять во весь размах, пока ноги не откажут.

– Да, господин! Как прикажешь, господин! – И стражник испарился.

– Уважают они тебя, – хмыкнул Шенги.

– Посмели бы не уважать! Этот молодой, в страже всего ничего, а уже понимает...

– Строго ты... – Охотник не окончил фразу, лицо его стало напряженным.

В зал вошли трое. Одним из них был Урихо – все так же роскошно одетый, с тем же дерзким выражением на физиономии. Его спутников Шенги видел среди пролаз в «Счастливом путнике».

Урихо с видом принца в изгнании обвел зал брезгливым взором – и подобрался, помрачнел, встретившись глазами с Подгорным Охотником. Несколько мгновений враги обменивались взглядами. Затем Урихо резко повернулся, еще надменнее вздернул плечи и двинулся вокруг сцены. Дружки последовали за своим вожаком. Все трое уселись на противоположной стороне зала, неподалеку от черного хода, и, насколько можно было разглядеть, начали игру.

– Др-рянь, – с чувством сказал Охотник.

– Если назревает драка, – с энтузиазмом начал Киджар, – то я сегодня не на службе и могу со всем удовольствием...

– Не будет драки. На лепешку с медом спорю – не будет! Мы с ним потолковали в «Счастливом путнике» и очень, очень хорошо друг друга поняли.

– И теперь он издали любит тебя робкой, застенчивой любовью?

– Вот именно. Эта рыжая уберется когда-нибудь? Не женщина, а набор костей!

– Это ты зря. Она, конечно, не Черная Азалия, но терпеть вполне можно. Ее Клюквочкой прозвали – интересно, почему?

– Наверно, потому, что ей самое место на болоте, – мрачно предположил Шенги.

– Ну, зачем так сурово! Может, потому, что у нее вечно кислая мордашка... Во, уходит!

Не переставая вилять бедрами, девица медленно поднималась по лестнице.

– А что наверху? – заинтересовался Шенги.

– Каморки, где переодеваются красотки. И еще две комнаты, их хозяин сдает.

– Это если сговоришься с какой-нибудь девицей?

– Или из города кого приведешь. Чужую жену или... Во-во, слушай!

Сверху полилась нежная, трепещущая мелодия. По лестнице прошуршал узорчатый подол. Стройные босые ножки, мелькая в разрезе ткани, легко сбежали по ступенькам.

– Черная Азалия! – жарко выдохнул Киджар.

Посерьезнев, Охотник вгляделся в женщину... нет, в язык черного пламени, что полыхал на сцене! Как могут такие пышные формы сочетаться с легкостью и изяществом? Как может каждая линия быть такой мягкой и в то же время чистой, словно тут потрудился великий скульптор?

Глубокий, низкий, томный голос воцарился над звоном струн:

Ты, скупец, золотые монеты, как жизнь, бережешь,

Но взгляни мне в глаза – и свои сундуки распахнешь!

Дали имя цветка мне – душа моя с этим согласна,

Погляди на меня – и увидишь, что это не ложь.

Лепестки моих губ приоткрылись так пылко и страстно,

Небывалые ласки сулит их невольная дрожь.

Я серебряный кубок наполню вином темно-красным.

Подойди, припади – и блаженство, мой друг, обретешь.

Как ручная газель в цветнике, я нежна и прекрасна.

Уходи и попробуй забыть – но обратно придешь!

Восхитительный голос смолк. Струны еще вели мелодию, но их осиротевший звон казался неприятным дребезжанием. Урихо и его дружки разразились восторженными криками, к ним присоединились старик и толстяк. Только пьяный, вконец раскиснув, не поднял на певицу глаз.

Красавица оглядела зал и легко спрыгнула на мраморные плиты пола. Возвышение не осталось пустым – по лестнице спускалась бронзовокожая толстуха с невероятным количеством браслетов и цепочек и в не заслуживающих упоминания лоскутах парчи.

Черная Азалия, увернувшись от объятий старика, темной бабочкой порхнула через зал. Не успел Шенги удивиться, как обнаружил, что рядом с ним в «клетушке» на ковре сидит смуглое чудо с огромными смеющимися глазами.

– Ты – Совиная Лапа? – без предисловий поинтересовалась женщина. – Тот, про которого по всей стране ходят легенды?

– Ты – Черная Азалия? – в тон ей отозвался Охотник. – Та, про которую по всему городу ходят сплетни?

Певица фыркнула, как смешливая девчонка.

– А я – Киджар Деревянный Нож, – попытался наемник привлечь внимание красавицы. – Десятник стражи.

Певица не оглянулась. Черные миндалевидные глаза, загадочно мерцая, не отрывались от глаз Шенги.

– Я знаю балладу о тебе, Совиная Лапа. Хочешь спою? Обожаю Подгорных Охотников!

И всем телом подалась к мужчине. Вот-вот выскользнет из узорчатого платья!

Кто тут не потерял бы головы? А вот нашелся один! Мелькнувшее воспоминание разом охладило Шенги.

– Знаю, – спокойно, почти приветливо ответил он. – Но некоторые из них платят тебе не золотом, а кровью.

В глазах певицы мелькнуло недоумение. Затем она вздрогнула, побледнела.

– Зачем ты мне об этом напоминаешь? Да еще так, словно я в чем-то виновата! Разве я отвечаю за всех сумасшедших в городе? Не помню даже имени этого приезжего, только тяжелый взгляд...

– Чингир Луговой Ручей из Семейства Шагутар, – подсказал десятник, но красавица упорно не желала его замечать.

– Вот противника его помню хорошо. Такой милый юноша, такой щедрый! Авимет Светлый Шелк, из богатого Рода... ах, какой славный мальчик! Это был такой ужас! У обоих ножи, оба вцепились друг в друга, да так, что и мертвых не растащить было! – Черная Азалия махнула рукой в серебряных кольцах, отгоняя воспоминание, и сказала уже без волнения, с легкой брезгливостью: – Весь ковер в моей комнате кровью залили! – Певица вдруг засветилась детской, наивной гордостью и уточнила: – Я не сплю, где остальные девочки, у меня своя комната! Я ведь не рабыня!

– Вольноотпущенница, – уточнил Киджар, задетый ее невниманием.

Женщина впервые соизволила обернуться к нему. И уж взглянула так взглянула! Такого взгляда могла бы удостоиться шелудивая шавка, начавшая вычесывать блох в опасной близости от платья Азалии. Десятник поспешно уставился на сцену, где коричневая толстуха вызванивала своими браслетами и цепочками замысловатый ритм.

А красавица вновь расцвела навстречу Шенги:

– Забудем о печальном! Как тебе понравилась моя песня?

– Ты, госпожа моя, слишком хороша для этого убогого игорного дома, – отделался Шенги вежливой фразой, про себя удивляясь двойственному чувству, которое испытывал.

– Знаю, – спокойно сказала красавица. – Я отлично пою. И еще лучше танцую. Но главный мой талант не в этом.

Она сделала неуловимое движение и оказалась рядом с Шенги так близко, что пышная горячая грудь коснулась плеча полулежащего на подушке Охотника. Шенги ощутил сладкое дыхание.

– Мой талант, – томно вздохнула Азалия, – делать мужчин счастливыми. О, это высокое искусство! Каждый понимает счастье по-своему, а я сумею угодить каждому! Вот ты, Совиная Лапа, что считаешь высшим блаженством на свете?

Остренький язычок тронул нежные полные губы, ярко-розовые, как два лепестка шиповника.

Краем глаза Шенги заметил движение – это приподнялся на локте Киджар, готовый оставить друга наедине с женщиной.

И тут Охотника словно Хозяйка Зла за язык дернула:

– Лепешку с медом.

Он пожалел о сказанном прежде, чем закрыл рот. Но было поздно.

– Что?.. – растерялась Черная Азалия.

Ошеломленный Киджар застыл на месте.

– Ты же спросила, что я считаю высшим блаженством, – дружелюбно разъяснил певице Шенги. – Лепешку с медом. Белую. Сдобную. С детства обожаю.

И улыбнулся самой простодушной улыбкой, на какую был способен.

Надо отдать должное Черной Азалии – она повела себя великолепно. Откинула голову, рассмеялась:

– Если бы всем мужчинам было так просто угодить!

Обернулась (черный поток волос бурно заволновался) и повелительно что-то крикнула по-наррабански. Затем низко склонила голову перед Шенги:

– Твое лакомство сейчас принесут. Надеюсь, вы оба еще не раз посетите «Путь по радуге». Здесь и впрямь хорошо готовят.

Поднялась на ноги и переливающейся походкой заскользила к сцене. Легко вскочила на возвышение, изящно обогнула пляшущую толстуху и удалилась по винтовой лестнице.

– Тебя что, Охотник, – хрипло спросил Киджар, – маленьким в колодец уронили и слишком долго вытаскивали? Такая женщина на шею вешается, а ты...

– Вот именно, – негромко ответил Шенги. – Не выношу в женщинах нахальства и самонадеянности. Даже если она красива, настырность все испортит. – Он взглянул на Киджара, который ответил серьезным, дружеским взглядом. – Это с юности. Первая девушка, в которую я был влюблен, была прекрасна и горда, как северная королева древних времен. Она не знала, что такое кокетство. Но мужчин тянуло к ней со страшной силой! С тех пор меня раздражают бабы, которые уверены, что стоит им скинуть юбку – и все вокруг падут к их ногам.

– Понимаю, – задумчиво протянул Киджар. – Мужчина должен быть стрелой, а женщина – мишенью?

– Именно. А если мишень гоняется за лучником, это очень, очень странно... Кстати, что такое «газель»?

– Да коза какая-то.

– Надо же так себя обозвать... Глянь-ка, пролазы уходить собрались. Правду говорят – этот тип ходит в «Путь по радуге» только ради пения Черной Азалии.

По другую сторону сцены Урихо поднялся на ноги и двинулся к черному ходу.

– Ого! – восхитился стражник. – Через заднее крыльцо пошел! Боится мимо тебя лишний раз пройти. Хорошо ты ему... внушил.

– Их же трое было, а ушло вроде двое.

– Да ну, пересчитывать их... Ох, раздразнила меня эта газель, мысли такие сладкие... Словом, я наверх, а ты?

– Пожалуй, выпью еще.

– Ладно, скоро вернусь. Азалия мне не по кошельку, а с Клюквочкой договорюсь. Помнишь, рыжая, «лисий танец» выплясывала? Что-то захотелось проверить, крепко ли у нее хвост пришит!

Десятник направился в сторону главного входа (там в коридорчике была лестница наверх). Шенги отметил, что походка наемника осталась ровной и твердой.

Подбежала служаночка с подносом. Конечно, лепешка с медом! Девчонка еле сдерживала смех, ставя поднос перед Шенги. Охотник усмехнулся, подмигнул служанке и отломил кусок лепешки.

Рабыня пошла было прочь, но ее окликнул толстяк. Девчонка шустро подбежала к нему, присела рядом на пол, и толстяк облапил малышку. Та визгливо захихикала.

Переведя взгляд на сцену, Шенги обнаружил там новую танцовщицу, закутанную в множество полупрозрачных покрывал, – не женщина, а витрина торговца тканями! Танец заключался в том, что, плавно извиваясь под музыку, она сбрасывала покрывало за покрывалом. И далеко она намерена зайти в этом занятии? Очень, очень интересно!

– Могу я поговорить с господином?

Охотник с неудовольствием оторвал глаза от увлекательного зрелища. И как он ухитрился подойти незаметно, этот тощий, бледный человечек с черными кошачьими усишками и чахлой бородкой? Шенги только что видел его в компании Урихо. Тот самый третий спутник, что не ушел с остальными. Почему он, Совиная Лапа, гордость Гильдии, должен беседовать со всякими пролазами?

– Господин мой, это серьезно! Готовится подлое дело, могут погибнуть люди!

Вроде не врет пролаза. Надо бы его выслушать... Шенги неохотно посторонился.

Человечек, как хорек в нору, проскользнул мимо него. На ходу дернул витой шнур в углу, и сверху спустилась еще одна ширмочка, отделив «клетушку» от зала. Надо же! А Шенги думал, что этот шнурок – колокольчик для вызова прислуги...

Человечек с облегчением прислонился к расписной «стенке», закрыв собой золотистую птицу.

– Меня зовут Женби Жало Шмеля. Из Семейства Юнорчар.

– Безумно счастлив это слышать, – буркнул Шенги.

Пролаза не обратил внимания на враждебность Охотника. Он почти успокоился.

– Как считает мой господин... если я разоблачу подлые замыслы и спасу много жизней, вознаградит ли меня Хранитель города?

– Поди спроси у него, – пожал плечами Шенги.

– Я – маленький человек. Кто допустит меня к почтеннейшему Тагиарри без долгих объяснений? А дело срочное, завтра будет поздно.

– Ага, а уже темнеет. Выходит, из-за твоих россказней я должен ворваться во дворец и вытащить Хранителя из постели?

– Такой прославленный герой, как Совиная Лапа, сам может придумать, как избежать беды.

– Кончай вилять. Знаешь что-нибудь – говори. Я прикину, стоит ли платить за твой рассказ.

– Придется довериться великому Шенги. Такое дело: завтра, на рассвете...

Он не договорил – дернулся всем телом, издал странный звук, словно поперхнулся хлебной коркой. Глаза его закатились, лицо застыло.

Охотник вскочил, подхватил человечка за обмякшие плечи. Тот тяжело обрушился на руки Шенги. Из-под крыла веселой птицы – там, где к ней прислонялся пролаза – торчал окровавленный железный прут. На таких держались ширмы «клетушек».

Вцепившись в ширму когтистой лапой, Шенги рванул ее на себя. Расписная перегородочка рухнула. В соседней «клетушке» никого не было.

От рывка упала и та ширма, что загораживала от Шенги зал. Танцовщица, на которой осталось лишь одно покрывало, обернулась на шум, увидела тело с кровавым пятном на спине и пронзительно закричала, тыча пальцем в сторону разгромленной «клетушки». Толстяк, все еще тискавший служанку, и его старик-партнер обернулись. Пьяный, свернувшись калачиком, спал возле сцены, вопль женщины не разбудил его.

Эту картину Шенги окинул быстрым взглядом, а затем бросился к выходу.

В конце коридорчика, между дверью на улицу и выходом наверх, стоял молодой стражник, встревоженный несущимися из зала криками.

– Произошло убийство, – быстро и властно сказал Шенги. – Кто-нибудь только что пробежал на улицу или наверх?

– Н-нет... – отозвался юнец, хлопая глазами.

На лестнице послышались шаги – это поспешно спускались взволнованный хозяин и натягивающий на ходу рубаху Киджар.

* * *

Стемнело. Холодный ветер заставил поднять воротник куртки. А ведь Шенги собирался до утра развлекаться в игорном доме! Ничего не скажешь, развлекся.

Всю дорогу до дома Охотник пытался сообразить, куда исчез убийца. Черный ход исключался – преступник не успел бы перебежать через зал. А если бы успел, привлек бы внимание игроков и танцовщицы.

Убийство совершил один из игроков? (Или – ха-ха! – танцовщица?) Но толстяк держал на коленях служаночку. Старикашка рассыпается на глазах и для злодейств никак не годится. А пьяный оказался действительно пьяным, без подделки. Так и не удалось растолковать ему, что произошло.

В соседних «клетушках» никого не было. Остаются главный выход и лестница наверх. Но там стоял стражник... этот, как его... как-то имя с деревом связано... ах да, Падающий Бук... Хислат.

Сообщник... или убийца?

Шенги вспомнил глуповатое розовощекое лицо, почти мальчишеское, не вяжущееся с плечистой фигурой. Конечно, всякие бывают хитрецы, кем только не прикидываются, но... На лепешку с медом можно спорить, что юнец тут ни при чем! Хотя на всякий случай надо попросить Киджара узнать о нем побольше.

Кстати, хозяин сгоряча предположил, что сам Шенги укокошил собеседника. Спасибо Киджару: посоветовал дураку заткнуться. Интересно, как бы Охотник смог заколоть пролазу сквозь ширму?..

У калитки Шенги остановился, тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Пусть с убийством стража разбирается!

Просунув руку сквозь решетку, Охотник вставил ключ в висящий изнутри замок – уходя, велел ребятам его не ждать, запереть калитку и пораньше ложиться спать.

Похоже, его в кои веки послушались. Тишина, в окнах ни огонька. Вроде бы везде порядок, даже колодезный сруб не забыли крышкой прикрыть. Вот только на шесте у каменной ограды торчит куртка Нургидана. Прибрать бы надо...

Шенги рассеянно тронул куртку, и вдруг ладонь прилипла к воротнику. Охотник брезгливо отдернул руку, но куртка слетела с шеста следом за «добычей». Тут Шенги допустил промашку: попробовал правой рукой оторвать воротник от левой ладони. И влип, как тушеный заяц в подливу!

Заслышав свирепый рев, ученики вылетели на крыльцо. Им предстало пугающее зрелище: учитель кружился по двору с курткой в обнимку и изрыгал такие проклятия, что луна на всякий случай юркнула в тучу, хотя была здесь явно ни при чем.

Дайру охнул, спрыгнул с крыльца, помчался к колодцу, вернулся с ведром воды.

Пока все вместе отмывали руки учителя от клейкой гадости, мальчишки хором каялись. Оказывается, за спиной Шенги был выношен план охоты на демона. Дайру состряпал некий состав, чудовищно липкий и клейкий, и вымазал куртку Нургидана. Мальчишки дождались, пока Нитха уснет, после чего Дайру помог бы Нургидану облачиться в куртку. Дальше просто: Нургидан отправляется бродить по ночным улицам. Древняя Сова, разумеется, не пропустит приманку, нападет и увязнет когтями в липкой толстой коже. Конечно, у нее свободен клюв, но у Нургидана-то меч!..

Ну и что скажешь этим идиотам?

Впрочем, Шенги нашел что сказать! Еще как нашел! Нависший над двором призрак Старого Вояки вздрагивал и завистливо гримасничал при каждом новом залпе виртуозной брани.

За спиной учителя бушевала Нитха. Но поскольку от волнения девчушка перешла на наррабанский язык, некому было оценить по достоинству силу ее гнева. (А гневалась она главным образом на то, что мальчишки не посвятили ее в такую восхитительную тайну.)

Нургидану досталось больше всех. Самое глубокое впечатление на него произвела не ругань, а то, что в припадке ярости учитель разорвал пополам его кожаную куртку. Это какую же силищу надо иметь!..

Немного остыв, Охотник обернулся к Дайру:

– Я-то надеялся, что из всей вашей банды хоть у тебя есть мозги!

– Есть у него мозги, есть! – злобно высунулась из-за локтя учителя Нитха. – Он все рассчитал: поймает Нургидан Сову – хорошо, поймает Сова Нургидана – тоже неплохо!

– Твоим бы языком да масло сбивать! – прикрикнул Шенги на вредную девчонку. Взглянул на потупившегося Дайру и вдруг сообразил, что в словах маленькой злючки есть доля правды. Это так расстроило Охотника, что он даже ругаться перестал.

– Да, надежда Гильдии, с вами не скучно... с вами страшно! – махнул он отмытой от клея рукой. – Живо по кроватям, пока я вас не поубивал!

Три понурившиеся маленькие тени скользнули в дверь. Шенги глядел им вслед и думал: есть тысяча вещей, которым должен научиться человек, прежде чем самому стать учителем. И самые неотложные из них, наверное, две: умение прощать и способность посмеяться над самой нелепой ситуацией, в которую угодишь. Хотя бы про себя, в душе.

Ладно, пора спать! Охотник шагнул было к крыльцу, но остановился – так поразила его представившаяся вдруг картина, яркая, словно увиденная наяву.

По залитой лунным светом улице идет мальчик. Не крадется, не прячется в тени заборов. Походка ровная и твердая, голова высоко поднята. С неба в любой миг может бесшумно пасть крылатый убийца. Все ворота заперты на замки и засовы, никто не выйдет на крик, никто не поможет юному смельчаку...

И ведь пошел бы, не испугался...

9

Еще не рассвело, когда Шенги проснулся – резко, словно от грубого толчка. Перед глазами стояло ночное видение – узкое бледное лицо с торчащими усами.

Женби – вот как его звали, этого бедолагу. Жало Шмеля.

За раздумьями о тайне убийства все забыли о жертве. Это щуплое тело с красным пятном на спине было для всех лишь знаком неприятностей. И для Шенги, и для хозяина игорного дома, и особенно для Киджара. Какое раздосадованное лицо было у десятника, когда он, завязывая тесемки у ворота, недовольно бубнил: «Раз почти при мне все случилось, стало быть, мне с покойничком и возиться! И что у меня за судьба такая злосчастная? Как в "Пути по радуге" что стрясется, так обязательно мне разбираться! Будто в страже других десятников нету!»

У всех покойный пролаза вызывал лишь раздражение. А ведь он пытался сказать про какую-то беду... о том, что погибнут люди...

Шенги рывком сел на постели, уставился перед собой в темноту. Женби говорил, что завтра будет поздно! Ну-ка, поточнее – каковы были его последние слова?

«На рассвете...»

Охотник сам не заметил, как натянул сапоги. Одна ниточка есть, и надо идти туда, куда она поведет.

* * *

В белесой полумгле постоялый двор «Счастливый путник» выглядел сонным и мирным, как свернувшийся калачиком кот.

Шенги вжал в ладонь талисман так, что края серебряной пластинки врезались в кожу. Если верить колдовской вещи, Урихо спокойно спит за этой бревенчатой стеной! А ведь Совиная Лапа был уверен, что, какая бы гадость ни затевалась, светлоусый пролаза в ней запачкан по макушку!

Неужели ошибка? Вряд ли. Ведь убитый был в тот вечер в компании Урихо! В компании... так-так... их же трое было! А третий?

Память упрямилась, рисовала то выпяченный вперед массивный подбородок, то морщинистый лоб с высокими залысинами, то близко поставленные глаза... и вдруг разом выбросила на поверхность грубое, суровое, словно из камня высеченное лицо.

Пришла уверенность: человек, виденный в игорном доме, идет сейчас берегом озера. Талисман еще ни разу не лгал. Но что там понадобилось пролазе в такую рань? Может, это и есть ниточка, которую Шенги поспешил счесть оборвавшейся?

* * *

Ветер отнес туман в сторону, и озеро нежилось в берегах, словно женщина, во сне сбросившая с себя одеяло. Только веяло от «красавицы» не уютом и негой, а стылым холодом. Да и берег с пожелтевшими клоками травы не наводил на сладкие мысли.

За облетевшей ивой в озеро убегали деревянные мостки – на таких прачки полощут белье. Но сейчас здесь не болтали женщины с подоткнутыми подолами и красными от холода руками. На краю мостков на коленях стоял плечистый человек в кожаной куртке и пристально всматривался в воду.

Охотник шагнул из-за корявого ствола ивы, прикидывая, как завести разговор со вчерашним спутником Урихо. Но когда тот по-звериному настороженно оглянулся через плечо, Шенги понял, что ничего сочинять не надо. Вежливой беседы не будет. От пролазы, поднявшегося на ноги, веяло холодом сильнее, чем от осеннего озера.

– Выследил? – спросил он, точно сплюнул.

– Как видишь, – сухо отозвался Шенги с таким видом, словно был посвящен во все секреты всех темных личностей в Издагмире и его окрестностях.

Глаза пролазы скользнули по открытому берегу, по чахлым голым кустикам.

– Неужто один пришел? – хрипло хохотнул он. – А ты, выходит, дурак! Вот первый им на мясо и пойдешь!

– Так и ты вроде не с армией, – сдержанно ответил Охотник, про себя отметив слова «им на мясо». Уж не людоедством ли здесь пахнет?

Насчет людоедства неизвестно, а вот дракой не пахнет, а прямо воняет. У мерзавца уже меч в руке – кстати, в левой. Правая застыла в опасной близости от пояса, за который заткнут топорик с короткой рукоятью. По виду игрушка, а на деле пакостная штука.

Противники смерили друг друга взглядами. Было ясно, что мирно разойтись не удастся. Охотник мгновенно оценил широкие плечи и длинные руки противника. Но больше всего неприятностей сулил взгляд – холодный, уверенный, равнодушно-безжалостный. И правильная стойка. Может, сейчас этот парень и пролаза, но раньше определенно был наемником.

– Болтливые у тебя дружки, – наугад сказал Шенги, обнажив меч.

Жесткий рот противника искривился в неприятной ухмылке:

– Был один болтливый, так ему сегодня на костре гореть. Если тянуть не буду, ты с ним на одну поленницу лечь успеешь.

И пролаза сделал шаг вперед. Шенги чуть переместился, чтобы помешать противнику покинуть мостки. Он стоял на твердой почве и намерен был не выпускать врага с хилых пружинящих досок.

– Тогда поторопись, – сказал Охотник. – Я предупредил кое-кого из стражи. Скоро здесь будет мой друг со своим десятком.

Почему-то эти слова позабавили пролазу. Видимо, не поверил. Скверная улыбочка стала шире, с губ сорвался смешок. Топор словно сам прыгнул в правую руку.

– Лучше бы подальше от берега, – вдруг озабоченно сказал пролаза. – А то не вышло бы драки без победителя.

– Стой, где стоишь, – откликнулся Охотник. – С утра пораньше искупаться – милое дело. Вот ты у меня сейчас нырять и отправишься.

Он бросил это просто так, чтобы поддразнить противника... и с удивлением заметил метнувшийся в глазах детины страх. И тут же пролаза кинулся в атаку.

Отбить сильный, но бесхитростный прием «гроза над лесом» было легко, но, чтоб не попасть под удар топора, Шенги пришлось упасть наземь и перекатиться навстречу врагу. Снизу вверх Охотник коротко ударил, как ужалил. Меч прорезал жесткий кожаный рукав и задел руку противника. Послышалось глухое ругательство. Охотник приготовился отбить падающий сверху топор, но пролаза вместо удара перепрыгнул через Шенги и отступил на несколько шагов от берега.

Шенги вскочил на ноги, перешел в атаку. Противник оказался бывалым бойцом, оборону держал глухо, не обращая внимания на рану в левой руке. Но даже яростный накал поединка не помешал Совиной Лапе заметить взгляды, которые пролаза бросал мимо него на берег. Сначала Шенги счел это неуклюжей попыткой отвлечь его, заставить обернуться. Но в какой-то момент боя пришло понимание: это не ловушка! Враг действительно нервничает, ожидая опасности со стороны озера!

Не успел Охотник об этом подумать, как пролаза прыгнул в сторону, взмахнул правой рукой. Грозный топор с короткой рукоятью и тяжелым лезвием, которого Шенги опасался больше, чем меча, кувыркнулся в воздухе и порхнул мимо головы увернувшегося Охотника. Пролетел так близко, что задел волосы, и плюхнулся в воду.

Отчаянная попытка разом закончить бой решила судьбу пролазы. Получив преимущество, Шенги могучим ударом отвел вражеский меч, выбросил лапу навстречу врагу и сомкнул когти на горле с такой силой, что сломал противнику шею.

Стоя над трупом врага, Охотник осмотрелся. Он победил, но что дала ему победа? Ничего не узнал, не сумел предотвратить неведомое злодейство... всего лишь отбился от набросившегося на него безымянного пролазы! Какую же тайну тот унес в Бездну?

Вытерев меч и убрав его в ножны, Шенги задумчиво прошелся по шатким мосткам. Кажется, отсюда пролаза глядел в воду... ах да, он на коленях стоял...

Охотник опустился на колени, всмотрелся в воду и оцепенел, не веря глазам. То, что обрисовывалось на мелководье, не могло принадлежать Миру Людей!

В памяти всплыла картина, увиденная некогда за Гранью: зной, пожухлая трава, чавкающая под ногами грязь пересохшего почти до дна озерка. И учитель, обеими руками поднимающий небольшой, но увесистый серый шар: «Возьми, не бойся! Его можно молотком расколоть, высох насквозь. Но он жив, просто в спячке, от засухи спасается. Гляди, как свернулся, вроде ежика: со всех сторон спинные щитки. Все внутри – и живот, и лапы. Кожа высохла, легкая, тонкая, можно в пыль растереть. А как пойдут дожди...»

Внизу, на мелководье, серый шар разворачивался, вытягивался. Отчетливо стали видны темный хребет и отходящие от него изогнутые боковые щитки – словно скелет обглоданной кем-то крупной рыбы ожил и пустился в плавание. Кожа между щитками, на животе и лапах была светлее и в воде казалась невидимой.

Тварь, по-змеиному вильнув темным телом, скользнула на глубину.

– Еж водяной! – не то простонал, не то выругался Шенги.

И в ответ вновь зазвучали в памяти слова учителя: «В воде он развернется, кожа набухнет, станет прочной. Тогда не попадайся ему, мой мальчик! Водяной еж – хищник не очень крупный, но свирепый и прожорливый. После спячки его мучит голод, он бросается на все живое, обшаривает воду и берег...»

Ладонь вжала в кожу треугольную пластинку. Шенги, поборов смятение, представил себе скользящий в глубине «рыбий остов» с черными пятнами глаз.

Да эта тварь не одна! Сколько их тут – три, четыре?.. Нет, все-таки три.

Озеро небольшое, но глубокое. Вряд ли сеть достанет до дна. А как еще выловить эту мразь?

Шенги вздрогнул при мысли о горожанах, которые часто здесь рыбачат, о стирающих белье женщинах, о детях, которые любят кататься на самодельных плотах.

Нет, еще не поздно, не может быть поздно! Водяные ежи вряд ли ушли от берега: они голодны, а их пища – животные, которые приходят на водопой.

Шенги спрыгнул с мостков и захлюпал сапогами по глинистому дну. Вода прижала мягкие голенища к ногам. Брр, холодно! Охотник взял меч в правую – когтистую – руку, а левой, наклонившись, плеснул в лицо ледяную влагу. Где ты, гадина? Перед тобой беспечный путник!

Ноги мерзли. Ветер пробирал до костей. Шенги шагнул вперед, зачерпнул в сапог воды и негромко выругался.

И словно ответом на его брань из воды вывернулось длинное тело. Распахнутая зубастая пасть метила вцепиться в запястье, но Шенги, ожидавший нападения, встретил тварь клинком. Острые длинные зубы ударили по металлу, и тут что-то сильно поддало Охотнику под колени. На суше он устоял бы, но скользкое дно предательски разъехалось под сапогами. Шенги грохнулся на спину, оглушающе холодная вода сомкнулась над ним. Он забарахтался, захлебываясь и выронив меч, и даже не понял, что когти сомкнулись на чем-то упругом, трепыхающемся.

Перевернувшись на четвереньки, Шенги оттолкнулся от дна, встал на колени, с кашлем изверг из себя воду, которой успел наглотаться, и поднял над головой лапу – на ней яростно извивалась длинная тварь, похожая на гигантскую щуку с короткими плоскими лапами. Когти просадили водяному ежу серое брюхо, но хищник неистово пытался дотянуться до врага.

Зарычав от ненависти, Шенги подцепил тварь левой рукой за край спинного щитка и с хрустом разорвал водяного ежа пополам. Подгорный Охотник действительно был очень силен.

Стряхнул с когтей останки твари и почувствовал боль. Крепкие челюсти, прокусив левый сапог, сомкнулись на ноге. Если бы не кожаное голенище, еж раздробил бы человеку кость, но и так укус был глубок. Взбаламученная вода окрасилась кровью. Мелькнула мысль, что зубы водяного ежа ядовиты, но тут же исчезла. Шенги ударил когтистой лапой в воду, как рыбак бьет острогой. Тварь завертелась, выпустила сапог, но не уплыла: голод перевесил осторожность. Еж понял свою ошибку слишком поздно, – когда удар перевернул его на спину и страшные когти сверху донизу распороли кожистое брюхо.

Шенги, пошатываясь, встал на ноги. Только теперь он почувствовал, как замерз. Лязгая зубами, Охотник нашарил негнущимися пальцами талисман, выбившийся из-под рубахи, и заправил его за ворот.

Остались еще в живых водяные ежи?

Талисман подсказал: позади, за спиной! Шенги обернулся так круто, что ноги разъехались на глине. На берегу, возле трупа пролазы, шевелилась серая длинная тварь.

Совиная Лапа бросился к берегу. Мускулы сводило от холода, в сапогах бултыхалась вода, позади тянулся мутно-розовый след.

Еж защелкал зубами и вытянулся во всю длину – по грудь Шенги. Он опирался на цепочку щитков, как на позвоночник, и стоял твердо и уверенно, выставив перед собой перепончатые лапы. В воде он не пользовался ими для драки, но сейчас из перепонок выросли когти.

Но у Охотника тоже были когти! В боевой ярости, не чувствуя опасности, бросился он на тварь, как кот на крысу. Сбил, вцепился, рвал своей страшной лапой, пока хищник из Подгорного Мира не перестал дергаться...

Шенги тяжело поднялся на ноги. Куртка на груди была изодрана, лохмотья рубахи пропитались кровью. Охотник взглянул вниз, на тело пролазы, которому водяной еж успел выгрызть горло. Подкатила дурнота, в ушах резко и пронзительно жужжали тысячи пчел. Он покачнулся, но кто-то бережно подхватил его за плечи.

Шенги так и не понял, что за люди оказались рядом, зачем боги привели их на берег. Запомнил чужой плащ, наброшенный на плечи. Еще запомнил, как рвался к озеру – отыскать утопленный меч. Его не пускали, а он непослушным языком доказывал, что без меча ему никак нельзя.

А потом исчезло и это, растворилось в жаркой, душной темноте.

10

– Жабья Подушка?.. Она... ну, это... на мешок похожа. Кожаный и слизистый. Перекатывается с места на место, может выпускать щупальца...

Нургидан беспомощно огляделся. Никто не собирался ему подсказывать. Дайру стоял у стены, держа в вытянутой руке тяжелый шест: развивал силу кисти. Напряженный, несчастный, лицо сморщилось, зубы стиснуты – жалкое зрелище! Нитха хлопотала у кипящего над очагом котелка, сыпала туда сушеную малину и зверобой – варила снадобье по оставленному лекарем рецепту. Не так уж силен яд водяного ежа, но вместе с простудой сумел уложить Охотника в постель.

Учитель, бледный, осунувшийся, укутан меховым плащом. Глубоко запавшие глаза смотрят строго и неласково:

– Я не спрашиваю тебя, как выглядит Жабья Подушка. Отвечай: что ты сделаешь, встретив ее в Подгорном Мире?

– Щупальца отрублю!

– Все, ты уже покойник. Она из щупальцев молнии мечет. Эй, Нитха! А ты что сделаешь на месте Нургидана?

Девочка повернула к учителю личико, раскрасневшееся от жара очага:

– Ну... из арбалета ее...

– Молодец. Раздразнила хищника. Стрелой эту гадину не убьешь, а гнаться за тобой после этого она будет очень, очень долго. Дайру, слышал вопрос? Отвечай!

Мальчишка был целиком занят борьбой с непокорным шестом. Сквозь сжатые от напряжения зубы он процедил лишь одно слово:

– Убегу!

– Вот! – просиял учитель. – Наконец-то! Правильно! Пользы от Жабьей Подушки никакой. За нее медяка не выручишь, ни за живую, ни за дохлую. Так какого болотного демона с ней связываться?.. Нургидан, не корчи рожу! Вечно тебя тянет на кровопролитные подвиги! Запомни: Подгорный Охотник – не воин на стене родного города. Для нас убежать от опасности не позор. Убежим, потом вернемся.

– Как говорят у нас в Наррабане, если навстречу тебе идет слон – уступи ему дорогу! – бодро растолковала Нитха слова учителя для особо непонятливых.

– Вот именно. Девочка моя, что за гадость ты сыплешь в котелок?

– Не гадость, а корни фиалки.

– О-ох! Не буду это пить!

– Я меду добавлю, – поспешила Нитха успокоить капризного больного. В голосе ее звучали материнские нотки.

– Посмотрим... – с недоверием протянул Шенги.

– Учи-итель! – проскулил Дайру. – Мне долго еще стоять? Плечи ломит, рука будто не моя...

– Держи, держи... А ты, Нургидан, расскажи, как выглядят пузыри-убийцы.

– Они такие... такие пузыри. С тремя щупальцами. И летают... В жару – высоко, в холод – еле-еле над землей... – начал Нургидан вытряхивать из памяти случайно застрявшие там убогие обрывки недавно прочитанного. Этому мучительному занятию он предпочел бы встречу с голодным пузырем-убийцей.

Дайру, стараясь отвлечься от своей пытки, зорко следил за Нитхой и поймал ее на промашке:

– Земляничного листа надо две пригоршни, а не одну!

– Одну, – бросила девчушка через плечо. – Это ты с липовым цветом спутал.

– Я? – ахнул Дайру, от обиды забыв о шесте, который сразу склонился к полу. – Да я сроду ничего не... вон на столе рецепт, там написано...

– ...что одну пригоршню! – перебила упрямая девчонка. – Нургидан, ты ближе к столу сидишь, глянь, что там лекарь нацарапал!

Нургидан с огромным облегчением прекратил свое бессвязное вяканье, подхватил со стола клочок пергамента, оставленный лекарем, и громко прочел:

– «Если хочешь узнать, кому была продана Аймерра, приходи в игорный дом "Путь по радуге" сегодня вечером...»

– Э-эй, чего читаешь? – изумилась Нитха.

– Да, вроде не рецепт, – дошло до Нургидана. Он перевернул пергамент. – А, вот он где! Твоя правда, Отребье, земляничного листа надо две пригоршни.

– Постой, – изменившимся голосом перебил учитель и сел на постели. – Дай сюда!

Он повертел в пальцах обрывок пергамента. С одной стороны – перечень трав и кореньев, с другой – чужая записка, вовсе не касающаяся его, Шенги. Если бы не имя – Аймерра...

Охотник рассеянно велел Дайру отложить шест и отдохнуть, а Нургидану – перечесть то место в книге Лауруша, где говорится о пузырях-убийцах. А сам отвернулся к стене и натянул на голову край плаща. Ребята перешли на шепот, чтобы не потревожить учителя. Но Шенги не спал – его медленно и плавно нес поток воспоминаний.

* * *

Аймерра Белая Роза... Имя было слишком ярким и пышным для худенькой, бледной, застенчивой девочки-подростка с большими серыми глазами.

Многие думали, что бедное дитя запугано суровым, недобрым старшим братом. Но Совиная Лапа был напарником Чингира, ходил с ним в Подгорный Мир, а там трудно таить друг от друга мысли и душу. Шенги знал, что угрюмый, резкий в суждениях Чингир живет ради девочки, служит ей каждым своим помыслом, каждым ударом сердца. А если зачастую строг с ней, так это потому, что не знает иного способа помешать злому и грубому миру запачкать этого ребенка.

Но Хозяйка Зла, старая гадина, терпеть не может, когда два человека становятся друг для друга смыслом жизни, и насылает на них черные напасти.

Когда Аймерре было шестнадцать, брат поселил ее у знакомого пасечника, чтобы мед и целебные травы помогли окрепнуть хрупкой, болезненной девочке. Добрая, приветливая семья, лес, цветы, птицы...

Кто ж мог угадать, что туда забредут из-за Непролазной топи остатки разбитой разбойничьей шайки, голодные, злые, с трудом оторвавшиеся от погони!

И запылал домик пасечника. И лег на пороге с двумя стрелами в груди хозяин, выбежавший с топором навстречу незваным гостям. А жена пасечника и Аймерра прожили еще день, хотя лучше бы им умереть сразу.

Чингир и Шенги прибыли на исходе этого страшного дня. То, что было дальше, врезалось в память Шенги, которому прежде не приходилось убивать людей. Хотя эти... разве они были людьми!

А потом горели погребальные костры и взывал к богам доставленный из города жрец. Печальные хлопоты легли на плечи Шенги: от окаменевшего, с потухшими глазами Чингира не было никакого толку. Он молча глядел перед собой, словно пытаясь понять нечто такое, что доступно лишь богам.

Когда Совиная Лапа поднес факел к краю погребальной пелены, на которой лежало тоненькое тельце, за спиной его раздался глухой невыразительный голос:

– Бедная малышка! Совсем молоденькая, не старше моей Аймерры...

Шенги сразу понял, что произошло, и, похолодев, обернулся.

Чингир глядел на струйки огня, поднимающиеся по еловым поленьям, со спокойным сочувствием постороннего человека:

– Ты хорошо сделал, что помог с похоронами. У бедняжки ведь никого из родни, да будет милостива Бездна к ее душе! А мне, прости, пора. Надо найти, кому эти гады продали мою сестренку.

Не зная, что сказать и чем помочь, Шенги смотрел в глаза, где поселилось безумие...

С тех пор судьба развела Охотников. Стороной до Шенги доходили слухи: Чингир продолжает ходить в Подгорный Мир, причем удачно. Свой дом продал, странствует из города в город и везде расспрашивает работорговцев о девушке по имени Аймерра.

* * *

От воспоминаний Совиную Лапу отвлек радостный визг Нитхи и веселый голос:

– Скорее дверь закроем, а то как бы нам больного хуже не простудить! Ну и ливень! Хорошо сейчас тем, у кого крыша над головой!

Шенги сел на постели, заулыбался. Возле двери тощий парень, веснушчатый и рыжий, сбросил с плеч плотную рогожку, которой укрывался от дождя.

– Промок? – приветливо спросил Шенги. – Плесните-ка вина, пусть согреется!

Дайру бросился к стоящему на столе кувшину. Вошедший излучал такое добродушное обаяние, что всем хотелось сделать для него что-нибудь хорошее или хотя бы сказать доброе слово. Был он рабом и помощником лекаря, которого звали Керусай Сломанная Стрела. Причем, по общему мнению горожан, помощник знал свое дело лучше знаменитого, но стареющего лекаря.

Парень с удовольствием осушил чашу и благодарно поклонился Шенги.

– Ну и как тут наш больной?.. Лучше, лучше! Я так и знал! Будь дело серьезное, хозяин бы сам пришел, а раз меня прислал, стало быть, больной на поправку идет!

– Я снадобье сварила! – гордо заявила Нитха. – Как в рецепте сказано!

– А я с порога запах почуял! – смешно, как кролик, задвигал носом парень. – С таким уходом Совиная Лапа в постели не залежится! Как горло? Глотать не больно?

Быстро осмотрев пациента, помощник лекаря заявил, что много чести для какой-то жалкой простуды справиться со знаменитым Шенги. И всякая плавучая пакость тоже пусть не хвастает, что победила Подгорного Охотника, даже если ей удалось тяпнуть его за пятку или повыше.

– Сам знаю, что скоро встану, – кивнул Шенги. – Но я спросить хочу... Глянь-ка на этот пергамент, да не на одну сторону, а на обе.

Парень в недоумении сдвинул густые брови, затем круглая физиономия просияла:

– А, это! Что ж тут непонятного? Мой хозяин – человек бережливый, не станет выбрасывать пергамент, что попал в руки. Текст можно соскоблить и написать что-то свое. Скажем, рецепт для пациента посолиднее, кому клочок бумаги совать неудобно.

– Я, значит, из солидных? – усмехнулся Шенги.

– А кто-нибудь смеет в этом сомневаться?

– Ладно-ладно... Не знаешь, что было раньше на той стороне, где рецепт?

– Конечно, знаю! Сам соскабливал текст, а на обороте – поленился. Там была записка хозяина постоялого двора «Золотой кубок». Заболела приезжая Подгорная Охотница. А из слуг оказался под рукой только один с Проклятых островов, плохо знал наш язык. Пришлось взять письмо, которое перед этим принесли кому-то из Охотников, и на обороте нацарапать записку к лекарю.

– Как звали женщину?

– Не помню, господин. Тяжелый случай отравления, даже мой хозяин и то не сумел ее спасти.

Сочтя тему исчерпанной, парень поклонился Шенги и принялся наставлять учеников, какие снадобья давать больному внутрь, а какими растирать грудь. Охотник не слушал, уйдя в свои мысли.

– Дейзана, – сказал он вдруг, прервав рассуждения помощника лекаря о целебных свойствах медвежьего жира. – Дейзана, она была напарницей Чингира. Я с ним когда-то за Грань ходил.

– Чингир? – нахмурился парень. – Этого помню! Можно сказать, у меня на руках умер. Он зарезал молодого Авимета из Рода Гайуруш, собственно, они друг друга... Помню, родственники Авимета подняли шум, а они люди влиятельные. Моего хозяина чуть не съели: почему к юному Авимету не сам побежал, а раба послал? А он не посылал, я случайно рядом оказался: танцовщица на гвоздь наступила, ранка загноилась, я мазь накладывал. А тут крики, гам, визг! Эти два ревнивых дурня почти сразу скончались. Я делал что мог, замотался вверх-вниз по лестнице бегать.

– Почему вверх-вниз? – насторожился Шенги.

– Ну как же... Авимет умирал в комнате Черной Азалии, на ковре – я на кровать переносить запретил. А Охотник скончался на заднем крыльце.

– На заднем крыльце? Почему?

– Откуда мне знать, господин мой? Наверно, хотел сбежать, да сил хватило только до крыльца.

Шенги вспомнил рассказ Черной Азалии. Не вяжется все, ох, не вяжется! Да еще это письмо...

В памяти всплыли слова Хранителя: «Согласится ли кто-нибудь из людей Гильдии приехать в это злосчастное место?» И впрямь злосчастное! Зло свивается, сплетается вокруг, словно незримая паутина, в первую очередь опутывая Подгорных Охотников!

Но если есть паутина, то есть и паук. И уж Шенги расстарается – доберется до мерзавца и все лапы ему из брюха повыдергивает!

11

– Ну куда столько кладешь, куда, кобыла ты вьючная! Нам же все эти припасы и тащить! На плечах тащить, понимаешь? Хоть окорок оставь!

– А у нас в Наррабане говорят: «Уходишь в путь на день – бери еды на три дня!»

– Отстань от нее, Отребье, пусть возьмет окорок! Я же первый его и смолочу! Знаешь, какой у меня аппетит в дороге?

– Да-а, а как завтра мешки нести, так небось опять мне горбатиться?..

Шенги усмехался, вслушиваясь в разноголосицу за дверью. Надо же – Дайру возражает Нургидану! Меняется мальчик. Каким сюда явился – словно мышонок, чудом вырвавшийся из лап кошки! Потом чуть оттаял, но все же остался напряженным. Даже шутил с серьезным лицом. Изредка появлялась улыбка – робкая, неуверенная, готовая в любой миг исчезнуть. А теперь, смотри-ка, дразнит Нитху, спорит с Нургиданом! Глядишь, и в драку полезет. И давно пора, не все ж исподтишка пакости устраивать!

Охотник нахмурился. Правильно ли он делает, что тащит ребятишек в Подгорный Мир осенью? Чем ближе к зиме, тем неустойчивее Грань... Ничего, они ненадолго! Надо выяснить, как ученики перенесут переход. Некоторые не могут пройти за Врата, тут уж надо подыскивать другое ремесло.

Взгляд скользнул по столу, по неубранной посуде – за сборами взволнованные мальки забыли обо всем на свете.

За столом только что сидел знатный гость – сам Хранитель. Очень, очень любезно с его стороны! Второй раз навещает Охотника. Первый визит пришелся на время, когда Шенги едва переломил ход болезни, перестал метаться по кровати и в бреду звать Ульниту. При попытке встать головокружение валило Охотника на постель, но вместо ясного лица под короной пшеничной косы он уже видел озабоченные мордашки учеников. И говорить мог разумно. Во всяком случае, хотелось надеяться, что Хранитель не примет за плод горячечного воображения все, что Совиная Лапа вперемежку с кашлем сообщил о водяных ежах, пролазах и убийстве в игорном доме.

И сегодня Тагиарри, задумчиво вертя чашу с вином, рассказал, что провел расследование, увы, без результатов. К происшествию в игорном доме Урихо не имеет отношения – ушел до убийства. Охотник это подтверждает, не так ли? Что касается событий у озера, не осталось в живых ни того, кто хотел о них предупредить, ни того, кто пытался осуществить грязное дело... хотя Шенги не видел, как тот человек запускал в озеро водяных ежей, верно? История мерзкая, но концы обрублены. Возможно, под пытками Урихо стал бы многословнее, но...

«Понимаешь, – Хранитель поднял на собеседника умные, грустные глаза, – в молодости я обжегся. Казалось, что раз все ясно и вот он, злодей, так надо хватать его и прижать крепче! Он во всем признается, справедливость восторжествует, зло будет раздавлено! У меня, молокососа, была в руках власть – реальная, тяжелая. И я имел случай видеть, как под каленым железом люди берут на себя черную вину и идут на эшафот. А потом, когда ничего не исправишь, вдруг выясняется...»

Хранитель замолчал, допил вино и перевел разговор на здоровье Шенги, а затем распрощался.

Охотник, которому ни разу (не считая поединков) не приходилось решать, жить или умереть человеку, понял одно: из-за судебной ошибки, допущенной Хранителем в юности, мерзавец Урихо избежит крепкого, жесткого допроса. Очень, очень жаль!..

В невеселые размышления ворвался со двора пронзительный голос Нитхи:

– Нельзя к нему! Он болен и лежит! Ну как некоторые люди не понимают...

Кого это она так свирепо гонит, мартышка наррабанская?

Плеснулась догадка – невероятная, немыслимая, но заставившая вскочить с постели. Хорошо, что рубаха чистая... и побриться догадался...

Шенги вышел на крыльцо. Хмурый осенний день с отвычки показался ослепительным.

Не может быть, но так оно и есть!

Разъяренная Нитха, похожая на встрепанного воробушка, теснила к воротам женщину в длинном плаще с наброшенным на голову капюшоном.

– Нитха, что ты вытворяешь? Кто так гостей встречает? Заходи в дом, красавица!

Черная Азалия, обогнув потерявшую дар речи девчонку, плавно пересекла двор, с улыбкой взошла на крыльцо, перешагнула порог.

– Что девчушка гонит – не беда, – певуче сказала она, – а вот рад ли мне хозяин?

И откинула на плечи капюшон.

Вместо ответа Шенги наполнил чашу и с улыбкой протянул гостье. Пока та мелкими глотками пила вино, Совиная Лапа незаметно приглядывался к женщине. Что-то в ней изменилось... исчезла напористая, откровенная готовность идти в атаку... ох, да она же смущается! Даже если это фальшивая застенчивость, все равно ей очень, очень к лицу! Не роковая соблазнительница, а вдовушка-соседка, забежавшая проведать больного. Только узелка с угощеньем не хватает.

Словно угадала его мысли! Из-под плаща вынырнула смуглая ручка с полотняным узелком.

– После болезни полезно полакомиться. Мой господин так исхудал!

И скромно положила узелок на край стола. Вот хитрюга!

– Ну, если там лепешка с медом!.. – с шутливой строгостью рыкнул Шенги.

– Что ты, господин мой! Шутка, сказанная дважды, уже не шутка! Там пирог с рябиной.

– Гадость эта рябина! – раздался от входа звенящий яростью голосок. – Нельзя ее больному!

Шенги удержал себя от убийства и очень ровно спросил маленькую нахалку:

– Какого болотного демона тебе здесь нужно?

– Я за метлой... двор подмести...

– Метла на кухне, у очага. Запомни сама и передай мальчишкам: кто сейчас сюда сунется – сгоню со двора! Поняла? Брысь!

Хлопок двери был коротким и злым, как ругательство.

Черная Азалия мягко, понимающе улыбнулась и обвела взором зал:

– А девочка спит вот здесь, верно?

– Да, за этой занавеской. Это у нас «женская половина».

Глаза актрисы подернулись влажной дымкой.

– «Женская половина»... ах, милая девочка, соблюдает обычаи родины! Я-то давно забыла... Но я догадалась не из-за занавески. Где еще висеть единственному зеркальцу, как не над ее постелью?

– Зеркальце? – удивился Шенги. – Как-то не замечал! Сам даже бреюсь без зеркала, привык.

Женщина легко прикоснулась кончиками пальцев к гладко выбритой щеке Охотника. Тронула и опустила руку. Короткая ласка всколыхнула душу мужчины.

– Девочка ревнует, – потупив глаза, глухо сказала красавица.

– Детские игры, – ответил Шенги. – Придумала себе героя.

И, положив левую руку на плечо женщине, он ласково и властно привлек ее к себе.

* * *

– А ну, вон отсюда! Расселись, бездельники, подметать мешают! – рычала Нитха, багровая от злости. – Нет чтоб воды принести или дрова в поленницу сложить!

– Ты, Дайру, ее слушайся, она вэшти! – назидательно сказал Нургидан, не двинувшись с края колодезного сруба, на котором удобно устроился.

– Пенек лопоухий, дармоед, лодырь! – перенесла Нитха внимание персонально на него. – Утопила бы тебя в колодце, да воду портить жаль! Утхару нхэри, рагтха!..

– Хорошо, что я наррабанскому не обучен, – безмятежно бросил Нургидан куда-то в пространство. – Если б я, как дурень, чужие языки долбил, пришлось бы сейчас вставать, гоняться за ней по всему двору...

– А вот я тебя метлой – поймешь без перевода!

– Взбесилась, – убежденно и печально заключил Нургидан.

– Хуже, – уточнил Дайру. – Тяжелый случай: беспросветно влюблена. Как говорят у них в Наррабане...

И резво сорвался с места, улепетывая от растрепанной фурии с метлой наперевес.

– Караул! – вопил мальчишка на бегу. – Убивают! Жизни лишают! Уа-ау! Наррабан пошел войной! Ко мне, единоверцы!

Но его единоверец хохотал так, что чуть не опрокинулся со сруба в воду.

Кошкой взлетев на крышу кухни, Дайру свесился вниз и сообщил преследовательнице, что от несчастной любви есть хорошее средство – как следует поголодать. И он, Дайру, из дружбы готов героически взять на себя ужин Нитхи.

– Дурак! – ответила девочка, гордо вскинула голову и ушла за конюшню. Там, вдали от насмешливых глаз, она швырнула метлу на землю и дала волю слезам.

* * *

Темно-красное платье грудой лежало на полу у постели. Смуглая рука, словно легкая птица, опустилась на мягкие складки материи. Красная река скользнула вверх по стройным ногам женщины, по круглым коленям и замерла. Черная Азалия, уже перехватившая платье поудобнее, чтобы одеться, вдруг забыла о нем, обернулась к Шенги, улыбнулась медленной улыбкой женщины, которая довольна собой и любовником.

А Совиная Лапа испытывал чувства человека, который переплыл ревущий горный поток и теперь наслаждается покоем и гордостью за свое крепкое, сильное тело.

Да что за женщина была в его объятиях?! Пантера, вулкан, землетрясение! Неужели это она сейчас смотрит на него кротким, нежным взором, остановив на коленях утонувшие в красной материи руки?

То, что произошло, нельзя было назвать счастьем – слишком близко к Бездне... Но Шенги знал, что никогда не сумеет этого забыть.

Кольнула мысль: повторится ли это когда-нибудь?

А почему он сомневается? Конечно, повторится!

– Проводи меня, – сказала Черная Азалия. – Темнеет. Пока дойду, ночь будет.

Надо же, и впрямь стемнело! Значит, ему лишь показалось, что время остановилось.

* * *

Ведь не темная улица, не черные силуэты домов, не скользящий по небу месяц причиной тому, что с каждым шагом мужчина и женщина становятся все более чужими друг другу? Однако так оно и есть! Словно идут не рядом, а прочь друг от друга.

На Шенги вновь нахлынули неясные подозрения. Он не стал расспрашивать певицу о письме, понимая, что в любом случае она отопрется от этого клочка пергамента. Спросил о другом:

– Стража вас трясла после убийства?

– Ой, не говори! Этот твой Киджар... видишь, даже имя запомнила... ко всем приставал! Даже из меня потроха выгрыз, хотя я наверху была, ничего знать не знала, пока шум не поднялся. Зачем-то спрашивал про Урихо: кто с ним знаком, нет ли у кого с ним дел. А какие у нас, у девочек, дела?

– И у тебя, стало быть, никаких? – полушутя-полувсерьез спросил Шенги строгим, как на допросе, голосом.

– Ой, пропади он! Взял, дурак, привычку: усядется возле сцены и во все горло мне подпевает. Верблюд паршивый! Хоть бы слух был, а то голосит, как петух, которого лиса за крыло сцапала! Двух нот верно не возьмет! Но щедрый, ничего не скажешь.

И быстро, кокетливо повернула голову к спутнику. Лица не разглядеть было в тени капюшона, но Шенги отчетливо представил себе насмешливую, намекающую улыбочку и вздохнул. Не забыть с первой добычи подарить ей браслет или колечко.

Такой Черная Азалия нравилась ему меньше. И возникало смутное ощущение, что он угодил в ловушку, только еще не понял, в какую именно.

– Завтра на рассвете я иду в Подгорный Мир.

– Правда? Да хранят тебя боги!.. О, мы пришли, «Путь по радуге» за поворотом. Нет-нет, проводи до дверей, девочки обзавидуются.

* * *

Как видно, не только девочки из игорного дома не спят по ночам. Когда Шенги возвращался, его окликнули из-за забора соседнего дома.

– И ты здравствуй, почтенный Вайсувеш, – ответил Совиная Лапа соседу. – Что так поздно на ногах? Заработался?

– Ты бы, Охотник, поосторожнее! – не отвечая на вопрос, многозначительно отозвался чучельник. Его круглая голова торчала над забором, словно насаженная на кол. – Прошлым вечером над твоим двором реяли огромные крылья!

– Спасибо за предупреждение, – сказал Шенги, уверенный, что чудаковатому Вайсувешу все померещилось. – Скажу моим мышатам, чтоб ночью по двору не шастали.

И пошел было прочь, но был остановлен странным голосом за спиной – напряженным, чуть привизгивающим:

– Как это ты сказал? «Мои мышата»? Про детей, да? Мне нравится... я запомню.

Шенги недоуменно обернулся, но над оградой уже не торчал шар головы – Вайсувеш исчез.

12

Крошечный постоялый двор неподалеку от Издагмира выглядел настолько неказисто и неприветливо, что ни один мало-мальски приличный путник не шагнул бы через порог, ну, разве что гроза или снегопад загонят в такое сомнительное место. Но даже гроза, бушующая за окном, не сделала бы уютной грязную комнату, освещенную полудохлыми огоньками двух светильников и густо провонявшую кислым вином и квашеной капустой, которую хозяин щедро клал во все блюда, вероятно, чтобы заглушить вкус несвежего мяса. Обычно посетители были под стать заведению – побирушки и бродяги, с которых хозяин брал вперед плату за еду, вино и ночлег. (Причем не только медью, но и вещами. И никогда не спрашивал, откуда эти вещи взялись.)

Сейчас, несмотря на висящую за окном сетку дождя, за столом сидели всего двое гостей, неспешно поглощали тушеного зайца с неизменной капустой и время от времени бросали взгляды на дверь.

Тот, что помоложе, носил кличку Вертел, поскольку был тощим и долговязым и в прошлом имел отношение к уважаемому поварскому ремеслу. Второй – здоровенный, плечистый, обвитый тугими узлами мышц – был прежде кузнецом и гордо именовал себя Каршихоут Драчливый Пес из Семейства Чатухарш. В кругах, где он сейчас вращался, не принято было трепать направо и налево свое настоящее имя, даже если оно имелось. Все новые знакомые кузнеца давным-давно обзавелись кличками (зачастую против собственного желания). Но кузнец резко пресекал всякие покушения на имя, данное ему отцом. А тот, кто с одного удара кулаком загоняет гвоздь в столешницу по самую шляпку, может звать себя как пожелает.

– Где их демоны носят? – нарушил молчание младший из бродяг. – Сил нету дожидаться и отраву жрать! Этот заяц – преступление против кулинарного искусства!

Его массивный сотрапезник некоторое время молчал, давая услышанному время докатиться от ушей до мозга. Затем уставил взгляд в миску и недоуменно прогудел:

– Заяц как заяц. – Помолчал, подумал и веско уточнил: – С капустой.

Вертел посмотрел на упомянутое блюдо с видом придворного художника, разглядывающего трактирную вывеску, намалеванную пьяным маляром.

– Капуста! Да за такую капусту повара на болото надо, канавы рыть...

И тут же предусмотрительно заткнулся, потому что к столу приближался хозяин постоялого двора, человек суровый, не выносящий критики в адрес своего заведения и свято исповедующий принцип «не нравится – не жри».

– Ночевать будете? – спросил он, ставя на стол глиняный кувшин с вином.

– Нет, – ответил Вертел. – Дождемся своих и уйдем.

Взгляд хозяина задержался на добротном кожаном поясе второго гостя. Если бродяги передумают, пояс можно будет взять в уплату за ночлег.

– Зря, – снизошел хозяин до уговоров. – Слыхали, что говорят? Утром еще труп нашли, в клочья изодранный. Древняя Сова летает! Ночью шляться... – Оборвав фразу, он отошел, предоставив посетителям самим сделать вывод из сказанного.

На молодого бродягу эти слова произвели впечатление. Он со страхом оглянулся на распахнутое окно, за которым сгущалась тьма.

– Была б у меня кузница, – мечтательно пробасил его приятель, – я бы по чужим углам не...

Вертел закивал и поспешил налить Каршихоуту вина. Ему совсем не хотелось в сотый раз выслушивать историю об утраченной кузнице – единственную историю, которую кузнец рассказывал не сбиваясь и без долгих пауз после каждой фразы.

Парень и без того знал, что кузнец крепко задолжал соседу. Договорился по-хорошему, что будет ежемесячно платить проценты. И платил. Но потом была ссора из-за ерунды, и гад сосед потребовал, чтобы Каршихоут немедленно вернул долг целиком, даже если придется продать кузницу. Кузнец вспылил, разорался на полгорода, врезал паскуде, что самое глупое – при свидетелях врезал! Потом плюнул и ушел. А наутро соседа нашли зарезанным. Каршихоут струсил и ударился в бега.

Молодой бродяга неодобрительно покосился на приятеля, уткнувшегося в чашу с вином. Да если бы у него была кузница, или поле, или дом... хоть что-нибудь, что он называл бы своим! Разве он сбежал бы? А этот здоровяк даже не пытался побороться за то, что ему дорого. А теперь хнычет!

Впрочем, беспристрастно признал парень, не ему, Вертелу, об этом судить. Ему-то сроду ничего не принадлежало. Сам всю жизнь принадлежал кому-то – раб от рождения! Только и есть дорогого, что своя шкура, которую и спасает в лесу...

Дверь приоткрылась. На пороге встал обтрепанный краснолицый тип неопределенного возраста, с мышиного цвета шевелюрой и бегающими глазками.

Каршихоут и Вертел обернулись к двери. Но если вошедший ожидал приветствий, то их не последовало.

– А где Тертый? – прогудел кузнец.

Вместо ответа краснолицый подсел к столу.

– Налейте винца! Ох, замерз же я! Холодище на дворе – хоть в собачью конуру лезь и бок о бок с дворняжкой грейся!

– Тебя спросили, где Тертый? – прикрикнул молодой бродяга. – Вечно из тебя, Червяк, каждое толковое слово вытряхивать приходится!

Его негодование можно было понять. Тот, кого он назвал Червяком, любил напускать на себя таинственность. Ни один из королевских вельмож не смог бы так дать понять простым смертным, что ему ведомы важные тайны, как это делал безродный оборванец из разбойничьей шайки.

Сейчас его ужимки были особенно неуместны: положение дел не допускало шуток. Подступала зима, неласковая к бездомным. Пора было оставить лесные шалаши. С крестьянами из окрестных деревень отношения давно безнадежно испортились, и виной тому была недальновидность атамана по кличке Тертый. Вечно гнался за сиюминутной выгодой: то на лесной дороге разденет кого-нибудь из местных, то затащит в кусты деревенскую красотку. А теперь, когда по снежку можно будет выследить бродяг, как зайцев, за помощью к крестьянам лучше не соваться. Оставался Издагмир. Но у каждого были причины держаться подальше от стражи, поэтому планы торжественного прибытия в город как-то даже не возникали.

Разбойники-неудачники решили, что в Издагмир пойдут Тертый и Червяк. Подвиги этих двоих были меньше известны городским властям (не потому, что парни плохо старались, просто они были не местные). Они должны были найти щель, куда четверо бедолаг смогли бы забиться до весны.

А теперь Червяк возвращается один да еще смеет трепать душу собратьям по шайке!

Что Вертел злится, это ничего, а вот то, что похожее чувство начало загораться в маленьких глазках кузнеца...

Оценив опасность, Червяк поспешно заговорил:

– Плохи дела! Тертый влип!

За этим ясным и недвусмысленным сообщением последовал путаный и бессвязный рассказ о некоем господине, с которым лучше не ссориться. Господин этот, чье имя Червяк поклялся держать в тайне, опознал бродяг и приказал своим людям их схватить. Тертый остался в плену, а Червяк отправлен к шайке, чтобы передать слова господина: главаря можно выкупить за некую услугу.

Краснолицый смолк с видом заговорщика, в чьих руках находятся все нити незримой паутины.

– Да говори, Червяк несчастный! – не выдержал молодой разбойник. – А то как врежу! – Он оглянулся на могучего приятеля и поправился: – Каршихоут врежет!

Кузнец согласно кивнул.

– Что за господин такой? – тяжело бросил он. – И что за услуга?

Вертел восхищенно цокнул языком: при всей своей медлительности Каршихоут умел смотреть в суть вещей.

– Вот хоть режьте – имени не скажу! – истово отозвался Червяк. – Это ж я мигом в Бездну кувыркнусь, храни Безликие! А про услугу скажу, для того и послан. Грайанскую башню знаете? Там живет Подгорный Охотник. В ученицах у него девчушка такая, Нитха. Наррабаночка, стало быть. Если эту Нитху выкрадем и господину доставим, то и Тертого выручим, и зиму безбедно проживем.

– А на кой ему эта Нитха? – недогадливо спросил кузнец.

На идиотский вопрос и ответ был соответствующий:

– По грибы с ней ходить.

– А сколько лет девчонке? – спросил помрачневший Вертел.

– А мне оно надо – это знать? Вроде господин говорил – двенадцать.

Молодого бродягу передернуло:

– И мы для какой-то сволочи должны украсть ребенка?

– Нет, вы гляньте! Порядочный какой! – зашипел Червяк. – А к хозяину назад не хочешь? За тебя, придурка, умные люди все решили. Трепыхнешься – господин тебя в ниточку вытянет и в клубок смотает! Он каждый твой шаг знать будет!

«Ты как раз ему про меня и нащебечешь!» – тоскливо подумал парень и поглядел в окно. И даже ночная мгла, в глубине которой парил на беззвучных крыльях демон-убийца, не казалась ему такой мрачной и беспросветной, как будущее, которое накатывалось давящим кошмаром.

13

– Ну-у, я думал, и вправду гора будет, раз Подгорный Мир... а тут какой-то овраг!

– Я объяснял, но ты, Нургидан, никогда не слушаешь! Большинство Врат действительно в скалах: пещеры, трещины... Сначала люди думали, что попадают в подгорное царство. А потом где только ни находили трещины в Грани! Даже под водой есть, хотя лично мне нырять не приходилось.

Шенги испытующе посмотрел на учеников. Бледные, однако держатся неплохо.

Нургидан вцепился в рукоять меча. Конечно, ожидает, что сразу за Вратами на него набросится стая чудовищ, сквозь которую придется прорубаться. (А что, и такое может случиться!)

Дайру жмется к учителю, но не паникует и не пищит. Язык время от времени скользит по сухим губам, словно стараясь вновь почувствовать острую горечь Снадобья, которое приготовил для учеников Совиная Лапа.

А Нитха – та вообще молодцом! В карих глазенках больше любопытства, чем страха. На овраг все поглядывает – мол, когда кончим болтать и пойдем за Грань?

Придется обождать, малышка...

– Эй, цыплята, слушать и запоминать каждое слово! На переходе держать друг друга за руки и не выпускать, даже если споткнешься или ветка хлестнет по лицу. В конце перехода дам команду – замрете на месте. Кто знает, куда нас вынесет! Может, на край пропасти. В складке – от меня ни на шаг! Поняли? Ну, храни нас Безликие!

Ладошка девочки доверчиво легла в руку учителя. За другую, когтистую руку судорожно уцепился Дайру. Охотник убедился, что Нургидан держит за руку Нитху, и повел свой маленький отряд по дну глубокого сырого оврага.

Под ногами хлюпала грязь, покрытая густым слоем палой листвы. Над головой сомкнулись голые ветви, исчеркав хмурое небо. Сквозь решетку ветвей лениво глядело солнце: хоть Совиная Лапа и его ученики вышли в путь на рассвете, но до Врат добрались лишь за полдень...

Высокие стены оврага, поросшие мелкими кустиками и пожухлой травой, исполосованные дождевыми потоками, сомкнулись вокруг путников.

Ни один из ребятишек не ойкнул, когда пелена тумана, возникнув ниоткуда, застлала взгляд. Возникла – и сразу рассеялась, открыв глазам иной пейзаж: круглые колючие кусты, разбросанные по сухой, потрескавшейся земле. Меж кустами щетинились пучки сухой белесой травы.

Охотник бросил на открывшийся простор короткий взгляд и тут же перенес внимание на учеников.

Нитха побелела, как сугроб, огромные глаза распахнулись навстречу открывшимся чудесам. Не упала бы в обморок! Дайру, наоборот, успокоился. Взгляд задумчивый – небось перебирает в памяти все, что умные люди писали про эту складку. А вот Нургидану очень, очень худо! Согнулся дугой, наизнанку его выворачивает...

Шенги поддержал ученика за плечи. Тот самолюбиво отстранился, выпрямился и прохрипел:

– Я... Мне нельзя... за Грань, да?

И новый жестокий приступ рвоты сотряс его тело.

– Ты же прошел! – воскликнул Охотник. – Некоторых Подгорный Мир встречает неласково, но потерпи, со временем легче будет!

В зеленых глазах мальчика сквозь дымку страдания засветилась надежда:

– Значит, я не один такой?

– Не один? – хохотнул Шенги. – Ты б видел меня после первого перехода! Учитель очень, очень долго уговаривал меня встать с четверенек!

Эти слова подействовали на Нургидана лучше всякого лекарства. Он глотнул воздух, восстанавливая дыхание, и взял протянутую учителем фляжку с водой.

– Ничего... я сейчас, я уже...

– Жаль, не встретились Твари, – тихо сказал Дайру. – Ты б их своей зеленой рожей распугал.

Нургидан угрожающе дернулся к насмешнику и налетел грудью на вытянутую руку учителя.

– А ну прекратить, вы, оба!.. Дайру, придержи язык! На себя бы поглядел – на погребальный костер таких красавчиков укладывают! Нургидан, запомни: на слово отвечает ударом только слабый человек. Сильный, уверенный в себе отвечает на слово словом... А теперь всем заткнуться и слушать меня! Зашли мы неплохо. Я бы даже сказал, очень, очень хорошо зашли. Складка спокойная, медленная, широкая. Не нужно даже идти след в след. Кто скажет, как я это определил?

Первым откликнулся, конечно, Дайру:

– Если складка узкая, можно насквозь разглядеть соседние складки.

– Правильно. Все вокруг зыбкое, неясное и шевелится. Нельзя на глаз определить расстояние до скал или там деревьев: то они рядом, то вдруг далеко... А здесь – пожалуйста, все как на ладони.

– Я думала, будет море, – протянула Нитха.

– Море? – удивился Охотник. – Почему?

– Ну, волны шумели, когда мы шли по оврагу... громко так...

Шенги резко обернулся к ученице, взял ее за плечи, заглянул в лицо:

– Шумели? А сейчас не шумят? Прислушайся, солнышко мое!

Сдвинув брови и сжав кулачки, девочка сосредоточилась.

– Немножко, – удивленно сказала она. – Сильнее всего позади. – Нитха оглянулась через плечо. – Вон туда шум уходит, налево... слабее становится...

– А по правую руку?

– Нет, там только ветер свистит.

– Так, умница, так! А теперь – очень, очень внимательно... Этот шум сзади – в нем нет ничего странного?

– Да-а... Вот отсюда и досюда, – махнула девочка рукой, – тишина, будто большое пятно.

– Пятно тишины? – не понял Дайру.

– Не мешай! – оборвал его Шенги. – Девочка моя, там не просто тишина, верно? Как будто оттуда все звуки кто-то высосал...

– Да! – расцвела Нитха. – Там, наверно, хоть в бубен бей – ни звука не услышишь!

– Там Врата, умница моя! – растроганно воскликнул Шенги. – Ну, Нитха, любят тебя твои наррабанские боги! Это складки двигаются, трутся друг о друга! – Охотник обернулся к мальчишкам. – Вы тоже со временем научитесь слышать... но чтоб так, сразу... Если со мной что случится, держитесь Нитхи, она выведет обратно.

У Дайру явно вертелся на языке десяток вопросов. Нургидан выглядел пасмурным: девчонка отличилась, обскакала его. Нитха приосанилась, подняла голову, поглядывая на учителя: «Попробовала бы твоя певичка услышать шорох складок!»

Шенги заговорил спокойнее:

– Эти кусты называются сухой царапкой. Съедобных плодов царапка не дает, на костер годится, но быстро прогорает. Не ядовита, и на том спасибо. Крупных хищников здесь нет, но вы, мальки, не расслабляйтесь: из соседних складок может кто угодно забежать, залететь и заползти... Живут тут земляные пыхтелки...

– Тагишагр пишет: мышевидный грызун с непарным числом резцов, – встрял Дайру.

– Заткнись, мышевидный... – прошипел Нургидан сквозь стиснутые зубы.

Учитель укоризненно взглянул на Дайру и продолжил:

– Вода в этих краях есть – речушки, маленькие озера. По берегам и трава погуще, и кусты позеленее, и зверье разное бродит. Особо ценные находки нас не поджидают, но для соседа-чучельника подшибем какую-нибудь тварюшку, не портя шкурки... А теперь, птенцы, думайте, как найти воду! – Шенги привычно скользнул ладонью к талисману на шее, но сдержался, не тронул пластинки – пусть ученики сами осваиваются в складке. – Ну, где, по-вашему, река?

– Вон там, – не задумываясь ответил Нургидан. – Откуда ветер...

– Да? Почему ты так решил?

– Так ветер водой пахнет!

Шенги уже имел случай заметить, что чутье у Нургидана редкостное. Не хуже, чем память у Дайру! Поэтому он не стал возражать, когда отряд бодро затопал в наветренную сторону.

– Будет гроза? – спросил Дайру, лавируя меж шипастых ветвей.

– С чего ты это взял? Здесь гроз почти не бывает.

– Небо низкое... серое, тяжелое...

– А! Здесь всегда так. Кажется, что рукой достать можно. А если до ночи тут застрянем, увидишь сразу две луны.

* * *

Озерко лежало в зеленых берегах, как росинка на листке. Но Шенги запретил купаться и пить воду. Во-первых, в озере могло обитать что-нибудь кусачее и противное, а во-вторых, в Подгорном Мире лучше есть и пить то, что принес с собой.

Шенги чувствовал себя издерганным. То, что с хорошим напарником было бы легкой прогулкой, превратилось в пытку из-за озорников, которые перестали бояться чужого мира. Попробуй-ка одним глазом следить за шустрым парнишкой, другим глазом – за вторым, да еще сетовать на богов за то, что не дан тебе третий глаз для присмотра за смуглой непоседой, которая ухитряется быть в двух-трех местах одновременно.

Росла злость. Шенги готов был поубивать паршивцев. Поэтому заставлял себя говорить очень ровно и спокойно, тщательно следя за словами:

– Нитха, куда ты? Немедленно вернись... Что значит – «бабочка»? А если ядовитая?.. Дайру, Нургидан, прекратите пинать друг друга... О, вот это находка! Очень, очень повезло! Такие кусты растут по всему Подгорному Миру, но в этой складке я их не встречал.

Раскидистые, высокие кусты свесили к воде продолговатые серебристые листья.

– Это крапивняк, нам за него хорошо заплатят. Листья используются лекарями для... Нургидан, не-ет!.. Ну, разве я велел хватать листья голыми руками? Крапивняк ядовит... Нет, Дайру, ты ошибаешься, Нургидан не загнется в страшных корчах. Руки пару дней поболят... иди сюда, промою ладони. Остальные пусть пониже спустят рукава и рвут листья через ткань. Ничего, потом отстираем.

Работа закипела. Ребятишки проворно обрывали длинные листья и складывали на расстеленный плащ, в общую кучу: по правилам Гильдии добыча учеников принадлежала учителю. Нургидан с перевязанными ладонями не отставал от других. Если ему и было больно, он этого не показывал. Сам Шенги действовал лапой – «причесывал» когтями ветку и стряхивал на плащ пригоршни листьев.

В веселую суету ворвался капризный голосок Нитхи, отошедшей дальше по берегу:

– Ох, ну и воняет! Что за гадость?

Охотник вскинулся на голос. Все неожиданное и непонятное действовало на него, как лязг оружия в темной чаще на бредущего по лесной дороге путника.

Дайру фыркнул:

– Не ври, принцесса наррабанская, ничем эти листики не пахнут!

– Здесь не пахнут, – вмешался Нургидан, – а там, дальше, от них прямо разит!

Дайру тут же замолчал: он доверял чутью Нургидана.

Учитель уже был рядом с девочкой. Действительно, от куста исходила весьма ощутимая вонь. Это было странно, а все странное в Подгорном Мире могло обернуться смертельной опасностью. Шенги велел ученице на всякий случай отойти подальше, а сам обследовал подозрительный кустик.

Вот в чем дело! Несколько ветвей сломаны, видимо, какая-то крупная зверюга, пробираясь к водопою, крепко въехала в куст боком. Листья на сломанных ветвях свернулись в трубочки, высохли и источали такое «благоухание», что поморщился бы даже старый чистильщик выгребных ям.

Прежде всего Охотник подумал о животном, повредившем куст. Судя по высоте, на которой сломаны ветви, тварь не мельче коровы. И если она хищная...

– Эй, мальки, хватит! Мы тут жить не собираемся, пора и назад...

Пока ученики, мешая друг другу, сворачивали плащ с добычей, Совиная Лапа разглядывал скукожившиеся листья.

– Сколько по складкам брожу, а не знал, что сухой крапивняк так воняет! Всегда продавал его свежим или подвявшим. – И задумчиво добавил: – Как думаете, птенцы, может повар по ошибке эти листья шваркнуть в котел? Вместо приправы, а?

Нургидан с омерзением сморщил нос и хмыкнул:

– И спьяну не шваркнет! И с насморком не шваркнет! И в бреду не шваркнет!

– А если шваркнет, – уточнил дотошный Дайру, – еда так провоняет, что ее в рот никто не возьмет. Наверное, боги позаботились, чтоб никто этим не отравился.

– Ну, это ха-ха-ха! – возразила девчушка. – У нас в Наррабане говорят: «На божью мудрость есть людская хитрость!» Любой запах можно забить, если положить побольше чеснока. Или гвоздики. Или шафрана. Имбирь вот тоже годится.

– Твой отец, случайно, не поваром был? – спросил коварный Дайру и был вознагражден возмущенным шипением, фырканьем и водопадом чего-то непереводимо наррабанского. Отдельные знакомые слова, всплывающие в этом бурном потоке, сообщали наглецу, что мудрые наррабанцы обучают домашнему хозяйству девочек из богатых и знатных семей не менее старательно, чем дочерей плотников, водоносов и всяких прочих гончаров.

Успокоив разгневанную ученицу, Охотник обратил ее внимание на шум приближающегося к озеру края складки. Конечно, он движется медленно, но лучше вернуться к Вратам другой дорогой.

Мальчишки взирали на Нитху с бешеной завистью. Они напрягали слух, но могли уловить лишь шелест листвы да монотонное воркование какой-то пичуги.

Наконец отряд двинулся берегом озера, неся завернутую в плащ добычу. По пути Охотник называл каждое увиденное растение и рассказывал о его свойствах. Паршивцы-ученики слушали невнимательно. Страх перед чужим миром окончательно угас, и они норовили отстать, чтобы за спиной учителя дать друг другу тумака.

Высокие кусты расступились, открыв большую поляну. Посредине возвышался круглый пригорок, поросший травой, в которой светились крупные оранжевые ягоды.

– Учитель, а вон те ягоды есть можно? – поинтересовался Дайру.

– Первый раз их вижу. Пробовать не будем.

И учитель шагнул вперед. Но тут в его локоть вцепились две ручонки.

– Не-ет! – взвыла Нитха. – Не надо!.. Не ходи!..

Шенги взглянул на девочку. В глазах слезы, губка прикушена до крови...

– Да что с тобой, маленькая?

– Не надо туда ходить!.. Я боюсь... не надо...

За спиной встревоженного учителя мальчишки презрительно переглянулись. Впервые эти двое были согласны друг с другом.

– Вот что бывает, когда в мужское дело лезут глупые трусихи! – высказался Нургидан. – Думаешь, кто-то засел в кустах? Уймись, рева, мы тебя в обиду не дадим.

Выбежав на середину поляны, он задорно прокричал:

– Кто здесь есть? А ну выходи!

И тут что-то гибкое метнулось из травы, обвило плечи Нургидана, подбросило его в воздух.

Охотник в два прыжка перемахнул поляну, вцепился в беспомощного ученика, всем своим весом прижал его к земле. Ему на плечи обрушилось серое щупальце. Шенги извернулся, ударил когтями по упругой плоти врага и крикнул:

– Эй, мальки, что встали? Помогайте!

Этот крик разрушил оцепенение Нитхи и Дайру. Со всех ног бросились они на поляну, над которой вились уже четыре щупальца, отходящие от пригорка.

– Держите Нургидана! – скомандовал учитель. – Не дайте затянуть в пасть! По щупальцам – мечами!

Верхушка пригорка вместе с кустиками, травой и ягодами начала медленно подниматься, словно крышка гигантского котла. Запахло тухлятиной. Мерзкий запах. Вонь смерти.

Нитха вцепилась в плечи Нургидана, чувствуя, как враждебная сила толчками пытается вырвать из человеческих рук свою добычу.

– Держите! – еще раз крикнул Охотник и, выхватив левой рукой меч, бросился к раскрывающейся пасти.

Ему некогда было оглядываться, и он не увидел, как забывшая о страхе Нитха повисла на плечах Нургидана. Не увидел, как встал рядом с ней Дайру, встретив клинком два щупальца, – никогда на тренировках не удавалось ему так ловко парировать атаку. Не видел Шенги и того, как извивался в объятиях чудовища Нургидан, стараясь впиться зубами в пленившие его тугие серые кольца...

Все это осталось за спиной Охотника, а впереди была смрадная пасть – черная щель, открытая ровно настолько, чтобы можно было пропихнуть жертву.

– Сейчас, зараза, пошире улыбнешься! – свирепо прокричал Охотник, прыгнул на нижнюю «губу» твари и, вцепившись когтями в жесткую верхнюю челюсть, изо всех сил дернул вверх, разрывая пасть хищника.

Чудовище не ожидало рывка, страшная щель распахнулась до груди Шенги. Но сразу же тварь опомнилась и попыталась сомкнуть челюсти. Боль пронзила плечо Охотника. Отбивая злобное щупальце мечом в левой руке, Шенги думал об одном: только бы не оступиться, не свалиться внутрь пасти! Охотник, не глядя, знал, что внизу клокотало отвратительное «варево» – желудочный сок чудища. Брызги, попавшие на кожу, могли прожечь тело до кости, а уж если упасть туда...

Щупальце норовило обвить шею, натыкалось на клинок и соскальзывало вниз, хлеща по плечам. Шенги напрягал все силы, в глазах плыли круги. Мало кто смог бы выдержать эту пытку – но надо было заставить проклятую пасть раскрыться!

Рядом возник Дайру. Нырком уйдя от щупальца, мальчишка швырнул в зловонную щель что-то темное, продолговатое и бегом вернулся к Нитхе, которую почти оплел серый «канат».

Отчаянная борьба продолжалась, но что-то изменилось. Щупальца вздымались все медленнее, пасть раскрывалась все шире, подчиняясь раздиравшей ее когтистой лапе, и наконец распахнулась так, что Охотник сумел заглянуть в душную смердящую тьму.

Вот он, на нёбе чудища, – укутанный в полупрозрачные пелены подрагивающий ком. Мозг твари! Выбросив вперед руку с мечом, Шенги чуть-чуть не дотянулся до влажного трепещущего «свертка». Эх, из арбалета бы!..

За спиной пронзительно закричала теряющая силы Нитха. Детский крик подстегнул Охотника. Он крепче вцепился когтями в челюсть монстра и всем телом вытянулся над тошнотворной булькающей жижей. Не соскользнула бы подошва!..

Меч дотянулся до белесых пульсирующих пленок и чуть-чуть пропорол их, совсем немного. Задыхаясь от ядовитых кислых испарений, Шенги рывком убрался из пасти, спрыгнул на землю и рухнул в двух шагах от своего врага.

Пасть захлопнулась. Шенги с жестокой радостью представил, как жгучий сок сквозь разрез в пленке проникает в мозг. Да, не каждому суждено сожрать и переварить самого себя!

Агония монстра была короткой и беззвучной, но сильной. Щупальца вздымались и опадали, поросший травой бугор содрогался в конвульсиях и наконец затих. Мертвые серые змеи легли в траву.

Шенги с трудом встал на ноги и бросил взгляд туда, где Нитха и Дайру хлопотали над лежащим Нургиданом: щупальце, даже мертвое, не отдавало добычу. Наконец освобожденный мальчик сел, растирая плечи и стараясь ни на кого не глядеть.

Охотник оглянулся на неподвижного врага, поморщившись от боли в плече. Во рту стоял вкус крови. От вида «пригорка», оплывшего мягкими складками, Шенги замутило. Да он с ума сошел! Лезть этой гадине в пасть, висеть над ее распроклятым желудком, да еще раздирать ей челюсти руками – это ж никакой силищи не хватит!

А вот хватило...

– Учитель, – раздался за плечом виноватый голос Дайру, – прости, я тебя без добычи оставил.

Шенги обернулся, глянул в серое от страха лицо мальчика. Вспомнил загадочный предмет, пролетевший меж створок пасти и шлепнувшийся в жуткое варево желудка.

– Ты что ж это... наш запас крапивняка туда?..

– Вместе с плащом, – шепнул мальчишка, закрыв глаза и сжавшись.

О боги, да он ждет удара! Что ж за мальчишка такой! Пожалуй, надо уступить ему всю заслугу и честь победы. Пусть привыкает высоко держать голову.

– Всем слушать и запоминать! – внушительно заговорил учитель. (Дайру расслабился и открыл глаза.) – Тварь называется Котел Смерти, она не из этой складки. Серьезная зверюга, такую замаешься убивать... ну, это вы уже поняли. Против нее хорошо помогает огонь, но крапивняк в пасть – это, оказывается, тоже очень, очень неплохо. Нургидан, не вздумай благодарить Дайру! Конечно, он спас тебе жизнь, но напарника за это не благодарят – примета плохая.

Нургидан, который явно не собирался никого благодарить, поднял на учителя затуманенные болью глаза, но промолчал.

– Крапивняк оглушил хищника, – продолжил Шенги, – заставил замедлить движения...

Он положил руку на плечо Дайру. Мальчик просиял, расправил плечи.

– Можно вернуться, – подала голос Нитха, обняв руками плечи, чтобы унять бившую ее дрожь. – Еще листьев наберем.

– А на это, малышка, тоже примета есть. Не будем возвращаться. Не беда, я на добычу и не рассчитывал.

* * *

Но судьбе не было угодно, чтобы они покинули Подгорный Мир с пустыми руками...

На обратном пути Нургидан мучился от жестокого унижения. Мечтать о подвигах, встретить грозное чудовище и весь поединок пробыть в роли беспомощной жертвы, спеленатой, как младенец! Что обиднее всего, спасли его вредная заморская змеючка и трусоватый крысеныш из Отребья! Оскорбленный подросток кусал губы и про себя молил Безликих послать еще врага – уж тут он себя покажет!

Когда в прибрежных кустах послышалась возня, Нургидан решил, что это и есть ответ на его молитвы. Со вскинутым мечом рванулся он на шум, а за ним – вся компания: спасать героя...

Не понадобилось его спасать – в кустах обнаружилась тощая коза с полной колючек шерстью и с безумными глазами.

Ее появление добило Нургидана. Он не принял участия в охоте на козу, которую с восторгом затеяли Дайру и Нитха. Самолюбивому мальчику казалось, что его путь отныне пойдет во мрак невезения и безвестности.

Когда коза была изловлена за рога, учитель рассказал о животных, которые случайно пересекают Грань и, как правило, погибают, не сумев приспособиться к чужому миру.

– Ой, бедная козочка! – растрогалась Нитха. – Но ведь мы возьмем ее с собой, правда? У нас в Наррабане говорят: «Помоги слабому один раз – боги помогут тебе три раза!»

Учитель дал согласие на спасение козы. Глупое животное сопротивлялось, пришлось тащить ее силой. К «спасателям» присоединился даже Нургидан, который воспользовался случаем, чтобы отвесить проклятой скотине несколько крепких пинков. Шенги глядел на шумную возню и удивлялся: до чего же легко детская душа стряхивает с себя ужасные переживания! Или не стряхивает, прячет в своей глубине, откуда они могут со временем выплыть?

Зато переход через Грань ученики на этот раз перенесли легко. Попросту не заметили, увлеченные схваткой с рогатой упрямицей.

Позже, когда все выбрались на лесную дорогу и с шутками и хохотом шагали к Издагмиру (даже Нургидан развеселился!), приключилась неожиданная встреча. Из-за поворота дороги появился Урихо. Поклонился, сдерживая ухмылку:

– Приветствую великого Шенги и его отважных учеников! Но что я вижу! Неужели эта великолепная коза добыта за Гранью?

– Думаю сменить ремесло, – бросил Охотник пролазе. – Буду торговать скотом.

– Улучшенной породы, – уточнил Нургидан, копируя интонацию своего кумира (которого после битвы с Котлом Смерти зауважал больше прежнего). Нитха промолчала: воспитанная наррабанская девочка не разговаривает с незнакомыми мужчинами. А Дайру не утерпел, проходя мимо пролазы, негромко бросил:

– Коза! Ха! Стал бы Совиная Лапа возиться с обыкновенной козой!

Глаза Урихо сверкнули. Он подобрался, как пес, почуявший дичь, и тихо свистнул. Когда идущий позади всех Дайру обернулся, пролаза показал ему серебряную монету.

Мальчишка понятливо приотстал.

– Что за тварь? – жарким шепотом спросил Урихо.

И тут Дайру доказал, что рожден быть Подгорным Охотником! Кося глазом в сторону удаляющейся компании, он скороговоркой сообщил, что тварь именуется козодраконий свирепобрюх. И цены ей нет, потому что доится вином и гадит золотом. Правда, жрет зверь исключительно человечину, предпочитая пролаз...

Мальчишка ловко увернулся от подзатыльника и поспешил догнать своих.

До Издагмира они «свирепобрюха» не довели. Там, где дорога по мостику пересекала ручей, коза вдруг взмемекнула дурным голосом, расшвыряла державших ее ребятишек и с места взяла такую скорость, что мгновенно скрылась в лесу.

Нитха расстроилась чуть ли не до слез: бедненькую козочку растерзают волки! Злопамятный Нургидан пожелал окаянной животине именно такой кончины, и чем скорее, тем лучше. Дайру, потирая ушибленный рогами бок, от всего сердца согласился с Нургиданом. А учитель утешил девочку: за ручьем деревня, так что коза, скорее всего, узнала знакомые места. А если не здешняя, все равно прибьется к людям.

– А интересно, – задумчиво сказал Дайру, – если б мы продали козу на рынке, пришлось бы отдать Гильдии десятую часть выручки? Добыча-то из Подгорного Мира!

* * *

В Грайанскую башню вернулись поздно вечером. Ребятишки, переполненные впечатлениями, наскоро поужинали, расползлись по постелям и крепко уснули...

То есть это Шенги наивно решил, что уснули. В своей ошибке убедился утром, когда обнаружил на внутренней стороне каменной ограды рисунок, выполненный головней из очага: кривоногий человечек занес огромный (в два раза больше самого себя) меч над зверского вида козой.

Подпись под рисунком гласила: «Всем врагам – по рогам!»

14

– Кто будет торговаться, ты или я?

– Я, но ты тоже помогай. Старайся увести меня из лавки, говори, что у соседнего торговца все дешевле и свежее. А я начну пищать, что устала ходить по рынку... что если хозяин сбавит цену, то мы у него все купим и пойдем домой.

– Ловко у тебя получается, – признал Нургидан, перешагивая через растянувшегося поперек улицы параличного нищего. – Купцы в семье были, да?

– В Наррабане торговаться не приходилось, – уклонилась Нитха от разговора о своем происхождении. – Но это так забавно! Только не будем брать тот сыр, что в прошлый раз, ладно? Вкус у него гадостный, а запах приставучий... Ой, а откуда столько нищих?

– Зима на подходе, вот они в город и стягиваются.

Узкая улочка была забита нищими. Хромые, слепые, покрытые язвами и коростой, они вопили, гнусавили, ныли, перечисляя свои беды и немощи. Впечатление это производило удручающее, даже пугающее. Во всяком случае, идущая рядом старушка в темном платье и чистеньком белом платочке испуганно озиралась, прижав к груди плетеную корзинку.

Нитхе стало жаль старую женщину, захотелось сказать ей что-нибудь ободряющее. Но в этот миг безногий нищий, яростно размахивая костылем, завопил:

– Ты, козел с бельмами!.. Тебе говорят, тебе! Вали на тот угол, здесь мое место!

– А тебе его король пожаловал? – взвизгнул «козел с бельмами». – Где сел, там сидеть буду, пока не сдохну! И не тряси тут своими блохами, не сгонишь меня!

– И правда, вали! – поддержал безногого худой старик с трясущимися руками. – Ты, гнида, у меня из миски медяки тягаешь, как отвернусь!

– Я?! – смертельно оскорбился «козел» и клюкой заехал старику по уху с точностью для слепого поистине сказочной.

Старик, рассвирепев, подхватил глиняную миску, что стояла перед ним на земле, и швырнул в слепого. Но промахнулся и угодил в остролицую тощую женщину в лохмотьях, которая громко повествовала о том, как трудно живется на свете добродетельной вдове с шестью детишками.

Сетования прервались на полуслове. Добродетельная вдова выдала залп грязной брани и с когтями, как дикая кошка, ринулась на обидчика.

Кто-то потянул вдовушку за юбку, кто-то подставил ногу ее противнику... и началось! Потасовка разом, как лесной пожар, охватила улочку. В воздухе мелькали посохи, костыли и кулаки, раздавались вопли, проклятия и хрипы. Нищие молотили друг друга, забыв, из-за чего началась битва.

Старушка в белом платочке запричитала, попятилась и упала, споткнувшись о ноги параличного нищего. Параличный, не обратив на старушку внимания, бодро вскочил и ворвался в драку с неукротимостью взбесившегося быка.

Нитха поспешила к старушке:

– Бабушка, ты не ушиблась?

Нургидан тоже шагнул к несчастной женщине, но в этот миг чей-то кулак врезался ему в лицо, разбив губы. Вкус собственной крови ошеломил Нургидана, окрасил все перед глазами в багровый цвет – цвет ярости, ненависти, жажды боя. Забыв о Нитхе, о старушке и вообще обо всем на свете, он устремился в гущу схватки, разыскивая своего врага, а заодно раздавая увесистые удары всем, до кого мог дотянуться.

Нитха глянула ему вслед и вспомнила, как Дайру рассказывал о походе за айвой и о потасовке со стражниками. Правильно Дайру тогда сказал: если в драку встревает Нургидан, она перестает называться дракой и начинает гордо именоваться побоищем!

Девочка безнадежно и сердито вздохнула и перенесла внимание на тихо плачущую старушку:

– Можешь встать, бабушка?

– Ох, внученька, красавица, не могу, ушиблась-то как... Помоги, ради всех богов!

Нитха подала руку, удивившись тому, с какой силой сомкнулись на ее запястье пальцы старушки.

– Ох, милая девочка, сделай доброе дело! Не могу шагнуть... проводи до дома!

– Бабушка, я же не одна.

– Да тут рядом, в переулке! Меня двое внучат ждут, сиротинушки бедные! Умру здесь, они и не узнают...

– Рядом, да? Хорошо, бабушка, обопрись на мою руку. У нас в Наррабане говорят: «Старость почтеннее знатности».

* * *

Нургидан, в растерзанной одежде, с синяком на скуле и с рассеченной нижней губой, стоял, понурив голову, перед учителем и Дайру и покаянно рассказывал:

– А потом драка улеглась. Гляжу, Нитха пропала! Я туда, сюда, кричу, зову...

Он замолчал, раздавленный горем, стыдом, сознанием своей вины.

– Из-за чего ты, собственно, дрался? – строго спросил Дайру.

– Не знаю, – повел широкими плечами Нургидан. – Оно мне как-то без надобности.

– Очень, очень весело... – проговорил Шенги, ни к кому не обращаясь. Левая рука его скользнула за ворот, под рубаху.

Дайру встрепенулся. Он давно понял, что учитель носит на груди какой-то амулет, но не решался расспросить о нем.

– Она в мешке, – медленно произнес учитель. – Похитителей, кажется, двое. Девочка без сознания... оглушили или придушили, сволочи.

Нургидан поднял голову и злобно оскалился.

– У Северных ворот... нет, за воротами! – уверенно закончил Охотник. – Жаль, лошадей нет. Впрочем, те гады тоже пешие. Догоним! Со мной пойдет...

Он осекся. В серых глазах Дайру и карих Нургидана леденело одно и то же непреклонное выражение.

Оставить кого-то из них дома? Да Совиная Лапа и пробовать не стал!

– Берите оружие, да поживее! Догоним! Никуда эти подонки от нас не денутся!

* * *

Шенги не держался бы с такой злой уверенностью, если бы знал, что за Северными воротами, в лесу неподалеку от дороги, похитителей дожидается третий сообщник с лошадьми наготове.

15

Только круглый дурак будет, сидя на лесной поляне связанный по рукам и ногам, грубить своим пленителям. А Нитха дурой не была. Что бы она ни думала о мерзавцах, в лапы к которым ей довелось угодить, мысли эти она благоразумно оставила в своей черноволосой головке. Не стала она также сообщать похитителям, что сделает с ними Совиная Лапа, когда возьмет их за... ну, скажем, за шиворот. Наоборот, умненькая девочка захлопала ресницами и тоненько заскулила:

– Дя-а-деньки, а что теперь со мной бу-у-дет?

Из троих сидящих у костра «дяденек» отозвался один – молодой, долговязый, с простоватым добрым лицом и грустными глазами:

– Есть хочешь, маленькая? Сейчас похлебка поспеет.

– А как я кушать буду? – с робкой доверчивостью спросила девочка. – Руки же связаны.

– Эй, – всполошился неприятный краснолицый тип, – не вздумай ее развязать! И кормить ни к чему: новый хозяин скоро послаще угостит.

Глаза юной наррабанки сверкнули. Забыв о роли кроткого ребенка, она злобно огрызнулась:

– А ты, бабушка, не дергайся. В твоем возрасте гавкать вредно, а то двое внучат сиротинушками останутся. – Нитха спохватилась и продолжила другим тоном: – Ой, пальчики не шевелятся...

– Слышь, Червяк, ты и впрямь очень ее скрутил! – сердито сказал долговязый парень. – Вот покалечишь ее, господин откажется взять товар.

– Бо-ольно, дя-а-деньки! – простонала Нитха. Слово «дяденьки» в ее устах звучало трогательно и нежно. В сочетании с умоляющим робким взглядом оно служило ей волшебным заклинанием по пути из Наррабана в Гурлиан.

Сработало оно и на этот раз. Большой, как слон, разбойник, упорно пяливший глаза на котелок, оторвался от созерцания готовящегося обеда и прогудел:

– Не обижай ребенка, Червяк, не то врежу!

– И пожалуйста! – возмутился краснолицый Червяк. – Можете ее развязать! Можете ее кормить! Можете ей платье новое справить! И жемчужное ожерелье! И сказку ей расскажите!

Не дожидаясь конца гневного монолога, долговязый подошел к девочке, разрезал веревки, помог пленнице дойти до костра. Помощь не была лишней, Нитха и впрямь скверно себя чувствовала после путешествия в мешке; но девочка еще преувеличила свою слабость, повиснув на руке разбойника.

Это произвело впечатление на шайку. Даже Червяк, у которого доброты и жалости было примерно столько же, сколько у медвежьего капкана, неловко завозился на подстилке из еловых лап и грубовато сказал:

– Нужна ей твоя паршивая похлебка! Я ж говорю: ужинать у господина будет, да полакомее, чем у нашего костра.

– Господин, да? – спросила девочка, понимая, как важно то, что будет сказано дальше. – Богатый и сильный, да?

– Еще какой!

– У сильных и богатых слуги не так одеты. – Нитха сморщила носик, окинув выразительным взглядом лохмотья собеседников. – И не прячутся по лесным берлогам.

– А мы ему не слуги. Он нас на один раз нанял – тебя раздобыть. Чтоб дело в секрете осталось.

– Ах, вот что, в секрете... – Глаза маленькой пленницы загадочно замерцали. – А я-то еще на вас сердилась... Выходит, вам, дяденьки, будет хуже, чем мне?

– Чего-о? – не понял здоровенный разбойник.

– Ну, меня-то не убьют, – вежливо объяснила девочка и устремила взгляд на двух ворон, шумно ссорящихся в голых ветвях.

– Слышь, кузнец, ты ее не слишком по голове стукнул? – встревожился Червяк.

– Я что... я ничего... я легонько...

– Почему – убьют? – негромко спросил пленницу молодой разбойник.

– Ну как же! – удивилась Нитха непонятливости взрослых людей. – Украсть свободную девочку – это преступление, правда? Будь хоть какой знатный, все равно голову с плеч... ах, у вас не рубят – ну, удавку... или на болото. А вы будете знать его тайну! Если не дурак, обязательно вас убьет. Чтобы... как это говорится... концы в трясину, так?

Разбойники ошеломленно переглянулись, а маленькая змея поспешила их добить:

– Он потому, наверно, не слугам велел меня украсть, а вас нанял. Чужих не жалко.

Тут не то что разбойники – вороны в ветвях приумолкли. Почуяли птички недоброе. Затем молодой разбойник мрачно сказал:

– Проверить бы...

– Проверю, – кивнул Червяк. – Заранее приду на место встречи, спрячусь да погляжу, сколько с ним человек будет!

– И привезет ли он Тертого, – подсказал долговязый.

– Ты, Вертел, старших не учи! – Червяк уже стряхнул растерянность. – Лучше за девчонкой пригляди. А я сразу и пойду.

Он пересек поляну, завозился в кустах, и вскоре послышались удары весел по воде.

Разбойники помолчали, прислушиваясь, затем Вертел ахнул, поспешно обернулся к котлу:

– Хвала Безымянным, не сгорел обед! Слышь, Каршихоут, я у берега горшок с молоком оставил. В воду на веревке с ветки спустил. Принеси, только в воду не лезь, а то сам знаешь...

Здоровенный кузнец двинулся к берегу. Кусты затрещали на его пути.

– Дяденька, я его боюсь, – дрогнувшим голосом сообщила Нитха Вертелу.

– Кого? Каршихоута? Ну что ты, глупенькая! Он спокойный... если не сердить, ясное дело. Мы вообще не злодеи, просто жизнь поганая.

Нитха опять не удержалась:

– У нас в Наррабане говорят: «Мыши все равно, какая кошка ее поймала – белая или черная».

– Оно так, – невесело усмехнулся разбойник, – а все ж этот дядя тебя не обидит.

– Боюсь! – передернула плечиком Нитха. – У нас слуга был – молчал, делал что скажут... смотрел так же перед собой, взгляд тяжелый... А потом вдруг начал на других рабов кидаться. Одного убил, двоих искалечил. С ума сошел потому что!

Вертел невольно бросил взгляд на берег, где шумно ворочался в кустах кузнец, но тут же опомнился:

– Хватит ерунду говорить, глупышка! Каршихоут просто несчастный человек. Его обвиняют в убийстве, а он сроду никого не убивал. Он по своей кузнице тоскует... Лучше глянь, чем я тебя сейчас кормить буду! Зря Червяк мою похлебку хает!

Девочка из вежливости склонилась над костром. Лицо окутало облако дивного, покоряющего аромата. Душистый пар благоухал пряными лесными травами и чем-то наваристым, аппетитным. Нитха, привыкшая к вкусной еде и знающая толк в стряпне, судорожно сглотнула слюну, словно нищенка, оказавшаяся за роскошно накрытым господским столом.

– О-ох! – выдохнула она с искренним восторгом. – Ты волшебник, дяденька?

– Я повар! – усмехнулся польщенный Вертел. – Да какой еще повар, малышка! Не поверишь, один вельможа купил меня в Грайане и привез в Гурлиан, чтобы подарить королю. Подольститься, стало быть.

– Поверю, – твердо сказала девочка, еще раз вдохнув восхитительный аромат. – И что ж не подарил?

– Заболел в дороге и умер в Издагмире. Рабы тоже заболели, выжило только двое. Хранитель велел нас продать, чтобы покрыть расходы на погребальный костер. Я после болезни слабый был, еле ходил. Хозяин «Золотого кубка» меня взял за полцены.

– Но потом-то понял, какое сокровище ему досталось?

– Не успел... – Вертел тревожно глянул в сторону реки. – Эй, чего копаешься? Тебя еще не съели?

– Да не найду никак, – отозвался бас от берега.

– Там старая ветла, ветви до воды, веревочка свисает...

– А-а, так бы и сказал.

Возня в кустах возобновилась.

– Здесь у воды бывать опасно, – пояснил повар девочке, – ты тоже к берегу не суйся... Так о чем я... ах да! Со мной поганое дело вышло: хозяин вместо приправы бухнул в котел какую-то траву... вроде бы крапивняк называется...

– Не трава, – поправила девочка задумчиво, что-то припоминая. – Это листья.

– А по мне хоть цветочки, главное – отрава жуткая, одна женщина с нее померла. А хозяин на меня все свалил. Вот я в бега и ударился, жить-то хочется... Невеселая история, верно?

Нитха отвела взгляд.

«Я тебя пожалею, когда вернусь домой! – жестко подумала она. – Сяду у очага, расскажу учителю про свои приключения – тогда пожалею. А сейчас ты гад и враг!»

Тем временем Вертел вытянул шею и обеспокоенно заорал в сторону берега:

– Ну, что плещешься? Влез-таки в воду! Чтоб нас стражники так искали, как ты тот горшок... Иди назад, сам принесу!

– Сразу бы так! – добродушно прогудел кузнец и двинулся к костру. Сапоги его были по колено заляпаны грязью.

Вертел отправился за молоком, а его могучий приятель уселся, придвинул ноги к огню и блаженно заулыбался, что-то мурлыча себе под нос.

Заморская змея не стала терять времени:

– Дяденька, а что такое «безголовая орясина»?

Мурлыканье прекратилось. Верзила подозрительно глянул на девочку:

– Чего-о?

– Тот дядя сказал, – застенчиво объяснил «наивный ребенок», – что ты орясина безголовая, тебя в детстве мама темечком на камень уронила. Правда уронила, да?

Нитха переигрывала, но закипевший покруче похлебки кузнец был не в состоянии уловить такие тонкости. Он молча встал и разъяренным носорогом ломанулся сквозь кусты к воде. Маленькая интриганка довольно ухмыльнулась. Некоторое время эти двое будут очень заняты!

Девочка пересекла поляну, скатилась по глинистому склону и на животе юркнула в частый голый ивняк.

Когда исцарапанная, перемазанная Нитха одолела заросли, она обнаружила перед собой берег, круто уходящий в беспросветную глубину стылой осенней воды. Противоположный берег был далек, как счастливая старость: наррабанка не умела плавать.

Бормоча на родном языке слова, трудные для перевода, Нитха пустилась вдоль берега. Неподалеку раздавались вопли, трещали сучья. Обернувшись, девочка увидела возвышающийся над кустами клен. На одной из ветвей сидел перепуганный Вертел, орал и отбивался от атаки снизу.

Нитха побрела дальше. Дважды чуть не сорвалась в озеро, но удержалась, разодрав руки в кровь о торчащие из земли корни, похожие на паучьи лапы. Но девочка даже не заметила боли. Страшнее было то, что ненавистная граница воды и земли изгибалась все круче, лишая девочку последней надежды, пока наконец Нитха с черным отчаянием не поняла: она на острове!

16

– Когда-то озеро называлось Лосиным, а теперь его иначе как Поганым никто не называет. Надо ж было, чтоб именно сюда... другого места Серая Старуха не нашла! Смотрите в оба, птенцы, а главное, к воде не подходите!

– А что? – Дайру старался казаться спокойным. – Там какое-то чудовище?

– Очень, очень может быть. Говорят, в озере завелись водяные духи. К нему и зверье на водопой не ходит. Странно, что эти подонки нашу девочку сюда притащили!

– А она тут? – спросил Нургидан, пропустив мимо ушей слова о водяных духах.

– Да. На острове. Похоже, ее не обидели, даже не очень испугали... Э-эй, не вздумай кричать, она ж там не одна!

Нургидан сообразил, что чуть не сделал глупость. Скрывая смущение, предложил:

– Может, сплаваю? Плевать, что вода холодная. Если их много, я в драку не полезу, просто разведаю.

Последняя фраза была сказана исключительно для успокоения учителя. Зеленые глаза Нургидана светились предчувствием боя.

– Вот-вот, сунься в воду, – одобрил Дайру. – Заодно узнаем, почему озеро прозвали Поганым.

– Верно, – кивнул Совиная Лапа. – Сюда не ходят животные, и ты, Нургидан, не будь глупее дикой свиньи. Но есть у меня мысль, надо проверить. Еще летом хотел сюда наведаться, да недосуг было. Водяных духов изгонять не умею, но кажется, здесь работа не для жреца, а для Подгорного Охотника. Стойте тут, к воде не суйтесь.

Шенги выломал в орешнике длинный сук и осторожно двинулся к озеру. Мальчишки увидели, как учитель вгляделся в воду... погрузил палку в озерную глубь... И тут какая-то сила рванула сук, едва не свалив Охотника в озеро. Прибрежная вода вскипела. Шенги отступил, унося палку, которая стала короче.

– Гляньте, как цапнул! Ну-ка, отойдем, пока они на берег не полезли.

– Клещи-ракушки? – сообразил начитанный Дайру.

– Именно! Хорошо, они от воды далеко не уходят. Ну, цыплята, без лодки на остров не попасть. А лодка... – Шенги задумался, лаская пальцами серебряный талисман. – Выше по ручью стоит замок, попробуем туда заглянуть.

Маленький отряд, разыскав впадающий в озеро ручей, двинулся вверх по берегу. По пути Шенги рассказывал:

– С виду речная ракушка, только большая. Некоторые вырастают размером с седло, сам видел. Края створок острые и прочные: мелкие кости перекусывают, крупные дробят. И еще такая пакость: там, где сходятся створки, есть круглый валик. Из него, если надо, вылезают ножки – маленькие, но шустрые и цепкие, десятка два. Нападают эти твари оравой – и мелкие, и здоровенные... Знать бы, какая сволочь притащила в наш мир живую ракушку! Руки бы гаду оборвал!

– Живую? – зацепился Дайру за слово. – А мертвых можно?

– А в книгах разве не написано? Прекрасная добыча! Я сам их из-за Грани носил – очищенные, без раковин. Из мякоти вываривают краску для ткани, все оттенки синего. Умельцы-красильщики получают и другие цвета, но как – это уж их тайна. Очень, очень прочная окраска.

– А почему их у нас не разводят? – спросил Дайру, с опаской поглядывая на поблескивающий сквозь колючую сеть шиповника ручей.

– Гильдия добилась – король запретил. Им же нужна проточная вода. Если в чан посадить – сдохнут. А устроить садок в реке – беда будет. Они мечут икру... не икра даже, а густая жидкость. Никакая сетка не удержит, сквозь ткань просочится. По всей реке клещи-ракушки расселятся, до самого устья!

* * *

– Ты десятник замковой стражи, почтенный?

– Полдесятник! – хохотнул толстяк с кошачьими усами. – У меня только пятеро пьянчуг и лодырей под командой!

И небрежно указал на бревенчатый домик с распахнутой настежь дверью. За ней были видны трое обтрепанных головорезов, игравших за столом в «радугу». Еще двое столь же «образцового» вида стражников торчали у ворот, у подъемного моста, мирно опущенного через давно высохший ров.

Охотник вежливо улыбнулся шутке «полдесятника». Но при взгляде на сизый нос и масленые глаза вояки он невольно подумал, что у пьянчуг и лодырей командир, который их вполне достоин.

Мальчишки нетерпеливо переминались за спиной Шенги. Они не понимали, почему учитель тратит время на все эти любезности, когда надо спасать Нитху.

Охотник объяснил, что ему нужно срочно увидеть властителя Замка Серого Ручья. «Полдесятник» с сомнением хмыкнул, но все же пошел доложить господину о гостях.

Отсутствовал он недолго. Шенги успел лишь оглядеться. Но этого было достаточно, чтобы понять: замок знавал куда лучшие времена. Не в том дело, что обветшавшая стена требовала ремонта. (Зачем ее чинить, какие враги объявятся в здешних краях и пойдут на приступ?) А вот заросший травой дворик, по которому без присмотра и привязи шлялись две козы, говорил о достатке хозяина замка куда красноречивее. Так же как и потертая одежда стражников, и отсутствие слуг.

Да и сам Хашузар Жаркий Берег из Рода Сайварадж, возникший в дверях приземистой башни, выглядел так, словно его вынули из сундука, где он, посыпанный от моли сухой пижмой, хранился с Огненных Времен. Старинный поношенный камзол, явно перешедший к хозяину от отца, если не от деда. Высокие сапоги без отворотов – такие были в моде при короле Арвеше. Дородность, стать, надменный взор, седые волосы по плечам – вылитый властитель тех времен, когда Сыновья Рода не знали над собой короля и каждый был сам себе повелителем.

И все же еще до того, как прозвучало первое слово, Охотник уловил в этом гордом облике что-то фальшивое... еле заметную деталь, нарушающую впечатление... но что именно, понял не сразу.

Шенги почтительно молчал: разговор надлежало начать самому знатному из собеседников.

– Моему гостю не надо представляться. – Отечное, с двумя подбородками лицо хозяина приняло милостивое выражение. – Кто не знает великого Шенги! – Взгляд прозрачных глаз скользнул по когтистой лапе, которую сейчас Охотник не прятал.

Выслушав рассказ гостя о том, что привело его сюда, Хашузар опустил на глаза тяжелые веки и чуть откинул голову, отчего осанка его стала еще надменнее.

– Странная история! На озере... почему на Поганом озере? У него скверная слава! Я рабов никакими угрозами не могу отправить туда порыбачить. С тех пор как один погиб, остальные боятся, дурни старые! Вашу девочку прячут именно там?

– Да, – твердо ответил Шенги. – Могу я просить господина о помощи?

– Мои стражники к озеру не пойдут... ведь не пойдут?

Вопрос относился к стоящему рядом «полдесятнику». Вояка молча поклонился хозяину – поклон этот можно было истолковать как угодно.

– Я о стражниках и заговаривать не собирался, – соврал Шенги. – Мне нужна лодка, она в замке наверняка есть.

Сын Рода открыл глаза, в упор посмотрел на гостя. Взгляд был пронзителен и резок, как удар ножа.

– Лодка? Вот как? – Он на миг задумался, затем опять прикрыл глаза веками, словно их раздражал свет неяркого солнца. – Да, лодка есть, хотя никто ею давно не пользуется. На заднем дворе – сарай. Там свалено всякое барахло, лодка тоже там. Но моих рабов от домашних дел отрывать нельзя, мало их, да и дряхлые они уже. А стражники... я слишком давно не плачу им жалованья, чтобы заставлять их заниматься чем-то кроме охраны замка.

Хашузар говорил о своей бедности небрежно и без горечи, даже с легкой иронией.

Шенги заверил его, что они втроем сами справятся, пусть им только покажут этот самый сарай.

– Проводи гостей, – приказал властитель «полдесятнику». – Уверен, они найдут все, что ищут.

Перед тем как уйти, уже полуобернувшись, Хашузар небрежно махнул рукой, указывая гостям направление. Пухлая пятерня на миг зависла перед лицом Шенги, и тут Охотник понял, что именно смутило его с первого мгновения встречи.

На мясистых пальцах были следы перстней. Глубокие, заметные – похоже, перстни сняли совсем недавно. Сколько их было – три, четыре?

Шенги представил себе, как хозяин, извещенный о приходе гостей, поспешно сдирает с пальцев перстни. Зачем, с какой стати? И эти разговоры о собственной бедности... Очень, очень странно.

* * *

Какой там сарай! Да в таком сарае вражескую осаду пересидишь! Массивное каменное сооружение с дверью, которая на равных побеседует с хорошим тараном!

– Осторожнее, – предупредил «полдесятник», – там ступеньки.

– Ничего себе, – с опаской сказал Шенги, – и это у вас сарай для всякого старья? Да здесь можно дракона на цепи держать!

– А говорят, и держали. В Огненные Времена, – отозвался стражник. Шенги бросил на него испытующий взгляд, но физиономия наемника осталась невозмутимой.

Взгляд через порог успокоил Охотника. Изнутри грозное сооружение выглядело довольно мирно. Сквозь узкое оконце под крышей падало достаточно света, чтобы разглядеть груду какого-то хлама, на который были набросаны старые мешки.

И все же червячок тревоги ворочался в душе Совиной Лапы.

– На всякий случай подожди наверху, – негромко сказал он Нургидану и начал спускаться по крутым ступенькам. Шаг в шаг за ним шел внезапно оробевший Дайру.

Нургидан, стоя на пороге, вытянул шею, чтобы разглядеть, что творится внизу. Внезапно «полдесятник» сильно толкнул мальчишку в плечо. Не удержавшись на ногах, тот полетел вниз. Тут же массивная дверь захлопнулась.

Нургидан спиной вперед пролетел по лестнице, врезался в серый пыльный пол, и вдруг провалился в него по плечи, успев вцепиться руками в выщербленный край нижней ступеньки. Шенги и Дайру подхватили его, втащили на лестницу и уставились на черную дыру с неровными краями, образовавшуюся на месте падения.

– Фальшивый пол, – обиженно сказал Нургидан.

– Рыбачья сеть, а на ней мешковина, – уточнил Охотник.

– А внизу журчит вода, – прислушался Дайру. – Там ручей, да?

Последние слова мальчик произнес упавшим голосом. Разрозненные факты сплелись в его голове в жуткую правду.

– Клещи-ракушки! – выдохнул Дайру. – Садок!

Он кинулся наверх, забарабанил кулаками в двери.

Охотник стиснул зубы. Дайру прав! Этот Хашузар, чтоб ему сгореть в Бездне до золы, не поверил рассказу о пропавшей девочке. Решил, что Гильдия узнала про садок... ах, мерзавец! Клещей-ракушек разводит, заполонил хищными тварями ручей и озеро, а теперь боится, что это дойдет до короля! Детей не пожалел, убийца, сволочь!

– Шебаршатся, – предупредил Нургидан, стоя на четвереньках и вглядываясь в сырую журчащую тьму.

Внизу и вправду просыпалась жизнь – недобрая, голодная. Она медленно поднималась к каменным ступенькам, с которых людям некуда было отступить.

– Окно... – прикинул Шенги. – Пролезете, птенцы?

Он сорвал остатки сети и швырнул вниз, чтобы отвлечь и задержать тварей. Под окном обнаружился узкий карниз. Шенги не задумываясь прошел по нему лицом к черной бездне, и встал под окном, вжавшись спиной в стену.

– Ну, мальки, давайте, как в цирке! – бодро заговорил он. – Мне на плечи – и наверх! Мечи снимите, куртки сбросьте, а то не протиснетесь.

– А ты? – сурово спросил Нургидан.

– А что – я? Подожду помощи. Твари долго будут сетку рвать. – Шенги, как все Подгорные Охотники, умел врать не краснея. – Выберетесь – бегом отсюда, только не попадитесь наемникам. Стена такая, что корова перелезет. – Охотник прикоснулся к талисману. – Дальше – вверх по ручью. Деревню обойдите стороной, подмоги не ждите, не пойдут мужики против Хашузара. Выйдете на проезжую дорогу. Там может встретиться конный разъезд. Приведете стражников сюда. Ясно?

Дайру молча отстегнул меч, снял куртку и пошел по карнизу, только двигался он лицом к стене. Шенги подставил руки, помогая ученику взобраться себе на плечи.

– Не достаю, – негромко сказал сверху Дайру.

Сильные руки подхватили мальчишку, подняли повыше. Теперь он коснулся оконного проема.

– Не могу... не подтянуться...

– Постарайся! – с гневным отчаянием приказал учитель. – Вцепись и тащи себя наверх!

– Не могу! – Дайру обрушился на руки учителю, чуть не свалив его с карниза.

Шенги до крови прикусил губу, помогая обреченному мальчику вернуться на ступеньки.

– Давай ты, Нургидан. Сумеешь?

– А что там уметь! – пренебрежительно откликнулся мальчишка. Он быстро преодолел карниз, ловко вскарабкался на плечи учителю. Шенги даже не успел сказать ему что-нибудь ободряющее, как плечам стало легко: проворный, как лесной зверек, парнишка подтянулся на руках и протиснулся головой вперед в узкое окно.

– Попробуй еще, – обернулся Охотник к Дайру, стараясь, чтобы голос не звучал умоляюще.

Но ученик покачал головой.

– Ты ведь нарочно сказал про помощь, да? – спросил он с неожиданным спокойствием. – Чтобы мы ушли? Какие конные разъезды осенью? Дорога пустая...

Шенги хотел выдать очередную порцию успокоительной лжи, но встретил серьезный, взрослый взгляд Дайру и понял: врать нельзя.

– Верно, мой мальчик. Даже если он встретит кого-нибудь, все равно не успеет привести подмогу. Но если погибать всем, пусть хоть кто-то спасется.

– Правильно, – хладнокровно отозвался Дайру. – Он и Нитху, может, выручит.

«И я считал его трусом!» – взвыл про себя Совиная Лапа.

Умница Дайру правильно истолковал его взгляд.

– Я боюсь только людей, – почти весело сказал он. – А с тобой вообще ничего не боюсь... О, гляди – лезут! Прыгай сюда, учитель, на ступеньках больше места!

Над краем проема зашевелились черные комья. Их становилось больше, они подталкивали друг друга, спеша добраться до добычи, растерзать, разорвать.

– Здоровенные какие! – почти с восхищением выдохнул Дайру.

Шенги поудобнее встал на нижней ступеньке, взял в левую руку меч. Когти правой лапы лязгнули в нетерпеливом ожидании смертельной схватки.

– Возьми оба меча, свой и Нургидана. Не пытайся раскалывать раковины, просто спихивай вниз. Ногами не сталкивай – вцепятся в сапог, не стряхнешь... Ничего, нас не так просто сожрать! Держись, сынок!

* * *

Нургидан выскользнул из окна вниз головой, извернулся в воздухе, как циркач, прокатился по земле без малейшего ушиба и сразу вскочил на ноги.

Что там учитель нес насчет дороги, конных разъездов и помощи, все это юный Сын Рода пропустил мимо ушей. Кому нужны какие-то дурацкие разъезды, если он, Нургидан, на свободе и готов действовать! Всего-то и надо – открыть дверь! А если здешние стражники сунутся мешать, то пусть потом не плачут и не жалуются.

Мальчик огляделся. Окно было в задней стене сарая, отсюда не видны были двор, башня и домик стражи.

Нургидан завернул за угол. На торцовой стене, на высоко вбитых в каменную стену крючьях, висела для просушки длинная сеть, местами изорванная. (Мальчик недобро ухмыльнулся: понятно, зачем она нужна и кто ее рвал!) Тут же стояли две большие бочки, на которых лежала доска. (Тоже ясно: чтобы дотянуться до крючьев!)

Спрятавшись за одной из бочек, Нургидан осмотрелся и, не заметив никакой опасности, вновь завернул за угол. Вот она, дверь...

Уау! Чтоб Серая Старуха наизнанку вывернула «полдесятника» со всем его гарнизоном! На двери не просто замок, а замочище! Ну, без топора никак...

По-звериному сторожко озираясь, мальчик двинулся через двор в поисках топора. Перебежав открытое пространство, он очутился под прикрытием бревенчатой стены. В домике стражи еще шла игра. За порог неслись слова «дракон», «алмаз», «подкова», перемешанные с упоминаниями Серой Старухи, а также различных частей тела.

Злая улыбка скользнула по губам Нургидана. Он прыгнул на крыльцо, захлопнул дверь и заложил засовом. Пусть посидят взаперти, пусть!..

– Эй, гаденыш, ты что делаешь? – раздался гневный голос. Один из стоявших у ворот стражников заметил маневры мальчика и, свирепо пыхтя, спешил через двор.

Нургидан с досадой вспомнил, что безоружен, кинулся наутек и скрылся за углом сарая. Стражник азартно ринулся следом.

Замковая охрана от безделья подраспустилась, стражник стоял в карауле без шлема. Возможно, он успел пожалеть об этом, когда длинная доска, описав полукруг, смачно ахнула его по уху. Бедняга закатил глаза и рухнул к ногам Нургидана.

Мальчик нагнулся над поверженным врагом, пытаясь извлечь из ножен меч, который стражник при падении прижал к земле своим телом. И тут чья-то тень закрыла солнце. Вскинув глаза, Нургидан увидел над собой второго стражника.

Вытаскивать меч было некогда. Нургидан вновь подхватил брошенную было доску и яростно отмахнулся снизу вверх, угодив новому противнику в подбородок. Стражник не удержал равновесия, аккуратно приземлился головой на камень и затих, растянувшись рядом со своим напарником.

Но завладеть трофейным оружием Нургидану опять-таки не удалось. На шум примчался «полдесятник» с мечом наготове. Кошачьи усы вздыбились, в выпученных глазах пиратскими парусами плескался гнев.

Мальчишка гибко уклонился от удара и скрылся за бочкой. «Полдесятник» вновь взметнул меч...

Тут бочка накренилась, на миг с сомнением застыла на ребре и, глухо ухнув, покатилась на шарахнувшегося «полдесятника». Вояка не успел отскочить. Стянутая ржавыми обручами махина сбила наемника с ног и перекатилась через него, а подскочивший сбоку Нургидан взмахнул испытанной в бою доской и с одного удара заставил командира стражников забыть об этом жестоком, суетном мире.

Юный победитель распрямил спину и ухмыльнулся. У его ног лежали без сознания трое противников. Нургидан, подпрыгнув, сорвал со стены сеть, набросил на стражников, подсунул края сети под неподвижные тела и связал концы двумя узлами. Бросив довольный взгляд на дело своих рук, мальчик весело произнес старинную присказку рыбаков:

– Птица – в небо, ветер – в поле, зерно – в клеть, а рыба – в мою сеть!

Глянул на пояс «полдесятника» – нет ли ключей? Разочарованно хмыкнул, подобрал отлетевший в сторону меч стражника, прикинул, нельзя ли им сломать замок («Ой, вряд ли!»), и пустился на поиски топора.

И вновь ему помешали. Проходя мимо домика наемников, он услышал грохот. Мальчишка поднялся на крыльцо, неодобрительно глянул на сотрясающуюся под напором изнутри щеколду, но ничего не успел предпринять. Мощный удар – и засов слетел, дверь рванулась в лицо мальчику.

Нургидан перехватил ее левой рукой и изо всей силы толкнул вперед, навстречу ломящимся на свободу наемникам. Раздалось звучное «блямс». Самый шустрый из стражников, получив дверью в лоб, полетел вниз головой с крыльца и стал пригоден для боя примерно в той же степени, что и его закутанные в сеть собратья по оружию.

Второй стражник на мгновение опешил, увидев перед собой мальчишку с не по росту большим мечом, но сразу пришел в себя. Клинки со звоном встретились.

Кровь тонко и остро билась в жилках на висках Нургидана. Юный Сын Рода был счастлив.

Стражник допустил ошибку, оставаясь на пороге и мешая своему товарищу вступить в драку. Просто не счел парнишку опасным противником. Как же он удивился, когда его небрежный выпад «серебряное копье» был уверенно отведен защитным приемом «лесная мгла»! Затем клинок подростка сверкнул навстречу стражнику – и тот согнулся, выронив меч. Сквозь пальцы, зажавшие рану в боку, закапали крупные багровые капли. Стражник отступил на несколько шагов, открывая для Нургидана последнего противника – бледного юнца с трясущимися руками. В выпученных от страха глазах наемника отражался не тринадцатилетний мальчуган, а грозный воин из легенд. Нургидану не пришлось даже взмахнуть мечом, он лишь оскалился и взрычал. Стражник попятился, захлопнул дверь и накинул изнутри крюк.

В запале Нургидан сунулся ломать дверь, но тут заметил то, что искал: за углом, возле дровяной поленницы, стояла щербатая колода с всаженным в нее топором.

Только сейчас Нургидан вспомнил о попавших в беду друзьях.

Он тут развлекается, а учитель, может, уже погиб! И этот недотепа Дайру!

Теперь – и только теперь! – на мальчишку накатил страх. Не помня себя, спрыгнул он с крыльца, метнулся к колоде, выхватил увесистый колун и бегом помчался к сараю.

Два удара обрушились на замок – и тот с возмущенным лязгом отлетел в сторону.

За распахнутой дверью открылась жуткая и мерзкая картина. Учитель и Дайру отступили на верхнюю ступеньку, а нижние заполонила копошащаяся, булькающая и хлюпающая масса. Бесформенные черные комья упорно лезли вверх, угрожающе приоткрыв серые полоски створок.

Шенги и Дайру вывалились из сарая, захлопнули дверь и, прислонившись к стене, отдышались. Охотник стряхнул хищного моллюска с отворота сапога и раздавил каблуком.

Нургидан скороговоркой доложил о своих приключениях.

Дайру, уже пришедший в себя, сделал большие глаза и выразительно пропел:

Слава храброму герою,

Что, готов к любому бою,

Обещает всем врагам —

По зубам и по рогам!

Он уже усвоил, что напарника не благодарят за спасение жизни.

Нургидан не обиделся. В сверкании долгожданного подвига померкли глупые былые недоразумения. Победитель мог позволить себе великодушие и незлобивость.

– Ну-ну, – снисходительно отозвался он. – Один под крыльцом. Двое взаперти. Трое в сеть увязаны. Если думаешь, что среди них есть коза, сходи и проверь!

Шенги широко улыбнулся, притянул мальчишек к себе, взъерошил им волосы.

– А теперь... – Он хотел по привычке сказать «птенцы», но запнулся. – А теперь поговорим со здешним хозяином.

Долго искать не пришлось. Хашузар встретил их на том же месте, что и в прошлый раз, – на пороге башни. Только сейчас в его руках был чудовищных размеров арбалет.

Из окон таращились перепуганные старческие физиономии. Было ясно, что слуги не сунутся в заварушку даже по господскому приказу.

Охотник и его ученики не спеша подошли почти вплотную к Сыну Рода. Лицо Хашузара было в красных пятнах, губы дрожали.

– Почтеннейший, – весело изумился Шенги, – ты надеешься убить троих одной стрелой?

Хашузар взглянул на ухмыляющегося Охотника, на бледного решительного Дайру с двумя мечами, на Нургидана, который стоял с топором, словно наррабанский палач.

Арбалет медленно опустился. Лицо хозяина одрябло, утратило надменность.

– Гильдия не будет говорить с тобой, почтеннейший властитель, – заверил его Совиная Лапа. – Гильдия будет говорить с королем, а вот король – с тобой. Но это потом, а сейчас нам нужна лодка. И очень, очень быстро!

17

– Ну что ж ты, глупая! Ведь не знаешь, какая в озере дрянь водится! Вот съели бы тебя! – сокрушался Вертел.

– Да отшлепать ее как следует! – прогудел кузнец. Он был настроен мрачнее, чем его молодой приятель, хотя синяк под глазом достался не ему.

Нитха исподлобья поглядывала на разбойников и прикидывала: продолжать разыгрывать наивного ребенка или этот номер уже не пройдет?

За воспитанием пленницы похитители не заметили, как в берег ткнулась лодка.

Подошедшему к костру Червяку начали наперебой рассказывать про коварство юной наррабанки, но тот лишь отмахнулся.

– Плохи дела, парни! Права девчонка: нас хотят размазать. Не привез господин Тертого, а вот наемников с ним было морд десять.

– И что теперь? – недоуменно прогудел кузнец.

– Наломай сучьев. Эти, в озере, не любят огня. Потом сядем и подумаем.

– Отпустили б вы меня, – жалобно, тоненько подала голос Нитха. – У нас в Наррабане говорят: «На ребенка даже пес не лает». Я никому-никому не расскажу...

– А может, правда... – начал Вертел.

– Захлопнись! – оборвал его Червяк. – Еще к господину наведаюсь, когда не так опасно будет. – Разбойник замолчал, по-собачьи прислушался. – Вроде ветка хрустнула?

– Это ж я! – пояснил кузнец, который обламывал сухие сучья клена, предоставив другим решать серьезные вопросы.

– Вроде с другой стороны...

– А, – бросила Нитха, ни к кому особо не обращаясь. – Это мои демоны. Давно знака не подавали...

– Чего-о? – выдал кузнец свое излюбленное выражение.

– А ты разве не слыхал, что все наррабанки – колдуньи? – округлила глаза девочка.

Вертел хохотнул:

– Я слыхал, они по другой части колдуньи. Ты для этого еще мала.

– А господин считает, что в самый раз! – поддержал шутку Червяк.

– Смейтесь, смейтесь, – зловеще произнесла девчонка. – Те двое тоже смеялись, которые хотели продать меня пиратам... по пути из Наррабана.

Кузнец заинтересовался, положил наземь охапку сучьев и приготовился слушать: заниматься двумя делами одновременно он не умел.

– Тогда тоже была ночь, костер и берег, – устремив взор вдаль, с придыханием повествовала девочка, – только это был берег моря. Те двое смеялись, не зная, что утро застанет их мертвыми, с посиневшими лицами, с выкатившимися глазами...

– Э-эй, ты это... ты чего? – струсил суеверный кузнец.

– Захлопнись, паршивка! – встревожился Червяк.

– Ты ей рот не затыкай! – вступился Вертел. – Рассказывай, малышка. Что ты с ними сделала?

– Моя мать, – нараспев продолжила Нитха, – была колдуньей из племени джахак. Когда я родилась, из пустыни дул горячий ветер и в столбах пыли плясали демоны. Моя мать вышла из шатра и закляла их страшным заклятием. Демоны приняли людское обличье и простерлись ниц перед матерью. И мать повелела им всюду следовать за мной и убить любого, кто замыслит на меня зло...

– Ну, то небось в Наррабане было, – поспешил успокоить себя Вертел, на которого сказка произвела впечатление.

– Для демонов нет слова «далеко»! – страстно воскликнула Нитха. – Вечность для них – мгновение, гора – пылинка, годы пути – один шаг! Стоит мне воззвать к ним... стоит произнести три имени – Хагхад, Драхгадж и Хартум...

Девочка не договорила: из затянутого вечерним сумраком ивняка раздался разноголосый мрачный вой, будто волчья стая затосковала под луной.

Разбойники в смятении шарахнулись к костру. Больше всех перепугалась Нитха – взвизгнула, закрыла лицо руками.

Лозняк зашумел, словно сквозь него ломился крупный зверь. Разбойники сгрудились овечьим стадом. Нитха вцепилась в локоть кузнеца, ища защиты.

Но вместо грозного чудища к костру вышел невысокий плечистый человек.

– Привет! – бодро заявил он. – Я – демон Хартум, будем знакомы. Остальные, которых мне не выговорить, тоже здесь. Давайте сюда, ребята! Сейчас мы этих нехороших людей раскатаем в очень, очень тонкую лепешку!

Нитха радостно вскрикнула, бросилась к учителю, но жесткая злая рука вцепилась ей в плечо.

– Выследил, да? – взвизгнул Червяк. Возле смуглой шейки девочки тускло засветилось лезвие ножа. – А вот шагни вперед – враз ей кровь пущу!

Мальчишки, вышедшие к костру, в смятении переглянулись.

– Отпусти ребенка, – ровно сказал Шенги. – Уйдете все трое, мы вас не тронем.

– Так я и поверил! Нашел дурака! Эй, парни, в лодку! Девчонку берем с собой!

Сбросившие оторопь разбойники двинулись к берегу. Вслед плетью ударил мальчишеский голос.

– Трусы, слизняки! – четко выговаривал каждое слово Дайру. – За спиной девчонки спрятались, дерьмо крысиное! Правильно делаете! Учитель любого из вас на ладонь посадит, кулак сожмет – водичка брызнет!

Червяк не обратил внимания на эту тираду, но кузнец остановился, набычился:

– Ты, сопляк, чего ляпнул? Да я любого учителя... хоть твоего, хоть какого...

– Беги, доходяга, пока не отшлепали! – радостно заорал Дайру. – С девчонкой втроем сладили! А с мужчиной один на один – штаны обмочишь!

– Да я любого... голыми руками!

– Спорим? – деловито откликнулся Охотник. – Кто победит, тому девчонка!

– Идет! – гаркнул кузнец. – Червяк, стой! Дернешься – пришибу! Как спорить будем? Я в карраджу не очень... Я... – Каршихоут подумал и убежденно закончил: – Я сильный!

– Силой мериться? Ладно. По-аргосмирски или как на Рудном Кряже?

– Как на Рудном Кряже. Только... это... чтоб по-честному!

– Будет по-честному! – вмешался Вертел. – Сам пригляжу!

– И я пригляжу, – кивнул Нургидан. – Давайте к костру, чтоб виднее...

Всех охватило азартное возбуждение. Каршихоут и Шенги разминали мускулы, сосредоточенно топали, вставая поудобнее. Нургидан и Вертел спорили над охапкой сучьев, ища палку, которая выдержала бы битву гигантов. Дайру, встав на колени, держал наготове нож, чтобы сделать на земле отметку. Даже Червяк был захвачен общим порывом. Не отводя острия от горла пленницы, он напряженно бормотал ей в ухо:

– Сейчас каждому привяжут руку за спину... ага, на левых решили мериться, у твоего-то правая не людская... Не надейся, не поможет ему это, Каршихоут – левша. Смотри, смотри, встают! Нет у вас такого в Наррабане, да? Белобрысый ножом у их ног землю метит. Как встали, так стоять должны. Кто ногу сдвинул – проиграл...

Две сильные ладони легли на палку. Два плеча почти коснулись друг друга. Две груди разом вдохнули и выдохнули воздух.

– Давай! – крикнул Нургидан.

Толстый сук покачнулся в воздухе. Две силы гнули, кренили его, каждая в свою сторону. Мощь нашла на мощь. У противников вздулись жилы на шее, зубы оскалились.

Вертел упал на живот рядом с Дайру, готовый заорать, если хоть одна подошва шагнет за оставленную ножом метку.

Нитха в этот миг легко могла бы вырваться из лап Червяка. Но она, как и ее похититель, забыла обо всем, следя за поединком силачей.

Каршихоут был крупнее и массивнее противника, но привыкшая к молоту лапища впервые встретила достойное сопротивление. Палка подрагивала, чуть наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Нитха бормотала что-то по-наррабански, остальные напряженно молчали.

Вдруг тишину над озером всколыхнул общий вопль – такой, что заметалось пламя костра. В ветвях клена забили крыльями потревоженные птицы. Громадный кузнец лицом вниз грохнулся на землю, едва не угодив головой в огонь. Шенги гордо вскинул над головой отвоеванный сук.

Мальчишки прыгали, вопили, лупили друг друга по спинам и плечам.

Вертел изумленно качал головой.

Кузнец сел, рывком освободил от веревки правую руку, которая была привязана за спиной. На лице его проступало сокрушенное недоумение.

И тут всех по сердцу полоснул визг девочки.

Все разом обернулись к Червяку, который пятился к лодке, таща за собой Нитху. Лицо разбойника было жалким, безумным.

– Пусти девчонку, гад! – рявкнул кузнец. – Ноги выдерну!

– Не-е! – захлебнулся истеричным воплем Червяк. – Моя... моя добыча! Я... господину... я...

Он оступился на прибрежном корне и взмахнул руками, выпустив Нитху. Девочка побежала к костру. Червяк дернулся следом, но сук, брошенный могучей рукой Шенги, ударил ему в лоб. Оглушенный разбойник шагнул назад и исчез.

Под берегом плеснулась вода. По нервам людей ударил крик муки и отчаяния. Он срывался, хрипел, замолкал и вновь оглашал остров.

Продолжался этот кошмар недолго: милосердная вода укрыла с головой человека, которого заживо рвали на части острые створки клещей-ракушек.

Тяжелое молчание нарушил Дайру. Он подбросил хвороста в костер и хладнокровно сказал:

– Интересно, почему мне его нисколько не жаль?

– А он был гад, – прогудел кузнец, по своей привычке глядя в суть вещей.

На этом закончились прощальные речи. Но каждый содрогнулся: что может быть страшнее смерти без погребального костра, без возможности родиться вновь?

– А что будет с нами? – робко спросил Вертел, снимая котелок с огня.

– Надо б вас страже сдать, – ответил Шенги, – да очень, очень жаль этого быка. Он мне чуть руку не сломал! И такого богатыря – на болота?

– Обоих жалко! – вступилась Нитха. – Они не злодеи. Просто неудачники и дураки. А Вертел еще и повар гениальный! У них просто жизнь сложилась по-глупому! У нас в Наррабане про таких говорят: «В какую сторону ни пойдет, все о стену лбом». Вот я сейчас расскажу...

18

Нургидан колол дрова. Это была единственная работа по дому, которую Сын Рода делал без напоминаний. Круглые чурбачки словно сами собой разлетались на аккуратные поленья, и подростком овладевало нечто вроде радости боя. Весело было воображать, будто это не обрубки дерева, а вражьи головы в шлемах.

Топор так и летал вверх-вниз в ловких руках. Отличный топор – тяжелый, острый, совсем новенький и не стоивший ни медяка. Подарок кузнеца Каршихоута.

После возвращения в город учитель навел справки и узнал, что дурень-кузнец зря маялся по лесам. Соседа-заимодавца, оказывается, пырнула ножом жена, доведенная до отчаяния частыми побоями... Растроганный нелепой судьбой могучего недотепы, учитель одолжил Каршихоуту денег. Счастливый великан воцарился в своем домике при вновь обретенной кузнице, опасаясь одного – как бы не всплыли его разбойничьи похождения... хотя какие там похождения, смех один! Похоже, молчун прячет у себя дружка... ну, как его, повара. Учитель об этом не спрашивает – и правильно делает.

Как раз сегодня учитель собирался проведать Каршихоута. За ним утром прислали из дворца – вот на обратном пути он и хотел завернуть в кузницу...

А, вот и учитель возвращается!

Нургидан еще проворнее замахал топором. Но учитель не заметил его усердия.

– Где Нитха?

– На рынок пошла.

– Как – на рынок?! А если опять украдут? Одна ушла?

– С Дайру.

– Я ж ей велел дома сидеть! Собирайся, пошли искать. Такие дела завертелись!

Может, Шенги и рассказал бы по дороге сгорающему от любопытства ученику о «завертевшихся делах», да только идти далеко не пришлось. Через пустырь навстречу неслась Нитха – запыхавшаяся, растрепанная, перепуганная:

– Дайру!.. Его... ой... какие-то люди... ой, гратхэ грау дха, Гарх-то-Горх!

Чем бы ни был до этого взволнован учитель, он тут же выбросил из головы прежние заботы и обратился к новым:

– Дайру? Его что, утащили? Да говори же ты!..

Девочка яростно закивала.

– О боги, теперь Дайру!.. Да что вы у меня, медом намазаны?

– Я видела, куда его...

– Да? Пошли, покажешь! Нургидан, останься дома. Не хватало, чтоб и тебя кто-нибудь украл!

В каком смятении ни была Нитха, но при взгляде на возмущенную физиономию мальчишки она не удержалась:

– Кого? Нургидана? Ой, да он-то кому нужен?!

* * *

Время плелось медленно и томительно, как усталый караван по пустыне. Нависла унылая, тяжелая тишина. Даже Старый Вояка перестал шебаршиться на втором ярусе.

Заплаканная Нитха съежилась у очага. Рядом на скамье мрачно сидел Нургидан. Оба молчали. Обо всем уже было переговорено, когда несчастная, растерянная девочка приплелась в башню.

Оказывается, все это время Дайру лгал им... Впрочем, нет, говорил-то он правду. Он на самом деле был родом из Анмира. И отец его действительно был переписчиком книг. И то, что после смерти имущество отца пошло с торгов, тоже не было враньем. Вот только Дайру промолчал о том, что вместе с прочим добром был продан и он сам. Потому что его мать была рабыней.

Разумеется, Серой Старухе было угодно, чтобы его хозяин перебрался в Издагмир и столкнулся со своим бежавшим невольником...

Теперь Нитха и Нургидан мучились, не зная, чем кончится дело: учителя могли обвинить в укрывательстве беглого раба и отправить на болото рыть канавы. Хозяин Дайру уже послал своих людей к Хранителю, собираясь выдвинуть обвинение.

Погруженная в невеселые мысли Нитха не услышала, как стукнула калитка. А Нургидан вскинул голову. Но не пошел навстречу вошедшему, даже с места не встал, страшно было.

Дверь отворилась, Шенги шагнул через порог. Ученики одновременно приоткрыли рты, чтобы задать вопрос, но ничего не сказали. Потому что следом за учителем вошел Дайру.

Подавленный, несчастный, с опущенным взглядом, но это был Дайру!

Шенги молча проследовал к очагу, подбросил хвороста в огонь и лишь тогда заговорил – раздраженно, словно оправдываясь:

– Я же клятву давал! В храме! Разве я мог его бросить? Его б живьем сожрали... почище чем у Хашузара в садке.

И замолчал. Дайру на миг поднял голову. Ясно было, что эти двое сейчас во власти одного и того же горького и гордого воспоминания.

Немного помолчав, учитель пустился в подробный рассказ.

От обвинения в укрывательстве беглого удалось отбодаться сразу. Тагиарри, спасибо ему, лично примчался успокаивать приезжего грайанца. Тот не стал ссориться с Хранителем города, где предстояло жить, и согласился считать, что Охотник не знал, кого взял в ученики. Окрыленный успехом, Шенги предложил грайанцу любые деньги за мальчишку. Но этот тип (которого, кстати, зовут Бавидаг Поздний Путь из Рода Ветфест) и слушать ничего не хотел. Заладил, что не все можно измерить деньгами. И что гаденыш чуть не убил единственного сына Бавидага...

Тут учитель замолчал, протянув руку к стоящему на столе кувшину. В наступившей тишине все расслышали, как Дайру бормотнул:

– Его, суку, убьешь...

Все обернулись к мальчишке. Тот вжался в стену. Молчание длилось, и Дайру понял, что объяснений не избежать.

– Я... он... – выдавил из себя мальчишка, и вдруг его словно прорвало: – Да я все понимаю, но если ему не угодишь! Если ему нравилось меня мучить! Просто так, для забавы! Да с бродячей собакой нельзя, как он со мной!

Нитха и Нургидан смотрели в пол. Происходящее шло вразрез со всем, что они усвоили с детства. Рабы, конечно, не люди... но Дайру – он же свой!

– Я, дурень, разошелся, – продолжил учитель. – Такие деньги предлагал – пришлось бы городскую казну ограбить! Он почти сломался, но его сынок поднял визг. Мерзкий сопляк. Был бы моим сыном, я б его выдрал. Я в запале брякнул, что пропади тогда пропадом Издагмир, пусть его Подгорные Твари съедят, я уезжаю! Хранитель велел мне не дурить, а Бавидагу объяснил, что не у всякого хозяина невольник может такому доходному ремеслу выучиться. Собственно, первый случай в истории Гильдии... мне Лауруш еще устроит грайанскую баню с веником! Бавидаг смекнул, что из мести теряет крупную выгоду. Договорились, что я парнишку нанимаю на время ученичества, а там видно будет. Но ты, горе мое, запомни: я за тебя поручился, что не сбежишь, пока учишься!

Дайру, не поднимая глаз, неловко кивнул.

– Надо в Гильдию написать, – вздохнул Шенги. – Ох, задал ты мне хлопот!

– Хлопот!.. – фыркнула Нитха. – Тут не хлопоты, тут беда могла выйти!

И сразу пожалела, что влезла в разговор. Когтистая лапа впилась в столешницу.

– Беда? Нет, девочка, в беду меня могла втравить ты! Болото – тьфу, а вот угадай, зачем меня Хранитель с утра пораньше во дворец потребовал!

Нитха непонимающе глянула на учителя и вдруг побледнела, ойкнула, прикрыла рот ладонью.

– Ага! Поняла, голубушка? Болото – ладно, а если бы мою голову в Наррабан повезли? Солью бы засыпали, чтоб не протухла, – это тебе как, солнышко мое?

От таких странных слов даже Дайру забыл про свое горе и с приоткрытым ртом уставился на Шенги. Нургидан – тот и вовсе вскочил со скамьи, готовый бежать куда угодно, драться, спасать учителя.

А Нитха сидела, как мышонок в мышеловке, – тихая, несчастная.

– Она у нас тоже хитрая, вроде Дайру, – сообщил мальчикам Совиная Лапа. – Я, говорит, из хорошей, уважаемой семьи...

– А кто мою семью не уважает?! – вскинулась Нитха. – Покажите мне таких!

– Все уважают, все... А только ты забыла сказать, что у твоего отца очень, очень интересное ремесло. И редкое. Он работает Светочем.

В наступившем молчании Нургидан медленно переводил взгляд с гневного лица учителя на багровое личико Нитхи, пытаясь понять, шутят с ним или нет. А Дайру произнес неуверенно, сам изумляясь своим словам:

– Выходит, она.... то есть светлая госпожа... выходит – принцесса?

– Настоящая! – кивнул Шенги. – Сейчас, госпожа моя, во дворце Хранителя сидит наррабанский вельможа, которого твой царственный отец отправил на розыски. Кстати, что у вас делают с девочками из знатных семей, которые убегают из дома?

– Закапывают живыми в землю, – думая о своем, рассеянно ответила Нитха. Подняла голову, увидела искаженные ужасом лица и поспешила успокоить собеседников: – Нет-нет, отец не допустит! Он меня любит, он добрый. Прикажет держать взаперти, потом выдаст за кого-нибудь замуж, вот и все...

Это «вот и все» прозвучало грустно и беспомощно.

– Да, девочка, отец тебя любит. Больше, чем заслуживаешь. Знаешь, что он приказал этому вельможе? Разыскать дочурку. Если она в беде и дела ее плохи, хватать в охапку и тащить в Наррабан. А если эта ненормальная ухитрилась стать ученицей Подгорного Охотника, как в прощальной записке грозилась, тогда оставить все как есть. Пусть нахалка ходит в свой Подгорный Мир.

Восторженный визг Нитхи сотряс башню от подвала до смотровой площадки. Из стены высунулась встревоженная вислоусая физиономия Старого Вояки. Убедившись, что для шума нет причин, призрак выбранился и опять исчез в стене.

– А ты не радуйся, не радуйся, – проворчал Шенги. – Еще не все знаешь. Этот вельможа – его зовут Рахсан-дэр – домой не вернется. Тагиарри выделил ему покои во дворце, дал слуг. Очень, очень наш Хранитель горд и счастлив, что в городе живет принцесса, пусть даже не наследная... ты ведь не единственное дитя Светоча, верно?

– Шутишь, учитель? – ответила сияющая принцесса. – У отца от старшей жены семеро детей да от мамы четверо. Восемь сыновей и три дочери, вот!

– Правильная наррабанская семья! – одобрил Шенги. – Так вот, этот самый дэр приглядит, чтоб дочь Светоча не забыла обычаи родной страны. Будешь читать по-наррабански, слушать рассказы о Гарх-то-Горхе и подвластных ему богах...

Радость девочки разом потускнела.

– Ой! Рахсан-дэр... он такой зануда! Учитель, заступись!

– И не подумаю. Не жалко. Терпи, раз принцесса.

– В Наррабане говорят: «Собаке мало радости, что на ней золотой ошейник...»

– Ничего-ничего! Будешь знать, как врать учителю! Теперь у тебя нас сразу двое!

– Когда я врала?!

– Когда говорила, что тебе про мои приключения вместо сказок... Это во дворце-то Светоча?

И тут девчушка сказала такое, что мир закачался перед глазами Шенги:

– Мне рассказывала мама. Она была твоей напарницей. Может, помнишь: силуранка Ульнита...

Девочка говорила еще что-то, но мимо Шенги ревущим потоком понеслись вспять годы. Перед глазами встало надменное, прекрасное, бесконечно дорогое лицо в короне цвета спелой пшеницы.

– Учитель! Ты меня слышишь, учитель?

– Что?.. Извини, маленькая, немножко задумался.

Проклятые годы, дотла ограбившие Шенги, все же дали ему ценный дар – умение владеть собой. Сейчас оно пригодилось.

– Я про маму рассказываю. Ее похитили и увезли в Наррабан. Отец освободил ее и взял второй женой.

Вот так. И наверняка ее никто за косы на свадьбу не волок. Не осталась бы с нелюбимым, не тот человек. И ребенок бы ее не удержал.

– Ты говорила, у твоей мамы было четверо детей?

– Три брата и я.

Да... Но дочку она растила на рассказах о своей юности, о Подгорном Мире.

И умерла в далекой чужой стране...

Чему смеются эти суслики? Ах да... Вспоминают, как Нургидан хвастался перед Нитхой своей знатностью! Даже Дайру робко улыбается...

Совиная Лапа заставил воспоминания умолкнуть и стал прежним.

– Давайте, смейтесь, а мне только плакать остается! Повезло с учениками, ничего не скажешь! Знал бы заранее, что у каждого по кошмарной тайне за душой, – бежал бы от вас до Ксуранга!

И тут же прикусил язык, сообразив, что сказал лишнее. Надо бы сначала все обдумать, дело-то серьезное.

Поздно. Смышленый Дайру заметил промах учителя. Обернулся, сказал с ударением:

– У каждого?

И тут же смех стих. Поняли. Умные ребятишки.

Нургидан резко выпрямился, бросил по сторонам затравленный взгляд, и сразу лицо его стало непроницаемым. Он холодно спросил:

– Так ты знаешь? Давно?

– Недавно, – так же сухо ответил Шенги. – Случайно увидел.

– И что собираешься делать?

– Не знаю. Думаю.

– Что уж там думать... – вздохнул Нургидан и вдруг горько усмехнулся: – Но теперь-то хоть веришь, что я в честном поединке убил Летучего Скорпиона?

– Верю. У бедной твари наверняка не было надежды на спасение!

– Это точно. А мне, пожалуй, пора отсюда убираться?

Учитель не успел ответить: вмешалась возмущенная Нитха:

– Ой, опять какие-то тайны? Вроде все выяснили, а тут снова...

Нургидан самолюбиво поднял голову:

– Учитель молчит, меня жалеет. А мне защита не нужна! Сам могу рассказать!

* * *

Аргидан Золотой Арбалет, властитель Замка Западного Ветра, считал себя главным человеком на свете просто потому, что ни разу в жизни не встречал персон более значительных. Конечно, существовал король, которому Аргидан платил налоги, но тот жил в немыслимой дали, в Аргосмире, и представлялся властителю персоной почти мифической. Вроде богов.

Мир был устроен прекрасно. Кормили властителя огород и охота. Того, что можно было выжать из двух лесных деревушек, хватало на вино, налоги и нарядную одежду для выездов в соседний городок Расмир. А больше человеку ничего и не надо. (Если с деньгами все-таки становилось туго, можно было ограбить торговца побогаче, но этим средством Аргидан старался не злоупотреблять.)

Властитель походил на кабана – коренастый, могучий, бесстрашный и упрямый. Был он вдов, растил двоих таких же кабаноподобных сыновей и не жаловался на жизнь.

Но Многоликая сумеет уязвить даже человека, счастливого, как медведь в малиннике.

Как-то в Расмире Аргидан заметил девушку-крестьянку, неумело пытающуюся продать корзинку ягод. Хороша была неимоверно! Темные косы, ярко-зеленые глаза, гибкий стан...

Властитель заговорил с красавицей и узнал, что она из Силурана. Они с отцом пытали счастья на чужбине, но отец умер, а она не знает, куда идти и что делать.

Аргидан объяснил девчонке, что ей делать: сесть на круп его коня и крепче держаться сзади за пояс. В замке у нее будет новое платье. И даже своя служанка.

На щедрое и великодушное предложение дуреха ответила по-крестьянски грубо.

Не привыкший к отказам властитель объяснил дерзкой девчонке, что сгребет ее в охапку и увезет в замок. И никто ему не помешает.

Девица пообещала, что зачахнет с горя, после чего будет бродить по замку призраком и сеять зло, пока не изведет весь Род Айхашар под корень.

Мысль об изведении Рода под корень не понравилась Аргидану, но отступать он не привык. Раз чего-то хочется – разбейся, а достань!

Тогда-то и сорвалось с его языка неосторожное и могучее слово: «Женюсь!» Против этого старинного заклинания девчонка устоять не сумела.

Выходя из храма после короткой церемонии, Аргидан жалел о своей поспешности, но что сделано, то сделано.

Появление молодой и, возможно, плодовитой мачехи не обрадовало пасынков, которым и на двоих-то наследство делить не хотелось. Но властитель посоветовал сыновьям не беспокоиться: он, Аргидан, все равно намерен их обоих пережить. А если наглые сопляки не заткнутся, он переживет их прямо сейчас, не сходя с этого места...

Опасения сыновей подтвердились: через год в люльке запищал темноволосый, зеленоглазый малыш, названный Нургиданом.

Властитель был бы доволен послушной и ласковой женой, если б не одна ее странность. Временами женщина становилась раздражительной, запиралась на ночь в комнате и не пускала мужа на порог. Но Аргидан прощал красавице этот каприз. (К тому же она не единственная женщина в замке, есть и служанки.)

Все кончилось в страшную летнюю ночь, жаркую и душную. Нургидан раскричался в люльке так, что потревожил сон отца. Разгневанный властитель потребовал, чтоб нянька заткнула горластому гаденышу пасть. Измученная рабыня предположила, что ребенок мог бы успокоиться на руках у матери.

Слова эти показались невыспавшемуся господину убедительными. Он прошествовал к комнате жены и по весь голос приказал супруге сейчас же проснуться и унять молокососа. Не дождавшись ответа, Аргидан пинком вышиб дверь.

Сквозь распахнутое окно полная луна заливала светом пустую комнату.

Властителю сразу расхотелось спать. Он бросил угрюмый взгляд на несмятую постель, сел у окна и стал ждать с терпением зверолова в засаде.

* * *

– Дайру рассказывал про Полуночную деревню, – ровным мертвым голосом говорил Нургидан. – Про людей-волков... Моя мать была родом из этой деревни.

Нитха ойкнула.

– Когда отец увидел, в какое чудище превращается его молодая жена, он убил ее на месте. А я... Да что говорить! Сегодня же уберусь на все четыре стороны, не бойтесь.

– Потому отец и позволил тебе уйти из замка и жить как хочешь? – спросил, помолчав, Шенги.

– Конечно. Кому нужен такой сын?

– Как же... – с запинкой сказала Нитха, – как же тебе было... одиноко!

Все посмотрели на девочку. Она смутилась. Как ни странно, смутился и Нургидан.

Тут всех удивил Дайру. Он пересек комнату, встал перед Нургиданом и заговорил так твердо и спокойно, словно не пережил только что позорное разоблачение:

– Ты превращаешься в волка? По своей воле или само собой выходит?

К удивлению учителя, Нургидан ответил не огрызаясь:

– В полнолуние. Само собой выходит.

– Нашего призрака ты в ту ночь напугал?

– Я.

– Бороться с этим можешь?

– Пока могу...

– Что значит – «пока»?

Вопросы были резкими, но задавались не для того, чтобы унизить собеседника. Нургидан понял это и ответил задумчиво:

– В замке была рабыня, очень предана маме. Мама ей о себе рассказывала, старуха потом пересказала мне... В той проклятой деревне дети рождаются как дети, не волчата. Подрастают – начинают в полнолуние оборачиваться волками, но лишь на несколько мгновений. С этим можно бороться, заставлять себя быть человеком, пока в волчьем обличье не отведаешь крови. После этого – все, конец. Тебе приказывает луна, по ее воле ты порвешь горло лучшему другу!

– А ты?.. – с замиранием прошептала Нитха.

– Нет. Никогда.

– А Летучий Скорпион? – строго спросил Дайру.

– Так у него ж крови нет! Он такой... будто весь из когтей.

Шенги маялся от жалости. Будь он один, ни за что не отпустил бы мальчишку! Но имеет ли он право рисковать жизнью двух других детей?

– Думаю, Нургидан может остаться, – негромко сказал Дайру, – если позволит в лунные ночи запирать себя в конюшне или на верхнем ярусе.

Нургидан пристально взглянул ему в глаза. Все ожидали взрыва ярости... но лицо мальчика вдруг расплылось в широкой растерянной улыбке:

– Кто? Я? Да я согласен хоть на цепь...

– Смотрите! – озабоченно сказал учитель. – Скоро останетесь одни, так чтоб беды не вышло!

Ребятишки дружно потребовали объяснений. Охотник нехотя ответил, что хозяин Дайру заломил дурную цену, хоть иди побираться. Придется махнуть в Подгорный Мир и разжиться добычей.

– Там же осенью опасно! – возмутился Нургидан.

– Ты когда-нибудь научишься слушать, что учитель говорит? В Подгорном Мире опасно всегда одинаково. Но сам переход зимой и осенью – штука очень, очень поганая, потому что неустойчивая!

– А тебе ни к чему идти за Грань, учитель! – подал голос Дайру.

Шенги метнул в его сторону грозный взгляд: мол, не тебе бы возникать... Но мальчишка продолжал твердо и уверенно:

– Куда сбывал свои ракушки Хашузар из Замка Серого Ручья?

– Ну, в Грайан, в Силуран, чтоб тут не узнали, – удивленно ответил учитель.

– А в Издагмире на такой товар покупатель бы нашелся?

– Погоди, – оживился Совиная Лапа, – ты это про озеро?

– И про ручей.

– Можно поговорить с красильщиками... Ну, Дайру! Молодец, хорошо придумал!

– А я вообще умный, – усмехнулся мальчик. – Даже умею считать до десяти... Как ее ловят, эту мразь?

– Тонкостей в деле много, но главное – железный сетчатый сачок и напарник с факелом.

– Сачок сделает Каршихоут, – вмешался Нургидан, – а напарников у тебя трое. Надо взять вьючную лошадь, чтоб больше добычи уволочь.

– А пройдет лошадь по бурелому? – засомневался Дайру.

– А далеко твари уходят от воды? – спросила Нитха.

Призрак из угла изумленно смотрел, как эти четверо – Подгорный Охотник, оборотень, раб и заморская принцесса – азартно обсуждали детали будущего похода.

* * *

– Так это и есть медведь? У-у, какая пасть!

– Поправь мешок, дуреха... то есть ясная госпожа. Прохожие пугаются.

– А я думала, он больше! Мама рассказывала...

– Ясное дело, больше. Это так, медвежонок. Был бы матерый зверь, нам бы его не допереть, хоть и солома внутри... или чего там Вайсувеш напихал...

– Дураки мы, – мрачно вступил в разговор молчавший до сих пор Дайру. – За паршивый медяк на брата волочь эту тяжесть через весь город!

– Ладно! – добродушно откликнулась Нитха. – Почему не помочь по-соседски?

– Тебе хорошо, – возразил Дайру. – Ты со своей пустельгой не надорвешься. А на нас этот медведь так насел...

– Ой, дайте поглядеть! Думаете, много я медведей видела?

– Ладно, передохнем! – скомандовал Нургидан, опустив мешок наземь. – Любуйся, пока прохожих нету.

Нитха тоже поставила на землю свою ношу – чучело пустельги с распахнутыми крыльями – и, развязав мешок, который волокли мальчики, с восхищением уставилась на оскаленную морду с плоскими стеклянными глазами.

– Какой все-таки Вайсувеш мастер! Даже погладить зверюгу страшно!

– Темнеет, – огляделся Дайру. – Не обернемся до ночи.

– Ну и что? – ответила Нитха, не отводя взгляда от клыкастой черной пасти. – Учитель с красильщиками до утра сделку обмывать будет. Что ты дергаешься?

– Он темноты боится! – хмыкнул Нургидан.

– Не темноты, – выдохнул Дайру и окинул тревожным взглядом узкую кривую улочку. Слева поднимался каменный забор в рост человека, справа заплатами на белой стене темнели деревянные щиты, закрывшие на ночь окна какой-то лавчонки.

– Плохое место мы выбрали отдыхать, – дрогнувшим голосом вымолвил он. – Это Грайанская Сторона, да? То-то мне лавчонка знакома! В стене за углом должны быть ворота с железными завитушками, а дальше – тупик. Так?

– Так, – подтвердил Нургидан, выглянув за угол.

– Тогда это дом моего хозяина!

– Ой, верно! – встревожилась Нитха. – Зря мы тут встали! Выйдут, привяжутся!

– А у них песни поют! – прислушался Нургидан.

– Новоселье... – задумчиво ответил Дайру. Он нагнулся над мешком, нежно погладил жуткие зубы медведя. Глаза мальчишки мечтательно затуманились. – Хорош, верно? Вот бы им в окно показать... ох, визгу было бы!

– Они б дверь лбами вышибли, – согласился Нургидан. – А если еще повыть немножко...

– Решили бы, что это демон! – восхитилась Нитха. – Древняя Сова!

– Ну, демон... – усомнился Нургидан. – Крыльев-то нету!

Дайру скользнул взглядом по оживившимся физиономиям друзей и сказал коварно равнодушным голосом:

– Крылья – ерунда. Можно к нему пустельгу привязать веревкой от мешка... Да ладно, пошли! Стена высокая, не перелезть. И вообще я в это дело вязаться не хочу.

– Это – высокая стена? – обиделся Нургидан. – Это через нее мне не перелезть?!

– Вся в выбоинах! – поддержала его Нитха, деловито распутывая веревку. – Прямо лестница!

– А ты, – покровительственно обернулся к Дайру юный Сын Рода, – вообще в этом деле ни при чем. Это все мы затеяли.

– Не мы, а я, – поправила Нитха. – Принцессу как-нибудь простят!

– Не попадемся! – усмехнулся Нургидан и обернулся к Дайру: – Если хочешь, подожди здесь.

Дайру заколебался между осторожностью и жаждой увидеть незабываемое зрелище.

– Я с вами! Если что – я вам помешать пытался!

* * *

– Но ворота... – недоумевал Хранитель. – Как оказались выломаны ворота?

– Мои гости были... э-э... возбуждены! – ответил желтолицый, желчный Бавидаг и бросил убийственный взгляд на стоящего в стороне Шенги. Охотник не дрогнул: убийственный взгляд был по крайней мере двадцать седьмым за сегодняшний вечер – было время привыкнуть.

– Хорошо! – Хранитель старался остаться сдержанным. – Итак, толпа твоих гостей... возбужденных, очень хорошее слово... выбежала со двора. Но это не объясняет, почему чуть ли не половина города оказалась разгромленной.

– Ну, уж и половина! – вмешался Шенги. – Две-три улочки! И не разгромлены, а так, драка была...

Его перебил грозный ропот. Бавидаг, Вайсувеш и несколько незнакомых Охотнику горожан были возмущены. Грозила вспыхнуть перебранка, но Хранитель твердым взглядом заставил всех замолчать и сам гневно и язвительно ответил:

– Две-три улочки, почтенный Охотник? Хочешь сказать, что твои ученики еще не показали, с каким размахом могут действовать?

Шенги промолчал. Нургидан и Нитха, стоя рядом с ним, понуро глядели в пол. Дайру исчез за их спинами – в подобные мгновения он становился невидимкой.

По знаку Хранителя Бавидаг продолжил:

– Мои гости выбежали за поворот и столкнулись с толпой, которая кричала и размахивала факелами...

– Тоже была возбуждена, не так ли? Но мы, похоже, забегаем вперед. Может быть, молодые люди соизволят объяснить мне странное поведение толпы?

– Мы бросились убегать, – трагическим голосом поведала Нитха, не поднимая глаз. – Чучело мешало лезть на ограду. Мы раскачали его и перебросили на улицу...

– Мы ж не знали, – встрял Нургидан, – что там шла похоронная процессия!

Вмешался небогато одетый толстячок, который давно порывался высказаться, но не решался. Теперь он набрался храбрости и заговорил быстро, сбивчиво и сердито:

– Похоронная процессия? Да! Он был простым кондитером, наш Тирасур, но он заслуживал честного погребения! И не кричали мы «бей грайанцев!», это ложь! Мы шли к воротам... на Черную Прогалину! С факелами? Да! Как же без них, если обряд ночью? Про нас говорят, что мы громили лавку, а мы не громили лавку! Но если с неба падает демон с крыльями... прямо на носилки с покойником... и крики... и какие-то со стены прыгают...

– Ах, вы лавку не громили? – с грайанским акцентом завопил долговязый нервный человек, наступая на толстячка и тесня его к Хранителю. – А кто ее громил? Демон с крыльями?

– Да не нужна нам твоя лавка! – оборонялся толстячок. – Мы в дверь стучались.

– Ломились!

– Стучались! Да! Просили убежища от демона! А ты открыл, изверг? Открыл, а? Ты людей на съедение бросил! Да!

– Открыть? Нашли дурака! Я сразу раба черным ходом – к соседям за помощью! Если толпа... если факелы... если кричат... Я-то помню, как вы, гурлианцы, девять лет назад всю Грайанскую Сторону в щебень разнесли!

– Это дело давнее! – встрепенулся Тагиарри. – Еще при прежнем Хранителе! А теперь город стал мирным... со всех земель люди, никто никому горло не рвет.

– Не рвет? А зачем они щиты выломали на окнах?

– Мы – чтобы в дом!.. Чтобы от демона спрятаться!.. Да!

– Спрятаться?! Я сам слышал: на улице кричали, что здесь уже убивают!

Из-за спины учителя вынырнул Дайру, что-то шепнул Нургидану на ухо и вновь исчез. Нургидан шагнул вперед и уточнил:

– Про убийство кричал Бавидаг. Это он о покойника споткнулся... покойник выпал из носилок.

– Да! – воспрянул духом толстячок. – Наш дорогой Тирасур! Чужеземцы пинали его ногами! – Он взглянул на Бавидага, как на людоеда, пойманного в разгаре кулинарных трудов. – А когда со всех улиц набежали свирепые грайанцы...

– Не свирепые, а соседи! – переорал его лавочник. – На помощь! А что делать, если подлые гурлианцы...

– Господа мои! – воззвал Хранитель. – Стыдитесь! Весь шум начался из-за пары озорников и вот этого...

Тагиарри брезгливо тронул носком сапога валяющееся на ковре вещественное доказательство – чучело медведя с прикрученными к нему растерзанными останками пустельги. Натворивший столько бед медведь отнюдь не напоминал демона. Он больше походил на пьяницу, которого вышвырнули из кабака и который уснул в грязной придорожной канаве.

Если Хранитель хотел унять страсти, то добился одного: в нестройный хор голосов вплелись горестные причитания чучельника, оплакивающего свои погибшие творения.

Кульминацией безумия стал момент, когда распахнулись двери и в зал в сопровождении двух чернокожих рабов ворвался высокий, тощий, неестественно прямой человек в пестрой развевающейся одежде и мягких сапогах с загнутыми носами. Седеющие волосы были схвачены серебряным обручем. Длинные прямые усы грозно топорщились на смуглом горбоносом лице. Темные глаза сверкали. Голос, подобный клекоту орла, перекрыл шум:

– Мне сообщили, что произошло нечто возмутительное и в этом как-то замешана моя юная госпожа! Я хочу знать, во что втянули дочь Светоча... и чему вообще тут учат нашу жемчужинку!

Жемчужинка показала ему язык, спохватилась и приняла вид скромный и невинный.

Хранитель тяжело вздохнул и безнадежным ровным голосом ответил:

– Да, уважаемый Рахсан-дэр. Хорошо, что ты почтил нас приходом. Твоя юная госпожа вызвала на Грайанской Стороне беспорядки с дракой и порчей имущества. Не уверен, что ваше войско с боевыми слонами смогло бы нанести Издагмиру больший урон, чем эта барышня...

* * *

Накричавшись, горожане разошлись, успокоенные заверениями Хранителя, что убытки оплатят пополам Шенги и Рахсан-дэр.

Ушел Вайсувеш, безутешно унося в объятиях то, что осталось от демонического медведя.

Ушли Нургидан и Дайру, зорко глядя, чтобы не встретиться с Бавидагом: грайанец горел желанием расспросить своего раба, почему демон посетил именно его дом.

Рахсан-дэр возмущенно клекотал что-то насупившейся Нитхе, которая рядом с высоченным вельможей казалась совсем маленькой, хрупкой и беспомощной.

Тагиарри, болезненно морщась, жаловался Охотнику:

– Столько времени, столько сил, чтобы превратить разноплеменный город в единое целое! И оказывается, все зря! Достаточно пары мелких обормотов с дохлым медведем – и... У меня нет времени сосредоточиться на государственных делах! Вчера голубиная почта принесла известие из Силурана: король Тореол женился на знатной грайанке и вот-вот подпишет с Грайаном мирный договор. Представляешь, что сулит Озерному королевству дружба этих двух драконов, что веками грызлись меж собой? И в такое время я вынужден разбираться с детскими проделками!

Шенги сочувственно повздыхал, но подумал, что участие Хранителя в государственных делах сводилось к тому, чтобы прочесть доставленную голубиной почтой депешу, прежде чем отправить ее с другим голубем в Аргосмир.

– Что касается принцессы, – продолжил Тагиарри, – то если у Светоча все детишки такие, не понимаю, как его столица еще не сметена с лица земли. Из всех отвратительных, невоспитанных и непослушных...

Хранитель замолчал, потому что подошел Рахсан-дэр, не остывший от гнева, хмурящий густые брови. Бросив недружелюбный взгляд на Шенги, он заявил:

– Нитха-шиу нуждается в более пристальном внимании и тщательной заботе.

– Все ей будет, – хмуро посулил Совиная Лапа, – и внимание, и забота. Вот только домой вернемся...

Рахсан-дэр пропустил эту реплику мимо ушей.

– Юная госпожа, – сказал он твердо, – будет приходить ко мне для занятия богословием и историей не реже чем через день, я настаиваю!

Нитха пискнула.

– Не возражаю! – Шенги злорадно глянул на несчастную принцессу.

– Кроме того, – неумолимо продолжил наррабанец, – все свободное от учения время госпожа должна быть занята полезным делом, приличествующим ее высокому рождению и благородной крови. Полагаю, дочь Светоча не откажет своему покорному слуге в просьбе переписать собственной рукой книгу на родном языке.

Голос вельможи при этом был отнюдь не просительным.

Выслушав односложное согласие девочки, Рахсан-дэр коротко поклонился ей, отвесил церемонный поклон Хранителю, сухо кивнул Охотнику и направился к двери. Невольники-хумсарцы последовали за ним.

– Хорошо придумано, – глядя ему вслед, сказал Тагиарри. – Пока принцесса будет переписывать книгу, она не сможет поднять в городе мятеж или учинить что-нибудь в этом духе.

Шенги, отведя взгляд, подумал, что Хранитель плохо знает Нитху и ее дружков.

– Когда-нибудь обязательно перепишу, – пообещала Нитха. – Сейчас, увы, не получится. Рахсан-дэр привез с собой только «Тропу благочестия и добродетели». Семейная реликвия, он с ней не расстается. А в Издагмире найти книгу на наррабанском – что цветок в уртхавенских сугробах!

– Счастлив утешить юную госпожу! – мстительно улыбнулся Тагиарри. – Во дворцовой библиотеке есть несколько наррабанских книг. Любую я готов одолжить моей знатной гостье. Никаких сказок, никаких стихов. Полезные, познавательные, серьезные книги. И... – Тагиарри даже зажмурился от удовольствия. – И все на редкость толстые!

* * *

Худощавый смуглый парнишка лет шестнадцати оторвался от ветхого пергаментного свитка, на истрепанные края которого он кисточкой наносил густой прозрачный состав, и склонился перед вошедшими:

– Прошу, господа мои! Смотритель библиотеки отлучился, но я, его помощник, рад вам услужить!

Речь гладкая, но гортанные нотки и придыхание заметнее, чем у Нитхи.

– Ты наррабанец?

– Да, господин.

– Очень хорошо, вот и расстарайся для госпожи Нитхи, дочери Светоча.

Как вскинулся парнишка! Как просияла его подвижная физиономия! Какой поклон отвесил он приосанившейся Нитхе! Как жарко заговорил по-наррабански, но тут же смекнул, что это невежливо по отношению к Шенги, и перешел на язык Озерного королевства:

– Все, что будет угодно ясной госпоже!

– Мне нужна книга... ну, чтоб не очень скучная. И чтоб побольше картинок! – скороговоркой добавила девочка.

– Найдем, Нитха-шиу!

Пока юные наррабанцы придирчиво обсуждали каждый фолиант, который парнишка извлекал из недр книгохранилища и благоговейно подносил принцессе, Совиная Лапа бродил вдоль полок и исходил лютой завистью. Если бы Шенги пустили в дворцовую сокровищницу, у него бы так не разбегались глаза. Такого богатства у него не будет, хоть сто лет проживи! Несколько Хранителей, один за другим, заботливо пополняли библиотеку. От пергаментных свитков Темных Времен до стиснутых деревянными и кожаными переплетами книг, недавно вышедших из-под рук переписчиков, – со всех сторон глядела на Шенги мудрость всех времен и стран. (Во всяком случае, так считал наивный Охотник, которому его учитель Лауруш внушил, что глупых книг не бывает.)

Видимо, Шенги забылся и сказал вслух что-то восторженное, потому что парнишка оторвался от очередного увесистого тома:

– Это еще что, господин мой! Самые ценные рукописи заперты в сундуке. Там берестяные силуранские летописи времен Черного Раздора. И еще сказания о Таргу и Нхесте на папирусе из дельты Тхрека! В Аргосмире таких редкостей нет! Вот!

Совиная Лапа с симпатией глянул на гордого подростка:

– Как тебя зовут?

– Чегри, господин.

– Как ты очутился в наших краях, паренек?

Чегри перестал улыбаться.

– Я приехал сюда с отцом. Он торговец... был торговцем. На наш караван напали Подгорные Твари. Уцелели только мы с отцом. Вьючные лошади разбежались, товар пропал. Отец с горя потерял рассудок. Здешние наррабанцы первое время помогали нам, да вознаградит их Гарх-то-Горх. А потом Тагиарри дал мне работу в библиотеке.

– Подожди, – нахмурился Шенги, – это, выходит, про тебя рассказывал Хранитель? Ты видел на дороге следы Тварей, потом зарисовал их для Тагиарри...

– Да, господин. Рисунки смотрели Подгорные Охотники. Сказали – след Клыкастой Жабы.

– Не Подгорные Охотники, а пролазы! – негодующе перебила его Нитха, на мгновение опередив учителя.

Парнишка виновато поклонился.

– Нарисуй для меня такой след, – попросил Шенги. – Не доверяю пролазам.

– Конечно, господин! Где-то мел был, застежки на фолиантах чистить... ага, вот!

Опустившись на четвереньки, мальчик уверенно вывел на каменном полу очертания большой трехпалой лапы.

– Точно? – спросил на всякий случай Охотник.

– Господин! – обиделся Чегри. – Я же переписчик книг! Могу переписать по памяти страницу на незнакомом языке и не перевру ни одной чужой буквы!

– Да ладно, ладно! Я...

– Мне доверяют даже копировать рисунки! – продолжал доказывать парнишка.

– Верю, верю. Ты видел один след или несколько?

– Пять, господин.

– Как располагались – помнишь?

Высунув от усердия кончик языка между зубами, Чегри двинулся на четвереньках по полу. На темных плитах возникла ровная цепочка крупных меловых следов.

– Ага, понял, – сосредоточенно пробормотал Охотник. Несколько мгновений он глядел на мальчика, словно пытаясь вспомнить, кто это. – Послушай, а твой отец... он совсем ничего не сумел рассказать? Или его не спрашивали?

Чегри встал и отряхнул мел с ладоней.

– Спрашивали, господин. Но он не понимает. Смотрит перед собой, молчит... а если заговорит, одно и то же повторяет...

Прошелестела фраза, негромкая, укоризненная и печальная.

Сдвинув брови, Нитха перевела:

– «Амулет, мой амулет, что ж ты ни себя, ни меня не сберег?» О чем это он?

– У него был нож – давным-давно в нашей семье переходит от отца к сыну. Так, недорогая вещица. Рукоятка из слоновой кости, на ней рисунок – носорог. Отец верил, что нож приносит удачу. Там, на дороге, амулет потерялся.

– Понятно, – неловко сказал Охотник, глядя на пригорюнившегося мальчика. – Ну, выбрали книгу?

– Да, мой господин. «Животные Наррабана».

– Очень интере... очень толстая книга! – спохватившись, поправилась девочка.

Уже на пороге Шенги обернулся:

– Я еще спросить хотел... Что за товары вы с отцом везли?

– Драгоценные камни, господин. Необработанные. Они дешевы в верховьях Тхрека. В Аргосмире знаменитые ювелиры, из наших камней бы чудеса сотворили!

– Может, еще и сотворят, – бормотнул Шенги так тихо, что мальчик его не расслышал.

* * *

Мальчишки, тоскливо ожидая учителя, успели поспорить: быть или не быть на этот раз трепке? Уж очень много грохота вышло. Спустит Совиная Лапа с них шкуру!

Но даже Дайру, который крепко надеялся на добрый нрав учителя, был изумлен тем, как легко все им сошло с рук.

Шенги угрюмо и задумчиво снял мокрую куртку (их с Нитхой на обратном пути застиг дождь), повесил сушиться на шест у камина и, похоже, только сейчас вспомнил о провинившихся учениках.

Наскоро отругав бессовестных оболтусов, Охотник объявил, что на покрытие убытков уйдет вся выручка от похода на Серый Ручей. Так что зимой, как подмерзнет земля, придется еще раз туда прогуляться. А может, и не придется. Может, он, Шенги, плюнет на все и подастся на болото надсмотрщиком. Вряд ли разбойники, воры и прочие каторжники будут так трепать ему нервы, как трое милых деток...

После этой короткой и не очень грозной речи Шенги усадил мальчишек точить мечи, а Нитху загнал за стол и, словно орудия пытки, выложил перед ней купленные по дороге домой перо, склянку чернил и стопу бумаги. Лишь после этого осторожно извлек из-под нескольких слоев мешковины сбереженную от дождя большую книгу.

Мальчишки, забыв, что наказаны, побросали мечи и сунулись ближе.

Красавица книга была не чета своим недорогим сестрам, что стояли на полках на втором ярусе башни. Огромная, с деревянным переплетом, оклеенным синим бархатом, с потрясающей красоты цветными иллюстрациями и каллиграфически выведенным узором строк, она была истинным произведением искусства.

– Кляксу посадишь – убью, – предупредил Шенги, бережно раскрыв книгу и положив перед девочкой. – Не посмотрю, что принцесса!

Нитха не ответила – увлеклась разглядыванием картинок. Мальчишки нависли над ее плечами.

Совиная Лапа отошел подбросить дров в очаг. За спиной звенели детские голоса.

– Нету такого зверя! – горячился Нургидан. – Вранье! Художник выдумал!

– А вот есть! – важно возражала Нитха. – Называется – жираф! А шея такая потому, что его наказал бог Сухтан-Суу. За дерзость. Вот тут написано: жираф решил, что будет питаться не травой, а звездами с неба. За это бог вытянул ему шею. И даже с такой шеей жираф не достал до звезд!

– А, этого знаю! – обрадовался Дайру, словно встретил старого приятеля. – Видел на картинке! Это крокодил!

– Ну, зубы! – с огромным уважением и завистью сказал Нургидан.

– Из этих клыков дикие племена делают пилы! – сообщил начитанный Дайру.

– А я живых крокодилов видела! – похвасталась Нитха. – Отец брал меня с собой в верховья Тхрека... Ой, смотрите, обезьяны! У меня была ручная обезьянка!

Шенги подошел сзади, глянул в книгу поверх мальчишеских макушек. Еще выше над столом завис Старый Вояка – ему тоже было интересно.

– А это носорог, – перевернула страницу Нитха. – Видите, рядом нарисован воин с копьем... это чтоб виднее было, какой носорог большой и грозный.

– Ух ты! – оценили мальчишки. – Небось стену проломит, если с разбега!

– А вот слон. Они умные, как люди. Умеют переносить бревна, корчевать пни...

– Значит, не такие уж умные, если на людей работают! – рассудил Дайру.

– А ну, кончай трепотню! – спохватился Шенги. – Развеселились! Думаете, уже отделались... за все художества? Ничего подобного! Вот подышу немного свежим воздухом, а потом займусь вами как следует! Разберусь самым тщательным образом и накажу кого попало!

Мальчишки вернулись к своим мечам. Нитха заскрипела перышком по бумаге. А Шенги, как был, без куртки, вышел за порог. От ливня его укрывал деревянный козырек над дверью. Совиная Лапа стоял, глубоко вдыхая холодный сырой воздух и сосредоточенно размышляя.

Дверь приоткрылась, выпустив на крыльцо Нитху.

– Простудишься, – бросил Шенги, думая о своем.

– Учитель, – спросила девочка с мягкой настойчивостью, – что случилось? Ты сам не свой.

– Из-за вас, обормотов!

– Нет, только недавно, после библиотеки.

Учитель бросил на девчонку быстрый взгляд. Да, наблюдательность она определенно унаследовала от матери!

– Иди в дом. И не лезь не в свое дело.

– Буду лезть! – с необычной для себя настойчивостью заявила Нитха. – Если что случилось, не держи в себе, расскажи. У нас в Наррабане говорят: «Скажешь – больно языку, смолчишь – больно сердцу...»

Девчонка была права. Шенги в самом деле хотелось поговорить о том, что его тревожило.

– Нет, маленькая, не бойся, ничего не случилось. Просто... помнишь следы, которые Чегри нарисовал на полу? Они еще тянулись такой вереницей...

– Помню.

– Клыкастая Жаба или скачет огромными прыжками, или семенит мелко-мелко, выворачивает ступню, ставит пятку к пятке. А чтобы вот так...

– Значит, там была какая-то другая тварь?

– Да, девочка. Другая тварь. Опасней Клыкастой Жабы, опасней дракона, опасней всех чудищ, что я видел по обе стороны Грани.

– Ой... это кто?!

Шенги не сводил глаз с темной пелены дождя. Ответил мрачно и тяжело:

– Человек.

19

Неужели эта дребезжащая музыка весь вечер будет напоминать о золотистом птичьем крыле, пробитом окровавленным штырем, и о теле, мягко соскользнувшем вдоль лакированной ширмы?

Ширма сейчас другая – с серебряными рыбками, медузами и осьминогами. И на сцене не звенит цепочками и браслетами бронзовокожая толстуха, а старательно выкаблучивают две щупленькие сестренки-близнецы в одинаково нелепых и пышных одеяниях из лент и тряпичных цветов.

Киджар, сидящий рядом с Охотником и лениво грызущий орехи в меду, тоже вспомнил тот незадавшийся вечер.

– Заел меня Хранитель с этим убийством! При тебе, мол, случилось, ты и разбирайся... При мне! Будто я рядом сидел и любовался, как тому недоумку штырь вставляют! Я, между прочим, сквозь пол глядеть не обучен! Что обидно, с той рыженькой договориться не успел. Только стал обещать ей вечную любовь до самого утра, а тут внизу крик, визг, бабьи вопли...

– Что-нибудь выяснилось?

– Откуда?.. Глянь, сегодня больше народу, чем в тот раз. И все играют. Надо будет и мне костяшки побросать!

– И мне... А Урихо с его пролазами сегодня нету!

– Что ему тут делать, раз Черная Азалия сегодня не поет?

Шенги затаенно вздохнул. Он тоже согласился на уговоры Киджара посидеть в «Пути по радуге» лишь потому, что хотел увидеть красавицу наррабанку. А то за сплошными передрягами все времени не было... Скрывая разочарование, он уставился на тощеньких девчушек в цветочных гирляндах:

– Надо же, какие одинаковые!

– И впрямь! – Киджар только сейчас обратил внимание на танцовщиц. – Ишь как топают, лошадки! Интересно, они в постели тоже одинаковые?

– Не обязательно. Бывает, близнецы с лица схожи, а в остальном – разные. Вот до меня у вас в Издагмире были двое Подгорных Охотников, братья...

– Которые зимой пропали? Нурвеш и Нурбиш? Помню.

– Похожи были, верно? А нравом... Нурвеш весельчак, а Нурбиш вечно хмурился. У Нурвеша горло соловьиное, так пел, что боги бы заслушались. А Нурбиш...

Охотник вдруг замер, закусив губу, глянул сосредоточенно и зло, словно пытался разглядеть что-то страшное, враждебное.

Киджар не понял, что встревожило приятеля, но расспрашивать не стал, заговорил о другом:

– Какая поздняя выдалась осень! Ты, случаем, не знаешь: летом Хранитель пошлет тебя гонять Тварей? Я б опять с тобой пошел. И ребята мои согласны.

– Зачем десяток гонять? – словно нехотя откликнулся Совиная Лапа. – Мы же Тварей не видели. Похожу один.

– Что значит «не видели»? – изумился десятник. – А кто в лесу на нас рычал? Только не говори, что это медведь ревел!

– Ясно, не медведь. А только я очень, очень сомневаюсь, что в налетах на караваны виновны Подгорные Твари.

– Про все налеты не знаю, а про один случай скажу точно: Твари! Это ж мой десяток наткнулся зимой на мертвых торговцев! Это ж я видел, как улетают пузыри-убийцы!

– Вот как? Печально... А все-таки красивое зрелище, правда? Ну, когда они в небе все свои семь щупальцев в стороны расправляют.

– Ну, семь там, восемь – я не считал, а и впрямь красиво было. Как цветы с лепестками во все стороны, и все выше, выше... Слушай, а вон тот чурбачок осиновый, который на нас таращится... где-то я его видел! Не твой ли сосед?

Охотник обернулся. Из-за плеча дюжего бородатого игрока, увлеченного спором со своим партнером, осторожно выглядывал круглолицый человечек.

– Верно! Вайсувеш! Что он там запрятался, как мухомор в лукошке с опятами?

– Я его давно заприметил. Играть не играет, на близняшек не пялится, все на тебя поглядывает. Может, думает, что ты наверху его жене свидание назначил?

– Да он не женат!

– Ну, тогда не знаю...

Совиная Лапа, которому было досадно и смешно, хотел окликнуть Вайсувеша. Но маленький чучельник успел исчезнуть в толпе играющих.

– Странный он, – сдвинул брови Киджар. – Проходил я как-то мимо твоей башни – ворота заперты, двор пуст... а в Подгорный Мир ты свою шайку вести вроде не собирался. Ну, я встревожился.

Шенги вскользь подумал, что, должно быть, они тогда выручали похищенную Нитху.

– Этот... Вайсувеш, да?.. маячил у себя за забором. Я подошел, спросил: дескать, не стряслось ли какой беды у твоего соседа, почтенный? А он глаза свои круглые на меня вылупил, помолчал да и говорит: «Беда если еще не стряслась, так стрясется непременно. Но не жалкой дворцовой страже с этой бедой сладить!» Повернулся и пошел себе спокойненько в дом. Я вслед кричу: дескать, ты что же – стражу не уважаешь?! – Киджар даже привстал на подушках от наплыва чувств. – А он на крыльцо – и дверью хлопнул. Вот ты объясни: что он сказать хотел?

* * *

Могут ли быть дурные предчувствия у человека, которому только что лихо везло в «радугу» и у которого кошелек едва не лопается – да не от серебра, а от золота! А если еще вино легкой волной прошумит в голове, тут человек и вовсе уверится, что мир принадлежит именно ему! Что ему тогда уговоры хозяина игорного дома остаться до рассвета, не уходить в ночь? Ясно, хозяину лишь бы гостя задержать да побольше денег из него вытряхнуть. А Шенги желает спать в собственной постели! У него, если кому интересно, есть дом! А в доме – постель! Вот!.. Чего-о? Демон? Какой еще демон? Ах, с крыльями и когтями? А у Шенги тоже когти имеются – вот, не угодно ли взглянуть? Вязал он этих демонов в узелки наперехлест и навыворот, понятно?..

Киджар сумел бы удержать приятеля. Но неугомонный десятник был наверху – выяснял, чем отличаются друг от друга близняшки-танцовщицы. А хозяин «Пути по радуге» махнул рукой и предоставил упрямого гостя его судьбе, милости Безликих и капризу Серой Старухи.

Холодный ночной ветер размел легкий хмель Охотника. Но даже тогда Шенги, бредущий по извилистой, стиснутой высокими заборами улочке, задумался не о мрачных тайнах ночи, а об оставшихся дома учениках.

Он больше не сердился на этих паршивцев. Конечно, на Грайанской Стороне ребятишки вели себя как распоследние поросята, но... если честно оглянуться на прошлое – ведь они с Ульнитой тоже были не бриллиантики в золотой оправе!

Тут о другом надо призадуматься: ведь негодяйчики впервые сработали как одна команда! А что Дайру в стороне остался – про то пусть младенцу в люльке расскажут, да и тот от такого вранья засмеется! Можно поставить золотой против медяка, что Дайру все и затеял, а Нитха взяла вину на себя. Бавидаг как ни вызнавал подробности, вину своего раба доказать не сумел.

При мысли о Бавидаге Охотник брезгливо поморщился. Убить бы сволочь! Все-таки сорвал зло на мальчишке! Как Шенги ни спорил, как ни возражал, а со вчерашнего вечера на Дайру надет кожаный ошейник с именем хозяина. И ничего не поделаешь – господская воля! Бавидагу, видите ли, так будет спокойнее, потому что положиться на гаденыша никак нельзя: может опять сбежать...

При мысли о буром широком ошейнике на тощей детской шее Охотник почувствовал резкую, как от ножа, боль в груди. Словно родного сына унизили у него на глазах, а сделать ничего нельзя.

Дайру держится неплохо. Старается не показать, как ему тошно. А когда Нургидан, дрянь такая, попробовал поехидничать насчет ошейника, Дайру поднял глаза от книги и спокойно сказал обидчику: «У тебя волчий хвост из штанов выбился, заправь...»

Ошейник – мерзость, но со временем мальчик привыкнет... а может, удастся уломать Бавидага... Вот другая беда посерьезнее будет! Бавидаг напомнил – и ведь прав, сожри его Бездна, прав! – что рабу нельзя брать в руки оружие. И Шенги, обучая мальчишку владеть мечом, совершает преступление. Ну и что прикажете делать? Растить Подгорного Охотника, который за Гранью не сумеет себя защитить?

Луна сквозь разрывы облаков неохотно бросала свет на мелкие черные лужи под ногами путника. Сырой тяжелый ветер плелся за Охотником, обгонял его, лениво тыкался в лицо. Шенги поднял воротник куртки и вдруг насторожился. Нет, вряд ли он услышал позади крадущиеся шаги – скорее всего, сработало чутье, без которого в Подгорном Мире не выжить. Кто-то шел следом!

Ну, идет себе человек и идет. Мало ли какая забота выгонит путника из-под крыши в осенний ночной холод. Но все-таки Совиная Лапа остановился, обернулся. Луна, как по просьбе, расстаралась, щедро сыпанула лучами. Шенги увидел, как из-за поворота высунулась голова и тут же скрылась.

Кто же это у нас такой осторожный? Очень, очень интересно! Может, по пятам за удачливым игроком крадутся грабители? Ну, так меч-то у пояса зачем? Надо взглянуть, сколько там этих ночных добытчиков и что у них взять можно.

Не до конца выветрившийся хмель подговорил Шенги оглядеться в поисках места для засады. Оказалось, что в задумчивости он добрел почти до Судебной площади. Улица стала шире, здесь она была вымощена булыжником. Дощатые заборы сменились каменными стенами богатых домов. Закрытые ставни придавали зданиям вид хмурый и неприветливый. Дома словно зажмурились, чтобы не глядеть на полуночного гуляку.

Охотник отступил в подворотню, растворился в чернильной тени.

И не удивился, когда вместо ватаги уличных головорезов из-за поворота неуверенно выбрела невысокая кругленькая фигурка – очень, очень знакомая!

Не таясь, Шенги вышел на середину улицы:

– Эй, сосед! Прикидываешь, как из меня чучело набить? Или другой интерес имеется?

Физиономия Вайсувеша в лунном свете была серо-желтой, как непропеченная лепешка. Он молча шагнул назад. Круглые глаза, став огромными, не отрывались от лица Шенги. Казалось, еще мгновение – и чучельник мертвым грянется наземь.

Охотник хотел сказать еще что-то, но насмешливая фраза смялась в горле: по когтистой лапе прошла знакомая тягучая судорога, черные пальцы задергались, словно пытаясь вырваться из-под власти человека.

Долгие скитания за Гранью научили Охотника молниеносно соображать и действовать. Он толкнул Вайсувеша в подворотню, повалил на грязный булыжник, растянулся рядом в черной тени. Чучельник трепыхнулся было, но наткнулся взглядом на что-то вверху, в лунном потоке, – и обмер, оцепенел. Рядом застыл Охотник, вывернув шею, чтобы видеть происходящее в небесах.

Он был здесь – крылатый демон, средоточие тьмы, ее черная душа. Лунные струи омывали огромную голову с хищным изогнутым клювом. Сияющие злым желтым светом глаза были обрамлены широким перистым кольцом. Когтистые лапы тянулись вперед – схватить, разорвать добычу! Крылья устрашающе вздымались и опадали. Почему не снижается? Ах да, со всех сторон над воротами козырьки, птица опасается поломать крылья. Сейчас летучий гад преодолеет нерешительность, и тогда...

Куда бежать? Где искать укрытия?

И тут Шенги вспомнил: рядом Судебная площадь!

Днем, по пути в игорный дом, он с насмешливым удивлением разглядывал воздвигнутый на ней эшафот – массивное сооружение из бревен и солидных дубовых досок. В Издагмире смертные казни были редки, но секли мошенников и нарушителей спокойствия частенько, так что внимание Охотника привлекла не сама бревенчатая махина, увенчанная столбом для порки, а чернеющая в ее «боку» дыра: две доски были оторваны. Шенги тогда подумал, что в ветреные и снежные ночи грозный эшафот спас жизнь не одному из тех, кто впоследствии угодил в руки палача.

Эти воспоминания не отняли у Охотника ни одного драгоценного мгновения. Всплыла в памяти лишь четкая картинка: вкопанные в землю бревна, короб из толстых досок и черная дыра, манящая спасением.

Но как добежать? Проклятая птаха сцапает, как мышонка... И все же надо попытаться. Чем погибать обоим, может, хоть один уцелеет.

Коснувшись губами уха Вайсувеша, Охотник шепнул несколько слов. Маленький чучельник не заколебался – чуть повернулся, чтобы удобнее было вскочить. Видно, в этот страшный миг он ждал приказа, доверив свою жизнь тому, кто опытнее.

Бросить что-нибудь, отвлечь убийцу хоть на мгновение... Камешек бы какой...

Что в ладони? Монеты? Когда успел развязать кошелек – сам не заметил.

Эх, ноги, выносите – сапоги вам новые куплю!

Золотые кругляши в лунном свете запрыгали по булыжнику. Шенги взвился пружиной, рванулся вперед. Одновременно с ним вскочил Вайсувеш и помчался к спасению с резвостью, для скромного чучельника просто невероятной.

Как ни быстро бежал Шенги, краем глаза он успел углядеть немыслимую, дикую картину: громадная птица, опустившись на мостовую, елозила клювом по булыжнику, склевывая монеты.

Надо же! И у демонов, оказывается, есть свои слабости! А вот мы на бегу вытряхнем наземь, что осталось в кошельке, – подбирай, алчный ты наш!..

В последний миг, когда громада эшафота надвинулась вплотную, мелькнула ужасная мысль: а вдруг кто-нибудь вредный и бдительный успел заколотить дыру? Но Хозяйка Зла недоглядела, упустила возможность напакостить. Шенги юркнул в пролом, как лиса в нору, и налетел на сжавшегося в комок Вайсувеша. Обогнал! До чего проворные чучельники на свете водятся! Хоть в напарники его бери, такого прыткого!

– А г-где д-демон? – проклацал зубами Вайсувеш.

Прежде чем ответить, Шенги скользнул ладонью по талисману на груди:

– До сих пор собирает мое золото!

– Правда?!

– Правда. Слушай, может, хоть сейчас объяснишь, за какой-растакой напастью тебя вынесло среди ночи из дому?

– За тобой следил, – без околичностей ответил чучельник.

– Очень, очень приятно слышать! И в чем таком страшном ты меня подозреваешь? Издагмир хочу сдать врагам? Фальшивые деньги чеканю? Твои чучельные секреты норовлю украсть?

– Я думал, ты и есть Древняя Сова!

– Ч-что-о?!

– Ну, твоя лапа... и убийства начались, когда ты поселился в Грайанской Башне!

– Ага... ладно, понял. А следил зачем? Хотел изловить меня за хвост в темном переулке и смастерить неповторимое чучело?

– Я хотел своими глазами... и только потом к Хранителю...

Вайсувеш не договорил: эшафот содрогнулся. С дощатого «потолка» посыпалась мелкая труха. Слышно было, как чудовищные когти проехались по дубовому настилу.

Люди притихли. Эшафот, который они считали надежным убежищем, показался им непрочным, как детский игрушечный домик, сплетенный из ивовой лозы.

Все стихло, затем в пролом просунулась гигантская лапа, до крючковатых когтей обросшая перьями. Люди раскатились в стороны, вжались в дощатые «стены». Лапа задергалась, сжимая и разжимая толстые острые когти, но достать добычу не могла. Шенги хотелось рубануть по лапе клинком, но меч был прижат телом к земле. Подняться и высвободить оружие значило подставить себя под удар когтей.

– Ну? – зло процедил он сквозь зубы. – Эта лапа тебе как – правильная?

Он не ожидал ответа, но чучельник откликнулся не задумываясь:

– Эта – правильная!

Шенги с отвращением плюнул на вражескую лапищу, и та рывком убралась, словно именно от плевка.

Люди тревожно прислушивались – откуда ждать атаки?

Снаружи донеслось щелканье клюва и хриплое фырканье – демон гневался. Дощатый короб затрясся, покосился, одно из угловых бревен закачалось в земле. Наверху хлопали крылья: птица пыталась поднять эшафот на воздух. Это ей не удавалось, но выдержат ли доски? Ой, вряд ли!

И действительно – дубовое сооружение пронзительно заскрипело, накренилось и развалилось, засыпав людей обломками. На груде бревен и досок победно восседала чудовищная птица с гордо сияющими лунными глазами.

Доски зашевелились: Вайсувеш неосторожно заворочался. Царственная сова неспешно подняла лапу, примериваясь, как удобнее схватить беспомощного человека.

И тут позади чудища из-под разбитого дощатого щита вынырнул Шенги, моментально оценил ситуацию – и попал под власть великого закона, который с ученических времен входит в плоть и кровь каждого Охотника: «Погибни сам, но спаси напарника!» И плевать, что тихий Вайсувеш напарником не был! И что выпавший из руки меч исчез среди бревен и досок – тоже плевать!

Шенги поднатужился, поднял на сильных плечах обломок помоста с уцелевшим столбом для порки. Столб накренился и рухнул, угодив демонической птице по голове, меж небольших «рожек» из перьев.

Сова вскинулась, хрипло заухала, зашумела крыльями, стряхивая с себя бревно. А Шенги в озарении отчаяния совершил единственное, что могло на время сделать его недосягаемым для хищника: одним прыжком вскочил на спину птице.

Круглая голова с оскорбленным шипением обернулась. Крючковатый клюв защелкал, тщетно пытаясь дотянуться до наглеца. А Охотник, чтобы окончательно отвлечь сову от Вайсувеша, заорал во все горло:

– Стерва летучая! Курица продажная! Имел я тебя за два медяка!

Огромные крылья распахнулись, как два паруса. Оскорбленный демон рванулся в небо. Полет был тяжел и неуклюж: впервые Древняя Сова несла человека не в когтях, а на спине. Шенги чуть ли не с головой зарылся в мягкие перья и мысленно боролся со своей правой лапой, которая все упрямее норовила выйти из-под власти человека.

Охотнику не было страшно. То, что он чувствовал, было похоже на радость – если бывает черная, гневная радость. Все забылось, кроме старания удержаться на неровно летящем, «ныряющем» в полете монстре. Душа ликовала, упиваясь каждым мгновением жизни, которая еще продолжается!

Демон на лету повернул голову. Жуткий клюв щелкнул, круглые глаза полыхнули таким пожаром ненависти, что слабого человека просто парализовало бы. Но Охотник злобно усмехнулся в ответ и, крепче стиснув коленями «сноп» рыхлых перьев, скользнул левой рукой к голенищу сапога. Рукоять ножа ловко легла в ладонь. Шенги коротко взмахнул рукой, целясь в огромный желтый глаз. Промахнуться вблизи было невозможно...

Но как же не промахнуться, если твоя собственная правая рука – нет, лапа, проклятая лапа! – отпустила перья, за которые держалась, и ударила левую руку снизу под запястье! Нож улетел вниз, а мгновение спустя вслед за ножом сорвался и Охотник...

Однако если Безымянные обращают внимание на человеческую букашку и снисходительно берегут ее жизнь, то делают это весьма великодушно и не без своеобразного высокомерного юмора.

Высота, с которой рухнул Шенги, оказалась не так уж велика, к тому же он удачно приземлился в кучу опилок. Не тратя времени на размышления о том, куда угодил, Шенги вскочил на ноги и ринулся в сплетение стволов и толстых сучьев. Ему удалось буквально на мгновение опередить жадно тянущиеся к нему когти.

Очутившись в относительной безопасности, он огляделся и понял, что упал на склад торговца древесиной. Сюда по реке сплавлялись бревна – кривые, необработанные, с плохо обрубленными сучьями. Видно, днем рабы торговца натаскали на берег стволов и оставили пока валяться беспорядочным нагромождением. Ничего лучшего для себя Шенги и придумать бы не смог!

Сова кружила вокруг бревен, спускаясь порой так низко, что крылья хлестали по сучьям.

Из хлипкой деревянной будочки выглянул сторож, возмущенно заорал:

– Кого там Многоликая принесла? Сейчас как выйду, возьму дрын!..

Тут он разглядел, кому угрожает дрыном, ойкнул и захлопнул дверь.

Демон не обернулся на голос: он примеривался, как подцепить когтями лежащее сверху бревно.

Дверь сторожки приоткрылась, высунулся сторож с арбалетом в дрожащих руках. Бедняга боялся демона, но своего хозяина боялся явно не меньше. Выпущенная наугад стрела скользнула по оперению демона и улетела в реку. Дверь тут же захлопнулась.

Шенги чуть не взвыл от жалости к идиоту сторожу. Совиное Божество его хибарку не то что крылом – взглядом снесет!

Чтобы отвлечь чудовище от беспомощного дурня, Охотник стал громко объяснять Сове, по какой позорной ошибке она появилась на свет и какой поганой смертью в конце концов околеет. Прием сработал: когти впились в верхнее бревно, мощные крылья забили по воздуху. Тяжелый ствол покачнулся.

Шенги это не испугало. Деревья лежали не вплотную друг к другу, было куда отступать, если ползти с ловкостью ласки. А кучу бревен такими темпами и до полудня не разобрать. Боялся Охотник одного: не вспомнила бы Сова о стороже, не предпочла бы легкую добычу! Поэтому, протискиваясь меж сучьев, в кровь обдирая левую руку и лицо, Шенги продолжал подробно рассказывать, что он проделывал с матерями всех жрецов Совиного Божества, с самими жрецами, а также лично с госпожой Совой прямо на сером алтаре. Если бы сторож, в ужасе лежащий на полу хибарки, вслушался в доносящиеся снаружи крики, он бы немало подивился неуемной мужской силе Охотника, а также его необычным и разнообразным пристрастиям.

За все время, что демон растаскивал груду стволов, Шенги произнес лишь одну пристойную фразу: «Ровнее бревна складывай, ворона ты моя трудолюбивая!»

Куча бревен таяла. Но уже становилась прозрачнее ночная мгла, уже перекликались в тесных городских двориках редкие петухи. И демон, гневно и разочарованно ухая, взмыл наконец в небеса, чтобы где-то в своем убежище обернуться человеком.

Исцарапанный, измученный Шенги выбрался из-под спасительных ветвей, осмотрелся – темно, ах, как еще темно! – и вдруг, запрокинув голову, громко, победно расхохотался. Это был смех человека, который сумел провести смерть. И сторож, робко приоткрыв дверь, недоуменно слушал эти хриплые радостные звуки.

20

Хозяин постоялого двора «Счастливый путник» старался скрыть удивление. Он-то думал, что знаменитый Подгорный Охотник, который останавливался у него в день своего прибытия в Издагмир, вряд ли еще появится в его заведении.

Однако вот он, Совиная Лапа, – веселый, разговорчивый, не обращающий внимания на Урихо и его приспешников, что мрачно сгрудились за угловым столом.

– Ну-ка, любезный хозяин... тебя зовут Даупар, верно? Помню, помню! И винцо твое помню, отменное винцо! Вот и принеси кубок наррабанского, да подогрей. Зима-то на подходе, а?

Даупар затрещиной заставил очнуться сынишку, который с раскрытым ртом пялился на Охотника, и послал за вином, а сам пригласил гостя сесть, незаметно бросая на него любопытные взгляды. Перед появлением Совиной Лапы разговор шел именно о нем.

Еще бы! С утра город забродил на слухах, как тесто бродит на закваске. Говорили, что демон растерзал Шенги. Говорили, что Шенги расправился с демоном. Говорили, что Шенги и есть демон. Но все сходились на том, что ночью случилось тако-о-ое!..

И ведь случилось! Вон у дорогого гостя вся морда в царапинах! А глазищи довольные, как у кота, что плюхнулся в миску со сметаной, выбрался и облизывается.

– Хорошо у очага посидеть, винца попить. Не удержался, завернул к тебе. Может, не доживу до завтра, так порадуюсь напоследок. Врата сейчас капризничают!

– Ты идешь в Подгорный Мир? Сейчас?! Опасно же!

– Еще бы не опасно! Однако, почтенный, бывает добыча, ради которой босиком на борону шагнешь! Если останусь жив, на обратном пути смогу купить твой постоялый двор и не заметить, что в кошельке полегчало.

За угловым столом прекратилось перешептывание.

– И ты идешь один? – продолжал изумляться Даупар.

– А с кем? Напарника нет. Не пролазу же какого звать, извини за выражение!

Урихо жестом остановил злое движение одного из своих прихвостней.

– А ученики еще зеленые. Не потащу я детишек на очень, очень опасное дело, даже если оно чистым золотом звенит! Дома ждут, все трое. – Совиная Лапа ухмыльнулся. – Как в байке про жреца и его трех учеников. Не слыхал, почтенный?

Хозяин качнул головой. Шенги принял из рук подошедшего парнишки кубок с подогретым вином, отпил глоток и начал рассказывать:

– У одного жреца было трое учеников. Отправил он их как-то на крышу храма, на молитвенное бдение. А сам спать улегся. Мальчишкам лень стало до рассвета взывать к богам, решили тоже вздремнуть. А по двору ходил раб-сторож. Двое парнишек сунули ему по медяку и научили, что врать, если учитель проснется. А третий ничего не дал – авось обойдется.

Шенги сделал еще несколько глотков, краем глаза наблюдая, как собранный, серьезный Урихо что-то шепчет сидящему рядом приятелю.

– А вот не обошлось. Ночью жрец проснулся, выглянул в окно – крыши-то снизу не видно! – и важно так вопросил: «Эй, что делает мой старший ученик, Блистающий Путь?» Сторож в ответ отбарабанил, как было велено: «Созерцает звездное небо, проникаясь предвечной мудростью Безымянных!» – «Он молодец! Хвалю! А что делает мой средний ученик, Пылающая Звезда?» – «Постигает светлые и темные стороны своей души, дабы впредь противиться собственным недостойным желаниям!» – «Им можно гордиться! А что делает мой младший ученик, Проницающее Око?» – «Этот? – хмыкнул сторож. – Этот тоже дрыхнет!»

Хозяин вежливо посмеялся. Шенги залпом допил вино.

– Вот такая байка, вчера рассказал десятник Киджар. Ну, любезный, плату с меня бери сразу, в долг не верь. Зато если вернусь, не такую мелочишку у тебя потрачу!

* * *

Прошитые корнями стены оврага круто поднимались вверх. Небо застили переплетенные ветви, превратившиеся в темный ажурный свод.

Урихо с каменным лицом взвел тетиву арбалета, вложил стрелу в зарядную канавку, потоптался на устилающей дно оврага палой листве: в момент выстрела нога не должна поскользнуться на грязи, скрытой под бурыми листьями.

Тяжелый арбалет оттягивал руку, но Урихо крепился: в любой миг перед ним мог возникнуть возвращающийся из-за Грани Подгорный Охотник.

Но он появился не там и не так, как ожидал Урихо.

Отделившись от темного сплетения ветвей, гневный противник обрушился на плечи пролазе, сбил с ног, покатился вместе с ним по листве. Арбалет отлетел в сторону. Падая, он выстрелил, стрела глубоко ушла в глинистый склон оврага.

Урихо рванулся прочь, но получил тяжелый удар в лицо и затих.

Когда пришел в себя, обнаружил, что лежит лицом вниз на сырой листве. Причем листва эта обильно перепачкана кровью, сочащейся из его разбитого носа.

– Очнулся? – окликнул сверху ненавистный голос. – Тогда вставай. Я тебя в город на плечах не потащу.

Пленник повиновался. Видели бы сейчас пролазы своего надменного, щеголеватого вожака! Перепачканная одежда, хлюпающий окровавленный нос, мрачное и какое-то отсутствующее выражение бледного лица – словно Урихо не мог сообразить, где находится. Сделав несколько шагов на подгибающихся ногах, он тяжело уселся на торчащий из земли толстый корень.

Но пролаза только выглядел раздавленным и побежденным. В голове, шумящей от удара, тонко зудела мысль: нож в рукаве! Перевязь с мечом враг с него снял, а обыскать не успел!

Охотник уловил в облике пленника что-то фальшивое и веско предупредил:

– Дернешься – будет очень, очень скверно! То, что от тебя останется, нельзя будет положить на погребальный костер – оно с поленницы наземь стечет.

– Давно догадался? – проигнорировал угрозу Урихо.

– Ну, трудно сказать... Что ты молол про четырех Клыкастых Жаб в горах – это пустяки. Не приврешь – красиво не расскажешь. Я тоже, бывало, спускал на слушателей стаю драконов. Хотя все знают, что драконы стаями не летают.

Урихо кивнул. Равнодушие не было показным: ему и впрямь было безразлично, что враг узнал его позорную тайну. Он подался вперед. Рука, вроде бы бессильная, свесилась вниз... Только это и имело значение – тяжесть ножа, скользнувшего в ладонь!

– А выдала тебя ящерка, которую ты продал Тагиарри, – продолжал Охотник. – Сам прикинь: Нурвеш хвалится Хранителю, что принесет добычу, какая попадается раз в жизни. После этого он исчезает вместе с братом, а ты притаскиваешь на продажу редчайшую тварюшку, которую можно подманить только на пение. У Нурвеша, помнится, был дивный голос. А про твою манеру петь Черная Азалия говорила... не помню, то ли с верблюдом тебя сравнивала, то ли с больным петухом.

– Она так сказала? – переспросил Урихо, осторожно разгибаясь. Пальцы стискивали нож.

– Именно так. Тут я и припомнил, что ты якобы шестнадцать лет шляешься по Подгорному Миру и до сих пор он с тобой не сладил. Слушай, крепкая натура, ты хоть раз за Грань ходил?

– Нет, – спокойно признался Урихо в том, чего даже под пыткой не рассказал бы своим прихвостням. – С тех пор как был учеником, ни разу.

– Я так и подумал. Ведь ты тоже ученик Лауруша.

– Да, ты понимаешь, – мертвым голосом проговорил тот, кого уже нельзя было назвать пролазой. – Ты помнишь, как старик вдавливал в душу страх перед отравой Подгорного Мира! Я так и не решился...

– А жил тем, что убивал и грабил Охотников, да? И своих пролаз небось тоже?

– Их-то что жалеть? – цинично усмехнулся Урихо. – Им все равно недолго людьми оставаться. – И вдруг ему нестерпимо захотелось выговориться перед человеком, которого он собирался убить. Урихо сорвался на крик: – Ты хоть знаешь, что это такое – исходить тоской по Подгорному Миру и не сметь пройти через Ворота! Да я бы все будущие жизни отдал за крупицу Снадобья! Но ни разу его не нашел... ни у одного из Охотников, которых... – Он взял себя в руки и замолчал.

На мгновение Шенги испытал сочувствие к тому, кто был воспитан Подгорным Охотником, но отлучен судьбой от страшных и прекрасных земель за Гранью. Подавив в себе это чувство, Совиная Лапа строго сказал:

– Да, об Охотниках... Это ведь ты их так лихо истреблял в Издагмире?

– Не я один. Хотел, чтоб Хранитель признал Охотниками меня и мою ватагу. Так унизительно быть пролазой! Заодно отомстил бы Лаурушу и Гильдии за то, что меня вышвырнули. Но Тагиарри решился бы взять нас на службу лишь тогда, когда не осталось бы под рукой ни одного гильдейского Охотника, а Твари вконец запугали бы округу.

– Для того и балаган с водяными ежами, запущенными в озеро?

– Ну да. Ежи начали бы жрать людей, ты бы героически погиб при попытке управиться с хищниками. Погиб бы, не сомневайся, все было продумано. Затем являюсь я и красиво усмиряю Тварей. Один из моих парней знает приманку – ежи с другого конца озера приплывут на запах! А если добавить в приманку яда...

– Понятно. Следы Клыкастой Жабы на дороге – это деревянные «лапы» на сапоги надеты, верно? Напортачил ты со следами. Сразу видно, что за Гранью давно не был. А кто летом ревел на меня в лесу?

– Один из наших смастерил трубу: подуешь – и жуткий рев. Не отличить от Клыкастой Жабы!

– Ясно. И Хозяйка Зла еще надеется сделать людей подлее и коварнее, чем они есть! Вот дуреха, правда? Караваны тоже ты грабил?

– Конечно, я!

– А вот это врешь! – заявил вдруг Шенги уверенно и зло. – Не по усам тебе и твоим приспешникам грабить караван с охраной! Убить исподтишка какого-нибудь бедолагу – это вы еще...

Он не договорил: Урихо, как разрывающий кольцо облавы хищник, метнулся вперед. Нож ударил, целя в горло Охотнику. Но сильная рука отбила его в сторону, лезвие лишь распороло ворот рубахи. Черная лапа встретила врага, когти впились в бок, обагрив атласный камзол. Урихо рванулся, оставил на когтях врага клочья окровавленной одежды и, прихрамывая, кренясь на каждом шагу, побежал по оврагу.

Шенги дернулся было догонять беглеца, но остановился, пораженный чувством ужасной, невосполнимой потери. Что-то он утратил, несказанно дорогое... но что?

Левая ладонь поднялась к груди. Так и есть! От удара ножа лопнула цепочка, и бархатный мешочек с талисманом в драке был отброшен в сторону.

На лбу Охотника выступил холодный пот. Он не знал до этого мгновения, как сжилась его душа с небольшим кусочком серебра. Шенги разом забыл о противнике. Опустившись на колени, он поспешно перебирал левой ладонью палую листву в поисках своего сокровища. На дне оврага было сыро и темно, из-под листьев сочилась грязь. Шенги ничего не замечал. Когтистая лапа нервно сжималась и разжималась.

Наконец драгоценная пропажа отыскалась. Шенги положил ее на перепачканную ладонь и с удивлением заметил, что ладонь дрожит! Да что там рука – все тело сотрясает дрожь! А сердце бьется, как не билось после нападения крылатого демона!

Да чем же она стала для Шенги, эта серебряная пластинка с загадочными знаками?!

Ладно, а как там беглец? Ну-ка, ну-ка... Ух ты! Далеко успел уйти, хотя и ранен! Ничего, талисман его везде отыщет.

* * *

Великолепная книга в синем переплете скучала на краю стола. Учителя нет дома, некому проверить, как Нитха переписывает «Животных Наррабана». Так зачем пачкать пальцы чернилами? Юная ученица Подгорного Охотника проводила время гораздо, на ее взгляд, полезнее: установила в дальнем конце зала доску и, подняв тяжелый арбалет, старательно ловила в прицел центр мишени, нарисованной угольком.

Нургидан тоже занимался любимым делом: закинув руки за голову, лежал на лавке и ехидно критиковал Нитху. Хотя ему, между прочим, велено было к приходу учителя вымести золу из очага в пристройке.

Дайру, поставив на стол широкую миску, перебирал пшено для похлебки на ужин. Ни Нургидан, ни девочка с ним не заговаривали, опасаясь нарваться на холодный и злой отпор или, хуже того, на нарочитую, ехидную угодливость.

И то сказать, посыпались на беднягу невзгоды, причем разом! Ошейник... да от такого позора и жить-то не захочется! Запрет носить оружие... а что за Подгорный Охотник без меча и арбалета!

А тут еще днем, в отсутствие учителя, заявился наемник, сопровождавший караван до Аргосмира и только что вернувшийся назад. Он, дескать, по просьбе Шенги возил письмо Главе Гильдии, так вот ответ (просьба не серчать, что печать в дороге сломалась да пергамент малость помялся).

Ну, раз печать сломалась, значит, сама судьба велит сунуть в письмо три любопытных носа! Они же знали, что учитель писал в столицу насчет Дайру. Мол, есть у него ученик, очень способный мальчик, но позволено ли будет рабу войти в Гильдию?

Вот и пришел ответ... ох, лучше бы его не читать! Как только ни честил Лауруш своего бывшего ученика за неуважение к традициям и достоинству Гильдии! Странно, что пергамент от таких выражений не задымился! А про Дайру была такая фраза: «Сам знаешь, из куриного яйца орленок не вылупится, а тебе яйцо попалось и вовсе тухлое! Вижу, перестал ты уважать знак нашей Гильдии!»

Дайру прочел – и лицо стало серым, как зола погребального костра.

Нитха сунулась к нему с утешением: мол, Шенги еще уломает Главу Гильдии, Дайру наденет браслет Охотника... Лучше бы не совалась!

Подросток ответил подрагивающим, но ядовитым голосом, что такому ничтожеству, как он, вполне хватит и того, что уже надето на шею. А если светлой принцессе лень самой таскать по Подгорному Миру дорожный мешок, так этому горю легко пособить. И Лауруша не надо беспокоить – достаточно договориться с Бавидагом, чтоб своего раба на время одолжил.

После этого Нитха и начала возню с арбалетом...

Нургидан, снабжая ее действия ядовитыми комментариями, нет-нет да поглядывал на угрюмую физиономию, склонившуюся над миской с крупой. На время забыв распри с белобрысым хитрецом, юный Сын Клана думал о запрете на оружие. Это казалось ему главной проблемой. Без оружия в Подгорном Мире незадачливому напарнику и впрямь останется одно – дорожные мешки таскать!

После напряженных размышлений Нургидан заговорил, обращаясь, однако, не к Дайру, а к девочке:

– Зря нас Шенги обучает только карраджу да из арбалета стрелять. Оружие ведь разное бывает, не только меч. Вот, скажем, нож. Если носить за голенищем или под курткой, со стороны и не видно. Как будто ты безоружный.

Пальцы Дайру прекратили работу, но тут же по лицу скользнула презрительная усмешка. Нитха заметила эту гримасу, опустила арбалет и ответила Нургидану:

– Нож – это что! В плен попадешь – обыщут и в два счета найдут. Можно похитрее что-нибудь измыслить. В Наррабане говорят: «Придет нужда, так и с черепахи шерсти настрижешь». Вот бывает оружие, которое вроде и не оружие совсем. Никому в голову не придет, что такой штукой можно убить. Это называется иру-кхао – «оружие-невидимка».

Дайру отодвинул миску, положил руки на стол – заинтересовался! Нитха с энтузиазмом продолжила:

– Видел бы ты моих старших сестер, дочек нашей вэшти! Цветочки, а не девушки! Птички! Мотыльки! И не скажешь, что убьют на месте любого, кто осмелится их обидеть. С иру-кхао не расстаются нигде и никогда, но об этом знают только родственники и слуги, а прочим не догадаться.

– Это как же? – не понял Нургидан.

– У Ахнасты-шиу в прическе шпилька – длинная такая, украшена мелкими рубинами. Если ее выдернуть, прическа рассыплется... зато шпильку можно вонзить врагу в сердце или в горло. Ахнаста умеет, ее научила старая служанка. А Ранса-шиу всюду носит с собой веер. Красивый, большой, расписан павлинами. А боковые планки – стальные, остро заточены... Уйди, дурень! – крикнула она Старому Вояке, возникшему между ней и мишенью. – Ведь стрелу влеплю!

– Напугала дождик плеткой! – огрызнулся призрак, но на всякий случай взмыл под потолок.

Нитха вновь подняла арбалет. Краем глаза углядела, что Дайру вернулся к работе, но пальцы двигаются вяло, а лицо задумчивое. То-то! Пусть не размышляет о своем унижении и несчастье, а придумывает оружие-невидимку!

– Темнеет, – озабоченно бросил Нургидан. – Хоть бы учитель скорее вернулся!

Дайру взглянул на окно, за которым медленно сгущались ранние сумерки. В самом деле, скорее бы! Совиная Лапа пришел сегодня на рассвете, исцарапанный в кровь, в изодранной одежде. Умылся, завалился в постель, немного поспал и вновь ушел без объяснений. А в полдень зашел сосед Вайсувеш и рассказал невероятную историю о том, как учитель изловил демона за хвост и прокатился на нем верхом...

Размышления Дайру были прерваны вскриком. Нитха спустила тетиву, стрела расколола доску, ударив точно в центр мишени. Но девочка, разом побледневшая, с расширившимися глазами, даже не заметила своей удачи.

– С учителем плохо! – выдохнула она.

– Что-что? – приподнялся на локте Нургидан.

– С учителем плохо! – повторила Нитха. – Он куда-то идет, там его ждет беда!

– Прикуси язык, – возмутился Нургидан. – Кончай недоброе говорить. Иди лучше золу из очага вымети.

Нитха беспомощно глядела ему в лицо. Волнение перехватило ей горло.

И тут Дайру встал так резко, что опрокинул миску. Пшено рассыпалось по столу, но подросток не обратил на это внимания.

– Что, забыл Котел Смерти? – крикнул он так гневно, что Нургидан вздрогнул от изумления. – Как она на поляну идти не хотела!.. У нее чутье на опасность, учитель же сказал! Раз она говорит, что с Шенги плохо, значит, надо его выручать!

Таким друзья еще не видели Дайру. Даже голос изменился!

– А ты разве знаешь, куда он пошел? – спросил озадаченный Нургидан. – Или думаешь разыскивать его по городу? По запаху след возьмешь, как гончая?

– Я – нет. А вот тебе, может, и придется – по запаху!

Нургидан вскочил со скамьи, свирепо ощетинился:

– Ты на что, гад, намекаешь? Я ж тебя за это...

Дайру не дрогнул:

– Не намекаю, а прямо говорю! Сам знаешь, какое у тебя чутье – та самая гончая позавидует! Жалко хорошему делу помочь, да?

Нургидан сообразил, что обиделся напрасно, и ответил тоном ниже:

– Да я... ладно, попробую.

Он протянул руку к висящей на гвозде перевязи и сдвинул брови, увидев, что Дайру уже надел перевязь и пристегивает к ней меч.

– Да ты что... ведь нельзя же...

– А идите вы с Бавидагом в трясину поганую! – с чувством ответил Дайру. – Только мне сейчас про эту дурь думать! Пусть потом хозяин хоть насмерть запорет, лишь бы с учителем худого не случилось!

– Нургидан прав, – сердито сказала Нитха. – Глянул бы на себя со стороны: в ошейнике и с мечом! Не то что стража – первый встречный остановит!

Дайру замер. Кончиками пальцев коснулся ошейника, о котором забыл впервые за сутки. Затем с проклятьем сорвал перевязь вместе с мечом и зашвырнул в угол. Надел куртку, затянул кожаным поясом с железной пряжкой.

– Готовы? Идем!

Нургидан двинулся к двери, даже не удивившись тому, что раб командует принцессой и Сыном Рода.

На крыльце Нитха задержалась.

– Знаю, откуда беда, – сказала она с глубокой убежденностью. – Помните ту шлюху? Наверняка учитель к ней идет! Нашел с кем спутаться, она же дрянь! У нас в Наррабане говорят: «Хочешь дружить со змеей – дружи, но палки из рук не выпускай!»

Мальчишки переглянулись. Затем Нургидан сердито отозвался:

– Не была б ты принцессой, сказал бы я, что ты ревнивая дура!

Девчушка вспыхнула, поправила колчан у бедра.

– Да? Ну и как хотите, раз не верите! Шляйтесь по городу, обнюхивайте все углы! А я найду эту стерву и дознаюсь...

Не договорив, Нитха побежала через двор. Из-за тяжелого арбалета, оттягивающего плечо, походка была неровной, ныряющей.

– Ну что с ней делать? – тревожно сказал Дайру. – Надо догнать, уговорить...

– Уговори летящую стрелу вернуться в колчан! – фыркнул Нургидан.

– Подожди-ка! Та красотка... она поет в «Пути по радуге», так? Но ведь ты знаешь, что это за место! Про него такое рассказывают...

– И я кое-что слышал, – кивнул Нургидан.

– Это что же выходит? Это куда ж мы с тобой отпустили заморскую принцессу – одну и на ночь глядя?

– Да уж, Рахсан-дэр спасибо скажет, – протянул Нургидан.

Мальчишки вновь переглянулись – на этот раз в полной растерянности.

21

– Зови своего дружка, да поживее!

– Ты... ранен?

– Шевелись! Дело срочное!

Женский силуэт метнулся в светлом проеме распахнутой двери и исчез. Урихо, опираясь на выломанный еще в лесу толстый сук, уселся на крыльцо и стал ждать.

Листва давно облетела с калины и бузины, голые ветви сиротливо зябли под вечерней легкой моросью. Из глубины дома доносились отголоски музыки, смех. На миг нестерпимо захотелось в тепло, к людям.

Урихо стиснул палку, настороженно озираясь. Ему нельзя было расслабляться. Он знал, что за ним идет враг, которого не обманешь и не собьешь со следа.

И не удивился, когда темная фигура возникла на гребне полуразрушенной стены, спрыгнула на землю и напролом сквозь кусты двинулась к крыльцу.

– В игорный дом подался? – весело спросил Шенги. – Захотелось погреметь костяшками? Не советую, сегодня не твой день удачи.

Урихо поднялся на ноги. Он был бледен, губы искусаны в кровь.

– Раньше надо было тебя кончать! – с темной ненавистью бросил он. – Летом, в лесу. А эти дурни твердили: «Опасно, Тагиарри догадается...»

– С тобой все ясно. А вот с твоими дурнями хотелось бы потолковать.

– Да? – оскалился Урихо. – А жареной луны тебе бы не хотелось?

– Все равно ведь их назовешь. Не мне, так Хранителю. Под пыткой.

– Под пыткой? Ну нет, на дыбу не пойду!

Урихо поднялся во весь рост, шагнул вперед, угрожающе вскинул над головой тяжелый сук. Но вдруг колени подломились, сук выпал из ослабевшей руки, и он лицом вниз рухнул к ногам врага.

Охотник нагнулся над Урихо, тронул шею там, где должна была биться жилка. Посмотрел на костяную рукоять ножа, торчащую из-под лопатки мертвеца. Перевел взгляд на стоявшего в стороне встревоженного Киджара.

– Что стряслось? – обеспокоенно спросил десятник. – Опять ты с этим пролазой не поладил? С чего он на тебя набросился?

– Он был ранен и безоружен, – негромко ответил Шенги. – Не надо было его убивать.

– Как – безоружен? – ахнул Киджар. – Я же сам видел... – Он вытянул голову, пригляделся. – Палка?! А мне показалось... У меня-то меча нет, в игорный дом с оружием не пускают. Только нож, с ним я не расстаюсь.

– Кстати, о ножах, – ровно сказал Шенги. – Парнишка-наррабанец сказал, что, когда был разгромлен их караван, у его отца пропал амулет: нож с костяной ручкой, а на ней рисунок – носорог. Позже в книге на картинке я увидел носорога и вспомнил, что такого зверя мне уже доводилось видеть. Киджар, где ты взял свой нож?

– Так это амулет? Какая досада, придется вернуть. Там и нашел, на дороге. Вещица не из ценных, решил себе оставить. А что тут такого?

– Значит, это ты со своим десятком был там, когда...

– Ну да, когда Клыкастая Жаба купцов растерзала.

– Какая у тебя, десятник, жизнь интересная! Как что случится – ты там оказываешься! Я недавно сообразил... Помнишь, в Грайанской Башне – она еще не была моей – нашли Охотника со свернутой шеей? Тагиарри мне рассказывал, что незадолго до этого мимо башни проходил Киджар, десятник городской стражи. Обратил внимание, как красиво лег снег – и никаких следов!

– Никак не пойму, о чем ты...

– Не прошел бы ты там, не залюбовался на ровный снежок – искали бы убийцу по всему городу. А так все понятно: зловещий мертвец убил Охотника! О Безликие, это наш-то призрак! Да он от моих ребятишек прячется, совсем они его задразнили.

– Не нравятся мне твои разговоры...

– И мне не нравятся твои, десятник! Когда пузыри-убийцы напали на купцов, опять-таки ты прибыл туда первым. Сам мне вчера рассказывал, как красиво они расправляют в небе щупальца – не то семь, не то восемь... Хотя даже мой лодырь Нургидан знает, что у пузырей только три щупальца. И зимой они не воспаряют в небеса, а еле-еле поднимаются над землей.

Десятник больше не спрашивал объяснений. С суровым и сосредоточенным лицом он отступил за порог, в коридор.

– Жаль, – выдохнул он. – Но все равно пришлось бы...

Охотнику снизу было видно, как Киджар протянул руку, не глядя сдвинул на стене какую-то дощечку и взял из открывшейся узкой ниши топорик на длинной рукояти.

– Маленькие тайны игорного дома! – воскликнул Шенги. – Ты, я вижу, знаешь их все! Только тебе бы сподручнее штырем от ширмы, верно?

Киджар вернулся на крыльцо, мягко спустился со ступенек.

– И об этом догадался? – спросил он, двумя руками держа перед собой топорик.

– Догадался, да не сразу, – огорченно ответил Охотник, подняв меч в защитной позиции «звездная ограда». – Убийца мог уйти только мимо стражника... или сам стражник убийца, я его сначала подозревал.

– Хислата? Этого теленка деревенского? – Киджар сделал резкий выпад, но лезвие, отведенное мечом, ушло в сторону. – Да ему и в голову не пришло, что его десятник может... Хэй!

И стремительно завращал перед собой топор. Длинная рукоять давала десятнику преимущество. Шенги отступил, хотя понимал, что противник норовит прижать его к стене, запутать в кустах.

– Верно. Ты говорил, что Хислат – новичок в страже. Но остальные... те, что летом с нами по лесу... они должны знать, в десятке такие секреты не утаишь.

Он отступил еще на шаг – Киджар был умелым бойцом.

– Я не хотел тебя убивать, – мрачно сказал десятник. – Предлагал взять в долю. Но Урихо, скотина тщеславная, метил на твое место. Надо было убить его и договориться с тобой.

– Думаешь, я согласился бы?

– А то нет? Если бы твоя девчушка у нас была.

– Нитха?! Так это ты велел ее похитить?

– Ага. Урихо целую пьесу придумал: великий Шенги спасает ученицу от разбойников, расправляется с шайкой, но погибает и сам. Но я все-таки надеялся, что мы с тобой сможем...

Он не договорил. Топор, сделав обманное движение и обойдя клинок, обрушился, грозя расколоть череп Охотника.

Но черная жесткая лапа ударила по древку под самым лезвием, отбив топор в сторону. Шенги рванулся вперед. Острие меча точно и аккуратно вошло в горло десятника. Тот упал, с хрипом покатился по земле.

Звуки предсмертной агонии заглушил пронзительный женский вскрик.

На крыльце стояла Черная Азалия. Распахнутый плащ открывал золотистое платье. Прекрасное лицо женщины было белым, словно выточенное из кости.

– Ты убил...

– Послушай... – начал было Шенги, шагнув к крыльцу.

– Замолчи! Да как ты посмел! Из всех моих любовников он был самым отважным, самым неутомимым, самым щедрым...

– Но я... мы...

– Что – «мы»? Я и не взглянула бы на тебя, если б он не просил закружить тебе голову! Ради него я бы на все... Многие хвалились, что осыплют меня золотом, но только он действительно... с ног до головы... монетами!

– Краденым золотом, милая...

– Молчи! Ты еще не понял, что живешь последние мгновения?

И Шенги, пораженный в самое сердце, увидел, как за плечами красавицы поднялась и начала сгущаться тень, принявшая очертания гигантской птицы.

Меч, только что сразивший Киджара, вновь взмыл в воздух... но тут Охотник почувствовал в правой лапе знакомую тягучую судорогу. Когти перехватили левое запястье и стиснули так, что ладонь разжалась, выронив оружие.

Шенги проклинал собственную беспомощность. Тело словно окаменело, правая рука держала левое запястье, ноги не могли сдвинуться с места. Он стоял, настигнутый чарами серого камня. Оставалось встретить гибель, не выклянчивая пощады.

Охотник с трудом поднял голову и заставил себя улыбнуться:

– Вот уж не думал, что моя смерть будет так хороша собой!

Женщина не ответила. Тень за ее плечами становилась все более отчетливой: большая круглая голова, изогнутый клюв, лунные глазищи...

И тут прозвучал боевой клич – гортанный, наррабанский. Над плечом Охотника свистнула стрела, навылет пробила горло женщины и засела в дверном косяке.

Красавица мягко осела на крыльцо и осталась лежать, словно груда тряпья. Грозная тень исчезла, а на груди у мертвой женщины завозился, шипя и щелкая клювом, злобный комок перьев.

Проклятые чары сковали Шенги, лишь глаза жили на побелевшем лице – огромные, полные страдания.

Сова распушила перья, готовясь взлететь.

В лунном свете легко сверкнул нож, выхваченный из-за голенища мягкого сапожка и детской рукой брошенный навстречу птице-демону. А вслед за ножом, подхватив и направив его в полете, ринулось черное наррабанское проклятие. Голос, выдохнувший в ночь это полное злобы слово, был совсем не детским: так ревнивая женщина швыряет оскорбление сопернице!

Нож уткнулся в груду перьев. Сова забилась на земле. Огромный желтый глаз подернулся мутной пленкой. Крыло последний раз дернулось и подломилось.

А Шенги ярко, до рези в глазах увидел серый камень – покосившись, он расселся пополам, по шершавому излому побежали крупные темные капли. Вокруг в ужасе метались жрецы в развевающихся балахонах. То одна, то другая черная фигура обрушивалась наземь грудой тряпья, из капюшона вылетала перепуганная птица и спешила скрыться в ветвях. Ночь наполнилась щелканьем клювов и паническим уханьем. Неразумные, ничего не помнящие лесные создания...

Видение отхлынуло. Чужая власть отпустила Шенги. Но Охотник подумал об этом вскользь. Не гибель Совиного Капища владела его мыслями. И даже то, что рядом остывало тело женщины, с которой он делил ложе, почему-то не волновало его. Единственное, что видел Шенги, – это личико Нитхи, на котором черная ненависть уступала место смятению и испугу. Самым важным сейчас было успокоить девочку.

– Я... убила ее, да?

– Это не женщина! Ты убила не человека! Не переживай, маленькая моя героиня!

– Она была Совиным Божеством? Она хотела тебя убить?

– Да.

Нитха потрясенно огляделась.

– Я... я всегда говорила, что она паскуда! – Голосок девочки вздрагивал, она явно не до конца понимала, что произошло.

– Где слов таких нахваталась... – с нарочитой строгостью начал учитель и вдруг замолчал.

Послышались голоса, на крыльцо вывалилось несколько мужчин. Одного взгляда Охотнику хватило, чтобы узнать тех, с кем все лето скитался по лесам.

– Беги отсюда! – строго приказал Шенги девочке. – Слышала, что я сказал?

Он не надеялся, что Нитха подчинится. Но, к удивлению учителя, девчонка спрыгнула со стены и, бросив арбалет, пустилась бежать через пустырь.

Вот и хорошо. А ему, Шенги, бежать нельзя. Надо задержать погоню, а то эти парни в два счета изловят малышку.

Стражники толпились на крыльце, ошалело разглядывая три мертвых тела. Только сейчас Шенги заметил, что у всех до единого – мечи! Это в игорном-то доме! Значит, не случайно вышли на задний двор! Кто позвал их? Хозяин? Или Черная Азалия – перед тем как выбежать на крыльцо и увидеть гибель любовника?

Не было ни вопросов, ни криков: «Хватай его, ребята!» Парни бросились вперед, словно повинуясь приказу мертвого десятника.

Но они нарвались не на купеческую охрану, которая, не ожидая худа от стражников, бывала застигнута врасплох. Охотник ринулся напролом, расшвыривая нападавших. На кого они посмели тявкать, эти одичавшие сторожевые псы, эти грабители на жалованье у казны, эти липовые Подгорные Твари? На Совиную Лапу? Да они за ним еще помотаются, высунув языки и клацая зубами! А когда ему надоест игра в догонялки, он их, как щенячий выводок, в один мешок засунет и в реке утопит!

Все это он разъяснял противникам громко и азартно, с веселой злостью парируя удары озверевших стражников и раз за разом вырываясь из смыкавшегося кольца.

И все же ему пришлось туго. Девять негодяев, понимающих, что они дерутся за свою жизнь и свободу, да в придачу десятый – примчавшийся на подмогу хозяин игорного дома. Он крутился за спинами дерущихся, держа наготове заряженный арбалет, но не стрелял – боялся зацепить своих.

Никто из игроков не вышел на крики и лязг клинков. «Путь по радуге» – место особенное, здесь может твориться что угодно. Главное – не лезть в чужие дела, даже если на заднем дворе затрубят наррабанские боевые слоны или заревут Клыкастые Жабы. Но если кто и выглянул бы... Шенги сейчас – преступник, убивший трех человек, в том числе десятника стражи и красавицу певицу, общую любимицу! Да его в клочья разорвут!

Орава стражников прижала Совиную Лапу к стене... ах, паршиво, не вывернуться, не уйти, да еще тот хомяк с арбалетом позади болтается... Стоп, а ведь над головой окно! Правда, закрыто ставнями, но если очень хочется жить...

Когти вонзились в дерево. Мощная лапа сдернула ставню с окна легко, словно платок с девичьей головки. Дубовая тяжелая доска пролетела над головами стражников и шмякнула по башке хозяина игорного дома. Ура! Те же минус арбалет!

Шенги с ловкостью циркового акробата взлетел на высокий подоконник. Могучим ударом отправил в полет самого шустрого из стражников, сунувшегося было следом, оглянулся и понял, что оказался на кухне.

Поваров при боевых действиях можно было в расчет не брать: попрятались по углам с привычным проворством. Не впервые драки, захлестывая игорный дом, выплескивались на кухню. Прислуга не собиралась мешать гостям развлекаться.

Над очагом булькала в котле похлебка, – судя по запаху, для рабов. Или для собак. Схватив тряпку, чтобы не обжечь левую руку, Шенги сорвал тяжелый котел с крюка, отволок к окну и опрокинул через подоконник. Помедлил, вслушиваясь в вопли стражников, столкнул за окно и котел.

Пока ошпаренные крысы считают ожоги, можно оторваться от погони. Эта дверь ведет в... Никуда не ведет, это чулан. А вот эта – черный ход наверх. На прощание запустим подносом в возникшую над подоконником голову – и по ступенькам!..

Судя по крикам, народу позади прибавилось. Должно быть, мерзавец хозяин очнулся и свистнул своим охранникам. Выше, выше... люк... чердак! Изумительно! Чердаки просто богами созданы, чтобы их оборонять. Что заперт – плевать! Не такие засовы с корнями выдирали! Хо-о-ороший рывок – и замок укувыркался по ступенькам. Теперь пусть кто-нибудь сунется следом! В люк больше одной морды сразу не пролезет, а ему, Шенги, будет очень, очень удобно плясать у них на головах!..

Ох, нет! Не так уж хорош для обороны этот просторный, заваленный всяким хламом чердак, потому как имеется окно. Скоро эти сволочи притащат лестницу и зажмут его с двух сторон. Надо завалить люк чем-нибудь увесистым. Да побыстрее, а то внизу уже топот и голоса...

Подхватив сломанную прялку, Шенги швырнул ее вниз, в люк. Послышался вскрик, погоня приостановилась. А Охотник углядел в куче старых вещей угол сундука. Расшвыряв какие-то вонючие тулупы, Шенги вытащил сундук на середину чердака, на крышку люка. Эх, легковата находка, еще бы чего-нибудь набросать...

Совиная Лапа обернулся к куче барахла и даже забыл о погоне.

Ничего себе хлам! Сверху и впрямь какое-то старье навалено, а под ним – рулоны узорчатой ткани. И большой мешок, распоротый по шву – в щель среди стружек посвечивало цветное стекло. И еще какие-то мешки, вьюки...

Не там ли камни из верховьев Тхрека, что привезли в Гурлиан Чегри и его отец?..

От раздумий Охотника отвлек шум: в чердачном окне показалась рожа. В два прыжка Шенги очутился у окна и от души врезал незваному гостю. Рожа исчезла.

Высунувшись из окна, Охотник увидел, что мерзавцы притащили две лестницы и вознамерились всерьез идти на приступ. Отбиться-то можно, но и снизу вовсю колотят в крышку люка, вот-вот сдвинут сундук.

Со двора послышались крики, одна из лестниц дернулась. Шенги заинтересованно перегнулся за окно и от потрясения чуть не скатился вниз по крыше.

Что они здесь делают, паршивые щенята?! Шенги согласен ставить на кон свою жизнь, но их-то годочки обрывать еще рано!

Но поди скажи это Нургидану, который лихо и вполне по-взрослому обороняет лестницу, давая Дайру возможность подняться! Растерявшиеся было стражники опомнились и набросились на мальчугана... ах, как он крутится, как вьется среди противников! Вот кому-то ударил головой в живот, вывернулся из-под скорчившегося от боли противника и, словно из-за щита, достал клинком другого врага...

Дайру оглянулся, помедлил на нижних ступеньках. Рядом возник здоровенный стражник, протянул руку. Шенги не успел вскрикнуть: мальчик взмахнул чем-то (палкой, что ли, в сумраке не разберешь) – и противник растянулся на земле.

Шенги протянул руку, втащил Дайру в окно и вновь высунулся на крышу – помочь взобраться Нургидану. Вдвоем они столкнули вниз лестницы.

Дайру тем временем огляделся, подошел к сундуку, сотрясающемуся от ударов в дно, и спокойно уселся на крышку. И правильно – ни к чему втроем у окна тесниться.

Атака захлебнулась. Стражники сгрудились внизу и принялись совещаться.

Дайру, не обращая внимания на доносящиеся с лестницы злые голоса, вертел в руках свой кожаный пояс с массивной пряжкой.

– Я и не знал, что это такая удобная штука! Махнешь в лоб – любой враг с копыт кувыркнется! А по виду просто пояс. Любой может надеть... и раб! Чем не иру-кхао?

Встав на сундуке на коленях, Дайру взмахнул ремнем и угодил себе по плечу.

– Потренироваться надо, – поморщился он. – А если пряжку еще тяжелее, да края заточить...

– Ну-ка, дай, – заинтересовался Нургидан. Несколько раз взмахнул ремнем и оценил: – Вещь! Слушай, а если по краю, вот здесь, насажать такие остренькие железные заклепочки – вроде для красоты, а полоснешь краем ремня...

– Подумаю, – кивнул Дайру, принимая назад свое сокровище. Шенги заметил, что угрюмая пришибленность мальчишки исчезла. Он держал в руках оружие!

Нургидан вернулся на свой пост у окна.

– Темнеет, – озабоченно сказал он. – Да, а что произошло? Из-за чего пожар-то?

Шенги начал рассказывать, как распутал тайну нападения на караваны, но брошенный за окно взгляд заставил его замолчать: какой-то мерзавец целился вверх из арбалета.

Учитель успел отшвырнуть Нургидана от окна и что-то тупо ткнуло его в грудь.

Сначала боли не было – только удивление и кровь на ладонях. Потом она пришла, резкая, тяжелая, глухо пульсирующая внутри, и тело мучительно содрогалось в такт этим ударам. Ноги подкосились, пришлось опереться на плечо оказавшегося рядом Нургидана.

– Не стой на виду... опасно... – с трудом выговорил он, и все стало далеким, отодвинулось в невообразимую глубину. Из этой черной глубины донесся голос Дайру: «Стрелу не вынимай!..»

Не было боли, не было времени, не было пространства – лишь черная вязкая мгла.

А потом все вернулось, и первой вернулась боль, вцепилась в грудь. Зачем его тормошат?

Неприятный острый запах прояснил сознание. Шенги попытался отодвинуть голову от стеклянного сосуда, который держал перед его носом седовласый человек.

«Лекарь, – подумал Совиная Лапа. – Керусай...» Почему-то ему было приятно, что он сумел вспомнить имя старика.

– Он будет жить? – тревожно спросил кто-то над плечом лекаря.

Тагиарри! Вот теперь Охотник вспомнил все.

– Нужно... рассказать... – Он попытался подняться на локте, но боль опрокинула его навзничь.

– Не ворочайся! – Тагиарри уселся рядом. Только теперь Охотник заметил, что лежит на широкой кровати под пышным розовым балдахином.

– Ты в игорном доме, – проследил Хранитель взгляд раненого. – В одной из комнат для здешних шлюшек. Керусай запретил тебя переносить. А рассказать – расскажешь, для того я и здесь. Твоя девчонка пробилась во дворец, всех перебаламутила: учителя убивают, везде измена, нужно срочно армию на помощь!.. Не была б она принцессой, ее б слушать не стали, а так – прорвалась ко мне и за рукав притащила сюда. Рассказывай, но покороче, а то лекарь на меня зверем смотрит.

Говорить было больно, слова выходили из горла с хрипом, но Шенги думал лишь о том, что ему могут не поверить, что Хранитель сейчас встанет и уйдет, оставив его здесь издыхать – опозоренного убийцу и лжеца.

Но Тагиарри слушал с мрачным лицом, низко склонившись над раненым, чтобы не упустить ни одного слова, а потом резко разогнулся и повелительно бросил кому-то:

– Весь десяток Киджара – в застенок!

Это и было самым главным, но Шенги продолжал бормотать о награбленных товарах на чердаке, о демоне, который больше не будет тревожить город. А потом бездонная мгла, на время выпустившая его из объятий, вновь спутала мысли, превратила речь в бред, наполнила глаза темнотой и милосердно погасила боль.

Часть вторая

(296 год Железных Времен)

«Доброе море! – воскликнул Рыбак. – Глубина

Щедро наполнит живым серебром мои сети.

С берега парусу машет рукою жена,

В пенном прибое резвятся дельфинами дети...»

«Грозное море! – вскричала Вдова Моряка. —

Проклята будь ненасытная, злая пучина!

Хищные волны бросаются на берега,

Тщетно в прибое искала я мужа и сына!..»

С шумом катились на берег волна за волной,

К плачу и крикам людей равнодушны от века.

Зло и добро – не жемчужины в бездне морской.

Зло и добро – это дети души человека.

Шаунара Последняя Листва из Семейства Тиршилек

1

Весенний лес переливался, переплескивался за полуразрушенную стену крепости. Зелень буйной пеной вскипела меж бессильно глядящих в ясное небо сухих стеблей бурьяна, брызгами обметала заросли дикой малины и боярышника, укрыла молодыми побегами статуи, пятьсот лет назад рухнувшие с постаментов. Серый плащ засохшего плюща, всю зиму укутывавший древние башни, сменился нежно-зеленым. Веселые дожди доверху наполнили мраморную чашу давно умолкшего фонтана. Ветер дерзко плясал в листве, насмехаясь над руинами, из которых отступили люди, отдав их в добычу лесу.

Но было среди развалин крепости место, куда весна не посмела сунуть свой шустрый лисий нос. Впрочем, ни в одно время года лес не мог похвастать, что проник на окруженную шиповником площадку, выложенную гладкими, аккуратно подогнанными друг к другу плитами. Летние дожди обходили недобрую поляну стороной, осень не мела листвой по черному граниту, снега не прятали выбитую на нем звезду с восемью лучами, покрытую мелкими загадочными значками.

Сама Смерть пять веков осаждала колдовскую поляну, но ступить на нее не могла. Два стража неусыпно охраняли эти плиты – ненависть и жажда мести.

Над гранитом звучали голоса людей, страшная гибель которых давно стала достоянием историков. Голоса спорили, припоминали давние свары, издевались над полузабытыми промахами друг друга, обменивались упреками в постигшем их некогда поражении, дружно посылали проклятия былой соратнице, которая в свое время улизнула из обреченной крепости и теперь – бессмертная гадина! – наслаждалась одни-боги-знают-которой-по-счету жизнью.

Но чаще призрачные голоса умоляюще вопрошали: «Чуткий, ты что-нибудь слышишь? Чуткий, разыскал что-нибудь?»

Иногда им отвечало молчание. Иногда бесцветный голос, шуршащий подобно осенним листьям, повествовал о том, что происходило в разных концах земли. Призраки внимали рассказу о том, как течет жизнь в странах, возникших после их гибели. Это занимало их ненадолго, но не могло принести свободы, возвращения в Мир Людей.

А это и было заветной, яростной мечтой семи давно погибших магов.

Жизнь. Месть. Власть.

Зачем жить, кому мстить, что даст им власть, об этом призраки не задумывались. Такие мысли не помогли бы им удержаться на краю Бездны.

Порой в развалины крепости забредали люди: сбившиеся с дороги путники, ищущие убежища разбойники, охотники за древними сокровищами. Приходили, чтобы стать пленниками воли мертвых магов, но вскоре погибнуть, не принеся пользы своим призрачным господам.

Изредка чародеи, объединившись по двое, по трое, подчиняли себе пролетающую птицу и ее глазами глядели из-под облаков на раскинувшуюся внизу землю, тоскливо высматривая хоть что-нибудь, что помогло бы им вновь почувствовать силу в мышцах и удары сердца в груди. А внизу текла обычная жизнь, равнодушная к тому, что закончилось пять веков назад.

Но в этот день унылое «несуществование» семи призраков вдруг дало резкий крен. Словно повозка, со скрипом тащившаяся по привычной дороге, вывернулась из колеи и понеслась вниз по склону, лихо подпрыгивая на камнях и набирая опасную скорость.

– Я нашел Белесого, – прошелестело над поляной.

Голос был ровен и невыразителен, но в ответ взметнулся ураган восторга.

– Где... да где же?! В какой складке?

– Ага, вижу... точно! Спит, мерзавец!

– Наконец-то!..

– Ящера пустите, Ящера! Это его складка! Ящер, давай ты!..

– С-с-слышу! С-с-сейчас!

Над восьмилучевой звездой взвился столб света. В нем возникла тень чудовища. Огромный, в полтора человеческих роста ящер, посверкивая синеватой чешуей, вскинул голову, распахнул клыкастую пасть так, что видно стало багровое нёбо. Два красных глаза вспыхнули жаркими угольками, на лбу нетерпеливо засиял третий – огромный, изумрудно-зеленый. Из пасти вырвался раздвоенный язык, заметался перед плоским носом.

– С-с-сил недос-с-стает! – просипела жуткая пасть. – Вс-с-се вмес-с-сте!

– Да-да! – поспешно откликнулись голоса. – Конечно, сейчас! А ну, все разом!

И смолкли весенние птицы, перестали горланить в ветвях – почуяли, как растет над поляной незримая сила, вздымается волной, готовясь толчком пробиться сквозь Грань Миров.

* * *

Одна из прозрачных складок медленно несла сквозь клубок миров гору, окруженную странным лесом. Тонкие длинные деревья свились меж собой, словно какой-то великан, забавляясь, навязал из них узлов.

Тот, кто сумел бы протиснуться сквозь путаницу гладких стволов, выбрался бы к пещере, зияющей в склоне горы, к широким щербатым ступеням, явно созданным не ветром и не дождями.

Однажды по этим ступеням поднялся Подгорный Охотник, или, как гневно уточнил бы Шенги, пролаза. Шел настороженно, с мечом наготове, потому что самыми коварными и полными неожиданностей считал именно такие места, где потрудились чьи-то руки.

Но загадочная пещера, в которую шаг за шагом углублялся пролаза, вроде бы не сулила поганых сюрпризов. Ни тебе ловушек, ни опасных «подарочков» из прошлого... даже берлогу здесь никакая зверюга не устроила! Лишь извивались по стенам узоры, похожие на длиннохвостых ящериц: не то дерутся, не то играют, не то любовью занимаются.

Тишина и безмятежность беспокоили пролазу так, как не встревожило бы рычание из мрака. В самом деле, почему тут не приютились никакие твари? В здешних краях ураганы – ого! Деревья в узлы завязываются, друг за дружку держатся, чтоб из земли не выдернуло. Пещера просто напрашивается быть убежищем от сумасшедшего ветра! И – никого...

Шаг... еще шаг... И глазам открывается небольшой зал без единого окна. Из круглого колодца у дальней стены сеется тусклый свет.

Наверху завозилось что-то живое, захлопали крылья. Парень прижался к стене, глянул вверх. Ах, вот оно что! Пещера все-таки занята! Под потолком уютно устроилась колония спрутомышей. Завернулись в кожистые крылья и спят себе, только кончики когтистых щупальцев наружу торчат!

Отлегло от сердца. Спрутомыши – тварюги серьезные, но все лучше, чем неведомые напасти. Да и спят вроде бы крепко. Можно быстро оглядеться.

Давным-давно жил здесь кто-то крупный: из камня вырублено длинное ложе, рядом – массивный помост, который мог быть столом... если, конечно, пещера не была храмом, а помост – жертвенником.

Это ерунда, главное – добычей здесь и не пахнет. Обидно. Пора смываться, пока спрутомыши не проснулись и не обнаружили, что ужин подан.

Вот разве что рискнуть – заглянуть на прощание в колодец?

Парень бесшумно пересек пещеру, опустился на четвереньки, бросил взгляд вниз и поежился. В пещере вообще было холодно, но из круглого провала несло прямо-таки уртхавенской стужей.

Колодец был неглубоким. На дне в пелене света виднелось нечто большое, неподвижное, круглое... нет, кольцеобразное... серо-белесое, расплывчатое...

Вроде бы ничего страшного, но парня замутило. К растаким болотным демонам этот колодец с его тайнами!

Носок сапога задел что-то небольшое, плоское. Пролаза поднял обломок черной каменной плитки, отполированной до зеркального блеска. Взять, что ли? Покупатель найдется на любую ерунду, если расхвалишь товар как следует.

Эту мысль парень додумывал уже на выходе из пещеры. Наверх не смотрел, чтоб не потревожить хищников даже взглядом. Седой свет тихо струился вслед непрошеному гостю, спрутомыши сонно ворочались под потолком. Пещера насмешливо молчала, не раскрыв пришельцу ни одной из своих тайн.

А достаточно было поднять голову – и увидел бы свисающие с потолка цепи из блестящего металла. Цепи заканчивались крюками, которые с четырех сторон поддерживали черную каменную пластину, парящую над провалом. Уголок пластины был отколот – его-то и подобрал пролаза у края колодца.

Пластина, словно огромное зеркало, отражала дно провала. На черной грани можно было разглядеть свернувшуюся кольцом гигантскую толстую ящерицу с серо-белесой чешуей. Морда уткнулась в широкий хвост, лапы поджаты под брюхо. Три глаза под полупрозрачными веками походили на крупную цветную гальку. Тварь была неподвижна, но что ее сковало, сон или смерть, знали разве что спрутомыши, охранявшие ее покой...

Впрочем, ничего они не знали, тупые летучие создания! И не охраняли ничей покой, а плодились, жрали и спали в свое удовольствие, до прихода человека и после его ухода. И текло время, которое здесь никто не считал. А по меркам Мира Людей прошло четыре года.

Но настал день и под темным сводом прозвучал неслышный зов, пришедший извне... не со ступеней, ведущих в пещеру, не из-за леса спутанных деревьев, а из такой дали, что спрутомыши не могли охватить ее своими крохотными умишками. Был зов таким властным, что стая снялась с потолка пещеры, где отдыхала после удачной охоты, и трепещущим роем окружила черное зеркало. Распахнув перепончатые крылья, спрутомыши щупальцами обвили края зеркала и приподняли его, сняв с крючьев. Стая действовала слаженно и ловко.

– Уронят! – обеспокоился из ниоткуда старческий голос. – Тяжело им!

– Рядом гнездятся Слепые Тени, – откликнулся другой голос – звучный, женский. – Если Немое Дитя поможет, притащу парочку, а то и трех.

– С-с-славно! – одобрил кто-то незримый. – Тащ-щщи!

Спрутомыши не обращали на голоса ни малейшего внимания. Тяжело раскачиваясь, то поднимаясь к своду пещеры, то опускаясь до самого пола, черное зеркало в ореоле машущих крыльев начало медленный путь к выходу.

2

– Витудаг велел передать тебе письмо. А я со сборами замотался, забыл...

– Замучил ты меня этими письмами! – повела плечиком юная красавица.

– Я замучил?! – изумился Дайру. – Мое дело маленькое, раз хозяйский сын приказывает! – Он выразительно коснулся своего ошейника. – Думаешь, я ему скажу: «Молодой господин, совсем мы с тобой бедную принцессу заклевали, пусть передохнет...»

– Нет, но зачем мне это дурацкое письмо совать? Брось в воду, да и все!

– Не надо в воду, – лениво вмешался Нургидан, растянувшийся на песке. – Пусть почитает, скучно же! Пока отлива дождемся... – Приподняв голову, он с отвращением оглядел серую зыбь воды, из которой торчали голые верхушки каких-то неприятных кустов.

Нитха неохотно кивнула. Дайру с веселой готовностью потянул из-за голенища свиток.

– Ух ты! – оценил Нургидан солидного вида пергамент, сплошь покрытый мелким узором строчек. – И не лень было твоему Витудагу...

– Господин только диктовал, писал я... Кстати, там и стихи есть!

– На стихи перешел?! – ужаснулась Нитха. – У кого из великих стянул?

– Его творение, моя принцесса, собственное! Сейчас все глаза выплачешь!

– Жду не дождусь, – зло фыркнула Нитха.

Нургидан заинтересованно повернулся на бок, поднялся на локте.

– Читай, – приказал он, – а то девичье сердечко разорвется от волнения!

Дайру поднял пергамент на уровень глаз, скорчил идиотскую гримасу и начал читать – медленно, с запинкой, словно с трудом разбирая слова:

– «Несрав... ненной принцессе Нитхе... ясной госпоже... богоугоразд... благоугроб... багровоурод...» Ох, – ужаснулся он, запустив пятерню в растрепанные волосы, – чтой-то не то!

– «Багром угрохать»? – с надеждой подсказал Нургидан.

– Не, чего-то другое... – Дайру вновь скосил глаза в пергамент. – А... ага! Понял! «Богоравноурожденной», во!..

– Какие Витудаг выражения знает! – восхитился Нургидан.

– Это ты ему подсказал такое слово, белобрысый! – мстительно сощурилась Нитха. – Погоди, я тебе тоже что-нибудь устрою!

– Вовсе не я, – защищался Дайру, – это из старинной баллады! Там еще говорится...

– А у нас в Наррабане говорится: «Рот грайанца отличается от ворот тем, что ворота проще захлопнуть!..»

Шенги, сидевший неподалеку на песчаном пригорке, усмехнулся. Пусть повеселятся, отлив не скоро! Охотник, держа на коленях арбалет, поглядывал, не лезет ли из воды какая-нибудь хищная пакость, и краем уха слушал, как Дайру коверкает письмо своего молодого господина. Витудаг Ранний Путь, семнадцатилетний сын Бавидага, имел неосторожность по уши влюбиться в Нитху и тут же, разумеется, превратился в шута при трех нахальных подростках (о чем надменный, самоуверенный юнец и не догадывался).

Дайру, вновь нацепив маску придурковатого раба, с тупым усердием терзал очередную фразу:

– Благоукрыш... благоустраш... ой, виноват, ясная госпожа! Благоукрашенная добродетелями!

– И на кой ему эти завихрения? – добродушно удивился Нургидан. – Язык ломать... Нет чтоб попросту: красотка, ты мне нравишься, приходи вечерком на берег озера, где мостки и старый дуб...

– Хищник ты лесной, невоспитанный! – попенял ему Дайру. – Витудаг не дочке сапожника пишет, а принцессе!

– А что, все принцессы – набитые дуры? – с горечью спросила Нитха.

– Ну почему – все? – рассудительно ответил Дайру. – Про всех не скажу, не знаком... – Он заметил, как сверкнули глаза напарницы, и поспешил с дурацки напряженным видом вернуться к расшифровке письма: – Я... жду... при... козы... – Замолчал, похлопал белыми ресницами и плачуще возопил: – Коза-то откуда взялась? Я ж помню, не было ее! При какой такой... козы?..

– При наррабанской, – негромко подсказал Нургидан.

– Нету здесь такого! Еще «вай» затесалось! – Дайру поскреб в затылке и расплылся в ухмылке от уха до уха: – А! Понятно! «Я жду, приказывай!»

– Давай сразу стихи! – распорядилась Нитха. – Отлив уже, не успеем!

– Отлив? – встрепенулся Нургидан. – С чего ты взяла?

– А вон, видишь, ветка торчит, как рука с пятью пальцами? «Мизинец» еле был виден над водой – а теперь?

Шенги улыбнулся. Толковая девчушка. Наблюдательная.

– Успеем! – вернулся Нургидан к письму. – Там небось еще столько интересного!

– Вот когда этот придурок напишет любовное письмо тебе, – возразила Нитха, – можешь то письмо хоть к воротам прибить, чтоб прохожие читали. А это – мое! И я хочу услышать стихи!

Нургидан онемел, представив, как получает страстное послание от наглого Витудага. Во имя Безликих! Да он тогда самого Витудага к воротам прибьет!..

– Но тут и правда еще столько интересного! – Дайру говорил голосом няни, которая упрашивает своего питомца скушать еще ложечку кашки. – Например, где он сравнивает стройно-грациозные ножки юной госпожи с...

– Убью, – тихо, но твердо перебила его Нитха.

– Понял! – тут же откликнулся Дайру и выразительно продекламировал:

Словно блюдо – без пирожного,

Словно жемчуг – без оправы,

Я – с тоскою невозможною

По тебе, души отрава!

Шенги даже забыл, что охрану несет, прикусил губу, глядя на потрясенную рожицу Нитхи. Круглые глаза, приоткрытый рот – лицо ребенка, который обнаружил, что мир состоит не только из игрушек и сластей.

– Слышь, а ведь тут не обошлось без белобрысого! – осенило Нургидана.

– Думаешь?.. – протянула Нитха, не сводя взгляда с честной, открытой физиономии Дайру.

– Что б вы понимали в поэзии! – вознегодовал верный слуга. – Да мой господин пишет лучше самого Джаши Странника! Выразительнее! А какое богатство образов! «Словно блюдо без пирожного» – чувствуете трагизм?.. Ээй, ты чего?! Положи палку, ненормальная! Держите ее, убьет ведь!..

Но Нургидан, не вставая, гибким движением подставил подножку удирающему в кусты приятелю.

Спохватившись, Шенги перевел взгляд на серую, чуть рябившую под ветром поверхность воды. За его спиной слышались пыхтение, неразборчивые восклицания и хруст ветвей. В кустах вершилась праведная месть.

– Уау! – взвыл наконец Дайру. – Сдаюсь, придурки! Пусти ухо, ты, души отрава!

Но напарники, навалившись на беднягу, катали его по песку до тех пор, пока он не сознался в подлоге:

– Ну ладно, ладно! У него было – «отрада»... Всего буковку подправил, чтоб рифма была получше! А шуму-то, шуму, будто я Кланы оскорбил!

Шенги внезапно вспомнил, каким был Дайру три года назад, когда пришлось ему по хозяйской воле надеть ошейник. Унылый, язвительно-злой, не ожидающий от жизни ничего хорошего и не желающий даже разговаривать с напарниками. А как быстро выправился! Уже через пару дней начал задирать Нургидана, поддразнивать Нитху, а главное – смеяться над самим собой. Сильный он. Внутренне сильный...

А уж как умеет использовать все к своей выгоде – даже завидно!

Взять хотя бы этого хлыща Витудага. Ведь как злобился на беглого раба! Как требовал, чтобы отец расторг соглашение с Охотником, вернул дерзкого мальчишку под хозяйскую плеть! А теперь – смотри-ка! – Дайру для Витудага любимый слуга, наперсник и советчик. Носит письма любимой девушке молодого господина, а заодно приглядывает, чтоб вокруг красавицы не крутились соперники. Ох, не приведи Безликие Витудагу узнать, какой балаган Дайру устраивает из его писем и секретных поручений!

Незаурядный парнишка этот Дайру. Правильно Шенги два года воевал из-за него с Главой Гильдии. Лауруш сначала и слышать не желал никаких доводов. Виданное ли дело – рабу носить знак Гильдии! Но после долгих уговоров слегка смягчился: привози, мол, свое сокровище, когда доведешь до ума. Посмотрим, что там у тебя такое выросло...

Тем временем за спиной у Шенги стихла потасовка. Недавние противники мирно уселись на берегу.

– А что ты все Кланы поминаешь? – поинтересовалась Нитха. – Это для тебя, похоже, верх злодейства – оскорбить их...

– Ну да, – убежденно отозвался Дайру. – А ты что, не слышала про Кланы? У тебя мать силуранка – неужели не рассказывала?

– Рассказывала. И наставники что-то такое бубнили. Это у вас вроде бы высшая знать, да? В Грайане, Силуране, еще где-то...

– Верно.

– Ах, вот ты как! С наррабанской принцессой шутишь дурацкие шуточки и глазом не моргнешь, а как про Кланы кто упомянет, так у тебя сразу такая физиономия... ну, будто ты в храме – вот-вот молиться начнешь.

– В храм-то рабам нельзя, – легко уточнил Дайру. – Но вообще ты права. Кланы – часть нашей религии.

И с удовольствием начал рассказывать о Двенадцати Великих Магах.

Хотя Шенги и Нургидан уже слышали эту легенду, они подпали под обаяние хрипловатого, взволнованно подрагивающего голоса, который повествовал об Огненных Временах, когда не было еще великих государств Грайан и Силуран, а была пригоршня мелких королевств, ведущих меж собой изнурительную, затяжную войну. И в этой кровавой сумятице двенадцать наемников из разбитой армии, спасаясь от погони, набрели в горах на источник, вода которого была необычной по цвету и запаху. Но измученные, изнемогающие от жажды воины рискнули припасть к таинственному роднику.

Запрокинув голову, Дайру нараспев цитировал летопись:

– «И пили они воду, все двенадцать, и объял их сон, и дважды всходила над ними луна, и дважды – солнце, а они все спали, и не было на земле сна, подобного этому, и не будет впредь без воли Безымянных богов...»

Подперев кулачком щеку, Нитха завороженно слушала о том, как во сне один воин увидел себя драконом, другой – свирепым волком, третий – могучим вепрем, четвертый – грозным медведем, пятый – когтистой рысью. Узнали счастье полета те, кто был во сне орлом, соколом, лебедем, вороном, альбатросом. Тайны морской пучины открылись для ставших спрутом и акулой...

Шенги глядел на подрагивающие под легким ветром мокрые черные кусты. Вода отступила уже далеко, скоро можно будет продолжить путь. И хорошо, а то детвора совсем бдительность потеряла.

– Пробудившись, они поняли, что боги одарили их магическими талантами, – благоговейно продолжал Дайру. – У каждого был особый дар: кто умел становиться невидимым, кто летал под небесами, кто голосом наводил панику на неприятельские войска... иной возжигал взглядом огонь, иной по желанию менял облик... И все со временем научились создавать волшебные предметы, переливая в них свою силу...

– И основали двенадцать Кланов, – встряла Нитха, которой мать кое-что рассказывала о своей родине. – Каждый Клан взял имя животного... ну, которое во сне... или птицы...

– Гостил у отца в замке один из Орлов, – с напускным равнодушием вставил Нургидан. – Ну и никакой не чародей. Только задается очень.

– Даже больше тебя задается?! – картинно изумился Дайру. – А что не чародей – так не каждому потомку Двенадцати судьба дала стать магом. Но в крови любого из них живет благословение Безликих, которое может возродиться в детях, внуках или правнуках. Поэтому мы чтим Кланы. А кто посмеет обманно назваться Сыном Клана или надеть одежду с изображением священных животных, тому – смерть без погребального костра!

Последняя фраза, произнесенная страшным голосом, не произвела на Нитху особого впечатления: в Наррабане огненное погребение не считалось ключом к вечной жизни в грядущих поколениях. Она хмыкнула:

– Смерть – за тряпку?

– Не за тряпку! – возмутился Дайру. – За оскорбление святыни! На детях Клана – милостивый взор богов! Ни деньги, ни воля короля не могут ввести в Клан... скажем, Сына Рода! – Дайру метнул быстрый взгляд на Нургидана.

Тот обиженно нахмурился:

– А вот я слышал, были случаи... – Он запнулся, припоминая.

Дайру судорожно вздохнул и сказал негромко, как о чем-то дорогом, сокровенном:

– Да... За тысячу лет – два случая. Клан Дракона за неслыханные подвиги усыновил воина-героя. Он принял имя Лаогран Полночный Гром, стал королем и объединил восемь королевств в государство Великий Грайан! Попробуйте только сказать, что это не была воля Безликих!.. А второй случай был совсем недавно, лет шесть...

– Тихо! – напряженным голосом перебил его учитель.

Трое подростков оглянулись и растянулись на песке, замерли.

Над островком, мерно ударяя по воздуху кожистыми широкими крыльями, парил огромный черный дракон.

* * *

Сшивая воедино два мира, незримой нитью дрожала от напряжения общая воля семи призраков. От нее расходились волны черной силы, давая о себе знать в самых неожиданных точках миров, калеча, искажая реальность.

В одной из складок в неглубоком болотце мирно щипали широкие листья водяных растений длинноногие существа, похожие на цапель, с кроличьими мордочками и огромными кроткими глазами. Внезапно стайка встрепенулась, бросилась наутек, резво переставляя длинные ноги. Но было поздно: вода вокруг изменила цвет, из мутно-зеленой стала бурой – и зверушки начали падать, дергаясь в предсмертных конвульсиях.

Через две складки от них по бурой пустыне понеслись небывалой силы вихри, выдирая из земли колючие упрямые кусты, подхватывая и кружа мелких тварей в кольчатых панцирях.

В Силуране землетрясение разорвало скалистый берег Тагизарны и великая река образовала новый рукав, спрямив извилину русла.

Уже на излете колдовская сила задела крылом Уртхавен, где серые упругие волны обдавали пеной покрытые вечной ледяной броней гранитные берега.

Громадный айсберг, давно вмерзший в берег, содрогнулся, расселся; трещина зазмеилась по заснеженному боку, отделяя большой пласт. Льдина мягко съехала в воду. Волны приняли ее, подхватили, начали подбрасывать. Окажись в этих неприветливых местах человек, заметил бы странную вещь: волны отшвыривали льдину все дальше и дальше от берега, пока ее не подхватило течение и не поволокло со скоростью просто невероятной.

Льдина, покачиваясь, обогнула скалистый мыс и поплыла на юг. А когда из-за туч показалось солнце и уронило лучи на серый «кораблик», сквозь ледяную корку смутно засветилось что-то переливчатое, перламутрово-радужное...

* * *

– Не двигаться! – негромко приказал Шенги.

Ученики вжались в песок. Они знали, что у драконов скверное зрение.

Чудовище, покачиваясь на распахнутых крыльях, плавно снижалось. Голова с высоким гребнем чутко поворачивалась на гибкой шее. Лапы, поджатые к животу, в любой момент готовы были рвануться вперед, впиться в добычу...

Нургидан подвинул руку к эфесу меча. Шенги, не выпускавший арбалета, прикидывал, куда всадить стрелу – в глаз или в пасть. Дайру скосил глаза на мокрые кусты: сошла ли вода, есть ли путь для отступления? А Нитха глядела распахнутыми глазами на дракона, и на лице ее ужас был смешан с восторгом.

Внезапно крылья дракона дрогнули, красивая линия снижения сбилась, и люди увидели, что гигантский хищник, сделав разворот, стал набирать высоту. Дракон, властелин Подгорного Мира, бежал – но от кого?!

Ответ пришел и наполнил сердца людей смятением. Над водой в сторону островка двигалось черное пятно, бесформенное, дрожащее, с зыбкими, трепещущими краями...

С губ Шенги сорвалось ругательство. Лучше хищник, чем опасная загадка. Дракон тоже так думает. Вон как удирает! Умен, скотина!

Черное пятно приблизилось, можно разглядеть копошащихся по краям Тварей. Спрутомыши! Что они волокут? Камень какой-то? Штуковина тяжелая, вот-вот в воду уронят... Вокруг – зловещее облако: спрутомыши, не сумевшие зацепиться щупальцами за камень, эскортом сопровождают «носильщиков».

– Скоро над островом окажутся, – озабоченно шепнул Шенги.

– Они к нам летят? – пискнула Нитха.

– К нам, – огрызнулся Нургидан, – каменюку тебе на голову шмякнуть!

– А почему днем? – удивился Дайру. – Ночные же Твари!

Но спрутомыши, похоже, и днем чувствовали себя бодро. Они летели по прямой, и островок был у них как раз на пути. Заметив людей, стая «эскорта» заверещала и, обогнав «носильщиков», ринулась на остров.

– Десятка два! – азартно выдохнул Нургидан.

– Отходим! – скомандовал Охотник. – Нургидан, кому сказано?! Опять в герои лезешь? Учу тебя, учу...

Дайру брел по пояс в воде осторожно, не давая отливу свалить себя. Нитха мелкими шагами следовала за ним. Спрутомыши носились над головами, хлопали крыльями по воде и вновь взмывали вверх так близко, что можно было разглядеть меж бурых перепонок толстый кожистый мешок и длинные щупальца с крючковатыми когтями вместо присосок.

Нургидан, оскалясь, вскинул меч.

– Не спеши, – остерег его Шенги. – Ложная атака.

Все трое знали обычную тактику спрутомышей. Крылатые хищники делали несколько пробных заходов, оценивая врага... все ближе, ближе... затем шли в ход когти – резко, с налета, царапая противника. И наконец – слаженная, дружная, беспощадная атака! По пять-шесть Тварей набрасываются на жертву, оплетают щупальцами, терзают когтями...

Главное – не бежать! Хотя как тут побежишь, по пояс в воде...

Нитха вскрикнула: мерзкий бурый мешок метнулся прямо перед ее лицом. Еще две Твари захлопали крыльями над головой Дайру. Парнишка оступился, упал, забарахтался в воде. Нургидан левой рукой подцепил его за шиворот, рванул вверх, толкнул в сторону берега и, обернувшись, клинком встретил хищников. Одна спрутомышь забилась на мелководье с перерубленным крылом, другая, вереща, шарахнулась прочь.

Шлепая по прибрежному илу и цепляясь за нависшие над водой ветви, Дайру выбрался на сушу, потянулся к Нитхе, чтобы помочь ей, и вдруг завопил:

– Учитель! Слева, сверху!..

Шенги, который орудовал клинком и когтистой лапой, держа хищников на почтительном расстоянии, чуть повернул голову влево и понял, что продолжается вылазка ночных Тварей в белый день. Откуда взялась эта мерзость? Из соседней складки? Три белесые Твари с гибкими длинными хвостами били крыльями по воздуху, рывками приближаясь к стае спрутомышей, вытянув продолговатые морды в сторону черного камня.

Шенги дважды хранила судьба при встречах с этими отвратительными созданиями Подгорного Мира. И он знал, что опасны не морды без глаз и рта, а хвосты с крюком на конце, способные одним ударом пробить тело человека.

А Дайру видел чудищ впервые. Но узнал сразу, не колеблясь:

– Слепые Тени!

Две Твари поравнялись с роем спрутомышей, поддели черную плиту крюками на хвостах. От ударов сильных крыльев камень поднялся над водой. Спрутомыши, не обращая внимания на неожиданных помощников, продолжали хлопотать вокруг своей ноши.

Третья Тварь взмыла под облака и, сложив крылья, спикировала на людей. Это вам не спрутомышь, обходится без ложных атак! И на пути у нее...

– Нит-ха-а-а! – отчаянно закричал Охотник.

Девочка бросилась в сторону, споткнулась, упала, поползла прочь...

Знал Шенги, что меч не берет скользкую, словно намыленную шкуру! И все же рванулся вперед – всем телом, как кот на мышь, – и ударил клинком. А когда сталь, не причинив врагу вреда, скользнула по гибкому хвосту, Шенги отчаянно вцепился в этот хвост когтистой левой лапой!

Гадина дернулась, изумленная наглостью человека. Грозный хвост взвился, как бич. Охотник отлетел в сторону и с силой грохнулся оземь. Но атака летучей Твари была сбита, и Слепая Тень начала набирать высоту, чтобы вновь ринуться на жертву.

Шенги попытался подняться. Как болит плечо! Отдача от удара вырвала из руки меч. Ребята пытаются укрыться в кустах, спрутомыши вьются над ними...

Пронзительный вскрик Нургидана:

– Учитель! Врата!

Врата? Это может быть спасением. Даже если хищники устремятся за ними, их наверняка разметает по складкам.

– Все туда! Скорее!

Сделал шаг – и боль чуть не свалила наземь. Нургидан и Дайру подхватили с двух сторон, помогли идти.

Что за Врата? Куда ведут? Неважно, там разберемся! А проклятые мыши бьют крыльями по лицу, рвут когтями кожу. Наконец вокруг серый туман перехода... или это от боли застит глаза? А дальше темнота – пещера, что ли?

И – резкий, яркий свет летнего полдня! Буйные заросли дикой смородины, густая трава, где-то внизу журчит ручей – наверное, слева обрыв...

Но спрутомыши тоже хлынули через Порог! Да, их стало меньше, но хватит для основательной драки. И остервенели, ничего не соображают.

Выдернув локоть из заботливой руки Дайру, Шенги вскинул лапу, сомкнул когти. Что-то живое, упругое противно затрепыхалось в стиснутой пятерне. Шенги с отвращением разжал когти, отбросил на землю бьющийся в предсмертных судорогах комок. Еще одна мышь с налета ударила в лицо. Охотник шагнул назад, оступился, упал на спину. То, что он увидел над головой, заставило охнуть от лютого, предсмертного отчаяния. Слепая Тень тоже прорвалась вслед за людьми сквозь Грань Миров! Белесая живая стрела успела набрать высоту и теперь беспощадно падала на добычу.

Все... надежды нет... конец...

Шенги не успел понять, откуда он взялся – этот воин в коричневом плаще, вставший над ним и заслонивший его от смерти. Меч незнакомца спокойно взмыл навстречу летящему с небес чудовищу. Охотник хотел остеречь своего спасителя, крикнуть, что меч не возьмет эту Тварь. Но было поздно! Сверкающая полоса стали встретилась с занесенным для удара белесым хвостом и чисто, красиво разрубила его!

Искалеченный хищник дернулся, потерял высоту, и клинок достал его, провел на светлом брюхе резкую полосу. Слепая Тень рухнула наземь, беспомощно запрыгала в кустах и сорвалась куда-то вниз.

Невероятно! Немыслимо! Да что за меч такой у этого воина?!

Шенги с трудом сел и увидел захватывающее зрелище.

Спрутомыши, поняв, кто здесь самый опасный противник, оставили в покое сбитых с ног ребятишек и всей стаей навалились на человека с мечом.

Шенги мог поклясться, что воин не коснулся пряжки у горла – плащ сам сорвался с его плеч и упал, накрыв двух спрутомышей. Остальные мельтешили вокруг, норовя вцепиться в лицо. Но как ни быстро порхали злобные Твари, меч двигался еще стремительнее, кромсая крылья и щупальца, усеивая траву ошметками бурой кожи. Клинок жил, клинок пел, клинок смеялся над врагами!

Нургидан первым вскочил на ноги, кинулся на помощь нежданному союзнику, но опоздал. Воздух уже очистился от кровопийц. Ветерок разгонял резкий запах, который источали останки спрутомышей.

Воин нагнулся к плащу, под которым что-то трепыхалось, поднял его и одним движением разрубил двух последних тварей. Бережно отряхнул плащ. Нургидану послышалось, будто незнакомец шепнул: «Спасибо, Заплатка!» Затем сорвал пучок травы и, вытирая клинок, обернулся к спасенным людям. Окинул быстрым взглядом троих подростков и мужчину, тяжело встающего на ноги, красиво отправил меч в ножны и обратился к старшему из потрепанной компании:

– Подгорные Охотники, верно? Вей-о! Ну и досталось же вам!

– Досталось бы крепче, если бы не помощь, – хрипло отозвался Шенги, который успел оглядеть свой маленький отряд и убедиться, что все живы и более-менее целы. – Да, мы Подгорные Охотники. Из Гурлиана. Не соизволит ли господин сказать, куда мы попали?

Незнакомец засмеялся, тряхнул густыми каштановыми волосами.

– Из Озерного королевства? Далеко вас занесло! Это Грайан, Лунные горы... Но до чего лихо вы из Врат выкатились – как бобы из драного мешка!

– Из Врат? – вскинулся Шенги. – Так мой господин... – он бросил взгляд на правое запястье грайанца, не обнаружил знакомого браслета, но, сделав над собой усилие, закончил вежливо: – ...тоже Подгорный Охотник?

Все-таки своего спасителя пролазой не назовешь!

Грайанец приподнял изогнутую бровь:

– Кто? Я? Ну нет! Разок за Гранью побывал – и хватит! Я друга провожал до Врат. Случайно не видели, там дракон не пролетал? Черненький такой...

Шенги ошарашенно кивнул.

– Пра-авильно! – просиял воин. – Его зовут Эрвар. Он у меня гостил... собственно, не у меня. Прилетал в Джангаш к королю Тореолу и светлой королеве Фаури. А потом не поленился, сделал крюк – навестил меня. По небу границы не проложены, дракону без разницы, где Грайан, где Силуран.

Да что за человек повстречался Шенги и его ребятам? Говорит, что не Охотник, а несет невероятную чушь и глазом не моргнет! Лапу Шенги явно заметил, но ни одного вопроса!

– Сейчас он к себе вернулся, – продолжал грайанец, – я его проводил. Во-первых, оказал гостю уважение, а во-вторых, убедился, что он действительно улетел. Дракон есть дракон, а я за эти места в ответе... Ох, я не представился: Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла.

Шенги услышал короткий стон и бросил взгляд на Дайру. Мальчишка оцепенел, прижав ладони к груди, и вид имел такой восторженный, словно в траву перед ним опустилась радуга мостом на небеса!

– Я Хранитель крепости Найлигрим, – приветливо продолжил их новый знакомый, – и буду рад видеть вас своими гостями. Пойдемте, покажу дорогу.

Поправив на плечах плащ, Ралидж зашагал по узкой тропке меж кустов.

Шенги еще раз окинул взглядом свою маленькую армию:

– Привести себя в порядок! Не в болоте на кочке ужинаем – за столом у Хранителя! Нитха, вытри лицо, в грязи вся по уши! Нургидан, покажись... ну и потрепали тебя!

– Им хуже досталось! – самолюбиво огрызнулся подросток.

– Ладно, знаем, ты у нас великий герой...

Нитха подошла к Нургидану, наклонила голову:

– Глянь, что у меня сзади на шее?

Мальчишка осмотрел царапину на смуглой шейке и трагически произнес:

– Надо известить Рахсан-дэра, пусть пишет в Нарра-до: с такими ранами не живут!

Учитель неодобрительно посмотрел на шутника и обернулся к Дайру:

– Ладно, пойдем... Э-эй, слышишь меня?.. Да что с тобой, сынок?

– Вы не понимаете! – зашипел Дайру, потерявший от волнения голос. – Это же он!.. Ралидж!.. Тот самый!..

– Что шипишь, как змея под каблуком? – фыркнул Нургидан. – Ралидж, он так и назвался... а что? У тебя такой вид, будто из кустов король выбрел!

– Подумаешь, король! – отмахнулся Дайру. – Королей много. А таких, как он, за тысячу лет только двое!

– Подожди-подожди, – припомнила Нитха, – ты вроде рассказывал...

– Правильно! Лаогран Полночный Гром, и он... Да бродячие сказители по всему Грайану!.. Он шесть лет назад... он был беглым рабом и разбойником, а таких подвигов насовершал! Вы бы послушали, какие о нем баллады... Клан Сокола его усыновил – немыслимое дело! И в Подгорном Мире он... – Дайру начал задыхаться от волнения.

Нургидан взял приятеля за плечи и встряхнул так, что у того зубы лязгнули:

– А ну, очнись!

Дайру усилием воли взял себя в руки и виновато обернулся к Шенги:

– Не сердись, учитель! Просто я всегда мечтал хоть краем глаза... хоть издали... Он же Подгорных Людоедов в клочья рубил, со злым колдуном у Дымной проруби бился... королю Джангилару помог бежать из силуранской крепости... в Полуночной деревне был, и его там не сожра... Ох, прости, Нургидан!

– Э-эй, гости! – весело донеслось снизу по склону. – Что вы там застряли, как наемники в винном погребе? Охотник, подгони свою мелкую команду, а то и к вечеру до крепости не доберемся!

3

Супруга Хранителя, высокородная Арлина Золотой Цветок, не могла найти себе места от волнения. Все валилось у госпожи из рук, она загоняла слуг противоречивыми приказами.

Причиной смятения был не Подгорный Охотник с учениками. Гость, конечно, желанный: можно купить диковинные товары и послушать невероятные истории. И все же Охотник, даже знаменитый, не такая важная особа, чтобы из-за него хлопотала Дочь Клана Волка. Всего-то и надо было – снабдить потрепанных в схватке гостей чистой одеждой и предложить им перед ужином посетить баню (правда, те, как истинные гурлианцы, от общей бани отказались и по очереди помылись в закутке меж сараями).

И не в том дело, что среди учеников Охотника оказалась пятнадцатилетняя девочка. Супруга Хранителя взяла чумазую, исцарапанную девчушку под свое крылышко, но все же ее появление не взволновало, а возмутило женщину: что же за родители такие – позволяют малышке шляться по Подгорному Миру!

Настоящее потрясение пришло, когда муж шепнул ей, кто они, эти нерадивые родители бедной крошки... Принцесса, настоящая принцесса в гостях у Арлины!

Супруга Хранителя понимала, что нынешний день не будет забыт до тех пор, пока крепость не будет разрушена (да не допустят такого Безликие!). И раз Арлине выпало принимать высокую гостью, она в пыль разобьется, а не опозорит крепость и Клан перед знатной наррабанкой! Не важно, что девчушка просила лишь кувшин горячей воды, чистую рубаху и немного настойки черной лапчатки – промыть царапины.

Рубаху? Да Арлина лучшее платье не пожалела, отдала на растерзание рабыням, которые кинулись подгонять наряд по фигурке барышни. Доверенная служанка Иголочка расплела и вымыла косу девочки и теперь сооружала красивую прическу, добродушно ворча, что вот это волосы как волосы, мягкие да послушные, не то что черная грива супруги Хранителя, вечно норовящая разлететься во все стороны...

Оставив принцессу в надежных руках, Арлина побежала в полуподвальную кухню – лично проверить, как идет подготовка к ужину (чем смертельно обидела главного повара, который имел четкое представление о том, как надо потчевать высокопоставленных гостей).

Захолустная крепость – мирная, сонная – очнулась, протерла глаза и засуетилась. Вот это жизнь! Каждый день бы так!

* * *

За столами в просторной трапезной не было свободного места. Любопытство пощипывало души пирующих: и Подгорные Охотники нагрянули, и дочь правителя Наррабана соизволила пожаловать! (О том, кто такая Нитха, уже знала даже глухая рабыня на скотном дворе: сплетни порхали по крепости, словно стрижи.)

Перешептывание женщин, блеск ребячьих глазенок, напускная сдержанность мужчин – как знакомо все это было Шенги! Он сидел почти у двери, но скромное место для незнатного гостя стало центром внимания. Охотник привык к назойливым взглядам – это было частью его ремесла! – и даже находил в них удовольствие.

А Нургидана любопытные взгляды слегка раздражали. Но юный Сын Рода скрывал недовольство и держался спокойно, с достоинством.

Дайру не было с ними: из-за ошейника парнишку, разумеется, отправили ужинать с прислугой. Впрочем, Шенги знал, что ученик из-за этого аппетита не потеряет. Сидит небось на кухне, стол уставлен всем самым лакомым, что сумели промыслить повара, а вокруг – толпа челяди с разинутыми ртами. А Дайру плетет им какую-нибудь небылицу, как и положено Подгорному Охотнику. То есть делает то, чем и сам Шенги займется, – вот только дождется появления супруги Хранителя, без нее пир начать нельзя.

Вот и госпожа – высокая, стройная, черноволосая. А кто это идет за ней следом? Для дочери слишком взрослая – наверное, младшая сестра...

И тут сердце Шенги колоколом грянуло в груди, трапезная подернулась сизым туманом, словно при переходе за Грань. Потому что юная красавица обернулась, с тонкого смуглого лица полыхнули черные наррабанские очи, знакомые и незнакомые. Вспыхнули и скромно опустились. Девушка прошла через трапезную, заняла место рядом с женой Хранителя.

Во имя Безликих, что в этой крепости сделали с его ученицей? Подменили? Неужели это малышка Нитха, озорная заморская обезьянка?

Что за платье на ней? Очень, очень красиво. На плече – бабочка из шелка, при каждом движении девочки шевелит крылышками, как живая. Расшитый серебром корсаж облегает смуглую грудь... ох, да у девчонки вполне взрослая фигурка!

В смятении Шенги не замечал тишины в трапезной – все ели молча, ожидая, пока Хранитель начнет застольную беседу. Охотник рылся в памяти: вот Нитха, веселая и чумазая, стоит на коленях возле очага и чистит котел... Вот она зло и огорченно отступает, с трудом отводя удары деревянного меча Нургидана (этому зверенышу что тренировка, что драка – без разницы)... Вот она, легкая и неслышная, скользит меж стволов чужого, опасного леса – веточкой не хрустнет, умница, Охотница... Волосы закручены в узел и повязаны платком. Давно мечтает их обрезать, но Рахсан-дэр при одном намеке на это звереет и угрожает чуть ли не высадкой наррабанских войск в Гурлиане.

Теперь эти волосы, перевитые яркими лентами, уложены по плечам сложным узором. Головой не мотнуть, а то всю эту красоту растреплешь. То-то сидит тихая, скромная... очаровательная, как цветок из волшебного сада!

О Безымянные! Разве не Шенги с отцовской гордостью говаривал, что когда-нибудь малышка превратится в настоящую красавицу? Ну и где были твои глаза, старый ты дурак? Все, превратилась уже, некуда дальше хорошеть! И эта юная женственность, эта победная красота еще утром с визгом гонялась по островку за улепетывающим Дайру – ну, когда читали письмо Витудага...

Вспомнилось это имя, и во рту стало горько. Шенги невольно опустил взгляд на блюдо: что он, собственно, ест? Ничего особенного, мясо как мясо. А Витудаг – идиот и сволочь. Надо с ним и с его папашей очень, очень запоминающуюся беседу провести...

Почему все на него уставились? Ах да, Хранитель произнес несколько теплых слов, и теперь все ждут, когда Охотник удостоит публику рассказом.

– Я и мои ученики благодарны за гостеприимство. Оно особенно ценно для нас после заварушки, в которую мы угодили. Сами виноваты: хотели добраться до Лукавой долины, а ведь оттуда еще никто не возвращался.

– Был один, – вставил Нургидан, глядя куда-то вдоль длинного стола, – но помер через день после возвращения.

– Не встревай! – одернул его учитель. – Что про него упоминать – не в себе был, трясся, бредил, ничего толком не рассказал... Ну, решили мы побывать в той долине. Маленькая такая, затеряна меж гор, попасть туда можно или по воздуху, или сквозь скалы, подземными трещинами. Один чародей шесть веков назад записал в своей колдовской книге, что в Лукавой долине время течет из конца в начало. И быстро. Если туда попадет семидесятилетний старик, то через день ему будет шестьдесят пять, через два – шестьдесят... и дальше, до младенца. Но не это влекло меня в Лукавую долину. Таит она сокровища куда более заманчивые. Та же чародейская книга гласит, что...

«Рахсан-дэр! – злорадно думал тем временем Шенги. – Не сам скандалить пойду, а Рахсан-дэра на эту семейку напущу! Пусть про оскорбление престола покричит, боевыми слонами попугает, наррабанские пытки разрисует! Будет гаденышу блюдо без пирожного!»

Эти мысли не мешали языку выплетать вязь знакомой сказки. Время от времени Шенги даже ввертывал новые подробности, настолько лихие, что сам удивлялся своей наглости. Нургидан помогал рассказчику, влезая с подробностями, а Шенги его для вида одергивал.

– Да нет же, учитель, у чешуйчатой рыси когти были длиной не с лук, а с целую лодку!

– Помолчи, молокосос! Я сказал – с лук, значит, с лук! Я лишнего прибавлять не привык, и ты не учись привирать. Подгорный Охотник всегда должен говорить только чистую правду... Так вот, рысь прыгнула на нас из мрака, и если бы не факелы...

Нитха, которая обычно с веселым азартом встревала в рассказ и подыгрывала учителю, сегодня почти не поднимала взгляда от стола и только время от времени изящно подносила к губам бокал с вином или куриную ножку. Лишь раз, когда толстая добродушная сотничья жена воскликнула: «Да как можно девочку на такое жуткое дело брать!» – Нитха обернулась и ответила негромким нежным голоском, в котором звенело огорчение:

– А меня и не взяли, почтенная! Нас с Дайру учитель оставил у подземного озера – отход прикрывать, чтобы водяные духи следом не пошли. А они и не пробовали следом идти, только головы над водой поднимали.

А Шенги вздрогнул: неужели у нее изменился даже голос?

Рассказ близился к трагическому отступлению из заветной долины под натиском свирепых спрутомышей и беспощадных Слепых Теней. Разумеется, Шенги не пожалел сверкающих красок на описание подвига доблестного Сына Клана, который пришел на помощь Подгорному Охотнику и его ученикам.

– Клинок вспыхивал, гас и таял в мерцании. Спрутомыши рассыпались крошевом. Тут с неба ринулась Слепая Тень, а известно, что меч не может пробить ее шкуру! И я был потрясен, ибо у господина оказалось оружие, достойное такого героя, как Сокол...

Охотник на миг прервался, чтобы глотнуть вина. И в эту паузу, полную напряженных вздохов, вплыл негромкий, чуть насмешливый голос Хранителя:

– Да, клинок и впрямь неплохой. Старинный. Юнтагимирской работы.

Шенги чуть не поперхнулся вином, но сдержался, не выдал замешательства. Рядом хмыкнул Нургидан (молод еще, не умеет держать себя в руках!). Нитха с вежливым интересом смотрела на Сокола. Она выросла на других сказках. Ей в детстве не рассказывали про погибший город четвероруких мастеров-волшебников, творивших несравненные, бесценные вещи... Но Хранитель-то! Молодец! Лихо ввернуть в чужую фантазию свое, не менее крутое вранье – и бровью не повести... это – высокое искусство!

Шенги довел рассказ до победного финала. Наградой было завороженное молчание слушателей. Увы, ненадолго. Сидевший на почетном месте рыжебородый вояка – один из помощников Хранителя – поинтересовался:

– Ты-то ладно, ты уже в летах, а мальчишку не побоялся тащить в молодильную долину? Вернулся б, а на руках у тебя сверток, и «уа-уа» оттуда!

Нургидан поднял голову, твердо встретил взгляд насмешника, переждал общее хихиканье и спросил своим низким, совсем взрослым голосом:

– Мальчишку? А как мой господин думает, сколько мне лет?

Вояка растерянно молчал. Нургидан спокойно закончил:

– То-то и оно... Еще недавно мне было двадцать два!

Шенги почувствовал себя отомщенным за «юнтагимирский клинок». Хорошая смена подрастает. Настоящие Подгорные Охотники!

* * *

Хранитель заметил искорку веселого удивления на лице Охотника. Разумеется, тот не поверил его заявлению насчет юнтагимирского меча.

В другое время Ралидж не стал бы убеждать гостя – пусть считает, что ему морочат голову. Но вино раззадорило Хранителя. Ах, ему не верят? Сомневаются в происхождении его Сайминги? Ну, он сейчас покажет этим недоверчивым! И клеймо юнтагимирское предъявит, и разрубит что-нибудь, обо что все иные клинки в осколки разлетаются.

У Хранителя и мысли не возникло послать за мечом слугу. Чтоб чья-то рука прикоснулась к его драгоценной Лунной Рыбке? Ну нет! Сокол поднялся из-за стола, кивнул чуть встревожившейся жене и направился к винтовой лестнице.

В отсутствие Хранителя пир пошел еще веселее. Одна за другой слышались забавные байки, громче стал смех, вино быстрее убывало в узкогорлых глиняных кувшинах.

Ралидж, поднявшись на второй ярус башни, вошел в свою комнату, снял со стены меч, вернулся в коридор и тут ухо уловило из-за соседней двери еле слышные голоса. Это же комната жены! А сама Арлина внизу, с гостями... Та-ак! Какая-то нахальная служанка привела сюда дружка в надежде, что им никто не помешает – все глазеют на Охотников. Вот паршивка! Нашла место!

Хранитель пинком распахнул дверь, шагнул в комнату и остановился в недоумении. Никого! Повернулся, чтобы уйти... и замер, закаменел каждым мускулом. Потому что в комнате прозвучал негромкий смех. Его нельзя было спутать ни с чем: лязгающий, неживой какой-то, нечеловеческий.

Есть вещи, которые и хотелось бы забыть, да не получается! Развалины крепости посреди осеннего леса, поляна в кольце кустов, столб света над черными гранитными плитами и череда сменяющих друг друга призраков. И смех одного из них, незримого, – призраки называли его Безумцем...

Как сказал тот старикашка с козлиной бородой? «Все пытки, какие только может измыслить Безумец... Поверь, ни одному человеку этого не вынести...»

Воспоминания уместились в несколько неприятных мгновений. Хранитель обернулся, оглядел комнату иным, напряженным взором. Окно закрыто ставнями, но в щели падает достаточно света, чтобы разглядеть кровать под балдахином, полочку со всякой женской дребеденью, резной сундук для одежды... Дальше взгляд не двинулся, приковался к сундуку, над которым поднималось легкое свечение. Если бы не полумрак и не разглядеть бы.

В два шага Хранитель оказался рядом с сундуком. На крышке валялось зеркальце жены – не зеркальце даже, а осколок отшлифованной до блеска черной каменной плитки, за которую три года назад Арлина в порыве расточительности отдала Подгорному Охотнику золотую монету. Ралидж частенько посмеивался над причудой своей красавицы, а та виновато улыбалась и с удовольствием вглядывалась в свое отражение в темной глубине.

Но сейчас там маячило что-то непонятное, белесое, вроде толстой ящерицы, свернувшейся в клубок.

Не выпуская из рук плитки, которая из смешной безделушки превратилась в загадочный и опасный предмет, Сокол опустился на сундук и стал вглядываться в туманное изображение и вслушиваться в далекие, едва различимые, но знакомые голоса.

* * *

Черное зеркало стояло на краю поляны, вымощенной гранитными плитами. Оно застыло на ребре, чуть наклоняясь, но прочно и устойчиво, словно его поддерживали сильные руки.

В столбе света над поляной высилась призрачная фигура мужчины в боевой куртке, с мечом у пояса. Густые брови хмурились, на лице с резкими, энергичными чертами читалась озабоченность. Воин уверенно отдавал распоряжения, из пустоты ему отвечали голоса.

– Где спрутомыши? Вы хоть догадались их не отпускать?

– Конечно! Орхидея рассадила их за стеной на деревьях, пусть отдохнут.

– Хорошо. Пусть Немое Дитя присмотрит, чтобы Безумец их не замучил. Ящер, начинай... Ну, чего молчишь?

– Он боится, Ураган, – ответила женщина. – Белесый – его учитель!

– Что за вздор! Кто его поймет лучше, чем Ящер, этого спящего урода?

– Пусть Чуткий переводит! Слово в слово! – вмешалось ехидное старческое дребезжание.

– Не вериш-ш-шь? – оскорбленно прошипел кто-то.

– А ты как думал? – хохотнула женщина.

– А ну, цыц! – прикрикнул Ураган. – Перессорьтесь еще, самое время! Пятьсот лет собачились на этих развалинах – мало вам? Ящер, зараза, не тяни!

Воин уступил место трехглазому чудовищу в синеватой чешуе. Ящер медлил, длинный язык смятенно метался в пасти. Наконец послышалось медленное шипение. Тут же невесомый, лишенный эмоций голос перевел:

– Во имя Великой Матери, во имя Единственной Песни, во имя Первого Яйца, учитель, отзовись! Не прошу проснуться, подай хотя бы голос!

Воцарилась тишина, затем возник ответ, стелющийся над травой, словно кто-то нехотя цедил звуки. Чуткий бесстрастно переводил, призраки магов напряженно вслушивались – теперь уже в диалог:

– Кто ты, зовущий меня учителем? Зачем тревожишь меня?

– Я – Шестой Ученик, твоя жалкая тень, твой след на траве, рябь на потревоженной тобой воде.

– Как ты смеешь вторгаться в мой сон, презренная слизь? Или забыты заветы Великой Матери? Или для ее потомков Долгая Спячка уже не святыня? Вот чему научили тебя существа из-за Грани, с которыми ты связался! Пусть вода станет ядом для тебя, святотатец и изменник! Пусть воздух обжигает тебя, пусть кровь станет липкой и красной, как у твоих мягкокожих сообщников!

– Не грози, учитель. Я и так мертв, причем давно.

Вновь над поляной нависла тишина. А когда она была нарушена, даже в переводящем голосе Чуткого скользнула тень удивления:

– Ты говоришь правду. Ты умер двести шесть периодов назад, и все же беседуешь со мной. Если бы я не спал, попытался бы разгадать эту загадку. Возможно, это оттого, что любящие пасти потомков не поглотили твою плоть?

– Нет, учитель, причиной было чародейство одного человека.

– Я же говорил, что люди – существа непостижимые... Впрочем, мертвый или живой, уйди из моих мыслей! Я впал в спячку на тысячу периодов, и впереди еще семьсот два!

– Не уйду, учитель, клянусь всеми моими именами. Я знаю, что сквозь спячку ты видишь и слышишь многое в этом мире и в других мирах. Я буду спрашивать, и ты ответишь, потому что у меня твое Зеркало Снов.

– Да сгниют клыки в твоей пасти, да застрянут твои сердца в твоей же глотке... ах да, ты ведь мертв. Ладно, спрашивай, ошметок прибрежной грязи!

– Я хочу знать слова песни Великой Матери. Той, которую она пела, когда творила мир.

– Ого! Ты широко расставляешь глаза, юнец, едва научившийся очищать свой хвост от ила! Если Единственная Песня вновь зазвучит, она может погубить мир, приютивший тебя!

– Расскажи эти сказки невылупившимся детенышам сквозь скорлупу! Я уверен, что Песня может вернуть к жизни меня и моих союзников. Это так?

Молчание – тяжелое, гнетущее.

– Это так? Заклинаю Зеркалом Снов – отвечай!

– Такое во власти Великой Матери, – признался из-за Грани Миров спящий ящер (и по поляне пронесся вздох радостного облегчения). – Но многим придется страдать из-за того, что ты вернешь себе свою вонючую жизнь. Ты уже смял в клочья родной мир...

– Это не я...

– Не перебивай. Знаю, ты хочешь навсегда остаться за Гранью. Но запомни: мир, в который ты возвратишься, будет неузнаваемо изуродован, как твой брат, что вырвался из челюстей Хищной Пещеры. Второй мир станет жертвой твоей глупости и твоего эгоизма – не много ли?

– Как заставить Единственную Песню зазвучать вновь?

– Ты не отказался от своего безумного замысла?

– Брат согласился жить калекой. А я готов жить в искалеченном мире. Говори!

– Слова Песни были записаны на круглой серебряной пластине. Чтобы заставить Песню зазвучать, не надо знать Язык Сотворения. Это было бы под силу даже любому из теперешних твоих дружков-людей.

– «Было бы»? Учитель, над твоими речами веет ветер, улетающий в прошлое! Ты пугаешь меня! Где пластина?

– Ее нет, головастик! Серебряный диск был опасен – он мог попасть к такому, как ты! Этому воспрепятствовали я и два близких мне существа: моя мать и мой учитель.

– Ты уничтожил диск, старый жирный глупец с отслоившейся чешуей?

– Клянусь моим главным именем, я ждал, что ты заговоришь так! Тот, кто погубил свой мир, не остановится и перед самым жутким преступлением – оскорблением учителя!

– Прости... прости меня, это вырвалось случайно! Когда вернусь в жизнь, буду лежать на солнцепеке, пока не помутнеет и не потрескается роговица на глазах, чтобы хоть на крохотную чешуйку искупить свою великую вину. Но сейчас я мертв, и ничто не остановит меня! Отвечай: ты уничтожил диск?

– Его нельзя уничтожить. Триста два периода назад мы разделили диск на три части, каждый взял одну. Но не ищи моего учителя и мою мать, чтобы мучить их, как мучаешь меня. Они встретили мирную смерть. Я с соблюдением всех обычаев растерзал и почтительно поглотил их. Они вне твоей досягаемости, ты, жалкая, мерзкая, хлюпающая желудком тварь, посмевшая оскорбить учителя!

– Где сейчас куски диска? Не молчи, во имя Священного Водоема!

– Один – здесь, в Колодце Спячки, под моим телом. Сам сунешься или подошлешь кого-нибудь? Даже интересно!

– Я не настолько глуп. Сейчас мне это не по силам. Но я черпаю мощь из твоего зеркала, и когда-нибудь, со временем...

– Добро пожаловать! Старый жирный глупец с отслоившейся чешуей даже сквозь сон сумеет неплохо позабавиться!

– А остальные куски?.. Не молчи! Спрашиваю Зеркало Снов, спрашиваю отражение твоего тела и твоей души. Где сейчас серебряные пластинки?

– В землях людей. Первая попала к Подгорному Охотнику, его главное имя – Шенги. Другой кусок – на острове, который люди называют Вересковым – Эрниди. Главная самка острова носит его как украшение, не подозревая о магических свойствах.

В шипящую беседу ворвался встревоженный голос призрака-воина:

– Магические свойства? Спроси-ка об этом, Ящер!

Снова долгое шипение и перевод Чуткого:

– Талисманы служат тому, кто носит их на теле. Они исполняют желание владельца, то, что было самым сильным перед тем, как талисман к нему попал. Но ни загадать это желание, ни поменять его хозяин не может.

– Я не понял, учитель...

– Ты был самым тупым из моих учеников... Допустим, талисман попал к самке. Перед этим она горевала, что бесплодна. Став хозяйкой талисмана, она начинает откладывать по семь-восемь яиц за брачный сезон, но ничего иного попросить у талисмана не может – ни здоровья, ни вкусной еды, ни защиты от хищников. Или, скажем, талисман найдет путник, бредущий по солнцепеку и страдающий от пересохшей кожи. С этого мгновения он получает способность чуять воду и вызывать ее из земли. Может быть, в жизни путника есть другие желания, острые, заветные, высиженные всеми тремя сердцами: мечты о власти, или жажда знаний, или стремление к славе. Но исполнится лишь то, что владело им незадолго до того, как лапа его коснулась талисмана. Или...

– Достаточно, я понял. А теперь скажи, мудрый и всеведущий учитель, что угрожает мне и моей новой стае?

– Судьба, воля Великой Матери, мое проклятие...

– Я не об этом! Какие враги могут расстроить наши планы? Сквозь спячку ты можешь провидеть будущее...

– Не провидеть, головастик, а догадаться о вероятных путях! Что мешало раньше, помешает и теперь: Душа Пламени. А теперь – вон из моих сновидений!

– Спи ледяным сном, дорогой учитель, да хранит тебя Великая Мать...

Шипение еще не стихло, а над поляной уже загорланили призраки. В столбе света вместо Ящера встал чародей-воин – тот, кого называли Ураганом.

– Наконец-то – действовать! – торжествовал он. – Как вливается в меня сила из этого бесценного зеркала!.. Прежде всего – человек! Нужен человек, в которого я мог бы вселиться и пуститься на поиски талисмана!

– Ты? – возмутился незримый старик. – Почему именно ты?

– Ладно, Фолиант, – досадливо поморщился воин, – вечно ты с подозрениями! Главное – найти человека. В этом нам помогут спрутомыши...

– Одного человека мало, – вмешалась женщина. – Белесый говорил о Душе Пламени. Забыли, что погубило нас когда-то?

– Разве забудешь? – горько усмехнулся Ураган. – Но Шадридаг помер, и тайна Души Пламени больше никому... А-а! Ты о том молодом Соколе?

– Да! Пергамент с записью погиб, но грайанец его читал! Убийцу к нему!..

Громкое шипение вторглось в разговор.

– Ящер говорит, – перевел Чуткий, – надо пока отпустить учителя. От постоянной пытки Белесый может потерять рассудок, а нам он еще пригодится.

– Что... ах да! – кивнул воин. – Конечно! Безумец, оставь зеркало, пусть старик отдохнет.

Поверхность черной плиты затуманилась, на ней расплылись очертания свернувшейся в кольцо рептилии.

* * *

Арлина остановилась на пороге, сквозь приоткрытую дверь тревожно глядя на мужа, сидевшего вполоборота к ней. Ралидж всматривался в каменное зеркальце, в глубине которого гасло белесое сияние и затихали неясные голоса.

4

Охотников устроили в башне, носившей название Купеческая. Шенги и Нургидан получили на двоих комнатку с двумя топчанами, на которых лежали набитые сеном тюфяки и одеяла из шкур. Что еще надо усталым бродягам! Шенги удалился туда первым и завалился спать, не дожидаясь ученика. Как выяснилось утром, поступил правильно, потому что Нургидан в каморку не изволил явиться. Учитель не обеспокоился: мальчик и здесь нашел себе подружку. Вернее, она нашла его, можно ставить золотой против медяка. Зеленоглазый, гибкий, сильный парень, выглядевший старше своих шестнадцати, пользовался бешеным успехом не только у сверстниц.

Что ж, дело молодое. Тем более что не полнолуние будет этой ночью – луна в первой четверти. Мальчика не ждала мучительная борьба со звериным началом в душе, – борьба, поражение в которой принесло бы в этот тихий захолустный уголок ужас, кровь и смерть.

Лицо Шенги омрачилось. Он начал одеваться, привычно орудуя левой рукой.

Очень, очень неосторожное решение приняли они три года назад! Каждый месяц рядом на три ночи оказывался зверь, которого приходилось запирать или связывать: Нургидану было все труднее удерживаться в человеческом облике. Шенги видел превращение. И Дайру с Нитхой видели. Глядеть больно. Страшнее всего не клыки в пене и не вставшая дыбом шерсть, а глаза, пылающие лютой, неукротимой жаждой убийства.

Можно понять детей, которым тяжело расстаться с другом. Но он-то взрослый человек, учитель! И где взять весы, чтобы взвесить и верность, и страх, и любовь к тому, кто стал для тебя сыном, и тревогу за совсем незнакомых людей, которые могут погибнуть из-за твоей жалости к ученику? Неужели этими весами должно стать глупое человеческое сердце?

Прогнать мальчишку, велеть ему убираться в непролазные леса, где не живут люди? Или оставить его с собой и когда-нибудь склониться над трупом человека, растерзанного клыками оборотня?

А если этим человеком окажется Дайру? Или Нитха?..

Скрипнула дверь.

– Учитель... – негромко позвал Дайру, перешагнув порог.

Шенги бросил на подростка заботливый взгляд:

– У тебя круги под глазами. Не выспался, что ли?

– Я... нет... то есть утром поспал немножко.

– Утром? А ночью что делал? – Шенги хотел отпустить шуточку, но замолчал, остановленный странно просветленным выражением лица Дайру.

– Я... мы разговаривали. – Подросток словно с удивлением прислушался к собственным словам. – Ну да, почти всю ночь проболтали и не заметили. Давно мне не встречался такой... такой... Он чуть ли не все на свете знает! И не задается совсем, говорит, ему со мной интересно.

– Ты о ком?

– Ильен Звездный Луч из Рода Ульфер. Сирота, воспитанник Хранителя.

– И о чем же вы беседовали?

– Обо всем. О звездах. О наррабанских вулканах. О стихах... ну, в стихах он не очень разбирается. О неточностях в картах, составленных капитаном Нурчином. О драконах... говорит, летал на драконе, но, думаю, сочиняет. О том, как пошла бы история, если б на трон взошел не Лаогран, а военачальник Гайлао. Об алхимии... в этом как раз я не силен, так, читал кое-что...

– Вижу, тебе скучно не было.

– Ну да! Не обижайся, учитель, но иногда так хочется поговорить о том, что прочел... ну, просто в грудь изнутри толкает! А с кем? Нургидан и Нитха слушать не станут, им скучно. У Ильена, по-моему, то же самое. Его тут любят, даже балуют, сам сказал... а побеседовать – не с кем! А тут с первого взгляда угадали, что от души наговоримся... – Вдруг Дайру помрачнел, поднес пальцы к грубой кожаной полосе на шее и процедил сквозь зубы: – И ошейник мой не замечает, хоть и Сын Рода.

Шенги отвернулся, сделав вид, что ищет что-то в котомке. В такие моменты нельзя говорить мальчишке ничего сочувственного, не то распереживается на целый день.

– Ох! – спохватился Дайру. – Тебя же Хранитель велел разыскать!

* * *

Едва Охотник понял, о чем пойдет речь, он попросил Ралиджа позвать ребят. Если ему грозит опасность, она может хлестнуть по ученикам. Пусть знают все и готовятся отразить удар. Поэтому в пустой трапезной собрались пятеро: Шенги с командой и Хранитель.

Дайру не смущался, сидя за одним столом с высокородным господином. Здесь не пир, а беседа. И Дайру такой же ученик, как и другие.

– Я бы раньше про талисман рассказал, – нехотя говорил Шенги, – да очень, очень стыдно было признаться, что мы с напарницей проскочили Врата и не заметили перехода. Вот, пускай мой господин посмотрит на эти лукавые рожи! Как глазишки-то заблестели! Смешно слушать, как учитель мимо скамьи уселся! А ведь я чуть старше был, чем они сейчас, первый раз без старших за Грань пошел. И все равно уши горят, как вспомню!

– Значит, талисман сработал так, как говорил толстый ящер? – хмуро спросил Ралидж.

– Н-ну... пожалуй. Меня мучило, что я заблудился. И талисман позаботился, чтоб со мной такого никогда... – Шенги замолчал и погладил матерчатый мешочек на груди.

Ему пришло в голову, что серебряная пластинка могла подвернуться под руку, когда он под стук крови в висках мечтал об Ульните. Тогда полюбила бы его светлокосая силуранка... Принесла бы ему счастье любовь, рожденная чарами? Вряд ли. На какой цепи ни держать женщину – на железной, золотой, магической, – выйдет лишь горе. Или пленница зачахнет в неволе, или в один воистину прекрасный день рванет цепь так, что лопнувшие звенья стегнут по «хозяину»! А иначе это и не женщина вовсе, а кукла тряпичная!..

– А второй талисман, значит, у королевы острова Эрниди? Та-ак! Возьмутся теперь эти недопомершие за бедняжку, – вздохнул Сокол.

– Королева не такая уж «бедняжка». За нее найдется кому заступиться.

– Предупредить ее, что ли? – колебался Хранитель.

– О чем? Мол, ясная госпожа, покойники, погибшие в Силуране пять столетий назад, затеяли нагрянуть на Эрниди. Хотят отобрать серебряную цацку, что ты носишь на шее...

– М-да, звучит диковато, – признал Сокол.

– Дайру, – обернулся Охотник к ученику, – что ты читал о Восьми Магах и Кровавой крепости? Только, пожалуйста, без цитат длиной до луны.

Дайру кивнул, несколько мгновений собираясь с мыслями.

– Точную дату начала событий установить сложно. Огненные Времена, примерно пятьсот лет назад. Ваасгир из Рода Астичин считает, что...

– Я же просил – без подробностей.

– Прости, учитель... Итак, пять Ночных Магов. Они были низкого происхождения и завидовали Детям Кланов – Истинным Магам. Объединившись, отказались от своих имен – поступок и для наших дней дикий, а по тем временам страшный. Все равно что душу наизнанку вывернуть. Вместо имени каждый избрал себе прозвище. Первый – Фолиант – средней руки ученый и незаурядный интриган при дворе короля Джиликата. Унаследовавший престол принц Джайкат изгнал старикашку из королевства. Видно, было за что.

– Ясно. А остальные?

– Второй принял имя Ураган. Незаконный сын одного из Воронов. Вояка, рвущийся к власти и крепко получивший по рукам: пытался взбунтовать армию Тенистых Земель, да не вышло... Третий – дама, назвавшая себя Орхидеей. Вряд ли знала своих родителей – уж очень много распускала слухов о своем романтическом и загадочном происхождении...

Ралидж с интересом и симпатией глядел на парнишку, который с ходу начал гладко и уверенно, словно читая по книге, рассуждать о событиях пятивековой давности, причем явно готов был в любой миг скользнуть в гущу подробностей.

– Четвертый – Вечная Ведьма. Самая известная личность, до сих пор о ней баллады поются. Знаменита тем, что помнит все свои прошлые жизни. Санфир предполагает – и я с ним согласен, – что для этой колдуньи союз с магами был чем-то вроде забавы. Новое ощущение в бесконечной жизни...

Ралидж весело вскинул изогнутую бровь, услышав, что вихрастый тощий паренек в ошейнике соизволил согласиться с великим ученым из Клана Лебедя.

– Самая загадочная фигура – Немое Дитя. Кто, откуда – неизвестно. У девочки был особый дар: ничего не умела сама, но многократно увеличивала чужие способности... Эта компания осела на землях Силурана, в Кровавой крепости. Историки расходятся во мнениях: построили они ее сами или заняли чье-то владение. Сами понимаете, Огненные Времена...

Дайру развел руками, словно извиняясь за недоработку историков. Ралидж с трудом сдержал смех, боясь обидеть мальчишку, от души увлеченного рассказом.

– В крепости они творили дела невероятные и чудовищные. Не уверен, что все написанное об этом – правда. Главное – они сумели проникнуть за Грань, пробили путь в иные миры. Санфир пишет, что это послужило причиной...

– Давай без цитат, – мягко перебил учитель. – Сами знаем: миры смялись в комок, Грань затрещала, начали возникать Врата... Лучше скажи: куда ты дел еще трех магов?

Уши Дайру запылали рубиновым светом.

– Ой, правда! Это уже после того, как они прорвались за Грань... Там они нашли союзников, о которых мало что известно. Только то, что они не похожи на людей. И клички: Ящер, Чуткий, Безумец. Санфир утверждает, что все трое в своих мирах были изгоями, но откуда у него такие сведения, не указывает.

– Насчет Безумца верю, – проворчал Сокол. – Этому лишь бы кого-нибудь замучить. – Заметив удивленные взгляды, Ралидж махнул рукой. – Был на развалинах крепости. Потом расскажу. Давай дальше, паренек.

– Ну... из-за них оказался под угрозой и наш мир. Они продолжали свое черное колдовство, не задумываясь о том, что Грань может не выдержать...

– До сих пор не верят, что виноваты! – хмыкнул Сокол. – Сам слышал!

– Великий маг Шадридаг Небесный Путь из Клана Дракона собрал войско, призвал других Истинных Магов и осадил крепость. Ночные Маги яростно защищались, и крепость удалось разрушить лишь после того, как Шадридаг пустил в ход Душу Пламени.

Ралидж отвернулся, чтобы не выдать своих чувств. Для него слова «Душа Пламени» звучали иначе, чем для других.

– Спаслась лишь Вечная Ведьма, – продолжил Дайру. – Остальные погибли. Истинные Маги торжествовали победу. Но позже, уже после смерти Шадридага, выяснилось, что души преступных чародеев не нашли путь в Бездну и остались на развалинах крепости.

– Та-ак! – кивнул Сокол. – Пра-авильно! А теперь разжились краденой силушкой и решили, что пора назад, к людям...

– Для начала, – подхватил Шенги, – хотят очень, очень напакостить мне и высокородному господину. Не знаю, как Сокол, а я польщен. Только не понял, что надо покойным придуркам от Хранителя. Со мной-то ясно: у меня на шее талисман, за что меня необходимо изловить и замучить. А с какой стати они вяжутся к...

– Так, старые счеты, – небрежно ответил Ралидж. – И плевал я на их угрозы. Убийцу подошлют? Кошмар какой, сна лишусь! У меня под началом триста наемников, и если каждый этому убийце даст хотя бы по тумаку... Да и сам неплохо держу меч, как-нибудь отобьюсь. В крайнем случае встану на колени, разрыдаюсь и попрошу прощения. Как думаете, поможет?

Легкомыслие Хранителя не очень понравилось Охотнику, но его ученики смотрели на Сокола с восхищением.

– Куда вы теперь? – спросил Ралидж.

– Домой, в Издагмир. Узнаем, все ли там в порядке, а потом махнем в столицу, к Главе Гильдии. Пора этих сусликов отправить на испытание, нацепить на них гильдейские знаки и навсегда от них избавиться. Надоели!

– А наши неживые друзья с их интересом к серебряным побрякушкам?

– Буду внимательнее поглядывать по сторонам. Мне не привыкать. В Подгорном Мире тоже не рекомендуется хлопать ушами.

– Стало быть, на запад, вдоль Лунных гор?

– Нет, далековато будет. Надо прикинуть, нет ли здесь Врат. Может, через складки быстрее доберемся.

Левая рука Шенги скользнула к груди, замерла на мгновение... Но тут же Охотник ухмыльнулся, вспомнив, что и Хранитель, и ученики знают про талисман. Не таясь, развязал ворот, сдернул чехольчик с серебряной пластинки и приложил ее к коже у ключицы.

– Более-менее рядом – три входа, – сообщил Охотник ученикам. – Тот, которым мы сюда попали, предлагаю забыть. Складка сдвинулась, там теперь море. Плавать я люблю, но не до такой степени! Еще одна горная трещинка на запад отсюда. Выводит на Бурые отроги, там чешуйчатых рысей, как грачей на пашне. Вы как хотите, а меня не уговаривайте!

– А разве чешуйчатые рыси есть на самом деле? – неделикатно брякнул Сокол. – Ну, у которых когти длиной с лук... или с лодку, уже не помню...

Четыре пары глаз смерили его взором, полным холодного неодобрения.

– Подгорные Охотники не лгут! – поставил его в известность Шенги с королевской надменностью. – Подгорные Охотники только приукрашивают!

– И правда оказывается погребенной под грудой украшений! – уточнил Ралидж. В ответ получил загадочную ухмылку: мол, понимай как знаешь!

– Третьи Врата – на севере, в Силуране, – вернулся Охотник к серьезным делам. – Дня два пути, но дорога легкая и безопасная. Выйдем к пристани Шаугос, сядем на корабль, что плывет на север. Через день-другой он причалит у постоялого двора Кринаша. Оттуда...

– Постой, – перебил его Сокол, – ты сказал – постоялый двор Кринаша?

– Ну да. А что, мой господин там бывал?

– Довелось года три назад...

– Там хозяин – отличный мужик! Летом гоняет от своего дома лесовиков, зимой – троллей, а разбойников – круглый год. Уж на что места нехорошие, а у Кринаша под крышей можно спать, как у мамы в колыбели!

– А знаешь, – медленно произнес Ралидж, – что в этих нехороших местах как раз и находятся развалины Кровавой крепости? В глухомани, в непролазном лесу, а все-таки не так уж далеко...

Пальцы Охотника дрогнули на талисмане.

– Я не знал... – Он замолчал, к чему-то прислушиваясь. – Теперь знаю.

Ралидж наклонился к нему через стол и сказал многозначительно:

– Неплохо бы туда заглянуть! Они задумали разделиться. Кто-то уйдет нас искать...

Глаза Шенги сверкнули, он подался навстречу Хранителю и протянул:

– Очень, очень бы интересно наведаться... а только нехорошо заявляться без подарка хозяевам.

Сокол несколько мгновений молчал, что-то прикидывая. Наконец решился:

– Кто знает, может, и подарок сыщется.

Понимающие взгляды встретились над столом.

Притихшие ученики с восторгом взирали на старших – как на великих полководцев, обдумывающих план битвы.

Подростки не знали, что в душе Сокола, с великолепной небрежностью говорившего о визите в логово грозных призраков, метался вопль отчаяния: «Что я жене скажу?!»

И ничего смешного, между прочим, в этом не было.

Жену Ралидж любил, но числил за ней два недостатка. Во-первых, была она Истинной Чародейкой, настолько могучей, что могла в одиночку разогнать армию. Или разорвать горный хребет, выпустив наружу пламя вулкана. Ралидж не уставал благодарить богов за то, что дар супруги был хоть и сильным, но капризным. Пробуждался лишь тогда, когда она видела, что мужу грозит гибель. Тогда красавица зверела и разносила все вокруг в пыль и щебень.

Второй недостаток был еще серьезнее: она считала своим долгом охранять каждый шаг любимого супруга. Если он отправлялся в опасный путь, она бросалась следом. В Наррабан так в Наррабан, в Подгорный Мир так в Подгорный Мир! Даже за своими проказливыми близнятами не приглядывала с такой бдительностью. И сердиться на нее было нельзя: ведь спасала же она Ралиджа, и не раз! Даже на драконе как-то прилетела на выручку!

Сейчас Сокол загорелся идеей нанести опережающий удар, вместо того чтобы торчать в крепости, как мишень посреди плаца, ожидая, когда противник соизволит явиться по его душу. Но сначала надо успокоить заботливую жену...

Наконец в глазах Ралиджа засветилась довольная хитринка.

– Почтенный Охотник, у меня к тебе просьба.

– Рад служить моему господину.

– Великий астролог Илларни, мой... ну... человек, которому я многим обязан... завещал мне рукопись, нечто среднее между мемуарами и летописью. Просил копию переслать в Аргосмир знакомому историку. Копию я снял, а переслать не удосужился. Безобразие, верно? Вот из уважения к памяти Илларни сам и отвезу рукопись в Гурлиан. Тем более случай подвернулся: легкая дорога, приятная компания.

– Пусть господин доставит нам такую радость!

– Только ты, Охотник, не откажись подтвердить моей жене, что складочки на пути простенькие, никакой опасности там нет.

– Отчего же, – с лукавой мягкостью кивнул Шенги, который все понял, – могу и подтвердить.

И собеседники улыбнулись друг другу, словно два заговорщика.

А потом Сокол подмигнул подросткам:

– В Аргосмир, да? Отбрыкиваясь по пути от убийц? А меня не пригласите поплясать на таком веселом празднике?

5

Чизи запыхалась, ее курносое пухлое личико покрылось капельками пота. Толстые ножки с трудом ковыляли по неровной каменистой тропе, тяжелый подол платья собрал все колючки от самой садовой калитки.

Только бы не случилось ничего страшного! Только бы найти негодников, расцеловать, а потом отшлепать так, чтоб им долго присесть не хотелось!

Перехватило дыхание. Чизи остановилась, сердито сдунула упавшую на глаза прядь и огляделась, страстно желая, чтобы среди поросших вереском валунов мелькнули две золотистые головки.

Тишина. Лишь кузнечики звенят меж камней, гудят пчелы да чайки с криками парят в небе. И конечно, под близким обрывом шумит море. Пахнет солью. Жесткая трава кажется седой, словно ее посолил своим дыханием вездесущий прибой.

Чизи подхватила подол и зашагала дальше. Что их сюда тянет, этих непосед? Играли бы в саду...

Но сквозь гнев и отчаяние женщина понимала: ничего привлекательного для шустрых, живых ребят не было в скучном саду из корявых низкорослых яблонь с мелкими плодами – как говорила Асмита, «круглыми, как няня».

Не потому ли ее прозвали Чизи – «Яблочко»? Нет, просто маленькая Асмита не могла выговорить «Тагичиза». За сестрой и Литагарш залепетал: Чизи да Чизи... а там и взрослые подхватили. Так и осталась она Яблочком.

Узкая тропа вильнула, и взору женщины открылось маленькое ущелье меж скал. Бросалась в глаза выкрашенная в ярко-синий цвет железная дверь, закрывающая вход в пещеру на левом склоне. Двое стражников, молодой и пожилой, положили наземь алебарды и лениво перебрасывались в «радугу».

Чизи остановилась, с трудом перевела дыхание и крикнула:

– Мои неслухи здесь не пробегали?

Стражники заухмылялись, даже не подумав встать. Старший сказал с преувеличенной торжественностью:

– Если имеешь в виду наследного принца и светлую принцессу, то они проследовали к рыбачьему поселку. Ясная госпожа соизволила показать нам язык.

– Давно?!

– Да вроде не очень...

Стало легче дышать. В рыбачьем поселке детишек и встретят, и приветят, и приглядят за ними. Лишь бы не свернули с тропинки в погоне за бабочкой и не свалились с кручи! К морю-то, к морю не полезли бы по обрыву... ой!

Вновь исполнившись тревоги, Чизи устремилась по тропе. Когда она пробегала мимо железной двери, молодой стражник поймал женщину за платье:

– Красавица моя несравненная! Яблочко мое сладкое! Вечерком приходи, пропущу сюда бесплатно! Ох, как ты меня потом приласкаешь!

Насмешник схлопотал тумака. Нянюшка Чизи сама знает, какая она раскрасавица, а другим на этот счет ехидничать нечего!

– Да что ты дергаешься? – добродушно удивился пожилой стражник. – Первый раз они удирают, что ли? Есть захотят – вернутся!

Сказал тоже, старый дурак! Сразу видно, что бобыль бездетный! Да мало ли какие беды подкараулят маленьких-то! Со скалы сорвутся... в прибой сунутся и утонут... или... ой!

– Ты что, забыл, – выдохнула Чизи, полуобернувшись к стражнику, – о чем вдова плетельщика корзин убивается?

Помрачневший стражник не нашелся, что ответить. Его напарнику тоже стало стыдно. Дурную новость они знали не хуже Чизи. Но когда год за годом несешь спокойную службу на мирном острове, где самые крупные неприятности – драки в маленьком порту между подвыпившими матросами, перестаешь ожидать настоящей беды. А когда она приходит, воспринимаешь ее только умом, не душой. Как-то не до конца в нее верится.

Чизи вздернула кругленький подбородок и решительно двинулась по тропе.

Хоть бы дети не ушли далеко! От пещеры исходит добрая, спасительная сила. Хорошо бы она уберегла от беды двух беспомощных человечьих птенцов!

Как ни была взволнована Чизи, а оглянулась, бросила быстрый взгляд на железную дверь. Грот дори-а-дау. Сердце острова Эрниди.

* * *

Пещера, выводящая к морю и именуемая «Грот дори-а-дау», и впрямь была сердцем острова, его сокровищем. Эрнидийцы свято верили в связанную с гротом легенду, которая триста лет дарила острову славу, приносила богатство (ну, не богатство, так хороший доход) и защищала от врагов.

А ведь когда-то грот вызывал у местных жителей иные чувства. Рыбаки, что издревле селились на острове, обходили стороной черный провал.

Так было, когда на Эрниди высадился с дружиной Джайгарш Грозный Прибой из Рода Ульнес, пират, много лет грабивший прибрежные поселения. Младший сын гурлианского короля, изгнанный за покушение на жизнь брата, Джайгарш завоевал себе лихую славу; в имени его звенела сталь и шумело море. Но на Эрниди приплыл не грабить (много ли возьмешь с бедняков, живущих рыбной ловлей да крошечными огородиками?). Нет, он искал место, где можно обосноваться навсегда и спокойно встретить старость. Сойдя на берег, Джайгарш веско и нагло объявил себя королем острова, который уже считали своим три прибрежных королевства.

Сильные соседи не сразу заметили, что под боком у них воцарился бессовестный пират. Островок не интересовал трех государей, разве что время от времени посылали туда корабль – получить малую дань копченой рыбой. Однако возникшее под боком новоявленное королевство – это нечто другое! Кто-нибудь из королей обязательно отправил бы к Эрниди эскадру – поздравить пирата с воцарением и торжественно подарить ему удавку на шею.

Но тут-то и взмахнула крылом над островом сказка, превратившаяся впоследствии в гордую легенду и упрочившая власть Джайгарша.

Конечно, легенда, переходя из уст в уста, оказалась весьма приукрашенной. Гордой, романтичной, звонкой, как песня. И многое она утратила.

Не дошло до потомков, например, чувство тоскливого унижения, владевшее Джайгаршем, когда в летний день, отмеченный судьбой, бродил он по западной оконечности острова, необжитой, скалистой, поросшей вереском, в сопровождении мелкого пса. Невзрачный пустобрех с первого дня прибился к новому королю, за что получил от насмешников-пиратов кличку Вельможа. Сейчас лопоухий «придворный» весело облаивал чаек, совершенно не обращая внимания на подавленный вид хозяина.

О чем бы грустить королю? Эрнидийцы приняли его воцарение безропотно (малая дань, которую платишь трем странам, превращается в дань большую, а тут как-никак один хозяин, который к тому же запретил дружинникам грабить рыбаков и насиловать их жен). Три государства своим бездействием позволили закрепиться, приготовиться к обороне. Все необходимое король привез из прибрежных городов, причем платил звонким золотом: для него важны были добрые отношения с соседями. Многие дружинники привезли «с того берега» женщин – оседали прочно, навсегда. Джайгарш строил надежный, долговечный дом... но зачем? Для кого? Для потомков?

Вот она, главная беда!

При взгляде на этого крупного, плечистого, начавшего седеть человека с властными густо-синими глазами никто не угадал бы, какая боль терзает его. Любой из дружинников поклялся бы на мече, что их предводитель – образец истинного мужчины. Но сам Джайгарш знал, что мужчиной не был...

Ну, это, пожалуй, крепко сказано. Были в его жизни женщины, были. Даже овдоветь успел. Но случайные наложницы если и понимали, что грозный пират в постельной битве оказывался не на высоте, то благоразумно помалкивали. А жена, свирепая воительница, о мужских ласках думала мало. Свою страсть она выплескивала в битвах. Вместе с супругом мечтала о королевстве, которое они возьмут мечом. Какое просветленное лицо было у нее, лежащей на палубе со стрелой в груди!..

Сейчас постель Джайгарша греет пышногрудая, широкобедрая силуранка, просто созданная, чтобы вынашивать и рожать детей. Именно греет постель, ничего больше! Крохи мужской силы, скупо отмеренные богами, он растратил, расплескал и теперь не был способен вообще ни на что. А какой смысл быть королем, если династия на тебе и оборвется? О Безликие, как Джайгарш хотел сына! Законного, незаконного – плевать! Лишь бы не приемыш, а родная кровиночка! Он бы и девочке обрадовался. Но к чему мечтать, если вид розовой сдобной силуранки вызывает тоску и желание удавиться!..

За тяжкими думами король не заметил, как забрел в поросшее вереском ущелье. От мыслей о собственном ничтожестве его отвлек жалобный визг, доносящийся из узкой черной расселины. Бестолковый пес успел туда забраться и вляпался в какую-то передрягу.

Король досадливо шагнул к провалу и остановился, сообразив, где он находится. Это было место, которое рыбаки называли «Грот дори-а-дау».

Есть у дочерей Морского Старца другое имя, настоящее. Но люди боятся произносить его вслух, чтоб не накликать беду. Называют подводных хозяюшек земными прозвищами. Если сгоряча, в раздражении, то «хвостатая». Вытащит рыбак невод без улова, но с солидной дырой – хвостатая озорует! А если с почтением, чтоб задобрить, то «дори-а-дау» – красавица из глубины.

Ха, красавица! Откуда людям это знать? Дочери Морского Старца меняют обличья так ловко, что Хозяйка Зла завидует! Сегодня дори-а-дау – акула, завтра – альбатрос, а послезавтра человечью личину примерит, старую или молодую, уж как на ум взбредет. А к людям они относятся с презрением, простительным для созданий, живущих, по слухам, тысячелетия.

Скользкая особа, что облюбовала этот грот, людей не жалует. Иногда человеку удается встретить ее в каком-нибудь обличье и даже изловить. За свою свободу дори-а-дау предлагает щедрый выкуп и слово держит твердо. Только дар ее всегда оборачивается жестокой насмешкой...

Джайгарш, суеверный, как все моряки, хотел уйти, но проклятый пес завизжал еще отчаяннее. Пират, беспощадный к людям, был необъяснимо добр к животным. Плюнув в сердцах, он шагнул во тьму.

На ощупь спускаясь подземным коридором, Джайгарш вспоминал рассказы рыбаков. В поселке еще живы были старики, своими глазами видевшие, как утонул весельчак и задира... как там его звали, не припомнить... Ну, неважно. Главное – парень возле этой пещеры изловил дори-а-дау в обличье краба и, не испугавшись, запросил выкуп: каждый раз, как он выйдет в море, у него должен быть такой улов, какого ни у кого в поселке сроду не бывало. И впрямь, говорят старики, в первый лов вытянул парень полную сеть. Но потом началось невероятное: стали из воды выскакивать крупные рыбины – да к нему, через борт! Серебряным живым дождем – пока перегруженная лодка не опрокинулась. Тут поднялась волна, и не сумели рыбаки спасти дерзкого парня.

Или тот гурлианец, капитан «Ласточки», что причалил к Эрниди пополнить запас пресной воды, а заодно решил прогуляться по острову. Вернулся бледный и вроде как не в себе. Через плечо оглядывался, будто ждал погони. Заявил, что узнал, где зарыты сокровища легендарного пирата Грангара, и намерен отправиться их добывать. И отправился! Может, даже добыл сокровища, кто знает... В Аргосмире, во всяком случае, не дождались «Ласточки». И даже стороной не получили весточки о злополучном судне.

Ладно, мало ли кораблей в море пропадает! А остальное может быть рыбачьей болтовней. Но вот случай с Шестипалым – тут как быть? Ведь на глазах у Джайгарша все произошло!

Шестипалый из Отребья, толковый рулевой, но пьяница, после высадки на Эрниди раздобыл у рыбаков кувшин вина и удалился в глубь острова – не любил надираться в компании. К вечеру вернулся в лагерь на побережье и дикими воплями собрал вокруг себя команду. Подошел и капитан, намереваясь задать дурню взбучку. И услыхал бессвязный рассказ о говорящей птице и о том, что вот этот самый кувшин (тут рулевой потряс кувшином, на дне которого плескались остатки вина) теперь заколдован.

– Видите! – кричал Шестипалый. – Я ей так и сказал: пускай, мол, покуда я жив, в кувшине вино не кончается!..

Он победно припал к горлышку, опрокинул в глотку остаток вина, перевернул пустой кувшин, изумленно взглянул на каплю, повисшую на ободке, и упал замертво.

От воспоминаний короля отвлек визг у самых ног. Ага! Здесь что-то вроде бассейна с морской водой. Каменные стенки невысокие, но гладкие, скользкие. Этот шелудивый дурак скатился в воду, а выбраться не может!

Встав на колени, Джайгарш на ощупь нашел барахтающийся мокрый комок, ухватил за шкирку и с крепким словцом вытащил на камни. Отпихнул счастливого дуралея, который норовил лизнуть его в лицо, брезгливо понюхал ладони, пахнущие мокрой псиной, и опустил руки в воду, чтобы смыть вонь.

И тут чьи-то пальцы сомкнулись на его запястье, резко дернули вниз.

Бывалый воин не растерялся, не заорал. Удержавшись на краю бассейна, он свободной рукой перехватил напавшего за кисть и потянул на себя. Как ни странно, страха не было, только удивление: тонкие пальцы, а такая силища!

Некоторое время он сосредоточенно боролся с невидимым, но упрямым и цепким противником, понимая, что силы равны. А затем послышался голос:

– Ладно, хватит... отпусти!

Голос был женским, мягким и глубоким. Шел не из-под воды – казалось, заговорила пещера. Джайгарш зарычал, стискивая грубыми пальцами холодную упругую плоть неведомого противника, вернее, противницы.

– Отпусти, Джайгарш Грозный Прибой. – В голосе совсем не отражалось напряжение борьбы. – Я заплачу выкуп. Чего ты хочешь?

Не давая надежде обжечь душу, король огрызнулся:

– Если знаешь мое имя, может, сама угадаешь, чего хочу?

Короткое молчание – и насмешливый ответ:

– Для тебя желанный и недостижимый подвиг то, что твои подданные проделывают каждую ночь.

От потрясения Джайгарш едва не выпустил руку дори-а-дау. А та продолжала уже с откровенной издевкой:

– Твоя мечта исполнится. Станешь мужчиной на один-единственный, последний раз. Не смей торговаться! Соглашайся или боремся дальше!

У Джайгарша пересохло в горле. Перед глазами во мраке забелело большое тело наложницы-силуранки – нежное, как масло, и горячее, как печка.

Ах, какой пирог может он испечь в этой печке!

Не раздумывая, не взвешивая ничего, мужчина выдохнул:

– Согласен!

Выпустил запястье дори-а-дау, поднялся на ноги. Он не чувствовал в себе перемены, но почему-то сразу поверил: его не обманули. Скорее домой, к своей широкобедрой красотке...

– Эй, король! – прозвучало за спиной. – Обернись!

Он оглянулся – и грот озарился золотистым сиянием, мрак разлетелся клочьями, заметался по неровным стенам. Яркие блики засияли на спокойной воде, озарилась бахрома мелких сталактитов под низким потолком.

А на краю бассейна стояла та, чье нагое тело источало этот дивный свет.

Какой была она – высокой, низкой, с большой или маленькой грудью? Какого цвета волосы струились по плечам? Джайгарш не разглядел, не запомнил, он понял лишь, остро и жадно, что перед ним самая несравненная, самая потрясающая красавица на свете! Огненные стрелы ударили в низ живота, из горла вырвался рык. Забывший свое имя мужчина одним прыжком оказался рядом с женщиной, призывно протянувшей к нему руки, и, сгорая от бешеного желания, сгреб ее в объятия.

Долго ли пылал костер, сжигающий их тела? О том знают лишь боги, если имеют привычку подсматривать за любовниками...

Наконец разомкнулись объятия. Грудь, только что льнувшая к другой груди, судорожно вдохнула воздух.

И тут морская красавица легко поднялась на ноги и весело, чуть насмешливо сказала:

– Это было восхитительно. А теперь – прощай!

Сияющая влага приняла ее раньше, чем Джайгарш понял весь ужас происшедшего. А когда опомнился, взвыл раненым зверем, рванулся к бассейну, над которым медленно угасало золотое свечение, но было поздно.

Ноги подкосились. Джайгарш опустился на разбросанную одежду (и когда только успел сорвать ее с себя?). Он захлебывался беспомощной бранью: сука, воровка, поганая лгунья! Поманила подарком – и тут же отобрала его! Дала силу – и сразу выпила ее! Насладилась и уплыла, унеся его последние надежды...

Сияние погасло. На ощупь Джайгарш собрал одежду и покинул проклятый грот. Мрачным и злым вернулся он к своей дружине и на расспросы ответил приказом: немедленно завалить камнями вход в пещеру дори-а-дау!

Прошло лето, проползла осень, навалилась суровая зима. Король продолжал с мрачным упорством обустраивать островную «столицу», но не мог объяснить себе, зачем это делает. Долгими угрюмыми вечерами сидел он один, не зажигая огня, и никто не знал, где бродят его мысли. Наложницу-силуранку прогнал с глаз. Когда позже ему сказали, что женщина нашла себе мужа, он лишь раздраженно дернул углом рта.

Пришла весна, оживив на острове все, кроме короля. Джайгарш осунулся, постарел. Часто он подолгу глядел в одну точку, и никто не смел потревожить его в это время.

Так продолжалось до дня, когда кто-то из старых товарищей по оружию рискнул доложить королю, что из пещеры, вход в которую завален камнями, доносится пение. Вроде женский голос, а что поет – не разобрать...

Король разволновался и тут же отправился к пещере. По его приказу дружинники в два счета разметали завал, и Джайгарш шагнул во тьму, строго-настрого запретив своим людям идти следом.

Знакомый грот был освещен золотым сиянием. Она сидела на краю бассейна спиной к тоннелю, свесив в воду ноги... нет, не ноги, а широкий чешуйчатый хвост, но это он разглядел, когда подошел ближе.

Она тихонько напевала. Джайгарш не разобрал ни слова, но с замиранием сердца понял, что это была за песня.

Колыбельная.

Услышав шаги, дори-а-дау оглянулась через плечо и смущенно улыбнулась:

– Как видишь, я сама себя перехитрила.

Джайгарш подошел ближе, сел рядом и молча уставился на лежащего на чешуйчатых коленях нагого младенца.

Словно почувствовав напряженный взгляд, ребенок сонно приоткрыл глаза, густо-синие, как у Джайгарша.

Король неловко протянул руки, и женщина заботливо переложила на них теплое нежное тельце.

– Прощай, – сказала она. – Теперь действительно прощай. Но хочу оставить о себе хорошую память. Прими подарок, король. Тебе он уже не поможет, но принесет много добра другим.

Она взмахнула рукой – золотое сияние вспыхнуло ярче, обволокло пещеру.

– Этот грот будет исцелять людей до тех пор, пока на острове правят наши с тобой потомки.

И дори-а-дау скользнула в воду.

– Постой! – подался к бассейну король, желая хоть на миг удержать свою первую и последнюю любовь. – Исцелять... От чего, от каких болезней?

Красавица по пояс высунулась из воды. В глазах – злая издевка.

– От каких? – фыркнула ему в лицо. – От бесплодия и постельной немочи!

И легко ушла в глубину...

Легенда не описывает ярость оскорбленного в высоких чувствах короля, который орал вслед дори-а-дау, обзывая ее гулящей змеюкой и грудастой селедкой. Нет, сказители дружно уверяют, что он принял великий дар со слезами умиления, а потом с младенцем на руках поспешил наверх и повелел устроить пир, на котором дал сыну имя и признал его наследником. Кстати, насчет пира – чистая правда: весь остров был пьян в лежку.

Не вместила легенда также шепотки и пересуды, что ходили первое время по Эрниди: мол, подбросила нам морская тварь свое отродье... еще неизвестно, король ли ему отец...

Но вскоре болтуны прикусили языки. Во-первых, Джайгарш имел суровый нрав и тяжелую руку – у такого не пошепчешься. Во-вторых, подрастающий принц с годами все больше походил на отца. А в-третьих – и это главное – островитяне поняли наконец, какой потрясающий подарок получили.

И не в том даже дело, что пещера, как выяснилось, помогала не только больным, но и здоровым. Проведешь в гроте ночь, искупаешься в бассейне – наутро становишься другим человеком. Каждая жилочка в теле поет, работа в руках спорится, всякая женщина, что проходит мимо, кажется дивной красавицей. А своя-то законная, вновь ставшая желанной, как когда-то в невестах, так она ночью плачет от счастья, уткнувшись в твое плечо.

А женщины! Какими королевами выходят они из грота, как чувствуют кожей восхищенные мужские взгляды!

И не то чтобы начали островитянки рожать чаще обычного, но детишки появляются на свет, как на подбор, крепкие, здоровые и моря не боятся! Бывало, не углядит мать за карапузом, что ходить не умеет, доберется он ползком до черты прибоя, побарахтается немножко – глядишь, уже и плывет! Да еще смеется, шельмец! А малыши чуть постарше, которых из-за стола-то не видать, прыгают ласточкой с кручи в волны или достают со дна монетки, что бросают в море для забавы приезжие господа.

Приезжие господа? Ну да! Стараниями бродячих сказителей молва о чудесном гроте расползлась по всем странам – и хлынули на остров гости! Даже здоровые. Просто чтобы в разговоре небрежно бросить: «Побывал я недавно в гроте дори-а-дау...» – и увидеть зависть в глазах мужчин и интерес во взорах женщин. Родители привозят на остров дочерей: такая невеста будет в глазах женихов на вес золота – наверняка подарит мужу здоровых детей.

Гостям надо где-то жить и столоваться. И повеселели эрнидийцы, заламывая несусветные цены за рыбу, овощи, мед, копченых диких гусей. А крабы, мидии, печеные чаячьи яйца и прочая бедняцкая еда, спасение в голодные месяцы, ни с того ни с сего превратились в изысканные яства, за которые богачи «с того берега» не жалели серебра.

А уж когда правнук Джайгарша догадался брать плату за вход в пещеру... о, тогда остров Эрниди расцвел! Островитяне расширили и укрепили старую пристань, поставили таверну, постоялый двор, открыли несколько лавок. Нахально нарекли все это городом под названием Майдори – Дар Красавицы. И начала новоявленная столица понемногу расти.

Хорошая жизнь – шумная, богатая, нескучная.

Да только не всем на острове была она по душе...

* * *

Чизи едва не проглядела их, серьезных, сосредоточенных, присевших на корточки возле норы какого-то зверька и обстоятельно решающих вопрос: кто же там, внутри? Они так увлеклись спором, что не заметили няньки, пока та не ухватила своими короткими пальцами ребятишек за уши.

– Куда вас понесла Серая Старуха? Нечего шмыгать носами! Отвечайте!

– В поселок, – надменно отозвалась принцесса (а трудно сохранять надменность, когда тебя цепко держат за ухо). – Юнфанни-трактирщица за сына сватает внучку старого Гарата... сговор празднуют... у-уй!

– А какое, хотела бы я знать, дело знатной барышне до сговора в рыбацкой семье? Может, и по кручам за птичьими яйцами полезете, как дети из поселка?

Промолчали, только засопели как-то по-особому. Даже мать не уловила бы этого, а нянька заметила. Отпустила малышей, выдохнула страшным голосом:

– Лазили уже?!

Глядя под ноги, замотали головами. Вроде не врут, просто завидуют детишкам рыбаков – ловким, бесстрашным, легко зависающим между небом и прибоем... Немного отлегло от сердца. Чизи продолжила напористо:

– Чтоб больше из дому – ни шагу! А если ноги на скалах переломаете? Или злодей какой сунет обоих в мешок, да на корабль, за море...

– Такого не бывает, – сообщила ей принцесса с высоты своих всезнающих восьми лет.

А Литагарш ничего не сказал, только поднял на няньку глаза – и сердце Чизи ухнуло. Не могла она спокойно смотреть в эти густо-синие глазищи, что из поколения в поколение передаются в Роду Ульнес. Сразу вспоминался лежащий у нее на коленях теплый комок, снизу вверх глядящий своими огромными темными сапфирами.

– А море рядом! – всплеснула руками няня. – Мало ли что там водится! Вот вылезет на берег какое-нибудь чудище!

Брат и сестра переглянулись, звонко рассмеялись и ответили в один голос:

– Мы моря не боимся!

Чизи растаяла. Еще бы им бояться моря! Настоящие потомки дори-а-дау!

– Сладкие мои, хорошие... Если с вами что случится, не знаю, как дальше жить буду!

– А что с нами случится? – буркнул семилетний принц и по-отцовски повел плечом.

И тогда Чизи сгоряча сказала то, что старалась держать в тайне от малышей, то, от чего взрослые пытались уберечь ясные детские души:

– У Даглины, вдовы плетельщика корзин, пропал сын. Десять лет было парнишке. Через день нашли на прибрежных валунах... горло перерезано...

Детишки побледнели, прижались друг к другу. Няньке стало стыдно.

– Пойдемте, мои ненаглядные, пойдемте домой! Чизи вас никому в обиду не даст!

Шустрые ребятишки быстро забыли про испуг. Когда они поравнялись с гротом дори-а-дау, девочка лукаво блеснула глазенками:

– Чизи, а я не понимаю, что все-таки лечат эти приезжие... ну, в пещере?

Все она понимала, хитрюга, сверстники из поселка объяснили. Просто ей нравилось дразнить няню.

Чизи вскинула голову. Пухлые щечки гневно покраснели.

– Асмита Желанная Земля! Еще один глупый вопрос – и останешься без ужина! – Няня глянула на синеву меж скал и вздохнула, уводя разговор от опасной темы: – А к морю, мои хорошие, вы зря так доверчиво... В пучине чего только не водится! Никогда не знаешь, что волны к берегу пригонят.

* * *

Накаркала нянька, напророчила!

Ведь не могла же она в неимоверной дали разглядеть большую льдину, что плыла по течению на юг, понемногу тая под лучами солнца.

Одинокий альбатрос закружился над льдиной, привлеченный перламутровыми переливами на серой ноздреватой поверхности. Снизился, почти коснулся загадочного пятна, но вдруг, чем-то испуганный, метнулся в сторону и с хриплым криком улетел прочь.

6

– Уж такая была коровушка, такая кормилица! По ведру молока давала... да послушная, да смирная... родной сестры не надо, такая умница! Ой, чует сердечушко, сожрали волки мою красавицу! Ой, лежат в лесу ее косточки-и-и!..

– Уймись, баба, не вопи. Неси миску с водой, поглядим, жива ли твоя кормилица.

Зареванная рябая бабенка метнулась к дверям, спеша угодить загадочной старухе, что заявилась в силуранскую деревушку Малые Буреломы. Сама в лохмотьях, а держится королевой! Властная, надменная, прямая, с высоко поднятой головой... а взгляд-то, взгляд!.. Ой, дурной глаз! Так тебя насквозь и видит, каждую косточку твою пересчитывает!

Пришелица обернулась, окинула тяжелым взором столпившееся вокруг мужичье, небрежным движением поправила на плече рваный плащ. Ничего угрожающего не было в этом жесте, но толпа шарахнулась в стороны.

Как не испугаться! Ведунья! Настоящая ведунья! Даже задумываться не стала, так и сказала жене Крулата-скорняка: мол, заплакана ты, баба, не с дури, а с большой беды – корова у тебя пропала...

Рябая Зурби, продолжая всхлипывать, неловко вывернулась из двери, неся в вытянутых руках глиняную миску с водой. Полуотвернувшись, судорожно ткнула ее в сторону грозной гостьи, словно обе руки в костер сунула.

Ведунья, ловко приняв миску, поставила ее на крыльцо. Сняв с пояса полотняный мешочек, извлекла оттуда горсть мелко нарезанных листьев, высыпала в воду:

– Вижу... вот, сама посмотри. Чего боишься, глупая? В миске рак не сидит, за нос не цапнет... Жива твоя корова!

– Где?! – сразу забыла страх рябая Зурби, потянулась к миске.

– Многоликую тешить такими штуками... – неодобрительно прошамкал из-за спин старческий голос. Вредного деда никто не поддержал: все понимали, что такое корова в хозяйстве. Сколько шкур пришлось выделать и отвезти в город Крулату-скорняку, пока не сколотил денег на свое мычащее сокровище! А теперь – волкам отдать? Как же! Обойдутся серые! Тут уж Многоликая не Многоликая, а свое добро спасать нужно!

– Рыжая, верно? – продолжала ведунья, не сводя глаз с миски. – Левый бок белый? Левый рог почти прямой, а правый вниз глядит?

– Да-а! – взвыла Зурби. – Где она, хорошая моя?

– Не вижу, – озабоченно бормотнула ведунья. – Кто-то шутки шутит, мою воду мутит... А! Поняла! Корову, хозяюшка, лесовики прячут. Со зла или озоруют, про то не знаю. Надо с ними поговорить. Может, вернут пропажу.

– Так потолкуй с ними! – прогудел с крыльца Крулат. Высокий, костлявый, с закатанными до локтей рукавами, он выглядел довольно грозно.

Ведунья бросила на него неодобрительный взгляд.

– Потолковать-то можно, да дело больно опасное. Ты ж не думаешь, что я без платы пойду лес сердить?

Настроение толпы неуловимо изменилось. Одно дело гневить богов и тешить Хозяйку Зла... это еще ничего, это можно. Но развязать кошелек – это уже совсем другая песня поется, тут не раз в затылке почешешь!

Но Крулат очень хотел вернуть Рыжуху. Он выразительно глянул на жену. Та, скривив губы, ушла в дом, загрохотала чем-то и вернулась, прижимая к груди грязный полотняный узелок. Под строгим взором мужа неохотно развязала узелок и высыпала на крыльцо горсточку медяков, среди которых сиротливо затесались две серебряные монеты.

– Это что еще? – брезгливо поинтересовалась ведунья. – Ты крошки со стола смела, чтоб воробьев покормить?

От обиды у Зурби враз высохли слезы.

– Это, чтоб ты знала, деньги! – сообщила она гневно. – Глянь получше, коли видеть не приходилось! И все тебе – чтоб сделала пустяковую работенку!

– Я?! За эту горсточку мусора? Да раскатайтесь вы все в тонкую лепешку!

– Погоди! – окликнул скорняк разгневанную старуху, которая уже собралась уходить. – Добавлю две рысьи шкуры – выделанные, мягкие.

Старуха заколебалась: шкуры – не рогожка! Но устояла, ответила зловеще:

– Рысьи, да? А если лесовик узнает, что я плату взяла шкурами его слуг? Знаешь, что будет? Меня найдут в чаще с разорванным горлом. А твою деревню будут осаждать две гигантские рыси, пока не истребят все живое.

Угроза подействовала. Крулат повернулся к толпе:

– Соседи, помогите кто сколько может! Шкуры продам – рассчитаюсь.

Мужики призадумались. Крулат – хозяин крепкий и человек честный. А все-таки сочувствовать – это одно, а кошельком тряхнуть – очень даже другое! А тут еще из-за спин выскочила Жайта – разбитная, недавно овдовевшая бабенка – и заверещала:

– Ой, люди, да что мы ее слушаем! Мало ли хитрого народу по округе шляется! Хапнет она денежки – и махнет подолом! Вот ко мне пару дней назад попросился один такой переночевать. Я его, дура, накормила, напоила, про вдовью долю горькую до утра рассказывала! Жалел меня, гад, поддакивал! На дорогу хлеба дала, молока... А он, сволочь, мужнины сапоги спер!

Старуха злобно процедила сквозь зубы:

– Жаль, муженек покойный не мог в окошко заглянуть, полюбоваться, как тебя утешают. Чего ты там прохожему дала, молока или еще чего?

После споров, криков и размахивания руками деревня пришла к решению: скинуться, чтобы ублажить жадную старуху. Крулат вернет, когда сможет.

Смахнув в свой мешочек у пояса медь и серебро, ведунья сухо сказала:

– Солнце садится. Пойду к речной излучине лесовиков кликать.

– И я с тобой! – тут же откликнулась Зурби.

– И я, – поддержал жену Крулат. – Или думала, мы тебя одну отпустим?

– И я! – радостно завопила Жайта. – Еще сбежит, такая хитрая! Прямо как тот... чего-чего мне не плел, а сам мужнины сапоги спер!

– Может, всей деревней пойдете? – ядовито поинтересовалась старуха.

– А что? – отозвался бас из толпы. – И пойдем! За нашими денежками приглядим!

Старуха поморщилась: дело становилось для Малых Буреломов родным, кровным.

– Сказители говорят, – встряла какая-то женщина, – что в старину люди всей деревней лесовиков выкликали!

– Ах так? – возмутилась ведунья. – Тогда пусть вам сказители корову и...

Она не договорила: зубья вил легко – пока легко! – коснулись ее груди.

– Вот вы как! – прищурилась ведунья. – Ладно. Будь по-вашему. Идите! С детьми! Со стариками! Скотину из хлева прихватите! За родичами в соседнюю деревню сбегайте! Приглядите, чтоб я у вас сапоги не сперла! Но если лесовик прогневается, я не виновата. Вперед, смелое дурачье!

* * *

Хорошо храбриться посреди родной деревни, на глазах у жены и соседей. А меж темным лесом и стылой вечерней рекой, когда в ветвях сонно перекликаются птицы, устроившиеся на ночлег... когда в небе встает прозрачный серп месяца... когда каждый куст кажется чудовищем, замершим перед прыжком... тут уж как-то не тянет строить из себя героя.

Но не родился еще на свет крестьянин, который легко расстался бы со своими деньгами!

Конечно, в полном составе деревня в лес не двинулась. Но человек десять, покрепче да посмелей, пошли за подозрительной старухой, прихватив вилы, косы, цепы и прочие орудия, пригодные не только для земледельческого труда. Во всяком случае, у ведуньи, которая время от времени бросала на спутников нервные взгляды, не возникало и мысли о добром поселянине, заботливо возделывающем родную ниву.

Из женщин отважились сунуться в лес только две. Рябая Зурби не думала об опасности, устремленная мыслями к злополучной Рыжухе. А Жайта сгорала от любопытства, но напустила на себя вид недоверчивый и мрачный: плелась позади процессии и бормотала что-то про мужнины сапоги.

В чаще ухнул филин. Крестьяне, побледнев, сгрудились вокруг скорняка и его жены. Вилы и косы в руках внезапно показались им нелепыми, бесполезными против грозных сил, что затаились в чаще.

А ведунья, наоборот, встрепенулась, обернулась на уханье, словно услышала голос друга. Стоя спиной к реке, она протянула руки к чернеющей опушке. И заструились странные, хитро сплетенные меж собой словеса:

О темный лес, таинственный и чудный!

В сплетении ветвей твоих таится

Неуловимая для взгляда жизнь.

Чей взор зеленый вспыхнет и погаснет?

Кого листва плащом своим укроет?

Чей шаг неслышно заскользит по мхам?

О Человек, здесь гость ты, гость случайный,

Тебе не рад притихший, хмурый лес...

Два гибких молодых деревца зашумели кронами, вершины их закачались и вдруг резко склонились к земле, словно отдав поклон ведунье.

Цепы и дубины в руках крестьян тоже склонились к земле – бессильно, растерянно. Похоже, их владельцы попросту забыли, что у них в руках оружие.

Твои глубины, чаща вековая,

Сравниться могут лишь с простором моря.

Случайный путник, что забрел в чащобу,

Подобен моряку на утлой шлюпке:

Он своего не ведает пути...

Черный куст затрепетал листвой, захрустел сучьями, и вдруг из него выросли две кривые суковатые «руки», простерлись навстречу крестьянам. А те как-то разом потеряли интерес и к заплаченным деньгам, и к криворогой корове скорняка. Не в одной лохматой голове мелькнула мысль: хорошо бы оказаться дома, у очага, а дверь чтоб была заперта на засов... и окна ставнями закрыты...

Непостижимым и неповторимым

Был день, когда творили боги лес... —

нараспев продолжила ведунья, но ее перебило дружное оханье за спиной.

На опушку вывалилось и заплясало, нелепо дергаясь, существо, отдаленно похожее на человека – если бы из человека могли во все стороны расти ветки с листьями.

– Зачем трево-ожишь меня, же-енщина? – вопросило существо нараспев, чуть растягивая слова.

Крестьяне содрогнулись, чувствуя, что только ослабевшие от страха ноги мешают им покинуть это страшное место со всей возможной скоростью. И никто не заметил, как вдовушка Жайта встрепенулась, с недоумением вслушиваясь в голос лесовика.

– О повелитель леса, – смиренно просила ведунья, – окажи милость поселянам, помоги отыскать корову. Это бедное животное не из твоих слуг.

– Во-олки – мои слу-уги! – капризничал лесовик. – Они бу-удут сыты!

– Пощади, хозяин леса! Сжалься над бедными крестьянами! Где корова?

– У Лягушачьей за-аводи, – сменил лесовик гнев на милость, – в овра-аге...

– Постой, – воспрянул духом Крулат, – ты так растолкуй, чтоб я нашел! Там этих оврагов... – И шагнул к лесовику, забыв, что сжимает в руках топор.

– Не п-подходи! – взвизгнул лесовик, перестав выпевать слова. – Уб-берите д-дурня д-деревенского! Б-брось топор, гад!

Крулат растерянно остановился. И тут из-за спин мужиков вырвался возмущенный вопль вдовушки Жайты:

– Ой, да чтоб тебя Многоликая... Лю-юди-и-и! Держите ворюгу! Это ж он! Который ночевал! Который сапоги!.. Так же заикался!..

На мгновение все замерли, а затем лесовик шарахнулся назад, сливаясь с вечерней чернотой. Сообразительный Крулат, вскинув топор, помчался следом:

– Стой, собачий потрох! Шкуру спущу! Где моя корова?!

– Ведунью держите! – еще громче заголосила его супруга. И вовремя заголосила: старуха бочком двигалась к реке. Видимо, решила, что дальше разберутся без нее.

Два мужика бросились на ведунью. Лихая бабка уклонилась от удара одного противника, пнула в пах другого, вырвала у согнувшегося от боли мужика цеп и, как заправский вояка, отбила дубину его односельчанина.

И тут рябая Зурби показала, за что ее ценит муж. В тот миг, когда старуха ударила цепом по дубине, Зурби храбро нырнула под цеп, сдернула с пояса мошенницы кошелек и отступила за спины мужчин, не получив ни ссадины.

А на опушке шла потасовка. Шустрый «лесовик» удрал, зато под деревьями, которые только что загадочно кланялись, обнаружился коренастый крепкий тип, который начал раздавать зуботычины крестьянам, пробиваясь к лесу.

Потревоженные птицы снимались с гнезд, спугнутые разноголосицей.

– А сапоги-то!.. Мужнины!.. Люди добрые, хватайте этого, который с сапогами!

– Эй, Крулат, в кустах еще один сидит!

– Лови и его! Всех лови, потом разберемся!

– Мать твою через колено и дышлом на бороне!..

– Ведунью не упускай, мужики! Держи гадюку!

– Смылась ведунья, хватай кого можешь!

– А-а, зараза, ты кусаться?!

– За ногу его! За ногу!.. Да не за мою, дурни еловые!..

– Ушел, медведище. Ну, кулак у него... Эй, сосед, а ты кого поймал?

– Да держу одного поганца... Сразу пришибем или как?

– Слышь, Крулат, а он какой-то не тот...

– Тот, не тот – вяжи его, соседи! Хоть одного, да словили! Жайта, глянь, не он у тебя ночевал?.. Ну, что ревешь, дура-баба? Другой, так все одно – из ихней шайки. А ну, тащим к Лягушачьей заводи! Не покажет, где моя Рыжуха спрятана, – там его и утоплю, греха не побоюсь!

А высоко над гамом и сумятицей, на толстой сосновой ветке сидел, прижавшись к стволу, маленький лесовичок. Настоящий. Серо-зеленый, неразличимый в шапке хвои. С испугом и недоумением глядел он вниз и вздыхал: до чего же шумна, непостижима и опасна человечья стая!

* * *

Под утро крестьяне вернулись в деревню, ведя за рога Рыжуху. Пленник, долговязый тощий прохвост с соломенного цвета волосами, без писка согласился показать, где спрятана корова, под градом тычков и пинков проводил своих пленителей к заветному оврагу, а затем в темноте сбежал. Его исчезновение никого не огорчило: мужики торжествовали победу, наперебой галдя и вовсю преувеличивая свои заслуги в разгроме шайки. Крулат гордо обнимал за плечи жену: рябая не рябая, а кошелек отстояла!

А сбежавший бродяга чащей вернулся к реке, спустился ниже по течению, перешел вброд протоку и очутился на островке, поросшем ивняком.

– Ты, что ль, Недомерок? – окликнули его из зарослей.

– Ну, я, – мрачно отозвался долговязый Недомерок, раздвигая перед собой ветви и бредя на голос. Ему хотелось сказать еще очень и очень многое, но выбитый зуб и расквашенная нижняя губа умерили его красноречие.

На полянке Недомерок обрел троих приятелей, не менее потрепанных, чем он сам. Плюхнувшись наземь, обвел их неодобрительным взором.

Атаман – крепкий, плечистый тип по прозвищу Шершень – лежал на животе, подперев подбородок руками, и угрюмо глядел перед собой. (Не очень внушительная поза, но откроем секрет: тяжелый башмак одного из мужиков на несколько дней отбил у Шершня охоту сесть.) Атаман вспоминал былые деньки, когда шайка ловила по дорогам одиноких путников и продавала за море или в рудники. В этом деле был у шайки высокородный покровитель, за спиной которого компания Шершня жила и не тужила. Но года три назад гнев короля Тореола обрушился на знатного покровителя – и враз оборвались связи с рудничным начальством и с торговцами, тайно вывозившими рабов за границу. Шайке пришлось проявить изрядную прыть, чтобы не оказаться на одной цепи со своими жертвами.

Смазливый светлобородый парень сидел рядом, раскинув ноги в сапогах, тех самых, «мужниных». Морщась, прикладывал к синяку на лбу горсть мокрой листвы – заботливо относился к своей внешности. (Кстати, в шайке его называли Красавчиком, тем самым признавая его единственное достоинство.)

Поодаль на коряге сидела старуха, набросив на голову капюшон плаща. Поза была столь выразительна и трагична, что, окажись на острове художник, немедленно принялся бы за картину под названием «Добродетель, оплакивающая порочность нашего грешного мира». На самом деле бабка (ее так, бабкой, и величали) оплакивала утраченный кошелек, с которым успела свыкнуться, сжиться и сродниться.

Недомерок хотел попрекнуть старуху пропажей денег, но воздержался: свирепостью бабка уступала только атаману, а парню на сегодня хватало и одного выбитого зуба. Он решил сорвать злость на том, кто послабее.

– Ты, лесовик необструганный, вся задница в ветках! – процедил он, кривясь от боли. – Чего не сказал, что тебя в округе каждая потаскуха знает?

– Кто ж ду-умал, что она в лес попре-ется! – капризно пропел в ответ Красавчик, привычно скрывая заикание.

– И что мы с тобой связались, мечта ты бабья! – вышел из задумчивости атаман. – Все дело провалил!

– Как молоко лака-али, так хоро-ош был! – возмутился парень.

Бабка отвлеклась от скорбных мыслей и хмыкнула:

– Вдовушка уверяет, что до утра беседовала с тобой о покойном муже!

Этим она задела Красавчика за больное, он даже перестал выпевать слова:

– П-правда! Т-так и б-было! Д-думаете, легко уб-блажать бабу, если она при этом п-про мужа-п-покойника говорит... как он эт-то самое дело д-делал!

– Ишь ты! – посочувствовал атаман и оглянулся на бабку. – А ты, старая холера, чего за кошельком не усмотрела? Еще, говоришь, рысьи шкуры тебе давали – что не взяла?

– А ты пробовал удирать с двумя шкурами под мышкой? – огрызнулась бабка. – Мне одна своя дороже двух рысьих!

– А что за дурь несла на опушке? Ну, про глубины чащи вековой?

– Не дурь, а монолог из пьесы «Кружево судьбы». Приписывается королеве Саймирине. Хорошо, Красавчик вовремя выперся, не опоздал, а то там дальше про свидания на опушке и поцелуи под сенью ветвей.

– Королева, да? То-то лес у нее непостижимый да неуловимый. Видно, что высокородная дамочка писала, а не зверолов или лесоруб.

– И не разбойник! – поддакнула старуха.

Недомерок раздраженно заерзал. Он ненавидел отвлеченные разглагольствования и презирал начитанных людей (сам не знал ни буквы и гордился этим), поэтому рискнул встрять в диалог ценителей литературы со своим излюбленным высказыванием:

– Шибко грамотные все стали...

Ни старуха, ни атаман не обратили внимания на его реплику.

– Когда я была актрисой аршмирского театра... – начала бабка, но ее перебил протестующий вопль из трех глоток. Слушать воспоминания о юности, прошедшей на сцене, не хотелось никому.

– Если выбираться из здешних краев, – вернулся атаман к насущным проблемам, – это только берегом Тагизарны.

– Топаем на постоялый двор Кринаша? – уточнила бабка.

– Кринаш уважает мо-онету, – напомнил Красавчик.

– Придумаем что-нибудь, – вздохнула бабка. – В тех краях лучше ночевать под крышей. Помните, там Рябой и Патлатый сгинули?

– Сами в Бездну запросились, пни еловые, – сплюнул Недомерок. – Приспичило на развалинах Кровавой крепости сокровища искать!

– На развалинах? – Атаман повернулся на бок. – Сокровища?

– Ну да, – фыркнула бабка. – Думали, Восемь Магов для них богатства стерегут!

Парни захохотали, даже Недомерок, у которого из губы опять пошла кровь.

Не смеялся только Шершень.

– На развалинах? – повторил он тем же тоном. – Сокровища?

Разбойники оборвали смех, тревожно переглянулись. Каждый почувствовал, что на него надвигается Судьба – как тележное колесо на улитку, неосторожно выползшую на дорогу.

7

Хранитель Найлигрима проснулся рано и некоторое время лежал, разглядывая темные потолочные балки и припоминая вчерашний вечер. Жены не было рядом. Ушла спать к себе. Обиделась, что муж уезжает один. Уж как Ралидж объяснял, что близнят нельзя оставить без родительского глаза!.. Надо помириться до отъезда, не оставлять дом с тяжелым сердцем.

А после ссоры с супругой пришлось выслушать очередную перебранку дарнигара с шайвигаром. Они вечно ссорятся, но о чем вчера-то?.. Пра-авильно! Шайвигар требовал, чтобы Правая Рука выделил три-четыре десятка солдат для заготовки дров. А дарнигар отвечал, что наемников и так слишком часто занимают на хозяйственных работах, у них не остается ни времени, ни сил на тренировки на плацу. В крепости полтораста рабов, неужели Левая Рука не может правильно распорядиться этими бездельниками и дармоедами?

Солдат Хранитель велел дать. Ничего с ними не случится, помашут топорами! Харнат Дубовый Корень буркнул что-то неодобрительное в рыжую бороду, но возражать не посмел. А толстячок Аджунес удалился победителем.

Ссорятся, а жизнь в крепости ладно идет! Хорошо иметь помощников, на которых всегда можно спихнуть работу и удрать!

Сокол поймал себя на том, что заботы о любимой крепости потеряли важность, отошли вдаль. Душой он был в пути. Засиделся на месте, засиделся!

Ралидж встал, быстро оделся (он терпеть не мог, когда ему помогали в этом слуги) и распахнул ставни.

За окном был тот же вид, что открылся три года назад перед беглым рабом по прозвищу Орешек. Внизу – край крыши маленького храма и выложенная камнем дорога. За дорогой суетился в утренних хлопотах рынок. Крестьяне натягивали на деревянные рамы линялые полотнища для защиты от солнца, раскладывали на дощатых прилавках дичь, овощи, рыбу. За спинами торговцев – прачечная, к ней тянется от колодца цепочка водоносов.

Обычно Ралидж не обращал внимания на эти мелочи. Глядел в окно, чтобы узнать – дождь или солнышко. А сейчас видел все глазами человека, который вот-вот покинет свой дом и неизвестно когда вернется. (А на самом дне души – тихим эхом: «И вернется ли...»)

На башне скучает часовой. Внизу к крестьянам подкатился толстячок шайвигар, что-то объясняет, брезгливо помахивая пухлыми ручками.

Все как раньше. Как шесть лет назад. Ничего не изменилось...

А вот и нет! Вот этого шесть лет назад в помине не было! На крыше храма мелькнула темноволосая головенка. Пятилетний малыш подполз к краю крыши, вгляделся вниз. Обернулся, махнул рукой. В поле зрения Сокола возникла вторая темная головка, только волосы длиннее. Девочка по-пластунски поползла к брату. Юбка зацепилась за гвоздь; девчонка, не обернувшись, сердито дернула ее. Будет Арайне от матери за рваный подол!

Близнята-Соколята, родные малыши! Играют в лазутчиков. Как на крышу-то влезли? Лестницу притащили?

«Лазутчики» рискованно свесились за край крыши (отец хотел окликнуть их, но побоялся испугать) и помогли забраться третьему малышу. Рыжий крепенький карапуз, серьезный и сосредоточенный, – трехлетний Денат, сын дарнигара. Как эти поросята ухитрились такого маленького наверх затащить?

Вид рыжего мальчугана навел Сокола на мысль о том, как можно помириться с женой.

Мать Дената, Аранша, до рождения сына была десятником в гарнизоне Найлигрима. По закону беременная и кормящая женщина не может быть наемницей, и Аранша, скрипнув зубами, сдала оружие и бляху десятника. Едва отняв сынишку от груди, упрямица потребовала, чтобы ее вновь приняли на службу и вернули бляху. Муж возражал, считая, что супруге дарнигара нечего делать на плацу и в карауле. Пусть за сыном присматривает, а то малыш вечно возникает в самых неподходящих, подчас опасных местах... Аранша кинулась за помощью к супруге Хранителя, вместе с которой пережила много опасных приключений. А Сокол поддерживал Харната – из мужской солидарности.

Но теперь этой игре конец. Нельзя уходить в опасный путь, оставив дома обиженную жену. Вот снимет озорников с крыши – и пойдет мириться...

Сокол хотел уже отойти от окна, но тут Денат поднялся на толстенькие ножки и уставился вниз, сунув палец в рот. Арайна строго шлепнула малыша по руке (отучает от дурной привычки!) и что-то негромко сказала. Ее брат встал во весь рост рядом с младшим приятелем и указал на шайвигара и торговцев.

Денат кивнул, чуть пригнулся, вытянул вперед руки и резко дернул на себя что-то незримое, словно подсекая кого-то под колени. Тут же снизу донесся вскрик: толстяк шайвигар растянулся на земле, у ног ошеломленных торговцев.

Малыш поднял ручонки над головой и снова дернул что-то невидимое – на этот раз сверху вниз. Широкая рама с натянутым на нее полотнищем переломилась, упала, накрыв линялой тканью шайвигара и торговцев, превратив всех в барахтающийся и бранящийся ком.

Трое ребятишек на крыше заливисто хохотали.

Ралидж отпрянул от окна. Неужели есть хоть немного правды в странных слухах, что ходят по крепости об этом рыженьком карапузе? Все-таки его мать всю беременность провела в плену за Гранью, даже родить сына ухитрилась там же, в Подгорном Мире.

Ладно, с этим можно разобраться позже. Пора снять проказников с крыши.

В коридоре встретилась жена – бледная, хмурая. Не поднимая глаз, поклонилась – не любимому человеку, а супругу и господину.

Мысленно извинившись перед почтенным Харнатом, Сокол сказал:

– Дорогая, я тут подумал насчет Аранши... Пожалуй, ты была права. Пусть возвращается в войско – десятником, разумеется. С дарнигаром поговорю сам, а ты, я думаю, не откажешься ее обрадовать.

Оживилась. Просияла. Как девчонка, бросилась на шею.

Ну и пропади пропадом эта мужская солидарность!

* * *

К восточной стене крепости изнутри прилепился сарай. Когда-то он был конюшней, потом превратился в склад всякого барахла: рачительный шайвигар ничего не выбрасывал. А два года назад Хранитель велел Левой Руке распихать хлам куда угодно, хоть в собственные покои, и отдал сарай под лабораторию своему воспитаннику Ильену: мальчик увлекся алхимией. А парнишка создал сарайчику такую репутацию, что никто из наемников и слуг не рискнул бы туда сунуться ни в трезвом, ни в пьяном виде.

Двери приоткрыты, изнутри заложены на крюк. Простое дело – просунуть в щель руку, снять крюк. Но Ралидж колебался. Хорошо, если сверху на вошедшего всего лишь опрокинется ведро с толченым мелом или с водой. Может сработать и новая ловушка, пакостнее прежних!

Поэтому Хранитель громко стукнул в дверь:

– Гостя пустишь, Ильен?

Изнутри что-то громыхнуло, и веселый голос отозвался:

– Это не гость, а хозяин! Я сейчас!

Юный алхимик встал на пороге. Глаза Хранителя посерьезнели. До чего же походил щуплый, с мелкими чертами лица подросток на своего знаменитого деда Илларни, для всего мира – великого астролога, а для Ралиджа (тогда еще Орешка) – лучшего хозяина в мире! Маленький Орешек был не столько рабом, сколько учеником, любимым воспитанником.

Судьба неплохо пошутила: теперь внук Илларни оказался на воспитании у Ралиджа. Что ж, надо платить долги.

– Я сейчас снял с крыши храма своих паршивцев, – сказал Сокол, входя в сарай. – И Дената. Представляешь, обиделись: играть им мешаю!

– Шустрые растут, – взрослым голосом поддакнул Ильен, поправляя свой холщовый фартук, весь в пятнах и местами прожженный.

– Слушай, – решился Ралидж, – ты за дарнигаровым карапузом ничего такого не замечал... странного?

Ильен по-птичьи склонил голову набок, став еще больше похожим на деда.

– Странного? Не знаю. Сам не видел. А разговоры пересказывать не хочу.

– Разговоры-то и я слышал... Ладно, показывай, что сделал!

Повеселев, подросток нырнул под стол и извлек оттуда небольшой бочонок из аккуратно подогнанных светлых досок. Наррабанцы в таких бочонках перевозят дорогое вино.

– Вот! Пока состава на один бочонок, но я еще поработаю. К утру наберется на два. Господин ведь утром выезжает?

– Да. Если выберу время, зайду помочь. Поосторожнее, состав опасный!

– Кто б меня учил! – обиделся Ильен. – А кто зимой ко мне в помощники напросился? Как потом госпожа за одежду ругалась... Еще Безымянные хранили, что на лицо брызги не попали! Я ж предупреждал: нельзя бухать воду в кислоту! Нужно кислоту в воду, да то-оненькой струечкой!

– До старости меня этим попрекать будешь? – с шутливым гневом рыкнул Хранитель и обычным тоном поинтересовался: – А что за дырочка в днище?

Ильен, сощурясь, окинул бочонок взглядом художника.

– Это я просверлил. Продерну веревку, с двух сторон узлами закреплю...

– Решил все-таки вставить веревку? Она же у тебя все время гасла!

– Я ее промаслил. А как господин думал поджечь состав? Высечь искру прямо над ним? Тогда и одного бочонка хватит, второй уже будет ни к чему.

– Промаслил? Та-ак! – Ралидж тронул тонкую веревку, свернутую кольцом на железном листе. – Я-то хотел издали, зажигательной стрелой...

– Это бы, конечно, лучше. Если враг позволит.

– А веревка сколько времени горит?

– Не знаю. Недавно додумался, не успел проверить. Пусть господин поджигает кончик веревки и удирает со всех ног. Произносить над бочонком речь о победе добра над злом не обязательно.

– Учту, – усмехнулся Сокол.

Ильен уселся на перевернутый ящик и проговорил задумчиво:

– Пять веков люди, словно гнева богов, боятся такой простой штуки! Я в лес уходил, пробовал, как она действует. И вот чего не понимаю: как же она – против призраков? Сера, селитра, уголь – как они с колдовством-то справятся?

– С колдовством не справятся, – серьезно ответил Ралидж.

– Но тогда...

– Помнишь, я рассказывал тебе про наррабанского демона Кхархи?

– Хмурый Бог? С которым разделался мой дедушка?

– Именно. Ну, что демону тот мешочек с простеньким составом? Я много об этом думал. Твой дед не Кхархи погубил, а разрушил статую, за которую демон цеплялся в этом мире – ну, как корабли цепляются якорями за дно. Разбилась статуя – и демону нет в нашем мире места! Я прикинул: а за что цепляются Семь Магов, что их держит в развалинах крепости? Не могу забыть черные плиты, из которых свет бьет столбом... те, с колдовскими знаками! Что, если их – в осколки? Вот увидишь, отчалят призраки из нашего мира!

– Я-то не увижу, – зацепился подросток за случайную оговорку Хранителя. Губы его дрогнули, из глаз глянула обида. – Это мой господин увидит.

– Понимаешь, – мягко начал Ралидж, – я...

– Не надо, – быстро перебил его Ильен. – Пожалуйста, пусть Сокол не говорит, что оставляет под моей защитой детей, жену и Найлигрим. Я не совсем несмышленыш.

– Пра-авильно. Тогда и говорить буду, как со взрослым. Ты что, герой, забыл, как тебя мучили в той проклятой крепости?

Ильен побелел.

– И я тебя опять туда потащу? – гневно продолжил Хранитель. – Да что я, хуже Айрунги?

Мальчик подавленно молчал.

– Когда за бочонками прийти, с утра? – перевел разговор Сокол.

– Можно вечером, попозже... Господин будет путешествовать по Тагизарне? Состав надо беречь от сырости. Он из воздуха влагу берет – ой-ой-ой!

– Постараюсь.

– Сколько человек Сокол возьмет с собой?

– Одного. Но уж зато – Айфера!

Ильен уважительно кивнул, вспомнив крутой разворот плеч и богатырскую осанку наемника, известного силой и отвагой далеко за пределами Найлигрима.

* * *

После ухода Хранителя подросток прошелся по сараю, рассеянно пнул корзину с углем. Ухмыльнулся: тайна веков, кошмар из мрака истории... а всего-то – сера, селитра, уголь! Но усмешка сменилась странным выражением: то ли грусть, то ли досада, то ли сожаление. Ильен сел на пол рядом с корзиной, обхватил колени руками, ушел в невеселые раздумья.

Причиной тому были слова Сокола: «Да что я, хуже Айрунги?»

Ясно, разве забудет Хранитель стоявшую под стенами Найлигрима армию Подгорных Людоедов? Ильена тогда не было в крепости, но ему рассказывали, как чудовища шли на штурм, а вел их проходимец, уворовавший где-то волшебный талисман и развязавший войну между Силураном и Грайаном.

Все верно. Как сказал бы Ралидж, «пра-авильно». У него тоже имеется счет к этому подлому типу. И не в том дело, что подбил он Ильена, еще глупого, тринадцатилетнего, похитить пергамент с рецептом Души Пламени. Тут Ильен сам виноват, в тринадцать лет пора голову на плечах иметь. А вот то, что в Кровавой крепости Айрунги, спасая шкуру от магического удара, подставил под злобные чары Ильена... этого простить нельзя!

Да, но разве уйдет из памяти бархатный голос, который открывал тебе сокровенные тайны мира – шаг за шагом, слово за словом, страница за страницей? Разве забудешь крохотную рукотворную молнию, перелетавшую с одного конца проволоки на другой? Или то, как загадочный ряд колб и реторт, наполненных разноцветными порошками и жидкостями, понемногу становился привычным и насквозь знакомым?

Для Сокола Айрунги – мерзавец и опасный авантюрист. А для Ильена, как ни крути, – учитель. Никуда от этого не денешься.

Наверное, он был искренним, когда в черный миг, чувствуя, что трещина меж ними стремительно расширяется, отчаянно пытался вернуть доверие ученика: «Ильен, ты много значишь для меня! Ты похож на меня самого в детстве, но лучше, чище... Я мечтал передать тебе все, что знаю и умею...»

Лицо парнишки стало злым, рот жестко сжался.

– Он бросил меня на съедение оборотням! Сам сбежал, а я...

Но тут же вспомнилось: Айрунги горячо вымаливает прощение: «Мальчик мой, поверь! Я сам не знаю, как это вышло! Въевшаяся в кровь и плоть привычка обманывать опасность. Судьба бьет меня – я уворачиваюсь, она промахивается... и так всю жизнь, из года в год! Но потом я сам ужаснулся... я еще никогда такой ценой...»

Ильен с коротким всхлипом вздохнул. Учитель! Такой ум, такие знания – и такое тщеславие, толкающее на подлость, на преступление!

Тщеславен, и еще как! Проболтался Ильену, что родился в цирковом фургоне, в детстве фокусником был... Так потом ходил сам не свой: стыдился, что ученик про него такое узнал! А чего стыдиться? Цирк – это здорово! А пальцы у него до сих пор ловкие, сколько раз его из беды выручали!

«До сих пор»? А что Ильен знает о судьбе своего непутевого учителя, которого в какой только стране не ловят! Может, умирает в лесной чаще, как затравленный зверь? Или сидит в темнице без надежды еще хоть раз увидеть солнце? Или... или его уже нет в живых?

8

Айрунги Журавлиный Крик был жив, здоров, свободен и бодр духом. К тому же имел все основания гордиться своей хитроумной особой.

Конечно, остров Эрниди – сущее захолустье. И королевский двор здешний не сравнить с дворами, при которых Айрунги подвизался прежде. И столица эта, Майдори, смех, да и только! И дворец больше похож на замок мелкого властителя где-нибудь в грайанской или силуранской провинции. Весь уклад мирный, простой – словом, поле деятельности совершенно не годится для авантюриста такого размаха.

И все же сколько дипломатичности, обаяния и красноречия в сочетании с наглым враньем понадобилось безродному проходимцу (у которого только и есть, что дурная репутация в полудюжине стран да написанные им самим рекомендательные письма), чтобы занять место при дворе! И какое место – наставника королевских детишек! Должность не самая высокая, но раз люди доверяют тебе детей – значит, верят. Посмотрим, что можно выжать из этого симпатичного островка, если взяться за него со сноровкой и энергией!

Новоявленный придворный не думал о том, что еще недавно был затравленным беглецом, мечтавшим о щели, куда можно забиться и отдохнуть от погони. Щель нашлась, и довольно комфортабельная. Так к чему перебирать в памяти вчерашние невзгоды?

Прежде чем приступить к исполнению обязанностей, почтенный наставник наследного принца и юной принцессы получил свободный день и решил провести его в прогулке по Эрниди. Разумеется, целью прогулки был знаменитый грот дори-а-дау.

Денек выдался славный – пожалуй, немного жаркий. Айрунги отказался от услуг ребятишек, которые наперебой вызывались проводить его. (Разумеется, не из чистого и светлого желания услужить гостю. Айрунги уже заметил, что для эрнидийцев приезжий не человек, а кошелек, туго набитый, но со слабыми завязками.)

Статная добродушная трактирщица рассказала, как найти тропу до грота, и остерегла, чтоб с тропинки не сходил: заблудиться можно... Смешно! На их-то островке!

Интересно, почему не проложили к гроту дорогу? Хотели оставить все как триста лет назад? Чтобы приезжий толстосум чувствовал себя героем легенды? Но что, если несчастный чужестранец бесплодие-то излечит, а ноги себе переломает? Романтика!

Но сквозь иронию Айрунги чувствовал, как проникается особой прелестью этих нагретых солнцем скал с бахромой лишайника, этих зарослей вереска, тянущего ветви вслед морскому ветру. Моря не видно было из-за утесов, но воздух был пронизан его бодрящим запахом и мерным шумом, в который вплеталось густое, тяжелое гудение пчел.

Прогулка затянулась дольше, чем ожидал Айрунги. Но отчего бы не пройтись? Ведь ему не восемьдесят лет! И не надо изображать старческую походку, сутулиться и прочими ухищрениями прибавлять возраст для солидности. Если у человека много лиц, он забывает, какое из них настоящее. Глянешь на себя в зеркале – и не узнаешь! Полезно иногда стереть грим с физиономии. Вот Айрунги и шел себе – высокий, костистый мужчина тридцати восьми лет, с острым щучьим лицом и живыми темными глазами – и ощущал удовольствие оттого, что был самим собой. И что просто был на свете. Не дал загнать себя в Бездну.

Тропа уткнулась в синюю железную дверь, рядом скучали двое стражников. При виде путника они оживились и охотно сообщили, что пришел он сюда зря. Во-первых, дверь откроется только к вечеру: в гроте полагается проводить ночь, а днем там делать нечего. Во-вторых, уважаемого господина и вечером в грот не пустят, потому как в небе будет молодая луна. А на Эрниди железное правило: до полнолуния в гроте ночуют женщины, после полнолуния – мужчины. Чтоб порядок был. В-третьих, почтеннейший чужестранец мог бы за такие важные сведения дать бедным стражникам какую-нибудь мелочишку на пиво.

Айрунги рассмеялся и сообщил, что он, конечно, почтеннейший, но уже не чужестранец, а очень даже свой. Тем не менее он просит доблестных стражников принять вот этот пустячок и выпить за его здоровье. (Айрунги всегда старался поддерживать хорошие отношения со стражей – никогда не знаешь, кто завтра будет за тобой гоняться.)

Неудача не испортила настроения путнику, и он, насвистывая, двинулся обратно. Поскольку вид утратил очарование новизны, Айрунги решил свернуть к берегу и полюбоваться на прибой.

Свернул. Полюбовался. Решил вернуться на тропу и обнаружил, что не может ее отыскать. Заплутал среди кустов, скал и валунов, чья «особая прелесть» как-то сразу перестала трогать душу.

Страшного-то ничего нет, это не Черная Пустошь, где он двадцать дней скрывался от длинных рук короля Нуртора. Но солнце уже высоко, хочется есть, пчелы гудят как-то насмешливо, словно дразнят чужака. Пора отсюда выбираться.

Конечно, остров не простирается на необозримые расстояния во все стороны. Просто Айрунги бродит по кругу среди валунов. Нужен твердый ориентир. Кромка берега? Нет, круча так изрезана трещинами и поросла кустами, что идти вдоль ее края невозможно. Тени? Не сейчас, когда солнце в зените. Что же предпринять заблудившемуся чужеземцу?

А тут и думать нечего – идти на голоса! Вон за той скалой кто-то не то спорит, не то ссорится...

Айрунги обогнул поросший жестким лишайником склон как раз вовремя, чтобы увидеть, как с невысокой кручи кубарем катится человек. Айрунги подбежал к упавшему, помог подняться на ноги. Тот не сказал ни слова нежданному помощнику, похоже, вообще его не заметил. Задрав голову и потрясая кулачищами, завопил куда-то наверх:

– Дура!! Ведьма!!

Молодой парень. Судя по одежде, рыбак.

– Не соблаговолит ли господин сказать... – учтиво начал было Айрунги.

Парень обернулся – бешеные глаза! – и заговорил страстно, горячо, явно не понимая, кто стоит перед ним:

– Ну, не дура, а? Как есть дура! Двадцать пять лет уже, а замуж никто не берет! А я взял бы! Не посмотрел бы, что ведьма! Сглазит? Ну, почему... может, мужа не сглазит! – Он сгреб незнакомого человека за грудки, умоляюще заглянул ему в лицо.

– Не сглазит! – твердо заверил Айрунги этого ненормального. – Мужа-то зачем?

– Вот! Может, еще и рыбу в сети нагонит! А что песни сочиняет, так это ерунда! Замуж выйдет – не до песен будет...

Осекся, приходя в себя, окинул Айрунги подозрительным, неприязненным взором, выпустил из лапищ его рубаху, круто обернулся и зашагал прочь.

Айрунги двинулся следом, но вовремя остановился. Незадачливый ухажер может обидеться на его навязчивость, а заморышем он, между прочим, не выглядит. Кулачищи какие внушительные! Пусть лучше дорогу покажет эта самая «дура-ведьма». Если, конечно, она не всех подряд с кручи спускает.

Посмеиваясь, Айрунги легко преодолел крутой, но не очень высокий склон и очутился на площадке, пышно заросшей какими-то кустами и травами. Айрунги их не разглядывал: внимание привлекла девушка, сидящая вполоборота к нему на плоском сером камне и негромко напевающая песенку.

Взгляд Айрунги приковался к ее загорелой руке, легко опирающейся о камень. И к черной змее рядом с этой золотистой рукой.

Айрунги задохнулся, боясь пошевелиться.

Змеюка не выказывала агрессивности, пригревшись на валуне. Девушка напевала все громче, и заметно было, что песенка рождается прямо сейчас, придумывается на ходу:

Ты горланишь во всю глотку:

Я, мол, хват-рыбак!

Так лови свою селедку,

А меня – никак!

Ты сулишь мне дом и лодку.

Отдохни, простак!

Подкатись к любой молодке,

А ко мне – никак!

Ты ворчишь, со мною в ссоре:

«Не для ведьмы брак!»

Со скалы не брошусь в море —

Проживу и так!

Камешки посыпались из-под каблука Айрунги. Девушка резко обернулась.

– Осторожно! – крикнул Айрунги.

Потревоженная змея ручейком стекла с валуна и скрылась.

– Зачем было пугать? – возмутилась девушка. – Это всего-навсего уж!

– Знаю, что уж! – напористо ответил Айрунги, который мгновение назад и не подозревал об этом. Взгляд его скользнул вслед змее. Глаза изумленно расширились, но он продолжил, и только искушенное ухо заметило бы заминку в его речи: – Я не это бедное животное имел в виду, а вон тот кустик. Осторожнее, красотка! Заденешь ветку плечом – кожа волдырями пойдет!

В глазах девушки презрение сменилось удивлением, даже уважением.

– О! Мой господин знает, чем опасен этот кустик? Может, даже сумеет его назвать?

– Конечно. Не знаю, как он попал в наш мир, но это крапивняк, настоящий крапивняк!

– Верно... Неужели мне выпала удача говорить с Подгорным Охотником?

– Нет, но за Гранью раза три побывал. Бросил, пока не затянуло.

Уважение в светло-карих лучистых глазах стало отчетливее. Айрунги отметил про себя, что у невезучего рыбака губа не дура. Девица хороша собой. Причем внешность необычна для Эрниди с его сероглазыми, светловолосыми островитянками. Как и у рыбачек, красота «дуры-ведьмы» не изящно-томная, а здоровая, очень земная, но на этом сходство кончается.

Прямые, гладкие волосы бронзового отлива лежат на плечах тяжелой массой. Широкий лоб, высокие, твердо очерченные скулы, прямой нос. Необычнее всего – взгляд. Спокойное сознание своей власти и что-то вроде обещания... смотрит так, словно они с Айрунги уже спали вместе!

Интересно отметить, что речь гладкая, правильная. Похоже, «дура-ведьма» грамотна. Может быть, даже начитанна.

– Я купила саженец у Подгорного Охотника. И прижился в моем садике... Раз господин такой знаток растений, может, он и остальные назовет?

– Попробую, – усмехнулся Айрунги. – Болиголов, змеиный корень, белена, «лунная погибель», волчье лыко...

С каждым словом, которое он произносил, росло удивление. В садике царила смерть. Она покачивала ветвями, шумела листвой, грозила колючими шипами, дразнила яркими цветами, пыталась заманить не созревшими еще плодами. А посреди маленького царства ядовитых растений – девушка, словно выросшая на этой полянке, от одного корня со своими кустиками. Интересно, в ее душе много яда?

А почему бы не проверить?

Айрунги раздвинул губы в самой обаятельной из своих улыбок. Бархатный голос стал глубже, заиграл многозначительными, обещающими нотками:

– А мне понравился садик! Ну их, эти розы-туберозы и прочие настурции! Мне больше по сердцу дикие растения, даже колючие. – Взгляд, которым он окинул девушку, был почти ощутим, как ласковое поглаживание. – А попробуй угадать, красавица, что бы я сделал, если был бы здесь хозяином... если бы мне принадлежало все в этом садике?

Слово «все» он выделил голосом так выразительно, что девушка в веселом изумлении распахнула глаза. Какая у нее улыбка! Словно на драгоценный камень упал солнечный луч и преобразился в радугу! Незнакомка шагнула в сторону, положила руку себе на бедро, и фигура, только что казавшаяся крепкой, прочно сбитой, вдруг стала текучей, переливающейся. Несколько скупых движений – и такое превращение!

«Ведьма!» – вспомнился Айрунги крик рыбака. Ой, ведьма...

А она заговорила, и в мурлыкающем голосе зазвучали те же коварно-зазывные нотки, что и у Айрунги:

– Да что угадывать, не маленькая. Знаю, что такой садовод делать примется, если решит, что он в садике хозяин. Так за чем же дело стало? Мой господин хочет поиграть во владельца садика? Мне такие игры тоже нравятся.

Не ожидавший такого напора Айрунги опешил. Но лишь на мгновение. С бьющимся сердцем он двинулся к красавице.

А та подпустила его шага на три, гибко склонилась, вытащила из густой травы помятое железное ведро и со стуком поставила на валун.

– Вот! Внизу родник. Под крапивняк – два ведра, под остальные – по ведру. Лучший способ почувствовать себя хозяином сада!

И дерзко улыбнулась.

Неизвестно, какой реакции ожидала девушка от зашедшего в ее заветный уголок чужака, но ошарашить гостя ей не удалось. Айрунги ценил в людях чувство юмора и наглость, поскольку сам обладал этими качествами. Он рассмеялся и протянул руку к ведру:

– Показывай, где спуститься к роднику. Потом проводишь до дворца, ладно?

«Ведьма» на миг растерялась, затем превратилась из коварной соблазнительницы в веселую девчонку и ответила:

– Договорились! А к роднику – вот она, тропка...

Уже начав спускаться, мужчина обернулся:

– Кстати, у вас на Эрниди имена в ходу? Ну, такие словечки, которыми ребенка в детстве отец обзывает? Я, например, Айрунги Журавлиный Крик. Из Семейства Заркат. А как зовут самую вредную эрнидийскую ведьму?

– Если самую вредную, то Шаунара Последняя Листва, – охотно ответила девушка, переставая быть незнакомкой. – Из Семейства Тиршилек.

9

– И с тех пор, как Эрниди возник из вод, Морской Старец держит его меж ладонями, не дает опуститься на дно. А дочь его, милостивая дори-а-дау, жемчужина среди своих прекрасных сестер, гонит косяки рыбы в ваши сети. Вот они, истинные боги, что всегда рядом с нами, им любовь и благодарность наша.

Громкий, разборчивый шепот шел из глубокой расселины, словно говорила скала... нет, сам остров напоминал людям, кому они обязаны своим гранитным прибежищем, своим гигантским кораблем среди бушующих океанских волн.

Каждое слово доходило до сердец людей, стоящих на краю обрыва, над бьющим о скалы прибоем.

Юнфанни вздохнула, рассеянно тронула на лбу густой мазок ритуального рисунка – не стерлась ли краска?

Шепчущий прав. Разве можно поклоняться богам, которых нельзя увидеть, у которых даже имен нет, словно у Отребья! А древние боги не только могущественны, они прекрасны, легенды об их деяниях завораживают! Кому это и знать, как не ей, сказительнице, с юности желанной гостье у любого очага – от рыбачьего до королевского. А сейчас, когда она замужем за хозяином трактира, ее дар идет на пользу делу, привлекает гостей в «Смоленую лодку».

– Мы – Дети Моря, – продолжал голос из расселины. – Не только королевская семья – все мы потомки дори-а-дау. Не родные, так приемные. Любящие и любимые.

Да, подумала Юнфанни, и это верно. До сих пор рыбаки тайком приносят жертвы Морскому Старцу, хоть это запретил еще дед нынешнего короля. Но как мало Детей Моря осмеливается встречаться на молении древним богам, наносить на лица густой краской узоры, древние, как сам остров! Сейчас, например, над обрывом всего четверо: сама Юнфанни, двое коренастых братьев-рыбаков и подручный смотрителя маяка – щуплый юнец, сине-красный узор на лице которого означает мольбу об ответной любви.

– Но поклонение вере предков еще не значит, что надо обижать жреца Безымянных. Глупая шутка – засунуть его вниз головой в бочку из-под соленой рыбы. Это не радует Морского Старца и его милосердную дочь!

– Это вам говорится! – улыбнулась Юнфанни братьям-рыбакам. Те мрачно отвернулись. Ничего не скажешь, Шепчущий имеет над ними власть.

А ведь неизвестно даже, кто таков Шепчущий. Кто с ним знаком? Кто его видел? По голосу не понять, мужчина это или женщина... пожалуй, все-таки мужчина. И ведь сумел, не показываясь никому на глаза, сплотить, объединить и подчинить себе Детей Моря!

– Дори-а-дау простит вашу выходку, – продолжал голос из расселины, – но впредь будьте осторожны. Не забывайте, что король преследует нашу веру, жрец требует от него решительных мер, а новый дарнигар из кожи лезет, чтобы переловить и отправить в изгнание Детей Моря. Конечно, если бы ему это удалось, Эрниди обезлюдел бы, ибо каждый островитянин в душе поклоняется дори-а-дау и ее могущественному отцу... А сейчас опуститесь на колени и обратите свои просьбы к Морской Деве!

Юнфанни рухнула на колени над обрывом, простерла руки к темному прибою:

– Добрая хозяйка моря, помоги! Меня мучают боли в голове... по утрам встаю, словно совсем не спала... и на душе сумятица. Ведь я чту твой дар, твою пещеру – а вынуждена смотреть, как чужеземцы за деньги пользуются тем, что ты подарила только нам, эрнидийцам. И не просто смотреть... я трактирщица, живу за счет этих приезжих! Сердце не в ладу с головой – помоги, подскажи, дори-а-дау!

Волнение подкатывает к горлу, становится трудно дышать. Чтобы не потерять сознание (так было однажды), женщина заставляет себя отвлечься от молитвы и незаметно оглядывается. Рядом, стоя на коленях, тихо бубнят братья-рыбаки. Прислушиваться незачем: молят об улове. Что-то шепчет помощник смотрителя маяка. Тоже не секрет: влюблен в дочку Юнфанни, вымаливает ее себе в жены. Хрен ему, голодранцу, хоть и брат по вере!

– А теперь, – негромко начинает Шепчущий (и с первых его слов все прерывают свои мольбы), – принесем морской госпоже наш скромный дар и нашу огромную любовь!

Один из рыбаков поднимается на ноги. Старший брат или младший? Оба нанесли на лоб и щеки одинаковый сине-белый узор «даруй удачный лов».

Сама Юнфанни долго колебалась, какой рисунок избрать. Слишком неопределенным, хотя и мучительным было ее состояние. Наконец остановилась на черно-красном узоре «избавь от ночных страхов».

Рыбак опрокидывает над обрывом глиняный кувшин. Красная струя обнимается с волной, растворяется, исчезает в пене.

Трактирщицу охватывает тревожное чувство, словно что-то сделано не так. Сегодня ее очередь принести жертву, она не пожалела вина из запасов «Смоленой лодки». Все так, как велел Шепчущий. Откуда же эта злая неудовлетворенность?

Зачем дори-а-дау вино? Зачем громадный пирог, что в прошлое моление бросила в воду старая рыбачка? Хозяйке моря нужны иные жертвы – но какие? Юнфанни не знает! Ах, если бы дори-а-дау подсказала, намекнула...

Юнфанни вновь простирает руки к морю, тщетно пытаясь расслышать в шуме волн прекрасный женский голос, приоткрывающий уголок завесы над тайнами древних богов.

Но слышит совсем другое:

– Стража! Спасайтесь!

По тропе вдоль кручи бежит босоногий мальчуган в обтрепанных штанах – маленький Сайти, оставленный братьями на страже. На чумазой мордашке – азарт и гордость: как же, участвует в таком интересном взрослом деле!

– Облава! Бегите!

Юнфанни невольно подносит руки к лицу, словно собираясь стереть узор. Глупо, конечно: густую, смешанную с глиной краску так просто не сотрешь, разве что размажешь! Женщина издает нервный смешок, представив себя в жуткой черно-красной маске.

– Пора прощаться, – спокойно говорит Шепчущий. – Спасибо, мой мальчик, да вознаградит тебя дори-а-дау! Сестра, удачи тебе. Братья, постарайтесь никого не убить.

И больше из расселины – ни звука.

Дети Моря не ударяются в панику: не первая облава! Подручный смотрителя маяка заползает в заросли вереска, с головой укрывается серым плащом, прижимается к земле... Ах, молодец! Не то что в сумраке – и днем-то за валун принять можно! И ведь перележит суматоху! Юнфанни его помнит еще ребенком, лучше всех сверстников играл в прятки.

Братья-рыбаки, не сговариваясь, поднимают на лицо высокие воротники вязаных рубах, по самые брови нахлобучивают мягкие шапки и молча устремляются по тропе в ту сторону, откуда прибежал мальчуган. Прямо навстречу опасности. Да хранит их Морской Старец! Ясно, что они задумали: встретить стражу кулаками, ошеломить, пробиться сквозь линию облавы – и к рыбачьему поселку! А уж там их и встретят, и укроют, и лица отмоют, и поклянутся кому угодно, что они с утра из дому не отлучались.

Все у них должно получиться. Тем более что стражники не будут биться насмерть.

– А ты куда, Сайти? – спрашивает Юнфанни счастливого вестника беды. – Тебе ведь ни к чему попадаться!

– Как это «куда»? – удивляется ее непонятливости мальчик. – Мне одна дорога!

И рыбкой вниз с обрыва, только грязные пятки в воздухе мелькнули! И вот уже на гребне волн видна головенка, словно утка присела на воду отдохнуть. Сказительница восхищенно улыбается: она вообще любит детей, а этот сорванец так бесстрашен!

Надо бы и Юнфанни вниз, под защиту морской госпожи, да в юбке не поплаваешь, а сбросить жалко, да и как без юбки выберешься на берег? Поэтому женщина снимает лишь башмаки, накрывает камнем, чтобы потом вернуться и забрать. Затем ложится на камни, бесстрашно перекатывается за край обрыва и повисает над пропастью на руках.

Тело помнит детство, когда лихая девчонка исползала все окрестные скалы, разоряя птичьи гнезда. Годы, конечно, не те, но руки по-прежнему сильны, пальцы цепки, ноги сами находят каждую выбоину в камне. Ветер дует с моря, прижимая женщину к обрыву, помогая двигаться вдоль скалы. Юнфанни видит в этом добрый знак. Зубья скал внизу не пугают Дочь Моря. С куда большей тревогой вслушивается она в голоса. Только бы не изловили Шепчущего... Да нет же, это невозможно! Дори-а-дау не допустит этого!

Ага, здесь уже можно выбраться наверх. Между ней и облавой – утес. Отсюда тропка выведет к Корабельной пристани.

Подтянувшись на руках, Юнфанни высовывает голову над краем обрыва, и с губ едва не срывается проклятие. На тропе стоит человек. Протянуть руку – и коснешься сапога.

Чтоб крабы сожрали проклятого дарнигара! Догадался оставить здесь стражника, отрезал путь к отступлению! Нет хуже сволочи, чем сволочь своя, местная: каждую тропинку знает, каждый валун еще мальчишкой облазил.

Стражник рассеянно бросает взгляд на край обрыва и вздрагивает, встретившись взглядом с растрепанной женщиной, щеки которой измазаны черной и красной краской.

Несколько мгновений они смотрят друг на друга – взор во взор. А затем стражник отворачивается и начинает насвистывать тягучую мелодию.

Ну, паренек, спасибо тебе! Ты ведь тоже когда-то бегал хвостиком за Юнфанни, канючил, чтоб рассказала про знаменитых пиратов.

Но вылезать на берег все-таки нельзя. Одно дело для стражника – отвернуться, не заметить голову над пропастью, а совсем другое – пропустить мимо себя по тропке одного из тех, на кого устроена облава. На это его доброты может не хватить. Надо ползти по скале дальше – но куда? Там лишь нагромождение камней и путаница кустов.

А еще – храм! Тот самый храм Безымянных, что торчит на скалах Эрниди, словно кукиш древним богам. Такая маленькая долинка, похожая на узкогорлый кувшин: у «горлышка» – храм, у «донышка» – домик, где живет жрец с двумя учениками. А между храмом и домиком – грядки. Еще бы, жрец впроголодь живет! Если б не король, так вовсе бы с голоду околел.

Тело становится тяжелее, израненные ноги не так проворно ищут невидимую тропу меж хмурым морем и темнеющим небом. Да, Юнфанни уже не двенадцать лет! Надо выбираться здесь, надеясь на судьбу и на покровительство дори-а-дау.

С трудом вскарабкавшись на берег, женщина встает на подкашивающиеся ноги. Скверное место, чтобы скрываться от облавы! Нагрянет стража с факелами – враз изловит. Она-то знает, девчонкой в прятки здесь играла.

В прятки... Да! Помнится, однажды вскарабкалась на крышу храма и никто не сумел ее найти. А ведь ребятишки куда глазастее, чем стражники, которым скорее бы домой, к женам да детишкам... и которые боятся, что среди Детей Моря, взятых в кольцо облавы, они найдут этих самых жен и детишек.

Решено! Юнфанни проведет ночь на крыше храма. Это будет даже забавно!

* * *

А в прибое под обрывом, устроившись меж двух валунов, раздраженно прислушивалась к голосам наверху сама дори-а-дау, дочь Морского Старца.

Как не вовремя облава! Сейчас бы превратить хвост в ноги, принять человеческое обличье, ставшее привычным за последние годы, найти спрятанную на берегу одежду. А тут – облава! Дурни с факелами бегают, кричат... Может, и не выбираться на берег? Что-то стала надоедать забава, которая поначалу казалась восхитительной. Если живешь тысячелетия (ну, правду сказать, много времени проводишь в спячке), представляется забавным потратить несколько лет на жизнь среди людей.

Развлечение теряет свою прелесть, но, пожалуй, она еще немного поживет на Эрниди. Только зачем ей понадобилось слушать нелепые молитвы этих Детей Моря? Вот уж скука! Особенно жертвоприношение. Ну для чего дочери Морского Старца вино, выплеснутое в волны?

Дори-а-дау нужно было от людей нечто совсем, совсем иное.

10

Дурнота обнимает, наваливается на лицо, мешает дышать. Под закрытыми веками плавают огненные точки. Мысли разваливаются на куски, пульсирующая боль не дает открыть глаза. Сквозь боль каплями сочится тревога... что-то скверное произошло...

Из мглы, окутавшей память, назойливо доносятся бессвязные слова. Рыжая щука... Рыжая щука... Вей-о! Ну и бред...

А вот и не бред. Трактир так называется – «Рыжая щука». Пра-авильно, в Шаугосе. Вся компания там пила вино. Это что же – похмелье такое выразительное?

Ой, вряд ли! Хотя бы потому, что даже при самом мерзком похмелье руки и ноги не бывают скручены веревками.

Наконец удается разлепить непослушные веки, но ничего хорошего в этом нет: по зрачкам ударяет поток мучительного света. Нет, это не пламя Бездны... и на том спасибо Безликим. Всего-навсего поток дневного света из приоткрытой двери. И его перечеркивает темная фигура.

Человек подходит, склоняется над самым лицом. Вей-о! Что у него за гадость в склянке? Запах едкий, по ноздрям бьет. Зато сознание проясняется, зрение становится четче, боль не так терзает мозг. А таинственная личность превращается в хорошо знакомого хозяина трактира «Рыжая щука».

Руки и ноги остаются связанными. Значит, не стоит торопить события. Надо понять, во что влип, где находишься и что тебя ожидает. Лежи, Сокол, и помалкивай. Ясно одно: это не трактир. Бревенчатый сарайчик, колючее сено... Если повернуть голову, можно разглядеть в полумраке два темных тюка – связанные пленники. Трактирщик нагнулся над одним из них, сует к лицу свое снадобье. Пыльный воздух оглашается бранью – ага, Айфер очнулся. Скручен, стало быть... плохо, ой как плохо!

Трактирщик, не обращая внимания на проклятия, переходит к третьему пленнику: лица не видно, но по одежде вроде бы Шенги.

Все это – не пьяная шуточка. Никто не посмел бы так скверно шутить с Сыном Клана. Попробуем веревки на разрыв... Вот гадство! Веревки прочные и завязаны грамотно!

Приведя в чувство Охотника, хозяин «Рыжей щуки» скованной, деревянной походкой идет к двери. На пороге остановился, заколебался и вдруг резко обернулся, упал на колени, истово ударил лбом в земляной пол.

– Люди! – выдохнул негромко, но так отчаянно, что Айфер заткнулся со своей бранью. – Люди, нет мне прощенья! Я бы сам никогда... Я бы ни за что... Внучечка моя, внучечка у них! Она же маленькая еще, десять лет всего...

Издали донеслись голоса. Трактирщик вскочил, нацепил на бледное лицо непроницаемое выражение и вышел из сарая, бросив через плечо одно слово:

– Сарх!

Вей-о-о! Челюсти свело так, что стало больно зубам. Сарх – это серьезно! Но что эта наррабанская сволочь делает в верховьях Тагизарны? Он же, по слухам, пиратствует ниже по течению, чуть ли не возле Джангаша!

Шенги, молодчина, не потерял головы от страха, хотя наверняка слыхал жуткие истории про Сарха и его речных пиратов. Охотник лежит ближе всех к двери и сейчас извернулся всем телом, вытянул шею, чтобы глянуть наружу.

– Это не Шаугос. Деревья, берег – высокий, обрывистый; вижу верхушку мачты, под берегом причален корабль. За порогом – двор, телега стоит. Людей не вижу, но голоса слышны... неразборчиво...

– Это покосы, – объясняюще прогудел Айфер.

– Что-что? Какие покосы?

– Обыкновенные. Лугов тут нет, одни леса. Хозяева ставят в лесу сарайчик, косят траву на полянках, по старым просекам. А много наберется, увозят на телеге.

– Ясно. Нас, выходит, опоили какой-то дрянью – и сюда... – Голос Шенги впервые дрогнул. – Ох, где ж сейчас мои ребятишки?

– Не горюй, Охотник! – ободрил его Айфер. – С нами же Хранитель! Он что-нибудь придумает, вот увидишь! И нас выручит, и ребятишек твоих!

Та-ак. Приятно, когда в тебя верят. И правильно делают, между прочим. В рукаве припрятана запасная костяшка, можно смошенничать в игре со смертью.

Когда-то Аунк, великий мастер клинка, обучал карраджу беглого раба по кличке Орешек. Тренировочки были – вспомнить страшно! А кроме древних приемов атаки и защиты преподнес мастер и еще подарочек, драгоценный и опасный. Всего три... нет, четыре раза довелось им воспользоваться. Сейчас назревает пятый случай.

Аунк заставлял ученика подолгу глядеть на лезвие меча, блестевшее на солнце, приводил в особое состояние между сном и бодрствованием. В этом колдовском сне великий мастер поселил в памяти одну фразу. Полная бессмыслица, но действие ужасающее, это проверено.

Стены сарая отодвинулись куда-то. Над головой зашумела укрывающая разбойников дубрава. Зазвучал, как наяву, низкий хрипловатый голос Аунка: «Эти слова – ключ. Они откроют в твоей душе потайную дверку и выпустят наружу демона. Ты станешь смертью. Ненадолго, ведь боги дают такие подарки лишь на короткий срок. Но за это время ты успеешь выстелить землю вокруг себя трупами. Потом тебе будет очень плохо – ведь за все приходится расплачиваться...»

Еще как будет плохо! Хоть не вспоминай! После боя становишься беспомощным, словно из тела кости заживо вынули. И боль такая же. Зато на краткое время в тебе вскипают сила и ловкость, отмеренные богами человеку, и многократно увеличиваются! Не то что веревки порвать – сарай по бревнышку раскатать можно. А уж этих речных пиратов с их людоедскими замашками и вовсе в глину гончарную размесим! Вот только пусть соберутся в кучу, чтоб не гоняться за ними по всему берегу. И сказать вслух... сказать...

Вей-о-о! Ай да Хозяйка Зла! Всегда придумает, старая стерва, чем человека удивить и порадовать! Память, оглушенная сонным зельем, наотрез отказывается назвать короткую фразу – не то из четырех, не то из пяти слов.

Это хуже. Но паниковать не будем. Будем вспоминать. Когда впервые пришлось говорить эту фразочку? Пра-а-вильно: в драке с Жабьей Подушкой. Ух, быстро двигалась, тварюга! И молнии из щупальцев... Что ж тогда было сказано? Что-то про болото...

Спокойно. Все обязательно вспомнится. Вот только мешает боль в затылке.

Чему в детстве учил хозяин? Если, говорил, Орешек, ты что-то забыл, не мучай память. Отвлекись, подумай о другом, забытое само в уме всплывет.

Да уж, хорошо бы всплыло, а то голоса во дворе стали громче.

О другом подумать? Может, о том, что Сарх с пленниками делает: за руки и ноги привязывает к вбитым в землю колышкам, вспарывает животы, насыпает во внутренности горячие угли... Пра-авильно, очень своевременная мысль.

О более приятном поразмышлять уже не успеть: в сарай вваливаются обтрепанные мерзавцы, поднимают Айфера и выволакивают из сарая. Наемник опять разражается бранью, но умолкает, получив удар под ложечку.

Цепкие лапы грубо поднимают – ну, никакого почтения к Сыну Клана! Ноги связаны так, что можно только мелко семенить. Вот и семеним из сарайчика. На дворе – хмурый рассвет и толпа негодяев. Хуже всего, что у невысокого заборчика стоят двое с арбалетами. Ах, вспомнить бы ту заветную фразу, тогда бы и стрелы на лету переловить можно.

Кстати, сарх по-наррабански «стрела»... Ох, что за ерунда в голову лезет!

Охотник, оступившись, упал. Никто не помог ему подняться.

Мгновенное сочувствие к Шенги исчезает, сметенное радостной вспышкой понимания: он нарочно свалился именно здесь! К стене прислонены две косы. Если он сумеет свалить одну и лезвием перерезать веревки...

Скорее отвести глаза, чтоб и взглядом не выдать... Как отвлечь пиратов?

А вот и ученики Охотника. Бледны, но держатся неплохо. Связаны только по рукам, ноги у ребятишек свободны.

Кто у пиратской швали за главного? Пра-авильно, вон то пугало в черном, что сидит на дышле телеги, как ворона на стрехе. И одет богаче других, и держится надменнее.

Так вот он каков, Сарх-кровопийца, Сарх-палач. Тот самый Сарх, о котором Арлина запретила няньке рассказывать близнятам, – чтоб маленькие спали спокойно, не кричали по ночам. Ну-ка, ну-ка, поглядим...

Вей-о! По парню сцена плачет! Ничего не делает, молчит, а веет от него ледяным ветерком! Тело длинное, гибкое, поза вычурная, изломанная: подтянул колено к груди, поставил ступню на дышло, подался влево. Другой бы свалился, а этот сидит. Ловкий, гад! Смуглый до черноты и вроде не старый, хотя по ним, наррабанцам, толком не скажешь. Физиономия узкая, глаза прикрыты тяжелыми, набрякшими веками: греется на солнышке, котяра! Холеные усы сливаются с коротко подстриженной бородкой. Небось много времени тратит, чтоб красоту наводить. И это при бродячей жизни по чащобам!

А сброд вокруг – он сброд и есть! Правда, вооружены, собаки, хорошо. И много их. И неплохо дрессированы: молчат, ждут атаманского слова. А тот знай себе на солнышке греется. Небось Наррабан вспоминает. И чего этой гиене дома не сиделось? У нас своих паскуд хватает!

Наконец какой-то лохматый кабан не выдержал:

– Атаман, глянь, как подфартило! Добыча-то, добыча! – Он грубо схватил за плечо Нитху, толкнул к телеге. – Смотри, какая лапушка. Вот уж нам утеху боги послали...

Сарх открыл глаза. Цепко оглядел гневное, без тени страха лицо девочки. Сказал холодно, медленно, почти без акцента:

– И думать забудь. Вам, скотам, и крестьянских девок хватит. А это подороже товар, это – в жертву!

Тяжело оглядел толпу пиратов: разочарованы, но никто не смеет вякнуть поперек. Затем устремил взгляд куда-то вдаль и выдохнул истово:

– Гратхэ грау дха, Кхархи!

Вот тут Нитха по-настоящему испугалась: ойкнула, побелела, шарахнулась так, что чуть не свалилась на руки рыжему пирату.

Шарахнешься тут! Слова наррабанской молитвы – «всё ради тебя», – но имя Единого-и-Объединяющего кощунственно заменено именем Хмурого Бога.

Конечно, девочке страшно. В Наррабане долго не забудут о кхархи-гарр, «слугах Хмурого» – тайном обществе фанатиков-убийц, что тешили людскими страданиями кровожадного демона, которого почитали как божество.

Но ведь уже лет шесть как нашел свою погибель демон, разрушен тайный храм в горах. Причем в этом веселом дельце не обошлось без некоего Ралиджа. Как бы сейчас это не аукнулось! Прошлое – зверь кусачий.

Ох, правильно говорил Илларни: наши мысли эхом звучат вокруг! Из толпы речных пиратов выныривает мелкий хорек, что-то возбужденно шепчет атаману. Сарх забыл про девочку. Встал с дышла... нет, не встал, а перелился, заструился из одной позы в другую – до чего же гибок! Кстати, меча у пояса нет, только странная костяная штуковина в руке.

– Неужели передо мной Ралидж Разящий Взор? Вот она, моя награда за шесть лет ожидания!

Взгляд через плечо атамана... ура, Охотнику удалось свалить наземь косу! Правда, упала она неудачно. Шенги пытается перекатиться ближе к лезвию.

Теперь – что угодно, лишь бы отвлечь внимание пиратов на себя! Дерзить, хамить, песни петь – только бы они к сараю не обернулись!

– А ты, стало быть, из этих... ну, как их... недодавленных?

Хороший тон. Небрежный, снисходительно-насмешливый. Так и держать, даже если бить начнут.

Наррабанец приблизился – не подошел, а именно приблизился. И начал вещать, словно со сцены:

– Я – Сарх! Я – стрела, летящая из прошлого! Я – карающий взор мертвого бога!

– Ты про Хмурого? Вей-о! Нашел божество! Так, демон-самозванец с кучкой прихлебателей.

– Поиски были трудными. – Сарх не вышел из роли. Прирожденный актер, такого не собьешь свистом из зала. – Мы знали имя одного из вас – я говорю о богомерзком звездочете Илларни. Его настигло проклятие Кхархи.

– Проклятие? Старый человек мирно скончался на руках у близких, достойно лег на погребальный костер...

Пират, не слушая, продолжал свою торжественную речь:

– Потом мы узнали еще два имени: твое и твоей жены-ведьмы...

– Я-то что, я там был за зрителя. С твоим хваленым богом справились старик и женщина. А я только подрался немножко под конец. Ох, и разбегались же вы – вспомнить смешно!

Кто-то из услужливой швали бьет под вздох... больно, сволочи! Не сразу удается восстановить дыхание.

– Не сметь! – рявкает Сарх. – Я сам!.. Только сам!.. Он узнает, что такое пытка! День за днем будет визжать, умоляя о смерти! Не о пощаде – о смерти!

– Верю. Кхархи-гарр – знаменитые палачи. – Кажется, голос звучит не фальшиво. – Если б Хмурый вас еще оружием владеть обучил, может, и по сей день стояла бы в той пещере черная статуя.

– Весь Наррабан знает, как умеют сражаться воины Кхархи!

– А я не «весь Наррабан», мне сказочками уши не завесишь. Я вас бил и помню, как вы удирали. Пытать умеете, это да, а сражаться один на один...

Жаль, не сработает это с ним. Уж больно дешевый, детский прием. А как бы хорошо раскачать его на поединок – клинок против клинка, взгляд против взгляда! Только бы развязали руки и дали меч, хоть не Саймингу, любой...

Сайминга, сокровище стальное! В чьи лапы она угодила? Может, за ней Заплатка приглядит? Надежный друг, волшебный плащ...

От сарая – гневный вскрик. Атаман раздраженно оглядывается.

Вей-о! Какая-то бдительная сволочь углядела, что Шенги приладился связанными руками к лезвию косы. Сволочь подбирает косу, зашвыривает в сарай, а Охотнику – ногой по ребрам, чтоб лежал смирно.

Выходит, напрасно пришлось тут выделываться, как циркачу на ярмарке?

А может, и не напрасно! Сарх – позер, перед своими красуется. Такому хуже ножа оказаться смешным. Ну-ка, сунем ему крапивы за шиворот.

– Хорошо бегаешь, атаман, до Силурана драпал, моря под ногами не заметил! Ты хоть успел разглядеть, кто рядом со мной рубил вашу шакалью стаю? Была там еще одна женщина, не наемница даже – знатная дама! Взяла госпожа меч да как начала махать направо-налево...

– Довольно! – не выдержал Сарх.

– Что – довольно? Ты бы мне там приказывал, в храме! Мои боги живы, потому что я готов защищать их! И не пыточными инструментами, верблюд ты долговязый, а мечом! И таких, как я, сотни! А твоего бога защитить было некому, и он сдох! А ты бежал с поля боя, а теперь ищешь, кого исподтишка...

– Я сказал – молчать!!!

Сарх страшен. Глаза выкатились, губы искривились, засверкали острые белые зубы.

Ладно, можно и помолчать. А ты говори, пират. Тебя твоя шайка слушает. Им тоже интересно, покажешь ты удаль или начнешь издеваться над связанным пленником. Личная отвага атамана – для любой банды дело святое.

Сарх тоже об этом вспомнил. Еще ни слова не произнес, а по злющим черным глазам уже видно: попался, попался, попался в ловушку!

– Ладно, Сокол. Считай, что Кхархи решил тебя не только погубить, но и унизить. Тебе дадут меч, и все увидят, что такое воины Хмурого!

– Интересно, а кто после этого станет в шайке атаманом?

– Не паясничай, грайанец. Сейчас тебе развяжут руки. Но мы не базарные шуты, что на потеху толпе машут деревянными мечами. Перед боем предлагаю биться об заклад. Если ты победишь... – Сарх скривился, словно раскусил плод тхау, и с усилием повторил: – Если ты победишь – буду я жив или нет, – мои люди отпустят тебя и твоих спутников.

Это ты, наррабанская темная рожа, врешь. Но круглый дурень Ралидж похлопает ресницами и поверит. Еще и поторгуется для полного идиотизма.

– Нет, так не годится! Свободу с боя сам возьму, а насчет заклада... Ты собирался вниз по течению, верно? Вверх тебе опасно, там Чаргрим.

– Ну, допустим.

– Мне с друзьями как раз и надо вниз по реке. Довезешь нас. Идет?

– Идет, – легко соглашается Сарх, чтоб не тратить времени на спор с грайанским недоумком. – А твой заклад, Хранитель?

– Не знаю. Назови сам.

– Мне нужна твоя жена – поквитаться за разрушенный храм. Напиши, что ждешь ее в Шаугосе, в «Рыжей щуке».

Та-ак! Вот в чем подвох! Арлина им понадобилась. Ладно, отчего не написать! Грамоте, хвала богам, обучен. Потом, скорее всего, попробуют снова связать руки, но это мы уже поглядим.

– Пергамент найдется? Не на бумаге же писать Дочери Клана!

За пергаментом послано на корабль. А пока разомнем освобожденные кисти, продолжая выказывать цыплячью наивность:

– Меч мой мне вернут или как?

– Или как, Сокол, или как. Про твой меч ходят сказки! Что дадим, тем будешь драться.

Пра-авильно. А теперь добавим в глаза чистого детского любопытства:

– А мою Саймингу кто-нибудь из ножен уже вынимал?

– Нет еще... – встревает в разговор один из пиратов.

– Жаль. Слушайте, если кто-нибудь тронет клинок, расскажите, что из этого вышло, ладно? А то мне самому интересно.

– Почему? – не удерживается все тот же разговорчивый придурок.

– Да жена заклятья наложила на клинок, а какие – не говорит. Мол, тебе, мой супруг, это знать ни к чему, а чужой к мечу сунется – будет удивлен.

Полезный и увлекательный разговор, увы, обрывается: с корабля принесли пергамент. И чернильницу на цепочке. И перо. И дощечку – на колени положить. Все по уму, как у людей. Итак: «Дражайшая моя супруга, высокородная госпожа Арлина Золотой Цветок...»

– Почему так торжественно? – интересуется Сарх, наблюдая, как бежит перо по пергаменту. – Не королеве пишешь.

Самое время вспомнить былое актерское мастерство. Значит, так: оскорбленно нахмуренные брови, раздраженно дернувшийся уголок рта, в глазах горечь и жажда понимания. Мол, скажу тебе как мужчина мужчине...

– Сразу видно, наррабанец, ты не был женат на женщине знатнее себя! Я родился рабом, разве ты об этом не слышал? А она – Волчица, гордость Клана, Истинная Чародейка. И не дай мне Безымянные хоть на миг забыть об этом!

Показалось или нет, что в черных глазах мелькнул проблеск сочувствия.

– Я бы давно убил такую жену. Ладно, пиши...

«Дражайшая моя супруга, высокородная госпожа Арлина Золотой Цветок! Властью мужа, а также словом Хранителя крепости Найлигрим повелеваю тебе незамедлительно прибыть в Шаугос, где буду с нетерпением ожидать в трактире "Рыжая щука". Тому есть серьезные причины, которые не могут быть изложены в письме. Да хранят Безликие тебя, а также наследников наших Раларни и Арайну...»

– И что, с ней только так можно изъясняться?

– Да если я напишу «милочка» или «солнышко», она и дочитывать не станет, бросит пергамент в огонь!

– Нет, я бы ее точно убил... Теперь подпишись.

Да ради всех богов, почему не подписаться! И пусть они тащат эту грамотку Арлине. Вот умница глазищи свои зеленые распахнет! В худшем случае решит, что муж спятил, в лучшем – велит бросить пиратского посланника в темницу и выбьет из него все тайны, как зерно из колоса.

– Развяжите ему ноги! – командует Сарх.

Вей-о! Все-таки решил играть честно! Так в себе уверен? Двигается легко, гибко. Пожалуй, и впрямь мастер. Решил напомнить шайке, что он зубастый и страшный? Ну-ну...

А вот не нравятся нам те двое у заборчика. С арбалетами. Совсем не нравятся. Грамотно стоят, весь двор под прицелом. И морды очень заморские, смуглые. Оба в черном, как Сарх. Наррабанцы наряжаются ярко, цветасто, а эти – словно ими чистили трубу очага! Тоже небось из кхархи-гарр. А прочие пираты, как уже подмечено, шваль. Гомонят, пересмеиваются...

Ноги словно исколоты сотней иголочек – занемели от веревок, а теперь кровь разбегается по жилам... Ага, вот и меч. Ну, примерно как и можно было ожидать: баланс паршивый, клинок не стальной, а железный, да и затачивал его какой-то лодырь безрукий. Ладно, Аунк говорил: сражается не меч, а воин!

– Парни, а похуже ничего не нашлось? Ржавенького такого, а? Или метлу бы мне предложили, тоже вроде как оружие...

Не придержать ли язык? Хватит им светлые идеи подбрасывать.

Ученики Охотника глядят с восхищением. Зеленоглазый искусал себе губы в кровь – завидует!

– Все к забору! – скомандовал Сарх. – Мне понадобится много места.

Движением левой руки сорвал плащ. Взметнул так, что тот взвился, прошуршал черной завесой. Еще один изящный жест – и плащ наброшен на левую руку, почти обмотан вокруг нее так, что пола свисает у кисти. Неплохо придумано: можно использовать как щит, можно стегнуть противника по глазам. Проделано все быстро, ловко, красиво – левша, что ли?

А вот и не левша! Заработала правая кисть, крутанула в воздухе костяную палочку... да это не палочка, а рукоять, и вылетело из нее лезвие. Складной нож? Какой громадный! Щелкнуло стопорное кольцо, фиксируя клинок, и тут же второе лезвие, поменьше, вылетело с другого конца рукояти.

Сарх принял странную стойку: пригнулся по-кошачьи, вскинул левую руку вверх, правая с ножом – на уровне бедра. Гортанный вскрик – и это наррабанское чудо медленно двинулось по дуге вокруг противника. Далеко, слишком далеко! Он что же думает, за ним по всему двору гоняться будут? А вот не дождется. Пусть нападает, из защиты как раз сподручнее к делу приступать.

Неизвестно, что это за школа, но уж точно не карраджу. Это какие-то наррабанские народные пляски. Сарх движется сдвоенным шагом, то застывая на месте, то резко пригибаясь, то вдруг привставая на носки, то прыгая в сторону, и все по кругу, по кругу, а оба клинка живут сами по себе, шевелятся, сменяют друг друга, и тоже по кругу, по кругу, по кругу, и черный боец вороном вьется вокруг, а ты послушно поворачиваешься к нему лицом, невольно вписываясь в рисунок проклятого танца и уже понимая, что враг навязал тебе свою манеру боя. Но не успеваешь ничего изменить: темная проворная тень почемуто оказывается рядом. Лезвие скользит вдоль тела, разрезает рубаху на боку, и тут же, на возвратном движении, странное оружие касается тела острием клинка. Но только касается. Нырком уйти под клинок, под взвившийся над лицом плащ, перекатиться по земле, вскочить...

А черный мерзавец опять вьет петли своего танца на безопасном расстоянии.

Ты пляши, пляши, а тут кое-что припомнилось, Аунк рассказывал. Есть в Наррабане умельцы, которые движениями тела и игрой клинка завораживают противника, словно змея птицу. Начинаешь неверно оценивать расстояние между собой и врагом, пропускаешь атакующие движения...

Да, такого замучаешься убивать! Мастер, настоящий мастер, но до чего же сволочное у него мастерство!

Бок горит, но на это плевать – царапина. Как быть? Перейти в атаку? Гад не примет боя, уйдет, продолжит колдовской танец.

А плавно сменяющие друг друга лезвия кружатся, кружатся, кружатся в глазах...

Откуда он всплыл, этот хриплый яростный голос?

«Не пялься на клинок врага, мальчишка! Типичная ошибка новичка! Я научил тебя приемам атаки и защиты, но ты не успел усвоить главное. У нас так мало времени... Не останавливайся на осколках боя, скользи по ним, воспринимай поединок в целом! Тело само знает, что делать, не мешай ему!»

Кто это завизжал у локтя, мешая слушать наставника? Сарх! Отступает, пошатываясь. Правая рука повисла плетью. Сунулся во вторую атаку – и получил.

За короткий миг Ралидж успел испытать истинное потрясение: «Я все помню, каждое движение, его и свое. Но как же так, я ведь был в прошлом, говорил с Аунком! Неужели я чудом обрел неуловимый секрет древних мастеров, то, что втолковывал учитель? Бой – не набор приемов, даже отточенных до блеска, как песня – не набор слов, как музыка – не звуки, идущие один за другим...

Вот я об этом размышляю, а драка-то продолжается! И диктую правила уже я: гоняю противника вокруг телеги. Какие уж там завораживающие движения – знай отмахивается левой рукой! Но у меня особо не поотмахиваешься. Удар под названием "клюв коршуна" – и наррабанская штучка с двумя лезвиями вонзается в землю, а ее владелец ужом скользит под телегу. Прыжок – и я на телеге. Только высунься, сволочь, только голову покажи...»

И тут в дышло впивается стрела.

– Брось меч, грайанец! – хрипло кричит от забора арбалетчик.

Ага, вот на сколько хватило их честной игры! Ладно, если кто здесь туго соображает, так можно растолковать.

– Легче с арбалетом, дурень! Меня пристрелишь – Сарх с тебя кожу полосками спустит. Кому дорогу перебегаешь, гиена? Начал поединок атаман – ему и кончать. А то выходит, я Сарха под телегу загнал, а ты, большой и грозный, со мной расправился? Перед ватагой главаря позоришь, верблюжья ты лепешка?

Все это говорится не столько для арбалетчика, сколько для Сарха. И он все понимает правильно. Вылезает из-под телеги, придерживая левой рукой правую, и выдает монолог потерпевшего неудачу, но не сломленного героя:

– Твоя взяла, Сокол! Но счет не закрыт, я еще заберу твою жизнь. А пока сдержу слово. Развязывай своих друзей – и на борт!

Неизвестно, надолго ли хватит этого показного благородства, поэтому первым лучше развязать Айфера.

Встав на ноги, наемник не тратит времени на обсуждение ситуации – молча топает к телеге и одним рывком выдергивает дышло. Пра-авильно, в его лапищах такая дубинка ораву троллей распугает.

Освобожденный Охотник кидается к ученикам, оглядывает их со всех сторон, чуть не обнюхивает, как собака пропавших и вновь обретенных щенят:

– Целы? В порядке?

– Учитель, Сокол ранен! – тихо говорит девочка. Все встревоженно оборачиваются.

– Ерунда, лезвие по ребрам прогулялось. Гляньте-ка: надо перевязать или так подсохнет?

Судорожный вздох из четырех глоток...

«Вей-о! Я и забыл, какое впечатление на непривычных людей производит моя спина!»

– Память о веселой юности. Как-то я нахамил одному высокородному господину, а тот велел забить меня насмерть плетью. А я из вредности взял да выжил. Ладно, хватит пустую мякину провеивать, есть дела поважнее.

* * *

Одномачтовое речное судно с низкой осадкой готово было отчалить. Сарх стоял у трапа, хозяин «Рыжей щуки» бинтовал полосой полотна его руку.

– А как же внучечка моя? – осмелился спросить трактирщик.

– Что? – отвлекся от угрюмых мыслей пират. – А, девчонка! Она в сарае.

Не дожидаясь, пока уберут трап, трактирщик неловко, как слепой, начал карабкаться по узкой тропке на крутой берег. Добрел до сарая, распахнул дверь и, коротко вскрикнув, рухнул на колени возле детского тельца с перерезанным горлом.

В это время Сарх, стоя у левого борта, поймал взглядом соломенную крышу сарая, что краешком виднелась над берегом, легко улыбнулся, слизнул полузасохшую капельку крови в углу рта и с нежностью выдохнул:

– Гратхэ грау дха, Кхархи.

– Атаман, – опасливо пробасил из-за плеча лохматый рыжий помощник, – эти чужаки – они гости или как?

– Глупец, они пленники, – холодно ответил атаман. – Но знать им об этом не надо. Позже скажу, что с ними делать.

* * *

– Господин надеется, что этому заморскому стервятнику можно верить?

– Да ты что, Охотник? Я за его клятву яичной скорлупы не дам. Но если б мы попытались уйти, нас бы расстреляли из арбалетов. Мы пленники, но руки у нас свободны. Скажи ребятишкам, чтоб были начеку. Ничего не есть и не пить!

– Пили уже, хватит. Второй раз о тот же камень не споткнемся.

– Если начнется заварушка, помни: на Айфера можно положиться. Виду не показываем, пусть думают, что мы доверчивые олухи. Надо вызнать, куда эти воры спрятали наши вещи. Беспокоюсь за свой меч. И... и за два небольших таких бочонка, завернутых в овчину.

11

Сначала – жуткая ночь, полная бурелома, кустов, коряг, закрывающих луну облаков. Летучие твари с длинными щупальцами возникали из мрака, били крыльями по головам бегущих людей, не давали свернуть, направляли, как щелкающий кнутом пастух гонит стадо на бойню.

Потом – рассвет среди развалин крепости, перед черными гранитными плитами, над которыми в световом столбе сменялись призрачные лики и слышались непостижимые речи. А четверо разбойников лежали на сыром от росы песке, придавленные невидимой тяжестью, навалившейся на плечи, словно снежное одеяло. Шершень молчал. Недомерок бессвязно молился. Старуха, не соображая, что говорит, тихо ругалась. Красавчик поскуливал.

Но лесные волки – не комнатные собачки. Судьба часто била разбойников, и они научились сносить ее удары, молча сплевывая кровь. Страх остался, но уже не сковывал, не оглушал. Сквозь беззвучный вопль в мозгу пробились проклятия по адресу дурня атамана, которого потянуло искать сокровища в этом окаянном месте. Мысли стали четче, определеннее, а «непостижимые речи» призраков превратились в раздраженную перебранку. Пленники напряженно вслушивались, гадая, какое влияние на их судьбу окажет эта разноголосица и будет ли вообще судьба – или сразу Бездна?

Тем временем маги хоть и не окончательно сошлись во мнениях, но все же нащупали решение, которое отчасти устраивало всех.

– Значит, идем втроем, – перекричал всех Ураган. – Я, Фолиант и... Заткнись, Ящер! Не начинай все сначала! Ну, нельзя тебе идти! Ты посредник между нами и Белесым. Через тебя в нас пойдет сила из зеркала. Если задерешь хвост и помчишься странствовать, мы в чужих телах и двух слов сказать не сможем. В человека вселиться – полдела... нет, четверть дела! А вот отпихнуть его личность в самый дальний уголок разума – соображаешь, сколько из Белесого силы выкачать придется? Не сдох бы раньше времени! Так что сиди здесь и... Ах, тебе надоело? Всем надоело. Уж потерпи как-нибудь.

Голоса вновь смешались в нестройном злобном хоре. Но гам разом утих, едва зашелестело бесцветное, негромкое сообщение Чуткого:

– Немое Дитя считает, что...

Тут замолчал даже Ящер, до этого что-то натужно сипевший. Даже Безумец, хохотавший тупым неживым смехом. Даже бабка-разбойница, которая что-то шептала развалившемуся рядом с ней атаману. А Чуткий монотонно продолжил:

– Она приблизительно прикинула, что каждый из троих, став властелином чужого тела, сможет наслаждаться новым бытием полдня. Именно на столько хватит магической силы и жизни Белесого.

Последовало обескураженное молчание. Привидения Кровавой крепости были когда-то матерыми, опытными чародеями. Сейчас каждый проверял в уме решение маленькой союзницы. Результаты были неутешительными.

– А ведь понадобится сила, чтобы добраться до места, вихрем или птицей, – горько сказала Орхидея.

– И на месте всякие сложности, – поддакнул Фолиант. – А добудем талисманы – ох, сколько тогда силы потребуется!

– Выход один, – врезался Ураган в обсуждение проблемы. – Идти втроем – роскошь. Три тела уничтожаем, берем четвертое. И я отправляюсь...

– Ах, ты отправляешься?! С какой стати именно ты?

Перебранка грозила вспыхнуть вновь, но тут раздался дерзкий голос:

– Если мои господа позволят мне сказать...

Эхо подхватило эти слова, отразило от полуразрушенной стены. Не так уж часто доводилось здешнему эху поиграть с реальным, не призрачным голосом.

Шершень с усилием поднялся на локтях. Бесстрашно глянул в струящийся столб света – оттуда злобно пялился темнолицый длиннобородый старикашка.

– Я не все понял. – Слова приходилось выталкивать сквозь вязкий воздух, язык словно перемешивал мед, но разбойник упрямо продолжал: – Но мы уже согласны, мы поможем...

Вдруг гнетущее «одеяло» исчезло. Воздух беспрепятственно хлынул в легкие. Атаман поднялся, приосанился, понимая, что задумка удалась, и заявил:

– Я так соображаю: господам надо в далеких землях отыскать каких-то людей, что-то у них отобрать, верно? Так уж мы, все четверо, чем зазря пропадать... берите на службу, не пожалеете! Я слыхал, Восьми Магам есть чем расплатиться.

– Семи! – возмущенно поправила его незримая женщина.

– Помолчи! – взвизгнул старик, тряся бородой. – Ты хоть понимаешь, кретинка, на какую интересную мысль наводит нас этот человек? Симбиоз! Не борьба двух личностей, а сотрудничество! Сколько силы можно сберечь!

Образ в луче света задрожал, растворился, вместо него возник воин с мечом у пояса. Шершень вспомнил, что призраки называли этого мага Ураганом.

– Беру его себе! – рявкнул воин. – Вот этого, смелого! Только посмейте что-нибудь чирикнуть – еще пятьсот лет на куче щебня просидите! – Его пылающий взор встретился с твердым взглядом Шершня. – Ты у этих людей за главного?

– Я атаман. Сделают, что велю.

– Здорово! Уверен, мы договоримся. Слушай, атаман, согласишься пустить в свое тело еще одну душу – мою?

– Это как? – деловито, без испуга поинтересовался Шершень и без паузы задал второй вопрос: – И почем?

Воин-призрак коротко хохотнул:

– Вот это мне нравится! «Почем?» А что живой отсюда уберешься, это тебе не плата? Ладно-ладно, шучу! Ты сам сказал – магам Кровавой крепости есть чем расплатиться. А уж когда вернусь в жизнь... Я швырну весь мир себе под ноги, а ты станешь моим первым помощником и лучшим другом!

– Я бы лучше золотишком взял.

– А это прямо сейчас! Не побираться же нам с тобой в пути! Нужно разыскать троих. Одного убить, у двоих отнять волшебные талисманы. Сделаешь это ты. Сам. А я притаюсь в уголке твоего разума, как кот за печкой. Если понадобится, помогу. Понял?

– Да вроде как не очень.

– Ну и не надо. Просто посмотри мне в глаза. Не щурься, не отводи взгляд!

Что-то незримое скользнуло по ослепительному лучу в сердце, в душу, в разум Шершня. Накатила тоска, захотелось завыть, словно было утрачено что-то драгоценное. Боли не было, но полынное чувство потери превосходило боль.

Стало светлее, словно с хмурого неба хлынуло солнце. Шершень хотел глянуть наверх и с ужасом понял, что не может этого сделать. Голова жестко, неподвижно сидела на шее, словно железный штырь сбил воедино затылок с позвоночником.

Грудь сама по себе глубоко вздохнула. Воздух заструился по горлу, губы зашевелились. Голос, родной, привычный, произнес громко и отчетливо:

– Получилось! Слышите? Клянусь смертью Шадридага, получилось!

И вопль, победный, яростно-торжествующий... но Шершень не имел отношения к этому крику! С немым ужасом паралитика глядел он, как его рука самостоятельно поднимается к лицу, как шевелятся перед глазами и сжимаются в кулак пальцы. Если бы он мог подчинить себе собственные губы, проскулил бы: «Верните мое тело! Ничего мне не надо!»

А захватчик, обобравший разбойника, повернул свое (нет, Шершня!) лицо к столбу света и возбужденно заговорил:

– Великолепно! Дивное ощущение! Я и не думал, что это так... Ну же! Кто следующий? Ты, Орхидея?

Статная женщина в плаще темных волос, не столько скрывающем, сколько подчеркивающем ее великолепную наготу, брезгливо сощурилась на пленницу:

– Но у меня нет выбора! Здесь только одна женщина! Пусть хотя бы встанет, покажется...

Бабка, которую отпустила невидимая тяжесть, поднялась и с самым независимым видом отряхнула с юбки песок.

– Это... это возмутительно! – Призрачная чародейка говорила тоном знатной дамы, обнаружившей, что шлейф ее платья проехался по конскому навозу. – Я – и мерзкая старая нищенка?!

– Это кто тебе старая, метла ты столетняя? – бесстрашно отпарировала бабка. – Уж кому бы про возраст не вякать! И какая я нищенка? У тебя просила, да? У меня хоть платье есть да сапоги, а тебе и задницу-то нечем прикрыть, кроме гривы нечесаной!

Тот, кто занял тело Шершня, запрокинул голову и со вкусом расхохотался. А разбойник вдруг понял, что страх исчез. Ему тоже хотелось посмеяться над ошарашенной колдуньей!

«Чего я боюсь? Хозяйничать в моем теле у него силенок не хватит. Пусть уж потешится! Небось невесело пять веков дымом по поляне плавать!»

– Она не столетняя метла! – сквозь хохот крикнул бабке Ураган. – Ей уже шестая сотня! – Он обернулся к своей союзнице, лицо которой наливалось гневом. – Не хочешь – не надо! Карауль развалины, жди, пока сюда забредет юная прелестница!

– Но женщина не так уж и стара! – увещевательно подал голос Фолиант. – Погляди, какая крепкая, боевая – за поясом кистень...

– За дуру меня тут держат? – заорала Орхидея, на глазах теряя аристократичность и смахивая на разъяренную рыночную торговку. – На кой мне сдался ее кистень? Сроду оружия в руки не брала! Отравить – могу, навести порчу – могу, соблазнить – пожалуйста, со взаимным удовольствием! А чтоб чем тяжелым по башке, как эта разбойничья подстилка...

– От подстилки слышу! – огрызнулась бабка. – Не опоросилась еще, так не визжи!

Оскорбленная чародейка вскинула голову. Волосы разметались, обнажая пышную грудь, плоский живот, высокие бедра. Шершень про себя одобрил наглую красоту колдуньи, но тело осталось равнодушным, не откликнулось по-мужски на распахнутые прелести красотки. Сейчас хозяином тела был Ураган, а он Орхидею видел-перевидел. За пятьсот лет она ему надоела до тошноты со своими грудями, ляжками и прочим призрачным богатством.

– Кто бы мог предвидеть пятьсот лет назад, – горько пожаловалась Орхидея, – что мы – мы! – возьмем в союзники кучку жалких разбойников!

– А что такого? – хохотнул старый Фолиант. – Удача – шлюха, она любит проходимцев. Если не договоришься с этой бойкой бабулей по-хорошему, можешь оставаться здесь.

– Тогда хочу, чтоб это тело сделали молодым! – капризничала Орхидея.

– Рехнулась! – охнул Ураган. – Такой расход силы!

– Но мне же придется пробраться в королевский дворец! Кого туда скорее пустят – старую грымзу или юную красотку?

Этот аргумент заставил всех задуматься. Притихла и бабка. До этого она готова была отстаивать свое тело от любых посягательств, как невинная скромница в компании пьяных наемников. Но надежда помолодеть сразила ее.

– А если кого соблазнить понадобится, чтоб до королевы добраться? – продолжала Орхидея гнуть свою линию.

Вмешался Чуткий и сообщил, что Немое Дитя обещает дать молодость телу пленницы, но не уверена, что эффект будет прочным. Вероятно, время от времени разбойница будет стареть. Надолго ли – неизвестно. И ее юный облик не будет обликом Орхидеи. Женщина станет такой, какой была когда-то бабка.

– Она же наверняка была уродиной! – чуть не расплакалась Орхидея.

– Кто? Я? – возопила бабка. – Да я была актрисой аршмирского театра!

Это решило вопрос. Орхидея без колебаний вплыла по лучу в распахнутые глаза старухи.

Фолиант некоторое время сомневался, кого из двух «деревенских баранов с тупыми физиономиями» ему предпочесть. Наконец остановил выбор на Недомерке: «Кретин, но хотя бы без дефектов речи!»

– Что сделаем с четвертым? – прошелестел Чуткий. – Отдадим Безумцу?

Жестяной смех залязгал по поляне.

Красавчик оцепенел, догадываясь, что приближается нечто жуткое.

И тут бабка, приводившая в порядок растрепанные седые волосы, шагнула к Красавчику. Пристально посмотрела в лицо – никогда парень не видел у своей «боевой подруги» такого хищного, оценивающего взгляда – и сказала с какими-то влажными интонациями:

– На Эрниди я представлюсь знатной путешественницей. Кто этому поверит, если при мне не будет слуги? Отдайте смазливого мне!

Красавчик, человек по-своему опытный, легко распознал похотливые нотки в словах «отдайте» и «смазливый». В устах старой женщины они звучали мерзко, но парень понял, что может спастись от чего-то страшного, и храбро улыбнулся дрожащими губами.

Поспорив, маги решили удовлетворить прихоть Орхидеи, и та, развеселившись, как девчонка, вприпрыжку (дикое зрелище!) умчалась с поляны, крикнув, что пороется в сундуках. Красавчик где стоял, там и уселся – ноги подкосились. Недомерок вышагивал взад-вперед: маг осваивался с новым телом. А Шершень с наслаждением ощутил, что может повернуть голову. Еще мгновение – и подчинились руки... какое счастье вновь стать хозяином самому себе!

Умерив ликование, Шершень ощутил безмолвное присутствие чужака в своем разуме. Словно не видишь стоящего сзади человека, а можешь разглядеть лишь тень у своих ног. Но с этим легко будет свыкнуться.

Вернулась бабка. Вместо бесформенного балахона и мужских сапог на ней было темно-синее открытое платье с сиреневого цвета корсажем. Дряблые пятнистые старческие груди нахально красовались в квадратном вырезе; жуткие ключицы, обтянутые желтой кожей, заставляли невольно отводить глаза. Из-под подола выглядывали мягкие синие туфельки.

При всей своей неискушенности в покрое женских тряпок Шершень понял, что платье не просто старомодное – старинное.

Женщина правильно истолковала его взгляд.

– Ну да, не последняя придворная мода. Думаю, ты слишком молод, чтобы это помнить, но так ходили дамы при дворе короля Джайката пятьсот лет назад... И все-таки лучше так, чем в лохмотьях. Переодевайтесь и вы. – Она бросила на землю перед мужчинами ворох смятых одеяний – сверкнуло золотое шитье на бархате. – Пусть люди думают, что вы рылись в прадедушкиных сундуках. А я... Вот увидите, эрнидийская королева еще будет подражать моим фасончикам!

И атаман не понял, кто это сказал: бабка или Орхидея.

Переодеваясь, Шершень обратил внимание, что, хотя от материи шел затхлый запашок, наряды были как новые, словно не пролежали в сундуке пять веков. Колдовство, не иначе!

Неугомонная старуха сбегала еще куда-то и вернулась с полным подолом монет и драгоценностей. Разбойники проворно разобрали золото (ссыпав его куда попало, даже за голенища сапог), обвешались побрякушками и окончательно смирились со своим пленом.

Хозяйственная Орхидея даже разыскала в одном из сундуков ковровую дорожную суму – не может же дама путешествовать без багажа!

Когда немного стих веселый гам, зашуршал голос Чуткого:

– Я нашел. Ралидж и Шенги плывут вниз по Тагизарне на борту речного судна.

– Оба? Вместе? Отлично! – Шершень вновь почувствовал себя атаманом. – Пенные Клыки уже прошли?

– Нет. И до темноты не пройдут. Они недалеко от Шаугоса, идут медленно.

– Тогда знаю, где заночуют. Есть только одно место, чтоб причалить... Слушай, приятель, как бы нам с Недомерком туда поскорее...

Он не договорил. Там, где он только что стоял, закрутился смерч и, взвившись над развалинами, полетел на запад. Следом за ним помчался второй смерч – тот, что миг назад был долговязым парнем с соломенными волосами.

– Ух ты! – с испугом и восхищением воскликнула бабка. – Ты... как тебя... Чуткий! Мне что делать?

– Возьми второго человека за руку, – прошелестел ответ.

Бабка строго ухватила за локоть перетрусившего Красавчика, и двойной вихрь, взмыв над травой, устремился на восток, туда, где за морем лежал остров Эрниди.

И все смолкло на руинах Кровавой крепости. Лишь из светового потока строго и сурово глядело вслед умчавшемуся вихрю странное дитя – хрупкая девочка лет восьми, в чепце на белокурых волосах и в строгом сером платье.

* * *

Арлина, отставив руку, вгляделась в серьезное детское личико, что огромными темными глазами глядело с черной зеркальной плитки.

Супруга Хранителя Найлигрима не была похожа на ту веселую, гостеприимную хозяйку, какой запомнилась Охотнику и его ученикам. Губы ее были плотно сжаты, густые брови сдвинуты, из-под ресниц сверкали зеленые молнии. Грозная королева, обдумывающая поход на соседние земли!

Встала. Опустила болтливое зеркальце в бархатный мешочек у пояса. Решительно вышла из комнаты.

В коридоре ей встретилась Иголочка, хотела о чем-то спросить госпожу, но, взглянув хозяйке в лицо, шарахнулась к стене.

Волчица прошла мимо, не обратив внимания на рабыню. Она сопоставляла странности в поведении мужа перед отъездом и воспоминания о своем путешествии в Наррабан шесть лет назад. Тогда довелось узнать кое-что, о чем она не собиралась говорить даже с мужем. А теперь чудак Ралидж разводит с Ильеном секреты в сарае, где устроили лабораторию! От кого секреты? От жены? Смешно! Мальчишки, они мальчишки и есть, в любом возрасте!

Арлина нагрянула в лабораторию, словно вражеская армия с развернутыми знаменами, и с порога повелительно позвала:

– Ильен!

Мальчик вышел, приветливо улыбаясь. Но улыбка увяла, едва он глянул в лицо Волчице.

Сильная смуглая рука вцепилась ему в плечо, с неожиданной силой толкнула к дверному косяку – не убежать, не спрятаться...

– Не вздумай отнекиваться! – зазвучал беспощадный негромкий голос. – Я все знаю! И мне нужна Душа Пламени! Ты слышишь? Душа Пламени!

12

На то и постоялый двор, чтоб на пороге появлялись гости. И чем чаще, тем лучше. Почему же так вытаращил глаза Вьянчи Юркий Заяц, узрев роскошную рыжеволосую красавицу, которая в сопровождении слуги вошла в «Смоленую лодку»? Толстячок даже побледнел.

Недоброе предчувствие? Пожалуй, и это... Но главное – появление очаровательной незнакомки не вписывалось ни в какие расчеты хозяина.

Несложные, кстати, расчеты. Припортовый постоялый двор – не трактир на проезжей дороге. Сюда гости не забредают, когда им заблагорассудится. Все на Эрниди знают, когда у Корабельной пристани бросает якорь судно. Тогда для Вьянчи самая работа: заняты все комнаты наверху, а трапезная гудит от мужских голосов, трепещет от женского перешептывания.

А сейчас наверху лишь мамаша с дочкой на выданье да потрепанный жизнью повеса. Эти трое не отплыли на рассвете на борту «Морской короны», остались ждать следующего корабля, чтобы еще порадовать себя посещением волшебного грота. И правильно сделали, что остались, раз позволяет кошелек. Трактирщик целиком и полностью это одобряет.

Но, во имя всех богов, пусть кто-нибудь объяснит Вьянчи, какие силы – чтоб не выразиться грубее – принесли сюда эту рыжую? «Морская корона» отчалила, рейд пуст... не вплавь же она до Эрниди?

Эти мысли не отразились на пухлом румяном лице хозяина. Напротив, оно просияло таким восторгом, словно до сих пор Вьянчи жил предвкушением этой встречи. Разумеется, трактирщик не произнес ни слова, подчеркивая свою уверенность в знатности дамы: начать разговор надлежало ей.

– Мне нужна комната, чистая, удобная и хорошо проветренная, – капризно потребовала незнакомка.

– Других у нас и нет, ясная госпожа... э-э... – поклонился трактирщик.

– Лейтиса Веселая Тропа из Рода Сауджар, – надменно представилась рыжеволосая, правильно истолковав деликатное, но вполне заметное «э-э».

Вьянчи погнал служанку прибрать комнату, а сам усадил рыжую за стол, поднес легкого сарханского вина и блюдо с полосками соленого кальмара. Затараторил, расхваливая «Смоленую лодку», эрнидийскую кухню, грот дори-а-дау, красоту здешних мест и незаметно подводя беседу к обстоятельствам появления госпожи на острове.

Гостья насквозь разглядела эти ухищрения. Пригубила вино, двумя пальчиками положила в рот кусочек кальмара и поведала о путешествии с братом, который предпочел скрыть свое имя. (Это как раз не встревожило Вьянчи: многие постояльцы назывались дорожным прозвищем – из суеверия.) Они прибыли сюда на «Морской короне», но брат запретил Лейтисе сходить на берег. Девушка взбунтовалась против семейного деспотизма, вдрызг разругалась с братом и перед отплытием «Морской короны» оставила корабль, чтобы посетить знаменитый грот и вернуться домой со следующим судном. Ущерба ее доброму имени это не нанесет, поскольку «Смоленая лодка» – постоялый двор с безупречной репутацией; к тому же Лейтиса здесь под охраной преданного слуги, достойного всяческого доверия.

(Вьянчи бросил беглый взгляд на рожу преданного слуги, достойного всяческого доверия, и решил на все время, пока этот тип будет околачиваться в «Смоленой лодке», отправить дочку к родне в рыбацкий поселок.)

Услышанная история не развеяла тревоги хозяина. Не потому, что была она шита белыми нитками, крупными стежками и по лицевой стороне. К измышлениям постояльцев Вьянчи привык. Пусть врут, лишь бы платили. Но если красотка и впрямь всю стоянку «Морской короны» в порту просидела в каюте, даже не выглянув на берег, – это весьма подозрительно. И вообще, было в гостье нечто тревожащее. Ой, заплыла в тихую бухточку акула!

* * *

В сопровождении бойкой рабыни Лейтиса поднялась на второй этаж. Следом шел слуга с переброшенной через плечо дорожной сумой.

С недовольной гримаской оглядев чистенькую комнатку с небольшим столом, узкой скамьей и нишей в стене, которую закрывала занавеска, Лейтиса возмутилась:

– А зеркало? Я не могу жить в комнате, где нет зеркала!

Девчушка умчалась посовещаться с хозяином.

Слуга, плюхнув на пол сумку, непочтительно ухмыльнулся госпоже:

– Ну, ты да-аешь! Назваться До-очерью Рода? Знаю, что сме-елая, но так судьбу дра-азнить... чужим имене-ем!

Женщина смерила его убийственным взглядом и с расстановкой произнесла:

– Красавчик! Твоя башка отличается от котелка только тем, что котелок прокоптился снаружи, а башка – изнутри. Что за грязные мысли? Я и есть Дочь Рода, только вашей блохастой шайке не представилась настоящим именем.

– Одна-ако! – протянул уничтоженный Красавчик. – Глядишь, Ше-ершень Сыном Клана ока-ажется!

Вернулась служанка с небольшим зеркалом в деревянной раме, приладила его на гвоздь над столом.

– И пусть принесут смородинового отвара! – распорядилась Лейтиса, отпуская слуг. – Горячего, с медом!

Служанка и Красавчик вышли. За дверью послышались визг и хихиканье.

Лейтиса села перед зеркалом, оперлась локтями на стол и завороженно уставилась на медово-рыжие кудри, зеленоватые глаза в окружении длинных ресниц; на тонкие круто изогнутые брови; на большой чувственный рот с полными свежими губами. Подняла руку, коснулась нежной розовой щеки с россыпью светлых мелких веснушек, полупрозрачного ушка с тяжелой рубиновой серьгой.

До сих пор у нее не было времени осознать громадность свершившегося чуда. Хищные кошмары ночного леса, плен в Кровавой крепости, путешествие в образе вихря, разведка на Корабельной пристани, вранье хозяину «Смоленой лодки»... Лишь теперь она осталась одна и могла насладиться своим юным обликом, выпить его по капле с зеркальной поверхности.

Одна? Нет! И вряд ли скоро она сумеет остаться в полном одиночестве!

Что-то чужое, темное заворочалось в глубине души. Лейтиса нахмурилась, поджала губы и стала слегка похожа на бабку из шайки Шершня.

– Вот что, подруга, – жестко сказала разбойница, – давай договоримся на мосту. Ты с утра трижды встревала в разговор и ляпала вздор. Больше этого не потерплю, понятно? Надо будет колдовать или другое чего – сама тебя позову. А пока изволь тихо радоваться, что я тебя на тех развалинах подобрала!

В комнате воцарилась тишина, лишь густо жужжала залетевшая в окно пчела. Однако ответ пришел слышный только Лейтисе, но четкий, внятный, облеченный в выразительные слова.

Лейтиса вскинула свои и без того высокие брови и сухо бросила:

– Уж ругаться-то я умею получше твоего. Прикинь, дура обветшалая: кто нынешнюю жизнь лучше знает, ты или я?

Молчание. Затем опять голос разбойницы:

– Ой, не могу, грозить она будет! Знаю, что начнешь хозяйничать, когда захочешь! Вот и начинай! Давай! А я отступлюсь. Вот мое тело, живи в нем как хочешь – полдня! Я пропаду, но и тебе, колдовская дохлятина, не уцелеть!

Вновь молчание, прерванное голосом Лейтисы, уже добродушным, примирительным:

– Толковые речи и слушать приятно! Я знала, мы договоримся! Две умные бабы... Что? Юноша? Во имя Тысячеликой, какой тебе юноша?.. Ах, Красавчик? Ну, я как-то о нем не думала, но почему бы и нет? Вот найдем время, разберемся, с чего это из-за него бабы дуреют. И то сказать, сколько я уже без мужика... Что?.. Да, верно, ты-то без них немножко подольше!

Лейтиса смеется заливисто, вульгарно и начинает снимать украшения. Вынимает из ушей серьги, кладет на стол. Снимает кольца, поглаживает намятые с отвычки пальцы.

– Слушай, подруга, спросить хочу. Ты ведь чувствуешь то же, что и я, верно? Если я не ем – ты вроде как голодная, если руку обожгу – тебе больно?.. Ага, я так и думала. А вот если, к примеру, Красавчик...

Голос женщины прерывается. Только что снятое ожерелье застывает в пальцах. Похолодев, Лейтиса глядит в зеркало, и то, что она там видит, наполняет ужасом не только ее, но и темную гостью ее души.

Прекрасный облик на глазах меняется. Темно-медовые волосы теряют блеск, повисают тусклыми, быстро седеющими космами. Нежная кожа желтеет, шелушится, ее бороздами рассекают морщины. И лишь огромные глаза, полные ужаса и слез, еще остаются прежними на стремительно стареющем лице.

* * *

С поклонами проводив гостью до лестницы, коротышка трактирщик сел на скамью и основательно задумался. Из этого состояния его вывел скрип двери.

– Где тебя демоны носят? – грозно обернулся Вьянчи к вошедшей женщине. – Как в гости ходить, так и ночевать там? Порядочная жена не...

И замолчал, увидев ее распухшие босые ноги с пятнами засохшей крови.

Юнфанни, не обескураженная холодным приемом, прошла через трапезную, села рядом с мужем, откинулась к стене и закрыла глаза.

– Ой, не начинай, Пышечка, ладно? – жалобно протянула она. – Ночь была тяжелая. Облава. Пришлось уходить по скалам.

Трактирщик молча встал, ушел на кухню, вернулся с чашкой топленого гусиного жира.

– Я этих паршивок, служанку и кухарку, занял делом, чтоб в трапезную не сунулись.

– Да я в комнату уйду, – сказала Юнфанни, не делая попытки встать.

– Сиди-сиди, тебе ходить больно!

– Гости могут спуститься...

– Они еще дрыхнут.

Вьянчи положил босую ногу жены себе на колено и начал осторожно смазывать порезы и ссадины гусиным жиром.

– И что тебя, дуру, носит на эти моления? Допрыгаешься до изгнания! Кто тогда по хозяйству хлопотать будет – дори-а-дау? От детишек наших толку мало, сама знаешь. Опять-таки внуки пойдут, им бабушка нужна, а не страдалица за веру!

– Ох, как хорошо! Спасибо тебе, Пышечка.

– Ты по скалам скачешь, как коза весной, а мужу совет нужен!

Вьянчи рассказывал о постоялице, появившейся ниоткуда. Юнфанни сидела с закрытыми глазами и казалась спящей, но не пропустила ни слова.

– Красивая? – спросила она вдруг.

– Очень. Волосы, как темный мед. Высокая, фигуристая. Почти как ты, но, конечно, ты лучше.

Коротышка трактирщик искренне считал жену образцом красоты. Даже теперь, когда ей сорок и у нее двое взрослых детей. За свои слова он был вознагражден легкой улыбкой. Но тут же Юнфанни нахмурилась:

– Думаешь, воры?

– Не знаю. Вообще-то похоже... На даме драгоценностей, как на бродячей собаке блох. Да какие камни крупные – хоть клади вместо гнета, когда капусту квасишь! А ты знаешь, я в молодости был в Аргосмире подмастерьем у ювелира...

– Знаю, Пышечка, не надо в сотый раз... В камнях разбираешься, кто же спорит! Ну и что? Обвешалась красотка стекляшками – пусть, раз ей нравится!

Трактирщик загадочно улыбнулся и с удовольствием произнес:

– А вот и не стекляшками! Настоящие камни, так-то! И у каждого массивная оправа! Старинная! Дивной работы! Вот!

Юнфанни открыла глаза, резко выпрямилась:

– Настоящие?!

– Еще какие! Имя назвала легко, без запинки. А слуга вздрогнул и быстро так на нее посмотрел, словно ожидал услышать что-то другое. А слуга – не поверишь! – в бархате!

– Небось господские обноски... Где он сейчас?

– На кухне. Приглядывает, как госпоже готовят смородиновый отвар с медом. Да ни за чем он, стервец, не приглядывает, кухарку по заднице шлепает. Я заходил, видел.

– Вот что, Пышечка, принеси мягкие туфли – те, старые, в чулане... Сама отнесу отвар госпоже. Гляну, какое счастьице послали Безымянные-Безликие за неустанные молитвы...

Так и получилось, что с кубком отвара на пороге комнаты гостьи встала сама Юнфанни. Она и нарвалась на дикое зрелище: перед зеркалом торчало косматое седое пугало и держало в пергаментно-желтых руках ожерелье.

Юнфанни вскрикнула, уронила кубок. Старуха обернулась – ну и рожа! – и вскочила со стула. Даже в испуге и растерянности трактирщица успела заметить, что на этой твари открытое синее платье с сиреневым корсажем – точь-в-точь как муж описал наряд гостьи.

Жуткая старуха прыгнула вперед, ожерельем стегнула хозяйку по лицу, целясь в глаза. Ожерелье лопнуло, камни разлетелись по комнате. Юнфанни вскинула ладони к глазам, закричала, шарахнулась в сторону. Бабка проскочила мимо нее в коридор.

Дверь была крайней, у самой лестницы. Снизу доносился топот: это спешил на крик жены трактирщик, следом за ним торопился Красавчик.

Юнфанни встала в дверном проеме, махнула рукой:

– Воровка! Старуха! В платье госпожи! Наверх побежала, на чердак!

Вьянчи помчался туда, куда указывала гневная длань его супруги.

Толстячок трактирщик так и не понял, как ухитрился оступиться на знакомой лестнице. Его что-то больно ударило по лодыжке... но там же не за что было зацепиться ногой!

Возможно, эту загадку мог бы прояснить Красавчик, бежавший след в след за хозяином. Так или иначе, трактирщик рухнул под ноги парню, который ловко через него перепрыгнул. Вьянчи кубарем покатился вниз, а Красавчик ринулся на чердак, крикнув через плечо:

– Хозяюшка, помоги мужу!

– Пышечка, ты живой?! – кинулась Юнфанни к супругу.

А Красавчик в два счета оказался на чердаке и на третий счет получил по башке коромыслом. За другой конец коромысла держалась бабка, готовая дорого продать свою свободу.

То ли у молодого разбойника была дубовая башка, то ли старуха в последний миг узнала сообщника и успела слегка отклонить подобранное в куче старых вещей «оружие»... Так или иначе, парень не лег замертво к ногам в синих туфельках. Более того, проявил редкую для себя способность мыслить быстро и толково.

– Снимай платье! – приказал он без тени заикания или «распевания».

– А?.. Как?.. Что?.. Зачем?.. – Бабка в панике вцепилась в платье, словно его собирались сорвать с нее силой.

– Платье снимай, дура! И туфли! Да скорей, а то сейчас набегут!..

Старуха настолько ошалела от происходящего, что подчинилась парню, которого до сих пор презирала и поколачивала по любому поводу.

Скинув через голову платье, бабка осталась во всей своей неприглядной наготе. Подхватив ее одежду и туфли, Красавчик устремился вниз, бросив:

– Жди! Как смогу – приду!

И тут же с лестницы донесся его вопль, полный гнева и страха:

– Да что ж это за притон такой? Воры бегают, демоны летают...

По обрывкам голосов бабка поняла, что челядь и хозяева сгрудились вокруг Красавчика, а тот излагает складную историю, как догнал воровку, уцепил за подол, а та огненным языком вылетела из одежды и унеслась в чердачное окно. Вот и доказательство: платье и туфли – надо же, и не обгорели совсем!

Не успела Лейтиса перевести дыхание и порадоваться неожиданной смекалке парня, как стерва кухарка предложила осмотреть чердак – мол, толпой не так боязно!

Не дослушав, старуха кинулась к чердачному окну и опомнилась лишь на загаженной птицами дощатой крыше. Было холодно, неуютно и страшно... да, страшно! Будь на Лейтисе платье, она не струсила бы принять бой хоть со всеми здешними слугами, но так...

А тут еще опомнилась Орхидея, принялась осыпать ее упреками. Бабка отвела душу, в увесистых выражениях посоветовав «подруге» заткнуться, а потом начала прикидывать, как быть дальше. В комнате должно быть второе платье, в сумке. Добраться бы туда, одеться, собрать драгоценности – и ходу из «Смоленой лодки», чтоб ей потонуть!

А почему не попытаться? Ставни в комнате нараспашку... Только не сообразить, где ее окно... Ах да! Хозяин хвастался, что окна комнаты выходят на море! Отлично! Со двора ее могли бы заметить, а с моря – разве что пара чаек...

Перегнувшись за край крыши, старуха оглядела стену. Открыты два окна. Кажется, ей нужно вот это! Ну-ка, заглянуть хоть глазком...

Рискованно свесившись с крыши, Лейтиса еле удерживалась от падения.

За облюбованным ею окном тощая, похожая на рыбу, до макушки налитая высокомерием мамаша успокаивала такую же тощую дочку, перепуганную криками:

– Дитя мое, ты позоришь своих доблестных предков! Это всего-навсего пьяная свара постояльцев, она не стоит нашего внимания. И запомни: Дочери Рода ни при каких обстоятельствах не визжат, как свиньи!

Она гневно отвернулась от своего робкого чада и узрела в окне лицо висящей вниз головой старухи. Ветер трепал грязно-седые космы.

– Привет, – сказало лицо.

– У-и-и-и-и!!! – завизжала достойная дама так, что любая свинья онемела бы от почтительного восхищения. Затем с отвагой, достойной ее доблестных предков, госпожа рванулась вперед, захлопнула ставни и накинула изнутри крюк.

Бабка, с трудом перевернувшись, встала босыми ногами на резной карниз, который опоясывал здание. Философски сказала то ли себе, то ли Орхидее:

– Ну, бывает, ошибочка вышла.

И, держась за край крыши, двинулась к соседнему окну.

Скользнуть в него вперед ногами оказалось делом пустяковым. Но едва Лейтиса очутилась в комнате, в ноздри ударил кислый винный дух.

Разбросанные мужские тряпки. Сапоги у кровати. Опрокинутый кувшин в красной луже на столе. Меч на стене. Упавший стул. Из-за откинутой занавески, из-под натянутого на голову одеяла – выпученный темный глаз и длинный ус.

– По мою душу?.. – глухо донеслось сквозь одеяло.

– По твою, касатик, по твою, – заверила бабка невидимого собеседника. – Прямиком от Хозяйки Зла. Она любит пьянчуг в жаб превращать, так ты учись, касатик, квакать, в болоте пригодится. Хозяюшка обещала тебя мне в полюбовники отдать! – И, вытянув губы трубочкой, чмокнула воздух.

Мужчина застонал и окончательно пропал в одеяле.

– Не нравлюсь? – удивилась бабка и, подтянувшись на руках, выбралась на карниз.

Вот оно что! Дом стоит к берегу углом, на море выходят сразу две стены. Значит, надо завернуть за угол...

И тут случилось нечто странное. Исцарапанные руки налились силой. Груди, болтавшиеся, словно пустые кошельки, вдруг поднялись так высоко, что сосками царапали стену. Лезущая в глаза прядь была уже не седой, а рыжей.

«Молодею!» – чуть не заорала Лейтиса, но сдержалась. И бодро двинулась по карнизу. Она поверила, что все кончится хорошо. И действительно, без труда обогнула угол дома. И окно, в которое она влезла, ободрав бедра, оказалось ее собственным.

В коридоре еще слышались возбужденные голоса. Лейтису осенила дерзкая мысль. Она рывком сдернула занавеску, закрывающую нишу, и закуталась в нее. Затем смяла одеяло и подушку, как будто на кровати только что кто-то спал. Глянула на себя в зеркало – хвала Безымянным, молодая! Босыми ногами вскочила на постель и завопила так, что «Смоленая лодка» покачнулась, как на стапеле, словно собираясь соскользнуть в море и уплыть.

Голоса в коридоре смолкли. Зато послышались поспешные шаги.

– Госпожа! – воззвал трактирщик. – Ты здесь? К тебе можно?

Лейтиса ответила рыданиями, совсем натуральными: она и в самом деле была когда-то актрисой аршмирского театра.

В комнату ворвались Вьянчи, Юнфанни и Красавчик, остальные толпились в дверях. Все увидели, что на кровати бьется в истерике девушка, закутанная в занавеску. Ее полунагота казалась чистой и очень уязвимой.

– Я хотела... я вздремнуть... разделась, легла... и вдруг... о-о-о... эта ужасная, ужасная старуха... в моем платье... ооо...

Никаких подробностей хозяевам «Смоленой лодки» добиться не удалось. При любом вопросе – разрывающий душу плач. Так и махнули рукой, отступились.

А потом дружно утешали бедняжку, отпаивали ее вином и отваром мяты. Не менее дружно ползали по полу, собирая камни, спасая ожерелье. («Фа-а-ми-ильное! О-о-о! Ма-амино! Ба-абушкино-о-о!..»)

Позже, когда несчастная, всласть наплакавшись, уснула, Вьянчи уныло шепнул жене, спускаясь вслед за ней в трапезную:

– Дорогая, тебе не кажется, что Безликие все-таки есть и они решили наказать тебя за то, что молишься Хвостатой?

* * *

Узкая веранда открывалась в дворцовый сад. Считалось, что государь предается здесь отдыху, который не должен нарушать решительно никто.

На самом же деле на веранде шел напряженный и неприятный разговор.

Фагарш Дальний Прибой сидел в резном кресле с высокой спинкой и глядел в сад. Чем могли привлечь внимание короля эти скучные низкорослые яблони, с трудом прижившиеся на Эрниди? Может быть, он просто не хотел оборачиваться, чтобы не встречаться взором со своим собеседником?

Стройный светловолосый молодой человек держался с подобающей почтительностью, но настроен был весьма решительно:

– Государь, древняя вера пустила слишком глубокие корни. Мы выщипываем росточки, а надо корчевать, корчевать! Такого же мнения и жрец Безликих.

– Жрецу так положено, – откликнулся король, не сводя взгляда с кривых яблоневых сучьев. – А ты не боишься, что начнешь корчевать и весь остров рассыплется? Корни-то и впрямь глубокие.

Воцарилось молчание, затем молодой человек заговорил, и в голосе его звенела с трудом сдерживаемая ярость:

– Так государю угодно восстановить древнюю веру? Будет ли мне приказано снести храм Безликих?

Король резко обернулся, устремил на собеседника твердый взор густо-синих глаз:

– Не смей искажать мои слова, мальчишка! Ведь знаешь, что я сторонник истинной веры. Я щедрее всех жертвую на храм. И я не отменил закон об изгнании Детей Моря, принятый моим дедом! Но... – Голос короля дрогнул, Фагарш вновь глянул на яблони. – Не кажется ли тебе, что истинная вера на Эрниди, как этот сад? Столько трудов, столько затрат, а приживается плохо и плодоносит убого. Жрец недавно взял учеников – оба «с того берега»! Чужие мальчики...

– Государь, каков сад, зависит от садовника. И еще от того, чтобы извести вредных гусениц. Вот увидишь, я прекращу эти ночные собрания, тайные моления... соседние страны перестанут называть нас дикими язычниками. А для начала изловлю мерзавца Шепчущего!

– А! – вскинулся король. Красивое лицо с крупным решительным подбородком и кустистыми бровями просияло. – Тут ты прав! Шепчущий – серьезная фигура! Притащи этого смутьяна ко мне на веревке – и я перестану сомневаться в том, что правильно назначил тебя дарнигаром!

– А государь сомневается? – тихо спросил молодой человек.

Король прикусил губу, словно желая вернуть слово, зря слетевшее с уст.

– Ты же знаешь, меня тревожит твой возраст, больше ничего. Двадцать пять лет – это так мало для Правой Руки... Но вернемся к Шепчущему. Последняя облава... Почему ты заранее не сообщил мне о ней?

– Все вышло слишком быстро, государь. Несколько слов, брошенных пьяным рыбаком... Мне пришлось срочно поднимать своих людей.

– И ни одного ареста?

– Ни одного! Тем более непростительно, что я знаю – Шепчущий был там, был!

– Не огорчайся, мой мальчик! Этот хитрый хорек был не по зубам и твоему предшественнику. А ты ведь совсем недавно стал Правой Рукой.

– Недавно, – кивнул молодой дарнигар. – Но уже готовлю Шепчущему сюрприз. Один купец рассказал мне о специально обученных собаках, которых можно купить «на том берегу». Вообще-то они дрессированы для охоты на беглых рабов, но...

Король вскочил на ноги так резко, что тяжелое кресло отлетело в сторону.

– Собаками?! – страшно выдохнул он. – Людей? На молениях? Там женщины, дети.... Не позволю!!

Таким раскаленным голосом его предок Джайгарш командовал в бою пиратами.

Дарнигар попятился. Но Фагарш остыл так же быстро, как вспыхнул.

– Слушай, Бронник, – вздохнул он. – Я – король, мне приходится думать о том, какого мнения о нашем острове соседи-правители. Но ты – откуда в тебе столько ненависти к приверженцам дори-а-дау? Ты ведь сам из ее потомков!

Юноша вспыхнул. Темно-синие глаза налились обидой. Но он лишь поклонился, молча прося позволения удалиться. Король кивком отпустил его.

Дарнигар, кипя от скрытого гнева, покинул веранду через полукруглую дверь и оказался в зале, на стенах которого красовались доспехи, не дающие правителям Эрниди забыть о свирепом предке-пирате.

Почти за дверью Бронник наткнулся на нового наставника королевских детей. Как его... Айрунги, что ли? В раздражении дарнигар подумал, что учитель подслушивал его беседу с королем, но тут же упрекнул себя за несправедливые мысли и сказал по возможности мягко:

– Ты хотел видеть короля, почтенный? Обычай запрещает тревожить его во время отдыха, если только... ох, не случилось ли чего-нибудь с...

– Нет-нет, дети здоровы. Только... Две женщины хотят, чтобы их допустили к принцу и принцессе. А я не знаю, принято ли здесь такое...

– Что за женщины?

– Одна назвалась сказительницей, но я точно знаю, что она трактирщица. Другую зовут Шаунара, она принесла ясной принцессе снадобье от кашля.

– А-а, этих можно... Впрочем, они наверняка уже у малышей. Эти везде пройдут и нас с тобой не спросят!

– Благодарю господина... Конечно, глупо было с моей стороны сунуться сюда! Там пришел жрец, даже его не пустили, а я по такому незначительному поводу...

– Жрец? – удивился дарнигар. – С чего бы? Ну-ка, сам с ним побеседую.

* * *

Фагарша одолевали невеселые мысли.

Зря он напомнил мальчику о его происхождении. Бронник этого не любит. Другой бы всем хвастал, что он внебрачный сын короля, а этот... Гордый! Или все, или ничего!

И то сказать, плохим отцом был Фагарш мальчику. Даже имени не дал. На то была воля покойной королевы. Женщине, подарившей мужу первенца, нет отказа на первую после родов просьбу, таков обычай. Вот и попросила – не кольцо, не серьги, а чтоб муж не признал сыном мальчишку, который недавно родился в рыбацком поселке!

Пришлось смириться. Но Фагарш заботился о ребенке. Мальчик рос, не зная нужды, обучался грамоте, владению оружием. А в тринадцать лет удрал из дома «на тот берег». В наемники подался, паршивец! И не сгинул, не пропал – ну, как отцу таким не гордиться! Вернулся через десять лет – воин, десятник! Почему вернулся – можно догадаться. Наверняка услышал, что умер наследник эрнидийского престола. Надеялся, что теперь-то отец признает его, объявит своим преемником на троне...

Эрниди – маленький островок. Здешние новости не расходятся по миру из уст в уста. Каким, должно быть, ударом для Бронника было узнать, что отец, восемь лет как овдовевший, успел вступить во второй брак! И что растут во дворце принц и принцесса. Асмите было тогда шесть, Литагаршу – пять.

Бронник все же остался на Эрниди. Стал десятником, потом дарнигаром (к возмущению старых вояк, давно служивших трону, а теперь оттертых молокососом). И все же обида в нем жива. А тут еще неудачная фраза о потомке дори-а-дау... Надо помириться с мальчиком!

Словно услышав желание короля, на террасу вернулся тот, о ком думал Фагарш. С приветливой улыбкой король шагнул ему навстречу – и замер под каменным, тяжелым взглядом молодого дарнигара.

– Государь, – мрачно сказал Бронник, – жрец Безликих принес чудовищную весть – ночью был злодейски убит один из его учеников.

13

– Это все Дайру! Я почти пробился к лесу, да задержался – ему помочь. Если бы он шустрее кулаками махал, мы бы скрылись в лесу, а потом выручили остальных!

– А у нас в Наррабане говорят: «В беде умный бранит себя, а дурак – соседа».

– А... ага... Коза ты заморская! Это я, выходит, дурак, да?!

– Во всяком случае, не безнадежный, раз сообразил, – встрял в разговор Дайру и, не дав возмущенному Нургидану сказать хоть слово, продолжил быстро и серьезно: – Кончай лаяться, есть заботы поважнее!

– Ну, ясно, – все еще сердито буркнул Нургидан. – Как удрать...

– Нет. Как вещи вернуть. Об этом и наши думают. – Дайру повел подбородком, указывая на нос корабля, где с видом безмятежных путешественников сидели трое мужчин. Палуба меж ними и подростками была полна разморенных на солнце пиратов: кто спал, кто играл в «радугу», кто ставил латку на свои лохмотья, двое неспешно возились с парусами.

Нургидан, прикусив губу, уставился себе под ноги. Нитха с отвращением окинула взглядом широкую полосу воды меж бортом и скалистым берегом, поросшим ельником.

Как порадовало бы ребят путешествие при других обстоятельствах! Какой красивой показалась бы Тагизарна, чьи упругие сильные струи походили на обтянутые тонкой кожей мышцы могучего существа, спокойного до поры до времени! Каким удобным показалось бы хрупкое сооружение на корме, где они сейчас восседали, – скамья под навесом из циновок!

Нургидан рассказал бы то, что слышал от бродячих сказителей: берега, изрезанные ущельями и пестрящие пятнами мха, зимой становятся обиталищами троллей – но никто не знает, где чудовища прячутся летом. А Нитха непременно вспомнила бы свою поездку к верховьям Тхрека и затеяла бы с Дайру спор о том, какая из рек шире.

Но сейчас «куриный насест», как его мрачно окрестил Нургидан, был ненавистен ребятам. Их водрузили сюда против воли: Сарх сказал, что здесь детворе будет удобнее и интереснее: отсюда река лучше видна. Разделил пленников, шакал заморский!

Нургидан переживал свое положение тяжелее остальных. Если бы не тихий, но властный приказ учителя, он давно сорвался бы на драку и унес с собой в Бездну столько врагов, сколько хватило бы силы.

– Сарх! – предостерегающе бросил Дайру.

Из каюты, находившейся в палубной надстройке, шагнула в белый день неприятная черная фигура. Наррабанец огляделся вроде бы рассеянно, однако матросы, хлопотавшие с парусами, засуетились как ошпаренные. А прочие быстро сгинули из поля зрения капитана.

Сарх неспешно проследовал на нос и завел с пленниками беседу. Судя по выражению лица, – учтивую. Наемник отвернулся, не желая принимать участия в разговоре. Шенги и Сокол отвечали пиратскому главарю коротко и вежливо, – опять-таки если судить по выражению лиц. (А уж про своего-то учителя ребята знали, какую гадость он может сказать с приветливой улыбкой.)

– Тварь! – оскалился Нургидан, следя за каждым движением пирата. – Ух, свернул бы я ему шею!

– Сиди и не дергайся! – встревожился Дайру. – Ничего ты ему не сделаешь, пока тут вся его шайка! Сейчас с ним надо по-умному. Вроде как с хищной зверюгой – не с ножом кидаться, а приручать понемножку.

– Это его-то? – не поверила девочка. – Сарха? Знаешь, у нас в Наррабане говорят: «Леопарда можно укротить. Но не тогда, когда он уже прыгнул тебе на плечи...»

– Вот именно! – угрюмо кивнул Нургидан. – Кстати, о Наррабане. Ты, принцесса, научила бы меня парочке ваших словечек покрепче, а? Чует мое сердце – пригодятся!

Нитха кивнула понимающе, но с некоторой неуверенностью в глазах.

– Ну... я же росла не в портовом кабаке и не в воровском притоне. Знаю кое-что, но для такого случая мелковато, невыразительно... О! Вот! Любой наррабанец в драку полезет! Очень красивое выражение – йиста-хитхи!

– А что это значит?

– То, чего не может съесть гиена.

– Гиенья блевотина, – уточнил Дайру, который за последние три года освоил наррабанский не хуже Нитхи, а кое в чем и получше.

– Только-то всего? – разочарованно протянул Нургидан.

– Что значит «только-то»? – обиделась девочка за родной язык. – Гиена лопает все, что под морду подвернется. Представляешь, какой пакостью надо быть, чтоб даже такую прожору стошнило?

– Ага, понял. Как там?.. Иста-хихи?

– Не «и», а «йи». Йиста-хитхи.

– Йихта-хити?..

Дайру краем уха слушал, как Нургидан коверкает чужую речь, и внимательно глядел на пиратского капитана, который уже закончил беседу с «гостями» и все с той же ленцой вернулся к палубной настройке.

Навстречу сунулся рыжий помощник, спросил о чем-то. Похоже, сунулся некстати. На скучающей физиономии Сарха мелькнуло раздражение. Вместо ответа он поднял руку и коротко ткнул пирата под ребро. Движение было небрежным, словно капитан слегка отпихнул назойливого собеседника. Но рыжий пират выпучил глаза, с румяной рожи сбежала краска. Оставив беднягу жадно глотать воздух, Сарх отворил дверцу и, пригнувшись, скрылся в каюте.

– Рыжему досталось, – сказала Нитха, прервав девятую попытку Нургидана выругаться по-наррабански. – Гляньте, какой несчастный! Если к нему сейчас подъехать поуважительнее, можно что-нибудь узнать.

– Думаешь? – усомнился Дайру. – А по-моему, наоборот – захочет зло сорвать. Накостыляет для самоутверждения.

– Тебе – наверняка. Но не девушке, которая хлопает глазами и смотрит снизу вверх. – И добавила с умудренным видом: – Уж ты мне поверь. Женщина, которая смотрит снизу вверх, – лучшее лекарство для мужчины, которого обидели и унизили.

– Да? – горько усмехнулся Дайру, знавший унижение не понаслышке. – Ну, попробуй, пока он не ушел. Может, вызнаешь, где спрятаны наши вещи.

Нургидан, оставшийся на обочине разговора, вмешался со всей грубостью решительного человека, которого принуждают оставаться в бездействии:

– Вещи? Какие еще, в трясину, вещи?! Надо пошуршать мозгами, как эту команду за горло взять, а белобрысый за свою суму трясется! Что у тебя там – сменные штаны? Запасной ошейник?

Нитха отвела глаза. Мальчишки постоянно цапались между собой, однако Нургидан редко попрекал Дайру ошейником.

Три года назад, когда по жестокой прихоти хозяина Дайру узнал этот позор, юный Сын Рода подчас позволял себе злые шуточки на его счет. Но всегда получал отпор, да и учитель ясно дал понять, что не позволит издеваться над Дайру. А потом опасная работа бок о бок сделала свое: взаимные насмешки стали мягче, не стегали с размаху по душе.

А сейчас, догадалась девочка, Нургидан растерян и испуган. Но не признается в этом даже себе, только рычит на всех вокруг.

Видимо, это понял и Дайру. Обычно он не спускал напарнику хамства и с добродушным видом говорил в ответ что-нибудь крайне неприятное. Но на этот раз сделал скидку на обстоятельства и объяснил:

– Не мои вещи, а Сокола. Во-первых, волшебный меч, а во-вторых... – Он замолчал, облизнул сухие губы и медленно добавил: – Там должны быть два маленьких бочонка. Ну, как для вина, только не с вином. Я перед отплытием подслушал одну фразу... Если это то, о чем я думаю, то лучше нам всем погибнуть, лишь бы те бочонки в злые руки не попали!

Заинтересованные друзья притихли, но Дайру отвернулся и уставился на проплывающие мимо скалы в зеленом лохматом покрывале дикой смородины и шиповника. Не дождавшись продолжения, Нитха обиженно повела плечиком:

– Ну, я пошла.

По лесенке в три ступеньки она спустилась на палубу. Рыжий пират, тоскливо глядевший за борт, обернулся и хотел рявкнуть на маленькую нахалку, чтоб не шлялась где не велено. Однако девочка заговорила первой:

– Ах, как хорошо, что мой господин подошел сюда! Я сама бы ни за что не осмелилась... Господин – самый главный, если не считать Сарха? Правда?

Пират ошарашенно кивнул.

Прошли времена, когда Нитха жалобно глядела взрослым в лицо и тянула: «Дя-аденька-а!..» Незаметно для себя она освоила новую, не менее убойную манеру. Ее глазищи были полны восхищения и интереса.

– Я догадалась! Я так и знала! Моего господина все так слушаются! И во взоре что-то такое повелительное, властное!

К оловянным буркалам пирата никак не шло слово «взор». Они выражали тупое недоумение, но злости в них уже не было (хотя мелкая паршивка смуглой кожей и черными глазами напоминала ненавистного Сарха).

– Ага, я помощник капитана. Меня Пнем кличут.

– О-о, какое имя для мужчины! Прочное! Несокрушимое! У нас в Наррабане говорят: «Ветку можно сломить, ствол можно срубить, но пока пень уходит корнями в землю – дерево живо!»

(Дайру, с «насеста» прислушивавшийся к беседе, сообразил, что пословицу Нитха сочинила на ходу. И подумал: а много ли поговорок, которыми она сыплет при каждом удобном случае, действительно имеют хождение в Наррабане?)

А Пень с удивлением заметил, что уже не хочется отвесить бойкой девчушке затрещину.

– Ну, чего спросить-то хотела, малявка?

Наррабаночка отвела назад плечи, лукаво склонила набок головку, и вдруг до пирата дошло, что никакая перед ним не малявка, а девушка – очень юная, но весьма аппетитная.

– Я не спросить... Просто занемели ноги, захотелось пройтись по палубе. А вокруг такие грубые, страшные люди!

Подозрения вновь взыграли в простой душе пирата. Вот оно что! Паршивка хочет пробраться к Охотнику! А Сарх четко приказал: держать пленников порознь, так спокойнее!

– Погулять можно. Но только там, где укажу... – начал Пень.

Смуглое личико исказилось от страха. Девушка подалась к собеседнику, словно он мог защитить ее от всех опасностей мира.

– Ой, только не на носу! Пожалуйста! Я вдоль борта, совсем немножко!

Пират опешил.

– А чего на нос не хочешь? Там же этот... твой... ну, учитель.

Девочка боязливо оглянулась.

– Скажу, только не надо смеяться! Не всем же быть такими бесстрашными, как мой господин! Я ужасно боюсь этого грайанца, Сокола. Он же колдун!

Пень хмыкнул.

– Струхнула? А как же твой учитель? Он вроде с какими-то демонами путался... или убивал их, не помню... ну, лапа откуда такая?

– Лапа? Это знак уговора с древними злыми силами: кто убьет Шенги, заживо начнет гнить, как труп на жаре.

Пирата передернуло. А Нитха продолжала:

– К Шенги я привыкла, третий год в ученицах. Но зачем он связался с этим кошмарным Сыном Клана? Сам колдун, жена у него ведьма. Помнишь, про меч рассказывал?

– Вранье небось...

– Вранье? Все сказители говорят, что он вынул свой меч из брюха убитого дракона! И меч этот по свисту прилетит и убьет всех врагов Ралиджа!

– Да? Чего ж до сих пор не свистнул?

– Не знаю. Может, ждет, чтоб его до места довезли. Нам зачем-то надо вниз по реке... О Единый, я схожу с ума от страха! Мерещится, что вот-вот зашевелится та куча... – Нитха нервно обернулась на сваленные на корме мешки. – Лезвие распорет ткань, меч начнет разить всех, кто на палубе! Думаешь, эта бешеная сталь разберет, кто свой, кто чужой?

Пень с опаской глянул на мешки, но тут же опомнился:

– Ты, пичуга, не брякай зря. И не трусь. Вся добыча... все вещи гостей сложены в трюме. Как бы эта железяка сквозь дубовые доски проломилась?

Нитха хотела добавить несколько ужасных подробностей, но побоялась перестараться. Ограничилась благодарным щебетом, заручилась разрешением гулять вдоль левого борта и вернулась на скамью – к довольному Дайру и раздраженному Нургидану.

– Хорошая работа! – кивнул Дайру. – Правда, сам бы я поменьше разводил насчет колдовства. Конечно, припугнуть врага – дело святое, но как бы эти уроды с перепугу нас не перерезали по подлому, со спины!

Его назидательный тон задел Нургидана, который и без того с трудом сдерживался.

– Ты, принцесса, его слушайся! Дайру у нас умный! Читает книжки, пишет стихи, легко брешет по-наррабански! Вот не понимаю – если он такой умный, чего до сих пор от ошейника не избавится?

Нитха отвела глаза, подавила смешок. Один раз белобрысый спустил Нургидану его шуточки, но сейчас наверняка выдаст ему за все хорошее!

Дайру поднял на обидчика кроткий, чуть рассеянный, удивительно простодушный взгляд (что не сулило собеседнику ничего приятного).

– Не понимаешь? Ну конечно... В жизни столько сложного! Я тоже многого не понимаю. Вот давно хотел у тебя спросить: когда превращаешься в волка, одежда не мешает? А то как представлю себе: в лунном свете возникает грозный волк, а задние лапы путаются в упавших штанах!

Нитха хихикнула. Нургидан дернулся было к Дайру, но трудно дать затрещину тому, кто смотрит на тебя наивными, чистыми глазами! Сын Рода мощным усилием воли сдержал гнев и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Одежда превращается в шерсть.

– Да? Как же я не догадался! Очень удобно! Вот только... как наяву это вижу... Купаешься ты, допустим, ночью в реке. Тут луна из-за тучи. А ты голый, одежда на берегу! Это что же получится – лысый волк?

Нитха, уже не таясь, расхохоталась.

Разъяренный Нургидан взвился с места и влепил насмешнику увесистую оплеуху. Дайру не остался в долгу, и оба подростка сцепились в злой схватке, выплескивая отчаяние, унижение и страх тяжелого дня.

Нитха взвизгнула, вскочила на скамью. Яростный живой ком, пыхтя и бранясь, покатался у ее ног, закувыркался по всем трем ступенькам лесенки и налетел на Сарха, который опять покинул каюту и шел на корму.

Капитан не стал выяснять, кто прав, кто виноват и из-за чего возникла потасовка. С коротким рычащим словцом он гибко отклонился от катящихся на него драчунов и сильно ударил ногой прямо в гущу свалки.

Пинок пришелся в лицо Нургидану. Подросток, выпустив противника, вскочил. Дайру, мгновенно оценив ситуацию, вцепился в локти напарника, сковывая его движения. Сверху пантерой обрушилась Нитха, повисла на плечах Нургидана, изо всех сил удерживая его.

А пират стоял рядом и спокойно глядел, как двое ребятишек с трудом справляются со своим рассвирепевшим другом.

Подняв залитое кровью лицо, Нургидан с ненавистью бросил слово, которое до этого ему не удавалось выговорить:

– Йиста-хитхи!

Нитха и впрямь знала своих соплеменников. Скука исчезла с длинного темного лица. Злобно сверкнули белые зубы. В глазах вспыхнуло обещание убийства. Рука взлетела легко, словно не несла в себе жестокую силу...

Но она не достигла цели: на запястье сомкнулось черное твердое кольцо. Рывок – и Сарх почувствовал, что согнут пополам, а его правая рука вывернута в жестком захвате пятипалой когтистой лапы.

Шенги, Ралидж и Айфер пробились к месту событий так молниеносно, что пираты не успели опомниться и помешать им. И Сарх, повиснув в унизительной и болезненной позе, подумал, что Шенги, должно быть, не спускал глаз со скамьи с учениками и в любой миг готов был ринуться им на выручку.

– Детей не трогать! – Перед ледяным голосом Шенги спасовала бы даже уртхавенская вьюга.

– Хранитель, – радостно пробасил Айфер, – этих уже можно за борт кидать?

Кидать за борт и впрямь было кого. Пираты, растерявшиеся после стремительного прорыва пленников, быстро опомнились и сбежались на корму. Десятка два морд. Все при оружии. Ни у кого в глазах нет и тени недавней разморенности. Хищники. Щучьи пасти.

А на скамье, где только что сидели ребятишки, возник арбалетчик. Ай да Сарх! Наготове армию держал! Не надо впредь его недооценивать.

Но даже эти речные акулы споткнулись о веселый взгляд Айфера. Гигант-наемник почти всегда усмирял противника одним своим видом. Не очень тянет в потасовку, если перед тобой воздвиглось такое сооружение!

– Мальчишку-то зачем?.. – дружелюбно укорил их Айфер. – Здесь же я! Со мной же драться интереснее!

Ухмыляется во весь рот и явно готов начать приборку на палубе.

Рядом с великаном, дерзко прищурясь, стоит Сын Клана Сокола – великий боец и, по слухам, колдун. А чудовище с лапой хищной птицы уже успело закогтить капитана.

В воздухе пахло сражением, но никому не хотелось стать зачинщиком.

Сарх лихорадочно соображал: если начнется свалка, его молодцы сомнут пленников. Но легко догадаться, кто станет первой жертвой боя. Это капитана никак не устраивало. К тому же пират, хотя и не чурался драки, больше любил бить в спину. Или подбавлять в еду что-нибудь этакое... неразличимое на вкус. У него были серьезные планы на вечер, когда судно причалит к берегу. А это дурацкое недоразумение грозило пустить события во весь опор и куда глаза глядят, как необъезженную лошадь.

– Убери стрелу, Варрах! – ровно скомандовал капитан. – И уберись сам.

Арбалетчик без единого слова исчез.

– Разойдитесь, – так же ровно приказал Сарх пиратам. – Эти люди – наши гости. Мы не станем ссориться из-за пустяка.

Пираты тут же растворились. Неизвестно, что было причиной слаженности их действий: жесткая дисциплина, заведенная Сархом, или грозный вид дорогих гостей.

Шенги выпустил руку Сарха. Тот невозмутимо потер запястье и сказал:

– Щенята дурно воспитаны. Ты бы, Охотник, порол их почаще.

Нургидан молча дернулся вперед. Друзья удержали его.

– Отправь детей наверх, Совиная Лапа, – выразительно посоветовал Сарх и кивнул на «куриный насест». – Пусть любуются рекой.

– Идите на скамью, – скомандовал Охотник. – Нургидан, больше не смей дурить!

Ребята уважали учителя. Нургидан сник и дал Нитхе увести себя под навес.

– А вы, уважаемые, ступайте в мою каюту. Поговорим о жизни, выпьем вина... ну, не хотите вина, просто так побеседуем.

Пленники, которым тоже не нужны были неприятности, без спора направились к палубной надстройке.

Наррабанец задержался, прислушиваясь к горячему, сбивчивому шепоту Нургидана и увещевательному говорку девочки.

– Я все равно убью его! Убью!

– Конечно, убьешь! И на дрова уложишь! И хвоей посыплешь! Успокойся, ладно?

– Я ему... я горло порву...

– Еще как порвешь! И зашивать не будешь! Только не сегодня, хорошо?

Что-то легко коснулось локтя Сарха. Пират резко обернулся и увидел рядом тощего белобрысого подростка в ошейнике. Даже сквозь нахлынувший гнев наррабанец подивился тому, что начисто забыл об этом мальчишке. Словно гаденыш стал невидимкой!

Раздражение готово было выплеснуться наружу, как вдруг случилось нечто странное. Белобрысый мальчишка упал перед пиратом на колени, двумя руками подхватил его руку, прижал к своему лбу.

Сарх отдернул руку, растерянно оглянулся. Пленники уже скрылись в каюте, а соплякам со скамьи не видно, что происходит у самой лестницы.

Белобрысый тихо заговорил по-наррабански с такой легкостью, словно это был его родной язык:

– Господин, яви милость, возьми к себе! Сам видишь, как со мной обращаются! – Подросток поднял пальцы к скуле, на которой расплывался свежий синяк.

– К себе? – непонимающе переспросил Сарх. – В отряд?

– Да! Это настоящая жизнь, единственный выход! Ну, стану Охотником, так ошейник с меня никто не снимет. Буду хозяину добычу таскать, как пес. А тут воля – веселая, кровавая! Ох, сколько у меня на душе накопилось тоски! Ох, выплесну ее – всем демонам тошно станет! Возьми, капитан, не пожалеешь! Я и оружием владею – Шенги научил!

Сарх снова огляделся. Не то чтобы он поверил поганцу, но на всякий случай сказал:

– Встань. Увидят.

Парнишка тут же вскочил на ноги.

– Я заслужу!.. Я докажу!.. Прямо сейчас могу сделать господину подарок, открыть тайну! Девчушка, что с нами – это не просто девчонка, это дочь Светоча!

– Ты что, стукнулся головой о палубу?

– Я говорю правду. Там, на берегу, мой господин сам почувствовал в ней высокую кровь, разве не так?

Вообще-то Сарх не думал о высокой крови. Когда пираты приволокли ему смуглую добычу, он оценил красоту девочки, не задержавшись мыслями на ее происхождении. Но человек, которого хвалят за проницательность, как правило, сам искренне начинает верить в свое умение видеть все и всех насквозь.

– Ну и что? – спросил он насмешливо. – Прикажешь послать в Нарра-до письмо с требованием выкупа?

– Господин изволит шутить, – угодливо ухмыльнулся Дайру. – Но я же вижу: его львиное сердце тоскует по родине. А тут такой случай – вернуться героем...

– Что за чушь? – хмыкнул Сарх, против воли заинтересовавшись.

– Шайка грязных пиратов похитила принцессу. Благородный герой спас юную госпожу и вернул отцу. Все умиленно рыдают. На героя сыплются почести и награды.

– Но девчонка знает, что я главарь этих грязных пиратов. На меня такое посыплется...

– Девчонка глупа. Она проглотит то, что я для нее сочиню. Я могу быть полезным!

Сарх вдруг понял, что начинает прислушиваться к этой тощей дряни. Наррабанец видел много подлости и предательства, так почему они на этот раз не могут глядеть на мир сквозь светлые глаза с белесыми ресницами?

14

Конечно, только славные, непритязательные эрнидийцы могут называть это здание дворцом. Даже не замок крупного властителя – так, особняк солидного землевладельца. Правда, очень большой, зато построенный на редкость бестолково: со времен Джайгарша каждый из королей считал необходимым приткнуть к зданию по меньшей мере одну пристройку или крытый переход.

Дарнигар как-то объяснил наставнику принца, что дворцу не нужны неприступные стены. От внешних врагов неплохо защищают рифы и отвесные скалы. А местные жители – народ не воинственный, против них ни к чему возводить укрепления.

Но у Айрунги была на сей счет своя теория. Зачем крепостные стены? В этом лабиринте любая вражеская армия безнадежно заплутает и через месяц скитаний по лестницам, коридорам и галереям сдастся на милость эрнидийского короля.

То же самое с местным населением. Даже если заезжий смутьян сумеет растолковать добродушным рыбакам, что такое мятеж и как это увеселение затевается, все равно повстанцы не доберутся до тронного зала без подробной карты!

Айрунги, который не жаловался на зрительную память, освоился в этом «кружеве» быстрее, чем ожидал. Но сейчас, когда он, озабоченный и серьезный, брел в покои принца, ему не надо было даже смотреть по сторонам – дорогу указывал веселый гам: женские голоса, счастливый визг Асмиты и немузыкальное, но очень громкое пение ее братца:

По всем морям шатался

Он вдоль и поперек!..

Кому подпевал принц, догадаться было нетрудно.

Айрунги тронул резную дверь. Она не скрипнула, не спугнула теплую компанию.

На скамье уютно устроились трактирщица с вышиванием на коленях и Чизи с недовязанным чулком. Обе с одобрением наблюдали за Шаунарой. «Дура-ведьма», натянув подол на колени, расположилась прямо на полу, на наррабанском ковре. Левой рукой притянула к себе принцессу, правой – обняла за плечи принца. Рядом примостился толстый старый пес, облезлый и вообще не дворцового вида. Подняв морду и опустив левое ухо, пес недоуменно внимал песенке о лихом моряке, который бодро подплывал к родному берегу на плоту из обломков судна. Как и тогда, в «садике», Айрунги понял, что Шаунара складывает незамысловатую балладу прямо сейчас, слово за словом:

«Подумаешь, от моря —

Еще один урок!

Такое знаем горе

И вдоль и поперек!

Коль лодка утонула —

Греби на том, что есть...»

Но тут плывет акула,

Беднягу хочет съесть.

«Не ешь меня – я высох,

Как старая тарань!

Жена на берег вышла —

Туда, акула, глянь!

Сама смотри, рыбешка,

Каков на ней жирок:

Что сдобная лепешка —

И вдоль и поперек!

Ну, прям тебе на радость

Красотку разнесло!

А от меня вся сладость —

По челюсти веслом!»

И глупая акула

Помчалась по волнам,

Кусалку распахнула...

И пузом в берег – блям!

«Что скуксилась, акула?

Земля тебе не впрок?

Да чтоб тебя раздуло

И вдоль и поперек!..»

Повернув голову, Шаунара заметила стоящего на пороге мужчину и оборвала песню. На ее замкнувшемся лице не было смущения – только недовольство знатной дамы, которую побеспокоил некстати явившийся слуга.

Чизи и Юнфанни, поджав губы, вцепились в рукоделие, как тот моряк из песенки в плывущую по волнам мачту. Они не произнесли ни слова, но холодное отчуждение лентой тумана проплыло по комнате над головенками насупившихся детишек. Даже толстый пес перестал стучать хвостом по полу.

Айрунги был посторонним. Ему не доверяли и не собирались делить с ним веселье. Мол, чужак, он чужак и есть, не всякая травка на нашем каменистом берегу приживается.

Это не устраивало матерого авантюриста. Чизи – нянька королевских детей, то есть особа, чье расположение необходимо завоевать. Юнфанни первая встречает приезжих и, стало быть, первой узнает известия «с того берега». А Шаунара... Айрунги не мог объяснить себе, зачем ему нужна вредная ведьма, но ссориться с ней не хотелось.

Людей сближают сплетня, совместное перемывание косточек соседям, азартное обсуждение новостей. Одну новость, просто потрясающую, Айрунги только что удалось подслушать. Как заохают сейчас эти дамы!

Но сначала надо удалить из комнаты детей.

Айрунги решительно пересек комнату и, не обращая внимания на женщин, остановился перед Литагаршем.

– Мой принц, – сказал он веско, – я только что напал на след чудовищного заговора!

Мальчишка вскинул голову – недоверчиво, но заинтересованно.

– За садовым павильоном, возле обрушившейся беседки, – с мрачной загадочностью произнес Айрунги, – есть яма. В этой яме некие коварные злодеи спрятали три похищенные из дворцовой библиотеки книги: «Грамматику», «Численник» и «Землеописания». И завалили камнями. Имена заговорщиков мне установить не удалось, но цель их ясна: чтобы лишенные учебников принц и принцесса выросли темными невеждами – на потеху и поношение не только окрестным правителям, но даже собственным слугам!

– Какие черные замыслы! – округлила глаза Чизи.

Литагарш разочарованно дернул плечом. Его сестра возмущенно поджала губки, став очень похожей на свою мать.

– Чтобы негодяи не торжествовали, – так же серьезно продолжил наставник, – принц отправится в сад и спасет учебники. Полагаю, ясная госпожа соизволит помочь брату.

– Соизволит, – многозначительно подтвердила нянька. – Еще как соизволит! Бегом в сад побежит!

– На то слуги есть, чтоб камни ворочать, – вяло попытался возразить Литагарш.

– Мой принц, – впервые усмехнулся Айрунги, – да разве можно доверять слугам, когда речь идет о заговоре? Нет, это уж придется самому...

С фальшиво-независимым видом Литагарш направился к двери, на ходу бросив облезлому псу:

– Пошли, Тяв-тяв!

Асмита последовала за братом с таким видом, словно ни про какие учебники знать не знает, а просто идет в сад подышать воздухом.

Перед дверью Литагарш задержался, явно собираясь выразить протест. Но Айрунги заговорил, опередив мальчика:

– Скоро обед. Если принц не успеет растаскать камни до того, как все сядут за стол, придется пожертвовать трапезой. Борьба с заговорщиками важнее, чем камбала под крабовым соусом и медовый пирог с грушами.

Дверь свирепо хлопнула.

– Успеют, – уверенно сказала Чизи. – Ради медового пирога с грушами Литагарш не то что собственный завал – дворец по камешку раскатает!

– Знаю, – усмехнулся Айрунги.

Вот сейчас, пока женщины развеселились, пока он для них ненадолго стал своим, надо сказать новость, чтоб забыли о недоверии к чужаку «с того берега».

Айрунги стер с лица улыбку:

– За детьми надо в десять глаз присматривать. Слышали, с чем явился жрец?

Шаунара догадалась первой. Вскочила на ноги.

– Что? Опять... ребенок?

– Да. Ученик жреца. Этой ночью.

Конечно, Айрунги был огорчен тем, что в идиллическом уголке, который он облюбовал для временного пристанища, начали происходить трагические события. И ребенка, безусловно, было жаль. Но это не мешало ему насладиться полным успехом своей затеи.

Женщины заахали, окружили наставника, усадили на скамью. Чизи, которая до сих пор лишь ворчала, ревнуя Асмиту и Литагарша к чужаку, сейчас своими руками налила ему медовой воды из стоящего на столе кувшина.

Айрунги не спеша отпил глоток и начал рассказывать:

– Старший мальчик. Тот, кому учитель дал второе имя Ручей Мудрости. Он и его младший дружок в эту ночь долго рассказывали байки, смеялись. Жрец не выдержал и сказал, что если эти мелкие демоны все равно не собираются спать, так пусть лучше устремляются мыслями к возвышенному, чем ко всякой ерунде. Малыша отправил на молитвенное бдение на крышу дома, а старшего послал в храм – развести на жертвеннике огонь и созерцать его, пока утром не явится учитель... Между храмом и домом – огород. Вот на грядках учитель его наутро и нашел. Шея свернута, изо рта – струйка крови.

Чизи горестно вскинула ладони к щекам, а Шаунара спросила нетерпеливо, требовательно:

– А младший? Он был на крыше дома, неужели ничего не видел?

– Жрец его спрашивал. Мальчишка перепугался, нес какой-то вздор, а потом расплакался и признался, что сразу уснул.

– А ведь его счастье, – медленно сказала Шаунара. – Тот, кто убил ребенка, не задумался бы убить и второго, если бы малыш что-то углядел.

– Это мысль, – согласился Айрунги. – Но тогда опасность существует и сейчас. Ведь убийца не знает, что мальчик спал.

– Ой, надо сказать дарнигару! – вскинулась Чизи.

– Обязательно, – кивнула Шаунара. – Ох, Юнфанни, а как же... Ты ведь сегодня Лянчи женишь, верно? А тут погребальный костер! Не станете переносить свадьбу?

Юнфанни обиделась:

– Ты, подруга, видать, на мелководье ныряла, темечком стукнулась! Слыханное ли дело – свадьбу переносить! Да хоть бы это был мой погребальный костер, все равно свадьба своим чередом должна идти!

– Это уж завсегда так! – авторитетно подтвердила Чизи.

– И ты, почтеннейший, – обратилась Юнфанни к наставнику принца, – не побрезгуй, приходи вечером, раздели с нами радость.

– Приду, – кивнул Айрунги. – В «Смоленую лодку»?

– Нет, в поселок. Решили там свадьбу играть. Лянчи «Смоленую лодку» не любит. Еще в детстве, бывало, недоглядишь – удирал с рыбаками в море. Не хозяин, ой, не наследник! И жену взял из рыбацкой семьи, хотя я б за него внучку дворцового повара сосватала!

Простая дружеская беседа... но Айрунги уловил скрытое напряжение. Глаза Юнфанни поблескивают, пальцы шевелятся, губы нетерпеливо сжимаются. Хочет что-то рассказать подругам, но ей мешает присутствие чужого человека.

Так почему не проявить деликатность?

– Да простят меня дамы, – встал Айрунги. – Пойду пригляжу, чтобы главное сокровище Эрниди не переломало себе ноги в той яме.

– Заодно пусть господин присмотрит, – подсказала Чизи, – чтоб и Асмита не стояла в сторонке. Сама небось это безобразие придумала, с книжками-то.

Учтиво поклонившись, Айрунги покинул комнату. Выходя, он умело и привычно придержал дверь. Та вроде бы закрылась, но осталась узенькая щель. Можно разобрать возбужденный голос Юнфанни:

– Ох, я ж вам такое скажу! Я вечером была на молении...

– Опять Хвостатой молитвами надоедали? – перебила ее Шаунара. – Море вином разбавляли, чтоб прибрежные крабы окосели?

– Что б ты понимала! Это наш остров, и хозяйка на нем – дори-а-дау! Тебе бы Шепчущего послушать...

– Ладно вам! – вмешалась Чизи. – Вечно цапаетесь... Ты чего рассказать-то хотела?

– Ах да... Этот сопливый ублюдок Бронник прижал нас к морю. Мне пришлось всю ночь прятаться от облавы. И знаете где? На крыше храма!

В дружном аханье женщин растворился изумленный вздох Айрунги.

– Стало быть, убийцу проспала? – обвиняюще спросила Чизи.

– Да нет же! В том-то и дело! Ты вспомни ту долинку! Горловина, где храм, такая узкая, что можно пройти только вдоль стены, по тропинке. А тропинка засыпана мелкими камешками. Кто идет – хруст стоит. А я чутко сплю, хоть мужа спроси. Мышонок в углу заскребется – вскидываюсь на постели. Ни за что б не прохлопала, если б кто мимо шел! Клянусь бородой Морского Старца!

Дверь приоткрылась, но взволнованные женщины этого не заметили. Айрунги впился взглядом в их лица. Чизи – курица курицей, вот-вот начнет квохтать. А Шаунара скорее похожа на ястреба! Что-то хищное проглянуло в красивом лице: резче стали черты, остро сверкнули глаза.

– Так ты полагаешь... – протянула она.

– Да ничего я не полагаю! – в голос закричала Юнфанни. – Что видела, то и говорю! Так спокойно раньше жилось, а теперь? Детей кто-то убивает, по моему дому демоны летают, воровка объявилась, такая гадина старая... И я еще что-то должна полагать?!

* * *

Хоть на острове и не жаловали жреца Безликих, все же многие пришли постоять у маленького погребального костра и проститься с несчастным ребенком положенными по обряду словами: «Спасибо за то, что ты жил!»

Но от пылающего костра почти все направились в поселок. И сделали все возможное, чтобы недобрый день плавно перетек в веселую и радостную ночь.

Трактирщика и его жену в поселке любили. А невеста их сына была из самого уважаемого Семейства на острове, так сказать, рыбачья принцесса. Поэтому не только родственники, но и соседи расстарались – праздник вышел богатым. И шумным. Как говорится, «на том берегу» слышно было – женится Лянчи Прыгающий Заяц из Семейства Оммушис на внучке старого Гарата!

В начале пира в поселок соизволил пожаловать король. Сказал несколько слов молодым, поцеловал невесту и сам застегнул у нее на шее нитку мелкого жемчуга. Опустил жениху в ладонь приятно звякнувший мешочек и сказал: «На обзаведение!» После чего сделал знак музыкантам и удалился, оставив поселок в твердой уверенности, что нет государя лучше Фагарша из Рода Ульнес.

– А Бронник не явился, – услышал Айрунги за спиной чей-то злой шепот. А в ответ – презрительный женский голос:

– Господин дарнигар изволит нами брезговать. Он сюда только со стражей ходит, если схватить кого... Стыдно ему, что у него родни – половина поселка!

По всему берегу пылали костры. Прямо на каменистой земле стояли глиняные блюда с угощением. И гости тоже расположились на земле, причем мужчины подстилали спутницам свои куртки и плащи. Айрунги умилялся при виде этой деревенской галантности.

Его удивило отсутствие столов или хотя бы скатертей, но Вьянчи объяснил ему эту странность.

Оказывается, в незапамятные времена – еще до Джайгарша – произошло ужасное событие: остров затрясся так, что чуть не рассыпался. Некоторые скалы пополам раскололись! В ту пору случился на Эрниди колдун «с того берега». Он и растолковал жителям, что остров на них гневается. Они, мол, все море хвалят: оно кормит человека, все блага ему дает... А сами на земле рождаются, на земле жен любят, да и умереть мечтают на земле, лечь на честный костер. Вот остров о себе напомнил. А если эрнидийцы и впредь будут неблагодарными свиньями, он и вовсе под воду уйдет.

С тех пор островитяне стараются все праздники, если позволяет погода, справлять прямо так – на земле. Вроде и сам Эрниди – среди веселых гостей.

Айрунги, растроганный легендой, поднял кубок за процветание острова и отдал должное угощению.

Главное место на каменном «столе» занимала, конечно, рыба. Она была так разнообразно приготовлена и так искусно приправлена травами, что иной повар из богатого дома «с того берега» не счел бы для себя зазорным пошушукаться со здешними хозяюшками насчет кулинарных секретов.

Были грибы, свинина, копченая гусятина, овощи, козий сыр и – верх роскоши – пироги и лепешки, причем ради праздника в привезенную издали муку не были добавлены толченые коренья.

Все это, разумеется, поглощалось не всухую. Айрунги успел уже оценить местную настойку из ягод терновника. Но это же была свадьба сына трактирщика – и вволю было вина, причем неплохого, Вьянчи не поскупился.

И не стоит удивляться тому, что дружеский пир перешел в веселое гулянье. Женщины с ловкостью фокусников убрали опустевшие тарелки и кубки. Первым ударил каблуками в землю перед зардевшейся молодой женой сам Лянчи – по-матерински статный, с хмельной улыбкой на круглом, как у отца, лице.

И на берегу вспыхнула пляска!

Именно вспыхнула! Айрунги не ожидал от спокойных, с виду неповоротливых рыбаков такого темперамента. Ох, и досадно будет парням утром смотреть на то, что останется от их разнесчастной обувки! Ох, и гром выбивают из камней подбитые гвоздями башмаки! А женщины вьются меж костров, и каждая сама – язык пламени, и каждая дразнит и завлекает, обещает и лжет, манит и отталкивает!

Каждая? В какой-то миг свершилось злое чудо. Только что Айрунги спокойно восседал на днище перевернутого бочонка, снисходительно переводил взгляд с одного раскрасневшегося личика на другое, с удовольствием оценивал и сравнивал. И вдруг привычная легкая свобода полетела под каблучки маленьких деревянных башмаков и была растоптана в осколки! И вот уже взор намертво прикован к мечущейся во все стороны гриве бронзовых волос... к загорелым рукам, которые подхватили подол и дерзко взмахивают им в такт пляске... к золотистым круглым коленям, которые на миг открывает этот неистовый подол и тут же прячет, словно прибой откатывается от прибрежных валунов и снова набегает, скрывает их.

И почему такую ярость вызывают три молодых идиота, что выплясывают перед Шаунарой, норовя пихнуть друг друга то плечом, то локтем? Одного из них Айрунги знал. До сих пор в ушах стоит его вопль: «Дура! Ведьма!» А теперь вон как грудь выпятил – словно племенной бык!

– Будет драка, – послышался за плечом голос Юнфанни.

Айрунги заставил себя обернуться к трактирщице.

– С ней всегда так, – осуждающе глянула мимо него женщина. – Как праздник, так за ней хвост из молодого дурачья. И мордобой, это уж как водится. Вот подарочек нам послал Морской Старец!

– Морской Старец? – заинтересовался Айрунги.

– А нам ее море вынесло, – охотно объяснила женщина. – На обломках «Летней грезы». Кто на борту был, все как есть погибли, одну Шаунару волны вышвырнули. Ей тогда было лет четырнадцать.

«Вот оно что, – подумал Айрунги, – вот почему она так отличается от здешних молодок...»

– А где она живет, раз одна на свете?

– Летом – нигде. Ночует, где ночь застанет: в пещере какой или под кустом. А зимой заходит в любой дом, как к себе.

– И не гонят? Добрый у вас народ.

– Пробовал кое-кто прогнать. На тех хозяев такие напасти посыпались, что они перед Шаунарой на коленях стояли, умоляли с дома порчу снять... Ага, вот! Ну, что я говорила?!

Музыканты еще наяривали плясовую, но вместо танцев гости растаскивали драчунов. Те выдирались из рук соседей, пытаясь дотянуться до соперника, закатить еще хоть оплеуху.

А ведьма с лучистыми глазами исчезла, даже не поинтересовавшись, кто из этих остолопов крепче отмутузит остальных.

Где она? Куда ушла? Почему-то это стало самым важным на свете.

С уст Айрунги сорвалось глухое проклятие. Он, такой расчетливый, циничный, хладнокровный, обезумел, как сопливый юнец! Себе не солжешь: он хотел эту девушку! Сейчас же! Каждое мгновение без нее было мукой!

Чудеса загадочной ночи продолжались. Айрунги обнаружил, что идет куда-то, оставив за спиной костер, музыку и крики. И перевернутый бочонок, с которого так удобно было развлекаться лицезрением чужой глупости.

А теперь собственная глупость вела его сквозь бархатную ночь, мимо древних растрескавшихся скал, в пряном аромате ночных цветов, заглушавшем вездесущий запах моря.

Куда он тащится, зачем? Похоже, наливка из терновых ягод крепче, чем показалось сначала. Другого объяснения быть не может!

Тем не менее Айрунги упрямо брел во мрак. И не удивился, когда ночь, раскрывшись, как цветок лунносветки, плеснула ему навстречу женский голос – низкий, бархатистый, богатый оттенками.

Морю завидуй, земля!

Встал рулевой у руля.

Не разглядеть корабля

В зорях кровавых.

Там над волной штормовой

Пена вскипит за кормой —

Властно поманит рукой

Дори-а-дау...

Заслушавшись, Айрунги оступился. Под сапогом хлюпнула вода. Родник! Значит, темная стена впереди – это поросший вереском склон. «Садик ведьмы»! Не удивляясь, словно во сне, Айрунги начал карабкаться наверх по узкой тропе. А песня все звучала. Не для него – для моря. Для луны. Для шепчущихся трав.

Снова в далеких морях

Канут на дно якоря.

Ищет удачи моряк,

Воины – славы...

А за туманною мглой

Женщины молят с тоской:

«Дай им вернуться домой,

Дори-а-дау!

Что тебе в мертвых зрачках,

В окостеневших руках,

Что оплетают в песках

Донные травы?

Звезды одна за другой

Гаснут в пучине морской —

Вот твой улов золотой,

Дори-а-дау!..»

«Дори-а-дау...» – прошумел вереск под ночным ветром.

«Дори-а-дау...» – отозвалось из-за скал невидимое море.

Возле серого валуна был разложен костерок. Огонь бросал красные отсветы на лицо сидящей девушки, на руку, пересыпавшую сквозь пальцы горсть мелких камешков.

Она без удивления взглянула на пришельца, сделала приглашающий жест. Мужчина опустился в траву рядом с ней, недоумевая, как удалось ему отыскать «садик». Огонь снизу не виден, песня послышалась только что... как же он брел в этом лабиринте из скал и кустов? Ведь не искал дорогу, просто брел наугад. И мысли были только об этой девушке.

Но сейчас она совсем не такая, как на берегу. Волосы лежат неподвижной бронзовой волной, лицо серьезное и какое-то окаменевшее. Да что с ней? Взгляд устремлен мимо нежданного гостя... с губ сорвался короткий смешок...

Айрунги хотел начать бойкую болтовню о празднике, который потерял прелесть, когда с него удалилась первая красавица Эрниди. (Вести такие беседы он умел без запинки: главное – говорить о самой женщине и соблюдать правильные пропорции между лестью и шутками.) Но тут ветер переменился, бросил в лицо Айрунги дым костерка. Тягучий запах, который ни с чем не спутаешь, заставил веселые словечки застрять в горле.

Встревоженно потянулся он к девушке, отнюдь не любезно взял ее за плечо, властно развернул лицом к себе. Вгляделся в расширенные зрачки и вздрогнул от отвращения.

– Зачем? – с болью спросил он. – Зачем этой дряни в огонь напихала, безмозглое ты существо? Знаешь, что с тобой станет, если будешь часто таким дымком дышать?

– Знаю, – отозвалась Шаунара странным голосом – низким, хрипловатым, почти мужским. – Но это нужно...

– Многоликая тебя учит таким пакостям? Кому нужны эти сволочные наррабанские выдумки? Это же яд, понимаешь, яд! Ради короткого удовольствия...

– Не ради удовольствия, – монотонно проговорила Шаунара. Тонкие ноздри чутко дрогнули. – Мир не такой, как всегда... накренился, перекосился. Я должна узнать, увидеть...

– Ты эту отраву глубже вдохни – еще не так мир перекосится... – начал Айрунги и замолчал. На память пришли легенды о пророчицах, которые, надышавшись ядовитыми испарениями, прозревали прошлое и грядущее. Может быть, в преданиях есть хоть маковое зернышко истины?

Интерес ученого взял верх над желанием мужчины.

– И что ты увидела?

– Беду.

– Так... коротко и неясно. Ты про убийства детей?

– Нет. Это тоже беда, но здешняя. Это зло само себя истребит, как змея, что кусает свой хвост. К Эрниди приближается враг пострашнее. Он уже ступил одной ногой на берег.

Мороз пробежал по коже Айрунги. Не лицо было перед ним, а лик. Казалось, эти застывшие громадные глаза с расширившимися зрачками принадлежат демону безлунной ночи.

– Может погибнуть все живое на острове. Может уйти в пучину сам остров. Может разлететься в клочья весь мир. Во многом это зависит от того, чью сторону примешь ты, Айрунги Журавлиный Крик.

– Лестно... – хотел съехидничать мужчина, но с первого слова почувствовал, как предательски подрагивают губы, и замолчал.

Незнакомая страшная женщина не обратила внимания на его попытку заговорить.

– Это будет странное, смутное время для тебя. Перед тобой появится зеркало, ты увидишь себя увеличенным, огромным и ужаснешься. Тебя посетят видения былых встреч, зазвучат отзвуки былых речей, но иные голоса будут повторять давно произнесенные слова. Ты отыщешь то, что когда-то потерял не жалея. Находка эта наполнит душу смятением и тоской. Ты...

Голос ее прервался, затем послышалось бессвязное бормотание. Женщина откинулась на траву и затихла.

Айрунги встал на ноги с чувством неловкости, даже стыда за собственную глупость. Позволить себя встревожить бреду этой бедняжки, наглотавшейся ядовитого дыма!

А ведь он и сам, похоже, надышался этой мерзости: голова кружится, в глазах все плывет – медленно, легко... Не свернуть бы шею на крутой тропке!

Айрунги бросил взгляд себе под ноги, на спящую женщину, и усмехнулся: вспомнил, какое желание мучило его по пути в «садик ведьмы». А теперь – вот она: подложила руку под щеку, сладко дышит во сне. Беспомощная, беззащитная, но к ней и руку протянуть нельзя! Все равно что обидеть ребенка... Уж кем-кем, а насильником он никогда не был.

Вот ведь дурочка – уснула на холодных камнях! Простудится...

Айрунги скинул плащ, осторожно укрыл красавицу и, растроганно улыбаясь, стал спускаться по тропе.

* * *

Если бы он знал, как на следующий день ему придется пожалеть о своем добром поступке! Потому что эта подлая насмешница, эта дура-ведьма без всяких кавычек, эта вредная змея явилась во дворец и устроила представление перед флигелем для прислуги. На потеху всей челяди вопила: «Где этот... ну, как его... учитель? Он у меня прошлой ночью плащ забыл, так я вернуть принесла!» И размахивала злополучным плащом.

Айрунги из-за шторы глядел в окно на этот балаган и тихо, но от души ругался. По-наррабански – на случай, если услышат Литагарш и Асмита.

15

Какие добрые воспоминания связаны у Ралиджа с этой поляной и этим берегом! Три года назад здесь причалила на ночлег «Шустрая красотка», на борту которой путешествовали Ралидж и Айфер. Как славно провели они вечер! У костра танцевала хорошенькая циркачка, читал стихи странствующий поэт, восхитительно пахли лепешки и жареная рыба.

А сейчас на поляне суетятся пираты, ставя шатер для главаря. И рубят сухостой для костра, но Ралидж и его друзья ужинать не станут. Танцы и стихи тоже вроде бы не предвидятся.

Опасная стоянка! До рассвета решится, останутся ли пленники в живых. Почему Сарх не убил их на борту? Показывает команде, что слову капитана можно доверять? Или не потерял надежды скрутить врагов без драки – для изощренных пыток?

Вокруг пленников, сидящих на груде только что нарубленного лапника, крутятся несколько разбойничьих морд. Зря крутятся. Ралидж не собирается убегать, пока на корабле остается Душа Пламени. И меч, конечно.

И пусть Сарх сам начинает свою подлую игру. Ралидж ему помогать не намерен. Ни словом, ни взглядом не станет обострять ситуацию. Так и будет сидеть с благосклонным видом вельможи, вокруг которого трудятся исполнительные слуги.

И спутники не сплоховали. У Шенги умиротворенная физиономия странника, который добрел до желанного привала. Слегка переигрывает, но вряд ли в этой ободранной компании собрались ценители сценического искусства.

Но Айфер-то какой молодец! Ралидж боялся, что наемник затеет с пиратами свару. Ничего подобного! Сидит тихий, скромный, словно осадная башня, которая пытается притвориться мирным межевым столбом.

Неплохо держатся и ученики Охотника. Особенно Дайру, который помогает пиратам складывать костер. И принцесса – умница, такая равнодушная мордашка! А вот маленький воин... Нургидан, да?.. Этот еле сдерживается.

А тут еще один из пиратов, чучело с разорванной верхней губой, открывающей два зуба, принялся дразнить Нургидана. То на ногу наступит якобы ненароком, то протащит для костра солидную лесину и исхитрится хлестнуть мальчишку ветками.

Ралидж хотел сесть рядом с юным Сыном Рода и подставить насмешнику подножку, разумеется, совершенно случайно. Но Нитха успела вмешаться первой. Спрыгнув с лапника, она встала на дороге у проходившего мимо Сарха и, глядя ему в глаза, звонко потребовала:

– Капитан! Скажи вон тому зайцу с драной мордой, чтоб не задевал Нургидана! Это кончится для него... ну, словом, кончится. Совсем.

На мгновение они застыли – взгляд во взгляд. Ралидж, побывавший в свое время в Наррабане, понял, чего стоило девочке первой заговорить с чужим мужчиной, да еще с земляком, который мог в полной мере оценить ее непристойный поступок.

И Сарх, похоже, оценил, как разъярена эта смелая девчонка. Чуть повернул голову, нашел взглядом «зайца с драной мордой» и приказал:

– Эй, Порченый! Ступай ставить шатер!

И пошел дальше.

Только тут Ралидж заметил, что Дайру бросил возню с костром и возник рядом. И Айфер заинтересованно поглядывает на происходящее. И Шенги переменил позу, высвободив свою жуткую лапу.

Все наготове.

– Они хотят нас сломать! – со злым вызовом заговорила девочка. – Сарх этот ухмыляется, словно крокодил! Они ждут, чтоб у нас нервы не выдержали. А вот не дождутся! Песни петь будем! Байки смешные рассказывать! Вот!

– Умница! – одобрил Шенги.

– Правильно! – гордо вскинул голову Нургидан. – Именно байки! Назло им! Вот со мной история забавная вышла, хотите, расскажу? Сижу я как-то, размышляю...

– Уже смешно! – восторженно изумился Дайру.

Ответом был дружный хохот. Нургидан хотел было обидеться, но махнул рукой и присоединился к общему веселью.

Смех колыхнулся над поляной, волнами расходясь от горстки пленников. В нем была свобода, была защита, была победа. Он вымывал из души напряжение, предчувствие беды. Пиратов отбросило от этих странных хохочущих людей, как ветер отбрасывает мусор.

«Хозяйку Зла не прогонишь ни молитвами, ни проклятиями, ни нытьем, – подумал Ралидж. – А вот смехом – запросто! Если человек смеется над собой, над своими невзгодами, над своими врагами – это ей, старой гадине, хуже крапивы!»

Не сразу друзья поняли, что рядом стоит недоумевающий Сарх. А когда заметили наррабанца, с трудом уняли смех.

Пират этим обстоятельством был встревожен, но старался не показать вида (это ему скверно удавалось). Натянув на длинное темное лицо приветливое выражение, он тряхнул рукой. В воздухе метнулись широкие мертвые крылья.

– Вот! Эту птицу подшиб в кустах мой помощник. Знаю, гостям не по вкусу мои скромные запасы, но, может быть, они соизволят принять свежую дичь и приготовить по своему усмотрению? Не думают же мои господа, что этого глухаря я уже полгода откармливаю ягодами чатхуру в ожидании сегодняшнего вечера?

Ралидж и Шенги переглянулись. Оба не знали, что такое ягоды чатхуру и что сулят они бедолаге, который слопает откормленную такими ягодами птицу. Зато определить, что дичь и впрямь только что убита, оба могли без колебаний. Поэтому во взглядах, которыми они бегло обменялись, было согласие.

Круглое простоватое лицо Охотника расплылось в улыбке от уха до уха:

– Сейчас мои лодыри этого красавца ощиплют! Эй, Нитха, Дайру, Нургидан!..

– Вдвоем ощиплют, – уточнил капитан. – А третий, вот хоть этот парнишка, – Сарх взял Дайру за плечо, – спустится с одним из матросов в трюм и принесет ваши плащи. Ночь будет холодная.

Ралидж вскинул голову. Что-то Сарх больно любезен, это не сулит добра! Но если он и впрямь вернет плащи... Вей-о! Заплатка, старый друг, как пригодился бы он сейчас!

* * *

У трапа Дайру обернулся: убедился, что от друзей его отделяет ивняк.

– Чего встал? – обернулся с трапа низенький плечистый пират.

– И ты постоишь! – с неожиданной властностью скомандовал мальчик.

Пират так растерялся, что не сразу рявкнул в ответ. А когда в памяти всплыло подходящее ругательство, его пришлось приберечь на будущее, потому что сквозь ивняк на берег скользнул Сарх.

– А! Догадался меня подождать? Из тебя выйдет толк. Пойдешь на корабль. В трюме возьмешь плащи для своих... своих попутчиков. А под лестницей – не перепутай! – лежит кожаная сума. Там кое-какие мелкие вещички. Если чего недосчитаюсь – руки оборву!

– Да что ты, господин!

– Возьмешь маленькую склянку – не ошибешься, она там одна. Будешь жарить птицу – незаметно побрызгай на нее из склянки, – закончил скороговоркой Сарх и поспешил обратно на поляну, опасаясь, что его отсутствие будет замечено.

Дайру вместе со своим проводником поднялся на борт (причем даже в густеющем сумраке заметил, что пират бросил на него взгляд удивленный и опасливый).

С палубы видно было, что на поляне уже горит костер. Дайру поежился, только сейчас почувствовав, как от воды тянуло сыростью.

Конечно, костер, запаленный пиратами, был лишь кучей дров, к которой поднесли искру. Но Дайру показалось, что парящий на фоне темного леса огонь – защита не только от наползающего от реки холода, но и от любой опасности. До боли захотелось протянуть руки к языкам пламени, впитать кожей их сухой жар – словно принять благословение...

Окрик пирата вернул мальчика к действительности. Его проводник уже достал откуда-то жестяной светильник и даже успел его зажечь.

– Куда Пиявка пропал, чтоб его демоны по палубе размазали? Дрыхнет небось, вместо чтоб караулить! Посвети, малец, в скважину не попаду.

Дайру опустил светильник над люком трюма, чтобы пират мог вставить полученный от Сарха ключ в замок.

Внезапно пират издал удивленный возглас:

– Эгей, малец, глянь-ка! Это еще что?!

Дайру нагнулся. Замок лежал возле крышки люка. Дужка была разомкнута.

– Где все-таки часовой? – поинтересовался Дайру.

– А и впрямь! – хлопнул себя по ляжкам пират. – Этот жабий сын все и учудил! Пока все на берегу, он замок отмычкой ковырнул – и в трюм! Небось вино лакает втихаря... ну, я ж его, заразу! Помоги, малец, открыть люк!

Тяжелая крышка с грохотом откинулась. Пират устремился вниз по лестнице.

– Свети! – крикнул он на ходу.

Пожав плечами, Дайру со светильником в руке спустился по узкой лесенке.

Дрожащий круг света заскользил меж тюков, бочек, груд беспорядочно наваленного тряпья. В спертом воздухе, не смешиваясь, сражались друг против друга больше десятка запахов, причем побеждал тяжелый дух лежалой, подгнивающей ткани. Ему мог противостоять лишь резкий, острый, смутно знакомый Дайру запах – заморские пряности.

– Пиявка! – гневно взывал в темноте пират. – Да чтоб тебя демоны...

Фраза оборвалась невнятным хрюканьем. Встревоженный Дайру крутанулся на голос. Светильник на цепочке описал круг, вырвав из тьмы перекошенную физиономию пирата, закачался (вместе с ним закачались мрак и свет, переборки трюма и груды краденого товара) и успокоился.

– Вниз свети! – ошалело просипел пират. – Под ноги!

Дайру наклонился – и до крови прикусил язык от неожиданности. Сердце задергалось в груди, как полураздавленная лягушка.

У самых носков его сапог лежал человек. Багрово-синее искаженное лицо, выкатившиеся глаза, распухший, не умещающийся во рту язык...

А вокруг шеи трижды обмотан глубоко врезавшийся в кожу витой золотой шнур с пышной кистью. Шнур от коричневого плаща. Плащ разметался на трупе, словно два противника сцепились в беспощадной схватке.

* * *

– Господин, тут какие-то двое шляются!

Сарх поднял острый взгляд на пиратов, держащих за локти двоих чужаков и готовых бросить их под ноги капитану. Зная Сарха, пираты не сомневались, что незадачливых путников, которых Многоликая занесла сюда, судьба ожидает весьма и весьма незавидная.

Длинное лицо капитана приняло вид удивленный и недоверчивый, а затем губы растянулись в улыбке:

– Какая встреча! Прости этих дураков, Шершень, они в ватаге всего второй год, а мы с тобой не виделись уже... э-э...

– Да три года и не виделись, – степенно ответил коренастый Шершень, растирая локоть, который выпустили сообразительные пираты.

– Твоего человека я помню, – милостиво кивнул Сарх, – только прозвище никак...

– Недомерок, – хмуро уточнил Шершень, встревоженный любезностью обычно угрюмого, замкнутого наррабанца.

– Недомерок, да! – Тепла в улыбке пирата было не больше, чем в волчьем оскале.

Долговязый разбойник попятился. Не так уж близко знал он Сарха (у которого маленькая шайка иногда по дешевке скупала пленников), но усвоил: чем капитан приветливее, тем большую опасность он собой представляет.

И действительно, Сарх шагнул ближе и с ласковым сочувствием протянул:

– Слышал я, у вас неприятности. Хозяина вашего король прихлопнул обеими ладонями, а вы всех друзей растеряли и удираете, как мышь от веника!

Недомерок зажмурился. Вот сейчас капитан велит своим акулам скрутить никчемных бродяг и бросить в трюм. Потом продаст... или в жертву Кхархи...

И велел бы. Как говорится, у него дружба мякинная, до первого ветра. Но Шершень его опередил:

– Удирать – это еще полгоря! А вот глянь, старина, как нас новый хозяин обрядил! – комично раскинув руки, он повернулся, давая оглядеть себя со всех сторон. – Прямо шуты балаганные, верно?

Свет от факела, который держал рядом с капитаном смуглый Варрах, мягко скользнул по бархату, сверкнул на золотом шитье.

Это великолепие не произвело впечатления на пиратского капитана: мало ли с кого разбойник мог снять богатый наряд! А вот упоминание о новом хозяине его заинтересовало.

– Ты на кого-то работаешь?

– Ага. И ты тоже.

– Я? – удивился наррабанец. – Правда? И на кого же?

– На сумасшедшего, – убежденно сказал Шершень. – На очень опасного и очень богатого сумасшедшего. Кто таков – не спрашивай, сам не знаю. Но золото из него лезет, как икра из рыбы на нересте.

– И с чего вы с ним взяли, что я на него работаю?

– С того, что он прислал задаток.

Шершень поднял широкий левый рукав до плеча. Сарх ленивым движением снял с предплечья разбойника узкий золотой браслет. Подняв брови, вгляделся в сложный цветочный узор, оплетающий густо-красные, почти черные камни. Взвесил браслет на ладони, разочарованно хмыкнул и хотел сказать что-то ехидное, но Шершень вновь точно рассчитал, когда надо вставить реплику.

– Ты бы еще на зуб его попробовал! Вижу, совсем ты, наррабанец, в драгоценностях не разбираешься!

– Я, может, и не разбираюсь, – покладисто отозвался капитан. – Другие разберутся. Эй, Пучеглазика сюда!

На зов явился пожилой человек неожиданно степенной – для пирата – наружности и в поношенной, но вполне приличной одежде. Глаза у него были как глаза... впрочем, лишь до тех пор, пока он не увидел браслет. Тут уж они выкатились под самый лоб. Пучеглазик бережно принял украшение на ладонь, рассмотрел под факелом, который Варрах предупредительно наклонил пониже.

– Огненные Времена, – с чувством проговорил Пучеглазик. – Королевство Алых Скал. Правление короля Джайката. Очень редкий стиль – «плывущая линия». Гениальный бунт против «канона пяти установлений».

И тут с неожиданной властностью протиснулся ближе к свету забытый всеми Недомерок. На нем скрестились недоуменно-неприязненные взгляды. Деревенский дуралей с волосами, похожими на ворох прошлогодней соломы, и с вытянутой бессмысленной физиономией – он-то с какой стати вылез?

Деревенский дуралей открыл рот и высказался:

– Да простит меня мой почтенный и, безусловно, образованный собеседник, если я позволю себе небольшую поправку: не правление короля Джайката, а царствование отца его, Джиликата. Великий ювелир Риаваш, сотворивший этот браслет, был еще молод и не окончательно порвал с «каноном пяти установлений». Об этом говорят избыточная декоративность, усложненность цветочного узора, вступающие в противоречие с...

Он получил пинок от опомнившегося Шершня и гневно обернулся:

– Да как ты смеешь!..

– Захлопнись, болван, размажу! Ты уж, Сарх, прости его, он у нас головой ушибленный. В одном трактире была драка, так об его башку скамью разбили, вот и заговаривается, бедняга. – Заметив, что Пучеглазик, заинтересованно глядящий на Недомерка, хочет что-то сказать, Шершень строго потребовал: – А ты, дядя, про Огненные Времена байки не лепи. Ты цену вещички скажи, коли разбираешься!

– Цена, да... – В голосе Пучеглазика зашелестела скука. – Что ж, Сарх, если захочешь приобрести еще один корабль, получше этого, поручи мне переговоры по продаже браслета. Разумеется, не у каждого ювелира найдутся средства на приобретение такой редкой вещи. Надо связаться с солидным торговым домом. Яншагр может купить, Сауфест. Лучше бы напрямую предложить раритет кому-нибудь из королей, но это сложно.

Все ошеломленно уставились на браслет.

– Гратхэ грау дха, Кхархи, – прошептал Сарх, но справился с волнением, протянул руку, взял изящную вещицу. – Ладно, Пучеглазик, ступай... Стало быть, Шершень, наш с тобой господин прислал эту безделушку мне в задаток за будущую службу? И что я должен сделать, чтобы угодить этому достойному человеку?

– Для начала его интересуют двое из тех, кто у тебя на борту. Хранитель крепости Найлигрим и Охотник по имени Шенги Совиная Лапа.

– Да? Эти люди попали мне в руки сегодня утром. А господин уже успел пустить вас наперехват?

– Он колдун. Только про то никто не знает.

– Понимаю. Что ж, Охотника отдам без сожаления, но с Ралиджем сложнее. Этот грайанский пес убил моего бога.

– Да, ты рассказывал. Но на кону такие деньжищи, что я, например, готов своих Безликих-Безымянных, как котят, в мешок да в воду. И тебе советую благочестие на время свернуть в трубочку и засунуть куда подальше! Господин заплатит за такое неудобство.

– Деньги – серьезный довод. Золотая лопата подроет и стену храма. Впрочем, поговорим об этом за ужином. Обсудим, за какую сумму я согласился бы с кровью вырвать из души благородное чувство мести. Ступайте с Варрахом, вам дадут вина. А я проведаю пленников...

Пленники не вызвали у Сарха беспокойства. Белобрысый крысенок что-то замешкался на корабле. Остальные мелкие поганцы слушают наемника, который рассказывает какую-то грайанскую сказку. Охотник растянулся рядом на лапнике – то ли слушает, то ли задремал. А где проклятый Сокол? А, вот он! Отошел в сторонку, любуется рекой.

Сарха скрутило от ненависти. Реку этот гад разглядывает! Наслаждается дивным вечером!

Приблизившись к врагу, наррабанец хотел сказать что-нибудь небрежно-любезное, но злоба, тугим комком бьющаяся в горле, против воли выплеснулась наружу хриплым:

– Я все равно убью тебя!

В этот миг Сарх не помнил о заманчивых посулах неведомого «хозяина». Забыл и о своих планах ночью взять уснувших пленников без боя и посвятить их мучения памяти мертвого божества.

Сокол повел взглядом в сторону пирата и благодушно произнес:

– До чего вы, кхархи-гарр, нудные да скучные! Как рот раскроете, так «убью» да «убью». Нет чтобы побеседовать со мной о жизни, о поэзии, о философии...

Неизвестно, что сказал бы (или сделал бы) взбешенный Сарх. Ему помешал истошный вопль с палубы:

– Карау-ул! Здесь убива-ают! Пиявку порешили!

* * *

– Да кто ж его... – бормотал пират, наклонившись над трупом. – Да как же... Капитан! Капитану сказать надо! Я сейчас, сейчас...

Он выпрямился, не отводя глаз от убитого, шагнул назад, ударился спиной о лестницу. Видимо, боль помогла ему опомниться. Он забухал сапогами по ступенькам, и тут же с палубы донеслись бессвязные вопли.

Дайру отстраненно подумал, что бедняга либо новичок, повидавший мало мертвых тел, либо ошалел от неожиданности. Сам мальчик чувствовал себя так, словно видел тяжелый сон. Его пугал вид задушенного человека, но другое чувство пересилило страх. Дайру узнал плащ, шнур которого обвился вокруг шеи мертвеца. Коричневое сукно, меховая опушка, нелепая зеленая заплатка на капюшоне.

Плащ Ралиджа!

Преодолев отвращение, Дайру нагнулся. Одна пола плаща топорщилась, словно была обмотана вокруг чего-то продолговатого. Уже догадываясь, что он увидит, мальчик сдвинул коричневое сукно и увидел краешек потертых кожаных ножен. Разумеется, это была прославленная Сайминга! Какой еще меч может быть завернут в плащ Хранителя? А ну-ка, посветить хорошенько! Может, и бочонки обнаружатся?

Мальчик качнул светильником на цепочке и не удивился, когда слабый свет отвоевал у мрака желтое круглое днище. Маленький бочонок лежал рядом с рукой мертвого пирата. Дайру представил себе, как часовой слез в трюм, чтобы отведать дорогого господского вина, но кто-то его остановил.

Кто-то... или что-то?

Эти раздумья отняли у Дайру лишь несколько мгновений. Затем он пристроил светильник на тюки и решительно поднял бочонок. На миг прихлынул ужас: а вдруг в бочонке плеснется вино? Обычное вино, никакой тайны? Нет, вроде ничего не плещется... а тяжелый-то какой! Нужно вытащить его на палубу и припрятать, и меч тоже, пока на крики этого придурка не сбежалась вся шайка. Хранитель говорил о двух бочонках, но второй искать некогда. Как же подняться по лестнице с бочонком и мечом в руках? Неудобно. Надо положить добычу на плащ... ох, придется отматывать шнур от шеи мертвеца... бр-р-р!

К удивлению Дайру, понадобилось лишь дернуть плащ. Шнур легко соскользнул с шеи пирата, словно отпустил жертву.

И подниматься по ступенькам оказалось не тяжело – словно кто-то помогал мальчику нести громоздкую ношу.

Куда спрятать это добро? Разве что под скамью. Скорее, пока не помешали!

Второпях Дайру не вспомнил, что оставил в трюме светильник. Более того, не заметил, что, уходя, зацепил его плечом. Светильник упал, но не погас. Крошечный огонек заплясал в лужице разлитого масла, разгораясь все смелее.

* * *

Крик с палубы переполошил все становище. Пираты толпой ринулись к кораблю. Никто не собирался спокойно ждать объяснений.

– Дайру! – воскликнул Охотник, вскочив с груды лапника. – Там Дайру!

И помчался к реке, расшвыривая пиратов, оказавшихся у него на пути.

Айфер без команды ринулся за ним.

– Расступись, бродяги! – радостно заорал он. – Буду бить до хруста!

Сокол, разом утратив лениво-благодушный вид, вскочил на ноги.

– Куда?! – рявкнул Сарх, выхватив из-за голенища нож. Но пустить его в ход не успел: рука более быстрая, чем его собственная, перехватила и стиснула запястье. И тут же кулак Ралиджа врезался пирату в лицо.

Отброшенный в сторону, как тряпка, Сарх поднялся на четвереньки, смахнул с физиономии кровь и бешено взглянул туда, где уже шел настоящий бой.

Пираты наконец-то увидели перед собой врага. Все ясно и понятно: пленники взбунтовались – вяжи их!

Темнота сгустилась над кораблем. В заварушке немало ударов перепало своим от своих. Впрочем, Айфера и во мраке нельзя было спутать ни с кем. Гигант сдержал обещание: бил до хруста и хряска! В него вцепились трое пиратов, он стряхнул их и пробился к трапу, рядом с которым Шенги, сомкнув когти на горле одного из врагов, взывал:

– Дайру! Где ты, сынок? Пробивайся к нам! Отзовись!

Охотник оставался единственным из пленников, кто не добыл себе в драке оружия. Впрочем, его лапа сама была оружием. Ралидж вырвал у кого-то меч, Айфер отобрал у наскочившего на него Порченого толстую палку. Нургидан и Нитха выдернули из костра по горящей ветке и, очертив вокруг себя пылающий круг, сдерживали врагов на расстоянии.

Отбив у врага трап, Шенги двинулся наверх, продолжая звать пропавшего ученика.

А Дайру, успевший избавиться от своей находки, оказался лицом к лицу с тремя противниками: поднявший тревогу пират указал на мальчика двум своим дружкам, успевшим взбежать на палубу:

– Без этого гаденыша не обошлось! А ну, парни, хватай его!

Дайру коснулся пряжки пояса. Она тут же расстегнулась, ремень скользнул в ладонь. Холщовые штаны поддерживал другой пояс – тонкий, матерчатый. А ремень заплясал в натренированной руке подростка – только воздух загудел! Иру-кхао, оружие-невидимка! Первый удар тяжелой заточенной пряжки не просто обезоружил ближайшего пирата – сломал ему запястье!

Тем временем Сарх, пошатываясь, встал на ноги. Оскалился, поднял нож для броска, высматривая в толпе дерущихся Ралиджа. Нашел, но не успел послать в полет хищное лезвие. Сам с трудом увернулся от брошенной в лицо горящей ветки. А следом за веткой на него с криком ярости налетел Нургидан. Сарх принял в ненавидящие объятия не по годам сильного подростка, и оба, сцепившись, покатились по берегу.

И тут произошло нечто страшное. Корабль с грохотом содрогнулся, расселся пополам. Сорванная крышка люка улетела в воду, из трюма рванулось рассевающее искры пламя.

По расколотой, накренившейся палубе Дайру кувырком скатился к трапу – прямо под ноги учителю.

Шенги едва заметил появление ученика. Вскинув голову, он тревожно вглядывался в небо. Десятилетия странствий меж мирами не прошли даром: Охотник почувствовал приближение чего-то чуждого, несовместимого с этим лесом, рекой, звездами. То же самое он ощущал, проходя сквозь Врата.

– Держаться друг за друга! – приказал он, левой рукой хватая Хранителя за локоть, а правой, когтистой, вцепляясь в куртку Айфера.

Ученики привыкли исполнять эту команду не раздумывая. Дайру, не вставая, ухватился за сапог учителя. Нитха повисла на руке Айфера. Лишь Нургидан не откликнулся на призыв Шенги – беспощадные руки наррабанца стиснули его, добравшись почти до горла.

А времени вырваться у мальчика не было.

Взрыв корабля послужил роковым толчком. Грань Миров, которую сотрясали порывы магической силы, связывавшей мертвых колдунов и чародейное зеркало, не выдержала, расплеснулась волной, как поверхность озерка, в которое рухнул тяжелый камень.

В отсветах горящего корабля мир исказился, закачался. Словно полупрозрачная пелена легла на берег и воду и исчезла.

Краткий миг длилось это наваждение. А когда оно развеялось, на берегу осталось лишь несколько потрясенных, ужаснувшихся человек.

И только два мертвых мага поняли, что произошло. Они глянули друг на друга из глубины глаз Недомерка и Шершня. Слова были не нужны. И так ясно: Грань Миров распахнулась, поглотила тех, до кого смогла дотянуться, и вновь сомкнулась.

Фолиант и Ураган быстро оглядели тех, кто остался на берегу, и чуть не взвыли на два голоса от горького отчаяния.

Добыча ушла!

16

Утро было испоганено подлым представлением, которое устроила под окном нахальная Шаунара. Айрунги понимал, что прислуга пересмеивается у него за спиной. А может, и в глаза начнут хихикать.

Ну и ничего страшного. Не смертельно. Рано или поздно конфуз забудется. А пока лучше заняться чем-нибудь в уединении. Почему бы не побывать за садовым павильоном, где взяли привычку играть принц и принцесса? Не рискуют ли малыши там покалечиться?

Бросив сорванцов на Чизи, наставник осмотрел запущенный угол сада меж стеной павильона и железной оградой. Результаты неутешительные: развалины беседки, глубокая яма, груда камней, накренившаяся старая сосна, корни которой наполовину вылезли из земли – бурые, толстые, как удавы. Да еще крапива – высокая и ужасно жгучая.

И что тянет сюда ребятишек – из дворца-то?

Свобода, наверное, тянет. Возможность укрыться от взрослых. Заброшенный уголок, до которого у рабов-садовников не доходят руки – хватает хлопот с нежными яблонями.

Айрунги зажмурился и представил себя ребенком. А когда открыл глаза, увидел совершенно иной мир, волшебный, принадлежащий лишь ему. Развалины беседки, которые могут превратиться и в замок черного колдуна, и в пиратский корабль. Яма, края которой можно оборонять от лезущих снизу вражеских воинов и чудовищ, сталкивая камни им на головы. Древняя корявая сосна, ровесница острова, так не похожая на дурацкие капризные яблони, над которыми трясется главный садовник. И великолепная крапива, боевая, отважная крапива, преграждающая путь в волшебный мир любому, кто боится обжечь ручки-ножки. Нянька уж точно сюда не сунется. А ребята – вон, протоптали тропку вдоль стены павильона. И не заметишь, если не приглядишься.

Айрунги усмехнулся. Во всяком случае, теперь ясно, как озорники удирают из дворца. Сосна почти легла на ограду. Пустяк – вскарабкаться по стволу, а потом съехать по пруту решетки. Вот обратно сорванцам уже не влезть.

Вдруг наставник почувствовал зависть к ребятишкам. Не потому, что они росли во дворце и один из них должен унаследовать корону. Просто у самого Айрунги в детстве не было уголка, который он мог бы назвать своим... места, где можно представить себя героем, разбойником, чародеем. Если растешь в цирковом фургоне, какой уж тут потаенный уголок, убежище души! Все детство – в тесноте, на виду, вместо игр – работа. Со стороны она выглядит веселой игрой, но циркач-то знает ей истинную цену!

Айрунги с досадой отогнал воспоминания, которые считал постыдными. Надо осмотреть руины беседки – не поранят ли доски играющих детей? И спуститься в яму – не засыплют ли камни ребенка, который полезет исследовать дно?

По неровным каменным обломкам, торчащим из земли, Айрунги слез вниз. Ого! А ведь это не просто яма – это небольшая каверна, подземная полость. Можно предположить, что возникла она в результате землетрясения, о котором рассказывал Вьянчи на празднике.

При мысли о праздничном вечере Айрунги испытал неловкость, огорчение и, к досаде своей, слабый всплеск того неистового желания, что жгло его вчера. Усилием воли он заставил себя не думать о мечущемся в такт пляске подоле и выныривающих из-под него золотистых коленях.

Яма... Каверна... Ну да. Кто-то от большого ума водрузил на этом месте беседку. У эрнидийских королей помешательство на почве строительства. На троне им ерзается до тех пор, пока не кликнут каменщиков да не повелят воздвигнуть что-нибудь уродливое и бесполезное. Кому нужна беседка, если рядом садовый павильон (в который, кстати, никто не заходит)? Да еще она и провалилась, сложившись, как веер. Тогда, наверное, и сосна накренилась. Мощные корни повисли в пустоте, а потом дотянулись до почвы и вновь вгрызлись в каменистый грунт.

Размышляя, Айрунги рассеянно сел на толстый изогнутый корень, словно в кресло. Внезапно корень шевельнулся под ним, отъехал в сторону.

Айрунги вскочил и уставился на коварное корневище. Оно приняло прежнее положение и вновь было невинно-неподвижным.

Странно. Такой толстый корень... Заинтригованный, Айрунги растянулся на дне ямы... Да он же подрублен! У самой земли, это совсем не заметно. На соседнем корне тоже следы топора. И сделали это не дети. Вряд ли малышам такое под силу.

Но зачем? С какой стати кто-то возился в яме, стараясь, чтобы следы работы по возможности не бросались в глаза?

Посерьезнев, Айрунги взялся левой рукой за один корень, правой – за другой и попытался раздвинуть их. Это удалось неожиданно легко. Корни разошлись, как дверные створки, меж ними смог бы протиснуться человек. За ними открылась чернота – что-то вроде пещерки в каменном склоне каверны.

Не пещерка даже, а пещера. Она глубже, чем кажется в первый момент...

В Наррабане Айрунги видел зверька, похожего на ласку. Его называли мангуст и держали вместо кошки – давить крыс и змей. Ни у кого Айрунги не встречал такого неистового любопытства, такой тяги обшарить и обнюхать каждый уголок, презирая опасность.

Нигде не встречал. Кроме собственной души. Было в самом Айрунги что-то от мангуста.

Вот и сейчас: ну, зачем соваться в эту пещерку? Будь она где-то на берегу, можно бы вообразить, что в ней контрабандисты прячут товары... или пираты – добычу. Но кто и что станет прятать в дворцовом саду?

И все же кто-то подрубил корни! Зачем? Интересно же!

Слово «интересно» было могущественным заклинанием, бороться с силой которого Айрунги не мог и не хотел. Даже раздумывать не стал – пролез меж корнями...

Это не пещера! Это широкая расселина, уводящая вниз. Пожалуй, такими трещинами изрезан после землетрясения весь скальный массив Эрниди.

Эх, нет факела! Айрунги непременно вернется сюда с огнем. А пока проползет еще немножечко, еще чуть-чуть... ну, пока безопасно...

Щель расширяется и становится выше, можно идти не нагибаясь. А вот развилка. Айрунги жадно вздохнул из-за невозможности одновременно исследовать оба хода и свернул наугад направо. Тут же – новая развилка. Теперь выбора нет – только направо. Любой лабиринт можно пройти, сворачивая все время в одну и ту же сторону. Тогда из всякой точки найдешь обратный путь.

Еще раз направо... Что за свет брезжит впереди? Ого! Щель прорезала свод, солнечные лучи проникли в расселину. Интересно, что там, наверху? Выбраться на поверхность – это исключено. А вот стены при тусклом освещении разглядеть можно. Во многих местах камень раздроблен мелкими корешками, еле держится. Не хватало только обвала! А внизу меж камней – глина: должно быть, с дождями сверху натекла.

Вдруг Айрунги остановился. Опустился на одно колено. Вгляделся в слой грязно-серой глины, на котором отпечатался след сапога.

А следок-то свежий... ну, не совсем, края слегка оплыли... пожалуй, на рассвете здесь прошел человек. Весьма интересно! Не зря Айрунги обтирает боками стены подземного хода, словно крот! Ну, какие еще находки ждут впереди?

А очень даже неприятные!

И ведь чуял Айрунги издали этот запах, трудно было бы не учуять... Но проклятое любопытство не дало вернуться обратно. И за поворотом – свод снова сомкнулся, вокруг темнота! – отважный исследователь подземных переходов ухнул в нечто неизъяснимое...

Нет, почему неизъяснимое? Наоборот! Не надо быть алхимиком, чтобы сообразить: над головой – хлев. Кто-то в поселке свиней держит. И хлев, мерзавец, не чистит. Чтоб его Хозяйка Зла макнула рожей в это самое... в то, что через трещинки в скале стекает в подземный резервуар.

Выбравшись из пахучей ловушки, Айрунги хотел повернуть, но впереди вновь забрезжил свет. Чувствуя отвращение к самому себе, хлюпая полными доверху сапогами, Айрунги продолжил путь.

Свод все шире раскрывался навстречу небу, стены становились все ниже, и наконец шустрый «мангуст» понял, что находится в узкой расселине и может выбраться на поверхность. Что, разумеется, и проделал.

Безлюдная скалистая местность – и море, море рядом!

Айрунги спустился по откосу, разулся, выплеснул из сапог мутную жижу и прямо в одежде бросился в воду. Потом посидел на камнях, чтобы солнце хоть немного высушило одежду. И с огорчением убедился, что от мерзкого запаха избавиться не удалось.

Но во дворец возвращаться пора, не то его отсутствие будет замечено. Причем возвращаться придется тем же путем (не забыв перепрыгнуть вонючую яму). Не может он позволить себе в таком виде проследовать через главные дворцовые ворота!

* * *

Выбравшись из-под сосны, Айрунги навалил на корни несколько увесистых камней. Кто бы ни шлялся подземными коридорами, незачем давать ему возможность в любое время вылезти в дворцовом саду. В конце концов, Айрунги живет в этом самом дворце и не хочет для его обитателей никаких неприятностей. Сам он, если понадобится, каменную пирамидку легко раскатает, а изнутри, из пещерки, это сделать невозможно.

По пути в свою комнату Айрунги остановил бегущую мимо рабыню и велел принести ему таз горячей воды и мыло. Девчонка брезгливо сморщила нос, не рискнула ни о чем спросить, но притащила по собственному почину и кувшинчик цветочной воды. Айрунги хотел отчитать нахалку, но передумал. Пусть лучше от него несет резедой, чем хлевом.

Отмываясь, наставник думал: детей хотя бы на время надо не пускать в заброшенный уголок сада. Не запретами, храни Безликие! Запреты только заставят сорванцов измыслить сотню способов, чтобы пробраться в заветное местечко для игр. Надо занять их чем-то интересным... посоветоваться с Чизи...

Еще что-то тревожило. Какую-то важную деталь он упустил...

След на глине!

Он сказал себе: след сапога – и успокоился! Но ведь сапог сапогу рознь!

Айрунги прожил на Эрниди считанные дни, но беспокойная натура не позволила авантюристу ограничиться собственной комнатой да покоями принца и принцессы. Он успел сунуть свой острый нос не только во все мало-мальски доступные уголки дворца, но и в рыбацкий поселок, и на Корабельную пристань, и в маленький, с натяжкой сказать, городок Майдори, где живут главным образом местные ремесленники. И сейчас, забыв про остывающую воду, он припоминал, кто из эрнидийцев в какой обуви ходит.

В том-то и дело, что летом почти все на острове носят деревянные башмаки, подбитые гвоздями. Кроме рыбаков, выходящих на промысел. Те облачаются в сапоги – не знающие износа кожаные «сооружения», передающиеся от отца к сыну. Айрунги даже вертел в руках одну пару. Хозяин-рыбак, польщенный интересом гостя, показал, как пристегиваются ремешками к поясу высоченные голенища, чтоб было легко отстегнуть и сбросить сапоги, если придется плыть. А подошва обязательно шершавая, чтобы устоять на скользкой палубе. Кое-кто даже мелкие шипы на каблуки набивает.

Так вот, Айрунги готов спорить на клык живого дракона, что эта часть рыбачьей экипировки не имеет отношения к оставленному под землей следу. Один отпечаток носка чего стоит: узкий, острый, не то что квадратные носы моряцких сапожищ, сработанных на одну колодку. И гибкая, мягкая подошва, и аккуратный оттиск каблука...

Кто носит такие сапоги? Стражники, дарнигар... лекарь, кажется... хозяин постоялого двора (хотя трудно представить себе толстячка Вьянчи ползающим по трещинам в скале).

От Вьянчи мысли перешли к «Смоленой лодке». Там сейчас постояльцев почти нет. Юнфанни упоминала о вечно пьяном Сыне Рода. Вряд ли это он наследил, но сбрасывать его со счетов нельзя – наверняка не в башмаках ходит.

У принца, разумеется, сапожки, но размер не тот. Кто еще? Кажется, жрец!

Айрунги застыл над тазом. Как-то все нехорошо сходится! Рассказ Юнфанни – и... Надо наведаться в храм, принести жертву Безликим и поглядеть, во что обут их служитель.

* * *

Прежде чем вернуться к ученикам, Айрунги решил попасться на глаза королю. Под любым предлогом. Если государю донесут, что наставник принца прошлялся где-то полдня, Фагарш скажет: «Что за вздор, я его сам видел!»

Найти короля удалось быстро: он прогуливался по дорожке вдоль дворцовой стены в обществе красивой молодой особы в странном платье. Такие можно увидеть на миниатюрах, украшающих рукописи времен Джайката.

На всякий случай Айрунги юркнул за угол и прислушался.

– У ясной госпожи восхитительное имя, – приближался голос короля. – У меня с ним связаны яркие воспоминания. Подростком я в сопровождении наставника совершил поездку по Грайану. Просто так, повидать свет. В Аршмире мы посетили театр. Там я увидел потрясающую женщину. Ее тоже звали Лейтиса.

– О! Актриса? – У незнакомки был несколько вульгарный смех.

– Госпожа обиделась? Право, напрасно. Сравнение с ней не оскорбило бы и богиню древних времен. Редкой красоты фигура, летящая походка, а как играла! Я влюбился со всем пылом четырнадцати лет, наставнику пришлось увезти меня из Аршмира.

Голоса уже рядом. Айрунги поспешил выйти из-за угла и согнулся в поклоне, изобразив смущение от своей невольной бестактности.

– А, почтенный Айрунги! – благодушно произнес король. – Ясная госпожа, представляю тебе ученого человека, наставника моих детишек.

Настроение у Фагарша прекрасное. Ишь распелся! И благоухает розовым маслом, а до сих пор Айрунги не замечал за ним пристрастия к благовониям.

– Ты, уважаемый, – продолжал король, – слышал о странных событиях в «Смоленой лодке». Вчера Вьянчи принес жалобу дарнигару. Я решил вникнуть в происшедшее и пригласил для беседы одну из пострадавших.

Ну, правильно. Тощую мамашу с дурой-дочкой не пригласил. Усатого повесу не пригласил. А эту красотку...

– Позже светлая госпожа посетит мою супругу. Королева Джалита хочет узнать новости «с того берега». Подозреваю, что речь пойдет о модных платьях и прическах.

Айрунги изумился: неужели наряд гостьи может навести на мысль о чем-то модном?! До этого он стоял опустив глаза, как подобало человеку солидному и степенному. Но тут не удержался: вскинул взгляд на женщину – и опешил.

Лицо красавицы выражало крайнее изумление: глаза распахнулись, рот приоткрылся. Так не смотрят на незнакомых!

Айрунги готов был поручиться, что не встречал эту эффектную особу. Таких не забывают. Но рыжеволосая Лейтиса явно узнала его и была потрясена этой встречей!

17

Под низким серым небом волновалось ярко-фиолетовое море: это колыхались крупные, на высоких стеблях, метелки растения, похожего на ковыль. Ветер топорщил светлую подпушку густых метелок, и по бескрайнему полю мерно бежали серебристые полосы.

Но вот их размеренное движение исказилось. По фиолетовым волнам прошла рябь. Из пышных метелок, разведя их руками, встал человек. «Ковыль» был ему по грудь.

– Есть тут еще кто-нибудь? – негромко спросил Шенги.

Голос произвел волшебное действие. Слева и справа из «ковыля» стали подниматься люди. То ли до этого были без чувств, то ли не могли понять, куда попали, и затаились... Один за другим выныривали они из травяных волн, оглядываясь тревожно и напряженно.

Ралидж.

Айфер.

Дайру.

Нитха.

Тревога в глазах Охотника превратилась в смятение.

– Где Нургидан? – спросил он требовательно.

– А мы-то все где? – прогудел встречный вопрос Айфера.

Шенги не обратил на наемника внимания. Он двинулся было, раздвигая «ковыль», на поиски ученика. Но спохватился, достал левой рукой из-под рубахи талисман на цепочке, поспешно сдернул бархатный чехол, ладонью прижал серебряную пластинку к коже и замер, прислушиваясь к себе.

На вопрос Айфера ответила Нитха:

– Мы в Подгорном Мире. Грань втянула нас и захлопнулась. Такое бывает. Скорее бы Нургидан нашелся! А правда, красиво? Я здесь еще не была.

– Я тоже, – вмешался Шенги, уже спрятавший талисман. – Никаких Врат, это паршиво. Но хуже всего, что Нургидана нет ни в этой складке, ни в соседних. То ли остался на берегу, то ли его очень, очень далеко забросило.

Нитха едва не расплакалась, Дайру встревожился. Но Шенги... ученики не видели его таким. Бледен, губы вздрагивают, рука треплет кисточку пояса.

– Это что же?! – возопил Айфер, только сейчас уяснив ситуацию. – Это мы в Подгорном Мире, да?! Я... я не хочу!

– Успокойся и заткнись, – негромко приказал Ралидж. Наемник тут же исполнил команду буквально: заткнулся и успокоился. Вспомнил: с ним Хранитель. Уж он-то не пропадет даже в логове дракона!

Шенги тоже быстро овладел собой. А левая рука, оказывается, не просто так терзала кисточку: она высвобождала небольшой металлический шарик из-под оплетающих его ниток. Ученики переглянулись. Они знали этот пустотелый шарик, без которого Шенги не уходил из дома: кто знает, как обернется судьба!

Раскрыв шарик пополам, учитель высыпал на ладонь несколько черных крупинок.

– Всем по одной – и немедленно!

Ребята были знакомы с горьким вкусом Снадобья. Айфер заартачился было, но под строгим взглядом Хранителя проглотил крупинку. А Сокол и колебаться не стал. Он никогда не слышал о Снадобье, которое помогает человеку в Подгорном Мире оставаться собой, но раз Охотник велит, значит, надо.

– А теперь, – властно сказал Шенги, – уходим. В соседней складке завязался узел и понемножку катится сюда. Если дойдет, здесь будет каша.

Нитха огляделась и вздохнула:

– Жаль. Здесь красиво.

Дайру тоже огляделся и вдруг вскрикнул:

– Там кто-то есть! Трава шевельнулась!

Все встревоженно начали разводить руками «ковыль» в том месте, куда указал мальчик. Вдруг Сокол с негромким вскриком «вей-о!» упал на колени возле коричневого суконного свертка. Откинул материю, обнажив желтый бок небольшого бочонка и кожаные ножны.

– Ну, Заплатка! Ну, дружище!

– Не знаю, как оно сюда попало, – негромко сказал Дайру, – но увязывал это добро я.

Сокол услышал, обернулся и просто сказал:

– Спасибо.

Дайру засветился, словно с него сняли ошейник.

Ралидж пристегнул меч на перевязь. Быстро и ловко завязал плащ тремя узлами, вышло нечто вроде матерчатой котомки, в которой скрылся бочонок.

– У кого еще есть оружие? – спросил он, легко подняв ношу на плечи.

– Я обронил, – виновато откликнулся Айфер. Затем глянул на свои мощные ладони, сжал их в кулаки и успокоенно заулыбался.

– И у меня – ничего, – огорчилась девочка.

Дайру взмахнул ремнем – пряжка спела в воздухе гулкую песню.

– А я никогда не бываю безоружным! – клацнул когтями Совиная Лапа.

И маленький отряд двинулся вслед за Шенги, рассекая фиолетовые волны.

– Жалко Нургидана... хоть бы нашелся! – шепнул на ходу Нитхе Дайру. – Если его все-таки забросило за Грань, кто ж ему Снадобье даст?

* * *

Вода плеснулась в лицо, стекла по волосам.

– Парни, а он не сдох?

– Да вроде дышит.

Нургидан не только дышал, но и пришел в сознание, хотя открывать глаза не спешил. При опасности он соображал по-звериному быстро. А звучащие над ним голоса никак не могли принадлежать Шенги и Дайру, тем более – Нитхе.

Рядом заскрипел песок.

– Притворяется, дрянь, – определил Сарх. – Ресницы дрожат... А крепко я его помял, почти задушил.

Нургидан дернулся, чтобы вскочить, но запястья свела боль. Он связан!

Грубые руки подняли его, как щенка, встряхнули, заставили встать. Уже не таясь, мальчик открыл глаза и прежде всего сосчитал врагов.

Сарх. Его помощник, рыжий Пень. Смуглый Варрах, не расстающийся с арбалетом. Тот, с драной губой, что цеплялся к Нургидану на привале... кажется, капитан называл его Порченым. Еще какой-то невысокий, но крепкий пират. Пятеро, стало быть.

Вокруг странный лес. Кривые невысокие коряги без листвы, только местами пучки коричневых игл вроде сосновых. Никакого подлеска. Никакой травы. Никаких птичьих голосов. Сухие, горькие запахи. И серое небо, настолько низкое, что ошибиться нельзя: Подгорный Мир. Причем незнакомая складка.

– Очнулся? – дружелюбно спросил Сарх. – Вот и хорошо, ты нам нужен живой. Как видишь, мы угодили за Грань. Из Подгорных Охотников здесь только ты. Придется тебе довести нас до ближайших Ворот. В нашем мире по-хорошему расстанемся. Договорились?

Взгляд приветливый, вид открытый. Опасен, как Клыкастая Жаба.

Нургидан повертел шеей (болело горло, до которого в драке дотянулся Сарх) и ответил покладисто:

– Ладно. Вы меня, понятное дело, развяжете.

– Это чтоб ты нырнул в соседнюю складку, а мы тебя потом искали? – улыбнулся Сарх, почти дословно повторив мысль мальчика. – Нет уж. Руки скрутим за спиной, ноги стреножим, чтоб мелкими шажками брел. А на рожу тебе хитрый намордник из тряпки надену. Сможешь в нем даже говорить. Но если появятся твои дружки, одно мое движение – и эта штука превратится в глухой кляп. Очень удобно.

Кровь бросилась в лицо юному Сыну Рода:

– Тогда ищите дорогу сами! Хоть убейте – с места не тронусь!

– Убить? – еще ласковее улыбнулся Сарх. Смуглая рука играла костяной рукоятью складного ножа. – Ну что ты! Вот уж этого не бойся! Умереть не дадим, даже если очень захочешь! Сейчас запалим костер и во имя Кхархи приступим к делу. Ты не представляешь, что можно сделать с человеком при помощи лезвия, раскаленного на огне! – Сарх сладко зажмурился. – С места не тронешься? Да ты будешь молить, чтоб тебе позволили стать нашим проводником. Кстати, показывать дорогу может и калека. Скажем, с одним глазом и одной рукой. Или без мужского хозяйства – так, кажется, это называют у тебя на родине?

Подросток яростно оскалился. Нет, юный Сын Рода не собирался соглашаться на унизительные требования пиратов. И не имело значения, что он связан! Такие люди, как Нургидан, не признают поражения. До таких только в Бездне начинает понемногу доходить, что игра, кажется, проиграна.

Да, он помнил страшные рассказы Нитхи про кхархи-гарр. И понимал, что пытать этот гад наверняка умеет. Но мальчик и представить себе не мог, что сломается, не выдержит и станет искалеченным слугой этих мерзавцев!

Правда, сейчас в его распоряжении была только одна тактика – тактика пленного волка. Выжидание. Вдруг кто-нибудь из врагов потеряет бдительность, подойдет ближе, неосторожно нагнется, тогда хоть в горло ему можно будет вцепиться.

Слабая надежда. Сладкая, но слабая.

А вот Дайру на его месте наверняка бы что-нибудь придумал.

В душе докучным комаром зазвенело что-то вроде зависти к белобрысому, который открутился бы от пытки. Наобещал бы с три короба этим уродам или припугнул бы, чтоб успешнее с ними торговаться.

Мысль о том, чтобы припугнуть пиратов, понравилась связанному волчонку. Отвернувшись, чтоб не видеть собирающих хворост на костер пиратов (злость – плохой советчик, это тоже белобрысый говорил!), Нургидан начал перебирать в памяти годы, проведенные рядом с Дайру. Вспомнить бы какой-нибудь подходящий случай, подходящую увертку напарника!

Напряженные раздумья не были любимым занятием Нургидана и давались ему с трудом. В голову лезла всякая ерунда вроде воспоминания о первом походе за Грань. Тогда этот воображала Дайру нахально встрял в объяснения учителя: «Мышевидный грызун с непарным числом резцов...»

И вдруг Нургидан вздохнул полной грудью. Ему показалось, что откуда-то издалека белобрысый несносный друг прислал спасительную подсказку.

Мальчик вновь обернулся к пиратам и твердо взглянул в лицо Сарху, выжидательно сидевшему рядом:

– Что ж, смерти не боюсь, а пытать ты меня все равно долго не сможешь. Немножко потерплю, а дальше всем разные дороги. Нас четверых – в Бездну, а тебя с твоим наррабанским приятелем, – кивнул он в сторону мрачного Варраха, – к этому вашему... ну, черному, со щупальцами...

Пираты так опешили от неожиданно серьезного тона мальчишки, что рыжий Пень позволил себе влезть в разговор:

– А почему в Бездну?

– И верно, – кивнул Нургидан. – Кругом ты прав, пират. Какая уж там Бездна, все равно еловой поленницы нам никто не сложит, хвоей не посыплет.

– Ты что несешь, сопляк?! – Улыбка Сарха превратилась в оскал.

– Плохое место, чтоб в палача играть, – объяснил подросток. – Костер, пытки... Я в этой складке не был, но много слышал про нее. Ох, бродяги, влипли вы, да и я вместе с вами!

– Говори толком! – не выдержал Пень.

– Я толком и говорю – пропадаем! Беда в том... – Нургидан сузившимися глазами обвел замерших в ожидании пиратов, – что здесь живут земляные пыхтелки!

Наступило молчание, прерванное неуверенным вопросом Сарха:

– А кто это?

– Это такие Подгорные Твари, – исчерпывающе ответил ученик Охотника.

– Да что за Твари-то? – сдержал раздражение пиратский главарь.

– Это вопрос к проводнику? – холодно ответил Сын Рода. – Тогда начинай меня пытать. Учти, я орать буду. На крик они еще быстрее явятся. Тогда все и узнаешь.

– И плевать! – внезапно расхрабрился Порченый. – Нас тут пятеро!

– Во-во, и я шестой. Им столько мяса не каждый день попадается.

На берегу Тагизарны пираты держались бы недоверчивее и тверже. Но чужое серое небо и чужие искореженные деревья – деревья ли? – приводили в смятение, лишали отваги. И безобидные, в сущности, слова «земляные пыхтелки» порождали в воображении образы, от которых можно было спятить.

Переговоры возобновились, но теперь Сарх стал уступчивее. Пленник выговорил себе свободу от веревок и кляпа. Договорились на том, что он будет на прицеле у Варраха.

– А теперь уходим! – скомандовал Сарх. – Пока не набежала стая этих, земляных...

– Стая? – передернулся юный проводник. – Тебе и одной мало не будет!

– Не болтай, крокодилье отродье! Сказано тебе, уводи нас из этой складки!

– Поможет тебе это, как зонтик от камнепада! Знаешь, что такое земляная пыхтелка, взявшая свежий след? Она за нами не одну складку пройдет!

– Так чего ж мы стоим?!

– Погоди. Дай сообразить, в какую сторону идти.

На самом деле подросток пережидал головокружение. Но об этом он не собирался докладывать Сарху. Тем более что голова кружилась от страха. До мальчика дошло, что он угодил в Подгорный Мир без Снадобья, и в памяти проснулись жуткие истории, рассказанные учителем.

«Ничего, – стиснул он зубы. – Один-единственный раз! Если выберусь, больше никогда... Он не сомнет меня, этот мир, не изуродует, не успеет!»

– Туда! – решительно указал Нургидан налево. – Держаться рядом, не спать на ходу. Если есть оружие, держать наготове.

Сарх шел рядом с пленником. Вокруг сгрудились перетрусившие пираты.

Неувереннее всех чувствовал себя юный проводник. Он проклинал себя за то, что невнимательно слушал учителя, пользуясь каждой возможностью удрать на свидание с очередной подружкой или выспаться в укромном уголке.

Они идут берегом ручья, но русло какого-то оранжевого цвета – можно ли пить такую воду? Годятся ли на дрова сучья этих странных деревьев? Вон по стволу ползет существо, похожее одновременно на слизняка и на гусеницу, только длиной с руку, – может, оно плюется ядом или убивает взглядом? А если нет, пригодно ли оно в пищу?

Страшно подумать, сколько таких вопросов он еще задаст себе – и не получит ответа!

До сих пор Нургидан считал себя много выше всезнайки Дайру с его книжками. Но сейчас наступил момент переоценки ценностей.

Подросток хмуро глянул на жмущихся к нему пиратов, которые нервно стискивали рукояти ножей и таращились по сторонам.

«Да, парни, повезло вам с проводником! Вы себе и не представляете, как повезло, клянусь всеми земляными пыхтелками в Подгорном Мире!»

18

Все на свете слова придумали люди. Кроме одного – железного, непререкаемого, непобедимого. Его дали миру боги. И слово это – НЕВОЗМОЖНО.

Не оставляющее лазеек. Окончательное. То самое последнее слово, что всегда остается за богами.

Кто не склонится перед ним?

Женщина не склонится. Любящая женщина, для которой существует лишь ее страсть, а все прочее – войны, болезни, расстояния – только досадное наваждение, отвлекающее от мыслей о любимом. Она не плачет – она действует. И отшвыривает это самое НЕВОЗМОЖНО, словно комок грязи, прилипший к туфельке.

Если с ее страстью не сладил самый страшный враг – время, то богам и судьбе лучше сразу отступиться. Потому что такая женщина даже не борется с богами. Она просто идет своим путем. И судьба сама не заметит, как начнет служить ей.

И счастье для богов, для их незыблемой власти, что таких женщин на свете немного. Большинство принимают за любовь желание иметь крепкое плечо рядом. Или жалость. Или ревнивое чувство собственницы. Иногда им удается обмануть даже себя. Да будет радостной их жизнь! Но не на них с завистливой досадой смотрят боги...

Еще ночью Арлина в отчаянии сжимала каменную пластинку, в черной глубине которой полыхала палуба речного судна так, как видели этот пожар Фолиант и Ураган. Волчица слушала, как те двое говорили об узлах, в которые завязываются сейчас складки, круша все живое и неживое, так пусть уж Чуткий поищет улизнувшую дичь, если ей суждено выжить, а они оба отправятся пока на Эрниди, на помощь идиотке Орхидее, которой самое простое дело доверить нельзя.

И речи эти наполняли сердце женщины черным отчаянием...

А сейчас – глядите-ка! – она подставляет лицо солнечным лучам, пронизывающим листву, с удовольствием вслушивается в шелест могучих дубов по обеим сторонам дороги, в глуховатый топот копыт по утоптанной, влажной после недавнего дождя земле. Иногда дерзкая ветка обрушивает на всадницу маленький радужный водопад. Тогда вороная кобыла вскидывает голову и сердито фыркает. А женщина – улыбается!

Да-да, улыбается! Ночные кошмары отступили, Арлина вновь уверена: все будет хорошо! Ее муж скрылся от врагов в Подгорном Мире. Он там уже был, не пропадет и второй раз, тем более что с ним Охотник. Правда, те уроды говорили про узлы, перекрученные складки... но есть же предел жестокости богов, верно? Боги могут наслать на людей мор, недород, войну... но ведь не заберут же они Ралиджа?! Если в мире есть хоть какая-то справедливость, она, Арлина, должна умереть раньше любимого!

Юный Ильен, трусивший следом за госпожой на смирной чалой лошадке, находился в приподнятом настроении. Вчера он выдержал настоящую битву, доказывая Волчице, что никто, кроме него, не управится с Душой Пламени. И отправился в поход – на зависть сверстникам из крепости. Они когда-то считали его трусишкой и ни на медяк не верили рассказам о том, как он летал на драконе. До тех пор не верили, пока супруга Хранителя не подтвердила: да, летал!

А теперь в путь его провожали восхищенные, иззавидовавшиеся приятели. А кареглазая Ирлеста, дочка сотника, подарила на счастье и удачу бархатный вышитый мешочек с наговорным корешком болотной лапчатки. И долго махала вслед с крепостной стены. Ильен чуть шею не вывихнул, оборачиваясь, чтобы еще раз увидеть фигурку в синем платье. Десятник Аранша даже предложила парнишке сесть в седло задом наперед – так удобнее будет ехать.

Вот уж кто ни разу не обернулся, так это сама Аранша. Боялась, что слезы навернутся на глаза. Впервые она рассталась с сынишкой.

Волноваться-то не о чем! Харнат позаботится о сыне, как не всякая мать сумеет. Опять-таки у малыша няня, как у господского чада. Аранше не скулить надо, а радоваться: получила, что хотела. Снова на груди зелено-белая перевязь найлигримского наемника. Снова раскачивается на цепочке бляха десятника. Снова скачут позади воины, готовые повиноваться веснушчатой стриженой командирше. Жаль, не прежний десяток: новички зеленые, сброд неотесанный. Ничего, Аранша научит их отличать меч от мотыги!

Десятник развернула коня:

– Чего расшумелись, галки деревенские? А ну, заткнуться и подтянуться, не на прогулке небось! А если из кустов разбойники? А что б вы думали – крепость далеко осталась, места чужие, силуранские. А вы на солнышке пригрелись, еще рубахи скиньте, чтоб прямо в седлах загорать... Чего-о?! Ты, Лопоухий, ворчать будешь? Доворчишься у меня! Знаете, как говорят бывалые наемники: «Не достанет враг, так достанет десятник...» Э-эй, куда уставился?

Аранша обернулась туда, куда глядели через ее плечо воины. И едва не свалилась с коня.

Дорога в солнечном сиянии поднималась на взгорок. И там, наверху, держась ручонкой за ветку придорожной орешины, стоял крепенький трехлетний мальчуган с огненно-рыжей головенкой.

Кавалькада остановилась. Всадники изумленно переглядывались. Аранша спрыгнула с седла, подбежала к малышу, подхватила его на руки.

– Что... ты... почему?..

Денат спокойно глядел в потрясенные глаза матери.

– Все сели кушать, – объяснил он рассудительно, – а тебя нету. Пойдем домой!

Аранша, прижав к себе сына, затравленно оглянулась на всадников. Тот, кто посмел бы задать женщине хоть один вопрос, стал бы ей врагом на всю жизнь. И все это поняли. Наемники разом отвели взгляды. Госпожа начала нервно поправлять заколотые в узел волосы. Ильен завозился в седле, устраиваясь поудобнее.

– Денат, зайчик мой, – напряженным голосом сказала Аранша. – Мама не может идти домой, мама очень занята. Мое солнышко сейчас поедет в Найлигрим и будет слушаться папу и няню. Мама скоро вернется.

Она шагнула к тому из всадников, что оказался ближе:

– Бери малыша на седло. Держи крепче, чтоб не спрыгнул. Прибудешь в Найлигрим, скажи дарнигару, пусть глаз с него не спускает.

Наемник почтительно наклонил голову и осторожно принял ребенка из рук Аранши. Мальчик попытался закапризничать, но воин весело проговорил:

– А вот какая лошадка хорошая! Денат поедет верхом, как настоящий воин! Ну, поскакали, командир!

Аранша проводила взглядом всадника, увозящего драгоценную ношу. Затем вскочила в седло. Лицо ее было багровым и свирепым.

– Что глаза вылупили, бездельники? А ну, вперед! Лопоухий, не дергай так узду, губы жеребцу порвешь!

* * *

Воздух дрожал от птичьих трелей, словно все лесные певцы слетелись к дороге похвастать своим искусством перед проезжими всадниками. Деревья то сплетали кроны над головами путников, то расплескивались в стороны, открывая безоблачное яркое небо.

Дорогу пересекла речушка, разлившаяся от недавних дождей так, что пришлось уговаривать коней войти в поток. Когда преграда осталась позади, Аранша бросила поводья на высокую луку седла и вытянула руки в жесте, отвращающем беду: не обиделись бы водяные духи за то, что их покой потревожен, не стали бы клясть вдогонку путников!

Многие из наемников повторили жест командира. Просвещенный и начитанный Ильен украдкой усмехнулся: глупое деревенское суеверие! И ведь не в Темные Времена живем! Известно, что водяные духи – хозяева лишь в своем потоке, на сушу их власть не распространяется!

Справа от дороги раскинулась просека. Она возникла этой весной, не раньше: пни еще не укрыты шапкой молодых побегов. Размытые дождем кострища, вдали шалаши из сучьев. А почему не слышен перестук топоров? Денек просто создан для работы!

Загадка разрешилась быстро.

– Гляньте-ка! – привстал на стременах самый глазастый из наемников. – Дальше, за кустами...

А тут и кусты, словно по просьбе, расступились, открыв сгрудившихся мужиков – человек десять.

– Ой, что у них в сети? – взвизгнул любопытный Ильен. – Они рысь живьем поймали, да? Ясная госпожа, пожалуйста... Ну, посмотрим, а?

Арлина снисходительно кивнула и повернула лошадь. Вороная возмущенно фыркнула и шагом пошла сквозь достающие до стремян заросли папоротника. Следом свернул с дороги десяток охраны.

Приближение всадников испугало лесорубов. Когда кавалькада добралась до шалашей, мужики успели скрыться в лесу.

Перед незваными гостями остались двое. Кряжистый старик, заросший седой щетиной, как пень мхом, лишь глубоко посаженные темные глаза колюче посверкивают на непрошеных гостей. И молодой парень – костлявый, безбородый, безусый, а взгляд жесткий, неуступчивый. И явно не ждет ничего хорошего от знатной гостьи, что нагрянула со свитой из наемников.

Арлина не хотела никого пугать. Она улыбнулась приветливо, мягко:

– Мир вам, добрые люди, пусть спорится ваша работа! Наш парнишка углядел у вас какую-то занятную добычу. Может, покажете? Ему интересно!

Госпоже тоже было интересно, но она стеснялась этого несерьезного чувства.

Лесорубы молчали, опустив глаза.

– Ну? – строго прикрикнула Аранша, вплотную наезжая своим широкогрудым жеребцом на мужиков. – Слыхали, что госпожа спрашивает?

– Лесовика мы тут словили, – неохотно отозвался старик.

Арлина сначала не поняла. Потом подумала – шутка. А когда поверила... Сама не заметила, как слетела с седла. Глянула старику в глаза:

– Опомнись! Да как же можно...

И взгляд на сеть, увязанную узлами... и не рассмотреть под ними что-то серо-зеленое, мохнатое...

Аранша тоже была в смятении. Она помнила свою деревеньку на берегу озера и как девчонкой носила в лес то крынку козьего молока, то краюшку хлеба. В подарок лесному хозяину, чтоб деревню не обижал. А однажды нашла под кустом вырезанную из липы куклу, лучшую куклу на свете! Мать сказала: подарок от лесовика. Став постарше, Аранша поняла, почему в тот день весело блестели отцовские глаза. Но тогда была такая радость!

– Что думаете с ним делать? – хрипло спросила наемница.

– А на костре спалим, – твердо отозвался старик. – Чтоб прочей нежити неповадно было скот портить. Козы доиться перестали, хворают.

Арлина росла в лесном замке, над колыбелью ей пели о лесовиках добрых, хотя и обидчивых. Она взвилась так, будто ее друга замыслили сжечь на костре:

– Старый человек, а такое говоришь! Сейчас же отпусти лесовика! Виданное ли дело...

– Да что ясная госпожа их уговаривает? – Аранша уже справилась с волнением. – Сейчас обоих плетью приласкаю – отпустят, еще и с поклонами!

Наемники держались в стороне. Зачем без приказа соваться в лесное чародейство? Десятник сама разберется. А накличет беду, так только на себя.

Юнец-лесоруб заслонил старика, поднял бесстрашные глаза:

– Хоть конем стопчи, не выпущу эту тварь! Ты уедешь, а у нас пускай скотина дохнет?

– Аранша, стой! – вскинула руку госпожа. – Не смей их трогать! Мы в чужой стране. И вспомни, на какое дело идем. Не будет доброго пути, если деревня станет нас вслед проклинать.

В тонких длинных пальцах Волчицы блеснула золотая монета.

– Возьми, старик, и уступи нам свою добычу. А стадо гоняйте пастись в другое место, да не в сырую низину, а где посуше, чтоб трава была солнцем прогрета. И следите, чтоб козы не ели чернокрыльник и ведьмин следок!

Старик распахнул беззубый провал рта, но не смог выдавить ни слова. Он впервые видел золото, но понаслышке знал его цену. За этот желтый кружок можно было купить все деревенское стадо.

Дважды пытался он взять монету, но трясущаяся рука промахивалась мимо пальцев госпожи. Юнец выручил старика. Он махнул знатной гостье поклон, схватил монету и непочтительно ткнул деда в бок. Оба скрылись в подлеске.

Арлина рухнула на колени возле сети, выхватила нож. Сеть дернулась. Из серо-зеленых лохматых складок на Арлину таращился круглый глаз – желтый, лунный, совиный.

– Не бойся, – выдохнула Арлина с нежностью. – Я не обижу тебя. Прости этих дураков. Сейчас, сейчас...

Она замешкалась: нож не сразу справился с прочной сетью. Никто не пришел ей на помощь, даже Аранша вдруг оробела.

Наконец ячейки сети подались. Что-то косматое, бесформенное скользнуло в дыру и с глухим уханьем заковыляло по просеке.

Аранша со страхом и восхищением глядела вслед лесному созданию. Внезапно кто-то тронул носок ее сапога:

– Мама, это лесовик, да?

Онемевшая Аранша глянула сверху вниз на растрепанную рыжую макушку. Затем обвела взглядом наемников и убедилась, что их по-прежнему девятеро. Тот, кого она отправила с ребенком в Найлигрим, не прискакал назад.

Женщина спрыгнула с коня. И тут к ней вернулся голос. Еще как вернулся!

– Скверный мальчишка! – Присев на корточки, она схватила сына за плечи. – Уши оборву! Почему не остался дома?

Мальчишка сморщился и приготовился зареветь, но глянул в яростные мамины глаза и передумал. Не пожалеет. Не приголубит.

Десятник встала и пристально оглядела маленький отряд.

– Ты! – кивнула молчаливому, серьезному воину. – Отвезешь паршивца домой. Всю дорогу не выпускать из рук! Нас, понятно, догонять не будешь, останешься в крепости... Лопоухий, заткнись! Что значит «так и десятка не хватит»? Вы все равно пока не десяток, а стадо необученное... А ты бери мальчика и скачи!

Передав ребенка наемнику, она вскочила на коня. Госпожа была уже в седле. Кавалькада шагом вернулась на дорогу. Разговаривать никому не хотелось. Происшествие с Денатом заставило забыть даже о спасении лесовика.

Впрочем, об этом вспомнили, и очень скоро.

До Шаугоса было рукой подать, когда кони вдруг захрапели, заартачились и остановились. Встревоженная Аранша приказала двоим наемникам спешиться и проверить дорогу впереди, но Арлина жестом отменила ее распоряжение:

– Подожди. Я догадываюсь, в чем тут дело.

Она сунула Ильену поводья своей лошадки, спрыгнула с седла и пошла по дороге, вглядываясь в шелестящий свод, где ей только что почудилось сияние круглых желтых глаз.

Кто возится наверху? Птица?

Арлина воздела руки к сплетенным ветвям:

– Пожалуйста, пропусти нас. Мы не хотели зла! Мы...

Волчица не договорила: в ее ладони метко свалилась сосновая шишка. Большая. Красивая. Очень интересно, особенно если учесть, что над головой шумят ветви дуба. И ни одной сосны, сколько видит глаз.

Арлина помнила сказки, слышанные в детстве. Каким бы пустяком ни был подарок лесовика, его нельзя отвергнуть с насмешкой, не то быть беде!

Волчица приложила руки к груди, поклонилась:

– Спасибо тебе, лесной хозяин!

Положила шишку в бархатный мешочек на поясе, рядом с черным зеркальцем, вернулась к своей лошадке, легко вскочила в седло.

Кони понесли всадников сквозь пляшущие сетки света и тени. Туда, где ждал путников силуранский городок Шаугос.

И Тагизарна – спокойная, могучая, словно раздвигающая плавным движением берега.

И стоящее у пристани прочное, немного неуклюжее судно под названием «Золотая заводь».

И трехлетний мальчуган на палубе – крепенький, огненно-рыжий, с проказливыми огоньками в серых глазах.

19

Похожее на крупную козу животное с крутым лбом, увенчанным тремя рогами, нервно переступило широкими копытами по камню и опасливо огляделось.

Еще недавно оно мирно хрупало тяжелыми фиолетовыми метелками возле славного мутно-зеленого озерка. Но матерый вожак вдруг встревожился, пронзительными криками собрал стадо и увел прочь. А этот глупый молодой самец, уже пытавшийся мериться силами с вожаком, взбунтовался и остался на чудесном, удобном пастбище.

И вдруг все исчезло: озеро, заросли вкусного «ковыля». Под копытами – плоский каменный островок среди песка, что желтой пеленой простирается до горизонта. Лишь волнистые плавные линии, наметенные ветром, украшают это пустынное однообразие.

Внезапно трехрогий пришелец взволновался так, что поднялся на задние ноги, забил в воздухе передними и закричал тоненько, словно детеныш, который еще бегает у материнского вымени.

С наветренной стороны приближалось что-то яркое, зеленое... нет, зоркие глаза не обманули: это были гигантские листья, такие сочные и аппетитные, что из-за них передралось бы все стадо. Фиолетовая степь не баловала своих обитателей ничем похожим, разве только в долгожданный сезон дождей.

Листья скользили по поверхности песка, приподняв края с высоким черенком. Ветер бил в зеленые паруса, гнал «эскадру» все дальше. Неповоротливые большие «корабли» медленно переползали с одной песчаной волны на другую. Их обгоняли проворные маленькие листья, легко подпрыгивавшие на каждом препятствии.

Зеленая масса почти миновала островок, когда ошалевшее животное опомнилось, низко пригнуло трехрогую голову и тяжело поскакало за ускользающим лакомством.

Проскакать удалось лишь несколько шагов. Потом ноги по мохнатые бабки увязли в песке. Самец, выпятив грудь, упрямо пытался продолжить погоню, но что-то тяжело повисло на ногах, мешало идти. Так облепляет копыта грязь в сезон дождей. Животное досадливо дернулось и поняло, что не может вытащить ног из песка.

Забыв про лакомые листья, трехрогий самец отчаянно забился. Пышный хвост разметал песок во все стороны, глаза выкатились. Ноги пронзила боль: кто-то там, в глубине, остренькими мелкими зубками теребил шкуру, добирался до мяса.

А в это время над островком задрожал воздух, и на плоские камни шагнули несколько существ, никогда прежде не виденных несчастной обреченной тварью.

– Удачно вышли, – обернулся к спутникам Шенги. – Тут везде зыбучие пески, а твердая суша – островами.

– Ой, кто это там бьется? – испугалась Нитха.

– А, это трехрожка. Забрела сюда сдуру, тут ей и конец.

– А вытащить нельзя?

– Нам к ней и не подойти. Да ее, похоже, уже едят.

Над песком, взволновавшимся вокруг трехрожки, приподнимались и вновь ныряли небольшие твари, спешащие утопить жертву в желтых волнах.

– Жалко, – вздохнула Нитха и отвернулась.

– Еще бы не жалко, – согласился Дайру, – сколько мяса зря пропадает!

Рогатая голова скрылась под поверхностью песка, исступленные крики смолкли. Нитха вздохнула с облегчением.

– А дальше куда? – осведомился Сокол.

– Не знаю, – вздохнул Охотник, лаская пальцами талисман. – Везде зыбучие пески и никаких Врат. В прежнюю складку нельзя: там узел вовсю закручивается.

– А сюда не дойдет? – забеспокоился Дайру.

– Нет, конечно, – быстро ответил Шенги, бросив на ученика укоризненный взгляд. – Безопасная складка очень, очень далеко отсюда. Когда подвинется – не знаю. Ближе к ней – большой скальный массив, не чета этому островишке. Туда бы перебраться, да по песку и шагу не сделаешь.

– Торчим здесь и ждем складку? – с неожиданной догадливостью спросил Айфер.

– Похоже на то, – признался Охотник. – Насчет времени не переживайте. Оно в каждой складке течет по-своему, но везде быстрее, чем у нас. Здесь можно бродить хоть годы, а дома времени пройдет всего ничего.

– Вей-о! Годы? На этих камнях? – Ралидж неприязненно огляделся.

– А что мы есть будем? – робко спросила девочка.

– А нас кто есть будет? – подхватил Дайру.

– Разберемся, – постарался успокоить учеников Шенги. – В песке живут разные твари. Попробуем, может, годятся в пищу.

– Мы-то им точно годимся, – буркнул Айфер. – А вода?

– Вода... – печально протянул охотник и вдруг оживился, устремил взгляд за плечо собеседника. – А вот и вода подкатывает!

К острову приближалась новая эскадра листьев. Они плыли, как стая лебедей, гордо вскинув шеи-черенки.

– Это лопух-бродяжка, – объяснил Охотник. – Растет на островах, пока семена не созреют. Потом листья отваливаются и летят по ветру, чтобы рассеять семена. Листья нам ни к чему, но на них очень, очень может быть дождевая вода. И если... Поберегись!

Шенги поспешно отошел от кромки песка, остальные последовали его примеру. И вовремя. Гигантский лист, подгоняемый ветром, с ходу налетел на камни. От удара полопались крупные пузырьки, гроздью облепившие черенок. По камням расплескалась остро пахнущая жидкость. Тут же прибрежный песок зашевелился. На камни шустро карабкались десятки тварей, похожих на крошечных крабов. Стараясь не попасть в вонючие лужи, крабы выуживали из жидкости крупные черные семена.

Воды на листе не оказалось.

– Повезет в другой раз, – убежденно сказала Нитха. – Должно повезти, а то одни неудачи! У нас в Наррабане говорят: «Не унывай, если судьба дает тебе пинок за пинком. Рано или поздно она отшибет себе ногу и перестанет...»

Ралидж спустился к берегу, который уже оставили насытившиеся крабы.

– Надо же, как чисто семена подобрали! Понятно, почему этот лопух не заполонил все острова. А лист какой – чуть ли не с лодку!

– Лодка! – крикнул Дайру. Все обернулись к нему. Под взглядами мальчик побледнел, но продолжил твердо: – Я как раз вспомнил, когда влезла эта попугаиха. Зантиянш в «Тайнах прозрачных складок» писал о лопухах-бродяжках: «Листья же их весьма прочны и настолько велики, что некоторые выдерживают вес человека...»

Ошеломленное молчание показало, что все поняли смысл этих слов.

– Ты не ошибся? – негромко сказал Сокол.

– Дайру не ошибается! – гордо ответил за ученика Шенги. – Я «Тайны» читал, но про лопухи-бродяжки как-то пропустил. В эти края Охотники очень, очень редко ходят.

Он не успел договорить, а Сокол уже положил на камни бочонок, завернутый в плащ, и взялся за край широкого листа.

– Пусть господин подождет, – озабоченно сказал Охотник. Расстегнул куртку, задрал рубаху, и все увидели, что вокруг его тела обмотана веревка.

– Вей-о! Ты не человек, а шкатулка с сюрпризами! – восхищенно ахнул Ралидж.

– Мало ли что в жизни случается, – скромно отозвался Шенги, разматывая веревку и помогая Соколу привязать ее конец к поясу.

Закончив приготовления, Ралидж смело шагнул на лист. Зеленая палуба тут же промялась под ногой, ручейки песка ринулись на потерявший форму лист. Незадачливый пескоплаватель выбрался назад на камни и осторожно освободил лопух от балласта.

– Надо лежа попробовать, – бормотнул Ралидж.

– Пустили б меня первым, – безнадежно воззвал Айфер.

Не слушая его, Хранитель лег на зеленую пластину, оттолкнулся от берега. Лист, возведенный в звание лодки, заскользил по песку – медленно, но послушно. Ралидж выше поднял кромку с черенком, ветер ударил в нее, и лопух-бродяжка ринулся вперед так, словно за ним гналось какое-то местное травоядное.

– Попробую повернуть! – крикнул Ралидж.

Он перекатился на правый бок и поднял левую часть листа. К восторгу тех, кто остался на острове, зеленая лодка описала дугу и ткнулась в берег.

– Да будет флот! – по-королевски провозгласил Ралидж. – Только бы побольше листьев изловить, а уж объездить – объездим!

* * *

– А я говорю – змееныш нас заведет и не выведет! Прижечь ему шкуру, чтоб забыл свои подлости!

– Заткни свою вонючую пасть, – ровно сказал Сарх Порченому. Тот, скрипнув зубами, подчинился.

– Насчет вонючей пасти – это тонко подмечено! – охотно вклинился в разговор пленник-проводник. – Слушай, капитан, нельзя ли, чтобы эта помойная яма шла с подветренной стороны от меня?

– Ты, сопляк, не дерзи, лучше по сторонам смотри! А то выйдет, как вчера. Уверял, что рядом нет ничего опаснее бабочек, а Варраха чуть не сожрал какой-то крот с клешнями!

– Из другой складки хищник пробрался. Бывает.

– А мне показалось, ты Варраха нарочно подставил.

– Да ты что?! Это потому, что я на него тогда злился? Так он сам виноват! Зачем обозвал меня беспородным шакалом?

– Он был не прав. Ты – породистый шакал. Всем шакалам шакал! Почему про жгучую паутину не предупредил? До сих пор руки горят!

– Сам удивляюсь! Ей же вроде не сезон охотиться!

– А тогда, на поляне...

Сарх хотел говорить грозно, но тонкие губы под полоской усов невольно разъехались в улыбке. Он один из пиратов мог улыбаться, вспоминая поляну, поросшую колкой травой.

Гурлианский гаденыш тогда долго приглядывался и принюхивался, а потом заявил, что переходить поляну рискованно, но зато уж обходить стороной – верная смерть.

Он, Сарх, недоумевал: мол, какая опасность, поляна как поляна! Но зеленоглазая дрянь настояла на своем. Пираты, кроме главаря, который решил не спешить, вынуждены были лечь на пузо и ползком пересечь поляну. А дрянь заботливо покрикивала, чтоб они не поднимали головы и старались прижаться к земле.

Когда несчастная четверка закончила свой воистину тернистый путь, ублюдок еще раз огляделся, принюхался, обернулся к Сарху и сказал уважительно: «Знаешь, атаман, из тебя бы вышел Подгорный Охотник! Ты был прав: поляна как поляна!»

И преспокойно зашагал по жесткой траве.

Парни готовы были его разорвать, но Сарх не позволил. Главаря потешил вид разбойников. Каждого словно посадили в мешок вместе с десятком кошек и медленно опускали в воду. Подобный юмор был по душе слуге Хмурого Бога. Поэтому юный мерзавец отделался затрещиной и парой слов о том, что с ним сделают в следующий раз.

Сарх согнал с лица неуместную улыбку и продолжил строго:

– Берегись, крысенок! У меня возникает подозрение, что ты ни хрена не знаешь!

У Нургидана было на этот счет не подозрение, а твердая уверенность. Именно поэтому он оскорбленно вскинул голову и поглядел на атамана честными, чистыми глазами:

– Если б не мои знания, давно б вас всех схряпали земляные пыхтелки!

За время, что маленький отряд брел по Подгорному Миру, юный наглец успел крепко запугать пиратов многозначительными намеками на ужасных тварей, которые по пятам следуют за людьми. На вопросы о том, как эти самые пыхтелки выглядят и чем опасны, мальчишка отделывался фразами вроде «увидите – ни с чем не спутаете» и «не хочу сам себя пугать». Когда Сарх надавил на упрямого проводника, тот признался, что среди Охотников существует примета: описать вид и повадки хищника – накликать встречу с ним. Суеверный наррабанец смутился и сдался.

Вот и сейчас Сарх колебался, ударить ли наглеца. А тот сощурил зеленые глаза и зловеще зашептал:

– Помнишь, мы ручей переходили? Пень тогда еще наступил на донного костогрыза.

– Еще как помню. Бедняга до сих пор хромает. Ты, гиенье отродье, мог предупредить!

– Это ерунда, я не об этом. Я тогда, ты знаешь, отстал, чтобы проверить, не идет ли кто по нашему следу.

– Что там было проверять, грайанский лгунишка? Хотел удрать, так признайся. Все равно Варрах тебя изловил.

– Удрать? Остаться одному в такой опасной складке? Ну уж нет! Никогда не забуду: вечер, обе луны уже взошли, мрак густеет... И вдруг издалека – пыхтение. Негромкое такое, над землей стелется. А с другой стороны тоже вроде как пыхтение отвечает. – Ученик Охотника обвел значительным взглядом пиратов, которые подошли ближе и прислушались. – Понимаете? Их две! Сразу две – уж такое наше, парни, сиротское счастье! При такой удаче надо с собой на тачке еловые дровишки возить, чтоб всегда под рукой были. Уж как я только со страху не помер! Варраха увидел, кинулся к нему, за рукав уцепился, шепчу: «Пошли отсюда скорее!»

На вопросительный взгляд атамана Варрах неохотно кивнул: да, все так и было.

Нургидан усмехнулся: ему казалось, что рядом идет Дайру и подсказывает, как вести себя с врагами. Все-таки не прошли даром три года общения с белобрысым хитрецом.

Порченый, сморщившись от умственного напряжения, вылез с вопросом:

– А если они такие ужасные, эти пыхтелки, так что ж они нас до сих пор не сожрали?

Нургидан про себя отметил: этот урод много стал разговаривать, пора устроить ему что-нибудь в стиле Дайру. Затем укоризненно поглядел на болтливого пирата:

– Что-то не пойму, Порченый, ты за кого? За нас или за пыхтелок?

– Не виляй, – негромко приказал Сарх. – Мне тоже интересно. почему эти твари идут по следу, а не нападают. Даже на глаза не показываются!

– У вас в Наррабане кошки есть? Видел, как кошка с мышью играет? Почти до норки даст отбежать, а потом – цап!

Пираты были укрощены, но их мучитель не оценил результатов своего труда. Он вдруг раздул ноздри, по-звериному принюхиваясь. Затем мягко раздвинул застывших разбойников и двинулся вперед медленно, но уверенно.

Цель его обнаружилась быстро. Нелепые деревья развели корявые шипастые ветви. Глазам путников предстала гора... нет, груда наваленных друг на друга камней... нет, стена! Грубая, неровная, но определенно стена, сложенная чьими-то руками!

Нургидан обернулся к главарю, зеленые глаза его сверкали.

– Капитан, я здесь был! И могу точно сказать, что конец пути в двух шагах. Только вот эти два шага могут стоить жизни.

– Говори! – подобрался Сарх.

Теперь, когда мальчик почувствовал себя настоящим проводником, он забыл неприязнь к спутникам и заговорил серьезно (став похожим на Шенги):

– То, что перед нами... дом не дом, крепость не крепость... голые стены без крыши. Охотники называют это «замком». Кто строил – не знаю. Видишь черный провал? Это вход. За ним коридоры – запутанные, но пройти можно. На той стороне, у выхода, граница другой складки. Чем примечательна – с места не двигается, словно прилипла к «замку». Учитель еще смеялся: «Запомните это место, ребята. В Подгорном Мире так мало постоянного...» В той – соседней – складке почти наверняка есть Врата.

– Почти наверняка?

– Без «почти» в Подгорном Мире даже луны на небо не всходят.

– Так почему мы стоим?

– Понимаешь, в «замке» обитает что-то опасное.

– Такое же опасное, как земляные пыхтелки?

Нургидану пришлось на миг стиснуть челюсти, чтобы не расхохотаться.

– Не сравнивал. Но ты, атаман, крепко подумай! Идем сквозь замок или обходим его вдоль стены и бредем в любую сторону?

– А как вы с учителем здесь проходили?

– У нас была шкура стеклянной сороконожки, она делает невидимкой того, на кого наброшена. Встали гуськом, учитель накрыл нас шкурой – она длинная. Сам встал первым, я замыкал цепочку. Шли, стараясь не споткнуться. Из-под шкуры ничего не было видно. Как учитель находил дорогу, не знаю.

– Нам бы такую шкуру, – мечтательно сказал Пень.

– Такой и у нас больше нет, – вздохнул Нургидан. – Она долго не хранится, расползается в слизь.

– Значит, или опасной, но верной дорогой, или не такой опасной, но наугад и неизвестно куда? – подытожил главарь. – Ну, тогда ты знаешь, какой путь я выберу.

– Знаю, Сарх! – И мальчишка впервые взглянул на него с уважением.

* * *

Вместо потолка – небесный свод. Лучи солнца, хоть и тусклые, по-прежнему льются с неба. Так почему же в этом проклятом коридоре кажется, что ты угодил в ночь?

Наверное, это из-за теней. Они гуще, чем надо быть, и какие-то неспокойные. Словно пульсируют. Словно тихо дышат. Словно подкрадываются к тебе за спиной.

Коридоры с голыми каменными стенами. Кое-где железные скобы для факелов, проржавевшие так, что тронь – и рассыплются. Странные знаки, глубоко врезанные в необработанные глыбы. И ни травинки меж камней, ни клочка мха, ни пятна лишайника.

Нургидана с его волчьим чутьем тревожат еще и запахи. То, что они непривычные, это полбеды... но почему-то они наводят на мысль о том, что вокруг – не развалины, а чье-то обжитое жилище. Эту мысль мальчик не может объяснить даже самому себе, но лучше бы вокруг стоял запах пыли, тления, гниения. А так – словно дом, ненадолго покинутый хозяевами. Или словно эти хозяева подкарауливают нежданного гостя за поворотом.

У Сарха были те же ощущения:

– Клянусь Хмурым Богом, здесь кто-то есть!

– Призраки? – замирая, спросил Порченый.

Несмотря на волнение, Нургидан усмехнулся: вспомнил Старого Вояку.

– Призраки еще ничего... Атаман, скажи своим людям: пусть ничего не трогают. Даже если увидят... ну, не знаю... сундук с золотом. Лучше вообще отвернуться, не смотреть.

– Слыхали?! – рыкнул Сарх. – Руки из плеч повыламываю!

Разбойники поспешно закивали.

– Долго вы с учителем здесь шли? – хмуро спросил Сарх мальчика.

– Не знаю. Как будто время остановилось.

– Но хоть что-то помнишь?

– Только в конце... Шенги велел скинуть шкуру-невидимку. И сказал: «Дальше – по одному!» Там была яма, большая такая, во весь коридор. Ее пришлось обходить по карнизу. За ямой сразу выход и складка.

– Атаман, – тревожно вмешался Варрах, – мы здесь уже были. Я запомнил птицу.

На стене была резкими штрихами изображена неприятная птица вроде вороны, лапа ее тянулась к людям. Грубый рисунок но от него исходила недобрая сила. Казалось, тварь из толщи камня пытается схватить добычу.

– Не та птичка, – пригляделся Пень. – У той когти были стиснуты, а у этой разжаты.

– Точно, – подтвердил молчавший до этого низенький пират, кличку которого Нургидан так и не удосужился узнать.

И тут подросток вскрикнул, нагнулся, поднял что-то с пола. Протянул спутникам на ладони небольшой деревянный диск с тремя дырочками:

– Что это? Не твоя пуговица, Пень?

Рыжий пират с хриплым проклятием схватился за грудь. Из трех пуговиц, которыми была на силуранский манер застегнута его куртка, на месте остались только две.

– Были мы тут! – охнул Порченый.

– Ну и что? – урезонил Сарх перетрусивших спутников. – Выходит, были мы здесь. Коридор кольцом завернулся, только и всего. На развилке свернем в другой проход. А лапа и была такая, это вы напутали. Ну, что трясетесь, словно земляную пыхтелку увидели?

– Я не напутал, – негромко сказал низенький пират, но его никто не стал слушать. Все бодро двинулись вперед... ну, более-менее бодро.

На развилке Сарх уверенно указал направление. И действительно, маленький отряд вырвался из «кольца»: за поворотом коридор расширился, превратился в небольшой зал.

Такие же голые, как и в коридоре, стены. Такой же булыжный пол. Только на стене рядом со входом – факел в железном гнезде.

Горящий факел.

Путники в смятении переглянулись. Чья рука разожгла огонь? Кто вставил факел в скобу? И к чьему приходу такие приготовления?

– Спокойно, трусы! – сквозь зубы сказал Сарх. – Выход в той стене!

Он вышел на середину зала, звонко пристукивая каблуками по булыжнику. Остальные задержались, разглядывая факел.

– А чего мы ушами хлопаем? – бухнул вдруг Пень. – Нам же огонь во как нужен!

И протянул руку к факелу.

Звериным прыжком Нургидан бросился наперехват, повис на руке пирата:

– Нельзя! Не трогай! Атаман, куда смотришь?

Пень, оскорбившись, отшвырнул подростка чуть ли не на середину зала. Тут же в плечи рыжего пирата вцепился Варрах, крича что-то по-наррабански.

– Пень, сдурел? – обернулся Сарх. – Пополам порву! Быстро отсюда!

Помощник, ворча, повиновался. Остальные тоже поспешили покинуть зал.

За первым поворотом возмущенный Пень остановился:

– Атаман, чего они? Сбесились?

– Тебе же было сказано – ничего не трогать! – свирепо выдохнул Сарх.

– Так то про сундук с золотом, а не про факел!

– А ты видел, – сухо спросил Варрах, – что пламя не поднималось от факела, а висело над ним?

– А ты видел, – в тон Варраху подхватил юный проводник, – что сквозняк дул в одну сторону, а пламя тянуло в другую?

– Где Краюха? – вмешался атаман.

Нургидан не сразу понял, что Краюхой прозывался невысокий пират, незаметно державшийся в их компании. А они и не заметили исчезновения своего спутника.

Быстро оглядев остальных, капитан резко спросил:

– Варрах, даи хен гидан?

Парнишка-проводник встрепенулся. Слово «гидан» – «арбалет» – пришло в наррабанский из его родного языка. Поэтому он понял, почему смуглый Варрах с недоумением и страхом уставился на свои опустевшие руки.

Сарх пролаял еще несколько слов – это явно был приказ. Варрах неохотно подчинился: медленно поплелся за поворот.

И почти сразу вернулся. На физиономии наррабанца было написано, что его можно убить на этом месте, но он не возвратится в зал. Ни за арбалетом, ни за короной Светоча, ни за всеми сокровищами мира.

– Уходим! – приказал он не хуже Сарха. Все подчинились, даже сгорающий от любопытства Нургидан. Они поспешно миновали две развилки, выбирая направление наугад – лишь бы скорее оставить позади то, что так ужаснуло Варраха.

Внезапно идущий впереди Пень выругался и остановился. Все уставились на лежащее у стены тело в грубой матросской куртке и холщовых штанах, измазанных смолой.

Краюха, их молчаливый спутник! Теперь ему уже никогда не разговориться: три страшные борозды пропахали горло и грудь.

А на стене над трупом – грубый, глубоко врезанный в камень рисунок: похожая на ворону птица, с угрозой выбросившая в сторону людей лапу со сжатыми когтями.

В молчании стояли путники над телом. Проклятый «замок» навалился на незваных гостей всеми своими запахами, тенями, невнятными звуками, что доносились то ли из соседних коридоров, то ли из толщи камня.

Затем все медленно двинулись дальше. Ножи плясали в дрожащих руках пиратов.

Но есть вещи, которые остаются неизменными даже в самом искаженном мире. Например, погребальный костер. Нургидан с детства усвоил, что любой человек должен закончить свой путь в чистом пламени. Даже раб. Даже преступник. Иначе душа не найдет путь в Бездну, будет в вечных муках скитаться меж мирами.

Поэтому мальчик, не обращая внимания на наррабанцев – что они понимают, дикари заморские! – тронул за рукав рыжего пирата и спросил с несвойственной ему робостью:

– А костер?

Пень повернул к нему лицо, на котором застыла ухмылка... нет, гримаса боли – он чувствовал то же, что и Нургидан! И ответил с горькой издевкой:

– Костер? Ага, сейчас. Я соберу дрова, а ты сгоняй за факелом.

Подросток сглотнул слюну, ставшую горькой, и промолчал.

– Стойте! – воскликнул вдруг Сарх. – А эхо... от шагов эхо... где?

Только тут до людей дошло, что они идут в гнетущей вязкой тишине.

Все разом остановились. Затем Сарх с силой опустил каблук на камень.

Тишина. Как будто он ступил на облако.

Еще шаг, еще... Остальные двинулись следом. Сначала в тоскливом, недоуменном, испуганном безмолвии. Потом начали перебрасываться короткими фразами – о чем угодно, лишь бы не оглушала страшная тишь.

Внезапно раздался радостный голос Нургидана:

– Я вспомнил! Здесь! Скоро выход!

Все недоверчиво обернулись к нему.

– Здесь! Учитель велел сбросить шкуру – ту, хрустальную! Вот и знак на стене – такая елочка...

– Во-во, елочка, – проворчал рыжий пират. – Как раз для нас...

Никто из путников не обратил внимания на его мрачное бормотание.

– И запахи другие! – гордо сообщил Нургидан. – Пахнет водой, листвой и чем-то сладким... – Тут голос его изменился, лицо стало озабоченным. – Сладким... да... А ну-ка, все за мной – и осторожно! Держать ножи наготове!

Ему показалось, что Шенги встал рядом, положил руку ему на плечо. И мальчика не удивило, что пираты беспрекословно повиновались приказу.

Вскоре запах стал сильнее, теперь его чувствовал не только Нургидан.

За поворотом коридор оборвался в довольно глубокую яму. Вдоль одной из стен приглашающе тянулся карниз.

Но юный проводник не был обрадован тем, что привел отряд к выходу.

– Ах, под кочку да в тину! – выдохнул он. – Вот повезло, хоть обратно поворачивай!

– А в чем дело? – настороженно спросил Сарх.

– Ты подойди, глянь... не бойся, здесь ему нас не достать.

Пираты встали на краю ямы.

– Куст, что ли? – Сарх вгляделся в клубок изогнутых ветвей на дне.

– Именно. Слыхал про Бродячие Кусты?

– Помнишь, атаман, в «Лесной яблоне» сказитель говорил... – начал было Пень.

– Помню, – раздраженно бросил Сарх, небрежным движением кисти отметая и сказителя, и далекую «Лесную яблоню», и непрошеного подсказчика. – Как с этой тварью справиться?

– А никак. У выхода карниз пониже, он ветвями и дотянется. Пахнет слабо и не светится – значит, голодный. Были бы хоть мечи...

– Что в таких случаях делают Охотники?

– Можно убить тварюшку вроде козы, бросить ему. Пока жрет – пройти мимо. Я...

Он замолчал, потому что вспомнил о лежащем в коридоре трупе пирата. Сердце едва не разорвалось от ужаса и омерзения к самому себе – такая преступная и в то же время спасительная мысль заполыхала в мозгу.

И он высказал бы ее, волчья кровь, высказал бы, но не успел.

Сарх легко поднял руку и точным, сильным движением столкнул в яму стоявшего рядом с ним Порченого.

Упругие ветви прянули навстречу человеку, приняли, оплели, стиснули. Пронзительный вопль заметался меж серых стен и унесся в распахнутое вечернее небо.

Атаман свирепо обернулся к ошеломленным спутникам.

– Варрах, калга да! – крикнул он. – Горту, горту!

Наррабанец послушно шагнул на карниз.

– Ты! – обернулся главарь к рыжему пирату. – Пойдешь за ним! Не стой столбом, убью! Щенок идет третьим!

Когда Нургидан, искоса поглядывая на идущего следом пиратского главаря, одолел карниз, внизу еще бился и кричал бедняга Порченый.

– Уходим! – Сарх спрыгнул с карниза по другую сторону ямы. – Где эта складка?

Вопли внизу прекратились. Тишина невыносимо ударила по нервам. Нарушил безмолвие Нургидан.

– Да, – вздохнул он, – повезло мне, что не я рядом с тобой стоял – да, капитан?

– Вот уж что верно... – хмуро бормотнул Пень.

И даже Варрах проворчал что-то неодобрительное на родном языке.

Сарх понял: нельзя идти дальше с недовольной командой. Длинное лицо вытянулось еще больше, губы тронула усмешка великого человека, которого не поняли современники.

– Вы же видите, – мягко и печально сказал он, – один должен был погибнуть, чтобы уцелели остальные – но кто? Ты, Пень, правая моя рука? Ты, Варрах, мой брат по вере? За ваше спасение я убил бы сотню таких жалких придурков, как Порченый! Он не стоит вас. Вы должны жить, вы нужны мне...

– Да, парни, – врезался Нургидан в эту трогательную сцену, – вы ему нужны. Для следующего чудища.

Сарх не дал выбить себя из роли.

– А ты, глупый мальчишка, – продолжал он все тем же благородным и грустным голосом, – выведешь нас всех отсюда. Поэтому тебе нечего бояться. И не ершись. Мы с тобой, – он сцепил пальцы правой и левой руки, – как топор с топорищем.

Нургидан усмехнулся, вспомнив Нитху с ее бесчисленными поговорками.

– У вас в Наррабане, – сказал он с удовольствием, – говорят: «Когда топор ко дну идет, он и топорище за собой тянет...» Ты уж вспомни об этом, когда захочется меня откуда-нибудь спихнуть!

Сарх щелкнул языком, оценив находчивость и самоуверенность парнишки.

А Нургидана поразила мысль: до чего же он изменился за последние три года! В трудные мгновения командует почти как Шенги. Морочит врагов не хуже Дайру. И даже сыплет пословицами в духе Нитхи.

И мальчик с пронзительной ясностью понял: ему не знать больше беспросветного одиночества, которое так мучило его в детстве. Теперь с ним всегда будет его команда.

20

Жрец был высоким худощавым человеком лет сорока. Выразительные, резкие черты лица, неуступчивые темные глаза, твердая линия рта. Айрунги не хотел бы иметь этого человека своим врагом. Явно раб одной идеи, одной страсти.

– Мои соболезнования... – Голос Айрунги был полон искренней печали. – Ужасно, когда умирают дети, но надо помнить, что Бездна добра к ним. Много ли грехов на юной душе? Скоро боги позволят мальчику родиться вновь. Будем надеяться, что следующая его жизнь будет счастливее.

– Да! – с ненавистью выдохнул жрец, не слушая слов утешения. – Да! Чудовищное преступление! И все знают, чьих это рук дело! Знают, но молчат! Весь остров повязан круговой порукой, даже стражники!

– Мой господин говорит о Детях Моря?

– О преступниках с размалеванными лицами! О грязном культе хвостатой девки!

– Не знаю, уместно ли говорить так о той, чья кровь течет в жилах короля.

Жрец озадаченно замолчал. Он и в самом деле хватил через край.

Айрунги поймал себя на том, что украдкой поглядывает на ноги собеседника. Сапоги. Мягкие. С узкими носами. И подходящий размер...

По дороге в храм Айрунги завернул в Майдори, зашел в лавку, поболтал со встречными знакомцами. И незаметно приглядывался к обуви всех, кого видел на улице, в лавке, на пристани. Как он и ожидал – башмаки, башмаки, башмаки... У двоих рыбаков – тяжелые сапожищи. Несколько босоногих мальчуганов. И одна-единственная пара мягких сапог с узкими носами – у местного лекаря, тихого старичка по имени Марави Вечерний Свет, все свободное время посвящавшего изучению трудов древних философов. Самая подходящая кандидатура для ползания по скальным трещинам!

И вот теперь – жрец...

– Я не порочу дори-а-дау, – опомнился служитель Безликих. – Она и впрямь сделала кое-что для острова. – Казалось, слова жгут ему горло. – Но поклоняться ей как богине – какая дикость! – Он потер лоб. – Впрочем, что это я? Уважаемый гость пришел, чтобы принести жертву? Прошу, прошу!

Айрунги впервые был в местном храме. Он встречался со жрецом лишь у погребального костра, когда вместе с королем зашел проститься с несчастным погибшим мальчиком.

Снаружи храм выглядел вполне достойно: каменный, с плоской деревянной крышей и красиво расписанными стенами. Но когда гость переступил порог, он невольно смутился.

В углу он увидел жертвенник – плоскую гранитную плиту с углублением, в котором над углями плясал огонек. На краю плиты стояли, как предписано традициями, глиняный кувшинчик с вином и медная чаша с пшеничными зернами. Но в другом углу стоял точно такой жертвенник с такими же чашей и кувшинчиком. А в третьем углу – третий!

Разумеется, во многих небогатых поселениях стоят храмы с двумя жертвенниками, чтобы не тратиться на возведение второго здания. Айрунги ухмыльнулся, вспомнив старую поговорку: «Два бога под одной крышей – не две хозяйки у одного очага, как-нибудь да поладят...» Но три жертвенника в одном храме – это, пожалуй, многовато!

Жрец правильно истолковал взгляд гостя. И Айрунги с удивлением увидел, что этот человек, явно волевой и неглупый, залился румянцем смятения и стыда. Словно барышня из обедневшего Рода, приехавшая на бал в перелицованном бабушкином платье!

– Вот так на Эрниди чтут Безымянных! Спасибо королю, иначе летом крыша завалилась бы на жертвенники! Но второй храм – недосягаемая мечта.

– В Джангаше я посетил Храм Всех Богов. Там под одной кровлей звучат молитвы не троим Безликим, а всем, что создали и хранят наш мир.

– Я знаю, что храм в Джангаше – настоящий дворец, но все-таки спасибо за попытку меня утешить. Так кому хочет принести жертву мой господин?

– Богу Жизни.

– Тому, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней, – чопорно поправил жрец.

Айрунги виновато поклонился и развязал кошелек.

– О-о, серебро? – Жрец был приятно удивлен. – До сих пор на Эрниди я видел такую щедрость лишь от двоих. – И начал нараспев читать молитву, приподняв обеими руками медную чашу и протягивая ее гостю.

Повторяя за жрецом священные слова, Айрунги взял из чаши несколько зерен и бросил в огонь. Затем пролил на жертвенник немного вина. На сердце стало спокойнее, легче.

Айрунги бывал в разных странах, видел разные богослужения, иногда пышные, зачастую кровавые. Но сердце тянулось к этому простому обряду, где главное – не жертва, ставшая символической, а искренняя, душевная молитва. А жрец – не суровый толкователь воли грозного божества, а тот, кто откроет твоим словам невидимую тропинку к могучим силам, управляющим миром. И те, на мгновение оставив неизмеримо грандиозные дела, прислушаются к твоей маленькой просьбе, посочувствуют и помогут.

После молитвы оба – жрец и гость – стояли у порога, вдыхая вездесущий запах моря и любуясь на поросшие мхом скалы, стеной окружившие маленькую долинку.

– Хорошее место, – размягченно сказал жрец. – Спокойное. – Внезапно он подобрался, словно воин, увидевший вражеский отряд. – Если бы не дикость и безверие...

– Ну, почему безверие? Мне говорили, что эрнидийцы свершают в храме положенные обряды. Например, вчерашняя свадьба...

– Вчерашняя свадьба, – перебил его, раздувая ноздри, жрец, – празднество дикарей! Нет, молодые пришли в храм, попробовали бы не прийти! Брак не был бы законным! Но утром, до восхода солнца, новобрачные пришли к морю. Там, среди скал, Шепчущий призвал на них благословение морской тва... кха-кха... я хотел сказать – дори-а-дау.

Айрунги сделал вид, что не заметил оплошности жреца.

– Шепчущий? Я что-то слышал об этом человеке.

– Это не человек, – с чувством выдохнул жрец. – Это крыса, которая шныряет по скальным трещинам и сбивает людей с истинного пути. Надеюсь, дарнигар скоро арестует его со всей шайкой!

Внезапно Айрунги почувствовал укол недоверия. Нескрываемая ненависть жреца к иноверцам, отпечаток следа в подземном коридоре...

Нет! Что за безумная мысль! Не мог этот человек назваться Шепчущим, сплотить вокруг себя Детей Моря и подготовить их одновременный арест и высылку. Так поступил бы сам Айрунги, если бы дал себе труд влезть в мелкую островную политику. А для жреца подобная игра слишком сложна и тонка. А главное – Шепчущий, говорят, служит древним богам несколько лет. Не стал бы жрец столько времени раздувать пламя враждебной веры.

Было бы занятно раскрыть тайну Шепчущего. Но пока лучше сменить тему разговора.

– Мой господин сказал, что я уже третий, кто не скупится ради веры. Значит, на Эрниди есть ревностные почитатели Безымянных?

– Ну... король, разумеется. Он щедр, я видел от него даже золото. И ремонт храма, и многое другое... Правда, государь редко приходит помолиться, но ведь он так занят!

Айрунги чуть не фыркнул. Он уже знал, сколько времени занимают у короля государственные дела. Фагарш то загорает на веранде, то читает, запершись в библиотеке.

– Но настоящая моя опора – дарнигар, – проникновенно выговорил жрец. – Вот истинное рвение в вере! Вот настоящая ненависть к ее врагам! А ведь этот достойный юноша родом из здешних мест и в детстве сам был горячим поклонником хвос... я хотел сказать, дори-а-дау.

Айрунги не ответил. Сегодня был день немыслимых гипотез. Такая ерунда в голову лезла!

Впрочем, жрец не ждал ответа. Не так уж часто на этом недружелюбном острове выпадал ему случай высказаться от души. Он вновь начал клясть местные суеверия. Айрунги, занятый своими мыслями, вполслуха внимал страстным речам:

– Мне-то ничего не надо, проживу, огород прокормит, пасека... Но не допущу, чтобы человеческими душами владела ложная вера! Все-таки в Железные Времена живем! Когда-то мои предки в Силуране поклонялись древнему дубу, мазали его человечьей кровью. А эти пачкают рожи краской, льют в море вино... Глупость, дикость, суеверие!

– Постой-ка, почтенный! – встрепенулся Айрунги. – Ты говоришь что-то очень интересное! Они льют в море вино?

– И кидают всякие лакомства! Так им Шепчущий велит!

– Значит, не кровь, а вино...

– Не кровь? Да мне Бронник жуткие вещи рассказывал! Он приносил рукопись – записки некоего ученого человека, жившего на Эрниди в конце правления Джайгарша. Как раз тогда набирал силу этот культ. До этого островитяне поклонялись Морскому Старцу, а дори-а-дау побаивались за склонность к недобрым выходкам.

– Рукопись сейчас в библиотеке? – заинтересовался Айрунги.

– Да, Бронник вернул ее на место. Так вот, есть тут скала, ее называют Тенью. Голый утес клювом выдается над морем. Говорят, она заколдована: можно увидеть с моря, а с суши не найдешь. Вздор, просто трудно отыскать место, где подняться на нее: кусты, валуны... На этом утесе приносили человеческие жертвы. Со строгим соблюдением обрядов, на рассвете, с первыми лучами солнца. Там, в рукописи, ужасающие подробности!

– Но это давние дела.

– Да? А мой ученик? А до этого – сын вдовы Даглины? Но я этого так не оставлю! Я добьюсь... докажу королю... Это надо с корнем, до конца...

Айрунги смотрел на разгневанного жреца и прикидывал: тот ни словом не пожалел погибшего мальчика. Можно подумать, даже рад предлогу, чтобы натравить весь остров на Детей Моря! Хотелось бы знать: когда такой человек прокладывает себе дорогу к высокой цели, много ли стоит для него жизнь ребенка?..

Да что сегодня с Айрунги такое?! Три серьезных подозрения, три версии, одна немыслимее другой...

Нет, пора идти домой и положить холодную мокрую тряпку на свою гениальную голову. Пока эта самая голова не разоблачила паутину всемирного заговора, ставящего перед собой великую цель: помешать выращивать яблони в дворцовом саду на Эрниди!

* * *

А тропинка и впрямь хрустит, как сухарь на крепких зубах! Трактирщица говорила правду: с крыши нельзя не услышать, если кто-то идет мимо храма.

Айрунги уже освоился на Эрниди и не боялся заблудиться, как в первый день. Не глядел по сторонам – шел себе, глубоко задумавшись. И очнулся лишь тогда, когда на тропку перед ним спрыгнул с высокого валуна человек.

Долговязый. Волосы как солома. Рожа смутно знакомая. И на этой смутно знакомой роже написано, что Айрунги сейчас будут даже не грабить, а попросту бить. Крепко.

Айрунги нервно обернулся и увидел, что путь к отступлению отрезан: позади маячит еще один фрукт с выражением нехорошего ожидания на смазливой морде. Где-то Айрунги видел эту парочку, но где?

– Попался, урод? – ласково сказал долговязый. – Ух, полетят ошметки во все стороны! А не строй пакости хорошим людям! А то шибко умный!

Ему самому явно никто не бросил бы обвинения в «шибком уме».

Айрунги был испуган, но в панику не ударился. В своей бурной жизни он бывал в передрягах похуже. А брошенное когда-то ремесло фокусника оставило на память о себе чрезвычайную ловкость пальцев и привычку оснащать одежду невероятным количеством потайных карманов. Чего там только нет!

Сейчас задиры получат в радостные физиономии по пригоршне наррабанского табака. А когда прочихаются и протрут глаза, здесь не будет ни Айрунги, ни даже прощальной записки от него. Пусть только подойдут поближе...

И тут с крутого склона посыпались камешки: на тропу спускался третий из той же компании. Крепкий такой, плечистый.

Да, это усложняет ситуацию. Зато теперь Айрунги их вспомнил.

– Никого рядом нет, – сообщил плечистый дружкам. – Жрец ушел в дом, не услышит воплей.

– Воплей? – изумился Айрунги. – Мой господин собрался вопить? Но зачем? Неужели его так обрадовала встреча с моей скромной персоной? Кстати, как поживает ваша почтенная бабушка – та, с кистенем?

– Будет тебе и бабушка, и дедушка! – пообещал тот, что с соломенными патлами. – Подметками укроешься, персона!

Айрунги уже понял, какие претензии имеет к нему эта раздраженная компания. Три года назад, в Силуране, эти молодчики изловили случайного путника, чтобы продать в рабство. А случайный путник, негодяй этакий, мало того что удрал, так еще и ухитрился на прощание подсыпать разбойникам в костер кореньев, дым которых вызвал весьма неприятные галлюцинации.

– Ну, паскуда, молись! – замахнулся плечистый.

– Стой! – с внезапной властностью крикнул его дружок с соломенными волосами. Как ни странно, здоровяк (явный главарь!) подчинился.

Долговязый подошел ближе. Что-то в нем изменилось. Вроде и лицо то же, и осанка, и даже голос, но слова, которые он произнес, не могли принадлежать борцу с «шибко умными»:

– Ураган, подожди! Мы разрешили нашим невольным союзникам свести счеты с их старым знакомым. Но вглядись: ведь это и наш старый знакомый! Припомни, как охотно включился он в наши поиски Вечной Ведьмы, как бесстрашно и уверенно обращался с волшебным ожерельем!

– И верно! – вгляделся плечистый в лицо несостоявшейся жертвы. – Он!

– Та-ак мы его бьем или не-е бьем? – нараспев протянул смазливый парень, явно разочарованный таким оборотом дела.

– Ни в коем случае! – ответил длинный и обернулся к Айрунги. – Ты уже понял, с кем говоришь? Мы выбрались из плена опостылевших руин и делим тела с людьми, согласившимися нам помочь. Давай же еще раз представимся друг другу! Я – Фолиант, но я же ношу прозвище Недомерок. Забавно, правда? А это – Ураган, он же Шершень.

Айрунги не дожил бы до тридцати восьми лет, если бы позволял себе в необычных ситуациях ахать, закатывать глаза и падать в обморок. Все это можно проделать потом, в тихой, безопасной обстановке. Если будет желание.

– Рад встретить во плоти уважаемых Фолианта и Урагана! – ровным голосом отозвался он и обернулся к смазливому парню: – Имею ли я счастье говорить с дивной и несравненной Орхидеей?

Парень так оскорбился, что начал заикаться:

– Эт-то я – «д-дивная»? А в рыло, г-гад?

Ураган и Фолиант дружно расхохотались.

– Он мне еще в крепости понравился! – сквозь смех прокричал Ураган. – Умный! Смелый! Сам помочь вызвался! Помнишь, сказал: «Когда вы вернетесь в этот мир, вы ведь не усядетесь вышивать крестиком...»

– А теперь, – подхватил Фолиант, – появился вовремя. Значит, еще и удачлив. Что ж, Айрунги Журавлиный Крик, радуйся: ты в нашей игре!

Айрунги изобразил приличествующий случаю восторг, которого отнюдь не ощущал. Сотрудничество с магами-призраками вспоминалось как досадная ошибка, из-за которой он потерял доверие единственного ученика. А теперь неугомонные мертвецы нагрянули на остров, где Айрунги впервые почувствовал покой на душе, интерес к людям вокруг... пожалуй, даже симпатию к ним.

По непонятной ассоциации при слове «симпатия» в памяти всплыло тонкое лицо в обрамлении бронзовой массы волос.

«Тебя будут посещать видения былых встреч, зазвучат отзвуки былых речей, но иные голоса будут повторять давно произнесенные слова...»

Как странно! Неужели в словах надышавшейся ядовитым дымом женщины есть хоть зернышко истины?

21

Со стороны скольжение на зеленой «лодке» выглядит легким, даже радостным. Но попробуйте-ка, лежа на боку, поднять край плотного, жирного на ощупь листа так, чтобы ветер погнал его в нужном направлении! Кстати, о нужном направлении: как его определить, если обзор закрыт кромкой листа? Приходится ориентироваться на голос Шенги, а тот полностью доверился талисману. А как же иначе? Поднимешься на локте – тут же под локтем яма, лист складывается пополам, на него текут песчаные струйки...

Нет, про песок лучше не заговаривать, он сам о себе напомнит. Это с островка он выглядит гладким, приятно-волнистым. А если его потревожить, станет многоликим, как Хозяйка Зла!

Сверху – легкая пыль, висящая в воздухе. Дыши и радуйся, пока горло в кровь не раздерешь.

На поверхности – жесткий и шершавый слой, протирающий до дыр тяжело нагруженные листья. Пескоплаватели это быстро поняли и старались держаться в середине зеленой «эскадры», чтобы в случае чего переползти с одного листа на другой.

Но страшнее всего песок в глубине. Там он тягучий, вязкий, засасывающий, как болото. Провалишься – не вытащат, ведь спасатель с веревкой должен стоять на твердой почве!

Мало того что сам песок – словно враждебное существо, так он еще и обитаем! Так и кишит мелкими злобными тварями, от которых человека отделяет лишь непрочный лист.

Одни, похожие на круглых улиток, присасываются к зеленой мякоти, растворяют понемногу. Если одна прицепилась – ладно, пусть жрет! Отдирать – себе дороже: пол-листа вместе с ней оторвется. А уж если таких улиток целая гроздь, ну, тут уж бросай «лодку», перебирайся на соседнюю!

А есть еще хищники. Мясо чуют. Выскакивают на поверхность, похожие на крабов, но вместо клешней – изогнутые крючки. Цепляются за край листа, лезут, как пираты на абордаж. Только успевай снимать да отшвыривать. А в это время забываешь об управлении «лодкой», отстаешь от друзей, а то и вовсе сворачиваешь в необозримую серо-желтую даль.

Впрочем, были и радостные мгновения. Когда пошел дождь. Легкий такой, быстрый, мимолетный. Словно облакам жаль было ронять воду на песок, словно берегли они ее для островков, на которых хоть что-нибудь растет. Хотя бы лопухи-бродяжки.

Но даже этот небрежный дождик прибил пыль и освежил измученных пескоплавателей. Не так обилен оказался дождь, чтобы наполнить зеленые скользящие чаши, но люди слизывали капли, не обращая внимания на неприятный привкус, который придавали им жирные, маслянистые листья: Шенги заверил, что вода не ядовита.

К сожалению, довольны дождем были не только путники. Поверхность песка вскипела. Из глубины поднялись твари, похожие на огромных пиявок. Они сосредоточенно глотали влажный песок, пропускали сквозь себя. («Стадо на водопое», – прокомментировал Дайру.) Хищные крабы набросились на добычу – и пустыня превратилась в поле боя...

Так в дорожных приключениях прошел день. А к вечеру, когда первая из лун – громадная, ярко-желтая – краешком вынырнула из песчаного моря, радостный крик Шенги оповестил всех, что впереди – остров.

Вот тут-то чуть не случилась беда. Нитха не удержалась, приподнялась, чтобы взглянуть на цель пути. Истершийся лист прорвался, девочка обеими ногами провалилась в желтую трясину. Закричала, забарахталась, уходя все глубже. А там, в глубине, острые крючки вонзились в ноги.

Ближе всех оказался Айфер. Добрый великан не раздумывал ни мгновения – протянул руку, ухватил девочку за плечо, потащил на свой лист, который и так прогнулся под его весом. Зеленая «палуба» расползлась в клочья, и Айфер вместе с девчушкой ухнул в песок.

Тут бы обоим и конец, но, к счастью, они угодили на мелководье... вернее, на мелкопесочье... ох, да как ни назови, главное – под ногами что-то твердое! Глубина там оказалась Айферу по плечи.

Могучий наемник поднял девочку над собой и шаг за шагом, преодолевая густую тяжесть песка, двинулся к берегу. А там уже ждали друзья, помогли выбраться на камни, обобрали крабов, вцепившихся сквозь одежду в тело.

Айфер, свирепо ругаясь, скинул сапоги, вытряхнул песок пополам с чем-то мелким, копошащимся. Нитха не могла сделать то же самое – ее била сильная дрожь. Дайру, усадив девочку на высокий валун, заботливо снял с нее сапоги.

– Что дальше? – спросил Ралидж, осторожно опуская на камни драгоценный бочонок, увязанный в плащ.

– Кончилось наше пескоплавание! – объявил Охотник, посовещавшись с талисманом. – Дальше пешком.

Все огляделись, словно только сейчас увидели неприветливую землю, так неохотно приютившую их.

Что ж! И не сравнить с голым крошечным островком, на который они угодили вначале. Мощный скальный массив, кое-где укрытый скудной почвой. Даже растительность имеется – невысокие разлапистые коряги, раскрошившие вокруг себя камень сильными корнями.

– Это и есть лопух-бродяжка, только с него листья опали, – пояснил Шенги. – Сегодня мы уже никуда не двинемся. Как говаривал мой учитель, мудрый Лауруш...

– ...Ночью по складкам бродят только хищники да идиоты! – в один голос подхватили Нитха и Дайру.

Охотник порадовался тому, что девочка пришла в себя, и распорядился:

– Ночуем здесь. Вот только костер разведем.

– Костер? – изумился Сокол. – Вей-о! И чем же ты его разведешь?

– Мой господин сам сказал, что я не человек, а шкатулка с сюрпризами, – усмехнулся Шенги. – Я и впрямь очень, очень запасливый.

И поддел когтями отворот правого сапога. Шов разошелся. Шенги еще не успел извлечь из «тайника» маленький кисет с кремнем и огнивом, а все уже начали восторженно кричать.

– Собираем топливо! – бодро распорядился Охотник. – Лопухи-бродяжки пускай себе растут, все равно горят скверно. Гляньте, сколько в прибое сухих листьев!

И действительно, ветер пригнал к берегу столько листьев, что знай собирай! Правда, многие успели превратиться в труху. К тому же с листьев надо было обобрать улиток, потому что те, по словам Охотника, отчаянно воняли, угодив в огонь.

– Далеко не уходим, – предупредил Шенги учеников. – Мало ли что...

Увы, он оказался прав. Причем незадачливым путникам подвернулось даже не «мало ли что», а «много чего».

Первой закричала Нитха: под ногами зашевелился песок, зазмеилось что-то длинное... Нет, то, что поднялось навстречу девочке, не было змеей. Пустотелая упругая труба, втягивающая в себя воздух... словно слон утонул в песке, а хобот еще движется.

Нитха бросилась прочь, но «хобот» подсек ей ноги. Упав, она попыталась отползти, но вторая упругая полоса змеилась наперерез, прижимая жертву к высокому валуну. Сверху протянулась рука, ухватила девочку за воротник куртки. Дайру! Он помог Нитхе влезть на верхушку валуна. Серые гибкие трубы не отступились, поползли вверх по камню.

На отчаянный визг Нитхи первым примчался Сокол. С первого взгляда понял, в чем дело. Сайминга вылетела из ножен, взмыла над головой, упала хищной птицей...

Что это? Почему на складчатой коже лишь черный рубец, не глубже следа от плети? Почему впервые сплоховал несравненный клинок? Хищник даже не сразу обратил внимание на нового врага – продолжал ползти по валуну, срывался вниз, опять вздымался хоботом обезумевшего слона.

Еще один удар – расчетливый, мощный... и еще один неглубокий черный след. Меч словно вонзился в густую смолу.

Только тут до хищника дошло, что его бьют. Похоже, он к этому не привык. «Хобот» раздраженно дернулся и хлестко стегнул обидчика по груди, да так, что Ралидж кубарем отлетел в сторону.

Пружиной развернулся, вскочил, мгновенно охватил взглядом поле боя.

Раненый «хобот» как ни в чем не бывало штурмует валун, на котором укрылись ребятишки. Рядом Айфер борется с двумя серыми трубами, которые оплели его, как удавы. В двух шагах от него Шенги с проклятием выдирает из серой кожи свои увязшие когти.

А из желтых глубин – добро пожаловать! – встает сам виновник суматохи, гордый обладатель бесчисленных «хоботов». Песок расплеснулся, открыв гигантский панцирь вроде черепашьего. Из-под него-то и струятся серые трубы. И самая толстая движется напрямик к Соколу.

Ралидж прыжком ушел от гигантского «хобота», перемахнул через другой, потоньше, и оказался возле кучи сухих листьев, приготовленных для костра. Тут же валялся кисет с кремнем и огнивом, который Шенги бросил, устремившись на помощь ученикам.

Воспользовавшись тем, что упорный, но глупый «хобот» потерял добычу, Ралидж поспешно достал кремень и огниво. Еще никогда не удавалось ему так быстро выбить искру. А груда трухи, в которую превратились листья, оказалась прекрасной растопкой. Огонь взвился радостно и легко. Подхватив за черенки два больших листа, Ралидж сунул их в пламя и с торжеством обернулся к гигантской серой трубе, которая подползла вплотную.

А вот огоньку, сволочь – как тебе это?

А никак! Тварь обратила на хлещущий по «хоботу» огненный лист не больше внимания, чем кабан на комара. Более того – двинулась на человека прямо через костер!

Потерявший надежду Ралидж обернулся и увидел, что путь к отступлению отрезал второй «хобот», потоньше.

И в этот миг развязался узел на плаще. С невысокого плоского камня скатился желтый бочонок – прямо к ногам Ралиджа!

Сокол подхватил бочонок, увернулся от подобравшегося почти вплотную «хобота» и спросил через плечо:

– Думаешь, пора? Да, Заплатка?

Ответа Ралидж не ждал. И без ответа все было ясно: Шенги оплетен серым «удавом», Айфера тварь повалила и тащит к границе песка, Нитху щупальце ухватило за ногу и сейчас сдернет с валуна. А гигантский панцирь полностью поднялся над желтыми волнами... вей-о, ну и громадина!

Все это Ралидж окинул быстрым взором, а руки уже размотали промасленную веревку, закрепленную на днище бочонка. Прыжок мимо серой твари к разметенному, но еще не погасшему костру – и веревка загорелась.

Сокол поспешно кинул бочонок прямо в неотвязный «хобот». Серая труба замерла, почувствовав тяжесть добычи, а затем заскользила назад, к панцирю.

Ралидж, ненадолго забытый врагом, в три прыжка очутился возле визжащей девочки, которую тварь волокла за ногу к песчаному прибою. Вцепился в щупальце обеими руками, уперся ногами в обломок прибрежной скалы и задержал страшное скольжение!

Краем глаза увидел, что конец толстой трубы нырнул под край панциря... И ничего не произошло! Веревка погасла? Ну, тогда все, конец...

Но эти мысли не заставили Сокола выпустить из сведенных судорогой рук тугую серую плоть хищника. Он сдерживал врага, вцепившись в него намертво, чувствуя соленый вкус крови во рту, пока до него не донесся звук глухого удара. Обернулся и увидел песчаные волны, плеснувшие вокруг монстра, и широкую трещину через весь панцирь.

«Хобот» разом обмяк, тупо уткнулся в песок. Девочка попыталась встать, но со слезами опустилась на камни.

«Дай посмотрю, что с ногой...» – хотел сказать Ралидж, но легкие вытолкнули через горло только сипение.

Айфер, освободившись из объятий чудовища, встал на четвереньки, помотал головой. С трудом поднялся на ноги и хрипло спросил:

– Мой господин цел?

– Мне лучше, чем ему, – так же хрипло отозвался Ралидж и кивнул в сторону мертвого монстра, который медленно тонул в желтой пучине.

– А чего это он сдох?

Сокол потрогал горло и, чувствуя, что голос становится прежним, ответил:

– Это он от смеха лопнул, глядя на нас. Потешно мы тут корячились...

И встал на колени перед девочкой, продолжавшей тихо плакать.

Подошел Шенги. Сел рядом, вонзил в песок когти, что-то счищая, и спросил устало:

– Что с ней?

– Простой вывих, сейчас вправлю.

– А что с Дайру? – так же тускло спросил Охотник. Не дождался ответа. Расширившимися глазами оглядел побережье и на весь песчаный прибой закричал надсадным, раненым голосом:

– Да-а-айру-у-у!!!

* * *

Последнее, что Дайру запомнил из боя, – это вопль Нитхи, которую чудище тянуло с валуна, свою попытку стегнуть серый «хобот» пряжкой ремня и то, как полетел кувырком с высокого камня. А над головой разом смолк, словно отрезанный ножом, крик напарницы.

Подросток вскочил на ноги, красный, свирепый, взмахнул ремнем, бешено оглянулся.

Друзья, чудовище, камни, песок – все исчезло. Мальчик стоял по колено в нежной траве и цветах. Деревья, похожие на ивы, клонили зеленые ветви к земле так низко, что листва сплеталась с травой. Ветер перебирал ветви, как струны арф. Шелестящей зеленой музыке вторили десятки птичьих голосов.

Другая складка? Но так не бывает! Песчаный берег просматривался до горизонта – ни миражей, ни размывчатого пейзажа. И учитель говорил, что до края складки далеко...

Эти смятенные размышления нарушил заливистый смех. Ни одна птица не смогла бы издавать такие веселые, звонкие звуки!

Дайру резко обернулся, и это затравленное движение еще больше развеселило обладательницу необыкновенного смеха.

Девочка! Пожалуй, чуть младше Дайру. Одета как для охоты: кожаная курточка, богато расшитая бисером, штаны из тонкого сукна, мягкие сапожки. Все новое, аккуратное, ладно пригнанное по фигурке. За плечом – небольшой арбалет, у пояса – колчан.

Да что у нее за глаза! Глазищи, а не глаза! И цвет необычный – густо-фиолетовый.

– Ой, – переливчатым голосом протянула девочка, – какой ты смешной!

Дайру свято чтил первое правило Охотника: в Подгорном Мире ничему не удивляться.

– Из драки, потому и смешной, – ответил он угрюмо. – Там моих друзей чудовище жрет, а я сюда угодил.

– Никто никого не жрет, – укоризненно сказала девочка. – Твои друзья справились и без тебя. А ты сражался вот этим? Пожалуйста, покажи!

Дайру молча протянул ей ремень. Девочка, подражая ему, обмотала руку, сделала свирепое лицо (это выглядело комично и мило), взмахнула ремнем и хлестнула себя пряжкой по плечу. Ойкнула. Фиолетовые глаза наполнились слезами.

– Сразу не получится, – сказал Дайру, забирая ремень.

Девочка сдержалась, не заплакала. Тряхнула светло-русой косой с вплетенной бисерной лентой. Спросила:

– А почему ты без арбалета?

– Так уж получилось, – невразумительно объяснил подросток.

– Нет, так нельзя. Подожди, сейчас я его тебе придумаю.

Девочка легко опустилась на колени в траву. Свела ладони, словно хотела поймать бабочку. Закусила губу. Глаза стали серьезными.

Дайру не успел ни о чем спросить: воздух под ладонями девочки задрожал, сгустился, принял очертания какого-то предмета... это арбалет! Он лежит на колчане со стрелами! Цвет сгущался, форма становилась определеннее, четче... и вот уже на примятой траве – самый настоящий арбалет с легким прикладом из вишневого дерева и небольшой кожаный колчан с десятком коротких стрел.

Девочка поднялась на ноги. Красивое тонкое личико резко побледнело, осунулось, под фиалковыми глазами легли темные круги, словно она перед этим не спала ночь.

– Вот, – устало выдохнула она, – возьми.

Дайру поднял арбалет. Пальцы подтвердили: да, не видение!

– Постой-ка, – сказала девочка. – Возьми лучше этот. – Она сняла с плеча свой арбалет, отстегнула колчан. – Вот! Он настоящий, отец купил в Ваасмире. А с этими придуманными вещами вечно хлопоты: в самый нужный миг возьмет да исчезнет!

– Ага, – поддакнул мальчик, принимая подарок, – глаз да глаз нужен с этими придуманными вещами!

Раз уж бред, так пусть будет бред последовательный, до конца.

– Не всегда, – рассудительно возразила девочка. – Ты бы видел, как мой отец придумывает! Знаешь, – доверчиво понизила она голос, – мне иногда приходит в голову: а может, он и мою маму придумал?

– А кто твой отец?

– Ну-у... – Девочка задумалась. – Он тут самый главный. И самый сильный. По-вашему... наверное, король.

– Ага. А ты, стало быть, принцесса. Везет мне на принцесс!

– Что?

– Ничего. Отличный арбалет, спасибо. Я у тебя, выходит, в долгу. Чем и отдарить, не знаю. – Он с сомнением глянул на свой ремень.

– Нет-нет, – поспешно возразила девочка (похоже, ремень ей не понравился). – Но ты, если хочешь, тоже можешь мне хорошее сделать.

– Что? – Дайру откровенно любовался прозрачной чистой кожей девочки, маленькими ушками, русой легкой челкой над высоким лбом и такими огромными глазами, что, казалось, они отбрасывали фиолетовые отблески на щеки. В своем мире он не позволил бы себе пялиться на свободную девочку, но здесь все было иначе – необычно, сказочно. (А в глубине души все-таки пульсировало тревожное: битва, учитель, Сокол, Нитха, Айфер...)

– Ты умеешь целоваться?

Вопрос был задан просто и обыденно, словно девочка поинтересовалась, знает ли ее гость наррабанский язык.

– Что? – Дайру был застигнут врасплох.

– Не знаешь, что это такое? – огорчилась девочка. – А я думала – ты герой. В сказках герои всегда сражаются с чудовищами, а потом целуют красавиц. Я красавица, мне отец сто раз говорил. Ну, я и подумала, что раз ты сражался с чудовищем...

– Нет-нет, – поспешно возразил Дайру. – То есть да-да... Я умею целоваться.

В памяти без приглашения возник образ дородной служанки из соседнего трактира.

– Поцелуй меня! – потребовала девочка.

Дайру тут же забыл грудастую служанку. Он неловко шагнул к этому сказочному существу, доверчиво глядевшему на него снизу вверх.

Ладони подростка легли на плечи девочки, и Дайру понял, что целоваться он не умеет. Вернее, не умел до этого мгновения. Весь его прошлый опыт не стоил и стертого медяка по сравнению с прикосновением к этим прохладным нежным губам.

Когда он выпустил девочку, та разочарованно вздохнула:

– И все? А я-то думала... Вот в сказках... и в «Скитаниях Ульгира»...

Дайру не дал ей договорить. Решительно обнял ее – какая мягкая коса под ладонью! – привлек к себе и закрыл рот вторым поцелуем, ласковым, длинным.

А потом стоял, вдыхая идущий от ее волос нежный, тонкий аромат, и с облегчением осознавал, что гром не грянул с небес, чтобы покарать его за дерзость.

– А может, и не врут сказки, – донеслось откуда-то из-под его подбородка. – Мне понравилось... А как тебя зовут?

– Дайру.

– А меня Вианни.

«Живая Песня... до чего же ей подходит!» – изумился мальчик.

Узкая ладошка скользнула по его ключицам, по шее, наткнулась на грубый ошейник и замерла.

– А это ты зачем надел? – В голосе девочки было простодушное любопытство.

Дайру опустил руки, отступил на шаг. Лицо подростка густо покраснело, губы задрожали. Словно он только что сидел гостем за пиршественным столом и вдруг его пинками выталкивают за двери под хохот слуг.

Но ничего ответить он не успел: девочка вдруг напряглась, словно вслушивалась во что-то, недоступное багровым ушам Дайру.

– Ой, отец идет! Ты с ним будешь разговаривать?

Нет, Дайру не хотел разговаривать с ее отцом! Совсем не хотел! Лучше быть подальше от этого главного и сильного, когда дочка наивно начнет ему рассказывать, как ее целовал долговязый паренек в ошейнике.

Дайру отчаянно замотал головой.

– Ну и правильно, – легко согласилась Вианни, – он сегодня сердитый.

Чувство долга с небывалой силой взыграло в душе мальчика.

– Мне надо вернуться к нашим! Они там, наверное, сражаются!

– Да говорю тебе, глупый, никто уже не сражается. Ну хорошо, иди, только стрелы не забудь. А когда встретимся, ты меня еще поцелуешь?

– А мы встретимся?

– А как же? – удивилась Вианни. – Обязательно. Только не скоро. А теперь иди, отец уже близко.

И ручкой указала, в какую сторону ему идти.

Дайру на миг задержался. В глазах блеснуло лукавое озорство:

– Только чур, пока не встретимся, больше ни с кем не целуйся!

– Конечно! – приподняла она тонкие темные бровки. – В сказках всегда так!

Дайру сделал шаг – и вокруг разметался пустынный берег. Ни леса, ни птиц. Густые сумерки. Костер среди скал. И Нитха поддерживает огонь.

Увидела его, вскочила, радостно закричала:

– Он здесь! Он уже нашелся!

Из сумрака ответили голоса – к костру спешили мужчины. Первым рядом с учеником оказался Шенги.

– Учитель, что это за складка за моей спиной? Я только что из нее вышел, даже на шаг в сторону не ступил.

Если Шенги удивился, то виду не показал. Рука нырнула в вырез рубахи, к талисману.

– Нет у тебя за спиной никакой складки. А до ближайшей топать и топать.

Нитха нетерпеливо дернула напарника за рукав:

– Ой, где ты был? Что-то интересное видел, да? А откуда у тебя арбалет?

Конечно, Дайру предстояло ответить и на эти вопросы, и на многие другие. Но сейчас он глядел на разрумянившееся от волнения личико юной наррабанки и одна мысль отодвинула все прочие на задний план.

Как мог он три года считать Нитху первой красавицей на свете? Почему вообще он счел ее красивой – с этой смуглой кожей, черными жесткими волосами, глуховатым голосом и совершенно не фиолетовыми глазами?

22

– Ах, как меняется облик двора, когда тон задает новая королева! И платья, и прически, и развлечения, и образ мыслей – все-все! Ясная королева Фаури романтична, любит предания Огненных Времен и в Джангаше словно время повернуло вспять! Платье, что на мне, одна из придворных портних скопировала с иллюстрации к поэме Айташа «Замок влюбленных». Моя госпожа, разумеется, читала, не правда ли, прелесть?

– Да, – кивнула Джалита Алмазная Земля, которая за всю жизнь не прочла ни единой книги. И к чему женщине книжная премудрость? Впрочем, если теперь это в моде – другое дело! Вон как уверенно Лейтиса сыплет именами поэтов!

Впрочем, Джалиту больше интересовал фасон платья гостьи. Королева наморщила узенький бледный лобик, стараясь уловить все детали необычного наряда. Подол чуть ниже колена – как смело! Рукавов почти нет – интересно! Квадратный вырез – ах, хорош! Весьма пикантно! Не то что маленький серпик у горла самой Джалиты. Королева почувствовала такое отвращение к своему вышедшему из моды одеянию, что хоть сбрасывай его на пол прямо при гостье!

Впрочем, Джалита не подавала виду. Она, в конце концов, тоже королева. Захочет – будет диктовать моду не хуже силуранской задаваки Фаури!

А Лейтиса, сочиняя на ходу сплетни, которые якобы бродят по Джангашу, неприметно приглядывалась к собеседнице и недоумевала, что в этой тусклой, бледненькой, глуповатой особе могло привлечь такого яркого мужчину, как король Фагарш. Да если еще вспомнить его рассказ о первой любви... Обычно мужчин тянет к женщинам одного типа, а тут – такое чахлое растеньице! Конечно, при вступлении в брак короли редко руководствуются голосом сердца, но это не тот случай. Какие уж государственные соображения на этой куче камней посреди моря! И богатства не принесла Фагаршу его вторая супруга. Лейтисе уже насплетничали, что будущую государыню вместе с ее сестрой привезли на остров дальние родственники: мол, приданого у сироток нет, пусть хоть слава будет, что побывали в гроте дори-а-дау. Может, не засидятся бедняжки в девицах... И расчет блистательно оправдался: обе нашли женихов прямо на острове. Старшей предложил руку некий грайанский властитель замка, а младшая и вовсе стала королевой. Повезло девочке...

Ой, повезло ли? И Лейтиса, и Орхидея порознь пришли к одной и той же мысли. Обе догадались, что мучило бедную дурнушку в тот день, когда к ней в руки каким-то образом попала серебряная пластина. Зависть к старшей сестре, которая ничуть не краше, а надо же – отхватила неплохого жениха! И томящее душу желание выйти замуж удачнее сестры...

Как ни сдерживалась Лейтиса, а все-таки исподволь бросала взгляды на серебряную цепочку, что виднелась в скромном вырезе королевского платья и убегала в невидимую ложбинку меж грудей. Протянуть руку, дернуть, сорвать... Нельзя! Верный способ себя погубить! Ведь не вылетишь вихрем в окошко! После прибытия на Эрниди этих придурков, Урагана и Фолианта, Чуткий предупредил: спящий ящер слаб, может сдохнуть в любой миг. А если это произойдет, когда живой вихрь будет пролетать над морем? Или хотя бы над дворцовым садом, полным стражников, поднятых по визгу королевы?

Джалита перехватила два-три странных взгляда на свою шейку, но решила, что гостья не одобряет ее старомодный вырез. Королева раздраженно дернула узким плечиком и переложила с колен на столик пяльцы с вышивкой. Этот цветочный узор она начала выводить иглой сразу после свадьбы и с тех пор прибавляла по пять-шесть стежков в год. Джалита была убеждена, что рукоделие придает ее облику утонченность и изысканность.

Лейтиса начала болтать об украшениях, которые в ходу у знатнейших дам Джангаша. Королева запоминала каждое слово, но не могла отделаться от неприятного ощущения, что ее считают серенькой провинциалкой.

Внезапно в аккуратно причесанной головке Джалиты возник план мелкой мести приезжей задаваке.

– Как здесь душно! – капризно протянула она. – Подумать только, я принимаю такую милую гостью в четырех стенах, когда в садовом павильоне гораздо приятнее! Оттуда открывается чудесный вид, а ветерок приносит запахи моря и вереска!

На самом деле, как Джалите было прекрасно известно, никакого вида из нелепого павильона не открывается. А вот ветерок – это да! Что есть, то есть, ничего не скажешь! По щелястой хибаре гуляют такие сквозняки, что приходится оборачивать подол вокруг ног, чтобы морской бродяга-ветер не принял его за парус, не раздул до совершенно скандальных пределов и не поднял в лучшем случае до колен, а в худшем... ой, и вспомнить стыдно!

Сама Джалита знала, в каком уголке усесться, чтоб не так досаждали сквозняки. Но приезжая зазнайка в платье почти без рукавов и с вырезом чуть ли не до пупа – она-то оценит климат острова Эрниди!

Лейтиса с улыбкой пошла за королевой. Джалита чуть не сменила гнев на милость при виде такого радостного подчинения своим капризам. Королева не подозревала, что гостья, улыбаясь, представляла себе, как бы она пристукнула эту тощенькую дуру в садовом павильоне.

Женщины уже вышли на залитое солнцем резное крыльцо, когда Джалита вдруг по-детски потрясла ручками и капризно протянула:

– Ой, я забыла вы-ышивку!

Лейтиса склонилась в изящном поклоне:

– Умоляю светлую госпожу не звать служанок! Для меня это подарок судьбы – услужить прекрасной королеве!

Она легко, словно бабочка, порхнула длинным коридором в оставленный зал. Подхватила забытые этой идиоткой пяльцы и, пританцовывая, побежала обратно. Задержалась возле зеркала, чтобы вернуть на место выбившуюся из прически прядь волос.

И подкосились ноги, захотелось завыть в голос.

Прядь была седой!

* * *

– И где носят демоны эту бестолковую бабу? Ни одно дело ей поручить нельзя! Хорошо хоть ты догадался притащить пожрать!

Широкоплечий человек в бархатном камзоле отхватил ножом ломоть ветчины, уложил на лепешку и с наслаждением вонзил зубы в мясо и тесто.

Красавчик, держа корзину с едой, искоса поглядывал на жующего и прикидывал: кто говорил с ним? Атаман Шершень или чародей Ураган? Многоликая их теперь разберет!

А второй, тот, что прежде был понятным и насквозь знакомым Недомерком, сидит на камне, устремив взгляд перед собой. И почему-то его запросто не окликнешь и пинка не дашь, чтоб прекратил дурить.

С тех пор как эти двое (или четверо?) появились на Эрниди, Красавчику прибавилось хлопот. Им же на постоялом дворе появиться нельзя. И в Майдори ни у кого угол не снимешь. Сразу вопросы пойдут: а как же вы, гости дорогие, на остров без корабля попали?

Вот и живут в скалах, как зайцы. А Красавчик им тайком еду носит.

Длинный парень с соломенными волосами очнулся, встал и сделал несколько шагов, разминая ноги.

– Наконец-то хорошие новости! – начал он (и с первых слов Красавчик понял, что это, увы, не старый дружок по шайке). – Я говорил с Чутким.

Ураган поперхнулся недоеденной лепешкой:

– Ну? Что? Он нашел Охотника со вторым куском талисмана?

– Охотника? Нет еще. Я о другом. Когда-то я поставил забавнейший опыт: может ли вещество мыслить? Хотя бы на самом примитивном уровне.

– Ты вечно тратил время и силы на ерунду! – подтвердил Ураган.

– Но мне удалось! Я сотворил некое желеобразное вещество. Оно четко реагировало на изменения окружающей среды, ощущало боль, умело добывать недостающие вещества, как животное добывает пищу. А главное – улавливало мои магические приказы и слепо им повиновалось. Например, меняло по команде форму, плотность поверхностной пленки.

Красавчик, словно зачарованный, смотрел, как рот его старого приятеля Недомерка выговаривает слова, которые для самого Недомерка попросту не существуют. «На самом примитивном уровне» – это ж надо, а!

Ураган скучающе проговорил:

– Любопытно. Ну и что с того?

– Когда это существо-вещество потеряло для меня интерес, я на время заморозил его в одной из уртхавенских льдин. Правда, я не думал, что это «время» растянется чуть ли не на шесть столетий, но мое создание, похоже, прекрасно перенесло долгую спячку. А мерзавец Шадридаг не добрался до него, когда крушил наши лаборатории. Помнишь?

– Еще бы! Но к чему сейчас...

– Когда мы вытаскивали зеркало из Подгорного Мира, всплеск энергии был так велик, что разбудил мою тварюшку. И она ищет меня, как собака – хозяина. Даже трогательно! Чуткий говорит, скоро будет здесь.

– Ну и что? – Его собеседник уже не скрывал раздражения. – Ну, приплюхает сюда твой дрессированный кисель, а толку-то?

– За что я тебя, Ураган, люблю, так это за редкостное сочетание воли, характера и непроходимой тупости! Да мы хоть сейчас можем предъявить ультиматум королю Фагаршу! У нас есть оружие!

* * *

На этот раз потрясение Лейтисы было не таким сильным. Первая разумная мысль была об одежде. Вторично не объяснишь, почему демон разгуливает в твоем платье. И платье, как назло, приметное, броское. Хоть прикрыть бы чем!

О! Прикрыть! Это мысль!

Бабка одним махом сдернула с окна длинную тонкую занавеску. Схватив с рабочего столика королевы серебряные ножницы, она не столько прорезала, сколько прорвала в оранжево-желтой материи дырку для головы. Набросив на плечи импровизированный балахон, подпоясалась шнуром от занавески и кинула на себя взгляд в зеркало, заранее скривившись от омерзения. Что ж... вид, конечно, дикий, зато платье спрятано. Поневоле вспомнишь добрым словом и короткий подол, и отсутствие рукавов. Спасибо вам, модницы времен короля Джайката!

Привыкать к новому облику не было времени: в коридоре зашелестели шаги удивленной и раздраженной королевы.

Джалита вошла в комнату и с порога завизжала.

И тут бабкой овладело знакомое чувство отчаянной разбойничьей свободы. Раз все равно погоня, раз все равно стражники, раз все равно пропадать...

Значит – можно все!

Прыжком, которому позавидовала бы наррабанская тигрица, старуха метнулась к бледной, пронзительно кричащей Джалите и схватила ее за горло. Вопль смолк. Бабка прижала потерявшую сознание королеву к дверному косяку, сгребла в ладонь серебряную цепочку на ее шее и безжалостно рванула. Изящные звенья лопнули. Есть!

В руке старой разбойницы на обрывке цепочки закачалась небольшая серебряная пластина, покрытая непонятными знаками. Разглядывать добычу было некогда: из коридора неслись встревоженные голоса.

Подбежавшие на крик слуги шарахнулись от несущегося на них желто-оранжевого, дико вопящего существа в развевающемся одеянии. Воспользовавшись их смятением, бабка свернула в боковую низенькую дверь.

И начался безумный бег по коридорам, переходам, залам, лестницам, чердакам, узким мостикам с крыши на крышу, снова чердакам, галереям, верандам, подвалам, внутренним дворикам – гори в Бездне до золы тот, кто строил этот нелепый дворец!

Лейтиса, травленая хищница, четко воспринимала каждый миг погони. Но для Орхидеи, непривычной к подобным развлечениям, все слилось в вихрь стремительно меняющихся картин. В сознание прорывались лишь отдельные моменты, нелепые или страшные.

Например, когда Лейтиса и орава стражников промчались через комнату, пышно убранную на наррабанский манер, и смахивающая паутину служанка ошалело заорала вслед погоне: «Ку-уда?! По коврам – в сапожищах?»

Или когда мальчик-слуга, очутившийся на пути у бегущих, не растерялся и швырнул Лейтисе под ноги медный поднос. Старуха упала, и спасло ее лишь то, что бегущий впереди стражник споткнулся о свою жертву, а остальные посыпались на него и дали беглянке возможность ускользнуть.

Или винный подвал, где разбойница металась среди бочек, уходя от тянущихся к ней рук стражников и попутно выдергивая затычки из днищ. Возникшая на полу красная ароматная лужа задержала стражу не менее прочно, чем горящее озеро нефти, и Лейтисе удалось покинуть погреб. Увы, наверху старуху искала уже вся дворцовая челядь, и погоня возобновилась.

К тому времени, когда извилистый путь привел разбойницу в библиотеку, старуха выдохлась. Не может она бежать дальше! Годы не те! Остается лишь спрятаться среди полок, а если не удастся – принять бой и дорого продать свою свободу!

Дурацкая занавеска зацепилась за фигурную дверную ручку. Рванув занавеску и не сумев ее отцепить, разбойница с проклятием выскользнула из коварного «наряда». Обернулась и увидела человека, изумленно поднявшегося из-за столика, за которым он читал старинную рукопись.

Крик замер на губах Лейтисы: она узнала этого человека. Тот самый колдун или жулик, которого ее союзники взяли в дело. Айрунги, кажется... Ну, хвала богам, этот свой!

Женщина хотела потребовать, чтобы Айрунги ее спрятал, но было поздно – в коридоре слышались голоса.

Теперь – только драка!

Разбойница обернулась в поисках чего-нибудь тяжелого... ага, у дальней стены – полка с подсвечником! Как раз по руке будет!

Женщина поспешно пересекла комнату, ухватила подсвечник, дернула. Тот оказался намертво приколочен к полке. От рывка пришел в действие потайной механизм. Одна из стенных панелей скользнула в сторону, открыв темный тайник. Разбойница юркнула туда – ее вел не рассудок, а инстинкт загнанной крысы. И тут же панель вернулась на место.

Беглянка очутилась в темном закоулке. Светящиеся щели обрисовывали еще одну дверь – противоположную той, через которую она попала в тайник. Выход наружу? Превосходно! Возвращаться в библиотеку не хотелось – там уже было много шумных людей, явно не собиравшихся читать книжки.

Лейтиса постаралась унять бешено стучащее сердце и вслушалась в доносящийся из-за панели взволнованный рассказ Айрунги о демоне, который из мерзкой голой старухи превратился в язык пламени и улетел во-он в то забранное решеткой оконце.

Молодец. Быстро сообразил. Пожалуй, не зря его оставили в живых.

Но тут же облегчение сменилось страхом: эти сволочи решили на всякий случай обыскать библиотеку! Они же догадаются простучать стены!

Бывалая разбойница выдержала бы это испытание, но к ее собственному страху прибавился страх Орхидеи и перерос в панику. Она беспорядочно зашарила рукой по стене, нащупала ручку, дернула дверь и не глядя, в полном смятении кинулась навстречу хлынувшему в тайник дневному свету...

Если бы безумная погоня не заморочила Лейтисе голову, она бы сообразила, что библиотека находится на втором этаже. Тот, кто давным-давно устраивал этот тайник, планировал спускаться по маленьким железным скобам, укрытым в густом плюще, и никак не ожидал, что кто-то будет лететь вниз головой в разросшиеся под стеной кусты сирени.

Сирень и спасла Лейтису, смягчила падение. Женщина потеряла сознание, не увидев, что коварная дверь, повинуясь потайной пружине, захлопнулась, слилась со стеной...

Очнулась Лейтиса в постели, с мокрой тряпкой на лбу, под причитания служанок, на все лады жалевших несчастную барышню.

Барышню?!

Лейтиса готова была отдать любой перстень за зеркало. Неужели она вновь молода? По самочувствию этого не определить. Словно ее цепами на гумне молотили.

Не открывая глаз, разбойница вслушивалась в охи-ахи служанок. И узнала все, что нужно. Оказывается, она вернулась в комнату за рукоделием королевы, застала там демона и в страхе выскочила в окно. Подоконник высокий, у самой стены – заросли сирени. Чудом барышню обнаружили, да хранят ее Безымянные!

Теперь, когда положение определилось, женщина позволила себе открыть глаза и влить в общий галдеж свои стоны. Причем искренние: она обнаружила, что талисмана при ней нет! Обронила во время погони, будь все проклято! Но где? Где?!

23

– А ложбинку мы обойдем по скалам. – Голос Охотника стал напряженным. – Вон тропка.

– Ух ты! – сказал Дайру, глядя в щель меж камнями вниз, в ложбину.

– Пусти, дай посмотреть! – досадливо отпихнула его девочка с удобного места, откуда был виден идущий в ложбине бой.

Два гиганта – каждый ненамного меньше слона – выясняли отношения. Они кружили друг против друга на длинных мускулистых ногах и, разинув крокодильи пасти, оглашали воздух хриплым карканьем. Время от времени один из них, раскрутив над собой гибкий хвост с шипастым шаром на конце, наносил противнику такой удар, что эхо отдавалось меж скал. Рисунок танца на несколько мгновений ломался. Противник возмущенно каркал и припадал к земле. Его спинные пластины топорщились, как шерсть разъяренного кота. Затем он продолжал танец и, вскинув хвост, готовился к ответному удару.

– Это клыкастые топотуны, да? – обернулся к Шенги Хранитель, вспомнивший рассказы Охотников.

– А господа посетители заказывали драконов? – невесело усмехнулся проводник. – Извините, промашка вышла.

– А чего пастью не грызут? – Айфер глазел на сражение поверх голов ребятишек.

– У них все по правилам, – объяснил Шенги. – И не до смерти. Это брачный поединок. Перед дамой выхваляются.

– Где дама, где? – вскинулась Нитха. – Ой, вижу! Какая маленькая!

– Ничего себе маленькая! – удивился Дайру. – Прямо лошадь, только с клыками. А как лупят друг друга! И живы еще...

– Им эти удары – что тебе затрещина, – хмыкнул Шенги. – Мозг маленький и очень, очень глубоко запрятан. Хочу предупредить Сокола: если меч и прорубит броню, до мозга вряд ли достанет. Лучше за оружие не хвататься, а вежливо раскланяться с Тварями и на цыпочках идти своей дорогой.

Ралидж не ответил. Он сомневался, что даже Сайминга сумеет прорубить спинные пластины топотунов. И не собирался проверять.

Они двинулись по узкой тропе, огибая опасное место. Сначала шли над головами дерущихся гигантов, но потом тропа немного спустилась ко дну ложбинки. Люди шли тихо, надеясь, что распаленные чудовища не обратят внимания на незваных гостей.

Те и не обратили. А вот самка, порядком заскучавшая от ритуальных танцев и мужского самолюбования, оживилась, вскинула голову и завопила. Голос ее отличался от карканья самцов – он походил скорее на крик кошки, которой наступили на хвост каблуком.

Топотуны оторвались от своего увлекательного занятия и поняли: дама сердца требует подарка! Что ж, в брачный сезон она имеет на это право, а охота – это всегда интересно!

Мощные ноги с топотом одолели расстояние до скалы, вдоль которой шла тропа. Хвосты замолотили по камню с такой силой, что разнесли в крошево карниз, отрезая жертвам путь вперед. Хищники не спешили смять людей в кровавую кашу. Они красовались перед самкой, а мясо все равно далеко не убежит!

– Назад, быстрее! – крикнул Шенги.

Дайру резко повернулся, не удержал равновесия и с высоты человеческого роста свалился на груду мелких камней. Он не успел встать, не успел ужаснуться близости чудовищ: сверху мягко обрушился Шенги, сразу же оказался на ногах и заслонил мальчишку собой, вскинув когтистую лапу.

Они оба не были растерзаны лишь потому, что предназначались на угощение прелестной соблазнительнице.

Самцы приглашающе закаркали. В ответ самка низко опустила голову, завозила лбом по камням. Эта сцена комично напоминала человеческий флирт.

«Дорогая, мы просим – угощайся!»

«Ах, это мне? Не может быть! Право, я так смущена...»

Да, это было бы забавно, если бы не должны были погибнуть люди.

– Гратхэ грау дха, Гарх-то-Горх! – взмолилась Нитха, вскинув руки к лицу.

– Ох, там ведь ребенок, – мрачно пробасил Айфер и тяжело спрыгнул вниз. Он не стал выжидать: подхватил увесистый камень и швырнул в самого крупного самца.

Камень со стуком отскочил от костяных пластин.

Топотун с интересом обернулся. До него дошло, что мяса хватит не только на ублажение капризной кривляки.

А Ралидж задержался на карнизе – но не из страха: на него снизошло озарение. Фраза... та, бессмысленная с виду, но чародейная... дающая нечеловеческую силу и ловкость... та, которую поселил в его памяти Аунк! Она вернулась как ни в чем не бывало, словно ее не смыло дурманное зелье!

Лишь мгновение длился тот черный ужас, тот внутренний крик, который рождался в душе перед тем, как Ралидж переставал быть самим собой. А затем губы через силу вымолвили:

– Темная коряга шарит в ядовитой трясине.

И, оттолкнувшись от карниза, человек – человек ли? – оказался прямо перед мордой самого крупного самца. Воин не пытался выхватить меч из ножен, холодно и расчетливо понимая, что это оружие не поможет против Твари. Он сам был более страшным оружием.

Хищник не выдержал. Мясо перед самым носом – это нестерпимо! Тут забудешь про всех самок на свете!

Клыкастая морда рванулась вперед с проворством щуки, хватающей пескаря. Нитхе, которая в ужасе наблюдала за боем с карниза, показалось, что жуткая пасть перехватила Ралиджа пополам. На самом деле движения человека были так быстры, что обманули не только глаза девочки, но и красные гляделки топотуна, который так и не понял, что произошло. Ноги человека уже стояли на нижней челюсти чудовища – ступни в промежутках между зубами, – а руки вцепились в верхние клыки. Невероятно могучим движением человек разогнулся, раздирая челюсти монстра. Хищник яростно мотал головой, но не мог стряхнуть врага. И вот треснула кожа меж костяными щитками, показались выдранные с корнем сухожилия, и человек выпрямился во весь рост, разорвав морду хрипящего топотуна так, что верхняя челюсть держалась лишь на костяной чешуе. Небрежным, но страшным движением воин сорвал ее, отшвырнул прочь и ловко спрыгнул на землю, увернувшись от судорожно бьющего по земле хвоста агонизирующей твари.

Второй топотун был весьма сообразителен, по меркам своих сородичей – гений. Он не стал выяснять, каким образом неизвестное мелкое существо убило его соперника. Просто повернулся и с топотом кинулся наутек, хриплыми криками призывая за собой самку. Та недоуменно замешкалась. Кавалер, пробегая мимо, хлестнул ее хвостом так, что она пошатнулась. Дама уловила тонкий намек и тяжело потрусила за своим новым повелителем.

Так впервые в роду клыкастых топотунов право зачать потомство получил не самый сильный, а самый умный.

* * *

– Да какие же здесь Ворота? – с недоверием глянул Сарх в лицо юному проводнику. – Склон как склон.

Он огляделся. Вокруг – холмистая местность, кое-где украшенная невысокими кустиками, похожими на метлы. Холм, на вершине которого стояли четверо путников, не отличался от других. Разбросанные там и сям большие валуны. Мягкая желтая трава. И крутой склон, на который сейчас указывал Нургидан.

– Ну, смотри, – ровно, без угрозы произнес Сарх, – ты нам уже надоел. Если мы скатимся с этого склона и ничего не произойдет, я выдавлю тебе глаз. Левый. Может, одним глазом ты быстрее разглядишь Ворота.

Рыжий помощник кивнул, соглашаясь с капитаном. Варрах что-то утвердительно бормотнул по-наррабански.

– Врата здесь, – без тени страха ответил Нургидан. – Только не знаю, куда выведут – в Гурлиан, в Силуран, в этот ваш верблюжий загон, как он там называется...

– Размажу, тварь! – рванулся к нему Варрах. Но атаман жестом остановил его и деловито спросил:

– Так чего мы ждем?

Нургидан хотел уже приказать всем взяться за руки, но вовремя сообразил, как невыгодно для него попасть в свой мир в такой теплой компании.

– Если сунемся за Врата все разом, – назидательно сказал он, – рискуем вернуться одним комом. Не разобрать будет, где чья рука, где чья нога. Надо по одному, и давать Вратам время успокоиться.

– Пень, ступай первым, – приказал капитан. – Подождешь на той стороне.

– Почему я? – запротестовал пират, но под непререкаемым взглядом главаря смирился. Сел на траву и, отталкиваясь руками, заскользил по склону.

И исчез, не добравшись до подножия холма.

Наррабанцы переглянулись.

Выждав немного, мальчишка скомандовал:

– Теперь следующий!

– Варрах, калга да! – велел главарь.

Смуглый наррабанец, как и рыжий пират, исчез на полдороге с откоса. Главарь следил за ним в оба глаза, но не уловил момент перехода за Грань.

Сарх обернулся к проводнику и увидел, к своему удивлению, что мальчишка растянулся на животе и вглядывается во что-то на противоположном склоне холма.

На всякий случай Сарх тут же растянулся в траве, бесшумнее змеи подполз к Нургидану и, лежа рядом с ним, зашарил взглядом, ища неведомого врага.

Среди колышущейся травы не было видно никаких чудищ. Лишь на одном из валунов сидел зверек, похожий на суслика, но с голубовато-сизой шкуркой и сильно отвисшим брюшком. Зверек передними лапками держал сухой плод, напоминающий орех, и разглядывал его с глубокомысленным видом.

– Ну и что это значит? – негромко и зло спросил наррабанец.

При звуках его голоса зверек насторожился и, выронив свою добычу, юркнул под камень – только брюшко мотнулось из стороны в сторону.

– Ну вот, надо же было спугнуть! – проворчал Нургидан, встав и отряхивая травинки с одежды.

– Ты что вытворяешь? – гневно вопросил Сарх, тоже вставая.

Нургидан глянул на него без всякого почтения. Теперь, когда они остались одни, можно было за все посчитаться с пиратом. И плевать на его нож!

Но перед дракой ученик Охотника позволил себе маленькое мстительное удовольствие.

– Понимаешь, – задушевно сказал он, – я до этого про них только в книжке читал. «Мышевидный грызун с непарным числом резцов...»

И с наслаждением закончил, глядя врагу прямо в глаза:

– Мало кто из Охотников видел так близко земляную пыхтелку!

– Земляную пых...

Сарх не договорил. Смуглое лицо бешено исказилось. Он прыгнул на ненавистного гаденыша, метя скрюченными пальцами в горло.

Нургидан ждал атаки. Драться он любил и умел. Увернувшись от тянущихся к нему рук убийцы, он от души врезал Сарху. Враги сцепились, упали, покатились по склону и проскочили Грань одним клубком, шипя от смертельной злобы, ничего не замечая вокруг.

И выпустили друг друга лишь тогда, когда океанская волна хлестнула в лицо, заставила захлебнуться солено-горькой водой.

* * *

Сокол с трудом мог идти: тело расплачивалось за чудовищный всплеск силы. Ралиджа поддерживали Шенги и Айфер. Наемник предлагал понести Хранителя, но тот отказался: если двигаться, слабость пройдет быстрее.

Ученики Охотника шли позади, бросая испуганно-восхищенные взгляды на ссутулившуюся спину Ралиджа. Только что свершилось небывалое: человек голыми руками разорвал покрытого броней монстра!

Но Дайру, хоть и был счастлив, что у него на глазах Сокол совершил подвиг, не мог забыть и другое: как учитель закрывал его своим телом от чудища.

Впрочем, потрясение не лишило подростка наблюдательности:

– Учитель, водохлебка!

– Где?! – Шенги так резко обернулся к ученику, что Ралидж, опиравшийся на его плечо, невольно застонал.

Дайру пнул камень, в тени которого угнездилось мелкое растеньице:

– Вот! Обязательно рядом вода!

До этого мгновения маленький отряд не говорил о воде и старался о ней даже не думать. И это удавалось: когда тебя пытаются съесть, тебе как-то не до жажды. Но после возгласа мальчика все вдруг почувствовали, как трется о пересохшее нёбо шершавый непослушный язык.

В поиски воды включились все, даже едва стоящий на ногах Ралидж. Удача улыбнулась Нитхе. Она обнаружила в расселине тонкую струйку ручейка и завизжала так, что спугнула стайку пришедших на водопой сухих длинноногих созданий, похожих на пауков.

Много ли надо человеку для счастья? Лишь несколько глотков воды. А потом... потом человек снова начинает вспоминать, что же ему надо для счастья. Но эти короткие мгновения удовлетворенного желания, когда ничего не хочется, делают его равным богам.

Измученные люди лежали у ручья и умиленно глядели в небо. Это было чужое небо, серое и низкое – хоть камень в тучу кидай, чтоб дождь пошел! Но сейчас путникам нравилось его разглядывать – такое спокойное, безмятежное, не таящее угрозы...

Но это, конечно, было недоразумением, которое Подгорный Мир быстро исправил.

– Замрите! – шепнул Охотник так отчаянно, что все мгновенно окаменели, продолжая глядеть вверх и ожидая увидеть дракона или другое крылатое чудовище. Но никакие крылатые хищники не парили в вышине – лишь невесомое белое облачко легко плыло куда-то по воле ветра.

Ой, нет, не по воле ветра! Изменило направление, косо скользнуло вниз, описало круг над лежащими путниками. Не облачко – скорее клочок тумана.

Люди лежали тихо, боясь даже отвести глаза, потому что уже усвоили: здесь все неизвестное – опасно.

Наконец сгусток пара (или что это было?) взмыл вверх и плавно удалился.

Шенги уселся со вздохом, похожим на стон.

– Двадцать два года брожу по складкам, – пожаловался он, ни к кому в особенности не обращаясь. – А по здешним меркам считать, так и больше выйдет. И не устаю изумляться: ну что я, дурень, в сапожники не пошел? Или в бондари какие...

– Что это было? – напряженно спросил Сокол.

– Это смерть была, – буднично ответил Охотник. – Причем без всякого костра. Это пролетал Голодный Туман.

– О нэни, нэни саи! – в испуге выдохнула Нитха.

– Поздно маму звать, – снисходительно отозвался Дайру. – А я сразу догадался, что это такое.

– А догадался, так расскажи людям. – Охотник вновь лег и закинул руки за голову. За внешним равнодушием ощущалась боль, какое-то мучительное воспоминание.

– Голодный Туман, – важно начал Дайру, – одна из самых скверных пакостей Подгорного Мира. Потому что с ним не подерешься. Чем его возьмешь – мечом, огнем, кулаком? Туман – он туман и есть. Опустится, окутает – все, человек съеден! Бросишься спасать – добьешься только того, что эта гадость на тебя перетечет. – Голос Дайру сорвался, словно до парнишки только сейчас дошло, какой опасности он избежал.

– А самое мерзкое, – угрюмо добавил Шенги, – когда Тварь выберет добычу, в ней, как в зеркале, отражается жертва. Представляете, плывет в небе вроде как огромное зеркало, а в нем – твое лицо, искаженное, но твое. Какой, наверное, ужас перед смертью, и ничего нельзя сделать, ничего, ни убежать, ни драться... – Его когти сухо скрежетнули по камню.

– Учитель, ты так потерял напарника? – напрямую спросила Нитха.

Шенги молчал. И молчание это было красноречивее воплей и причитаний.

– Ладно, – с показной бодростью заговорил Айфер. – Обошлось, и спасибо Безымянным! Может, дальше двинемся? Мой господин сумеет идти сам?

– Возвращается! – звеняще выдохнула Нитха.

Вновь люди распластались на песке, раздавленные страхом, но был этот страх четче, резче, определеннее: теперь они знали, что к ним приближается.

А он и впрямь приблизился, надвинулся, этот Голодный Туман. Снизился так, что не напоминал уже легкое облачко. Теперь это была мутная, грязно-белая пелена с темными прожилками, которые шевелились, сплетались в непостижимый узор.

Двинулся было прочь... вернулся, замер...

Оцепеневшие люди не выдали бы себя даже дыханием, разве что грохотом сердец.

Темные прожилки свились в некое подобие человеческого лица. Оно кривлялось, дергалось, и не разобрать было, чье оно.

У лежащих разом мелькнула одна и та же мысль: это дурной сон, этого нет, я сплю... но все-таки кто же там, наверху, кто же?!

Вдруг лицо в облаке перестало гримасничать, застыло на мгновение, приобрело четкость и объем. И в этот бесконечный миг все увидели в вышине черты Ралиджа, Сокола, Хранителя!

Сколько это продолжалось – неизвестно: время куда-то пропало. Был ужас, и сознание безнадежности, и тоскливое желание проснуться.

Этот бред, этот кошмар разлетелся в осколки от гневного вопля Айфера:

– Не-ет! Нельзя-а! Убирайся, сволочь!!!

Руки его были пусты, в них не было даже камня, как в тот раз, когда он стоял против чудовища. Но добрый великан поднялся во весь рост и бесстрашно вскинул эти могучие руки к небу, заслонив беспомощного командира, как недавно Шенги заслонял своего ученика.

– Не надо, Айфер! – успел крикнуть Ралидж. А дальше слова уже ничего не изменили бы.

Хищная пелена просветлела, стала переливчатой, легким сиянием стекла по рукам Айфера, по плечам, по телу. Окутала жемчужной дымкой, заставила богатыря застыть с воздетыми руками подобно светлому изваянию...

– Уходим! – с болью приказал Шенги. – Уже все, уже не спасешь...

Ралидж с трудом поднялся на ноги.

– Что значит... все? – хрипло спросил он. – Как может быть... все?

Шенги вцепился Хранителю в плечи, поволок прочь, крикнув ученикам:

– Да что же вы? Помогайте!

Ему надо было привести в чувство потрясенных ребятишек. А с Соколом он справился бы и сам. Ралидж всю силу выплеснул в бою с ящером. Только и смог, что безнадежно обернуться на ходу и увидеть, как светящееся изнутри изваяние тает, теряя очертания человеческой фигуры.

24

– Если это шутка, то глупая! И вдвое глуп тот, кто смеет так шутить с королем!

– Если шутка, – возразил Бронник мрачно, – то она началась не сегодня и не здесь. Демон, колдунья или просто хитрая особа, но она озоровала еще в «Смоленой лодке».

– Ну, – протянул Фагарш, – можно догадаться, зачем она проказила: создавала себе грозную репутацию. Если тихая старушонка подойдет к воротам, чтобы передать письмо для короля, стражники могут попросту прогнать ее взашей. А начнет упрямиться, кричать, письмо возьмут, но беспокойную бабулю на всякий случай задержат в караулке. А десятник на свой страх и риск заглянет в письмо: мало ли что старая дура нацарапает, так всякую чушь государю нести?

– Пожалуй, – кивнул Бронник.

– А так... сколько там было стражников?

– Двое! – Кровь бросилась молодому человеку в лицо. Промахи стражников он воспринимал как личное унижение. – Два здоровенных труса не задержали одну старуху! Демона испугались! Разумеется, они будут выпороты.

– Выдрать их надо, – согласился король, – но и понять можно. За этой старой стервой вчера весь дворец гонялся, а толку-то? – Фагарш взглянул в письмо и недоуменно хмыкнул. – И зачем бабке так нужна серебряшка? Жена ее нашла лет девять назад здесь, на Эрниди. Говорит, за нее дрались две чайки. И все годы носила находку на шее. Теперь ревет у себя в спальне. Так от слез подурнела, что не узнать.

– Может, объявились прежние хозяева побрякушки? – спросил дарнигар без всякого сочувствия к переживаниям королевы.

– Может, и так. Но не люблю, когда мне угрожают. Вещица не нашлась, хотя слуги заглядывают в каждый уголок дворца. – В голосе короля не было надежды: уж он-то с детства знал, сколько во дворце этих самых уголков!

– Меня беспокоят угрозы насчет чудовища из моря. – Бронник кивнул на письмо в руках короля. – Боюсь, это не пустое бахвальство!

– И что ты собираешься предпринять?

– Уже предпринял, – гордо вскинул голову молодой дарнигар. – Послал по стражнику на Корабельную пристань, в рыбацкий поселок, на старую солеварню, на южные огороды, на Тюлень-гору и еще в парочку мест, откуда хорошо просматривается побережье. Велел везде приготовить костры. Сам буду ждать с большим отрядом. Увидим дым – пойдем взглянуть на чудище.

– Хорошо! Ступай.

У порога дарнигар обернулся.

– Да простит меня мой государь... Я убежден, что в заварушке замешаны эти уроды с размалеванными лицами – Дети Моря! И Шепчущий, мерзавец Шепчущий, без него-то здесь наверняка не обошлось!

* * *

– Сейчас же прекрати мучить собачку, а то маме скажу!

– Я не мучаю, а дразню! Он собака, он должен лаять! Ну, давай! Р-р-р! Р-р-р!.. Он так потешно гавкает!

Добродушный старый Тяв-тяв в самом деле не выдержал попыток принца ухватить его за хвост и залаял так пронзительно и забавно, что рассмешил не только Литагарша, но и его задаваку сестрицу, которая строила из себя взрослую барышню.

Девочка восседала на развалинах беседки изящно, словно в кресле, и с неодобрением взирала на брата, который делал вид, что хочет столкнуть толстого пса в яму.

Ни Асмита, ни ее брат не боялись, что пес, рассердившись, цапнет своего юного хозяина: последний раз он кусался в щенячьем возрасте, играя с братьями. Но с тех пор, как Тяв-тяв сменил молочные зубы на постоянные, он использовал их исключительно для разгрызания косточек.

Правда, когда озорные ребятишки слишком донимали старого пса, в нем просыпалась заветная мечта: он, ужасный и грозный зверь, свирепо лает – и все живое бросается наутек! Но в действительности все смеялись над Тяв-тявом: «Как разошелся наш старичок!»

– А я чего знаю! – сообщила Асмита, вновь принимая высокомерный вид и становясь очень похожей на свою мать. – А тебе не скажу!

– Ну и пожалуйста! – хладнокровно отпарировал наследник эрнидийского престола. – А я не покажу, что в сирени нашел!

Асмита замолчала. Весь ее вид выражал презрение к сопливым детским секретам брата, которые наверняка не стоят ее великолепной взрослой тайны.

Но любопытство оказалось сильнее.

– Ладно, – быстро проговорила она. – Знаю, из-за чего был шум. Во дворец приходила злая ведьма. Ну, чего ты там нашел?

Литагарш выждал немного, демонстрируя равнодушие к этому сногсшибательному сообщению. А затем небрежно вскинул руку. Меж пальцев на разорванной цепочке покачивалась серебряная пластина, испещренная непонятными знаками.

– Ой, это мамино! – узнала девочка. – Надо отдать!

– Сам отдам! Поиграю немножко и отдам.

– А мне пойдет? Давай сюда привяжем! – Юная любительница украшений коснулась кораллового ожерелья на шейке. – Поношу немножко, а потом маме отдадим.

Принц с наслаждением скорчил сестрице рожу.

– Маме скажу! – взвизгнула та.

– Не скажешь. Мама в спальне заперлась, ей нездоровится.

– Тогда няне...

– Ябеда! Лучше Тяв-тяву дам поносить, чем тебе! Иди сюда, моя зверюга, иди.

Мальчик приласкал обиженную «зверюгу» (пес тут же оттаял, забарабанил хвостом по земле). Затем Литагарш ловко завязал на ошейнике обрывки серебряной цепочки.

Асмита обиделась было, но тут издали послышался голос няни:

– Золотые мои! Где вы? Идите к вашей Чизи!

Брат и сестра тут же забыли раздоры и объединились перед лицом приближающегося противника.

– Голос какой ласковый! – чутко вслушалась Асмита. – Запереть нас хочет!

– Да? – встревожился принц.

– Еще как запрет! Что-то делается: слуги бегают, стражники в отряд собираются. Как что интересное, так нам в комнате сидеть! Ой, а вдруг нападут враги?

– Какие еще враги?

– Не знаю. Пираты или заморское войско...

Мальчик с сияющим видом выпрямился, расправил плечи. Он был охвачен предчувствием приключений.

– А я буду в своих покоях отсиживаться, как лопоухий кролик в норке? Я ж потомок дори-а-дау! Бежим скорее!

– Куда?

– Все равно! В Майдори, на пристань или в поселок к рыбакам. Там все и узнаем!

Мальчик плотнее натянул на голову шапочку вроде матросской и полез на ствол накренившейся сосны. Через ограду наследник престола перебрался с ловкостью, которой позавидовал бы иной вор.

Тяв-тяв протиснулся сквозь прутья решетки и затрусил за своим обожаемым мучителем.

Асмита замешкалась. Дорога-то знакома, но как же новенькое платье? Восхитительное, дымчато-сиреневое – и трепать его о сосновую кору?

Задержка стоила девчушке свободы: сквозь заросли крапивы самоотверженно пробивалась няня.

– Ты здесь, скверная девчонка? Сейчас же иди сюда! А где этот озорник, твой братец?

* * *

Кто прогневался на маленький остров? Безликие или Морской Старец? Кого молить о защите?..

Нет, не об этом думали перепуганные люди, бегущие из рыбацкого поселка. Они в смятении искали близких, кричали, тоскливо озирались на покинутые дома, меж которыми проползала вылезшая из моря громадная бесформенная Тварь.

Она походила на гигантский ком слизи – мутно-белый, с пробегающими по поверхности перламутровыми разводами. Ни когтей, ни клыков, ни даже глаз, но двое замешкавшихся бедолаг уже нашли смерть, оказавшись на пути у этого непонятного, но жуткого существа. Белесая пленка поглотила, затянула несчастных, и теперь в глубине полупрозрачной Твари можно было разглядеть два больших ржаво-бурых пятна.

Но их никто не разглядывал, даже несколько смелых рыбаков, которые рискнули напасть на чудовище с вилами, топорами и всем, что подвернулось под руку. Вместе с этими смельчаками на незваного пришельца насели и двое стражников, которые уже успели зажечь сигнальный костер.

Мечи оказались такими же бесполезными, как и вилы. Клинки словно резали студень, который тут же смыкался снова.

Тварь остановилась на подмятом, опрокинутом на землю заборчике. Из белесой «шкуры» выскользнул язык и начал вытягиваться в длинный темно-коричневый хлыст.

Хлыст стегнул по толпе атакующих – те попадали с ног. Один из стражников закричал: у него была сломана ключица. Другой поспешно помог товарищу подняться.

Чудовище не повторило атаку. Хлыст ударил по стене ближайшей лачуги, да так, что дом содрогнулся. От второго удара с него слетела сплетенная из ветвей крыша.

В доме громко заплакал оставленный в суматохе ребенок.

И тут среди людей, объятых ужасом, возникла старая рыбачка с растрепанными седыми волосами. Двумя руками она держала перед собой горящий факел. Прихрамывая и что-то неистово крича, храбрая женщина всадила факел в белесый бок чудовища.

Раздалось шипение, воздух наполнился вонью – густой, мерзкой, жирной.

Тварь дернулась. Не по ушам – по нервам людей ударил беззвучный вопль боли и ярости, такой пронзительный и мощный, что настиг даже беглецов в холмах.

Факел погас, но обезумевшая старуха продолжала тыкать им в вонючую слизь.

Из этой слизи рванулись, на глазах меняя цвет и густея, две темные пластины. Они ударили несчастную женщину с двух сторон – так человек прихлопывает ладонями надоедливого комара. Удар смял, раздавил старуху так, что осколки окровавленных костей пробили кожу.

Последние защитники поселка бросились врассыпную.

* * *

Тонкая струйка дыма поднималась над холмами. Оттуда, со стороны моря, по тропе вереницей шли беглецы – испуганные, бросившие весь скарб. Они спешили в город, надеясь найти там защиту. Матери несли детей – единственное, что они взяли из разрушенных домов. Они шли и гнали от себя ужасную мысль: а вдруг чудовище не одно? Вдруг Корабельная пристань уничтожена гигантским слизняком? Вдруг Твари атакуют остров вдоль всего берега?

Чуть успокоило этих несчастных появление стражников, которых дарнигар вел на дымовой сигнал. Старый рыбак Гарат поспешно передал жене ручонку младшего внука, догнал отряд и, поравнявшись с дарнигаром, начал рассказывать о событиях на берегу. Бронник, не сбавляя шагу, слушал старика.

Беглецы, уступая стражникам дорогу, останавливались, глядели им вслед, шептали пожелания победы.

Семилетний принц, лежа в зарослях вереска, тоже глядел вслед отряду. Левой рукой он прижимал к себе толстого Тяв-тява – только бы не залаял, не выдал! Прощай тогда надежда совершить подвиг.

Впрочем, надежда рассыпалась в прах и без глупого пса.

Кто-то остановился рядом. Вгляделся в кусты, развел руками ветви:

– Чей ты, малыш? Ты потерялся?

Литагарш молча вскочил и бросился наутек, но сильная рука ухватила его за плечо.

– Ох, да это же наш юный господин!

Принц вскинул глаза и успокоился, увидев знакомое лицо. Осталась лишь досада: ну, разве свершишь великие дела, если за тобой всю жизнь кто-нибудь приглядывает?

Мальчик попытался вырваться, но заботливая рука держала его крепко.

– Скверное место для прогулки, мой принц! Пойдем-ка лучше со мной. Пока отведу в безопасное местечко, а когда шум уляжется, можно будет тебе и во дворец вернуться. Светлая королева небось с ума сходит, государь волнуется. Пойдем, пойдем скорее, нынче по острову бродит беда.

* * *

Устроившись на краю обрыва, компания чародеев наблюдала за тем, что происходило внизу, в поселке.

Недомерок – вернее, сейчас Фолиант – замер напряженно, сосредоточенно. Лицо, обычно придурковатое, было почти зловещим. Он мысленно управлял монстром, который доламывал рыбацкие хибары.

Лейтиса сидела рядом, злая и огорченная: она опять постарела. И молодость вернется к ней не скоро, потому что сила черного зеркала нужнее Фолианту и его чудищу. К тому же бабка втайне чувствовала себя виноватой: они с Орхидеей дружно скрыли от союзников, что во время погони талисман был потерян. Теперь мужчины думают, что Фагарш не отдает волшебную вещь из жадности. Но наверняка это так и есть! Неужели слуги до сих пор не отыскали любимое украшение королевы?

Красавчик тупо таращился на занятное зрелище.

Ураган тоже внимательно приглядывал за происходящим, чтобы не упустить какую-нибудь ошибку Фолианта. Уж больно тот задается со своим вонючим слизняком!

Но самым внимательным зрителем был Айрунги. Он стоял во весь рост на краю обрыва – все равно снизу некому было его заметить – и пожирал взглядом каждое движение монстра.

И то, как он выбросил уже четыре щупальца, которые хлещут по стенам и крышам домов, цепляются за них, тянут, раскачивают.

И то, как от потери сил Тварь стала меньше, словно съежилась, слизистый купол просел внутрь, по нему сильнее побежали радужные разводы.

И то, как чудище вырастило из своего тела длинный тонкий «хвост» до самой черты прибоя... ага, тварюге нужна водичка!

– Отряд идет, – негромко предупредил Ураган.

Фолиант услышал, озабоченно откликнулся:

– Будем драться или уводим зверя?

– Уводим, – решил Ураган. – Нам ведь только припугнуть для начала.

– Уводим, – кивнула Орхидея. – Побережем силу.

Она не теряла надежды как можно скорее помолодеть.

Внизу отряд стражников осыпал чудовище арбалетными стрелами. Слизняк деловито доламывал дом, не обращая внимания на обстрел.

– Ладно, пусть уходит, – сказал Фолиант и устало откинулся на траву. Что-то изменилось в его лице: глупо захлопали глаза, рука привычно растрепала соломенную шевелюру, губы сложились в презрительную ухмылку, словно хотели сказать: «Шибко умные все стали...» Власть над телом перешла к Недомерку.

– Я письмо приготовила, – озабоченно сказала Лейтиса. – Подбросишь королю, чтоб загадочнее было... Эй, я к тебе обращаюсь!

Айрунги оторвался от созерцания монстра, который неспешно погружался в воду.

– Письмо... Ах да, конечно. А когда вы получите талисман – как покинете остров? Ни одного корабля...

– Могли бы и без корабля, – снисходительно объяснил Ураган. – Но это вряд ли понадобится. Талисман пробыл на острове девять лет. Здесь все пропитано его магией.

– Я это даже чувствую! – вмешалась в разговор Орхидея, перехватив инициативу у Лейтисы. – Прекрасное место! Когда добудем талисман у того Охотника, именно здесь соединим пластинки в единое целое.

– А тогда уже можно переведаться с глупым спящим ящером, – подхватил Фолиант, который, несмотря на усталость, не мог остаться в стороне от беседы. – Кстати, я кое-что подсчитал, и Немое Дитя подтверждает... При соединении пластин произойдет такой выброс магической энергии, что эта кучка камней уйдет под воду.

– Да? – без особого интереса переспросил Ураган. – Должно быть, грозное будет зрелище.

– А люди? – осторожно поинтересовался Айрунги. – Их, если что, как на «другой берег» переправить?

Он даже не заметил, что назвал материк на местный лад – «другой берег».

– Люди? – удивился маг. – Какие еще лю... Ах, рыбаки всякие! Да кому они нужны, думать еще про них, голову забивать.

– Нет, не «голову забивать»! – победно поймала Орхидея своего соратника на ошибке. – Ты забыл про так называемый «эффект большой резни»! Когда гибнет одновременно много человек...

– ...то высвобождающаяся психическая энергия частично компенсирует потерю энергии магической! – подхватил Фолиант. – Правильно! Обязательно надо учесть при подсчетах! Это же нам огромный плюс!

Маги увлеченно пустились в обсуждение тонкостей колдовского процесса, который принесет гибель целому острову, а им поможет на шаг продвинуться к цели. Айрунги не слушал их, оглушенный внезапным воспоминанием.

Шесть лет назад...

Планы завоевания мира. Волшебный жезл, добытый... ну, будем называть вещи своими именами – украденный у чародея из Клана Ворона.

Тогда Айрунги получил возможность повелевать грозными и мерзкими тварями Подгорного Мира. И бросил их на штурм грайанской крепости.

Крепости, на стенах которой стояли люди.

«Я же не хотел крови! Я думал, что Найлигрим сдастся без боя, едва увидев, какая армия встала у его стен!»

Ну и что? Кровь все равно была. Вдовам и сиротам, потерявшим тогда близких, нет дела до душевных метаний несостоявшегося колдуна.

«Я пробовал убедить короля, я настаивал... Я пытался смягчить участь защитников крепости...»

Ну да. И гнал монстров на стену – атака за атакой.

«Мне самому было больно! Я не получал удовольствия, как эти...»

Неправда. Получал. Бывший циркач наслаждался властью, пусть даже краденой.

Айрунги неприязненно покосился на чародеев. Спорят. Ураган возбужденно рубит воздух ладонью. Фолиант благодушно улыбается. Орхидея облизывает кончиком языка старушечьи губы, словно в предвкушении чего-то приятного.

Вот твари! Разве можно сравнивать его, Айрунги, с этими чудовищами?

Нельзя? А почему?

Потому что они ради своих целей могут сожрать больше человеческих жизней, чем Айрунги?

Что там говорила надышавшаяся отравы эрнидийская ведьмочка?

«Перед тобой появится зеркало. Ты увидишь себя увеличенным, огромным и ужаснешься...»

Права! Ох, права! Вот же оно, это зеркало!

Расселись над обрывом и даже не смотрят вниз – на разгромленную деревню, среди развалин которой бродят стражники, вытаскивая из-под обломков тела тех, кто не успел выбежать из дома.

Гляди на чародеев, Айрунги. Это ты и есть. Твоя душа. И твое будущее – ты ведь связан с ними, сам три года назад напросился в помощники!

Тяжело думать о гибели острова? Ничего. Это со временем пройдет. Зато будет у тебя власть. Много власти, хоть обожрись ею. Вот завоюют мертвые маги весь мир и назначат тебя, Айрунги, крупной шишкой на ровном месте.

Великое счастье...

Да из-за чего, в конце концов, он переживает? Какой-то островок...

Нет, не «какой-то»!

Крепость Найлигрим была лишь точкой на карте. А Эрниди – это двое синеглазых сорванцов, которых сейчас, должно быть, няня пытается изловить и загнать в постели. И сама няня – смешная, кругленькая, хлопотливая, как наседка. И Фагарш – неглупый, доброжелательный, с интересом беседующий с Айрунги об алхимии. И трактирщица Юнфанни, хранящая в памяти уйму песен и легенд. И трактирщик Вьянчи, трогательно влюбленный в свою статную, видную жену.

И та, с бронзовыми косами, про которую сейчас думать нельзя: это уведет мысли в сторону, помешает принять решение...

Помешает? Но ведь решение уже принято!

Больше Айрунги не помощник этим честолюбивым покойничкам! Они за пять столетий никак не поумнеют, а ему, Айрунги, это удалось за шесть лет.

Все-таки нельзя платить за свою цель чужой монетой. Особенно если эта монета испачкана в крови. Себе дороже обойдется.

Опять-таки, что с ним делать, с этим миром? Ну, завоюешь его, так потом хлопот не оберешься: возись с ним, управляй, заговоры разоблачай. Не до алхимии будет, нервы истреплются. И все это ради того, чтобы твой погребальный костер был покрыт парчовой пеленой, а факел к поленнице поднес первый министр (который, возможно, тебя и отравил).

Но главное – ведь будут сниться волны вереска под ветром, рыбацкие дома на берегу, бесстрашно играющие над обрывом дети.

Ох, и впрямь что-то изменилось в душе. Крепко изменилось.

Надо спросить «дуру-ведьму», она все знает...

Кстати, раз уж в ее тогдашних бреднях просматривается какой-то смысл... что там она еще говорила? Про какую-то находку... или потерю... от которой будут одни неприятности...

Ну-ка, Айрунги, блесни памятью, припомни дословно!

«Ты отыщешь то, что когда-то потерял не жалея. И находка эта наполнит твою душу смятением и тоской...»

Во имя Безликих! Что, если... если это она – про совесть?

* * *

– Очень удачно получилось, что ты как раз над обрывом прогуливался! Говоришь, как следует разглядел эту Тварь?

– Да, – кивнул Айрунги. – Государь может поверить, что я не любовался на дивный закат, а не сводил глаз с чудовища. Старался запомнить все его повадки.

– Великолепно! – одобрил Фагарш. – Расскажешь нам с дарнигаром!

– Буду благодарен за любую подсказку, – хмуро кивнул Бронник. – Мои ребята с этой пакостью толком не разобрались. Ясно одно: стрелы ему – что горсть песка.

– Не только стрелы, – с энтузиазмом начал Айрунги, – но и...

Он не договорил. Дверь распахнулась, и в кабинет, где шла беседа, бесцеремонно ворвалась Чизи – красная, растрепанная, разъяренная. Следом за ней робко вошла заплаканная принцесса.

– Эти дуры доложили государю? – с порога завопила нянька без всякого уважения к королевскому достоинству. – Доложили про нашу беду?

– Какую беду? – встревожился король.

– Не доложили? Я ж им косы вырву, сучкам наррабанским! Я, как Асмиту изловила, сразу сказала этим паскудам, Ихти и Васхе: мол, одна смотрит за девочкой, а другая – бегом к королю доложить, что принц удрал. А сама – на пустошь, знаю парочку его любимых местечек!

– Литагарш пропал?! – загремел король.

– Так я про что и говорю! Эти стервы надеялись, что я приведу ребенка и никто не узнает...

Не дослушав, король обернулся к Броннику.

– Уже иду, государь! – поклонился тот и поспешно покинул библиотеку.

– Я тоже попробую поискать... – начал побледневший Айрунги, но король его не слушал.

– Ты! – тяжело бросил он няне. – Укладывай девчонку спать! Потом разберусь с тобой и с твоими помощницами! Втроем за двумя детьми углядеть не можете! Вон!

Подавленная Чизи, не оправдываясь, вышла. Принцесса последовала за ней, но отец остановил ее:

– Постой-ка! Что Литагарш говорил? Куда собирался идти?

– В поселок... или в Майдори... – В голосе девочки звенели слезы.

– Так. Еще что он говорил?

– Что он потомок дори-а-дау... что не будет сидеть в своих покоях, как лопоухий кролик в норе...

– Понятно. Этому кролику я лично уши надеру, когда изловлю. А ты что за братишкой не приглядела, старшая сестра? А ну, живо спать!

25

– Была эскадра в пять кораблей, а остался только старина «Белопенный», да и того чиним прямо на плаву. Акулы за нами стаями плывут и меж собой об заклад бьются: сегодня эта рухлядь рассыплется или завтра? Но тебе, приятель, повезло! Мы как раз успели подлататься, я хотел отваливать с этой груды камней. И очутился б ты с дружками на пустом островке. Ни людей, ни зверья, из птиц только чайки. Одна радость, что вода есть.

Капитан «Белопенного» восседал, как на троне, на высоком валуне и сверху вниз поглядывал на рассевшихся у костра гостей. Квадратное лицо со следами оспы сияло добродушной улыбкой, но улыбка эта не отражалась в широко расставленных стальных глазах. Могучая фигура капитана была облачена в столь роскошный наряд, что это великолепие было бы уместно скорее на придворном балу, чем у костра на морском берегу. Но капитан Бикат ни при каких обстоятельствах не одевался более скромно, так же как и не расставался с чудовищного вида двуручным мечом, таким громадным, что хоть троллю впору.

Сарх, протягивая руки к огню, задумчиво кивнул. Да, ему повезло. Повезло так, словно его бог был еще жив и только что получил кровавую жертву.

Врата вывели на мелководье возле крохотного необитаемого островка. Сиди тут, лови крабов, обрастай бородой и с надеждой высматривай на горизонте парус – а откуда ему здесь взяться? Что в этих водах делать порядочному, уважающему себя кораблю?

Так вот же она, удача: нашелся корабль непорядочный и не уважающий себя! Пират! Да еще и знакомый капитан, мало того, брат по вере, хоть и грайанец. Бикат Жалящее Копье из Рода Ларлок. Такой же Избранный, как и Сарх. Даже пытался три года назад стать Великим Одержимым, но не удалось.

– Что же случилось с твоей эскадрой? – вежливо поддержал разговор Сарх, догадываясь, что услышит в ответ.

– Есть три поганых слова: Спрут, Акула, Альбатрос! – с чувством вымолвил Бикат. – Морские Кланы, чтоб их Многоликая завязала в три морских узла и утопила в гальюне! Борьбу, понимаешь ли, ведут с пиратством! Как будто сами не пиратствуют – в любом порту даже детишкам это известно!

Сарх сочувственно кивал, но в черных глазах искорками посверкивал холодный расчет.

Вроде все хорошо складывается. Даже слишком хорошо. Брат по вере дал Сарху и его людям сухую одежду, накормил, посулил довести до какого-нибудь порта – ну, куда «Белопенный» сможет зайти без опаски. Даже пообещал, что велит своим морякам изловить мерзкого гурлианского мальчишку, который прячется где-то на острове.

Казалось бы, радоваться надо.

А почему старый приятель угощает их на берегу, у костра? Почему не пригласил Сарха в каюту? Не потому ли, что не хочет связывать себя законами гостеприимства? Обещает взять друга и его людей с собой и наверняка возьмет... но не в трюме ли, на цепи?

Сарх знал таких людей, как этот пират. Он и сам был таким человеком. Вспомнить хотя бы недавнюю встречу с Шершнем. Тоже вроде бы хороший приятель, сколько выгодных сделок вместе провернули... А когда Сарх счел старого дружка затравленным беглецом без медяка в кошельке, сразу стал прикидывать, сколько за друга дадут на невольничьем рынке.

Дружба – понятие великое и святое. Но если один из друзей богат и силен, а другой нищ и слаб, то это уже не дружба, а чистая благотворительность. А благотворительность Сарх презирал всей душой и готов был поспорить на спрятанный в сапоге старинный браслет, что Бикат придерживается тех же взглядов.

Как же быть? Показать пирату браслет и наврать про древний клад, который можно откопать и поделить?

Не выйдет. Не тот человек Бикат. Прикажет пытать брата по вере, вытягивая подробности насчет клада. Во всяком случае, так поступил бы сам Сарх. Делиться – какая глупость!

Подошел верзила-боцман, почтительно обратился к Бикату:

– Парни закончили, капитан. И воду уже доставили на берег.

Бикат обернулся к боцману, и Сарх воспользовался этим: качнулся в сторону сидящего рядом Варраха, что-то шепнул. Смуглое лицо Варраха не дрогнуло, лишь кисть сделала легкое движение, передав что-то Сарху.

Капитан «Белопенного» тем временем произнес:

– Ну, осталось только одно дело, и можно поднимать якорь. Вели ребятам изловить мальчишку, здесь где-то прячется. Пусть поторопятся: ветер хороший, грех не воспользоваться!

Боцман кивнул, свистом подозвал матросов, которые грузили в шлюпку бочонки с водой, и хотел было отдать им приказание, но Сарх властно и резко прервал его:

– Не спеши, есть и другое дело. Будь свидетелем, боцман, и эти парни тоже пусть приглядят, чтобы все было как положено.

Все заинтересованно насторожились. Глаза Биката сверкнули хмурой сталью: он догадался, что сейчас произойдет. Ждал этого с момента, как увидел старого дружка.

Ловкие смуглые руки Сарха повернули костяную рукоять ножа, и она расцвела лепестками лезвий. Наррабанец легко провел сталью по земле, вернее, по камням, на которых не осталось и следа. И все же каждому, кто следил за движением ножа, показалось, что за клинком прочертилась узкая огненная линия.

Четко и внятно Сарх произнес слова, с Темных Времен известные каждому пирату, разбойнику, вору от Уртхавена до Жемчужных островов:

– Черта на черте – по земле и по воде. Клинок на клинок – любой силе поперек. Кровь на кровь, грудь на грудь – мой верх отныне будь!

В воцарившемся молчании он глянул в сузившиеся серые глаза Биката и обычным, дружелюбным тоном сказал:

– Ты уж не обижайся. За еду и сухую одежду спасибо, но мне очень нужен твой корабль. И твоя команда.

Бикат расхохотался, ударил себя ладонями по мощным ляжкам:

– Обижаться?! Да ты что? Клянусь Хмурым, да за такое развлечение я... Старина, дружище, ты же так великолепно подставился с этим вызовом!

Он обернулся к боцману и сгрудившимся у костра пиратам:

– Глядеть в оба! Чтоб не было разговоров, мол, капитан обычаи не уважает, на вызов ответить не сумел. Может, позвать тех, кто на борту?

– Они и так видят, – мрачно сказал боцман.

Это было правдой: корабль стоял в бухточке почти у берега. Левый борт был облеплен пиратами, которые уже поняли, что капитану по всем правилам брошен вызов, и не намерены были упустить ничего из редкого зрелища.

– Плохо ты наши порядки знаешь, – наслаждался ситуацией Бикат. – Ты вызвал – я выбираю оружие. Сделаем по старинке – драться как есть. У кого что при себе, тот этим и дерется. Твой ножичек, которым только грязь из-под ногтей выковыривать, против моего Шалуна. – Пират любовно погладил расшитые бисером ножны, в которые, судя по размеру, была вложена оглобля.

Пираты зашушукались за спиной вожака, а на борту и вовсе поднялся галдеж. Одни считали, что атаман поступает подловато, выставляя неравные условия и превращая поединок в заведомое убийство. Другие восхищались хитроумием Биката – мол, что с этим чужаком церемониться! Хватило нахальства лезть в капитаны «Белопенного» – пускай и получает полную загрузку во все трюмы!

Сарх и бровью не повел.

– Принимаю, – хладнокровно сказал он.

– Но ты ж теперь даже камешка поднять не можешь, чтоб засобачить мне в лоб!

– Обещаю не собачить тебе камнями в лоб, – серьезно заверил его противник.

– Ты понимаешь, – понизил голос Бикат, – что со мной не пройдут игры вроде «змеиного танца» или «круга смерти». Сам кхархи-гарр, знаю эти штуки.

Сарх спокойно кивнул.

– Ну, тогда поживи немножко, пока я мускулы разогрею, – по-приятельски сказал морской разбойник.

Светлая сталь поплыла из ножен. Шалун казался оружием, выкованным для исполина. Не верилось, что человеческие руки могут хотя бы взмахнуть этой громадиной. Долго не верилось – несколько мгновений. Пока Бикат не вскинул меч над головой и не пошел вращать им с такой легкостью, с какой подросток забавляется с дедушкиным посохом.

Пираты застонали. Они не впервые видели это зрелище, и каждый раз оно потрясало их.

– Слышь, черномазый, – шепнул боцман Варраху, – на что спорим, что бой будет коротким?

Варрах поднял на моряка темные бесстрастные глаза, в которых колко отражалось пламя костра:

– Не стану спорить. Бой будет очень коротким.

Он знал своего соплеменника. Бой и впрямь не затянулся. Собственно, почти и не начинался.

Сарх уклонился от первого выпада грайанца и легко взмахнул левой рукой.

Бикат выронил рукоять Шалуна. Вскинул руки к лицу. Сквозь пальцы просочились красные капли. Колени грайанца подогнулись, он рухнул на камни. В правую глазницу глубоко ушел «прыгающий цветок» – стальной кружок с остро заточенными зубчатыми краями. Коварная наррабанская штучка, верная смерть в умелых пальцах.

Ошеломленное молчание – и лавина голосов, недоуменных, испуганных, возмущенных.

Заглушив всех могучим басом, боцман выразил общее мнение:

– Не по обычаю этак-то!

– Почему? – холодно спросил Сарх.

– Надо было драться тем, что есть... ну, что было, когда вызывал...

Все смолкли: что ответит этот опасный наррабанец?

– В момент вызова у меня были складной нож и «цветок» в рукаве. Варрах, когда ты мне его передал?

– Когда боцман подошел к костру, – охотно сообщил Варрах.

– Обычаи соблюдены, – подвел итог Сарх. – Кто сомневается, может выйти сюда и провести черту. Выбирать оружие буду уже я. Ну, кто? Ты, боцман?

Боцман замотал головой и попятился.

– Тогда ты?.. Ты?.. Ты?.. – указывал пальцем Сарх. Оказывается, он успел заметить и запомнить самых горластых крикунов.

Одно дело – шуметь и махать руками в толпе. Совсем другое – высказать противнику в лицо свое мнение и отстоять его в бою.

– Вот и хорошо, – сказал новый капитан, немного выждав и оглядев перекошенные рожи моряков. – Как я понял, корабль готов к отплытию. Здесь у нас еще два дела. Первое – сложить достойный костер отважному Бикату из Рода Ларлок. Меч положить рядом с ним. Еловая хвоя есть?

– Куда ж мы без нее, капитан! – с готовностью откликнулся боцман.

– Так, с этим ясно. Второй приказ – изловить мальчишку, который скрывается на острове. Это легко, здесь особо не спрячешься. Поднимаем якорь сразу, как только гаденыш будет пойман, связан и брошен в трюм.

Понизив голос так, чтоб слышали только Пень и Варрах, капитан добавил:

– Я ему покажу земляную пыхтелку!

* * *

К вечеру «Белопенный отчалил, унося в трюме пленника. Попутный ветер округлял тугие паруса. Новый капитан с мостика лениво смотрел на спокойное темнеющее море.

В небе стояла бледная луна. Круглая, серебристая, полная...

Наступала первая из трех проклятых ночей, которых каждый месяц со страхом ждал Нургидан.

26

Откуда она взялась на лесной дороге, эта старушонка? Дряхлая, горбатенькая, какая-то невесомая. Лицо – сплошные морщины, из которых торчит нос и поблескивают глаза. Так пронзительно поблескивают, что маленький Денат расхныкался на седле у Аранши, спрятал щекастую мордашку под мамину куртку.

А дорогу отряду старуха заступила, между прочим, по вполне мирному делу: принялась зазывать на постоялый двор, который держит ее семья. Совсем недалеко, она проводит, покажет... Почему не у дороги? А там ручей рядом и место для дома удобнее. Во-он туда, по старой просеке.

Госпожа с сомнением обернулась к Аранше: в такой глухомани постоялый двор?

Прошлую ночь отряд провел на берегу Тагизарны, там, где причалило на стоянку судно. Наутро капитан был удивлен, услышав, что пассажиры с ним расстанутся и двинутся дальше по суше. Не добившись связного объяснения, куда же им все-таки надо, капитан махнул рукой и приказал отчаливать.

Почти весь день отряд вел коней в поводу сквозь чащу – как только бедные животные себе ноги не переломали! Наемники втихомолку поругивали госпожу, которая завела их в силуранские дебри. А идет-то как уверенно – словно карта перед глазами!

Только Аранше госпожа тихонько призналась, что перед глазами у нее действительно карта. Три года назад она побывала в Кровавой крепости, прилетела на драконе. И видела с высоты здешние места. А память у Волчицы такая, что хоть садись да рисуй каждый изгиб лесной тонкой речушки, каждую проплешину от лесного пожара. И старую дорогу, на которую выбрел отряд, госпожа тоже помнила. Далеко еще до цели...

Дорога оказалась даже не совсем заброшенной. Хоть и редко, а ездят здесь люди. По следам-то Аранша читает ловчее, чем по книге.

И кому только нужна дорога в такой глухомани?

На этот вопрос бойко ответила встреченная старушка. Оказывается, места хоть и глухие, но не безлюдные. Есть вокруг маленькие деревушки, люди там звероловством промышляют. Два раза в год наезжают купцы из Фатимира – пушнину скупать, мясо копченое. Опять-таки разносчики с товаром шастают, бродячие лекари и прочий народец, кому дома не сидится... Разбойники? Какие разбойники? Храни Безликие, давно и не слыхали про таких! В прежние времена пошаливали, а новый король им хвост прищемил, тихо стало.

Госпожа высказала предположение, что в таком малолюдном месте постоялый двор процветать не может. В ответ старуха закивала так яростно, что, казалось, голова вот-вот слетит с морщинистой шейки. Куда уж там процветать! Семья, как все, звероловством промышляет, а коли гость забредет, так это подспорье и подарок богов. Вот она, старая, ходила по грибы, да как увидела отряд, так и кинулась под копыта: стойте, люди хорошие, не проезжайте мимо, сверните к нашему очагу!

– А велика ли у тебя семья? – подозрительно поинтересовалась Аранша.

– Две внучки, Милчи да Рамчи. Хорошие внучки, красивые, работящие, песни поют, – бойко затараторила старуха. – Обе, хвала богам, замужем, да мужей дома нет: рыбачат на Утином озере, денька через два вернутся.

Госпожа и Аранша переглянулись.

– Я – как прикажут, – пожала плечами Аранша.

– Мы спешим, – задумчиво сказала госпожа, – но неплохо бы заночевать под крышей. Или ты думаешь, что это опасно?

– Ну, опасно – это вряд ли! – приосанилась женщина-десятник. – У меня под началом восемь морд, да я сама девятая. Не пропадем, даже если там разбойничье гнездо.

– Это у кого гнездо?! – всполошилась старушка. – Это у меня-то гнездо?! Ты, стриженая, сперва погляди, а потом уж гнездом обзывайся!

* * *

Он и впрямь не походил на разбойничью берлогу, этот чистенький, ухоженный дом. Просторный, с камышовыми циновками на полу, с выскобленным до светлой желтизны столом и даже с занавесочками на окнах, чем крестьянские жилища могли похвастать редко. Бревенчатые стены были любовно проложены мхом, чтоб холод не пролез в дом, а с потолочных балок свисали на железных цепочках три светильника. Они не были зажжены – ну и правильно, светло еще. Да и поздно вечером они вряд ли понадобятся – так весело пляшет огонь в очаге.

Возле очага наемники и устроились. Не потому, что им было холодно. Просто очень уж славно было играть на широкой скамье в «радугу», вдыхая аромат поджаривающегося на вертеле молоденького кабанчика. Вертел поворачивала крепкая, бойкая Рамчи, а сама бросала взгляды через плечо ближайшего игрока, хохотала, сыпала шуточками.

Милчи, тоненькая, тихая и нежная, молча исчезала из комнаты и вновь появлялась, ставя на стол то хлеб, то соль, то блюдо с зеленью.

А бабуся куда-то исчезла. Должно быть, спать пошла.

Не только она отправилась на покой. Вон какие рулады выводит носом Ильен! Вытянулся на скамье, дремлет, а рука вниз свесилась. На запястье намотаны завязки дорожной сумы, что лежит под лавкой. Что ж там у него за сокровище, что и на миг без присмотра оставить нельзя?

Уснул, не дожидаясь ужина, и маленький Денат, закутавшись, словно в плащ, в мамину куртку. Перед этим долго хныкал. Умаялся, дурачок, в дороге, сидел бы дома! Да разве такого удержишь!

При мысли о необычных талантах сына Аранша загрустила, сердитыми движениями счищая с левого рукава густую пыльную паутину...

Паутину? Где это она умудрилась изгваздаться? Вокруг чистота, как в комнатке старой девы! В лесу, что ли, паука обездолила? Нет, тогда бы испачкала куртку, а не рубаху.

Лениво оглядела комнату и наткнулась взглядом на измученное, осунувшееся лицо госпожи. Та прислонилась к стене, закрыла глаза, прикусила губу. Не заболела ли, храни Безликие?

Аранша тут же оказалась рядом с Волчицей:

– Моей госпоже плохо? Велеть хозяйкам, чтоб постель постелили?

– Я... да, мне нехорошо. Устала в седле или солнце голову напекло. Знаешь, мерещится всякая ерунда. Подняла глаза, разглядываю светильник – вон тот, в виде птички... и вдруг показалось, что надо мной плетеный потолок... ну, из веток, как в бедных хижинах. Моргнула – и опять потолочные балки, светильник этот – птичка на цепочке... И еще... Вон та, тоненькая, румяная... Милчи, да? Подошла, поднесла вина, а мне почудилось, что у нее кожа желтая, щеки ввалились, рот запал, будто зубов нет.

– Ну, щечки у нее, как яблочки, – снисходительно, словно успокаивая ребенка, сказала Аранша, – а про что другое можно спросить Лопоухого. Он ей помогал накрывать на стол, и что-то они в чулане замешкались. А светильник... – Аранша подняла глаза и нахмурилась. – Госпожа просто не пригляделась. Нет там никаких птичек. Там три кораблика!

Арлина ее не слушала.

– И запахи... То вроде пахнет вином и жареным мясом, а то вдруг потянет гнилью, как из заброшенного погреба...

– Точно, Волчице пора отдохнуть! Вот поесть немного – и в постель. Эй, Рамчи! – повысила голос наемница. – Как там поживает кабанчик?

– Привет передает! – весело отозвалась Рамчи, обнажив в улыбке крепкие белые зубы. – Говорит, что почти готов!

Дочь Клана не обратила внимания на этот обмен репликами.

– И пауки все время мерещатся. Большие такие, почти у лица...

Проснулся Денат, испуганно позвал маму. Аранша с невольным облегчением извинилась перед госпожой и бросилась к своему драгоценному. Мальчик обнял мать за шею, что-то зашептал ей на ухо. Та понимающе кивнула, подхватила малыша на руки и понесла за порог.

Заспанный мальчик, развязав пояс на штанишках, юркнул в кусты. А мать глянула на дом и вновь залюбовалась, как в миг, когда он возник перед ними меж деревьев.

Не подайся Аранша в наемницы, останься в родной деревне, ей хотелось бы жить в таких деревянных хоромах... Хотелось бы? Да она бы изводила жениха до тех пор, пока не согласился бы к свадьбе поставить для нее такой бревенчатый дворец – прочный, на века срубленный, а изнутри просторный и теплый. И чтоб двускатная крыша, на которой снег не залежится. И непременно резьба – вот такая же, с пляшущими рыбками, у них в деревне точно таких же вырезали.

Растроганная, ушедшая в воспоминания Аранша не сразу сообразила, что сын теребит ее за колено. Она присела на корточки:

– Покажи, как завязал пояс... Опять намертво узел затянул? Учу тебя, учу, а ты все как маленький, хуже Лопоухого!..

– Мама, – перебил ее воркотню рыжий мальчуган, глядя куда-то над ее плечом. – А зачем вон тот пучеглазый сидит на крыше? Я его боюсь!

Не вставая, Аранша поспешно оглянулась и тут же посмеялась над своим легковерием.

– Ох, выдумщик ты у меня! Пойдем в дом, я тебя покормлю.

– Не хочу! – закапризничал Денат. – Я его боюсь, он злой! Ты не туда смотришь, давай покажу!

– Ну, покажи! – приняла игру Аранша, поднимаясь с малышом на руках. – Если он злой, мы его убьем.

Денат властно ухватился ручонками за мамину голову и повернул, показывая, куда смотреть.

И тут случилось что-то странное и страшное. Как только горячие детские ладошки скользнули по вискам матери, мир вокруг Аранши разительно изменился. Словно она с ребенком на руках перенеслась в какое-то другое место – запущенное, грязное, полное неведомой опасности.

Непролазный бурьян вместо ухоженного огородика. Вонючая яма вместо колодца. Темные ели вместо яблоневого садика.

Но главное – дом-дворец, дом-мечта в кружеве резьбы... где он? Перед Араншей – сплетенная из ветвей хибара, нищенская лачужка с плоской крышей. Такая низкая, что потолок можно зацепить макушкой. Колья, вокруг которых заплетены ветки, вбиты вкривь и вкось. Один угловой кол почти завалился, отчего хибарка скособочилась, словно подбитая ворона. Двери нет, из неровного черного проема несутся веселые голоса наемников.

А на крыше... ох, там и вправду кто-то есть!

Гигантский серебристый паук размером с Дената... Нет, Тварь больше похожа на многоногую кошку, исхудавшую до обтянутого светлой шкурой скелета. Растопырив длинные тонкие лапы, вцепившись в переплетенные сучья, Тварь приподняла круглую голову, сплошь усаженную темными глазами, и сквозь щели вглядывалась в то, что происходит внутри лачуги.

– Злой, говоришь? – ровным напряженным голосом переспросила Аранша своего необыкновенного сына. – Ладно, пошли.

Она поудобнее взяла ребенка. Его ладони съехали ей на шею – и вместо хибары возник чудесный дом, в радостном облике которого слились легкость и прочность. Но теперь женщина была настороже и чувствовала, как сквозь эту призрачную, коварную красоту следят за ней выпученные темные глаза.

На пороге она безмятежно улыбнулась, словно любуясь летним вечером, и сквозь стиснутые зубы прошипела:

– Денат, сыночек, мама ничего не видит.

Трехлетний умница все понял и снова приложил ладони к ее вискам.

И наемницу оглушила вонь – запахи пыли, сырости и какой-то тухлятины. Темное помещение с единственным оконцем и густая паутина, пыльная, полная высохших мух.

Возле холодного очага на полу режутся в «радугу» наемники – как только в полутьме различают костяшки? Может, видят их так же, как и все вокруг?

Рядом отвратительная старая карга поворачивает над несуществующим огнем пустой вертел. Да это же та самая бабка, что заманила их сюда! Она жадно вслушивается в веселую перебранку вояк, запрокидывает седую голову, визгливо хохочет – наслаждается происходящим. Это Рамчи, а где вторая? Вон там, в уголке? Нет, это госпожа – прикорнула у стены, задремала.

Во дворе под окном послышалась возня. Аранша настороженно обернулась. Успела узнать наемника, которого прозвали Лопоухим. И тут же отошла от окна, чтобы малыш не увидел скверного зрелища: распаленный, побагровевший мужчина и мерзкое старушечье лицо, счастливо улыбающееся из складок юбки, задранной почти на голову.

Передернувшись от отвращения, женщина огляделась.

Когда отряд прибыл на «постоялый двор», наемники собрались, как положено, сдать оружие. Но десятник воспротивилась. Мужчин в доме нет, случись беда – оружие должно быть под рукой! А уж она, Аранша, приглядит, чтоб парни дурить не начали. Милчи и Рамчи неохотно согласились, и оружие было сложено в чуланчик без замка.

Сейчас десятник в тихом ужасе думала, чем окажется этот чуланчик наяву.

Ну и ничего страшного: большой древний сундук без крышки. Поверх каких-то тряпок – оружие. Все здесь или нет – проверять не время. Она взяла чей-то арбалет, выудила из первого попавшегося колчана стрелу и начала взводить пружину.

Тварь на крыше почуяла беду, забеспокоилась. Аранше показалось, что кто-то роется у нее в мозгу. Воспоминания взметнулись разноцветным вихрем. Вытеснив все остальное, встали перед Араншей два дорогих лица: Харната и покойной матери. Заслонили все собой: выстрели в нас, Аранша, солнышко, любимая, да у тебя же рука не поднимется!..

Наемница опустила сына на земляной пол, зло усмехнулась и подняла арбалет, целясь в потолок.

Ударившийся в панику противник попытался остановить ее отчаянным, безумным ходом: объединил два родных лица в одно. Может, хоть это растрогает женщину, заставит опустить оружие?

Аранша нервно расхохоталась при виде своей матушки с окладистой рыжей бородой и спустила курок. Короткая стрела легко прошила сплетенные ветви и оборвала морок.

* * *

Милчи и Рамчи, дико завывая, ползали в ногах у наемников, рвали седые волосы, умоляли о пощаде.

Аранша, не обращая внимания на причитания, слово за словом выжимала из пленниц правду, восстанавливала всю историю с самого начала. С того, как три года назад две старухи-нищенки, сбившись с дороги и заплутав в лесу, набрели на брошенную кем-то хибару и решили пожить там немного на грибах да на ягодах. Хибара была такой же пустой, как сейчас. И так же стоял в углу сундук без крышки, невесть как угодивший в лесную лачугу.

– Теперь-то он не пустой, – угрюмо вмешался в допрос один из наемников. – И мужские тряпки, и женские.

– По шву распороты, чтоб с тела стаскивать сподручнее! – подхватил его приятель. – Ты, Аранша, не поверишь: даже детская игрушка есть!

– Поверю, – хмуро сказала Аранша, прижимая к себе сына. – Шпарьте дальше, раскрасавицы!

«Раскрасавицы» взахлеб, с рыданиями поведали, как по воле злой судьбы именно тогда в этих краях появилась тварюшка из Подгорного Мира. Хищная, между прочим, тварюшка. Кровь пить любила. Совсем слабый хищничек: ни когтей, ни клыков, ни умения догонять жертву. Зато морок умел наводить – просто слов нет! Вот только ему надо, чтоб добыча была совсем рядом. Чужак подыхал с голоду, когда на него наткнулись сестры-нищенки. Конечно, он бы и их заморочил и выпил кровь, но ослаб, сила не та.

И пронырливые старухи ухитрились с ним договориться...

В кровь раздирая ногтями желтые щеки и вялые груди, Милчи и Рамчи клялись, что сначала и не думали о разбое. И если ловили силками белок и зайцев для упыря, то потому, что уж очень сладкие видения наводил глазастый кровопийца.

Каково это для дряхлой побирушки – стать роскошной танцовщицей-куртизанкой, пляшущей на пиру для знатных любовников? Или девочкой, что гуляет с мамой по берегу пруда и кормит лебедей? Или королевой во дворце?

Может, смешон и нелеп был этот дворец, созданный воображением старых нищенок. Но для них он был светлым чудом, за которое чужие жизни – недорогая цена. Приходит упырь в силушку? Требует все больше крови? Да на доброе здоровьице! Достанем! Ах, человечья слаще всего? Расстараемся – будет человечья!

– Ну, вот что! – распорядилась наконец Аранша. – Ты, ты и ты, – кивнула она на троих наемников, – берите госпожу и Дената, поезжайте вниз по ручью. Найдите место для стоянки, разведите костер. Мы вас позже догоним. Незачем госпоже видеть, что здесь будет. И ты, поросенок рыжий, только посмей сюда вернуться!

Денат обиженно засопел. Он и сам не хотел возвращаться в это нехорошее место.

* * *

Эту ночь отряд Аранши провел под открытым небом.

Денат долго не мог уснуть, капризничал до тех пор, пока Арлина не догадалась дать ему поиграть с шишкой – подарком лесовика. Так, с шишкой в кулачке, малыш и задремал.

Взрослые молча глядели в огонь. И старались не поднимать глаза туда, где над верхушками деревьев еще взлетали к небу искры от другого, почти догоревшего костра.

27

Мирная ночь гладила мягкой теплой лапой спящих моряков, навевая сны о детстве, о доме, об оставленных где-то далеко матерях.

Новый капитан «Белопенного» не спал, размышляя о неожиданном повороте своей капризной судьбы. Даже на его черную душу снизошло умиротворение. Сарх не вспоминал о своем мертвом боге, не измышлял небывалые пытки для врагов. Просто подставлял длинное смуглое лицо ветерку, задумчиво улыбался и напевал песенку родного племени джахак – долгую, тягучую и размеренную, как ход каравана по пустыне.

Луна улыбалась ему в ответ. Не было ничего, кроме ветра, моря, ночи. Казалось, что блаженная безмятежность никогда и никем не будет нарушена.

И в этот сонный покой, в это мерное гудение ветра в снастях, в этот ровный шум воды под днищем корабля вплелось легкое-легкое поскрипывание крышки трюмного люка.

Люк открылся почти беззвучно, потому что снизу крышку бережно придерживали две сильные руки. Две крепкие, когтистые, покрытые жесткой серой шерстью... нет, не руки, а лапы. С обрывками веревок на запястьях.

* * *

– Караул! Спасайся, парни! Смерть наша пришла!!

– Да все уже, все! Как пришла, так и ушла! Спускайся с салинга, идиот, и кончай вопить!

– Пропали наши головы, растуды их в пучину и вперехлест тройным узлом! Не было такого уговору, чтоб чудища по палубе шлялись!

– Это же демоны морские! За человечиной пришли, клянусь родным причалом!

– Кто? Демоны?! Да чтоб мной акула подавилась! Конец «Белопенному»!

– Все за борт!!!

– Как – за борт?! Я те дам «за борт»! Убью своими руками! Боцман, чего панику на палубе допустил?.. Эй, боцман!.. Кто-нибудь видел боцмана?

– Да вон же, капитан, вон он! Наверху! Как раз он с салинга и орет!

– Помогите! У меня нога застряла! Вытащите меня, ради всех богов!

– Кто-нибудь, вытащите этого дурака!

– Спаси Безликие! Разыскала нас Серая Старуха!

– Какая старуха, чтоб тебя осьминог поимел?! Не было никакой старухи! Демоны были!

– Хватит про демонов, придурок! Ты не демонов, ты меня бояться должен! Здесь я капитан, а не демоны твои драные!

– О-о-о, гратхэ грау дха, Кхархи! О-о-о, гасти лархи рас!

– Варрах, ты-то хоть пасть захлопни, траста гэрр!.. Так, все заткнулись! Я сказал – заткнулись!!! Кто хайло раззявит – язык отрежу! А этот сопляк чего об палубу колотится?

– Да в истерике бьется.

– Сунь башкой в бочку с водой – враз отойдет!

В истерике бился тощий белобрысый юнга. Да и как ему было не трястись! Именно этот парнишка ближе всех столкнулся со смертью. Заглянул ей в зрачки. И спас, сам того не зная, весь экипаж «Белопенного».

Нет, сначала и опасности-то не было. Нургидан думал об одном: добраться до шлюпки, тихо спустить ее на воду... И плевать, что земля неизвестно где, а в шлюпке ни воды, ни еды. Сдохнет, так хоть не пленником.

Но рулевой поднял шум. Расшумишься, увидев в лунном свете такое чудище! Матросы, не ожидавшие нападения посреди моря, спросонья крепко перетрусили, а паника заразительна. Пираты выли, карабкались на мачты, бросались в темноте с ножами на своих же.

Нургидан честно пытался вновь стать человеком. Но чувство опасности, крики врагов во тьме, исходящий от них острый запах страха – все это будоражило волчью кровь, заставляло прижимать уши к голове и скалить зубы. И был миг, когда волк взял верх над человеком. Забыв про шлюпку, он бросился в гущу охваченных смятением врагов – искать Сарха.

Именно Сарха! Человек, живущий в глубинах звериного разума, говорил, что эти жалкие морячишки для него не добыча. Сарх, и только Сарх окрасит своей кровью волчьи клыки!

Но и это состояние продолжалось недолго – лишь до тех пор, пока оборотень не наткнулся на одного из перепуганных бедняг.

Добыча – и так близко! Вплотную! Запах бьет по ноздрям!

Да, на всю жизнь запомнит молодой моряк улыбку-оскал, медленно обнажающую ужасные зубы.

А мог бы и в Бездну уйти с этим воспоминанием! Так близко было от клыков беззащитное человеческое горло...

Но луна-спасительница поспешила бросить между хищником и добычей свои серебристые волны.

И отпрянул Нургидан, шарахнулся прочь, узнав эти белобрысые волосы, эти округлившиеся светлые глаза, эти белесые ресницы.

Дайру!

Пират не был двойником ученика Охотника. Так, небольшое сходство. Но этого хватило Нургидану, чтобы опомниться.

Что он делает? Сейчас порвет глотку этому парнишке, похожему на Дайру. А в следующее полнолуние загрызет настоящего Дайру. И Нитху. И Шенги... Проклятая луна! Он ее невольник! И еще смел попрекать Дайру ошейником!

То, что мальчик сделал дальше, было продиктовано отчаянием и оскорбленной гордостью. Гибкий прыжок на планшир, вцепившаяся в канат рука, толчок – и плеск за бортом!

Нет, не самоубийство, Нургидан и слова такого не знал. Побег! От безнадежности, от неотвратимой страшной участи, от власти ненавистной луны.

Черная громада корабля удалялась. Маленькие волны качали ночного пловца. Скоро у него устанут руки, и пусть тогда ведьма-луна попробует найти его сквозь толщу воды!

У Нургидана вновь было человеческое лицо. Он улыбался.

* * *

Сарх не первый год командовал шайками – сухопутными, речными, а теперь и морской для разнообразия. И понимал, что такое команда на грани бунта.

Сарх знал, что надо делать в подобных случаях: немедленно и виртуозно расправиться с парочкой зачинщиков, а попутно без затей прикончить двоих-троих сочувствующих мятежу. Но покойный Бикат, дорогой старый друг, в последней беседе, помнится, говорил, что экипаж «Белопенного» крепко потрепан в недавних схватках. Уцелевших ублюдков едва хватает, чтобы ставить паруса. Наведение порядка резко уменьшит количество упомянутых ублюдков, что сейчас крайне нежелательно.

Поэтому Сарх смирил свой норов и мысленно извинился перед своим мертвым богом за то, что на сей раз оставляет его без кровавой жертвы.

Так, чего хотят от капитана эти олухи?.. Ах, боятся плавать на корабле, оскверненном демонами? Им нужен заход в ближайший порт и жрец с очистительными молитвами? Что ж, скромное требование. Все равно нужно пополнить запасы продовольствия.

Сарх не умел прокладывать курс корабля в открытом море. Но что такое карта, он знал. И когда штурман повел кончиком ножа над пергаментом, показывая путь «Белопенного» в этих водах, капитан без колебаний ткнул пальцем в ближайшее пятнышко:

– Вот. Этот остров обитаем?

– Да, господин мой.

– Жрецы там водятся?

– Не без того.

– Туда и повернем. Кстати, как остров называется?

– Эрниди.

28

– Он погиб за меня... за меня, понимаете?

Руки Хранителя были беспомощно уронены вдоль тела, лоб перечеркнула угрюмая морщина.

– Еще как понимаю, – ровно сказал Шенги. – За меня тоже однажды погиб напарник.

Путники сидели над скалистой кручей и угрюмо жевали плотные, жесткие полосы съедобного мха. Во всяком случае, Охотник заверил их, что это мочало действительно съедобно. И все ему с готовностью поверили, потому что успели уже забыть, когда последний раз ели.

Только Сокол, стискивая пригоршню мха, глядел в пропасть и кусал губы.

Остальные успели пережить острый всплеск горя и смириться с тем, что Айфера больше нет. Даже Нитха уже всласть наревелась по доброму великану. Лишь у Ралиджа в глазах стыла тоска, не нашедшая выхода.

Дайру сочувственно поглядывал на своего кумира и не знал, как подсказать ему, что горе горем, а поесть все-таки надо.

– Я уже видел, как гибнут люди, – мрачно отозвался Сокол на слова Шенги, – но на этот раз умереть должен был именно я. Он взял мою смерть.

– Стало быть, поступил как подобает воину. – Голос Охотника стал строже. – Прикрыл в сражении своего командира.

– В сражении! Эх, если бы это было в сражении!

– Мы и сейчас на поле боя. Подгорный Мир – это драка без передышки.

– Как говорят у нас в Наррабане... – попыталась Нитха влезть в разговор старших.

– У вас в Наррабане могли бы и помолчать! – свирепо перебил ее Дайру.

Сокол глянул на зеленую сухую массу в своей руке, откусил немного, с отвращением прожевал.

– И куда мы теперь?

– Ближайшие Врата от нас в... – Охотник положил ладонь на талисман, вгляделся в лишь ему видимую карту и нахмурился: – Они у нас под ногами.

– Под ногами? – удивился Ралидж и глянул за край обрыва. – Придется лезть на дно ущелья?

– В том-то и дело... Не на дне они.

– Воздушные Врата? – с испугом догадался Дайру.

– Именно, – подтвердил Охотник невесело. – Сокол, вероятно, не знает... Они находятся прямо в воздухе. И через них можно попасть в любую точку любого мира, куда пожелаешь.

– Или к любому человеку, – без удивления кивнул Ралидж. – Жена рассказывала.

– К любому человеку? – вскинулся Шенги. – А я и не знал! Очень, очень интересно!

– Ну да. Три года назад я вляпался в беду, так Арлина меня через складки отыскала.

– С ума сойти! Но это же надо было... Ведь Врата в воздухе! Неужели госпожа рискнула спрыгнуть со скалы?

– Ради меня она откуда угодно спрыгнет. Но в тот раз не понадобилось. Они с Араншей – это наемница из нашей крепости – пролетели через Врата на спине дракона. При этом все трое думали обо мне.

– Трое?

– Ну да, Арлина, Аранша и дракон... ладно, потом как-нибудь расскажу, а то долгая история.

Шенги был матерым Охотником, выслушал в жизни уйму невероятных историй и научился вычленять из них главное.

– Значит, если думать о каком-то человеке...

– Нургидан! – догадливо пискнула Нитха.

– Вся штука в том, – угрюмо заметил Дайру, – как ухитриться вспомнить о каком-то человеке – да хоть о родной маме! – сигая вниз головой в пропасть.

– И даже просто сигануть, ни о чем не вспоминая, – согласился Ралидж.

– Я никого не прошу следовать за мной, – тихо, но твердо сказал Шенги. – Но сам думаю сейчас только об одном: мой мальчик пропал! Может, он сейчас в беде. Может, его надо спасать.

При мысли о том, что кого-то надо спасать, Ралидж оживился. Мрачное чувство вины исчезло с его лица.

– Я готов, – сказал он и тут же поправился: – Во всяком случае, постараюсь. Ну что, крепче беремся за воздух?

– Нет, за руки, – не принял шутку Охотник. Он резко посерьезнел.

– Я... – храбро объявила побледневшая Нитха, – я тоже постараюсь... если закрыть глаза...

И она держалась молодцом – только тихо вскрикнула, когда руки учителя и Дайру потянули ее вперед и земля исчезла из-под ног. И глаза она открыла лишь тогда, когда забарахталась в горько-соленой, плотной, бросающей ее во все стороны воде.

Маленькая наррабанка не умела плавать. И в панике, захлебываясь, не сразу поняла, что над водой ее голову поддерживает не кто-нибудь, а Нургидан, потрясенный не меньше, чем она сама.

* * *

– Добро пожаловать! – Нургидан был во власти злого отчаяния. – Как вам здешние края? Жаль, темно, а то б налюбовались: море слева, море справа! И за каким демоном вы сюда... – Волна ударила в лицо, заставила замолчать.

– А ты надеялся, что мы оставим тебя в покое? – упрямо пробулькал рядом Дайру. – И не мечтай. Мы напарники.

– Еще и Нитху притащили! – отплевываясь, продолжал гневаться Нургидан. – Я-то ладно, мне туда и дорога... тебя, дурень белобрысый, тоже утопить не жаль... а ей-то за что пропадать?

– Так мы ж еще не пропали! – резонно возразил Дайру, покачиваясь на волне (он отлично плавал). – Сейчас учитель спросит талисман, есть ли рядом земля.

Шенги встрепенулся так, что по пояс вынырнул из воды. А ведь это выход! Соврать детишкам, что рядом суша, дать надежду – пусть сражаются за жизнь до последнего мгновения, пусть не узнают мук отчаяния!

Ловко гребя левой рукой (от правой в воде пользы было мало), он повернулся так, чтобы волна не заливала лицо.

– Уже спрашиваю! – с фальшивой бодростью начал он, запустив руку под рубаху. – Здесь рядом... рядом... – И вдруг вскричал с искренней, неподдельной радостью: – Какие-то скалы рядом! Во-он там!

– Далеко? – вгляделся Сокол во мрак, поддерживая за воротник Нитху (которая все увереннее держалась на поверхности).

– Далеко. Но кто жить захочет – доплывет.

* * *

На черном утесе, что клювом навис над морем, лежал маленький принц Литагарш.

Он спал беспокойно, легонько вскрикивая от видений, которые наводил на него выпитый вечером отвар чернокрыльника. На случай, если бы ребенок проснулся, руки и ноги его были прочно связаны.

Тяжело лежать на холодном камне и вздрагивать от гнетущих снов, но еще тяжелее сидеть рядом, держа в руке нож и глядя на восток в ожидании рассвета.

Какой мучительный долг! Какое горькое испытание! Легче подставить свое горло под острое железо, чем занести клинок над беззащитным ребенком.

Но ведь кто-то должен почтить богиню так, как ей этого действительно хочется! Что ей вино в волнах, что ей прочие жалкие дары человеческие, если с древних времен люди приучили ее к истинной жертве – крови, смерти.

Тварь, разгромившая поселок, – это, конечно, орудие гнева морской повелительницы или ее грозного отца. Почему не приняты две прежние жертвы, два чистых ребенка? Потому что не был свершен должный обряд. С первыми лучами солнца, на вершине Тень-горы, наговорным ножом.

Но как невыносимо ожидание!

Скорее бы рассвет!

* * *

Если ты измучен борьбой с волнами, то даже хмурые вылизанные морем скалы покажутся тебе желаннее зеленой лужайки, над которой распевают птицы. А если тебе еще и пришлось карабкаться на эти скалы, ломая ногти, в кровь обдирая руки и рискуя свернуть шею, то к блаженному осознанию спасения добавится еще и гордость победителя, захватчика, завоевателя!

И лишь потом, когда холод от мокрой одежды замучит тебя еще сильнее, чем боль в натруженных мускулах, встанет вопрос: а что именно ты завоевал?

– Бр-р, зябко! – пожаловался Дайру. – Не знаю, как вы, герои, а я простужусь тут, как верблюд в Уртхавене!

Нитха, хоть и лязгала зубами, все же усмехнулась, представив себе унылого верблюда среди льдин и вьюг.

– Интересно, здесь что-нибудь растет? – поинтересовался Ралидж, озирая черные неприветливые камни. – Как бы не загнуться с голоду, пока будем ждать проплывающего корабля.

– Ничего, – вздохнул Дайру. – Наловим рыбы, крабов. А вот с водой-то как быть? Учитель, что талисман говорит про воду?

– Талисман говорит: надо перебраться на соседнюю скалу. Их тут целая гряда торчит, как клыки. Прилив их топит почти по макушку. Сейчас отлив, перейти можно. Нитхе по пояс будет. Правда, воды там тоже нет.

– А тогда какая разница? – разочарованно протянул Дайру. – Не все ли равно, где прозябать?

– А мы с той скалы еще дальше переберемся. Там есть очень, очень недурное местечко для прозябания. – Шенги тронул пальцами серебряную пластину. – Постоялый двор «Смоленая лодка».

Ошеломленное молчание – и ураган изумленно-радостных воплей!

Путники успели привыкнуть к подлым подарочкам судьбы. Им в голову не пришло, что суша, к которой их прибили волны, может оказаться обитаемой.

– Надо идти, пока отлив не кончился, – приказал Шенги, когда все вволю накричались. – У меня есть деньги, чтобы заплатить на постоялом дворе.

Но тут уж никто не назвал его «шкатулкой с сюрпризами», потому что каждый догадался заранее зашить в одежду хоть пару монет.

Уже светало, когда они осторожно брели по скользким, коварным подводным камням. Ралиджу было труднее других: он нес меч и плащ, которые ухитрился сберечь во всех передрягах. (Наблюдательный Дайру прикидывал: а может, наоборот, плащ ухитрился сберечь своего хозяина?)

– Надо измыслить какое-нибудь кораблекрушение, – озабоченно сказал Сокол. – Не хочется рассказывать местным жителям про наши подвиги.

– Измыслим, господин мой! – бодро отозвался Шенги. – Чтоб четверо Подгорных Охотников да не придумали, что соврать!

* * *

Вот и первые лучи солнца над морем. Пора! Теперь все надо сделать быстро, чтобы не мучить мальчика.

Великая жертва! Не просто невинный ребенок – потомок самой дори-а-дау! Кровь, которую она подарила людям, прольется в море, растворится в волнах, вернется в родную стихию.

Как тихо спит маленький принц! Кошмары отпустили его. Это хорошо. Последние мгновения его жизни будут спокойными, а смерть – легкой...

Но что это? Камешки захрустели под чьей-то ногой! Кто поднимается на скалу-жертвенник? Кто узнал тайную тропу на вершину?

Ни тени страха – только гневная досада. Помешают! Все испортят!

Нож взвился над ребенком...

В этот миг меж валунов, короной окруживших вершину утеса, показался молодой дарнигар.

Бронник моментально понял, что происходит, и во весь голос крикнул:

– Юнфанни!!!

И словно он произнес могущественное заклинание – нож остановился в воздухе. Лицо жрицы из сурового стало растерянным. Она огляделась, будто пытаясь понять, где она и что вообще происходит.

И вдруг Бронник понял: никаких «словно». Женщина действительно не понимала, как в ее руке оказался нож.

– Тише, тише, – успокоительно сказал дарнигар и осторожно шагнул вперед. – Не делай глупостей, милая.

Он уже понял, что горело в этих распахнутых глазах.

Безумие.

И сама Юнфанни поняла это, поняла так четко, словно это объяснил голос, слышный только ей.

Постоянная головная боль. Ночи, после которых кажется, что ты и не ложилась спать. Свежая грязь, которую она порой обнаруживала с утра на башмаках...

Сын вдовы Даглины. Ученик жреца. Семилетний принц.

Все трое любили сказительницу Юнфанни. Слушали старые легенды, глядели в лицо блестящими от восторга глазенками...

И Юнфанни их любила. Она помнит, как вчера увела Литагарша из опасного места, подальше от чудовища. И даже в мыслях у нее не было...

Не может быть...

– Не может быть! – пронзительно закричала женщина. – Это не я! Не я!

– Ну-ну, успокойся. – Бронник приблизился еще на шаг. – Дай-ка мне эту железку.

Нож звякнул о камни. Лицо женщины исказилось. Одним прыжком она очутилась на узком выступе, под которым шумело море.

– Это не я! – в последний раз крикнула она. – Все не так, неправильно!

И сделала шаг со скалы.

Потрясенный Бронник вскрикнул. Бросился на опустевший выступ.

Внизу гремели волны. Отлив закончился, море вновь и вновь наступало на остров, но еще не затопило полосу прибоя.

Сейчас в пене на камнях раскинулось что-то неподвижное, похожее на большую куклу. Волны переворачивали эту куклу с боку на бок.

Почувствовав во рту металлический вкус, Бронник поспешно отошел от края утеса. Поднял нож, задумчиво повертел его в руке и тихо сказал вслух:

– Все-таки принесла жертву.

Негромко вскрикнул во сне Литагарш – к нему вернулись кошмары. Бронник кинул на связанного мальчика странный взгляд, словно не мог вспомнить, что это за ребенок и как он сюда попал.

А потом кровь прилила к лицу так, что заполыхали щеки и уши. В сознание захватчицей ворвалась мысль, жуткая и притягательная одновременно.

Вот что он застал на этой вершине: принца с раной в груди и Юнфанни с окровавленным ножом в руке. Испуганная жрица попыталась бежать, но сорвалась с утеса. А мальчику, увы, уже ничем нельзя было помочь.

Такая вот трагедия. А ведь процветание Эрниди будет длиться до тех пор, пока на острове правят потомки дори-а-дау. Асмита – девочка, ей не править. Других сыновей у Фагарша, наверное, уже не будет. И король вспомнит, что в Броннике тоже течет кровь дори-а-дау. Обязательно вспомнит.

Как зачарованный, Бронник опустился на колени рядом со спящим мальчиком. А рука уже сжимала рукоять ножа.

Бронник был воином. Не из робости он помедлил за мгновение до удара. Захотелось вглядеться в лицо спящего мальчика, запомнить его.

«Это мой брат», – подумал он и не нашел в своей душе никакого отклика. Гораздо больше волновала нелепая, неуместная мысль: каким именем наречет король своего старшего сына во время обряда усыновления?

Эти раздумья захватили молодого человека еще более властно, чем Юнфанни мысли о древней богине. Во всяком случае, он не услышал того, что недавно услышала женщина: хруста камешков на тропинке.

Вышедший из-за высокого валуна человек увидел ту же картину, что незадолго до этого сам Бронник. Только вместо безумной жрицы на коленях возле мальчика стоял молодой дарнигар.

Появившийся на утесе человек не стал кричать. Подхватив с земли увесистый гранитный обломок, он метко и сильно швырнул его Броннику в голову, попав повыше уха.

Нож, дернувшийся для удара, выпал из разжавшихся пальцев. Несостоявшийся убийца рухнул поперек своей жертвы.

* * *

– Как ты отыскал тропу на утес?

– О ней сказано в одной старой рукописи в дворцовой библиотеке.

– А! Понятно. А я случайно наткнулся, еще мальчишкой. Я ведь, как Литагарш, любил удирать из дворца.

Двое шли рядом и разговаривали так мирно, словно между ними не произошло ничего непоправимого. Хотя оба знали, что это не так.

Король Фагарш нес на руках младшего сынишку, который продолжал спать. Веревки на его руках и ногах были разрезаны, и во сне мальчик вцепился в отворот отцовской куртки.

Бронник был бледен и серьезен. Он не пытался оправдаться, не врал, будто хотел лишь перерезать веревки. Смирился с мыслью, что пощады не будет, и больше не говорил об этом.

И Фагарш вел разговор о другом:

– Бедная женщина! Конечно, она была безумна. Ради ее семьи надо скрыть эту историю. Если море отдаст тело, похороним со всем уважением. Несчастный случай!

– Мой король всегда был снисходителен к Детям Моря. А я уверен, что эта баба, безумная или нет, действовала по наущению Шепчущего!

– Ох, Бронник, откуда в тебе столько ненависти? Я же знаю, малышом ты ходил с матерью на моления! Понимаю, повидал свет, принял другую веру... но почему прежняя вызывает такую злобу? Разве воспоминания детства не смягчают... – Король замялся, не зная, как выразить свою мысль.

По губам Бронника скользнула невеселая усмешка. Мол, чего ж не рассказать напоследок, теперь уже все равно.

– Да, государь. Я не просто верил в дори-а-дау, я поклонялся ей всей душой. Знал наизусть все легенды, что рассказывала о ней Юнфанни...

Упоминание о Юнфанни на миг сбило молодого человека, но он тряхнул головой и продолжил:

– Я так мечтал о подвигах, которые совершу в честь своей богини! Чего только не придумывал! И на моления – да, ходил. С матерью. У нее на лице всегда был красно-желтый узор «храни мое дитя». И мой узор был всегда один и тот же – черно-белый.

Раскрыв ладонь, Бронник пальцем вывел на ней несколько завитушек. Фагарш узнал узор и понимающе усмехнулся:

– А, «исполни мое тайное желание»...

И тут же нахмурился, догадавшись, какое тайное желание сжигало душу ребенка, которого еще не называли Бронником.

А незаконный королевский сын продолжал:

– Когда мать умирала, она молилась дори-а-дау. Я случайно услышал... Она не просила выздоровления. Она хотела лишь увидеть перед смертью, как исполнится мое желание, то, тайное, заветное. И умоляла богиню так, что я и не усомнился: это сбудется... А вот не сбылось! Она умерла одна, никто не пришел с ней проститься. И на похороны тоже никто не пришел.

На самом деле с несчастной женщиной честь честью простились родственники, а у погребального костра стояла вся деревня. Но Бронник не имел в виду соседей. Король это понял и еще больше помрачнел.

– После этого я остался на Эрниди лишь до первого корабля. А когда судно отчалило, я плюнул с борта в воду и сказал: «Чтоб ты сдохла, хвостатая гадина!»

Все-таки в отце и сыне было много общего: король тоже не стал оправдываться, ссылаться на клятву, данную покойной жене. Он угрюмо помолчал, обвел взглядом вересковую пустошь и сказал:

– Гляди, стражники!

В самом деле, издали навстречу шли двое стражников, из тех, что искали пропавшего принца.

Пока они не подошли, Бронник заговорил негромко, быстро и горячо:

– Государь, я тяжко виновен... не знаю, какую кару ты назначишь мне, но умоляю об отсрочке! Во имя того, во что ты веришь, позволь остаться дарнигаром до тех пор, пока не управимся с чудовищем! Это невыносимо – перед смертью знать, что оставляешь врага живым!

Ответный тон короля был удивленным и недружелюбным:

– «Во имя того, во что ты веришь»? Странные слова.

Стражники были уже близко. В отчаянии Бронник нарушил запрет, который сам себе поставил много лет назад:

– Я никогда и ни о чем не просил тебя, отец. Теперь умоляю лишь о нескольких днях, неужели это так много?

– Вообще-то да, много, – после паузы отозвался Фагарш. – Но, по справедливости говоря, ты имеешь право и на большее. Хорошо, пусть будет так. А вот и твои люди. Командуй, дарнигар!

29

Страшно всем, но кое-кому еще и обидно! И даже очень обидно!

Шатаешься, понимаете ли, по морям, грабишь корабли, разоряешь приморские деревни и городишки, потом спускаешь награбленное с девками в кабаках. Словом, грешишь направо и налево, начисто забыв о золотых денечках детства, когда мама за ручонку водила тебя в храм и учила молитвам.

И вдруг в кои-то веки просыпается в тебе благочестие. Ты требуешь и молитву, и жреца, и храм – пусть капитан хоть посреди моря все это добудет!

Ну, благочестие просыпается не совсем внезапно, а после появления на борту жуткого демона, но это мелочь. Главное – высокие чувства, которые горят в груди! И ты с нетерпением высматриваешь на горизонте остров. Рисуешь в мечтах храм, такой же величественный, как виденный в детстве. Споришь до драки с другими матросами, как точно, слово в слово звучит молитва «Охрани меня в дальнем странствии». Бросаешь монеты в идущую по кругу шапку, потому что капитан, наррабанская языческая сволочь, предупредил: молебны будут служиться за счет команды.

(Боцман даже предложил похитить жреца, чтобы впредь тот плавал на борту «Белопенного», но команда его не поддержала, узрев в этом некоторый перебор.)

И теперь, прибыв в порт, пираты вдруг обнаружили, что островитянам не до их духовного просветления. А здешний жрец слишком занят: молится о спасении эрнидийцев от чудовища, напавшего на остров.

Вот так. Плыли, плыли и наконец приплыли. Можно поздравить друг друга.

Будь по-прежнему капитаном Бикат, он бы сразу приказал поднять паруса и отчаливать. Но Сарх относился к суше с большим доверием, чем к морю.

Потому пираты потрясенно глядели, как поднимается над поверхностью бухты бело-желтый, с перламутровым отливом купол. Сердца моряков бешено стучали в такт сердцам горожан, высыпавших на пристань. И женщин, которые спрятали детей в скалах и вернулись, чтобы вместе с мужчинами драться за свои дома. И стражников, которые с рассвета ждали на берегу: дарнигар предположил, что именно здесь враг нанесет удар, и оказался прав.

Сам дарнигар стоял меж костров, над которыми клокотали два котла – с кипятком и со смолой. Глядел Бронник спокойно и уверенно, словно ему предстояло не сражаться с чудовищем, а проверить на плацу, как бьют в мишень из арбалетов лодыри-стражники.

Рядом с ним смотрел на море Фагарш – никому не удалось уговорить короля в этот тревожный день остаться во дворце.

Тут же был и жрец, оставивший храм на ученика. Его твердое лицо отрешенно замкнулось, губы внятно выговаривали слова молитвы.

До сих пор присутствие государя и жреца на пристани укрепляло дух горожан. Но в ужасный миг, когда слизистый переливающийся монстр беззвучно начал вырастать из воды, никто не думал о короле.

Те, кто видел слизняка вчера, с содроганием поняли, что он вырос и разбух раза в полтора. Светлые разводы легко плыли по скользкой туше. Купол медленно скользил в бухту, словно его гнал ветер, ровно тянущий с моря.

И вдруг все разом изменилось! Чувства людей – с ужаса на изумленный восторг. Цвет слизняка – с бледно-желтого на темно-серый. А поверхность бухты – с ровной, чуть рябящей на бешено пляшущую вокруг непрошеного гостя.

Негромкий выдох сорвался с губ каждого, кто глядел сейчас на залив. Волны шли против ветра! Вздымались в воздух, били слизняка без пощады!

Рыбаки восхищенно бранились: они-то знали, что такой удар в борт легко перевернул бы большую лодку.

Сам залив встал на защиту берега!

В этот миг лишь исступленно молящийся жрец помнил о Безымянных богах, все остальные взывали на выдохе, на стоне, на вскрике:

– Дори-а-дау!

* * *

С крутой скалы, похожей на сгорбленного медведя, за происходящим в бухте с недоумением наблюдали чародеи.

Впрочем, Фолианту было не до удивления. Упав на колени, стиснув зубы, он пытался противостоять чужой магической воле, которая гнала в открытое море созданного им монстра.

Старуха раскачивалась, словно плакальщица у погребального костра. Но с губ ее слетали не жалобные причитания, а ругательства, да такие свирепые, что с похорон бабку бы выставили. Неизвестно, кто ругался – Лейтиса или Орхидея. Скорее всего, обе. Хором.

Ураган сидел спиной к морю, чтобы не отвлекаться. Серьезный и сосредоточенный, контролировал он поток магической энергии, идущей сквозь черное зеркало из Подгорного Мира.

Красавчик, растянувшись на пузе, пялил глаза на битву в бухте, как на представление бродячего балагана.

Был здесь и Айрунги. Хотя вчера он и решил, что больше не служит этим сумасшедшим покойникам, но не торопился раньше времени огорчать союзников разрывом. Успеется. Айрунги подмечал каждое движение слизняка. Впрочем, время от времени он кидал взгляд на пристань и скалы вокруг, ища знакомую головку с бронзовыми косами. Не находил и не знал, тревожиться ему или, наоборот, радоваться, что Шаунары здесь нет.

– Чуткий предупреждает: силы Ящера на исходе, – подал голос Ураган. – Сдохнуть может.

– Ничего... – прохрипел Фолиант, словно поднимая непосильную тяжесть. – Я сейчас... я его... уже почти задавил...

– Да! – взвыла Орхидея. – Я чувствую! Оно вот-вот околеет!

– А ну, хорош дурить! – рассердился Ураган. – Оно околеет, Ящер тоже – что тогда будем делать?

Орхидея встревожилась (возможно, представила себе, что не сумеет возвратить свою молодость):

– Правда, прекрати сейчас же! Пусть Белесый отдохнет.

– Король подумает, что мы струсили, – еще возражал Фолиант, но его руки, плечи, шея уже расслабились, словно он сбросил ношу.

– Не подумает. Я напишу еще одно письмо, а этот... – По лицу старухи было видно, что она забыла имя Айрунги. – Этот подбросит письмо во дворец.

* * *

Над сникшим слизняком нависала уже на волна, а мощный щит – тяжелый, окаймленный пеной, собравший в себя такую массу воды, что у причала обнажились заросшие водорослями темные сваи, а стоящий на якоре корабль потянуло от берега.

Под неистовые крики людей Тварь дрогнула, затряслась, как студень, вывалившийся из перевернутой миски, и начала погружаться.

Водяной щит рухнул в бухту, подняв тучу брызг, в которой заиграла радуга, и заставив «Белопенный» заплясать на якорной цепи.

Люди кричали, пели, хохотали, обнимали друг друга. Стражники смешались с толпой. Курносая внучка пасечника расцеловала короля, что его отнюдь не разгневало. Лекарь Марави, тихий старичок, любитель древней книжной премудрости, совершил нечто невероятное: встал на руки и так пошел по набережной! (Правда, сразу шлепнулся и встал, держась за поясницу, но лицо не перестало сиять.) У всех на устах было одно слово: «Дори-а-дау!» Даже дарнигар, свирепый гонитель древней веры, шептал что-то благодарное богине-охранительнице, которая словно явилась из его детства.

Лишь двое не разделяли общего восторга.

Жрец стоял поодаль от беснующейся толпы, скрестив руки на груди и надменно вскинув голову. Он-то знал, чьи молитвы отогнали чудовище. Но разве вразумишь этих ликующих дикарей!

А под досками причала, среди свай, балансировала между жизнью и небытием сама дори-а-дау.

Сейчас никто не назвал бы это существо «красавицей из глубины». Тело морской госпожи было таким же рыхлым и бесформенным, как у ее недавнего противника. Дочь Морского Старца не знала боли в человеческом, земном понимании этого слова, и все же она испытывала истинное страдание!

Надо было скорее выбраться на берег, принять человеческий облик, ведь ее отсутствие могло быть замечено. Но она не могла, не могла, не могла!..

Дори-а-дау была не старшей из дочерей Морского Старца, но все-таки около шести сотен лет прожила в этих водах. Даже если отбросить долгие десятилетия спячки, все же получится весьма солидный возраст. И за все это время морская госпожа впервые выдержала настоящий бой. Кто посмел бы тягаться с ней в родных глубинах? Сестры? Но океан справедливо разделен отцом, ни одна дори-а-дау не завернет в подводные угодья другой.

И тут впервые – равный противник... ладно, какой уж там равный, скажем честно: превосходящий в силе. Еще немного – и конец бы морской принцессе. Нет, больше дори-а-дау не сунется в бой с этой Тварью! Даже ради спасения острова Эрниди!

Одно морская хозяйка знала точно: для чудовища вода такая же родная стихия, как и для нее самой. И если кто-то рискнет сразиться с загадочным существом, пусть делает это на суше. Как можно дальше от черты прибоя!

* * *

– Каждую мелочь, почтенный Айрунги! Имеет значение решительно все!

– Я понимаю. – Айрунги сосредоточился, вспоминая разгром рыбацкого поселка. – Итак, двое рыбаков. Одного слизняк сшиб с ног, навалился на него и обволок слизью. Бедняга дергался, но недолго. Сначала тело просвечивало сквозь «студень», но быстро расплылось красно-бурым пятном. Вывод: слизь не только душит человека, но и разъедает, растворяет его.

– У тебя зоркие глаза и железные нервы, если смог все так рассмотреть!

Айрунги спокойно и твердо встретил недоверчивый взгляд дарнигара:

– Не буду скромничать. Ученый обязан быть зорким и хладнокровным.

– Не отвлекайся! – вмешался король. – Что было со вторым рыбаком?

– Его слизняк поглотил уже мертвым.

– Как он умер?

– Тварь плюнула в него куском своей слизи.

– Вот это скверно! – встрепенулся дарнигар. – С какого расстояния?

– Как отсюда до окна. «Кисель» облепил бедняге лицо и голову.

– Паршиво. Но это, надеюсь, все?

– Не совсем, – развел руками Айрунги. – Есть еще одна приятная подробность. Одному из стражников удалось мечом отшвырнуть кусок «киселя» прочь от чудища. Так вот, когда слизняк начал отступать к морю, этот кусок зашевелился, заскользил следом, догнал чудовище и слился с ним.

– Что-о?

– Вот именно, почтеннейший дарнигар. Рискну предположить, что любая часть монстра может действовать самостоятельно. Разорви слизняка на десять частей – получишь десять слизняков, и каждый будет опасен.

На самом деле Айрунги не предполагал – он все знал точно. От Фолианта. Но ведь не сошлешься на достоверный источник!

– Стрелы для драки не годятся, – хмуро сказал Бронник. – Тварь их выплевывает. Наши парни их потом на берегу собирали.

– Я видел, – кивнул Айрунги. – Наконечники целы, а древки разъедены какой-то кислотой. У меня на этот счет есть некоторые соображения...

Он замолчал: выразительный взгляд дарнигара заткнул ему рот прочнее кляпа. Взгляд его говорил: «Что делает на военном совете наставник маленького принца? Рассказал, что видел, и спасибо ему. Пусть идет в детскую и объясняет ребятишкам, сколько будет два плюс два...»

Айрунги не пожелал понять намека. Король же почему-то не отсылал его.

– До чего наглое письмо, – задумчиво сказал Фагарш. Он держал лист бумаги, хорошо знакомый Айрунги. – Очень уж они уверены, что завтра на их пути не встанет никакой, как они выражаются, непрошеный защитник.

Айрунги прикусил язык – так ему хотелось прокричать, откуда у противника такая уверенность.

– И опять требуют серебряный талисман, – вздохнул король. – Ясно, штука непростая. Но я бы ее отдал, лишь бы люди не гибли.

– А по мне, так не надо отдавать! – сурово отозвался Бронник. – Сегодня – талисман, завтра – корону, а что послезавтра?

Король неприязненно глянул на дарнигара. И Айрунги уже не в первый раз отметил для себя: что-то изменилось между Фагаршем и Бронником.

Он скромно потупил глаза и примирительно сказал:

– Стоит ли спорить о талисмане, если он все равно не найден?

Бронник вновь попытался взглядом поставить на место обнаглевшего учителишку. И вновь ему это не удалось. Айрунги взирал на него безмятежно и ясно. Так столетний дедок, сидя на крыльце, смотрит на играющих малышей.

– Ну, кое-что мы выяснили, – сказал король. – Талисман нашли дети. Увы, они не могут вспомнить, куда его дели. – Он бросил взгляд за окно и оживился: – О, вот! Кстати! Чизи, поди сюда!

Над подоконником возникли круглое личико няни и ее обтянутые желтым платьем плечи, похожие на пышные сдобные булки.

– Малыши что-нибудь вспомнили? – спросил ее Фагарш.

– Куда там! Литагарш никак не отойдет от той отравы... все собачку свою зовет, Тяв-тява. А принцесса и вовсе никого не зовет, только плачет. Оно и понятно! Нечего было на ребенка орать, ровно на преступницу какую!

Лицо нянюшки раскраснелось, глаза метали молнии. Наседка заслоняла своими крыльями цыплят от коршуна! И не было ей дела до того, что защищает она не цыплят, а коршунят от их собственного родителя!

– Да я вроде не орал, – смущенно отозвался Фагарш, но тут же голос его стал строже. – Поменьше болтай да получше следи за детьми! А то мне успели наябедничать, что тебя сегодня не было во дворце. На пристань бегала, да? На чудовище глазеть? А детишек на рабынь бросила? Сама же говорила, что от этих наррабанских дур никакого толку! А я своих деточек знаю: поревут-поревут, да и удерут глядеть, как стражники на берегу канавы роют.

– Стражники? Канавы? От зверя, да? – Чизи в ужасе схватилась за голову. – Ой, беда какая! Правду люди говорят: совсем сдурел наш дарнигар!

– Что-что? – Бронник подошел к окну, встал рядом с королем.

Если Чизи и смутилась, то ничем этого не показала.

– А то! Весь остров толкует, что раз он морской, этот зверь, так надо его подальше на сушу заманить, а уж там и убивать. Акула вон какая грозная, а на берегу ее любой мальчишка убьет. – Нянюшка округлила глаза. – Говорят, это эрнидийцам сама дори-а-дау посоветовала!

– Может, государь изволит назначить вместо меня дарнигаром эту решительную особу? – раздраженно сказал Бронник, которому надоела пустая болтовня.

Чизи наплевала на его сарказм.

– А если кого в детстве не научили уму-разуму, так не грех хоть теперь старших послушать! – И она с победным видом удалилась.

Бронник подчеркнуто вернулся к теме разговора:

– Разумеется, рыть канавы далеко от берега я не стану: это не заграждение, а западня. Враг может и не оказать нам такую любезность – забраться в глубь острова, чтобы там угодить в ловушку. Есть всего шесть мест, где может вылезти на берег эта пакость. Если, конечно, она не умеет летать или ползать по отвесным утесам. В двух местах можно просто навалить меж скал хвороста и дров. В остальных четырех – выроем канавы, заполним хворостом. Вот и уважаемый Айрунги, – Бронник чуть поморщился, – признает, что меньше всего чудищу нравится огонь.

– Это не совсем так, – попытался объяснить Айрунги. – Конечно, здесь нужна реакция, выделяющая много тепла. Но огонь так ненадежен... Тварь своей слизью накроет канаву, преградит доступ воздуха к костру...

– Ну и что? – с апломбом спросил Бронник. – Горят-то дрова, а не воздух!

Айрунги заставил себя сдержаться. Не время было разъяснять вояке простейшие научные истины. К тому же молодой дарнигар просто не желал ничего слушать. И все же Айрунги сделал еще одну попытку:

– Слизняк чуть ли не целиком состоит из воды, а вода...

– Так... – печально сообщил Бронник куда-то в пространство. – Няня меня уже воспитывала, теперь учитель ума вкладывает. Похоже, я расту... С позволения государя, пойду займусь делом. Проверю, как идет рытье канав.

Поклонившись, молодой человек направился к дверям.

– Подожди! – задержал его Фагарш. – Дети Моря наверняка устроят сегодня моление. Так чтоб ни ты, ни твои стражники не вздумали им мешать! Не такой сегодня день. И жреца предупреди!

– В храме тоже вечером будет моление, – хмуро отозвался Бронник. – Для сторонников истинной веры. Государь, конечно, будет там?

Он уже успел забыть, как на причале благодарил морскую богиню, и готов был вновь воевать с ее приверженцами.

– Не знаю, – неуверенно отозвался Фагарш. – Слишком много хлопот. Скажи жрецу, что в любом случае я мысленно буду с ним. Ступай!

Айрунги огорченно двинулся к дверям следом за дарнигаром, но король жестом остановил его:

– Бронник не хотел тебя выслушать, а мне вот интересно! Говоришь, огонь – штука ненадежная? А что бы ты предложил?

Айрунги оживился. Все-таки алхимия была главной страстью его жизни.

– Ну, не знаю. Если говорить только о доступных веществах... пожалуй, я предложил бы негашеную известь... Ну да, это должно получиться! Мы эту пакость заживо вскипятим!

– Негашеная известь? Что это такое и где ее берут?

– Можно изготовить путем обжига из простого известняка. Я видел на Эрниди по меньшей мере два подходящих утеса.

– Это сложно? Долго?

– Да не особенно! Наломать побольше известняка – я укажу где... Раздробить помельче, прокалить на металлических листах. Ни в коем случае не хвататься голыми руками за то, что получится: кожу можно сжечь. Либо рукавицы, либо тряпками руки обвязать, причем обязательно сухими.

– Так действуй! Людей бери. Скажешь – я велел. Что еще надо?

– Плохо с металлическими листами. Два единственных больших котла забрал дарнигар – под кипяток и смолу.

– И без драки не отдаст. Забудь про котлы. Что еще могло бы подойти?

– Не знаю. Ведра в деревне деревянные, посуда глиняная...

– А что, и посуда годится?! Так в чем же дело? Сейчас позову шайвигара, пусть отпирает сундуки. Бери блюда, подносы – хоть золотые!

– Золото не годится, – увлеченно отозвался алхимик. – Легкоплавкий металл. По той же причине и олово не подойдет.

Несмотря на серьезность ситуации, Фагарш оскорбился:

– Олово? Уж не хочешь ли ты сказать, что при дворе эрнидийского короля едят с оловянных блюд?!

30

Отряд Аранши наткнулся на лесную деревеньку. Десятник потолковала с крестьянами. Те в один голос заверили ее, что конному дальше не пробраться. Ничего похожего на дорогу к северу от деревни не было, нет и вряд ли когда-нибудь будет. Тропка есть – лесорубы протоптали, бабы с детишками по грибы ходят. Правда, далеко на север крестьяне не забираются.

Аранша наметанным глазом определила, кто из наемников больше всех боится идти в колдовскую крепость, и приказала парню остаться в деревне с лошадьми до возвращения отряда.

Заодно женщина сделала последнюю попытку отделаться от сынишки. Строго-настрого велела ему ждать в деревне, пока мама за ним не придет. Денат похлопал ресницами и согласился.

Но Арлина была настороже. Шла угрюмая, сосредоточенная, пристально глядела по сторонам. И совсем не удивилась, когда с ветви кряжистого дуба ее окликнуло любимое чадо.

* * *

– Ох, змееныш избалованный! Ты же своими капризами жизнь мне ломаешь! – Аранша не заботилась о том, понимает ли ее гневную речь трехлетний мальчуган. – Тащить тебя в крепость нельзя, погибнешь. Стало быть, придется вернуться... ой, позорище! Десяток идет на опасное дело, а десятник все бросает и уходит сынишку нянчить! Нет уж, после такого срама мне в десятниках не быть, да и в Найлигриме не останусь – засмеют! Твой отец меня из армии выгнать не сумел, а ты, паршивец рыжий, в два счета...

И тут малыш, который до сих пор благонравно молчал, играя с сосновой шишкой, вдруг поднял глаза и сообщил:

– А я не с тобой иду. Я с госпожой Арлиной.

– Что-о?

Женщины в два голоса устроили Денату допрос и выяснили прелюбопытнейшую вещь. Оказывается, мальчик увязался за отрядом не просто так, а по просьбе близнят. Те беспокоятся за маму, вот и послали Дената вдогонку – приглядеть и защитить.

– Выпорю обоих! – причитала Арлина. – Вот вернусь... своими руками...

Наемники, столпившись вокруг, молча ждали, какое решение примут десятник и госпожа. Только Лопоухий по бунтарской привычке бормотнул, что неизвестно еще, от кого в тех колдовских развалинах может быть больше пользы – от отряда с мечами или от этого милого дитятка.

Аранша эти слова не пропустила (уж так устроен слух у всех десятников) и пообещала в ближайшее время научить Лопоухого помалкивать в присутствии командира. Затем обернулась к Волчице:

– Что делать будем, госпожа?

Арлина не успела ответить: вмешался разговорившийся Денат. И сообщил, что ему самому интересно посмотреть на те развалины. Ему обязательно нужно увидеть настоящее привидение, тогда Раларни перестанет задаваться, что старше. Так что если взрослые хотят идти домой, то пускай идут себе, а он, Денат, быстренько сбегает посмотрит на призраков и догонит отряд.

Наемники хохотали, Аранша ругалась, Ильен улыбался до ушей, а Волчица, вздохнув, подвела итог:

– Что поделаешь, раз он такой упрямый, весь в свою мамашу. Придется взять с собой, хоть на глазах будет.

* * *

Еле заметная тропинка вилась меж угрюмых деревьев, плутала в кустах, ныряла под коряги и поваленные стволы, терялась в густых зарослях папоротника и возникала вновь, заманивая в чащу. На редкость подлый вид был у этой тропинки. Словно она хотела укусить случайного путника за пятку.

Но спасибо ей уже за то, что она была. И бежала примерно в ту сторону, куда путникам и надо.

А когда она, вильнув в последний раз, исчезла окончательно, растворилась в непролазной зеленой каше, люди перестали чувствовать себя хозяевами положения. Казалось, что на всем свете были только они и эта бескрайняя непролазная чащоба.

– Слева шиповник разросся, не продраться, – доложил Аранше присмиревший Лопоухий. – Мы попробовали топорами, но его там море. Справа деревья чуть стволами не срослись. А впереди овраг, может, по дну попробуем?

– Дно сухое?

– Хоть танцы устраивай!

Насчет танцев Лопоухий явно преувеличил. Овраг с крутыми песчаными стенами был так узок, что идти приходится гуськом. А дно уходило все глубже и глубже – ущелье какое-то, а не овраг!

А корни-то, корни! Одни – мелкие и частые, как рыболовная сеть, другие – толстые, норовящие дать подножку...

Наемники шли мрачные и злые. Мешки с провизией, которые они раньше почти не замечали, теперь гнули их плечи, вызывали желание шваркнуть груз наземь и брести дальше налегке.

Лопоухий что-то протестующе бубнил себе под нос, вызывающим движением перекидывая дорожную суму с одного плеча на другое.

Если бы он знал, что несет в своей суме! Если бы мог заметить, какие взгляды бросает на него идущий позади Ильен!

Юному алхимику было не по себе. Ведь это он только с Арлиной держал себя этаким всезнающим ученым, великим специалистом по Душе Пламени. На самом деле он почти ничего не знал о веществе, которое сотворил своими руками. Если в бочонок попадет искра, будет о-го-го!.. Если не беречь его от сырости, никакого «о-го-го!» не будет. А что еще? Как влияют на состав солнечные лучи? Тряска в пути? Запахи листвы и хвои, в конце концов?

Поглощенный сомнениями, Ильен не замечал усталости и брел так мрачно и упрямо, что десятник время от времени бросала на него одобрительные взгляды: хорошо держится мальчишка, не скулит.

Лучше всего путешествовать было маленькому Денату. Он восседал у мамы на плечах, с удовольствием поглядывал по сторонам и вертел в руках игрушку – ту сосновую шишку, что дала ему Арлина.

Вскоре движение отряда замедлилось: корни сплетались все гуще. Да какие корни-то! Даже топор с трудом оставлял на них зазубрину.

Наконец Аранша не выдержала, сдалась:

– Ладно, парни, поворачиваем!

Отряд повернул только для того, чтобы убедиться: путь назад отрезан. Бурые древесные змеи сплелись, свились, перегородили овраг, стены которого были здесь выше человеческого роста.

Тут уж даже самые легкомысленные поняли: это ловушка.

– Наверх по корням! – чуть охрипшим голосом приказала Аранша.

Вот тут-то ловушка и показала себя во всем коварстве. Корни, у самого дна такие прочные и цепкие, наверху рассыпались в пальцах, словно труха. А когда один из наемников забрался другому на плечи и попробовал вылезти наверх, он не просто сорвался, но и обрушил на себя приличный пласт песка.

Овраг надежно держал добычу. Проклятые корни рыболовной сетью захлестнули людей. И никому не хотелось думать о рыбаке, забросившем этот чудовищный невод.

– Денат, маленький мой, – сдавленно произнесла Аранша. – Встань мне ножками на плечи, не бойся, я поддержу. Потом подниму руки, попробуй встать мне на ладони, чтоб повыше. Выберешься – будешь молодец!

В смятении женщина начисто забыла, что ее сын не такой, как все, и что вряд ли его удержат эти песчаные стены.

– Не полезу! – заупрямился Денат. – Не хочу! Нам надо туда! – Он вытянул крепенькую ручку, указывая направление.

– Туда корни не пускают, – буркнул Ильен.

– Они шутят! – убежденно сказал Денат. – Играют.

И словно для того, чтобы включиться в эту странную игру, он размахнулся и бросил шишку. Она ударилась о стену оврага, покатилась, исчезла в переплетении мелких корней.

И тут же два наемника, что безнадежно пытались прорубить путь вперед, разом выпрямили спины и обернулись.

– Аранша! – закричал один. – Парни! Давайте сюда!

– Они дальше сухие! – изумленно подхватил второй. – Прямо труха! Не то что топором – руками можно!..

Воодушевленные наемники ринулись на зов. Появилась надежда пробиться наружу! А с надеждой гору перевернешь и вершиной в землю воткнешь!

Впрочем, такие усилия не понадобились. Дно оврага резко пошло вверх, и вскоре путники оказались по другую сторону зарослей шиповника.

А выбрались из оврага – ахнули! У ног лежала тропинка, зовущая на север. Да не тропинка, а тропа! Кусты почтительно расступались перед ней, деревья заботливо плели над ней зеленую крышу, оберегая от жарких лучей. Просто парковая аллея! Только королеве и прогуливаться по такой!

Наемники недоверчиво остановились.

– Заманивает! – сплюнул Лопоухий. – Откуда здесь тропа? Кто ее протоптал? Куда заведет?

Но Аранша не была согласна с ним: вспомнила, как досталась им шишка, с которой только что играл ее замечательный, самый умный на свете ребенок.

Вспомнила об этом и Волчица. Бесстрашно шагнула на тропу, вскинула руку к груди и крикнула в лесную чащу:

– От нашего лесовика вашему лесовику – поклон и привет!

И в ответ ей на ветке звонко и радостно засвистел дрозд.

31

– Вот послали Безликие детишек! – выговаривал дочери трактирщик Вьянчи. – Новые постояльцы нагрянули, работы выше головы, а тебя до утра не доищешься! А где этот бездельник Лянчи?

– Я тоже сейчас убегу! – обрадовала отца дерзкая девица. – Перекушу только. А брат в поселке, с рыбаками, и жена его тоже там. Мы известняк ломаем, дробим и на костре прокаливаем.

– В поселке! Поселка-то нет, одни развалины. А теперь чего затеяли – в чудище горелыми камнями пулять! Его даже стрелы не берут! Заезжий дурень додумался, а вы и рады стараться! Мать тоже там?

– Нет. С вечера ушла, сказала – всю ночь молиться будет.

– Молиться можно и дома. Если Хвостатая и впрямь богиня, то услышит откуда угодно. А нет, так и с берега не доорешься. Ступай к гостям!

– Ой, там уж и гости! Заглянула я, посмотрела. Рвань бродячая! Еще и слугу с собой за стол посадили!

– Обтрепались потому, что корабль потонул, а они два дня на досках. Ты бы послушала, до чего интересно рассказывают! Слугу за стол сажают – на то их воля. Платят же! И лопают так, что любо-дорого. А ты никуда не пойдешь! Тебе, вертихвостке, хоть камни жарить, хоть на чужих развалинах рыться – все едино, лишь бы с кем позубоскалить!

Юншайла обиженно повела круглым плечиком. Чепуху отец говорит! Как можно сравнивать? Развалины разбирают люди пожилые, прикидывают, что из утвари можно спасти, как дома заново ставить. Работа идет в тяжелом молчании, под вздохи и глухую брань, только иногда, не выдержав, заголосит женщина над своим разрушенным гнездом.

То ли дело – у костров! Девушки обломками досок перемешивают над огнем грязно-белый ноздреватый известняк, парни подтаскивают новые куски, тут же дробят. Шум, болтовня, поддразнивание... Среди девчонок королева, конечно же, семнадцатилетняя Юншайла Медленная Ночь, статная и высокая, как мать, с круглыми сильными плечами, с румянцем во всю щеку, с высокой грудью, при взгляде на которую парни забывают про всех чудовищ на свете! У кого так блестят глаза, как у Юншайлы? Кто умеет так небрежно покачивать бедрами при походке? У кого так невинно складываются алые губки, прежде чем огорошить злой насмешкой незадачливого ухажера? Будет ли красавица думать об опасности, что нависла над островом, если надо следить за мужской рукой, что нависла над твоей задницей? Никто не может похвастаться, что ущипнул или шлепнул Юншайлу и не получил в ответ увесистого тумака!

И в эти сладостные мечтания влезает нудный, зудящий голос:

– Ступай в подпол, принеси терновой настойки, оно для аппетита хорошо. Они, по правде сказать, и без настойки трескают за восьмерых. А я разыщу твою мать и Лянчи с женой. «Смоленая лодка» – не рыбачья хибара. Запремся, отсидимся – никакой слизняк не страшен! Пошляется вокруг да и уползет. – Вьянчи заметил рассеянно-мечтательный взгляд дочери, безошибочно угадал, о чем задумалась эта бесстыжая, и сорвался на крик: – Я с кем разговариваю?! Уши тебе оборвать, да?!

Юншайла, избалованное дитя, обожаемая доченька, небрежно откинула светлую прядь с аккуратного ушка:

– На, оборви! Оборви и успокойся!

Вьянчи только крякнул от досады. Не бить же ее, в самом деле, эту нахалку... эту красавицу, так похожую на мать!

Трактирщик собрался разразиться новой гневной тирадой, но тут дверь отворилась. На крыльцо вышел один из новоприбывших гостей.

– Эй, хозяин! Ты что-то говорил про настойку из терновника?

Юншайла гневно обернулась: кто смеет влезать в ее беседу с отцом?! И вдруг почувствовала, что у нее подкашиваются ноги.

Когда она заглядывала через окно в дом, этот парень сидел спиной к ней, девушка его толком не разглядела. Но теперь...

Гордый разворот широких плеч. Надменная загорелая шея – такая вряд ли умеет гнуться в поклоне! Сильные руки небрежно легли по обе стороны дверного косяка... небось обнимут – косточки хрустнут! А в лицо взглянуть сладко и страшно – таким холодным дерзким огнем мерцают зеленые глаза.

На госте – куртка и штаны братца Лянчи. Должно быть, отец дал сухую одежду. Но даже в этом старье заезжий красавец похож на принца в изгнании.

Если не Сын Клана, то уж Сын Рода, не иначе! Юншайла готова отрезать и съесть собственную косу, если это не так.

– Настойка? Да-да, я сейчас... – начал трактирщик, но дочь поспешно перебила его:

– Не беспокойся, отец, я сама! И в подпол сбегаю, и гостям прислужу.

Смирная, послушная, глазки опущены – не девушка, а чистый мед! Домашняя радость, скромница, работница, утешение родителям на старости лет...

Вьянчи подозрительно глядел ей вслед. Ох, как хотелось думать, что на нее так повлияли отцовские назидательные речи!

* * *

– Ты украл мое приключение! – весело негодовал Дайру. – Это я должен был морочить голову тем придуркам! Впрочем, ты управился не хуже.

Нургидан постарался не показать, как обрадовала его похвала напарника.

– А ты украл мое приключение, – благодушно отозвался он. – Посреди Подгорного Мира разыскать красотку и тут же начать с ней целоваться!

Дайру прикусил губу. Совсем не из хвастовства он рассказал о поцелуе. Есть железный закон: в Подгорном Мире нет секретов от напарников. А от учителя – и подавно. Вдруг в какой-нибудь складке есть Твари-вампиры, которые прикидываются красивыми девушками?

Шенги тихо блаженствовал, как курица, которой наконец-то удалось загнать под крыло непоседливых цыплят. Все здесь. Все целы!

А Ралидж уже предвкушал грядущие неприятности:

– Не странно ли, что нас вышвырнуло именно на Эрниди? Тот спящий Ящер говорил, что именно у здешней королевы хранится второй талисман. Кто же это нами играет – Безымянные или Серая Старуха?

– Серая Старуха, – серьезно отозвался Дайру. – Безымянные вряд ли к нашему приходу подогнали бы сюда чудовище. Слушай, красавица, – обернулся он к не по годам фигуристой хозяйской дочке, что кружила вокруг стола, – что тут у вас за чудовище завелось?

Та не ответила, даже головы не повернула. Поставила на стол блюдо с зеленью и устремила преданный взор на Нургидана: мол, что еще угодно господину?

Дайру не обиделся и не огорчился. Он знал, что даже без ошейника не выдерживает сравнения с блистательным Нургиданом. Поэтому он лишь пнул напарника под столом и бросил ему многозначительный взгляд. Тот понимающе кивнул и повторил вопрос слово в слово:

– Слушай, красавица, что у вас за чудище завелось?

Заслышав голос зеленоглазого красавца, деваха всплеснула руками, картинно возвела очи к потолочной балке и сообщила:

– За наши грехи наслано!

За этим сенсационным сообщением последовал беспорядочный, но выразительный рассказ о демонице, которая требует у королевы ее любимое драгоценное украшение, а в случае отказа грозит скормить остров свирепым гигантским слизням. Осталось неясным, при чем тут грехи эрнидийцев, за которые это бедствие наслано, но никто из гостей этим и не заинтересовался. Девушку забросали вопросами насчет демоницы и монстра. Нежась в лучах внимания, та сообщила еще новость, самую свежую: про изуверов, которые пытались ночью похитить и убить малолетнего принца. Дарнигар и король, которые спасли малыша, не вдавались в подробности, но стражники видели на руках ребенка следы от веревок. К тому же спасители принесли мальчика со стороны Тень-горы, на которой в древности вершились кровавые жертвоприношения. И теперь весь остров теряется в догадках...

На этом месте Дайру потерял интерес к рассказу, пристально вгляделся во что-то за окном и спросил:

– А что это за люди там с хозяином разговаривают?

Грудастая задавака опять обратила на его слова меньше внимания, чем на крики чаек под крышей. Нургидан без пинка догадался повторить вопрос.

– А, это моряки с корабля, что утром встал в бухте. Зашли к отцу насчет гусятины. Мы всем островом бьем гусей во время перелета и коптим впрок. Кто попросту тушками в связке хранит, а отец трамбует в бочонки, пересыпает травами, заливает жиром. Получается – м-м-м! – Юншайла облизнула губы кончиком языка и изобразила на лице блаженство.

Предназначалось мимическое представление исключительно для Нургидана. И не гусятину имела в виду девица, тающая под зеленым уверенным взором.

Нургидан, несмотря на молодость, эти ахи и вздохи читал куда увереннее и яснее, чем книги. И в другое время не заставил бы девушку мучиться, тем более что девочка правильная, все при ней, с какой стороны ни глянь. Но сегодня ревнивая госпожа луна желала единолично владеть Нургиданом.

Помрачнев, парень представил себе, как рычание раскатывается по комнатам и коридорам постоялого двора. Содрогнувшись от этого выразительного видения, он сообщил заботливой девице, что летом терпеть не может спать в комнате, толстые стены его просто душат – так нет ли какого сарайчика на отшибе?

И тут же понял, что опять брякнул не подумав. Девица расцвела – решила, что ей назначают свидание. Да, сарайчик есть, как не быть! Та самая коптильня, где отец творит свои гусиные чудеса! Сейчас она пустует и любезный гость решительно никому не помешает!

Алые губки выговаривали скучное слово «коптильня» так, как другие произносят «греза» или «упоение».

Влип, мрачно подумал Нургидан. Одна надежда, что белобрысый что-нибудь измыслит, выручит напарника.

Но белобрысый упорно глядел в окно. Лицо такое, будто он пытается что-то вспомнить...

Внезапно Дайру встал со скамьи, коротко поклонился учителю и Ралиджу.

– Я ненадолго, – сказал он. – Там человек... по-моему, я его знаю.

– Что за человек? – без особого интереса спросил Шенги.

– Да так, никто... я, наверное, ошибся. Просто гляну на всякий случай. – И выскочил через подоконник, не утруждая себя тем, чтобы дойти до двери.

* * *

Шесть бочонков с гусятиной стояли у сходней.

– Почему один вскрыт? – строго спросил Варрах.

– Пень велел, – объяснил багроволицый крючконосый пират. – Говорит, надо попробовать, за что платим. Может, птички протухли. Вскрыли, жир разворошили, по кусочку отведали – отменная гусятина.

И смешался под тяжелым взором странного наррабанца, которого на «Белопенном» опасались почти так же, как капитана. Вон как уставился – словно изловил злоумышленника, который решил похитить добычу команды за рейс! А из-за чего такая суровость? Из-за пары кусочков гусятины!

Пират не подозревал, что Варрах зол не на него, а на себя. Ему, неустрашимому кхархи-гарр, не давал покоя тяжелый сон, что привиделся прошлой ночью и был прерван появлением демона.

Подгорный Мир. «Замок». Серая, гнетущая, готовая раздавить человека стена. Грубо врезанный в шершавый камень рисунок. Изображение теряется, глаз может разглядеть лишь лапу с разжатыми когтями – угрожающую, враждебную лапу, что целит ему прямо в глаза. Варрах хочет бежать, но бессильные, какие-то мягкие ноги отказываются его слушаться, все тело будто набито тряпками. Из-под проклятой лапы, прямо из стены, начинают сочиться капли крови. Откуда-то издали, из мрака, звучит нестройный хор хриплых голосов – Варрах помнит эти слова, эту клятву Хмурому Богу. Окровавленная лапа вырывается из стены, когти летят к лицу Варраха, впиваются в кожу, в глаза...

Кляня себя за малодушие, Варрах все же понимает: если бы не появление демона, не крики, не суматоха, он мог умереть во сне.

Так что олух с багровой мордой подвернулся Варраху в скверную минуту.

– А где Пень и Шустряга? – вопросил наррабанец так сурово, словно подозревал краснолицего приятеля в убийстве своих товарищей.

– Отстал зачем-то. И Шустряге велел задержаться. А я с вот этими бочонки пер. – Крючконосый с неприязнью покосился на широкую ручную тележку, возле которой равнодушно стояли двое слуг с постоялого двора.

– Слышь, хозяин, нам пора обратно, – сказал один из них, воспользовавшись тем, что на него обратили внимание.

– Ладно, – пересиливая раздражение, кивнул Варрах пирату. – Этих отпусти, а нашим ребятам вели перетащить...

Он не договорил, резко подобрался, провожая взглядом проходящую мимо молодую женщину.

Нет, не красота ее привлекла внимание наррабанца, хотя незнакомка, безусловно, была красива. Варраха поразило странное выражение лица – отрешенное и в то же время властное. Словно королева, погруженная в свои мысли, проходит вдоль ряда склонившихся перед ней придворных и не замечает никого.

А ведь одета очень просто, чтоб не сказать бедно. Почему же в душе наррабанца зазвучало почтительное «вайна» – «госпожа»?

– А ну, стоять! – негромко приказал Варрах рабам, которые уже выгрузили бочонки из тележки и двинулись было прочь. – Кто такая?

– Вон та? – вгляделся один из слуг в спину уходящей женщины. – Это Шаунара. Она ведьма.

– Ведьма? О, хмали саи ну! А сны толковать она умеет? И гадать?

– Вроде бы да, – пожал плечами слуга. А второй, чувствовавший себя неуютно рядом с этим смуглым чужаком, поспешно сказал:

– Умеет, все она умеет, такая ловкая!

«Хмали саи ну! – повторил про себя Варрах. – Судьбу мою чую! Такой сон – и тут же навстречу та, что сумеет его разъяснить!»

А вслух бросил повелительно:

– Догнать и привести сюда – быстро!

Глядя вслед женщине, которая ушла уже довольно далеко, Варрах не обращал внимания на пиратов, которые за его спиной грузили бочонки на корабль. И уж подавно не заметил толстенького облезлого пса, который с голодным видом крутился вокруг.

* * *

Тяв-тяв был глубоко несчастен. Весь вечер, всю ночь и все утро провел он на привязи за коптильней. Трактирщица Юнфанни, привязавшая его, чтобы не путался под ногами, не только позабыла его накормить, но даже не плеснула воды в миску. А на вой несчастного пса никто на постоялом дворе не обратил внимания. Подумаешь, воет в холмах несчастная шавка – наверное, из разгромленного поселка!

Все утро пес задумчиво жевал привязь не потому, что надеялся на свои старые зубы, а чтоб было какое-то занятие. И – чудо из чудес! – веревка в конце концов оказалась перегрызенной.

Тяв-тяв устремился прочь, не зная, вернуться ему во дворец или искать пропавшего хозяина. Ноги сами принесли его на пристань. А там сомнения разрешились сами собой: старого пса властно повел за собой дивный, несравненный запах.

У каждого есть своя слабость, свой тайный порок, с которым борешься более или менее успешно. У Тяв-тява это была копченая гусятина, и бороться с этой страстью пес не мог и не хотел.

Как заколдованный, прошел он по сходням вслед за пиратом, уносящим последний бочонок, и ткнулся мордой в ноги белобрысому тощему юнге.

Тяв-тяву повезло: паренек любил собак.

– Ты откуда взялся? Смешной-то какой, вислоухий! Есть захотел, да? Прячься, дурень, за бочки, а то как бы тебя кто не пришиб! Да не лижись, покормлю, покормлю! Тут бочонок открытый, сейчас я... ого, какой кусище оторвался! Будешь гусятину? Ага, вижу, будешь! На, жри, да сиди за бочками тихонько. Если повезет, в плаванье пойдешь. Понравился ты мне, ушастый!

* * *

Варрах не отрываясь глядел, как двое слуг, размахивая руками, уламывали строптивую колдунью. Слов не было слышно, однако поза женщины говорила о многом: рука вызывающе упирается в бедро, голова дерзко вскинута. Наррабанец не мог сам броситься следом: у него на родине уважающий себя мужчина не бегает за женщинами. Послать слуг, чтоб привели, – другое дело!

Неподалеку раздался добродушный голос стражника, что шлялся по пристани (чтобы поднять тревогу, если чудище нагрянет раньше, чем это объявлено в письме-ультиматуме):

– Что, не умеет паренек пить?

– Ничего, поживет с наше – научится! – в тон ему ответил знакомый голос.

Да это же Пень!

Варрах обернулся. Действительно, это был его рыжий приятель. Вместе с Шустрягой они тащили, подхватив под руки, долговязого беловолосого парнишку. Глаза его были закрыты, голова беспомощно запрокинулась. И где-то Варрах эту физиономию уже видел.

Поравнявшись со сходнями, Пень тихо сказал наррабанцу:

– Глянь, какой змееныш за нами полз от «Смоленой лодки»! Мы с Шустрягой приотстали, изловили, по башке приложить пришлось... Что смотришь, неужто не узнаешь? Он же из тех, кого мы словили на Тагизарне!

Это и в самом деле было потрясающим открытием, и в другое время Варрах воздал бы ему должное. Но сейчас он был заворожен мелькнувшим перед ним ликом судьбы (у судьбы были косы цвета бронзы и холодный взгляд светло-карих глаз). Поэтому сказал только:

– Ты молодец. Сарх будет доволен. Отведи шакаленка на корабль и свяжи.

– Сам знаю! – И Пень гулко затопал по сходням.

Варрах обернулся и увидел, что колдунья идет к нему... собственно, уже подошла. Смотрит с недобрым любопытством, брови чуть приподняты, губы твердо сжаты. Не заискивает, не пристает с обещанием погадать, не сулит с ходу все земные богатства и прекрасную принцессу в придачу.

Похоже, эта – настоящая.

– Гадать умеешь? – строго, почти враждебно спросил Варрах.

Женщина опустила глаза и заговорила по-наррабански – медленно, но правильно:

– Если для забавы, то не умею. Судьба – не шлюха, с нее для потехи покрывало сдергивать нельзя.

Варрах выложил на ладонь три медные монеты, помедлил под неодобрительным взглядом колдуньи и добавил четвертую.

– Я не шучу. Мне надо знать будущее.

Про сон он решил пока не говорить.

Тут произошла досадная случайность. Бестолковая чайка, не рассчитав взмаха крыльев, с дурным криком возникла возле головы Варраха. Тот невольно охнул и, выронив монеты, вскинул руки к лицу.

Во внимательных глазах Шаунары мелькнула злорадная искорка. Кое в чем надменный наррабанец приоткрылся, и женщина намеревалась использовать это.

Смущенный Варрах, кляня про себя всех чаек на свете, убрал руки от лица. Разумеется, он и не думал подобрать рассыпанные монеты. Не хватало еще, чтобы мужчина елозил по земле возле женских башмачков. Ее деньги, сама и поднимет.

Шаунара даже взглядом не проследила, куда покатились медяки.

– Как будем гадать? По-здешнему или как в Наррабане – на крови?

– А ты и на крови умеешь? – удивился Варрах и протянул ей ладонь.

– И нож свой давай! – потребовала колдунья. – Тут нужно железо, которое хозяйскую руку знает.

Проведя над смуглой ладонью лезвием наррабанского кинжала, она умело проколола кожу. Варрах не вздрогнул, внимательно глядя, как светлое лезвие размазывает его кровь по руке.

– Что видишь, женщина?

– Кровь вижу.

– Это понятно, а еще что?

– Я не про твою говорю, а про чужую. Много у тебя на руках чужой крови, господин. Столько, что не отмыть.

Наррабанец не подумал о том, что и ребенок признал бы в нем матерого убийцу. Каждое движение выдавало опасного хищника. Но он не мог увидеть себя со стороны и потому еще глубже проникся доверием к гадалке.

– Это прошлое, а в будущем что видишь?

Женщина вздрогнула, отступила на шаг:

– Ох, лучше не спрашивай! Я таких страхов ни на одной ладони не видела! Будет тебе, господин, беда от птицы!

– От птицы? – сипло переспросил Варрах. – От какой птицы?

– Не знаю. Вижу только: тебе в лицо вонзаются когти.

– Когда? – Тихий голос наррабанца был страшен.

– Скоро, ой, скоро! Не успеет луна на ущерб пойти... Ох, дальше и смотреть не хочу! Ты, господин, меня не слушай! Забудь, что тебе наговорила глупая женщина! Я за такое гадание и денег не возьму! Вот если б доброе предсказала...

Она повернулась и пошла прочь – прямая, статная, величавая.

Варрах замер, словно громом пораженный. Она что, издевается над ним, эта дрянь? Или действительно не знает наррабанской приметы: гадалке обязательно нужно заплатить! Не дашь денег – напророченные беды умножатся, а предсказанная удача улетит прочь.

Наррабанец окликнул колдунью, та не обернулась. Тогда мужчина, наплевав на гордость, быстро подобрал раскатившиеся монеты и кинулся догонять Шаунару.

– Вот, возьми! Мало тебе? Пятую добавлю!

– За такое гаданье? – гневно вопросила женщина. – Да я эту медь и в руки не возьму!

Наррабанец правильно истолковал легкий нажим на словах «эту медь». С проклятием он выхватил серебряную монету:

– Бери, сука, не то зарежу!

– Ну, раз такой выбор... – пожала плечами Шаунара. Небрежно взяла серебро из его руки и пошла своей дорогой, оставив наррабанца разбираться в смятенных, спутанных мыслях.

На ходу она подбрасывала и ловко ловила серебряную монету и напевала (ах, жаль, что Варрах не слышал этой песенки):

Если не глядя трясешь кошельком —

Тут уж богатству не быть.

Если родился на свет дураком —

Тут уж ума не нажить!

Заполыхает морская вода,

Танцам научится рак,

Но никогда, никогда, никогда

Не поумнеет дурак!

32

– Молодцы-то вы молодцы, но что делать с вашей находкой? – Сарх озабоченно глянул на бледного подростка в ошейнике, стоящего на палубе в кольце пиратов. – Я привел жреца, он у трапа ждет – сами же очистительный обряд хотели! Ну и куда нам это сокровище упрятать, чтоб не было хлопот?

Дайру рухнул на колени:

– Господин! Какие от меня хлопоты?! Знаешь ведь, я сам под твою руку хочу, еще на Тагизарне просился!

– Врет, – убежденно сказал Пень. – Ты спроси, чего он за нами всю дорогу тащился да подглядывал?

– Потому и тащился, что своему счастью не верил! Где Эрниди, а где Тагизарна? Ты, рыжий, не рычи, я ж вас не сдал страже, а просто следом шел!

– Потом разберемся, – нетерпеливо махнул рукой Сарх. – Жрец дожидается! Пока надо парня спрятать.

– Скрутить да бросить в трюм, – пожал плечами Варрах.

– Что б ты понимал в очистительных обрядах! – презрительно возразил наррабанцу боцман. Пират не знал и не хотел знать, какие у капитана счеты с тощим сопляком в ошейнике, но понял главное: пленника надо спрятать. – Жрец должен весь корабль обойти! От носа до кормы! И в трюм он спустится!

– Можешь предложить что-нибудь? – деловито спросил капитан.

– А то как же! Вон на палубе шлюпка стоит. Спустить на талях за борт – не на воду, а чтоб в воздухе висела. Парня связать, кляп в рот – и...

– Понял! Отлично! Исполнять, да побыстрее! А я к жрецу пошел!

* * *

Издали доносилось торжественное песнопение: экипаж тянул за жрецом слова очистительной молитвы. Дайру, скрученный по рукам и ногам, лежал на дне шлюпки. Рот его был завязан тряпкой, по щекам текли злые слезы.

Через борт перегнулся какой-то парень, совсем еще мальчишка, такой же белобрысый и долговязый, как и сам Дайру.

– Эй, ты там живой? – заговорщически окликнул он пленника. – Потерпи маленько. Трюм освятили, скоро на палубу вылезут. Как жрец уйдет, так тебя сразу отсюда вынут. Я у тебя пока спрячу мою псину, а то капитан увидит, рассердится. Обряд все-таки. Не возражаешь?

Последняя фраза была шуткой, над которой юнга сам захихикал. Затем он исчез и почти сразу вновь возник над бортом.

– Не вырывайся, дурак, не в море кидаю!

Что-то мягкое, живое тяжело шлепнулось на живот Дайру, когти больно заскребли по боку.

– Все, побегу, а то заметят, что я не на молитве. Смотри, парень, не обижай ушастого! Я его потом тихонько вытащу.

На груди у Дайру восседал несуразный пес, толстый, вислоухий, с добродушной удивленной мордой.

Нелепость ситуации и эта обаятельная зверюга на груди внезапно помогли парнишке успокоиться. Даже стало стыдно: реветь вздумал, как маленький! Ну, скрутили его эти пиратские морды, так учитель скоро его хватится, спросит свой талисман: куда делся Дайру? А пока нужно время тянуть, врать что-нибудь этим гадам. Если уж им Нургидан сумел свою стряпню скормить, так он, Дайру, и подавно не оплошает!

Пес склонил голову, недоуменно обнюхал залитые слезами щеки мальчика и вдруг, сочувственно взвизгнув, начал вылизывать ему лицо.

Страх окончательно прошел. Если бы не тряпка во рту, Дайру бы рассмеялся.

* * *

Именно в это время Шенги положил ладонь на талисман.

– Куда же запропастился Дайру? – озабоченно сказал он.

Ралидж, чисто вымытый, выбритый, в выстиранной и успевшей просохнуть одежде, готов был смотреть на жизнь доброжелательно и благодушно.

– Да не волнуйся, куда денется! Парнишка смышленый, осмотрительный, не ввяжется ни в какую... – Он не договорил, увидев выражение лица Охотника. Резко выпрямился, со стуком поставил на стол кубок. – Что?!

– Не знаю, – тревожно отозвался Шенги. – Талисман закапризничал, это с ним впервые! Хочу увидеть Дайру, а перед глазами все залито светом – мягкий такой, серебристый, переливчатый.

Он до боли вдавил талисман в кожу. Зря старался. Не могла немая серебряная пластина объяснить, что совсем близко от Дайру находится вторая часть магического диска и обе пластины сквозь ночь льют навстречу друг другу невидимые лучи.

– Но это же... это не значит, что мальчик умер? – побелевшими губами вымолвил Шенги.

– Да не может быть! Еще раз попробуй!

Охотник сосредоточился, вспоминая лицо ученика.

– Есть!

– Увидел?!

– Нет, но чувствую... Он там, в этом свете, в самой сердцевине. Жив, точно, жив, только чем-то очень взволнован. И он... и его...

Вдруг Охотник упал на скамью, убрал руку с талисмана и разразился хохотом.

– Его кто-то целует! – воскликнул он в ответ на недоуменный взгляд Сокола. – Да как целует-то! В лоб, в щеки, куда попало! Не знаю, что стряслось с талисманом, но у мальчишки свидание! Ну, Дайру! Ну, пострел! Он этак обгонит Нургидана!

– Не теряется ни по какую сторону Грани! – в тон ему отозвался Ралидж.

– Ладно, – просмеявшись, сказал Шенги. – Мог бы предупредить, поросенок, чтоб я не беспокоился. А то здесь чудовища всякие... Ну, я с ним утром очень, очень поговорю!

* * *

– Да чтоб вас всех рыбы сожрали! Я же выполнил все ваши капризы! На этот нелепый остров завернул! Жреца нанял! Таскался с ним по кораблю, пел молитвы! Чего вам еще надо – чтоб я сам подался к жрецу в ученики?

– Капитан, – просительно пробасил Пень, – команда волнуется! Этот слизняк...

– Короче! Чего они от меня хотят?

– Чтоб ты с ними отстоял молебен возле храма.

– Я же не верю в Безликих!

– А это им по фигу, лишь бы отстоял. Оказал бы уважение богам и команде.

– Как трогательно! Ну, они меня еще узнают! Тысячу раз пожалеют, что смели мне приказывать!

– Они не приказывают, а просят, – уточнил Пень дипломатично. – Капитан, если сейчас наводить порядок, полкоманды разбежится.

– Ладно, уговорил. Но я им это еще припомню. Молебен небось затянется допоздна?

– Да уж до полуночи, капитан, не иначе!

* * *

– Нет, так нельзя! Я сбегаю в поселок! – Трактирщик не мог попасть трясущейся рукой в рукав куртки. – Ну, почему она до сих пор домой не показалась?

– Отец, поселка больше нет! Рыбаки сами в Майдори у родни ночуют. Лянчи – у жениной тетки.

– Глупый мальчишка! Здесь ему, что ли, места мало?

– Ты же знаешь, Лянчи не любит наш постоялый двор!

– Ладно, я по городу пробегусь, а потом на это, как его... сборище Детей Моря. Уж там-то она обязательно будет!

Вьянчи наконец справился с курткой, поспешно дал дочери указания по хозяйству и убежал искать свою любимую.

Юншайла тут же выбросила из головы все его указания. Служанки сами сообразят, что приготовить на ужин знатной даме с дочерью и надо ли вычистить куртку противного усатого пьянчуги.

Сейчас голова хозяйской дочери была занята лишь одним из постояльцев.

Он что, слепой? Юншайла ему уж и улыбалась, и грудью задевала, когда поднос на стол ставила. Не из платья же ей выпрыгивать! Что он молчит, колода зеленоглазая? Или в красотках ничегошеньки не понимает?

Ой, понимает! Юншайлу не проведешь! Если растешь на постоялом дворе, поневоле учишься разбираться в людях. Нравится ему Юншайла! Нравится, и все! Она же видела, был момент: его рука двинулась к ее бедру, но замерла, легла на стол.

Значит, ему что-то мешает. Что-то или кто-то! Эта сопливая наррабанка! Килька тощая! Ворона черномазая! Переглядывается с ним, за столом рядом сидит, голосишко такой хозяйский! Кстати, не потому ли Нургидан решил спать не в комнате, а в коптильне? Гостью ждет?

Да сколько лет этой малявке? Четырнадцать? Пятнадцать? Не рановато ли от мамашиной юбки отцепилась? Юншайла в ее возрасте не перебегала дорогу старшим!

Но этой ночью наррабанская обезьянка не очень-то распрыгается! А красавца Нургидана ждет сюрприз, будем надеяться, приятный.

Юншайла открыла кухонный шкаф, достала с верхней полки горшочек с отваром чернокрыльника – мать пила его на ночь, чтоб крепче спалось.

Мысль о матери заставила помрачнеть: в самом деле, куда она запропастилась?

Хозяйская дочь сноровисто приготовила кувшин медовой воды и щедро бухнула туда снотворного. Затем поднялась наверх и в коридоре встретилась с заморской гадюкой.

– А я как раз к юной госпоже иду, – заулыбалась Юншайла гадюке. – Вот медовую воду несу, на ночь стаканчик выпить – самое милое дело!

– Дай, я сама в комнату отнесу, – сдержанно кивнула Нитха, отнюдь не обманутая улыбкой. Она весь день чувствовала странную неприязнь хозяйской дочери и, по правде сказать, тоже не испытывала к ней особой симпатии.

Юншайла ушла вниз, а Нитха уже хотела войти к себе, но тут из-за приоткрывшейся двери своей комнаты ее окликнул Шенги:

– Что там у тебя, не вода? Дай глотнуть, что-то пить захотелось.

– Медовая вода, учитель. Конечно, пей на здоровье!

Поворот головы, улыбка, жест, которым девочка протянула ему кувшин, заставили Шенги вздрогнуть. Опять вернулось томительное, странное волшебство, которое впервые овладело его душой в Найлигриме.

Проплыло мимолетное воспоминание: юная красавица в нарядном платье, с тщательно уложенными черными волосами...

А сейчас – мальчишеский наряд, растрепавшаяся коса, на лице не зажили царапины, полученные в недавних передрягах.

О Безымянные, как прекрасна эта девушка!

Чтобы скрыть смятение, Шенги припал к кувшину и наполовину осушил его.

– Что, Нургидан ушел спать в коптильню?

– Да, учитель.

– Хорошо. Как стемнеет, возьму веревку и схожу туда. Сегодня полнолуние, надо связать беднягу. А пока прилягу ненадолго, устал.

* * *

– Мы – Дети Моря, но мы знаем его не только добрым. Нам ведомы и опасности, что в нем таятся. Теперь мы познали еще одну. Что ж, тем мудрее и сильнее станем мы, если сумеем превозмочь эту беду.

Голос Шепчущего расплывался по огромной пещере – пожалуй, побольше знаменитого грота дори-а-дау. Веками Дети Моря сходились на моления в этом природном подземном храме, но во времена гонений пещера опустела – слишком известное место, слишком удобное для налетов стражи.

Но в эту грозную ночь пещера вновь была полна молящимися. Еще как была полна! Жрец Безликих умер бы от черной зависти при виде такой толпы – люди стояли плотно, плечом к плечу. И у всех – у мужчин, женщин, детей – на лицах был один и тот же узор, означавший «спаси свой остров».

Эти черно-синие завитушки украшали и физиономию Айрунги, который вместе со всеми слушал сочащийся из незримых трещин голос Шепчущего.

– Самое опасное сейчас – страх и равнодушие. Решил пересидеть опасность в скалах? Понадеялся на стражников, на соседей? Все, ты уже мертв. И мертв остров. Потому что его жизнь – это мы. Люди, готовые идти за него на бой!

Женский это голос или мужской? Похоже, он изменен при помощи какого-то приспособления, вложенного в рот. Айрунги знал толк в подобных штуках еще со времен своего циркового детства.

– Нам, сторонникам древней веры, придется вести двойную битву – с чудовищем и с клеветой. В храме Безымянных тоже идет молебен. И жрец наверняка говорит своей малочисленной пастве, что это мы, Дети Моря, накликали беду своим неверием. Возразим ему делом! Пусть этот чужак увидит, как может Эрниди сплотиться против общей опасности, как дори-а-дау вселяет отвагу в сердца тех, кто ей поклоняется!

Айрунги легко было попасть на моление – на этот раз оно почти не держалось в секрете. Другого случая услышать Шепчущего могло не представиться. Айрунги ловил каждое слово, запоминал, анализировал.

– Второе обвинение не менее серьезно. Вы, конечно, слышали о похищении принца Литагарша. Наши враги утверждают, что мы хотим возродить жертвоприношения на Тень-горе. И начать, мол, решили с принца! Слышите? С принца, помнящего, что он потомок дори-а-дау! С ребенка, который является нашей надеждой! С отважного мальчика, который в грозный день испытаний не пожелал отсиживаться в своих покоях, подобно лопоухому кролику в норке, и бежал из дворца, чтобы быть со своим народом!

Айрунги перестал гадать, мужской или женский голос шелестит над головой. Если впрямь во рту пластинка, то как ни старайся, не угадаешь. Лучше прикинуть, кому принадлежал сапог, что оттиснул след на глине подземного коридора. Бывает, и женщины ходят в мягких сапожках.

– Кто похитил принца? Кто хотел вскрыть жилы, в которых течет кровь нашей богини? Ответ ясен: та колдунья, что напустила на остров чудовище. По слухам, она подбрасывала во дворец угрожающие письма. Что ж, мы, эрнидийцы, не испугаемся старую мерзавку с ее дрессированным слизняком!

От размышлений Айрунги отвлекало странное ощущение, назойливое, словно комариный звон возле уха... чувство, что он уже пропустил что-то важное... ниточку, которая могла бы привести к Шепчущему!

– Сейчас не время сводить счеты. Жрец там, у храма, молится сейчас за нашу общую победу. Может, и бранит нас, но взывает к своим богам о том же, о чем мы просим Морского Старца. И король с дарнигаром, вы же знаете, на время прекратили гонения на древнюю веру. Им тоже не до сведения счетов. Запомните: никаких распрей!

Зря его ловят, раздраженно подумал Айрунги. Такому мирному да кроткому надо из казны жалованье выплачивать! Не время, мол, счеты сводить... Ну, сейчас, допустим, и не время. Но он и раньше вроде бы не призывал громить храм Безымянных. Ну-ка, что там трактирщица Юнфанни рассказывала про его проповеди?

– А если при вас кто-нибудь начнет говорить, что это древние боги наслали на остров Тварь-убийцу, напомните этому человеку, как возле Корабельной пристани наша богиня сражалась с монстром! Жрец утверждает, что водяной щит поднялся по его молитве, но мы-то знаем, что его молитвы не спасли даже его собственного ученика!

Айрунги вздрогнул. Это было первым упоминанием Шепчущего об убийствах других детей. Да, верно, ученик жреца. И сынишка вдовы-корзинщицы.

– Сегодня мы не приносим жертвы. Ни вина, ни зерна, ни масла. Кому-то из вас завтра придется пожертвовать большее – свою жизнь. Будьте стойкими, братья и сестры, на вас смотрят очи древних богов. Прощайте.

Шепот смолк. Пещеру огласил дружный сдавленный вздох, и Айрунги только сейчас понял, какая тишина царила до сих пор под каменными сводами.

Поистине, того, кто шепчет, слушают внимательнее, чем того, кто кричит!

Люди медленно двинулись к выходу из пещеры. Айрунги дал человеческому потоку увлечь себя прочь, охваченный внезапным озарением.

Все детали головоломки встали на место. Айрунги знал, кто такой Шепчущий.

33

Нитха стояла у окна. Ветер приносил запах прибоя, но моря видно не было: только темные скалы, бахромчатые от вереска, да угол старой коптильни.

Девочку не оставляло напряжение. Плечи сводило, словно на них навьючен дорожный мешок, во рту было сухо, пальцы с силой сжимались и разжимались. Ей было знакомо это состояние – черное, томительное предчувствие близкой опасности.

Почему-то в Подгорном Мире это чувство не тревожило ее, хотя, видит Единый, уж там-то хватало неприятностей – слева и справа, сверху и снизу. Но ей было спокойнее, чем здесь, на этом мирном постоялом дворе.

Не потому ли, что рядом всегда был самый надежный на свете человек? Самый отважный, самый хладнокровный, самый опытный, самый умный... самый... самый...

Но он же и сейчас рядом, разве не так?

Почему она не слышала, как хлопнула его дверь? Он же должен был связать Нургидана и вернуться.

Нургидан! О Гарх-то-Горх! Неужели учитель опоздал? Неужели он пришел с веревкой, когда... когда уже...

Не помня себя Нитха вылетела в коридор.

Дверь в комнату учителя была чуть приоткрыта. Под ладонью девочки она беззвучно отворилась.

Такая же крошечная комнатка, как у самой Нитхи. Полузадернутая занавеска над кроватью. За ней – черно... пусто?!

Крик не успел вырваться из горла девочки. Она заметила свисающую с края кровати лапу с длинными когтями. Ту лапу, которая была Нитхе дороже любой мужской руки самых красивых и благородных очертаний.

Уже спит! О, хвала тебе, Единый!

Но тут же девочка поняла, что рано возблагодарила Гарх-то-Горха.

Возле кровати, на полу, под бессильно повисшими когтями валялась свернутая в кольцо веревка.

Нитха смотрела на нее, как на змею, которая вот-вот прянет и ужалит. Та самая веревка, которую Шенги купил у хозяина постоялого двора!

Значит, волк-оборотень не связан?!

Негромко, чтобы не переполошить соседей-постояльцев, девочка окликнула учителя. Тот не пошевелился.

Превозмогая страх, девочка вошла, склонилась над лежащим на кровати человеком. Теперь слышно было, как он ровно и мягко дышит.

Нитха протянула к нему руку и тут же отдернула. В ду-ше взвихрилось то, что было усвоено в раннем детстве... нет, передано в крови от наррабанских предков, поколение за поколением. Быть ночью в комнате чужого мужчины – позор! Прикоснуться к нему, спящему, вообще немыслимо! Такое иногда позволяли себе героини сказок, и всякий раз судьба страшно наказывала их.

Нитха удивленно качнула головой, коря себя за глупость. Решительно положила руку на плечо учителю. Тряхнула... еще раз, сильнее... С таким же успехом можно было трясти мешок с зерном.

Что с ним? Болен? Заколдован? Дыхание вроде ровное, спокойное.

Ладно, есть более неотложная забота. С Нургиданом как быть? Волк-оборотень на свободе, а луна стоит в небе легким прозрачным кругом!

И посоветоваться не с кем. Дайру куда-то пропал – где его носит, оглоблю белобрысую?.. Вот разве что разбудить Сокола...

Нельзя! Ни в коем случае! Он чужой! Хороший, смелый, надежный, но чужой. Не из команды. К тому же были у него неприятности в Полуночной деревне... съесть его там пытались. Кто знает, как он относится к оборотням?

Нитха в отчаянии схватилась за голову. О чем она думает? Как может она идти за советом к Ралиджу, к кому угодно, если давала Нургидану слово, что не выдаст его секрет? Сама клялась, никто за язык не тянул. А в Наррабане говорят: «Клятва молчать – что игла: рот намертво зашивает».

Девочка нагнулась, подняла веревку. Губы ее подрагивали, в глазах стояли слезы. Ей было очень страшно и очень жаль себя. Но что же поделаешь, если совсем некому сделать опасное дело?

Как она ухитрилась выйти во двор, не разбудив никого из слуг, этого Нитха сама себе объяснить не могла. Но каждый шаг через залитый лунный светом двор был настоящим испытанием. Луна, проклятая луна!..

Девочке уже доводилось видеть, в какое чудовище превращается Нургидан в такие ночи. Живое воображение рисовало ей клыки, которые вопьются в ее хрупкую смуглую шейку. Нитхе казалось, что она уже умерла, а тело почему-то еще движется вперед, ноги сами несут ее к приземистому сооружению с крошечными окошками.

Храбрости хватило до порога. Распахнула дверь, впустив в коптильню лунный поток, и поняла, что не может перешагнуть порог. Просто отказали ноги, не идут дальше!

Нургидан вышел к ней сам – бледный, злой, с искусанными в кровь губами.

– Какого демона так долго?.. Думаешь, мне легко держаться? Вон как свет с неба хлещет! А почему ты, а не учитель?

От облегчения Нитха уткнулась лбом в дверной косяк. Она не могла вымолвить ни слова, но Нургидан и не ждал ответа.

– Что встала, кукла наррабанская? Веревка у тебя? Убью, если забыла! Долго мне еще мучиться? Вяжи давай, дурища!

Обратный путь был – как танец! От облегчения девочка не чувствовала под собой земли. В душе не было даже сочувствия к напарнику, который бился сейчас на земляном полу, стараясь освободиться от веревки. Нитху залил ясный, легкий поток свободы. Кошмар остался позади. Можно было лечь спать, но какой уж тут сон! Хотелось петь, свистеть, кричать! Нитха уселась на подоконник, с трудом сдержав шальной порыв свесить ноги наружу. Перед ней расстилался двор, и девочка, посмеиваясь, представила себе, как шла она в коптильню, стуча зубами и коленками.

И вдруг улыбка сползла с ее лица. Потому что сквозь лунное полотно шла другая девушка. Нитха видела ее со спины, но узнала сразу, как не узнать! Толстозадая шлюшка, хозяйская дочка!

На голове платок, в руках кувшин – Юншайла шла в коптильню, к Нургидану.

* * *

Поднятая на талях шлюпка стояла на палубе. Дайру, избавленный от кляпа, стоял перед Сархом, хлопая белесыми ресницами. Руки мальчика были скручены за спиной, однако ноги были свободны: Сарх приказал перерезать веревку после того, как неуклюжий пленник третий раз растянулся на палубе.

Сарх невольно морщился: раздражала радостная готовность мальчишки выдавать тайны своего учителя и друзей. Да и сами эти тайны не радовали.

– Говоришь, вы не случайно угодили на Эрниди?

– Какая уж тут случайность, господин мой! – Дайру чувствовал себя увереннее после того, как изо рта вынули кляп и его «главное оружие» оказалось на свободе. – Что Ралидж – колдун, я про то и раньше слышал. А Шенги... ну, тот не колдует, зато в Подгорном Мире таким штукам выучился, что от колдуна и не отличить. Случайно! Ха! Пусть господин меня лучше спросит, случайно ли он угодил за Грань!

– Что-о?!

– Вот именно! Чтобы ни с того ни с сего Грань раскрылась, поглотила людей и снова захлопнулась, ну, слышал ли мой господин о такой диковине?

– Для меня все диковина, что не в нашем мире!

– Вот именно! Совиная Лапа – он только с виду тихий да простоватый! Его, помню, пролазы пытались со свету сжить. Так Шенги жив-здоров, а те недоумки в Бездне горят, вот чтоб я сдох на месте, если вру!.. Я уже могу называть моего господина капитаном?

– Да можно, можно, называй. Но зачем их принесло на Эрниди?

– А ты как думаешь, капитан? Ты их в плен взял, связанными держал – разве они такое забудут? Вот и нагнали тебя, чтоб счеты свести!

– Нагнали?!

– Ну, не совсем так, капитан. Учителев любимчик, Нургидан этот... он же вас не наугад вел! Куда ему Шенги велел, туда и...

– Стой! Вот ты и попался, паршивый лгун! Нургидан вывел меня не на Эрниди, а на безымянную кучу камней!

– Нургидан – дурак! – без запинки отозвался Дайру. – За что ни возьмется, все выходит через пень да в болото! Ралиджу пришлось насылать на твой корабль демона, чтоб ты повернул на Эрниди.

– Врешь, – сипло сказал Сарх. В этот миг он забыл о своем обычном позерстве, забыл следить за тигриной грацией движений – так потрясло его подозрение, что последние дни он был игрушкой в насмешливых вражеских руках. Злобный оскал обнажил зубы, брови сдвинулись над переносицей, налившиеся кровью глаза зашарили вокруг: на ком бы сорвать раздражение? Хотелось от души врезать противному белобрысому перебежчику, но мальчишка еще мог пригодиться.

И тут капитан увидел, что на сиденье шлюпки вскарабкался толстый облезлый пес. Неуверенно глянув сверху вниз на палубу, он перевалился через борт шлюпки, неуклюже шмякнулся на доски и поднялся, заискивающе поглядывая на толпившихся вокруг моряков. Хвост робко подергивался.

Раздражение капитана наконец-то нашло выход:

– Это еще что за пакость? А ну, вышвырнуть за борт!

И с такой силой пнул непрошеного гостя в бок, что несчастный Тяв-тяв кубарем прокатился по палубе.

Пес, которого ни разу в жизни не били, вскочил на ноги, попятился, вздыбил шерсть на загривке, ощерился не хуже голодного волка и залаял.

До сих пор его тявканье вызывало смех у каждого, кто слышал эти потуги домашнего песика на свирепость. Но не сегодня. Не сейчас, когда в такт лаю качнулся на ошейнике серебряный талисман.

Настал звездный миг старого дворцового пустобреха. Исполнилась его заветная мечта.

Лай родился в горле, вырвался наружу и раскатился по палубе, вселяя ужас в каждого, кого настигали эти сухие скачущие звуки. Это был ужас необъяснимый, черный, поднявшийся из глубин сознания и учинивший на палубе «Белопенного» панику страшнее той, что вспыхнула прошлой ночью. Тогда царили неразбериха и смятение, люди пытались понять, что происходит. Сейчас они, обезумев, искали спасение от чего-то кошмарного, неодолимого.

Одни с воплями ринулись по сходням на берег (среди них и Дайру со связанными руками). Другие прыгали за борт – просто потому, что так было ближе. Третьи в поисках спасения скатывались в трюм, в спешке спихивая друг друга с лестницы. Четвертые карабкались на ванты.

Что до Сарха, то он, очнувшись, обнаружил себя сидящим верхом на марс-рее. И пережил массу неприятнейших ощущений, потому что этот жестокий, самолюбивый и в общем-то храбрый человек в душе очень боялся высоты...

А виновник переполоха недоуменно склонил набок вислоухую голову. Еще раз тявкнул, уже не грозно, а с удивлением. И оскорбленно затрусил по сходням – подальше от этих грубых, нелепых, непонятных людей.

* * *

Зачем идти на свидание с пустыми руками, если отца нет дома, а винный погреб он бросил незапертым? А хоть бы запер – гвоздем открыть замок не так уж сложно при некотором навыке. Главное – сообразить, на кого свалить исчезновение кувшина. На слуг нельзя: те, защищаясь, такого наговорят про хозяйскую доченьку, что ой-ой-ой! К счастью, живет сейчас в «Смоленой лодке» знатный господин, в которого и так уже крепко выплеснулись отцовские винные запасы. Правда, после визита летающей старухи он из комнаты выйти боится, но отец ведь к нему с расспросами не полезет. Просто приплюсует кувшин астахарского к счету, мало ли уже приплюсовано!

Впрочем, такие размышления не подобают юной девице, идущей на свидание с зеленоглазым знатным юношей.

Юншайла передернула красивыми плечами: с моря тянет холодный ветер, а одета девушка легко. Впрочем, вот и заветная дверь! Красотка положила руку на косяк и мечтательно улыбнулась: именно здесь, в коптильне, она три года назад узнала, как это сладко, когда тебя обнимает мужчина.

Шагнув через порог, Юншайла зорко вгляделась во тьму и чуть не охнула от разочарования. Никого!

Но почти сразу увидела под ногами у себя какой-то увязанный тюк. И не успела ни удивиться, ни испугаться, как тюк этот ожил: заворочался, заизвивался.

Юншайла грохнулась на колени:

– Сейчас, господин мой, сейчас! Ох, и рот тряпкой завязали, храни нас Безымянные!

Отставив кувшин к стене, торопливо развязала узел платка, освободила рот. Мелькнула мысль: поцеловать спасенного в губы... Но тут эти губы разомкнулись и злобно произнесли:

– Развяжи! Быстро, ну!

– Конечно, конечно, я уже... Жаль, ножа нет, узлы туго затянуты. Ох, гадина, стерва наррабанская! Я, бывает, тоже приревную кого, но чтоб веревками парня связывать – до такого никогда...

– Не болтай! Зубами узлы попробуй!.. – В голосе юноши звенело яростное нетерпение.

Юншайла склонилась над лежащим, и в этот миг ей на плечи обрушилось что-то неистовое, визжащее. Не удержавшись, девушка упала, но тут же вскочила на ноги и рывком стряхнула с себя заморскую дикую кошку.

Ах, так? Ну и пожалуйста! Юншайла в эту игру тоже умеет играть! Сама из-за парней сроду драк не затевала – пусть из-за нее парни дерутся. Но иногда приходилось давать сдачи разным безмозглым дурнушкам. Вот одна из них сейчас и получит как следует!

Юншайла замахнулась, но смуглая мелкая дрянь поднырнула под кулак и за юбку рванула эрнидийскую красотку на себя. Та плюхнулась наземь, да так неловко, что вспорхнувший подол накрыл плечи и лицо.

Ну, это уже... за такое убить мало!

Эрнидийка не вскочила, а взметнулась, как штормовая волна. Со всей своей немалой силы ударила и на этот раз не промахнулась. Худенькая смуглая девчушка отлетела прочь, ударилась о стену и беспомощно сползла на пол. Юншайла замерла в недоумении и тревоге. Неужто и впрямь – убила?

И тут раздалось повелительное:

– Оставь ее! Развяжи... сейчас же, скорее!

Как изменился голос – стал хриплым, резким!

Забыв обо всем, девушка метнулась к связанному Нургидану, который вновь забился в своих путах. Подхватила его за плечи, чтоб не ударился затылком о земляной пол. Драка с соперницей и близость неистовых зеленых глаз возбудили эрнидийскую красавицу так, что она потеряла голову. Один поцелуй – сейчас, немедленно, иначе она задохнется! Все остальное – потом, когда узлы будут развязаны. Но один раз припасть к его бешено искривленным губам – в этом будет особая, терпкая сладость. Именно сейчас, когда он беспомощен, целиком в ее власти!

Не отводя взгляда от его огромных зрачков, Юншайла медленно наклонилась.

И тут случилось страшное. Красивые губы расползлись в невероятном, нечеловеческом оскале. Лицо, превратившись в звериную морду, вытянулось навстречу девушке. Она ощутила жаркое дыхание хищника. Острые клыки лязгнули возле белой полной шеи, да так близко, что скользнули по коже.

Юншайла в смертельном ужасе шарахнулась прочь. Она уже теряла сознание, когда пришедшая в себя Нитха обрушила ей на голову кувшин с астахарским вином.

* * *

Юншайла медленно приходила в себя: глаза открылись раньше, чем проснулись память и способность разумно рассуждать. Несколько мгновений она тихо наслаждалась утренним ветерком, мягко овевавшим лицо, и приятным холодком от мокрой тряпки на лбу. Затем поняла, что сидит, прислонившись снаружи к стене коптильни, а с двух сторон над ней склонились Нургидан и Нитха.

Тут она вспомнила все и рванулась было прочь, но четыре руки бережно удержали ее.

– Легче, красавица, – заботливо произнес Нургидан. – Не надо так дергаться. У тебя, наверное, сотрясение мозга.

– Я... как... что?.. Почему?..

– Это же надо – так головой о камень удариться! Больно небось!

Зеленые глаза смотрели ласково, мягко.

– О камень? – вставая и сбрасывая с головы тряпку, вопросила Юншайла. – Я?!

– Ну да, – вмешалась Нитха и для убедительности указала носком сапожка на один из валунов, в изобилии валявшихся вокруг коптильни. – Вот об этот. Не знаю, куда ты, голубушка, бежала ночью с кувшином, но и голову крепко расшибла, и кувшин вдребезги. – В голосе Нитхи сквозь сочувствие просвечивало злорадство. – И все платье вином изгваздала!

Платье и впрямь благоухало дивным ароматом астахарских виноградников, гордости Наррабана.

Чуть пошатываясь, Юншайла устремила требовательный взгляд в лицо зеленоглазому Сыну Рода:

– Ты!.. Ты был связан! Я хотела тебя освободить, а она – в драку...

Добрая улыбка Нургидана превратилась в недоуменную, уголок рта печально дрогнул:

– Связан? Я? Ах, бедняжка! Тебе надо скорее лечь в постель. Хочешь, провожу?

Если силуранцы славятся упрямством, то эрнидийцы вполне могут с ними в этом поспорить.

– А ты, – обвиняюще указала Юншайла на Нитху, – его связала!

– Хорошо, хорошо, – сразу согласилась с ней девочка. – Связала. И на цепь посадила. И намордник надела. Ты только не волнуйся, ладно?

При слове «намордник» перед глазами эрнидийки всплыла жуткая волчья пасть... Ну, уж это ей наверняка привиделось! Такой милый, изящный юноша!

Но связан-то он был?!

И тут девушка, осененная внезапной мыслью, схватила Нургидана за руку. Тот вырвался и отступил на шаг, но было поздно: девушка разглядела на запястье глубокий красный след от веревки.

– Да? – зловеще протянула хозяйская дочь. – Это я, значит, головой о камень стукнулась?

Нургидан и Нитха растерянно переглянулись.

И тут, приоткрыв калитку плечом, во двор ввалился Дайру. И остался стоять тут же, привалившись к забору и тяжело дыша. Одежда его была потрепанной и грязной, лицо в царапинах. А плечом он отворил калитку потому, что руки были заведены назад и накрепко прикручены к телу толстой веревкой.

При виде этого зрелища Юншайла даже рот раскрыла. А потом завизжала на весь двор:

– И этот! Связан! Вы все такие! Вся компания! Сумасшедшие! Думаете, люди не узнают? Еще как узнают!

– Что узнают люди? – благодушно вопросил неслышно подошедший Ралидж. Он еще не успел заметить Дайру.

Юншайла ошалело взглянула на знатного гостя и бухнула:

– А тебя уже развязали?

Сын Клана потерял дар речи, ошарашенный и сутью вопроса, и хамской формой, в которой тот был задан.

– Я все расскажу отцу! – продолжала неистовствовать хозяйская дочь.

И тут, словно нарочно подгадав момент, во двор вошел Вьянчи.

Юншайла бросилась к нему:

– Иди сюда! Тут такое творится!..

И замолчала. Таким она отца еще не видела. Лицо Вьянчи было жалким, точно смятым. Из покрасневших глаз текли по щекам слезы.

Не обратив внимания ни на слова дочери, ни на ее вид, он поспешно подошел, взял девушку за руки:

– Доченька, горе-то, горе какое... Наша мама... нет больше мамы!

– Как – нет? – непонимающе отстранилась от него дочь. Взглянула в потухшие глаза и разом поверила. Вскрикнула, заголосила, запричитала.

Постояльцы, понимая, что помочь они не могут, а вмешиваться сейчас нельзя, осторожно обошли плачущих отца и дочь и направились к крыльцу, на которое как раз вышел прекрасно выспавшийся Шенги.

Охотник свежим глазом оценил ситуацию, выслушал короткий рассказ Нитхи и принял командование:

– Сейчас лучше отсюда уйти. Совсем съезжать не будем, просто отчалим на время, пока погребальный костер, то да се... Девочка, проверь, не забыли ли мы чего, и принеси плащ и меч Сокола.

Дайру, которому ночные странствия среди скал и кустов – со связанными руками! – не прибавили хорошего настроения, заговорил сварливо:

– Может быть, господа все-таки соизволят обратить внимание на мою ничтожную персону? Я, конечно, всего-навсего раб, но сам от веревки избавиться не могу, уж развяжите, окажите милость!

– Во имя богов! – охнул Шенги. – Сынок, что ж ты за спинами стоишь, я и не заметил, что ты... кто это тебя?

– Да так, пустяки, всего-навсего Сарх. И его новая пиратская команда. В порту стоит «Белопенный». Кстати, на борту непонятные дела творятся – какая-то чародейная жуть!

Сообщение произвело такую сенсацию, что Дайру пришлось еще раз напомнить: он нуждается в помощи.

– Да-да, конечно, – откликнулся Шенги. – Нургидан, займись веревкой. Потом оба приведите себя в порядок. Пойдем во дворец, сообщим о пиратах.

И ушел в дом, оставив ворчащего Дайру на попечении Нургидана.

– Не бубни, – оборвал тот жалобы приятеля, трудясь над узлом. – Я сам только-только от веревки избавился, и ничего, не скулю!

– Некоторым это, может, и нравится, – желчно отозвался Дайру. – Некоторым, может, по душе всю ночь по кустам прыгать да на луну выть. А вот я не из таких!

– Ты не получишь по шее, – благородно ответствовал Нургидан. – Я не бью связанных. Повернись... вот так, готово!

Он поднялся на крыльцо. С верхней ступеньки обернулся и надменно закончил:

– И вообще – волк не воюет с крысами!

– Правильно делает, – мрачно сообщил ему Дайру. – Иначе рискует сдохнуть от заражения крови в прокушенной лапе.

* * *

У себя в комнате Нитха озабоченно встряхнула над ухом фляжку. Ни капли! А в странствиях под рукой всегда должна быть полная фляга!

Взгляд девочки наткнулся на кувшин, стоящий на столике у кровати. Нитха улыбнулась и аккуратно перелила в свою фляжку сладко пахнущую медовую воду, которую за хлопотами и волнениями пока даже не попробовала.

34

– Нет, к самому королю пробиться не удалось, – морщась, говорил ученикам Шенги. – Он, понимаете ли, всю ночь работал в библиотеке – искал в старинных рукописях упоминания о разных морских чудовищах. И способы борьбы с ними. Даже на ночной молебен не ходил. И сейчас ищет. А слуги уж так приучены, что если король работает в библиотеке, его нельзя тревожить, хоть дворец гори!

– Все-таки у правителей жизнь нелегкая, – посочувствовал Нургидан эрнидийскому государю. – Столько всякого, о чем думать надо... никакой головы не хватит. Вот уж ни за что не согласился бы стать королем!

– А тебе предлагали? – заинтересованно вскинулась Нитха.

– И что ж, так без толку вы и проходили? – возмутился Дайру. – С такими важными вестями?

– Нет, что ты! Во-первых, вести и впрямь очень, очень важные. Во-вторых, я же пришел вместе с Сыном Клана! Дарнигар нас сразу же выслушал и каждое слово учел и запомнил. Но никого за похищение Дайру арестовывать не будет. На него вот-вот полезет чудовище из моря, так не хватало ему еще схватки с пиратским экипажем. К тому же дело... – Шенги замялся.

– Мелкое, да? – сообразил Дайру. – Подумаешь, похитили раба... да к тому же он сам от них сбежал, так что все в порядке!

– Не ворчи, сынок, но так оно и есть. Почти слово в слово так дарнигар и сказал. Конечно, обещал, что стражники, которые несут караул на пристани, заодно приглядят за «Белопенным». На корабль уже нацелены два копьемета с утеса, дарнигар при мне распорядился. И намекнул, что если пираты захотят воспользоваться суматохой из-за чудища и поживиться на острове, их будут ждать кое-какие приятные неожиданности. Толковый здесь дарнигар, хоть и молодой.

– У него к тому же на Сарха большой и крепкий зуб, – добавил Ралидж. – Он после молебна спросил наррабанца, не поможет ли тот со своими людьми стражникам, если чудовище вылезет на корабельную пристань. А тот наотрез отказал. Мол, людей у самого мало, и вообще ему свой корабль дороже чужого острова. Ладно, пойдем к оружейнику. Хватит тратить серебро, пустим волчком золотые. Нужны хорошие мечи.

Нитха задумчиво вздохнула:

– Сарх... Надо же, привела судьба! Интересно, что сейчас делает этот сын гиены?

* * *

«Сын гиены» был в этот миг занят весьма необычным делом: руководил матросами, которые деловито ломали спасательную шлюпку.

Этой ночью престижу капитана был нанесен серьезный ущерб – когда его на глазах у всей команды снимали с марса-рея.

Ну, не умел Сарх карабкаться по всей этой корабельной верхотуре, не умел! Не морской человек – из племени джахак, потомок кочевников. Все, что выше верблюжьего горба, для него уже томительная, мучительная высота! Он извелся, ожидая, когда схлынет паника и пришибленная, растерянная команда вернется на борт.

Натерпелись пираты страха, а тут им такое развлечение: капитана на веревках спускать на палубу!

Подорванный авторитет необходимо было срочно восстановить. Мрачный Сарх собрал команду на палубе и объявил: раз не помогли очистительные обряды – в ход пойдет наррабанское колдовство! Он здесь капитан, а значит, на борту «Белопенного» место лишь тем демонам, что покорно служат ему, Сарху. Всю прочую нечисть – за борт!

Наррабанец скинул куртку и рубаху – мышцы играли под смуглой кожей, покрытой правильным узором тонких белых шрамов. Это была память о родном племени: следы ритуального истязания, через которое проходил мальчик, становясь мужчиной.

Этот странный человек взял в каждую руку по факелу и двинулся по палубе, читая нараспев заклинания.

О, как развернулась актерская натура Сарха! Под устремленными на него взорами наррабанец то шел медленно, почти крадучись, по-собачьи принюхиваясь, то вдруг пускался в неистовый, но подчиненный яростному ритму танец, притопывая и размахивая факелами. Заклинания текли из его уст то тихим ручьем, то раскаленной лавой.

Команда была заворожена, кроме Варраха, которому было трудно сохранять серьезный вид. Он-то понимал, что капитан говорит даже не по-наррабански – любой из матросов мог знать этот язык! – а на родном наречии джахак. Очень выразительное наречие. Варрах в кровь искусал губы, чтобы не засмеяться, слушая, какими словами Сарх честит команду – этих ублюдков чесоточной ослицы, которые родились в позорном доме, росли в свином закуте, а теперь бороздят моря на помойной лохани, которую по глупости называют кораблем!

Когда капитан отвел душу и как следует покрасовался перед матросами, он выбросил оба факела за борт и объявил, что ему все ясно. Вчерашний очистительный обряд был проведен с толком, жрец честно отработал свои деньги. Виновата сама команда: все забыли про висящую за бортом шлюпку. Там, бок о бок со связанным пленником, и нашли убежище незримые демоны.

Гнев команды обрушился на несчастную шлюпку. Крушили ее не просто так. Каждый пират по очереди выламывал топором кусок доски, поджигал и выбрасывал за борт под монотонные заклинания, творимые капитаном. Это занятие целиком захватило экипаж. Пираты не видели, как за их спинами в открытую ухмыляется Варрах: главарь перестал честить команду скопом и теперь обрисовывал облик каждого матроса отдельно.

Со стороны обряд выглядел настолько внушительно, что стражник, наблюдавший за этим безобразием с пристани, встревожился и послал напарника с донесением к дарнигару: на борту «Белопенного» творится какое-то непотребное чародейство!

Только этого и не хватало несчастному острову, который и без того ожидает нападения морского чудовища!

* * *

Недолгим оказалось благоволение капризного лесовика! Только что путники, весело переговариваясь, брели по удобной, широкой тропе, и вдруг перед ними встало нечто невообразимое. Это даже непролазными дебрями не назовешь – крепостная стена, свитая из корявых, тесно растущих стволов, упрямых ветвей, колючего, вредного подлеска. Все густое, неподатливое и настолько плотное, что руку не просунуть в этот живой войлок – не то что человеку сквозь него продраться.

Неуверенно заговорили два топора, и тут же выяснилось, что проще рубить железо или камень. Толстые стволы и сучья были непоколебимо тверды, а гибкие ветви ускользали от топора и тут же возвращались на место, по-прежнему угрожая людям колючками.

– Огнем, что ли, попробовать, – задумчиво произнес Ильен.

Пожилой наемник поспешил отвесить подзатыльник неукротимо мыслящему сопляку. Незачем еще сильнее гневить лес!

– За что сердишься, лесной хозяин? – растерянно спросила Арлина, протянув руки к зелено-коричневой преграде. – Чем мы тебе не угодили?

И тут из-за спины госпожи раздался голос Лопоухого, который безуспешно пытался скрыть облегчение и радость:

– А он на нас и не сердится. Он понял, что мы в такое место идем, где человеку верная смерть. Вот и не пускает, бережет.

Правота наемника была настолько очевидной, что даже Аранша, вопреки своей привычке, не одернула наглеца.

– Поворачиваем? – с надеждой спросил пожилой наемник.

Не ответив, Волчица шагнула вперед. Провела рукой по непроглядной листве, пытаясь развести шелестящую преграду. Разлапистая ветка ткнулась ей в плечо, словно желая остановить, урезонить.

– Не вернусь, лесной хозяин. – Женщина говорила негромко, но каждое слово рвалось из души с болью. – Убить сможешь, заставить повернуть – никогда. Все уйдут – я одна останусь. Прорвусь – топором, мечом, руками, зубами! Потому что это обязательно нужно... Я не согласна остаться без любимого! Пойми, его хотят убить, а я умру раньше него, я давно так решила. Мне без него нельзя. Ну, как тебе объяснить? Вот представь: у твоего леса отнимают солнечный свет – совсем, навсегда. Вечный мрак, мертвые коряги, воют бешеные волки... Или останешься без дождя. Ни капельки с неба, деревья иссохнут в тоске – это можешь понять? Вот такая у меня будет жизнь, если Ралиджа убьют. А я так не хочу. Ты уж посторонись, пропусти, ладно?

По щекам Волчицы струились слезы, капали на подрагивающие листья.

Детская рука дернула ее за куртку.

– Не плачь, госпожа! – глядя на нее снизу вверх, утешил Денат. – Лесовик уже понял! Он пропустит... кому и правда нужно...

Мальчишка легко отвел в сторону широкую, резко прошумевшую ветвь – словно приоткрыл калитку. И юркнул в приоткрывшийся проем.

На мгновение все опешили, а потом Аранша бросилась вслед за своим отчаянным ребенком. Забыв обо всем на свете, она бежала сквозь расступающуюся перед ней густую листву и с тревогой ловила звенящий впереди смех.

Так что Волчица оказалась лишь третьей. Скользнула за ветку и исчезла в тугом переплетении зелени.

– Надо и нам... – неуверенно протянул пожилой наемник. Он потянул на себя ветку. Та не шелохнулась – словно железный засов на прочной двери.

Наемники загалдели – возмущенно, но не слишком громко, а то как бы лесной хозяин не передумал.

Ильен, к своему стыду, тоже почувствовал облегчение. Да, он упрашивал Хранителя взять его в поход на призраков. И ужасно гордился, когда уезжал из Найлигрима вместе с Волчицей. Но здесь, рядом с жуткими развалинами, в голову лезли тяжелые воспоминания. Ведь он уже был в Кровавой крепости! И проклятые призраки, чтобы припугнуть его взрослых спутников, наслали на Ильена такую боль, что и сейчас вспомнить – все внутри в узел скручивается!

Может, оно и к лучшему, что так получилось. Ведь Ильен не виноват, верно? Он не струсил, да?

И вдруг глаза мальчика расширились: он увидел на плече Лопоухого дорожную суму, забытую Арлиной.

Душа Пламени!

Госпожа ушла во вражеский стан безоружной! Грозное зелье, созданное Ильеном, осталось у дурня-наемника, который помер бы от страха, узнав, что именно тащил он на плечах всю дорогу!

И рядом со страхом за приемную мать – страхом искренним, горячим – полыхнуло разочарование: он не увидит, как действует Душа Пламени! Не будет поставлен такой потрясающий опыт!

А разве Айрунги не учил его, что нет такой цены, которую было бы жаль заплатить за крупицу познания?

– Дай сюда! – крикнул парнишка, сдернул суму с плеча ошарашенного наемника и ринулся сквозь зеленую стену, даже не поняв сгоряча, что она пропустила его ласково и покорно.

* * *

Позади – сомкнутые полчища дикой малины и боярышника, впереди – замшелые руины крепостной стены. И еще впереди – самая опасная часть похода. Сердце приключения. Встреча с призраками древних магов.

А люди, стоящие на подступах к вражеской крепости, уже чувствовали себя победителями. В их душах не остыл накал чувств, что оказались сильнее лесного чародейства.

Любопытство ребенка.

Забота матери.

Тревога за любимого.

Тяга к знанию.

Издали всплесками доносились голоса наемников. Иногда слышался стук топора – какой-то робкий, неуверенный.

– Они-то почему не прошли? – возмутилась Аранша. – Следовать за десятником – это для них пустяк, да? Ну, дайте только мне вернуться! Я этих обормотов выучу плясать на канате! В рот мне будут глядеть, по глазам приказы читать научатся!

– Не сердись! – улыбнулась Арлина. – Вспомни, как сама в рядовых наемницах ходила. Конечно, ты выполняла приказы десятника и сотника, но всегда ли тебе хотелось их выполнять? Всей душой, всем сердцем, а? Все, что начальству в дурную голову взбредет?

Аранша хмыкнула, что-то припомнив, сплюнула и махнула рукой.

35

Гигантское слизистое тело штурмовало набережную. Как выросла Тварь! Стражники, которые бились с ней на руинах рыбацкого поселка, были поражены. Они не ожидали увидеть гору подрагивающей полупрозрачной жижи под белесой пленкой. На существо приходилось смотреть снизу вверх.

Но молодого дарнигара ничто уже не могло потрясти после того, что открылось ему в собственной душе на вершине Тень-горы. На чудовище Бронник глядел с ледяным спокойствием человека, чья жизнь все равно кончена, а значит, и бояться уже нет смысла.

– Не подходить близко! – негромко приказал он. – Пусть ползет до канав с хворостом. Будьте осторожны: оно плюется едкой слизью!

Ни один приказ стражники не исполнили бы с такой охотой, как этот. Никто из них и не собирался обниматься с мерзким слизняком.

А студенисто подрагивающая масса уже почти вся влезла на доски причала, которые трещали и гнулись под ее весом.

– Командир, может, зажигательными? – азартно спросил десятник.

– Рано, – строго ответил Бронник. – Пусть в ловушку глубже заползет.

Ни дарнигара, ни прочих островитян не удивило, что дочь Морского Старца, вчера отбившая нападение монстра, сегодня даже не попыталась преградить ему путь. Эрнидийцы – народ крепкий и отважный, битый ветрами и волнами – не привыкли просить у богов слишком многого. Будешь чересчур долго молиться на берегу – останешься без улова!

Помогла вчера дори-а-дау, и спасибо ей. А сегодня жители Эрниди сами постоят за свои семьи, за свой остров, а заодно и за свою богиню!

Слизняк тащится туда, куда Бронник хотел его гнать зажигательными стрелами. В широкий полукруг хвороста, политого маслом. Пусть заползет подальше, и заполыхает огненная стена, а стражники замкнут кольцо.

Хорошо, что Бронник не позволил приблизиться к полю битвы этому краснобаю Айрунги и его отряду, сколоченному из рыбаков. Огонь – серьезное оружие, не то что какое-то ноздреватое каменное крошево.

Молодой дарнигар старался не думать о том, что случится после битвы. Для него было совершенно ясно: какой бы доблестной ни была расправа над чудовищем, она не заставит короля забыть о том, что произошло на вершине Тень-горы. Фагарш – человек добродушный, но в серьезных делах жесткий. Все правильно, так и надо. Бронник и сам не умеет прощать. Весь в отца.

* * *

Впервые за пять столетий Ураган чувствовал себя счастливым. Крепкое, сильное тело, позаимствованное у Шершня, подчинялось воину-магу так же послушно, как некогда свое собственное. Никто из союзников не оспаривал его право на командование, даже Фолиант.

Маги, вдохновленные успешным разгромом рыбацкого поселка и тем, как разъелся и вырос хищный слизняк, решили расширить свои планы. Теперь они намеревались, запугав и терроризировав остров, захватить власть над смятенной столицей, устроить там временную штаб-квартиру, а после уж завладеть серебряной пластиной. В принципе реальный план, особенно если учесть новые свойства боевой Твари, вчера замеченные Фолиантом.

Грот дори-а-дау потеряет целебные свойства с гибелью правящей династии? Ну и плевать! Маги все равно не намерены царствовать здесь долго и счастливо. Остров Эрниди не успеет даже прийти в упадок – он обречен на гибель.

Там, где речь идет о каком-нибудь завоевании, Урагану честь и место, меч в руки и вражью рать навстречу! Тут его авторитет признают все – и подозрительный Фолиант, и вздорная Орхидея, и даже Ящер, считающий человеческий способ вести войну полнейшим идиотизмом.

Но больше всего уверенности и радости доставляла Урагану почти забытая тяжесть меча у бедра. Причем не скверно заточенной железяки с неудобной рукоятью, какая была у Шершня, когда спрутомыши загнали его в Кровавую крепость. Нет, в переломный миг судьбы Урагану достался восхитительный старинный клинок, игрой случая попавший из-за моря к эрнидийскому торговцу. Тот собирался предложить меч дарнигару, раз уж король равнодушен к оружию, и сомнительным незнакомцам пришлось выложить на прилавок целое состояние в старинных золотых монетах, прежде чем расплывшийся в непривычно нежной улыбке Ураган смог вынести за порог лавки свое стальное сокровище. Кстати, сам Ураган считал, что дешевле попросту убить наглого торговца и забрать все, что нужно. Однако союзники шепотом убедили древнего вояку не создавать лишних сложностей.

Ураган пережил мгновения чистого восторга, когда на рассвете встал на лужайке меж скал, держа свой дивный, уже любимый меч. В этот миг воин-призрак понял Лейтису и Орхидею, которые среди великих дел, когда на счету каждая капля магической энергии, надеются урвать крохи на восстановление своей юности и красоты. Урагану тоже плевать на высокие дела и общие запасы силы. Он сделает то, чего жаждет душа, а там хоть все лети в Бездну!

Подняв перед собой клинок, поблескивающий в рассветных лучах, воин-маг принял полную власть над мускулами и нервами разбойничьего атамана.

Прозвучало короткое заклинание, позволяющее мгновенно вернуть утраченные навыки и умения. И разминка, короткая, легкая, быстрая – не для пользы, для удовольствия, под беззвучные восхищенно-завистливые вопли Шершня из глубин души.

Ураган тогда не сдержался, похвастался перед разбойником:

– У вас помнят, что такое карраджу? А ты знаешь, что именно я некогда заложил основы этого боевого искусства? И название придумал тоже я!

Если и приврал, то совсем немного.

От воспоминаний чародея-воина отвлек заикающийся голос Красавчика:

– Г-гляд-дите! Они зажгли х-хворост! Огонь-то, огонь к-какой!

Морщась от пронзительного голоса смазливого придурка, Ураган ответил:

– Ничего. Здешний дарнигар недооценивает нашу зверюшку. Мы...

Договорить ему помешал стон из-за плеча. Воин в тревоге обернулся к Орхидее, которая следила за потоком магической энергии.

Женщину била дрожь, лоб покрылся каплями пота. Но самое страшное – лицо беспрерывно менялось. Кожа становилась то пятнисто-желтой, то нежно-розовой. Морщины появлялись и тут же исчезали. Волосы то отливали тугой яркой медью, то вновь свисали седыми старушечьими космами.

– Что случилось?!

– Чуткий, – с трудом вымолвила Орхидея. – Чуткий... Он говорит: немой малышке трудно держать ровный, четкий луч. Говорит: часть энергии потребуется им самим. К крепости подошли люди.

* * *

– Что еще за твари? – тревожно глянула Арлина на большие бурые «капли», унизавшие ветви старого граба.

Ильену еще не встречались такие существа, но опознал он их сразу:

– Это спрутомыши! Мне Дайру рассказывал.

– Ух ты, сколько! – оценила Аранша возможного противника. – А чего так спокойненько висят?

– Может, заколдованы? – Арлина не сводила взгляда с туго свернутых кожистых крыльев, из-под которых виднелись кончики увенчанных когтями щупальцев. – Помните, Охотник рассказывал, как они несли зеркало?

– Охотник? Эти наговорят! – В голосе Аранши звучало великолепное презрение ко всем россказням Подгорных Охотников во все времена. Она сбросила с плеча арбалет и привычным движением взвела тетиву. – Пошли. Надо найти пролом в стене.

– Постой-ка! – Ильен распустил завязки мешка, вынул стоящий поверх бочонка маленький глиняный горшочек и вновь завязал мешок. – У тебя есть кремень и огниво? Я свои в овраге обронил, лесовику на потеху. Выбей для меня искру. Самое время.

Араншу не заинтересовало содержимое горшочка. Обыкновенная трутница с сухим древесным грибом, пропитанным чем-то по тайному рецепту Ильена. (В крепости был знаменит великолепный трут его изготовления: долго тлеет и не гаснет.) Гораздо больше удивилась женщина десятник спокойному непререкаемому тону молокососа.

– Эй, сопляк, не рано ли начинаешь старшими командовать?

– Не спорь с ним, – напряженно перебила Араншу Волчица. – Делай, что сказано. Тут, моя милая, такие дела завертелись, что мы с тобой в них не смыслим. А он хоть немного, хоть на стрекозиное крылышко, да разбирается... ну, хочется думать, что разбирается!

* * *

Хворост был заблаговременно полит маслом, и пламя жаркой стеной встало над неглубокой канавой.

Стражники с факелами обходили незамкнутый круг, беря тварь в кольцо. Арбалетчики уже взвели тугие пружины; короткие толстые стрелы с наконечниками, обмотанными промасленной паклей, ждали только огня.

Бронник поднял руку с факелом, готовясь дать команду. Красивое лицо молодого дарнигара в отсветах пламени было вдохновенным и грозным. Он был похож на божество Темных Времен.

Чудовищу некуда деться, оно повернет и двинется на людей. Его встретят стрелы, оно начнет метаться от одной полосы огня до другой, будет с боем пробиваться к морю, шарахаться от факелов.

Ну, давай же, давай!

Но слизняк повел себя не так, как ожидал дарнигар. Не обращая внимания на людей, он подполз к пылающей канаве так близко, что из белесого стал багровым. А затем от туши начали отделяться широкие лепешки слизи и шлепаться в огонь.

Густая вонь заставила людей отпрянуть. По нервам ударил беззвучный вой: каждый из кусков слизи был живым, каждый испытывал боль, но послушно падал в костер, обволакивая полупрогоревший хворост.

Все произошло быстро. Потрясенные люди увидели, как в стене пламени возникло «окно». На черных сучьях еще пузырилась слизь, а чудовище, вытянувшись в длину, уже протискивалось в «проем» – прочь из ловушки.

– Заплевал огонь, гад! – потрясенно произнес старый десятник.

– За ним! – приказал дарнигар. – Он медленно движется! Не уйдет!

Вдохновленные примером командира, стражники бросились за уползающим врагом. Окружили его кольцом, но никто не мог заставить себя ткнуть факелом в этот кисельный сгусток.

И тут произошло нечто неожиданное. Гора слизи качнулась, просела посередине. Вот перед людьми уже два белесых кома, соединенных перемычкой... вот лопнула перемычка... Два слизняка, на ходу обрастая бурыми длинными «хлыстами», ринулись в атаку. Они двигались проворнее и легче гигантского «родителя».

– Стрелы! – крикнул Бронник.

Огненные дуги прочертили воздух, с чмоканьем впиваясь в студенистую плоть и угасая в ней с шипением и вонью. Неслышные крики боли, которые испускал слизняк, слились с очень даже слышными криками стражников, в лица которым прицельно били ядовитые плевки тварей. А хлысты стегали налево и направо, пробивая черепа, сокрушая ребра, переламывая позвоночники.

Некоторые стражники бросились бежать, но не Бронник. Молодой дарнигар был охвачен высоким безумием боя даже в миг, когда гибкий конец хлыста оплел и раздавил ему грудь.

И последним словом, которое на кровавом хрипе произнес умирающий парень с острова Эрниди, было страстное, из самой души:

– Дори-а-дау!

* * *

Смех застиг людей в тот миг, когда они издали разглядели пролом в стене.

Скверный смех – лязгающий, неживой, нечеловеческий.

Арлина тревожно вскинулась, переглянулась с Ильеном – оба прекрасно помнили эти звуки со своего первого посещения Кровавой крепости. Кажется, маги называли своего вечно хохочущего приятеля Безумцем. В прошлый раз его не удалось увидеть, вот и хорошо, вот и сейчас не нужно.

Объяснить Аранше они ничего не успели: воздух вокруг неожиданно наполнился странными звуками. Не лесными. Какое-то постукивание, позвякивание, легкий скрежет.

– Это еще что? – почти не шевеля губами, спросила Аранша. Арбалет в ее руках мягко задвигался, выискивая невидимую цель.

Арлина честно пожала плечами.

После короткого колебания наемница решительно тряхнула головой: мол, пойдем.

А звуки становились отчетливее, и выявился ритм, монотонный и навязчивый. Словно кружево повисло в воздухе, понемногу оплетая людей. Притянуло-затянуло-стянуло, сковало движения... Дыхание невольно подстраивалось под этот медленный, тягучий ритм, сердце застучало неторопливо и глуховато, мысли стали неповоротливыми, неспешными. Что-то в этом было странное, но лень было все обдумать, лень было даже встревожиться... Глаза заволокла пелена, и хорошо, ведь они так устали... Не видишь даже, куда ступаешь... ну и нечего смотреть, все равно под ногами словно мягкая перина, бесконечная мягкая перина, до края света мягкая перина, и хочется мягко опуститься на эту мягкую перину, и мягко сомкнуть обмякшие веки, и спать, спать...

Под ноги Ильену подвернулся корень. Не сам подвернулся – боги подставили. Но это он понял гораздо позже, через несколько мгновений. А сначала просто растянулся на животе, больно ударившись локтем и угодив двумя пальцами в горшочек с тлеющим трутом.

Выругался. Зашипел, дуя на обожженные пальцы. Вскочил. Огляделся протрезвевшим взором. И увидел...

Маленький Денат, свернувшись калачиком, посапывает на замшелых камнях – беспомощный, похожий на толстого щенка.

Аранша, склонившись над сыном, пытается нашарить его плечо. Глаза ее открыты, но явно ничего не видят. Лицо равнодушное, тупое. Вот сейчас забудет, что же она ищет вслепую, и сама растянется на моховой подстилке.

Арлина, прижав руки к груди, раскачивается на месте, бледная, с отрешенным выражением лица. Должно быть, ей кажется, что она куда-то идет.

И над всем царит сплетенный из странных звуков мотив, прилипчивый, как паутина.

Паутина, да, она вновь опускается на глаза, разум, душу Ильена. Порвалась на мгновение, но ее уже штопает этот простенький, однообразный, навязчивый мотив.

Мотив...

И вдруг Ильен пронзительно и немузыкально завопил:

Мой дядя поехать решил на базар.

В тележку сложил свой нехитрый товар.

Дильбурти-дильберти, все правда-да-да!

Хотите – проверьте, мои господа!

Почему припомнилась именно эта песенка? А одновременно всплыло воспоминание: кареглазая Ирлеста – еще не барышня-задавака, а смешная девчушка с торчащими косичками – сидит на заборе и распевает, полная беспричинного, светлого веселья:

Да только забыл он спросить – вот беда!

А хочет ли ехать лошадка туда?

Дильбурти-дильберти, все правда-да-да!

Хотите – проверьте, мои господа!

Ильен вскинул обожженные пальцы к висящему на шее мешочку с корешком болотной лапчатки, что подарила ему на счастье насмешливая дочка сотника. Подросток продолжал не столько петь, сколько орать во все горло, чувствуя, как с каждым словом отступает сонный морок:

Лошадка его на лужок привезла

И стала пастись – вот такие дела!

Дильбурти-дильберти, все правда-да-да!

Хотите – проверьте, мои господа!

Арлина вскинула голову, тревожно огляделась.

Аранша подхватила сына на руки. Денат, обиженно кривя губы, тер кулачками глаза.

Смеется лошадка: «Трава хороша!

Тележку ты сам довезешь не спеша!»

Дильбурти-дильберти, все правда-да-да!

Хотите – проверьте, мои господа!

Хрипота перехватила горло. Ильен замолчал.

– Надо же! – уважительно сказала Аранша. – А я-то думала, что это я пою противнее всех на свете!

Ильен хотел было обидеться, но вовремя заметил веселые искорки в глазах наемницы.

Волчица притянула мальчика к себе, поцеловала куда пришлось – в висок.

– Остановить нас хотят, да? – нехорошо сощурилась Аранша. – А хрена им болотного! Вот же он, пролом! Полезли! Мы тут такого учудим, что на этих древних руинах мох дыбом встанет!

Она встретилась глазами с Ильеном, и оба грянули разом (а мгновение спустя к ним присоединилась Арлина):

Мой дядя, ругаясь, тележку везет,

А лошадь вдогонку бессовестно ржет.

Дильбурти-дильберти, все правда-да-да!

Хотите – проверьте, мои господа!

Ушедшие глубоко в землю, поросшие травой обломки гранитных укреплений внимали пришельцам со смутной тревогой. Дубы и грабы недоуменно пожимали ветвями. Ничего подобного Кровавая крепость не слышала ни во времена своего мрачного расцвета, ни позже, когда стала обителью грозных призраков.

А если не верите мне, господа,

В тележку и вы припрягайтесь тогда!

Дильбурти-дильберти, все правда-да-да!

Тащите тележку, мои господа!

* * *

Гибель Бронника заставила стражников попятиться, отступить. Еще немного – и они бросились бы врассыпную. Но другая воля, еще более властная, чем воля дарнигара, остановила панику.

– А ну, не трусить! – загремел король Фагарш. – Держитесь подальше, чтоб эти твари до вас не доплюнули. У кого погасли факелы – зажечь! Где этот пустозвон с его известью?

– Здесь, – откликнулся «пустозвон». – И моя армия здесь.

И повел рукой в сторону мрачной, тесно сгрудившейся толпы с корзинами. Большинство из этих людей лишились крова, многие потеряли близких. Они глядели на тварей, которые вновь делились пополам, такими глазами, что непонятно, почему слизняки не вскипели на этом самом месте.

Обернулся на чудовищ и Фагарш. Их было уже четыре. И одно из этих мерзких существ поглотило тело старшего сына короля.

Фагарш стряхнул отчаяние и приказал Айрунги:

– Ну-ка, дай сюда свои жареные камешки.

Айрунги поспешно спрятал корзину за спину:

– Мы все в рукавицах, а государь себе руки сожжет!

– Так сними свои и дай мне! – До Фагарша не сразу дошло, что его не берут в опасную игру.

Продолжая держать руки за спиной, Айрунги отступил на шаг:

– А если не выйдет? Я эту слизь не исследовал – так, вычислил в уме, что должно произойти. Это называется «мысленный опыт».

– А вот я тебе сейчас в морду... – выдохнул король. Он верил в познания Айрунги, и мысль, что затея с известью может оказаться пшиком, потрясла его.

Айрунги не обиделся.

– Вот и надо провести эксперимент! Это пока еще не военное дело, а чистая алхимия. Так что я пошел.

Он не бравировал и не храбрился. Предстоял опасный, но невероятно увлекательный эксперимент. И попробовал бы кто-нибудь помешать Айрунги!

Стражники встретили его напряженной негромкой бранью: слизняки, уменьшившись в размерах, резко прибавили в активности и выгнали людей с набережной. Этакие шустро катающиеся комья слизи, хлещущие налево-направо смертоносными бичами или выставившие перед собой тугие клешни.

– Плохо! – доложил старый десятник. – Не мы их гоняем, а они нас. Да хитрые такие! Гляди: одна делится, одна к морю поползла – сил набирается. А две их прикрывают.

– Надо же, – бормотнул Айрунги, – соображают! Ладно, попробуем, как им понравится известь.

Но как предложить им известь? Попробуй подойти к этой гадине... Айрунги для пробы швырнул кусок, тот скользнул по тугому щупальцу и отлетел прочь.

– Может, рассыпать известь по доскам и заманить эту дрянь сюда? – деловито предложил один из стражников.

– Доски мокрые, – с сожалением отозвался Айрунги. – Известь должна быть сухой.

Оба напряглись: одна из тварей, угрожающе размахивая щупальцами, двинулась в их сторону. Похоже, пора удирать.

Вдруг за спиной раздался женский голос, спокойный, небрежно-насмешливый:

– Надо вдвоем. Один отвлекает, другой подходит ближе.

От ужаса Айрунги не смог сразу оглянуться: шея словно одеревенела. Конечно, это ему померещилось! Не могла же на самом деле здесь оказаться Шаунара!

Усилием воли он заставил себя обернуться.

Карие лучистые глаза дерзко и повелительно глянули в его онемевшую душу.

– Не хлопай ушами! Я отвлеку, а ты... Подожди, сперва надо кое-что проверить!

Шаунара выхватила у опешившего стражника факел и, левой рукой подхватив край юбки, легко побежала навстречу монстру.

Айрунги сам не заметил, как ринулся за ней. Ему показалось, что он стоит неподвижно, а слизняк гигантским прыжком придвинулся так близко, что можно было разглядеть перламутровые разводы, кругами разбегающиеся от основания щупальцев.

Пританцовывая в опасной близости от чудовища, Шаунара испустила такой вопль, что Айрунги чуть не выронил корзину с известью.

Тварь всем телом колыхнулась в сторону дерзкой женщины.

– Я знала! – прокричала Шаунара. – Я догадалась! Оно должно хорошо слышать!

«Конечно, оно должно хорошо слышать, у него вся поверхность тела – слуховая мембрана. Верно сообразила, умница, гениальная головка... но, во имя Безликих, как убрать эту идиотку из боя?!»

– Не зевай! – скомандовала Шаунара. И завертелась перед чудовищем, как тогда, на берегу, перед партнерами по пляске. При этом она во все горло выкрикивала:

Эй, ползучая сопля!

Эй, пятно от киселя!

Отшвырну тебя пинком!

Пришибу тебя плевком!

На мгновение Айрунги посетила дикая мысль: тварь понимает человеческий язык. Уж очень рьяно рванулась она в погоню за обидчицей! Из белесой студенистой поверхности выныривали все новые щупальца. А Шаунара с хохотом плясала, уворачиваясь от чудовища, как от неловкого деревенского кавалера.

Весомый сгусток слизи, промахнувшись, шмякнулся возле ног женщины и сразу пополз догонять стучащие по доскам деревянные башмачки. Не прекращая смертельной пляски, Шаунара ткнула в полупрозрачную лепешку факелом.

«Дура! – хотелось закричать Айрунги. – Ведьма!»

Ничего он, конечно, не крикнул. Без единого звука выждал, когда рядом оказался беззащитный, слизисто блестящий бок монстра, увлеченного погоней. Зачерпнул рукой в холщовой рукавице горсть извести. И от души вляпал эту пригоршню в студенисто-упругую плоть чудовища.

Тварь резко прекратила погоню, шлепнулась «на брюхо», источая невыносимую вонь. Забыв даже про Шаунару, алхимик с острым интересом исследователя глядел, как вскипела, помутнела белесая жижа, как взметнулась вихрем крупинок белая взвесь. По нервам ударил беззвучный вопль, и мутная, с белыми вкраплениями лепешка плюхнулась к ногам Айрунги.

«Тварь извергла пораженное место! – возликовал алхимик, впитывая новое знание. – Отбросила, как ящерица хвост, чтобы процесс не пошел дальше!»

Миг радостного познания обошелся ему дорого. Удар, обрушившийся сбоку, был так силен, что сбил человека с ног и швырнул на доски причала.

Вонючая скользкая стена накатывалась на него, словно волна на берег, и это был конец, и не было спасения, и...

И Айрунги не успел додумать эту паническую мысль. Чьи-то крепкие руки выдернули его из-под самой туши монстра. Тут же два человека, вскинув факелы, заслонили Айрунги и его спасителя, угрожая чудовищу огнем, отгоняя его прочь.

Приподнявшись на локте, Айрунги тревожно оглядел поле боя. И понял, что, увлеченный схваткой, многое упустил.

Его «армия», вдохновленная примером двух смельчаков, бросилась на причал. На каждого монстра насели по несколько человек, молниеносно перенявших тактику Шаунары: одни отвлекают тварь, другие забрасывают ее кусками извести.

В самой гуще схватки размахивал факелом король Фагарш.

Айрунги с трудом встал – ну и крепко же приложила его лопатками о причал поганая Тварь! Спаситель бережно поддержал его за плечи.

– Ничего? Кости целы?

Где-то Айрунги уже слышал этот голос...

Взгляд в лицо спасителю – и слова благодарности застряли в горле.

Рядом стоял человек, которого не могло быть на Эрниди! Старый враг, с которым у Айрунги такие серьезные и затейливые счеты, что хоть садись и сочиняй балладу.

Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Хранитель крепости Найлигрим!

* * *

Аранша со слов госпожи и Ильена знала, что предстоит увидеть на развалинах крепости. Но когда маленький отряд под разудалое «дильбурти-дильберти» преодолел полуразрушенную стену и начал прорубаться сквозь кусты, ей понадобилось все мужество. Лучше мечи врагов, чем чародейство!

Впереди, посверкивая на солнце, поднялся световой столб. Аранша внутренне сжалась. Но руки ее, размеренно работающие топором, не дрогнули, не прервали своего занятия.

Все правильно, она ведь сюда и шла! Там, за кустами, – черные плиты с непонятными знаками... вот-вот заросли кончатся, и тогда...

А что тогда? Страхолюдные призраки будут являться? А вот наплевать! Когда управляешься с десятком отпетых мерзавцев, непокорных и вредных, это как-нибудь похуже любого привидения. Один Лопоухий чего стоит!

Правда, Волчица говорила, что эти мертвые уроды мучили Ильена страшной пыткой...

И опять-таки наплевать! Если сопливый мальчишка выдержал боль, то уж Аранша – воин, десятник! – и вовсе не расползется грязной лужей по этим самым плитам!

Ага, вот и один из здешних хозяев. Ух ты, жуть какая: синяя чешуя, змеиный язык, а уж клыки-то, клыки!..

– Мама, гляди, какой смешной! – заверещал на материнских плечах Денат. – У него три глаза! Правда, три глаза!

Волна гордости за храброго сынишку смыла с души страх, и Аранша не дрогнула, услышав сверху шипение:

– С-с-стойте! С-спеш-шите отс-с-сюда! Здес-с-сь с-с-смерть! С-с-смерть!

Не Волчица, не Ильен, а именно Аранша дерзко закричала в ответ:

– А ну, захлопнись, шепелявый! Помер, так не цепляйся к живым!

– С-с-смелые? – нехорошо протянул Ящер. – С-с-славно! С-с-смотрите!

Кусты закачались, поплыли горячим маревом и растаяли. Земля дрогнула, с грохотом раскололась, просела, и между ящером и людьми легла узкая, но глубокая пропасть.

– Ничего себе! – бормотнул Ильен. – Нашего бы дракона сюда...

– Обойдешься и без дракона, – преодолела короткое потрясение Аранша. – Есть веревка. Попробуем слезть на дно и выбраться с той стороны.

– Ага, а этот трехглазый махнет хвостиком – и пропасть захлопнется, – опасливо заглянул вниз Ильен.

Озадаченная Аранша не успела ответить, вмешалась Волчица:

– Не верю! Я их разговоры через зеркальце подслушивала – вот оно, видите? У них сейчас волшебной силы мало, боятся хоть чуть-чуть лишку истратить. А тут – земля разорвалась! Да у них бы кишки с натуги лопнули!

Дочь Клана повернулась спиной к световому столбу, подняла на вытянутой руке обломок каменного зеркала так, чтобы отразилось то, что за плечом.

– Ага! Я так и думала! Морочат нас! Кусты почти кончились, дальше гранитные плиты. Тоже мне чародеи! Лупоглазый гад на «постоялом дворе» почище наводил картины, а как Аранша ему стрелу в лоб вляпала, сразу перестал глупостями заниматься!

– Могу и этому вляпать! – охотно вызвалась наемница, подняв арбалет и ловя в прицел изумрудный глаз Ящера.

– Не надо. О нем позаботились пятьсот лет назад... Ладно, вы как хотите, а я пошла!

Волчица бесстрашно шагнула за край пропасти и побрела по воздуху, раздвигая перед собой руками невидимые кусты.

Аранша и Ильен замешкались. И тут маленький Денат ловко соскользнул с материнской шеи и с хохотом побежал вдогонку за госпожой. Ему казалось очень забавным шагать по воздуху над видневшимся далеко внизу дном ущелья.

Тут уж Ильену и Аранше пришлось двинуться тем же путем.

«Пропасть» была почти позади... но тут по нервам полоснул женский крик. И тут же видение исчезло. Волчица и Ильен обернулись и сразу поняли, что произошло.

Одна из плит повернулась под ногой Аранши, и наемница рухнула в открывшийся провал. С ее воплем слился жестяной хохот Безумца.

* * *

Ничего не сказали друг другу давние враги. Только посмотрели глаза в глаза и молча разошлись. Айрунги, держась за ушибленный бок, взглядом искал Шаунару, Сокол высматривал свою компанию.

Разве до старых счетов, когда кругом идет сражение? Разве время вспоминать былые обиды, когда воздух полон мерзкого шипения, запаха горелой слизи, возбужденных голосов, стонов и криков раненых? Когда король Фагарш, бешено работая двумя факелами, на лету отбивает плевки ядовитой слизи? Когда трактирщик Вьянчи, умирая в тугих кольцах щупальцев, из последних сил тянется, чтобы втиснуть в хлюпающее тело врага остатки извести вместе с корзиной?

Запах был даже страшнее, чем удары хлыстов и плоских «ладоней». Рвота выворачивала людей наизнанку, заставляла сгибаться пополам, падать на колени. Друзья помогали самым измученным выбраться из гущи боя, оставляли их на попечение стариков и детей, а сами возвращались и с новым ожесточением набрасывались на врага.

Как ни странно, Нургидан, с его тонким волчьим нюхом, почти не страдал от густой вони. А если и страдал, виду не показывал. Подросток был в сердце боя, неистово размахивая двумя факелами – не хуже короля Фагарша.

Осторожная умница Нитха нашла себе другое занятие. Подобрав оброненную кем-то корзину и сделав из оторванных рукавов некое подобие рукавиц, девочка сновала среди дерущихся. «Плевки», которыми направо и налево сыпали монстры, превращались, упав на доски, в самостоятельных Тварей – мелких, но шустрых и опасных. На них и открыла охоту Нитха – высматривала, догоняла, посыпала известью.

А Дайру разыскал в свалке Шенги:

– Учитель, надо поговорить!

– Что, сейчас? – не понял Охотник. – Бой же!

– А что – бой? – пожал плечами подросток. – Люди его, считай, уже проиграли.

Охотник испытующе взглянул в лицо ученику: губы плотно сжаты, глаза поблескивают сухим лихорадочным блеском.

И Шенги, удивляясь самому себе, покладисто сказал:

– Ладно, отойдем.

Они выбрались на пригорок, откуда поле битвы видно было как на ладони.

– Почему бой проигран? – в упор спросил Охотник.

– Сколько той извести запасено? На исходе уже! А Твари... да их уже семь! Две тянут воду из моря – насосутся, разбухнут и начнут делиться пополам. Одного монстра закидаем известью, а ему на смену другой ползет. Ты нам три года говоришь про работу в команде. По-моему, это она и есть!

– Да, слизняки дерутся дружно. Предлагаешь побросать оружие и с воплями разбежаться?

– А что, хорошая идея. Но я имел в виду другое. Весь остров знает, что Тварей наслали на Эрниди злые колдуны. Не они ли командуют чудищами?

– Возможно. Ну и что?

– А ничего. Просто интересно: откуда они смотрят на драку? Или засели поблизости в скалах, или пялятся в какое-нибудь волшебное зеркало. Если попросишь свой талисман разыскать тех, кто гонит чудовищ в бой... как думаешь, уважит он твою просьбу?

Несколько мгновений Шенги расширившимися глазами глядел на своего гениального ученика. Затем дернул ворот рубахи так, что «с мясом» вырвал завязки. Левая ладонь привычно вжала в кожу серебряную пластину. Лицо побледнело, стало отрешенным.

– Есть!

* * *

Аранша цеплялась за край черной гранитной плиты и с ужасом чувствовала, как немеет тело от проносящегося внизу ледяного ветра. Пальцы свело судорогой. Еще немного – и...

Но рядом уже очутилась Волчица, вцепилась в плечи, с неожиданной силой поволокла.

Ильен тоже рванулся на помощь, но остановился, увидев, что Волчица справляется и без него. Оглянулся – не подкрадывается ли враг? – и обнаружил, что стоит у подножия светового столба, а сверху на него в упор смотрит клыкастое чешуйчатое чудовище.

– Тьфу на тебя, гад хвостатый! – с ненавистью бросил Ильен, который намерен был до погребального костра не забывать, как мучили его на этой самой поляне призраки семи чародеев.

Быстро и осторожно опустил он с плеча дорожную суму, ловко развязал ее. Не вынимая бочонка из сумы, размотал промасленную веревку. Опустил один ее конец в трутницу, на тлеющий трут. Все это он проделал четко и красиво, без единого лишнего движения, словно заранее тренировался в ожидании этого момента. А может, и тренировался тайком, кто знает!

Подпалив веревку, подросток бросился бежать. Поравнявшись с Арлиной, которая уже помогла Аранше выбраться из ловушки, он подхватил на руки маленького Дената, стоявшего рядом, и крикнул:

– Бежим отсюда! Скорее!

Бросил взгляд через плечо: долго ли еще гореть веревке? И остановился, прижав малыша к груди.

В световом столбе вместо жуткого Ящера стояла девочка лет восьми, в длинном сером платье и светлом чепце. Она склонилась над бочонком так низко, что белокурые волосы закрыли лицо. Простерла руки над веревкой, по которой бежал огонек.

И огонек погас.

* * *

Некогда было объяснять все королю и требовать себе на подмогу стражников. Некогда было даже вытаскивать из гущи боя Нургидана. Разбираться с магами поспешили трое: Ралидж, Шенги и Дайру.

Как быстро выяснилось, Дайру можно было в расчет не принимать. Он вышел из игры очень быстро. Красавчик, первым заметивший появление противника, швырнул несколько увесистых камней в бегущих к обрыву людей. Гранитный обломок ударил подростка по голове, оглушил, заставил плашмя растянуться среди жесткой травы.

Сообщники Красавчика приняли бой. Не остался в стороне даже Фолиант. Он послал своим боевым Тварям приказ «Не отступать!» и передал власть над телом Недомерку, который имел больше опыта в драках.

Недомерок, Красавчик и Лейтиса втроем насели на Шенги. Охотник встретил их с дорогой душой: в левой руке – меч, правая сама пострашнее меча – когти грозно смыкаются и размыкаются.

А Сокол сошелся лицом к лицу с Ураганом. Именно с Ураганом, а не с Шершнем: разбойничий атаман без спора уступил призраку-магу, великому воину, право на поединок.

Уже первый удар клинком о клинок показал каждому из врагов, что против него стоит огромного умения мастер. И оба закружились над обрывом, прикидывая, как бы сбросить врага с утеса.

Карраджу предполагает, что бойцы во время поединка не молчат. Умение уязвить соперника, разозлить, вывести из себя ценится очень высоко. Ралидж, привыкший работать клинком и языком одновременно, улыбнулся врагу:

– Ой, какой удачный день! Бежал сюда – не знал, кого бить буду... а тут, оказывается, старые знакомые! Помнишь, твои ребята меня хотели продать в рабство? Вот заодно и за это посчитаемся!

И красиво ушел от легкого, разведывающего выпада «дождь над ручьем».

Ураган тоже не привык в бою мрачно молчать. Он с удовольствием разъяснил Соколу, что старых приятелей у него здесь куда больше, чем кажется с первого взгляда. И что считаться придется за дела куда более серьезные, чем какие-то разбойничьи похождения мелкой шайки.

Ралидж так изумился, что чуть не пропустил удар.

– Вей-о! Моя знакомая дохлятина! И что вы за чудаки такие: в Бездне вам не горится, в Кровавой крепости не сидится...

И сам перешел в атаку, тесня врага на заросли дикого шиповника.

У мага словно глаза на затылке – на уловку не попался.

– Ты не знаешь, с кем связался, мальчишка! Я один из тех, кто создал карраджу! Я стоял у самых его истоков! Еще пятьсот лет назад!

Это гордое заявление не повергло Сокола в шок.

– У истоков река – не река, а ручеек! Подумаешь, карраджу он создал! Да за пятьсот лет люди столько приемов придумали!.. Ну, создал – и спасибо, а теперь гляди и учись!

И Урагану показалось, что его атаковало несколько врагов со всех сторон одновременно!

А в стороне троица разбойников тоже убедилась, что нарвалась на сильного противника. Такой всем троим накостыляет и спокойно пойдет ужинать.

– Красавчик, «мельница»! – крикнула Лейтиса.

Старый и подлый разбойничий прием: двое нападают на жертву спереди, отвлекая на себя внимание, а третий возникает сзади и бьет под лопатку.

Возможно, знакомый план сработал бы, но дело испортила сама Лейтиса. Вернее, Орхидея.

Прекрасная чародейка не раз говорила, что битвы – не ее стихия. И была права. Единственная рукопашная схватка, в которой ей довелось участвовать, произошла, когда ревнивый любовник застал ее в постели с соперником и незабываемо отлупил изменницу. Этого опыта Орхидее вполне хватило на все прошлые и будущие времена.

И когда у ее лица щелкнули, чуть промахнувшись, длинные сизо-стальные когти, колдунья не выдержала. Без предупреждения перехватив власть над телом Лейтисы, она позорно кинулась наутек с поля боя. Причем была в такой панике, что не соображала, куда улепетывает. Вместо того чтобы убежать как можно дальше, она зачем-то вскарабкалась на высокий утес. Ей, обезумевшей от ужаса, показалось, что там будет безопаснее.

Очутившись на верхушке утеса – небольшой, усеянной валунами площадке, – Орхидея сумела успокоиться настолько, что даже прислушалась к звучавшим в глубине ее души словам Лейтисы.

Разбойница была взбешена подлым поведением чародейки, но ни выдрать волосы, ни выцарапать глаза поганой трусихе она не могла: тело-то одно на двоих! Пришлось сделать единственное, что было в силах Лейтисы: попытаться ласково успокоить дрянь-союзницу.

И бабка начала хвалить растерявшуюся Орхидею. Мол, умница, догадалась наверх взобраться! Вон какие здесь валуны увесистые, особенно этот, что на самом краю! Если вниз спихнуть – кого угодно в лепешку зашибет! Красавчик с Недомерком как раз сюда отступают. Прямо к утесу гонит их этот урод. Тут уж главное – прицелиться и точно выбрать момент, чтоб своих не прибить. Так, может, госпожа изволит пустить ее, Лейтису, к валуну?

Орхидея вняла разумным словам. Лейтиса припала к валуну, чуть вздрагивая от азарта, выбирая миг для толчка.

Она не видела ничего, кроме своей жертвы. И не углядела вышедшую из кустов черноволосую девушку-подростка.

Нитха заметила исчезновение учителя, бросилась вдогонку и настигла его только сейчас. Без объяснений она уловила главное: вон та змеюка собирается спихнуть камень на самого лучшего в мире человека!

На кручу Нитха не вскарабкалась, а взлетела, как кошка на забор. Ур-р-мяу, когти к бою!

Матерая разбойница была куда более искусна в рукопашных драках, чем пятнадцатилетняя девочка. К тому же дрожащий, сбивчивый поток магической энергии заставлял ее то стареть, то молодеть, и сейчас она была молода и сильна. Но когда тебе на плечи внезапно прыгает неистовый живой ком, тут простительно на миг забыть боевой опыт!

Лейтиса шарахнулась в сторону, не удержалась на краю каменной площадки, и обе противницы, сцепившись, кубарем покатились по склону.

То, что они не переломали себе все кости, было истинным чудом, но ни разбойница, ни девочка этого чуда не оценили. Едва падение прекратилось, они, не обращая внимания на ушибы, продолжили схватку.

Тут бы девчушке и конец, задавила бы ее Лейтиса. Но, видно, не дремал Гарх-то-Горх, бог Нитхи. Разглядел в заморских краях маленькую храбрую наррабанку, послал ей помощь.

Потирая голову и пошатываясь, поднялся на ноги Дайру. Огляделся, пытаясь вспомнить, где он и как сюда попал. Что-то не вспоминалось...

Зато мальчик увидел, что на краю обрыва Сокол лихо рубится с каким-то здоровяком, поодаль учитель гонится за улепетывающими незнакомцами... а совсем рядом, в двух шагах, какая-то баба душит Нитху!

Оставив все попытки разобраться в событиях, Дайру кинулся на помощь напарнице.

Наших бьют!!!

* * *

Темные глаза призрачной девочки серьезно и неуступчиво глядели на незваных гостей. Ни одного слова не прозвучало в застывшем, как стекло, воздухе, но и Арлина, и Аранша, и Ильен поняли: перед ними сила куда более мощная, чем напускающий видения трехглазый Ящер.

Все поняли. Кроме Дената.

Увидев девочку, малыш заулыбался, соскользнул с рук Ильена и со всех своих крепеньких ножек заспешил к световому столбу.

Аранша рванулась было за ним – догнать, остановить... но руки, протянувшиеся вслед сыну, бессильно опустились. Сердце подсказало женщине: помочь сейчас нельзя, можно только помешать.

При виде топающего по черным плитам мальчугана Немое Дитя еще шире распахнуло свои и без того огромные глаза. Что-то дрогнуло в лице девочки, оно перестало быть не по-детски суровым. Беспомощность, растерянность – вот что проглянуло в нем.

Денат бесстрашно остановился перед призраком и протянул свою ручонку.

Немое Дитя чуть помедлило, а затем на исцарапанную ладошку мальчугана легла невесомая, неощутимая, словно лунный луч, ручка.

И хотя воздух по-прежнему оставался неподвижным, хотя ни один звук не разбил его хрустальность, люди поняли: между этими двоими идет разговор.

О чем могут говорить двое детей посреди древних развалин, пропитанных черным чародейством?

О том, как легко заблудиться в жестоком и невероятно сложном мире взрослых и брести сквозь него, как во мраке, не надеясь уже куда-то выбраться и что-то понять.

О том, как тянутся годы, бесконечные и одинаковые, ничего не меняя в душе, лишь покрывая ее серым налетом скуки.

О том, что не растешь, не взрослеешь, когда на разум обрушиваются непомерные, неподъемные глыбы знаний. Цифры, цифры, за которыми ничего не стоит. Разум все легче решает головоломные задачи, а душа задыхается, кричит. Но никто этого не слышит, никому до этого нет дела.

О страхе говорили двое детей. О тоске. Об усталости. О тихой, тайной надежде когда-нибудь уснуть и во сне исчезнуть, забыв томительное, тягомотное существование на грани жизни и смерти.

Аранша до боли стиснула руку Волчицы, когда девочка-призрак опустилась на колени и положила белокурую головку на грудь Денату. А мальчик серьезно и ласково гладил ее по чепцу и длинным локонам, словно это были волосы живой подружки, которая искала у него утешения.

Вдруг девочка, словно рыбка, выскользнула из световой струи. Прилегла на черную плиту, подложив обе руки под щеку. Денат сел рядом и негромко, с трогательной старательностью запел старую колыбельную песенку про лиса, который бегал под кустом и задел звезду хвостом. И об иволге, которая в гнезде укрывает птенцов крылом.

Губы Аранши невольно шевельнулись, вторя песенке: сколько вечеров подряд она пела ее сынишке!

С последними словами воздух над плитами заколебался, замерцал, заискрился, и фигурка уснувшей девочки медленно растаяла, сливаясь с легкими сумерками.

Денат встал, поднял горшочек-трутницу и побрел назад. Очутившись рядом с матерью, он молча протянул ей горшочек. У женщины перехватило горло, когда она увидела, что чумазое лицо сына залито слезами.

Но переживать Аранше было некогда. Ильен уже требовательно протягивал ей зажигательную стрелу, а госпожа скинула с плеча арбалет (свой-то Аранша обронила в черный провал). Волчица и сама прекрасно стреляла, но почему-то сейчас уступила право на выстрел наемнице, молча признавая ее превосходство.

Аранша заставила себя успокоиться. Твердой рукой взвела тетиву и поднесла к тлеющим углям наконечник стрелы, обмотанный паклей. Пропитанная горючим составом пакля вспыхнула нетерпеливо и зло.

В световом столбе опять стоял призрачный Ящер. Из пасти вырывались хрипение и свист. Ругается по-своему? Молит о пощаде? Творит заклинания?

Стрела мощно пересекла поляну и ударила в серый бок дорожной сумы, откуда выглядывал краешек желтого бочонка.

– Бежим! – пронзительно закричал Ильен.

Они успели добежать до кустов, когда сзади раздался грохот. Воздушная волна сбила их с ног, швырнула на колючие ветви.

Обернувшись, люди увидели зрелище грозное и прекрасное, словно извержение вулкана.

Световой столб пылал. В нем корчились, меняя очертания, неясные фигуры. Пламя билось, содрогалось, из его глубины рвались черные полосы и уносились ввысь, к сгущающимся тучам.

А от основания этого гигантского факела по плитам разбегались, змеясь и свиваясь в паутину, светлые трещинки. Словно какой-то небесный гигант пытался вырвать из земли пылающее дерево, а его мелкие, но цепкие корни дробили черный гранит.

Ударил нечеловеческий вопль и разом оборвался, смолк.

– Душа Пламени! – самозабвенно бормотал Ильен. – Душа Пламени! Вот так было при Шадридаге, когда гибла крепость!

Никто не слушал подростка. Все были потрясены зрелищем гибнущего злого величия.

И вдруг в гудение пламени и треск лопающегося гранита ворвался безумный хохот. Сухой, злобный, беспощадный. Смех мертвеца.

Громадный обломок гранита взмыл в воздух и, словно брошенный могучей рукой, полетел в оцепеневших людей.

Аранша опомнилась первой. Кошкой прыгнула навстречу камню. Встретила его всем телом, сбила со смертельной дуги, приняла на себя страшный удар. И упала рядом с рухнувшим наземь черным обломком, у ног своего спасенного сына.

Волчица бросилась к подруге и замерла, не дотронувшись до нее.

Если шесть лет помогаешь лекарю в Доме Исцеления, не обязательно нащупывать Жилу Жизни на шее, чтобы понять, жив ли человек. Достаточно увидеть этот застывший взор, ушедший в хмурые вздыбленные облака.

* * *

Островитяне так и не поняли, почему ход сражения вдруг резко изменился в их пользу. До этого мгновения слизняки бились сплоченными рядами, выращивая новых бойцов на смену погибшим. И вдруг заметались, бросились наутек. Для большего проворства каждая Тварь рассыпалась на кучу маленьких слизняков. Они двигались очень шустро – кто нашел спасение в море, кто пробился сквозь толпу и скрылся в кустах вереска.

– Тех, что на острове, истребить! – приказал король. – А которые в море ушли... Повелеваю: отныне всем, кто живет у моря, держать наготове не меньше корзины негашеной извести! Как ее хранить, чтоб не отсырела, про то спросите у Айрунги.

При последнем слове Шаунара, стоявшая рядом с королем, судорожно вздохнула и начала искать кого-то глазами.

* * *

На миг битва над обрывом замерла: противников ослепило яркое и четкое видение разгромленной, уничтоженной колдовской поляны.

Каждый из узревших эту мрачную и грозную картину решил, что с ним сыграло шутку воображение, и вновь бросился в бой.

Но было уже ясно, что маги сражение проиграли. И великий полководец Ураган, как ему и подобало, думал об одном: в какую сторону драпать?

К этому моменту он был уже смят и раздавлен стремительной атакой Сокола. Это он-то, при жизни никем не превзойденный боец! А когда незримая магическая струна порвалась со звоном, который услышали только чародеи, Ураган почувствовал, что не может больше приказывать чужим мускулам. Хозяином тела снова стал Шершень – уже навсегда.

Будь на месте разбойничьего атамана другой человек, тут бы ему и конец пришел. Но Шершень, хоть и не был великим мастером боевых искусств, сорок с лишним лет спасал свою шкуру от ножа, стрелы, удавки и других хищных предметов. Он не стал продолжать бой с Сыном Клана. Выронил меч, растянулся на краю обрыва, перевалился через край и шустро начал спускаться, цепляясь за скальные выступы и торчащие из трещин побеги.

Ралидж в азарте чуть не ринулся следом, но сдержался. Оглядел поле боя: не нужна ли кому-нибудь помощь?

Шенги гнал своих противников по узкой расселине, и видно было, что вряд ли догонит – очень уж бойко улепетывают.

А разбойница как раз в этот миг изловчилась, швырнула Дайру в лицо горсть песка и, вырвавшись, бросилась бежать. При этом она перепрыгнула через Нитху, только что пришедшую в себя, и наступила девочке на руку.

Маленькая наррабанка зашипела от боли.

– Траста гэрр! – воскликнула она. – Демон тебя сожри!

И ринулась за обидчицей.

– Стой! – крикнул вслед учитель. – Вернись сейчас же!

Разгоряченная наррабанка даже не оглянулась.

Шенги безнадежно махнул рукой и обернулся к Дайру:

– Что с глазами? Прекрати тереть! Хуже будет! Вот фляга, промой как следует.

* * *

– Ма-а-ама!!

Лес вздрогнул от пронзительного крика ребенка, который отчаянно тянул лежащую мать за куртку на груди, не понимая, не желая понимать, что она уже не встанет.

Ильен отвернулся, кусая губы.

Арлина знала, что нужно взять малыша на руки, успокоить, приласкать... Она дважды пыталась шагнуть к зареванному Денату, но ее останавливало что-то более сильное, чем смятение при виде мертвой подруги.

– Ма-ама! Да мама же!!

Каждый ребенок не сомневается, что его мама бессмертна. Когда наступает время понять, что это не так, судьба разубеждает его грубо, жестко, безжалостно. Смерть нельзя ни умолить, ни переупрямить...

Нельзя. Если ты не родился за Гранью. Если уже в три года ты не маг небывалого могущества. Если ты не унаследовал упрямство храброго вояки Харната.

– Мама!! Ну, кому я говорю?!

Голос – не жалобный, а гневный и требовательный – взвился, ударился о Грань Миров, беззвучным эхом раскатился по всем складкам.

И догнал, удержал душу, почти соскользнувшую в пламя Бездны.

Губы Аранши дрогнули, взгляд стал осмысленным. И сразу женщина села, левой рукой прижала Дената к груди:

– Что, маленький? Почему кричишь?

А глаза обводили поляну: кто посмел испугать ее сына?!

И только сейчас Денат разревелся, уткнувшись в мамино плечо.

Арлина стряхнула с себя оцепенение и, собрав всю силу воли, ответила на немой вопрос Аранши:

– Ничего. Тебя оглушило, а он подумал... мы подумали...

«Да, – сказала себе Волчица, – все так и было. Аранша потеряла сознание, а я ошиблась, ошиблась, ошиблась!»

Она знала: если повторять это про себя как можно чаще, удастся со временем самой в это поверить.

– Тихо! – приказал Ильен. Именно приказал. И все сразу замолчали.

В тишине раздалось хлопанье кожистых крыльев. Над растрескавшимися, покореженными гранитными плитами; над черной дырой в том месте, откуда пять веков бил световой столб; над восьмилучевой звездой, в поверхности которой загадочным образом исчезли колдовские знаки, – над поляной неспешно пролетела стая спрутомышей.

Люди встали спиной к спине, загородив собой маленького Дената. Аранша взялась за меч. Арлина поспешно взводила тетиву арбалета. Ильен выхватил из-за голенища нож, по-разбойничьи ощерился, и не скажешь, что образованный человек, алхимик.

Спрутомыши не обратили на людей внимания. Они величественно направились к краю поляны, где стояло на ребре совершенно невредимое каменное зеркало.

Когтистые щупальца бережно поддели зеркало за края. Тяжело, но слаженно ударили по воздуху крылья. Летучие твари медленно подняли свою ношу, понесли над верхушками кустов. Спрутомыши, которым не хватило места у зеркала, летели рядом, готовые подменить уставших «носильщиков».

Внезапно два хищника отделились от стаи, скользнули вниз, угрожающе закружились вокруг встревоженных, вскинувших оружие людей.

И Аранша, и Ильен видели прежде в руках госпожи маленькое черное зеркальце. Но почему-то лишь Волчица в эти неприятные мгновения догадалась, что нужно от нее посланцам Подгорного Мира.

«Отдам, люди дороже, они и так натерпелись... Брошу подальше, на плиты, пусть твари подбирают!»

И Дочь Клана тронула бархатный мешочек у пояса.

Но в это самое мгновение спрутомыши разочарованно набрали высоту и поспешили за улетающей стаей.

Люди устало глядели им вслед. Арлина не знала, радоваться им или огорчаться, что хитрая вещица осталась у нее.

Аранша подхватила сына на руки:

– Ну, пойдем, что ли... – И оглянулась, вспоминая, в какой стороне надо искать пролом в стене.

– Как там наемники в лесу? – задумчиво протянула Дочь Клана. – Не случилось ли с ними беды?

На перепачканном лице женщины-десятника появилась ухмылка:

– Вот только не с Лопоухим! Это с хорошими людьми всякие напасти случаются, а такого и чума не возьмет! Ничего с этим Лопоухим не стрясется, можно и не надеяться!

36

Визг был тонким, безнадежным, переходящим в унылый вой. Нитха, увлеченная погоней, не сразу сообразила, что где-то рядом плачет попавшая в беду собака. А когда поняла, остановилась, огляделась.

Ну ее к песчаным демонам, эту драчливую бабу! Все равно не догнать!

В черноволосую головку, от которой отхлынул азарт погони, заглянула неприятная, но здравая мысль: а может, к лучшему, что Нитха не настигла свою противницу? В рукопашной драке та сильнее. Не заманивает ли она девочку подальше, чтобы с ней расправиться?

Пора вернуться к своим! Только сначала глянуть, что за собака плачет так жалобно... Ага! Вот здесь земля провалилась... глубоко-то как!

Нитха вспомнила красивое книжное слово «каверна», которое слышала от Дайру, и на мгновение возгордилась своей ученостью.

– Эй! – негромко крикнула она вниз. – Псина, ты здесь?

Ответом был такой счастливый визг, что девочка не смогла повернуться и уйти. Она низко склонилась над ямой. Собаки не было видно: дно косо уходит вниз, а скала козырьком нависает над ним.

– Ничего, собаченька, ничего! Подожди, веревки нету. Сейчас приведу Нургидана и Дайру, они тебя...

За спиной Нитхи возникла фигура с длинными растрепанными волосами. Толчок – и слова девочки перешли в пронзительный крик. Сорвавшись, наррабанка заскользила по крутому склону.

Лейтиса, припав к земле, по-звериному заглянула в яму. Жива проклятая девчонка или нет? Эх, дна не видно, скала загораживает! Надо бы для верности хороший камень туда скатить!

Разбойница оглянулась. Ближайший подходящий валун высовывал замшелую макушку из кустов далеко от каверны. Катить его сюда сквозь вереск не хотелось: и без того тело болело после недавней драки. Лейтиса готова была терпеть боль, но в глубине ее души неженка Орхидея скулила не хуже того пса, что так удачно сыграл роль приманки.

Может, девчонка разбилась при падении?

– Эй! – позвала Лейтиса. – Хватит, смуглая, пошутили! Я ж не хотела тебя туда... Припугнуть думала, чтоб ты за мной не гонялась.

Ответом был собачий визг. Лейтиса поморщилась – чтоб демоны эту псину пополам разорвали! – и продолжила задушевно:

– Слышь, не хочу греха на душу брать! У меня веревка с собой. Если брошу, сможешь ухватиться? А то смотри – уйду... и сиди тут, никто не выручит.

И снова – ни звука... то есть ни звука человеческого голоса.

Довольная Лейтиса поднялась на ноги и начала приводить в порядок одежду – довольно наивная попытка после лихой драки.

Теперь надо разыскать своих и посоветоваться, как жить дальше. И сказать парням, что ученица Охотника погибла, а Совиная Лапа об этом и не подозревает. Как-нибудь можно это дело использовать. То, что знаешь ты и чего не знают остальные – это как спрятанная в рукаве «пустая» костяшка при игре в «радугу». Всегда можно незаметно ввести ее в игру и придать то значение, какое тебе выгоднее.

* * *

Девочка затаилась в нише под скальным «козырьком». Левой рукой она отстраняла толстого пса, который, ошалев от счастья – наконец-то человек! – норовил вылизать ее с ног до головы.

Наконец Нитха решила, что «спасительница» убралась прочь.

– Все, глупый, все, – заговорила она строго, но тут же голос потеплел. – Дурачок ты, дурачок! Как же ты сюда угодил?

Тяв-тяв усердно махал хвостом. Он и рад был бы объяснить, как убежал со странного корабля; как нашел в кустах шапочку, оброненную его маленьким хозяином; как, вдохновленный находкой, начал обшаривать окрестности и ухитрился свалиться в яму.

Ничего этого рассказать он не мог, только лизал ободранные маленькие руки девочки.

– Ну, хватит, хватит! Придется нам, ушастый, посидеть тут немножко. А потом учитель нас вытащит. Эта гадина бренчала: «Никто за тобой не придет...» Уж Совиная Лапа меня точно найдет, он такой секрет знает, а тебе, ушастый, не скажу, вот!

Старый пес, утомленный бурным проявлением чувств, не настаивал на выдаче чужого секрета. Он лег у ног девочки, уткнулся носом ей в колено и только слабо постукивал хвостом по камням.

– Жаль, не могу тебя покормить. Ты, вижу, пес не бродячий. Ошейник, даже бляха какая-то, там имя хозяина, да? Вот поднимемся на свет – почитаем... Ох, да ты же, наверное, хочешь пить! Хочешь пить, тварюшка ты домашняя? У меня во фляжке что-то... ну да, сладкая водичка, медовая. Давай-ка... вот так, с моей ладошки. Ой, дурачок, ты ж мне ладонь насквозь пролижешь!

Напоив пса, Нитха с удовольствием допила оставшуюся во фляге воду. Настой чернокрыльника, подлитый коварной Юншайлой, придал напитку приятный кисловатый вкус. Девочка прицепила на пояс опустевшую флягу – хорошо, но мало! – легла, запрокинув руки за голову, и стала ждать, когда учитель придет, чтобы выручить ее.

Вскоре и она, и пес уже спали крепким, ровным, глубоким сном.

* * *

Пожалуй, никогда еще у старичка-лекаря не было столько работы сразу. Но он не растерялся, тем более что король Фагарш заранее дал ему в подмогу пару смышленых рабов из дворцовой прислуги.

Но рабы, они рабы и есть, годятся только на то, чтоб переносить раненых с солнцепека в тень да поддерживать их, когда лекарь накладывает повязку. А больше от них никакого толку. Поэтому старый Марави обрадовался случаю поговорить со знающим, образованным человеком.

– Несколько переломов, один очень скверный – два ребра и ключица, – озабоченно говорил он Айрунги. – Среди пострадавших есть женщины и десятилетний мальчуган из рыбацкого поселка. Сломана левая рука и обожжена щека, шрам останется. Под конец на этих тварей вся толпа навалилась – и старики, и дети.

Айрунги не удержался, спросил, не было ли среди пациентов Марави женщины по имени Шаунара.

Старик поджал морщинистые губы:

– Дикарка эта, травница с холмов? Крутилась тут, предлагала свою помощь. Я ее прогнал. Она пользуется ненаучными методами!

Айрунги сдержал ухмылку, сообразив, что между врачом и травницей существует давняя вражда. И глубокая, иначе старик не назвал бы девушку «дикаркой», это Шаунару-то!

Ладно, она жива, и это главное!

Облегчение щекотало душу Айрунги легким светлым перышком. На радостях он даже не сразу сообразил, о чем говорит ему старый лекарь.

Ах да, ожоги...

– ...Мазь, но она не дает обычного эффекта. Может, это потому, что ожоги иной природы, не от огня.

– Да, верно, – ухватил нить беседы Айрунги. – Это похоже на кислотные ожоги, которые мне доводилось получать во время опытов. – Он показал кисти рук, покрытые желтоватыми пятнами. – Пусть мой господин попробует промывать пораженные места слабым раствором соды. Мне помогало.

Идея так увлекла старичка-лекаря, что он тут же прервал беседу и удалился, бормоча: «Сода, сода...»

Айрунги без особого интереса глянул на женщин, которые крутились вокруг раненых – кого поят из кувшина, кому рассказывают о судьбе близких.

А вон та, что стоит на коленях возле старика и меняет у него на лбу мокрую тряпку... совсем рядом в двух шагах... Эти бронзовые тяжелые косы могут принадлежать лишь одной женщине на свете!

Этот Марави – старый дурень! Он ее, видите ли, прогнал! Да чтобы выставить эту женщину, понадобилась бы сотня наемников!

Поднялась на ноги. Отряхивает песок с юбки. Сейчас обернется...

И тут Айрунги, словно его толкнул в бок маленький вредный демон, растянулся на песке, закрыл глаза и картинно-беспомощным жестом откинул руку в сторону.

Прошла мимо... Задержала шаг... Остановилась...

Пройдоха следил за колыханием ее подола сквозь смеженные ресницы – он прекрасно владел этим женским умением.

Вскрикнула. Упала рядом с ним на колени. Сильная загорелая рука скользнула под шею Айрунги, бережно приподняла голову. Пальцы другой руки заскользили по шее над ухом, ища Жилу Жизни. Они дрожали, эти смуглые пальцы!

– Живой! – Шаунара не вымолвила это, а простонала. – Ох, да что же с тобой... да как же это... Ты не умирай, слышишь! Я все сделаю, все, только потерпи, не умирай, я вылечу, я умею...

Каково разыгрывать роль раненого, который потерял сознание, если у самой щеки – вырез платья и золотистые аккуратные грудки, к которым так и тянет припасть пересохшим ртом? Не то что притворщик – настоящий больной не выдержал бы! И покойник не выдержал бы!

Мужская рука сама собой двинулась вверх, властно легла на затылок женщины, прижала лицо к лицу, губы к губам.

И ведь ответила на поцелуй! Ответила! На несколько блаженных мгновений женщина прильнула к мужчине страстно и нежно, ласково и горячо!

Увы, Шаунара быстро опомнилась. Негодуя, рванулась из объятий обманщика, так стремительно, словно его руки были ветками крапивняка. В карих глазах заплясала гроза. Айрунги уже не притворялся, не жмурился и получил гневную молнию прямо в зрачки!

Смуглая ручка коротко размахнулась и влепила симулянту такую затрещину, что чуть бы сильнее – и бедняга с полным правом остался бы лежать среди раненых, ожидая, пока им займется лекарь.

Шаунара вскочила на ноги и побежала прочь.

Поднялся и Айрунги. Щека горит, в голове гудит, а в душе пляшет пьяное, безрассудное счастье.

Нелогично? Да в болото логику! И здравый смысл туда же! Скорее догнать эту восхитительную злодейку и вымолить прощение!

Айрунги рванулся вслед за беглянкой и налетел на какого-то мужчину. Не извинившись, попробовал обогнуть его, но твердая рука вцепилась в плечо, остановила.

Перед Айрунги стоял Ралидж Разящий Взор.

* * *

Но куда пропала Нитха?

Досадливо морщась и глуша в душе тревогу, Шенги положил ладонь на талисман и негромко выругался: все вокруг затопил мягкий серебристый свет.

Ну, точно! Что-то случилось с талисманом! Так было и в прошлый раз, когда он искал Дайру.

И так же, как в прошлый раз, Шенги напрягся, услышав сквозь серебристое марево дыхание ребенка.

Она спит! Ну, точно – спит! И дышит так ровно, сладко... Что-то хорошее ей снится, даже это Шенги почувствовал так отчетливо, что и сомнений не возникло.

Охотник усмехнулся, вспомнив, как вчера сквозь серебряную пелену ощутил, что кто-то целует Дайру. Теперь-то он знал, что мальчика лизал в лицо пес.

Но сон ни с чем не спутаешь. Это не обморок и не... не то, о чем и думать не хочется. Намучилась, намаялась бедняжка, прикорнула где-нибудь под кустом да и уснула. Пожалуй, волноваться за нее не стоит.

* * *

Сокол разглядывал спасенного им недавно человека с брезгливым недоумением. Мол, что с тобой сделать: пришибить на месте, в море утопить или попросту сдать властям?

А в душе Айрунги еще не улеглось веселое, дерзкое возбуждение. Умом он понимал, что Хранитель может ему устроить кучу неприятностей. Убить-то не убьет, раз сразу не угрохал, на поле боя. Но достаточно Соколу сказать несколько слов королю Фагаршу...

И все же авантюристу казалось, что именно сегодня с ним не может случиться ничего плохого. Ему все удастся – даже уговорить этого злопамятного Сына Клана не поднимать шума вокруг его, Айрунги, скромной персоны.

– Я не успел поблагодарить моего господина! – бодро начал он. – Если бы он меня не вытащил из-под Твари... ой, поимел бы меня тот слизняк!

Ралидж неопределенно хмыкнул, а проходимец продолжил горячо, убеждающе:

– Стоит ли Соколу хмуриться? Так хорошо дрались бок о бок... и зачем ворошить прошлое? Тот снег давно растаял.

Хранитель крепости Найлигрим снизошел до ответа:

– Снег-то растаял, да лед-то остался. Столько дел натворил, а теперь – «кому я должен, всем прощаю», так?

Айрунги не успел ответить: подошел король. Злое, гордое удовлетворение победителя сквозило в каждом его движении, в каждом взгляде. Рукав его был разорван, рука обожжена выше локтя.

За государем семенил старый лекарь Марави и безнадежно ныл:

– Ну, хотя бы повязку наложить, распухнет ведь завтра... ну, хоть мазью, хорошая такая, на травах, на барсучьем сале...

Король не обращал внимания на старика. Похоже, просто его не слышал.

Ралидж отступил в сторону, чтоб не оказаться на пути у стремительно шагающего Фагарша. Тот, не замечая никого вокруг, обратился к Айрунги:

– Известь – это здорово! Я уже велел, чтоб в каждой хижине у моря была хоть одна корзина извести – на всякий случай.

– Отсыреет, – отозвался Айрунги... и вот тут-то почувствовал страх.

Сейчас Ралидж заговорит, и все кончится. Айрунги перестанет быть в глазах эрнидийцев ученым, придумавшим новое оружие, и героем, вышедшим с этим оружием против чудовища. Исчезнет недолгое единение с маленьким сплоченным народом, выросшим среди скал и волн. И Шаунару он не увидит уже никогда, потому что эту ночь встретит в подземелье.

Вряд ли король крепко покарает его за поддельные рекомендательные письма и наглое вранье. Все же кое-какую пользу Айрунги принес сегодня острову Эрниди! Но терпеть в королевстве отпетого авантюриста с лихой репутацией Фагарш не станет. Если не выдаст за вознаграждение кому-нибудь из заинтересованных правителей (храни Безликие!), то вышвырнет с Эрниди. А куда податься тому, кто объявлен вне закона почти в каждой стране?

Тревожные раздумья даже тенью не отразились на почтительном лице Айрунги. Вот где пригодились навыки матерого интригана, полученные и отточенные при крупнейших королевских дворах мира! Да, мысленно он прощался с Эрниди, со спокойной жизнью, с любовью. А вслух бойко обсуждал с Фагаршем способы хранения негашеной извести возле моря. Так и шли мысли – в два потока.

Когда самым многообещающим был признан глиняный кувшин и слой воска поверх извести, Айрунги рискнул обернуться.

Ралиджа рядом не было. Он ушел, не сказав ни слова.

* * *

Вахтенный у трапа был непреклонен:

– Капитана? Сейчас? Да мы снимаемся с якоря! Капитан и разрешение на выход получил. Вот вернутся с берега последние наши парни – и отваливаем!

– А я сказал – позови капитана. И немедленно.

– Немедленно? Ага! Сейчас! Прям примчится! Не знаешь ты, дядя, нашего капитана! Да он с меня шкуру...

– Заткнись, племянничек сопливый! Скажешь Сарху: Шершень хочет поговорить о старинных побрякушках. Работы ювелира Риаваша. А замешкаешься – он не только шкуру с тебя спустит, но и жилы по одной повытягивает.

До вахтенного дошло, что незваный гость и впрямь знает капитана. Матрос свистом подозвал юнгу и негромко приказал ему что-то.

Шершень спокойно ждал, поглядывая, как эрнидийцы приводят в порядок деревянный причал, недавно разгромленный монстром. Сгущались сумерки. Разбойник всей грудью вдыхал морской воздух, ощущая радость, какую мог бы испытывать параличный больной, чудом возвративший себе здоровье.

Тело подчинялось только ему, Шершню, и никому больше. Ураган обратился в бесплотную, беспомощную тень в недрах души. Чародей испытывал все, что ощущало приютившее его тело – холод, голод, боль, разные плотские радости. Но по своей воле маг не мог пошевелить и пальцем. И общаться мог только с Шершнем – больше никто не слышал его беззвучных речей.

У Лейтисы и Недомерка дела обстоят так же. Правда, по словам Недомерка, Фолиант без передышки ноет и причитает. Что же до Орхидеи, то любо-дорого послушать, как Лейтиса с ней ругается! Правда, слышны только реплики разбойницы, но остальное легко домыслить...

Сверху донесся крик юнги:

– Эй, на вахте! Пропустить гостя! Капитан ждет в каюте!

– А вот хрен твоему капитану! – запрокинув голову, проорал Шершень. – Сам сюда спустится, на причале будем говорить! Не хочет – пусть поднимает паруса и валит в голубую даль!

Правильно. Дураков нет – соваться к Сарху в зубы! Если разбойники решили продолжить начатую магами игру, то это еще не значит, что можно доверять рехнувшемуся наррабанцу. Жаль, что без него и его людей не обойтись.

Ага, вот и он! Явился все-таки, старый приятель!

– Шершень! – Длинное смуглое лицо пиратского капитана светилось радостным изумлением. – Это в самом деле ты?! А я-то думал, мои олухи что-то напутали. Как тебя занесло на Эрниди?

– А ты забыл, что наш новый господин – чародей? – холодно прозвучало в ответ. – Надо будет – в Уртхавен меня перенесет. И тебя тоже. Не забыл, что задаток надо отрабатывать? Шенги и Ралидж здесь, на острове!

Улыбка наррабанца стала напряженной.

– Я выхожу из игры, старина. Понимаешь, удалось кое-что узнать – пленник выболтал, мальчишка. Эта парочка – Шенги и Ралидж – куда зубастее, чем кажется. Ну их к песчаным демонам, не хочу и связываться.

– Да? Я это должен сказать хозяину? Мне, знаешь ли, своя шкура дорога, привык я к ней как-то. Думаешь, господин даром раздает ценные побрякушки? Да он тебя посреди океана достанет. И заживо протащит сквозь тот браслет. В струнку вытянет и протащит.

Сарх заколебался. Живое воображение помогло кхархи-гарр воочию представить себе эту картину.

– Да не трусь, – продолжал давить на него Шершень. – Не забыл, что браслет – только задаток?

– Чего хочет господин? – решился Сарх.

– Для начала – захватить в плен Совиную Лапу. Тут все продумано. Найдется у тебя в экипаже смышленый языкастый парень?

37

Горе горем, а жизнь продолжается. И постоялый двор нельзя оставить без хозяйского глаза.

Лянчи сбился с ног, закрутился в вихре постылых хлопот: истерика тощей дамы со второго этажа, обожженные руки кухарки, исчезновение мешка муки и двух кувшинов вина. («Только не говорите, что слизняк унес! Всех перепорю, воровские морды!»)

Как же ненавидел сын трактирщика это хозяйство, где постоянно приходится быть или слугой для приезжих бездельников, или цепным псом для собственных слуг! Как старался уйти отсюда в привольный, честный мир ветра, моря и тяжелых сетей! Как охотно сменял бы «Смоленую лодку» на настоящую смоленую лодку – крепкую, надежную, послушную!

И вот, пожалуйста, – свалилось на голову наследство!

Выгнать бы гостей за ворота да запалить проклятущий постоялый двор с четырех концов! Со всеми припасами, со всем барахлом! А когда останутся лишь угольки, уйти на побережье и построить для себя и жены новый дом!

Мечтать об этом приятно, а в жизни рука не поднимется на свое добро. Дед и отец наживали, а тут взять да дымом по ветру пустить?

Может, и не годится думать об этаком человеку, который в один день схоронил родителей. Но ведь нет времени о своем горе подумать! Присесть бы повспоминать, как отец тебя на плечах носил, как мать сказки рассказывала... Некогда!

Даже собственная жена не помощница – сидит у постели деда. Крепко досталось в бою старому Гарату! Жаль, если не выживет. Хороший старик, морская косточка!

– Лянчи! – окликнула с лестницы сестра. – Госпожа с дочкой вроде успокоились, думают пораньше лечь спать. Хотят на ночь подогретого астахарского с пряностями.

– А осталось у нас астахарское?

– Тоже мне хозяин! Не знаешь, что у тебя в погребе? Слева от входа большой такой кувшин с двумя ручками! И захвати терновой настойки: пришли Сокол и Охотник. Младшие паршивцы бегают за слизняками, а старшие поужинают, потом тоже уйдут.

Спускаясь в погреб, Лянчи раздраженно думал, что вот еще забота – сестрица! Раньше отец с матерью приглядывали, чтоб чересчур подолом не махала, а теперь, выходит, он должен ночей не спать, из-под окон ухажеров гонять? В болото этакую радость!

И вдруг Лянчи замер на лесенке, поддерживая над головой крышку погреба. Его осенила яркая и в то же время простая мысль.

Да замуж ее, вертихвостку!

Уронил крышку, подул на прищемленный палец, почти не чувствуя боли: такие восхитительные вдруг открылись перспективы.

Окаянную «Смоленую лодку» – сестре в приданое, пусть зять с ней всю жизнь мается... в смысле, со «Смоленой лодкой». А ему, Лянчи, пусть небольшую часть доходов отсчитывает, деньги и для рыбака не будут лишними.

Так, а кого в зятья берем-то? Дуреху-сестру спрашивать незачем, она сразу здешних красавцев вспоминать начнет. Выберет верзилу с пудовыми кулаками, поворкует с ним медовый месяц, а потом опять начнет гостям глазки строить. И придется заботливому братцу ее, полуживую, у разъяренного мужа отбивать.

Нет уж, Юншайле нужен такой муженек, чтоб всю жизнь с нее восторженных глаз не сводил. Глупый и влюбленный по уши.

А ведь есть такой на примете! Этот... тьфу, имени не вспомнить... помощник смотрителя маяка! Ну, которого мать велела гнать в шею, если будет крутиться возле постоялого двора. Потому как голытьба.

И плевать, что голытьба, крепче будет богатую жену уважать. А если все-таки сорвется и полезет ее кулаками учить, то еще кто кого поучит! Он против Юншайлы, что килька против акулы.

Решено. Сегодня же Лянчи намекнет тому чудаку (как его все-таки зовут?), чтоб сватался, отказа не будет. А сестрица поймет, если объяснить. Дура-то она дура, но выгоду свою всегда углядит.

Лянчи покрутил головой: надо же, как все занятно складывается! Опять будет жить в «Смоленой лодке» дружная чета: высокая, статная красавица-жена и мелкий, неказистый муж, с обожанием сносящий капризы своей королевы.

* * *

Юншайла и не подозревала, что в эти мгновения решается ее судьба: она трепала за косы нерасторопную служанку.

Казалось бы, девушка, разом потерявшая отца и мать, должна в одиночестве лить горькие слезы. Но Юншайла уже отголосила свое у погребального костра.

Не только она выла там в голос. Весь остров собрался у огромного костра: многие эрнидийцы отдали жизни в битве.

Тела погибших были покрыты дорогой парчовой пеленой – король не поскупился. Негоже было родне в миг прощания видеть, во что превратились тела близких людей. Когда слизняки рассыпались на десятки маленьких шустрых комков, на пристани остались лежать трупы, не до конца переваренные тварью – жуткое было зрелище! Но хорошо хоть что-то можно предать священному огню.

Трактирщица Юншайла умерла не в бою, но король приказал положить ее на костер рядом с мужем. Пусть их и смерть не разлучит.

Когда Фагарш собственной рукой поджигал смолистую поленницу, Юншайла рыдала и причитала вместе с другими женщинами – осиротевшими, овдовевшими, потерявшими сыновей. Искренне рыдала, не напоказ.

Но сейчас в душе молодой женщины были только злость и раздражение. Избалованное дитя, любимая доченька, она привыкла каждое мгновение ощущать заботу и ласку родителей. И вдруг эта нежная защита исчезла, словно отец и мать бросили ее, предали. Девушка понимала, что это несправедливо с ее стороны, но от этого только злилась на себя и на весь мир.

Трепка, учиненная нерасторопной служанке, не дала выхода злобе, что кипела в душе молодой хозяйки «Смоленой лодки». Рабы старались убраться с ее дороги, едва заслышав дробный перестук каблучков. Штормовая волна, а не женщина! Не стой на пути – сметет!

Поэтому незнакомый прохожий, окликнувший из-за калитки молодую госпожу, что пробегала через двор, отнюдь не мог рассчитывать на доброжелательный ответ. Тем более что незнакомец не выглядел человеком знатным или богатым: матросская куртка, заплатанные штаны, башмаки со сбитыми каблуками.

– Ну, чего тебе? Шляются тут всякие! – приветствовала матроса новая хозяйка постоялого двора.

Мужчина не обиделся. Его круглое добродушное лицо просияло, он заискивающе поклонился:

– А скажи, красавица, не проживает ли тут знатная барышня Нитха?

Лицо Юншайлы скривилось. Она потратила несколько мгновений, чтобы проглотить свое рвущееся наружу мнение о знатной барышне Нитхе. А затем бросила сурово и отрывисто:

– Нету ее!

– Нету, ага, нету, – закивал матрос. – Оно и хорошо, что нету. Я так и хотел заглянуть, чтоб ей на глаза не попадаться.

Юншайла уже отвернулась, чтобы уйти, но последние слова заинтриговали ее, заставили задержаться. А матрос продолжил просяще:

– Ты, раскрасавица, вышла бы за калитку, а? Посплетничать надо малость, но не хочу торчать у всех на виду, как смертник на эшафоте.

Девушка сама не заметила, как очутилась за оградой.

– Тут совет нужен, – проникновенно сказал матрос. – Умный. Женский. Наш-то брат привык сплеча рубить, а баба завсегда любое кружево расплетет и ниточки не порвет. Потому как вам ловкость от богов дадена.

Юншайла польщенно улыбнулась. Ее злость почти улеглась.

– Брат у меня есть, – душевно объяснил незнакомец. – Меньшой. Я ему за покойного родителя. Присматриваю, стало быть. Даже к себе на корабль пристроил, чтоб на глазах был паренек. Потому как беда мне с ним. Так-то он добрый, работящий. Да вот какая закавыка: красивый больно. Такой уродился, что как его баба или девка увидит, так и разум теряет!

Девушка заинтересованно подняла бровь.

– С пятнадцати годочков с ним маюсь – с его пятнадцати, не со своих. Два раза его ревнивые мужья насмерть уходить пробовали, пришлось выручать дурня – как же, брат ведь, родная кровь! В Аршмире его чуть силком не окрутили с вдовушкой, а у той шестеро сопляков. Нет, ты скажи, на кой ему чужие шестеро? У него свои в каждом порту! Да ты не хихикай, красавица, лучше пожалей его, дуралея, и меня заодно. Потому как здесь он похуже штуку учудил. Со знатной барышней любовь закрутил, с Нитхой этой самой.

– Иди ты! – охнула Юншайла.

– Не пойду! – торжественно ответил моряк. – Как оно есть, так и говорю, чистую правду! Сам слыхал, как они промеж себя щебетали. Уговаривались встретиться вот этой ночкою! А как дознаются люди, что мой брат барышню испортил... что ему тогда будет, а?

– Испортил? – фыркнула Юншайла. – Там до твоего брата такие дела творились! Вот я такого про нее порассказать могу!

– А нам с того не легче, – не дал матрос увести беседу в сторону. – Мало ли чего прежде было, а свалят все на моего братца!

– Не переживай. Наррабан за морем. Кто там дознается, с кем эта самая Нитха кувыркается на Эрниди? Тут и познатнее приезжие дамы такие штуки откалывали – умора! Хочешь, расскажу...

Но моряк и тут не дал разговору ускользнуть из нужного русла:

– Наррабан далеко, а ее учитель рядом! Видела, какая лапища не людская? Аж страх берет! Он такими когтищами братцу моему и красоту попортит, и это самое... всю мужскую гордость с корнем выдерет!

– Ладно, а от меня-то чего хочешь?

– Поговори с ним, а? С учителем, стало быть. Учтиво, ласково... Меня-то он пришибет на месте, а тебя не тронет. Пускай на месте свою девчонку ловит. Только чтоб брата моего не пришиб. То есть я-то постараюсь брата в ту солеварню не пускать, да разве его удержишь, хитрюгу такого!

– В солеварню?

– Ну да, в заброшенную. Это дальше по берегу, на север.

– Ты мне еще будешь рассказывать, где у нас на Эрниди солеварня? А твой брат – дурак! Что он в ней нашел, в головешке горелой? Шкура смуглая, фигура мелкая!

– Ох, госпожа, правду говоришь! С тобой, скажем, ее бы и слепой равнять не стал! Так я пойду, а? Ты уж не подведи, скажи все Охотнику! Тихонько, один на один. И... – тут он запнулся, – и осторожненько.

Моряк не знал слова «деликатно».

* * *

Моряк не знал слова «деликатно», а Юншайла не имела понятия о самой деликатности.

Какое там «один на один», какое там «осторожненько», когда есть возможность поквитаться с ненавистной наррабанкой! Была бы трапезная полна гостей – девица прямо при них выложила бы все, что узнала от моряка. Но пришлось ограничиться двумя потрясенными слушателями – Ралиджем и Шенги.

– Ты думай, что говоришь! – страшно выдохнул Охотник. – Была б мужчиной...

Привыкшая к безнаказанности девица не испугалась.

– Была б я мужчиной, – вздернула она свой хорошенький носик, – я б с ней в солеварню не пошла. Было б ради чего ноги бить в такую даль! Тоже мне цветочек! У нас приличное заведение, а она тут драки из-за парней устраивает! Я...

Тут она бросила взгляд на стол и увидела то, что повергло ее в ужас.

Тяжелый оловянный кубок, еще недавно мирно устроившийся в черной лапе Шенги, был исковеркан, смят в ком, словно пригоршня глины. Страшные когти пробили его насквозь, темная настойка лужицей растеклась по столешнице.

Юншайла взвизгнула и метнулась к выходу. Комок металла, в который превратился кубок, врезался над ее головой в дверной косяк с такой силой, что щепки полетели!

Шенги не промахнулся бы, не толкни его под руку Ралидж. И теперь над опрокинутым столом молча боролись два сильных человека. Ралидж, бывший аршмирский грузчик, почувствовал, что встретил противника крепче себя. Но упорно не выпускал безумца, который рвался вслед за той трактирной сучкой – разорвать ее в клочья!

К счастью, приступы ярости у Совиной Лапы всегда прекращались быстро.

– Пусти, – глухо вымолвил он, перестав вырываться.

Упал на скамью. Угрюмо оглядел учиненный разгром. Носком сапога ткнул перевернутое блюдо.

– М-да, наворочал я тут.

– Пра-авильно! – бодрым голосом отозвался Ралидж. – Приберут! Не будет следующий раз та дуреха глупости брякать!

– Да-да, – выдавил Охотник. – Приберут.

– Вей-о! – встревожился Сокол. – Ты чего? Уж не поверил ли этой дряни? Надо бы ей всыпать, да визгу не оберешься.

– Она сказала... – Охотник осекся. Ни за что он не произнес бы вслух то, что обжигающе вертелось на кончике языка.

Та стерва посмела сказать про Нитху: «Она тут драки из-за парней устраивает». Тут... Стало быть, в «Смоленой лодке», чтоб она сгорела с четырех концов!

Он, Шенги, утром видел Нитху, с растрепанными волосами, с заметной ссадиной на скуле... воротник еще, кажется, был надорван... На расспросы отмахнулась: мол, ерунда, некогда сейчас об этом! Он, дурень, не настаивал: и впрямь было некогда, суматошное утро выдалось. А обязан был расспросить! Учитель! Вместо отца девчонке!

Было больно, так больно, как три года назад, когда стрела просадила грудь.

Нитха...

Какой забавной девчушкой пришла она в Грайанскую башню! Как гордо представилась – Нитха-шиу! А в черных глазищах уже светилась мягкая женственность, в движениях сквозила грация, в голосе звучали нотки неосознанного кокетства.

Неужели...

Бред какой-то! Нитха дерется из-за парней? Это они должны драться из-за нее! Насмерть! А она даже взглядом не...

Найлигрим. Юная красавица за пиршественным столом. Тонкое благородство в каждом жесте, в каждом взгляде. Легкая улыбка освещает лицо и тут же исчезает. Речи скромны и негромки, так говорят те, кому не надо повышать голос: все и так прислушиваются к каждому слову! Нежная золотистая шея высоко держит гордую головку в короне сложно перевитых черных прядей.

Как назвала ее трактирная потаскушка? «Наррабанский горелый сухарь»?

Издагмир. Дворец Хранителя. Покои, отведенные для Рахсан-дэра. На полу среди жестких высоких подушек восседает юная дочь Светоча. Лицо принцессы серьезно и задумчиво, глаза скользят по страницам гигантского фолианта. Выразительно, внятно читает она древнее поучение на родном языке, а вельможа с лицом хищной птицы следит за каждым ее словом. Он, Шенги, стоит в дверях и не решается окликнуть девочку: любой посторонний звук кажется кощунством среди этого строгого благочестия.

Нитха? В солеварне? С каким-то матросом? Ну, бред...

Левая рука без приказа сорвала чехол с талисмана. Увы, все вокруг опять залил серебристый свет. Похоже, талисман издыхает.

Еще недавно эта мысль привела бы Шенги в отчаяние, но теперь его волновало другое: дыхание девочки, пробивающееся сквозь светлую пелену, уже не было сонным. Где же она? И... и с кем?

Хорошо, пусть Шенги дурак, пусть он тысячу раз дурак, но он должен убедиться, что с Нитхой не стряслось ничего плохого!

– Господин мой, – заговорил Охотник с деланной небрежностью, – конечно, эта корова плела ерунду, но я как-то беспокоюсь. Схожу-ка в эту солеварню. Посмотрю, не торчит ли там какой-нибудь гад, которому очень, очень нужно переломать ноги.

– Пра-авильно, – отозвался Ралидж, которого не обманул легкий тон Охотника. – Никого там, конечно, нет, а все же не мешает проверить. А я найду мальчишек и загоню домой. Что-то долго они на слизняков охотятся.

Шенги почувствовал укол совести: забыл про мальчишек! Но эта мысль тут же исчезла. Охотник в смятении даже упустил из виду, что наступает ночь полнолуния. Не Нургидан – Нитха занимала сейчас его помыслы.

Ни он, ни Сокол не знали, что в гавани не было другого корабля, кроме «Белопенного». Не связали слово «матрос» с экипажем Сарха.

* * *

Волны вереска шелестели, пытаясь соперничать с шумом прибоя. Ранние звезды глядели с ясного вечернего неба.

На этот раз Айрунги брел не наугад, как в ту волшебную ночь. И когда он добрался до «садика ведьмы», встретила его не плывущая сквозь тьму медленная песня.

– Притащился? – донеслось сверху. – Сюда можешь не карабкаться – спущу башкой вниз!

– Ничего, – кротко ответил Айрунги. – Здесь невысоко... может, выживу.

В два счета преодолел крутую тропку и налетел на суровый взгляд женщины, стоящей возле небольшого костра.

Во имя Безликих, как она умудряется выглядеть королевой в поношенном платье и накинутом на плечи блеклом, выцветшем платке?

Волосы снова падают по плечам бронзовой массой, их сдерживает красная лента. Должно быть, девушка заплетала косы для боя, чтобы тяжелые пряди не падали на глаза.

– Ну? – скрестила Шаунара руки на груди. – И стоило лезть сюда? Извиниться можно и на расстоянии.

Нет, просить прощения Айрунги не собирался. Не из самолюбия. Просто уже понял, что жалкое вяканье погубит его в глазах Шаунары. И бешеное признание в любви тоже сослужит плохую службу. Слыхала она краснобаев!

Всерьез разгневана? Или это проверка: ну, что будешь делать, Айрунги Журавлиный Крик?

Ах, как хотелось Айрунги удивить красавицу ведьму. Или рассмешить. А лучше – то и другое вместе. Когда женщина удивлена, она забывает обиду... ну, хотя бы на время. А когда женщина смеется, она добреет и готова многое простить.

А ведь когда-то Айрунги умел удивлять и смешить людей. В юности. Когда был фокусником в цирке.

– Так как насчет извинений? – требовательно прервала его размышления Шаунара.

Перед глазами бывшего циркача еще стояли хохочущие, бьющие в ладоши зрители. Воспоминание подсказало, что делать дальше.

Мысленно проверив содержимое потайных карманов, набитых всякой всячиной, Айрунги сухо усмехнулся и сел на валун. Краем глаза отметил, что уж, гревшийся на теплом камне, на сей раз не пустился наутек. Неужели признал знакомого?

– Извинения твои мне не очень нужны, – с напускной суровостью сообщил он. – Конечно, ты меня чуть не убила, но я готов тебя простить. Понимаю: ты была перепугана, приняла меня за чудовище. Слабая женщина, нежное существо...

– Тебя со слизняком легко спутать, – согласилась Шаунара. В глазах блеснули лукавые искорки.

Айрунги чуть не закричал от радости: она приняла игру.

– Затрещина – пустяки, – с тем же строгим видом продолжил он. – А вот изволь вернуть, что унесла! Некрасиво получается: израненный герой лежит без сознания, а шустрая мародерка его обирает!

– А поточнее можно? – в тон ему переспросила Шаунара. – А то при богатой добыче не грех и перепутать. Что там у тебя пропало? Фамильные драгоценности Семейства Заркат? Королевская печать, которую ты стянул у Фагарша?

– Пряжка, – трагическим тоном поведал мужчина. – С пояса. Эмалевая. Дивная художественная вещь, говорящая о моем тонком вкусе!

– Да? Ну, раз я ее взяла, это говорит о моем тонком вкусе. Будешь обшаривать садик? Начни с крапивняка. Под ним можно столько пряжек спрятать...

«Не сердится! – ликовал Айрунги. – Дразнит меня!»

– А что там обшаривать? – сказал он вслух. – Вот она, пряжка, торчит из твоей нечесаной копны.

Он встал, небрежно взял двумя пальцами запястье женщины и легко направил ее кисть к тяжелой волне волос. В глазах Шаунары мелькнуло удивление: пальцы коснулись холодного металла.

В руке ее оказалась большая пряжка. Дешевая, латунная, с аляповатым узором из низкосортной эмали.

– Вот! – осуждающе сказал Айрунги. – Вот такой ты человек! И все у тебя не по-людски. Другие женщины волосы лентой завязывают, а ты чем?

Шаунара невольно вскинула руки к волосам. И вскрикнула – не от страха, а от неожиданности, – когда по ее руке скользнул уж, возмущенный бесцеремонным обращением.

– Змеюкой волосы повязывает, – выговаривал ведьме Айрунги, – спит под кустом, в костер сует что ни попадя... – Он пригнулся к костерку и принюхался. Хвала Безликим, дым как дым, без всякой мерзости.

– Хватит болтать! – всерьез обиделась Шаунара. – Бери свою пряжку и убирайся!

– «Бери»? – вежливо удивился Айрунги. – Мне ее можно взять? Самому?

И указал пальцем на грудь женщины. Шаунара опустила глаза и ойкнула. Дурацкое латунное блюдце каким-то чудом оказалось приколотым к ее платью меж грудей.

– Не хочет пряжка ко мне, – печально протянул Айрунги. – Может, сама прицепишь ее мне на пояс?

– Что угодно, лишь бы от тебя отделаться. – И Шаунара, изображая покорную рабыню, опустилась перед мужчиной на колени.

До чего нелепая пряжка, никак не застегнуть! А над головой звучит патетическое:

– Это памятная вещь! Подарок правительницы Проклятых островов! Когда я уплывал, она вбежала по пояс в море и, простирая руки вслед кораблю, прокричала: «Мой повелитель! Ты плывешь навстречу злой судьбе! За морями тебя подкарауливает колдунья с косами цвета бронзы и вредной душой! Она навсегда привяжет тебя к себе и никогда, никогда не отпустит...»

Наконец-то окаянная пряжка пристегнута!

– Если ты когда-нибудь встретишь такую идиотку... – начала Шаунара, поднимаясь с колен. Но не договорила: сильный рывок швырнул ее на грудь мужчине, прямо в распахнутые объятия!

Ну, чудеса! Мало того что пряжка почему-то сколола вместе пояс Айрунги и ее платье, еще и концы ее платка, связанные вместе, обвивали шею мужчины!

– Пророчество начинает сбываться! – трагически возгласил насмешник.

Шаунара не стала ни отбиваться, ни верещать, ни возиться с тугими узлами. Сдерживая смех, она сорвала пряжку с платья (выдрала клок ткани – ну и пусть!), а из платка выскользнула, словно кусочек мыла из неловкой ладони, оставив коварную тряпку болтаться на шее Айрунги.

Мужчина сделал неуловимое движение, и узлы, казавшиеся тугими и мертвыми, развязались. Платок птицей порхнул в воздухе, опустился на валун, накрыл его.

– Подними! – царственным движением указал мужчина на платок.

Шаунара дернула выцветшую ткань за уголок. Ей все труднее было справляться с губами, которые так и норовили растянуться в восхищенной улыбке.

Под платком оказалась роза – большая, пышная, алая. Лишь взяв цветок в руки, Шаунара поняла, что роза искусно сделана из шелка.

– Так вернемся к моим пропажам... – послышался голос за ее спиной.

– Ни слова о пряжке! – шутливо возмутилась Шаунара.

– Ладно. Оставь ее себе, я сегодня щедрый. Ты украла кое-что поценнее – мое сердце!

– Из-за такой ерунды столько шума? Ну, ты и крохобор! – Девушка сдвинула брови, словно припоминая. – Сердце, сердце... Слушай, а ты уверен, что оно у тебя было?

– Будем обыскивать? – прорычал Айрунги и угрожающе шагнул к ней.

С притворным испугом Шаунара отпрыгнула и прижала подол к ногам.

– Не надо! – взвизгнула она. – Я вспомнила! Вон там, в кустах, что-то протухло и воняет. Посмотри, это не оно?

– Можно и посмотреть. Только уже темнеет, надо позаботиться о свете.

Красивый, плавный жест – и прямо из воздуха Айрунги извлек металлический пруток, похожий на вязальную спицу.

Шаунара напряглась в предвкушении чего-то удивительного. Она чувствовала себя маленькой девочкой, и мир вокруг был полон чудес.

Улыбающийся мужчина достал ниоткуда вторую спицу, третью, четвертую. Весело подмигнул Шаунаре, и протянул руку к костру. От пламени отделился огонек и, словно по невидимой нити, побежал по воздуху к Айрунги. Добежал, прыгнул на «спицу» и...

Шаунара охнула. Спица вспыхнула, рассыпая фонтан разноцветных искр. А мужчина с худощавым умным лицом спокойно подставил ладонь под эти искры, не боясь обжечься. В этот миг Айрунги был загадочен и прекрасен. Шаунара закричала что-то восторженное, забила в ладоши.

Айрунги обернулся, словно только теперь заметил зрительницу. Не глядя отправил «спицы» в костер. Подхватил на руки счастливую, хохочущую Шаунару, погасил смех на его губах крепким, долгим поцелуем.

И когда женщина, с трудом различающая, где явь, а где чудеса, ощутила под лопатками мох, а над лицом поплыли в странной пляске звезды, ей показалось, что этими звездами жонглирует ее любимый.

38

Все переживания оставить на потом!

И проклятья собственной глупости, позволившей угодить в ловушку.

И презрение к самому себе – за то, что поверил нелепой клевете на чудесную, чистую девушку.

И радостное облегчение оттого, что эта девочка не заляпана грязью.

И лютую ненависть к поганым пиратам.

Все оставить на потом!

Сейчас надо позаботиться о том, чтобы это самое «потом» у тебя было. А это не так уж просто, если лежишь на камнях, обмотанный рыбачьей сетью.

Драться – бесполезно. Браниться – глупо. Остается одно: незаметно напрягать мускулы, стараясь ослабить путы.

Где-то внизу шумит море. И в голове тоже шумит: хватанули в драке чем-то тяжелым. Не сразу все-таки его в сеть замотали: успел кому-то сломать позвоночник... и вроде бы одному шею свернул...

Боевые воспоминания тоже оставить на потом! До болтливой дряхлой старости. А сейчас осторожненько шевелим правой кистью. Когтями, когтями работаем! Кажется, ячейки сети раздвинулись, веревка оказалась на когтях. Теперь ее этак аккуратненько...

В бок коротко и сильно ударил носок сапога.

– Ну, здравствуй, Охотник, – мягко сказал Сарх. – Опять у меня в гостях? Отдохнуть прилег?

– Загораю, – ответил Шенги, глядя в темнеющее небо.

* * *

– ...Решили мы с Нургиданом подбросить этого крысенка Нитхе, пусть повизжит! Мы тогда еще не знали, что крыса – священное животное Гарх-то-Горха. Их в храмах нарочно разводят и дрессируют. Наррабанец крысу никогда не пришибет. Кошек и мангуст в домах держат, но это вроде бы кошкин грех, если она крыс давит... Нитха не развизжалась, а подобрала этого голохвостого и начала выкармливать. Нам с Нургиданом стало как-то не смешно: бегает всякая пакость по столу, на лавку забирается, когда спишь! А Нитха предупредила: кто Крысика тронет, тому она глаза выцарапает. И наглел этот серый до тех пор, пока у Шенги терпение не лопнуло. Велел он Крысика из нашей башни убрать.

Дайру поправил на локте корзину с известью и огляделся. Слизистых тварей видно не было. А темнело быстро. Еще немного – и проклятая луна вылезет на небо. Нургидан стал раздражительным, нервничает. Вот и приходится Дайру заговаривать Ралиджу зубы байками и потихоньку уводить назад, к постоялому двору.

– Тут как раз у Нитхи завязались неприятности с Рахсан-дэром, – продолжал Дайру беспечно, хотя в душе у него скребли даже не кошки, а наррабанские тигры. – Ну, мой господин помнит, я рассказывал: тот вельможа, которого Светоч...

– Помню, – кивнул Ралидж.

– Он всю зиму изводил принцессу религиозными премудростями, вдалбливал историю ее рода, а ей интереснее стрелять из арбалета и ножи в цель метать. Бегала от Рахсан-дэра, как Сарх от земляной пыхтелки. И добегалась. Настала весна, мы в Подгорный Мир готовимся, ждем не дождемся – до этого только разок за Гранью были! А Рахсан-дэр вдруг заявляет: если Нитха-шиу не прочтет без запинки три главы из «Тропы благочестия и добродетели» и не расскажет, за что и как был наказан богами великий воин и великий грешник Хаштар, то будет наказана немногим легче, чем этот самый герой. Не пойдет она ни в какой Подгорный Мир. Рахсан-дэр об этом позаботится. Поговорит с Охотником, напишет в Нарра-до, трупом ляжет на дороге – словом, что-нибудь сделает.

Дайру бросил сочувственный взгляд на угрюмого приятеля. Воспользовавшись моментом, когда Ралидж отвлекся на подозрительное шуршание в кустах, подросток быстро расстегнул куртку. Поверх рубахи он был вместо пояса обмотан длинной веревкой.

Нургидан вздохнул с облегчением. И верно, на постоялый двор спешить не обязательно. Хитроумный белобрысый друг найдет повод, чтобы отстать от Хранителя. А кататься по земле, пытаясь разорвать веревки, можно и здесь, в кустах.

Дайру бодро продолжал:

– У Нитхи был свой экземпляр «Тропы», Рахсан-дэр заказал переписчикам – ей в подарок. Громадный фолиант в деревянном футляре. Пошла она, бедная, блистать знаниями, а я при ней – книжищу эту волочь. Вельможа терпеть не мог, когда дочь его повелителя обходилась без слуг, так мы решили его лишний раз не злить. Только заметил я: она взяла ветчинную шкурку, что от обеда осталась, и украдкой натерла ею футляр. А как мы дошли до покоев Рахсан-дэра, достала из рукава Крысика, сунула мне и объяснила, что надо делать.

Рассказывая, Дайру украдкой посматривал на Сокола. Как-то странно принимает он эту историю. Вроде улыбается, но улыбка неискренняя. Будто байка наводит его на нерадостные мысли.

– И началось для Нитхи позорище. Книгу читала через пень-колоду, а великого грешника Хаштара ухитрилась перепутать с основателем собственного рода и таких нехороших дел навешала на бедного прапрадедушку, что Рахсан-дэр от ужаса язык проглотил и только махал на девчонку руками: мол, заткнись, высокородная госпожа! А когда пришел в себя, заявил, что в Подгорный Мир Нитха-шиу не пойдет, даже если ему, ее покорнейшему слуге Рахсану, придется надеть на дочь Светоча цепь и запереть в подвале.

– А она? – проявил внимание к рассказу Сокол. Но Дайру опять показалось, что Хранитель думает о другом.

– А она грохнулась на колени, воздела руки к лепному потолку и через голову всех на свете вельмож и наставников воззвала напрямую к Гарх-то-Горху. Вопила, что хочет стать Подгорной Охотницей, лучшей во всех мирах, – во имя Единого и во славу Его! И если Отец Богов дает ей на то свое благословение, пусть пошлет какой-нибудь знак, выразит свою волю! Наррабанец на этот спектакль глаза таращит, а я за его спиной на цыпочках подхожу к футляру от книги, достаю Крысика, сажаю на крышку – и тихонько к дверям, где раньше стоял. Зверек был не из пугливых, а тут еще ветчиной от крышки пахнет. Словом, расселся грызун, никуда не удирает. А Нитха к нему руку протянула и трогательно так, со слезой: «Я знала! Это знак! Священное животное Гарх-то-Горха!»

– Хитрая, – неопределенно протянул Сокол. – И как, сработало?

– Нет. Вельможа оказался умнее, чем мы думали. Одной рукой словил крысенка, другой поднял футляр, понюхал и сказал, что принцесса неверно истолковала знак Единого-и-Объединяющего. Если бы крыса взобралась, скажем, на дорожную суму, это было бы благословением на поход. А поскольку священное животное избрало футляр от книги стало быть, ясной принцессе предстоит долго бродить по благоуханным садам знаний.

– И она не пошла в Подгорный Мир?

– Пошла. Умолила-таки вельможу. А те три главы не то что по книге – наизусть теперь отбарабанить может.

– А с крысой что сталось?

– В Издагмире есть маленький храм Гарх-то-Горха. Не в самом городе, а за стеной. Туда Нитха и отнесла Крысика. Жрецы чуть не рехнулись от счастья: такой подарок из рук дочери Светоча! Она потом навещала своего хвостатого дружка. Говорит, раскормили несчастное животное так, что пузо по полу...

– Тихо! – прервал его Нургидан. – Это что?

Над темнеющим вереском плыла жалобная скулящая нота.

– Собака вроде... – И Нургидан пошел на звук. Остальные встревоженно последовали за ним.

– Яма! – предупредил Нургидан, остановившись у края каверны. – Туда собака провалилась. – Он нагнулся над провалом и позвал: – Эй, псина!

– От псины слышу, – откликнулся снизу знакомый голос. – Где вас носит? Я уже вздремнуть успела!

Подростки ошарашенно переглянулись.

– Нитха, ты? – неуверенно спросил Нургидан.

– Нет, это призрак твоей прабабушки! Сколько вы там будете возиться?

Дайру поставил на землю корзину с известью, размотал веревку и бросил конец ее в каверну. Снизу донеслись возня, возмущенный визг, и ребята, потянув веревку, извлекли из ямы толстого пса, замотанного в куртку Нитхи.

– О красавица наша! – драматически воззвал Дайру. – Неужели злая колдунья превратила тебя вот в это?

– Ослу под копыто твои шуточки! – донеслось снизу. – Я замерзла и хочу есть! Кидайте веревку!

На этот раз наверх была вытащена сама Нитха, растрепанная и злая.

– Где шлялись? Или учитель плохо объяснил, где меня искать?

Все наперебой начали объяснять девочке, что обнаружили ее случайно, что никто, включая Шенги, представления не имел, где она находится. Может, на этом разговор и перешел бы на другое, если бы не сорвалось случайно с губ Сокола словечко «солеварня». Мол, именно там Охотник ищет пропавшую ученицу.

Нитха вцепилась в это слово, как лиса в куропатку. И потребовала, чтобы ей объяснили, почему Совиная Лапа вообразил, что ученица на ночь глядя занялась выпариванием соли.

Соколу совсем не хотелось разговаривать на такую деликатную тему, да еще при мальчишках. Но по части вытягивания сведений вредная Нитха могла бы оставить позади даже опытного палача. Ралидж и опомниться не успел, как выложил девочке все, что знал.

И принял на себя ураган гнева, который предназначался, вообще-то говоря, Шенги.

– Он поверил! Вы оба посмели поверить! Ну да, я же такая, я гулящая... я, может, тут публичный дом открыть намерена! О-оу! Да кто ж такое посмел на меня... Да я же... да я...

Ралидж сел на камень и смущенно начал гладить ласкавшегося к нему пса. Хранитель чувствовал себя так, словно сам возвел клевету на девочку.

– Она чиста, как свежевылизанный котенок под брюхом кошки! – с интонациями трагического актера провозгласил Нургидан и схлопотал затрещину.

– Еще ты поехидничай, олух гурлианский, траста гэрр! Теперь надо мной все могут потешаться, да? Правильно! Раз такие уважаемые люди – трактирная сучка и грязный матрос...

– Постой! – врезался в ее причитания властный голос Дайру. – А ну, замолкни! Заткнись, я сказал!

Дайру редко позволял себе подобный тон. Но уж тогда его слушались все, даже учитель.

Нитха немедленно уняла рыдания.

– Матрос? – требовательно спросил подросток. – Речь шла именно о матросе?

– Юншайла так говорила, – пожал плечами Ралидж, отстраняя пса, который рвался вылизать ему лицо.

– Она не уточнила, с какого корабля? В гавани стоит только «Белопенный».

Воцарилась тишина. Первым откликнулся Ралидж:

– Я не знал, что корабль только один. И Шенги не знал.

– Ловушка, да? – Слезы высохли в темных глазах девочки. – Где эта солеварня?

– На берегу, за утесами, на север от постоялого двора.

– Ловушка? – дошло наконец и до Нургидана. – Для кого? Для учителя?

Он не стал дожидаться ответа, бросился бежать, мгновенно и безошибочно определив нужное направление.

Нитха и Дайру ринулись следом.

Ралидж на несколько мгновений задержался – отпихнул нелепого пса, вставшего лапами ему на колени... и вдруг ощутил под пальцами что-то холодное, металлическое, вгляделся расширившимися глазами. Решительно сорвал с собачьего ошейника серебряную пластину, испещренную мелкими значками, спрятал ее в бархатный кошель у пояса и бегом бросился догонять учеников Охотника.

* * *

Когти трепали, перетирали прочную сеть, одну веревочную прядь за другой. Подаются проклятые путы! Разлезаются! Но как медленно...

Только бы не выдать себя неосторожным взглядом под враждебным светом факелов, под недобрыми взглядами пиратов!

Из сгустившегося сумрака доносится деловитое:

– Ну, теперь господин будет доволен? Ему нужен был именно этот человек?

– Этот. Только хозяину не человек нужен, а вещь. У Охотника есть серебряная побрякушка – при себе носит или прячет где...

– Хозяин платит золотом за серебро?

– Он же колдун, а вещица – чародейная.

– А! Ну, пусть забирает. Я в колдовские игры не играю. Варрах, обыщи Охотника.

Отчаяние пленника сменяется злостью. Побрякушка?! Талисман, добытый в Совином Капище, вещь, которая перестала быть вещью, стала частью души и ее сейчас снимут?! Вот так просто нагнутся, сдернут с шеи... да лучше сердце из груди... какой-то поганый наррабанский пират...

А поганый наррабанский пират уже тут как тут. Сумрачная смуглая рожа наклоняется над связанным Охотником. Глаза глядят хмуро и беспощадно, рука тянется к вороту пленника, словно этот гад уже почуял, где спрятана драгоценность.

Тут уж не до здравых размышлений, потому что талисман нельзя отдавать, просто нельзя!

Измочаленные когтями веревки не выдерживают могучего рывка, и освобожденная правая лапа летит навстречу врагу.

Варрах, воин и убийца, с его великолепной реакцией, даже не делает попытки шарахнуться, увернуться. Оцепенев, глядит он, как сбывается злой сон. Стремительное движение Шенги кажется ему замедленным: вот возникает перед ним черная лапа, цветком раскрываются сизые длинные когти...

«Хмали саи ну! Судьбу мою чую!»

И мгновенная смерть от ужаса за миг до того, как когти впились в лицо, разрывая кожу, выдирая глаза...

* * *

Грозная луна холодно и властно глядела из-под тонкой облачной полумаски на Эрниди, на скалы, на черную тень, летящую сквозь вереск и ветер.

Нургидан несся гигантскими скачками, не поворачивая головы на крики далеко отставших Дайру и Нитхи. Ветер бил в лицо, запахи ночи кружили голову. И с каждым прыжком молодой оборотень менялся: глаза засверкали зеленым огнем, лицо вытянулось в звериную морду, в равномерные выдохи бегущего вплелось негромкое рычание.

Двуногий волк читал во встречном ветре вести о том, что творилось впереди, на пустынном побережье.

Враги. Люди. Запах пота, запах тревоги. Чад факелов. И внезапно – как яркий алый мазок поверх темной краски – дразнящий, мучительный зов: впереди пролилась кровь.

Чья? Шенги? Или проклятого Сарха?

Он еще был Нургиданом, он еще сознавал, что спешит спасти учителя... Сознавал до того мгновения, пока на жарком, голодном, подрагивающем языке не затрепетал соленый вкус, самый желанный вкус в мире! Пролитая кровь была еще далека, но оборотень уже ощущал ее во рту, словно полоснул клыками чью-то вену.

Память о вражде упрямее держалась в сознании, чем память о дружбе. Имя Шенги уже уплыло из разума, но слово «Сарх» горело, пульсировало в душе, заставляло сильные лапы стремительнее мчать сквозь вересковые заросли...

А зарослям уже конец! Камни, песок, огни факелов и ненавистный голос впереди.

Оборотень предвкушающе оскалился на бегу и дал волне ярости затопить мозг.

Он налетел на врагов из тьмы, безмолвный и неистовый. Двое пиратов рухнули под ударами тяжелых лап, не успев даже схватиться за оружие. Человек-волк не оглянулся на тех, кого сбил с ног. Ему не было дела до этих тварей. Впереди, над связанным пленником, стоял Сарх.

Наррабанец не кинулся наутек. Он выхватил у оцепеневшего пирата факел и встретил демона выпадом в ощеренную морду.

То, что остановило бы настоящего волка, ни на миг не задержало оборотня. Левой лапой он отбил в сторону факел, правой отвел клинок, скользнувший плашмя по серой шкуре. Запах хищника из оскаленной пасти ударил в лицо Сарху. Человек и зверь схватились врукопашную.

Шенги когтями рвал опутавшие его тело веревки.

– Нет! – закричал он, не сводя глаз с поединка. – Мальчик мой, не надо!!

Вряд ли оборотень успел понять, кто его окликнул. Все произошло слишком быстро. Покрытые серой шерстью мощные лапы запрокинули наррабанца, словно девушку в руках возлюбленного, а острые белые клыки полоснули открывшееся горло.

Кровь бывшего кхархи-гарр хлынула, оросив морду хищника. Не выпуская из лап содрогающееся тело врага, тот запрокинул голову и послал к своей госпоже луне вой, в котором звенело победное ликование. И вой этот заставил содрогнуться не только Шенги, но и Ралиджа, Дайру и Нитху, что спешили напролом сквозь кусты на звуки боя. А уж тем пиратам, которым посчастливилось уцелеть и удрать без оглядки, вой позади показался зовом из Бездны.

Шенги отшвырнул обрывки веревок и поднялся на ноги.

– Нургидан, – негромко и отчаянно позвал он. – Нургидан, пожалуйста, опомнись!

Лобастая серая голова повернулась на голос. Окровавленная пасть щерилась клыками. Зеленые глаза мерцали холодным беспощадным светом.

Шенги не осознавал, что перед ним зверь. Не понимал, что ему грозит смертельная опасность. Он знал только, что его ученик в беде.

– Нургидан, ты же человек! Очнись! Ну, очнись!

Тень воспоминания мелькнула в светящихся глазах хищника. Он выронил труп Сарха и опустился на все четыре лапы. Теперь он окончательно стал похож на волка, огромного, могучего, с тревожно прижатыми к голове ушами.

– Мальчик мой дорогой... – Шенги бесстрашно шагнул вперед.

Волк предостерегающе заворчал, еще выше подняв верхнюю губу и обнажив чудовищные клыки. Сейчас бросится...

Вместо этого он резко отпрыгнул в сторону и размашисто, легко понесся прочь.

Подоспевшие к месту боя Ралидж, Нитха и Дайру увидели только гибкую темную тень зверя, скользнувшего среди валунов и пропавшего в ночи.

39

Только в романтических поэмах утро, застающее любовников среди высокой травы и пения ранних пташек, наполняет их души неземным блаженством. На самом деле холодный рассветный ветер и роса, крупными каплями стекающая с ветвей на лицо спящего, не самый приятный способ пробуждения, даже после восхитительной ночи.

Айрунги зябко передернулся и попытался укрыться валявшимся рядом плащом. Увы, плащ промок насквозь, словно кто-то заботливо выстирал его в роднике.

А Шаунара только зябко поежилась во сне. Ну еще бы, еще недавно ее согревали крепкие объятия...

Айрунги, между прочим, тоже частенько приходилось ночевать под открытым небом. Но привыкнуть к таким ночлегам и уж тем более полюбить их – нет уж, извините!

А эта красавица улыбается во сне! Ну да, она же только на зиму перебирается под крышу, в первый попавшийся чужой дом...

В сердце Айрунги всколыхнулась смесь нежной жалости и ревнивого возмущения.

Нет уж, хватит! Набегалась по кустам! Теперь у Шаунары будет дом! И теплая постель! И пара крепких мужских рук, чтобы ее в этой постели удержать!

Размышления начинали привлекать весьма привлекательный оборот, но вдруг мужчина вздрогнул и сел. Губы его плотно сжались.

Стоп-стоп-стоп, люди добрые! Это что же получается: Айрунги Журавлиный Крик вляпался в самую древнюю из ловушек, изобретенных человечеством (точнее, его прекрасной половиной)? Стало быть, уютный домик, куча сопливых ребятишек, семейные дрязги, благопристойная старость, погребальный костер на берегу и рыдающая вдова с седыми прядями в бронзовых косах?

Всю жизнь подобные картины вызывали у бродяги и авантюриста омерзение.

А сейчас что-то изменилось. Отнюдь нельзя назвать неприятной мысль о вдове с бронзовыми косами. И даже о куче ребятишек, которым, кстати, совсем не обязательно быть сопливыми. Кто знает, может, вырастет хоть один продолжатель отцовского дела...

Дела? А что это за дело? Если погоня за славой и властью, так в этом Айрунги вроде бы разочаровался. Ах, чистая наука, высокое знание? Так алхимией можно заниматься и на Эрниди, разве нет?

Шаунара сонно завозилась, открыла глаза и сразу поднялась на локте. В глазах – ни тени сна. Разом проснулась, как вспугнутая птица.

Айрунги хотел сказать что-то приветливое, но женщина подалась к нему так нежно и маняще, что все непроизнесенные слова растворились в поцелуе.

Наконец – очень не скоро – объятия разомкнулись. Шаунара откинулась назад и, не сводя глаз с лица любимого, сдвинула брови, явно что-то припоминая. Хрипловатым спросонья голосом медленно произнесла:

– «Если ты смотришь в его глаза...»

– Что, милая?

– Ничего, вспомнилось почему-то. Знаешь, жила лет двести назад такая поэтесса – Айсайми Белая Луна из...

– Знаю.

– Я видела один свиток, там несколько строк, должно быть, набросок для будущего стихотворения, только она его так и не написала.

Утренняя хрипотца уже исчезла, Айрунги изумленно внимал переливчатому, выразительному низкому голосу.

– «Если ты смотришь в его глаза и видишь только свое отражение, ты отлично позабавишься, но это не любовь. Если ты смотришь в его глаза и видишь, что в них отражается весь огромный мир, ты, может быть, будешь счастлива, но и это не любовь. Если ты смотришь в его глаза, видишь его душу и не можешь оторвать взора, ты, наверное, будешь несчастна, но это и есть любовь...» Сама не знаю, почему запомнилось.

Айрунги не решился спросить, что же она увидела в его глазах. Вместо этого он задал другой вопрос, который тоже волновал и беспокоил его:

– И где ж это моей красавице выпало подержать в руках такую ценность – рукопись Айсайми?

– В Аргосмире. В королевской библиотеке. Мой отец был придворным летописцем. Я росла книжной девочкой.

– Ты не рассказывала.

– А ты не спрашивал.

Женщина стала приводить в порядок растрепавшиеся в любовной игре волосы. Айрунги чуть не задохнулся, глядя на легкую грацию загорелых рук.

– Мы хорошо жили, отец меня баловал. Шутил, что хоть мы и из Семейства, но отдаст он меня только за королевского советника, не ниже, потому что я красавица. А я это принимала всерьез, маленькая ведь была. Мне казалось, что это самая высокая участь на земле – быть женой советника! – Шаунара улыбнулась, но тут же помрачнела. – Слышал про «мятеж бархатных перчаток»? Его подавили четырнадцать лет назад. Отца обвинили в том, что он подобрал для мятежников древние документы, подтверждающие их притязания. Не знаю, может, и подобрал, для него было радостью рыться в архивах. Но мятежник из него, как из моего ужа кобра. Его приговорили к удавке, нам пришлось бежать на борту «Летней грезы».

– Юнфанни рассказывала. Корабль разбился у этих берегов, да?

Айрунги ничем не выдал своего смятения, сказалась закалка матерого интригана. Но в душе его бушевал пожар. Он-то знал, кто был зачинателем, вдохновителем и главной тайной пружиной «мятежа бархатных перчаток».

Он был тогда молод, весел и нагл. Сейчас от всего этого осталась только наглость.

Выходит, в погоне за властью он сломал жизнь этой девочке и сам того не заметил!

Дочь придворного летописца. Светлая, ничем не омраченная жизнь. Книги, подруги, любимый отец.

И вдруг все рушится. Одиннадцатилетний ребенок оказывается на чужом берегу. Нельзя даже рассказать людям о своем прошлом – ведь ты дочь осужденного мятежника! Ни родной души рядом, ни монеты, ни куска хлеба, ни крыши над головой.

«Я была книжной девочкой...»

– Тебе трудно пришлось, милая?

Шаунара коротко кивнула, занятая больше тем, чтобы аккуратнее связать выцветшей лентой непослушные волосы.

Айрунги задавил в душе угрызения совести. (Ему часто приходилось это делать, и это ему удавалось хорошо.)

– Ничего, милая, – заговорил он бодро. – Мужа-советника не обещаю, но позабочусь, чтобы на Эрниди тебе жилось не хуже, чем когда-то в Аргосмире. Не хмыкай, глупая, ты меня еще не знаешь! Я говорю не о жалованье наставника малышей. Сегодня у меня будет разговор с Фагаршем. Надеюсь, что после этого король станет весьма щедрым. Существуют сведения, за которые короли охотно платят. Прямо сейчас и пойду.

– Это Фагарша ты заставишь раскошелиться? – скептически отозвалась красавица ведьма. – Ой, не думаю. Взгляни-ка – вот так волосы хорошо лежат?

Волосы лежали очень хорошо. Настолько хорошо, что Айрунги расхотелось сразу же, немедленно идти к Фагаршу. Король подождет, пока Айрунги уладит куда более неотложные дела в «садике ведьмы».

* * *

– Кому идти, как не тебе? Ты в «Смоленой лодке» все ходы-выходы запомнил!

– Меня там тоже неплохо запомнили. Только сунься...

Шершень и Красавчик сидели над обрывом на том самом месте, откуда вчера Ураган командовал сражением, и уныло смотрели вниз.

Гавань была как на ладони. У пристани покачивался крутобокий двухмачтовый красавец. Это был пришедший на рассвете «Дикий гусь».

«Белопенный» уже отчалил, поручив милосердию местных жителей тела капитана, Варраха и еще двух пиратов, валяющиеся за солеварней: добродушные эрнидийцы наверняка не оставят бедняг без огненного погребения.

Пираты так спешили поднять якорь, что даже не выяснили, кто будет новым капитаном. Это можно было решить и в открытом море, подальше от острова, полного демонов и чудовищ.

Но одно дело морские негодяи успели сделать, как ни торопились: избили и ограбили Шершня и его приятелей. Если пираты не убили тех, кого считали виновниками всех своих неприятностей на острове, то лишь из суеверия: боялись, что души вредных силуранцев уйдут в плавание вместе с «Белопенным». А так в плавание ушли только старинные драгоценности, раздобытые некогда в Кровавой крепости. И все золотые монеты.

Осталось кое-что в суме Лейтисы – в «Смоленой лодке». Казалось бы, забирай да радуйся! Золота не только хватит заплатить за проезд на борту «Дикого гуся» для всех четверых в любую точку этого мира, но еще и останется... ну, скажем скромно: на кружку пива с сушеной рыбкой.

А вот как бы не так! Попробуй забери собственное добро!

Поток магической энергии, связывавший Эрниди с развалинами Кровавой крепости, оборвался как раз в тот момент, когда Лейтиса превращалась из юной женщины в старуху. Преображение остановилось на середине, и теперь разбойничью шайку украшала рыжеволосая молодка лет тридцати с небольшим. И если порой Лейтиса вздыхала о юной прелестнице, которую не так давно видела в зеркале, то тут же для утешения напоминала себе, сколько ей лет на самом деле.

Но как добыть оставленную в «Смоленой лодке» сумку? Кто отдаст ее женщине, которая хоть и похожа на юную постоялицу, но явно старше барышни, так загадочно пропавшей?

Послать Красавчика с какой-нибудь байкой? Пробовали. Не вышло. Оказывается, проклятая Юншайла, чтоб ей век с мужиком не валяться, успела сунуть нос в суму и ужаснулась. Золото! Драгоценности! Да разве можно такое отдать слуге?! Пусть молодая госпожа сама изволит за вещичками прийти!

Можно бы попросту налететь, забрать суму и смыться, но куда смоешься с острова? Поднимется шум, не очень-то уплывешь на «Диком гусе»...

– А твой безде-ельник чего-нибудь подска-азывает? – без особой надежды пропел Красавчик и сплюнул с обрыва.

– Ураган-то? А что он подскажет? Для него наше дело новое, непривычное. – Шершень доброжелательно относился к своему «постояльцу» и защищал его перед дружками. – Он ведь уже подбросил одну мыслишку.

– Не выйдет ни-ичего-о! – категорически спел Красавчик.

Шершень вздохнул. Он порядком проголодался и очень надеялся на удачу Лейтисы и Недомерка, которые отправились на промысел.

Идея и впрямь принадлежала Урагану. Красавчик в разговоре с дружками вскользь упомянул, что здешний лекарь – тихий старикашка по имени Марави – крепко увлекается философией и историей. Он это слыхал от слуг. Вот тут Ураган и подсказал Шершню (единственному, кто теперь мог его слышать), что у лекаря можно разжиться деньгами или хотя бы едой. Пусть к нему сходит Недомерок и разжалобит старикашку трогательной историей о впавшем в нищету собрате-ученом, только что прибывшем на «Диком гусе». Конечно, рожей Недомерок на ученого отнюдь не тянет, зато Фолиант может подсказывать ему умные речи, и парню останется только повторять эти речи вслух.

Недомерок возражал как мог, но голодные собратья по шайке слушать ничего не хотели. Отправили беднягу к лекарю, а Лейтису послали с ним – для моральной поддержки и чтоб по дороге не сбежал. Вроде как преданная супруга не покинула ученого в нищете...

От размышлений атамана отвлек голос Красавчика:

– Г-гляд-ди! Ид-дут!

Парень перешел с «распева» на заикание – это не сулило ничего хорошего.

И действительно: «супружеская чета» отнюдь не имела вид победителей. У Недомерка физиономия была расквашена, одежда в безобразных пятнах. Он выглядел так, как и должен выглядеть человек, которого по приказу разгневанного лекаря Марави слуги воткнули вниз башкой в мусорную яму. За то, что выдавал себя за ученого безо всяких на то оснований.

Голодная и раздраженная шайка склонялась к тому, чтобы еще и от себя добавить недотепе, провалившему простое дело.

– Шибко умные все стали! – плачуще огрызался неудачник. – Как мне старый козел подсказывал, так я все и повторял!

«Преданная супруга», которой в потасовке на дворе у лекаря тоже перепал синяк под глазом, возмущалась громче всех:

– Верно говоришь: все шибко умные стали, один ты дураком остался! Что тебе подсказывали – все перевирал! Вот мне Орхидея сейчас напомнила, что ты, например, сделал с именем великого наррабанского философа Нахрената.

* * *

Увидеть короля Айрунги удалось не сразу: у Фагарша был капитан «Дикого гуся». Ожидая, когда государь освободится, Айрунги стоял у распахнутого окна в сад и с удовольствием глядел, как среди яблонь резвятся принц и принцесса, теребя старого толстого пса.

«Хорошо, что вернулся Тяв-тяв, – думал наставник. – Литагарш сразу оживился, повеселел...»

Словно в ответ на его мысли, раздался детский смех: ребятишки раздразнили пса до того, что он начал свирепо и комично лаять.

– Дети быстро забывают плохое, – раздался за плечом Айрунги мягкий голос.

Фагарш подошел, неслышно ступая мягкими сапогами по каменным плитам пола. Рубаха с распахнутым воротом, левый рукав засучен – видна повязка. Небрежно бросил на подоконник распечатанное письмо.

– «Дикий гусь» принес в клюве весточку от родни, – усмехнулся он. – У меня в Аргосмире шурин, брат первой жены. Советник гурлианского короля... А я как раз хотел за тобой послать. Надо поговорить о том, как на будущее защитить Эрниди от слизняков.

– Кое-какие соображения есть, но я думал изложить их новому дарнигару.

– Изложишь мне. Новый дарнигар скоро отправится «на тот берег» – вербовать новых наемников в стражу. Вот как раз на «Диком гусе» и отправится. А до отплытия у него важное дело: выяснить, что за зверь загрыз этой ночью чужеземцев возле старой солеварни.

При словах «новый дарнигар» голос короля дрогнул. Айрунги чутко уловил это проявление слабости – единственное в поведении Фагарша. Если не считать слезы, которая сбежала по его щеке возле погребального костра. Одна-единственная слеза... Впрочем, дело здесь было не только в выдержке Фагарша. Айрунги и раньше заметил: что-то серьезное произошло между королем и Бронником.

Но больше волновало проходимца другое: как перевести разговор в нужное русло, чтобы по его течению плавно добраться до хороших денег, а может, и до какой-нибудь должности посолиднее, чем наставник малышей.

Для начала он свернул беседу на благодарственный молебен, который собирается отслужить жрец Безымянных.

– Приду, – кивнул Фагарш, – и жертву принесу. Боги и впрямь о нас позаботились.

– Мудрое решение. А то уже поговаривают, мол, король перед боем не был в храме Безликих.

– Подготовка к битве важнее молитвы. Я работал... – Фагарш оборвал фразу, поймав себя на том, что почти оправдывается – он, король! – перед этим худощавым человеком с дерзкими, насмешливыми глазами. Прежде он что-то не замечал у Айрунги такого взгляда. – Кстати, мне говорили, что и тебя не было тогда в храме.

– Верно, – не моргнул глазом наставник королевских детишек. – Я был в пещере с Детьми Моря, слушал Шепчущего.

От такой наглости Фагарш на миг онемел, а затем поинтересовался:

– Нарываешься на высылку с острова?

– Нет, хочу немного заработать. Ведь за Шепчущего назначена награда... маленькая, правда...

Глаза короля вспыхнули живым интересом.

– Конечно, Эрниди – остров небогатый. Мы не можем назначать за головы государственных преступников такие награды, какие обещают при крупных королевских дворах. И все же... Ты знаешь, как изловить Шепчущего?

– Ну, – осторожно начал Айрунги, – у меня есть некоторые соображения.

Он замялся под острым взглядом Фагарша, давая себе отчет в том, что дальше начинается путь по болоту: один неосторожный шаг – и трясина счавкает тебя, не выплюнув ни косточки.

И все же он с безмятежным лицом ступил на эту зыбкую, опасную почву:

– Собственно, я рассчитывал на вознаграждение лишь до тех пор, пока не услышал самого Шепчущего.

– Да? – весело удивился король. – И он с первого раза обратил тебя в свою веру?

– Нет, государь. Но я задумался над смыслом его речей... не только этой, но и других: мне пересказывали Юнфанни и кое-кто из рыбаков.

– Даже из рыбаков? Ты умеешь располагать к себе людей, Айрунги Журавлиный Крик!

– Умею, – не стал скромничать авантюрист. – Но я о Шепчущем... Если отбросить красивые пассажи о древних богах, к чему сводятся его речи? К призывам сохранять мир и спокойствие на Эрниди. Не обижать жреца Безликих. Чтить королевскую власть. Я еще подумал тогда, в пещере: зря его ловят. Такому надо из казны деньги выплачивать...

Усмешка исчезла с лица Фагарша, глаза стали жесткими:

– Думаешь, он получает... из казны?..

– Думаю, очень много, государь, – тихо ответил Айрунги. – И за дело. Я беседовал со жрецом Безликих. Он рассказывал, как его предки в Силуране мазали священное дерево человечьей кровью. А эрнидийцы в старину резали глотки жертвам на вершине Тень-горы. А сейчас? Бросают в воду лакомства, льют вино.

– Полагаешь, в этом заслуга Шепчущего?

– Насколько мне известно, началось это до него, но он много содействовал смягчению нравов.

– И ты считаешь, что я тайно его поддерживаю?

На миг Айрунги заколебался. На пути к желанной цели оставался самый опасный участок болота. И все же он решился:

– А почему не поддержать того, кто приносит короне пользу? Дети Моря, которые могли бы стать опасными для дворца и храма, находятся под надежным присмотром. К тому же Шепчущий изворотлив, умен и невероятно проницателен. Мой государь не поверит: он улавливает на расстоянии речи, слышать которые никак не мог. Позавчера в пещере он процитировал слова юного принца, знать о которых могли только три человека: мой король, принцесса и я. Ну, насчет потомка дори-а-дау и лопоухого кролика в норке.

– Ну и что? – хмыкнул Фагарш. – Фразочка простенькая, допускаю совпадение. Или сам принц сказал кому-нибудь из прислуги.

– Или принцесса, – покладисто кивнул Айрунги. – Но все равно Шепчущий для эрнидийского престола – просто сокровище. Такой верноподданный! Вот, скажем, зашла речь о жертвоприношениях. Про сынишку корзинщицы он даже не вспомнил, про ученика жреца упомянул вскользь. Зато как говорил о маленьком принце! Горячо! Заботливо! Нежно! Даже с гордостью! – И, глядя в потемневшие глаза Фагарша, закончил с восхитительной наивностью: – В его словах сквозило прямо-таки отцовское чувство!

– Вот уж не знаю, – тяжело выдохнул Фагарш, – в морду тебе закатить или...

– Мой господин гневается? – распахнул Айрунги чистые, честные глаза. – Это потому, что он не слышал речи Шепчущего! Нет-нет, я понимаю, государь был занят! Работал в библиотеке, запретил себя тревожить... Кстати, о библиотеке, не помню, говорил ли я, что случайно обнаружил из нее потайной выход? Ведет к кустам сирени, а дальше – садовый павильон, развалины беседки.

Фагарш взял себя в руки:

– Не говорил. Но я и сам знаю. Нашел еще мальчишкой. Тоже мне тайна!

– Да, государь упоминал, что в детстве был шустрым мальчиком. Может, он знает и другой потайной ход? Я его хочу засыпать, а то юный принц найдет и покалечится.

– Тот, что под корнями сосны? – В голосе короля звенел насмешливый вызов.

– Ну да. После свадьбы Лянчи... ну, говорили еще, что на рассвете Шепчущий благословлял молодых... так вот, тем утром я обнаружил в подземном переходе свежий отпечаток подошвы. Конечно, это наследил незримый Шепчущий! Интересный след – от мягкого сапога. Их на острове мало кто носит. Вещь не из дешевых... ну, скажем так: не бедняцкая. Сначала я на стражников грешил.

– А теперь?

– Теперь я так не думаю. – Айрунги оперся руками о подоконник, готовясь в любой миг перемахнуть через него. Лишь бы король не пришиб его сразу своим увесистым кулаком, а потом, когда пройдет первый приступ гнева, с Фагаршем можно будет побеседовать серьезно.

– Стало быть, не только во дворце, но и в саду каждый уголок облазил?

– Проверял, где детишкам опасно играть! А этот случай так хорошо запомнил потому, что на обратном пути вляпался в какую-то вонючую пакость. Еле отмылся, пришлось вылить на себя кувшин цветочной воды. Даже неловко было: благоухал, как клумба. Утешало лишь то, что я был не один такой ароматный: мой государь именно в этот день тоже соизволил прибегнуть к...

– Так! – резко прервал его Фагарш. – Не слишком ли шустрый наставник у моих детей?

– Наверное, да, – вздохнул Айрунги (а руки его напряглись на подоконнике). – Я и сам хотел просить государя найти для меня при дворе место, более соответствующее моим способностям и моей преданности.

Последнее слово не прозвучало, а прямо-таки пролилось медовой струей.

Ну, вот. Сейчас. Или Фагарш ему врежет, или...

Король, запрокинув голову, от души расхохотался.

Проходимец с облегчением расслабился: тот, кто так открыто смеется, не ударит.

– Место, соответствующее твоей преданности? – отсмеявшись, сказал король. – Конечно, и платить я тебе буду больше?

– Я этого не говорил, – с трогательной скромностью откликнулся Айрунги. – Но мой государь сам знает, что самая прочная преданность та, что хорошо оплачивается.

– Что ж, твои способности я заметил давно. И сам собирался вознаградить их по заслугам. Вот, почитай!

Айрунги недоуменно взял с подоконника письмо, на которое небрежно указал король. Какое отношение к их беседе имеет то, что писал Фагаршу его аргосмирский шурин?

Пробежал глазами несколько строк и замер, глядя мимо страницы. Не вздрогнул, не выронил лист. Но Фагарш, цепко за ним наблюдавший, догадался, что его собеседник прекратил читать.

– Я еще с «Морской короной» отправил шурину письмо, – с удовольствием пояснил он. – Спросил, говорит ли ему что-нибудь имя Айрунги. Рекомендательные письма – дело хорошее, но всегда лучше проверить... Ты читай, читай, он там чернил не пожалел.

До сих пор все великие начинания Айрунги заканчивались полным крахом, а он восставал из руин и начинал все сначала. Такая закалка в сочетании с природным упрямством помогла ему выстоять и сейчас. Он продолжил чтение с таким видом, словно это ужасное, сокрушительное письмо не имеет к нему никакого отношения.

– Здорово, правда? – веселился Фагарш. – Не читал ничего интереснее с тех пор, как мальчишкой за одну ночь проглотил «Скитания Ульгира»! Ну, насчет разжигания войны между Грайаном и Силураном – это ерунда. Там шесть лет назад войну могла разжечь любая собачонка, затявкавшая в сторону границы. Без тебя все бы разожгли наилучшим образом. А вот в Наррабане... Эх, как хочется узнать поподробнее, что там было с новоявленным пророком Гарх-то-Горха, которого приволокли в храм стражники, а ушел он оттуда важной персоной. Еще и караван ему за счет храма снарядили! А потом – объявление вне закона и погоня за караваном... любопытно ведь, почему так получилось! А та старая история с Хранителем Ваасмира...

Айрунги не столько читал письмо – и так все ясно! – сколько прикидывал варианты спасения. Если был бы шанс, что слезы и мольбы растрогают Фагарша, Айрунги не задумываясь грохнулся бы на колени и устроил душераздирающую сцену с воплями, рыданиями и причитаниями. Остановила не гордость, а трезвый расчет: не тот человек Фагарш.

– А цены-то, цены! – восхищался король. – Не то что мое скромное вознаграждение за Шепчущего. Я же говорил: не можем мы назначать за головы государственных преступников такие награды, как в заморских краях! Читал – глазам не верил! Ух, до чего звучит заманчиво! Прямо хоть торги устраивай – кто больше предложит! Ты просто подарок для небогатого островного королевства!

«Что ж, если унижение не поможет, позволим себе роскошь сохранить достоинство!»

Айрунги положил на подоконник недочитанное письмо, спокойно и твердо взглянул в лицо королю.

– Ну, что же ты! – огорчился Фагарш. – Там еще на обороте столько занятного! Шурин пишет, что у них в Гурлиане не забыли «мятеж бархатных перчаток». Никто не думает, что эту похлебку состряпали два придурковатых королевских кузена или их недоумки-приспешники в этих самых бархатных перчатках... надеюсь, не ты придумал такой идиотский опознавательный знак?

– Не я.

– Я так и думал. Шурин просит: если на Эрниди по-явится, как он пишет, «недобитый прохвост», так чтоб я не соблазнился на высокие награды чужеземных государей, а по родству и по дружбе отправил указанного прохвоста в Аргосмир. Причем обязательно в кандалах, не то хитрюга смоется... Э-эй, да ты меня не слушаешь! О чем задумался?

– Ругаю себя, – искренне ответил Айрунги. – Столько времени во дворце, а не удосужился под каким-нибудь предлогом осмотреть подземелье на предмет побега.

– Будет еще возможность, осмотришь, – утешил его король.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Айрунги. Он прощался в этот миг со своими мечтами, со своей свободой, со своей любовью.

До сих пор он мечтал покорить весь мир и терпел поражение за поражением. Наконец решил завоевать небольшой кусочек этого мира и женское сердце в придачу. Но даже тут зловредная судьба приложила его физиономией об стену. Крепко приложила!

Все же он нашел в себе мужество высоко поднять голову и улыбнуться:

– Мы остановились, государь, на том, что принцу и принцессе нужен новый наставник.

Хорошая получилась улыбка. Гордая, но не наглая. Она помогла Фагаршу утвердиться в принятом решении.

– Верно. Не хватало, чтоб моих малышей и дальше такой проходимец воспитывал. Нет, раз уж мне в руки попало сокровище, за которое другие короли не жалеют чистого золота, надо такую удачу использовать как следует!

– Я понял.

– Со времен Джайгарша повелось, – размышлял вслух Фагарш, – что под рукой у эрнидийского короля – дарнигар и шайвигар. И все. Как у жалкого властителя захолустного замка! У других королей – толпа советников, а у меня – ни одного, несолидно даже! Раз уж подвернулся такой плут, не сделать ли мне его советником?

Айрунги не ожидал от Фагарша такой жестокой шутки. Но из самолюбия поддержал королевскую игру:

– Военным или торговым?

– Военные советники мне ни к чему. В случае неприятности мы с дарнигаром сами справимся. Торговым – это чтоб я такого пройдоху до казны допустил? Не дождешься! Назовем это... скажем, «советник по науке». Немного нескромно для нашего островка, да ничего... Ну как, договорились?

Понимание того, что король говорит серьезно, обрушилось на Айрунги, словно дождь со снегом.

Но даже сквозь накатившее головокружение он ответил твердо:

– Это будет зависеть от размеров жалованья, государь!

Фагарш вновь расхохотался:

– Нет, я в тебе не ошибся! Ладно, договоримся. Потом составишь список, что нужно для лаборатории. Пометь, что сделают наши ремесленники, а что надо заказать «на том берегу». Капитан «Дикого гуся» доставит.

– Первая задача, конечно, слизняки? Пусть мне поймают пару «малышей». В какую-нибудь посудину с крышкой.

– Прикажу. Первым делом, конечно, оружие. Может, измыслишь что-то получше, чем известь. А потом... – Фагарш запнулся. – Потом подумай, нельзя ли от этих тварей получить хоть какую-нибудь пользу. Вот, скажем, рыбья чешуя – дрянь дрянью, а люди придумали из нее клей варить! Может, и слизняки сгодятся... ну, не знаю, кожи там дубить или еще для чего. Глядишь, начнем специально на них охотиться... а со временем – чего не бывает? – и разводить.

Идея была интересной, алхимик и король азартно принялись ее обсуждать. Но в мозгу Айрунги все же нашлось место для внезапно всплывшего воспоминания: Шаунара рассказывает о своем детстве: «Отец шутил, что выдаст меня за королевского советника, потому что я красавица. Мне тогда казалось, что это самая высокая участь на свете...»

Айрунги тогда еще сказал: «Мужа-советника тебе не обещаю, но...»

Надо же, какие кружева порой выплетает судьба!

* * *

Расставшись с новоиспеченным советником, Фагарш медленно шел по коридору к спальне своей супруги. Он думал о странных переменах, что произошли в нем самом и в жене.

Джалита, прежде самоуверенная и надменная, вдруг стала замкнутой, робкой, почти не выходит из спальни. И все время плачет. Не чудовищ боится, а чего – не может объяснить.

А сам он, Фагарш?

И он стал иным. Исчезло радостное волнение, с которым он всегда шел к своей драгоценной жене. Взгляд стал трезвым и придирчивым, видит все недостатки этой женщины... этой незнакомки, которая злым чудом заняла место прелестной, очаровательной королевы.

Надо быть честным с собой: Фагарш разлюбил жену.

Что ж, бывает. Но Джалита не должна из-за этого страдать! Она осталась той самой женщиной, что прожила с королем девять лет и родила ему двоих детей.

Придется привыкать к ее новому облику.

Дверь в спальню тихо отворилась. Зареванная, некрасивая женщина обернулась к вошедшему и дернулась прочь, словно пытаясь спрятаться. Взгляд испуганный и почему-то виноватый, словно мужу стало известно о каком-то скверном ее поступке.

Очень мягко и ласково Фагарш сказал:

– Ну, как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

40

Когда мрачный, отчаявшийся Нургидан приплелся на постоялый двор, у калитки его встретила Юншайла. Злая, издергавшаяся, оскорбленная до глубины души.

– Накажи своего слугу! – потребовала она с первых слов. – Он посмел сказать, что я... Он назвал меня...

У Юншайлы перехватило горло: она не могла заставить себя повторить выражения, которыми от души охарактеризовал ее Дайру. Никогда в жизни эрнидийская красавица не испытывала подобного унижения.

Нургидан жестко взглянул в глаза девушки с непросохшими слезами от обиды.

– Не знаю, как он тебя назвал, – отчетливо, презрительно проговорил Сын Рода, – но ты именно такая и есть. Я доверяю его мнению.

И холодно обошел потрясенную девицу. Как и Дайру, он не простил смазливой стерве, что та помогла оклеветать Нитху.

Нургидан не стал спрашивать прислугу, где ему найти своих напарников. Он даже не задумался над этим. Чутье, ставшее после проклятой ночи совершенным, повело его за коптильню и дальше по берегу. Там он и нашел друзей. Нитха и Дайру сидели на скалистом козырьке, нависшем над волнами, и хмуро глядели в море.

Нургидан молча подошел, сел. Друзья потеснились, давая место, но не сказали ни слова.

Наконец Нургидан спросил:

– А где учитель?

– Отлеживается, – ответил Дайру. – Помяли его ночью в драке.

– Крепко помяли?

– Да нет, ничего страшного.

И опять наступило молчание, гнетущее и в то же время объединяющее этих троих. Словно над морем сидел один человек, поглощенный невеселыми размышлениями.

Вновь заговорил Нургидан:

– А что, напарники, разваливается наша команда?

– Похоже на то, – кивнул Дайру.

Нитха коротко всхлипнула.

– Мне надо скорее убраться с острова, – продолжил Нургидан. – До следующего полнолуния.

– Ага, и учитель то же говорит, – подала голос Нитха. – Мы все отплывем на «Диком гусе», и Ралидж тоже.

– Ралидж знает?

– Нет. А потом ты куда?

– Там видно будет. Куда-нибудь в леса, подальше от людей.

И замолчал, представив себе ночлег в непогоду под лесным кустом, тоску, страх, одиночество, постоянное ожидание погони и вкус человеческой крови во рту.

– Я тоже в команде не удержусь, – угрюмо сообщил Дайру. – Пора проходить испытание на знак Гильдии, а Лауруш меня не хочет допускать.

– Учитель его уговорит! – попыталась девочка утешить друга, но Дайру безнадежно махнул рукой.

Помолчали еще немного, а затем Нитха негромко завела тоскливую наррабанскую песню. Она тянула хрипловатые слова, в которых звучало сердечное горе.

Дайру поднял голову, прислушался к незнакомой мелодии и начал подтягивать без слов. А когда к песне присоединился Нургидан, напев окончательно превратился в тягучий вой.

* * *

Этот вой донесся до пещерки под скалой, где лежала дори-а-дау. Тело ее постепенно теряло человеческие очертания, медленно превращаясь в дельфина. Можно было сменить облик мгновенно, но куда спешить?

Заслышав мрачные звуки, морская госпожа поморщилась. Как надоели ей люди! Нелепые, несуразные создания! Год за годом наблюдала она их выходки. Сначала это было забавно, потом прискучило.

А последние дни – ну, предел всему! Возмутительно! Ужасно! Как могли эти двуногие твари снова вообразить, что ей, дочери Морского Старца, угодны перерезанные глотки и стекающая в море кровь! Она-то думала, что за три сотни лет эта дурь забыта.

Пролить кровь в воду может и акула. Морской хозяйке нужно было на острове то, что могут дать только люди.

Детский смех. Ласка ребенка. Веселый взгляд ярко-синих глаз, так похожих на глаза малыша, которого родила она когда-то в человеческом облике королю Джайгаршу.

Чтобы воскресить воспоминание о мягком, теплом синеглазом комочке на своих коленях, не жаль провести несколько лет в смешном, нарочито неуклюжем человеческом теле. Так забавно было стать чудаковатой толстухой, перевоплотиться в этот образ так, что зачастую даже мысли становились человеческими.

Интересно, будет ли маленький Литагарш грустить, когда узнает, что пропала его добрая нянюшка, его славная Чизи?

Ничего. Поплачет и забудет.

* * *

Шенги и Ралидж разыскали отчаявшуюся команду по разносящемуся над побережьем унылому пению.

На козырьке над морем места уже не было, поэтому старшие уселись на округлые выщербленные валуны, лежащие у берега.

– Нитха, – виновато позвал Шенги, – поговорить бы надо.

Обиженная принцесса чуть повернула голову и сказала вежливо, но твердо:

– Не сейчас, учитель. Я занята. У меня скоро свидание с экипажем «Дикого гуся». Со всеми по очереди. Обожаю моряков.

Шенги обескураженно замолчал, размышляя, как помириться с маленькой злючкой.

Ралидж наклонился к Дайру и негромко спросил:

– По какому поводу тоска?

– У Нургидана горе, – шепнул мальчик. – Умоляю моего господина не спрашивать, какое...

– Не буду... Жаль, если я не вовремя. Хотел посоветоваться, что делать с ночной добычей.

– А что за добыча? – заинтересовалась Нитха.

Ралидж охотно развязал мешочек у пояса.

Вид серебряной пластины, покрытой мелкими значками, изумил Шенги и почти заставил ребят забыть о своих переживаниях.

Все дружно сошлись на том, что возвращать талисман королеве не нужно. Доводы приводили разные: вещь не украдена, а найдена; Джалита сама нашла ее девять лет назад (сведения получены от болтливой дворцовой прислуги); талисман притягивал бы к несчастной женщине опасных авантюристов... и вообще – попользовалась, и хватит!

– Твоя добыча, Сокол, – подвел итог Шенги. – Бери, владей. Поможет, когда доберешься до Кровавой крепости.

– До крепости, да... – Сын Клана задумчиво связывал узлом концы разорванной цепочки. – Я вам не рассказывал, не до того было. В самый разгар драки – вчера, над обрывом – я вдруг ясно увидел... Поляна – та, с черными плитами. Только все искорежено, плиты встали дыбом, как шерсть на собачьем загривке. Где был столб света, чернеет яма без дна. А на краю поляны стоят люди...

– И среди них – жена моего господина, да? Волчица? – взволнованно спросил Шенги. Понял по расширившимся глазам Сокола, что попал в точку, и изумленно покрутил головой. – Надо же, а я думал, это мне одному примерещилось. Там еще женщина какая-то была, подросток и рыженький карапуз.

– Подростка зовут Ильен, я с ним в Найлигриме познакомился, – серьезно сказал Дайру. – И госпожу я признал, а остальных раньше не встречал. Выходит, мы видели одно и то же?

– А я почему не видела? – обиделась Нитха.

– Ты без сознания была, – пояснил Дайру. – Тебя та гадина почти задушила. Но раз мы видели разгромленное гнездо призраков... и в это же время слизняки прекратили битву и разбежались... Это что же – война кончилась? Мы победили, да?

– Не знаю, – пожал плечами Ралидж. – Наверно, так оно и есть. Если в дело и впрямь вмешалась моя жена, она им там не только плиты с корнем повыдергивала!

«Победившая армия» призадумалась.

– Ну что ж, – нарушил молчание Шенги, – даже если сражаться не с кем, добыча все равно очень, очень хорошая. Исполнит самое сильное желание моего господина – вроде бы так про нее чародеи говорили?

– Желание? Да, верно. Только у меня сейчас самое сильное желание – вернуться к Арлине и близнятам. А это я могу и без талисмана – «Дикий гусь» стоит у пристани.

Он резко вскинул глаза на Нургидана и тот не успел отвести ревниво-жадный взор.

– Мне эта штуковина ни к чему, а вот тебе, паренек, зачем-то позарез нужна! Не знаю, что у тебя за беда, но, может, эта вещица беду разгонит? От души даю, бери!

Нургидан надменно вскинул подбородок, хотел сказать что-то дерзкое, но искушение оказалось сильнее. Подросток почти выхватил пластину из рук Сокола, слово боясь, что тот передумает.

Все напряженно глядели на Нургидана с серебряной цепочкой на загорелой шее. Тот молчал, сосредоточенно прислушиваясь к каким-то переменам в себе.

Затем молча поднялся на ноги. Не спеша отошел на несколько шагов от обрывистого берег. С вызовом глянул на стоящее уже высоко солнце.

А затем облик его словно расплылся, кожа подернулась серой рябью, лицо вытянулось вперед, заострившись в клыкастую морду. Вместо стройного, красивого подростка на берегу возник двуногий зверь со сверкающими зелеными глазами. В ярком солнечном свете стояло кошмарное видение, отродье лунной ночи и глухой чащи.

Забыв обиду, Нитха прижалась к учителю.

Ралидж потрясенно вскочил. Дайру повис у него на локте, что-то быстро объясняя, успокаивая...

Превращение продолжалось. Двуногий монстр опустился на четвереньки, и вот уже перед людьми настоящий волк, громадный, сильный, с настороженно вздыбленной на загривке шерстью.

Нитха испуганно пискнула.

Зверь припал к земле – и тут же на ноги поднялся человек с восторженно сияющим лицом. Обратное превращение было почти мгновенным.

Дайру первым пришел в себя.

– Как же так? – крикнул он. – Но ведь луна...

– Луна? – отозвался счастливый Нургидан. – Какая еще луна? Знать не знаю никакой луны!

Нитха радостно завизжала и бросилась ему на шею.

– Понятно, – охрипшим от волнения голосом сказал Шенги. – Ты ведь всегда этого хотел – да, мой мальчик? Не стать таким, как все, а именно так... подчинить себе звериную натуру, быть ее хозяином!

Нургидан не ответил. Отстранив Нитху, он рухнул на колени перед Ралиджем. Впервые этот гордый подросток преклонил перед кем-то колени.

– Господин мой, ты сам не знаешь, что ты для меня сделал! Да я... если надо... я всей жизнью...

– Ладно, ладно, – ответил смущенный и растроганный Ралидж. – Я рад, что все удачно получилось. Да ты встань! Вот Дайру говорит, ты теперь, когда захочешь, можешь превращаться в волка. Не знаю, зачем тебе это так уж нужно, но рад за тебя. Вот что бы хорошее подарить на память твоему учителю? Все-таки вместе пережили кое-какие приключения.

– Ой, да мне ничего не надо! – отмахнулся радостный Шенги. Для него важнее всего было то, что молодой оборотень не кинулся никому рвать горло.

– Ну, почему же ничего не надо? – вдруг влез в беседу Дайру. Глаза его лукаво поблескивали. – Сокол может сделать для нас с учителем кое-что хорошее. Причем запросто. Хранитель может подарить нам пергамент, где будет сказано, что Шенги Совиная Лапа – сотник грайанской крепости Найлигрим.

– Что-о?! – хором изумились Ралидж и «сотник».

– Жалованье платить не понадобится, – поспешил паренек объяснить свою странную просьбу. – Вообще этот пергамент почти никто и не увидит. Мы его на втором ярусе повесим, где библиотека, на стену. Надо призвать к порядку еще одно нахальное привидение... кроме этих покойных магов...

– Дайру, ты гений! – восхищенно простонала Нитха.

– Ага, поняла?! Старый Вояка умеет читать, сам мне хвастался. Представьте, какая у него будет рожа, когда он узнает, что новый хозяин башни – сотник грайанской армии?

– Да он от потрясения говорить разучится! – дошло наконец до Нургидана.

Дайру обернулся к Соколу, все еще недоумевающему, и начал со вкусом рассказывать о зловредном призраке грайанского десятника, погибшего триста лет назад.

Среди общего веселья Нургидан наклонился к Нитхе и спросил негромко:

– Слушай, эта песня... ну, которую мы сейчас... такая тоскливая, что и жить не хочется, она про что? Переведи!

– Песня? – не сразу поняла Нитха. – Какая еще... ах, эта? Эта про девушку, которая разбила кувшин и боится идти домой: ей от матери влетит!

– И только-то всего?! А мы развылись...

Не дослушав его, Нитха вскочила и закричала:

– Смотрите! Дельфинчик! Прыгает, пляшет, смотрите! Да как близко!

* * *

Дори-а-дау и впрямь раз за разом выпрыгивала из воды у самого берега, чтобы получше рассмотреть смеющуюся компанию, которая только что изливала тоску в песне, похожей на звериный вой.

Морская госпожа с изумлением поняла, что резко изменилось и ее настроение!

Не так уж, оказывается, надоели ей эти непостижимые, непредсказуемые существа, более загадочные, чем все тайны океанских глубин. Сложные, раздражающе противоречивые и почему-то очень привлекательные!

Распутывать нити их помыслов и поступков было увлекательным занятием – словно смотреть пьесу вроде той, что разыгрывали бродячие актеры, пару лет назад побывавшие на Эрниди. Занятно быть зрителем этой пьесы-жизни, но быть ее участником – удовольствие, рядом с которым кажутся пресными все радости, которые дарит легкая свобода соленого простора!

Можно спорить на все сокровища, лежащие на морском дне, против пригоршни прибрежной гальки, что скоро дори-а-дау снова потянет к людям!

Тьма над Гильдией

Посвящается Диане Лебедевой, поддержавшей меня в трудную минуту

ПРОЛОГ

(296 год Железных Времен)

Бродячие поэты, воспевая ночную гавань Аргосмира, любили сравнивать морскую гладь с полуночным лугом, на который опустились переночевать огромные птицы – чтобы наутро взмахнуть белыми крыльями и вновь отправиться в путь…

Может, порой вид гавани и вызывал такие романтические мысли. Но не в эту ночь.

Не в эту страшную ночь.

Черная, тяжелая, неподвижная вода походила на смолу, а корабли – в лунном свете на ее мертвой поверхности – на беспомощных насекомых, угодивших в смертельную ловушку. Очертания их казались изломанными. Казалось, что если забелеют на реях треугольники парусов, если загремят в клюзах цепи, поднимая якоря, – все равно не сорваться морским странникам с недоброго рейда, не растаять во мраке.

Луна глядела с неба с жадным страхом, словно зевака, глазеющий на казнь.

Под этим желтым цепким взглядом вахтенный матрос с «Жемчужной чайки» чувствовал себя неуютно. Хоть бы ее облака закрыли, эту глазастую дуру!

Вахтенный не был ни трусом, ни суеверным человеком – ну, не более суеверным, чем прочие моряки. Так почему же так погано было у него на сердце? Хоть прыгай за борт – и саженками к берегу! С чего бы это? Вино в трактире было скверное или кабаний окорок несвежий? Или… Или муторно из-за того сказителя?

Может, не стоило его бить? Может, он попросту придурок… или не знал, перед кем завел легенду о Земле Поющих Водопадов?

Ну и что? Должен был знать! Правильно они с парнями его отметелили! Небось во дворце, перед королем, не начал бы сказ о том, как был убит королевский прадед – в чужой постели ревнивым мужем! Припомнил бы другую историю, чтоб государь доволен остался! А морякам можно в душу плевать, да? Можно напоминать о проклятии Морского Старца?

Вахтенный страдальчески сморщился: башка раскалывается! Сволочь-трактирщик, похоже, разбавил вино «водичкой из-под кочки» или другой крепкой гадостью. А в душе все ворочаются слова сказителя, словно прибрежную гальку морем перекатывает.

Бредятина такая! Холодный огонь – а до костей прожигает, да еще воды не боится. Такое только в сказках и бывает! В глупых сказках, которыми лишь детишек стращать! А моряки – народ бывалый, их байками не запугаешь.

Не запугаешь? А за что тогда они били сказителя?

А за дело били! Не хрен перед дальним походом болтать про древние проклятья!

Холодный огонь… Это какая ж падла такую сказку выдумала?!

А хоть бы оно и не придумано! Хоть бы и впрямь Морской Старец прогневался на Ульгира и его невесту – так то ж в стародавние времена было! При чем тут «Жемчужная чайка», которая еще с якоря не снималась? А когда снимется – на борту будет жрец. Боги – они посильнее короля, даже подводного!

Тут мысли моряка тревожно зарыскали, как идущее против ветра судно. Если год за годом вверяешь жизнь морю, лучше быть почтительнее с тем, кто правит глубинами.

Небрежно насвистывая, вахтенный со скучающим видом направился к борту. Вроде бы ему захотелось поглазеть на спящую гавань. Вроде он совсем и не собирался, бросив в воду монетку, шепотом попросить защиты у Морского Старца…

Но взгляд, брошенный вниз, заставил моряка онеметь.

По черному борту поднималось лиловое свечение. Ровное, чуть мерцающее, оно распространялось быстро, как огонь. Свечение было беззвучным и даже красивым, но матрос не оценил этой красоты. Страх оледенил сердце, сигнальным колоколом откликнулся в мозгу: смертельная опасность!

Вахтенный с усилием вдохнул воздух – и закричал, поднимая тревогу.

А мертвенный лиловый свет все выше бежал по борту корабля… переплеснулся на палубу, потек по бушприту, взметнулся на мачты…

Послышались крики. По палубе заметались фигуры – черные на лиловом. Но вахтенный уже не замечал ничего вокруг. Остекленевшие от ужаса глаза видели одно: замерцавшие лиловым сапоги, штанины, подол рубахи…

А потом грянула боль – стиснула, обняла, как страстная любовница. Мир заполыхал жутким лиловым пламенем.

Отчаяние бросило гибнущего человека вперед. Руки вцепились в планшир, тело перевалилось через борт. Даже в это страшное мгновение матрос изумился тому, как хрустнуло под пальцами дерево, – словно он оперся о трухлявый пень.

Волны приняли моряка, укрыли на миг с головой – и вытолкнули на поверхность. Соленая вода удесятерила боль, сделала ее ослепительной. Бедняга не понимал, плывет он или неподвижно висит в разъедающем тело и душу густом киселе. На самом деле он греб обожженными руками, греб тупо и размеренно.

Волна ударила его, развернула лицом к кораблю. То, что он увидел, стало вершиной кошмара. Корабль съежился, словно ноздреватый весенний сугроб, и развалился, превратился в кашу из обломков, над которыми реяло лиловое мерцание.

Совсем близко ударило по воде весло. Моряк не услышал этого, в его теле жили только руки.

Рядом качнулся борт лодки. Кто-то схватил моряка за плечи, поволок наверх. Мир кружился, в кружение вплетались обрывки неясных голосов – и боль, боль, боль…

– Глянь, кровищи-то… А ну, возьми мористее! Может, еще кого подберем!

– Ой, дядя, давай к берегу! Слыхал, что говорят о проклятии Морского Старца?

– Вякни еще, сопляк, самого за борт швырну! Рыбаки сроду никого без помощи не бросали!

Для измученного матроса эти речи были, словно чужеземный говор. Он и не пытался уловить в них смысл. Лежал на дне лодки, испачканном сочившейся кровью, глядел вверх и скулил от тягучего страдания.

И не понимал, какой он счастливчик.

Потому что выжил. Спасся.

Единственный из четырнадцати человек, что были в ту ночь на борту злосчастной «Жемчужной чайки».

1

Мир струился.

Мир был зыбким, неуловимым, нереальным. Полупрозрачные скалы наплывали на дрожащие барханы, смешивались, двоились, растекались темными струями по золоту песков. Она шевелилась, жила, эта невероятная смесь пустыни и гор.

И этот сумасшедший мираж не был беззвучным, о нет! Гул, подобный морскому прибою, со всех сторон обрушивался на смуглую черноволосую девочку лет пятнадцати, которая словно купалась в рокочущем мареве, распахнув глаза, жадно глядя вокруг, вся во власти исковерканного, но странно притягательного мира.

Вон та скала, похожая на верблюда, – далеко она или близко? Вон тот клочок облака – плывет он над пустыней или над горным ущельем? А ее собственные руки, поднятые к глазам, – они реальны? Или она сама – чье-то безумное видение?

Но девочка недолго предавалась сумасбродным размышлениям. Из марева вынырнула полупрозрачная фигура, словно воздух сгустился, принял очертания человека… и вдруг резко, в одно мгновение рядом очутился подросток – тощий, белобрысый, растрепанный. На нем, как и на девочке, были холщовые штаны и серая рубаха; за плечами, как и у нее, висел дорожный мешок. Но у девочки на поясе красовался короткий меч в кожаных ножнах, а парнишка был безоружен. Его шею охватывала бурая полоса с металлической бляхой. Ошейник раба.

Впрочем, в глазах отнюдь не было рабской угодливости. Выражение его лица легко читалось как «сейчас-пришибу-эту-дуру-на-месте!».

– Нитха! – свирепым шепотом воззвал он. – Опять застряла?! Развлекаешься, да?

– Иду, – так же тихо откликнулась девочка, нагибаясь за лежащим у ног арбалетом. – А почему шепотом, Дайру?

– Дракон, зараза, никак не уберется. Осторожно, в скалу не вляпайся!

Предупреждение было не лишним: стоило девочке сделать два-три шага, как отвесные скалы придвинулись, тяжело нависли над путниками. Пустыня же уплыла назад, сделалась прозрачной, растаяла.

– Я уж думал – тебя Твари схряпали, – продолжал злиться парнишка.

– Да я на чуточку и остановилась!

– «На чуточку…» Ищу тебя, ищу! И Нургидан вконец озверел.

– Не похоже, – бормотнула Нитха, кивком указав вперед.

В тени выщербленного утеса стоял юноша лет семнадцати. Темноволосый, стройный, с мечом у пояса. Озверевшим он не выглядел. Запрокинув голову, он провожал взглядом огромного буро-зеленого дракона, который широкими кругами поднимался к серому небу.

Короткими перебежками, держась в тени скал, Нитха и ее белобрысый приятель перебрались к Нургидану. Тот обернулся:

– Каков красавец, а? Жаль, высоко летит, не достать.

И вновь перевел взгляд на дракона. В зеленых глазах юноши не было и тени страха. Это был взор хищника, который досадует, что не может сомкнуть клыки на горле жертвы.

– Эй-эй, – встрепенулся Дайру. – Ты куда уставился? Опять на подвиги потянуло, геройская твоя морда? Учитель говорил про чешуйку дракона, а не про его башку.

– И про чешуйку-то он пошутил, – вставила девочка.

– А мне плевать, что пошутил, – негромко сказал белобрысый Дайру. – Я, может, шутки начисто перестал понимать!

– Правильно! – поддержал Нургидан. – Надо ловить учителя на слове, а то он нас еще три года под крылышком продержит. А мы в Подгорном Мире уже все знаем!

И хозяйским взором окинул ущелье – до темной дымки вдали.

Напарники с молчаливым неодобрением уставились на зарвавшегося приятеля. Он, видите ли, в Подгорном Мире все знает! Это ж надо такое ляпнуть!

Пять веков прошло с тех пор, как неосторожное колдовство кучки отщепенцев-магов смешало несколько миров, смяло в ком из прозрачных движущихся складок. Складка-море течет рядом со складкой-лесом, степь наплывает на развалины древнего города… Шагнешь в сторону – очутишься за тридевять земель…

Под взглядами друзей Нургидан отвернулся и начал независимо насвистывать.

– Он скоро карту Подгорного Мира составит! – съехидничала Нитха. – У нас в Наррабане говорят: «Думает верблюд, что это он ведет караван!»

– Знаток! – припечатал Дайру.

– Будем трепаться или пойдем искать логово? – поинтересовался Нургидан.

При слове «логово» ребятишек словно холодным ветром обдало.

То, что в замыслах представало увлекательным и несложным, вдруг обернулось к юным Подгорным Охотникам беспощадной, клыкастой, смрадной пастью.

– Раз этот красавчик здесь круги нарезает – стало быть, рядом лежбище, – заговорил наконец Дайру. – На тебя вся надежда, Нургидан. На твое чутье.

Зеленоглазый Нургидан приосанился:

– Там чутья особого не нужно, от этих берлог такой вонищей несет! Пошли пока вдоль ущелья, а там видно будет.

И двинулся первым – легкой, упругой походкой. Напарники поспешили за ним.

– Слушай, Дайру, – на ходу спросила девочка, – а тебе-то зачем так нужен этот браслет? Ну, мы с Нургиданом рвемся в Гильдию, все из себя такие взрослые и умные. А ты? Из-под крыла учителя – да в лапы к хозяину!

Дайру вспыхнул, хотел огрызнуться, но взглянул в серьезное, сочувственное личико девочки – и понял, что эта маленькая язва говорит сейчас без тени насмешки.

– Мне долго в учениках торчать опасно. Вдруг хозяин заберет меня от Шенги…

– Но ведь Шенги ему платит!

Мальчик горько усмехнулся. Ситуация и впрямь была необычной: наставник платил за то, чтобы иметь право учить.

– Ты же знаешь их обоих, – хмыкнул он. – И Бавидага, и сыночка его. Что им завтра в голову взбредет?

Нитха угрюмо глядела себе под ноги: ей больно было это слышать.

– Получу браслет Гильдии – ошейник с меня никто не снимет, – ровно продолжал подросток. – Буду таскать добычу для Бавидага. Но для меня все равно важно войти в Гильдию. Самому себе доказать, что чего-то стою… сверх рыночной цены!

– Тихо! – врезался в его откровения яростный шепот Нургидана. – Рядом уже!..

* * *

Над тесной угрюмой расселиной сводом сомкнулись толстые сучья: дерево давным-давно рухнуло на каменные «стены».

По древесному остову, припадая к мертвой коре, скользило гибкое хищное тело. Круглые желто-зеленые глаза жадно смотрели вниз – на усыпанное обломками костей дно расселины, по которому брели три неизвестных мелких существа.

Старая, матерая тварь не первый год жила на «куполе» драконьего логова, кормилась остававшимися от «хозяина» объедками, а когда он надолго улетал, охотилась на местное зверье. Сейчас подвернулась подходящая добыча: ни брони, ни клыков, ни когтей…

Внизу трое подростков, вздрагивая от хруста под ногами, негромко переговаривались:

– А как мы ее найдем, чешуйку-то? Там же темно!

– Не вздумай зажечь огонь! Сухой лишайник плетьми свисает… как полыхнет!

– Ребята, мне страшно, – тоненько пожаловалась девочка. – Будто кто-то меня жесткой лапой трогает.

Ее напарники без улыбки переглянулись. Они знали: у Нитхи обостренное чутье на опасность.

– Ясное дело, – хмуро кивнул Нургидан. – Надо пошустрее крутиться, пока этот, с жесткой лапой, не прилетел.

– А уж учитель-то нам устроит… – тоскливо отозвался Дайру, который самым серьезным источником неприятностей явно считал не дракона. – Ладно, ищем. Нургидан, постой у входа, повысматривай крылатого…

В другое время Нургидан вряд ли позволил бы собой командовать. Но сейчас его острое чутье было оглушено застарелым смрадом, царящим в драконьем логове. Лезть в эту вонючую мглу, перебирать кости, некогда извергнутые драконом, искать на ощупь чешуйку, которая неизвестно как выглядит: никто из учеников Шенги не видел дракона вблизи… Оно и понятно, раз живы еще.

На миг по позвоночнику скользнул холодок, но юноша повел плечом, дерзко усмехнулся и шагнул в полосу света.

Что-то сильно толкнуло его сверху – повалило, ринувшись с ветвей. Он не успел выхватить меч, но, падая, вскинул перед собой руки, вцепился в мягкий желто-бурый мех и с напряжением остановил перед своим лицом пасть убийцы. Желтые клыки лязгнули у горла. Зловоние из глотки твари смешалось с напряженным дыханием человека. Неистовая жажда убийства, затянутая в пятнистую шкуру, прижала юношу к камням.

На шум схватки выбежали друзья Нургидана.

– Каомра! – в ужасе выдохнула Нитха. – «Смерть-кошка»!

Она не походила на кошку, эта тварь с мордой гиены и телом гигантской куницы, что извивалась сейчас у входа в драконье логово, норовя добраться до горла Нургидана.

Нитха вскинула арбалет.

– Не стреляй! – крикнул Дайру.

Но девочка уже сообразила, что стрелять нельзя. И еще она поняла: на камнях барахтаются уже не человек и зверь.

Два зверя!

На миг свирепый клубок распался. Друг против друга замерли два хищника. Гибкая куцехвостая каомра с выбегающими из пасти кривыми клыками – и громадный волк, мощный, поджарый, широкогрудый, бесстрашно скалящийся на свою противницу.

Мгновение молчаливого противостояния – и вновь яростная схватка!

Она закончилась быстро. Рычащий и визжащий ком вновь распался – и каомра, изрядно потрепанная, пустилась наутек. Она прихрамывала, но двигалась шустро.

Победитель-волк скачками понесся следом.

– Нургидан, стой! Вернись! – заорал ему вслед Дайру.

Нитха молча хлопнула мальчика по плечу. Дайру обернулся – и окаменел…

Да, дракон умеет пикировать на добычу, взметая вокруг вихри и издавая устрашающий рев. Но может бесшумно спланировать на мягких кожистых крыльях – ни былинки не стронет, ни листочка не потревожит.

Хозяин логова сидел на краю древесного «свода» и, склонив огромную плоскую голову, с интересом разглядывал перетрусивших гостей. В круглых янтарных глазах не было ни гнева, ни ярости: кто же гневается на внезапно подвернувшийся обед?

Ребятишки шагнули друг к другу, сразу перестав быть взрослыми, умными и отважными. Нитха держала наготове арбалет, понимая, что помочь он может не больше, чем простая палка. Куда стрелять? В глаз? Мозг стрела не заденет, а вряд ли дракон с одним глазом будет к ним снисходительнее, чем дракон с двумя глазами.

Могучий ящер завозился на своем «насесте», поудобнее свесив длинный чешуйчатый хвост. Дерево колыхнулось под весом чудовища, накренилось, и дракон мягко съехал на дно ущелья. Теперь грозная голова была совсем близко от добычи. Янтарные глаза скользнули по закаменевшим человеческим детенышам: ну, кого первого жрать будем?

Из-за плеча Дайру метнулась серая молния: волк бесстрашно прыгнул, целясь клыками в горло дракона.

Самый грозный хищник Подгорного Мира даже не соизволил открыть пасть. Лишь мотнул гибкой сильной шеей – и удар массивной головы отшвырнул вытянувшегося в прыжке волка. Так умелый воин щитом отбивает летящий дротик.

Волк отлетел к склону ущелья, ударился о скалу. На миг Нитха отчаянно скосила глаза и увидела растянувшегося на камнях темноволосого подростка.

Оглушен? Мертв?

И тут девочка забыла даже о друге, потому что ее беззвучно окликнула смерть.

Пасть распахнулась. Она была бездонной и жаркой, с решеткой из клыков и длинным раздвоенным языком. Она завораживала, эта пасть, она притягивала взор, она выпивала жизнь, она… она…

Между беспомощными детьми и чудовищем взметнулся коричневый плащ. Невысокий коренастый человек, одним толчком отшвырнув обоих подростков, встал перед разверстой пастью ящера. Короткий взмах руки – и голову дракона окутало облако желто-бурой пыли.

Эффект оказался потрясающим. Раздался вой, превратившийся в тонкий визг, – неужели жуткая драконья глотка могла издавать такие жалкие, беспомощные звуки? Могучий хищник растянулся на дне ущелья, забил хвостом – от замшелых валунов осколки полетели! – и начал тереть нос передними лапами. Точь-в-точь щенок, сунувшийся понюхать ежика.

– Уходим! – загремел властный голос. – Быстро! Нургидану помогите, обормоты!

* * *

– Ну и кто из вас, мерзавцев, окажется самым нахальным и осмелится объяснить мне, за каким-растаким демоном вас понесло в драконье логово?

«Самым нахальным мерзавцем» оказался Нургидан. Опустив глаза, он мрачно пробубнил:

– Мы чешуйку искали. Драконью.

– Ага. Чешуйку. – Шенги Совиная Лапа, знаменитый Подгорный Охотник, изо всех сил старался держаться спокойно. – И что ж вы в логово полезли? Изловили бы дракона за хвост да надрали мешок чешуи, герои сопливые!

Нургидан молчал, дерзко отвернувшись.

Учитель взял его за плечо, развернул к себе.

Подросток скосил глаза на лежащую на своем плече руку: длинные, жесткие черные пальцы с шишковатыми неровными суставами; мелкий сетчатый рисунок на коже, похожий на змеиную чешую; изогнутые грозные когти с сизым металлическим отливом.

Несмотря на невеселую ситуацию, Нургидан подавил вздох зависти. Он не считал уродливой лапу, заменявшую Шенги правую руку: великолепное, мощное оружие, которое всегда со своим хозяином! Мальчик отдал бы год жизни за такую лапищу! Но учителю она досталась после стычки с древним демоном, вряд ли Нургидану когда-нибудь так повезет.

Эти мысли тут же вылетели из головы, потому что Шенги снова заговорил – с мягкостью, от которой ученики поежились:

– Кстати, просветите меня, глупого: а на кой она вам, чешуя эта самая?

– Ты же сам сказал! – пискнула Нитха, которая не хотела, чтобы Нургидан отдувался за всех троих. – Ты же говорил, что раньше уж мы драконью чешуйку добудем, чем ты нас, таких зеленых, к гильдейскому испытанию допустишь!

– Я так говорил? – удивился учитель. – М-да, вроде говорил… Так вам бы, паршивцам, не спеша найти заброшенное логово, хозяин которого давно издох! Вы что, головастики бесхвостые, не знаете, что на дракона и десятку воинов идти глупо?

Обычно во время разносов Дайру невидимкой держался за спинами друзей. Но на сей раз верх взяла тяга к точности:

– Учитель, а почему в силуранских балладах поется, что Керутан Разбитый Щит один на один победил дракона?

– Вот как? – Голос Шенги заструился ядом. – Оказывается, великий силуранский герой три года под чужим именем жил у меня в учениках?! Сам Керутан! Какая честь для меня!

– Учитель, – поспешил Дайру перевести разговор, – а что ты кинул дракону в морду? Семена силуранского гадючника? Ведьмин спорыш?

– А вот и нет! – оживилась Нитха. – Это табак, вот! У нас в Наррабане мужчины растирают его в пыль и вдыхают. Или сжигают и глотают дым.

– Зачем? – изумился Дайру.

– Для удовольствия. У нас говорят: «Пять наслаждений есть для мужчины: конь, клинок, вино, табак и женщина…»

– Именно в таком порядке? – хмыкнул Дайру.

– Ненормальные! – убежденно высказался Нургидан. – Я всегда говорил: у вас в Наррабане все ненормальные!

– Молчать, – тихо сказал учитель. Спор оборвался, словно его мечом обрубили. – Ладно! Понадобилась вам эта чешуйка. Очень, очень хорошо. И как вы ее добывали? Ты, краса и гордость Наррабана, опять застряла между складками! Любовалась! Наслаждалась! И нечего тут виновато сопеть… А ты, волчья морда, оборотень блохастый, с какой стати на дракона прыгнул? Хотел предложить ему Поединок Чести? Сравни его клыки – и свои клычишки! Не сверкай на меня глазами, не сверкай, мы с драконом тебя не боимся!.. А главное – слышите, вы, искатели приключений на свою задницу? – чешуйку вы так и не нашли! Прогулялись на потеху окрестным тварям…

И тут к разгневанному учителю шагнул Дайру. Без единого слова протянул руку.

На ладони лежала большая роговая пластинка – мутно-зеленая, полупрозрачная, потрескавшаяся по краям.

Шенги замолчал посреди фразы. Медленно протянул левую руку – но не дотронулся до чешуйки, оставил ее на ладошке ученика.

– Не забыл, – потрясенно шепнул Шенги. – Даже перед драконьей пастью не обронил… Да что вы за команда такая! – закричал он вдруг. – Все у вас делается не по-людски, через неуказанное место – а ведь получается! Получается, забери вас Серая Старуха! – Охотник успокоился и с новым интересом оглядел приободрившихся ребятишек. – Может, и впрямь я вас слишком долго кормлю из пригоршни. Пора, пора вас к Лаурушу на испытание… Ох, мама моя родная, боги мои безымянные! Это какой же подарочек я делаю собственной Гильдии!

2

– Когда Безликие творили гурлианцев, они были не в духе. Вот и вышло невесть что, сборище негодяев, мерзавцев и трусов! Уж мы с королем Лаограном вас били, били…

Призрак гордо сложил руки на груди и завис над самым полом. На перечеркнутом шрамом лице с вислыми усами был написан хмурый вызов.

Нургидан, развалившийся на скамье, даже не глянул в сторону привидения. Подобные речи он слышал три года – изо дня в день. Сначала негодовал, гневался, потом привык. Верно говорит Дайру: глупо злиться на того, кого убили два с половиной века назад.

Но по привычке все же лениво огрызнулся:

– Твой Лаогран давно помер. И Гурлиан, между прочим, вы с ним так и не завоевали. Так что насчет трусов язык-то придержи.

В ответ раздалось разъяренное шипение. На миг повернув голову, Нургидан убедился, что его собеседник не только шипит, но и вид принял змеиный. Здоровенный такой удав, грозно поднявшийся на хвосте.

«Ладно, пусть шипит! Что ему, бедняге, и осталось-то?»

Некоторым людям не везет в жизни. А десятнику по прозвищу Старый Вояка не повезло в смерти. В военной неразберихе случилось так, что тело грайанского захватчика осталось без честного погребального костра. Не смогла душа попасть в Бездну, не очистилась для будущего рождения. И третье столетие неуспокоенный дух мается возле места своей гибели – у развалин башни – и клянет бывших врагов.

Раньше-то брань слушать было некому: жители Издагмира обходили развалины стороной. Так из-за призрака это место и прозвали – Грайанская башня.

Три года назад Шенги решил обосноваться в Издагмире. И прикинул, что развалины еще очень даже ничего. Подлатать немного – и выйдет сносное жилье, причем наверняка дешево купить можно. А призрак… а что – призрак? Авось уживемся!

Старый Вояка был в ярости: гурлианцы вторглись в его владения! Но Шенги не обращал внимания на выходки вздорного «соседа». А уж когда Охотник обзавелся учениками… о-о, тогда несчастный призрак понял, что больше ему в башне не хозяйничать! Ну, как тут останешься загадочным и жутким, если твои стоны и вопли сразу подхватывают три нахальных голосишка! Передразнивают, паршивцы! Насмехаются!

Что делать бедному призраку? Бежать прочь, оставив стены, ставшие за века родными? Пугать по ночам на пустыре поздних прохожих? Ну нет, не дождутся проклятые гурлианцы!

По гигантской змее прошла рябь – и вот уже на месте удава стоит невысокий круглолицый человек с чудовищной лапой вместо правой руки.

Удивленный тем, что шипение прекратилось, Нургидан обернулся – и вскочил со скамьи, словно его подняли пинком.

– Учитель, я… я…

– Что это ты тут лоботрясничаешь? Очень, очень интересно… – начал призрак голосом Шенги – но не выдержал тона, расхохотался грубо и отрывисто.

– Зараза грайанская! – завопил Нургидан, покраснев и сжав кулаки. – Гад дохлый!

Призрак торжествовал: наконец-то удалось вывести из себя дерзкого сопляка!

– Что тут за балаган? – донеслось от двери. – Очень, очень интересно.

На пороге стоял Шенги.

Старый Вояка тут же прекратил ржать и принял свой обычный облик. Вислоусая физиономия выражала глубочайшее почтение.

– Опять фокусы, десятник? – поинтересовался Шенги, вешая плащ на гвоздь у двери.

– Нет, господин мой! – преданно отчеканил Старый Вояка. – Никаких фокусов, господин мой!

Злость отпустила Нургидана. Мальчишка фыркнул.

Учитель покосился на него:

– А чья сегодня очередь готовить обед?

– Э-э… вроде моя.

– И чем мы сегодня будем наслаждаться?

– Похлебкой. Чечевичной. С телятиной.

– Так почему ты до сих пор не на кухне?

– Я уже там! – с фальшивым энтузиазмом отозвался Нургидан, который терпеть не мог возиться со стряпней.

Но все же, спускаясь с крыльца и бредя к пристройке-кухне, мальчишка злорадно ухмылялся. Ну и вытянулся Старый Вояка – как перед командиром! А ведь еще недавно призрак ненавидел Шенги больше, чем прочих обитателей башни.

Нургидан знал, отчего покойный грайанец растерял нахальство.

В начале лета капризы Подгорного Мира забросили Шенги и его учеников в чужие земли. Там судьба свела их со знатным грайанцем, Хранителем крепости Найлигрим. Пережили вместе много приключений, довелось и спасать друг друга. А на прощание высокородный господин стал прикидывать, что подарить на память новым друзьям…

Конечно, эта идея пришла в голову Дайру. Умен белобрысый, умен! Рассказал Хранителю о призраке грайанского десятника, который отравляет жизнь соседям. И намекнул: пусть, мол, господин выдаст пергамент… ну, что Шенги является сотником грайанской армии. По правде-то служить он не будет и жалования не потребует. Вообще никто этот пергамент не увидит, кроме вредного привидения, которое умеет читать.

И теперь драгоценный пергамент, оправленный в деревянную рамку, висит на втором ярусе башни. Шенги понемногу собирает библиотеку, гостей туда не водит. А призрак там часто шастает – и явно прочел все, что надо, потому как проникся к Шенги почтением необыкновенным. Небось и сейчас в струнку тянется!

* * *

Призрак грайанского десятника и в самом деле вытянулся в струнку и ел глазами начальство. А Шенги неторопливо отдавал распоряжения:

– Мы отправляемся в путь завтра. Остаешься в доме за хозяина.

– Слушаюсь, господин мой!

Шенги, словно уже прощаясь, обвел взглядом большую комнату со сводчатым потолком: очаг с кованой решеткой, длинный стол, широкие скамьи, тростниковые циновки на полу, бегущую на второй ярус крутую лестницу, вырубленную в стене… Это был первый собственный дом в жизни бродяги Охотника, и Шенги его любил.

– Если явятся воры – твои действия? – вопросил он командирским тоном.

Вместо ответа призрак обернулся жуткой тварью, рыжей с черными полосами. Тварь походила на кошку, но грозные клыки и мощные когтистые лапы убивали мысль о милой домашней мурлыке.

– Лихо! – оценил Шенги. – Сам придумал или впрямь где-нибудь такое водится?

– В Наррабане, – ответил зверь знакомым голосом. – Называется – тигр. Я там в молодости наемником был, в Наррабане-то… насмотрелся.

– Очень, очень впечатляет! – одобрил хозяин дома. – А ну, взрычи!

Багровая пасть распахнулась. Грайанскую башню сотрясло громовое рычание.

В этот самый миг дверь без стука отворилась. На пороге стоял юнец лет восемнадцати, смазливый и расфранченный. В руках он держал букет ярких цветов.

Увидев прямо перед собой чудище и услышав грозный рык, гость в ужасе попятился, оступился и кубарем полетел с крыльца. Сразу вскочил на ноги (одежда в беспорядке, золотистые волосы всклокочены, букет имеет плачевный вид) и бросился к воротам.

Шенги через плечо глянул без всякого сочувствия на паническое отступление гостя и, вновь обернувшись к Старому Вояке, кивнул:

– Вот-вот, молодец, так и действуй!

* * *

Прихрамывая, молодой человек вывалился за ворота – и столкнулся с Дайру, который как раз подходил к дому.

– Хозя-аин! – потрясенно и сочувственно взвыл Дайру. – Молодой господин! Да как же так… Да кто ж тебя… Изволь повернуться, я сзади пыль отряхну!

Оказавшись за спиной пострадавшего щеголя, Дайру скинул с лица подобострастное выражение. Отряхивая с малинового камзола пыль, он с трудом сдерживал желание наподдать юнцу посильнее.

Дайру всей душой ненавидел двух человек: своего хозяина и его сына, вот этого хлыща. Пожалуй, молодого господина ненавидел даже крепче: когда-то жестокий, вздорный подросток постоянными издевательствами толкнул Дайру на побег.

До чего зло пошутила судьба! Помогла бежать, хранила в пути до Издагмира, подарила счастье стать учеником знаменитого Подгорного Охотника. А потом взяла и столкнула лицом к лицу с хозяином, который переехал жить в Издагмир – другого места на свете не нашлось! Спасибо учителю, уломал господина, деньги три года платит. А не то – страшно подумать, как разделались бы оба хозяина, старый и молодой, с беглым рабом!

– Во-от, так, хорошо, теперь камзольчик почище выглядит, а все ж не мешало бы пойти домой и переодеться. А что это господин изволит в руках держать?

Витудаг Ранний Путь глянул на останки некогда роскошного букета.

– Цветы! Наррабанские! – гневно-рыдающим тоном поведал он. – Из оранжереи Хранителя города! А у вас тут чудовища всякие!

– Чудовища? У нас?! А-а, наверное, призрак шалит! А господин плюнул бы ему в морду да и шел бы себе дальше. Грайанский десятник – он безобидный.

С одного взгляда на Витудага было ясно: этот не рискнет плюнуть в морду ни настоящему, ни призрачному чудищу.

– Цветы-то, цветы! – успокаиваясь, пожаловался юнец. – Знаешь, сколько заплачено садовнику Хранителя?!

– Это для барышни Нитхи, да? – прикинулся непонятливым Дайру.

– Ну, не для тебя же!

Все правильно. Не первый месяц слоняется вокруг Грайанской башни влюбленный идиот. На порог его Нитха неохотно пускает – мол, не к лицу скромной наррабанской девушке принимать в доме воздыхателей. Так этот недотепа забрасывает ее страстными посланиями. Через Дайру, между прочим, передает! Знал бы, придурок, с какими комментариями его письма читаются вслух!

А Дайру от этой влюбленности – прямая выгода. Злопамятный гаденыш перестал требовать у отца, чтобы тот забрал раба от Подгорного Охотника. Хоть и дурень дурнем, а смекнул, как выгодно иметь своего человека возле любимой девушки: и письмецо передаст, и приглядит, не вертятся ли вокруг соперники. Так Дайру и превратился из непокорного мерзавца, которого надо дрессировать плетью, в слугу-наперсника, помощника и советчика.

Другой вопрос, что именно этот советчик советует.

Вот и сейчас – отвел коварно заблестевший взгляд, сказал мягко:

– Пусть мой господин не жалеет о букете, все равно барышня не оценила бы… У них там обычаи другие, заморские.

– Да? – заинтересовался Витудаг, отшвырнув смятый букет и пытаясь вытряхнуть песок из волос. – Какие?

– Ох, дикие! Рассказывала, например, госпожа, что наррабанские девушки ценят в мужчинах отвагу и выносливость. Поэтому парень приходит к возлюбленной не с цветами, а с пучком крапивы. Голыми руками несет! Показывает волю и презрение к боли. И силу любви, ясное дело: ведь это он из-за своей красавицы руки жжет!

У Витудага отвисла челюсть. А Дайру вдруг сообразил, кому именно хозяин прикажет нарвать крапивы, и поспешно сообщил, что, увы, торопится: должен сопровождать Шенги во дворец Хранителя Издагмира. Всякие вопросы в связи с завтрашней поездкой в столицу.

– Да, в столицу… – вспомнил Витудаг. – Отец велел, чтоб завтра ты зашел к нему. Будут поручения.

Дайру поклонился, скрывая кислую мину.

– И барышня Нитха во дворец пойдет? – вернулся Витудаг к увлекательной теме.

– Нет, господин. Барышня пошла в храм наррабанского бога – тот, за городской стеной.

* * *

Издагмир, Придорожный Город, оправдывал свое название. Сквозь городские ворота чередой тянулись крестьянские телеги, возки богатых путешественников, но главное – купеческие подводы, нагруженные доверху и окруженные охраной из верховых наемников. Издагмир жил за счет проезжих, встречая их с распростертыми объятиями, всячески ублажая – и дружелюбно, ненавязчиво облегчая их кошельки.

Впрочем, не ко всем проезжим Издагмир был одинаково приветлив. Во-он, на обочине дороги – три размалеванных цирковых фургона. И толпа вокруг. И стражники – чем-то им циркачи не угодили!

Нитха загляделась на фургоны – и чуть не угодила под копыта пегого коня. Тут же смуглая жесткая рука схватила девочку за плечо, рванула в сторону. Высокий худощавый старик сверкнул на раззяву темными орлиными глазами.

Всадник гортанно выбранился с седла:

– Куда суешься, гиенье отродье? Эй, старик, присмотри за своей девкой, разорви вас обоих Гхурух!

Родной язык! Нитха встрепенулась, но пальцы старика крепче сжали ее плечо. Спутник девочки спокойно встретил сердитый взгляд всадника и без запинки процитировал:

– «Оскорбивший высшего по рождению оскорбляет богов, ибо сами боги оберегают чистоту крови в жилах…»

Возможно, всадник и не узнал строку из «Тропы благочестия и добродетели» – где уж ему, простому наемнику, стерегущему купеческое добро! Зато он ни на миг не усомнился в том, что человек, бросивший ему в лицо эти размеренные слова, и впрямь очень знатен. Настолько знатен, что боги охраняют его достоинство и честь.

Коротко вскрикнув, всадник соскользнул с седла и под изумленными взглядами своих товарищей по отряду растянулся в дорожной пыли.

– Отпусти его, Рахсан-дэр, – негромко сказала Нитха. Она не просила – приказывала.

– Ступай, – милостиво бросил Рахсан-дэр лежащему у его ног человеку. И, потеряв интерес к наемнику, строго обернулся к девочке. – Постоим немного, госпожа моя. Я разволновался из-за твоей неосторожности, мое старое сердце заболело.

«Врет, – раздраженно подумала Нитха. – У него сердце как у бегового верблюда!»

Девочка вспомнила, как старый вельможа для разминки рубился на кривых саблях с охранниками-хумсарцами. Один – против двоих! И чернокожие гиганты не справились со своим жилистым, крепким господином. Ну, может, поддавались немного, но все равно старый Рахсан-дэр не очень нуждался в охране!

Эти мысли никак не отразились на виновато-сочувственной мордашке девочки.

Ни в коем случае нельзя ссориться с Рахсан-дэром! Его с таким трудом удалось отговорить сопровождать Нитху в Аргосмир! Правда, девочка подозревала, что старик все равно потащится следом, но хоть будет держаться в стороне. И с карманными деньгами здорово получилось. Стоило самой предложить посетить храм Гарх-то-Горха да ввернуть в разговор пару цитат из «Тропы», как старый Рахсан расчувствовался и сам спросил, не нужны ли юной госпоже деньги на дорогу. И не мелочишку отсыпал, а весь кошелек отвязал от пояса, тяжелый такой!

А Рахсан, поглядывая на смиренное личико девочки, думал: как обманчива внешность! Сама кротость, покорность, счастье дома, утешение родителей! А на самом деле…

Всему виной ее смешанная кровь! Зачем понадобилось ее отцу брать второй женой желтоволосую пленницу-силуранку? Вот к чему это привело! Девчонка наслушалась рассказов матери о том, как та в молодости была Подгорной Охотницей, и сбежала из дома! Одна! Через море! Через чужие страны! К герою легенд, бывшему маминому напарнику!

До сих пор Рахсан-дэр не мог свыкнуться с невероятностью этого поступка. Это же не какое-нибудь разбойничье отродье! Это дочь Светоча! Принцесса!

В старые времена девушку из знатной семьи за меньшую провинность зарыли бы живую в землю. Но Светоч соизволил отнестись к отчаянной выходке дочери весьма снисходительно.

Рахсан-дэр вспомнил добродушное, расплывшееся в улыбке круглое лицо, темные маслины глаз, в которых за весельем пряталась тревога.

«Друг мой Рахсан, обе мои жены нарожали мне одиннадцать детишек. Если хоть кто-то из них оказался достаточно дерзок, чтобы вырваться из плена высокого рождения… ведь это плен, мой друг… – Глаза стали печальными, губы дрогнули. – Что ж, отвага должна быть вознаграждена. Но я не оставлю мое дорогое зернышко на произвол рока в чужом краю. Отправляйся за ней, Рахсан, найди мою младшенькую. Если попадет в беду – выручи и привези домой. Но если доберется до цели через три страны и море… Что ж, тогда – видит Единый-и-Объединяющий! – я породил редкую женщину. Женщину с мужской душой. Тогда не мешай ей, Рахсан. Но останься рядом и позаботься, чтобы моя дочь не забыла язык, религию и обычаи родной страны!»

И вот уже три года Рахсан-дэр, исполняя повеление своего владыки, не жалеет сил, чтобы эта невозможная девица хоть немного, хоть в душе осталась истинной наррабанкой.

Что ж, пора возвращаться к своим нелегким обязанностям!

– Нитха-шиу, – начал старик, направляясь к воротам, – завтра ты отправляешься в столицу Гурлиана. Понимаешь ли ты, какое символическое значение имеет эта поездка?

– Угу.

– Что – «угу»?

– Понимаю.

– Сомневаюсь… Я проштудировал труд мудрого Гитхи-дэра из Горга-до по истории Гурлиана. И не нашел упоминания о том, что гурлианскую столицу посетил кто-нибудь, в чьих жилах текла священная кровь наррабанских Светочей. Послы были, однако до сих пор Аргосмир не удостаивался чести узреть отпрыска наррабанских владык.

Эта серьезная тема так захватила старого вельможу, что он перестал замечать свою спутницу. И напрасно! Ему бы очень не понравились взгляды, которые девчонка бросала на толпу вокруг цирковых фургонов.

Нитха не хотела огорчать доброго (хотя и занудного) старика, но любопытство горячим шариком каталось в груди. И она решилась: пригнувшись, юркнула за телегу, скользнула наперерез возку и исчезла.

А вельможа увлеченно продолжал:

– Чтобы в Аргосмире осталась о тебе благоговейно-почтительная память, ты, госпожа моя, должна каждое мгновение помнить три вещи. Первое: ты дочь Светоча. Второе: ты по праву добавляешь к своему имени слово «шиу» – девственница. Третье: ты уважаешь гурлианских богов, но чтишь только Гарх-то-Горха, Единого-и-Объединяющего, по чьему всесильному повелению возникли младшие боги и наш мир. В мудрой и прекрасной поэме «Златая нить» (имя автора которой, увы, затерялось во тьме ушедших времен) сказано… ах, чтоб тебя перевернуло, да подбросило, да об ослиное копыто расшибло!

Разумеется, эти грубые простонародные слова никогда не оскверняли собой страницы дивной древней поэмы. Просто Рахсан-дэр заметил исчезновение своей подопечной. Искать негодную девчонку было поздно, и старый вельможа, раздраженно махнув рукой, отправился домой – вернее, к дому, который за три года привык считать своим.

* * *

Сгрудившиеся вокруг фургонов зеваки бурно обсуждали передрягу, в которую вляпались циркачи. Так что Нитха, протолкавшаяся вперед, сразу разобралась в ситуации.

Цирк не пропускали в Издагмир из-за детеныша дракона. (Уже интересно!)

Оказывается, в одном из фургонов ехал драконенок. В клетке. Стражники прицепились – мол, везете в город опасного хищника! Укротитель расшумелся: зверюшка безобидная, потому что еще маленькая! В доказательство потянул животное за цепь – а драконеныш возьми да тяпни хозяина. Маленький, а клычата уже неплохие!

– Все равно тварь безобидная! – надрывался укротитель, лохматый верзила с такой плоской физиономией, словно на ней посидел слон. – Даже крылья еще не прорезались!

Нитха, которой не приходилось видеть драконьих детенышей, распахнула свои и без того огромные глазищи на черное чешуйчатое существо, стоящее на задних лапах в проеме клетки.

И впрямь малыш, не выше самой Нитхи. Крыльев действительно нет. Шея короткая и наверняка не такая гибкая, как у взрослых драконов. Маленькие глазки горят красными угольками, а на макушке – надо же! – третий глаз! (У взрослых драконов девочка такого не видела. Впрочем, взрослые драконы и не позволяли разглядывать свою макушку.) Из разинутой пасти несется негромкое, но грозное шипение.

Шипение это еле слышно из-за густого баса стражника:

– Безобидная тварь, да? А руку ты сам себе зубами просадил?

Зеваки загоготали. Из левого рукава куртки укротителя был вырван клок, в прореху виднелась кровь.

– Плевать! – хмыкнул циркач. – В нашем ремесле не такое бывает. А управляемся мы с ним запросто. А ну!.. – обернулся он через плечо.

Худая женщина с алыми от румян щеками поспешно подала ему горящий факел.

При виде огня драконенок шагнул назад, откинулся, опираясь на длинный хвост.

Циркач, ругнувшись, шагнул к клетке и ткнул факелом в морду детеныша.

Шипение перешло в визг. Драконеныш шарахнулся в дальний угол клетки и свернулся в кольцо, спрятав обожженную морду в лапы. Гибкая спина задергалась, как лопатки плачущего ребенка. Тонкая цепь змеей бежала от него через клетку – к ручище укротителя.

– У-у, гиенье семя! – выразительно произнесла Нитха. Она терпеть не могла, когда при ней мучили животных.

Плоскомордый не расслышал слов девочки, хотя она стояла рядом. Он с торжеством обернулся к стражникам:

– Ну? Видели, как я с ним?

– Видели, – презрительно ответил один из стражников. – И видели, как он – с тобой! Маши факелом, не маши – он тебя уже хватанул. А завтра кого из зрителей за башку хапнет! Так что поворачивай оглобли да объезжай Издагмир окольными путями.

Циркачи протестующе взвыли.

– То есть как это – «объезжай»? – переорал всех укротитель. – Да мы по деревням и на корку хлеба не заработаем!

– Не хотите объезжать – платите, – сказал второй стражник негромко.

Но циркачи услышали – и разом замолкли.

– К тому и шло, – со злостью сказал укротитель и сплюнул. – Сколько?

– Два золотых.

Толпа ахнула. Циркачи запричитали. Плоскорожий укротитель закатил глаза:

– Да я сроду столько золота в руках не держал!

– Не моя печаль. Не нравится – проваливай. А хочешь в Издагмир въехать бесплатно, так это пожалуйста, только сначала мы с напарником твою зверюгу истребим! – Стражник покосился на своего приятеля, который был вооружен боевым топором.

Толпа притихла в тревожном ожидании. Спина драконенка перестала вздрагивать – словно и он, звереныш несмышленый, почуял беду.

– Может, скинешь малость? – протянул укротитель.

Стражник молчал, гордый и неприступный, как крепость на утесе.

Худая размалеванная женщина подошла сзади к укротителю и, привстав на цыпочки, что-то ему зашептала.

– А-а, пропади все к демонам! – взревел плоскомордый. – В болото все! Да под кочку! Да в тину! Нате! Рубите! Растет, зараза, жрет – как в прорву! Кусается! – Он отчаянно дернул цепь, заставляя драконенка выйти из клетки. – Два золотых? Руби!

Стражники переглянулись. Они явно рассчитывали на другой исход переговоров. Но отступать было нельзя, и тот из них, что повыше, неохотно взялся за топор.

И тут у него на локте повисло какое-то визжащее существо. Оно держалось крепко – не стряхнуть! – и вопило, что драконеночка ни за что, ни за что нельзя убивать! Это жестоко!..

Нитха не схлопотала по шее только потому, что стражники ее узнали. Во-первых, заморская принцесса, а во-вторых, ученица Подгорного Охотника. Ну, что принцесса, это еще полбеды: Наррабан далеко, и не пойдет он войной из-за тумака, отвешенного нахальной девчонке. А вот Охотники – народ опасный. Они за Гранью всяких магических штучек нахватались, лучше с ними не связываться.

Поэтому Нитхе было очень вежливо сказано:

– Малышка, ступай к своему учителю и попроси его, чтобы он тебя выпорол.

Нитха на эти слова не ответила – просто их не услышала.

Были бы здесь верные напарники, Нургидан и Дайру, они бы все поняли и утащили девочку прочь, на ходу приговаривая что-нибудь успокаивающее. Потому что знали характер Нитхи. Защищаясь, любого зверя прикончит и бровью не поведет. На охоте и пристрелит дичь, и освежует. Но если над какой-нибудь зверушкой кто-то начнет издеваться для забавы – о-о, как вскипит горячая наррабанская кровь! И плевать тогда Нитхе, кто перед ней – соседский мальчишка, вздумавший спалить на костерке пойманную мышь, или взрослый верзила, который хлещет плетью свою лошадь.

Вот и сейчас: в горле клокочут наррабанские проклятия, сердце заходится от жалости к беззащитному чешуйчатому малышу, и не укусить стражника, не садануть его каблуком по ноге – крепко держит, шакал! Обреченного звереныша вытащили из клетки, он визжит, пытается вырваться. Что же делать?.. Пальцы торопливо развязывают кошелек, сыплют деньги в угодливо подставленные пригоршни циркача, в широкие ладони стражников…

И вдруг все разом заканчивается.

Можно больше не вопить и не брыкаться, потому что жесткие лапы больше не стискивают плечи. В левой руке – наполовину опустевший кошелек, в правой – конец тонкой цепи. А перед глазами – потрясенная рожа укротителя.

И до Нитхи наконец доходит, что она купила дракона.

А толпа молчит в почтительном восхищении, потому что купить дракона – это о-го-го!

* * *

– Ну что, Заплатка, завтра в путь? – негромко спросил Шенги, развешивая на заборе плащ, чтобы проветрить перед дорогой. И тут же оглянулся: не слышит ли кто-нибудь, как Подгорный Охотник разговаривает с собственной одежкой?

Но рядом – никого. Нургидан на кухне, остальные разошлись по делам. Впрочем, даже если бы ребятишки и услышали странные слова учителя – вряд ли стали бы смеяться. Помнят, как попала к Шенги эта вещь…

Охотник провел ладонью по добротному коричневому сукну, стряхнул с бурой меховой опушки застрявший стебелек, расправил витые золотые шнуры с кистями. Хорошая, дорогая вещь… но почему на капюшоне зеленая заплатка? Словно хитрый глаз, который вот-вот подмигнет.

Под заплаткой нет дыры. Спороть бы эту тряпочку, невесть зачем пришитую к капюшону… а рука не поднимается. Потому что это лишь одна из странностей плаща, который до недавнего времени принадлежал Ралиджу Разящему Взору из Клана Сокола…

Неожиданный, загадочный подарок… и подарок ли?

Шенги нахмурился, рассеянно поглаживая бурый мех и вспоминая, как «Дикий гусь» оставлял за кормой остров Эрниди, где пришлось многое пережить. Ралидж, помнится, стоял у борта и кутался от пронзительного ветра в коричневый плащ с золотыми шнурами.

А потом каждый вечер в течение всего пути Шенги, укладываясь спать в своей каюте, неизменно обнаруживал этот самый плащ, аккуратно свернутый, в изголовье койки вместо подушки. И ругал учеников, пытаясь дознаться, кто это вздумал ради дурацкой шутки так вольно обращаться с чужим имуществом.

Когда на горизонте уже показалась земля, Шенги, смущенный и злой, в очередной раз притащил беглый плащ законному владельцу. И Сокол, как всегда, не рассердился. Только тронул витой золотой шнур и сказал негромко, укоризненно:

«Что ж ты, Заплатка? Хозяина вздумал поменять?»

Шенги улыбнулся шутке Сына Клана. Но Ралидж поднял на него глаза, в которых была только легкая печаль.

«Этот плащ – не простая тряпка. Он сам выбирает себе владельца. Мы с ним побывали в разных переделках. Теперь меня, похоже, ожидает мирная жизнь в глухомани… а его, стало быть, тянет на приключения? Что ж, раз он так решил… Был мой – теперь твой будет!»

Чудачество высокородного господина?

Но Шенги не давали покоя воспоминания.

Вот их первая встреча с Соколом. Арака спрутомышей… Ралидж рубит в крошево летучих тварей. А коричневый плащ, словно сам собой сорвавшись с плеч бойца, взмывает в воздух и, накрыв двух отвратительно верещащих хищников, сбивает их на траву…

Порыв ветра? Или сам Сокол ловко швырнул плащ на стаю? Может быть…

А вот когда вся компания была в плену у речных пиратов… как быть с рассказом Дайру о мертвом часовом? Чем был задушен тот мерзавец – разве не золотыми шнурами отобранного у пленников плаща? Пьяный идиот хотел примерить добытую вещь – и запутался в шнурах-завязках? Ой, вряд ли…

А когда внезапно угодили за Грань, в Подгорный Мир – без оружия, без еды, почти без снаряжения! – разве не оказался под рукой сверток с великолепным мечом Сокола? И во что этот меч был завернут, разве не в коричневый плащ с заплаткой на капюшоне?

Да, чудеса… Но Шенги эти чудеса очень даже нравятся!

Плащ привольно раскинулся на заборе – словно человек развел руками. Мол, гадай не гадай, а я тут при чем? Капюшон сполз набок, зеленый «глаз» глядит насмешливо и дерзко.

– Сокол говорил, что ты в любой беде помощник, – вслух сказал Шенги, уже не боясь, что его услышат. – Это дело хорошее. Но если ты, чтоб тебя моль сожрала, учинишь хоть какую-нибудь гадость мне или ученикам… не посмотрю, что мне тебя хороший человек подарил. Ждет тебя тогда горькая и ужасная судьбина, понял? На тряпки тебя пущу, полы мыть да сапоги от грязи обтирать!

* * *

Учитель ушел к Хранителю города. Оставшийся в одиночестве Нургидан угрюмо гремел посудой на кухне.

Юноша вообще не любил хлопотать по хозяйству. С первого дня ученичества при каждом удобном и неудобном случае спихивал свою работу на Нитху или Дайру. Но к стряпне он питал особую неприязнь. Еще полбеды, когда приходилось упаривать кашу из репы или варить похлебку из овощей и пряных трав. Но возиться с мясом, вот как сейчас…

Густой запах тек по пристройке-кухне, дразнил чуткие ноздри юноши, будоражил… Даже не голод мучительно сосал изнутри – что-то иное, затаенное, выглядывало из глубин души, словно зверь из чащи.

Зверь?

Юноша поднес руку к горлу, тронул загорелую кожу. Кончики пальцев ощутили зарождающееся внутри неслышное рычание.

Зверь!

Мясной дух будил жутковатые мысли. Язык прошелся по губам, словно слизывая засохшие на них капельки крови. Перед глазами всплывали обрывочные, но четкие видения: недобрый, захлестывающий душу бег сквозь темную чащу… искаженное ужасом лицо ночного путника… кровь, хлещущая из разорванного горла жертвы… и луна, круглая, наглая, властная луна!..

Но ведь этого не было! Никогда Нургидан не носился по ночному лесу и не рвал глотки встречным бедолагам! Хотя могло сложиться и так…

Рука, словно в спасение, вцепилась в висящий на шее амулет – серебряный треугольник с загадочными знаками. Если б не эта вещь – был бы Нургидан рабом луны. И когда она, проклятая, распахивала бы в небе свой огромный глаз, лицо Нургидана превращалось бы в клыкастую пасть, руки – в покрытые шерстью лапы, а душа… душа, наверное, на время полнолуния умирала бы. Слепая жажда крови гнала бы его убивать любого, кто попадется на пути. Нитху? Дайру? Учителя?

Оборотень!

Черным словом будь помянут тот миг, когда властитель Замка Западного Ветра впервые увидел темнокосую, зеленоглазую красавицу – и захотел назвать ее женой, еще не зная, что за кровь течет в ее жилах…

Нургидан гордо поднял голову. Даже в мыслях нельзя оскорблять мать! К тому же она ни в чем не виновата. Она жертва древнего проклятия, как и весь ее род.

Юноша заметил, что серебряная пластинка врезалась в ладонь, и разжал пальцы.

Талисман дал ему свободу! Теперь он может в ночь полнолуния оставаться человеком. А может среди бела дня обернуться двуногим чудовищем с волчьей пастью и когтистыми лапами. Или настоящим волком – это уж как ему вздумается!

От размышлений его отвлек шум со двора… нет, из башни! Рычание, вопли, грохот…

Когда Нургидан взбежал на крыльцо, дверь распахнулась навстречу, едва не ударив парня по лицу. Он увернулся – и тут же на него прыгнул человек в темной одежде и натянутой до бровей шляпе-дождевке. Низко свисающие поля закрывали лицо.

Тяжелый удар сбил Нургидана с ног. Не вставая, юноша подсек противника под колени. Непрошеный гость рухнул на Нургидана, оба покатились по ступенькам.

Незнакомец вывернулся, вскочил. Нургидан рванул его за ногу. Удерживая равновесие, незнакомец взмахнул руками (что-то легкое, вспорхнув, пролетело над головой Нургидана), рывком выдернул ногу из захвата и пнул юношу в грудь. Удар был или очень точен, или очень удачен: Нургидан задохнулся, тщетно пытаясь глотнуть воздух, а тем временем темная спина исчезла за калиткой.

Не сразу Нургидану удалось восстановить дыхание. Охваченный злобой, парень поднялся на ноги и отряхнул пыль с одежды. Он ненавидел оказываться побежденным, но догонять «гостя» было поздно.

Нургидан обернулся к крыльцу. Что это валяется на ступеньках? Не эта ли штука вылетела в драке из рук сбежавшего гада?

Подняв несколько пергаментных страниц, сшитых вместе вощеной нитью, Нургидан недоуменно пробежал их глазами, хмыкнул и поднялся на крыльцо.

За порогом его встретили злорадные вопли:

– Упустил! Упустил! Гурлианец паршивый! Недотепа! Я его на тебя гнал, а ты…

Неизвестно, в каком виде Старый Вояка пугал незваного гостя, но разнос Нургидану он учинил в привычном облике грайанского десятника.

– Растяпа! Мокрый хвост! При короле Лаогране я таких на плацу до обморока гонял!

Нургидан побагровел и, чтобы скрыть смущение, поинтересовался:

– Ты его хоть разглядел?

– Ворюгу-то? У него дождевка рожу закрывала. Да и уходил он, почти у дверей был.

– Ворюга? – Нургидан только сейчас сообразил, что незнакомец приходил не на чечевичную похлебку с телятиной. Встревоженно окинул взглядом комнату, заметил откинутую крышку сундука. – Он что-то спереть успел?

– А я тебе докладывать обязан? Сотник ты мне, что ли?

Нургидан поспешно склонился над сундуком. На скорую руку переворошил его содержимое, затем небрежно бросил в сундук пергаментные страницы и захлопнул крышку:

– Ладно, учитель придет – разберется!

* * *

Кто думает, что это просто – провести дракона по городу, тот пусть сам попробует!

Нет, хищник-то вел себя паинькой, топал на четырех лапах за новой хозяйкой. Даже цепь ни разу не натянул! Зато толпа, которая тащилась сзади, походила на вражеское войско, что вознамерилось захватить Издагмир. Нитха боялась обернуться, но и боковым зрением видела: вот разносчик с тачкой, заглядевшись на шествие, въехал в распахнутые двери посудной лавки – мамочка, ну и грохоту! А вот пышно одетая толстуха, вывернувшись из-за угла, чуть не наткнулась на дракона и с воплями пустилась наутек.

А позади – глубокомысленные разговоры: мол, интересно, сколько этакая скотина стрескает за раз? А ежели, скажем, дернется – порвет цепь или нет? А правда ли, что усмирить дракона может только девственница – или это про единорогов говорится?

Хвала богам, что Грайанская башня не так уж далеко от городских ворот. Ужас, что творилось бы, если б Нитха со своей свитой потащилась через весь город! Пожалуй, Хранитель решил бы, что в Издагмире поднялся мятеж!

Но любой пытке приходит конец. С невероятным облегчением Нитха нырнула в калитку и залепетала невнятные объяснения потрясенному Нургидану.

Дракон, невозмутимо войдя следом, осмотрел двор, направился к старой яблоне у колодца и кольцом свернулся в тени.

Нургидан с каменным лицом захлопнул калитку перед любопытными горожанами. Затем медленно обернулся к Нитхе – и бедняжка с содроганием поняла, что ничего еще не кончилось. Все только начинается.

– Ты – купила – дракона? – с расстановкой спросил Нургидан. – И притащила – его – сюда?

Короткое молчание – и грозовой шквал!

Без всякого почтения к высокому рождению Нитхи напарник высказал все, что думал о ее умственных способностях. Попутно прошелся насчет правящей династии, породившей на свет такую непроходимую дуру. (В Наррабане его казнили бы за любую фразу из этого монолога – на выбор.) Объяснил, на какой цепи и в каком подвале держал бы он Нитху, если бы судьба послала ему несчастье быть родственником этого кошмарного создания. Высказался насчет ременной плети в качестве лекарства для безголовых девиц. Попытался предположить, какой номер заморская коза выкинет в следующий раз.

Нитха подавленно молчала. Она понимала: когда придут учитель и Дайру, придется выслушать это с самого начала – со всеми вариантами и словесными украшениями.

Внезапно девочка вскрикнула, глазами указала в сторону забора.

Нургидан обернулся. Глаза его гневно засверкали.

Над каменной оградой торчала голова особо любопытного зеваки.

– А ну, брысь! – взревел Нургидан. – Дракона науськаю!

Особо любопытного со стены словно метлой смахнуло.

– Вот видишь, – подхалимски прощебетала Нитха, – и от дракона польза есть! Как улепетнул этот настырный…

– Если б не ты с твоим драконом, – резонно возразил Нургидан, – этот настырный вовсе бы тут не появился… Нет, как раз перед поездкой в Аргосмир! Не хочешь проходить испытания – так и скажи, а за дракона прятаться нечего!

Спасительная мысль мелькнула в черноволосой головке Нитхи. Не выдавая радости, девочка сказала спокойно, как о давно решенном:

– Я его не для себя купила. Подарю Хранителю города. Почтеннейший Тагиарри любит животных.

– Почтеннейший Тагиарри любит мелких животных, – беспощадно уточнил Нургидан. – А крупных предпочитает в виде чучел.

Нитха не хотела отказываться от богатой идеи:

– Тогда пошлю его моему царственному отцу. Напишу, что это мой трофей из Подгорного Мира. И отправлю Рахсан-дэра сопровождать подарок! Ой, как хорошо! Как говорят у нас в Наррабане, ловкач одним камнем двух птиц собьет!

– Тогда поторопись, – угрюмо посоветовал напарник. – Эту тварь небось не прокормить.

Нитха встрепенулась:

– Умница! Правильно! Он же у меня голодный!

Стремглав бросилась к пристройке-кухне и вернулась с большим куском мяса на кости.

– Рехнулась! – взвыл Нургидан. – Отдай телятину, кобра наррабанская! Мы-то что есть будем?!

– Похлебку похлебаете! Отвяжись, у меня животное не кормлено!

Драконенок выжидающе поднял голову.

– Руку отхватит, – предупредил Нургидан. Смерил взглядом расстояние до воткнутого в колоду топора – и успокоился. Уж он-то сумеет остановить чудовище!

Нитха, пропустив предупреждение мимо ушей, вплотную подошла к черной чешуйчатой твари.

– А кого я сейчас кормить буду? Мое сокровище сейчас кормить буду! – заворковала она. – Солнышко, хочешь мяса на косточке?

«Солнышко» поднялось во весь рост, разинуло пасть, усаженную внушительными клыками.

– Еще как хочу! – отчетливо прозвучало из черной глотки.

* * *

– Вы когда-нибудь научитесь слушать, что говорит учитель? Вы… стадо олухов! Это, по-вашему, детеныш дракона, да? – Шенги гневно указал на чешуйчатое существо, которое увлеченно догладывало телячью кость. – Где вы видели такого детеныша дракона?

– А мы их и вовсе никаких не видели, – тихо буркнул Нургидан. Очень тихо.

Но Шенги услышал.

– Если б ты меньше шлялся по девочкам и больше времени посвящал учебе, то вспомнил бы про народ ящеров, который живет в Подгорном Мире!

Нитха виновато ойкнула: она помнила про народ ящеров, но ей задурили голову циркачи и стражники. Теперь-то она видит: ничего общего с драконом! И шея короткая, и крыльев нет, и третий глаз на макушке!

Нургидан глядел непонимающе: он и впрямь больше интересовался подружками, чем рассказами учителя о Подгорном Мире. Не считал нужным забивать себе голову. Драться он научился не хуже учителя, а будет надо что умное припомнить – на это есть Дайру.

А Дайру тут как тут – высунулся из-за плеча учителя, блистает знаниями:

– Народ ящеров проживает на болотах, размножается кладкой яиц. В брачный период ящеры объединяются в стаи – одна самка и четверо-пятеро самцов. Чешуя детенышей черного цвета, но с возрастом…

– Цыц! – Когда Шенги не в духе, лучше не привлекать его внимания. – Тебя не спросили!

– Учитель, – всхлипнула Нитха, – ты на меня очень сердишься?

– Девчонка, – холодно ответил Шенги, – заметь, я был очень сдержан. Даже ни разу не употребил слово «идиотка», хоть оно и вертелось на языке. С тобой после разберемся, а сейчас важнее решить, что делать с этим малышом. – Шенги обернулся, голос его стал мягче. – Так ты знаешь наш язык, приятель?

Ящерок неуверенно перевел взгляд с недоглоданной кости на Шенги и обратно. Словно прикидывал, не отберет ли человек у него лакомство. А затем внятно ответил:

– Умею, почтеннейшая публика!

– Почему – публика? – удивился Нургидан.

– А которые не циркачи, те – публика, – снисходительно разъяснил ящерок.

– С укротителем ты тоже разговаривал? – не утерпела Нитха.

– Еще чего! Чтоб эта зараза новый номер придумала – «говорящий дракон»? А сам чуть что – факелом в рыло!

Шенги укоризненно взглянул на девочку и попросил ящерка рассказать свою историю.

История оказалась невеселой.

Начиналась-то она прекрасно: в мелком, прогретом до дна болотце, под присмотром ласковой мамы, вместе с сестричкой и двумя братьями. Когда у детишек начали пробиваться гребни на спинках, мама рассталась с детьми. Мамины самцы разобрали малышей и нарекли их учениками. Его учитель был лучше всех: великий охотник и знаток древних преданий. Вместе они исходили не одну складку. Малыш учился читать следы, находить целебные травы и коренья, сражаться с хищниками. А порой, плотно поев, оба валялись на мелководье, и ученик слушал легенды о временах, когда их мир еще не был прозрачной движущейся полосой в клубке складок.

Это была чудесная жизнь, но, увы, недолгая. Случайно ящеры угодили в Прореху – у людей ее называют Воротами. И очутились в лесу возле какого-то замка. Местные жители при виде «чудищ» ударились в панику. Властитель замка послал стражников, те забили учителя копьями, а на малыша набросили сеть. Три дня сидел он на цепи на заднем дворе замка. Потом властителю надоела новая забава, и он продал свою добычу бродячему цирку.

С тех пор ящерок и колесил по Миру Людей – примерно три года.

Как научился говорить на чужом языке? Запросто! Фургон был большой, в одном углу – клетка, в другом – топчан. Там ехала жена хозяина цирка с ребенком. И все ворковала со своим карапузом: «Вот это, деточка, огонь. Не тяни ручки, обожжешься! А это – окошко, а за ним – солнышко. А это наш папа орет… опять пьяный… ну, скажи: па-па!» Так и не заметила, что не одного, а двоих говорить выучила.

Молчать три года? Вот еще! Разговаривал, только не со всеми. Была у него подруга, наездница и танцовщица. Совсем еще девчонка. С ней плохо обращались, так от невеселой жизни готова была хоть с ящером подружиться. Болтали понемножку, это был их секрет. Она ему рассказывала про Мир Людей… Да вот беда, недавно сбежала из цирка, дружка себе нашла. И стала у молодого ящера жизнь – хуже некуда.

Есть ли имя? Вот с этим трудно. Детские имена остались за Гранью, новое дать некому. Циркачка звала Братиком, укротитель – Гаденышем, но это как-то не тянет на имя…

Шенги и его ученики, расчувствовавшись, дружно решили: вернуть беднягу на родину! Все равно собирались в столицу через Подгорный Мир – так быстрее. Но предупредили малыша: вряд ли он отыщет знакомых. Там время идет как-то непонятно, в каждой складке по-своему… ах, ему учитель уже объяснил? Но во всех складках время катится быстрее, чем в Мире Людей, так что близкие его в лучшем случае уже забыли, а в худшем – умерли.

Ящерок ответил, что у него знакомых – учитель да мама. Учитель умер, а мама не интересуется детьми, у которых прорезался спинной гребень. Так что лишь бы вернуться за Грань, можно даже в чужую складку, было бы подходящее место для охоты – и свобода!

Так же дружно решили и второй вопрос: имя ящерку должна дать Нитха, раз уж она это сокровище так выгодно купила.

– А тут и думать нечего! – развеселилась девочка. – Он сам сказал: которые не циркачи, те – публика. Значит, он – Циркач!

Ящерок возмущенно зашипел. Нургидан и Шенги наперебой начали уверять его, что такого восхитительного имени нет ни у кого в Подгорном Мире.

Но все замолчали, когда раздался тревожный голос Дайру:

– Эй, а кто у калитки дождевку обронил?

И он поднял с земли шляпу – большую, из плотной материи, с обвисшими полями.

* * *

Шенги и его ученики сидели за столом. Чечевичная похлебка стыла в мисках – все увлеклись беседой.

«Драконьего детеныша» с ними не было. Ящерок отказался войти в дом: хватит с него клеток! Зато к компании присоединился грайанский десятник: завис над столом и вставлял в беседу замечания, за которые Нургидан охотно убил бы его – но как убьешь привидение?

– Словом, ничего он спереть не успел, – закончил рассказ Нургидан. – Старый Вояка его у сундука спугнул. Крышка была открыта.

– А вот и брешешь, псина блохастая! – донеслось сверху. – Я его у дверей прихватил. Уже выходил, ворюга!

– Сам брешешь, дохлятина! Я проверил, в сундуке все цело. Кроме… – Нургидан осекся.

– Кроме чего? – Голос учителя стал строже.

– Да ерунда. Когда мы дрались, вор обронил рукопись. Ту, что ты утром купил и наверх еще не отнес.

– А в сундуке она как очутилась?

– Я прибрала, – пожала плечами девочка. – А что?

– Ничего… Ну-ка, мальки, давайте толком проверим, что в сундуке уцелело.

Откинув крышку, все четверо склонились над сундуком. Совсем немного времени понадобилось на то, чтобы перебрать хранящиеся там скромные пожитки.

Нарядный плащ учителя. Синяя раковина с берегов нездешнего моря. Две шкурки изумрудного долгопята, упакованные в холщовый мешок. Кожаный кисет с сушеными корнями красноглавника (столичные лекари денег не пожалеют!). Та самая рукопись, из-за которой весь шум. И последняя находка – Шенги считал ее самой интересной…

Охотник положил на ладонь бронзовый колокольчик в виде змеиной головки с открытой пастью. Несмотря на острые клыки, змея не выглядела свирепой – скорее, насмешливой и хитрой. Колокольчик был наглухо прикреплен к рукоятке. Чтобы позвонить, его пришлось бы сильно встряхивать. Не очень удобно… впрочем, проверить это было нельзя: у колокольчика отсутствовал язычок. Но находка очень, очень занятная. Надо взять ее в столицу: ювелиры приделают язычок да сосватают колокольчик какому-нибудь любителю редкостей. Прислугу сзывать или еще для чего. Опять-таки история у вещицы интересная: с развалин древнего города. И привирать почти не придется.

Шенги тронул пальцем прохладную поверхность камня – мягко-коричневого, с широкой желтой прожилкой.

– У нас в Наррабане, – послышался голос у его плеча, – этот камень называется «тигровый глаз».

– А у нас – «ведьмин мед», – откликнулся Шенги, чуть смущенный тем, что залюбовался колокольчиком и забыл обо всем. – Про него есть сказка, потом расскажу. Камень не из дешевых. Так что ж наш вор его не взял? Польстился на рукопись, которую мне в лавке продали почти по цене пергамента! Отрывок из «Летописи» Санфира, который каждый грамотный человек чуть не наизусть…

– И все же вывод: вор приходил именно за рукописью! – нахмурился Дайру.

– А что за летопись такая? – раздалось от двери.

Ящеру надоело торчать в одиночестве у колодца. Он устроился на крыльце, возле приоткрытой двери. Войти в дом отказался наотрез, но в разговор встрял с удовольствием.

Дайру, который обожал книги, охотно пустился в объяснения, но Циркач перебил его чуть ли не на третьем слове. Оказывается, про летописи он уже где-то слышал. Его интересует именно эта, о которой речь идет.

– Санфир Ясная Память из Клана Лебедя, – отозвался Дайру, ничуть не обескураженный, – самый знаменитый грайанский ученый. Он оставил после себя два грандиозных труда: «Свод законов Великого Грайана» и «Летопись». Причем «Летопись» настолько велика, что полных списков в мире – раз-два и обчелся. Ни в Анмире, где я жил раньше, ни у здешнего Хранителя полных списков нет.

– А я видела полный список! – похвасталась Нитха. – В Нарра-до, в дворцовой сокровищнице. Мне мама показывала. Во-от такая книжища! – Она повела смуглой ладошкой где-то на уровне своей груди.

– Уж прямо такая! – усомнился Нургидан. – Таких и не бывает!

– Бывает! Обложка выложена перламутром и кораллом. А страницы переворачивать мне не разрешили, это делал раб, который отвечает за книги.

– Очень может быть, – с завистью сказал Дайру. – Санфир работал не один. У него было много помощников, которые по всем городам читали местные летописи и выписывали главное. А Санфир проверял и объединял в книгу – сотни отдельных глав! Полных копий мало, а вот сборники лежат в каждой книжной лавке. В каждом сборнике – разные главы. Некоторые любители книг пытаются собрать «Летопись» целиком.

– И я решил попробовать, – смущенно признался Шенги. – Все вряд ли подберу, но искать очень, очень занятно.

– Самые интересные главы, – увлеченно продолжал Дайру, – не на пергаменте продаются, а на бумаге, чтоб дешевле. По ним учатся читать. Например, как принцесса Ульгайя расправилась с заговорщиками и вернула себе отцовский трон. Или про осаду Кровавой крепости… Учитель, а вдруг у тебя редкая глава, какой ни у кого нет?

– Ха! Если бы!.. Про Двенадцать Магов и волшебный источник!

– Ну-у, – не сдержал разочарования Дайру. – Да ее детишкам на ночь, вместо сказок… – Он встрепенулся. – А если она – подлинная, начертана рукой Санфира?!

– Размечтался! Кто б мне ее продал по дешевке? Книготорговцы знают руку Санфира.

– Да, верно… – поник Дайру.

Ящер, потеряв интерес к разговору, сполз с крыльца, а люди все продолжали спорить о том, что же нужно было странному вору.

Но вредная Хозяйка Зла сочла, что в этот суматошный день еще не исполнилась мера шума, беготни и недоразумений.

В калитку вошел Витудаг, молодой хозяин Дайру. Юнец нес огромный пук крапивы. В тряпке, разумеется. Тряпку он отбросил лишь у калитки, взял крапиву в обе ладони и двинулся к крыльцу, шипя и поминая последними словами идиотские наррабанские заскоки. От боли он не видел ничего вокруг – и лишь у самого крыльца заметил черного клыкастого ящера. Почти в упор.

После нескольких неприятных мгновений молодой господин вспомнил слова Дайру.

– Мерзкое привидение! – возопил он и поступил так, как ему советовал слуга: плюнул в любопытную чешуйчатую морду…

Когда Шенги и его ученики, заслышав пронзительные крики, вылетели на крыльцо, их глазам предстало необычное зрелище.

Двор был усыпан крапивой. На ограде сидел Витудаг, орал и дрыгал ногами – одна в сапоге, другая босая. А внизу, скорчась над добычей, ящер мстительно драл в клочья трофейный сапог.

3

Гурлиан нельзя назвать страной, слепо соблюдающей замшелые обычаи седой старины. Но некоторые традиции остаются нерушимыми из века в век.

В тронном зале аргосмирского дворца возвышаются три трона.б

На среднем – массивном, полыхающем золотым блеском – восседает государь. По правую руку простой, без украшений, трон черного дерева – для того, кого с почтением называют «король-отец». (В правящей династии принято передавать сыну власть при жизни, а потом помогать ему в правлении мудрыми советами.) Слева сияет нежными переливами перламутра изящное сиденье, больше похожее на морскую раковину, чем на трон. Оно предназначено для наследника, который учится управлять страной.

Не всегда все три трона заняты во время дворцовых приемов. Но в то грозное лето, когда в Аргосмире творились зловещие и загадочные события, король настоял на постоянном присутствии своих соправителей.

* * *

На владыках Гурлиана не было корон. Символами их власти были изящные топорики в руках. И конечно же, маски, без которых не проводился ни один дворцовый прием – с тех самых пор, как семьсот лет назад основателю династии было предсказано, что всему Роду Ульнес грозит опасность от дурного глаза.

Зарфест Береговой Сад, правитель Гурлиана, скрывал лицо под золотой маской, украшенной рубинами. Маска была под стать торжественному королевскому наряду. Пышная парча почти полностью скрывала государя. Если бы не рука, вынырнувшая из золотистых складок и сжимающая резную рукоять топорика, Зарфеста можно было бы принять за усаженную на трон куклу.

Но вряд ли у кого-нибудь из тех, кто почтительно склонялся сейчас перед золотым троном, возникали столь дерзкие мысли. А если и возникали, то, скорее всего, у плечистого, загорелого мужчины, который даже в нарядной одежде больше походил на моряка, чем на придворного – впрочем, лишь до тех пор, пока не начинал говорить. Речь его была учтивой, неспешной и выразительной.

Отвесив поклон всем тронам по очереди, загорелый мужчина развернул свиток:

– Государь, эти слова говорю не я, скромный посланник Хастан Опасный Щит из Семейства Хасхашар. Эти слова говорит Верховный Круг Семи Островов, а подписал свиток Глава Круга, Тагиор Большой Хищник из Рода Грантум.

Золотая маска качнулась над жесткими парчовыми складками.

– Долгих лет жизни и правления великому Тагиору, – донесся холодный ответ. – Полагаю, он прислал ответ на наш протест против пиратских действий «Поморника» и «Морского змея». Надеюсь, прислал и капитанов этих кораблей – в цепях, разумеется.

– Мой повелитель Тагиор изволит отвечать, – хладнокровно склонил голову Хастан, – что обвинение в пиратстве двух отважных и верных капитанов не прозвучало достаточно убедительно. Глава Круга полагает, что правитель Гурлиана был введен в заблуждение лживыми показаниями корыстных свидетелей.

– Не прозвучало убедительно? – раздался возмущенный каркающий голос. – Еще бы! Для вашей подлой пиратской шайки!

Хастан перевел взгляд на худого старца в темной одежде и черной бархатной маске. Старец подался вперед, всем телом опираясь на ритуальный топорик.

Посланник смолчал. Он знал, что Эшузар Сухой Берег, король-отец, мог позволить себе резкие высказывания, ибо слова его больше не были речами королевства Гурлиан.

– Четвертый! – Голос старика срывался от негодования. – Четвертый раз мы шлем в Круг письма, а Союз Семи Островов продолжает разбойничать на море! Я уже молчу о той сожженной деревушке… как ее, Ульфест?

Ответа не последовало. Ульфест Серебряный Сад, наследный принц, не пошевелился на перламутровом троне. Он сидел в весьма наглой позе, небрежно вытянув длинные ноги. Это могло бы выглядеть намеренным оскорблением, но мерное колыхание серебристой бахромы на серой парчовой маске говорило о том, что юнец попросту дремал.

Молчание внука окончательно взъярило Эшузара. Старик ударил рукояткой топорика о подлокотник трона.

– В той деревушке свидетелей не осталось, всех вырезали. Но пиратские рейды «Поморника» и «Морского змея» – другое дело. Есть люди, которые все видели и помнят.

– Я говорил с ними, – спокойно ответил посланник. – Меня они не убедили, не убедят и Круг.

– Полагаю, – донеслось из-под золотой маски, – убеждать в чем-то Круг – занятие бесполезное. Разумнее будет направить послание в Тайверан, столицу Великого Грайана.

– Да! – возрадовался старый Эшузар. – Давно пора!

Самоуверенность посланника была поколеблена: чуть сузились серые наглые глаза, тверже сжались челюсти.

А Зарфест веско продолжил:

– Джангилар Меч Судьбы, король Грайана, давно обращает взор в сторону Семи Островов. Ему нужен лишь повод… Если Острова войдут в состав Грайана, пираты уймутся.

– Хо! – торжествовал старик. – У Грайана мощный военный флот! Не то что наши суденышки для перевозки торговцев!

– Союз Семи Островов трудно запугать морским сражением, – отпарировал посланник. – Наши корабли в древних сагах называются морскими драконами, а воины – драконьими клыками. Но война – это чудовище, которое не стоит без причины спускать с цепи. Если государь Гурлиана настаивает, еще раз опрошу свидетелей. Если в их россказнях есть хоть ничтожное зерно истины… что ж, возможно, Круг в качестве дружеского жеста согласится пожертвовать некоторую сумму в пользу пострадавших купцов и гурлианской казны. Могу ли я покинуть тронный зал и продолжить расследование?

Ответом был кивок золотой маски.

Посланник направился к выходу, но у дверей остановился, обернулся:

– Позволю себе еще несколько слов, государь. Если начнется война, Гурлиану не удастся соблюсти нейтралитет. А воюющей стороне очень нужно благоволение богов. Не хочу никого оскорбить, но осмелюсь напомнить, что не наши корабли прямо в порту рассыпаются в труху. И не наши матросы гибнут в пламени, которое не боится воды!

Низко поклонившись, Хастан вышел.

Воцарилась тишина. Стоящие у стен придворные боялись вздохнуть.

– Все-таки он испугался! – злорадно хихикнул Эшузар. – Боится Грайана, негодяй!

– Я тоже не хочу войны, – задумчиво ответил отцу Зарфест. – Этот наглый мерзавец прав: мы не сумеем остаться в стороне. Но на этот раз наша угроза, кажется, подействовала.

– Думаешь, Круг выдаст пиратских капитанов?

– Вряд ли. Компенсацию мы из него, возможно, и выжмем, но преступников на эшафоте не увидим.

– Еще бы! – вмешался в разговор ленивый, чуть растягивающий слова голос юноши. – Держу пари, этот Хастан сам командовал если не «Поморником», так «Морским змеем».

– Наша радость соизволила проснуться! – прошипел старик. – Подбери ходули, ты, надежда Гурлиана!

Принц завозился на троне, принимая менее оскорбительную позу.

– Кто следующий? – спросил король стоящего у дверей седовласого придворного.

– Хранитель Аргосмира, смотритель верфи и делегация владельцев кораблей.

– Пусть войдут. Ульфест, веди себя прилично!

Увы, королевское повеление не было исполнено. Сначала принц сдерживался, старательно выслушивая жалобы судовладельцев. Даже заинтересовался, когда начался спор: имеют ли отношение нынешние события к легенде о страннике Ульгире?

Почти все в городе были уверены: да, имеют! В легенде говорится: Морской Старец прогневался на Ульгира и его невесту, когда те, спасаясь от погони, причалили к заповедной Земле Поющих Водопадов. Мало того, начали там нарушать запреты, наложенные владыкой глубин. Разгневался морской король и поклялся: впредь любого, кто ступит на запретную землю, пожрет холодное пламя, которое и водой не погасить!

Легенды легендами, а на выцветших от времени картах и впрямь значится на западе земля, что может быть той самой, запретной. Правда, картографы по-разному указывали ее положение, но разве такой пустяк может остановить пытливых мореплавателей?

И застучали топоры, начали воздвигаться на верфи три корабля – специально для похода к Западной Земле, которую шепотом называли Землей Поющих Водопадов.

Ну и где эти корабли? Погибли, не выйдя из гавани! Загадочное лиловое свечение превратило их в труху. Из тех, кто был на борту, выжил лишь вахтенный с «Жемчужной чайки» – полубезумный, покрытый пятнами ожогов. И еще два судна погубила зловещая сила – видно, морской старец в гневе не разбирает правых и виноватых.

Не только на рейде прогулялось злое колдовство. Лиловый огонь пожрал деревянный причал и проник даже на сушу, уничтожив здание таможни и дом почтенного Унлата. Что, кстати, вполне объяснимо, ибо почтенный Унлат Платиновый Кувшин, смотритель верфи и один из самых богатых людей города, щедро вкладывал деньги в будущий поход.

– Унлат – это понятно, а вот таможня чем Морскому Старцу не угодила? – недоумевал принц. Внезапно в голосе его зазвенели мальчишеские нотки: – Не призвать ли нам сказителя? Пусть поведает легенду об Ульгире. Может, найдем подсказку!

Эта идея не нашла поддержки. Почтенные горожане смущенно отвели глаза, король-отец свирепо цыкнул на внука, а Зарфест строго посоветовал сыну быть серьезнее.

Юноша сразу погас, заскучал.

А старшие соправители вернулись к делам.

– Что происходит на Фазаньих Лугах? – обернулся Зарфест к советникам.

Хранитель Аргосмира, пожилой, скромно одетый, похожий на мудреца-книжника, поклонился и неспешно заговорил:

– Фазаньи Луга пестрят шатрами. Некоторые из прибывших властителей, особенно те, что прибыли с женами, предпочли остановиться в городе, у родни и друзей. Но свои отряды они оставили за стеной.

– Еще бы! – сердито откликнулся король–отец. – Еще бы вся эта орава нагрянула в город! Сколько их там собралось – полтысячи или больше?

– Около четырехсот, – ответил Хранитель. – И с полсотни женщин.

– Я же говорю – орава! – неуступчиво гневался Эшузар. – Я с самого начала говорил: не будет пользы от этой затеи!

– Не все измеряется пользой, дедушка, – тоном опытного провокатора вставил реплику Ульфест.

Как он и ожидал, дед взвился языком черного пламени:

– Наши предки жили без конных воинских игрищ! Чего не завели предки, то и нам ни к чему! Хватало городу состязаний лучников и мечников!

Король ответил твердо:

– Прибытие властителей, приглашенных мною, украсит праздник, заставит соседних государей относиться к Гурлиану с большим уважением, оживит торговлю в городе.

– Торговля и так идет неплохо. А эти девятнадцать властителей… вот перегрызутся они меж собой, прольется кровь… А нам потом их утихомиривать и искать виноватых…

– А на этот случай я велел вызвать из Тагишерских казарм две сотни панцирных пехотинцев. Пусть Алмазные постоят под Аргосмиром, нам спокойнее будет.

– Алмазные! – умилился принц. – Не могу вспомнить, кто из мудрецов древности сказал: чем меньше страна, тем больше в ней ценят громкие названия…

– Ульфест, помолчи, если тебе толком сказать нечего… Тебе, кстати, не помешало бы принять участие в состязаниях. Тебя же обучали воинским искусствам! Где твой молодой задор, где твоя отвага, где азарт?

– Отвага ждет нужного случая, – лениво ответил принц. – А задор и азарт оставим охотничьим псам, хорошо?.. Отец, ну, правда… неужели тебе доставит удовольствие видеть, как здоровенный кабан из какого-нибудь Замка Лягушачьего Пруда выбьет твоего наследника из седла? Или разобьет голову, а ведь она будущему королю вроде как не лишняя!

Король безнадежно махнул рукой и обернулся к Хранителю города:

– Кто еще хочет обратиться к Трем Престолам с прошением или другим делом?

– Почтенные горожане с перечнем убытков, нанесенных их имуществу загадочным пожаром, а также теми, кто этот пожар тушил.

– Дозволяю огласить список, – кивнула золотая маска.

Принц не сдержал зевок.

– Пойду к себе! – вызывающе заявил он. – Утомили меня эти государственные дела. Эй, Прешкат! – повелительно кивнул он одному из часовых, стоящих у королевского трона. – Ступай за мной! Что–то мне в «радугу» сыграть захотелось.

Часовой не пошевелился.

– Проводи принца в его покои, Прешкат, – холодно приказал король. – Ему и впрямь рано заниматься государственными делами. Позже мы с ним об этом поговорим.

Не обратив внимания на угрозу, прозвучавшую в словах отца, принц тягучей, медленной походкой, чуть не цепляя ногу за ногу, направился к дверям.

– Пар-ршивец, – отчетливо бормотнул ему вслед дед.

Горожане сделали вид, что ничего не произошло, но в душе были согласны с Эшузаром. И каждый подумал, что избалованных, нахальных и несерьезных сопляков нужно драть крапивой, невзирая на происхождение.

* * *

Ульфест рухнул на покрытое медвежьей шкурой ложе и, не снимая шелковой маски, уставился в потолок.

Вошедший следом Прешкат взял с мраморного столика коробку для игры в «радугу», но, бросив на принца короткий взгляд, положил ее на место.

– Скучно! – пожаловался принц куда-то наверх. – Теперь они убытки считают. А часть убытков покроет казна. Вот, должно быть, привирают! А? – оглянулся он на стражника.

– Не без того… – послышался дипломатичный ответ.

Прешкат Серое Копье относился к принцу не так, как прочие обитатели дворца, – от короля до последнего слуги. Для всех Ульфест был капризным сумасбродом, но Прешкат, учивший принца владеть оружием, видел в нем заброшенного юнца, обделенного любовью отца и деда. Вот и откалывает одно коленце за другим – пусть бранят, лишь бы заметили! А ведь король еще не все знает о забавах сыночка. Не обо всем королю рискуют донести…

– И как-то глупо все устроено! – изливал досаду принц. – Командир городской стражи докладывает, что расследование идет полным ходом. А как оно идет?

– Стража опрашивает тех, кто мог что-то видеть.

– Вот как? И люди охотно откровенничают со стражей?

– Еще чего!.. Да они, «крысоловы» эти, не заметят преступника, даже если он у них пряжки с сапог срежет! – хмыкнул Прешкат. (Между дворцовой и городской стражей – «щеголями» и «крысоловами» – издавна была вражда.)

– Я не о том. Помнишь, гостило у нас наррабанское посольство? Я поболтал с одним… интересные вещи рассказывает! Есть в Нарра-до человечек, зовут Хайшерхо. Слово «дэр» к имени не прибавляет – значит, знатностью похвастаться не может. И должность всего-то – смотритель дворцовых архивов. А на самом деле второй человек после Светоча! У него свои люди по всей стране. Никто не знает, что они для Хайшерхо собирают тайные сведения. Это же так здорово – знать изнутри, что творится в городе! Вот бы в Гурлиане такую службу… ну, хотя бы только в Аргосмире!

– Была такая, – обронил стражник. И сразу пожалел о сказанном.

Принц заинтересованно поднялся на локте:

– Ну?!

– Был при дворе человек, – неохотно начал Прешкат. – Завел себе уши в каждом доме… ну, это я через край брякнул, но в богатых домах слуги ему наушничали. На таможне своих людей заимел. Говорят, с порта и начал – велено ему было с контрабандой разобраться. Контрабандистов прищучил, а там во вкус вошел, всю столицу к рукам прибрал. Сам-то пришлый был, прохвост, а уж так быстро развернулся со своей «невидимой стражей»!

– Хорошее название.

– А его люди назывались «невидимками». Ох, как в Аргосмире боялись этого проходимца! Айрунги его звали…

– Айрунги Журавлиный Крик? Тот, что был замешан в «мятеже бархатных перчаток»?

– Во-во, он самый. Только не замешан был, а сам все и замесил.

Принц присвистнул.

– Я так и думал, что эти два идиота, дедушкины кузены, сами бы кашу заварить не сумели. С мозгами у них было слабо. Чего стоил этот опознавательный знак, перчатки…

Прешкат промолчал: не ему осуждать лиц королевской крови, даже если те сложили головы на эшафоте.

– Этот Айрунги, – поторопил принц, – его казнили?

– Удрал, негодяй. Хорошую награду за него объявили, да никому не досталась.

– Что уже говорит о многом, – задумчиво протянул Ульфест. – А «невидимки»?

– Кое-кого казнили за участие в мятеже, остальные постарались забыть имя Айрунги. Говорят, когда король Зарфест принял золотой топорик, он подумывал о восстановлении «невидимой стражи».

– Постой, сам угадаю. Дедуля встал на дыбы и начал бить в воздухе копытами, верно?

– Э-э… король-отец был против этой затеи.

– Кто бы сомневался… После мятежа дедуля лезет под кровать от кошачьего мяуканья за окном! Родную дочь к смерти приговорил!

– Так вроде принцесса Аннира и в самом деле была повинна в…

– Да плевать мне на тетушку! Сбежала – и молодец. Давай про «невидимую стражу»!

– Король-отец изволил сказать, что неразумно отдавать власть в посторонние руки.

– Вот! А пришла беда, так мы остались слепыми и глухими. «Крысоловы» цепляются к людям, а те хлопают глазами: мол, ничего не ведаем, ни о чем представления не имеем! А ведь наверняка многие заметили что-то важное! Рыбаки в порту, нищие на улицах…

– Свахи много видят, лекари, трактирщики, – подхватил заинтересовавшийся стражник.

* * *

Прешкат был прав: трактирщики замечали многое. Например, Аруз Золотая Муха, владелец трактира «Шумное веселье», ничего не пропускал мимо заплывших жиром глазок и оттопыренных розовых ушей. Но наблюдения свои Аруз держал при себе. Разве что порой многозначительно похохатывал – так, что подпрыгивало брюшко под засаленным фартуком.

Но сейчас Арузу было не смешно. Насупился, поджал пухлые губы и начал протирать оловянное блюдо с такой тщательностью, словно надеялся, что из-под олова проглянет серебро. Очень не хотелось ему здороваться с теми двоими, что возникли на пороге.

А те ввалились, словно к себе домой, уселись за стол и разом махнули трактирщику – мол, бросай, дядя, свою посудину, попотчуй дорогих гостей!

Трактирщик еще больше нахохлился и подчеркнуто отвернулся к окну, хоть там и не было ничего интересного, кроме двух кур на навозной куче.

Гости заподозрили неладное. Востроносый бледный парень с синими нахальными глазами ухватил за юбку пробегавшую мимо рабыню:

– Метелочка, с чего твой толстяк куксится? Яичница сгорела или налоги повысили?

– Пусти, Щегол, не то по рукам надаю! – благонравно ответила девица, а шепотом добавила: – Да Серая Старуха его знает…

Спутник Щегла – рослый, плечистый мужчина – не стал опускаться до разговоров с прислугой, а пошел получать сведения из первоисточника. Не успел трактирщик и двух раз провести тряпкой по блюду, как над ним навис недоумевающий гость.

– Слышь, Аруз, ты что, оглох? Плесни нам со Щеглом наррабанского!

– Нету, – не оборачиваясь, тоскливо сообщил трактирщик. – Наррабанского нету. И никакого нету. Воды и той нету, понятно? Колодец пересох! Шли бы вы, парни, в «Олений бок»!

Тут уж и Щегол прекратил тискать служанку и подошел к стойке. Мыслимое ли дело: трактирщик шлет гостей к своему старому сопернику!

– Аруз, кончай пялиться на этих дохлых кур! Ждешь, когда они в павлинов превратятся? А ну, разверни фигуру к людям! Мы не с твоей задницей разговариваем!

Трактирщик обреченно положил блюдо на стойку и медленно обернулся.

– Кудлатый, – взмолился он, – забирай своего молокососа и вали из «Шумного веселья». Не то кликну сына и вышибалу, так и впрямь шумно будет!

– Шум мы любим, а в чем дело-то? – недоумевал Щегол.

– Не первый день сюда ходим – и вдруг нехороши стали! – вторил ему приятель.

(Надо заметить, что Кудлатым верзила был прозван не случайно. Тяжелое, плотной лепки лицо тонуло в курчавой бороде, короткой, но очень пышной. У трактирщика порой мелькала мысль: а настоящая ли она? Однако подергать Кудлатого за бороду, чтобы убедиться в ее подлинности, решился бы лишь тот, кому вконец опротивела жизнь.)

– Парни, – убедительно сказал Аруз, – мы с вами и впрямь не первый день друг друга знаем. Я у вас вещички покупал? Покупал. Вопросы задавал? Не задавал. Только два условия ставил – не забыли? Первое – чтоб с вещей кровь не капала…

– А с наших – капает?! – изумился Щегол. – Кто ж такое про меня набрехал?

От волнения он возвысил голос так, что несколько посетителей за длинным столом прекратили беседу и заозирались.

– Цыц! – поспешно сказал парню трактирщик. – С первым-то условием еще кое-как, а со вторым? Я ж говорил – придворных не трогать! Мало мне возни с «крысоловами», так чтоб еще и «щеголи» начали трактир тревожить?!

– А! – потерял Кудлатый интерес к беседе. – Это не ко мне. Добытчик у нас Щегол, с ним и объясняйся. Мое дело простое – в морду кому закатить или еще чего…

– А я даже не знаю, про что ты, Аруз, говоришь! – истово заверил трактирщика Щегол.

– Не понимаешь? Я про ту заколку для плаща, в виде ландыша.

– А-а, находочка моя! И что с нею не так?

– Да все! Я ее, как порядочный, отнес к… – Трактирщик резко оборвал фразу и крепко прикусил нижнюю губу.

– К ювелиру Туарри, что за Белой площадью лавку держит, – светло улыбнулся Щегол.

– Откуда знаешь? – испугался Аруз.

– Видал тебя там. Покупки делать там тебе не по карману – стало быть, продавал.

– Ну, ладно, – пришел в себя трактирщик. – Приношу ему заколку, а он давай браниться! Оказывается, он сам тот цветочек делал – во дворец, в подарок на годовщину правления короля Зарфеста.

– Надо же!.. А я тут при чем?..

Щегол оборвал фразу, настороженно оглянулся на скрип, но успокоился, увидев, что в приоткрытую дверь заглядывает смешная чумазая мордашка. Этот мальчишка, которого все называли Чешуйкой, крутился возле «Шумного веселья» – а вдруг кто–нибудь из посетителей за монетку пошлет его с поручением? Или из объедков что перепадет…

При виде Щегла малыш просиял. А парень небрежно бросил через трапезную медяк:

– Лови, лопоухий!

Малыш монетку не поймал, кинулся поднимать ее с полу. А Щегол тут же забыл про беспризорника, вернулся к беседе с трактирщиком и снизошел до объяснений:

– Я ж тебе говорил: нашел я заколку. На улице.

– Кончай бренчать.

– Я ж говорю: на улице. Когда город покидало грайанское посольство. Проехала процессия – гляжу, в пыли цветочек валяется. А всему городу известно, что принц Ульфест с грайанцами сутки напролет в «радугу» резался. Наверное, тогда ландыш и проиграл, а то откуда бы ему на той улице оказаться?

– Отбрехиваться ты мастер… А ведь был и другой случай, меня Туарри заодно попрекнул. Та золотая сережка с хрустальным колокольчиком.

– Помню. Сережку обронила одна прекрасная и нестрогая дама, уходя со свидания, о котором она не станет вспоминать вслух. Успокойся, трактирщик, она не ищет свою серьгу.

– Да это ерунда, – признался вдруг Аруз. – С ювелиром я как-нибудь разобрался бы. Тут погрознее тучи собираются. Нащебетала одна птаха, что тебя ищет Жабье Рыло. Сердится: мол, ты его не уважаешь, на поклон не ходишь, долю не платишь.

– Жабье Рыло? – хмыкнул парень. – Ох, как страшно!

– А тебе и должно быть страшно! И как тебе удалось до сих пор промышлять и только сейчас прогневать Жабье Рыло? Ловок ты, парень, хитер… Я даже не знаю, откуда ты такой взялся. Ходят слухи, что ты из леса приходишь и в лес уходишь…

– А если так? – помолчав, серьезно спросил Щегол.

– Если так – берегись, парень! Городские лесных не любят. Или на ножи тебя возьмут, или «крысоловам» сдадут. Дела с лесом ведет только Жабье Рыло. Послушай, сынок, моего совета: ступай сам к ночному хозяину, не жди, пока силком притащат. Пади в ноги, покайся, пообещай долю. Жабье Рыло ценит настоящих ловкачей. Может, вам с Кудлатым и по лесам не придется шляться, в Аргосмире будете промышлять.

– Промышлять, промышлять… – Щегол устремил чистые синие очи к потолку. – Что бы это могло значить?.. А! – вдруг прозрел он. – Кудлатый, нас тут принимают за воров!

– Не может быть! – горестно охнул верзила.

– Запомни, толстяк, – ласково пропел парнишка. – Щегол сроду не брал чужого! Я просто глазастый, понятно? Хожу по улицам, смотрю под ноги. Где колечко замечу, где браслет, где кошелек оброненный…

Этот не внушающий доверия монолог был оборван приходом нового гостя, который громогласно потребовал вина и закуски.

Аруз кивнул рабыне – мол, обслужи!

– Кто таков? – сощурился Щегол на вошедшего.

– Строит из себя господина, а сам – пустое место. Служит на Серебряном подворье. Там остановился посланник с Семи Островов. Заявился, рожа заморская, с целой свитой, а застрял дольше, чем собирался, вот и нанял еще прислугу – из местных.

– Да? И долго здесь торчит этот посланник?

– С месяц.

– Долго ж я в Аргосмире не был… А ведь я сроду не видал никого с тех островов. Интересно же!.. Как зовут?

– Посланника?

– На кой мне посланник? Слугу!

– Умменес.

– Что любит?

– Хвастаться напропалую.

– Обожаю хвастунов! Что пьет?

– Лишь бы покрепче.

– Сокровище, а не парень! Я с ним уже дружу!

Щегол походкой подвыпившего человека направился в тот угол трапезной, где Метелочка поставила перед новым гостем вино и жареную рыбу. Проходя мимо Умменеса, паренек споткнулся и, чтобы не упасть, схватился за плечо сидящего выпивохи. Тот гневно вскочил. Щегол, судя по жестам, начал извиняться с таким чистосердечием и смотрел так простодушно, что Умменес сменил гнев на милость. Вскоре новые приятели сидели рядом. Умменес что-то рассказывал, размахивая руками. Щегол внимал с детским восторгом.

– Способный мальчик! – вздохнул Аруз. – Ты, Кудлатый, уговорил бы его поклониться Жабьему Рылу. Обидно будет, если такому хорошему пареньку засадят нож в спину. А заодно и мне – за то, что товар брал.

– Тебе – не знаю, – рассудил Кудлатый, разглядывая свои широкие ладони. – А вот ему – навряд ли. Ведь я рядом! Мне этот паршивец – что младший брат. Я за него любое Жабье Рыло по макушку в болото вколочу!

4

В Подгорном Мире нет ничего постоянного, незыблемого. Никогда не знаешь, какая именно складка подползла к разрыву в Грани Миров. Одни и те же Ворота могут вывести и в пустыню, и на морской берег, и на равнину, поросшую тяжелыми фиолетовыми метелками, похожими на ковыль и на развалины древнего города…

И неизвестно, кто поджидает на той стороне, щелкая клыками и исходя голодной слюной. Надо бы держать оружие наготове, но приходится стискивать руки товарищей: сквозь серый туман Ворот проходят единой цепочкой, не то разбросает всех по складке – не разыщешь потом напарников.

Подарком судьбы оказывается то, что за Гранью – не пламя вулкана и не бушующий океан, а мрачное на вид, но вполне безобидное ущелье, усеянное большими валунами: вероятно, когда-то здесь было русло горной реки…

Живая цепочка распалась. Выхватив мечи, пришельцы настороженно огляделись: они не очень-то верили в подарки судьбы.

Наконец раздался голос Нитхи:

– У нас в Наррабане говорят: на первом шагу не споткнулся – и за то спасибо дороге!

И девочка потерла предплечье, за которое только что держалась лапа Циркача.

– Не торчим здесь! – подражая голосу учителя, скомандовал Дайру. – Долго у Ворот торчать нельзя – очень, очень может выбросить обратно!

Шенги ухмыльнулся, но промолчал.

Вся компания двинулась по ущелью. Ящер плелся последним, потому что время от времени останавливался и глядел в невероятно низкое серое небо. Небо своей родины.

Вскоре стены ущелья стали более пологими. Здесь их покрывали мелкие стелющиеся растения в крошечных шипах.

– Привал! – Шенги опустился на валун. – На землю не садитесь – потом штаны от колючек не отчистите.

Он снял с пояса флягу и пустил по кругу. Каждый выпил по несколько глотков. Вода пригасила горечь, полыхавшую в горле. Уж очень противная штука – Снадобье. Но никому и в голову не пришло жаловаться на неприятный вкус. Будь благословенна память того, кто придумал Снадобье! Состав его – величайшая тайна Гильдии. Ученики узнают ее лишь после того, как пройдут испытание и наденут заветные браслеты – знак Гильдии. Тогда на разум новых Охотников будут наложены чары – и они не смогут никому рассказать, как приготовить драгоценный состав, позволяющий остаться человеком за Гранью.

Коварен Подгорный Мир, но страшнее всего в нем не чудовища, не тайны, о которых никто не может поведать людям, потому что никто не остался в живых, столкнувшись с ними. Опаснее всего тонкий яд, разлитый в воздухе. Он дает наслаждение, которого не заменят никакие радости Мира Людей. Но постепенно он захватывает человека, делает его рабом, закрывает обратный путь за Грань. Человек понемногу изменяется душой, а иногда и телом. Одни проходят этот путь за несколько лет, другие – за несколько дней…

От этой участи и хранит Снадобье – главное сокровище Гильдии…

– Ну, – сказал Шенги, вешая флягу на пояс, – вы у меня очень, очень взрослые и умные. Командуйте! Куда идем?

– Сначала – на болото, – повел плечом Нургидан. – Потом – в Аргосмир.

– Это понятно. А куда направляемся? Направо? Налево? На склон полезем?

Важность слетела с Нургидана. Он бросил беспомощный взгляд на Нитху. Та сидела тихая, молчаливая, с загадочной улыбкой вслушиваясь даже не в окружающее, а в себя.

Проводник. Умница. Талант.

Иные подолгу ходят за Грань, прежде чем научатся слышать движение складок, всем телом отзываться на их беззвучное колыхание. И каждый воспринимает это движение по-разному. Для одних это шелест, для других – скрип, для третьего – тихий звон…

Нитха с первого похода в Подгорный Мир услышала шум, подобный рокоту прибоя. И с тех пор чутьем ориентируется в путанице складок, угадывая их скорость, величину, направление потока. Часто может даже сказать, что ожидает за незримой стеной складки.

Вот и сейчас – плавным движением указала вдоль ущелья, сказала задумчиво:

– Придется по пути побывать в степи. Складка узкая, пойдем поперек…

– Как это ты ухитряешься… – с завистью начал Дайру, но его остановила внезапная перемена в лице Нитхи.

– Здесь кто-то есть! – В протяжном голосе девочки слышались гортанные наррабанские нотки. – Кто-то недобрый! Враг!

– Ясное дело, есть, – лениво отозвался Нургидан. – Только сейчас учуяла?

– Не задавайся, – напряженно одернул его Дайру. – Кого унюхал?

– Во-он, вверху, щель темная – видите? Это вход в пещеру, а там – спрутомыши. Уж их-то вонь я ни с чем не спутаю. Сейчас эта банда спит, а то б запах кислее был.

Нитха метнула взгляд вверх и успокоилась. Известная опасность – это пол-опасности.

– Вот и пусть спят, – тихо сказал Дайру. – Устали зверушки, не будем их будить.

Возражений не было. Все поднялись и без лишней спешки двинулись по ущелью – в ту сторону, куда указала Нитха.

Когда они скрылись за поворотом, один из дальних валунов зашевелился и словно вырос… нет, это разогнулась скрюченная фигура, укутанная в серый плащ. Приподнялась, настороженно завертела большой головой…

Немного выждав, странное существо направилось в сторону, противоположную той, куда ушел маленький отряд. Существо бежало, склонившись к самой земле, почти задевая длинными руками замшелые сырые камни.

* * *

– Так и сказали – на болота, а потом в Аргосмир? – Голос тревожно дрогнул. Загорелая рука с серебряным браслетом Гильдии отвела полог из грязных шкур, закрывающий вход в пещеру. Подгорный Охотник вгляделся в белесый туман над ручьем. – Ты уверен, что твой Урр ничего не перепутал?

– Нет, – донесся из-за его спины ровный, невыразительный голос. – Урр не ошибается.

Подгорный Охотник не стал оборачиваться. Не хотелось лишний раз видеть, как в полумраке белеет лицо – красивое, словно вырезанное из мрамора, и такое же неподвижное. Неестественный покой этих правильных черт был почти пугающим.

Охотник подавил раздражение.

– Ну, он же рычит, как собака.

– Это не твое дело, гильдейский. Я понимаю каждое слово, сказанное Урром, а ты и не пытайся вникнуть в то, что тебе не дано.

Голос оставался монотонным, но Охотник уловил в нем горькую насмешку – и в ярости чуть не сорвал полог из шкур.

Проклятые пролазы! Почему Охотнику, взращенному и обученному в Гильдии, приходится якшаться с такой мразью? Они ведь не люди уже!

Вдруг возникло странное желание: спросить этих… этих… что погнало их в Подгорный Мир? В самый первый раз, пока в душу еще не вползла вкрадчивая отрава… Жадность? Тщеславие? Или Мир Людей был к ним так суров, что они рады были его покинуть? Ведь наверняка знали, что придется расплачиваться…

Впрочем, ему-то что за дело до парочки пролаз!

Внизу, в тумане, поднялась возня. Охотник встрепенулся, но сразу понял, что это змеепсы затеяли возню. Делят добычу? Играют? Или – Охотник усмехнулся – выкусывают друг у друга блох, как обычные собачонки?

Тьфу! Эти пролазы – сами Твари и с Тварями якшаются! Но они нужны ему, эти жалкие уроды. Нужны сегодня, сейчас – а потом пусть идут ко всем демонам!

Согнав с лица выражение брезгливости, Охотник обернулся к хозяевам пещеры:

– Твой Урр принес важные вести – если, конечно, это правда. Ты сам-то ему веришь, Майчели?

И опустился в низкое, с широкой спинкой кресло.

Да-да, в этой пещере, темной и сырой, стояли два кресла, узкий стол и кровать! Причем все это явно не самодельное! На обшарпанной мебели кое-где уцелел лак, над гнутыми ножками потрудился в свое время мастер-столяр. Правда, обивка давно протерлась, из-под нее лез конский волос, а по столешнице бежала трещина, но все же…

Охотник в который раз подивился: как эта «роскошь» очутилась в Подгорном Мире? Как ее сюда доставили… а главное – зачем? Тоска по нормальной человеческой жизни? Или таким нелепым способом пролазы доказывают себе, что они все еще люди, а не зверье в пещерном логове?..

Собеседник Охотника шевельнулся в кресле, поправляя тяжелое бархатное покрывало, которым был закутан от промозглой сырости.

– Урр никогда не лжет, – сказал он. – Просто не умеет выдумывать. Это слишком сложно для него.

Темная груда у его ног завозилась, придвинулась ближе. Всклокоченная голова приподнялась, ткнулась в опущенную с подлокотника руку Майчели – так собака напоминает хозяину о себе и просит ласки.

– И как же это получилось, что твой дружок как раз сидел в засаде у Ворот? – недоверчиво скривил губы Охотник.

– Не просто у Ворот, – уточнил Майчели. – Там, куда эти ворота вывели гостей… Подгорный Мир отнял у моего напарника речь, но взамен дал некоторые свойства, о которых обычный человек и мечтать не может.

– Это он, выходит, заранее… чует?!

Хозяин пещеры не ответил, рассеянно водя кончиками пальцев по растрепанным жестким волосам существа, сидящего на полу у кресла.

Охотник заставил себя вернуться к беседе.

– Ладно, не мое это дело. Важно другое: Шенги не зря здесь объявился! «На болото, а потом в Аргосмир…» Разумеется, пронюхал про наши… дела. Если доберется до Аргосмира – будет беда.

– Твоя беда, гильдейский, – уточнил Майчели. – Не моя.

– Но я думал, что вы с Урром не захотите упустить столько… мяса! – Охотник с трудом вытолкнул это слово из горла.

Урр встрепенулся, приподнялся – по-звериному, на четвереньки. Из горла вырвалось раскатистое рычание.

Охотник с трудом сдержался, не выдал отвращения. Только отвел взгляд от лица… нет, от звериной морды с выпяченной челюстью и низким скошенным лбом, из-под которого блестели выпуклые глаза. Сходство со зверем завершали жесткие волосы, почти скрывающие эту мерзкую рожу.

Майчели чуть повернул неподвижное бледное лицо, выслушал нечленораздельные звуки, которые издавал его жутковатый напарник, и ответил все так же ровно:

– Нет, Урр, ты никуда не пойдешь. Я тебе запрещаю. Мяса у нас хватает, а Шенги – слишком опасный противник.

Рычание стало таким выразительным, что охотник без перевода понял негодование Урра.

Майчели ничего не ответил на протест напарника. Только глубже запустил пальцы в его жесткую гриву, нащупал ухо и резко крутанул.

Раздался визг. Урр вскочил было на ноги, но сразу смирился и вновь растянулся на полу, отвернувшись от Майчели и Охотника.

– Мы с Урром не намерены рисковать даром, – спокойно сказал пролаза. – С голоду не умираем, найдем добычу попроще.

Охотник тут же откликнулся на слово «даром».

– Так бы сразу и сказал! За мной не пропадет! Что вам надо: одежду, сапоги, стрелы для арбалетов? – Он насмешливо оглядел нелепое убранство пещеры и добавил: – Может, зеркало во всю стену или жаровню с благовониями?

– Женщину, – без запинки ответил Майчели. – Женщину для Урра.

– Что-о?

– Я выразился вполне ясно. Урр давно без женщины, из-за этого он нервничает и злится. Купишь сильную, нестарую рабыню и приведешь сюда.

Урр, забыв обиду, довольно взвизгнул.

– Все равно ведь сожрете… – вырвалось у Охотника.

– Не сразу, – последовал хладнокровный ответ.

Охотник нахмурился. Конечно, жизнь рабыни – грошовая плата, когда на кону стоят интересы великих государств и его собственная судьба. И все же что-то в душе противилось такому решению. Вероятно, виной тут была не жалость к женщине, а ненависть к пролазам.

– Зачем такие сложности? Сам же сказал, что в компании Шенги есть девушка! Неужели такая страшная, что твой Урр на нее не позарится? – Едва договорив, Охотник почувствовал такое презрение к себе – даже во рту горько стало!

Полузверь возбудился настолько, что вскочил на ноги и принялся подпрыгивать, радостно ухая. Но его напарник покачал головой:

– Нет. Она – ученица самого Шенги. А значит, очень опасна. Убьем ее сразу, как и остальных. Урр, прекрати кричать. Вот этот господин из Гильдии приведет тебе женщину.

И с вызовом посмотрел прямо в лицо «господину из Гильдии».

Но тот уже овладел собой и оставил наглость пролазы без внимания.

– Договорились… Но как вы их разыщете? Шенги со своими сопляками успел уже далеко уйти! Может, даже в соседнюю складку успел нырнуть. Пустишь по следу змеепсов?

– Сначала надо выйти на этот след. Этим займется Урр, а он отыскивает добычу не нюхом. У них свои секреты, но ты считай, что Гильдия уже скорбит по Совиной Лапе.

* * *

– Что плетешься, как больной ишак? – Нитха замедлила шаг, чтобы Дайру смог ее догнать. – Ой, да ты хромаешь! Сказать нашим, чтоб остановились?

– Сапоги… новые… – Дайру страдальчески скривился. – Правый еще ничего, а левый так ногу натер – до крови, наверное!

– Ой, нэни саи! И так в дальнюю дорогу?.. Ой, какой же ты дурак! Такой умный – и такой дурак, да?

– Тише, кобра, учитель услышит!

– Еще как услышит! Почему в городе ему не сказал, что сапог ногу натер?

Дайру смутился так, что даже перестал морщиться от боли.

– Да я не хотел говорить! Пока к сапожнику, пока то да се… могли день потерять…

– Ну и что? Подумаешь, день… – Девочка умолкла, остро взглянула в лицо приятелю. – Даайру! А ну, признавайся! Тебе надо было уйти из города?

Паренек не ответил, но рот его невольно разъехался в дерзкой, нахальной улыбке.

– Ты что-то натворил? С Витудагом, да? – предвкушающе взвизгнула Нитха. – Сознавайся, негодяй!

Дайру не выдержал. Окинул довольным взглядом вечернюю равнину, колыхавшую высокие волны тугой зелено-коричневой травы.

– Ну, – начал он со скромностью художника, который беседует с почитателями своего таланта, – у меня было предчувствие. У моих хозяев могла случиться неприятность. Задержись мы, меня потребовали бы к Бавидагу, начали бы расспрашивать… Как что, так сразу я виноват…

Девушка пропустила мимо ушей последнюю фразу, явно лживую и лицемерную.

– Неприятность? Какая неприятность? – Она чуть не приплясывала. – Говори скорее, а то стукну!

– Ну, откуда мне знать… – Дайру бросил взгляд на девочку и понял: сейчас и впрямь стукнет. – Но мне почему-то кажется, что у них сбесилась выгребная яма и залила весь двор дерьмом.

От наплыва чувств Нитха задохнулась. Но и без слов, по отчаянной жестикуляции ясно было, что она требует подробностей! Немедленно! Сейчас!

Тянуть было опасно.

– Это не моя идея. Помнишь, мы гостили в Найлигриме? Там один парнишка увлекается алхимией, он мне и подсказал… не совсем алхимия, но… Дескать, если в жаркий день бросить в отхожее место немного опары, на какой у булочников тесто под-ходит, то хозяева получат массу незабываемых ощущений…

Он не успел договорить, а Нитха не успела всколыхнуть окрестности счастливым воплем. Шедший впереди учитель остановился. Нургидан огляделся и досадливо присвистнул. Ящер Циркач, до сих пор бежавший на четырех лапах и почти не заметный в высокой траве, встал столбиком и заозирался.

– Что, паучья стая? – небрежно поинтересовался Дайру, догоняя друзей.

– Она самая, – ответил Нургидан. Меч уже был у него в руке. – Уж такое наше везение… Ладно, подеремся – крепче спать будем!

– Я и без драк неплохо сплю! – капризно возразила Нитха, тоже достав меч из ножен.

– Стая? – Ящерок тревожно завертелся во все стороны. – Какая стая? Где?

– Еще далеко, – объяснил Шенги. – Видишь, вон там птицы кружатся? Это они летят над стаей. Рассчитывают на объедки.

– Волчьи пауки, – снизошел до объяснения Нургидан. – На редкость никудышные твари: ни шерсти с них, ни кожи хорошей, ни чучело набить… Хоть бы догадались шкурку попушистее отрастить или рога красивые… а то возись с ними за бесплатно!

– Очень некрасиво с их стороны! – кивнула Нитха. – Только о себе и заботятся!

При виде спокойствия двуногих приятелей Циркач приободрился, спросил с интересом:

– А есть их можно?

– Я не пробовал. И тебе не советую, – серьезно сказал Шенги. Охотник переложил меч в левую руку, грозно клацнул когтями правой.

Ящерок покосился на Дайру. Когда-то подружка-наездница растолковала чешуйчатому Братику, кто такие рабы и почему им нельзя носить оружие. Неужели этот тощий человечий детеныш будет драться голыми руками?..

Нет! Одним движением сорвал кожаный ремень. Оказывается, его холщовые штаны поддерживает матерчатый пояс, а ремень – для вида… Ого! А вот и не для вида! Вон с каким свистом эта штуковина рассекает воздух! Пряжка тяжелая, под такой удар попасть неохота!

Заметив внимание Циркача, Дайру весело подмигнул ему:

– А вон и гостей дорогих видно! Ничего стайка, морд двадцать…

Они и впрямь были недалеко, эти бурые твари размером с крупных псов. Бесформенный мешок брюха болтался меж крепкими, жесткими ногами. Над брюхом возвышалась головогрудь, покрытая хитиновым панцирем. Прежде всего в глаза бросались могучие жвала, не уступающие клыкам Циркача.

Все это ящерок разглядел мгновенно, а затем молча, как кот на мышь, прыгнул на ближайшего паука. Он не собирался трусить и отлеживаться в траве.

Паук, в которого ударил живой чешуйчатый таран, споткнулся, упал на подогнувшиеся передние ноги. Ящер оказался у него на спине, ударил клыками по неподатливому хитину.

Циркачом овладело неистовство, злая радость хищника на охоте – радость, которой молодой ящер был так долго лишен! Противник пах не так, как пахла болотная дичь его детства, но все же это была добыча, она жила, дергалась, сопротивлялась!

Увлеченный схваткой, Циркач не видел, как в самой гуще стаи восторженно орудовал мечом Нургидан. Юноша тоже горел азартом хищника, дорвавшегося до драки. От четырех пауков, наседавших на него со всех сторон, летели клочья серой плоти и куски хитина.

Дайру действовал спокойнее, расчетливее. Возникнет рядом с пауком – сбоку, чтоб не попасть на страшные жвала. Точным, хлестким ударом разнесет головогрудь. И пока ослепленный, но живучий и злобный паук попытается до него дотянуться, переломает ему все шесть лап, не забывая при этом поглядывать по сторонам – не спешат ли на помощь недобитому врагу его собратья?

А вот Нитхе не повезло: громадный, покрытый сизыми шрамами паучище метко пустил в ее сторону длинную полосу слюны, густеющей на лету. Липкая лента захлестнула меч и руку. Девочка левой рукой попыталась сорвать «веревку» – опасная ошибка! Ладонь вляпалась в клейкую ленту. Пока Нитха пыталась освободиться, бурая туша надвинулась, нависла, сбила с ног. Жесткие лапы прижали девочку к земле…

Девчушка даже закричать не успела: сильная рука ухватилась за одно из жвал прямо перед ее лицом, длинные когти пробили бурый хитин. Шенги, резко разогнувшись, поднял тяжелую тварь и отшвырнул от своей ученицы.

Встав, Нитха с отвращением сорвала с рук паутину и огляделась. Учитель в помощи не нуждался: он добивал здоровенного паука, явно вожака. Нургидан развлекался, вспрыгнув на спину толстой паучихи и рубя направо и налево ее сородичей. Ящера Циркача забросали паутиной два шустрых самца, но там Нитхе делать нечего, там Дайру почти разобрался. Все-таки им повезло. Стая хоть большая, но почти одни самки, они паутиной не плюются…

Да, в стае действительно было мало самцов – а после этой заварушки остался один, совсем молодой, едва научившийся изрыгать паутину. Зато он был весьма смышлен. Увидев, что матерый вожак издох, да и прочие самцы пали в бою, молодой паучишка сообразил: ему же повезло! Он остался единственным в стае! Он теперь вожак!..

Не теряя ни мгновения, паук издал повелительный вопль, такой тонкий, что человеческие уши не уловили его. И тут же съежился: если жив хоть один самец, придется поплатиться за свою дерзость!

Но откликнулись лишь самки – с покорным шипением они покинули поле боя и ринулись наутек. Новый владыка стаи замыкал отступление, как и полагалось вожаку.

Люди, оставшиеся среди примятой травы и изуродованных паучьих трупов, перевели дыхание и огляделись.

Нургидан принялся освобождать ящера от паутины, возбужденно говоря:

– Мы разделали их, приятель! Мы их нашинковали! Размазали их, как мед по лепешке!

Циркач отвечал пронзительным стрекотом. Эти двое вполне понимали друг друга.

В стороне учитель повернул к себе за плечо Нитху и, убедившись, что на ней нет ран, принялся сердито ей выговаривать:

– Ты что, не видела, что у него жвала черные? И глаза очень, очень высоко сидят! Самец же! Надо было от плевков уворачиваться, телушка ты наррабанская!

Тем временем Дайру закусил губу и сосредоточенно, отрешившись от всего вокруг, шагнул в сторону. Длинное худощавое лицо, только что раскрасневшееся от боевого задора, вдруг побледнело. Парнишка выждал несколько мгновений, осторожно сделал еще шаг…

Он выдержал бы любую битву, если бы знал, что повторится небывалое чудо, которое подарила ему судьба в начале этого лета.

Тогда тоже завершился бой – с чудовищем, похожим на зарывшегося в песок спрута. Случайный шаг – и мир необъяснимо и дивно изменился перед глазами Дайру.

Исчезли голые камни, исчезли бьющие в них прибоем волны песка. Вместо этого – деревья со светло-изумрудной листвой, щебет птиц, пение ручья. И огромные фиолетовые глаза на прелестном личике.

Журчащий голос: «Ты герой, правда?..»

Нежные, теплые губы на губах Дайру…

Очнувшись от воспоминаний, парнишка поднес пальцы к губам, словно пытаясь удержать пригрезившийся поцелуй.

Бавидаг со своим сыном – будь оба прокляты! – могут нацепить на Дайру хоть два ошейника сразу! Но сам-то он знает, чей он раб – с этого лета и до последнего костра!..

И тут Дайру заметил, что учитель, выпустив плечо Нитхи, смотрит на него через «поле боя» тревожным, понимающим взглядом.

* * *

– А они неплохо потрудились, эти гильдейские! – Майчели с неподвижным лицом оглядывал останки пауков среди почти распрямившейся травы. – Как ты думаешь, Урр?

Получеловек-полузверь взрычал в ответ.

Майчели огляделся. По траве расходились волны: это свора змеепсов, сопровождающая пролаз, набросилась на падаль. Один из псов терзал мертвого паука-вожака почти у ног Майчели. Хозяин без приязни глядел на глотающее большие куски существо: гибкое, очень длинное тело на четырех парах коротких ног, вытянутая зубастая пасть, подвижный хвост, вислые уши, подрагивающие от жадного наслаждения…

Урр, не обращая внимания на змеепса, приплясывал и ухал – звал напарника вперед. Сейчас, на ладонях просторной и светлой степи, пролаза казался еще отвратительнее, чем в полумраке пещеры. Лоснящаяся безрукавка на голом волосатом торсе и заношенные штаны казались не одеждой, а частью тела, шкурой. Нелепее всего был гордо напяленный на голову шлем с поднятым забралом. Такие шлемы носят Черные Щитоносцы – силуранская тяжелая пехота. И где только Урр раздобыл это скособоченное чудо?

– Не надо спешить, – попенял Майчели напарнику и, опираясь на длинный посох, обошел змеепса.

Что-то странное было в фигуре пролазы. Пока он стоял неподвижно, эта странность скрадывалась: просто долговязый, тощий человек в нелепом балахоне, выцветшем и заплатанном. Но при ходьбе… Тело гнулось, качалось, словно вместо скелета был сплетенный из лозы каркас. И над этим раскачивающимся, до отвращения неустойчивым телом парила на длинной шее красивая голова с волнистыми локонами. По контрасту с этими прядями цвета ночи еще белее казались неподвижные черты – лик мраморной статуи. Лишь губы едва заметно шевелились, когда Майчели говорил. Его речь, спокойно-изысканная, выдавала человека образованного:

– Сейчас мы не догоним гильдейских. Посмотри на нашу свору. Неужели ты сумеешь оторвать псов от трапезы? Мой бедный друг, я вижу: ты и сам не отказался бы от сытного ужина, если бы не эта девушка впереди!

Урр возбужденно завопил.

– Говорю же, она опасна! Впрочем, это не имеет значения. Гильдейские сейчас на границе складки, а день клонится к вечеру. Зачем лезть в болото, если можно заночевать в степи? Так что можешь ни в чем себе не отказывать. – Майчели жестом хлебосольного хозяина указал на «поле боя». – Пожалуй, и я перекушу. Еще успеем до рассвета проведать Шенги.

* * *

Вечер не опустился на степь медленно и мягко, а упал, словно дракон на добычу. Люди, смеясь, отбили его атаку дерзким пламенем костра.

Над огнем на острых прутиках жарились ломти окорока. Кость от этого окорока досталась ящеру, и тот умиротворенно ее обгладывал.

Но даже аппетитный аромат мяса не мог заглушить запахи степи – запахи темные, туманные, томящие и тревожащие. Эти запахи – и шорох нагретой за день упругой, сильной травы – прерывали беседу, заставляли людей бросать взгляды во мрак, предвещали что-то опасное, но остро дразнящее душу.

Степь пыталась приручить людей – а они не приручались! Манила – а они не шли на зов! После короткой заминки разговор струился по прежнему руслу, и люди забывали уколовшее их предвкушение неизведанного.

Вокруг костра с солидным гудением летали крупные тяжелые жуки. Вероятно, кусачие. Но людей не трогали: не привыкли к мягкой коже и горячей крови. Самые нахальные пытались атаковать ящера. Тот хватал жуков на лету, клацая по-собачьи зубами.

Среди веселых воспоминаний и дружеских поддразниваний Дайру время от времени украдкой поглядывал на учителя. Он чувствовал, что между ним и Шенги натянута незримая ниточка. Предстоял серьезный разговор – возможно, неприятный.

Так и случилось. Перед тем как улечься возле костра, Охотник распорядился:

– Когда маленькая луна догонит большую, караулить встанет Нургидан. А пока нас посторожит Дайру. Пошли, принесем хвороста.

Дайру, внешне спокойный, поднялся и пошел за учителем в низину, заросшую рыжей цеплялкой. (Ветки мелкие, колючие, спутались хуже войлока – но горят отлично.)

Когда они вдвоем наломали ворох сухих ветвей, учитель сказал негромко:

– Сам понимаешь, придется рассказать Лаурушу про твою встречу с Вианни.

Сердце Дайру забилось жестко и упрямо. Да, он все понимал – и все же спросил дерзко, вызывающе:

– Это еще зачем?

Очень редко осмеливался он так разговаривать с учителем.

– Девочка сказала, что ее отец – «самый главный в Подгорном Мире», – мягко ответил Шенги. – Если это Хозяин… такое нельзя скрывать от Гильдии!

То, чего боялся Дайру, наконец было названо вслух.

Голос отказал мальчику. Глядя учителю в лицо, он коротко, враждебно кивнул.

* * *

Сон наваливался, застил глаза пеленой – так и хотелось их протереть! Прежде чем уронить голову на дорожный мешок, Шенги поворошил хворост в костре. Искры золотым роем ринулись ввысь, свет плеснулся на лица спящих.

Циркач свернулся клубком, спрятал голову в лапы. Выглядело это очень уютно, но Шенги немного знал повадки ящеров и понимал, что не всякая собака сравнится с Циркачом в чуткости. Вряд ли кто-нибудь сумеет подкрасться к спящему ящерку…

У Нургидана злое лицо, брови хмурятся, губы подрагивают. Наверное, ему снится недавний бой… ах, вояка! Вид такой, словно готов хоть сейчас вскочить – и снова в драку! Может, ему и придется… Подгорный Мир – не место для тихих прогулок.

Нитха спит безмятежно, словно мать поет ей колыбельную. Свет костра позолотил смуглую щеку, сомкнутые ресницы отбрасывают тонкую тень, черная коса упала на землю.

Шенги поспешно отвернулся: казалось недостойным разглядывать спящую девочку.

А ведь еще недавно все было таким простым и привычным! Нитха, малышка, ученица, сорванец! Если б не коса до пояса, так совсем бы мальчишка! Что же изменилось? И когда?

Ну, когда – это ясно. В начале этого лета, в крепости Найлигрим.

Тогда девочка вышла к трапезе в нарядном платье, ладно облегавшем гибкую фигурку, и с причудливой прической, над которой потрудились искусные рабыни. И Шенги вдруг понял: озорной ребенок превратился в красавицу.

Ну и что? Все девочки рано или поздно подрастают. А некоторые еще и хорошеют. Так почему же мучительно сладко теперь смотреть на ученицу? И почему в этой сладости есть что-то постыдное? Ведь Нитха снова прежняя! Носит мальчишескую одежду, хохочет во все горло, норовит подставить ножку Нургидану или Дайру. Но в каждом движении проказницы сверкает новая, родником пробившаяся красота, задорная юная женственность.

И какое дело до этого ему, Шенги? Храни Безликие, не влюбился ли старый дурень?

Бред! Вздор! Шенги был влюблен в мать Нитхи – давно, почти мальчишкой! А сейчас… А что – сейчас?..

Сон смешал мысли, одурманил, но не дал облегчения: и в сновидении длилась та же темная пытка…

* * *

Громадная ярко-желтая луна тяжело ползла по небосклону – такая низкая, что только руку протянуть… На востоке уже заметно поднялась вторая – маленькая, алая. Она спешила догнать товарку, катилась, бежала, как отставший жеребенок за ленивой кобылой. Вот-вот они встретятся – и тогда пора будить Нургидана.

Дайру, запрокинув голову, смотрел на луну. Он пытался унять смятение, но перед глазами, заслоняя пятно луны, нежно светилось тонкое юное личико с невероятными, огромными фиолетовыми глазами.

«Ты герой, да?.. А ты умеешь целоваться?»

Какая мягкая русая коса… какой журчащий голос…

Обо всем придется рассказывать чужому человеку. Во всех подробностях.

«Ни за что! Это только мое, мое!..» – кричало сердце. А рассудок беспощадно рубил: придется! Не открутишься! Если эта маленькая волшебница и впрямь дочь Хозяина…

Дайру вспомнил, как изящные ладошки девочки распростерлись над травой. Воздух сгустился, задрожал, зарябил горячим маревом. И вдруг на траве возник настоящий арбалет!

И про это придется рассказать. А ведь это был подарок для Дайру. Первый в жизни подарок! До сих пор никто, даже напарники… Шенги, правда, покупал для него одежду и башмаки, но ведь на то и учитель, чтоб заботиться об ученике…

А что говорила Вианни об отце?

«Он тут самый главный. И самый сильный. По-вашему, наверное, король…»

Ясно, это про Хозяина! Ох, Дайру, дурень в ошейнике, во что ты вляпался? С чьей дочкой посмел целоваться? Не страшно? А ты, герой, вспомни лестницу – сразу мороз по коже проберет!

Каким нелепым и в то же время пугающим было то, что показал им учитель два года назад! Голые, крутые стены ущелья – ни кустика, ни выступа. Выход засыпан давним обвалом. И дубовая лестница до самого дна. Узкая, крутая, с резными перилами. Очень смотрятся среди диких скал эти перила – кисти винограда и танцующие аисты.

Учитель рассказал: однажды в ущелье обвал накрыл троих Охотников. Когда это было? По меркам Мира Людей лет пятнадцать назад, а по здешним – кто ж знает? Не насмерть завалило парней – так, побило камнями. Выбрались они из-под осыпи и поняли, что из ущелья не выйти. Стены – не подступись, а груду камней, что закрыла путь, тронуть страшно: хлынет – засыплет всерьез.

Как только ни пробовали они вскарабкаться наверх – все без толку! Наконец смирились. Стали потихоньку подъедать припасы и ждать чуда. Припасов хватило в обрез на два дня, да денечка четыре впроголодь посидели. Надеялись: может, сдвинется складка и окажется на месте ущелья… ну, хотя бы озеро! Тогда хоть выплыть есть надежда…

Спасение пришло, откуда не ждали. Кто-то заметил узников сверху и окликнул.

В Подгорном Мире к встреченным незнакомцам относятся с опаской, на шею не бросаются и в объятиях не стискивают. Иной пролаза опаснее дракона. Но изголодавшиеся Охотники готовы были молиться на своего спасителя – и плевать, есть ли у него на запястье браслет Гильдии!

Впрочем, радость была недолгой. Незнакомец сообщил пленникам, что помочь им не может. Даже если бы у него была веревка, ее все равно не на чем закрепить. Ни одного дерева рядом, а края обрыва растрескались. Топни посильнее – осыплются. Вот если бы опустить вниз что-нибудь устойчивое – скажем, лестницу, сколоченную из шестов…

Из пропасти злобно поинтересовались: может, им подождать, пока здесь вырастет дуб с ветвями до небес?

Незнакомец долго молчал (внизу всерьез забеспокоились), а потом сообщил, что постарается спустить им лестницу. Но упаси их Безликие шагнуть на нее раньше, чем сосчитают до ста, иначе ступеньки исчезнут прямо под ногами!

То, что было дальше, каждый описывает по-разному. Один утверждает, что лестница змеей сползла со склона. Другой уверяет, что дубовые ступени выросли из камня. Третий клянется, что не было ничего – и вдруг возникла дворцовая красотища, вершиной чуть ли не в небеса. Сходятся в одном: холодом ударило, даже камни инеем покрылись…

Какое там «сосчитай до ста»! Охотники полдня не решались шагнуть на лестницу! Потом, правда, голод взял свое. К этому времени они уже не сомневались, с кем свел их Подгорный Мир.

Хозяин!

Темные, страшноватые слухи ходят про мага, обосновавшегося в Подгорном Мире. Кто таков, откуда – неизвестно. Но пределы его колдовской силы не прикинешь даже на глазок. К добру ли, к злу ли пользуется он своим умением? Всякое говорят…

Больше тридцати лет прошло с тех пор, как Глава Гильдии – не Лауруш, прежний – назначил награду за сведения о Хозяине. Многие охотники с тех пор получили награду. Но как отделить правду от… нет, не от вранья, никто не посмел бы лгать Главе Гильдии… от искреннего заблуждения!

Дайру стало тошно при мысли, что ему заплатят за рассказ о Вианни. И ведь придется взять деньги, чтобы не показать, как важна для него эта коротенькая встреча!

Чтобы отвязаться от тяжелых раздумий, Дайру попытался вернуться к сиюминутным заботам. Хворост кончается, надо бы принести еще. Но вставать и тащиться в низину не хочется. Нургидан сходит, не развалится. У него-то нога не болит!

Шипя от боли, Дайру снял левый сапог и при свете костра осмотрел ногу. Ничего себе ссадина! А впереди день пути! Кажется, Шенги прихватил флягу «водички из-под кочки». Надо промыть натертое до крови место, не то завтра придется прыгать на одной ножке!

Мальчишка скривил губы, представив себе, как жгучая жидкость льется на ссадину. Брр! Он тихо, чтобы никого не разбудить, подтянул ближе мешок учителя и, ослабив завязки, сунул руку внутрь. Что-то гладкое, прохладное – должно быть, фляжка и есть!

Но предмет, который Дайру вытащил из мешка, совсем не походил на флягу.

Колокольчик! Тот, бронзовый, без язычка!

Дайру не спешил класть занятную вещицу на место. Покачал колокольчик на ладони, любуясь глубоким коричневым тоном рукоятки. Провел пальцем по желтой прожилке – и вспомнил сказку о золотоволосой красавице колдунье, что в Лунных горах варила в гигантском котле темный мед на пагубу роду человеческому. Герой Оммукат сбросил злодейку в ее же варево, а потом перевернул котел. Ведьмин мед растекся по горам и превратился в камень. А желтые прожилки в нем – это пряди волос прекрасной чародейки.

Красивая рукоятка – и колокольчик не хуже! В свете костра бронзовая змейка кажется не дерзко-насмешливой, а коварной, недоброй. Вот-вот тяпнет!

Дайру показал змеиной головке язык и укоризненно постучал пальцем по бронзовой макушке. К его удивлению, головка слегка повернулась. Неужели сломал дорогую вещь?

Он поспешно обследовал колокольчик и с облегчением вздохнул: цел! Просто головку, оказывается, можно повернуть вокруг оси. Ну-ка, а если ее совсем выкрутить? Нет ли в рукоятке тайника? А если есть, то что в нем спрятано?

Но до конца головка не выкрутилась. Зато после нескольких поворотов из рукоятки выползла подрагивающая спираль с бронзовым шариком на конце. Шарик закачался в распахнутой змеиной пасти. Язычок! Вот он где спрятан! Колокольчик-то с секретом! Учитель будет доволен. А древний мастер сплоховал. Язычок мотается меж бронзовых зубов, а не задевает их. Дайру трясет колокольчиком, а ни звука…

Мальчик досадливо прикусил губу и изо всей силы взмахнул рукой – словно держал в руках ремень и целил тяжелой пряжкой по чьей-то зловредной голове.

Долгий звон, протяжный и властный, повис в ночном воздухе. Звук ворвался в ночь, подчинил ее себе, заставил дрогнуть пламя костра и скатился в темную траву. Дайру охнул от неожиданности и поспешно огляделся: не разбудил ли он кого-нибудь этим полуночным набатом? Нет, спят…

Вдруг мальчик с обжигающей ясностью понял, что никого он не разбудит, даже если крикнет во весь голос. Ночь свернулась вокруг незримым коконом, отрезала, отсекла все звуки – и шелест травы, и жужжание жуков, и треск хвороста в огне, и дыхание спящих товарищей. Стало страшно, но страх не успел выплеснуться наружу: по напрягшимся нервам ударил голос – звучный, ясный, чуть презрительный, четко выговаривающий каждое слово:

– Я пришел, чтобы забрать твою беду. Назови ее.

Глухая ночь, ни шороха из степи, клочья света вокруг костра…

Дайру готов был поклясться: загадочные слова родились рядом – только руку протянуть… но куда протягивать? Нет же рядом никого!

Почему-то не возникло даже мысли разбудить напарников. Странная (а возможно, и опасная) игра, что затевалась у костра, касалась только Дайру.

Не сразу решился он заговорить. Но тьма молчала и ждала. Недобро ждала – он чувствовал это!

– Кто ты? – спросил Дайру тихо, вглядываясь во мрак.

– У меня нет имени, – с еле заметным раздражением ответила мгла. – Я пришел, чтобы забрать твою беду. Назови ее.

– А если не назову? – Недоверие и страх узлами свели мышцы подростка. Рука привычно легла на пряжку пояса – но с кем драться?

– Тогда я заберу тебя, – равнодушно разъяснил голос. – Так назови же свою беду!

Заберет? Ого! Дайру не до конца поверил голосу из ночи, но рисковать не хотел.

Назвать свою беду? Да запросто! Не задумываясь! Ошейник вдруг стал тугим, стиснул горло… Но осторожность оказалась сильнее.

– Моя беда, – ответил Дайру, взвешивая каждое слово, – в том, что я натер ногу. До крови. Новый сапог, понимаешь ли, жмет.

Мрак не отозвался, но Дайру ощутил растерянность собеседника. Он чувствовал ее так же ясно, как порыв ветра из степи.

– Твоя беда, – переспросил наконец голос, – в том, что сапог натер тебе ногу?

– Угу. Левый. – Подросток почувствовал себя увереннее.

Незнакомый голос зазвучал небрежно, чуть презрительно:

– Я понял. Я забираю твою беду.

И тут же ночь взметнула звуки ветра, травы и мелких тварей вокруг костра.

Дайру впился враждебным взглядом в агатовый колокольчик. Язычка-то нет! Успел нырнуть обратно в рукоятку!

Он задумчиво повертел в руках предмет, хранящий потрясающую тайну. Положил его в мешок учителя, аккуратно завязал тесемки. Осмотрел ногу – никакой ссадины! – и натянул сапог. Встал, медленно прошелся вокруг костра.

Не болит нога! Вот не болит, и все! Сапоги сидят как влитые – что левый, что правый! Словно их любовно тачал лучший аргосмирский сапожник – специально по ноге Дайру.

Подросток вновь сел у огня и прикрыл глаза. Ему и в голову не пришло разбудить напарников и рассказать им все. Тот, кого в детстве часто били, не склонен к поспешным решениям: не вышло бы чего!

Итак, вещица – волшебная. Что ж, бывает. Но волшебство – дело коварное. Не таится ли здесь подвох? Голос, во всяком случае, Дайру не понравился. Не было в нем, знаете ли, теплого желания снять с человеческих плеч горести и печали. Впрочем, пусть он хоть черными словами бранится, лишь бы и впрямь помогал!

Ох! А если к этому духу – или кто он там? – можно обратиться лишь раз?! Ну, тогда он, Дайру, – последний дурень по ту и эту сторону Грани! Попросил, называется!..

На плечо подростка легла рука. Дайру дернулся, метнул злой взгляд на Нургидана, который неслышно подошел сзади.

– Даже меня не разбудил! – умилился Нургидан. – Несешь караульную службу не размыкая глаз! Старательный ты наш!

Дайру хотел огрызнуться, но виски вдруг сжала тяжелая мягкая усталость. Она властно отодвинула все переживания бурного дня и загадочной ночи. Завтра, все завтра…

– Хворост кончается, – выдохнул Дайру, опуская голову на мешок. – Принеси еще…

– Мог бы и сам… – строптиво начал Нургидан, но взглянул в лицо напарнику и сменил гнев на милость. – Ладно, принесу. Спи.

Дайру взглядом проводил приятеля, бредущего в низину. Что-то в походке Нургидана показалось парню странным. Но глаза сомкнулись, мысли спутались… Спать, спать!..

* * *

Враг обрушился на маленький лагерь перед рассветом, когда обе луны клонились к горизонту, а мрак только-только начал бледнеть. Мягкие зелено-коричневые колосья клонились под тяжестью росы и отвечали ветерку лишь усталым молчанием.

И из этих темных влажных зарослей молча вынырнули змеепсы, словно щуки из тины, – узкие, гибкие, беспощадные.

Ящер Циркач исчез под навалившимися на него скользкими телами, но тут же с ревом поднялся на задние лапы, стряхнув врагов. В пасти он держал змеепса, схваченного поперек туловища, и тряс его, словно крысу. Вокруг ящера лязгали острые зубы, скользя по чешуе. Самый крупный змеепес вскочил Циркачу на загривок, толчком опрокинул его – и на земле закрутился живой клубок!

Дайру яростно отмахивался поясом от двух псов, пряжка отшвыривала тварей, но они вновь лезли в атаку.

Нургидан оторвал от рубахи прыгнувшего на грудь змеепса, с отвращением швырнул наземь и каблуком ударил по черепу. Змеепес извернулся, нога подростка угодила в пасть. Зубы сомкнулись на голенище. И быть бы Нургидану калекой, да успел всадить меж челюстями хищника меч.

А Нитха растерялась, замешкалась, глядя на выросшую перед ней жуткую фигуру в шлеме. Лицо не лицо, пасть не пасть… Толстые губы раздвинулись, обнажая крупные острые зубы. Неужели чудовище улыбается?

– А-у-ррых! – выдохнул монстр.

Жадная нежность, нелепая среди кипящего вокруг боя, заставила девушку очнуться. Завизжав, она потянула меч из ножен. Не хватило мгновения – ужасное существо облапило ее, стиснув, словно железным обручем, больно прижав руки девочки к телу.

Пронзительно закричав, Нитха выгнулась дугой в жестких лапах. Рассудок утонул в запахе тухлого мяса и грязи. В этот миг ученица Охотника не вспоминала о приемах драки, которые показывали ей учитель и мальчишки. Просто трепыхалась в панике – и удачно угодила каблуком Урру по ноге выше ступни.

Пролаза охнул от боли и разжал объятия. Девочка упала наземь и тут же пришла в себя. Подхватив меч, перекатилась по траве – и два шипящих змеепса скрыли от нее чудовище в шлеме. Но тут уж Нитха действовала точно и быстро. Клинок встретился с зубастой пастью – и победила сталь!

Второй змеепес, сжавшись в комок, оттолкнулся от земли, прыгнул – и упал к ногам Нитхи. В длинной щучьей башке торчала стрела. Девочка даже не успела удивиться, кто из ее соратников смог выстрелить: чудовище в шлеме снова наступало на нее!

В стороне от драки Майчели быстро, но без суеты перезаряжал арбалет. Его гибкая фигура раскачивалась из стороны в сторону. Пролаза имел причины злиться. Это ж надо – пристрелить собственного пса! Разумеется, он целился в девчонку.

В свалку Майчели не лез. Он вообще избегал рукопашного боя.

А тоненькая девочка, которую Майчели считал опаснее всей прочей компании, осторожно отступала на голос Шенги: учитель только что испустил победный клич, разорвав пополам змеепса. Нитха уже овладела собой и готова была приласкать мечом это мерзкое существо в шлеме, что упорно топало за нею, продолжая ухмыляться.

До Шенги оставалось несколько шагов, когда под ногами у Нитхи трепыхнулось что-то скользкое. Издыхающий змеепес, которого только что отшвырнул Охотник, из последних сил забился и хвостом ударил девочку под колени. Та вскрикнула и упала, выронив меч. Гигантская туша наклонилась, закрыв светлеющее небо. И Нитху вновь волной накрыл тот мерзкий запах…

Но она не успела даже закричать: ее противник вдруг разогнулся, вскинул руки к горлу, завертелся на месте. Нитха увидела, что на плечах у чудовища сидит Дайру – накинул врагу ремень на шею, пытается задушить.

Конечно, полузверь справился бы с подростком. Но подоспевший Шенги оглушил монстра ударом в подбородок и прокричал:

– Складка недалеко, отходим! Нургидан, ты где? Давай сюда! И ящера тащи! Все ко мне, а то разбросает – не соберемся!

* * *

– Вот это – лучшее, что есть меж небесами и землей? Вот это – самый прекраснейший мир из всех миров?! Вонь, тина, пиявки и деревья на ходулях!

– Вы, люди, ничего не понимаете в красоте! Да и что с вас взять, раз вы даже яйца нести не умеете!

Ящер, растянувшись на толстой ветви, свесил хвост и так шлепнул по воде, что брызги и мелкая ряска заляпали сапоги и штаны Дайру.

Циркач блаженствовал.

Да, это был мир его мечты. Мир, куда все годы плена рвались три его сердца.

Густой, плотный аромат гниющей зелени и темной, никем не потревоженной воды. Замшелые древесные стволы, поднимающиеся над водой на высоких корнях. Нежный слой ряски, кое-где пронизанный копьями тростника. Неумолчный хор всякой съедобной мелюзги. А главное – солнце! Ласковое, неяркое, почти не пробивающее тихими лучами плотный слой листвы. Хорошее солнце! Не то что злобный раскаленный шар, освещающий мир за Гранью. Как только люди дышат этим горячим воздухом, от которого мутнеют роговицы глаз и пересыхает чешуя? Весной и осенью еще терпимо, но летом…

Ящер отогнал воспоминания о мокрых тряпках, которыми в жару укрывала его сердобольная жена укротителя, и с наслаждением плюхнулся с ветки в воду. Покрывало тины разорвалось, заколыхалось, пошло вздыматься возмущенными волнами. От холодной воды заныло тело там, где зубы змеепсов сорвали чешую. Ну и ладно, заживет!

Это пустяки, не ему одному в той драке досталось. Вон Нургидан прислонился к стволу, вытянул ногу вдоль корня – а учитель бинтует ему прокушенную икру.

Закончил. Сел поудобнее на корне. Нашел взглядом плещущегося в тине Циркача:

– Что, малыш, нравится тебе здесь? Останешься тут жить?

Ящер испустил вопль восторга и шустро полез на корень, на котором сидела Нитха. Девочка встревожилась:

– Дерево, дурень, не тряси! Тут везде «бешеная капуста», вдруг кочан сорвется?!

Ящерок встревожился, третьим глазом оглядел ветви…

Ах, вот оно что! Значит, люди называют это «бешеной капустой»? И верно, похоже на огромные кочаны. Зеленые, сочные и, насколько помнится, вкусные. А что меж толстых листьев прячутся щупальца, которые парализуют мелкую дичь, – так ему, Циркачу, до этого дела нет, его защищает чешуя. Впрочем, у людей-то чешуи нет! Бедняги!

– А не будет тебе здесь одиноко? – спросил Шенги, не заметивший, что его успели пожалеть. – Вдруг не найдешь тут никого из ваших?

Циркач объяснил, что это люди друг за друга цепляются, а уважающий себя ящер прекрасно обходится собственным обществом. А если ищет стаю, то на брачный сезон. Или собираются единомышленники: философы, или любители древних преданий, или знатоки трав и кореньев. Охотятся вместе, а насытившись – ведут мудрые беседы. Надоест им это – разойдутся. А бывает, самцы сбиваются в боевые стаи, чтобы очистить хорошие охотничьи территории от драконов и Клыкастых Жаб… Кстати, о Клыкастой Жабе! Надо осмотреть берег – не водится ли здесь эта мразь? Если водится, то ему, маленькому Циркачу, надо улепетывать отсюда со всех лап, подгребая для скорости хвостом!

Шенги согласился, что Клыкастая Жаба – тварь очень, очень скверная, и предложил помочь в поисках следов. Он с Нитхой пойдет направо, Циркач – налево, а Дайру и Нургидан повнимательнее осмотрятся прямо здесь: Нургидан хромает, ему трудно много ходить… Все помнят, как выглядит след хищной дряни?.. Вот и отлично. Далеко не уходить, время от времени перекликаться!

* * *

– Иди медленнее, я за тобой не успеваю! – Голос Нургидана звучал раздраженно: юноша терпеть не мог чувствовать себя слабее кого-то.

Дайру перепрыгнул прибрежную корягу и остановился, поджидая напарника. (Юноши обнаружили длинную полоску сухой земли, уводящую в болото, и теперь шли по ней, оставив позади берег, где расстались с напарниками.)

– Может, тебе дальше не идти? Оставайся тут, а я добреду вон до тех островков, осмотрю их – и назад…

– Еще чего! А если там Клыкастая Жаба? Ты с нею один будешь драться?

– Ну, с ней, если что, и вдвоем не сладить. Удирать придется.

Нургидан не соизволил ответить: обогнал напарника и, прихрамывая, пошел вперед.

Дайру прищурился ему вслед: царапнуло воспоминание, отвлекло от мыслей о тварях, которые могут таиться в топких прибрежных зарослях.

– Ты ночью, когда за хворостом ходил, тоже вроде хромал… еще до драки…

– Я?.. Ну да, – неохотно откликнулся Нургидан. – Учителю не говори. Вроде и сапог удобный, разношенный… а поди ж ты – ногу натер!

Дайру споткнулся о вылезший из земли корень.

– Ногу натер?

– Ну да. Весь день вчера ходил – ничего, а ночью проснулся – нога болит… Не хватало еще, чтоб учитель узнал… Ничего, здесь заморочник растет, так я пару листьев в сапог сунул. Да на рану три листика – скоро заживет!

Дайру резко остановился, беспомощно потер висок. Ему показалось, что над мелким болотцем, над чахлыми кустиками, над ковром ряски, расстелившимся на черной воде, прокатился низкий, протяжный звон бронзового колокольчика.

– Послушай… тут странная штука ночью вышла…

– Эй, глянь-ка, что там, впереди? – перебил его Нургидан.

Над стеной камыша – обычного, совсем как в Мире Людей! – виднелась еле заметная в тени ветвей раскидистого дерева, растущего на островке, верхушка войлочного шатра.

* * *

– Как думаешь, это наши с таким удобством расположились или пролазы? – Дайру с интересом оглядывал войлочную подстилку на полу, небольшую кожаную подушку, овчинный тулуп, небрежно брошенный возле холщовой дорожной сумы, и какие-то жестяные ведра с крышками.

– Мне интереснее, чем тут все пропахло, – настороженно отозвался Нургидан. – Кислый не кислый запах, пряный не пряный… Если бы я его раньше чуял – запомнил бы…

Дайру не уловил никакого запаха, но промолчал. Он знал, что его чутье нельзя даже сравнить с нюхом волка-оборотня.

Нургидан зло сощурился: все необычное, незнакомое заставляло его тревожно собираться в ожидании беды.

И беда не заставила себя ждать.

Нургидан впитывал запах, запоминал его, пытался понять – и не учуял приближения к шатру чужаков. Изощренное чутье подвело, зато выручил тонкий звериный слух.

Нургидан метнулся к выходу из шатра, рванул полог – и навстречу стукнул спусковой крючок арбалета, взвизгнула тетива…

Обычному человеку стрела с такого расстояния просадила бы череп. Но у Нургидана была волчья реакция. Стрела еще не покинула спусковую канавку, а юноша уже падал на подставленные руки. Стрела свистнула над головой оборотня, прошла мимо Дайру, который, склонившись, разглядывал холщовую суму, пробила шатер и улетела в камыши.

А Нургидан уже вскочил на ноги и выхватил из ножен меч.

Пролаза Майчели, яростно оскалившись, выдохнул что-то неразборчивое и швырнул арбалет в голову юноше, прыгнувшему ему навстречу: перезаряжать было некогда.

Увернувшись от арбалета, Нургидан взмахнул мечом. Но Майчели, воспользовавшись выигранным мгновением, ушел от удара так гибко, как не сумел бы ни один человек с нормальными костями и суставами. Рассыпая болты из колчана, пролаза буквально зазмеился от летящего на него клинка. С той же грацией пружины он не поднялся, а именно распрямился навстречу своему противнику – и меч лязгнул о меч!

Тем временем Дайру выбежал из шатра и, подняв с земли один из рассыпанных врагом болтов, поспешно заряжал трофейный арбалет. Краем глаза он поглядывал на схватку, но гораздо больше его занимало другое, то, чего не видел Нургидан: по узкой полоске земли к островку бежал тот урод, которого в ночном бою Дайру пытался задушить ремнем!

Мощная туша распирает кожаные штаны и безрукавку. Башка в стальном шлеме склонена вперед. Длинные волосатые руки свисают почти до земли.

И злорадная рожа получеловека-полузверя.

Дайру вскинул арбалет и вдруг четко осознал, что стрелой это существо не остановить.

Зверь в шлеме уже достиг островка. Бросил взгляд на своего напарника, сражающегося с молодым Охотником, и перенес внимание на парнишку с арбалетом.

– А-агр-рх! – вырвалось у него негромко.

Урр знал, что такое арбалет. Не боялся, но и не хотел подставляться под выстрел. Подходил медленно, готовясь увернуться от стрелы – а потом разделаться с будущим куском мяса.

Дайру так же медленно отступал – мимо шатра, мимо раскидистого дерева. Куда стрелять? В глаз? Но лицо скрывает забрало шлема, поди влепи стрелу в узкую глазную прорезь… В руку или в ногу? Но это лишь разозлит зверюгу… ну, разве что задержит ненадолго. А перезарядить уже не успеешь…

Чудовище продолжало надвигаться, оттесняя человека к краю островка, прижимая к болоту. Вот пролаза миновал шатер… вот он уже под деревом… Внезапно Дайру, словно кто-то его толкнул под локоть, вскинул арбалет и выстрелил вверх, в переплетение ветвей.

Результат оказался сказочно удачным!

Низкая крона, оскорбленно прошуршав листвой, уронила три увесистых кочана «бешеной капусты». Один зеленый тугой шар, свалившись на крышу шатра, укатился прочь от схватки. Зато второй упал так точно, словно дерево хорошо прицелилось: прямо Урру на загривок! Цепкие, тонкие щупальца хлынули из-под листьев, оплетая плечи Урра, обжигая кожу. Пролаза взвыл, завертелся на месте и наступил на третий кочан. Щупальца заструились по ноге. Вой Урра перешел на визг и оборвался. Движения стали судорожными, беспорядочными – и чудовище рухнуло наземь.

Дайру поспешно сдернул свой ремень, взмахнул в воздухе тяжелой пряжкой. Но оружие было уже ни к чему. Пролаза был почти парализован. Это пройдет, но не сразу…

Парнишка обернулся – и обнаружил, что поединок Нургидана со странным гибким существом уже закончен. Его друг загнал противника по пояс в болото, выбил у него из рук меч и, угрожая клинком, мешал выбраться на сушу.

– Что там у тебя? – крикнул Нургидан, не поворачивая головы. – Помочь надо?

– Нет, – севшим голосом отозвался Дайру. – Мой пролаза с «бешеной капустой» обнимается…

На всякий случай он обернулся – и подивился силище звероподобного незнакомца. На четвереньки поднялся, головой мотает! Сам Дайру сейчас пластом бы лежал. И хорошо бы ему было, как сваренному раку.

Шлем свалился с башки, видна была макушка, заросшая то ли шерстью, то ли щетиной… на кабана сейчас был похож пролаза, вот!

Дайру глядел на него со смесью презрения и жалости.

– «Капуста»? Вот и славно! – с веселой злостью отозвался Нургидан. – Сейчас вот эту верткую холеру в болоте утоплю – и порядок!

Он коротко взмахнул клинком. Пролаза отшатнулся, почти лег на взбаламученную ряску. Но не шагнул назад. Дайру невольно кивнул. Этот тип знает здешние болота. Лишний шаг по дну может обернуться гибелью…

Немыслимо гибкая фигура. Неестественно длинная шея. Растрепавшиеся, испачканные в тине черные локоны. И мертвенно-бледное, без тени чувств лицо. Не лицо, а мраморная маска с мертвыми, ничего не выражающими глазами. Но они не слепы, эти темные холодные глаза, они следят за противником, ждут малейшей промашки…

А Нургидан наслаждался победой:

– Вы оба у меня сейчас – ползком по трясине! Наперегонки с пиявками! Понял, урод?

– Отпусти их, – негромко и ровно сказал Дайру.

Казалось, Нургидан в своем жестоком торжестве не услышит этих тихих слов. Но услышал. И возмутился:

– Чего-о? Кого отпустить – этих поганых пролаз? Тварей этих? А кто нас втихаря убить хотел? Ты глянь, они ведь не люди уже! Им все равно назад, в наш мир дороги нет! А здесь – у гильдейских под ногами путаются!

– А у тебя что, браслет на руке? – Голос Дайру походил на взгляд пленного пролазы – такой же ровный и невыразительный. – И я без Знака Гильдии. Не допустит нас Лауруш к испытанию – что делать будем? Вернешься в родной замок и заскулишь, чтоб отец тебя домой пустил? А мне – к хозяину возвращаться, да?

Ликующая ухмылка исчезла с лица Нургидана. Воспоминание о замке Западного Ветра, откуда три года назад властитель Аргидан изгнал сына-оборотня, было горьким.

А Дайру продолжил твердо:

– Оба пойдем за Грань, другого пути нету. И учитель нам не поможет, секрет снадобья не откроет. Просто не сумеет открыть. Так что быть нам пролазами. Может, к этим самым в компанию запросимся. И во что нас этот мир превратит – одна Хозяйка Зла ведает.

Нургидан застыл с мечом в руке. Возможно, в этот миг противник мог прорваться на островок. Но Майчели выжидал. Он был осторожен и не любил никаких «возможно».

Наконец Нургидан коротко выругался и шагнул в сторону:

– Ладно, пролаза, хорош мокнуть! Пустил бы я тебя на корм здешним тварям, да дружка моего благодари, он сегодня добрый. Подбери этого урода – и вон отсюда!

Майчели без единого слова выбрался на берег и взглядом поискал в траве посох. Оперся было на него, но, увидев, что Урр с трудом поднялся на колени, протянул посох приятелю:

– Возьми, а то не дойдешь.

У Нургидана и Дайру глаза стали одинаково огромными и круглыми, когда получеловек-полузверь, опираясь на посох, заковылял за напарником.

– Ну, силен, морда! – восхитился Нургидан. – Ладно, поглядим, что еще есть в шатре. Только уж ты один смотри, а я снаружи покараулю!

* * *

Майчели, покачивая головой на длинной шее, смотрел на своего напарника, который по плечи залез в ручей, чтобы унять жгучую боль.

– Мы не забудем им этого – верно, Урр? И не в том дело, что мальчишки напоролись на шатер этого заносчивого господина из Гильдии. Что нам за дело до его секретов? Наша месть – она и есть наша! Ни сопляк с мечом, ни тощий паршивец никуда от нас не денутся, правда? Рано или поздно вернутся сюда, за Грань. А память у нас долгая, цепкая…

Урр обернулся на хозяйский голос и что-то гневно прохрипел.

– О да, ты прав… ты иногда выражаешься очень поэтично, друг мой! Конечно, они будут вкуснее других! И не потому, что мальчишка загнал меня в болото… не из-за твоей ошпаренной шкуры… – В голосе Майчели впервые послышался гнев. – А потому, что гильдейский гаденыш осмелился – ты слышишь, Урр? – осмелился нас пожалеть!

* * *

Прощание вышло скомканным: Циркач обнаружил на прибрежных камнях брачные метки и теперь думал лишь о самке, что где-то поблизости собирала семью.

– Красавица! – восхищался он. – Я след видел – хвост такой длинный, узкий… На дереве когтями затесы оставила – ростом почти с меня! Красавица!

Подрагивая раздвоенным языком, молодой ящер жадно оглядывал свой обретенный рай, о котором тосковал все три года за Гранью. Темная вода под слоем ряски, ленивое жужжание больших черных насекомых – и запахи, тяжелые, родные…

– Ну, мне пора. Может, еще драться придется, если много самцов набежит… Какой же ты счастливый, Шенги! И сам своего счастья не понимаешь. Сразу три ученика! А наши самцы сражаются за право воспитать хоть одного!

– Тоже мне сокровище! – хмыкнул Шенги, строго оглядывая ухмылявшихся подростков. – Раздать вас, что ли, здешним ящерам в обучение?

Циркач нетерпеливо застучал по земле кончиком хвоста.

– До встречи, почтеннейшая публика! Если увидимся – поделюсь добычей!

И тина бесшумно расступилась перед новым господином здешних болот.

– Не встретимся, наверное, – глянул ему вслед Шенги. – Ну и ладно. Зато малышу очень, очень повезло.

– Моя самая удачная покупка, – рассмеялась Нитха. – Но какой же он малыш? Свататься побежал!

Шенги тоже усмехнулся, но тут же посерьезнел:

– Не дает мне покоя тот шатер на островке.

– А что там интересного? – удивилась Нитха. – Ведра какие-то с крышками…

– Наша экипировка. Гильдейская. Такие ведра делает мастер в Аргосмире. Крышки тугие: если перевернуть ведро, ни капли не вытечет. Для жидкой добычи – «горных слез» или «бурой росы»…

– Ну и что? – дернул плечом Нургидан. – Ограбили кого-нибудь из наших эти гады. Учитель, мы же с Дайру их видели! Пролазы, самые настоящие пролазы! До того их здешний мир изувечил, что глаза бы не глядели!

– Может, и ограбили, – задумчиво отозвался Шенги. – Меня другое беспокоит. Если принюхаться, от ведер идет легкий такой запашок…

– Ничего себе «запашок»! – Нургидан брезгливо потер нос. – В шатре все провоняло, у меня в горле першит. Только не пойму, чем это так несет…

Дайру и Нитха переглянулись, в который уже раз позавидовав чутью своего друга.

– Не поймешь? – мрачно отозвался Шенги. – Еще бы! Я вам не обо всем еще рассказывал. Есть вещи, о которых можно поведать только Охотнику с гильдейским браслетом на руке. Ой, скверные это вещи!

Заметив, как ученики насторожили любопытные уши, Шенги скомандовал:

– За руки взяться! В переходе друг дружку не терять!

Дайру как раз хотел рассказать о бронзовом колокольчике и прочих странностях прошлой ночи. Но в Воротах не очень-то поболтаешь.

А когда над головой зашумели низкие, вцепившиеся корнями в камень сосны и в лицо ударил соленый ветер (Ворота находились на горной круче над морем), Дайру и вовсе позабыл, о чем хотел поведать учителю).

Потому что за Гранью их встретил грозный оклик. И два арбалета, вскинутых на прицел.

5

Левое крыло старого аргосмирского дворца – нежилое. Коридоры, лестницы, переходы, кладовые, набитые старым барахлом, которое понемногу растаскивают рабы, слуги и даже стражники. Хранитель дворца – человек прижимистый, скупой; царское добро бережет, как свое. Тот из прислуги, кто пойман будет за продажей скатерти или щербатого фарфорового блюда из дворцовых сундуков, крепко поплатится за жадность. Все равно тащат, разумеется. Но все новый и новый хлам оседает в левом крыле среди пыли и паутины.

А ведь когда-то левое крыло жило своей жизнью – не такой торжественной и чинной, как правое, зато веселой и немножко загадочной. Ибо традиционно селились в левом крыле незамужние принцессы, а также царственные вдовы (супругам особ королевской крови отводились покои в правом крыле).

Но давно уже не было во дворце ни одной высокородной вдовы. А последняя незамужняя принцесса – Аннира Поющий Ветер, сестра нынешнего короля – попала в немилость к брату четырнадцать лет назад, во время «мятежа бархатных перчаток», и бежала неведомо куда, причем при обстоятельствах столь таинственных и недобрых, что левое крыло стало для прислуги местом жутковатым, порождающим нелепые россказни. Такими страшными историями по вечерам, в полумраке пугает друг друга челядь…

А один из чуланов левого крыла (как раз под покоями принцессы Анниры, под ведущей на второй этаж дубовой лестницей, на резных перилах которой красуются виноградные гроздья и танцующие аисты) отведен был под хлам, чуть более ценный, чем старая мебель, ковры и побитые молью шубы. В этот чулан была отправлена часть дворцового архива. То, что не имело важности на сей день, но и в огонь не было отправлено: вдруг да пригодится!

Но даже эти пыльные, почти никчемные бумаги и пергаментные свитки полагалось охранять. Поэтому под дубовой лестницей, сменяясь, томились часовые. Самый спокойный и самый скучный пост во дворце…

Впрочем, стражник, стоявший сейчас у дверей чулана, вовсе не скучал. Он напряженно вглядывался в темную даль коридора – не идет ли десятник с внезапной проверкой? – и готов был в любой миг предостерегающе стукнуть в дверь чулана.

А из-за двери доносились приглушенные злые голоса.

– Ты там ночевать собрался? – Принц Ульфест повыше поднял свечу. – Или разучился читать? Поторапливайся, а то Прешката скоро сменят!

– Сам бы сюда лез и читал! – послышалось с верхней полки. – Тут пыли больше, чем воздуха! А если меня доски не выдержат? Ты хоть свечу выше держи да рукой не дергай, а то свет пляшет! Вот недотепа, прости меня Безликие… и повезло же королю с наследником!

Так говорить с принцем мог лишь тот, кто был не менее знатен. Или – близкий друг.

Юноша, который в неудобной позе растянулся на верхней полке, упираясь ногой в стену, был Ульфесту и другом, и родственником. Венчигир Найденный Ручей приходился племянником королю Гурлиана. Кузены вместе росли, вместе озорничали, причем заводилой был Ульфест, который втягивал более робкого двоюродного брата в отчаянные проказы. Сначала это были мальчишеские веселые затеи, потом любовные шалости, а теперь (как с тоской думал Венчигир) братец затащил его в более серьезные делишки…

Словно угадав его мысли, Ульфест сказал ободряюще:

– Если нас поймают, я все возьму на себя.

– Ты это каждый раз говоришь, а влетает нам обоим. Свечу, сказано тебе, выше держи!

– Выше нельзя: везде паутина, еще пожар устроим… Да тебе ж там не поэмы читать! Просто ищи слова «невидимая стража» или «невидимки».

– Да ищу, ищу… свитки эти, ничего не разобрать… Ой, доведешь ты меня до эшафота!

– Почему – «до эшафота»? Разве мы делаем что-то дурное?

– А тогда зачем – тайком? Почему бы тебе не спросить позволения у отца?

– Потому что не хочу, – исчерпывающе объяснил наследный принц. – Ты там не очень возись, а то всю паутину задницей сметешь.

– Ну и что? Пока сюда еще кто-нибудь явится, пауки снова все… ага, нашел! Тут что-то такое… «Проник, словно невидимка…»

Свиток, оброненный Венчигиром, свалился к ногам принца. Тот нагнулся, чтобы его поднять, и тени заплясали среди пыльных полок, уставленных деревянными ящиками.

– Ох, – раздалось сверху, – я ж тебе не то бросил! Тут на ящике написано: «283 год»… это уже после мятежа «бархатных перчаток»…

– Да, через год, – отозвался принц, который успел пробежать глазами коротенький свиток. – Смотри в соседнем ящике. А тут про побег тетки Анниры, чудеса какие-то. Возьму с собой, перечитаю.

И он небрежно сунул свиток за пазуху.

– Ага, вот как раз то самое! – возбужденно воскликнул сверху Венчигир.

Но тут в дверь постучали.

– Господа мои, – донесся до кузенов голос Прешката, – вы бы поскорее, а? Вот-вот смена придет, скоро часы переворачивать!

– Уходим! – скомандовал Ульфест. – Бери свою находку – и слезай!

И прижался к двери, чтобы дать двоюродному брату место для спуска.

Венчигир с облегчением спрыгнул с полки и осмотрелся:

– Ну и наследили мы… Будем следы заметать?

– Не будем. Кто сюда ходит?.. Бежим!

В чаше часов действительно иссякал песок. Скоро по коридорам гулко затопают сапоги стражников. Новый караульный перевернет часы и останется, скучая, сторожить пыльные, старые, не нужные никому листы серой бумаги и пергаментные свитки.

* * *

– Ну, такое мое везенье – ради твоей прихоти копаться в паутине! – возмущался Венчигир, сидя на подоконнике в комнате своего кузена и уныло глядя за окно.

Вид за окном, между прочим, заслуживал куда большего одобрения: восхитительный уголок дворцового сада, ухоженный, уютный, с маленьким фонтанчиком. И что особенно интересно, на мраморном бортике фонтана сидела, углубившись в книгу, прелестная юная женщина. Золотистые кудри рассыпались по небесно-голубому шелку платья. Айла Светлая Ночь, одна из первых придворных красавиц, овдовела не так уж давно, но не пожелала продлить траур ни на день сверх положенного срока.

Казалось бы, почему Венчигир с такой тоской пялился на эту привлекательную молодость, изящество, грацию? Да потому, что знал: это зрелище (наверняка продуманное для мелочей) предназначалось не для его глаз…

Принц Ульфест повернулся на медвежьей шкуре, устилавшей ложе, и оторвал глаза от грязного пергаментного свитка:

– Ты что уставился за окно? Что-нибудь интересное?

– Айла читает книгу у фонтана.

– Да ну? – Взгляд принца стал злым. – Какая незаурядная женщина – даже читать умеет! Она хоть книгу правильно держит, не перевернула?

– Для тебя старается.

– Поменьше бы старалась… Слушай, не зря все-таки мы на себя столько пыли собрали. Свиток, который ты взял последним… здесь есть имя: Аруз Золотая Муха, владелец… Эй, хватит пялиться в окно!

– А я тебе что, обзор загораживаю?

– Насмотришься еще. Айла за мной бродит, как волчица по следу. Не успокоится, пока своего не добьется.

– Можно подумать, она раньше своего не добивалась! – возмутился Венчигир. – Можно подумать, вам и вспомнить нечего!

– Тогда – другое дело, – хладнокровно объяснил принц. – Тогда Айла была супругой королевского советника, в жизни уже на своем месте. Порадовали друг друга, оба остались довольны… А теперь она – вдова, а вдовы еще опаснее, чем девицы на выданье!

– Зато какая красавица!..

– Разумеется, красавица. Только с ними и имеет смысл иметь дело. Если бросишь красавицу, она в два счета найдет другого. А сердце некрасивой, если ты уйдешь, будет разбито… Вспомни, Венчигир: разве я разбил хоть одно женское сердечко?

– Избаловали тебя женщины, смотреть противно.

– Не противно, а завидно. Так?

– Так… – признался кузен принца. И вдруг загорелся: – Если тебе она так надоела – давай я тебя заменю. Рост один, голоса похожи… ну, я же могу говорить страстным шепотом! Дай мне маску, – Венчигир кивнул на смятый кусок серого шелка, валяющийся на полу, – я отвлеку охоту на себя!

Ульфест заинтересованно поднялся на локте – но тут же дернул уголком рта:

– Не выйдет. Это же не прием послов! Айла с первых же слов с тебя маску снимет. И от досады выцарапает тебе глаза.

– Выцарапает глаза? Айла? Это золотистое сновидение?

– У него знаешь какие когти, у этого сновидения?.. А главное, ей только повод дай – завтра же… нет, сегодня весь двор будет знать, что у наследника престола новая фаворитка. А может, и будущая королева. Дед меня так отделает, что даже спать придется в маске. И будет прав…

– А может, на нее произведет впечатление, если я приму участие в воинских играх на Фазаньих Лугах?

– О да, она умилится и смахнет слезу, когда тебе переломают кости… Оно того стоит?

– Почему – мне переломают? Может, я сам другим переломаю!

– Ага, переломаешь… Я был на Фазаньих Лугах, от имени отца приветствовал этих медведей из лесной глухомани. Там такие есть… фигуры, что под лапу им не подставляйся. Хлопнет такой тебя по-приятельски по спине – и лишусь я лучшего друга… Слезай с подоконника, хватит таращиться на эту змею в кудряшках. Я с тобой говорю о важных вещах. Вот этот свиток – часть допроса трактирщика Аруза…

– Какой переход! – пожаловался Венчигир, слезая с подоконника. – От волшебной феи – к мерзкому трактирщику!

Принц проигнорировал слова кузена.

– Аруз сознался, что состоял в «невидимой страже», знает еще троих «невидимок»… И тут текст обрывается. Надо думать, продолжение на следующем свитке.

– Какая жалость… – изобразил сочувствие Венчигир – и тут же испугался: – Эй, ты же не потащишь меня добывать продолжение?!

– Зачем? Мы узнали имя: Аруз. Этого человека надо без шума допросить. Сегодня же!

* * *

Когда Венчигир ушел, принц вновь развернул тот свиток, что был добыт первым. Не свиток даже – так, обрывок пергамента с записью без начала и конца.

Странный стиль. Явно не запись допроса.

«…Но принцесса Аннира воззвала к своему защитнику – и он явился, таинственный и опасный. Во дворец проник, словно невидимка, но по коридорам левого крыла прошел, будто уртхавенская вьюга: ледяной смерч шел за ним по пятам. Ринулись ему навстречу стражники, но одним движением руки бросил он на них стаю крылатых тварей со щупальцами. Пока стражники отражали натиск злобных чудищ, чародей…»

«Может, писец был уверен, что в нем пропадает великий сказитель? – размышлял Ульфест. – А, понимаю! Тот, кого допрашивали, – должно быть, сказитель и есть. Небось плел по трактирам байку о загадочном похищении опальной принцессы. А стража его загребла, чтоб не бренчал лишнего про королевскую родню. И правильно. Сказки сказывать можно только про тех, кто уже развеялся золой с костра…»

Принц небрежно смахнул на пол свиток, добытый с таким трудом.

«Это все, конечно, вздор, но без магии тогда явно не обошлось. Похоже, тетушка была не дура: заранее, до мятежа, завела себе дружка-чародея, он ее из передряги и вытащил».

Ульфест вспомнил картину, висящую в одном из простенков главного коридора левого дворцового крыла (портрет не убрали после мятежа: все-таки сестра короля).

«Конечно, живописцы врут… но, похоже, тетка была настоящей красавицей. Одни глаза чего стоят – наши, фамильные…»

Все сходилось! Век за веком дворец попросту охраняла стража, без всяких колдовских выдумок. А после мятежа «бархатных перчаток» дед пригласил мага из Грайана, тот наложил на двери и окна охранные чары.

«Значит, дед и папаша опасаются, что неизвестный чародей вернется… да еще под ручку с особой королевской крови!»

* * *

Хастан Опасный Щит, посланник Великого Круга Семи Островов, раздраженно глядел в окно, подчеркнуто отвернувшись от собеседника.

– Как ты мог допустить, чтобы твои люди были схвачены?

– А это не мои люди, – услышал посланник. – Это люди Жабьего Рыла. Шваль. Контрабандисты. Не мог же я вложить свои мозги в их пустые черепушки!

– Да? И что тебе подскажут твои драгоценные мозги, если арестованные опишут на допросе твою внешность?

– Мою, господин? Они меня и в глаза ни разу не видели. Получали приказы от… от моего человека.

– Ну и что? Цепочка будет длиннее, но все равно потянется к вам в Гильдию. А оттуда – на Серебряное подворье.

– Не потянется.

– Вот как? Ты будешь молчать под пытками, спасая великие замыслы Круга? – В голосе посланника звучала злая ирония.

– Ну, к палачам я не спешу, – спокойно ответил невидимый собеседник. – Мой человек встречался с ними всегда в длинном плаще, скрывающем фигуру. Под капюшоном не видно было лица, а говорил он почти шепотом, по голосу его вряд ли опознают.

– Так эти ничтожества толком ничего не знали? – Хастан готов был сменить гнев на милость. – Что ж, пусть по ним горюет их хозяин… Жабье Рыло, да?

Он помолчал, глядя в окно. Серебряное подворье считалось богатой и удобной частью города, здесь охотно селилась заезжая знать. Над крепким частоколом видны изящные шпили королевского дворца – зрелище, достойное одобрения людей с утонченным вкусом.

Но бывалый моряк Хастан охотно сменил бы эту изысканную картину на вид прибрежных скал, о которые в пену разбиваются морские валы. И ему очень не хватало дразнящего соленого ветра, который не долетал до Серебряного подворья, складывал крылья в Рыбачьей слободке…

– И все же, – раздраженно сказал Хастан, – мы ведем слишком серьезную игру… ты не знаешь, гурлианец, насколько высоки ставки. Как ты можешь быть уверен, что эти контрабандисты не запомнили ни одной приметы твоего человека?

За спиной раздался смех. Это было настолько неожиданно, что изумленный посланник резко обернулся к собеседнику.

– Ни одной приметы? – хохотал гурлианец. – Ну нет, господин мой! Уж одну примету они запомнили, клянусь Гильдией! Она им в память врезалась, эта самая примета!

* * *

Трактирщик Аруз стоял на коленях и обмирал от ужаса. Он не смел поднять голову, видел лишь мягкие высокие сапожки. Правый раздраженно и недовольно постукивал носком по мозаичной плитке пола.

– Встань! – приказал голос сверху.

Если тебя схватили возле твоего собственного трактира, без объяснений притащили во дворец, провели через один из черных входов, привели в полупустую, затянутую по стенам гобеленами комнату и бросили на колени перед неизвестной, но явно высокопоставленной особой… в такой ситуации лучше не трепыхаться, не задавать вопросов и молниеносно исполнять любой приказ.

Арби вскочил на ноги с ловкостью, для толстяка просто поразительной. И даже позволил себе быстрый взгляд на стоящего перед ним человека.

Стройная юношеская фигура, затянутая в жемчужно-серое. Темные сапожки. А главное – маска. Серая шелковая маска с длинной бахромой.

Арузу не надо было объяснять, пред чьими очами стоит он сейчас на трясущихся ногах Время от времени королевская семья посещала городские храмы, и горожане имели счастье лицезреть торжественную процессию…

– Аруз Золотая Муха из Семейства Эшивар. – Это был не вопрос, а утверждение. Принц Ульфест, разумеется, знал, кого к нему приволокли. И не допускал возможности ошибки.

Трактирщик истово закивал: мол, я самый, Аруз, умираю от верноподданнического восторга.

– Тебя допрашивали после мятежа «бархатных перчаток». Ты был в «невидимой страже».

Трактирщик состроил покаянную физиономию: мол, был грех.

– Вас, «невидимок», не очень трепали на допросах, – сказал принц лениво. – Всех интересовали заговорщики, а «невидимую стражу» попросту разогнали ко всем болотным демонам… – Внезапно голос Ульфеста стал резким, острым: – Ты рад, что все позади?

Аруз молчал с весьма естественным идиотским выражением лица. Да, он был рад, и даже очень… но выгодно ли это показывать?

– Соседи уважают, верно? – хмыкнул принц. – Внучата тобою гордятся?

Внучат у Аруза не было, но, разумеется, он и не вздумал поправлять принца.

– В старые времена, как мне рассказывали, «невидимок» ненавидели. По слухам, двое из «стражи» имели неосторожность проболтаться о том, куда они носят сплетни о дорогих соседях. Один из болтунов был зарезан в пустом переулке, у второго спалили лавку.

Аруз поежился: принц говорил правду.

– Если бы четырнадцать лет назад стало известно, что ты доносил на посетителей, вряд ли «Шумное веселье» принесло бы тебе хороший доход.

Аруз низко поклонился, чтобы скрыть смятение. Четырнадцать лет назад? Да «невидимку» и сейчас пришибить могут!

– Всех вас знал только этот прохвост Айрунги, – продолжал принц. – Дед счел возможным оставить в тайне имена тех «невидимок», о которых удалось узнать на допросах. Разумно. Дедушка Эшузар был осторожным правителем, не хотел дать горожанам повода перегрызться… Кого ты назвал тогда, Аруз?

Это был легкий вопрос. Трактирщик тут же перечислил тех, чьи имена с его слов занесли в протокол в Допросных подвалах. Увы, дотошный принц пожелал узнать судьбу всех троих. Пришлось признаться, что один из них умер незадолго до мятежа, второй покинул город примерно в то же время, а третьего разбил паралич сразу после бурных событий в Аргосмире.

– И тебе поверили? – изумился Ульфест. – Не заподозрили, что ты назвал этих бедняг, лишь бы от тебя отвязались?

– Мой принц, – Аруз пытался держаться с достоинством, – я вынес тяжкую пытку, которая подтвердила мою искренность.

– Пытку? Ты? Лучше скажи, сколько ты заплатил, чтобы твой лепет сочли чистосердечным признанием!

Аруз промолчал. То следствие его и впрямь чуть не разорило.

– Ладно, дело прошлое, – махнул рукой принц. – Теперь тобой занимаюсь я, а не те взяточники. И я тебе ни на медяк не верю.

– Мой принц…

– Не смей меня перебивать. Я уверен, что ты знаешь больше, чем сказал. Мне нужны «невидимки», о которых ты умолчал на допросе.

– Мой принц, да чтоб мне сгореть вместе с моим трактиром…

– Тем хуже для тебя. Не сумеешь найти прежних «невидимок» – навербуешь новых. Для начала хотя бы троих. Это должны быть не случайные забулдыги, задолжавшие тебе за выпивку, а люди, которые умеют смотреть и слушать. Мне нужен один человек на Серебряном подворье, второй – в порту, третий – из тех, кто крутится на рынке: там слухов невпроворот. Мелкий торговец или… э-эй, ты слышишь, что я тебе говорю?

Вопрос принца был вполне понятен: Аруз замер с разинутым ртом и остекленевшими глазами.

– Дед и отец считают меня мальчишкой, – снизошел Ульфест до объяснений. – Что ж, они правы. Когда я был младше, у меня была игрушечная армия, деревянные воины. А теперь я хочу поиграть в «невидимую стражу». Но платить своим игрушкам я буду настоящим серебром. Понял? Ну, так ступай прочь!

* * *

На подкашивающихся ногах Аруз вывалился из узенькой калитки дворцового парка (обратно его вывел тот же стражник). Толстяк прислонился к высокой решетчатой ограде и, тяжело дыша, помянул Хозяйку Зла и всю ее родню.

Влип! Этот щенок королевских кровей прав: «невидимок» в Аргосмире помнят до сих пор, спустя четырнадцать лет. Если всплывет, что Аруз в «невидимой страже» был не последней фигурой… о-о, на него свалят все беды и невзгоды, что произо-шли до мятежа с каждым, кто хоть раз зашел к нему в трактир. Кого-то поймали с контрабандой? Кого–то загребли за непочтительные речи о королевской семье? Кого-то выслали из города? Кто-то просто исчез неведомо куда? За все Арузу надо сказать спасибо!

И скажут… Ой, беда, беда…

А сейчас надо скорее отсюда убираться. Не приведи Безликие, увидит кто-нибудь да призадумается: что делал скромный трактирщик в королевском дворце?

Аруз вскинул голову – и понял, что с этим решением он опоздал. Потому что его смятенный взгляд встретился с нахальным, бесцеремонным синим взором.

– Щегол… ты… я… это… здравствуй.

– Здравствуй, здравствуй, Аруз. Я и не знал, что ты – тайный советник короля. Или подумываешь взять в аренду крыло дворца и открыть там еще один трактир?

– Сопляк ты, Щегол, вот и мелешь невесть что! – Аруз постарался придать себе солидности. – А у меня, если интересно, среди дворцовой прислуги подружка завелась.

– Неотразимый ты наш! Смотри не отбей у Зарфеста фаворитку!

– А ты сегодня один, без нянюшки? – обвел Аруз глазами малолюдную улицу.

Щегол не обиделся.

– Ты про Кудлатого? Мы как раз у тебя в трактире договорились встретиться. Ты в «Шумное веселье» идешь? Вот и славно, я с тобой. Заодно покажу одну вещицу. На днях в «радугу» выиграл – не купишь ли?

– А с Жабьим Рылом ты все уладил? – строго спросил трактирщик, с трудом поспевая за своим длинноногим попутчиком.

– Какое рыло? Никакого рыла знать не знаю, у всех моих знакомых лица как лица…

– Тогда «выигрыш» можешь мне не показывать. Никаких дел с тобой иметь не желаю.

– Правда? – трагически вопросил юный наглец. – Какой удар судьбы! Даже не знаю, что делать. То ли навеки покинуть сей неприветливый город и затеряться в ледяных просторах Уртхавена, то ли зайти к ювелиру Туарри, у которого лавка возле Дворцовой площади…

– Что ты мелешь, дурень? С какой стати почтенный Туарри станет разговаривать со всякой шантрапой?

– А я скажу, что меня прислал трактирщик Аруз. Он у тебя товар берет, что ж у меня не возьмет? Напрямую, а?

– Свинья ты, парень. И дел вести не умеешь. Туарри на тебя сторожевых псов велит спустить… Ну ладно, ладно, уговорил. Вот придем в «Шумное веселье» покажешь, что тебе судьба подбросила…

6

– Ты что, Вескет, рехнулся, гильдейских не признаешь? – возмутился Шенги, глядя в знакомую физиономию поверх нацеленного арбалета.

– Признаю, – непреклонно ответствовала физиономия, – а только проверить надобно. У всех ворот, что ближе к Аргосмиру, стоят наши люди. И кто-нибудь из «крысоловов»… э-э, из городской стражи, – поспешил поправиться Вескет, заметив, как возмущенно вскинулся его напарник-стражник. – Приказ Лауруша и короля: досматривать, что из-за Грани приносят!

В другое время Шенги посмеялся бы над обмолвкой приятеля, который назвал Лауруша раньше короля. Но сейчас Охотнику было не до шуток. Что еще за унизительный обыск? Да еще при учениках!

– Ты того… спокойней… всех так, не тебя одного! – поспешно забормотал Вескет, который знал, какие байки ходят о вспыльчивости Совиной Лапы. Слушать-то их занятно, а вот оказаться в числе их героев…

Шенги усилием воли заставил себя сдержаться. Он обязан думать о ребятишках. Еще неизвестно, допустят ли их до испытания. Злить Лауруша и идти наперекор Гильдии – значит сломать ребятам судьбу.

Охотник повел широким плечом, позволив котомке соскользнуть на траву.

– Гляди! Меня обыскивать тоже будешь? Могу и догола раздеться, только пусть ученица отвернется.

Вескет, обрадованный мирным исходом дела, предпочел не обращать внимания на явную насмешку.

– Что мы ищем, того под плащом не спрятать. Заглянем в котомки – да идите себе дальше.

– Слышь, – нервно перебил его стражник, – ты лучше сам поройся в тех котомках, а я оба арбалета подержу.

Подростки захихикали.

Вескет охотно отдал тяжелый арбалет «крысолову» и занялся обыском – весьма небрежно, как отметил про себя Шенги.

– Да я почти пустой иду, – уже мирно сказал Совиная Лапа. – Махнул через Грань, чтоб дорогу срезать…

– И кое-что подобрал по пути, верно? Шкурки хорошо продашь, они сейчас в цене.

– Шкурки еще по весне добыты.

– «Плавучими шишками», вижу, разжился?

– Взял пару горстей. А ученики этим добром котомки доверху набили.

– И молодцы, и правильно… А это что за славная вещица? – Вескет, бывалый Охотник, не дотронулся до колокольчика. Незнакомые предметы лучше не лапать.

– Так, наткнулся… – неопределенно ответил Шенги. – Да скажи толком, что ищешь?

– Это ты спроси у Главы Гильдии… Ну, молодые люди, показывайте, чем богаты!

Раз учитель позволил рыться в своих вещах, то ученикам трепыхаться не к лицу. Трое подростков неохотно развязали котомки. С Нургиданом и Нитхой заминки не было, а Дайру неловко дернул завязки, рассыпал содержимое сумы по земле и смущенно начал сгребать свои пожитки вперемешку с «плавучими шишками» – сине-зелеными наростами размером с кулак, которые вся компания по пути собирала на широких листьях «водяной колыбели».

Вескет с приветливой улыбкой помогал парнишке.

– А это что? – спросил он, подобрав с травы несколько пергаментных листов, сшитых вместе суровой нитью. Открыл наугад, прочел: – «…А они все спали, и не было на земле сна, подобного этому, и не будет впредь без воли Безликих…»

Последние слова Вескет произнес наизусть, не глядя в текст.

– Меня учитель заставлял эту главу зубрить, чтоб память лучше была. И еще про магов из Кровавой крепости. Чего ты при себе это таскаешь, паренек? Тоже учишь?

– Так, почитать взял, – буркнул Дайру. – Что, нельзя?

– Да можно, можно… Ну, Шенги, все в порядке. Лауруш сейчас в городе, наверняка будет рад тебя видеть.

– Да что случилось-то?

– Ой, разное… – Вескет незаметно указал глазами на охранника – мол, не поболтаешь при нем. – Да, вот еще… Как выйдешь на дорогу в город – не удивляйся.

– А что там такое?

– Помнишь место, где дорога поднимается на пригорок – и по правую руку Фазаньи Луга видны, как на скатерти?

– Ну, помню. И что там такого? Прилетел дракон и устроил себе на лугу логово?

– Девятнадцать драконов! – хохотнул Вескет. – Там луга сплошь уставлены цветными шатрами. Костры горят, люди бродят толпами… Так ты не подумай, что город в осаде. Оказывается, король еще по весне разослал приглашения по всем замкам. Мол, прошу пожаловать в гости на День Всех Богов… Да не только в наши замки послал, но и в силуранские и грайанские, что ближе к нашим границам. Вот и приехали девятнадцать властителей. Будут воинские игрища.

– Очень, очень занятно! Я про такие слыхал, а вот видеть не доводилось…

Вескет перевел взгляд на заинтересованные физиономии юных спутников Шенги:

– Ты мальцов на испытание привез? Удачи вам, ребята!

Подростки поблагодарили Охотника и двинулись вслед за Шенги по дну неглубокого оврага.

– Запоминайте путь. Выйдем в осинник, через него бежит проезжая дорога. А там и Аргосмир очень, очень близко. Эти Ворота самые удобные, а всего возле столицы – три прохода за Грань… Но кто же это в Гильдии рехнулся – чужим людям Ворота показывать?

– Тот Охотник сказал: у всех ближних Ворот стоят такие караулы, – напомнил Дайру.

Шенги искоса глянул на него.

– А ты зачем поволок с собой рукопись?

Уши Дайру запылали, но взгляд остался упрямым:

– Не верю, что вор взял рукопись случайно. Пусть уж она будет при мне!

* * *

– Очень, очень неудобно сваливаться человеку на голову без предупреждения. Может, он нездоров… или кто-то у него в доме гостит…

Нитха украдкой поглядывала на учителя и недоумевала: что с ним? Куда девалась привычная спокойная властность, ровная уверенность в себе, доброжелательная сила? Человек явно робеет, хотя и старается этого не показывать!

Дайру заметил то же самое – и посмеивался про себя. Все ясно! Перед встречей с Главой Гильдии знаменитый Шенги почувствовал себя мальчишкой. И понятно. Учитель всегда остается самым мудрым, самым сильным, самым главным. Даже если не про него, а про бывшего ученика рассказывают легенды по городам и деревням трех стран…

А Нургидан ни о чем таком не размышлял, просто глазел по сторонам. Он впервые был в столице и теперь сравнивал ее с Издагмиром. И не видел особой разницы – разве что ветер доносит запах моря. А так – и улица не шире, и дома не выше, и фонтаны не бьют на каждом перекрестке, врут сказители. И прохожие вокруг какие-то… ну, не праздничные. Суетливые, раздражительные, громкоголосые… Правда, девчонки, что поглядывали из окон на Нургидана, были очень даже ничего… но девчонки и в Издагмире недурны.

Шенги заметил разочарованный взгляд ученика.

– Эта улица не из самых броских. Ты еще увидишь королевский дворец. И Серебряное подворье, где останавливаются богачи и знать. А какие тут храмы! И обязательно заглянем в зверинец при дворцовом парке. А будет время – и в театр. Тут лучший театр в Гурлиане!

– Угу, – тихонько уточнил Дайру, – их в Гурлиане всего-то два…

– Так что, Нургидан, – посоветовала Нитха, – если ты подумываешь купить этот городок – бери, не прогадаешь.

Нургидан хотел огрызнуться, но учитель заговорил деловито и серьезно:

– Пойду-ка я к Лаурушу один. А вы подождите меня… ну, хотя бы здесь. – Шенги кивнул на дубовую дверь, над которой красовалась вывеска «Шумное веселье». – Бывал я тут. Недурное заведение, есть и похуже. А я все разведаю и вернусь за вами.

Учитель отсыпал Нургидану горсть меди, чтобы ребята перекусили до его прихода. (Нитха при этом ни слова не сказала о кошельке, которым снабдил ее Рахсан-дэр. Можно найти более подходящий случай, чтобы устроить друзьям сюрприз. Хотя после покупки дракона кошелек не так уж туго набит, но все равно деньги немалые…)

– С котомкой таскаться не хочу, тут оставлю. – Шенги протянул свою ношу Нургидану и озабоченно глянул на солнце. – Жаркий будет денек. Пожалуй, оставлю и плащ… только смотрите, берегите его!

* * *

– Спой, милая! Спой, а то у меня что-то паршиво на душе…

Высокая смазливая девушка, прозванная за пушистую рыжеватую косу Лисонькой, охотно взялась за лютню:

– Что тебе спеть, сердечко мое?

Не то чтобы красотка была по уши влюблена в Щегла. Знавала она куда более видных мужчин, чем востроносый, долговязый молокосос. Но трактирной певице на пристало придавать чувствам слишком много значения, а мальчишка был ласков и щедр. К тому же Лисонька слышала, как Аруз говорил: мол, из этого сопляка со временем выйдет самый лихой и фартовый вор в Аргосмире, если Жабье Рыло раньше с ним не разделается. Суждению трактирщика Лисонька доверяла, а умная девушка всегда думает о будущем.

Да и подруги начнут смеяться, если увидят, как от Лисоньки уходит дружок, который еще недавно взирал на нее с немым обожанием.

А ведь уходит! Тертая, опытная девица знала этот взгляд – равнодушно-задумчивый, уплывающий мимо…

Парочка сидела в «боковушке» – комнатке, примыкающей к трактирному залу. В «Шумном веселье» не было номеров, которые трактирщик сдавал клиентам, но в «боковушке» на скамьях могли вздремнуть те, кто устал от пьяного гама. (Девки не водили сюда мужчин – для этого на заднем дворе был сарайчик.) Сейчас двери были распахнуты настежь: Щегол не хотел пропустить появление своего дружка Кудлатого.

Юнец сидел на скамье с ногами, подтянув к подбородку острые колени, и задумчиво разглядывал посетителей, понемногу заполнявших трапезную.

– Что спеть? Да хоть про шлюху, у которой умер старый дружок…

Лисонька склонила голову над лютней, пряча довольно вспыхнувшие глаза. Именно эта песня когда-то привлекла к ней внимание загадочного юнца, который появлялся невесть откуда, исчезал неизвестно куда и не скупился на серебро.

Вспомнил, значит…

Пальцы привычно пробежали по струнам. Низким хрипловатым голосом девица запела на разудалый плясовой мотив, который странно сочетался с горечью слов:

Ну, вот и вся любовь – ушла с костра золой.

Не попрощались мы – уж ты прости, родной!

Я не пойду к костру – на кой я там нужна?

Не место девке там, где голосит жена.

Кабацким пташечкам зазорно плакать-то!

А ты и не любил той бабьей слякоти.

«Когда умру, – шутил, – пляши, веселая!»

Мне серебро твое – дороже золота.

А ты не скряжничал, платил с охотою…

Да все гори огнем – я отработаю!

Пошла по кругу я – притих кабацкий люд…

И не пила еще, да ноги не идут.

Меня певуньей звал – а петь не хочется,

Дразнил смешливою – а не хохочется…

Да что мне слезы лить – смешить кабатчика!

Пляши, гулящая, – вперед заплачено!

Эх, с шеи сдернула я бусы алые,

Гулякам под ноги их разметала я!

Я каблучками бью, я рукавом машу.

Чего таращитесь? Я не для вас пляшу!

А каблучки стучат, а сердце – вперебой!

И было счастьице, да ты унес с собой…

Так закружилась я, что стены вертятся!

Пляшу о том, что нам уже не встретиться.

Не пожалею ног за серебро твое,

За ночи сладкие, за сердце доброе,

За руки дерзкие, за очи ясные…

Ну что, доволен ли, хозяин ласковый?

Хорошо пела Лисонька: вызов и отчаяние, лихая удаль и боль сплелись в ее голосе.

А только зря старалась! Где-то на середине песни этот тощий паршивец перестал растерянно водить глазами по залу: зацепился за что-то своим бесстыжим синим взором, уставился в одну точку. И когда воцарилась тишина – не понял даже, что песня кончилась.

Пришлось Лисоньке тронуть дружка за плечо. Щегол вздрогнул:

– Ах да… славно поешь!

Положил на скамью рядом с девушкой серебряную монету. Встал, потянулся всем своим длинным, гибким телом.

– Засиделся что-то. Пойду с людьми поболтаю.

И – за порог… Лисонька ему уже не «люди», да?

Девица глянула, куда направляется беглый ухажер, и чуть не взвыла от досады.

Потому что в трапезном зале, который уже порядком заполнился гостями, сидела в уголке девчонка-наррабанка в дорожной одежде. Не девушка даже, а именно зеленая девчонка – лет пятнадцать, не больше. Но даже на ревнивый взгляд Лисоньки – на редкость смазливая. Круглолицая, большеглазая, фигурка не по возрасту ладненькая…

Нет, ну что этой заморской змеюке делать в Аргосмире? Сидела бы в своей пустыне под пальмой, пасла бы верблюдов! И не отбивала бы поклонников у гурлианских красавиц!

* * *

Порядочная наррабанская девушка ни за что не станет разговаривать с незнакомцем, который на нее дерзко пялится. Может быть, тихонько укажет на наглеца своему спутнику. (Спутник наверняка есть – как же робкому, тихому созданию в одиночку покинуть дом!) В самом крайнем случае пискнет: «Отцу скажу!..» – наивная угроза воробушка ястребу…

Но отец Нитхи далеко, за морем. Спутники – Дайру и Нургидан – увлеклись игрой в «радугу», ничего вокруг не видят. А бледный востроносый нахал подошел почти вплотную. Навис над сидящей Нитхой, таращится в упор.

Нитха со вздохом вспомнила Рахсан-дэра, который безуспешно прививал ей кротость и хорошие манеры. Мысленно попросила прощения у наставника. Вскинула голову и спросила дерзко, громко и отчетливо:

– Ну и что ты на меня так уставился?

Наглец тут же ответил самым учтивым тоном:

– Раздеваю тебя глазами.

– Все? Раздел? – не смутилась Нитха. – А теперь одень обратно!

Нургидан и Дайру оставили игру, заинтересованно оглянулись, встали. Но синеглазый наглец этого не заметил.

– Крошка, не злись! Я тебя не съем, просто познакомиться хочу! Меня здесь прозвали Щеглом. Если хочешь, могу показать тебе город. Ты ведь недавно в Аргосмире?

– Недавно. И уже вижу худшее, что есть в городе. Спасибо, показал. А теперь исчезни.

– Почему ты сердишься? Разве я что обидное говорю? Как тебя зовут?

– Ее зовут «пошел вон», – послышался ленивый, но очень увесистый голос Нургидана. Он подошел, встал напротив аргосмирца – глаза в глаза.

– Какое красивое наррабанское имя! – так же лениво отозвался неструсивший Щегол. – А ты ей кто будешь? Брат, жених, или просто так нарываешься?

– Просто так нарываюсь, – заверил его Нургидан. – Скачи отсюда, боевой кузнечик, а то у тебя здесь назрела неприятность.

– Правда? И крупная?

– С меня размером.

В этот миг в трактир вошел рослый, плечистый мужчина с густой курчавой бородой. Щегол заметил его краем глаза – и губы юнца тронула чуть заметная улыбка.

– С тебя размером? Ну, это невелика беда! Отодвинем в уголок и…

Щегол не договорил: кулак Нургидана врезался ему в лицо, отшвырнул к стене.

И тут же вошедший верзила метнулся через зал. Он не пытался выяснить, что произошло, уладить дело миром. Просто ринулся в драку.

Нургидан стоял спиной к новому противнику, поэтому бородач успел бы врезать ему своим кулачищем, похожим на боевой молот. Но Дайру (которого бородач не принял в расчет) крепко пнул верзилу по голени. Тот споткнулся, удар ушел мимо головы Нургидана.

По-медвежьи рявкнув, верзила легко подхватил тяжелый табурет. Кому из подростков он бы его обрушил на голову – осталось неизвестным, потому что Нитха, проворно подхватив со стола широкогорлый кувшин, выплеснула вино вояке в глаза.

Лисонька тем временем подошла совсем близко, чтобы не упустить ничего из происходящего. И несколько капель вина угодили на ее желтое открытое платье.

Много ли нужно ревнивой женщине? Был бы повод!

– Ты вином плескаться, паскуда наррабанская?! – взвизгнула она и с наслаждением вцепилась в густые черные волосы соперницы.

Дайру, нырнув под локоть вояки, протиравшего глаза, ухватил взбесившуюся деваху за косу и попытался оттащить ее от Нитхи.

До этого мгновения посетители трактира следили за начавшейся потасовкой с благожелательным интересом посторонних наблюдателей. Но сейчас все резко изменилось: рыженькую певицу в трактире любили.

– Лисоньку нашу трогать?! – взревел жилистый моряк, изукрашенный татуировками. – У, гаденыши заезжие! Бей их, парни!

И первым ринулся в битву – но с маху грохнулся на пол, запутавшись ногами в коричневом плаще с меховой оторочкой (который оказался на полу неизвестно откуда).

Но через него уже перепрыгивали другие: трактир радостным воплем откликнулся на предложение повеселиться. Кое-кто поспешил выскользнуть за дверь, но остальные с удовольствием влезли в рукопашную. При этом никого не смущало, что вся толпа навалилась на двоих подростков. (Нитху вообще никто в расчет не брал, а зря!)

«Заезжие гаденыши» оказались на редкость стойкими и верткими. Дайру перевернул на нападавших широкий стол, отбив тем самым первую волну атаки. Из-за столешницы, как из-за крепостной стены, Нитха метко и азартно пошла швырять в нападающих все, что попадется под руку, – блюда, миски, кувшины. Дайру защищал фланг этого «бастиона», хлеща налево и направо своим боевым поясом.

Нургидан дрался без оружия, как и почти все в этой заварушке. Забияки даже в горячке боя помнили: за клинок в трактирной драке – каторга! Но и без клинков всегда можно найти, чем оглоушить противника. Табуретки порхали по залу, как вспугнутые голуби.

Нургидана оттеснили от друзей, попытались зажать в угол. Но юноша легко вспрыгнул на стойку (под которой едва успел спрятаться Аруз) и ураганом прошелся по ней, налево и направо раздавая пинки во вражеские рожи.

Трактирщик высунулся было, крича про нанесенный ему ущерб, но получил с двух сторон сразу (чтоб не портил людям удовольствие) и поспешно юркнул назад.

Да, в этот день трактир «Шумное веселье» оправдывал свое название!

Почему-то из разных углов то и дело неслись проклятия и брань в адрес какого-то окаянного плаща, который кому-то спутал ноги, кого-то хлестнул по глазам, кому-то, словно мешок, накрыл голову… Если верить этим воплям, весь трактир был выстлан плащами со сволочным характером.

Громила с перебитым носом перемахнул через опрокинутый стол и сшиб с ног Нитху.

– Попалась, курва заморская! – прогундосил он, но больше ничего сказать не успел, потому что получил по башке тяжелым оловянным блюдом и растянулся на полу.

Не вставая, Нитха снизу вверх глянула на своего спасителя.

Над ней стоял Щегол. По скуле расползался синяк, но глаза глядели весело, без злобы.

– Цела? Вставай!

Улыбнувшись, Нитха приподнялась. Вот-вот возьмет протянутую руку… Но внезапно коварная девчонка обхватила Щегла под колени, резко рванула на себя, да еще и боднула головой в живот. Непрошеный защитник врезался спиной в пол.

Нитха не доверяла противникам и не принимала от них подачек…

Дайру заметил, что возле двери стало свободнее, закричал:

– Уходим! Вещи не бросаем!

Нургидану и Нитхе не надо было повторять дважды. Они рванулись к двери, подхватив по пути свои котомки. Нургидан успел поднять еще и плащ учителя.

Троица была уже у порога, когда в трактир ворвались прибежавшие на шум стражники.

Нургидан и Нитха успели юркнуть наружу, а Дайру замешкался, отступил, завертелся меж «крысоловов».

В этот миг отворилась дверь кухни, и старая служанка, по глухоте своей не подозревавшая о драке, чинно вступила в трапезную, держа на вытянутых руках горшок с густой мясной подливой. Дайру свободной рукой выхватил у бабки горшок и с ловкостью отчаяния нахлобучил его на голову ближайшему «крысолову». Тот взвыл и завертелся на месте, как уртхавенский шаман. Подлива потекла по лицу, плечам, груди… Стражники от такого зрелища на миг опешили, и Дайру тут же оказался за порогом.

* * *

Шенги, возвращаясь к трактиру за учениками, был весьма удивлен, когда встретил всю троицу за несколько улиц до «Шумного веселья», причем в крепко потрепанном виде.

– Что случилось? Я где велел меня ждать?

– Мы и ждали, учитель, – негромко сказала Нитха с видом оскорбленной добродетели. – Но там началась драка, и мы ушли.

7

– Ну, здравствуй, сынок, здравствуй! Мне Хиави сказал, что ты уже сюда заглядывал, но не рискнул заявиться сразу! К чему эти церемонии? Знаешь ведь, что здесь твой дом! Я всегда рад и тебе, и тем, кого ты с собой приведешь! – Лауруш Ночной Факел, Глава Гильдии Подгорных Охотников, выпустил бывшего ученика из крепких дружеских объятий и только сейчас соизволил обратить внимание на его спутников. – Милости прошу в мое скромное жилище, молодые люди!

«Молодые люди» заметно робели, стоя в прихожей за спиной учителя.

Только что они лихорадочно приводили себя в порядок у колодца на перекрестке. Нитха переплела косу, растрепанную сумасшедшей кабацкой девкой, и гребнем причесала мальчишек (те от волнения даже не отбивались). Одежда была отчищена, разгоревшиеся физиономии сполоснуты ледяной водой, а с синяками и царапинами уж ничего не поделаешь – так и остались…

Теперь они жались друг к другу – паиньки, примерные ребятишки, радость учителя…

Нет, они не притворялись. Они действительно были подавлены и необычным убранством дома, в который вошли (уж если в прихожей по стенам столько трофеев из Подгорного Мира, то что же в комнатах творится?!)

Над дверью, ведущей из прихожей во внутренние помещения дома, оскалилась челюсть Подгорной Жабы. По стенам искрятся шкуры Прыгающих Змей, они обрамляют два скрещенных топора. Мало какой знаток оружия может похвастаться, что ему довелось видеть такое! Один целиком выточен из полупрозрачного серого камня… кто знает, сколько веков назад создано это диво? Другой топор – бронзовый, с резной деревянной рукоятью. И диковинная резьба, и странная, неудобная форма рукояти, и необычно изогнутое лезвие заставляют сомневаться: а для человеческих ли рук предназначал мастер свою работу?

А напротив грозных топоров на стене висела вещь, целиком принадлежащая Миру Людей: часы в виде домика. Большие, старые, порядком обшарпанные. Видать, давно живут в этом доме и дороги хозяину. Добрые такие, уютные…

Как раз в тот миг, когда ребятишки робко озирали прихожую, часы (словно для того, чтобы ободрить гостей) принялись бить пятый светлый звон. Дверца домика отворилась, выдвинулась планочка, на которой закружилась в танце пара кукол. Механизм от времени разболтался, и деревянные кавалер и барышня шатались, словно пьяные.

Это выглядело так мило и комично, что юные гости осмелели и рискнули поднять глаза на хозяина дома.

Сколько лет Лаурушу? Пожалуй, за шестьдесят. Старик. Но какая красивая, могучая, бодрая старость!

Ребята представляли себе Главу Гильдии похожим на учителя. К тому же слышали, что Лауруш – человек учтивый, приветливый и доброжелательный. И рисовало им воображение такого же невысокого, как и Шенги, тихого старичка с добрыми грустными глазами.

Они совершенно не готовы были увидеть громогласную глыбу, занявшую половину просторной прихожей.

Прошлой весной им поневоле пришлось выйти из-за Грани сквозь неудобные Ворота, ведущие в Уртхавен. Ох, намерзлись они тогда! И сейчас все трое, разом, вспомнили громадного моржа, по-барски развалившегося на голом каменистом берегу.

Похож Лауруш на того уртхавенского владыку! Ой, похож, только громадных клыков нет! И дородная, осанистая фигура, и круглое, с широким носом лицо, и щетинистые густые усы, и маленькие внимательные глазки… И даже рявкнул тот потревоженный морж так же трубно и басисто, как взревел от радости Лауруш, увидев на пороге любимого ученика.

– Как твое здоровье? – почтительно спросил Шенги.

– Паршиво! – ответил Лауруш жизнерадостно и весело. – Сердце бунтует, один раз даже за Гранью прихватило. До ворот еле добрался. Думал, некому будет и костер сложить!

– А ты все ходишь туда один, как… – Шенги быстро оглянулся на учеников. Устыдился укоризны в своем голосе и замолчал.

«…Как пролаза какой поганый, прости Безликие!» – совершенно точно угадал Дайру непроизнесенный конец фразы.

– Почитай, в Гильдии только я в одиночку и хожу, – невозмутимо отозвался Лауруш. – Уж прости старику дурость. Как перестал брать учеников, так и не могу найти себе напарника. Да и привык уже – сам по себе… А чего бояться? Две жизни не проживешь, а одна к концу идет. Я себе уже и преемника выбрал, вся Гильдия знает. Толковый человек.

Шенги огорченно покачал головой, но не удержался, спросил:

– Кто?

– Унсай.

Ученики переглянулись. Им доводилось слышать это имя. Унсай Платиновая Стрела из Рода Нурлао был отважным и удачливым Охотником и уважаемым членом Гильдии.

– Да, – задумчиво кивнул Шенги, – Унсай справится.

– Я подумывал – тебя… Но ты вспыльчивый, можешь дров наломать. Унсай хитрее, с людьми обходительнее. Он и с королем сумеет поладить, и со жрецами… Ох, старый дурень, заболтался! Нас ведь гости дожидаются!

– У тебя гости?

– Нет, у тебя. Когда мне сказали, что ты заходил и будешь снова, я сразу велел рабам накрывать на стол и послал весточку всем нашим, кто в городе. Кое-кто уже пришел, другие скоро будут. Пойдем, сынок, пойдем. А твоими спутниками займется Хиави.

Лауруш повернулся – и все увидели, что за его необъятной спиной, как за крепостной стеной, стоит щуплый человечек. Не стоит даже, а висит меж двух костылей. Одно плечо выше другого, левая нога нелепо скрючена, по переносице и щеке бежит шрам. Но глаза смотрят приветливо и открыто, губы улыбаются.

– Это Хиави Падающий Свет из Семейства Аджугир. Мой помощник, секретарь и вообще правая рука, – сообщил Лауруш подросткам (Шенги, похоже, с человечком был уже знаком.). – Хиави, мы пойдем к гостям, а ты возьми молодых людей под свою опеку. Для начала отведи на кухню и распорядись, чтобы их накормили.

* * *

На кухню? Разумеется. И не имеет значения, что у одного из гостей отец – владелец замка, а другая и вовсе заморская принцесса. Все трое – ученики. А значит, для Гильдии – никто, пустое место. И не сидеть им за столом, где празднуют встречу Подгорные Охотники, а ужинать на кухне, со слугами.

Ребята это понимали и не обижались. Тем более что Хиави оказался человеком гостеприимным и веселым. Он ловко прыгал на костылях, сыпал шутками, расспрашивал ребят о Шенги, об ученичестве, о Подгорном Мире. Вскоре гости почувствовали себя непринужденно. К тому же в «Шумном веселье» они так и остались без ужина, а у Лауруша вкусно кормили.

Но к концу ужина легкий общий разговор принял неожиданный оборот. Хиави упомянул одного Охотника, который и рад бы зайти к Лаурушу попировать, да не может встать с постели. Еле живым вернулся из-за Грани, двое друзей на руках принесли.

– Вот такая работа, – вздохнул Хиави. – Вот такая судьба. Я ведь, ребята, тоже не в пьяной драке покалечен. Подгорный Мир меня разжевал и выплюнул!

Мужчина произнес это, мрачно глядя в свою тарелку. Но сразу вскинул голову, почувствовав, какое холодное, недоуменное молчание воцарилось за столом.

Подростки, перестав есть, глядели на его правую руку. На запястье, где не было браслета Гильдии.

– Что уставились? – хмыкнул Хиави. – Думаете – пролаза?

– Ничего мы не думаем, – натянуто отозвалась Нитха. – Не наше это дело…

– А что, душещипательная история могла быть! – усмехнулся Хиави. – Глава Гильдии приютил искалеченного пролазу… Нет, ребята, все не так. Я ученик Лауруша. Последний.

И рассказал о двух мальчиках, что вместе учились, вместе ходили с учителем в Подгорный Мир. Лауруш гордился обоими и был уверен, что, получив гильдейские браслеты, молодые Охотники останутся напарниками.

На испытаниях им выпало несложное задание: принести лепесток «поющего цветка». Справился бы любой, кто хоть раз побывал за Гранью.

Вошли удачно, в знакомую складку. И почти сразу судьба преподнесла им настоящее сокровище – россыпь «черных градин». Набивая добычей котомки, юноши горланили веселую песню: они обеспечили себя не на один год безбедной жизни!

Зря они так бурно выражали свою радость. Зря вслух называли себя счастливчиками. Подгорный Мир этого не любит.

* * *

– Прижмись к земле! Замри! – негромко скомандовал Урихо.

Дракон, взмыв от самой земли, набирал высоту. Но двое подростков, распластавшихся среди камней, не чувствовали облегчения. Дракон редко хватает добычу с первой атаки. У него плохое зрение, он боится ошибиться, схватить что-то несъедобное или даже опасное.

Но на этот раз никакие неприятности дракона не поджидали. Двое человеческих детенышей на каменистой голой равнине! Беги хоть вправо, хоть влево – кожистые крылья бесшумно отбросят на тебя тень, крепкие когти вонзятся в плечи…

Подростки поступили так, как учил Лауруш: вжались в землю и замерли, надеясь, что подслеповатая тварь примет их за валуны. К тому же бегущую дичь дракону удобнее хватать.

– Слева складка! – прошипел Урихо. – Несколько шагов, доползти можно.

Хиави прокусил в кровь губу, боясь поверить в спасение. Он знал, что Урихо слышит складки, даже если грань меж ними тонкая, как бумажный лист.

– Что там?

– Да плевать, хоть вулкан! Нас же тут жрать хотят! Глянь вверх!

Вверх глядеть не хотелось.

Лауруш учил: не лезь напролом в незнакомую складку! А вдруг там открытое море? Постой на самой границе, прислушайся, погляди, какие миражи возникнут в стеклянном зыбком колыхании воздуха… Но в такой передряге – не до правил.

Хиави осторожно глянул вверх. Дракон, вытянув шею и присобрав крылья к бокам, снижался. Уже не разведка – атака!

– Суму не потеряй! – Урихо резко откатился на несколько шагов влево и исчез.

Разинутая пасть была уже почти над Хиави, когда тот, не вставая, не подставляя себя под надвигающиеся клыки, проворно пополз влево – и почувствовал, что падает в бездну.

Хиави не успел испугаться: щеку оцарапало что–то твердое, рука сомкнулась на том, что подвернулось под пальцы… и парнишка понял, что висит на толстом сухом корне, торчащем из бурого песчаника. Внизу клокотала и прыгала меж валунов река. Злобная, хищная, исходящая бешеной пеной…

Вторая рука заскребла по песчанику, нашла выбоинку…

– Держишься? – послышался сверху голос.

Хиави поднял глаза.

Урихо стоял на узком карнизе. Край обрыва был на уровне его плеч.

Хиави не ответил. Ему казалось, что даже толчок воздуха из горла спугнет хрупкое чудо спасения. Корень, в который он вцепился, был желтым, мертвым и ненадежным. Как он еще держался в этом слежавшемся песке – одни Безликие знают. Левую руку что-то оттягивало вниз. Скосив глаза, парнишка увидел, что сума с добычей висит на локте.

С добычей… Нет, для Хиави сейчас это был вес, тащивший в пропасть. Надо бы сбросить, но так страшно оторвать пальцы от непрочной опоры…

Урихо догадался, о чем думает напарник, и резко приказал:

– Не смей! Осторожно возьми суму и передай мне.

В этой паре командиром был Урихо – всегда, с первой встречи. Привычно-властный тон Урихо вывел Хиави из оцепенения. Он заставил свою левую руку оторваться от отвесной стены, дал котомке соскользнуть на кисть и осторожно поднял над головой.

Урихо перехватил суму, набросил себе на шею.

– Ничего-ничего, – ласково заговорил он, опускаясь на колени на карнизе. – Не дергайся, не хватай меня за руку, а то вместе брякнемся. Сейчас встану поудобнее, подхвачу тебя за шиворот и…

Эти уговаривающие, заботливые интонации были в устах Урихо такими неожиданными, что Хиави, забыв об опасности, изумленно вскинул глаза. Взоры встретились – и сердце Хиави оледенил смертельный ужас. Он понял, понял, что замыслил приятель! Понял за мгновение до того, как Урихо положил руку на корень, за который держался напарник. И беспощадным движением обломил этот корень.

* * *

– Он вернулся, – говорил Хиави со спокойным удовольствием человека, который уже устал терзать себя, оставил прошлое за спиной и теперь просто рассказывает симпатичным собеседникам занятную историю. – Разыграл перед учителем трагедию – хоть на сцену королевского театра. Мол, лучшего друга потерял, почитай что брата! Век буду безутешен!.. Да не знал он, что ниже по течению меня подобрал другой отряд Охотников. Меня крепко побило о камни, вон каким красавчиком хожу! Но был в сознании, мог говорить… и уж поверьте, говорил, да еще как! Представляете, какой шум поднялся в Гильдии?

Ученики, польщенные тем, что с ними говорят как с равными, многозначительно закивали. Мол, как не понять! Напарник предал напарника – страшное дело!

– Урихо стоял насмерть, все отрицал. Мол, он хотел меня вытащить, а мне с перепугу померещилось невесть что. Его слово против моего – и никаких свидетелей. Это моего дружка и спасло, иначе наши гильдейские не стали бы королевский суд тревожить, сами порвали бы гада на ленточки… А так – просто придрались к оплошности: лепесток «поющего цветка» Урихо не принес, не до того было. А значит – не прошел испытание.

Дайру поспешно вставил:

– Я как раз хотел спросить: а что бывает, если ученик не проходит испытание?

– На моей памяти такое случалось трижды, – ответил Хиави. – Все три раза учителя молили Гильдию дать мальчишкам еще одну попытку. Дело унизительное, неприятное, но каждый раз такое разрешение было дано. А тут… Мне рассказывали, Урихо у Лауруша в ногах валялся, со слезами просил: мол, заступись, учитель, перед нашими, пусть дозволят еще раз за Грань сходить, хотя бы в одиночку… все сделаю, что велят… Надо будет – дракона за хвост приволоку! А Лауруш, говорят, ему ответил: «Что ты убийца – это не доказано. И потому ты жив. А вот что ты бросил напарника в беде – про то вся Гильдия знает. Ты опозорил себя и меня. Убирайся с моих глаз!»

– Правильно! – выдохнул Нургидан. Нитха и Дайру кивнули.

– Что самое смешное, – злорадно продолжал Хиави, – «черные градины» у него конфисковали в пользу Гильдии. Сказали: «Ученик не имеет права на добычу, она принадлежит учителю – а почтенный Лауруш брезгует к ней прикоснуться». Так Урихо и смылся ни с чем, я с тех пор о нем не слышал.

– И не услышишь, – ухмыльнулся Нургидан. – Твой Урихо помер три года назад.

– Никакой он не мой… А ты откуда про него знаешь?

В ответ загалдели наперебой три голоса. Ребята спешили поведать о событиях, три года назад взволновавших Издагмир: как Урихо Эхо Оклика, ставший пролазой, связался с грабителями. А когда Шенги выследил и изловил Урихо, свои же дружки убили пролазу, чтоб не выдал остальных. Хотя им это не помогло, не ушли от наказания.

Хиави с откровенным удовольствием выслушал сбивчивый, азартный рассказ.

– Помер, да? Три года как помер? Надо же, как Безликие рассудили! Он меня убить хотел, а я его пережил. Да… Мне тогда тоже браслет не дали. К чему, мол, Знак Гильдии калеке, который меж двух костылей болтается! Вот я и призадумался: а дальше-то как жить? Если бы Охотник из-за Грани таким переломанным вернулся, ему бы до самого костра из гильдейских средств деньги шли, хоть и небольшие. А я Охотником стать не успел, так с какой стати Гильдии на меня тратиться? Одна дорога – милостыню просить… Спасибо Лаурушу – не дал пропасть бывшему ученику, взял секретарем…

В разговоре возникла пауза: каждый размышлял о коварстве и беспощадности Подгорного Мира.

И в эту паузу вплелась просочившаяся в коридор отдаленная песня. Слов было не разобрать: хмельной хор выводил их хоть и душевно, но вразнобой.

– Во стараются! – восхитилась Нитха. – Сколько же их там собралось?

В это время в кухню вошел молодой раб с подвижным, как у обезьянки, лицом, и начал собирать на поднос приготовленные кухаркой блюда с нарезанным окороком, кровяной колбасой и прочими закусками.

– Слышь, Вертлявый, много за столом гостей? – поинтересовался Хиави.

– Да морд двадцать набежало на наше угощение! – дерзко отозвался слуга.

– Ты поговори мне, поговори! – сердито стукнул Хиави костылем об пол. – Вот расскажу хозяину, какими словами ты уважаемых Охотников честишь!

Отнюдь не устрашенный слуга состроил кухарке рожу, ты прыснула со смеху.

Дайру отметил про себя, что в доме Главы Гильдии рабы не запуганы и не забиты. Лауруш определенно нравился парнишке все больше и больше.

– Двадцать человек? – удивился Нургидан. – Так много?

– В городе творятся странные и скверные дела, – наморщил лоб Хиави. – Вы сюда шли – вас у ворот проверяли, верно?.. Вот наши за Грань и не ходят, пережидают пока. А кто из-за Грани вышел, те тоже в столице остались. Хотят знать, чем дело кончилось.

Про странные и скверные дела ребята успели наслушаться, пока сидели в «Шумном веселье». Но каким тут образом замешана Гильдия – не поняли. Что-то Хиави определенно знал, но не собирался откровенничать с учениками.

– Двадцать Охотников сразу… – мечтательно пропела Нитха. – Поглядеть бы хоть одним глазком… хоть в окошко…

– В окошко – не получится, – веселым заговорщическим тоном отозвался Хиави, – у нас под окнами все заросло шиповником, не продерешься. А вот под дверью трапезной – можно! Пирушка дошла до кипения, никто нас не заметит…

* * *

– …А тут мой напарник как заорет: «Узел движется, к нам идет! Бежим, а то в кашу тут все перемелет!» А я ему: «Брось, какой узел? Это гроза в соседней складке!» А он…

– …Дракон с первого захода дичь не хватает? Брехня. Это если над степью или еще где… если добыча никуда не денется… тогда и два, и три захода сделает, чтоб разглядеть, чего цапает. А если с верхушки дерева захочет кого снять, так сразу в когти берет, а потом уже разглядывает, кого поймал…

– …И останусь лежа-ать там, где мертвым свали-ился! Мне судьба подписа-ала лихой пригово-ор! И зачем в одино-очку за Грань потащи-ился? Если был бы напа-арник – сложил бы костер!..

– …А этот гад заявляет: «За „черную градину“ больше двух золотых дать не могу!» А я ему: «Ты с кем, сука, торговаться вздумал? С пролазой, что ли? Цены устанавливает Гильдия. Будешь сбивать – останешься без товара!» А он…

– …И говорит: «Ни в жизнь не поверю, чтоб две бабы смогли пройти в Железную Башню! Там дверь тугая – мужчины втроем еле открывают!» А я засмеялась и отвечаю: «Где сил не хватает, там мозги помогут! Мы с Джариной с собой доски принесли, сделали рычаги и отжали дверь…»

– …Я тебя, Шенги, люблю и ценю, но взять раба в ученики – это ж совсем надо Гильдию не уважать…

Никто из гостей, увлеченных вином и беседой, не заметил ни приоткрывшейся двери, ни уставившихся в щель любопытных глаз. Ученики Шенги созерцали свою мечту.

Подгорные Охотники. Завоеватели смутного, изменчивого мира. Знатоки прозрачных складок. Цвет и гордость Гильдии. Эти люди на каждом шагу сталкивались с Неведомым – и хладнокровно принимали его вызов. Они превращали тайны чужих миров в золото и серебро, они говорили о свирепых чудовищах с той же небрежной досадой, с какой крестьянин говорит о кабане, который повадился портить его огород. Они путешествовали не по картам, потому что любая карта становилась ложью, едва была нарисована. Они не удивлялись, сделав шаг и увидев вместо морского побережья степь или заснеженные горы, и не терялись, какие бы костяшки ни выбрасывала им Судьба в своей бесконечной игре.

Нитха впилась глазами в двух сидящих рядом Охотниц (особенно восхищала девочку статная золотоволосая силуранка, напомнившая Нитхе мать). Ей нравилась спокойная, уверенная свобода, которая ощущалась в каждом жесте этих женщин. Им явно не нужно было доказывать свое равенство с мужчинами.

Нургидан, глядя в трапезную поверх головы Нитхи, жадно впитывал обрывки рассказов об опасностях, битвах с чудовищами, богатой добыче. Яркая, полная приключений жизнь не приелась юноше за три года ученичества. Ему, как и Нитхе, место за пиршественным столом у Главы Гильдии казалось привлекательнее, чем трон любого королевства.

Дайру сидел на полу, чтобы не загораживать друзьям обзор, и серьезным, прицельным взглядом снизу вверх изучал лица гостей. Он знал, что Глава Гильдии призывает двоих охотников, чтобы втроем решить, насколько успешно ученик прошел испытание. Кто из этих шумящих, жующих, поющих людей будет вскоре решать судьбу Дайру и его напарников?

Когда до ушей парнишки долетела злая фраза про раба в учениках и неуважение к Гильдии, Дайру едва не выругался. Но сдержался, лишь недобро сощурил глаза. Обернувшись, спросил ровно и спокойно:

– Почтенный Хиави, а кто этот Охотник – тощий, смуглый, с рыжими волосами?

Хиави стоял на своих костылях за спиной ребятишек, прислонившись к стене. В трапезную не смотрел – он-то там чего не видел? Ответил не задумываясь:

– Долговязый, в черной одежде? Это Фитиль, он из Отребья.

Нитха хихикнула: такой точной оказалась кличка. Мужчина и впрямь походил на длинный черный фитиль из светильника. С тлеющим красным кончиком.

А Дайру возмущенно подумал: «Из Отребья! А я ему, видите ли, нехорош, этому высокородному господину!»

– Мать у него – наррабанка, певица, – продолжал Хиави, который гордился тем, что знает все и обо всех в Гильдии, – а отец – здешний, из Аргосмира. Ученичество проходил у Джарины – вон у той Охотницы, что постарше. Потом поменял четверых напарников – ни с кем дольше двух раз не ходил за Грань. Нрав у него неуживчивый.

«Ага!» – злорадно подумал Дайру. Ему все меньше нравился этот смуглый и рыжий…

– А знаете, с кем он ходит сейчас? – лукаво прищурил глаз Хиави. – С самим Унсаем! Вот повезло парню! Правда, поговаривают, что напарники уходили в Ворота вместе, а возвращались порознь. Небось опять Фитиль показывает свой норов!..

– Унсай, Унсай!.. – заволновались трое гостей. – Где он?.. Который?.. Покажи!

Хиави подвинулся на костылях ближе к двери, отстранил Нитху, чтобы видеть самому.

– Вон тот, что через стол разговаривает с Шенги.

Ученики впились глазами в статного, осанистого, с прекрасными манерами мужчину лет тридцати пяти, с ровными усами и небольшой бородкой. Он пил меньше, чем другие, и не пытался перекричать гостей: повышал голос ровно настолько, чтобы быть услышанным собеседником. Скупые жесты красивых рук довершали облик будущего Главы Гильдии.

Подростки были очарованы.

– Какое лицо умное, – шепнула Нитха, – лоб высокий…

– Расспросить бы, как он прошел насквозь Голодное Ущелье, – мечтательно пробормотал Нургидан.

Дайру не сказал ничего, но подумал: «Хорошо бы именно его Лауруш призвал на совет, когда мы вернемся с испытания!»

– Эге, – узнал вдруг Нургидан одного из Охотников, – смотрите, а ведь это Вескет! Который нас обыскивал! Как он здесь очутился?

– А что такого? – хмыкнул Хиави. – Сменился – да и пришел… А теперь – ходу отсюда, молодежь! Скоро гости начнут расходиться. Раньше-то до утра сиживали, а теперь у Лауруша сердце больное, так гильдейские берегут старика…

Ребята без единого словечка потянулись гуськом за Хиави. Нургидан шел последним. В просторной прихожей, где недавно Лауруш обнимал ученика, юноша задержался, с недоумением огляделся, словно пытаясь что-то вспомнить.

– Ты чего? – обернулся Дайру.

– Сам не знаю… Помнишь, мы на болоте нашли шатер? Там все провоняло таким непонятным, кисло-пряным?.. Верь не верь, а мне в прихожей тот же запах почудился!

8

Не всех успокаивает ночь, не всем смежает веки, не всем кладет на лоб свою черную прохладную ладонь. Счастливы те, кто не тащит в ночное отдохновение груз дневных забот, кто может прильнуть щекой к подушке в ожидании ласковых снов…

Посланника Хастана мучила бессонница. Он то садился на кровать, уставившись во мрак, то вставал, подходил к окну и, откинув край портьеры, мерился взглядами с луной (хладнокровная луна легко выигрывала поединок), то возвращался в постель и закрывал глаза, безуспешно заставляя себя уснуть. Увы, приказывать другим проще, чем себе. А ведь когда-то Хастан преспокойно дрых в шторм – если была не его вахта. Эх, молодость…

Можно усилием воли закрыть глаза. Но что в этом толку, если под веками вспыхнут огненные слова: «Четыре дня…»

Праздник Всех Богов!

Уже сейчас аргосмирцы предвкушают реванш, месть Морскому Старцу за спаленные холодным огнем корабли и погубленных моряков.

На верфях достраиваются еще два корабля, скоро будут готовы к спуску на воду. И во время праздника эти недостроенные суда благословят жрецы всех богов. По очереди, один за другим. Все Безликие и Безымянные прострут свои десницы над верфями.

Тот, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней;

Тот, Кто Движет Светилами;

Тот, Кто Одевает Землю Травой;

Тот, Кто Колышет Морские Волны;

Тот, Кто Повелевает Ветрами.

Все, кому поклоняются в Грайане, Силуране, Гурлиане… чьи храмы строятся теперь и на Семи Островах.

Сам-то Хастан, как большинство моряков, верит в Морского Старца и его дочерей. Так-то оно проще, чем молиться чему-то безликому, узнаваемому лишь по деяниям…

Когда будут уничтожены корабли? До праздника, прямо на стапелях? Или уже потом, с благословением богов на борту?

Пожалуй, после праздника. До этого дня корабли будут охранять, как королевский топорик и золотую маску. А после праздника, глядишь, и расслабятся.

Или в день праздника? Да! Сразу! Это будет красиво, как лихой абордаж!

Эх, поставить бы на рейде несколько кораблей, да ударить по форту из бортовых катапульт, да высадить на шлюпках ораву полуголых, озверевших от жажды крови молодцов!

Хастан зло улыбнулся в темноте. Если все-таки удастся уснуть, хорошо бы увидеть во сне этот славный штурм. Кровь, огонь, крики… король на коленях… мерзкий старик Эшузар, издыхающий на ноже… нахальный принц в рабском ошейнике…

Увы, этого не будет.

И не потому, что Тагиор, глава Круга, уже не тот, кем был в лихой молодости, и интересуется только боевыми псами. Каждые два года собирает на Вайаниди таких же ненормальных с отборными зверюгами, с самых дальних земель наезжают. А Тагиор хозяину пса-победителя приз вручает. Дурацкая забава!

Нет, даже если сам Хастан станет Главой Круга Семи Островов – тоже не повелит вести корабль на завоевание Аргосмира.

Ох, Гурлиан, Гурлиан, загадочная страна!

Сколько мелких владений подмял под себя Великий Грайан, а Озерное Королевство до сих пор само себе голова! Силуран и Грайан, как два могучих борца, веками тяжело топтались, вскинув друг другу руки на плечи и стараясь повалить противника. А небольшой Гурлиан, вклинившийся меж двух гигантов, до сих пор не затоптан ни тем ни другим.

Почему? Хастан знает ответ. Знают и правители Силурана и Грайана.

Во-первых, страна уж очень неудобная для завоевания. Леса да болота, деревень немного, городов еще меньше. Один из полководцев Лаограна писал в мемуарах: Гурлиан только на карте выглядит маленьким, а вражескую армию целиком затягивает в чащи и трясины – еще ни один захватчик не сумел пройти его насквозь!

Во-вторых, эти завоевания захватчикам нужны, как моряку шпоры. Со времен Лаограна правители научились считать. Подсчитали доходы и расходы – и махнули рукой на тихую маленькую страну. Не стоит она военной мощи, брошенной на ее покорение. Не окупится поход. В Гурлиане нет бескрайних полей, где колосятся пшеница и рожь. На клочках земли, отвоеванных у болота, крестьяне с трудом выращивают столько хлеба, чтобы хватило прокормить своих господ и себя. Нет и гор, скрывающих в недрах своих золото, железо и прочую добычу рудокопа. Здесь и ремесла такого нет – рудокоп…

А самое смешное то, что при этом Гурлиан – не нищая страна. Нет земель? Нет богатых рудных жил? Зато есть люди. Таких мастеров, как в Аргосмире, в других землях поди поищи! Кузнецы, ювелиры, стеклодувы, ткачи из привозного материала чудеса творят! И еще есть верфи, на которых строятся лучшие в мире корабли. Да, лучшие, это Хастан должен неохотно признать.

Ну, вздумает кто-то завоевать маленькую страну – и что? Гурлианцы – народ непокорный, на битву выйдут даже женщины и дети. Займутся огнем верфи, погибнут мастера, будут разрушены мастерские. И достанутся победителю-захватчику леса да болота. Завидная добыча – урожай клюквы по кочкам!

Увы, богатство Гурлиана – для мирного времени. Но почему бы Хастану не помечтать о пожаре, который пляшет над ненавистным Аргосмиром?

* * *

Гости разошлись к полуночи.

Слегка захмелевшего Лауруша (старик пил мало, берег здоровье) проводили в его опочивальню Шенги и Хиави. Совиная Лапа тоже был почти трезв: разговор об учениках мог начаться когда угодно, надо было сохранить ясную голову.

В дверь сунулся было раб – помочь хозяину раздеться. Шенги махнул рабу: уходи, мол, без тебя справимся. Опустился на колени возле Лауруша, сидящего на кровати, и принялся развязывать подколенные ремни сапог. Хоть знаменитый Охотник давно носил Знак Гильдии, для Лауруша он оставался учеником. Прислужить учителю – не позор.

Лауруш с интересом глядел, как острые длинные когти черной чешуйчатой лапы бережно и ловко управляются с тонкими ремешками.

Хиави застучал костылями к двери, но у самого выхода обернулся:

– Почтенный Шенги, твоих учеников я поместил прямо над этой комнатой. Для девочки – она ведь наррабанка – велел отгородить занавеской угол и объявил его женской половиной дома на все время, что вы у нас гостите.

И мягко, без стука закрыл за собой дверь.

– Хороший секретарь, – глянул вслед Лауруш. – Моя правая рука. На редкость толковый и старательный. Не помню, чтобы без дела сидел: то денежные записи ведет, то мои письма перебеливает, то снимает копии с записей, что присылают наши гильдейские. Нарадоваться не могу. Вот только в начале лета вышла история… не знаю, смеяться или плакать! Вздумал с ним посоветоваться насчет будущего Главы Гильдии. Говорю: мол, сердце вперебой работает, вот помру – и сам того не замечу. Пора выбрать преемника. Есть на примете человек, самый что ни на есть подходящий. И умный, и надежный, и про каждого Охотника всю подноготную знает, и в гильдейских делах смыслит… И что ты думаешь? Засиял мой Хиави, как зеркальце красотки. И отвечает: «Эти слова – высокая честь для меня! Я не подведу моего господина и буду достоин его надежд!»

Шенги чуть не уронил сапог, который только что стянул с ноги учителя.

– Он что, вообразил, что может стать Главой Гильдии, этот урод с кашей промеж ушей?! У него даже нет браслета, он не наш! Да я бы на твоем месте просто расхохотался!

Лауруш понизил свой раскатистый бас до мягкого, добродушного тона:

– Смеяться над Хиави? Ну что ты, мне бы это и в голову не пришло! Он же действительно моя правая рука. Когда ухожу за Грань – все хлопоты на него оставляю. К тому же… ну, сам знаешь: ученик – всегда ученик, даже если столько лет прошло… Короче, постарался я ему поделикатнее объяснить, что имел в виду Унсая… что Гильдия не поймет, если ее возглавит человек, который не был Охотником… Ты бы видел, как побелел Хиави! Ухватил свои костыли – и прочь из дому. Два дня пьянствовал по кабакам. Потом вернулся, повинился: мол, прости дурака… – Лауруш потер висок. – А с чего это я вообще о нем разговорился? Мы до этого о чем вели беседу?

– О записях, которые тебе присылают наши гильдейские.

– Да, верно… У меня скопился целый сундук потрясающих рукописей. Описания складок, рисунки растений, книги о повадках животных. С твоей книги «Запретная добыча» Хиави снял две копии – уж очень хорошо ты все расписал. Не приведи Безликие, какому-нибудь пролазе угодит в лапы твоя книжка – сколько бед может натворить?

Шенги аккуратно поставил сапоги Лауруша у кровати и сел на резной табурет.

– Ты ведь не просто так вспомнил про мою книгу, верно? Ты думал про корабли.

– Тебе уже рассказали?

– Тут люди ни о чем другом и не разговаривают. Думаешь, кто-то из наших таскает в Аргосмир «жгучую тину»?

– Из наших? Вряд ли. Думаю, пролазы работают.

– А много в Аргосмире пролаз?

– Я думал – совсем нету! Я им такую жизнь устроил, что неповадно стало появляться в столице. Если кто и ползает за Грань, то втихомолку. И добычу им сбывать негде.

– Но все равно нельзя рассказывать властям о «жгучей тине». Если по городу поползут слухи… если аргосмирцы начнут сочинять страшные байки…

– …То наших, гильдейских, толпа в море перетопит. Но я без шума рассказал о своих подозрениях королю. На конфиденциальной аудиенции. Он все понял. Велел командиру стражи отобрать нелюбопытных и неболтливых парней. Ну, ты видел караулы у Ворот…

– Стражникам ничего не объясняли?

– Почти ничего.

– Ясно… Но если это все-таки кто-то из наших?

– Не говори такого, сынок, даже думать об этом не хочу. Хотя, конечно, нынешние Охотники – не тот славный народ, что был во времена моей юности.

Шенги опустил голову, пряча улыбку.

– А ученики нынешние! – ворчал Лауруш. – Глянешь – и невольно подумаешь: куда ж это Гильдия покатится, когда они до браслетов дорвутся? То ли дело вы с Ульнитой… я каждый день вашего ученичества помню! Столько радости вы мне доставили! С такими надеждами я просыпался и засыпал!

Шенги прикусил губу. Он-то помнил, как Лауруш говаривал: мол, им с Ульнитой прямая дорога сперва в разбойничий отряд, а потом на каторгу! Должно быть, хмель привел старика в сентиментальное настроение. Этим надо воспользоваться!

– Не помню, писал ли я тебе, – начал Шенги небрежно-льстивым тоном, – что Нитха, моя нынешняя ученица, – дочурка нашей Ульниты?

Лауруш вскинул голову. Его моржовые усы возмущенно встопорщились.

– Дочь Ульниты, да? Глупец, прежде всего она – дочь наррабанского Светоча! Принцесса… если ты, тупица, понимаешь, что означает это слово!..

* * *

Хиави говорил правду: вдоль всей стены дома шиповник разросся так густо, что не пролезла бы даже кошка. Подслушивать под окном было невозможно… но нельзя же до утра оставаться в неведении насчет того, что думает Глава Гильдии о тебе и твоих друзьях!

Троим самонадеянным подросткам и в голову не приходило, что хозяин дома, пожилой человек, уставший от пирушки, может попросту лечь спать. Нет! Конечно же, сейчас он разговаривает с учителем о трех будущих Охотниках!

Потому Нитха и Дайру стояли возле узкого окна комнаты второго этажа и взволнованно смотрели вниз. А внизу, на резном карнизе, украшавшем окно спальни Главы Гильдии, рискованно растянулся Нургидан. Свесив вниз голову, он чутко ловил обрывки чужого разговора и время от времени, вставая на карнизе, сообщал друзьям то, что удалось узнать.

– Сейчас про тебя говорят, принцесса. Мол, если тебя за Гранью зверюга слопает, то у нас с Наррабаном сроду миру не бывать. О чем, мол, Шенги думал, когда тебя в ученицы брал? Учитель ему говорит: мол, Светоч сам дал дозволение! А Лауруш ему: дозволение – это пока все хорошо. А стрясись беда, так поднимется грохот на полмира!

Нитха закусила губку, опустила взгляд, отяжелевший от отчаяния. А Нургидан вновь припал к карнизу, жадно вслушиваясь в беседу.

– Про тебя толкуют, белобрысый. Твое счастье, что не слышишь! Лауруш осерчал, даже кричит. Мол, такого срама Гильдия еще не знала. Он, мол, еще три года написал, чтоб Шенги дурью не маялся – все равно он, Лауруш, не позволит надеть гильдейский браслет на домашнюю скотину. А учитель ему: в пыль, мол, расшибусь, а парня выкуплю!

– Бавидаг не возьмет денег, – тоскливо выдохнул Дайру и дотронулся до ошейника.

Нургидан вновь нырнул вниз с грацией циркового акробата – но почти сразу резко выпрямился, едва не сорвавшись в чернеющие внизу заросли шиповника.

– Учитель рассказывает про меня… что я – оборотень…

Голос подрагивал от смятения, но гнева в нем не было. Ни Нургидан, ни его друзья не увидели в словах Шенги ничего недостойного. Ученик не может иметь тайн от учителя, Охотник – от Главы Гильдии.

На этот раз Нургидан совсем недолго слушал, какие речи ведутся внизу. Пружинисто вскинулся, опасно балансируя на узкой деревянной планке. Цыкнул на друзей: «А ну, брысь!», – подтянулся на руках на подоконнике и гибко перебросил тело в комнату. Зеленые глаза в свете свечи сверкнули подавленным бешенством.

– Гаси огонь! Ложимся спать! Прогулялись в столицу, двести демонов Хозяйке Зла под юбку!

Ни у кого не хватило жестокости спросить друга, что же сказал Лауруш о появлении в его доме волка-оборотня. Укладывались на соломенные матрасы в угрюмой тишине. Только добрая Нитха вздохнула за своей занавеской:

– Бедный учитель, досталось ему из-за нас…

* * *

Плохо было ученикам Шенги, но кое-кому в эту ночь было гораздо хуже…

Лежащий на куче соломы человек с окровавленной спиной коротко простонал и затих.

– Потерял сознание? – негромко возмутился дознаватель – низенький толстяк в буром камзоле. – Я же велел…

– Притворяется, – хмыкнул палач. – В обморок ему падать не с чего, я свою руку знаю.

– Ну, если притворяется, то уж больно хорошо, – с сомнением протянул толстяк. – Нам его разговорить надо, а не забить. Перестарался ты.

Палач был оскорблен до глубины души. Перестарался! Он же действовал кнутом! А тут он – виртуоз! Может ударом убить муху на спине человека – а на коже и ссадины не останется. Может бить раз за разом точно в одно место, углубляя и расширяя рану. Может с одного удара перебить позвоночник. Забил, ха! Ободрал малость, чтоб развязать язык!

Но спорить с дознавателем не стал. Сказал примирительно:

– Притворяется или нет, а сейчас живо в чувство придет. Морская вода – оно и для ран полезно, и встряхнет как следует…

Подхватив стоявшее в углу ведро, палач с размаху выплеснул соленую воду на истерзанную спину. Вопль огласил подвал. Толстяк брезгливо поморщился.

– Хвощ из Отребья, – спросил он, нагнувшись к пленнику, который диким взглядом обводил подвал, – ты же понимаешь, что это только начало? Если и дальше будешь запираться – возьмемся за тебя всерьез.

Хвощ молчал, тяжело дышал, безнадежно тянул время.

Любой контрабандист, вор или грабитель, работающий на Жабье Рыло (а в Аргосмире на него работали почти все преступники) знал, что рано или поздно может попасть в Допросные Подвалы. И тогда придется стиснуть зубы и терпеть. Откуси язык, но не брякни лишнего! «Ночной хозяин» своих не выдает. Либо даст кому надо на лапу и устроит верному слуге приговор полегче, либо обстряпает побег. А распустишь язык, начнешь закладывать подельников – тогда уж точно конец. Даже если за свою подлость и трусость выклянчишь послабление – все равно тебе не жить. У Жабьего Рыла руки длинные…

Но это ясно и понятно, когда ты гуляешь на воле. Тогда так славно пить за то, чтобы все стукачи подцепили проказу. И ловить на себе восхищенные взгляды девок и мелкого ворья. А как впрямь угодишь в Допросные Подвалы – тут уж все выглядит иначе.

Может, Жабье Рыло и карает доносчиков. Но это еще когда будет. А палач с кнутом – вот он, рядом… Да и так ли беспокоится воровской король о контрабандисте Хвоще? Небось не ест, не спит – все думает: жив там еще Хвощ или его уже забили насмерть?..

– Ну? – переспросил дознаватель. – Будешь говорить?

– Буду, – выдохнул пленник.

Палач отошел к стене, устало опустился на скамью, отложил кнут и прикрыл глаза. Он почти не вслушивался в сбивчивую исповедь Хвоща. Толстяк скрипел пером, постепенно мрачнея: хотя арестованный так и сыпал подробностями, но все они лишь подтверждали то, о чем сообщил королю Глава Подгорных Охотников. А новых ниточек нет…

Хвощ назвал дружка-исполнителя, это прекрасно, он будет схвачен… но вряд ли он много знает о главной фигуре в этом деле. О незнакомце в плаще с капюшоном, на которого работали Хвощ и Филин.

Но перо все же бегало по бумаге, фиксируя все подробности.

– А здание таможни зачем спалили? Вам и это было велено?

– Не было. Это Филин придумал. Мол, раз уж нам попала в руки такая штука, то как же не кинуть таможенникам подлянку? Говорят, Жабье Рыло на него за это сильно осерчал. Филина два дня назад за игрой в «радугу» ножом пырнули, так сразу слух прошел, что не просто игрока в драке порешили, а «ночной хозяин» ослушника наказал.

Дознаватель досадливо крякнул и бросил перо. Так Филин мертв?!

– А этот человек в плаще… неужели ты ничего не разглядел, никакой особой приметы? – Толстяк хотел говорить властно и грозно, но в голосе его проскользнули молящие нотки.

– Примета?! – горько выдохнул Хвощ, глядя снизу вверх на дознавателя. – Есть примета! Да еще какая! И сказать могу, да никто не поверит…

– Ну, почему же? Поверим. Говори.

Пленник, превозмогая боль, приподнялся на локтях и четко, ясно назвал особую примету, которая однажды случайно открылась его взору.

А потом посмотрел на дознавателя, разинувшего рот. На палача, потрясенно привставшего со скамьи. И хрипло расхохотался:

– Я же говорил – не поверите!

* * *

В это время в Издагмире, в покинутой хозяевами башне происходили странные события.

Входная дверь отворилась легко и бесшумно, словно и не была закрыта на большой висячий замок. Тут явно приложил руку либо опытный маг, либо матерый взломщик.

В трапезную вплыла свеча, озаряя стол, лавки, стены, обшитые досками и обтянутые войлоком. Освещала она и того, кто ее нес. Простоватое лицо, этакая физиономия деревенского дурачка под растрепанной копной соломенных волос. И фигура под стать роже – длинная, нескладная, облегченная в потрепанную холщовую рубаху и столь же неказистые штаны. Заурядный ворюга…

Так и решил призрак грайанского десятника, парящий под потолком во мраке, там, куда не достигал мерцающий свет свечей.

Несколько мгновений призрак колебался: сразу прогнать незваного гостя или поиграть с ним, как кот с мышонком? Впрочем, с таким ничтожеством играть вряд ли интересно!

К тому же бдительный десятник углядел, что вор явился не один. Двое сообщников шептались в темноте у двери, не переступая порога. До Старого Вояки долетел обрывок фразы: «Только бы этот дурак слова не перепутал!..»

А-а, налет целой шайкой?!

Старый Вояка, обернувшись огненно-алым драконом, резко снизился перед оторопевшим вором. Весь – огромная пасть, отливающая зловещим багрянцем!

Вор дернулся в сторону, едва не выронил свечу. Даже в неярком свете видно было, как он побледнел. Челюсть отвисла, рот раскрылся – и…

И по трапезной покатились странные слова – тяжелые, отрывистые, угрожающие. Что за народ измыслил такой недобрый, жутковатый язык? И живет ли еще на свете этот народ?

Пришедший выговаривал слово за словом медленно, с запинкой, словно прислушиваясь к подсказке, хотя ни единым звуком, кроме его голоса, не потревожена была ночная тишь. Даже сообщники у двери затихли, замолчали.

Какой бы неуверенной ни была речь вора, действие она произвела поистине чудесное. Огненно–алый свирепый призрак задрожал, расплылся, очертания его стали неясными… и в воздухе соткалась человеческая фигура. Перечеркнутое шрамом лицо с вислыми усами было искажено мучительной гримасой, словно призрак пытался закричать – и не мог.

Вошедший помолчал, уже без прежнего страха вглядываясь в лик укрощенного привидения. А когда вновь заговорил, сама ночь под сводами вздохнула с облегчением, ибо речь его стала ясной и понятной, не терзала больше темноту своей древней страшной силой.

– Отвечай, – приказал ночной гость призраку, – где твои хозяева?

Против своей воли грайанский десятник отозвался:

– Уехали.

– Куда?

– В Аргосмир.

– Когда собирали вещи – взяли ли с собой старинную рукопись? Несколько пергаментных листов, сшитых суровой нитью… Не вздумай лгать, что не знаешь! Вы, привидения, любопытны и вездесущи… Говори!

– Взяли, – с отвращением к самому себе ответил старый воин.

– У кого она?

– У мальчишки-раба Дайру.

– Этот покойник сказал все, что нам нужно, – послышался от дверей голос, привыкший приказывать. – Уходим!

9

Нургидан и Нитха, несмотря на переживания, крепко проспали до утра. А Дайру, хоть и провалился ненадолго в тяжелый сон, пробудился на самом рассвете. Повертелся на соломенном матрасе, понял, что уснуть не удастся, и спустился во двор.

Умылся у бочки с дождевой водой. Осмотрелся, подметил, что слуги Лауруша проснулись еще раньше: из трубы над пристройкой-кухней уже поднимался дымок, а вчерашний слуга (как там его… ах да, Вертлявый) неспешно шел с ведрами к колодцу.

Но не дошел. Углядел что-то поверх невысокого забора, отделяющего двор Лауруша от соседского огородика. Поставил ведра в густую траву, что буйно разрослась возле колодца, и поспешил к забору.

А с той стороны над некрашеными досками возникла чумазая рожица молоденькой служанки. Свидание? Вряд ли. Уж очень у обоих взволнованные физиономии.

Дайру тоже забеспокоился. Подошел к колодцу, забрался с ногами на сруб – сверху, как на ладони, виден соседний двор. За огородиком стена дома и крыльцо. А у крыльца трое стражников беседуют с толстым важным типом – то ли управитель, то ли сам хозяин.

Вертлявый говорил со служанкою недолго, почти сразу вернулся к колодцу.

– Что там стряслось, у соседей? – спросил Дайру, спрыгивая со сруба в траву.

Слуга был рад поделиться новостью:

– «Крысоловы»! Со вчерашнего дня по городу ходят, сегодня вот до нас добрались! Ищут каких-то юнцов, которые вчера устроили драку в «Шумном веселье».

У Дайру екнуло сердце.

– Из-за простой драки – такие поиски? Ну, дотошная у вас стража!

Вертлявый хихикнул.

– Не дотошная, а злопамятная. Какой-то, как они говорят, дрын в ошейнике надел их десятнику на башку горшок с подливой. Вот десятник сгоряча и поклялся, что пить-есть не будет, а доберется и до того раба, и до его хозяина, и до их девки… Эй, ты чего?

Видимо, Дайру переменился в лице…

Бормотнув в ответ что-то неразборчивое, парнишка кинулся к лестнице черного хода – наверх, в комнату, где спали друзья.

Разбудить? Предупредить?.. Нет, это Дайру и в голову не пришло. Он думал лишь о том, что вечером слуги по ошибке отнесли котомку учителя в комнату, где ночевали ученики. И колокольчик, волшебный колокольчик – там, под рукой…

Сомнения? Опасения? Какие, к демонам, сомнения, когда беда рядом?

Дайру на цыпочках поднялся по скрипучей лестнице, бесшумно вошел в комнату. Нургидан повернулся с боку на бок. Дайру замер, ругнул про себя волчью чуткость друга, но успокоился, увидев, что тот продолжает спать.

Дрожащими руками Дайру развязал котомку. Ему казалось, что по лестнице уже топают сапоги стражников. Где колокольчик? А, вот!.. Но почему не поворачивается головка, неужели сломана? Или колокольчик можно разбудить лишь один раз?.. Ох, нет, хвала Безликим, он же просто крутит головку не в ту сторону…

Наконец из пасти вылез гибкий язык с бронзовым шариком на конце. Дайру взмахнул рукой. Тот же долгий, глубокий звон проплыл по комнате, отразился от стен, вернулся – и застыл вокруг юноши незримым колоколом. Никто из спящих не пошевелился. И как тогда, у костра, Дайру понял: никто и не проснется. Стражники не войдут сюда, пока он держит в руках эту таинственную вещь. Ничто из внешнего мира – даже Время! – не посмеет прервать беседу человека с неведомым голосом.

И он прозвучал, этот лениво-презрительный голос:

– Я пришел, чтобы забрать твою беду. Назови ее.

– Я… – начал было Дайру, но от волнения оборвал фразу.

Голос молчал, но это молчание было выразительнее слов. «Ничего, жалкая мошка, у меня в запасе вечность, мне хватит терпения даже на такое ничтожество…»

А Дайру вспоминал: натертая нога, голос во мраке, утренняя хромота Нургидана…

А если и сейчас вместо Дайру арестуют Нургидана? Нет уж, с этим невидимым благодетелем надо держать ухо востро.

– Моя беда в том, – медленно, осторожно начал Дайру, – что сюда идут стражники. Они хотят арестовать меня и двух моих друзей. Вот они спят – Нургидан и Нитха. Если хочешь унести мою беду – отведи арест от нас троих.

– Мне нет дела до твоих друзей, – прозвучали ледяные слова. – Я пришел, чтобы забрать твою беду.

Дайру ждал именно такого ответа. Он не стал давить на жалость или произносить пламенную речь о дружбе. Ответил цинично и нагловато:

– Ага, и посадишь мне на шею другую беду? Мне же скоро проходить испытание. А учились мы втроем, за Грань ходить привыкли ходить втроем. Без напарников я не Охотник, а пустое место. Если сейчас хоть одного арестуют, я провалю испытание. Вся жизнь будет сломана – понял, ты, защитничек?

Ответом было долгое молчание.

– Ладно, – отозвался наконец голос (неужели он дрогнул от неуверенности?). – Будь по-твоему. Я забираю твою беду.

И, словно мыльный пузырь, лопнул невидимый колокол, тишина вновь наполнилась сонным дыханием спящих напарников и тяжелым гудением залетевшего в окно шмеля. И сквозь эту вязь звуков пробились чьи-то шаги на лестнице.

Некогда было класть колокольчик в котомку и завязывать ее. Дайру выпрямился, засунул колокольчик на низкую потолочную балку. И тут же в комнату заглянул слуга:

– Вставайте, гости дорогие… вас во двор сойти просят!

* * *

Десятник был грозен, как сама месть. Глаза его пылали беспощадным огнем, а на лбу и скулах лоснились красные пятна недавних ожогов, обильно смазанные жиром.

«Хорошо хоть глаза целы!» – с раскаянием подумал Дайру.

Взгляд десятника жестко прошелся по лицам подростков. И надо признать, двое из них имели вид изловленных на месте преступников.

Смуглый румянец Нитхи резко поблек, губы девочки подрагивали, взор был полон отчаяния. Нургидан же, напротив, был напряжен, зло сверкал глазами и, казалось, в любой миг готов вцепиться десятнику в горло. Только Дайру держался с видом вежливого любопытства. Ему проще было прятать страх, у него была надежда.

Наконец десятник соизволил перевести взгляд на Вертлявого.

– Еще кто чужой в доме есть?

– Никого, господин! – истово заверил слуга. – Только Шенги Совиная Лапа, он ушел навестить Охотника, которого из-за Грани искалеченным принесли…

– Ну, Совиную Лапу ни с кем не спутаешь, – хмыкнул десятник. – Ладно, парни, айда на соседний двор. Некогда зря тут торчать, город большой. Я тех паскуд хоть из-под земли вырою, хоть из сточной канавы выужу!

– Слышь, командир, – встрял один из «крысоловов», – а ведь эти трое похожи на вчерашних. И длинный как раз в ошейнике!

Командир неспешно обернулся к разговорчивому подчиненному и прожег его взглядом. Наступившая пауза не была долгой, но незадачливый «крысолов» успел мысленно проклясть родную маму за то, что уродила его на свет таким болтливым.

– Эти трое, – разъяснил наконец командир, – молокососы, детвора. Уж с ними-то мы запросто бы справились. И ежели ты, приятель, думаешь, что вон тот тощий белобрысый детеныш может одолеть твоего десятника, стало быть, ты десятника совсем не уважаешь. А ежели ты десятника совсем не уважаешь, значит, судьба тебе целый месяц патрулировать Гиблую Балку и Бродяжьи Чертоги… Пошли, парни! Может, те трое вообще не городские, а с Фазаньих Лугов, из свиты приезжих властителей. Ничего, и там поглядим!..

Когда «крысоловы» исчезли со двора, подростки некоторое время глядели им вслед. Затем наррабанка всхлипнула, вцепилась в рукав Дайру, обессиленно повисла на плече друга.

– О Гарх-то-Горх, гратхэ грау дха! – восслала она благодарение Отцу Богов.

Нургидан подошел к колодцу, молча вытянул ведро и – как был, в одежде – опрокинул его себе на голову. Не оборачиваясь, сказал со снисходительным одобрением:

– А ты, белобрысый, неплохо держался. Мне и то слегка не по себе было, а ты – молодцом…

Дайру как раз решал, сказать ли друзьям про колокольчик. Но от дома уже спешила служанка:

– Дайру здесь?.. А, вижу! Господин требует тебя в комнату.

– Одного? – удивился Нургидан. – Не нас троих?

Дайру ничего не сказал. Но в этот миг он жалел, что его не арестовали. Потому что была лишь одна тема, на которую Глава Гильдии мог говорить с ним с глазу на глаз…

* * *

– Надеюсь, мне не надо объяснять тебе, что ты не должен ничего скрывать? Любая мелочь может оказаться важной.

Взгляд маленьких глазок Лауруша был пронзителен и строг.

Дайру подавленно кивнул. Он чувствовал себя загнанным в тупик. Заговоришь или промолчишь – все равно окажешься предателем.

Три года, день за днем, впитывал он в душу наставления учителя: Гильдия – это святое. Это семья, которая принимает тебя. Ты даешь ей десятую часть доходов, как давал бы деньги старой матери. Ты делишься с нею тем, что удалось узнать, как делился бы опытом с братьями. Если вернешься из-за Грани калекой, Гильдия до последнего костра будет кормить тебя. Если погибнешь, Гильдия не даст умереть от голода твоей вдове. Гильдия устанавливает твердые цены, не давая жадным торговцам обобрать тебя. В ее книгохранилище ты можешь узнать все, что известно о Подгорном Мире.

Ты станешь частью ее, ты растворишься в ней.

Есть два человека, соврать которым – позор и преступление: учитель и Глава Гильдии.

Дайру готов был свято соблюдать эти условия. Но – рассказывать о своей любви?

– Мы сражались с какой-то тварью, которая вылезла из песка… – безнадежно начал подросток, глядя мимо Лауруша.

– Не надо про тварь. Ты же знаешь, что меня интересует.

– Я отбивался от гадины, стоя на большом валуне. Оступился, свалился… вскочил на ноги – и вижу, что я в другой складке.

– Ты чувствовал ее приближение?

– Нет. Переход мгновенный. Та, другая складка – просто чудо. Трава, ручей, цветы…

Дайру беспомощно замолчал. Как выразишь словами слитное очарование свежей зелени, ярких цветочных венцов, нежного ветра и журчания воды? Как опишешь деревья, похожие на арфы: низко склоненные, с ветвями до земли? Как передашь дивную песню ручья, листвы и птиц; песню, в которой главная мелодия – переливчатый, звонкий смех?..

– Там была девочка, – угрюмо сообщил Дайру. – Моих лет или чуть помладше. Одета для охоты. Наряд из тонкого сукна, мягкие сапожки, кожаная курточка вышита бисером. У нее был арбалет и колчан со стрелами. Зовут – Вианни Живая Песня.

– Просто Вианни? Ни Рода, ни Семейства не назвала?

– Нет.

– Красивая?

– Очень! – вырвалось у Дайру. Но он тут же устыдился своего порыва и закончил скороговоркой: – Светлая кожа, синие, почти фиолетовые глаза и мягкая русая коса.

– Мягкая? – холодно переспросил Лауруш. – Ты и это успел выяснить?

Дайру враждебно взглянул прямо в глаза Главе Гильдии. Но все равно ведь придется рассказывать…

– Я объяснил ей, что я из боя. Она не удивилась, только сказала, что бой уже закончился и мои друзья живы. А потом спросила, почему я хожу без арбалета. Давай, говорит, я тебе арбалет придумаю…

– Как-как? А ну, с этого момента подробнее…

– А я и так – подробно… Она встала на колени, свела ладони, будто бабочку ловит. Губку закусила, серьезная стала. Гляжу – в траве у нее под руками лежит арбалет. И колчан со стрелами.

– Припомни, холодом не потянуло?

– Вроде да, – без особой уверенности ответил Дайру. – Вроде как ветерком повеяло.

– Сходится, – кивнул Лауруш. – Охотники, что угодили в ущелье… помнишь, для которых Хозяин построил лестницу… говорят, что каменный откос покрылся инеем. Арбалет у тебя?

– Нет. Она передумала, отдала мне свой. Этот, мол, настоящий, отец его в Ваасмире купил. А то с придуманными вещами одни хлопоты: возьмут да исчезнут. Вот ее отец – тот, мол, придумывает на славу, прочно…

– Да? И что она еще – про отца?

– Что он тут самый главный. Вроде как король…

– Король… – усмехнулся Лауруш в усы. – А потом?

– Потом, – несчастным голосом поведал Дайру, – она спросила, умею ли я целоваться.

– Что-о?!

Дайру снова с вызовом вскинул голову и заговорил яростно, напористо:

– Она – ребенок! Добрый и чистый ребенок, и жизнь знает только по сказкам. А там герои всегда сражаются с чудовищами, а потом целуют красавиц. Я сражался с чудовищем – и она решила, что я…

Хлопнула дверь. Оба собеседника, старый и молодой, с одинаковой яростью обернулись к вошедшему.

У дверного косяка стоял тот самый Охотник, которого Дайру приметил вчера на пиру – смуглый, рыжеволосый. Сейчас его лицо горело возбуждением.

– Фитиль, какого демона?.. – взрычал Глава Гильдии. – Ты что себе позволяешь? Я занят!

– Сейчас еще не так будешь занят, почтенный Лауруш, – отрезал незваный гость, ничуть не смутившись. – Беда пришла для всей Гильдии, беда и позор! Любимчик твой, Шенги… арестовали его!

– Ты пьян, что ли? Ты что бренчишь?

– Правду говорю, чистую правду! Они это в тайне держат, но Унсай в дружбе с командиром стражи, тот шепнул…

– Что?! Говори! – прохрипел побледневший Лауруш.

Дайру не сводил глаз с гостя, принесшего страшные вести.

Голос Фитиля подрагивал – не то от тревоги, не то… неужели от скрытого торжества?

– Люди короля схватили одного из тех, кто жгли корабли. Он показал под пыткой, что «жгучую тину» приносил человек в плаще с капюшоном, они не видели лица. Но однажды плащ распахнулся. И они увидели, что у незнакомца вместо руки – черная птичья лапа…

– Да побери их Болотная Хозяйка… из-за дурацкого навета… мало ли чего наговорит тот негодяй… я этого так не оставлю!

– Унсай пошел во дворец, а меня послал сюда.

– Правильно! Я сейчас же – к королю!

Фитиль посторонился, пропуская ринувшегося из комнаты Главу Гильдии, и сам последовал за ним. Оба даже не подумали о потрясенном подростке, на глазах которого только что рухнул его мир.

* * *

В комнатке наверху еще лежали на полу соломенные матрасы, в углу были аккуратно сложены четы– ре дорожные котомки. Над одной из них – развязанной – стоял на коленях подросток. Лицо его было мучительно бледным, губы твердо сжаты, а в ладонях, как в подрагивающей лодочке, лежал бронзовый колокольчик с рукояткой из «ведьминого меда».

Дайру ни слова не сказал друзьям о волшебной вещи. Почему-то он чувствовал, что решение должен принять сам.

Блестящая змеиная головка глядела на него с беззлобной лукавинкой. Словно говорила: «Ну, стоит ли печалиться? Доверься мне, утопим твою беду в тине под корягой!»

– Беду ты забираешь, спору нет, – хрипло сказал Дайру, – да только не уносишь далеко, рядом оставляешь!

Да, он может сейчас вывинтить язычок, этот шарик на дрожащей спирали, такой безобидный с виду, так непохожий на змеиное жало. И он сможет убедить невидимую силу, что арест учителя – это страшный удар для него, Дайру. Ему же проходить испытание – а кто поручится за него перед Гильдией?

И свершится чудо. Само собой разрешится это ужасное недоразумение. Шенги отпустят, отпустят, отпустят!

Но что случится потом? Кому придется расплатиться за счастливый визг троих учеников, к которым вернется самый дорогой человек?

Может быть, скончается Лауруш – и без учителя останется Шенги?

Может быть, умрет Рахсан-дэр – и наставника потеряет Нитха?

Да хоть бы и кто-то другой, незнакомый… все равно Дайру будет знать, что цена заплачена. Непомерно высокая цена.

Нет. Так нельзя. Подло…

Дайру с ненавистью швырнул колокольчик в котомку, затянул завязку.

– Обойдусь! – сказал он невидимой змейке. – Сам вытащу учителя из тюрьмы. Не знаю как, но выручу. И Нургидан поможет. И Нитха. А ты… ты слишком дорого берешь за труды!

10

Пока в столице рождались и разлетались самые нелепые слухи…

Пока Лауруш и Унсай во дворце делали все возможное, чтобы быть допущенными пред королевские очи…

Пока в Допросных подвалах пятеро стражников, навалившись на Шенги, пытались скрутить ему руки (вспыльчивый Охотник, уяснив суть обвинений, набросился на дознавателя)…

В это время трое его несчастных учеников сидели в своей комнатке, всеми забытые, и думали, как им спасти учителя. Почему-то они не надеялись на Лауруша, Унсая, авторитет Гильдии, милосердие короля, справедливость и здравый смысл. Только на себя.

Нитха успела с презрением отвергнуть предложенный Нургиданом план налета на Допросные подвалы. Нургидан успел растереть в порошок идею Нитхи о личной встрече с королем и попытке запугать его военной и политической мощью Наррабана. А Дайру все молчал, растянувшись на своем матрасе и хмуро глядя в потолок.

Но вот он резко сел, остро глянул на друзей и негромко скомандовал:

– Всем заткнуться!

Нургидан и Нитха послушно оборвали свои бредовые, от отчаяния высказанные домыслы и с надеждой воззрились на приятеля. А тот задумчиво начал:

– Если хотим выручить учителя – надо изловить настоящего виновника. Того проклятого гада, что жег проклятые корабли в проклятом порту. И у нас есть зацепка. Фитиль сказал про «жгучую тину»…

– А это что? – влез Нургидан.

– Не знаешь? Правильно. Вот и Нитха впервые слышит, верно? А я расплатился за знание тем, что учитель меня за ухо оттаскал.

Нургидан и Нитха изумленно переглянулись: это учитель-то?!

Дело оказалось простым и одновременно загадочным. Еще год назад Шенги тайком от учеников писал некую книгу. Глазастый Дайру это дело выследил и, естественно, нашел случай сунуть в записи свой любопытный нос. Прятать книги от Дайру так же наивно, как пытаться зарыть клад посреди рыночной площади в разгар торгового дня.

Любознательный подросток был прихвачен на чтении запретной рукописи. Шенги сначала оттаскал мальчишку за ухо, а потом взял с него слово, что не проболтается друзьям о том, что удалось вызнать без спросу…

– Придется нарушить слово, – мрачно сказал Дайру. – И ладно. Когда выручим учителя – повинюсь, пускай наказывает.

И рассказал про то, о чем учителя ученикам не говорят, пока те не пройдут испытания и не наденут браслеты.

– Есть предметы и живые существа, которые нельзя проносить в наш мир. Ни за какие деньги. Слишком опасно… для мира. К счастью, они встречаются очень редко. А если и встретишь – можешь пройти мимо, не обратив внимания. Вот и «жгучая тина»…

– Это которая сожгла корабли? – спросил Нургидан. – Холодный огонь?

Взгляд Дайру стал рассеянным, заскользил по стене мимо лиц друзей, а голос стал ровным и размеренным, словно юноша читал по развернутому свитку:

– «Водится „жгучая тина“ лишь в болотах за Железной Башней. По виду походит на буро-зеленую жабью икру, запах имеет кисло-пряный. Попав на кожу, может прожечь до кости, а если вовремя смыть тину проточной водой, на коже остаются пятна, похожие на ожоги. Если „тина“ попадает на что-то деревянное – начинает быстро пожирать дерево, светясь при этом, как огонь, который не загасить водою, пока не оставит кучку трухи. Ткань и грубую кожу „тина“ тоже пожирает, а металл проесть не может. Для жизни ей нужна болотная вода, причем только из этого болота. Если зачерпнуть воды с „тиной“ в железное ведро и там оставить, то жизни той „тине“ – два-три дня, не больше. Вероятно, вода выдыхается…»

– За Железной Башней? – прикинул Нургидан. – Ну, кто ж туда ходит? Гиблые места, никакой добычи на возьмешь…

– Не скажи, – возразила Нитха. – Башня – любопытное место.

– Любопытное, но взять там нечего, – упорствовал Нургидан. – А уж в болота за Башней ни один дурак не сунется.

– Значит, нашлись дураки, – невесело усмехнулся Дайру. – И неплохо, думаю, на этом заработали.

– А зачем им жечь корабли?

– Не знаю. Но, видно, очень нужно. И… и они повторят эту попытку через четыре дня!

– С чего ты взял? – изумилась Нитха.

– Они уничтожали корабли с размахом, нагло. Хотели запугать город, заставить о себе говорить. А через четыре дня – Праздник Всех Богов. Мне кухарка говорила, что жрецы призовут благословение на суда, что сейчас на верфи. Да чтоб эти наглецы не воспользовались случаем показать себя во всей красе… ой, не поверю! А это значит… это значит, что наш неведомый приятель обязательно махнет за грань через день-другой. Раньше идти смысла нет – «тина» сдохнет.

– А караулы? – уточнила девочка.

– Ой, караулы! Да я сам сочиню полдюжины способов их обдурить. А тому гаду всего-то один способ и нужен.

– Думаешь, надо устроить засаду у болота? – восхитился Нургидан.

– Ага. Вот вернется Лауруш – надо будет ему подсказать.

* * *

Но зря ученик Совиной Лапы ждал возвращения Лауруша…

Старик свершил невозможное – почти сразу добился аудиенции у короля. Зарфест не только принял Главу Гильдии (лицо весьма влиятельное), но и без гнева, с пониманием выслушал до неприличия яростный монолог в защиту Шенги. Эшузар хотел было осадить посетителя – мол, негоже повышать голос на государя. Но Зарфест лишь отмахнулся от отца, и тот недоуменно замолчал.

А король, чуть качнув золотой маской, сказал сочувственно:

– Я понимаю, ты горой стоишь за друга и бывшего ученика. Но я не могу освободить его даже под твое честное слово. Единственная ниточка в этом темном деле…

– Ниточка?! – загремел Лауруш, превозмогая боль в груди. – Да этот контрабандюга, спасая шкуру от пытки, мог назвать кого угодно… Хоть… хоть наследного принца!

– Спасибо! – с иронией кивнул старику Ульфест со своего перламутрового трона.

Ни король, ни Лауруш даже не обернулись на голос нагловатого юнца.

– Сочувствую, – донеслось из-под золотой маски. – Но ты же сам понимаешь, что в таком деле нельзя верить на слово никому – ни прославленному Охотнику, ни жалкому контрабандисту. Настоящие доказательства добывают иначе…

– Шенги… его пытали?! – Голос едва не отказал Лаурушу.

– Еще нет… ну, почти… Зато для такого серьезного дела мы потревожили почтеннейшего Ваштора из клана Лебедя.

Лауруш замер в предвкушении ужасной вести. Да, он знал, как и все в столице, что высокородный грайанец Ваштор Туманная Скала – маг, хотя и не из самых сильных. Много лет назад он перебрался в Гурлиан и пользовался уважением при дворе Зар-феста. Король очень редко, в особо важных случаях, использовал способности знатного грайанца: тот безошибочно отличал ложь от правды. Увы, сосредоточиваясь на собеседнике, маг терял столько сил, что потом несколько дней бывал болен. Зато никогда не ошибался.

– Ваштор беседовал с Шенги? – с надеждой спросил Глава Гильдии.

– Нет. Твой ученик в таком неистовстве, что разговаривать с ним невозможно. А вот с контрабандистом Хвощом почтеннейший Ваштор потолковал. Сейчас высокородный господин лежит пластом, вокруг него хлопочет лекарь. Но у него хватило сил, чтобы твердо заверить дознавателя: да, Хвощ говорит правду. Он действительно видел под случайно распахнувшимся плащом преступного незнакомца ту самую птичью лапу, о которой поется в балладах и рассказывается в легендах.

Голос короля уплывал куда-то. Лауруш стиснул зубы и приказал себе держаться. Услышанное было страшным ударом, но любимый ученик все равно не мог быть негодяем и преступником.

– Государь, – выдохнул из себя Лауруш, – могу ли я увидеться с Шенги?

– Можешь, – легко согласился король. – Если он с тобой потолкует без черной брани, это пойдет только на пользу следствию.

– Я сделаю больше. Мой государь слышал про такое растение – говорушка?

– Не только слышал… – сказал король.

Под золотой маской не видно было, как скривились в горькой усмешке губы Зарфеста.

А король-отец, отвернувшись, сердито качнул ритуальным топориком. Ну, конечно, он помнил, как после мятежа «бархатных перчаток» подверг своих детей испытанию. У него был всего один бесценный сухой венчик цветка, принесенного каким-то удачливым Охотником из Подгорного Мира, и сын с дочерью пополам выпили тогда бокал вина с зельем.

Ну и что? Разве он, Эшузар, не был прав? Ведь дочь оказалась предательницей! Разве забудешь, как она, со счастливым раскрасневшимся лицом и с блестящими глазами, рассказывала отцу о том, как приняла предложение мятежников-дядюшек, как обещала быть им верной помощницей…

Но именно сын, неповинный в измене, с тех пор носит в душе обиду за тот бокал вина…

Тем временем Зарфест, отбросив неприятные воспоминания, спросил Охотника:

– У тебя есть говорушка?

– Нет, но знаю, у кого есть. Я же Глава Гильдии!

– Думаешь, из твоих рук Шенги выпьет это зелье?

– Конечно. Ученик – он до самой смерти ученик. Разумеется, во время допроса я буду рядом с ним.

– Да, конечно.

Король обернулся к начальнику стражи, чтобы отдать необходимые распоряжения. Лауруш воспользовался короткой паузой – шагнул к молчавшему до сих пор Унсаю, тяжело оперся на его плечо. Хоть на несколько мгновений расслабиться…

И тут накатила невидимая тяжелая волна, выдавила из груди воздух, жестко сжала сердце. Острая боль ударила под лопатку, отозвалась в левой руке. Тьма заволокла все перед глазами, и Глава Гильдии уже не слышал испуганных голосов придворных…

* * *

– Лекарь запретил переносить почтенного Лауруша домой, – рассказывал Унсай нескольким Охотникам, стоя у крыльца дома Главы Гильдии. – Король приказал найти для него кровать во дворце. Больного поместили в одной из комнат левого крыла, оно же почти пустует. Лекарь дал Лаурушу опия, смешанного с вином. Теперь он спит и будет спать очень долго. Пока не встанет с постели, делами Гильдии буду ведать я.

Возражений не последовало. И правда, кто же, если не Унсай?

Временный Глава покинул двор Лауруша, на ходу отвечая на вопросы Охотников, которые следовали за ним. А у крыльца остались трое учеников, про которых все забыли.

– Ну, что?! – гневно обернулась Нитха к Дайру. – Почему не поговорил с Унсаем?

– Он был не один, – возразил Дайру. – Если тот гад – из Охотников…

– Ага, ясно, – перебил его Нургидан. – Я бы вообще никому не верил – ну, кроме вас двоих. И получается, что в засаду на болоте идти придется нам, больше некому.

– В засаду? – задумчиво протянула Нитха. – Мы-то, положим, в засаду пойдем… и сквозь охрану у Ворот как-нибудь просочимся… а вот где достать Снадобье? Учитель в тюрьме, весь запас при нем…

– Смотришь в самую суть, принцесса! – поморщился Дайру.

Все трое подавленно призадумались.

– Да ладно… – вякнул было Нургидан. – Один-то раз… туда и обратно… ради учителя! Я был в Подгорном Мире без Снадобья – и ничего, обошлось!

– Можно и рискнуть, раз очень-очень надо! – неуверенно поддержала его Нитха. – Как говорят у нас в Наррабане, и боится коза крокодила, а к водопою ходит!

– Второй раз опаснее, – резонно возразил Дайру. – А «туда и обратно» – это по здешним меркам. А там, в складках, придется провести несколько дней. Кто знает, в кого мы превратимся за это время? Может, и про учителя забудем.

Тягостное молчание нарушил Нургидан.

– Ну, так надо раздобыть Снадобье. Мы в доме Охотника. Ни за что не поверю, что у него нет запаса… на всякий случай. Где-нибудь наверняка есть тайник.

– Вероятно, даже не один, – согласился Дайру. – Один-то я прямо сейчас могу назвать. Только нам до него не добраться.

Под изумленными взглядами друзей подросток позволил себе чуть-чуть потянуть паузу. Даже в тяжелых и сложных обстоятельствах приятно почувствовать себя фокусником, который сейчас вынет из рукава голубя.

– Нургидан, помнишь, ты говорил, что, как только станешь Охотником, заведешь себе такой же пояс, как у учителя? Чтоб в кисточки были вплетены стальные шарики, а? И что в этих шариках ты, как учитель, будешь хранить Снадобье?

– Ну, говорил…

– А как думаешь, почему Шенги такой пояс носит, у кого он его подметил? Может, подражает своему учителю?

– Ой, правда! – забила в ладоши Нитха. – У Лауруша такой же пояс! С шариками!

– А толку? – хмыкнул Дайру. – Пояс-то во дворце…

Посовещавшись, ребята решили разделиться. Нитха побежала во дворец в надежде проникнуть к больному, навестить его и по возможности стянуть пояс. Дайру отправился вслед за Унсаем – вдруг удастся поговорить наедине! Нургидан остался в доме. Ему предстояло с помощью своего чутья выяснить, не спрятано ли где-нибудь Снадобье.

Встретились все трое за обедом – огорченные и обескураженные.

Нитхе во дворце по шее не дали, но и к Лаурушу не допустили – лекарь запретил беспокоить больного.

Дайру не сумел подкараулить Унсая одного – тот обходил торговцев, убеждал их не расшатывать цены на товары из Подгорного Мира из-за последних событий.

Нургидан учуял уйму запахов, от румян служанки до мышиного дерьма. Но запах Снадобья уловил только в кабинете хозяина дома. Увы, пахло от пустой ступки с пестиком и от чашек небольших весов. Все понятно: здесь Лауруш стряпал Снадобье.

Ученики вновь загрустили.

– Ничего, – попыталась Нитха утешить друзей. – У нас в Наррабане говорят: упасть – полбеды, не встать – настоящая беда…

И тут Дайру бросил безумную идею, за которую все поневоле ухватились:

– Если мы чего-то не можем сделать сами, то нанимаем мастера, верно? Нам нужно раздобыть пояс Лауруша. Значит, надо найти… ну, мастера.

– Вора? – напрямую бухнул Нургидан. Когда боги раздавали людям дипломатические способности, юный гурлианец определенно в очереди не стоял.

– Вора? – удивилась Нитха. Принцесса не была шокирована, просто прикидывала возможные трудности. – А где ты его возьмешь? Они вроде не пристают к прохожим на улице с предложением своих услуг!

– Были б деньги, – простонал Дайру, – я б хоть армию навербовал!

Вот он и пришел, миг сюрприза, который Нитха собиралась устроить друзьям.

– Деньги? – нарочито равнодушно переспросила она. Развязала свою котомку, вытащила за-вернутый в запасную рубашку кошелек. И высыпала прямо на пол, перед онемевшими друзьями кучку серебра, в которой поблескивали две золотые монетки…

11

Бывают у трактирщиков дни, когда все валится из рук, посетитель не идет, кувшины с вином сиротливо грустят на стойке, и совершенно непонятно, кто будет есть жаркое, что готовится на кухне…

А толстяка Аруза, ко всему прочему, еще и мучили тоскливые мысли о вчерашнем разгроме в «Шумном веселье». Разносили трактир целой толпой – а платить ни одна сволочь не желает! И не утешает даже то, что урон невелик: старые скамьи да глиняная дешевая посуда. Нет, правда, почему Аруз за все это должен сам платить? Медяк за медяком – этак все хозяйство по ветру уйдет!

Трактирщик хотел было сорвать зло на служанке – дать ей по затылку, чтоб не рассиживалась в уголочке. Мало ли что гостей нет! Работа всегда найдется!

Но тут скрипнула дверь. Веселый голос окликнул хозяина через всю трапезную:

– Здравствуй, Аруз! Давно не виделись, аж со вчерашнего дня!

Далеко не в первый раз убедившись, что нет предела человеческой наглости, трактирщик медленно обернулся:

– Щегол, зараза, это опять ты?

– Кому зараза, а тебе – гость дорогой! – все так же приветливо и жизнерадостно откликнулся юноша. Без тени смущения пересек трапезную, облокотился на стойку.

– Да как твои глаза бесстыжие на меня смотреть могут? – грозно вопросил Аруз.

– Вроде смотрят, не слепнут от твоего несравненного сияния, – пожал плечами юноша. – А что случилось?

– Ты еще спрашиваешь? После вчерашнего?

– Это ты про то, как вчера меня в твоем кабаке избить пытались? – Щегол тронул кончиками пальцев синяк на скуле. – Аруз, не на того лаешь! Разве я начал драку? Попробовал познакомиться с девчонкой – тоже мне преступление! Впрочем, я щедрый, благородный и великодушный. Хоть и не виноват, но готов возместить убытки. Держи!

И золотая монета тяжело упала на дубовую стойку.

Трактирщик разинул рот. В «Шумном веселье» расплачивались медью, реже – серебром, но золотом – почти никогда.

Ладонь сгребла золотой. Аруз попробовал монету на зуб и повеселел. Его симпатии к Щеглу взлетели до потолка… да что там – до самой крыши! Если бы Щегол целый месяц, день за днем, крушил его заведение, все равно монета покрыла бы убытки.

– Это, ясное дело, от двоих, от меня и Кудлатого, – уточнил щедрый, благородный и великодушный дебошир. – Уж не держи зла и на него тоже.

– Ладно, забыли, – ответил Аруз по-королевски милостиво. – Где он, твой дружок?

– Скоро явится. Он не ждет, что я буду так рано. – И Щегол добавил задумчиво – для себя, не для трактирщика: – Утро выдалось паршивое и для нервов вредное. Даже не думал, что удастся выбраться сюда.

Арузу ужасно хотелось спросить, откуда именно мог сюда не выбраться загадочный Щегол. Но прикусил язык. Тот, кто платит золотом, имеет право на любые тайны, любого размера, веса, цвета, вкуса и запаха. Трактирщик спросил только:

– Может, тебе девочку прислать, чтобы разогнала тоску?

– Девочку? Мне? – скорчил несчастную физиономию Щегол. – Я влюбился. Вчера. Пойду в «боковушку» – валяться на скамье, ждать Кудлатого и слагать балладу о славном трактирном побоище.

Трактирщик благосклонно кивнул и принялся привычным движением протирать тряпкой поднос – это помогало ему размышлять. А размышлять было о чем.

Местное ворье считало, что Щегол является в город из леса. Но Аруз сомневался, что это разбойники присылают шустрого паренька сбывать награбленное. Не потому сомневался, что парнишка не походил на лесного бродягу (спутник его, Кудлатый, как раз подходил, и даже очень). Дело было в вещах, которые продавал юнец. (Трактирщик готов спорить на годовую выручку, что Щегол носил товар только ему. Будь иначе, Аруз об этом знал бы.) Небольшие, изящные, ценные вещицы. Паренек приносил их по одной… ох, не похоже на разбойничью добычу! Особенно запомнилась Арузу сережка-колокольчик. Уж лесная братия, встретив на дороге богатую путницу, выдрала бы из ушек обе серьги!

Все это походило именно на добычу вора. Причем вора удачливого, умного и отнюдь не жадного. Добудет дорогую вещь, толкнет скупщику – и живет себе спокойно, пока деньги не кончатся. Каменных палат так не наживешь, зато отодвигается встреча с удавкой палача.

А вот Жабье Рыло, как шепнули Арузу, усомнился в том, что Щегол вообще ворует. Мол, потянуло юнца из богатой семьи на приключения. Берет тайком от отца семейные побрякушки и сбывает под видом краденого. А раз так, то надо разобраться с пареньком без костоломства. Родители, надо думать, денег не пожалеют, лишь бы в городе не стало известно о развлечениях сыночка, о дружбе его с городским ворьем…

Толковая мысль. Аруз и сам в это поверил. Но, как выяснилось, зря.

Дотошный «ночной хозяин» велел своим людям покрутиться возле домов, где проживают знатные и просто богатые семьи, в которых имеются юноши лет девятнадцати. И взглянуть на этих отпрысков.

В своей округе любой нищий про каждый дом расскажет: кто там живет, да сколько слуг держит, да гуляет ли хозяйка от хозяина… Всех юнцов-белоручек в городе проверили. Ухитрились даже навестить беднягу, который с девяти лет лежит в параличе. Служанка сказала: у молодого господина глаза синие… Но оказалось – не тот!

Даже в домах зажиточных ремесленников глядели! А среди бедноты искать смысла не было. Аруз видел руки Щегла. И готов поклясться своим будущим погребальным костром, что руки эти не знали труда. Руки богача или вора…

Пробовал кое-кто из нищей братии таскаться хвостом за таинственным юношей, но окаянный мальчишка задницей чует слежку, а его неразлучный дружок Кудлатый может кулаком гвозди забивать. С этой парочкой связаться – себя не жалеть…

Размышления Аруза были прерваны скрипом двери и голосом с порога:

– Добрый день, почтеннейший!

Аруз чуть не охнул. Они шли к нему, все втроем, – вчерашние дебоширы, сопливые буяны, драчливые щенки! Ну, он их сейчас!..

Но подростки держались с такой спокойной уверенностью, что хозяин трактира подавил раздражение: «Ну-ка, ну-ка, интересно, что эти гаденыши скажут?»

Как ни странно, беседу начал парнишка в ошейнике. Его свободные приятели молча уступили ему первенство. Невольник заговорил учтиво, но твердо и с достоинством:

– Хозяин, тут вчера затеялась драка, кое-что поломалось и разбилось. Будет несправедливо, если ты останешься внакладе. В драке повинны не только мы, но не пожалеем денег, чтоб с тобой не ссориться.

– Умные речи и слушать приятно, – оживился Аруз. Конечно, он не собирался говорить этим славным ребятишкам, что убытки уже покрыты с лихвой.

Белобрысый подросток раскрыл ладонь – и трактирщик подавился следующей фразой. Потому что второй раз за сегодняшний день перед ним засияла золотая монета.

Наконец Аруз смог заговорить:

– Ничего страшного, всяко бывает. В молодости – да чтоб не побуянить малость!..

Но долговязый паренек, в отличие от Щегла, не спешил расстаться с золотом.

– Погоди, хозяин! Мы не против честной платы, но твои чашки-плошки стоят уж как-нибудь дешевле этого кругляша. Но монета будет твоей, если окажешь нам услугу.

– Луну с неба не обещаю, – процедил трактирщик, не сводя взгляда с тусклого золота.

– Познакомь нас кое с кем.

– Ну, король ко мне не заходит… кстати, зря. А так – почитай, весь Аргосмир перебывал в «Шумном веселье». С кем хотят познакомиться мои юные друзья?

– С тем, кто знает столицу еще лучше, чем ты. Мы в Аргосмире второй день. Многое хочется поглядеть, а особенно королевский дворец. – Паренек подался к хозяину через стойку и закончил веско: – Да не снаружи, а внутри!

Аруз настороженно молчал. Белобрысый продолжил:

– Нам нужен человек, который может пройти во дворец, не отвлекая от важных дел короля, не смущая вельмож и не тревожа стражу.

Аруз, сощурясь, глядел на подростков, которые оказались не так просты, как казались вначале. Гнать паршивцев взашей с их опасными причудами? Но с ними уйдет и монета! А если кликнуть стражу, золотой кругляш укатится мимо ладони Аруза. Этого допустить нельзя….

А что, если…

Взгляд трактирщика метнулся к двери «боковушки»… Почему бы и нет? Если эти наглецы не найдут общий язык… Ну, чем Аруз рискует? Будет еще одна драка? Да за два золотых Аруз своими руками переколотит всю посуду в трактире! А если щенята обнюхаются и договорятся, то Аруз про их дела ничего не знает и знать не желает.

– Есть человек… – очень осторожно начал трактирщик. – У него я видал вещи, какие можно раздобыть только во дворце. Как они к нему попали – не моя забота.

– Годится, – кивнул паренек. – Познакомь.

Трактирщик выразительно повел бровью на дверь «боковушки» – и Дайру припечатал тяжелую монету о стойку.

* * *

Когда в «боковушку» без стука и приглашения ввалились трое знакомцев по вчерашней катавасии, Щегол, валявшийся до этого на лавке, быстро и тревожно уселся. В первый миг парень решил, что это ловушка, но тут же заметил, что у вошедших вид тоже ошарашенный. Возможно, в душе он пожалел, что Кудлатый запаздывает. Но заговорил приветливо:

– Какая встреча! Мы вчера о чем-то не договорили, да? Или вы всю ночь не спали, мучились, что у меня одна скула живописнее другой? – Щегол коснулся кончиками пальцев радужного синяка. – Не терпелось довести мое благородное лицо до совершенства, раскрасив его со всех сторон одинаково?

– Вообще-то можем, если крепко попросишь, – с готовностью откликнулся Нургидан. – Но сейчас к тебе другой разговор.

Незваные гости уселись на скамью напротив. И Щегол (как совсем недавно Аруз) удивился тому, что беседу за троих уверенно повел парнишка в ошейнике раба.

– Нам трактирщик очень тебя нахваливал. Мол, самый ловкий парень в Аргосмире. Не человек, а ручей – всюду просочится. Если, допустим, приезжему человеку захочется поглядеть столицу, так Щегол проведет хоть в мышиную норку, хоть в королевский дворец.

Говоря так, Дайру небрежно поигрывал монетой – подбрасывал и не глядя ловил на ладонь. Можно было поклясться, что золота сквозь его руки прошло видимо-невидимо.

Щегол с легким интересом покосился на эти жонглерские упражнения и усмехнулся:

– А вот мне про вас трактирщик ничего не рассказывал. Не повезло мне, правда?

– Нас зовут «люди-с-золотом-в-кошеле», – мягко отозвался Дайру.

– Правда? – восхитился Щегол. – У нас был тут один, тоже звался «человек-с-золотом-в-кошеле» – вам не родня? Правда, к следующему утру имечко сменилось. Стали его называть «человек-с-перерезанным-горлом-и-без-кошеля»…

Нургидан хотел вмешаться в разговор, но Нитха тронула друга за локоть, и тот подчинился, промолчал.

– Первое имя красивее было, – вежливо поддержал беседу Дайру. – Да и плохая примета – менять имена… Но вернемся к нашим делам. Что бы ты сказал гостю из глухомани, который хочет поглядеть столицу?

– А-а, которого интересуют мышиные норки и королевские дворцы… а что больше?

– Ну, мышиных норок хватает и в глухомани, верно?

– Верно. – Разговор нравился Щеглу, синие глаза смеялись. – Этот гость, которого я не знаю, но уже уважаю, хочет просто поглазеть? Или думает захватить что-то на память?

– Мне кажется, – осторожно сказал Дайру, – приезжего интересует всего одна вещь.

Щегол мечтательно зажмурился.

– Троны, по слухам, прочно приделаны к полу, не отдерешь, – промурлыкал он. – Золотая маска с рубинами? Золотой топорик, да? Я угадал?

Он откровенно развлекался. Нитхе, которая ни на миг не забывала о сидящем в тюрьме учителе, приходилось давить в душе отчаянные злые слезы, поэтому чужое веселье казалось насмешкой. Хотелось как следует стукнуть этого жизнерадостного красавчика.

«Ребенок, – зло подумала она, – избалованный мальчишка, которому ухитрились угодить с игрушкой… и она ему еще не успела надоесть!»

Похожие чувства испытывали и Дайру с Нургиданом. Оба нахмурились и готовы были резко осадить шутника. Но тот вдруг заговорил трезво и разумно:

– Но для чего господину тащиться во дворец? Куда вернее сказать, что ему угодно получить за такую недурную цену. А потом ждать, когда ему принесут то, чего хочет душа!

Слова молодого вора были резонны. Но Дайру, помедлив, покачал головой. Он представил себе, как сообщает прохвосту: мол, из всех сокровищ аргосмирского дворца нам нужна только опояска Главы Гильдии…

Нет уж, лучше рискнуть, чем выдавать тайны Гильдии этому бодрому наглецу!

– Нет? – приподнял бровь Щегол. – Господам, видно, хочется поразвлечься?

Мифический «незнакомец из глухомани» был отброшен за ненадобностью. Дайру ответил так же просто:

– В левом крыле дворца есть комната, куда перенесли почтенного Лауруша, Главу Гильдии Подгорных Охотников, когда с ним случился сердечный приступ. Он спит, мы знаем, ему дали такое лекарство… Нам нужно срочно взять одну из его вещей.

– Странное желание, – посерьезнел Щегол, – но от Подгорных Охотников можно ожидать всякого. Мало ли что у почтенного Лауруша было с собой…

– Тебе-то что за печаль? – не выдержал Нургидан. – Мы же платим! И щедро!

– А можете вообще не платить! – с прежней веселой лукавинкой вскинулся Щегол. – Можете монету при себе оставить. И во дворец проведу, и комнату помогу найти… если эта милая наррабаночка возьмется меня как следует отблагодарить. Ну что, ударим по рукам?

От такого нахальства девушка онемела, поэтому первым успел ответить Нургидан:

– За такие речи бьют не по рукам.

– Рискуешь смазливой рожей, парень! – поддержал друга Дайру. – Знай край да не падай!

– Как говорят у нас в Наррабане, самый умный после кактуса, – подытожила Нитха, опомнившись. – Кончайте треп, давайте о деле!

– О деле так о деле, – разочарованно протянул Щегол. – Кто идет со мною, господа?

Оказалось, что этот вопрос господа между собой решить не успели. Идти хотели все.

После коротких, но бурных споров договорились, что во дворец идут Нургидан и Дайру. Глубоко разочарованной Нитхе было сказано, что она – резервный полк, последняя выручка и спасение на случай, если друзья попадутся.

– Вот и славно, – заключил Щегол, со вкусом потягиваясь. – Пока погуляйте по городу, в столице есть на что полюбоваться. Вот-вот сюда заявится мой дружок Кудлатый, а он надо мной трясется, как наседка над цыпленком. Увидит вас – быть новой драке. Как стемнеет – приходите к памятнику Короля-Основателя. Который возле храма Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней. Знаете, где это?.. Ну, вот и хорошо!

12

Сумерки еще не сгустились над постоялым двором, стоящим у проезжей дороги из Издагмира в столицу. Но немногочисленные постояльцы успели отужинать и готовы были внимать бродячему певцу, который настраивал лютню, делая вид, что в трапезной он совершенно один и петь будет для собственного удовольствия.

Хозяин тоже охотно послушал бы балладу, но не отпускало беспокойство. Не нравилась ему четверка пеших путников, а попросту бродяг, что расположились в углу. Стол большой, а сидят за ним только четверо. Проезжие купцы, люди бывалые, сторонятся этой компании.

Выгнать бродяг ночевать в сарай? Но они заплатили за ужин, не буянили. И есть в них что-то странное. Для своего потрепанного облика слишком свободно держатся, слишком дерзко глядят, слишком уверенно разговаривают. Переодетые господа? Нет, манеры не те… Уж не разбойники ли забрели на ночлег? Не испортить бы отношения с лесной братией!

Хозяин вышел во двор. Плечистый, угрюмый работник заделывал дыру в заборе. Бросил на хозяина вопросительный взгляд, не переставая возиться с доской.

Хороший парень, старательный. По нездоровью тяжести таскать не может, но без дела не сидит, ищет работу по силам. Парень – из лесной братии. Во время налета на купеческий обоз получил стрелу в живот, выжил, но для шайки стал обузой. Приткнулся на постоялом дворе – и рад. А шайка ради бывшего товарища постоялый двор не трогает…

– Слышь-ка, – озабоченно спросил хозяин, – не встречал ты вот таких людей… Своего старшого они кличут – Шершень. Плечи как у тебя, а ростом повыше будет. По всем повадкам – воин. Должно быть, из наемников. Глаза серые и этакие острые…

Работник не ответил, прилаживая доску, но глаза его оживились.

– Второго называют Недомерком – ростом всех перегнал, жердина тощая. Волосы что солома, во все стороны торчат. Морда придурковатая, уши врастопырку. Третий прозывается Красавчиком… рожа и впрямь смазливая, девки таких любят. Бородка светлая, аккуратная, усы холеные, взгляд масленый, глаза малость навыкате. Еще примета – заикается, а потому старается говорить нараспев.

Работник с одного удара всадил гвоздь в доску. Он честно припоминал.

– Еще бабенка с ними, по имени Лейтиса. Не то чтоб совсем молоденькая, но в соку и недурна собою. Рыжая, глаза зеленые, сама – как булочка из печи…

Работник решительно отправил в доску второй гвоздь – с одного удара по шляпку.

– Никогда не видал таковских. И кличек не слыхал.

Хозяин кивнул. С души свалилась тяжесть. Может, эти четверо и разбойники, но не из здешних, а значит, церемониться с ними нечего. Пусть попробуют что-нибудь учинить…

Когда он вернулся в трапезную, певец уже выводил длинное сказание о стародавних делах. Хозяин прислонился к стене и заслушался.

Говорилось в сказании о том, как сошлись пять веков назад пятеро магов, коварных и тщеславных. Каждый из них был изгоем, мир отринул их – и решили они, пробив незримую Грань, уйти в иные Миры. Отвергли они имена, что носили прежде, и приняли новые: Фолиант, Ураган, Орхидея, Немое Дитя и Вечная Ведьма.

Объединив усилия, они прорвали Грань, так возникли первые Ворота. Опьяненная успехом, пятерка колдунов принялась странствовать по мирам, разрывая в клочья незримые стены. В своих нечестивых скитаниях они встретили еще троих чародеев. Чужаки не были людьми, но каждый был для своего народа отверженцем, отщепенцем, и потому они легко сошлись с безбожной пятеркой. История сохранила их прозвища: Ящер, Безумец, Чуткий.

Так Ночных Магов стало восемь, и с новой энергией пустились они в колдовские странствия, не заботясь о том, что чарами нарушают тонкое равновесие движения миров.

И иссякло терпение богов, и грянула беда. Несколько миров смялись в ком, их потоки сбились, смешались – и по сей день переплетены в диком, неестественном течении.

А виновники беды вернулись в Мир Людей и воздвигли в дебрях Силурана крепость, которая была прозвана Кровавой, ибо ужасные преступления вершились в ее стенах.

И долго еще восемь магов гневили Безымянных черными деяниями, пока не грянуло возмездие. Шадридаг Небесный Путь из Клана Дракона, величайший из всех магов всех времен, собрав войско, обрушился на Кровавую крепость, поверг во прах ее стены и расправился с ее хозяевами. Вечной Ведьме удалось улизнуть, остальные же семеро были уничтожены разгневанным Шадридагом. Говорят, и по сей день их призраки тоскуют на поросших лесом развалинах крепости, оплакивая ушедшие времена своего могущества…

Хозяин постоялого двора любил такие долгие, обстоятельные сказания о событиях грозных и чудесных. Он и сейчас от души наслаждался бы, но все удовольствие испортил один из бродяг: тот долговязый растрепа, которого называли Недомерком. Встал из-за стола и зашагал к выходу с таким видом, словно в кружке с пивом обнаружил дохлую мышь.

В окно хозяину видно было, что чудной постоялец уселся на бревно, лежащее у забора, уперся локтями в тощие колени, положил подбородок в ладони и о чем-то призадумался.

Его приятели переглянулись, встали, вышли на двор. Шершень хлопнул Недомерка по плечу, сел рядом. Лейтиса и Красавчик тоже сели на бревно и завели меж собой разговор.

Хозяин с досадой отвернулся. Ну, болтают и болтают, не его забота…

* * *

– Ты чего? – дружески спросил Шершень, хлопнув Недомерка по плечу и садясь рядом на бревно. – Бренчит певец, так и пусть себе бренчит!

– Да мне на певца плевать, – мрачно сообщил Недомерок. – Меня «сосед» задергал. Шибко тонкошкурый! После каждого куплета вылезает: ах, все было не так! Ах, я не могу это слышать! Ах, гнусная клевета!.. Вместо припева, стало быть!

– А моя «соседка» смеялась! – Лейтиса аккуратно расправила складки юбки, чтобы не мять ткань. – Особенно когда Шадридага назвали величайшим магом всех времен.

– Угу, мой тоже ржал, – кивнул Шершень. – Говорит: неужели все легенды такая же брехня? Кстати, зря ржет. Все-таки Шадридаг им настучал промеж ушей, а не они – ему!

Четвертый из компании, Красавчик, сидел на краешке бревна, не встревал в разговор и думал о том, каково это – носить в теле вторую душу. «Соседа», как говорят его друзья.

Привыкли. Шутят. А как страшно все начиналось!

Разве забудешь, как они, четверо бродяг, кружили по силуранскому лесу… как стая крылатых чудовищ гнала их, словно скот на бойню, напролом сквозь чащу – туда, где травы и кусты сомкнулись над развалинами Кровавой крепости…

Разве забудешь уцелевший посреди развалин каменный круг, покрытый чародейными знаками, – ни травинка, ни куст не посмели его коснуться. Как же страшен был стоявший над этим кругом световой столб, в котором сменяли друг друга призрачные фигуры!..

Пятьсот лет, даже подумать жутко! Пятьсот лет торчать посреди леса на руинах, браниться меж собой, попрекать друг друга былыми ошибками, строить планы мести всему человечеству, раз уж давние враги сошли на костер и ускользнули в Бездну…

Как же воспрянули призрачные маги, когда остатки былых чар подсказали им, где добыть могущественный талисман, поделенный некогда на три части. Эти осколки вернули бы им жизнь и власть… но как их отыщешь, если прикован к тюрьме – световому потоку?

Как? Да очень просто. В человеческом теле.

Красавчик не сумел бы связно рассказать о том, что сейчас чувствовал. Он был красноречив только с деревенскими бабенками, этот бродячий прохиндей с напевным голосом. Но помнить… о да, Красавчик помнил каждый миг страшной ночи, когда он и его друзья лежали ниц на черных плитах, а сияющие над ними призраки спорили: кому отправиться на поиски талисмана.

Торчать в плену надоело всем – но в путь все же отправились только трое.

Ураган, воин и маг, один из основателей фехтовального искусства карраджу, оставил световой луч и вселился в тело Шершня, признанного главаря маленькой шайки.

Фолиант, старикашка вредный и въедливый, но весьма многоученый и хитроумный, заставил душу Недомерка потесниться в долговязом теле.

Своенравная и прекрасная Орхидея с брезгливой неохотой проникла в лихую, отчаянную старуху Лейтису. (По воле колдуньи Лейтиса при этом помолодела, чем была весьма довольна.)

Сам Красавчик, хвала богам, остался без непрошеного гостя. Вот и славно. Даже думать мерзко, что в твоем теле живет кто-то другой. Видит твоими глазами, ловит запахи твоим носом, звуки – твоими ушами. Может говорить твоим голосом, приказывать твоим рукам…

Впрочем, его дружки с «соседями» кое-как поладили. К тому же призраки щедро заплатили за помощь золотом из старого клада. И вся компания бодро двинулась на поиски талисмана: по виду – четверо, на самом деле – семеро…

Всякого повидали приятели-разбойники и их «соседи», в разных краях побывали. А пока по свету шлялись, случилось то, чего Красавчик уразуметь не мог. Только понял со слов друзей, что кто-то очень грозный и сильный вконец разнес руины Кровавой крепости, превратил в битый щебень волшебный каменный круг и покончил с многовековым существованием призрачных магов, оставшихся в лесу. Кто так лихо развлекся и как ему это удалось – про то пусть расскажет кто-нибудь помудрее Красавчика. Зато разбойник знает, что «соседи» избежали участи своих сообщников-привидений. Ураган, Орхидея, Фолиант остались в телах разбойников – но потеряли свою силу.

Каждый из «соседей» смотрел глазами человека, который его «приютил». Ощущал вкус пищи, которую тот ел. Слышал все, что происходит вокруг, ощущал боль, холод, жару, но не мог по своей воле даже пальцем шевельнуть. А то, что маг беззвучно «говорил», различал только хозяин тела. Лейтиса говорила: «Такое чувство, будто стерва Орхидея стоит за моей спиной и шепчет тихонько на ухо…»

Лейтиса с Орхидеей проводили в перебранке целые дни – вернее, то время, когда никто из посторонних не слышал беседы женщины с невидимой собеседницей… со стороны выглядело это презабавно. Впрочем, Лейтиса воспринимала это как безобидную потеху. Ругаться она любила и умела, а тут всегда рядом собеседница. Не скучно! К тому же старуха помнила, что за всеми приключениями ей удалось сбросить с плеч годиков этак тридцать и снова стать бойкой молодкой, так что расстраиваться у нее повода не было.

Недомерок и Фолиант чаще хранили молчание, так как глубоко и искренне друг друга презирали. Старый ученый считал неграмотного бродягу говорящим животным, а для Недомерка самой убийственной фразой было «шибко умные все стали!..»

А вот Шершень с Ураганом поладили неплохо. У них было немало общего: оба вояки, оба привыкли командовать, оба предпочитали решать затруднительные вопросы силой… Cловом, правильно сказала Лейтиса: «Спелись, голубчики!»

Красавчик наблюдал со стороны за приятелями, которых стало вдвое больше, и радовался, что ни с кем не делит себя, ненаглядного…

– Скажи Фолианту, – заявила Лейтиса, – мол, чем закатывать истерики из-за песни, лучше бы рассказал, что за рукопись такая, какого демона мы за ней охотимся? А то все «потом!» да «ценность великая»… Мы поверили, тащимся в Аргосмир – а если без толку?

– Не совсем без толку, – поправил ее Шершень. – Лично я не прочь еще раз переведаться с этим Охотником, с уродом когтистым… Но если Фолиант думает, что сможет нас и дальше вести с завязанными глазами, так это кукиш ему! – Атаман ненадолго замолчал, вслушиваясь в безмолвную речь своего «соседа». – Вот и Ураган просит передать, что эту хитрую сволочь он знает не одно столетие. И что Фолиант всегда имел милую привычку чужими руками клады откапывать.

– Клады? – заинтересованно вскинулся Недомерок. Но под сердитыми взглядами сообразил, что услышал всего-навсего старую поговорку. – А-а… Я тоже так понимаю, что хватит нам его слушаться. В башню ту нас понесло – а за каким болотным демоном? Ему рукопись вздумалось стибрить, а я, как мышь перед котярой, трясся перед тем привидением! Да я отсюда и шагу не шагну, пока эта дохлятина…

Недомерок резко замолчал, вслушиваясь в себя. На простоватой веснушчатой физиономии расплылась довольная ухмылка.

– Все, братва! Сломался мой «соседушка», сейчас запоет не хуже иволги! Все обещает выложить – и про рукопись, и про…

Он снова замолчал – а потом начал повторять чужие слова, то и дело запинаясь и сбиваясь с «он» на «я»…

* * *

На заре Железных Времен по всем королевствам, которые король Лаогран не успел еще объединить в Великий Грайан, шла слава о тайверанской школе философии, красноречия, истории и законоведения, которую возглавлял Санфир Ясная Память из Клана Лебедя. Великий ученый брал немалую плату за обучение этим высоким искусствам, но желающие приобщиться к мудрости шли и шли в Тайверан. Были среди них и те, у кого в карманах никогда не бренчало ничего звонче меди. Надежда была и у них.

Великий Санфир в те годы создавал свои бессмертные «Кодекс законов» и «Летопись». Разумеется, этот титанический труд он не смог бы свершить в одиночку. Старательные помощники ездили из королевства в королевство, беседовали с летописцами, делали выборочные копии летописей и доставляли их в Тайверан. Санфир читал копии, выбирал из тех, что повествовали об одном и том же событии, наиболее достоверные, объективные и полные, отдавал на переписку и выверку, систематизировал. С помощниками ученый расплачивался, как правило, знаниями. И обе стороны были довольны.

Во всяком случае, доволен был некий юноша, чье имя не сохранили ни летописи, ни предания. Если бы юноша это узнал, он бы весьма удивился, ибо сам себе пророчил будущность высокую и громкую. Происходил он из полунищего Семейства, но был тщеславен, самонадеян и жаден до знаний. Заявившись в Тайверан почти без гроша, он представил Санфиру образцы почерка – изумительно четкого и ровного – и получил место писца, возможность учиться в тайверанской школе, жилье и еду. Жилье не просторнее собачьей будки, еда весьма скудная, зато учеба – истинное пиршество души!

Так проучился писец около двух лет, выказывая отменное прилежание и делая успехи в истории и философии. А затем произошло событие, направившее его тщеславные устремления в иное русло.

Однажды в особняк на окраине Тайверана, где Санфир предавался ученым занятиям, прискакал всадник и мешком свалился с седла посреди двора. Сбежались домочадцы и слуги, побросали перья писцы, которые работали в пристройке. Хозяин, вышедший на шум, велел всем возвращаться к своим делам, а к прибывшему бедолаге прислать лекаря.

Молодой писец, сгорая от любопытства, поплелся в пристройку. Вскоре туда пришел старший переписчик, принес дорожную суму и рассказал, из-за чего случился переполох.

Оказывается, один из людей Санфира был отправлен в Торшмир, где у городского советника собрана была отменная библиотека. Помощник прибыл в Каменный город, встретил со стороны советника полное понимание, получил доступ в библиотеку и начал скорописью снимать копии с тех документов, которые счел важными и интересными.

Работа была закончена, посланник Санфира собирался проститься с гостеприимным хозяином… но в ночь перед отъездом в городе вспыхнул мятеж. Толпа черни с факелами вломилась в дом советника и начала крушить все, что попадется на глаза, и убивать всех, кто подвернется под руку. Гость советника не стал выяснять, чем именно не угодил его любезный хозяин буйным торшмирцам – просто схватил суму с записями и выпрыгнул в окно, получив попутно в бок ножом от кого-то из мятежников. Уже выводя из конюшни лошадь, он увидел, как над домом встает зарево пожара.

В городе помощник Санфира задерживаться не стал. А вот по пути в Тайверан надо бы остановиться, подлечиться… так нет же, рану счел несерьезной, а захолустным лекарям не доверял ни на медяк. Ну и поплатился: рана воспалилась, началась лихорадка…

Короче говоря, старший писец бухнул перед подчиненным сумку с записями, что доставил злополучный гонец, и велел их расшифровать и переписать набело – не будет же Санфир ломать глаза о значки скорописи!

Велено – значит, сделано.

Пока молодой писец трудился над свитком, наугад вытащенным из сумы, он в смысл написанного не вникал. Да и как вникнешь, когда приходится отдельно разбирать каждое слово, да еще и значки чужой рукой нацарапаны! Понял лишь главное: он переписывает историю о том, как возникли Кланы. Это сказание у Санфира лежало уже то ли в пяти, то ли в шести вариантах, и дотошный ученый не мог решить, какой из них включить в «Летопись». Что ж, вот ему еще один, пусть радуется!

Закончив работу, писец бросил свиток со значками в корзинку, куда складывали ненужные куски пергамента, чтобы потом соскоблить текст и вновь использовать дорогой материал. Заметив, что корзина полна, писец кликнул парнишку-помощника и велел ему заняться делом. Парнишка забрал корзинку и ушел, а писец сшил свеженаписанные страницы толстой навощенной нитью и хотел было взяться за следующий текст. Но поосторожничал: дай, мол, просмотрю готовую работу: не насажал ли ошибок…

Прочитал – и долго глядел перед собой, не в силах поверить строкам, выведенным собственной рукой.

Неужели городской советник не читал того, что хранится в его библиотеке?.. Ну, это как раз бывает, и даже часто. А вот человек, который вел торшмирские анналы, – неужели он не соображал, что именно пишет?

Да, у Санфира скопилось пять-шесть изложений легенды о Двенадцати Магах, основателях Кланов. Все они в разных выражениях повествовали об одном: двенадцать наемников из разбитой армии уходили от врага по диким, безлюдным краям; в поросшем лесом ущелье они наткнулись на родник, вода которого была странной на вкус; несколько глотков погрузили беглецов в сон, который длился два дня и две ночи; во сне каждый из наемников видел себя зверем или птицей; проснувшись, все двенадцать ощутили в себе магическую силу; они вовремя успели покинуть ущелье, которое было закрыто то ли обвалом, то ли землетрясением – в этом источники меж собой не сходятся, зато дружно уверяют, что родник скрылся под толщей камня…

Но ни одна из рукописей даже словом не намекает, где это произошло, на земле какого королевства. Лес? Горы? Ущелье? Уж этого повсюду предостаточно…

А сейчас перед ошалевшим писцом лежала рукопись, где четко, сжато и точно указывалось, как найти это историческое место. Одна фраза, крепко сбитая, с отлично подогнанными друг к другу словами, обесценила все планы юноши на будущее… да что там обесценила – сожгла, пустила пеплом по ветру!

Если есть возможность найти место, где Двенадцать получили магическую силу…

Ну, не может быть, чтобы вода нигде не проточила путь наружу!

И такое знание отдать любому грамотею, который соизволит прочесть рукопись? Ну уж нет! Писец вновь взялся за перо и своим четким почерком начал копию с документа. Точную копию – за исключением одной фразы. Вот эту копию и увидит мудрый Санфир!

Пока юноша трудился, остальные писцы ушли обедать. Звали и его, но он отмахнулся – мол, ступайте без меня!

Копия была готова, осталось сшить страницы… но тут юноша увидел в окне старшего переписчика, тот шел через двор к пристройке.

Скорее! Спрятать свое сокровище!.. Но куда? Под рубаху не запихаешь. В комнате ничего, кроме столов и скамей… да гигантского сундука для рукописей, но он заперт.

А за дверью уже слышались шаги – и в отчаянии писец сунул рукопись в щель между сундуком и стеной.

И тут же вошел старший переписчик. Не заметил ничего подозрительного, отругал ленивого подчиненного за то, что мало сделал. Попутно сообщил, что приезжий бедолага лежит в бреду и, похоже, не выживет.

После его ухода писец попытался достать рукопись из-за сундука. Но проклятое дубовое чудовище то ли было намертво приделано к полу, то ли сволочь-столяр сделал его тяжелым, как грех отцеубийцы… не отодвинуть от стены! А ведь возиться с сундуком пришлось так, чтобы этого никто не заметил!

Сутки прошли в безуспешных попытках вернуть рукопись. За это время удалось узнать, что злополучный гонец скончался. И что высокородный Санфир решил ввести в «Летопись» именно этот вариант сказания о Двенадцати Магах.

А через сутки писец плюнул на все на свете. Сундук за два года никто от стены не отодвигал. Почему бы рукописи не полежать еще? Путеводная фраза звенела в памяти – призывно, пронзительно, властно. Зачем ему куски кожи, испачканные чернилами?

Прихватив кошелек старшего переписчика, писец отправился в путь. На каждом шагу его дразнила, звала вперед та фраза, заученная наизусть. Он засыпал с нею, он просыпался с нею, она стелила ему под ноги незримую тропу. И тропа эта оборвалась в темной пещере, куда пришлось протискиваться по скальным трещинам, едва не свернув себе шею. Да и пещерой это нельзя было назвать – просто расширился лаз в скале, а рука впотьмах нашарила на стене потеки влаги. Странной, терпкой на вкус, вяжущей рот…

* * *

– Я дальше не понимаю… – растерянно сообщил друзьям Недомерок. – Дальше Фолиант бренчит про какую-то обратную волну…

– Нет, это как раз дело понятное, – после короткого молчания объяснила Лейтиса. – Вот мне сейчас Орхидея рассказала: когда чародей впервые чувствует свой Дар, а управлять им еще не умеет… это как сесть на необъезженную лошадь. Ты чего-то хочешь – а Дар сделает все наоборот. У того дурня-писца не было учителя, объяснить было некому…

– Во-во! – обрадовался Недомерок. – Именно так. Писец прямо в пещере и уснул. А проснулся, выбрался наружу – и почувствовал, как в крови заиграла волшебная сила. Ну, и захотел враз перенестись в Тайверан. А Дар все сделал наоборот. Перенес его не через… как его, повтори… не через пространство, а через время. И не вперед, а назад. Лет на триста.

Лейтиса охнула. Шершень присвистнул.

– И еще, – продолжал Недомерок, – в памяти стерлось то, что он последние дни повторял назубок. Забыл дорогу от Тайверана к пещере – именно потому, что об этом больше всего думал!

Красавчик, приоткрыв рот, слушал Недомерка, как дети слушают бродячего сказителя.

– Бедняга не сразу понял, в какую передрягу угодил. А когда понял… ну, жить как-то надо! А историю он учил у самого Санфира. Припомнил, что король Джиликат привечал мудрых и ученых людей. Подался к нему, пробился во дворец, поразил там всех ученостью, особенно по части философии… это я его слова говорю… расхвастался, шибко умный!

– Дальше ясно, – сухо бросил Шершень. – Вот мой «сосед» уже черными словами бранится. Они-то считали, что Фолиант жутко прозорливый, любое историческое событие наперед предвидит! А он, прохвост, все знал из летописей!

– Эй! – сообразила Лейтиса (сама, без помощи Орхидеи). – Если так… выходит, Фолиант заранее знал, что Шадридаг разгромит Ночных Магов, а от Кровавой крепости крошево оставит. Так с какой дури он в это провальное дело влез?

Недомерок помолчал, вслушиваясь в ответ Фолианта, а потом удивленно ответил:

– Тут ерунда выходит. Он говорит: во времена его молодости не то что историки – дети малые знали, что Восемь Ночных Магов отбили войска Шадридага, подчинили себе почти все края, которые сейчас мы зовем Силураном, и заставили почитать себя как богов. Говорит, правили после этого полтораста лет. А лет за тридцать до Железных Времен перессорились и друг друга извели.

Ответом было ошеломленное молчание. Наконец подал голос Шершень:

– Это что же – вся история поменялась из-за того, что одного мага-недоучку в прошлое закинуло?

– Может, и не из-за этого, – задумчиво сказала то ли Лейтиса, то ли Орхидея. – Что мы знаем о течении времени?

– Он еще говорит, – уточнил Недомерок, – что пробовал менять разные мелкие события, про которые читал в трудах историков. В свою пользу, ясное дело. И ничего, менялось самым удачным образом…

– Ураган просит передать: «Доменялся, кретин!» – усмехнулся главарь.

– Ага, – ответно ухмыльнулся Недомерок. – Шибко умный потому что!

– И что мы тепе-ерь будем де-елать? – нараспев вмешался в разговор Красавчик. Все разом обернулись к нему – словно заговорила колода для рубки дров.

– А правда, что теперь? – подхватила Лейтиса.

– Он говорит, надо найти рукопись, – принялся Недомерок повторять слова «соседа». – Он ее увидел, когда я проходил мимо лавки книготорговца. Шенги ее как раз покупал, в руках держал. А глаза у меня зоркие, вот Фолиант свою работу и признал… Говорит, надо добраться до той пещеры. Если, мол, все четверо станем магами – сумеем подобрать для «соседей» тела. Будет нас семеро – наделаем дел!

– А то вы, дохлятина древняя, мало наделали! – возмутилась Лейтиса. – Вас в свое время били, так теперь хотите наши бока под тумаки подставить?.. Орхидея, заткнись, когда я разговариваю… Чего-о?! Да сама ты после этого дурища еловая, необструганная… шлюшка замызганная, кошка драная, помоечная шваль…

– Бабка, цыц! – по привычке прикрикнул главарь.

– За бабку – в глаз! – немедленно откликнулась Лейтиса. – Какая я тебе теперь бабка? Внучек нашелся!..

Тут ссора оборвалась: мимо распахнутых ворот пронеслись трое всадников. Впереди скакал седой наррабанец, похожий на орла. Благородный облик, гордая посадка в седле. За ним следовали двое слуг – чернокожие хумсарцы в диковинных нарядах.

– Эх, кони хороши! – с завистью сказал Шершень.

– Знать бы заранее – остановили бы их на дороге, упросили бы отдать лошадок, – мечтательно улыбнулась матерая разбойница Лейтиса.

– Нет, – твердо сказал атаман Шершень. – У таких на пути становиться – себе дороже. Наваляют. Даром что их трое, а нас четверо.

– Та-ак ведь их гла-авный – ста-арик! – удивился Красавчик.

– Ну и что? Он – воин, я таких видел…

– И я видела, – отрешенно, задумчиво протянула Лейтиса, – где ж я его видела?.. О, помню! В Издагмире, с той заморской соплячкой Нитхой! Они по улице вместе шли, разговаривали! А теперь он в столицу скачет?

Четверка многозначительно переглянулась…

– Ли-ихо ска-ачет, – пропел Красавчик. – Надо-олго на-ас обго-онит!

– Нет, – усмехнулся Шершень. – Мы появимся в Аргосмире почти одновременно с ним, хоть и не гоним скакунов. Наши «соседи» знают прорехи в Грани уж как-нибудь получше, чем Гильдия. В конце-то концов, это ж они когда-то Грань из-решетили! Вот и проведут нас быстренько до столицы…

– За Грань? – поморщилась Лейтиса?

– Да мы ненадолго! И безопасными тропинками! Ураган ручается…

* * *

– Что значит «не сумел достать»?

Щегол не глядел на собеседника. Он лежал на скамье, закинув руки за голову, глядел в потолок и цедил слова так лениво, словно в десятый раз пересказывал наскучившую историю. Но Умменес Глиняная Ограда, служитель с Серебряного подворья чувствовал себя от этого равнодушного голоса весьма неуютно. Он оглянулся – но у выхода торчал, подпирая дверной косяк, бородатый детина.

– Ну, не сумел… – вякнул Умменес. – Книжища такая, что под рубаху не сунешь и со двора не унесешь. Да и вообще ее брать… заметят ведь!

– Понятно, – вздохнул Щегол. – Как до дела дошло, так «заметят»… А люди говорят: кто слово не держит, тот на свете долго не живет…

– Примета такая, – негромко уточнил от двери Кудлатый.

Умменес уже не в первый раз проклял день и час, когда сел играть с этой парочкой в «радугу».

– Проигрыш я отдам. Деньги достану.

– Так же, как книгу достал? Нет уж, мы с Кудлатым твой проигрыш сами вернем. Сходим на Серебряное подворье, попросим провести нас к почтеннейшему Хастану. И скажем: «Не хочет ли господин посланник заплатить за рассказ? Здешний слуга Умменес по всем кабакам треплет доброе имя хозяина. Болтает, будто господин посланник в свите своей привез алхимика по имени Эйбунш. И якобы тот Эйбунш в подвале ставит богомерз-кие опыты – не иначе как варит отраву на пагубу гурлианскому королю и всему Аргосмиру. Что на тех опытах вызнает, то в здоровенную книгу пишет, а прислуге про алхимика болтать не велено…» Как думаешь, раскошелится посланник?

Умменеса прошиб холодный пот. По слухам, и сам Хастан, и его свита – из бывших пиратов. А пираты круто обходятся с теми, кто болтает лишнее.

– Да я что, я бы рад… у нас ведь со двора книгу не вынесешь: у ворот охранник стоит, глазищами зыркает!

– А с корзинкой за покупками пойти? А книгу на дно корзины положить?

Умменес побледнел, в испуге замотал головой.

Щегол вздохнул.

– Кудлатый, будь другом, принеси нам всем вина, – устало попросил он.

Бородач мгновение помедлил, а потом молча вышел, прикрыв за собою дверь.

Щегол тут же обернулся к Умменесу. Юноша отбросил небрежную томность, он был серьезен и деловит, заговорил быстро и четко:

– Сможешь этой ночью напроситься в сторожа – по двору ходить?

– И напрашиваться не надо, сегодня мой черед.

– Отлично. Возьмешь потихоньку у алхимика книгу… еще как возьмешь, попробуй только не взять! На заднем дворе, где за стеной Грошовый тупик… там еще дерево у стены растет… у этого дерева жди меня. За полночь, ближе к утру, закрепи на ветке веревку, а конец брось через стену, чтоб я мог влезть. Я забираю книгу – и мы квиты. А не сделаешь – завтра иду говорить с Хастаном…

Открыв пинком дверь, вошел Кудлатый. В руках у него был поднос с кувшином и тремя кружками.

– А мы уже договорились, – лениво протянул Щегол. – Умменес завтра еще раз попробует вынести книгу с подворья. Сюда и притащит, в «Шумное веселье»… Ну что, приятель, сладим дело?

– Сладим, – обреченно вздохнул Умменес.

* * *

До сих пор Блохе не доводилось в одиночку выполнять заказ. Разнюхать, когда жертва пройдет по нужному переулку, или на углу «ветер послушать», пока другие с бедолагой разбираются, – это всегда пожалуйста! А вот чтобы самому дело провернуть от начала до конца – такого случая еще не подворачивалось. И вдруг заказ – и на кого?! На великого героя, про которого легенды рассказывают! Это как же свои будут уважать Блоху?

Не справится? Еще как справится. Если этот хваленый герой и трепыхнуться не сможет, хоть заживо его на костер клади!

А главное – кто заказчик? Жабье Рыло! Вот такая честь выпала Блохе, такой почет и уважение! Нет, ясное дело, приказ-то он не сам отдает, но все-таки через одного из своих ближних подручных!..

– Совиная Лапа так буянил, что его на всякий случай приковали к стене – до утра, до следующего допроса. Уж со скованным-то пленником разберешься?

– Да, господин.

– Все-таки будь настороже, не хлопай ушами по спине. Шенги есть Шенги.

– Да, господин.

– Табишу уже заплачено. В полночь к нему придет сменщик, на которого все и будет свалено. Табиш его напоит вином с нужными травками, а потом откроет тебе дверь.

– Да, господин.

– Я бы все дело Табишу поручил, но он до самого Праздника Всех богов соблюдает Малый Обет. Старые грехи замаливает.

– Да, господин.

Это Блохе, конечно, повезло, что старшего тюремщика грехи заели. Малый Обет – значит, нельзя убивать ни одно живое существо, даже мух и комаров. Так что пускай та тюремная харя хоть до поноса обзавидуется, а вся слава и весь почет за мертвого Подгорного Охотника достанутся – ура! – Блохе!

* * *

Обычно охранники Серебряного подворья гнали прочь разносчиков и прочую горластую шантрапу. А этого торговца дешевыми украшениями впустили во двор, хоть и пошумели: мол, шляются тут всякие… ну ладно, заходи, вдруг да приглянется кому-нибудь твой хлам…

Шумели не для торговца – для однорукого нищего, что сидел у ворот. Каждый день на этом самом месте. Не уходил, хоть тут и скверно подавали. И то сказать, зачем ему милостыня? Ему в другом месте неплохо платят, такому глазастому да приметливому…

Хастан Опасный Щит, посланник Круга Семи Островов, вышел к пришлому человеку, изображая ленивую заинтересованность. Ему хотелось ударить «торговца» по плечу, спросить: «Ну, просоленная душа, каково плавается с новым капитаном?» Но нельзя, нельзя. Из окна наверняка поглядывает какой-нибудь слуга, который получает прибавку к жалованью из тех же рук, что и нищий у ворот. А потому Хастан с показным равнодушием протянул руку к горке безделушек – мол, прихоть, каприз…

Но рука замерла над лотком. Поверх кучки грошовых поделок лежала бронзовая рыбка с колечком в плавнике. Такие фигурки привязывают к поясу – для красоты.

Такие – да не такие! Эту бронзовую рыбешку Хастан последний раз видел на Вайаниди, Высоком Острове. На ладони Тагиора, Главы Круга.

«Если тебе пришлют этот знак…»

Посланник, помнится, тогда хмыкнул про себя: угу, пришлют, как же… Выходит, ошибался! Ай да Тагиор! Ай да одряхлевший любитель боевых псов! Жив, стало быть, в нем тот лихой капитан, что вел «Наглеца» прямо на береговые катапульты Яргимира!

– Да, капитан, да! – тихо и весело шепнул «торговец». – Мы стоим в Кружевном заливе. Помнишь, где мы меняли фок-мачту на «Раскате»?

Помнит ли Хастан? Еще как помнит! Отличное место. Побережье изрезано причудливыми заливчиками – настоящее кружево. Можно спрятать хоть эскадру!

Хастан взял с лотка тяжелую рыбку. Достал из кошелька монету, не глядя протянул «торговцу».

Тот поспешно спрятал монету, сдержав удивленный возглас: бывший капитан платил золотом.

– Пять кораблей! – истово и тихо добавил он. – Если что, пришли с кем-нибудь эту рыбку, а уж мы…

Но Хастан уже успел прикинуть возможный оборот событий.

– Вряд ли, – сказал он с сожалением. – Вряд ли, боцман. У меня и без кораблей пока неплохо получается. А сорвется – так у меня другая затея есть, все уже подготовлено… А знаешь, боцман, не так уж это скучно – быть дипломатом. Зачем вести своих людей на клинки, если можно уговорить врагов перерезать друг друга?

13

За окнами сгущались сумерки. Дворцовые повара давно уже злились про себя: пора подавать ужин, все давно готово, а их величества, все трое, изволят протирать штаны на тронах. Хотя даже малым детям ясно, что жаркое по-наррабански, если остынет, вновь разогревать нельзя, травы потеряют аромат. И пироги с клюквой – их же теплыми есть полагается! Ну, ничего эти коронованные особы не понимают в кулинарии!

А коронованные особы и в самом деле не думали о терпящем урон ужине. Они беседовали с городскими советниками о том, не могут ли слухи о причастности Гильдии Подгорных Охотников к гибели кораблей послужить причиной волнений в городе.

– Народ на гильдейских коситься начал… – вздохнул ювелир Туарри.

– Хуже всего, что Шенги такая знаменитость! – угрюмо бросил начальник стражи. – У любого сказителя в запасе уйма баек про Совиную Лапу. Дети в него играют, сам видел!

– И что? – ядовито поинтересовался Эшузар. – Раз он такая знаменитость, так с него пылинки сдувать? Есть свидетель, который видел лапу? Есть. Маг подтвердил, что свидетель не лжет? Подтвердил. Вот и прижать этого Шенги, вот и ободрать до костей…

– Нет, – ответил король разгневанному отцу. – Одна ночь ничего не решит. Лекарь обещал, что к полудню Лауруш придет в себя. Поговорим с Шенги в его присутствии – уж учителю врать не станет!.. Ты со мною согласен? – обернулся Зарфест к наследнику.

Тот сегодня не дерзил: сидел на перламутровом троне в скромной и вежливой позе, не отпустил ни одной наглой шуточки. На вопрос отца серьезно и почтительно кивнул. Ну, будто подменили паршивца! Интересно, надолго ли ему хватит благовоспитанности?

Золотая маска, украшенная рубинами, обернулась в сторону черного трона.

– Решено, – сказал король так твердо, что Эшузар не промолвил ни слова возражения своему царственному сыну.

* * *

Надо же! Почти за дворцовой стеною – такая путаница темных слепых закоулков, такие облезлые заборы, такая вонючая череда свалок и закрытых каменными крышками колодцев для нечистот. Конечно, стена – задняя, и вонь не долетает до главных ворот, в которые чинно входят послы и прочие почетные гости. Но все-таки…

Нургидан и Дайру молча следовали за своим шустрым спутником из переулка в переулок. Они знали, что не удаляются от дворца: высокая стена, по гребню усаженная заточенными лезвиями, маячила за кособокими домишками и облупленными оградами.

– Это наружная стена, – пояснил на ходу Щегол, – за нею еще вторая есть…

Но когда путь закончился на самой настоящей помойке, Нургидан возроптал. И его можно было понять: с двух сторон – высоченные заборы, с третьей – бревенчатая стена без единого окошка. А посреди этого закутка – куча мерзкого вонючего мусора.

– И куда же ты нас вывел? – полюбопытствовал Нургидан.

– Не видишь? На свалку, – пожал плечами Щегол, обходя дохлую собаку и аккуратно обогнув зловонную лужу. – Ох, и скопилось же всякой дряни! Мусорщики, лодыри бесстыжие, совсем не вывозят мусор. Драть их надо, скажу я вам, драть без всякой жалости!

– Как бы этим мусорщикам, – задумчиво сказал Дайру, – когда они сюда заявятся, не пришлось бы и тебя на тачке вывозить!

– Но тебе это будет уже неинтересно! – завершил Нургидан мысль друга.

– Ой-ой-ой, какие мои господа грозные! – расхохотался Щегол. – С чего бы? Я ведь даже денег еще не получил!

Он взмахнул в воздухе двумя кусками плотной черной ткани.

– А теперь завяжем глаза! Я же не обязывался за одну-единственную монету показать вам потайной ход в королевский дворец?

Нургидан и Дайру тревожно переглянулись. Этого они не ожидали.

– А мы, – тяжело проговорил Нургидан, – не подписывались торчать с завязанными глазами на свалке в глухом тупике, чтобы всякий аргосмирский проходимец мог сделать с нами что угодно. Скажем, вставить нож под ребро.

– С какой стати? – оскорбился Щегол. – Что у вас можно взять? Вы что, с головы до ног обвешаны золотыми побрякушками? Я, между прочим, вам поверил на слово, повел, куда велено, хотя плату еще не получил. А вы мне не верите, да?

– А с какой стати мы тебе… – начал было Нургидан.

Но Дайру перебил его:

– Я завяжу глаза. Но ты, приятель, учти: наша напарница знает, с кем мы ушли. Если с нами что стрясется, тебе лучше в Аргосмире не появляться. Она на тебя Гильдию натравит.

Дайру блефовал. Он помнил, что они с Нургиданом еще не члены Гильдии. Судьба учеников волнует только учителя, а их учитель сейчас ни в какой беде не защитник.

Но Щегол понимающе кивнул: мол, ясно, дураков нету – против Гильдии переть!

Дайру дал завязать себе глаза. Нургидан неохотно последовал его совету, положившись на слух и чутье.

Чутье его и впрямь было изощренным. То, что для Дайру было просто зловонием, для Нургидана распадалось на множество запахов, каждый из которых он мог узнать и выследить отдельно. Поэтому легко было понять, где сейчас находится проводник. Отошел в сторону, к стене. Звук дыхания сместился ниже: нагнулся, что-то ищет у самой земли…

Оборотень усмехнулся. Повязка, ха! Не знает этот ворюга волков! Теперь, если понадобится, он, Нургидан, берется отыскать потайной ход!

Щегол возился у стены, постукивая чем-то деревянным. Потом поднялся, подошел к Нургидану. Тот напрягся, но Щегол лишь тронул его за рукав:

– Идите, куда веду… осторожнее, здесь крутые ступеньки!

* * *

Бешенство ушло, сменилось отчаянием, тоской, горьким стыдом. И злостью – даже не на идиотов, которые посмели помыслить такое про него, Шенги… нет, злостью на себя, дурака! Знал же свою вспыльчивость, пробовал с нею бороться. Но чтоб так разбуяниться!..

Сейчас-то Охотник понимал, что нужно было выслушать холодно и спокойно тот бред, который с серьезным видом нес дознаватель. Постараться разумно и дотошно найти прорехи в лживой сети его доводов.

Вместо этого – скамья, изломанная в щепки о спины тюремщиков, и стол, перевернутый на дознавателя. Что, разумеется, очень, очень приблизило торжество справедливости… хорошо еще, этим зрелищем не любовались ни ученики, ни Лауруш.

Увы, Шенги понимал: вернись время вспять, он вновь не сумел бы сдержаться.

Потому что самым мерзким было даже не обвинение. На него-то Шенги не очень обиделся. Всего-навсего обозвал дознавателя поганым отродьем Болотной Хозяйки и пропахал когтями стол перед ним.

Нет, драка случилась, когда тщедушный ублюдок, способный, видите ли, чуять магию, сообщил дознавателю, что у арестованного на груди – талисман огромной силы. Нельзя, мол, такую вещь оставлять заключенному. Кто знает, каких он здесь чудес наворочает!

И когда рука стражника потянулась к цепочке на шее Шенги… вот тут-то все и началось!

Сильный талисман? Еще бы! А когда-то был еще сильнее – до того как неведомые маги разделили его на три части. И части эти странствуют по мирам, выполняя любое желание того, к кому попадут в руки. Одно-единственное. Главное.

К Шенги осколок талисмана попал после того, как он, еще девятнадцатилетний парнишка, заблудился в Подгорном Мире. Какой это был позор! Но это не повторится: талисман в любой миг покажет Шенги мир вокруг, словно карту…

То есть мог показать, пока цепочка не была сорвана с шеи…

Шенги застонал. Острая боль потери, глухая тоска была даже сильнее обиды от несправедливого обвинения, сильнее стыда за свое неразумное буйство.

Но душу тяготило еще что-то. Сквозь мучительные воспоминания пробивалось другое чувство, донельзя знакомое и привычное. То, без чего не выжить в Подгорном Мире. То, что начинает вырабатываться еще в ученичестве и живет в Охотнике до его последнего дня.

Ощущение близкой опасности.

«Шкурой чую», – говорила Ульнита-напарница. А Шенги чуял – кровью. Близкая беда тугими толчками отзывалась в жилах, быстрее гнала кровь, тупыми молоточками постукивала в висках.

Но какая опасность может ждать среди ночи человека, запертого в тюремной камере? Откуда она возьмется? Из крысиной норы вылезет?

Вот утром – это да… Утром – допрос. Вероятно, с пыткой. Придется терпеть и доказывать свою правоту. Спокойно, сдержанно доказывать, без вчерашней дурости…

Нет. Молоточки в висках бьют все нетерпеливее. Не вечер принесет беду – ночь!

Шенги оценивающе оглядел камеру. Небольшая – шагов этак на шесть в длину и ширину. Под потолком – крошечное окошко, забранное решеткой. Вместо одной из стен – решетка, она же дверь. Каждое движение узника видно из коридора. И один раз по этому коридору уже прошли, позевывая, два стражника.

Шенги сидит не на голом полу и не на охапке прелой соломы: для него в камеру принесли матрас. Похоже, таких излишеств узникам не полагается, это уж его уважили. Кроме матраса, в камере только кувшин и ведро вполне понятного назначения.

И все?.. Ну уж нет, самое главное напоследок.

Цепи.

Две цепи – от запястий к ржавым кольцам, вделанным в стену. Можно лежать, можно сидеть, можно дотянуться до кувшина или до ведра, благо они рядом. А вот во весь рост, увы, не встанешь.

Сам виноват. Добушевался.

Эта мысль почти не вызывает стыда: тревога заглушает все. Чутье матерого Охотника твердит: близок враг. Какой? Разберемся, когда появится. В Подгорном Мире опасность тоже не ходит с герольдом и не возвещает о своем приближении звуками труб.

Ничего. Не привыкать.

* * *

Путь с завязанными глазами по крутым ступенькам не располагает к разговорам. Дайру думал только о том, как бы не переломать себе ноги. Время от времени, чтобы не потерять равновесия, он касался рукою заплесневелых досок и с тревогой отдергивал пальцы. Ему казалось, что он бредет среди каких-то трухлявых подпорок, поддерживающих ненадежный свод, и от любого неосторожного движения все это хрупкое сооружение рухнет, как игрушечный домик из костяшек для «радуги».

А Нургидан ловил и запоминал запахи земли, гнилого дерева и кротов. Он сматывал эти запахи, как ниточку на клубок: вдруг пригодится на обратном пути?

Ни один из них не пытался снять с глаз повязку. Они требовали от проводника честной игры – и сами играли честно.

Наконец впереди послышалось тихое, повелительное: «Стойте и ждите!» Короткий щелчок, стук сдвигаемой плиты…

Щегол помог спутникам взобраться наверх, со щелчком вернул плиту на место и только тогда позволил снять повязки. Нургидан и Дайру сорвали их и обнаружили, что стоят в мрачном коридоре. Когда-то он освещался факелами, но сейчас ржавые скобы на стенах были пусты. Темноту развеивали полосы закатного света, падавшего сверху в полукруглые оконца. Света хватало, чтобы разглядеть вереницу портретов по стенам.

Проводник тут же отобрал у своих спутников повязки:

– На обратном пути сгодится… Умеете ходить тихо?

Дайру хмыкнул, а Нургидан обиделся:

– Мы Охотники, а не стадо коров!

– Вот и славно. Идете за мною и не болтаете. В этом крыле мало кто бывает, но может забрести кто-нибудь из слуг, а в одном месте даже стража… Эй, ты куда уставился?

– Какая красавица! – завороженно выдохнул Дайру, глядя на один из портретов.

Щегол недоуменно постучал себя пальцем по виску. И впрямь, весьма странно выглядел долговязый паренек в ошейнике, который восхищенно воззрился на портрет одной из королевских родственниц. И это во дворце, куда он проник без дозволения и где его в любой миг могла схватить стража.

Дайру, не обращая внимания на выразительную жестикуляцию молодого вора, кончиками пальцев стер пыль с нижней планки рамы и прочел вслух:

– «Аннира Поющий Ветер, дочь короля Эшузара и королевы Аннифейи…»

– Ты умеешь читать? – изумился Щегол, забыв о своем негодовании.

Дайру хотел огрызнуться, но сдержался. В конце концов, удивление этого воришки вполне можно понять…

– Ага, красивая! – взглядом знатока оценил Нургидан нежное, светлое лицо женщины лет двадцати пяти, синеглазой, с тонкими чертами, с теплой улыбкой на розовых губах.

– Говорят, – снизошел до объяснений Щегол, – что эта самая королевская сестра была замешана в мятеже «бархатных перчаток».

– Ее казнили? – глухо спросил Дайру.

– Бежала. Сказители рассказывают по тавернам, что ее похитил любовник-чародей… Может, тебе угодно все портреты осмотреть? Ты для этого сюда явился?.. Ах нет?.. Тогда сейчас пойдем по коридору, там недалеко, но есть опасное место… между прочим, как раз возле покоев этой самой Анниры. Там торчит стражник. Но там, на счастье, есть лестница, стражники любят сидеть на ступеньках. Как раз за спиной и пройдем.

– А ты неплохо знаешь здешние порядки! – недоверчиво прищурился Нургидан.

– Ага, – не стал спорить молодой вор, – а еще у меня на кухне подружка есть!

* * *

Нельзя встречать опасность со связанными руками. Шенги – не баран, ожидающий ножа мясника. Левое запястье не освободишь, но правое…

Птичья лапа, покрытая жесткой чешуей, зашевелилась в железном захвате, раз за разом пытаясь из него выскользнуть. Пальцы с когтями вытянулись и прижались друг к другу так плотно, как не сойтись пальцам обычной человеческой кисти. Костяшки словно утонули под темной кожей, суставы с хрустом и болью поддались отчаянному рывку, Шенги подавил крик боли… и кисть, ставшая неестественно длинной, проскользнула в кольцо.

Сломана? Вывихнута? Нет, пальцы могут шевелиться. Со стуком сомкнулись когти…

– Я никогда не бываю безоружным, – произнес Шенги вслух.

* * *

Теперь уже злился не только Щегол, но и Нургидан.

Этот белобрысый попросту спятил! Ведет себя не как Охотник на опасной тропе, а как недотепа из глухомани, который таращит глаза на столичные диковинки.

Вот она, лестница, о которой предупреждал проводник! Стражник дремлет на нижней ступеньке. Перед стражником – песочные часы, песок не заполнил нижнюю чашу даже наполовину. Значит смена еще не скоро. Вот и хорошо, вот и славно…

Щегол мимо стражника – призраком! Нургидан – тенью!

А Дайру… Дайру задержался. Глупо, рискованно задержался у лестницы. Таращится стражнику в спину, да так пристально, что тот вот-вот почует взгляд и проснется. А потом поднял руку, коснулся фигурки аиста на перилах. С ума сошел, дурень лопоухий?! Нургидан готов был убить напарника.

Но вот Дайру очнулся, быстро и тихо догнал спутников.

Когда все трое оказались за поворотом, Нургидан отвесил напарнику подзатыльник. От души отвесил, с чувством. Щегол одобрительно кивнул, а Дайру только потер затылок, не проронив ни звука. Что заработал, то и получил, а с объяснениями можно и подождать…

* * *

Левое запястье было ободрано в кровь о холодное железо, но левая рука наотрез отказывалась повторить подвиг правой.

Ладно, если не освободить руку – проверим цепь, звено за звеном, до самой стены…

До стены?

Стена сложена из больших камней, скрепленных раствором. Кольцо, от которого бежит цепь, вколочено между камнями. И залито серой дрянью – очень, очень прочной дрянью!

Но ведь не такой прочной, как камень, верно? Если бы при себе был нож…

А ведь у Шенги – пять ножей!

Тревога пела в крови все сильнее, все мучительнее. И ломаный медяк цена Охотнику, который не прислушается к такому предупреждению!

Пять стальных когтей яростно скребли раствор, левая рука пыталась расшатать кольцо.

* * *

Пояс и впрямь был как у Шенги. Даже узор такой же. Дайру нетерпеливо сунулся проверить, есть ли что-то в стальных шариках, оплетенных нитями кистей, но отвел пальцы, увидев улыбку друга. Конечно, Нургидан не стал бы хватать «пустую» вещь, оказавшись в комнате, где спал тяжелым сном Глава Гильдии. Пусть шарики плотно закрываются, пусть запаха снадобья не уловить… это ему, Дайру, не уловить, он не волк-оборотень!

– Я проверю обратный путь, – сказал Щегол негромко, но не шепотом. – Ждите здесь, в нише, сюда до утра никто не явится.

И ушел – уверенно, без тени страха.

– Как пойдем обратно, – хмыкнул Нургидан, – не вздумай стражниками любоваться и у портретов вздыхать. Выберемся – так тебя отделаю!.. Все хорошо складывается, а ты…

И замолчал, увидев, как исказилось лицо друга.

– Что разухмылялся? – жарким шепотом спросил Дайру. – Все зубы выставил, как пила двуручная! Все хорошо складывается, да? Во дворец вошли, как в трактир! Протопали по коридорам, только что не плясали! Стражник в двух шагах сидел – не обернулся! До комнаты Лауруша добрались – хоть бы кого по пути встретили! И дверь не заперта!

– Да чем ты недоволен? – пытался понять Нургидан. Ему редко приходилось видеть друга таким рассерженным.

– Чем недоволен? Тем, что для нас не выстроили почетный караул стражи! И что музыка не играет! И что три правителя навстречу не вышли! С пояском этим, чтобы нам за ним не тащиться! Дурень, пойми: это королевский дворец! Он должен охраняться… ну, уж всяко получше дровяного сарая. И если два юнца во главе с мелким воришкой прошли этот самый дворец чуть ли не вдоль и поперек… ну, не бывает такого! Понимаешь, не бы-ва-ет!

* * *

Старший тюремщик Табиш блаженствовал. Он сбросил камзол, вытащил рубаху из штанов, чтобы дать простор объемистому пузу, и любовно окинул взглядом кувшин с вином и блюдо с лепешками и ломтями окорока.

Есть почему-то хотелось всегда. Но отвести душу можно было только на работе. Дома жена зудит над ухом: «Опять жрешь на ночь глядя! Отрастил брюхо, скоро по полу шлепать начнет!..» Сука. Любовникам бы своим указывала. И ведь нельзя словечком возразить: рука у проклятой бабы тяжелая. Так приласкает – ой-ой-ой…

Табиш вздохнул и устремил взгляд в угол, где на краю скамьи лежал аккуратно свернутый коричневый плащ с меховой оторочкой. Хорошая вещь. Добротная. Шнуры-то, шнуры золотые! Вот только какой дурень нашил на капюшон заплатку, да еще и зеленую? Капюшон целехонек, дырки нет… Ну да ладно, заплатку всегда можно спороть…

Начальник тюрьмы не запрещал тюремщикам присваивать вещи тех, кому не суждено выйти на свободу. Так чего бы и лучше – сейчас и примерить дорогой наряд!

Но что-то останавливало Табиша.

Нет, не то, что за стеной, в караульном помещении, дрыхли четверо стражников, а еще двое только что ушли на очередной обход коридоров. Охранники – народ подчиненный, пусть только посмеют донести на Табиша! И не то, что Совиная Лапа был жив. Надолго жив-то? Скоро сдавать смену, придет дурень Никри, следом явится человек Жабьего Рыла. Дело будет сделано, а ответит за все Никри.

Не это мешало примерить плащ, а то, что на коричневом сукне лежала треугольная серебряная пластинка, вся в загадочных знаках. И тут же – змейкой – стальная цепочка. Хоть и в драке, силой сняли с шеи узника, а не порвали…

Дознаватель решил не тащить талисман во дворец. Кто знает, каких бед может натворить эта штуковина? А Допросные подвалы – место подходящее. Тюремщику велено приглядывать, чтоб никто не трогал амулет… Ха, трогать! Дураков нет!

Завтра в Допросные подвалы явятся все чародеи Аргосмира. Будут думать да гадать, что означают знаки на серебре…

Табиш с раздражением отвел взгляд от талисмана.

Скоро, скоро сменщик Никри потянет шнурок, свисающий с косяка неприметной дверцы, что выходит в глухой переулок. И по эту сторону дверцы звякнет бронзовый колокольчик – мол, отворите, пора Табишу домой…

А пока можно побаловать себя лепешками с ветчинкой…

* * *

Темные повязки сдернуты с глаз. Насмешливый проводник, подбросив и поймав золотую монету, распрощался со своими подопечными, указал им короткий путь к дому Лауруша и весело передал привет «смугляночке».

– А ведь он, зараза, нарочно водил нас кругами по переулкам-закоулкам! – хмуро глянул Нургидан в спину уходящему Щеглу. Парень только что сдержался, не дал наглецу затрещину за «смугляночку», это немного испортило ему настроение.

– Но ты найдешь обратный путь, если понадобится? – спросил Дайру.

– Я?! – повеселел Нургидан. – Как по ниточке дорожку размотаю!.. А ты уже перестал дергаться? Славно дело сладилось, а ты все «так не бывает»…

– И не бывает! Это как… ну, ты в детстве на деревянных мечах с ребятами дрался?

– Это – тоже игрушечное? – Нургидан сунул под нос придире добытую опояску.

– Это – настоящее. А все остальное…

Нургидан выразительно постучал себя пальцем по виску:

– Ладно, умник, пошли, а то как бы к Нитхе опять кто не прицепился…

Дайру кивнул.

Девочка ждала их в «Шумном веселье». Трактирщик уверял, что юная госпожа будет дожидаться своих друзей в маленькой комнатушке на чердаке. Но кто его знает, этого Аруза? Лучше не оставлять там напарницу слишком долго.

А оставить пришлось. Дом Лауруша – место спокойное, надежное, но там на ночь запирают калитку, а по двору ходит раб-сторож. Втихомолку не уйти! А покинуть столицу надо рано утром, едва отворят городские ворота…

– Ты чего во дворце себя дурнем выставлял? – поинтересовался Нургидан. – Нам бы прошмыгнуть, как паре крыс по кладовой…

– Знаю. Зато я близко подошел к тайне Хозяина. Очень близко.

Нургидан сразу понял, о ком говорит Дайру.

– Хозяин-то тут при чем?

– Помнишь лестницу, что вела к покоям принцессы Анниры? Там еще стражник на ступеньке сидел.

– Стражника помню, а лестница мне на кой?..

– Дубовая. С резными перилами. Танцующие аисты и гроздья винограда. А помнишь лестницу, что Хозяин построил в ущелье, чтобы людей спасти? Какой там узор на перилах?

– Аисты и виногра… ой!

– То-то и есть, что «ой»… А как девчонкам отцы имена дают – помнишь? Берут половинку имени матери, а другую добавляют любую, для красоты…

– И что?

– Больно уж похожими кажутся мне два имени: Аннира Поющий Ветер и Вианни Живая Песня… Понял теперь?

– Не-а!.. – честно ответил Нургидан.

* * *

И какая же сволочь это придумала – менять старшего тюремщика именно в полночь? Табиш уже просил начальство назначить другое время, но начальство – ни в какую: именно посреди ночи! Чтоб заодно проверил, бодрствует ли хоть кто-то из охраны – или все эти лодыри дрыхнут, наплевав на ночные обходы…

Никри, сменщик Табиша, тоже не в восторге оттого, что смена ночью. Вошел, как всегда, раздраженный и злой: завидует Табишу, которому идти домой.

– Как наши цепные псы? Дрыхнут небось?

– Четверо дрыхнут, двое – нет, – добродушно отозвался Табиш. – Эй, парни! Покажите-ка морды своему новому господину и повелителю!

Из караулки вывалились двое стражников. Дурашливо подтянулись, вытаращили глаза, изобразили благоговейный трепет.

– Когда был последний обход? – не поддержал шутку Никри.

– Недавно. Двое прошлись по коридорам, потом разбудили вот этих обормотов себе на смену, сами спать легли. Все как полагается.

Никри бросил взгляд на стол, на небольшой кувшин.

– Вижу, ты не скучал?

– А что такого? – хмыкнул Табиш. – Кувшинчик маленький, отпил я всего ничего… Знаете, парни, допейте наррабанское за мою удачу. Не тащить же домой початый кувшин!

Парни перестали корчить рожи, заулыбались по-настоящему. Никри ухмыльнулся:

– Ну, ладно! Каждому всего-то по глотку, но чтоб тебя, Табиш, уважить…

Кувшин пошел по кругу, парни пили из горлышка, не затрудняясь поисками кружек.

– Ладно, я пойду! – усмехнулся Табиш. Ему ответили приятельские взгляды: мол, славный ты мужик, Табиш, давай, топай домой, отдыхай…

– Дверь получше захлопни, – бросил вслед Никри.

Пройдя темный коридорчик, Табиш положил руку на замок, присушиваясь к голосам из караулки.

Замок хороший, силуранской работы, с пружиной: хлопни покрепче дверью – сам защелкнется, без ключа.

Дверца ведет не на тюремный двор, а прямо в темный переулок. Эта дверь – для стражи, для смены охранников. Любой посторонний, рискнувший сюда войти, нарвался бы на шестерых стражников и старшего тюремщика. А если бы нашлись смельчаки, решившие переступить через семь трупов, дальше по коридору их ждали бы убийственные сюрпризы…

Повозившись для виду с замком, Табиш тихо вернулся в комнату. Там все уже было в порядке. Оба стражника спали на полу. Никри сполз по стене и теперь с недоуменно-тревожным видом всхрапывал в углу.

Настой чернокрыльника не подвел!

Табиш вернулся к двери, но теперь уже отпер ее не мешкая.

Блоха, как было условлено, уже поджидал снаружи. Без единого слова юркнул в приоткрытую дверь.

В караулке оба перешагнули через ноги лежащего стражника. Блоха опасливо покосился на соседнюю дверь.

– Спят, – успокоил его Табиш. – Я их тоже хотел моим винцом попотчевать, да они сами тайком к моим запасам приложились… Погоди здесь, пока я с ловушками разберусь. Дело тонкое.

Выйдя в коридор, тюремщик ухмыльнулся. Ха, тонкое дело! Всего-то повернуть потайной рычаг! Но ни паршивцу Блохе, ни Жабьему Рылу это знать ни к чему. Крепче будут уважать Табиша…

Вернувшись, тюремщик подбросил на ладони тяжелую связку ключей и с брезгливым недоверием («надо же, кого прислали!») объяснил гостю, куда ему следует идти дальше.

– Ключи на обратном пути не потеряй, грозный убивец!

– Учить он меня будет! – ответил Блоха с не меньшим презрением. – Ты сейчас Малый Обет соблюдаешь, твое дело – думать о возвышенном!

Он выхватил связку из руки тюремщика и двинулся было по темному коридору.

– Эй, кровавый злодей! – окликнул его Табиш. – Фонарь забыл!

Блоха досадливо вернулся за фонарем, хотел сказать что-то злое, но сдержался, ушел.

Вслед ему скользнул враждебный взгляд. Табиш выругался бы, но сейчас и впрямь грешить нельзя, Обет есть Обет…

Ладно, его дело маленькое – впустил да выпустил… Сейчас мысли тюремщика были заняты плащом. Вещь-то уже, можно считать, без хозяина!

Цепочка талисмана ядовитой змейкой свернулась на коричневом сукне. Табиш собрался с духом и легонько потянул капюшон. Серебряная пластинка соскользнула с плаща, со стуком упала на пол.

И ничего не произошло.

А чему бы произойти? Этот талисман стражники сорвали с шеи его хозяина. И ни смертоубийства не случилось, ни пожара, ни демон в воздухе не возник, чтоб заступиться за Подгорного Охотника.

Вот пускай амулет до утра на полу и лежит. Табишу такие штучки и с приплатой не нужны. А плащ можно и взять. Завтра плаща никто не хватится, не до того всем будет. А если и вспомнят о пропавшей одежке, спишут на убийцу. Прихватил, мол, заодно…

А пока этот недотепа не вернулся, можно примерить плащ. Можно даже спороть дурацкую заплатку. Прямо сейчас! Ну-ка, где тут был нож?..

* * *

Добыть книгу оказалось легче, чем ожидал Умменес: алхимик съел за обедом что-то не то, весь вечер маялся, а перед сном хватил настойки собственного приготовления, в целебные свойства которой верил свято, и завалился в постель, забыв и о загадочных опытах, которые проводил в подвале, и о своей книге, и вообще обо всем на свете.

Подвал закрыт на ключ? Ну, это для дураков закрыто. Умменес на Серебряном подворье не первый год обретается. Много ключей успел подобрать – так, на всякий случай. А поскольку на плечах у него не кадка с квасом, то он немного поковырял замок ножом. Так, самую малость. Просто чтоб видно было: сюда забрел ворюга…

Умменес порывисто огляделся, словно кто-то мог подкрасться и подслушать его мысли.

Как только проклятый Щегол скроется с книгой, надо будет поднять крик: «Держи вора!» Он, мол, чуть не схватил чужого человека, но тот выскользнул, ушел… А откуда он взялся – почем сторожу знать? Подворье большое. Мог и вовсе днем прийти, когда не так следят, а до ночи спрятался у кого-то из прислуги!

Умменес огляделся. Двор, залитый лунным серебром, казался заиндевевшим. Черным зверем лежал в этом инее дом с закрытыми глазами-ставнями. И растопырило свои лапы старое дерево, примостившееся у стены.

Умменес посмотрел на дерево с отвращением, словно оно было сообщником воров. Затем положил книгу в сухую траву (ее укрыла черная тень забора) и выпрямился уже с мотком веревки, заранее припрятанным тут же, в пожухлых лопухах. Закрепив веревку на нижней ветке, Умменес перебросил ее конец через высокий забор. Веревка резкой прямой линией врезалась в причудливую путаницу теней, что отбрасывало на стену дерево.

Сторож подобрал с земли свою увесистую палку и зашагал по двору, стараясь не глядеть в сторону дерева.

* * *

Гурлианские строители могли гордиться своей работой. Хоть и прочными когтищами обзавелся Шенги после встречи с Совиным Божеством, но они напрасно скребли застывший серый раствор. Железный стержень, на котором держалось кольцо цепи, не шелохнулся.

Когда в коридоре послышались шаги, пленник поспешно прекратил свою безуспешную работу и протянул когтистую лапу к лежащему на полу наручнику. Со стороны казалось, что Шенги по-прежнему прикован к стене.

Шаги приближались. Это был не караул, проверяющий, все ли в порядке в камерах: шел один человек. Причем брел медленно, неуверенно, то и дело останавливаясь.

Охотник прикорнул у стены, притворившись спящим, но был напряжен, как зверь за миг до прыжка.

Сквозь решетчатую дверь в камеру метнулся подлый, воровской луч потайного фонаря. Ну, уж с такими охрана точно не ходит…

Мимо? Нет. Ночной гость остановился у решетки. Поставил фонарь на пол, залязгал ключом в замке. Решетчатая дверь, с визгом качнувшись на петлях, подалась в сторону.

Пришелец поднял фонарь. Луч метнулся по стенам камеры, вырвав из мрака цепи и неподвижного узника.

Шенги украдкой следил за врагом. Что это враг, можно было не сомневаться. Друг окликнул бы его. Тюремщик, заглянувший для проверки, убедился бы, что все нормально, и ушел. А эта темная фигура стоит, явно собираясь с духом для какой-то пакости.

Собрался. Вновь поставил фонарь на пол. Нервным движением откинул полу плаща. Взметнул над головой короткий топорик.

Шенги рванулся навстречу, под удар, сколько позволила цепь. Подставил под топорище правую руку и так крутанул чешуйчатой кистью, что топор вылетел из пятерни противника.

Незадачливый убийца кинулся было прочь, но Шенги успел поставить ему подножку. Враг растянулся на полу, ударился головой о решетку и затих.

Шенги не поинтересовался, мертв противник или оглушен. Сейчас важнее было другое: удастся ли дотянуться до отлетевшего в сторону топора?

Удалось! Чешуйчатые сухие пальцы сомкнулись на топорище. Шенги давно заметил, что лапе нравится оружие. Она ловко принимает его и орудует им сноровисто, умело.

Вот и сейчас – при тусклом свете потайного фонаря топор точно и тяжело ударил по крайнему звену цепи, в опасной близости от запястья. Удар, лязг железа – и Шенги с удовольствием поднялся во весь рост. На левой руке осталось железное кольцо.

Ладно, это ерунда. Пора поглядеть, кого сюда привела за ручку Серая Старуха…

Шенги нагнулся над лежащим, потрогал под ухом Жилу Жизни. Не помер, гад!

Луч фонаря в лицо… нет, эту физиономию видеть не приходилось.

Охотник поставил фонарь так, чтобы он светил на пленника, и выплеснул на голову несостоявшемуся убийце воду из кувшина. Незваный гость очнулся, дернулся со стоном, попытался встать. Но, поняв, кто склонился над ним, оставил эти попытки.

– Кто же это оказал мне честь, в гости пожаловал? – поинтересовался Шенги.

От этого ласкового голоса пленник еще раз дернулся.

– Лежи, лежи. И отвечай.

В луче фонаря над лицом пленника нависла темная чешуйчатая кисть с длинными птичьими пальцами, шишковатыми суставами и жуткими когтями.

– Так как тебя кличут, парень? – еще приветливее спросил Шенги.

– Блоха… – прохрипел пленник. В полутьме его зрачки расширились так, что глаза казались черными круглыми пятнами на белом лице.

– Блоха, стало быть?.. – протянул Шенги, припоминая. – Не имел счастья слышать. – И за каким-растаким демоном ты людям спать не даешь?

Пленник молчал – безнадежно, обреченно.

– Верно, глупый вопрос, – признал Шенги. – Ты принес мне подарок, вот этот самый топорик. И готов поспорить, не от себя… Ну, говори, зараза: кто тебя послал?

Блоха коротко, хрипло вздохнул – то ли сдержал ругательство, то ли проглотил ответ, вертевшийся на языке. Говорить правду было страшно, лгать – тоже. Подгорные Охотники – колдуны не колдуны, но… вдруг этот урод с птичьей лапой распознает вранье?

Когти клацнули у самых глаз.

– Парень, я ж тебе лицо сорву, – сухо предупредил Шенги. – Ты еще будешь жив, а лица у тебя уже не будет… Ну, говори! Кто он, мой тайный воздыхатель?

Возможно, с ножом у горла Блоха вел бы себя достойнее. Но эта когтистая кисть, похожая на злую чешуйчатую тварь…

Парень по-щенячьи заскулил, обмирая от черного ужаса и чувствуя, как по ногам растекается что-то горячее.

Когти хищно, нетерпеливо шевельнулись.

– Жабье Рыло! – взвизгнул пленник.

– Кто-о? – изумился Шенги. Он слышал, конечно, о неуловимом главаре аргосмирского ворья, которого боялся весь город, но не видел никто, кроме нескольких «приближенных». – Что бренчишь, крысенок трущобный? Может, он сам тебе это велел?

– Не сам… – Блоха покосился на страшную лапу. Теперь, когда главное было сказано, отвечать стало легче. – Ярвитуш передал… ну, хозяин «Акульего плавника». Он у «ночного хозяина» не в последних людях ходит, Ярвитуш…

Пленник пустился в путаные объяснения: что такое «Акулий плавник», где этот кабак находится, что за человек его хозяин…

Шенги не слушал: в памяти всплыла яркая картина.

Взгляд снизу вверх на кабацкую стойку, щелястый дверной косяк, длинную, до пола, занавеску в дверном проеме, сплетенную из тростника и унизанную мелкими раковинками. Именно снизу вверх – как видел это десятилетний мальчишка, спрятавшийся под столом.

А возле двери – крепкий четырнадцатилетний подросток. Ярвитуш Горький Год, сын владельца кабака, будущий хозяин заведения. Вот он, наследничек, отцовская надежда: сдвигает планку дверного косяка, отводит в сторону доску рядом с дверью, открывает тайник и запускает обе руки в папашину захоронку…

Воспоминание так захватило Охотника, что он опустил руку, угрожавшую пленнику. Не видя у лица страшных когтей, Блоха дернулся в сторону, перекатился на бок и попытался вскочить. Шенги точным рывком настиг беглеца и одним ударом вновь по-грузил его в беспамятство.

Увы, во время безрассудной попытки бежать Блоха задел и опрокинул фонарь. Свеча погасла. Камера погрузилась во мрак.

* * *

Умменес почти поверил, что Щегол не явится. Он уже прикидывал, как рано утром незаметно вернет книгу на место, пока алхимик ее не хватился. И все обойдется, а потом окажется, что хитрого сопляка зарезали в трактирной драке…

Но эти мечты разлетелись, как пыль под ветром, едва на гребне стены, отделяющей задний двор от улицы, появилась гибкая тень, такая черная в лунном потоке.

Умменес негромко помянул недобрым словом всех родственников Болотной Хозяйки, к которым, несомненно, относился и ненавистный Щегол. Ну что бы проклятому юнцу свалиться и свернуть себе шею – вот прямо сейчас, когда он так дерзко сиганул с ограды на толстый сук… Так нет же – скатился по стволу, стоит перед Умменесом, ухмыляется:

– Ну? Достал?

– Достал, – буркнул Умменес, опершись на свою длинную дубинку, как на посох. – Вон лежит, в лопухах.

Он ожидал, что обнаглевший гаденыш прикажет подать ему книгу прямо в руки. Но Щегол покладисто нагнулся, пошуровал в лопухах, быстро нашел книгу. Луна, не прячась в тучах, лила свет на траву. Даже луна помогала ненавистному ворюге!

Юноша уже поднимался с находкой в руках, когда Умменеса обожгла отчаянная мысль: «Убить! И поднять крик – мол, воры на дворе!..»

Но миг был упущен, незваный гость выпрямился во весь рост. А ударить его, глядя в лицо, слуга с Серебряного подворья не посмел.

Ну, боялся Умменес этого звереныша! Даже от себя не скрывал: боялся! Про великана Кудлатого с его пудовыми кулачищами даже не вспомнил. А как недобро сверкают эти синие глаза – увидел бы даже в темноте…

«Забирай книгу и проваливай!» – взвыл про себя Умменес.

Так нет же, ворюге приспичило проверить, не обманывают ли его! Шагнул в полосу лунного света, раскрыл книгу, подставил страницу под бледные лучи и застыл, словно памятник самому себе.

«Уходи же, уходи скорее!»

Внезапно из-за угла дома на утоптанную землю лег красноватый отблеск огня. Факел! Охрана с обходом!

Умменес не раздумывал ни мгновения. Из глотки само вырвалось хриплое, отчаянное:

– Воры!!

А руки взметнули палку над головой парня, просматривавшего страницы.

Щегол вскинул глаза – и, мгновенно все поняв, швырнул книгу в лицо Умменесу. Тот невольно отпрянул, руки дрогнули, удар пришелся не по голове, а по плечу парня. Тот перехватил палку, шагнул навстречу Умменесу и двинул его локтем в лицо. Незадачливый сторож взвыл и, выпустив дубинку, вскинул ладони к окровавленному лицу.

На шум бежали люди с факелами. Тут бы Щеглу и пуститься наутек! Но он задержался, нагнулся за упавшей книгой. Пока подхватил ее, пока сунул за пазуху – подоспели двое…

В доме зажигались огни: крик Умменеса разбудил Серебряное подворье. Щеглу некогда было глазеть по сторонам и оценивать опасность. Он крутанулся, уворачиваясь от протянутой к нему лапищи, на ходу пнул охранника по голени и в мгновение ока очутился у спасительного дерева. Вряд ли даже белка, вспугнутая с земли собакой, смогла бы так проворно взлететь вверх по стволу. Чья-то рука цапнула вора за каблук, он двинул наугад по преследователю второй ногой. Удачно попал: пальцы разжались. Щегол перепрыгнул с дерева на гребень стены – и обнаружил, что какая-то догадливая сволочь успела сдернуть веревку, по которой он сюда влез.

Стена была высокой, но это остановило парня лишь на мгновение. Он спрыгнул, не удержался на ногах, ушиб колено и ободрал ладони, но даже не охнул. Тронул рубаху: не обронил ли книгу? Взгляд тревожно обшаривал стену: не лезут ли преследователи?

И тут – совсем рядом! – в черной стене распахнулся проем, полыхнул факельным светом, изверг из себя темные тени и голоса:

– Тут он, поганец! Хватай его, парни! Держи!

«Калитка! В стене есть калитка, ее не видно снаружи, а Умменес, сволочь, не сказал!»

Эта мысль билась в голове Щегла, когда он летел по темному проулку. За ним неслись охранники с факелами, они улюлюкали и свистели, они вошли в раж, они почувствовали вкус охоты, они готовы были гнать беглеца хоть до…

Хоть до гигантской фигуры, что шагнула им навстречу из-за поворота.

Человек был массивен и плечист. В факельных огнях он казался багрово-черным, он походил на тролля, а могучая секира за спиной казалась продолжением плеча… нет, ветвью несокрушимого дуба!

Щегол пронесся мимо великана, не сразу смог остановиться: ноги сами несли дальше.

Но все же обернулся и увидел, как гигант, протянув, ручищу, сгреб за грудки охранника, оказавшегося ближе прочих. Поднял его на воздух, ударил в лицо лбом, швырнул оглушенного, окровавленного противника прямо на его дружков. И тут же в руках его оказалась секира – когда и выхватить-то успел?

– Ну? – жарко, яростно выдохнул гигант.

Атака захлебнулась.

Нападавших было пятеро (правда, один из них для драки уже не годился). Все они были моряками… ну, пиратами, скажем напрямик. Видели-перевидели всякие драки, от потасовок в кабаках до свирепой резни на палубе горящего судна. Именно поэтому они сейчас остановились. Не салажата сопливые. Умеют соображать перед лицом противника.

Одно дело – гнаться за неудачливым воришкой, чтобы взгреть как следует и отволочь к хозяину. И совсем другой оборот – идти на смерть. Почему, с какой стати?

Окажись рядом Хастан да крикни: «Взять его, раздери вас кракен!» – никто бы и раздумывать не стал. Разом навалились бы на верзилу. Даже оглушенный бедолага очнулся бы: по команде капитана только мертвый не встанет. И одолели бы гурлианца – хотя для двоих или даже троих бой стал бы последним. Этот кашалот сумеет за себя постоять.

Но капитан Хастан мирно спал на Серебряном подворье. А раз так, то с чего подставлять лоб под секиру аргосмирского ворья?

– Уходим! – хмуро скомандовал один из охранников и нагнулся, чтобы помочь подняться своему пострадавшему дружку.

* * *

Об аргосмирской тюрьме ходили недобрые слухи. Мол, она потому так паршиво охраняется, что напичкана изнутри всякими подарочками для непрошеных гостей. Где лезвие выскочит из стены, где плита повернется под ногой, открыв колодец, где с потолка обрушится прочная сеть…

Поэтому Шенги был настороже, как на тропе Подгорного Мира. Фонаря не было, он шел, на каждом шагу опасаясь подвоха. И когда носки сапог утонули в чем-то мягком, он решил, что это как раз подвох и есть.

Замер. Застыл, боясь пошевелиться. Сердце стукнуло с опозданием.

Затем Шенги медленно присел, вытянул левую руку… коснулся пальцами мягкого меха…

И накатило облегчение. И полетело вскачь время, отпущенное незримой дланью. И рванулось ему вслед сердце.

Ни на миг Шенги не подумал, что перед ним животное, мертвое или живое. Он узнал этот ластящийся к пальцам мех, как узнал бы ладонь друга или рукоять своего меча.

Губы беззвучно шепнули:

– Заплатка!

Нет, правда, чему и лежать поперек темного тюремного коридора, как не этому лихому куску сукна, охочему до приключений!

Шенги потянул ткань – и во мраке по камням звякнул металл.

Охотник провел рукой по витому шнуру, на конце которого было что-то привязано. Ладонь сомкнулась на холодном треугольнике – и сжалась так, что грани впились в кожу. Шенги поспешно разжал ладонь: не смял ли он серебряную пластинку?.. Нет, цела!

У сильного, волевого, много пережившего человека задрожали руки. Как же теперь отпутать цепочку от шнура? Не порвать бы!

Но распутывать не понадобилось: цепочка сама змейкой скользнула в ладонь.

Талисман вновь на шее, под рубахой, рука привычно вдавливает его в кожу – и перед глазами Охотника разворачивается план тюрьмы.

Это замечательно, это великолепно… но даже не из-за этого на Шенги снизошло в тюремном мраке теплое, лучистое счастье. Возвратилась утраченная частичка души. Он вновь был цельным перед взором богов.

* * *

Верзила с секирой за плечами молча, сердито вышагивал по темному переулку.

– Злишься? – вприпрыжку поспешал за ним Щегол. – Ну, злись… но ведь ничего страшного не случилось! Я живой!

Бородач даже не обернулся на примирительное вяканье.

– Если б ты видел, как я ему врезал! Локтем, с разворота, как ты учил!..

На закаменевшем от гнева лице вояки отнюдь не было умиления успехами ученика.

– Ну, перепало и мне немножко… Зато книга у меня! Как не обронил – сам удивляюсь!

Верзила остановился так резко, что Щегол с разбега пролетел на несколько шагов вперед и в упор спросил юнца:

– И что с нею теперь делать, с этой книгой?

– Не знаю. Надо сначала почитать, что там нацарапал этот алхимик.

* * *

Беглый заключенный? Пленник, еще недавно сидевший на цепи? Изгой, который в любой миг может быть схвачен?

Как бы не так!

Шенги хозяином шел по тюремному коридору. Уверенно, спокойно, не сбавляя шага. Левая ладонь прижимала талисман к груди. Охотник знал, куда выводит каждый поворот. Знал, что на пути нет ловушек. Знал, что не встретит ни одного охранника.

Зато в караулке Шенги обнаружил целую кучу охранников, вповалку спящих подозрительно крепким сном. Охотник не стал выяснять причину такого странного несения службы. Храпят – и спасибо за это Безликим.

Куда больше его заинтересовал лежащий посреди комнаты труп пожилого толстяка с почерневшим от удушья лицом. На жирной шее виднелась глубокая узкая полоса.

Кто его так? Убийца, пришедший сюда по душу Подгорного Охотника? Или…

Шенги мягко, словно кота, погладил коричневое сукно плаща, тронул золотой шнур-завязку…

Ладно, пора уносить ноги, пока в дрыхнущей компании не пробудилось чувство долга. Ключи Шенги подобрал еще в камере, возле бесчувственного Блохи, а путь к выходу подскажет талисман.

14

На город наползало неспешное белесое утро. Стражники у ворот лениво вытаскивали из пазов тяжелые засовы, сонно перебрехивались с ранними путниками, которым не терпелось попасть пораньше в Аргосмир. И правда, куда люди спешат? Медом, что ли, здесь намазано, в столице?

Стражники не обратили внимания на троих подростков в дорожной одежде и с холщовыми сумами, приметили разве что смуглую, нездешнюю красоту девочки.

Никто из стражи не вспомнил об этой троице, когда явился десятник с приказом: глядеть в оба! Из тюрьмы бежал опасный преступник, и тот, кто выпустит его за пределы города, крепко пожалеет о том, что пошел работать в стражу и вообще родился на свет!

* * *

Зря стражники пялили глаза на путников: Шенги и не думал покидать город.

Разумеется, не собирался он и возвращаться к Лаурушу. Там его будут искать прежде всего, да и не дело это – приводить беду в гостеприимный дом. Конечно, и Лауруш, и ученики рады были бы ему помочь, но уж так судьба выбросила костяшки – придется выкручиваться в одиночку.

В одиночку?

Шенги усмехнулся. На его стороне правда – а значит, их уже двое…

Высокопарно, но утешает. Впрочем, может быть, для того они и придуманы, эти красивые словечки?..

Конечно, от такой напарницы, как правда, в трудном положении толку бывает немного. Ну, разве что подбодрит тебя, шепнет на ушко: держись, мол… Ее роль начнется позже, когда ты уже разберешься с врагами – и она, вся из себя белая и величественная, воссияет во всей красе. И люди вокруг воскликнут: «Правда восторжествовала!» А ты будешь тихонько радоваться, считая свои синяки и шишки…

Ладно, придется поработать, чтоб она восторжествовала. И по возможности уберечь свою шкуру до этого светлого мгновения. А для этого надо держать ухо востро и помнить, что среди встречных прохожих может оказаться очень, очень много желающих получить награду за беглого преступника.

Не так уж часто доводилось Шенги оказаться в положении затравленной дичи. Но бывало и такое в его бурной жизни.

Аргосмир – родной город. Здесь он мальчишкой потерял мать и отца. Здесь бродяжил, ночевал на крышах чужих сараев, просил милостыню, а когда немного подрос – наловчился сдергивать кошельки с поясов рыночных зевак.

И здесь в один прекрасный – воистину прекрасный! – день воришку поймал за руку Лауруш Ночной Факел. Но почему-то не сдал страже, а взял в ученики. Видно, кто-то из Безликих сжалился над пареньком, что на глазах богов и людей вконец пропадал, превращался в жалкую шваль, которой прямая дорога на каторгу…

Но сейчас Шенги впервые поблагодарил судьбу за бесприютное детство. Потому что в столице он знал не только дворцовую площадь и Лунные Сады. Найдется местечко, где его не сыщет стража! Впрочем, Охотник не намеревался отлеживаться в укрытии. Он доберется до своих недругов и подержится за них вот этой лапой, что сейчас прячется под плащом!

Жаль, нельзя подать весточку ученикам. Ведь не усидят у Лауруша, полезут учителя спасать, настоящих преступников ловить… ввяжутся в передрягу, храни их Безликие!

Какая досада, что талисман выполняет лишь одно желание! Было бы очень, очень здорово на расстоянии передать ребятишкам приказ: «Скройтесь, затаитесь, сидите тихо!..»

* * *

Шенги не подозревал, что именно этим его ученики сейчас и занимались. Скрылись, затаились, сидели тихо.

Еще недавно они шагали по лесной дороге, весело болтая. Удача со Снадобьем приободрила подростков, разогнала уныние, и они наперебой вспоминали все, что довелось слышать о Железной Башне и лежащих за нею болотах.

Путники поднялись на пригорок, откуда дорога видна была далеко вперед. Вдруг Нитха с приглушенным вскриком метнулась в кусты. Напарники мгновенно последовали за нею – вопросы задавать можно и потом! – и припали к земле, затихли в ветвях.

Мимо по дороге промчались три всадника – старый вельможа-наррабанец и двое чернокожих невольников в цветастых одеяниях.

Когда перестук копыт, отдаляясь, затих в чаще, трое подростков выбрались из укрытия.

– Рахсан-дэр! – выдохнула Нитха с невольным восхищением. – Нет, что за человек, а?!

* * *

Почему к Шенги в тюрьму подослали убийц – это как раз не загадка. На него, на мертвого, кто-то замыслил свалить чужую вину – гибель кораблей.

Значит, очень, очень нужно подцепить когтями за жабры этого заботливого человека и выяснить, чем ему корабли помешали. А единственная ниточка к цели – Ярвитуш из кабака «Акулий плавник».

Интересно, помнит ли кабатчик их детское знакомство? То давнее время, когда мальчишка-беспризорник не мечтал о славе Подгорного Охотника, да и звали его иначе…

Шенги старался даже в мыслях не называть себя прежним именем, которое потерял в девятнадцать лет. Вернее, не потерял, а пожертвовал богам – в храме Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней.

Немалая жертва. Имя – часть тебя самого. Отдашь его – станешь другим человеком.

Но как же не отблагодарить Безликих, если юнец, едва надевший браслет Гильдии, угодил в капище древнего демона, сцепился с его жрецами – и остался жив! Ведь не сам же он справился, верно? Не своими же полудетскими силенками? Конечно, это боги расстарались, даровали мальчишке настоящее, полновесное чудо!

Тогда-то молодой Охотник и оставил в храме свое прежнее имя. Получил от жреца другое – Шенги Совиная Лапа.

Но ведь и старую жизнь из памяти не выкинешь. Не забудешь, как бродяжил и воровал. А добычу сбывал хозяину «Акульего плавника»… Как его звали-то? Да, верно, Шинтуш Темный Год. Надо же, с трудом припомнился! А ведь когда-то всерьез считал прижимистого кабатчика главой преступного мира!

Вот сыночек его, Ярвитуш, вспоминается ярче. На редкость сволочной был подросток. Любил издеваться над теми, кто послабее, а сам чуть что кидался жаловаться папаше…

Город просыпался. Прохожих было мало: пройдет навстречу ранний торговец с лотком, прошаркает помелом метельщик, равнодушно протащится мимо стражник-«крысолов» с сонной рожей: он сменился с поста – и плевать ему теперь на любое беззаконие, что творится в родной столице.

Аргосмир еще не услышал о побеге Совиной Лапы. Вот и хорошо, вот и не надо пока…

Вокруг заборы – высокие, дощатые, глухие. Вот ведь интересно: чем глуше окраина, тем выше и солиднее заборы. То ли люди стыдятся своей бедности, то ли боятся, что кто-нибудь не побрезгует, утащит у них последнее…

А на другом конце города, что дальше от моря, вокруг богатых особняков – лишь легкие ажурные решетки. Мол, любуйтесь, люди, завидуйте! Вот такой у нас дом-красавец, вот такие клумбы с цветами, вот такая беседка краешком видна из-за деревьев, вот такие дорожки, посыпанные разноцветным песочком… а воров мы не боимся, от воров у нас охрана есть!

Хотя бывает и наоборот. Скажем, Серебряное подворье окружает такая стена, что хоть штурм за нею отбивай…

До Шенги все явственнее доносился запах моря. Заборы то расступались, словно заманивая чужака в дебри Рыбачьей слободки, то вновь стискивали улочку с двух сторон, как загулявшие наемники – веселую молодку.

Над покосившимся забором мелькнула вдали темная крыша с резным коньком в виде рыбины… да это же и есть кабак «Акулий плавник»! Совсем рядом – жаль, нельзя к нему напрямик…

Мальчишкой-то он не пошел бы в обход. Рванул бы как раз напрямик, через заборы, по чужим дворам! И пусть хозяйки бранятся вслед шалому бродяжке!

Да, когда-то его не останавливали всякие «нельзя», «запрещено» и «чужое»… Потому, кстати, и узнал тайну «Акульего плавника», о которой вспомнилось недавно, в тюрьме…

Почему в тот день кабак был пуст?.. Ах да, умерла супруга короля, в городе был траур. Театр не давал представлений, бродячим циркачам и менестрелям велено было не появляться на улицах в своих разноцветных нарядах. Жители занавесили окна черной материей (кто победнее, те хоть клочок черной ткани на окошко вывесили). А уж хозяева игорных домов, кабатчики, трактирщики даже не думали о том, чтобы открыть свои двери для гостей.

Но у кого траур, а у городского ворья самая работа – ведь на похороны собрался весь Аргосмир. Все глазеют на погребальные носилки и не очень следят за своими кошельками.

Десятилетнему воришке повезло: он подобрал на мостовой оброненную кем-то сережку с черным камешком. Гордый добытчик, проигнорировав дальнейший ход траурной церемонии («Авось королеву и без меня до костра дотащат!»), помчался в «Акулий плавник» – и во дворе напоролся на хозяйского сына. Четырнадцатилетний Ярвитуш по-взрослому солидно распекал за что-то отцовского работника. Оторвавшись от разговора, пренебрежительно глянул на мелкого гостя:

«Ты к отцу? Его нет. Вот на бревне подожди, возле поленницы. В дом не суйся, шваль, много чести…»

И продолжил распекать конюха.

На бревне? Как бы не так! Дождик начал накрапывать, ветер такой мерзкий, до костей пробирает…

Мальчуган взбежал на крыльцо и юркнул в приоткрытую дверь.

До сих пор не забылось странное чувство: словно попал не в трапезную, где бывал не раз, а в совсем другой дом – таким непривычным выглядел кабак без единого человека.

Мальчишка не успел этому подивиться: увидел в окно, как хозяйский сын направляется через двор к дому. Не хватало влезть в ссору с этим гадом! Он проворно юркнул под стол – и из этого укрытия имел удовольствие увидеть, как Ярвитуш потрошит отцовский тайник.

Ну, потрошит и потрошит, дело семейное. Но маленького воришку крепко царапнули слова, которые он через месяц случайно услышал в том же «Акульем плавнике».

Один из посетителей спросил хозяина:

«Давненько я тут не бывал… у тебя, Шинтуш, вся прислуга новая?»

«Ага, – кивнул кабатчик. – Кто-то из прежних повадился меня обворовывать. Перепорол мерзавцев – никто не сознался. Плюнул, продал всех на болото и купил новых. Ворье кругом, просто жить нельзя!»

Мальчика, ставшего нечаянным свидетелем беседы, весьма позабавил праведный гнев скупщика краденого. Но все же он посочувствовал рабам, ни за что угодившим на болото, и окончательно убедился в давнем своем мнении, что Ярвитуш – тварь поганая…

* * *

– Интересно, Рахсан-дэр прямо отправится к Лаурушу? Или будет стороной выяснять, куда я пропала? – вздохнула Нитха, отведя с пути ветку, едва не стегнувшую по глазам.

Трое подростков давно свернули с дороги и шли напрямик сквозь осинник.

– Прямо к Лаурушу и заявится! – зловеще поддакнул вредный Нургидан. – Да ка-ак узнает, что ты сбежала неведомо куда! Ка-ак напишет в Нарра-до! А твой отец ка-ак осерчает! А ну, скажет, подать сюда мою непослушную дочку! Я на нее гневаться буду!

Дайру, который шел впереди, обернулся и негромко, сердито сказал:

– Тихо, вы!..

– А в чем дело? – возмутился Нургидан (впрочем, возмутился шепотом: напарники привыкли доверять друг другу).

– Ворота недалеко. Если там охрана – могут услышать.

Нургидан и Нитха растерянно переглянулись: оба начисто забыли про караулы.

– Сейчас проверю! – кивнул Нургидан и бесшумно двинулся сквозь подлесок.

Напарники с завистью глядели вслед: тише оборотня по лесу мог скользить разве что солнечный луч…

Парень обернулся проворно: возник из кустов, словно лесовик.

– Сидят. Двое. Беды не ждут. Арбалеты отложили, на солнышке греются. Вот тут их и… – Нургидан закончил фразу свирепым жестом.

– Никаких «и»! – вскинулась Нитха. – Тебе бы только драться! Мы же не разбойники!

– Верно, – поддержал ее Дайру. – Шенги обвиняют в том, что он «жгучую тину» для преступников добывал, а его ученики нападут на охрану возле Ворот? Ты уж сразу учителю удавку подари!

– Так что же нам, домой возвращаться?

– Зачем? Есть одна мыслишка…

* * *

Кабак «Акулий плавник» показался Шенги более низким, приземистым, чем сохранила память детства. Дом словно ушел в землю по второй венец бревен, и потолок в чадной, грязной трапезной будто сполз по стенам: руку вытяни вверх – и вот они, потолочные балки! Впрочем, удивляться нечему. Не кабак усох и сжался – сам Шенги вырос…

До чего убого выглядят эти злые чертоги детства, этот дворец, где обитал всемогущий Шинтуш Темный Год, господин мелкого ворья…

Поганенькое заведение, даже не второсортное. Сажа из очага летает по всей трапезной: хозяин уже забыл, когда звал трубочистов. Жиденький слой соломы едва прикрывает грязный пол. Столы такие, что Шенги побрезговал бы на них облокотиться.

Но дела в «Акульем плавнике» все же идут помаленьку. За столами, несмотря на ранний час, торчит с десяток похмельных небритых рыл. Все в лохмотьях, все угрюмы, у каждого вид отпетого головореза. Не шумят, не смеются, песен не поют. Каждый молча тянет вино из глиняной кружки. Разом вскинули глаза на чужака в добротном плаще. Одинаковые взгляды – холодные, оценивающие. Дескать, если встретимся с тобою, господин, в темном переулочке, чем ты нас тогда порадуешь?

Самый оценивающий взгляд у того, кто стоит за стойкой. У хозяина этого роскошного заведения.

Шенги сдержал усмешку. И этого двуногого таракана он когда-то крепко побаивался? Ну, может, в детстве Ярвитуш и был крепким мальчишкой… хотя, помнится, при их последней встрече сын кабатчика был крепко отлуплен… Но теперь он может похвалиться разве что ростом. Тощий, грудь впалая, морда бледная, глаза ввалились – пьет, что ли? Нет, вряд ли Жабье Рыло стал бы держать пьянчужку в числе близких подручных.

Хотя о связи кабатчика с Жабьим Рылом Шенги знает только от Блохи. Может, хитрый Ярвитуш просто врет про свои дела с «ночным хозяином»?

Эти мысли промелькнули у Охотника, пока он неспешно шел от двери к стойке. Не оборачиваясь, Шенги знал, что его провожают хмурые взгляды завсегдатаев. Не любили в «Акульем плавнике» чужаков.

А вот Ярвитуш, наоборот, просиял. Прекратил беседу с каким-то забулдыгой, нежно прильнувшим к стойке. Оглянулся к солидному посетителю, всем своим видом выразил готовность служить любому капризу почтенного незнакомца.

Не узнал… ну, еще бы!

Шенги остановился у стойки, по-прежнему держа обе руки под плащом. Неприязненно покосился на забулдыгу, с отвращением сморщил нос: мол, мало мне грязи в этой жалкой дыре, так еще от всякого пьянчуги вонь нюхать?

Ярвитуш понимающе ухмыльнулся и беззлобно скомандовал:

– Бородавка, пошел вон.

– Кто? Я? Зачем? – захлопал глазами непонятливый Бородавка.

– Пошел вон, – терпеливо, тоном разъяснения повторил кабатчик.

Бородавка отлепился от стойки и плывущей походкой устремился к ближайшему столу.

– Чем могу быть полезен? – учтиво обратился кабатчик к новому гостю.

Шенги стоял спиной к кабацким выпивохам. Им не видно было, как незнакомец, откинув плащ, положил на край стойки жуткую чешуйчатую лапу и слегка побарабанил когтями по темному от времени дереву.

Ярвитуш изменился в лице, отпрянул к стене. Но не завопил, не бросился наутек и даже не потерял способности соображать. Раз единственный в мире человек, который может похвастаться такой лапой, не сидит в тюрьме (вернее, не висит мертвым на цепях), а явился именно сюда… ну, вряд ли он намерен пить вино и закусывать соленой хамсой!

– Не делай глупостей, Охотник! – тихо просипел Ярвитуш. – Мы тут не одни. Лучше уходи восвояси, я тебя не выдам.

– С чего это мне уходить? – пожал плечами Шенги. – Я еще только вошел! А что не одни – это ты очень, очень верно заметил. Пойдем-ка в чулан. – Гость кивнул на дверь в двух шагах от себя. – Там и потолкуем без лишних ушей.

– Я? С тобою? Нашел дурака! – Ярвитуш говорил негромко и убедительно. Он был готов в любой миг нырнуть под стойку. – Обернись, Охотник. У тебя за спиной – десять здешних морд. Все мне должны, все рады будут показать храбрость, лишь бы я с них должок списал. Ты меня… ну, может, успеешь ударить. Авось с одного раза не убьешь!

Увы, кабатчик был прав. Шенги умело дрался, но десяток портовых шакалов и впрямь может разнести его в кровавые ошметки.

Шенги глянул на дверной косяк. Деревянные планочки потемнели от грязи. Пользуется ли сейчас этот прохвост отцовским тайником?

– С чего ты взял, что я на тебя наброшусь, а потом с твоими мордоворотами драку учиню? – весело удивился Шенги. – Я перво-наперво когтями вырву из стены доску – вон ту, возле косяка. И все, что за нею схоронено, швырну под ноги пьянчугам. Очень, очень интересно, что они тогда будут делать? Тебя защищать или твое добро по полу собирать?

Новый испуг вытеснил прежний страх. Ярвитуш качнулся к Охотнику, умоляюще взглянул в лицо, дернулся даже вцепиться в когтистую лапу, удержать незваного гостя от ужасного поступка. Но вовремя опомнился, не коснулся лапы. Заговорил тихо, умоляюще:

– Не… не делай этого, не надо…

– Не буду, не буду. Чего ты, в самом деле, перетрусил? Мне же просто надо с тобою поговорить. Пойдем в чулан, чтоб пьяницы лишнего не услышали. Да прихвати кувшин: с вином беседа по гладкой дорожке катится. Согласен?.. Вот и славно, сразу бы так!

* * *

– Я слыхал, что ты в Гильдии важная шишка, – хмыкнул стражник, растянувшись в траве и покусывая листок щавеля. – Так чего сам в караул потащился, других не послал?

– Потому и потащился, – усмехнулся Унсай. – Со вчерашнего дня кручусь вместо Главы Гильдии. Столько дел свалилось – до полуночи все не переделал. А утром послал всех в болото. Моя очередь в караул идти? Моя. Вот и пусть они хлопочут, а я отдохну. Славно тут! – И он повел рукой, предлагая собеседнику оценить окружающую красоту.

На полянке и в самом деле было славно. Солнце успело высушить росу, густая трава полна была теплом и спелым соком, благоухала клевером и душицей. Пронзительно звенели кузнечики, мерно стучал дятел где-то в чаще. Лес навевал на людей блаженную умиротворенность, в карауле, в общем-то, лишнюю.

Видимо, эта же мысль мелькнула и у стражника:

– А мы не прохлопаем этого… который из-за Грани припрется?

– Злодей уже в тюрьме сидит, – лениво отозвался Унсай. – А караулы пока не сняли на всякий случай… а может, король про них попросту забыл.

– А ты? Ты ж теперь за Главу Гильдии?

– Может, и сниму, когда смена придет. А пока отдохну немножко, я же тебе гово…

Фраза оборвалась на полуслове. Унсай мгновенно насторожился, напрягся, плавно обернулся. Недоумевающий стражник проследил взгляд напарника.

С другого конца поляны двух дозорных с интересом разглядывал громадный волк.

Люди сами не заметили, как очутились на ногах, разом выхватили мечи. Унсай сделал движение в сторону лежащих чуть поодаль арбалетов. Но волк успел первым. Он прыгнул в сторону людей и замер в опасной близости от них: мечом не достанешь, а любое движение к арбалетам зверь мог расценить как нападение.

Было что-то неестественное и наглое в том, как спокойно, уверенно стоял в солнечных лучах этот ночной хищник. Не пытался затаиться, не прятал себя от взглядов…

За спинами ошарашенных караульных бесшумно раздвинулись ветви. Тоненькая смуглая девочка тихо пробежала по краю поляны и нырнула в орешник, за которым начинался овраг, ведущий к Воротам.

Ни стражник, ни даже Унсай не заметили появления девочки: их внимание было приковано к странному зверю.

– Они летом не нападают… – пробормотал стражник.

– Ты это мне говоришь или ему? – хмыкнул Унсай.

В этот миг за спинами караульных возник белобрысый паренек, пробежал краем поляны и шмыгнул в орешник – туда же, где только что скрылась девушка.

Шенги мог бы гордиться учениками: он действительно научил их тихо двигаться по лесу. Унсай, матерый Охотник, все же почувствовал неладное и быстро оглянулся, но успел лишь заметить, как качнулась ветка.

– Зверь, похоже, тут не один, – процедил Унсай сквозь зубы. – Не обходят ли нас со всех сторон?

– Может, запустить чем в эту тварь? – шепнул стражник.

– Не советую, – буркнул Унсай и возвысил голос: – Эй ты, серая морда… шел бы отсюда, а?

Волк, оскалившись, негромко зарычал в ответ. А затем, раздвинув грудью пышно разросшийся кипрей, по широкой дуге обогнул караульных и исчез в орешнике.

Стражник нервно хихикнул.

– А ведь он, сволочь блохастая, к Воротам попер! – злорадно ухмыльнулся Унсай. – Во удивится, волчара наглый, когда вывалится в чужой мир! Чтоб его там дракон сожрал!

* * *

Кабатчик Ярвитуш пришел в себя довольно быстро. Сказалась жизнь среди головорезов, готовых за медяк выпустить тебе кишки. Прохвост быстро понял, что Совиная Лапа не собирается немедленно, на этом самом месте стирать его в порошок за подосланного в камеру наемного убийцу. Поэтому он засуетился, шаря по полкам:

– Сейчас, сейчас угощу… вот кружечки, вот… и вино хорошее, не наррабанское, правда… знал бы заранее, что такой гость будет, раздобыл бы наррабанского…

Чулан, судя по всему, не впервые служил кабинетом для тайных переговоров. Гость удобно устроился на небольшом бочонке, а другая бочка, побольше, сошла за стол. Хозяин приткнулся на ящике по ту сторону «стола», но не мог усидеть на месте – все время вскакивал, плюхая на круглое пыльное донце то круг колбасы, то две щербатые глиняные кружки, в которые тут же хлынула ароматная красная струя.

Шенги без особого интереса наблюдал за суетящимся кабатчиком. Напрягся было, когда Ярвитуш ухватился за воткнутый в деревянную подставку нож и начал пластать кабаний окорок. Но тут же Охотник успокоился: не хватит духу у этого прохвоста наброситься на Совиную Лапу. Даже с ножом.

– Наррабанского, говоришь, нету? – переспросил Шенги вежливо. – Жаль, я как раз его люблю. Что ж ты не догадался мне в тюрьму прислать с Блохой кувшинчик?

Нож дрогнул в руке кабатчика. Ярвитуш с досадой обернулся:

– А всё бабы, мерзавки! Эта дрянь, с которой я сплю… она Блохе родная сестрица! Прилипла: пристрой, мол, братика к делу! Ну, я и решил дать ему работенку попроще… – Тут голос хозяина зазвенел радушием. – Да ты пей, пей, колбаской закусывай!

«С чего ты вдруг таким любезным сделался? – подозрительно покосился на хозяина Шенги. – Не отравить ли вздумал? Наливал из одного кувшина… но ведь мог в кружку чего-нибудь кинуть, а потом уж туда – вина…»

Поднял кружку к губам, сделал вид, что глотнул, – и поймал поверх кружки настороженный, жадно выжидающий взгляд.

– Пилки не найдется? – поинтересовался Шенги. – Такой, чтоб по железу, а то у меня на левой руке сразу два украшения.

И тряхнул рукой, где на запястье, ниже гильдейского знака, чернел браслет цепи.

Кабатчик вопросу не удивился – не впервой было выручать посетителей из такой беды. Нагнулся, вытащил из-под нижней полки узкую стальную пилку, протянул гостю. Тот взял пилку, оглядел, кивнул, но возиться с железом пока не стал – продолжил беседу:

– А я-то удивился, что по мою душу такого мозгляка послали. Думал, совсем меня Жабье Рыло не уважает!

– Мало того, что дела не сделал, так еще и языком бренчал, сопляк? – досадливо крякнул кабатчик.

Шенги благодушно кивнул, покачивая в ладонях кружку – большую, глиняную, облитую снаружи желтой глазурью. Вино было налито до половины, и багровая «волна» привольно гуляла по кружке, взлетая до краев.

Внезапно ладонь Шенги дрогнула, глаза едва приметно расширились. Потому что ароматная волна оставила на ноздреватой глине лепесток. Он распластался по стенке кружки – маленький, полупрозрачный, овальный, по краю словно срезанный наискось…

«Не может быть… Говорушка?!»

Охотнику хватило выдержки скрыть смятение. Он начал рассказывать о визите Блохи в тюремную камеру. Ярвитуш сочувственно хмыкал. Со стороны – ну, просто беседа старых добрых приятелей!

Но рассказ не отвлекал Шенги от напряженных мыслей.

«Откуда у паршивого торговца краденым говорушка? Каждый венчик стоит столько, что можно построить каменный дом! Купить цветок Ярвитуш не мог, пупок бы развязался от натуги… да и Гильдия не торгует с кем попало. Вот разве что… на пирушке Джарина говорила, что у нее недавно украли суму с добычей. Не было ли там говорушки?»

Охотник поднял кружку к лицу и сделал вид, что пьет.

«Ладно, не о том думаю. Главное – почему Ярвитуш потратил такое богатство на меня? Что ему от меня нужно?»

Шенги оборвал на середине фразы рассказ о злоключениях Блохи. Откинулся к стене, поставил кружку на стол, блаженно расслабился, дал рукам обвиснуть вдоль тела. Заулыбался по-детски:

– А хорошо у тебя тут… очень, очень уютно!

Ярвитуш коршуном дернулся вперед, вонзил в гостя взор:

– Сердишься на меня за Блоху?

– Я? – изумился Шенги. – На тебя? Да ты же хороший человек!

Актер из Охотника был никудышный. Никого из бывалых собратьев по ремеслу он бы не обманул. Но кабатчик ни разу не имел дела с человеком, отведавшим говорушки, и действие редкого цветка знал лишь с чужих слов.

– Я-то хороший, – вкрадчиво сказал он. – А ты, говорят, богатый?

– А Охотники бедными и не бывают! – глуповато хохотнул Шенги.

Кабатчик глядел ему в рот, словно боясь, что хоть одно слово жертвы упадет на пол и затеряется в пыльной щели меж бочками.

– Ведь и тратишь не так чтоб много, – долбил кабатчик в ту же точку. – Захоронки, небось, есть?

«Вот из-за чего ты стараешься! – умилился про себя Шенги. – Какие же слухи ходят по Гурлиану о моих кладах, если ты для меня говорушку не пожалел?!»

– А как же! – азартно подхватил он вслух. – В Издагмире два потайных местечка да в Аргосмире одно. Причем такое, что тех двух стоит…

Игра увлекла Шенги. Напряжение ушло, отодвинулась опасность, которая могла нагрянуть в любой момент. До чего же забавно выглядел долговязый кабатчик – с раскрывшимся от жадности ртом, со смешно наморщенным носом!

– Какое местечко? Где? – торопил Ярвитуш собеседника.

– Такое местечко, что только держись! – хвастливо сообщил Охотник. – У меня там шкатулочка, да не пустая, а…

Внезапно замолчал, прислушался – и улыбнулся еще счастливее:

– Там стража пришла! Слышишь, Ярвитуш? Позови их, веселее беседа будет!

Кабатчик кошачьим прыжком метнулся к двери. Отодвинул узенькую дощечку, выглянул в щель – и, успокоенный, обернулся к гостю:

– Померещилось тебе! Нету никакой стражи!

«Сколько же в „Акульем плавнике“ секретов! – веселился Шенги. – В стене тайник, в двери глазок, а под ногами небось лаз в подпол…»

За те мгновения, что хозяин отвернулся, Охотник успел поменять местами кружки.

Ярвитуш вновь сел на бочонок и вернулся к увлекательному разговору:

– Говоришь, и в Аргосмире есть захоронка? Небось золотом доверху набита?

– Золото? Ха!.. – продолжал Охотник ломать комедию. – Бывает что и поценнее… слыхал про «черные градины»?

Про «черные градины» кабатчик явно слыхал. Так качнулся в сторону собеседника – чуть с бочонка не свалился. А Шенги резко сменил тему:

– Жаль, что стражники не пришли. Они тоже хорошие люди… а приходится бегать, искать меня… Посидели бы вместе, выпили… хоть ты со мною выпей, Ярвитуш!

– Выпью, выпью, – торопливо согласился хозяин и сделал большой глоток из кружки. – Так что ты говорил про «черные градины»?

– Что на них не купишь счастья. Вот я из тюрьмы бежал – и никто мне не рад. Даже ты со мной пить не хочешь…

– Пью я, пью! – Кабатчик в два глотка выхлебал вино. – Что рассказать-то хочешь?

– Много чего, – усмехнулся Шенги. – Мы, Охотники, любим поговорить. Как начнем – не остановишь!

Ярвитуш бросил на собеседника подозрительный взгляд: усмешка показалась ему недостаточно простодушной. Однако жадность взяла верх над осторожностью:

– Ты вроде про свою захоронку начал…

– Про такое, – веско сказал Шенги, – рассказывают только самым близким друзьям. Мы ведь друзья, верно?

Охотник, почти не притворяясь уже, глядел, как обмякало, становилось по-детски доверчивым лицо кабатчика, как маслено заблестели его глаза.

– Друзья, – согласился Ярвитуш, еще не потеряв нить разговора. – Ой, друзья! Вот ты мне и расскажи про…

– И не первый день друзья! – перебил его Шенги. – В детстве лупили друг друга.

– Лупили? Я?! Такого славного парня?

«Быстро же тебя разобрало!» – злорадно подумал Шенги, а вслух сказал:

– Ты меня и сейчас обижаешь. Вот скажи: с какой стати вам с Жабьим Рылом понадобилось меня убивать?

– Это не нам! – поспешил Ярвитуш отклонить обвинение. – Нам не надо! Нам просто заплачено было!

Охотник взял пилку и начал спиливать заклепку с железного кольца на левой руке. Не прекращая работы, спросил:

– Заплачено? Кем?

Кабатчик счастливо заулыбался и положил ладони на днище бочки. Блаженная рожа сияла предчувствием того, как он будет рассказывать этому чудесному, замечательному Охотнику все, о чем тому интересно будет услышать!..

* * *

Крутой косогор порос мелкой буро-зеленой травой, чьи стебельки прочно сплелись меж собой. И по этому жесткому «войлоку» в низинку, поросшую невысокими деревцами, скатился живой ком: огромный волк и двое подростков, вцепившихся в его загривок.

Нургидан вывалился из ворот в волчьем обличье, но в тот миг, когда все трое завершили свой путь кувырком по склону, на опушке сквозного леска очутились уже три человека.

Ни Дайру, ни Нитха не заметили, в какой миг волчья шерсть в их пальцах превратилась в ворот рубахи. Не до того им было, шеи бы не свернуть!

Складка сдвинулась, и вместо широких земляных «ступенек» подростков встретила крутобокая гора и живая колючая «терка» под ногами.

– Целы? – голосом заботливого командира поинтересовался Нургидан и сделал движение, чтобы подняться.

– Лежи! – взвизгнула Нитха.

Нургидан подчинился. Лежа вытянул меч из ножен, зашарил глазами: где опасность?

– Думаешь, «поющий цветок»? – огляделся Дайру. – Похоже на то…

Вдоль опушки на одинаковом расстоянии друг от друга красовались аккуратные крепкие стволики в человеческий рост. Каждый был увенчан громадным серо-белым цветком с мясистыми лепестками. Цветки были обрамлены пучком широких листьев. Вдоль стволиков бессильно свисали длинные, гибкие, как лианы, ветки.

– Да ну? – усомнился Нургидан. – А чего ж тогда они молчат? Может, ложные? Мы с таким шумом въехали – а они и не проснулись!

– Может, и ложные, – кивнул Дайру.

Будто отозвавшись на его слова, ближние деревца дрогнули, лепестки цветков зашевелились. В воздухе возникло жужжание, оно становилось громче и громче.

Ученики Охотника прижались к земле – и вовремя. Ветви, до сих пор свисавшие вдоль стволов, поднялись, потянулись в их сторону, зашарили в воздухе. Жужжащая мелодия тревожно вибрировала, словно направляя слепые ветви, подсказывая им, где искать добычу.

Не вставая, Нургидан извлек из ножен меч. Почуяв движение, ветви устремились к нему – хищные, усаженные крючковатыми шипами.

Меч метнулся снизу вверх навстречу – и отсеченная ветвь упала на землю. Нитха азартно вскрикнула, Дайру завистливо хмыкнул: гибкую, подвижную ветку непросто было срубить мечом, а уж лежа-то…

Зло оскалившись, Нургидан поднялся на левом локте и так же ловко разделался еще с двумя шипастыми ветками.

– Уходим ползком, между опушкой и склоном, – приказал он, как всегда командовал в опасной ситуации. И напарники повиновались ему.

Вслед молодым Охотникам летела заунывная, завораживающая песня хищного леса. Песня, которой деревья подманивают животных, чтобы разорвать их в клочья и удобрить кровью почву у корней.

Миновав «поющие цветы», подростки поднялись на ноги, отряхнули грязь с одежды, а Нитха с чувством показала лесу язык.

– Крепко сдвинулась складка! – оценил Дайру и попытался сориентироваться: – Нам сейчас идти… нам идти… ох, чтоб мне в Бездну брякнуться! Это что же – назад, в лес?

– Прорубимся, – легкомысленно отозвался Нургидан. Он даже не пытался прикинуть, как лежат соседние складки. Зачем? Друзья рядом, они во всем разберутся.

– В лес? – удивилась Нитха. – Ты там что-то обронил?

– Ну, как же! Шум от складки катится с той стороны, совсем рядом. Громкий, с рокотом, как эхо. Значит, там море, не лезть же туда! На гору карабкаться – опять в Ворота выпасть. Значит, остается лес – вон какой подковой вокруг горы… – Дайру поймал насмешливый взгляд карих наррабанских глазищ – и скис, потерял уверенность: – Я чего-то намудрил, да?

– Ничего страшного, размудрим обратно! – дружески откликнулась Нитха. – Звук и впрямь громкий, двойной, но это не шум прибоя, это еще одна складочка голос подает, а значит, за гранью, с наветренной стороны, тянется тоненький такой коридорчик, обе его стенки нам хором поют… Вон на лужайке пара хохлатых кроликов травку щиплют, они зверушки чуткие, давно бы удрали, если бы угадали за складкой что-то совсем-совсем чужое. Ветром с той стороны бабочку принесло – а откуда над морем бабочка? Я, конечно, постою у складки, погляжу, проверю, но и так все ясно… А главное – ветер не пахнет морем!

– Не пахнет! – авторитетно подтвердил Нургидан. – Хватит бренчать, проводник! Толку от тебя, как от хрустальной кувалды!

Дайру не обиделся, но сдачи все-таки дал:

– Ну, от тебя-то польза великая – на полянке перед двумя простофилями хвостом изволил повилять!

– Унсай – не простофиля! – вступилась девочка за будущего Главу Гильдии.

– И не двое их было, а трое! – вспомнил Нургидан. – Там еще один на дереве сидел…

Дайру и Нитха встревожились.

– Ой, нэни саи! – ахнула девочка. – Ты видел кого-то на дереве – и молчишь?

По правде сказать, Нургидан не придал большого значения своему недавнему открытию. Но волнение друзей передалось парнишке, он посерьезнел:

– Не видел, только запах учуял. А сразу не сказал, потому что сначала по склону кувырком, потом «поющие деревья»…

– Ты его узнал? – перебила Нитха.

– Не знаю… – Друзья редко видели Нургидана таким растерянным. – Знакомый запах, я его в первый раз учуял, когда у Лауруша был праздник. Помните, сколько народу собралось?

Нургидан на миг замолчал. Ну, как объяснить, что с ним происходит, когда на его по-звериному чуткий нос обрушивается лавина чужих запахов? Кажется, что стоишь посреди толпы незнакомых людей. Каждый норовит протискаться к тебе, дружески хлопнуть по плечу и назвать свое имя. И всех надо запомнить!

– А потом так же пахло, когда Охотники собрались вокруг Унсая, он им рассказывал про здоровье Лауруша, – неуверенно продолжил он. – От кого тот запах шел – сейчас не распутаешь. А только чудится мне, что это тот, рыжий, смуглый… ну, напарник Унсая…

– Фитиль?! – зло прищурился Дайру.

* * *

Ярвитуш, всласть выговорившись, уронил голову на днище бочки и заснул. Во сне он продолжал счастливо улыбаться. Его не беспокоил даже скрежет стальной пилки по железу: с заклепкой Охотнику пришлось повозиться.

Избавившись от браслета, Шенги подкрепился колбасой, окороком и вином, напомнив себе, что не ел со вчерашнего утра и что случай перекусить может представиться не скоро. Охотник жевал колбасу, не чувствуя вкуса еды и не ощущая боли в ободранном левом запястье – так взволновало его услышанное.

Наконец Шенги вышел из чулана, оставив хозяина дрыхнуть, и прошел через трапезную, сквозь строй враждебно-любопытных взглядов – этакий почтенный горожанин с темными секретами за душой: то ли приятель кабатчика, то ли заказчик преступления, то ли покупатель краденых драгоценностей.

Пялятся – ну и на здоровье. Напасть не посмеют, побоятся своего хозяина…

А за порогом Рыбачья слободка вновь навалилась на Охотника щелястыми боками высоких заборов, оглушила криком чаек, взбодрила запахом рыбы, водорослей, соли.

Шенги усмехнулся: по дороге сюда он ни разу не воспользовался помощью талисмана. Просто в голову не пришло. Все-таки это его родные края! Добрел кое-как на хваленом чутье всех Охотников, да и кипящая в душе злоба обострила память. Но теперь, осматриваясь, он понял, как изменились здешние места со времен его детства. И это понятно: за эти годы Рыбачью слободку не раз слизывали пожары. Но вновь и вновь берег обрастал бедняцкими халупами, как днище корабля обрастает ракушками.

Посмеиваясь над собой – вернулся на родимую сторонку! – Шенги сквозь рубаху прижал талисман к коже.

Ага, ясно. Зыбкие, едва определимые границы Рыбачьей слободки сдвинулись: ее потеснили Бродяжьи Чертоги, обиталище припортовой швали, где вольготно чувствовали себя воры, грабители, шулера и девки. Сам порт лежал севернее, там держали порядок грузчики, складские рабочие и контрабандисты. А между их злым, сплоченным, крепким мирком и старинным, сильным своим патриархальным укладом миром рыбаков приютился гнилой, вонючий мирок изгоев. Тех, кого не признавали ни «портовые», ни «рыбацкие». Страшнее была только Гиблая Балка, царство нищих. Там Шенги не был и, хвала Безликим, не собирался туда.

Четвертое приморское царство – верфи – лежало еще севернее Портовой бухты и отношения к Шенги сейчас не имело. А вот через Бродяжьи Чертоги Охотнику предстояло идти напрямик, если он хотел успеть на встречу с человеком, купившим его жизнь.

Что ж, напрямик так напрямик. Талисман выведет.

Грозные Бродяжьи Чертоги на поверку выглядели не так уж и страшно. Та же хитроумная путаница заборов, что и в Рыбачьей слободке. Всей и разницы, что здесь дома, обнесенные оградами, торчали реже, как зубы в полусгнившей челюсти. А меж ними на заросших травой пустырях стояли убогого вида хибары, явно сколоченные на скорую руку из всего, что удалось добыть. Вокруг хибар бурлила бездомная жизнь: стряпали что-то над кострами неопрятные тощие бабы с засаленными патлами, дрались и возились босоногие ребятишки, важно возлежали в лопухах мужчины, закинув руки за голову и глядя в небо. Все это было Охотнику памятно с детства и особо не взволновало.

Появление Шенги не осталось незамеченным. «Хозяйки» цепко глядели ему вслед, измызганные девицы громко интересовались, откуда здесь взялся такой раскрасавец и не хочет ли он малость отдохнуть. А ребятишки шумно совались к прохожему за милостыней. Шенги цыкал на них. Денег у беглого заключенного не было, но даже если бы и были… Бывший беспризорник знал, что если бросить этой голодной стае хоть медяк, весь дальнейший путь тебя будет преследовать галдящая, вопящая орава.

На ходу Шенги размышлял о том, что удалось выведать от размякшего кабатчика. Не так уж много, оказывается, знал Ярвитуш.

В торговле «жгучей тиной» были замешаны двое. Кабатчик знал только одного из них, а второго видел лишь издали и совершенно искренне принимал за Шенги. И счел разумным и правильным, что один из подельников решил угробить другого, спасая свою шкуру.

Ладно, с этим можно разобраться потом, а сейчас главное – не опоздать на встречу с заказчиком. Уж этого-то мерзавца Ярвитуш сдал с потрохами. И рассказал, как найти дом, куда негодяй принесет деньги за убийство.

Охотник замедлил шаг, огляделся. Еще раз тронул рукой талисман, проверяя дорогу. Опять накатила тревога, опять пробудилось чувство опасности, не раз спасавшее жизнь.

Может, стоило там, в тюрьме, взять у кого-нибудь из спящих стражников меч?

Нет. Правильно сделал, что не взял. И даже не в том дело, что незачем к побегу добавлять еще и кражу. Дело в самом мече.

Весь Аргосмир знает, что для «крысоловов» казна заказывает оружие у одного мастера. Этот средней руки ремесленник поставляет страже одинаковые мечи: дешевые кожаные ножны с простеньким тисненым узором, эфесы одинаковой формы… Весь город знает «крысоловьи ножички». Ни у одного вора не потянется рука за таким мечом: кому его продашь? И по улице не очень-то пройдешься с таким приметным оружием…

Шенги брел меж двух заборов. Узенькая улочка вильнула – и за поворотом Шенги увидел ожидавший его неприятный сюрприз.

Двое парней весьма потрепанного вида стояли, прислонившись к забору. Один – долговязый, тощий, угреватый – поигрывал обрывком ржавой цепи. Другой равнодушно покусывал былинку. Оружия видно не было, но Шенги поспорил бы на лепешку с медом, что у парня при себе либо нож, либо купеческая гирька-разновеска на веревочке. Вон рожа какая выразительная, с переломанной переносицей и шрамом наискосок по щеке…

Парни качнулись навстречу, отлепившись от забора. На молодых прыщавых рожах – спокойное удовлетворение. Дескать, наконец ты явился, а то мы ждем, ждем…

А ведь наверняка ждут! Должно быть, мелкие ребятишки махнули дворами напрямик, чтобы предупредить старших: бродит, мол, по нашим краям господин, один плащ чего стоит, а в кошельке небось золота, что в маковой коробочке зерен. Готовьте, мол, дорогому гостю встречу!

Но если это встреча, то путь назад должен быть отрезан…

Шенги оглянулся. Ну, правильно! Сзади с равнодушным видом топает рослый юнец, поигрывает дубинкой.

Те двое, что впереди, загородили дорогу. Шенги напролом не попер, остановился. На лице его было вежливое удивление: дескать, в чем дело, молодые люди, по какому случаю меня задерживают?

Будь на месте этих сопляков матерые уличные грабители, для которых важна лишь добыча, а беседа с путниками надоела хуже каторжной баланды, они бы сразу пустили в ход ножи. Ну, тогда и Шенги действовал бы расторопнее. А эти молокососы еще не чувствовали себя достаточно уверенно. Ни один не произнес ни слова: никто не хотел начинать первым. Усмехаясь про себя, Шенги понял: ожидается явление главаря.

И явление не заставило себя ждать.

Над бурым облезлым забором выросла, подобно большому яркому цветку, растрепанная башка на длинной жилистой шее. Бледная, вся в темных веснушках физиономия, обрамленная ярко-желтыми патлами, глядела на мир цинично и брезгливо. Одно движение – и на заборе восседает… мальчишка, как показалось в первый миг Шенги… нет, юнец не младше тех, что ожидали Охотника в переулке. Только тощий и мелкий, почти карлик. И все же этот недокормыш явно верховодил в уличной компании.

Он и начал разговор – с фальшивой, наглой учтивостью, которая вызвала у его приятелей одобрительные смешки.

– Какая честь для Бродяжьих Чертогов! Каким неведомым ветром занесло в наши убогие края такого важного господина? Ну, мы просто не можем пропустить его дальше, не побеседовав. А то когда еще выпадет такой случай…

– Что ж не побеседовать? – с веселой готовностью отозвался Шенги. Краем глаза он приглядывал за здоровяком, который поигрывал дубинкой. Плечи широченные, а лицо младенческое, ясное, с простодушными глазами и наивной улыбкой. – О чем разговор пойдет?

Те двое, что впереди, переглянулись. Жертва вела себя неправильно. Не грозила, не трусила, не пыталась удрать.

А здоровяк все так же ухмылялся, похлопывая дубинкой по широченной ладони. Все происходящее явно было для него чем-то вроде балаганного представления.

Тот, что сидел на заборе, склонил лохматую голову, испытующе глядя на веселого прохожего. С чего бы прилично одетому человеку так дерзко себя вести? Может быть, это крупный вор – и тогда они сваляли дурака, остановив его?

Шенги забавлялся, прикидывая, какие мысли вертятся под космами цвета соломы.

Наконец растрепанный вожак решил, что имеет дело с богачом, привыкшим полагаться на свой кошелек, или имя, или вес в обществе. Такой уверен, что с его особой ничего плохого случиться не может. И сейчас он будет очень удивлен…

Повеселев, уличный заводила ехидно продолжил:

– О чем поговорим? О жизни! Вот у одних полон кошелек золота, а других хоть переверни да потряси – ничего не звякнет! А вот бы славно, если бы взять да поделиться!

– Тихо-мирно, не трепыхаясь, – подхватил прыщавый.

Верзила одобрительно кивнул, а юнец с перебитым носом добавил значительно:

– По взаимному согласию!

«Ишь ты, – умилился Шенги, – какие гладкие выражения знает этот разукрашенный! А главарь-то сразу к делу подошел, без всяких “не заблудился ли господин?..” Шустрый!»

– Поделиться? – весело изумился он вслух. – Как великодушно с вашей стороны! Спасибо, благородные господа мои! И чем вы решили со мною поделиться?

Насмешливое веселье жертвы сбивало грабителей с толку. Перед ними был человек, который либо мог постоять за себя, либо опирался на кого-то сильного. Один из подручных Жабьего Рыла?

Лохматый главарь решительно тряхнул головой и вернулся на знакомую дорожку:

– Парни, а ведь он над нами издевается!

– Угу! – немногословно, но энергично согласился верзила.

– Насмешки строит! – с готовностью подхватил прыщавый.

– Не уважает, – печально подытожил юнец со шрамом.

Дубинка уже не постукивала по ладони верзилы, а выжидающе зависла в воздухе. Парень со шрамом напрягся, прыщавый любовно тряхнул цепью.

– Верно, не уважает! – с забора обличил главарь задаваку-путника. – На роже написано: нас за людей не считает! Он – большой господин, а мы – лепешка навозная, в которую он сапожком изволил вляпаться!

– Хамит! – горячо поддержал вожака парень со шрамом. – А сам-то он кто такой? Вот кто, а?..

– И верно, я же не представился… – Шенги уже надоела эта комедия, да и времени было маловато на пустые разговоры.

Он покосился на бурый забор, с которого держал речь лохматый недокормыш, и с силой пнул по ветхому дереву.

От удара из забора вылетели две доски, а остальные крутанулись на поперечной планке. Не удержавшись, вожак полетел башкой вперед и шмякнулся наземь у ног Шенги.

Приподнялся на руках. Ошарашенно покрутил головой. Лицо исказилось от ярости.

Еще миг – и вся четверка набросилась бы на незнакомца. Даже без приказа главаря все они уже дернулись вперед…

Но тут перед парнями взметнулась из-под плаща черная чешуйчатая лапа, щелкнули в воздухе сизые длинные когти.

Реакция у уличных грабителей оказалась отменная: застыли, оцепенели, оборвали свирепый рывок к противнику. Они знали, что это за лапа, еще как знали! Разве сказители не вели по всем кабакам и трактирам красивые речи о бесстрашном Подгорном Охотнике?

Если бы по переулку пронесся, трубя, наррабанский боевой слон, парни не были бы так потрясены.

Прыщавый едва заметным движением убрал с глаз свой обрывок цепи. Юнец с переломанным носом попытался изобразить на своей разбойничьей физиономии безмятежное дружелюбие: я, мол, и вовсе тут ни при чем, я тут гуляю!.. И только непонятливый верзила бухнул по-детски простодушно:

– Так мы его бьем или не бьем?

Первая связная фраза, которую Шенги услышал от юного здоровяка!

– Не бренчи! – бросил ему главарь, поднимаясь на ноги. – Никто никого не бьет. – И почтительно поклонился Шенги. – Пусть господин не сердится на моего брата, он у нас с детства умом слаб…

Шенги удивленно перевел взгляд с невозмутимого верзилы на главаря. Братья, вот как? Тогда понятно, почему этот мелкий растрепа верховодит в шайке. Имея под рукой такую «личную гвардию»…

Тем временем юнец с переломанным носом и его долговязый прыщавый дружок переглянулись, поклонились путнику, который оказался прославленным и грозным Охотником, и отступили с дороги, скрылись за могучими плечами верзилы.

Путь вперед был свободен, и Шенги не преминул этим воспользоваться. Коротко кивнул новым знакомым и повернулся, чтобы идти дальше.

Тут бы и конец пустячному происшествию… если бы не тщеславие недомерка-главаря.

Когда Охотник сделал шаг, оставив позади уличную шайку, душу патлатого юнца словно ошпарило: какой случай он упускает! Ограбить Совиную Лапу – да об этом весь Аргосмир будет говорить! Не надо даже догонять путника – только шагнуть вслед, протянуть руку…

Одним движением юнец сорвал с Охотника плащ и пронзительно заорал:

– Деру!!

Шайка дисциплинированно дунула наутек. А главарь кинулся к забору, чтобы нырнуть в дыру от досок, выбитых Охотником. И юркнул бы туда, и исчез бы… если бы не добыча!

Плащ почему-то выскользнул у парня из рук, упал на землю, сковав движения похитителя. Запутавшись в плотном сукне, уличный грабитель снова полетел башкой вперед – и увеличил дыру в заборе, выбив лбом еще одну доску.

Шенги обернулся к лежащему парню. Нагнулся, чтобы подобрать плащ и заодно проверить, жив ли недотепа… и едва успел увернуться от брошенного в голову камня.

Вместе с камнем в него полетел пронзительный вопль:

– Не тронь брата, сволочь!!

Шайка не бросила поверженного главаря.

На Шенги несся верзила, он успел уже замахнуться дубинкой, когда когтистая лапа перехватила его руку. Охотник отступил на шаг, давая юнцу пролететь мимо, и подставил ему подножку. Пока парень падал, Шенги успел крутануть ему кисть и выхватить дубинку.

Развернулся – и успел встретить ударом в подбородок того, что со шрамом. С левой врезал, но так, что парень пташкой улетел прочь и шлепнулся к ногам своего прыщавого дружка. Тот стоял в растерянности, с цепью в руке, но нападать не решался.

Только тут Шенги заметил, что когти его глубоко завязли в трофейной дубинке. Он яростно сжал и развел пальцы – от дубинки щепки полетели! – и рявкнул прыщавому:

– Брысь! Потроха выдеру! По забору размажу!

Прыщавого этим криком смело, как метлой. Его дружок вскочил и последовал за ним.

Верзила тоже попытался встать, но Шенги прикрикнул на него:

– А ну, замер! Я и лежачих бью, если трепыхаются!

Может, верзила и впрямь был с детства слаб умом, но у него хватило смекалки вжаться в землю и притихнуть.

Лохматый вожак пришел в себя и попытался было встать, но окрик Охотника заставил его отказаться от этой затеи.

Шенги поднял плащ, аккуратно отряхнул пыль с коричневого сукна. Накинул плащ на плечи, прикрыв когтистую лапу, и спокойно пошел прочь.

* * *

Охотник уже исчез за поворотом, а патлатый еще сидел на земле, мрачно глядя перед собой. Верзила-брат топтался рядом и ныл:

– Ну, Айсур… ну, ты чего?.. Ты… это… вставай!

Братья Айсур и Айрауш не раз бывали в потасовках, работая кулаками и всем, что подвернется под руку, не щадя ни себя, ни тем более противника. Здоровяк Айрауш мог кулаком выбить из бочки днище или с одного удара вогнать в доску гвоздь. И эту силу жестко и расчетливо направлял в драку старший брат, не удавшийся ростом, зато наглый, властный и решительный. Айсур и сам в стороне от схватки сроду не стоял. С братьями боялись связываться в Бродяжьих Чертогах, а это говорило о многом! Ай-сур привык, что с ним считаются взрослые бандиты. И вдруг – такой позор…

Понурив головы, вернулась бежавшая часть армии. Обычно Айсур снисходительно относился к промахам этой парочки: что с них взять, народ в драках не обтерся, костяшки на кулаках не сбил в кровь о чужие рожи!.. Но сейчас главарю надо было отвести душу.

– Приползли, трусы? Вы на него хоть раз замахнулись? Или от одного его взгляда до Старой Пристани улепетывали?

– Так ежели ты велел деру дать, кто ж на месте посмеет остаться? – верноподданнически вопросил прыщавый.

Айсур открыл рот для грозной отповеди – и медленно его закрыл.

Вот уж кто-кто, а Вьюн из любого капкана вывернется! Хитер, как старая гадалка! Всегда найдет, что сказать: и сам Вьюн, мол, не виноват, и атаман – молодец!

Четвертому члену шайки Айсур и говорить ничего не собирался. От Чердака в схватке пользы, как от кольчуги на рыбной ловле. Даром что морда в шрамах, как у старого наемника… так ведь это не он дрался, а его били.

Ну, не трогают тебя, так и помалкивай! Нет, всегда ему надо, как он выражается, до сути добраться! Вот и влез в разговор:

– А зачем ты вздумал с него плащ сдергивать?

– Врезать ему, Айсур? – покосился на дерзкого приятеля преданный брат Айрауш.

– Чердак, не бренчи Айсуру поперек норова, – влез с нравоучением Вьюн.

– А что толку его бить? – засомневался Айсур. – Его вон как лупили, нос своротили, а ума в мозги не вбили.

– А в «Сказании об Оммукате и Звездной Деве», – упорствовал бунтарь, – говорится: «Совершить неверный поступок – простительно, признать его – благородно, переложить на другого – недостойно, а потому…»

Цитата осталась незаконченной: Айсур все-таки кивнул брату, и Айрауш с удовольствием отвесил «сказителю» увесистую затрещину. Тот растянулся в пыли. Вьюн одобрительно хмыкнул.

– Правильно про тебя сказал Трехпалый, – зло напомнил Айсур. – У тебя, мол, чердак доверху забит, да жаль, что всяким хламом! Ты нас замордовал своими сказаниями!

Увы, главарь был прав. Именно с легкой руки вора Трехпалого и был их дружок прозван Чердаком. Вообще считалось, что юнец малость не в своем уме. Был он сыном танцовщицы. Матери не с кем было оставлять ребенка, она вынуждена была таскать его с собой по кабакам, где плясала. Малыш, предоставленный самому себе, пристраивался возле бродячего сказителя, поэта или певца и, не видя ничего вокруг, впитывал каждое слово. Так и вырос, страстно поглощая сказания и баллады. Юноша обладал недурной памятью и питал честолюбивую мечту когда-нибудь самому сделаться сказителем. А пока, оставшись после матери без крова и без куска хлеба, прибился к компании Айсура…

Главарь, подавив бунт силами личной гвардии, несколько смягчился и снизошел до того, чтобы дать объяснение своему поступку:

– Надо было пропустить, да уж больно соблазн был велик. У самого Шенги плащ цапнуть – это как бы нас Бродяжьи Чертоги зауважали!

– А в чем дело? – не понял Вьюн. – Я тебе сегодня чей-нибудь плащ притащу. И можем бренчать, что цапнули его хоть у Шенги, хоть у сотника стражников, хоть у короля-отца…

Три пары глаз неодобрительно уставились на Вьюна. Команда Айсура не хотела бренчать. Парни рвались на истинные подвиги.

– Ладно, – сказал вожак. – Что сейчас было, того сроду не было. Не встречали мы никогда Совиную Лапу, понятно? Раз никто не видел, как он нам…

– Я видел! Я! Я! Я!

Парни разом обернулись на голос.

На заборе сидел курносый большеглазый мальчонка в наряде из мешка с отверстиями для рук и головы. Большой рот растянулся в ехидной щербатой улыбке.

– Я видел! Вчетвером с одним прохожим не справились! Всем расскажу! Он одного – р-раз! Другого – р-раз! Айсур – башкой в забор!.. Всем расскажу!

У Бродяжьих Чертогов было множество зорких глаз и болтливых языков. Причем повсюду, в любом уголке, каким бы пустынным он ни казался…

– Ну, Чешуйка, крысиный ублюдок!.. – заорал Айсур. – Поймаю – уши с корнем вырву!

– Поймай сначала! – резонно возразил малолетний наглец, кувыркнулся назад и исчез за забором.

15

Подгорный Мир изувечил Урра. Исковеркал внешний облик, вылепив чудовище. Смял рассудок, заставил мыслить почти по-звериному. Отнял речь, дав взамен неразборчивое ворчание. Выжег простые человеческие чувства – жалость, доброту…

Но тот же Подгорный Мир, проклятый и желанный, подарил Урру особое чутье, не человеческое и не звериное, неведомое никому другому. Не было этому чутью названия ни на одном из языков Мира Людей, и Майчели, хозяин Урра, лишь отдаленно раскрывал суть этого чутья, когда говорил: «Урр видит сквозь складки…»

Когда звероподобное существо проскользнуло в пещеру, опустилось на пол возле кресла, ткнулось лбом в лежащую на подлокотнике хозяйскую руку и прохрипело длинную, сложную фразу, Майчели не удивился – лишь взволнованно качнул головой на длинной гибкой шее.

– Ты уверен? Трое? Шенги с ними нет?

Воздух вновь заклокотал в глотке полузверя-получеловека.

– Верю, верю… на этот раз мы их не упустим, да? Это не просто мясо… это мясо наглое, высокомерное… мясо, которое посмело оскорбить нас с тобой!

Вновь рычание – на этот раз глухое, с чудовищным оттенком сладострастия. Был бы здесь «господин из Гильдии», он догадался бы о смысле просьбы еще до того, как Майчели ответил:

– Я и сейчас считаю, что девчонка опасна. Это тебе не крестьянская девка, угодившая за Грань в поисках пропавшей козы. Чему-то ее обучал мерзавец с птичьей лапой, верно?.. Ладно, ладно, не злись! Поглядим, что можно сделать, когда она попадет к нам в руки.

Откинув покрывало, которым он был укутан по самые плечи, Майчели встал. Его шатнуло: не рассчитал усилий, слишком дернулся вперед, неестественно гибкое тело качнулось, словно стебель под порывом ветра. Это проявление волнения раздосадовало Майчели, он свирепо выругался вслух, а мысленно приказал себе быть хладнокровнее.

Урр перестал рычать, вскинулся, услышав брань: кто рассердил хозяина?! Но рядом никого не было, и Урр успокоился.

Его напарник и повелитель оделся, взял меч, оперся на посох и направился к выходу из пещеры. Урр последовал за ним – сгорбившись, касаясь длинными руками земли, время от времени обгоняя хозяина и тревожно, вопросительно заглядывая ему в лицо.

– Арбалет бы… – вздохнул Майчели, вспомнив, при каких обстоятельствах он лишился любимого оружия.

Урр злобно рявкнул: тоже вспомнил драку на острове, арбалет в руках белобрысого гаденыша и выстрел в «бешеную капусту».

– Ничего, – многообещающе промолвил Майчели, – паршивцы еще пожалеют, что там, на острове, сами не подставили лбы под болт из этого арбалета…

Отведя занавеску из шкуры, оба вышли под серое, низко нависшее над головами небо Подгорного Мира. Длинные лианы, густо заплетшие вход, зашевелились при их появлении, расправили листья. Послышалось шипение, похожее на змеиное: так лианы отпугивали любителей полакомиться зеленью. Для Майчели и Урра это шипение было чем–то вроде колокольчика над дверью, предупреждающего о приходе гостей. Гости подразделялись на врагов и еду (причем почти всегда враги тоже превращались в еду). Исключением был «господин из Гильдии», которого решено было пока не пускать на мясо…

Спустившись к ручью, Майчели хотел было свистнуть стае змеепсов, которые блаженствовали на мелководье, лениво выкапывая из ила крупных бурых рачков. Но помедлил, прикинул в уме:

– Нет, так мы не догоним юных мерзавцев. Поскачем верхом!

Урр взволнованно и радостно заухал.

– Что, любишь кататься? Тогда ищи для нас попрыгушку.

Урр пригнулся до земли и бегом припустил по берегу. Хозяин последовал за ним – степенно, неспешно, наслаждаясь каждым мгновением хорошего дня, обещавшего месть.

Майчели любил месть. Месть всем и всему по обе стороны Грани. Месть Миру людей – за то, что отверг искалеченного пролазу. Месть Подгорному Миру – за то, что никак не желал признать в Майчели своего владыку, подчиниться и пасть к ногам. Месть мужчинам – за то, что не считали его равным себе. Месть женщинам – за ту, что когда-то с ненавистью схватила факел, чтобы не подпустить Майчели к себе… и за другую, за глупую синеглазую девчонку, что смеется ему в лицо…

Вся жизнь Майчели была посвящена мести, и пролаза гордился этим!..

Внезапно поток привычных мыслей, злых и сладких, прервался: Майчели заметил у своих ног невысокое растеньице – жесткие стреловидные листья усыпаны черными жирными наростами, похожими на бородавки.

Чуть не растоптал, идиот!

Пролаза с немыслимой гибкостью склонился над растеньицем, осторожно тронул пальцем тонкий лист… «Травка-бородавка»!

Все-таки было, было местечко для нежности в душе Майчели, которая сочилась ненавистью, словно гноем.

Нежность к Урру, который был верен, как пес… он и был для Майчели любимым псом.

И нежность к вот этой травке, безобразной, словно искалеченный пролаза. К травке, которая умела превращать людей в рабов.

Майчели огляделся, тщательно запоминая место, где нашел «травку-бородавку». Затем, присмотревшись, обнаружил еще несколько растеньиц… Великолепно!

Гильдейские остолопы ходят по «травке-бородавке» своими сапожищами и не подозревают, что топчут сокровище. А Майчели за четыре жестких, безобразных листика получил ту мебель, что сейчас украшает его пещеру. Получал он за травку и рабынь, и вкусную еду… хотя и не бывает еды вкуснее человечины.

Но это пустяки. Майчели слишком велик для жалкой меновой торговли. Он раздавал бы и бесплатно эти листья, впитавшие сладкую отраву Подгорного Мира. Потому что те, кто к ним привык, потом приползают к Майчели на коленях, целуют руки и молят: «Дай еще! Что угодно для тебя сделаю, только прикажи!..»

Жаль, что травка попадается редко. А вырастить ее на грядке никак не удается…

Пролаза очнулся от раздумий: впереди встревоженно ухал Урр, заметивший, что хозяин отстал. Майчели поспешно поднялся и поспешил догнать напарника.

* * *

Попрыгушка обнаружилась выше по течению.

Она паслась на берегу – громадная черно-серая тварь, похожая на саранчу. Лупоглазая хитиновая голова наклонялась к замшелым камням, придирчиво выбирала валун, обросший пышной бородой лишайника, и долго катала его в пасти. После этого камень выплевывался – голый, без буро-зеленого украшения, покрытый царапинами от мощных челюстей.

– Крупная, – негромко сказал Майчели. – Сильная.

Его спутник по-кошачьи заурчал в предвкушении удовольствия.

Над попрыгушкой с пронзительным щебетом вилась стайка кошек-бабочек. Лохматые длиннохвостые существа легко порхали на радужных полупрозрачных крыльях, слишком ярких для этого серого, тусклого мира. Кошки-бабочки, нахально снижаясь над пасущейся тварью, старались на лету вырвать клочки шерсти для своих гнезд. Иногда это удавалось, и тогда попрыгушка недовольно вертела большой головой, украшенной огромными выпуклыми глазами.

На мраморном, похожем на маску лице Майчели не отразилось ни удовольствия, ни охотничьего азарта. Он снял перевязь с мечом, вместе с посохом передал ее Урру – и без разбега прыгнул на спину твари. Такому прыжку позавидовала бы рысь. Пролаза словно перетек в воздухе на черный хитиновый загривок «саранчи». Не ожидавшая такой наглости тварь распрямила сложенные вдвое в коленях задние ноги и мощной «свечкой» ушла в небеса, унося на своей шее всадника.

Урр возбужденно и завистливо завопил, переминаясь с ноги на ногу: ему не терпелось тоже покататься.

Тварь опустилась на берег, она готова было вновь рвануться ввысь. Но Майчели, вцепившись обеими руками в жесткие надглазные выступы, вывернул голову попрыгушки мордой вверх, в небо. Озадаченное животное неподвижно замерло. Крохотный мозг пытался понять: почему мир вокруг внезапно перевернулся?

Урр ловко вскарабкался на спину черно-серому «скакуну», цепко обхватил его ногами, правой рукой ухватился за пучок шерсти. Левой он прижимал к себе меч и посох хозяина. Окажись тут посторонний наблюдатель, он решил бы, что пролаза вот-вот свалится. И был бы неправ: Урр угнездился на спине попрыгушки прочно, как клещ в собачьей шкуре.

Дождавшись, когда напарник устроится поудобнее, Майчели повернул голову попрыгушки так, чтобы в поле зрения «скакуна» попал берег ручья. Животное, обрадованное тем, что вновь видит перед собой путь, резко прыгнуло вперед. Прыжок вышел тяжелым и неуклюжим, но со второй попытки говорушка приноровилась к тому, что вес ее почему-то увеличился. Глупая тварь даже не пыталась понять, почему это произошло. Она испытывала смутную тревогу – и спешила прочь, а сидящий у нее на шее пролаза направлял ее бег, поворачивая черную хитиновую башку туда, куда ему было нужно.

Когда «скакун» пронес седоков мимо нежащейся на мелководье стаи, Майчели на миг освободил правую руку и пронзительно свистнул.

Змеепсы встрепенулись, вскочили. Вода крупными каплями заскользила с их гибких тел, морды повернулись в строну темной твари, что прыжками мерила берег.

Свист, удаляясь, повторился – и змеепсы, не колеблясь больше, со всех лап ринулись вслед. Они знали: тот, кто позвал их за собой, поведет к сытной добыче – или жестоко накажет за ослушание. Шестилапые твари проворно скользили берегом, гибко обтекая валуны, и мелкая живность в панике бросалась прочь с пути стаи.

* * *

– А кружным путем эту мразь обойти нельзя? – Нургидан с ненавистью глянул на белеющую впереди гору, сплошь изрытую норами.

– Мы же и так – кружным путем! – удивилась Нитха. – Через муравейник не полезем!

Нургидан одарил известковый дворец таким взором, что его обитатели должны были бы немедля пасть на хитиновые спины и, подрыгав лапками, отдать муравьиные души неведомым муравьиным богам.

Но этого не произошло. Гора жила суетливой, хлопотливой жизнью. Муравьи сновали по серовато– белому склону – крупные, с большую кошку, закованные в черный хитин, лупоглазые, деловитые. Казалось, что они не обращают ни малейшего внимания на непрошеных гостей. Но ученики Подгорного Охотника не заблуждались на этот счет.

– Сколько их тут, тысячи? – передернулся от отвращения Нургидан. – Такое чувство, словно они все на меня вылупились…

– Да что ты, – с самым беззаботным видом откликнулась Нитха, – ты же знаешь, муравьи на тебя плевать хотели…

Дайру, не удержавшись, хихикнул – и тут же замедлил шаги, чтобы оказаться у Нургидана за спиной и избежать затрещины.

Плевать хотели? Еще бы! У муравьев слюна прожигает известняк: так они новые норы проделывают. Нургидан однажды дал муравью пинка и получил несколько плевков, долго на коже пятна держались. Еле-еле задира свел их настойкой черной лапчатки…

Нургидан тоже вспомнил об этом позорном происшествии – и нахохлился, замкнулся. Сломил на ходу прут – и хлестко, точно, с жестокой оттяжкой сбивал фиолетовые шишечки с кустов, обступивших гору так плотно, что приходилось идти вдоль края муравейника.

Юный Сын Рода ненавидел муравьев. Ненавидел за то, что не мог с ними справиться.

Да, любую из этих жестких пучеглазых тварей он мог бы убить с одного удара, по земле растереть. Но на обидчика тут же обрушится войско, вооруженное копьями и пращами, плюющееся едкой кислотой. А против войска не выстоять ни в одиночку, ни с напарниками. Сражаться с ордой муравьев – все равно что в буран отбивать мечом снежинки.

Нургидан чувствовал себя униженным. На непроницаемых жестких мордах юноша ухитрялся читать ехидное выражение. В редких пронзительных звуках, которыми обменивались муравьи, ему чудились издевательские нотки. Вокруг копошилась неодолимая сила, с презрительным равнодушием пропуская мимо чужаков.

От склонов доносилось шипение, над головами путников облачками плыла известковая пыль: шестилапые строители прокладывали в горе новые ходы.

Трое незваных гостей шли по узкой полосе между кустарником и подножием горы. И полоса эта, и кусты кишели муравьями, которые тащили в свое жилище ветки, листья, какие-то коренья и те самые фиолетовые шишки, на которые ополчился Нургидан. Каждый был углублен в свое занятие, никто даже головы не повернул в сторону пришельцев. Словно и не было на свете этих нелепых двуногих созданий, а существовала только ноша на плечах и воздвигающийся дворец.

– Новый муравейник, – оценил Дайру. – Недавно они здесь…

Нургидан свирепо ощерился.

– Расплодились везде, тараканы зловредные! Каждого можно прутом перешибить, а гляди-ка… ходишь на цыпочках, боишься ненароком зацепить господина-хозяина…

Посторонившись, чтоб пропустить двух работяг, несущих солидную корягу, Нитха отозвалась философски:

– Один древний поэт, из тех, которыми меня замучил Рахсан-дэр, сказал: «Можно презирать песчинку, но нельзя презирать песчаную бурю…» Так что давай повежливее с муравьями. Захотят – размажут нас по склону и сверху наплюют.

– Да и что на них злиться? – не менее философски подхватил Дайру, обгоняя обоих. – Ты же не злишься на вулкан, хотя и знаешь, что с лавой тебе не драться!

Нургидан скрипнул зубами и промолчал. Но сравнение ему не понравилось. То вулкан, а то какие-то поганые насекомые…

Путники почти миновали муравейник, как вдруг из кустов вывернулась волокуша. Двое муравьев-рабочих осторожно тащили разлапистую ветку, на которую были ровным слоем уложены широкие листья. А на листьях горкой возвышались… плоды, как решила Нитха, поспешившая дать волокуше дорогу. Овальные, зеленоватые, размером со сливу каждый. Рядом с волокушей вышагивал муравей-охранник с заостренной палкой в лапках.

Нургидан шел последним. Он порядком отстал от друзей, брезгливо глазея на муравейник. Спохватившись, юноша прибавил шагу… тут ему и подвернулась процессия. Парень посторонился, давая дорогу воину с копьем, шагнул в сторону и случайно наступил на край волокуши. От неосторожного движения часть листьев сползла с ветки. Пирамидка дрогнула, «плоды» покатились по земле. Муравьи-рабочие в панике бросились их собирать.

Воин гневно пискнул и швырнул в Нургидана копье.

Юноша увернулся и дал волю своей ярости. Подхватив ветку, которая только что была волокушей, он так хлестнул шестилапого охранника, что тот отлетел далеко в сторону.

Рабочие пронзительно заверещали. И словно это было командой, муравейник разом скинул личину равнодушия. Рабочие, строители, дозорные, охранники – все побросали свои занятия и хлынули черной волной к подножию строящегося «дворца».

Нитха обернулась, испуганно крикнула:

– Рэгди да! Горту, горту!..

И не нужен был переводчик, чтобы понять: «Ходу!!»

И все трое дали ходу!

Даже Нургидан, который терпеть не мог удирать от опасности, не стал задерживаться, чтобы объяснить свирепым муравьям возникшее недоразумение.

В небе чертили круги, снижаясь, крылатые чешуйчатые твари. Эти падальщики, чуя поживу, холодно прикидывали шансы чужаков на побег. Шансы были невелики: хотя коротколапые муравьи и проигрывали в скорости, зато не знали усталости, а их противникам мешали бежать кусты.

– Сюда, здесь река! – окликнул друзей Дайру.

За кустами уходил вниз песчаный обрыв, под которым темнела вода.

Нитха замешкалась на краю обрыва, но Дайру подтолкнул ее, и она съехала вниз по песчаной горке. Рядом кубарем скатились Нургидан и Дайру.

Погоня остановилась над обрывом, но вниз полетели копья и камни. Пришлось отступить к воде – а тут уж не знаешь, что опаснее: оставшиеся на склоне муравьи или речные твари, которые в любую минуту могли напасть из глубины.

К счастью, удалось найти брод. Переход через реку прошел удачно, если не считать появления мрачного ракопаука, который состоял, казалось, из одних клешней. Нургидан отвел душу, отхватил хищнику мечом две клешни. Ракопаук угрюмо канул на дно – отращивать новые конечности.

Трое путников выбрались на берег. Ветер хлестал мокрых, продрогших подростков, низкое блеклое солнце не желало их согреть и обсушить. Но Нургидан этого не замечал. Он осыпал беснующихся на другом берегу муравьев насмешками:

– Твари поганые, уродцы шестилапые, тараканы-переростки, что, поймали?! Это вам не плеваться, букашкино вы отродье!.. Здорово мы их, а?..

С последними словами он обернулся к друзьям – и напоролся на такие взгляды, что сразу скис и заткнулся.

– Да, – задумчиво сказал Дайру, – может быть, ты у нас, Нургидан, и умный. Но это как-то не бросается в глаза…

Нитха выразилась резче и определеннее:

– Болван. В какой драке тебе мозги отшибли?

– А что такого? – ощетинился Нургидан. – Подумаешь, пробежались немножко… Так ведь все уже кончилось!

– Ничего не кончилось, ты, гроза муравьиного царства! – объяснила ему Нитха. – Нам еще придется допивать то, что ты нам налил!

– Причем залпом и до дна! – согласился Дайру.

– Муравей первым начал! – по-детски возмутился Нургидан. – Он в меня копьем!..

– Ну да, – закивала Нитха. – Ни выдержки у него, ни соображения. Прямо Нургидан, только шестилапый!

* * *

Зря Нургидан уверял друзей, что все кончилось. Не знал он муравьев.

На вершине известкового утеса, облапив его макушку цепкими корнями, росло высокое дерево. Ему хватало почвы, нанесенной на утес ветром, и дождевой воды, дарованной небесами. Новые хозяева утеса не только пощадили дерево, но даже поливали его. И сейчас дерево узнало, зачем оно нужно суетливым соседям.

По шершавой коре проворно карабкался вверх крупный муравей. В челюстях он зажал три длинные тростинки. На конце у каждой болтался ярко-красный шар (это были высушенные рыбьи плавательные пузыри).

Взобравшись на одну из верхних ветвей, откуда открывался вид на равнину, кусты, реку и лес на другом берегу, муравей тремя лапками прочно уцепился за крепкие сучья, а в три другие взял тростинки с шарами и начал выписывать в воздухе сложный узор.

Закончил. Опустил все три тростинки красными шарами вниз. И тут же на другом берегу реки в кроне такого же высокого дерева замелькали три красные точки, вычерчивая такой же запутанный рисунок.

Для человека этот узор был бы беспорядочным мельтешением, да не всякий человек и разглядел бы на таком расстоянии крошечные пятнышки. Но муравьи на зрение не жалуются. И сигнальщик придирчиво проверил, так ли его поняли на другом берегу реки.

Да, все верно.

Теперь от дерева к дереву, все дальше и дальше покатится весть о гнусной двуногой твари, осквернившей подарок старейшей матки.

Строится новый муравейник – и старейшая матка прислала в дар часть своей последней кладки с пожеланием молодым сестрам и дочерям быть такими же плодовитыми и неутомимыми, как она сама. С пожеланиями им стать неиссякаемым чревом этого утеса, оживленного умением рабочих и защищенного отвагой воинов.

И эти яйца – благословение, святыня! – рассыпаны по земле омерзительным существом с кожей мягкой, словно с нее содран хитин!

Двуногий урод поплатится за кощунство и наглость!

* * *

Змеепсы, почуяв добычу, свернули в пересохшее русло ручья и молча заструились среди сухих коряг и мертвых стеблей тростника.

Майчели с яростным вскриком повернул попрыгушку вслед за взбунтовавшей стаей, намереваясь вернуть беглецов.

Он нагнал зверей возле большого старого дерева с разлапистыми голыми ветвями. Змеепсы сидели у ствола, с недобрым ожиданием подняв морду вверх.

Увидев, какую дичь изловила стая, Майчели перестал злиться. За его спиной довольно заухал Урр: ему тоже понравилось зрелище.

«Господин из Гильдии», растеряв высокомерие, восседал верхом на ветке, со страхом глядя на тварей. У корней дерева валялся дорожный мешок и привязанное к нему жестяное ведро с крышкой.

Майчели вывернул голову попрыгушки глазами в небеса, и глупая тварь остановилась, не видя, куда прыгать.

«Господин из Гильдии» при виде наездников замахал руками и изобразил светлую радость от встречи. «Пожалуй, и впрямь обрадовался, – с неприязнью подумал Майчели. – Когда стая змеепсов загонит тебя на дерево, обрадуешься даже таким, как мы с Урром…»

Пролаза не улыбнулся сообщнику: его красивое, словно из мрамора выточенное лицо оставалось неподвижным и в веселье, и в ярости.

– Твои звери? Отгони, а! – воззвал с ветки «господин из Гильдии».

Майчели, не спеша выполнить его просьбу, разглядывал оброненные вещи Охотника:

– Опять с ведерком в наши края? Снова тина понадобилась?

– Понадобилась, будь она неладна! И не хочется с этим больше связываться, да уж очень серьезные люди за этим стоят.

– И платят, надо полагать, хорошо?

– Не без того.

– Хорошо платят – а женщину ты Урру так и не привел… Не вертись, дурак, свалишься!

Последние слова обращены были к Урру, который при слове «женщина» заерзал на спине попрыгушки и по-щенячьи заскулил.

Что бы ни думал Охотник о мерзких пролазах, ответил он вполне добродушно:

– Ты уж погоди с этим, а? Сейчас в Ворота и в одиночку-то сложно пробраться, а уж с бабой…

– Что, караулы стоят? А ты как пробрался?

– Пришлось снять караул, – криво ухмыльнулся «господин из Гильдии». И жесткая, недобрая эта ухмылка вдруг сделала его на мгновение похожим на Урра. Настолько похожим, что Майчели с трудом подавил желание обернуться и сравнить два лица.

Не шевельнувшись, пролаза спросил:

– Ты знаешь, что перед тобой за Грань прошли эти трое зверенышей – ученики Шенги?

– Да? – озабоченно переспросил человек на ветке. – А я думал, мне померещилось… Интересно, что им здесь надо?

– Бабочек ловят? – учтиво предположил пролаза.

– Ладно… – сощурился Охотник. – Придется разобраться с паршивцами.

– Нет! – твердо ответил пролаза. – С паршивцами разберусь я. Вернее, мы с Урром. Надо кое о чем напомнить этим соплякам. А ты бери свое ведро и ступай на болото. Дорога дальняя, не одну складку насквозь пройдешь!

– Но как же я… – «Господин из Гильдии» глянул на терпеливых тварей под деревом.

Майчели не расхохотался лишь потому, что давно разучился смеяться. Он засвистел, отзывая змеепсов, и отпустил в очередной прыжок своего «скакуна».

Гибкие хищники неохотно поднялись и бесшумно канули в кусты. Они бежали на звук – туда, где с треском ломались ветви под тяжестью несущейся напролом «попрыгушки».

* * *

Зыбучая Лужайка была уже стара. Тонкий слой дерна, покрывающий ее шкуру, сплошь зарос цветами и травой – так, что хищница с трудом открывала ротовые щели. Как почти все старые твари, Зыбучая Лужайка много спала, и тогда беспечные зверьки могли безнаказанно прыгать по ее шкуре и грызть стебельки.

Дремала Лужайка и сейчас – и это обмануло Нитху с ее острым чутьем на опасность. Девушка вышла на открывшуюся меж деревьев прогалину, не сняв с плеча арбалет, не достав из ножен меч. И не особо вслушивалась в ленивые дневные голоса леса, положившись на охотничью, звериную сноровку Нургидана.

– Слушай, – обернулась она к Дайру. – Мы спасаем учителя, это благородно и все такое… Но не сдохло ли наше гильдейское испытание? Мы же украли Снадобье у Лауруша!

– А кто ему скажет? – удивился ее друг.

– Мы! – без особой уверенности отозвалась Нитха. – Главе Гильдии не врут!

– Не врут, если спрашивает. Но с какой стати он на нас подумает? Пояс у него исчез во дворце, откуда нам там взяться?

– Зато спросит, где мы добыли Снадобье, чтобы за Грань сходить. Он же понимает, что мы не пролазы…

– Наверняка решит, что мы распотрошили запасы учителя. Меня вот что больше волнует…

Что волновало Дайру, осталось неизвестным, потому что в этот миг у него появился куда более весомый повод для волнения. Зыбучая Лужайка пробудилась. Поняла, что по ней бодро топает мясо – и мяса этого много!

Под тонким слоем дерна, под чувствительной шкурой дрогнула решетка могучих мышц. Полосы мускулов разошлись в стороны. «Почва» под ногами добычи стала зыбкой, дряблой, ноги глубоко провалились в нее. Но не успели люди испугаться, как мускулы вновь сошлись, ударив увязнувшую «дичь» по ногам.

Удар был силен. К счастью, его смягчил слой дерна, иначе голени Дайру и Нитхи были бы раздроблены. Девочка потеряла равновесие, упала, с криком забарахталась в живом капкане. Дайру удержал равновесие, замахал руками.

– Не смей! – закричал он, увидев, что Нитха вытащила меч из ножен. – Она от боли еще сильнее тебя сдавит! Не двигайся, замри!

Дайру был прав. Зыбучая Лужайка берегла силы, позволяя пойманным животным умереть своей смертью. Но если зверь, не желая признать поражения, рвал шкуру Лужайки зубами и клыками, мускулы сводило в судороге – и пленник разделял боль с хищницей.

Стараясь не впасть в панику, Дайру осторожно обернулся, ища глазами Нургидана.

А тот немного отстал от друзей и завяз на краю Лужайки. Там были молодые, недавно наращенные мускулы, они еще не набрали настоящей силы. Нургидан сумел, зло бранясь, раздвинуть скрытые под шкурой тугие полосы мышц и выбраться на безопасное место.

– Как вам помочь? – крикнул он другу. – Командуй!

Да, в такие мгновения командиром становился Дайру. Он быстро перебрал в памяти все, что читал о Зыбучих Лужайках.

– Они не любят огня, боятся лесных пожаров. Набери валежника, испортим ей обед!

– Я быстро! – И Нургидан исчез в кустах.

Почти сразу он вернулся и с воплем «поберегись!» швырнул друзьям сухую корягу. Дайру поймал ее на лету, аккуратно положил на дерн.

– Еще! Надо много хвороста! Этой палочки не хватит.

– Будет много! – Нургидан вновь скрылся в лесу.

На этот раз его не было довольно долго. Нитха, у которой сильно болели стиснутые «капканом» ноги, уже хотела окликнуть его, как вдруг из леса до полянки докатился треск сучьев и чье-то грозное рычание.

Друзья встревоженно переглянулись.

16

– Мы каждый день и каждый миг помним, что незыблемостью трех тронов, процветанием страны и благоденствием народа обязаны мы извечному, мудрому и заботливому промыслу Безымянных богов, чьи незримые очи с неизменным благоволением взирают на каждый наш поступок и читают каждое помышление в глубине душ наших. Глубока и вечна благодарность наша за то…

Гладкая речь без запинки лилась из-под золотой маски и журчащим ручейком струилась к небольшой – человек семь – группке скромно одетых, угрюмо потупившихся людей.

Конечно, уважаемые гости тронного зала по достоинству оценили красоту королевской речи, ибо были они аргосмирскими жрецами и сами умели сплетать в тонкое кружево изысканные и изящные фразы. А хмурились жрецы оттого, что даже самый молодой из них – Шерайс Крылатая Мысль – понимал, что за плавными фразами последует отказ.

Король еще даже не подошел к сути просьбы, с которой обратилось к нему городское жречество, но все, кто имел дело с троицей гурлианских правителей, знали: свои отказы Зарфест часто сопровождает витиеватыми словесами.

«А излагает и впрямь складно, – думал Шерайс, держась за спинами старших и из-за чьего-то плеча созерцая государя. – Вот только три трона помянул зря. Нас принимают только двое правителей!»

Увы, это было правдой. Изящный перламутровый трон в форме раковины был пуст. То ли наследника отвлекли более важные дела, то ли он все еще изволил дрыхнуть, несмотря на то, что час был уже не ранний…

– Мы помним, что храмы, украшающие столицу, либо деревянные, либо на каменном основании, но с деревянными стенами и крышей. Вы в речи своей назвали храмы ветхими, я же назову их древними. В этой древности – память города, душа города! Вы же хотите сломать эти мудрые старинные здания и заменить их обычными каменными сооружениями?

Король-отец, обернув к царственному сыну лицо в черной маске, одобрительно кивал в такт его словам. Эшузару не было дела до древности, памяти, души города, а также до всяких красивых оборотов речи. Но он был скуповат и не любил, когда горожане просили денег из казны. Горожане существовали для того, чтобы пополнять казну, и никак иначе!

– Я признаю, впрочем, что в просьбе вашей есть некое здравое зерно, ибо каменное здание меньше подвержено опасности пожара, нежели деревянное. Потому мы трое, обсудив этот вопрос, решили выделить из казны сумму на возведение двух храмов заново, а также на ремонт остальных. Но всем ведомо, что произошло с кораблями, выстроенными для похода к Земле Поющих Водопадов. Посовещавшись между собой и воззвав к Безликим, дабы вразумили они нас на верное решение, повелели мы израсходовать на новые корабли золото, предназначенное для ремонта храмов. Ибо для Безликих важнее искренние чувства верующих, чем каменные стены, а поход в неведомые заморские земли есть наша дань богам и великое деяние во славу Гурлиана!

Жрецы молча поклонились, потому что знали: спорить с королем бесполезно. Раз сказал: «Не дам!» – значит, на медяк не раскошелится. Поклонился и Шерайс, но подумал строптиво: «Так бы сразу и говорил, а то про древность да мудрость!..»

* * *

– Ты мне никогда ничего не объясняешь! – Рассерженный Венчигир вприпрыжку торопился за наследником престола, сыпал сердитой скороговоркой. – Только приказываешь: иди туда-то, сделай то-то… Я тебе друг или слуга? Что еще за секреты от меня? Что за книга, откуда взялась?

– Не злись, расскажу, – добродушно ответил Ульфест двоюродному брату. – А что спешу – так хочу застать отца с дедом, пока не явились советники. Разведут тягомотину, не поговоришь с отцом один на один. Хочу показать ему книгу без чужих глаз.

– Да что в ней важного, в этой книге? И где ты ее добыл?

– Не я, а Прешкат. – Принц кивнул через плечо.

Гвардеец шел за знатными юношами, не отставая и не вмешиваясь в разговор.

– К нему подошел утром какой-то юнец, – продолжал Ульфест. – Прешкат шел на дежурство, так этот тип его на улице остановил… Как он выглядел? – адресовался принц к гвардейцу. – Вроде ты говорил – с меня ростом?

– Малость повыше, – почтительно возразил Прешкат. – Молодой, тощий, верткий, рожа наглая. Есть, говорит, у меня книга, в которой прописаны злодейские умыслы против государей и всего Гурлиана. Писано рукой гада-алхимика, которого пригрел у себя посланник Круга Семи Островов. Книга добыта этой ночью на Серебряном подворье, а как добыта – спрашивать не след, не то, мол, сделка не состоится.

– Речистый… – неодобрительно хмыкнул принц, не сбавляя шага.

– Ага, – поддакнул Прешкат, – молотит языком почище рыночного сказителя. Ну, я с ним торгуюсь, а сам прикидываю: как бы его половчее цапнуть? Пусть бы в другом месте рассказал про эти самые злодейства…

– А правда, что ж ты его не схватил? – возмутился Венчигир.

– Уж больно шустрый паренек, так вокруг меня и вертелся. А я боялся его спугнуть. Вдруг дело и впрямь серьезное? Он испугается, дунет прочь – ищи его потом по городу… Ну, сошлись мы на серебрушке. Достал я монету, он ее с моей ладони – цап! И кинул мне в лицо полотняный мешочек. Я его на лету поймал, мгновение упустил, а парень – наутек, только подметки сверкают. А мне остался его мешок…

– …В котором запросто мог оказаться гнилой кочан капусты, – подхватил принц. – Сплоховал ты, Прешкат.

– Сплоховал не сплоховал, а книга у меня! – резонно возразил гвардеец. – Не зря я отдал свою серебрушку!

– Твоя серебрушка к тебе вернется и подружек с собой приведет, я об этом позабочусь. Книга и впрямь оказалась занятной.

– А что там? – поторопил кузена сгорающий от любопытства Венчигир.

– Я только пролистал, но уже нашел интереснейшие… – азартно начал Ульфест. Но вдруг взгляд его разочарованно погас, а сквозь зубы вырвалось змеиное шипение.

По коридору навстречу троим мужчинам плыло невесомое бело-розово-золотистое облако, печально мерцали светлые глаза, трогательно кривились в обиженной гримаске пухлые губки, способные вдохновить поэта на балладу…

– Ах, чтоб тебе на балу юбку потерять!.. – тихо бормотнул Ульфест – и галантно склонился перед красавицей Айлой, неунывающей юной вдовой советника.

– Ах, мой принц, – нежно-укоризненным голоском проворковало дивное видение, – мы не виделись три дня – и душа моя изнывает в тоске разлуки.

Этот изящный щебет не обманул Ульфеста, который в свои юные годы уже неплохо разбирался в женщинах (особенно в придворных дамах). Он быстро сделал в уме перевод сказанного: «Ты почему, сволочь, не пришел на свидание в беседку? Я-то, дура, ждала…»

Ульфест понимал, что сейчас из него начнут с улыбочкой вытягивать нервы и сматывать их в клубок. Терпеть эту пытку ему не хотелось, да и времени не было. Но просто поприветствовать Айлу и проскочить мимо… нет, с Айлой такие фокусы не пройдут. Не та женщина. Мимо нее против ее воли не пройдет даже наррабанский боевой слон!

Принц, знавший, что при защите лучшая тактика – нападение, хищно и недобро сощурился в манере своего деда Эшузара.

– Наша досадная разлука могла быть короче, – отчеканил он, – если бы мне не пришлось напрасно дожидаться мою госпожу вчера вечером! Я понимаю, что жестокосердым красавицам нравится мучить доверчивых поклонников…

От изумления Айла забыла даже, что они с принцем в коридоре не одни. Придворная дама всплеснула руками – вульгарный жест, сразу развеявший ее утонченное очарование.

– Кто дожидался? Это я дожидалась! Это я целый вечер… это меня комары до костей изгрызли… это я…

– Не знаю, с какими комарами развлекалась моя госпожа, – поднажал принц на гневные нотки в голосе. (Он боялся упустить удобный момент для беседы с отцом – и торопил ход ссоры.) – Но знаю, что я до луны проторчал в этой уродливой беседке.

– Ты и прошлый раз… когда обещал взять меня на Фазаньи Луга и познакомить с приехавшими властителями…

– Не уводи разговор в сторону, счастье моей жизни, – жестко перебил ее Ульфест. – Не помню, что там было прошлый раз, а вчера от холодного ветра с пруда я едва не охрип!

– Не пристало принцу столь недостойно лгать… – начала Айла возмущенно – и поперхнулась: – С пруда? С какого пруда?

– С того, что возле Беседки Грез. Не увиливай от разговора, моя красавица!

– При чем тут Беседка Грез, если я тебя ждала в Павильоне Светлых Чар?

– При чем тут Павильон Светлых Чар, если я… тьфу! У какого же идиота из моей семейки была такая тупая фантазия по части названий?

– У нашей прабабки Юнтагилены, – подсказал негромко Венчигир.

Только сейчас Айла сообразила, что закатывает сцену на глазах у постороннего.

– Ой, Венчигир, прости, я тебя не заметила… – И бессознательно кокетливым движением вскинула руки – поправить прическу.

– Ты меня никогда не замечаешь… – обиделся кузен принца.

На гвардейца, стоявшего за плечом принца, Айла не бросила даже взгляда. Его-то присутствие не смущало вдову королевского советника. «Щеголи» считались во дворце чем-то вроде мебели. Прешкат это понимал: стоял тихо, стараясь даже неосторожным взглядом не вмешаться в разговор высокородных особ.

– Ладно! – с невыносимым великодушием произнесла Айла. (Это короткое словечко переводилось как «хоть ты и гад, но я тебя прощаю».) – Куда мой принц торопится?

– В тронный зал. Мне нужно срочно поговорить с отцом.

– Так я и поверила! – сорвалось с язычка юной дамы, которая прекрасно знала, что Ульфест норовит пореже попадаться на глаза старшим соправителям. – Что же должно произойти такого… чтобы мой принц сам… без зова…

– Вот освобожусь, приду в Павильон Светлых Чар и с удовольствием все-все тебе…

– Ну уж нет, – надула губки Айла. – Мне так интересно! Неужели мой принц не позволит сопровождать его?

– Бесконечно счастлив, моя красавица, – обреченно сказал принц, подумав про себя, что Айла в последнее время стала раздражающе любопытной. Впрочем, ни отец, ни тем более дед не позволят придворной красотке совать свой хорошенький носик в такие серьезные дела, как то, с которым он сейчас идет в тронный зал.

* * *

– Что я говорил?! – злобно торжествовал старый Эшузар. – Без Круга Семи Островов у нас не обходится ни одна гадость!

В тронном зале не было никого, кроме троих правителей. Даже Венчигиру велено было дожидаться за дверями, вместе со встревоженными советниками и обиженными придворными дамами. Правящая семья сразу поняла важность попавшей в руки улики.

Все трое были без масок. Зарфест сидел на троне. Его бледное круглое лицо казалось осунувшимся; большие, немного навыкате глаза бегали по строчками книги, лежащей у него на коленях.

Принц небрежно пристроился на золотом подлокотнике отцовского трона. В другое время Ульфест схлопотал бы от деда или отца затрещину за непочтение к главному престолу Гурлиана. Но сейчас старшим правителям было не до скверных манер наследника.

Король-отец стоял по другую руку своего царственного сына. Склонившись над плечом Зарфеста, он читал разборчивые, аккуратно выведенные строки.

Разные они были на вид, эти трое, словно и не родня: сухой, похожий на хищную птицу Эшузар; полный, обрюзгший, обманчиво добродушный Зарфест; щеголеватый, изящный красавчик принц… Пожалуй, только цвет глаз у них был общий, фамильный.

Эшузар, увлекшись, начал произносить вслух слова, по которым скользил взгляд:

«Ничто не продлило тине жизнь – ни дерево, ни почва, ни живое существо (котенок). Полагаю, что для существования тины необходимо присутствие в субстрате одного или нескольких компонентов воды из болота. Попытки воссоздать точный состав данной субстанции закончились неудачей. Полагаю, свои свойства вода приобрела из-за соседства с Железной Башней. Так считает и…»

Тут король с хрустом перевернул страницу. От этого звука Эшузар опомнился и уже про себя прочел имя сообщника, выведенное алхимиком на следующей странице.

Король Зарфест поднял удивленный взгляд на отца, склонившегося над его плечом:

– Он что, был так неосторожен… даже имя сообщника?..

– Да, неосмотрительно! – каркнул Эшузар. – Но мы еще глупее. До сих пор не приказали арестовать мерзавцев. Они, должно быть, уже на пути к грайанской границе!

– И верно! – охнул король. – Как же мы так… Конечно! Схватить обоих! А посланника Хастана немедленно вызвать во дворец!

– Ой, хватит суетиться! – лениво пропел Ульфест, про которого старшие успели забыть. – Я уже распорядился. Как только книгу проглядел…

Эшузар и Зарфест молча уставились на своего наследника. Это было одно из редких мгновений торжества юного принца.

Увы, как и положено мгновению, оно оказалось недолгим.

– Надо же! – восхитился Зарфест. – В кои-то веки наш оболтус сделал что-то действительно полезное. Причем сам, без тычка.

– А я не верю, что он сам сообразил, – сварливо откликнулся Эшузар. – Небось Прешкат подсказал!

* * *

Увы, распоряжение принца опоздало.

Хастан, посланник Круга, встревожился, когда ему сообщили о ночных событиях, и как следует встряхнул самого ненадежного человека в своем окружении – алхимика Эйбунша.

Алхимик успел обнаружить исчезновение книги, куда вносились записи о проделанных опытах. Возможно, этот мелкий, близорукий, рано облысевший человечишка с пергаментно-желтой физиономией и не рискнул бы рассказать хозяину о пропаже, ибо Хастана боялся до дрожи и заикания. Но на прямой вопрос Эйбунш не решился солгать.

Когда Хастан бросил своим подручным: «Убрать эту медузу!» – колени несчастного алхимика подкосились. Он уже представил себе, как его труп находят в сточной канаве в Бродяжьих Чертогах или другом месте, совершенно не подходящем для тихого ученого.

Но оказалось, что под словом «убрать» хозяин не имел в виду ничего кровавого. Он всего-навсего приказал спрятать алхимика подальше от чужих глаз…

И теперь Эйбунш стоял перед ширмой. Перед широкой лаковой ширмой, расписанной яркими цветами. Цветы эти плясали и кружились перед глазами алхимика, потому что он знал: за ширмой этой – самый опасный человек в Аргосмире.

Хозяин всех грабителей и воров. Жабье Рыло собственной персоной.

Эйбунш пытался справиться с ужасом, но удавалось ему это скверно. Зубы лязгали, мысли путались, слова с трудом связывались вместе. Бедняга с трудом сумел разборчиво изложить просьбу Хастана к королю воров: спрятать его, Эйбунша, понадежнее.

– Сделаем, – сухо прошелестело из-за ширмы. – Что еще?

Эйбунш задрожал, сообразив, что забыл передать самую важную часть сообщения.

– Почтеннейший Хастан просил также передать: «Пора бы грянуть урагану, а если надо, так и с моря шторм придет!»

– Вот как? – прошуршало в ответ. – Пожалуй, обойдемся своими силами. Впрочем, это уже не твое дело… как там тебя… Эйбунш, да?

Алхимик старательно закивал, забыв, что между ним и собеседником ширма.

– Учти, алхимик, – донеслось из-за лаковых цветов, – спрятать мы тебя спрячем, но бездельничать не позволим. Будешь работать, словно каторжник на болотах. По своей части, по ученой. Сможешь состряпать такой состав, чтоб, коли в огонь попадет, пламя до потолка столбом встало? Или чтоб искры во все стороны летели?

– Могу, – ответил алхимик и наивно добавил: – А если это для потешных огней, то могу сделать искры разноцветными.

– Нет, не для потешных огней, – спокойно лишил его Жабье Рыло последней надежды. – Хотя… впрочем… Демоны с тобой, делай искры цветными! Пусть весь Гурлиан говорит об аргосмир– ском чуде!

17

Нургидан, склонившись над стволом упавшего дерева, поспешно обламывал сухие ветви, когда к его шее метнулись длинные, хищно изогнутые когти.

Будь на месте Нургидана Дайру – тут бы ему и конец… Но реакция волка-оборотня позволила, гибко извернувшись, уйти от удара. Подхватив ворох сушняка, Охотник швырнул его в морду нежданному противнику.

– Вот тварь поганая! – возмутился юноша, выхватив меч. – Меня же с хворостом ждут! Нет чтоб попозже напасть! Так бы славно с тобой поплясали… а сейчас мне некогда!

Тварь, уклонившись от летящих в глаза сучьев, помотала головой и глухо зарычала.

Она походила на большую наррабанскую обезьяну с зеленовато-коричневой бархатной шкурой. Гибкое тело ни мгновения не оставалось неподвижным: тварь вертелась, извивалась, подпрыгивала, вихляла всем туловищем. Это было бы забавно, если бы на плечах обезьяны не сидела голова вроде крокодильей: маленькие злые глазки, вытянутая пасть, желтоватый жуткий оскал… Нелепо и мрачно смотрелась эта неподвижная морда, застывшая в своей ненависти, на теле, которое словно отплясывало шутовской танец.

Нургидан, который не упускал ни одного движения кривляющейся твари, следил не столько за оскаленной пастью, сколько за передними лапами. Их когти походили на абордажные крючья. А сами лапы, от плеча до запястья, были покрыты складками шкуры, неплотно прилегающей к мышцам.

Молодой Охотник знал, в чем главная опасность боя, который его ждет. Кости и мышцы зверя были устроены так, что «руки» могли растягиваться. И тогда становилось понятно, почему хищник получил прозвище «долголап».

– Мы тут развлекаемся, а там ребята пропадают! – возмущенно сообщил Нургидан зверю. – Раз притащился, так дерись! Я тебе быстренько всыплю и делом займусь.

Долголап снова зарычал. Ему не нравилось проворство и хладнокровие дичи. Мясу полагалось вопить и убегать.

Зверь продолжал дергаться и извиваться, время от времени делая в сторону жертвы легкие отвлекающие выпады. Нургидан тоже прощупывал противника, с которым еще не приходилось биться. Он вспомнил слова учителя: «Не подпускай долголапа близко. Если вцепится когтями, притянет, обнимет – все, драка окончена!»

– Арбалет бы! – посетовал Нургидан. – Не получал еще стрелу, чучело вертлявое?

«Вертлявое чучело» присело и молча прыгнуло на человека. Страшные лапы вытянулись вперед, метя в лицо и горло. Нургидан проворно присел – прыжок ушел в пустоту над его головой – и снизу вверх ударил мечом в открывшуюся грудь зверя. Клинок скользнул по ребрам, слегка прорезав плотную шкуру.

Долголап с визгом покатился по земле, но тут же вскочил. Злобные глазки налились кровью. Хищник любил охоту, но ненавидел драки. А неведомое существо с длинным острым когтем посмело его ранить!

Но ярость оказалась сильнее, чем осторожность.

Долголап, визжа и раскачиваясь из стороны в сторону, сделал еще круг, выискивая у врага плохо защищенное место и прикидывая, как в него половчее вцепиться. Нургидан ловил каждое движение врага, но сам в атаку не лез. Смертная, черная ненависть зверя схлестнулась с трезвым, зорким хладнокровием Подгорного Охотника.

А потом тварь сделала то, что мог бы проделать фехтовальщик, который сражался бы двумя клинками. Одна когтистая лапа обманным движением дернулась вперед, уводя за собой меч, а другая, неестественно вытянувшись, метнулась в человека.

С кем-нибудь другим этот финт прошел бы, но не с Нургиданом! Обманный удар он отбил в сторону свободной от меча рукой, от настоящей атаки уклонился – и от души рубанул по лапе, которая только что пыталась вырвать ему горло.

У зверя была очень прочная шкура, клинок лишь немного разрезал ее. Но лапа, вытянувшись, стала уязвимой. Удар пришелся по суставу – и перебил его.

Когтистая лапа повисла нелепо и жалко. Из клыкастой пасти вместо рычания и визга вырвался потрясенный, болезненный выдох: «Ха-а-ах-х-х»… Тварь бросилась наутек. Бег был таким же неровным, ныряющим, как и пляска вокруг несостоявшейся жертвы.

Нургидан в азарте чуть не ринулся в погоню, но вовремя опомнился. На кой ему эта недобитая пакость? Друзей надо выручать!

Охотник отправил меч в ножны.

– Сейчас! – крикнул он, чтобы подбодрить пленников Зыбучей Лужайки. – Несу!

Наскоро собрав сучья в охапку, Нургидан кинулся туда, где его ждали Дайру и Нитха.

Расслабился победитель! Потерял осторожность! Забыл, что Подгорный Мир всегда держит в рукаве фальшивую костяшку и в любой миг готов сгрести с кона мошеннически выигранную ставку…

Нургидан не успел даже удивиться, радость сразу сменилась гневом, когда что-то гибкое рвануло его под ноги, земля кувырком ушла вбок… и молодой Охотник беспомощно забарахтался в прочной, врезающейся в тело сети.

* * *

Докатившийся до чащи крик заставил Нитху и Дайру вздрогнуть. Из-за ерунды Нургидан орать бы не стал.

– Ладно, – бросил Дайру угрюмо, – больше не ждем. Пробуем выбраться. А потом поглядим, кто там нашего волка обижает.

Подняв принесенную Нургиданом корягу, он разломил ее, бросил половину напарнице:

– Держи! Мох не стряхни! Он сухой, годится вместо растопки…

Нитха положила драгоценную корягу на траву и, морщась от боли в стиснутых ногах, зашарила в котомке в поисках кремня и огнива.

– Постой! – напряженно сказал Дайру. – Дровишек у нас маловато. Давай рискнем…

Вытащив из-за голенища нож, он нагнулся, провел по траве полосу.

– Снимай дерн, только осторожно, шкуру не порежь. Она от боли бешеная делается.

– А от огня ей не больно? – на всякий случай спросила девочка, уже снимая квадрат дерна заботливыми, точными движениями.

Под дерном оказалась голая свинцово-серая кожа. Нитха, забыв о боли, передернулась от омерзения.

– Огонь – это другое, – объяснил Дайру, аккуратно пристраивая корягу на сером «окне» среди травы. – Кто ее кусает и царапает, того она задавит. А с пожаром не поборешься, от пожара она уползти норовит.

Он высек искру на клок мха и принялся раздувать ее. Для этого ему пришлось опуститься на колени. Недовольная трепыханием жертвы, Зыбучая Лужайка чуть сжала мускулы. Нитха вскрикнула от боли, Дайру побледнел и глухо выругался.

Маленький огонек побежал по клочьям мха.

Любопытство пересилило гадливость, и Нитха с жадным интересом следила, как по серой голой коже побежала дрожь. Огонь еще не коснулся Зыбкой Лужайки, но тварь почуяла жар, она уже предчувствовала ожог – и содрогалась все сильнее.

– Будь начеку! – крикнул напарнице Дайру. – Чуть ослабнет захват – сразу выдергивай ногу. И не вставай, на пузе ползи!

Не оборачиваясь, Нитха кивнула.

Дерн вставал дыбом, трава шла волнами, могучие мускулы ходуном ходили под шкурой: обожженная старая хищница спешила уползти от лесного пожара.

Нитха не зевала. Едва мышцы зашевелились, она освободилась из живого капкана и поползла к расплывающейся в глазах стене деревьев. Под нею бушевала живая тугая плоть, тоже ползла, только в другую сторону, перекатываясь вал за валом, спешила удрать…

Когда перепуганная девочка скатилась на жухлую, завядшую под брюхом твари траву, она не сразу сообразила, что можно подняться на ноги, и сделала рывок ползком.

– Вставай! – раздался рядом голос Дайру. – Она улепетывает!

Нитха поднялась, ее шатнуло. Дайру поддержал девочку за плечи, но успокаивать и утешать не стал.

– Держи, – протянул он ей котомку.

Да, верно… она забыла ее на спине ползучей гадины, а Дайру, как всегда, не растерялся!

Девочка посмотрела вслед хищнице, которая запросто могла слопать их с другом.

Ошалевшая поляна, в комьях земли, смятой траве и цветах, в панике протискивалась меж двух большущих деревьев. За ней тянулась полоса мертвых растений.

Нитха, закусив губу, усилием воли преодолела головокружение. Дайру глядел на нее спокойным, понимающим взглядом. Девочке захотелось обнять его и разреветься у него на груди. Но напарника не благодарят за спасение жизни. Такова примета и таков обычай.

– Пойдем, – сказала Нитха хрипло. – Нам еще Нургидана искать.

* * *

Нургидана друзья нашли быстро – и Нитха обеими руками зажала себе рот, чтобы не расхохотаться нервным смехом.

С древесной ветви свисала сеть, сплетенная из тонких лиан. В сети отчаянно бился огромный оскаленный волк. Пленник хрипел, рычал, выл, пытался перекусить лианы. Под сетью несколько огромных муравьев (ни Дайру, ни Нитхе не доводилось видеть таких крупных) с трудом растягивали в стороны две плетеные зеленые веревки, обвившие передние лапы волка. Еще двое стояли под сетью и тупыми концами копий деловито тыкали своей добыче прямо в пасть, мешая грызть лианы.

Самый большой муравей, с буро-красным хитиновым брюхом, заинтересованно разглядывал меч, косо вонзившийся в землю (видимо, пленник обронил его из ножен, когда сеть подбросила его вверх).

Трое муравьев хлопотали у костерка. При взгляде на пламя Нитха сразу потеряла охоту смеяться. В голове закружились жуткие предположения, зачем муравьям нужен огонь.

А Дайру, наоборот, широко заулыбался. Тронул Нитху за плечо, заговорщически подмигнул ей, приложил палец к губам и, шагнув назад, скрылся в подлеске.

Нитха облегченно вздохнула. Она так и знала, что Дайру обязательно что-нибудь придумает! Девочка юркнула в кусты и затаилась.

Напарник вернулся быстро. В руках у него были две свежие полосы синеватой коры. Молодой охотник, взяв из колчана Нитхи арбалетный болт (свои он рассыпал на Зыбучей Лужайке), повязал у наконечника бант из мягкой коры. Взвел арбалет, уложил стрелу в желобок (это получилось не сразу – бант мешал) и прицелился в муравьиный костер.

То ли муравьи увлеклись, готовя месть, то ли слух и чутье у них были слабее человеческих – но они не насторожились до того самого мгновения, когда стрела разбросала горящие сучья, а бант из коры занялся ярким пламенем.

От коры повалил дым – сильный, белый, сладко пахнущий…

Действие дыма на муравьев оказалось поистине волшебным. Они тревожно застыли – в этот миг они были похожи на детские игрушки, – а затем, выронив копья и опустившись на все шесть лапок, рванули наутек. Они улепетывали, ныряя под коряги, шустро огибая пни и стволы деревьев, ловко лавируя в кустарнике.

Нитха и Дайру кинулись освобождать напарника. На ходу девочка мотнула головой в сторону разоренного кострища:

– Дымом не отравимся?

– Нет, людям он ничего… – успокоил ее Дайру, а сам задержался, затоптал отлетевшие в сторону тлеющие головешки, чтобы не случилось пожара.

Нитха уже воевала с сетью. Рубить гибкие, немного растягивающиеся лианы было трудно, пришлось перетирать их о лезвие меча.

Наконец сеть выпустила свою добычу. Нургидан, уже принявший человеческий облик, упал на землю и остался лежать, пряча в мох пылающее от стыда и ярости лицо.

Дайру досадливо отвернулся. Единственное, чего боится его бесстрашный друг, – это оказаться в беспомощном, глупом и смешном положении. Нургидану надо быть героем в глазах окружающих, а главное – в собственных глазах. А иначе он становится невыносим…

Наверное, Дайру придумал бы, как успокоить напарника. Но чуткая девочка сообразила первой: плюхнулась на мох рядом с Нургиданом и взвыла:

– Ой, не могу идти, не могу! Ноги мои!.. Больно-то как… ой, нэни, нэни саи…

Дайру дернулся было к девочке, но сдержался. Понял: это говорится не для него. Нитха – девочка терпеливая. И гордая не хуже Нургидана. Если уж скулит и по-наррабански маму зовет… правильно делает, умница!

Нургидан при вскрике девочки забыл свое недавнее унижение. Приподнялся на руках:

– Эта тварь сломала тебе ногу?

Нитха только простонала.

– Вряд ли, – ответил за нее Дайру. – Со сломанной костью она бы и двух шагов не прошла. Просто ушиб, но очень сильный.

– Я больше не могу идти, – пожаловалась Нитха. – Ну, ни шажочка!

– Здесь на привал не встанешь, – хмуро прикинул Дайру. – Разве что в соседней складке. А на волокуше не протащим, здесь густой подлесок.

– На кой нам волокуша? – снисходительно откликнулся Нургидан.

Он поднялся, подобрал меч и отправил его в ножны. Нашел свою котомку, которую сбросил, когда собирал хворост, и перекинул через плечо. Склонился над девочкой, закатал до колена обе ее штанины, присвистнул, глядя на кровоподтеки на ногах. Привычно и умело прощупал кости.

– Перелома и впрямь вроде нет. Но досталось тебе крепко.

Легко поднял напарницу на руки и зашагал вперед, бросив на ходу:

– А ты, белобрысый, возьми ее мешок!

– Ой, Нургидан, – проворковала девочка, – как здорово, что ты у нас такой сильный!

Дайру, прихрамывая, шел позади и усмехался:

«Умница! Нургидан снова стал вожаком, опорой и защитой! Ради этого не жаль тащить две котомки…»

* * *

Стая змеепсов неслась по равнине, поросшей редкими низкими кустами. За стаей большими прыжками мчалась попрыгушка, все еще повинуясь своему всаднику. Впрочем, Майчели понимал, что скоро тварь придется отпустить: скачка продолжалась целый день, в тупую башку попрыгушки начало закрадываться подозрение, что происходит что-то не то. Животное все чаще останавливалось, пыталось повернуть голову, недовольно шипело.

Солнце клонилось к закату, равнина была перечеркнута длинными тенями высоких скал, разбросанных далеко друг от друга. Каждая из скал, выщербленных ветром и дождями, имела неповторимый облик и получила от Подгорных Охотников имя.

В голубом сумраке мимо Майчели и Урра дергающимися скачками неслись гигантские драконьи головы, разрушенные замки, причудливые деревья из гранита…

Впереди ликующе взвыла стая. Урр на мгновение опередил змеепсов: рявкнул торжествующе и зло.

– Спешиваемся! – скомандовал Майчели и круто вывернул голову своего «скакуна». Выпуклые глаза уставились в низкое темнеющее небо. Глупая тварь остановилась: куда прыгать, если не видишь земли? Прямо в хмурые тяжелые облака?

Урр ловко спрыгнул с хитиновой спины и, не оглядываясь на хозяина, бросился вдогонку за воющей стаей.

Майчели, выпустив голову пленной твари, тоже спрыгнул наземь и побежал, раскачиваясь на ходу, словно его гнул сильный ветер: его посох остался у Урра, а тот, увлекшись, забыл вернуть вещь своему господину.

Попрыгушка замерла, пытаясь вспомнить, зачем ей нужна была эта долгая и утомительная скачка. А затем нагнула голову и принялась искать взглядом замшелый валун или что-нибудь столь же аппетитное.

* * *

Стая прижала троих друзей к высокой скале, похожей на наконечник копья. Змеепсы перестали голосить: они привыкли гнать дичь с устрашающим воем, но сражались молча.

Две длинные скользкие твари, набросившись с двух сторон, сбили с ног Нитху. Падая, девочка успела подставить меч. Клинок вошел в разинутую хищную пасть, вонзился в небо. Нитха, лежа на спине, вскинула вытянутые руки, держа над собою наколотую на меч тварь. Змеепес бился в агонии, но все равно тянулся к человеку лапами.

Вокруг кипел бой. Через девочку и ее врага перемахивали гибкие чешуйчатые хищники. Нитха не видела, как второй враг, бросившийся не нее, отлетел от удара тяжелой пряжки: Дайру хлестал ремнем направо и налево, бил точно и сильно. Пряжка, усаженная по краям заточенными треугольными заклепками, рвала чешую и рубила плоть не хуже клинка.

А Нургидан яростным демоном кружился среди стаи тварей. Он был яростен и беспощаден, он сводил счеты с Подгорным Миром за недавнее унижение.

Дайру оторвал от своей куртки хрипящего змеепса, отшвырнул его прочь и, оценив размер стаи, крикнул:

– Не выстоим!

Как ни пьянила Нургидана схватка, все же юный воин понял, что друг прав. И хрипло, с ожесточением бросил самое отвратительное для себя слово:

– Отступаем!

Куда отступать, он не сказал. И так ясно: на скалу, куда же еще…

Дайру рывком поднял на ноги Нитху и удачно разнес с одного удара череп крупного змеепса. Охотники попятились к подножию гигантского «наконечника копья». Дожди и талые снега пробили в крутом, почти отвесном склоне узкую неровную промоину. По ней, как по ступенькам лестницы, и вскарабкались наверх трое подростков, подсаживая друг друга. Нургидан отступал последним, клинком сдерживая хищников.

Взобравшись на небольшой неровный карниз, трое беглецов остановились, обернулись и дали стае бой.

Змеепсы, настырные и цепкие, лезли по промоине и прямо по откосу, цеплялись за шероховатый камень, срывались и упорно лезли вновь. Два меча встречали гостей, ремень бил тяжелее дубины. Охотникам казалось, что битва длится долго, бесконечно долго… и действительно, скала уже тонула во мраке, когда атака погасла, утихла.

Нитха без сил опустилась на карниз, прижалась щекой к холодному ноздреватому камню. Ветер хлестал так, словно хотел сорвать ее с карниза и швырнуть в пасти озлобленных тварей, которые притаились внизу во мраке. Острая боль мучила плечи, руки, спину. Девочка с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься.

– Тебя не искусали? – тревожно и заботливо склонился над ней Нургидан. Уловил в темноте своим звериным зрением, что напарница отрицательно качнула головой, и обернулся к Дайру. – А ты, белобрысый, цел? Не порвали тебя?

– Цел пока, – угрюмо отозвался Дайру. – До поры до времени… они же нас внизу дожидаются!

– Мы в темноте к ним в гости не полезем, – снисходительно успокоил его Нургидан. – А до утра они тут торчать не станут, отправятся искать дичь попроще, себе по зубам…

Но тут из мрака донесся ровный насмешливый голос, разом лишивший подростков надежды:

– Эй, молодые господа! Помните болото, остров и шатер? Я пришел за своим арбалетом!

* * *

Змеепсы не охотятся в темноте, поэтому ночь прошла спокойно – если можно считать спокойным тоскливое ожидание боя. Хорошо хоть ветер утих…

Но едва бледный серый свет немного разбавил темноту, хищники пошли на штурм утеса.

На этот раз среди гибких темных тел по круче карабкалась уродливая двуногая тварь: Урр не устоял внизу. Ноздри его подрагивали, верхняя губа поднялась, обнажая крепкие острые зубы. Урра дразнил человеческий запах – мясо, еда! – и бесили воспоминания о схватке на острове. Пролаза был так же злопамятен, как и его хозяин.

Майчели не полез на скалу. Опираясь на посох, он глядел вверх и как никогда жалел, что лишился арбалета. Враги видны как на ладони. Вот и влепить бы по стреле гильдейским выкормышам! И белобрысому, лопоухому ублюдку в ошейнике! И маленькой сучке, которую глупый Урр наверняка захочет захватить живьем! И ненавистному, дважды, трижды ненавистному красавчику, что так мастерски орудует мечом… уж этого-то Майчели и сам охотно взял бы живьем и скормил бы змеепсам и Урру. Кусками, чтобы мальчишка не подыхал подольше!..

Юные, сильные, здоровые… с телами, не искалеченными Подгорным Миром… Никто никогда не называл их уродами, никто не шарахался от них с отвращением и ужасом. Они бродят по складкам, словно по березовой роще! И намерены бродить так до старости, не выплачивая здешним краям черной, унизительной дани. Намерены остаться людьми…

Не выйдет. Не останутся, гильдейские молокососы. Уже сегодня станут кусками мяса.

Пролаза вздохнул: он пристрастился к человечине. Не потому, что вкус мяса так уж отличался от вкуса дичи, которую можно добыть охотой в складках. Пережевывая кусок того, что недавно было человеком, Майчели острее понимал: человек – всего лишь скотина. Животное. И не может задаваться перед ним, искалеченной тварью Подгорного Мира…

Отогнав несвоевременные мысли, пролаза продолжил наблюдать за кипящим на скале сражением. Холодно и спокойно он оценивал слаженные, дружные действия осажденных.

Вот шустрый змеепес, вскарабкавшись выше карниза, где держали оборону Охотники, прыгнул девчонке на плечи. Та пригнулась – и над нею свистнул ремень. Удар пряжки сбил хищнику прыжок, и тварь, извиваясь, полетела со скалы.

Другой змеепес сомкнул челюсти на голенище сапога белобрысого парнишки – но тут же его приятель точно и аккуратно обезглавил зверя. Тело рухнуло вниз и забилось у ног Майчели, а голова повисла на голенище, намертво стиснув зубы, – парню некогда было ее сбросить.

А вот Урр туда полез зря! Надо выждать, пока стая прикончит хотя бы одного из врагов! Но разве остановишь тупую скотину, которая чует жратву? А там, на карнизе, еще и девчонка!..

Ну вот, так Майчели и знал! Едва Урр поднял башку над карнизом, как тут же схлопотал по этой глупой башке с трех сторон. В левое ухо – сапог девчонки, в правое ухо – сапог зеленоглазого щенка. А их приятель-раб, что стоит посередке, добавил Урру по макушке ремнем. Башка у Урра крепкая, одного удара он бы и не заметил, но три сразу – это и для него оказалось многовато. Кубарем покатился вниз, даже двух змеепсов по пути сбил с кручи наземь…

И словно это было сигналом – стая разом прекратила атаку, отхлынула к подножию утеса. А когда змеепсы отступают, бесполезно их останавливать. Вот выждут немного – и снова можно бросить их в бой. Дичь никуда не убежит.

* * *

А дичь и сама понимала, что бежать ей некуда.

Измученные, теряющие надежду подростки сидели на краю каменного карниза. Внизу змеепсы пировали над трупами своих погибших собратьев.

– Нажрались, теперь долго не уйдут, – хмуро предсказал Дайру.

– Спуститься и проложить путь мечами? – предложил Нургидан, хотя и догадывался, что его не поддержат.

Дайру только хмыкнул. А Нитха сказала глухо:

– Только если кончится еда и… если совсем-совсем никакой надежды! Сколько их там?

– На нас хватит, – утешил ее Дайру. – Да еще двое пролаз…

– Достала бы я их из арбалета, – с чувством сказала Нитха, – да колчан пустой!

Дайру встал, размял ноющую правую руку.

– Сейчас опять полезут, – сказал он со злым вызовом. – И на этот раз мы отобьемся… пока еще отобьемся!

– Ой, – прозвенел сверху чистый хрустальный голосок, – до чего же вам интересно живется!

От неожиданности Нитха едва не сорвалась с карниза.

Нургидан, ощерившись, гибко вскочил на ноги.

Все трое потрясенно уставились вверх. Причем верил своим глазам только Дайру, хотя он был изумлен не меньше других.

Промоина-«лестница» обрывалась у карниза, где друзья сейчас держали оборону. Выше была отвесная гладкая скала – не вскарабкаться. Только большая глубокая выбоина, довольно высоко – не дотянешься вытянутой рукой.

И в этой выбоине боком сидела, обняв руками колени, очаровательная девочка в охотничьем «мальчишеском» наряде. Русая коса была перекинута на грудь, фиалковые глаза восхищенно глядели вниз. Девочка улыбалась так мило и приветливо, словно сидела на крылечке своего дома.

– Как ты швырял змеепсов с утеса! – Теперь она обращалась только к Дайру, тут нельзя было ошибиться. – Великолепно! Я еще тогда, помнишь, догадалась, что ты герой!

Дайру, не сводя с девочки глаз, шагнул назад – он совсем забыл, что стоит на карнизе. Нургидан, опомнившись, подхватил напарника под локоть – как бы не сорвался с утеса!

Не обратив внимания на этот дружеский жест, Дайру выдохнул единственное слово, которым сейчас была полна его душа:

– Вианни!

Нитха и Нургидан разом перевели взгляды выше, на близкую верхушку «Наконечника копья». Оттуда до самой впадины – гладкая скала! Ни выбоины, ни трещины! Не за что ухватиться, некуда поставить ногу… как же оказалась у них над головами Вианни?

А Дайру глядел только на чудесную гостью. Глядел так, словно больше никого на свете и не было.

– Ты все не приходишь и не приходишь! – обиженно сказала ему Вианни. – Я соскучилась! И сама пошла тебя искать!

Она капризно повела хрупким плечиком. Русая коса соскользнула с плеча и закачалась над крутизной. Дайру невольно глянул вниз, куда указывал этот волшебный маятник.

У подножия утеса – острые камни, словно клыки, ожидающие добычи. Меж ними хищно подняла морды стая змеепсов. И двое пролаз запрокинули лица, глядят на происходящее наверху.

Дайру перевел взгляд на Вианни, сглотнул застрявший в горле ком и сипло взмолился:

– Только не упади!

– А зачем мне падать? – недоуменно спросила девочка.

Она спустила с края выбоины ноги в мягких сапожках. Легкое, почти неуловимое движение… Никто не успел даже двинуться, как Вианни ящеркой скользнула на карниз.

Она очутилась между Нургиданом и Дайру. На карнизе стало тесно, но нежданную гостью это явно не смущало.

Внизу все так же выжидала хищная стая, все так же глядели вверх двое пролаз.

Потом тот, что с посохом, громко позвал:

– Вианни!

Девочка досадливо фыркнула:

– Ой, и Майчели здесь! Куда ни приду, везде он… и этот мерзкий Урр с ним!

– Ты… ты с ним знакома? – выдохнул Дайру.

– Это не я, это Майчели со мной знаком, – рассыпала Вианни перезвон смеха. – Он хочет на мне жениться. Выдумал, будто у нас с ним будут какие-то необыкновенные дети…

– Что-о?! – изумился Нургидан.

Дайру молчал: онемел от гнева.

– Глупый, правда? – улыбнулась девочка. – Я отцу сказала, он рассердился…

– Вианни! – донеслось снизу повелительно и сердито, словно пролаза имел право приказывать прелестной хозяюшке Подгорного Мира.

Нитху передернуло от отвращения, а Вианни снова засмеялась:

– Он мне совсем не нравится, он людоед…

Девочка сказала это небрежно, словно речь шла о мелком, но досадном недостатке.

Нитха смотрела на новую знакомую в оба глаза, запоминая каждое слово, каждое движение. Если это и впрямь дочь Хозяина… о, тогда каждое брошенное ею словечко может оказаться бесценным для Гильдии!..

Появление юной принцессы Подгорного Мира так поразило троих друзей, что они даже забыли о своем отчаянном, почти безнадежном положении. Увы, ненадолго…

– Вы давно здесь, на скале? – начала Вианни светскую беседу.

– С вечера, – коротко ответил Нургидан.

– А долго вы еще здесь пробудете?

– Кажется, до первой их атаки, – горько усмехнулась Нитха.

– До атаки… – мечтательно протянула Вианни. – Счастливые вы! Что хотите, то и делаете! А с меня отец взял слово, что я не буду драться ни с какими чудовищами. Как увижу зверюгу, сразу бегу домой. Ску-у-учно!

Прелестное личико омрачилось досадой, но тут же девочка вновь оживилась, перевела умоляющий взгляд с Нургидана на Дайру:

– Когда вам надоест совершать подвиги… может, пойдете ко мне в гости? Отца нет дома, а мама не рассердится. У нас сегодня лепешки с ягодным соусом.

Ответом было потрясенное молчание. Казалось бы, после своего появления Вианни не смогла бы уже сильнее удивить своих новых друзей… однако она это сделала!

Наконец Нитха обрела голос.

– Вообще-то мне уже надоело совершать подвиги, – сообщила она, поднимаясь на ноги.

– И мы любим лепешки с ягодным соусом, – в тон ей подхватил Нургидан.

И только Дайру спросил с тревогой:

– Мать точно не рассердится?

– Что ты!.. Она добрая! И рада будет познакомиться с настоящим героем. Ну, пойдем!

– А далеко? – поинтересовалась Нитха, опасливо поглядывая на стаю внизу.

– Конечно, нет! Мой дом всегда рядом со мной… Ой, как я рада! Идемте скорее!

Она легко, словно со ступеньки, шагнула с карниза – и исчезла.

Трое друзей молчали. Их не удивило исчезновение девочки. Непонятным было другое. Подростки три года обучались у Подгорного Охотника и готовы были пройти гильдейские испытания. Они умели слышать складку до горизонта, особенно чуткая Нитха, прирожденная проводница! А теперь…

– Ну, нету там ничего! – пожаловалась Нитха.

Девочка чувствовала себя униженной и беспомощной. До сих пор Подгорный Мир со всех сторон звал и манил ее ливнем звуков, рассказывал о том, что скрыто от глаз за прозрачными стенами. Почему же она не видит воздушной дороги, по которой так спокойно и легко ушла синеглазая, белокожая хозяюшка этих перепутанных земель?

Внизу зашевелились враги – как будто исчезновение Вианни сняло чары, державшие их в плену. Пролаза с посохом, которого девочка назвала по имени («Майчели!» – с ненавистью шепнул Дайру), ударами поднимал змеепсов на ноги. Его спутник, похожий на наррабанскую обезьяну, прыгал на месте, возбужденно ухал и рычал.

Нитха побледнела так, что ее смуглая кожа стала серой. Глаза блеснули вызовом.

– Смогла она – смогу и я! – выдохнула девочка. Разом, боясь передумать, шагнула с карниза… и исчезла.

Оба ее напарника взглянули вниз, боясь увидеть распластавшееся на камнях тело подруги. Но увидели лишь змеепсов, карабкающихся по лестнице-промоине.

– Порядок! – кивнул Дайру. – Это же Подгорный Мир, чему удивляться? Уходим!

Шагнул с карниза – и мгновенно исчез.

Нургидан зло улыбнулся змеепсам, которые были уже рядом. Вот уж трусом он не был никогда! С карниза так с карниза!

– Сожрите своего хозяина, крысы чешуйчатые! – крикнул он и шагнул с каменной площадки в бездну…

И тут же что-то упругое, неодолимое отшвырнуло назад, впечатало спиной в крутой откос. Нургидан ошеломленно выпрямился. Что это было?

Он прыгнул вперед зло и яростно, как на врага. И снова был отброшен… теперь сомнений не оставалось: какая-то сила не пускает его вслед за друзьями!

Гадать о причинах этого было некогда: юноша вновь был на карнизе не один. Два крупных змеепса уже выбрались из промоины.

Ух, как обрушился на них Нургидан! Как выплеснул он на хищников свою злость, отчаяние и одиночество! Змеепсы не просто полетели кубарем по склону вниз – они еще и смели с «лестницы» тех, что лезли следом!..

– Ну, что же ты! – возмутился позади звонкий голосок. – Мы ждем-ждем, а ты тут развлекаешься!

Нургидан уже ничему не удивлялся.

– Не удается пройти! Стена не пускает! – огрызнулся он, продолжая отбивать атаку.

– Нет там никакой стены… дай руку!

Тоненькие пальчики легли юноше на плечо, потянули с карниза. Нургидан, не сопротивляясь, шагнул вслед за девочкой…

Матерый змеепес, оттолкнувшись от края карниза, взмыл в воздух, целясь в грудь и горло затравленному человеку. Но в тот миг, когда когти уже готовы были впиться в плоть жертвы, добыча исчезла. Зубы лязгнули в полете, змеепес закувыркался в воздухе, грохнулся к подножию скалы и раздробил череп о камни…

А Нургидан в это время пытался пробиться сквозь прозрачную вязкую массу, похожую на бесцветный кисель. Она стиснула его с двух сторон, выдавила воздух из легких, сковала движения. Нургидан шел сквозь сгустившееся пространство с трудом, слов– но по дну реки, и никак было не вынырнуть на поверхность, и это длилось целую вечность, а он упорно брел между жизнью и смертью…

…В глаза ударило солнце. В Подгорном Мире Нургидан успел забыть, каким ярким и ласковым оно может быть. И небо – голубое, не серое… и зелень, чистая, свежая, словно промытая дождем… и деревья, опустившие ветви до земли, будто струны арфы… и кружащие голову запахи… и цветы, цветы, цветы…

Все это разом обрушилось на гостя, оглушило, прижало к земле. Да, красота… но красоту эту юноша оценил в первые мгновения, а потом она заплясала вокруг, заставила опуститься на шелковистую траву, упереться в землю руками. Накатила тошнота. Не будь желудок пустым, Нургидана вывернуло бы прямо на эту красотищу.

Так худо ему было разве что три года назад, когда впервые шагнул за Грань. Но тогда все произошло быстро, не пришлось чувствовать себя мухой, утонувшей в миске меда.

Рядом переговаривались Дайру и Нитха. Нургидан с трудом разбирал, о чем они болтают, но понял: эти двое чувствуют себя превосходно. И из гордости отвернул бледное лицо. Сделал вид, что сидит на траве просто так… вон, букашку на стебельке рассматривает!

Но почему этот чудесный уголок Подгорного Мира принял наррабанскую девчонку и лопоухого умника, а его, Нургидана, и на порог пускать не хотел?..

Юноша не знал, что скоро ему предстоит узнать ответ на этот вопрос. И знание это горькой обидой, острой занозой надолго засядет в сердце.

* * *

– Мамочка, познакомься! Вот это – Дайру. И его друзья… ой, я забыла спросить, как их зовут!..

Если гости и беспокоились, какой прием окажет им супруга загадочного Хозяина, то при одном взгляде на эту моложавую, очень красивую женщину все их опасения исчезли.

Их встретил безмятежный взор синих глаз – более светлых, чем фиалковые глаза дочери. Хозяйка волшебного мирка держалась так, словно к ней каждый день вваливались компании незнакомых юнцов, взъерошенных и ободранных.

Женщина стояла на крыльце с резными перилами. Большой бревенчатый дом за ее спиной почти утонул в ярких цветах на высоких стеблях. Плотные венчики переливались всеми оттенками красного, желтого, оранжевого. Вианни, закончив небрежное представление гостей, сорвала один из мясистых лепестков и принялась его жевать.

Сквозь цветочное море к крыльцу вела дорожка, посыпанная крупным песком. На этой дорожке и стояли смущенные гости.

Нургидан прикидывал: почему госпожа держится так безбоязненно? В ее мирную и красивую складку может забрести кто угодно, от Подгорной Жабы до одичавшего пролазы…

Нитха скромно потупила глаза. Лишь раз взмахнула она ресницами в сторону хозяйки, но этого взгляда ей было достаточно. И теперь девочка думала: «Что-то здесь не так!»

Ученица Подгорного Охотника привыкла доверять своей интуиции. И то, что открылось ее глазам, казалось Нитхе театральной декорацией. Слишком зеленая и мягкая трава, слишком аккуратная дорожка, слишком яркие цветы…

А женщина, которая их встретила… на ней платье, в каких красуются по праздникам зажиточные крестьянки. Точнее, фасон – как у нарядного крестьянского платья, а вот материя… да пусть Нитху на всю жизнь в муравейник замуруют, если это не бархат!

Пока Нургидан и Нитха пребывали в растерянности, действовать начал Дайру. Он подошел к самому крыльцу и опустился на колени перед женщиной, выжидая, пока она соизволит заговорить.

– Так ты тот самый Дайру, о котором моя болтливая дочурка прожужжала мне уши? – В смеющемся голосе хозяйки играли те же звонкие переливы, что и у дочери. По голосу женщину можно было принять за младшую сестру Вианни.

– Да, госпожа моя, светлая принцесса Аннира, – почтительно откликнулся юноша.

* * *

– Надо же, – задумчиво сказал Нургидан, прожевав и проглотив сразу два сочных цветочных лепестка, – я ведь тоже видел тот портрет во дворце. А вот с первого взгляда не признал госпожу!

Подростки, сытые, умытые и довольные, сидели вчетвером на золотисто-зеленой полянке позади дома. У каждого в руке было по огромному цветку, и они лениво отщипывали кисловато-сладкие, с легким пряным привкусом лепестки.

– Я знал, кого здесь встречу, – объяснил Дайру. – Еще там, во дворце, заметил, как женщина на портрете похожа на Вианни. Глаза другого оттенка, а так – одно лицо.

Он откинулся на траву и снизу вверх глянул на сидящую рядом девочку.

Вианни млела. Ее тонкие пальчики ловко плели венок из золотисто-зеленых стебельков, украшенных мелкими желтыми шишечками. От шишечек шел запах меда, такой густой, что Нургидан с его тонким чутьем недовольно морщил нос.

Над девочкой с гулом плавали большие медлительные пчелы, привлеченные запахом сладкого травяного сока. Вианни досадливо отмахивалась от пчел.

У очаровательной принцессы Подгорного Мира уже красовался на голове венок. Кому предназначался второй – догадаться было легко.

Нитха и Нургидан не осмеливались даже хихикнуть над явным восхищением и нежной заботой, которыми девочка окружала своего дорогого гостя. Но Дайру не заблуждался на этот счет: напарники возьмут свое, едва покинут гостеприимную складку. Всласть поиздеваются над «героем». Ну и ладно. Главное – удалось еще раз увидеть Вианни.

Как сияют ее фиалковые глаза! Нет, как сияют, а? Никто на свете еще не смотрел так на Дайру! Хорошо, что удалось улучить миг и шепнуть девочке – мол, целоваться при посторонних нельзя…

Да пусть она нацепит на него хоть дюжину венков, пусть он станет похож на бродячего фигляра! Только бы сидела рядом и щебетала своим изумительным голоском…

– Я так рада, что вы пришли в гости! А то здесь так скучно! Отец редко берет меня в Мир Людей, а дома только мама и слуги…

Дайру слизнул упавшую ему на щеку каплю сока.

Малышку можно понять. И слуг-то всего трое – пожилая женщина и двое мужчин того же возраста. За трапезой слуги сидели за одним столом с хозяйкой и гостями – нравы тут явно простые. И его, Дайру, посадили за общий стол, хотя он ожидал, что ему вынесут миску с едой на крыльцо.

Если бы не портрет в дворцовой галерее, ни за что бы не поверить, что здешняя хозяйка – дочь гурлианского короля.

Это было загадкой. А каждую загадку Дайру воспринимал как вызов себе лично.

Юноша закрыл глаза и попытался во всех подробностях вспомнить комнату, в которой они обедали.

Чистый, добела выскобленный стол без скатерти уставлен глиняной посудой. Деревянные скамьи с выжженным на спинках узором – цветы и птицы. На полу яркие тканые коврики. На стене старые часы с боем: пастух и пастушка кружатся в танце, забавно раскачиваясь, словно подвыпили. У двери и окна – пучки ароматных сухих трав…

Ничего общего с дворцом, ни намека на роскошь. Крестьянский дом. Только в нем очень чисто, просторно и светло.

Мечта принцессы о крестьянском домике.

Вот она, отгадка! Вся эта складка – мечта девушки, выросшей во дворце. Лесок и лужок без комаров, без грязи… наверняка по этой мягкой траве можно бегать босиком и не занозить ногу. И пчелы здесь, похоже, не кусаются.

Что может принцесса Аннира вспоминать о прежней жизни? Как была глупой куклой, запутавшейся в чужих интригах? Как ее допрашивали после провала заговора? Как родной отец приговорил ее к смерти?

Ничего из этого даже тенью не колышется на дне безмятежных синих глаз.

Как говорится в поэме о Гайгире Снежном Ручье, тоже возглавлявшем провалившийся мятеж?

«И он отринул прошлое свое…»

Да. Вот оно, верное слово. Эта женщина тоже отринула свое прошлое.

Как она попала в Подгорный Мир – не секрет. Любой сказитель за медяк расскажет о влюбленном чародее, который спас мятежную принцессу из застенков. А теперь Дайру знает продолжение этой легенды: маг сотворил для любимой мир, о котором она мечтала.

С ума сойти…

Холод пробрал парнишку при мысли о том, какой небывалой мощью обладает отец Вианни. И что он сделает с наглецом, который посмел дотронуться до его дочурки…

Усилием воли Дайру заставил себя не думать о страшном.

Красивая женщина среди моря цветов…

Приветливая хозяйка во главе накрытого стола…

Так не ведут себя ни принцессы, ни крестьянки. Аннира не встревожилась, когда дочь притащила из Подгорного Мира троих подозрительных незнакомцев. Ровный голос, учтивые речи, одинаково любезное обхождение и с Сыном Рода, и с рабом…

Внезапно промелькнуло неприятное сравнение: а ведь точно так же Аннира держала бы себя, если бы дочь притащила обнаруженный в лесу выводок мелких зверушек или подбитую птицу: «Играй, деточка, играй…»

Жена здешнего Хозяина – не выше и не ниже обычных человеческих отношений. Она – вне их.

Возможно, эта женщина не совсем в своем уме. Зато наверняка она счастлива…

Громкий хохот прервал размышления Дайру – и тут же тонкие ручки водрузили ему на голову пышный, благоухающий медом венок.

Ох, как все развеселились… глупо, должно быть, выглядит Дайру в этом украшении…

Впрочем, юноша сразу понял, что смеются не над ним. Нитха и Нургидан, перебивая и поддразнивая друг друга, рассказывают о покупке «дракона».

– Циркач, да? – восхищалась Вианни. – Ой, как интересно! Я обязательно его найду! Пускай расскажет про цирк, я никогда не видела цирка!

– Да как же ты его найдешь? – удивился Нургидан.

– Расспрошу других ящеров.

– Ты знаешь их язык?

Вианни засмеялась, откинула голову и разразилась потоком шипящих и щелкающих звуков. Нитха, забыв о хороших манерах, глядела ей в рот с завистью и восхищением.

– Они хорошие, – продолжила Вианни уже на родном языке. – Так трогательно заботятся о своих малышах! И знают столько древних легенд…

– А все-таки ты с ними поосторожнее, – забеспокоился Дайру. – Не съели бы тебя эти хорошие…

Вианни фыркнула, сочтя слова своего героя восхитительной шуткой.

– А вообще тут не опасно? – спросил Дайру. – А если притащится, скажем, дракон?

– Никто не притащится, – махнула рукой наследница волшебного царства. – Отец так помудрил над складкой, что сюда может войти только человек.

Нургидан вскинулся, хотел что-то сказать, но промолчал, лег на спину, зло уставился в ясное небо. Он сразу вспомнил упругую прозрачную пелену, которая преграждала ему путь в этот дивный мирок. Вспомнил, что смог войти сюда лишь вместе с юной хозяйкой…

«Ах, я вам не человек?!»

Безупречно красивый, благоуханный и светлый мир разом стал противен Нургидану.

Тем временем Нитха старалась побольше вызнать о том, кто сотворил для своей семьи этот цветущий дворец:

– А твой отец, вероятно, редко здесь бывает? Ведь в Мире Людей время течет не так, как в складках! Для него недолгая отлучка – а тут дочь успела вырасти, пока его не было…

Вианни рассмеялась – и с дерева россыпью трелей откликнулась неведомая птица.

– Ну что ты! Эта складка – часть Мира Людей! Время у нас течет, как за Гранью.

Нургидан и Нитха восприняли это спокойно: подумаешь, еще одно чудо здешних краев! Но Дайру сразу понял, что это означает. Он вскочил на ноги так резко, что венок порвался и золотым ручейком стек по спине наземь.

– Это что же, – негромко и страшно спросил он, – выходит, сколько мы времени тут просидели, столько и дома времени прошло? Там, может, учителя пытают, а я… а мы…

Тут уж и его друзья вскочили на ноги.

– Уходим! – скомандовал Нургидан.

– Нам еще до Железной Башни идти да идти, – поддержала его Нитха.

– Никуда вам не нужно идти да идти, – чуточку обиженно сказала Вианни. – Я выведу вас сразу к Башне. Знаю я, где это. Плохое место. Противное.

* * *

Может, место и было плохим, но Железная Башня была прекрасна!

Не железным был этот высокий купол, а из какого-то иного металла, неизвестного ремесленникам Мира Людей. Светлый, невероятно прочный, не поддающийся закаленной стали, он покрыт был кольцами безупречно правильной резьбы. Даже под тусклым солнцем Подгорного Мира эти тонкие кольца переливались всеми цветами радуги. Башня была подобна гигантскому алмазу, тонко ограненному опытным ювелиром.

Купол, стоявший здесь века, не был памятником неведомому народу искусников и умельцев. Он жил! Изнутри доносились тяжелые удары и гулкий звон, все это сливалось в унылую мелодию. Дойдя до заключительного аккорда, она обрывалась. Некоторое время царило молчание, затем мотив повторялся вновь – удар в удар, звон в звон…

– Там дверь, – сказала Нитха, не сводя глаз с радужного чуда. – Очень тугая, но можно открыть. Наши гильдейские были внутри.

– Да, отец тоже заходил внутрь, – без интереса отозвалась Вианни. Она крепко держала Дайру за локоть. – Он говорит, там у каких-то древних чародеев была кузница. Волшебная, сама ковала… а что ковала – нам того не понять. Теперь чародеев нет, а кузница все работает. Потом уничтожает, что сделала, и все заново начинает…

Но тема эта была для девочки явно скучна. И она продолжила ровным, легким тоном, без тени смущения глядя в лицо своему герою:

– А это точно, что на людях целоваться нельзя? Совсем-совсем нельзя, да?

Нитха, не удержавшись, хихикнула.

Оттопыренные уши Дайру начали наливаться кровью.

А Нургидан…

В другое время этот красавчик, избалованный женскими ласками, снисходительно подмигнул бы Дайру: мол, не зевай, олух, не упускай случая! И увел бы Нитху взглянуть на башню поближе…

Но сейчас молодой оборотень переживал свежее оскорбление. Ах, он не человек для этой подгорной знати?!

Поэтому Нургидан улыбнулся такой белозубой, яркой улыбкой, что у Дайру внутри все похолодело от скверного предчувствия. И бархатным пленительным голосом произнес:

– Между прочим, целуюсь я куда лучше Дайру. Красавицы в моих объятьях просто парят в облаках!

Дайру, коротко выдохнув воздух и стиснув кулаки, шагнул к Нургидану.

«Ну, сейчас это благородное животное схло– почет!..»

Он еще никогда так не злился на приятеля. И начисто забыл в этот миг, что, скорее всего, в драке схлопотал бы он сам…

Нитха дернулась, чтобы вмешаться, но ее остановило выражение лица Вианни. Та весело перевела взгляд с одного парня на другого. А потом ответила с удовольствием, как ребенок, который не попался на уловку взрослого и не дал себя разыграть:

– Ой, ну это же неправда! Не можешь ты целоваться лучше Дайру!

– Почему? – не понял Нургидан.

– Ну, ты же некрасивый!

Это было сказано так просто и с такой убежденностью, что оба парня ошарашенно застыли, а Нитха разинула рот, как ребенок в цирке.

– Не сердись, – виновато и ласково продолжила Вианни, – но ты же не считаешь себя красивым, правда? У тебя темные волосы… ну, не повезло, бывает… И глаза какие-то неправильные, зеленые. И уши смешные… – Она перевела взгляд на Дайру, подняла ручку и нежно коснулась его густо-багрового «лопуха». – Вот какие должны быть красивые уши, смотри! А веснушек у тебя и вовсе ни одной нету!

Нитха поспешно отвернулась и закрыла рот ладонями.

– Но ты не огорчайся, – утешила Вианни ошеломленного Нургидана. – Ты наверняка хороший, раз Дайру с тобой дружит! И ты когда-нибудь станешь героем, как и он!

Нитха уже справилась с хохотом. Она орлицей налетела на Нургидана, который как раз опомнился и вознамерился объясниться со странной девчонкой. Напарница не дала ему произнести ни слова: больно вцепилась в руку и затараторила:

– Он станет героем, обязательно станет! А сейчас он покажет мне Башню, я хочу взглянуть на нее поближе, а одна идти боюсь!

Пинок по щиколотке довершил тонкий намек, и Нургидан позволил уволочь себя от этой ненормальной парочки.

Нитха и Нургидан неспешно обошли купол, но, увы, не уделили должного внимания этой загадке, оставленной ушедшим народом. Зато оба вволю нахохотались.

Уже темнело, когда они вернулись к влюбленным. Те не заметили их появления – так и стояли, вцепившись друг в друга, словно вот-вот рухнет небо, настанет конец света и надо напоследок надышаться друг другом.

Нитха даже позавидовала им. А Нургидан безжалостно позвал:

– Эй, герой, нам в засаду идти! Вот нагрянет этот вражина, а мы тут… прощаемся. Может, мы его уже упустили…

Дайру в последний раз, уже никого не стесняясь, крепко расцеловал Вианни и выпустил ее из объятий. А Нитха с удивлением заметила, что белобрысый и впрямь парень ничего: высокий, симпатичный. Что-то в нем изменилось… ах да, расправил плечи и поднял голову!

– Никого вы не упустили, – успокоила Вианни своих новых друзей. – В этой складке давно не было людей. Я об этом бы знала.

Она прислушалась к чему-то, чего не могла уловить даже чуткая Нитха. Остальные глядели на девочку с завистью, боясь отвлечь ее.

Наконец посерьезневшая Вианни обернулась к Дайру.

– Кто-то идет сюда. Не знаю, человек или зверь, но идет напрямик и спешит так, что по складкам перекатывается эхо. Может, не один, это трудно разобрать.

– Когда ждать? – хмуро спросил Нургидан.

– Ночью или к утру.

Нитха, не удержавшись, охнула. Ученица Шенги знала, что если кто-то идет по складкам напрямик, не меняя направления, он гонит перед собою эхо, которое можно уловить… но не с такого же расстояния!

А Дайру кивнул Вианни:

– Спасибо тебе. Ты нас сегодня не один раз выручила…

Стыд опалил смуглые щеки Нитхи. «Ой, хоть он догадался поблагодарить!»

Вианни от слов своего героя просияла – но тут же вновь загрустила.

– Ну вот, с вами так интересно… а мне правда пора… ужасно жаль, но мама меня отпустила совсем ненадолго. Но мы еще увидимся, вот увидишь…

Внезапно лицо ее посерьезнело, исчезло детское очарование наивности. Фиалковые глаза, не видящие ничего, кроме Дайру, были глазами любящей женщины. И даже голос, когда она заговорила, изменился, стал глубоким и страстным:

– Мы увидимся! Я приду к тебе в любой складке, мне не надо искать тебя, надо просто помнить… а я всегда, каждый миг… – Она поднесла руку к груди, словно хотела унять сердцебиение. – Если тебе будет плохо – не бойся! Тот, кто тебя обидит, не успеет об этом даже пожалеть! Я никогда… я никому не позволю…

Она быстро прижалась к Дайру всем телом. Затем неохотно отступила на несколько шагов, подняла прощальным жестом руку. И прежде чем исчезнуть в синем сумраке (прежний веселый ребенок!), насмешливо крикнула Нургидану:

– А красавицам незачем парить в облаках! Ничего там нет хорошего! Ветер, холодно и сыро!

* * *

Правильно говорила Вианни: противное место, мерзкое!

Болотце небольшое – если бы не темнота, можно бы другой берег рассмотреть. Но свет желтой луны вырывает из мрака лишь деревья да тростник, а ее маленькая красная товарка и вовсе без толку болтается по небу. В мутно-желтом свете еще отвратительнее кажутся деревья: невысокие, разлапистые, со скрюченными, словно старческие пальцы, ветвями. И бугристые наросты на коре. И листья – длинные, вялые, словно ошпаренные…

Вокруг тихо, но болото не кажется заснувшим. Поверхность его странно переливается и ходит мягкими волнами, потому что у другого берега, ближе к Железной Башне, время от времени над поверхностью беззвучно вздымается и опадает водяной бугор. Словно на дне озера спрятан фонтан, который то и дело выплевывает короткие струи.

А вот тростник не шевелится на ветерке. Застыл неподвижно, прямой, жесткий, с листьями-ножами… девочка поежилась, представив себе, как ветер царапает об эти листья свои прозрачные бока.

Хорошо хоть, сейчас не видны пиявки, что широкой бахромой копошатся возле воды. Крупные, волосатые, они тупо тычутся в гнилую тину… брр!

Вода всплеснулась: что-то грузное плюхнулось в болото у дальнего берега. Нитха тревожно вскинулась, но заставила себя успокоиться. Там караулит Дайру. Раз не поднял шума – значит, просто крупная зверюга вздумала искупаться.

Это пустяки, а вот что за сучок хрустнул совсем рядом?..

Если бы Нитха не была уже встревожена плюханьем неведомой твари в болото, она могла бы не расслышать тихих шагов, приближающихся к дереву, на котором она сидела.

Кто это крадется? Зверь?

Человек.

Темная фигура выбрела в полосу лунного света. Нитха напряглась. Как дать знать друзьям, что ловушка сработала?

Незнакомец подошел ближе, повернул голову, настороженно осматриваясь… и Нитха едва сдержала вскрик. Она узнала гостя из мрака.

18

Хастан Опасный Щит, посланник Круга Семи Островов, отнюдь не выказывал тревоги и смятения. Он переводил взгляд с черной маски на золотую, с золотой на серую – и взгляд этот был полон доброжелательности и уважения.

– Великолепно! Прошу повелителей Гурлиана принять мое восхищение! У нас на Островах правосудие тоже не ползет, как время в дальнем рейсе, но все же далеко нашим стражникам до такой расторопности. Неужели мерзавец уже схвачен?

– Какого именно мерзавца имеет в виду почтенный Хастан? – небрежно поинтересовалась золотая маска. Этот тон должен был внушить окружающим, что король Зарфест знает о посланнике всю подноготную. А спрашивает лишь для мелкого уточнения: какой именно мерзавец из окружения Хастана имеется в виду?

Хастан почтительно удивился:

– Но… разве меня пригласили во дворец не по поводу моей жалобы на сбежавшего челядинца Эйбунша?

Золотая маска качнулась в сторону черной, та ответила столь же недоуменным движением. Тут же оба государя спохватились и приняли привычно-торжественные позы.

А принц и не пытался напустить на себя важность. Он подался вперед, обхватил руками колени и хихикнул, представляя себе, как сейчас выкрутится этот скользкий островитянин.

Хастан действительно выкрутился. И даже не без блеска.

Три государя узнали, что долгая морская служба Хастана стала причиной неурядиц со здоровьем: к непогоде ломит кости. Алхимик Эйбунш умеет делать мази, снимающие боль. Поэтому Хастан и взял его в свиту, чтоб всегда иметь под рукой свежее лекарство. Увы, даже целители могут оказаться подлецами. Коварный Эйбунш обокрал своего благодетеля и удрал с Серебряного подворья. Преступление свершилось этой ночью, а утром Хастан, разумеется, отправил своих людей к Хранителю города с жалобой на вора…

Старый Эшузар постукивал по полу древком ритуального топорика. Он мог позволить себе злиться – роскошь, недоступная его царственному сыну.

Зарфест восседал на троне неподвижно, с величием золотой статуи. Но посланник догадывался, что творится в душе короля, и внутренне хохотал.

А принц откровенно развлекался. Он вертелся на троне и восклицал «Ага!» при каждой удачной реплике Хастана.

Никто из правителей не поверил ни единому слову посланника. Но обвинить его во лжи было нельзя… во всяком случае, пока не изловлен и не допрошен алхимик.

Зарфест был вынужден заверить высокого гостя в том, что городская стража сделает все возможное и невозможное для поимки вора. Посланник в изысканных выражениях поблагодарил государя за внимание и заботу.

А король-отец, известный своей вредностью, нашел-таки способ уязвить недруга.

– То, что произошло, поистине ужасно, – провозгласил он значительно. – Теперь посланник Семи Островов будет думать, что в нашем городе распоясалось ворье. Чтобы сгладить тяжкое впечатление от этого мерзкого случая, я направлю на Серебряное подворье двоих надежных охранников. И повелю им ни в коем случае не оставлять нашего дорогого гостя одного, дабы ничто не угрожало его драгоценной особе… Не благодари меня, почтенный Хастан! Считай это моим личным подарком, выражением моих чувств к тебе.

Хастан склонился перед этой старой барракудой. Опустил голову как можно ниже, чтобы спрятать лицо. Представил себе, как в руках его хрустит шея мерзкого старикашки.

– Я никогда не забуду оказанной мне чести, – произнес посланник.

Да уж, забудешь такое! Хастан понимал, что теперь он сможет остаться один разве что в отхожем месте!

* * *

Крестьянину полезно знать заранее о бурях и грозах, что могут обрушиться на его урожай, – тогда хоть что-то можно спасти. А трактирщику полезно знать про людские бури, что грозят его заведению.

Аруз метался по «Шумному веселью», готовясь к завтрашнему дню. Так капитан, завидев на горизонте тучу, вестницу шторма, приказывает убрать паруса и кладет судно в дрейф.

Может, совсем закрыться на завтрашний день, трактир целее будет?

Нет. Опасно и глупо. Если толпа захочет войти – она войдет, выбив дверь. К тому же завтра праздник. Одно только утро, мирное утро перед грозой, принесет отличную выручку.

Но главное – рано или поздно гроза пройдет. И тогда кто-нибудь вспомнит, что «Шумное веселье» с утра было на замке. Вот как? Толстяк Аруз опасался чего-то? Знал о чем-то? Ну-ка, ну-ка, интересно, кто и что ему шепнул?..

Так что завтра заведение будет открыто, как подобает солидному трактиру в праздник. А вот вытащить из погреба бочонки с лучшим вином и зарыть на сеновале – святая обязанность хозяина. Если толпа начнет громить заведение, хватит буянам и дешевой кислятины.

Аруз суетился, отдавал приказы рабам… а в душе сидела заноза – разговор с принцем.

Почему наследник престола разыскивает уцелевших «невидимок»? Действительно, как сам сказал, хочет поиграть в создание новой «невидимой гвардии»? Если так, это не беда. Аруз расстарается, навербует принцу для забавы пьяниц и бродяг… Но если все серьезнее? Если принц узнал то, что ему не положено знать? О, тогда это очень опасно! И для принца, и для многих людей, о которых Ульфест никогда не слыхал… а главное, опасно для Аруза!..

Кто-то тронул трактирщика за плечо.

Лисонька. Певица. Плохо выглядит девчонка: то ли плакала, то ли не спала ночь…

– Хозяин, ты не слыхал, часом: не собирается к нам заглянуть тот парень… ну, Щегол?

Аруз взял девицу за подбородок, твердо взглянул ей в глаза:

– Ты всегда была умницей, милая, так и сейчас не натвори глупостей. Выкинь этого дурня из сердечка. Не потому, что гаденышу по вкусу заморские смуглянки… с этим ты бы разобралась. Дело хуже: мальчишка слишком долго задирал нос. Знаю от верного человека: у Жабьего Рыла лопнуло терпение. Щегол еще ходит, дышит – а сам не знает, что уже труп, осталось на костер лечь. А какой интерес любить покойника – верно, красавица?

* * *

Когда Хастан Опасный Щит, посланник Круга Семи Островов, покидал дворец, лицо его было невозмутимым. Нельзя было показать врагам свою ярость, гнев, жажду мести.

Хастан шел пешком – считал глупой пришедшую из Наррабана манеру брать паланкин, чтобы проехать несколько улиц. Пусть в носилках катаются изнеженные дамочки, которые до обморока боятся, что их толкнет грубиян-прохожий.

За посланником следовала свита: трое загорелых, обветренных мужчин со шрамами на лицах и двое рослых «щеголей» с перевязями королевских цветов через плечо. Вот эти-то двое, сожри их акула, и были причиной ярости, которая раздирала душу Хастана.

Проклятый Эшузар не дал противнику времени, чтобы собрать силы и возглавить контратаку. Сразу послал за стражниками и велел им повсюду следовать за почтенным посланником. Вон, вышагивают, ухмыляются в усы. Рожи смышленые. Вряд ли удастся скормить им какую-нибудь байку. А именно сейчас надо связаться с Жабьим Рылом! И завтра, когда буря начнет разносить в щепки проклятый Аргосмир от носа до кормы, кто принесет Хастану вести?

Ничего нельзя сделать с погаными соглядатаями. Нельзя даже отослать их подальше. Это все равно что самому написать признание во всех интригах и послать во дворец…

Внезапно посланник остановился так резко, что свита с разгону обогнала его на несколько шагов.

Хастан, морща лоб, глядел вслед четверым бедно одетым путникам, которые только что прошли мимо него и свернули на постоялый двор. Трое мужчин и женщина…

Знал Хастан этих мужчин. Встречался, когда капитанствовал на «Раскате». Эта шайка ловила на дорогах путников и продавала в рабство. Хастан покупал у них добычу (невелик доход, а все деньги!) За главаря у этих разбойников здоровяк по прозвищу Шершень. Остальных и не вспомнить, как кличут. А вот женщина с ними тогда ходила другая – лихая старуха с кистенем за поясом, все ее попросту «бабкой» величали.

А эта, новая, куда моложе. И собою недурна. Такая любого мужика одним взглядом в постель уложит.

В постель?.. А ведь это идея!..

Посланник обернулся к свите – и моряки, когда–то пробивавшиеся вместе с ним сквозь шторм и ходившие на абордаж, не узнали своего капитана. Масленый взгляд, расплывшаяся в поганой ухмылке рожа… вот-вот замяукает, словно мартовский котяра!

И замяукал, бесстыже и сладко:

– Рамарш, ты видел бабенку, что свернула на постоялый двор? Ну, юбка еще цветастая, синий платок по-моряцки завязан?

Рамарш ошарашенно кивнул, хотя бабенку не приметил.

– Бедра-то, бедра! – пропел Хастан, исходя похабной улыбочкой. – Такие бедра и на суше мужику устроят шторм, раскачают до морской болезни! А груди-то, груди – небось тугие, как паруса при попутном ветре! А корма до того ладная – так и охота в нее тараном врезаться!

– Бабенка при полной оснастке, – сухо подтвердил Рамарш.

– Короче, ложись на тот же курс – и под всеми парусами следом! Бери ее на абордаж и волоки на Серебряное подворье. Не на днях, не завтра, а сегодня, сейчас! Со спутниками ее не ссорься, денег пообещай по-благородному. А чтоб не думали, будто их подругу зовет в гости жалкий купчишка, так прямо и скажи: мол, Хастан Опасный Щит, посланник Круга Семи Островов, просит навестить…

Моряк оскорбленно вскинул голову. Он хотел сказать, что он, Рамарш Громкая Волна, не сводник, а первый помощник с «Раската». И что не затем он бок о бок с Хастаном ходил в бой, чтоб теперь добывать потаскух для бывшего капитана, морского ежа ему в глотку…

Что его остановило? Да именно то, что капитан был сейчас сам на себя не похож. Что за игру он затеял?

А Хастан продолжал:

– Меня еще ни к одной бабе так не тянуло со времен плясуньи со шрамом… помнишь плясунью со шрамом, морская душа? Как я за нею бегал… Вот и эта мне так же нужна!

Вот теперь Рамаршу все стало ясно. Так ясно, словно он стоял на шканцах «Раската», а в лицо ему хлестали соленые брызги, и надо было следить, чтоб парни не мешкали с парусами, а уж курс проложить – это дело капитана!

Потому что «Плясунья со шрамом» – не баба, а шхуна, на которой один предатель удрал с Вайаниди. Мерзавец многое знал, нельзя было упускать его, и «Раскату» пришлось крепко погоняться за шхуной…

Рамарш понятливо закивал, подмигнул капитану:

– Сделаем, капитан, приведем в бухту… первый раз, что ли?

* * *

Дом стоял особняком, словно брезгливо отодвинулся от своих бедных соседей, – добротный каменный особняк за бревенчатым высоким забором.

Шенги усмехнулся: дом чем-то походил на средней руки купчика, который, разбогатев, продолжает жить на бедняцкой окраине, но задирает нос перед теми, кому меньше повезло в жизни.

Что нос задирает – это точно: ворота выкрашены в ярко-кирпичный цвет, над входом (это видно поверх ворот) вычурная лепнина…

Охотнику не надо было пускать в ход талисман, чтобы узнать, что скрыто за забором. Кабатчик Ярвитуш, которому развязало язык вино с говорушкой, радостно и многословно рассказывал про особняк, стоящий на границе Бродяжьих Чертогов и веселой, беспутной Гуляйки, где мелкие купцы и моряки спускают денежки в игорных домах и борделях.

Особняк этот не видел в своих стенах полуголых девиц, не слышал азартных выкриков: «Дракон, алмаз, подкова! Моя взяла!..» Попробовали бы сунуться сюда подгулявшие купчишки или буяны-матросы! Ах, как вынесли бы их охранники! На пинках бы вынесли!

Помпезный особнячок принадлежал Жабьему Рылу и был местом для спокойных встреч нужных людей. Именно сюда должен явиться человек, заплативший за смерть Шенги.

И человека этого надо было прихватить по дороге, прижать в укромном местечке между заборами и задушевно потолковать о жизни…

Чтобы не привлекать внимания случайных прохожих, Охотник отошел подальше, к покосившемуся заборчику стоящей в стороне развалюхи, в которой явно никто не жил, прислонился к нагретым солнцем доскам и задумался.

Ну-ка, ну-ка, что за костяшки выбросила сейчас Многоликая, играя на его жизнь?

Три костяшки. Одна из них – покупатель, которому нужна «жгучая тина». Зачем? А демоны его знают… нет, насчет кораблей, набережной и здания таможни все понятно. Неясно другое: с чего это вздумалось загадочному покупателю развлекаться таким идиотским и сволочным манером?..

Вторая костяшка – продавец, который эту самую «тину» носит из-за Грани. Либо Охотник, либо пролаза. Причем все его упорно принимают за Шенги. А почему? Потому что лапу видели. Очень, очень интересно!

И попавший в Допросные подвалы Хвощ (правдивость которого подтвердил маг-грайанец из Клана Лебедя) и видевший продавца издали кабатчик Ярвитуш (которому не дала бы соврать подброшенная в вино говорушка) уверяют, что тину приносил человек в плаще с капюшоном, закрывающим лицо. Рост, фигура – ну, вылитый Шенги. А главное, каждый уверяет, что углядел за распахнувшимся плащом когтистую птичью лапу.

Вот такой неосторожный господин. Лицо прячет, а плащу время от времени дает распахнуться, чтоб народ приметил лапу. Эх, подержаться бы за нее, поглядеть, из чего сделана…

Внезапно окатила жутковатая мысль: а что, если лапа настоящая? Если после гибели Совиного Божества уцелел кто-то из жрецов? Или… или Древняя Сова воскресла?

Нет. Не может быть…

Ладно, увидим, когда возьмем эту тварь за глотку, кем бы она ни была.

А познакомит нас костяшка номер три. Тот самый заказчик, что топает сюда с кошельком в кармане.

Каково его место в раскладе? Есть продавец, есть покупатель… посторонние им ни к чему… значит – посредник, других вариантов нет. Человек, который знает продавца и покупателя и не знакомит их друг с другом, чтоб не начали делать дела напрямую. Сам-то он продавцом быть не может, потому что не ходит в Подгорный Мир. Где уж ему! Он же…

О, как раз идет-топает, костылями по земле постукивает! А ну-ка, выйдем навстречу…

– Здравствуй! Очень, очень радостная встреча, верно?..

Не сводя полных ужаса глаз с улыбающегося лица Шенги, калека шарахнулся прочь, запутался в костылях, едва не упал. Охотник бережно поддержал под локоть своего врага.

– Вижу, вижу, как ты соскучился по мне, Хиави!

* * *

– Нет, парни, что-то тут не то, – говорила своим дружкам Лейтиса. – Я, конечно, теперь красавица – стой, солнце, исчезни, луна… но чтоб такой человек, как Хастан, с одного взгляда рассудок потерял и начал про мои груди-бедра на всю улицу орать?..

– Точно! – подтвердил Рамарш. – Сколько с капитаном плаваю, такого за ним не знавал.

– Пойти-то я пойду, – сказала Лейтиса задумчиво. – Даже самой интересно… А только думается, парни, что нужна ему не я, а мы все.

– Может, и так, – согласился Шершень. – А только эта пиратская душа должна понимать, что ни Лейтиса, ни мы все даже пальцем ради него не шевельнем, пока не услышим, как его денежки звенят.

Последняя фраза предназначалась для Рамарша. Тот понимающе кивнул, отцепил с пояса кошелек и положил перед Шершнем.

* * *

– Ты не понимаешь… ты ничего не понимаешь!.. – рыдал Хиави, чувствуя, как сквозь одежду его кожу трогают кончики стальных когтей. – Ты не знаешь, какой жизнью я жил все эти годы… не знаешь, как я мучился…

Они стояли за покосившимся забором покинутого подворья. Когда-то здесь бушевал пожар. Шенги не знал, что хозяев жалкого домишки огнем и угрозами выжили прочь люди Жабьего Рыла, чтобы не иметь соседей возле особняка для важных встреч. Да Охотнику и не интересно было бы это узнать. Для него важно было лишь то, что разросшийся на пустыре шиповник и остатки забора прикрывают его и Хиави от глаз случайных прохожих.

– Вспомни, как я… как со мной… – плакал Хиави, тяжело обвиснув на костылях. – Я должен был… тоже… охотником… а я… Шенги, я же калека!

Совиная Лапа глядел на добычу без всякой жалости. Его не смущали рыдания, сотрясавшие это изломанное тело. Перед Шенги была тварь вроде тех, что встречались в Подгорном Мире. Тварь неуклюжая, но хитрая и кусачая.

На рейде горели корабли, гибли моряки, на Подгорных Охотников пало черное подозрение, Лауруш едва не умер, Шенги угодил на цепь в Допросные Подвалы – и все по вине этого скулящего, исходящего слезами и соплями подонка.

– Ты предал Гильдию, – сказал Охотник и, преодолев брезгливость, левой рукой хлестнул Хиави по физиономии. Не злость сорвал, а попробовал прекратить истерику.

Это ему удалось: Хиави, потеряв равновесие, отлетел на куст шиповника, сполз на землю, подобрал костыли, встал и заговорил более связно, почти без мучительных всхлипываний:

– Это не я предал! Это она меня предала! Я же был учеником Лауруша, как и ты!.. Я каждую складку… я…

– Еще врезать? – ровно спросил Шенги.

Хиави взял себя в руки.

– Я виноват в том, что мой напарник оказался сволочью? Я виноват, что живым выбрался из водопада, куда он меня спихнул? Вон как меня перемололо… И после всего этого я для Гильдии чужой?

– Ты не прошел испытания, – пожал плечом Шенги.

– Браслет не получил, да? А если бы принес этот дурацкий «поющий подсолнух» – стал бы свой родной? И Гильдия бы меня до последнего костра поила-кормила?

– Не причитай. Ты не просил милостыню возле храма. У тебя была крыша над головой, верный кусок хлеба и хорошая работа. В Аргосмире очень, очень много здоровых, сильных людей, которые об этом только мечтают.

– Работа, да… Знаешь, сколько ваших записок о чудесах Подгорного Мира прошло через мои руки? Сколько ваших каракулей я разобрал, выправил ошибки, свел в большие рукописи… а с тех рукописей не одну копию снял… Да я знаю про земли за Гранью столько же, сколько вы… все вместе…

Шенги хотел сказать, что его собратья по Гильдии добывают знания о Подгорном Мире не переписыванием чужих дорожных заметок, а опасными скитаниями по складкам и битвами с чудовищами. Но промолчал: пусть говорит, пусть…

– А кто знает дела Гильдии лучше меня? Каждая монета, что вы присылаете Главе… я же знаю путь каждого медяка, да-да! Знаю, сколько идет вдовам и сиротам, а сколько – на взятки нужным людям… и кому взятки, тоже знаю! Гильдия – это я и есть! Я не сомневался, что буду преемником Лауруша… и вдруг такое… такое…

Подавшись вперед, Шенги с отвращением, но внимательно вслушивался в яростное бормотание. Хиави говорил о потрясении, которое испытал, когда узнал, что новым Главой Гильдии станет Унсай. Как ушел из дому, ударился в загул по грязным кабакам, заливая вином свое горе и позор, крах надежд… как в каком-то трактире расползлись костыли и не справились с ними непослушные руки, и рухнул пьяный калека на земляной пол, лицом в пролитое вино и чью-то блевотину… А когда пришел в себя – понял, что лежит в постели, с мокрой тряпкой на лбу…

На Серебряном подворье…

– Они поняли, – жарко говорил Хиави, убеждая то ли Шенги, то ли себя самого, – поняли, как несправедливо обошлась со мной Гильдия, как обманул меня Лауруш! Они подсказали мне, что знания – это товар… их можно продать, дорого продать… Да, это я все придумал, с «тиной»… им надо было уничтожить корабли, да так, чтобы весь город перетрусил. Не знаю зачем, но мне плевать… я все придумал, все…

– Но в Подгорный Мир ходил не ты, – задумчиво кивнул Шенги.

– Конечно, не я! Где уж мне, на костылях! Зато я знаю вас всех. Знаю, кто польстится на деньги. Я ж не кого попало за тиной послал, я ж самую продажную душу… я…

– Подожди! – Шенги щелкнул когтями перед лицом предателя. – Вот сейчас мы и пойдем к этой продажной душе. Вы нужны мне оба.

Хиави молчал, опасливо косясь на длинные, со стальным отливом, когти.

– Хочешь идти в Допросные подвалы один? – уточнил Шенги. – За себя и за него?

Хиави размышлял всего несколько мгновений.

– Нет, – твердо сказал он. – За двоих – не хочу. Пропадать, так обоим.

* * *

– Какая же ты смышленая! – улыбнулся Хастан. – Повезло мне, что я тебя повстречал! Денег не пожалею, но имей в виду: к тебе наверняка прицепится «репей»!

– Подумаешь, «репей»! – лукаво усмехнулась Лейтиса и повела круглым плечом. – Пусть цепляют – стряхнем с подола, не в первый раз!

– Умница! – Хастан положил руку на дерзкое плечо. – Да, я спросить хотел… раньше с Шершнем и его парнями старуха ходила… что с нею стряслось?

– Господин про мою мамашу спрашивает? Померла, будь к ней подобрее Бездна, – легко солгала женщина. Она не хотела рассказывать этому сильному, интересному мужчине о своих недавних приключениях и о своем настоящем возрасте. Пусть, глядя на смазливое личико, не видит лица старухи.

Лейтиса сейчас сама чувствовала себя молодой. Близость Хастана дразнила, горячила ее. Совсем не хотелось сейчас уходить на улицу, бежать с поручением для Жабьего Рыла, избавляясь по пути от приставленного «репья». Хотелось дразнить Хастана белозубой улыбкой, озорным взглядом, загорелыми руками, то и дело кокетливо поправляющими прическу. Дразнить до тех пор, пока он хоть на время не забудет свои дурацкие интриги!

К тому же ее торопила Орхидея – чародейка, тенью живущая в душе Лейтисы. «Ну, что же ты, не упусти его!» – стонала и скулила колдунья, за пять веков истосковавшаяся по мужской ласке. Сейчас две женщины, забыв свары, хотели одного и того же.

Лейтиса глубоко вздохнула и так колыхнула грудью, что Хастан отозвался коротким судорожным вздохом.

– Не рано ли ты уходишь? – спросил он. – Как бы не удивились «репьи», что мы так быстро управились…

– И то верно, – легко согласилась женщина.

– Может, пока займемся чем-нибудь интересным, чтоб время быстрее летело?

– В «радугу» сыграем, – прикинулась Лейтиса дурочкой.

– Угу. По моим правилам. Сейчас научу.

Легко подхватил женщину на руки, понес через гостиную, пинком открыл дверь в спальню.

Лейтиса изобразила праведный гнев и попытки вырваться, но при этом так соблазнительно вертелась в его объятиях, что погасила в памяти мужчины последний намек на какие-то поручения Круга и всякие государственные соображения.

И когда моряк Хастан швырнул веселую бабенку на парчовое покрывало и прижал ее сверху своим мускулистым телом, чтоб прекратила трепыхаться, он уже не был посланником Круга Семи Островов.

19

Огромная желтая луна затопила светом берег болота, не давая укрыться стоящему у воды человеку. А он и не прятался, только напряженно вслушивался в тишину.

Эту ярко-рыжую шевелюру нельзя было спутать ни с чем. Фитиль, вредный напарник Унсая! Неуживчивый Фитиль, с которым никто не хочет ходить в Подгорный Мир!

Нитха сжала кулаки от бессильной ярости. Вот он, враг! И что теперь с ним делать? Хватать? Он тебя сам так хватит… Позвать на помощь друзей? Угу, и спугнуть мерзавца…

Нитха поспешно полезла с дерева. Внезапно один из наростов на коре рассыпался в пыль под ногой, и Нитха, едва не сорвавшись, повисла на руках.

Вершина дерева вздрогнула. Крупная птица, с вечера устроившаяся в кроне на ночлег, с истошным воплем снялась с ветвей и, бестолково хлопая крыльями, унеслась прочь.

Фитиль глянул наверх, рука его легла на рукоять меча. Девочка прижалась к стволу, замерла.

Наконец охотник расслабился. Видимо, решил, что птицу спугнул какой-то ночной хищник, промышляющий среди ветвей.

Нитха перевела дыхание.

* * *

А дальше по берегу, у Железной Башни, тревожно вскинул голову Нургидан.

Его волчий слух не пропустил ни крика испуганной птицы, ни треска сучьев. Это бы ничего, ночной лес полон таких звуков… но птица взмыла оттуда, где сидела в засаде Нитха! Уж не случилось ли чего с этой наррабанской недотепой, храни ее Безликие?..

Додумывал эту мысль Нургидан уже на ходу, по-звериному ловко и тихо скользя среди кустов.

* * *

Нитха пробиралась берегом болота вслед за Фитилем. Мужчина осторожно переступал с одной бурой подушки мха на другую, стараясь не оставлять следов на грязи. Иногда гибко опускался на четвереньки и рассматривал кромку болота.

Внезапно он насторожился, а затем, обогнув вылезшие на берег заросли тростника, со сноровкой лесовика метнулся в кусты. Только ветви дрогнули разок – и замерли.

Да, Нитха была ученицей Шенги Совиной Лапы и умела красться по ночному лесу, не оповещая о своем присутствии все живое вокруг. Но куда ей было тягаться с опытным Подгорным Охотником!

Потеряв врага из виду, девочка ударилась в панику, заметалась, пытаясь сообразить, в какую сторону удаляется Фитиль, наугад рванулась догонять, перепрыгнула через гнилое бревно, юркнула под низкий свод ветвей, вынырнула из-под него, распрямилась… и почти уткнулась лицом в широкую грудь мужчины.

Незнакомец, не ожидавший встречи, шагнул назад. А Нитха… о, это были поистине страшные моменты для нее! За то краткое время, пока глаза ее поднимались от груди к лицу, она успела умереть – и воскреснуть, узнав: – Унсай!

Девочке показалось, что она счастливо прокричала это имя на весь лес. На самом деле она сипло, почти беззвучно выдохнула его – и сразу пришла в себя:

– Ой, Унсай, как хорошо, что ты здесь… только тише, тише, он услышит!

– Услышит? – тихо переспросил Подгорный Охотник.

– Ну да, я его с дерева заметила. А ты тоже за ним шел, да?.. Ой…

Нитхе стало стыдно за свой глупый вопрос. Конечно же, именно Унсай и мог заподозрить Фитиля: от напарника трудно что-то скрыть!

Каким облегчением было знать, что он рядом этот сильный человек, немного похожий на учителя! С плеч упала тяжесть: уж кто-кто, а будущий Глава Гильдии сумеет поймать преступника и выручить Шенги из беды!

– Говоришь, ты его видела? – строго переспросил Унсай. – Далеко? В какой стороне?

Нитха взмахом руки указала направление. При этом она случайно опустила взгляд…

И недавнее облегчение ледяным комом застыло в груди. Нитха молча прокляла себя за глупость. Потому что в жесткой траве, такой черной в желтом лунном свете, тускло блеснуло жестяное ведро с плотной крышкой.

Зачем оно тому, кто выслеживает предателя?

Нитха испуганно попятилась. Унсай шагнул следом.

– Жаль, – глухо сказал он. И руки его метнулись к горлу девочки.

Нитха перехватила эти сильные, жесткие пальцы, забилась, выгнулась дугой, закричала пронзительно и отчаянно, словно раненый зайчонок…

* * *

А в это время на залитом желтым светом берегу, у самой кромки темной воды, стояли друг против друга двое противников: Дайру и рыжеволосый Фитиль. Охотник держал наготове меч. Дайру, расставив ноги и чуть пригнувшись, отвел для удара руку с ремнем.

Эти двое только что наткнулись друг на друга – и сразу схватились за оружие. Между ними, застилая гневом глаза, подрагивала пелена недоверия.

Фитиль не атаковал противника лишь потому, что не знал, чего ожидать от необычного оружия. Ему доводилось слышать, что ученик Совиной Лапы с ремнем в руке может выстоять против пары мечников. А упрямое, жесткое выражение глаз мальчишки подтверждало эти слухи.

Неизвестно, чей удар разорвал бы затянувшееся мгновение перед схваткой. Потому что именно в этот миг из-за деревьев донесся крик, полный ужаса и боли.

Противники быстро посмотрели друг другу в ли-цо. Взгляды обоих спрашивали об одном: «Неужели сейчас затеешь драку, неужели не поспешишь на помощь?»

А затем оба, не обменявшись ни словом, разом кинулись во тьму, на зов…

Но первым на крик успел Нургидан.

Он проломился сквозь кусты, обезумев от ярости, и рявкнул так, что из-под ног в ужасе прыснуло наутек что-то мелкое, живое:

– Пусти ее, тварь, не то в клочья порву!..

* * *

Рассвет не наползал на лес вокруг Железной Башни, не разбавлял мутной водой ночную тьму. Изогнутые края складки приняли в себя лучи восходящего солнца – и разом выплеснули свет на берега болотца, на заросли жесткого тростника, на засиявший радужный купол.

И на небольшую поляну, где напряженно замерли пять человек. Они не спускали друг с друга глаз, но опасались сделать резкое движение.

Унсай все еще держал Нитху за горло, та не сопротивлялась. Остальные глядели на врага с беспомощной ненавистью.

Дайру, Нургидан и примкнувший к ним без объяснений Фитиль не рисковали напасть на Унсая: тот мог задушить девочку. А Унсай опасался причинить девчушке вред, потому что понимал: ему не прожить и нескольких мгновений после смерти пленницы.

На пролившиеся на лес солнечные лучи никто не обратил внимания.

– Расступитесь, – ровно сказал Унсай. – Расступитесь и дайте мне уйти, пока руки не устали держать эту дрянь.

– Чтоб ты задавил ее, когда отойдешь подальше? – так же ровно отозвался Дайру.

– Отпусти ее, тогда и проваливай, – хрипло поддержал напарника Нургидан.

– Так не договоримся! – В голосе Унсая чуть заметно забилась дрожащая, нервная нотка. – А глупо, между прочим… упустите случай, какого больше никогда…

– Деньги нам предлагать будешь? – зло хмыкнул Фитиль.

– Не просто деньги, а очень большие деньги! Вокруг меня сейчас такие капиталы проворачиваются, что и вам, и мне хватит на всю жизнь, и за Грань ходить не надо!

– Интересно, – протянул Фитиль, – что ж там за капиталы такие, если за них можно гильдейский браслет продать?

По голосу было не понять, издевается он над напарником или заинтересовался всерьез.

Унсай уцепился за эти слова, как цепляется корнями за землю ива, нависшая над речным обрывом, который вот-вот сползет в воду.

– Такие деньги, что по складкам не наскребешь! Ты же умный парень, Фитиль, на кой тебе сдались эти сопливые детеныши, что они в жизни понимают?..

Пока Унсай отчаянно пытался прельстить напарника крупным кушем, Дайру тронул друга за локоть и шепнул ему несколько слов.

В зеленых глазах Нургидана мелькнуло удивление, но тут же сменилось радостным пониманием.

– Эй, гордость Гильдии! – перебил он горячий монолог Унсая. – А ну, тварь, на меня глянь! В лицо смотреть, я сказал!

Унсай обернулся к наглому мальчишке… и глаза Охотника округлились от ужаса. Потому что перед ним начало вершиться жуткое превращение.

Лицо юноши вытянулось в волчью морду, рот сверкнул клыкастым оскалом… не рот уже, а пасть… сквозь кожу пробилась серая шерсть… глаза полыхнули таким безумным, звериным, зеленым огнем, что Унсай содрогнулся. Руки его ослабли на горле девочки.

Нитха мгновенно воспользовалась случаем. Она не стала барахтаться в руках мучителя, а сделала то, чему научил ее Шенги: обрушила на стопу Унсая подкованный сапожок, вложив в удар весь свой вес, всю силу…

* * *

Шенги хорошо знал этот дом за дощатым высоким забором: играл с любезным хозяином в «радугу», пил вино и беседовал о тайнах Подгорного Мира. Тогда ему и в голову не приходило, что однажды он явится сюда врагом…

Стучаться ему было нельзя: слуги видели гостей через овальное отверстие, выпиленное в доске калитки. Шенги встал так, чтобы его нельзя было увидеть в «глазок», и жестом приказал Хиави действовать. Тот повиновался без возражений, даже с готовностью. Видно, крепко засела в его мозгу мысль: пропадать – так вдвоем с сообщником!

Хиави дернул за веревку, продетую в «глазок». По ту сторону ограды звякнул колокол.

Вскоре из-за калитки послышался голос:

– Это ты, почтенный Хиави? Хозяин несет караул у Ворот, скоро должен вернуться.

Шенги не сдержал улыбки: а ведь считается, что караулы у Ворот – это тайна…

Но что делать? Шляться по улицам в ожидании мерзавца, рискуя угодить в лапы стражи? Или… или подождать предателя в его же доме и попутно устроить там обыск?

Охотник показал пленнику на калитку. Понятливый Хиави повысил голос:

– Я принес твоему господину копию рукописи… я же калека, не могу бегать туда-сюда! Может, я хоть рукопись оставлю?

Стукнул засов, калитка приоткрылась.

Отстранив пленника, Шенги по-хозяйски шагнул во двор. Рябой слуга разинул рот, но закричать не успел: крепкий удар в челюсть уложил его на утоптанную землю двора…

* * *

– Ты?! – изумился Шершень, глядя сверху вниз на мелкое недоразумение, похожее на двуногий подсолнух. – Ты в своей шайке за главаря?

– Я, а что? – хладнокровно сплюнул Айсур. – Высота, дядя, хороша для осадной башни, а мне на штурм не переть!

Шершень ухмыльнулся, налил в чашу вина и протянул собеседнику – разбойника позабавила дерзость языкастого заморыша, которого Жабье Рыло прислал к нему в помощники.

Айсур с показным равнодушием принял чашу. Но не удержался-таки, зыркнул глазами по сторонам: видят ли завсегдатаи «Шумной радости», какая ему, бродяжке, честь оказана? Ведь этот пришлый явно не мелкая шантрапа! И дело ему Жабьим Рылом поручено большое и страшное, это вам не рыбу с возов тырить!

– Стало быть, слушаются тебя? – Странный паренек явно заинтересовал Шершня.

– Попробовали бы не слушаться!

– Ну-ну… мне-то, впрочем, что за дело! Лишь бы завтра твои парни не подвели.

– А то ж! Как Жабье Рыло велел, так все и будет…

Голос уличного оборванца звучал небрежно и высокомерно. Можно было подумать, что Айсур получил распоряжение лично от Жабьего Рыла, в дружеской беседе за кубком вина.

– Ты посылал к алхимику? – озабоченно спросил Шершень. – У него все готово?

– Ага. Он порошок завертел в тряпки, а тряпки промаслил, чтоб быстрее вспыхнули. Мы у мусорщика тележку тяпнули, на дно пакеты положили, сверху мусором засыпали, так и привезли. Какому стражнику охота совать нос в вонючую мусорную тележку?

– Ловко! – одобрил Недомерок.

Айсур небрежно кивнул, а сам опять подумал: кто же они? Явились в Аргосмир только сегодня. По мордам и тряпью – обычные лесные бродяги. Таких тут встречают неласково: проваливайте, волки, в свой лес, не отбивайте добычу у городских псов!

А вот поди ж ты – сразу к Жабьему Рылу в честь попали! И это быстро стало известно: вон как пляшет вокруг них трактирная прислуга!

– С нищими потолковал? – продолжал беседу Шершень.

– Сейчас с ними Вьюн бренчит.

– Шуму должно быть много! – влез с назиданием Недомерок.

Айсур неприязненно покосился на долговязого придурка. Выслушивать поучения он был готов разве что от Шершня, в котором за драконий скок виден главарь.

Но все же сдержался, ответил учтиво:

– Шуметь мы любим, а за деньги так и вовсе…

– Славно, – подвел черту Шершень. – Главное – чтоб началось разом по всему городу.

– Ага! – с неожиданной мечтательностью протянул Айсур. – По всему городу! Ох, жарко будет!

Красавчик, который все это время лежал на скамье, закинув руки за голову, и не вмешивался в беседу, повернул лицо к Айсуру и с жадным интересом спросил нараспев:

– А Безли-иких не бои-ишься? Ведь хра-амы!..

Шершень и Недомерок воззрились на приятеля: мол, ты и сморозил!

Но Айсур не обиделся. Наоборот, блеснул глазами, как будто ждал этого вопроса.

– Безликие? А куда они смотрели, когда у нас с Айраушем отец сгинул в море, а мать умерла… тогда был Черный Мор… Мы совсем мелкими были, я брата под кровать загнал, чтоб нас смерть не заметила и тоже не забрала… сидели под кроватью, скулили от страха. А потом к соседям кинулись: помогите, люди добрые, с погребальным костром! Они и помогли… вместе с домом спалили маму, чтоб зараза дальше не пошла. А что двое мальцов без крова остались – про то Безликим интересно было знать?.. А когда я милостыню просить пробовал, а меня нищие камнями забросали – где тогда были Безликие, а?.. Когда Айрауша на рынке за вора приняли… он же дурачок, настоящий вор ему крикнул: «Беги!» – он и побежал… как его догнали и всей толпой били – про то Безликим ведомо?..

Айсур сдержал возбуждение, закончил почти спокойно:

– Вот как запылают разом все аргосмирские храмы, может, хоть тогда Безликие соизволят заметить Айсура-заморыша?

* * *

Большой сундук был опрокинут, по полу рассыпались нарядные льняные скатерти, чеканные кубки, серебряные блюда.

Шенги гневно пнул эту груду и представил себе, как это выглядит со стороны: бежавший из тюрьмы преступник ворвался в добропорядочный дом и бушует посреди разгромленной трапезной.

Именно так его видят вжавшиеся с стену пленники. Именно таким отражается Шенги в их глазах, круглых от ужаса.

Совиная Лапа не раз бывал в этом доме гостем. Знает в лицо каждого из слуг.

Вот сторож, на лице которого расплывается свежий синяк: крепко Шенги с ним поздоровался!

Вот конюх, который только что пережил сильное потрясение: спокойно чистил, насвистывая, лошадку – и вдруг у его виска щелкнули стальные когти и голос позади посоветовал вести себя тихо и делать что прикажут…

Вот повар, крепкий детина. Выглядит полным придурком… но у него хватило ума принять верное решение, когда ему был предложен выбор: либо он будет во всем слушаться грозного чужака, либо его воткнут башкой в котел с горячей похлебкой…

Вот старая рабыня, которая присматривает за хозяйством… ну, ее можно в расчет не брать, она не полезет геройствовать!

Ладно, со старухи спроса нет. Но остальные, дюжие парни, могли дать отпор двоим непрошеным гостям, из которых один – калека! Так нет же, размазались по стене, вздрогнуть боятся…

Хиави выбрался из-под стола и протянул руку к стоявшим у стены костылям:

– Нету там тайника, я пол простучал!

– Из чего она была сделана? – хмуро спросил Шенги.

– Из какого-то темного заморского дерева, он сам вырезал, каждую чешуйку. Ты же знаешь, он любит повозиться с ножом и деревяшкой.

Шенги хмыкнул. «Возиться с ножом и деревяшкой» – это было слабо сказано. Унсай был талантливым резчиком по дереву, а кто в этом сомневается, тому достаточно посмотреть по сторонам. Карниз в виде играющих лис, таскающих друг друга за хвосты; ножки стола – тролли с дубинками; спинки лавок, с которых ухмыляются забавные рожи…

– И когти как настоящие, – вздохнул Хиави. – Унсай сказал, что всю зиму над нею трудился…

– Постой, – насторожился Шенги. – Всю зиму? Он вырезал ее еще до того, как вы с этим пиратским посланником предложили ему сделать из меня мартышку наррабанскую?

Хиави озадаченно помолчал.

– Выходит, так… – признал он наконец. – Даже до того, как Хастан к нам приехал… Может, Унсай сам хотел учинить тебе пакость какую-нибудь… ну, боялся, что Лауруш выберет преемником его, а не тебя?

Но размышлять об этом было некогда…

Вспомнив о талисмане, Шенги с надеждой прижал серебряную пластинку к груди и подумал о лапе – черной, чешуйчатой, когтистой…

И даже зажмурился – так вспыхнуло вокруг серебристое сияние! Ах, марь болотная, он же про свою лапу подумал…

«Деревянная, деревянная…» – забормотал про себя Охотник. Ничего не изменилось: или талисман вконец запутался, или деревяшка была где-то очень, очень близко…

Шенги заставил себя размышлять спокойно. Вряд ли лапа спрятана в сарае или на кухне. Унсай должен был в любой миг взять ее, не привлекая внимания слуг. В трапезной? В спальне?

Охотник глянул на крутую лестницу с резными перилами. Ему не надо было спрашивать, куда она ведет: дом приятеля он знал неплохо.

– Все наверх! – приказал он. – Вы двое, помогите Хиави подняться по ступенькам.

Охранник и повар подхватили калеку под локти и мигом вознесли его наверх, а конюх, чтобы угодить грозному Охотнику, без приказа потащил следом костыли.

Спальня, как и прочие комнаты, поражала обилием резных украшений. Бросались в глаза балдахин над кроватью в виде паука, с ножек которого свисал полог, и рама зеркала – венок полевых цветов. Можно было только удивляться, что решетку от воров на окно Унсай поставил железную, а не сработал что-нибудь занятное из дерева…

Но где же он здесь мог спрятать лапу?

– Я переверну в этом доме каждый… – негромко начал Шенги – и вдруг замолчал.

Он стоял у окна, сверху была видна ограда и часть калитки. И Шенги увидел, как калитка, которую он, войдя, запер на засов, вдруг приоткрылась.

– Кто мог выйти со двора?! – рявкнул Шенги, обращаясь к слугам.

Те молчали, вжимаясь в стену и с ужасом глядя на взметнувшуюся перед их лицами черную птичью лапу.

– Был вопрос, не было ответа! А ну!..

Набралась смелости, как ни странно, старуха-экономка:

– Это Ромашка, господин…

– Какая еще, в Бездну, Ромашка?

– Новая служанка, хозяин ее на днях купил…

Шенги бросил за окно взгляд, полный бессильной ярости. Наверняка девчонка побежала не на танцы…

– Скоро тут будет стража, – пискнул Хиави. – Уходим?

Как ни странно, в его голосе прозвучало разочарование. Видно, негодяй крепко увлекся этой идеей: утопить сообщника, раз уж самому не выплыть…

– Не уходим! – отрезал Шенги и обернулся к рабам. – Эй, неустрашимые! Вам золото в руках доводилось держать?

«Неустрашимые» ответили тупым взором семи глаз (конюх был одноглазым).

– Двадцать золотых, – веско уронил Шенги. – Двадцать золотых тому, кто до прихода стражи найдет вот такую лапу, только деревянную. Она спрятана где-то в доме.

Одно потрясение помогло справиться с другим. Рабы зашевелились. Шутка ли – двадцать золотых! Да они сами, все четверо, столько не стоили!

– Двадцать, – повторил искуситель. – Я слово держу. Даже если меня к удавке приговорят, я с эшафота крикну Лаурушу, чтоб за меня долги заплатил. Взламывайте замки, разбивайте сундуки, заворачивайте ковры – нет ли тайника. Погром потом валите на меня. Мол, Совиная Лапа разбушевался..

Шенги еще не закончил говорить, а здоровяк повар уже склонился над стоящим в углу сундуком, одноглазый конюх азартно потянул занавеску (вероятно, надеясь, что лапа спрятана над карнизом), а старуха кинулась к кровати и с остервенением принялась потрошить перину.

* * *

В это беспокойное время не просто было предстать пред очами правителей Гурлиана. Но Рахсан-дэр добился аудиенции… какое там «добился» – просто взял дворец штурмом! Попробовали бы его не впустить, если речь шла о жизни его драгоценной воспитанницы!

Правители приняли его вдвоем: принц Ульфест опять где-то шлялся. Возможно, не сумел вырваться из цепких ручек золотоволосой Айлы. А может, спрятался так, что даже эта дивная фея, порхая по дворцу, не сумела выследить свою жертву…

А жаль, ибо он пришел бы в восторг от представления, которое закатил в тронном зале Рахсан-дэр.

О, это было яркое зрелище! Труппа аргосмирского театра в полном составе ударилась бы в глубокий запой от невозможности залучить в свои ряды этого осанистого и темпераментного старца!

Рахсан-дэр не вошел, а ворвался в тронный зал – в развевающихся наррабанских одеждах, в звенящих браслетах, с драгоценным обручем на голове, с кривой саблей за поясом. (Саблю он только что со скандалом отстоял у распорядителя дворцовых аудиенций и начальника стражи. «Клянусь звездными письменами Гарх-то-Горха, обезоружить вельможу моего ранга – значит низвести его до уровня жалкого простолюдина! Уж лучше рубите мою честную седую голову!» В конце концов за решением было тайно послано к королю, и Зарфест приказал оставить старику саблю.)

Знатного наррабанца сопровождали двое чернокожих слуг. Едва войдя в тронный зал, они пали ниц у порога и не поднимали глаз, словно боясь, что сияние, исходящее от гурлианских владык, испепелит их.

А сам Рахсан-дэр, хоть и был донельзя взволнован известиями, полученными в доме Главы Гильдии, все же ни на шаг не отступил от ритуала. Еще в Издагмире он прочел в летописи о прибытии в гурлианскую столицу послов из своей страны – и теперь скрупулезно повторил все то, что, судя по летописи, проделал глава посольства.

Сначала старик шустро простерся перед королем, воскликнув при этом:

– Преклоняюсь пред силой и властью!

Затем пал ниц перед черным престолом, сообщив ошарашенным придворным:

– Преклоняюсь пред мудростью и опытом!

С третьим, пустым троном вышла заминка. Но бывалый царедворец Рахсан мудро рассудил про себя, что был бы трон, а наследник приложится, и растянулся перед Рассветным Престолом, прокричав:

– Преклоняюсь перед будущим, которое грядет!

Сочтя долг исполненным, вельможа поднялся на ноги и разразился страстной речью.

– Юная дева, – кричал он, бия себя в грудь, – прекрасная юная дева царственной крови, исполненная благонравия, богобоязненная, вспоенная мудростью древних ученых… Истинная дочь Светоча, зеница очей и жемчужина души своего государя-отца, да хранит его Гарх-то-Горх! Так неужели ее гордая и высокая кровь расплещется по холодным камням чужедальней земли? Неужели ее чистая и непорочная краса достанется на поругание неведомым злодеям? Неужели благородные гурлианские государи не поднимут свое доблестное войско, дабы отыскать и спасти ту, чья малейшая слезинка дороже любой из наррабанских провинций?!

Хорошо, что под золотой маской не было видно, как ошарашенно хлопал глазами Зарфест, пытаясь понять, какую царственную деву демоны занесли в эти края и почему ее непорочная краса должна достаться на поругание неведомым злодеям?

Король-отец быстрее разобрался в ситуации. Черная маска качнулась к золотой, и Эшузар шепнул сыну:

– Это он про ту чокнутую, что сбежала из Нарра-до, объявилась в Издагмире и пристроилась в ученицы к Подгорному Охотнику… ну, помнишь, нам Тагиарри писал?..

Зарфест кивнул, припоминая давнее письмо Хранителя Издагмира. А затем гурлианский государь, со свойственной ему мудростью отбросив все второстепенное, тихо изложил глубинную суть ситуации в одной краткой, емкой и неоспоримой фразе:

– Еще одно шило в мою задницу!

* * *

Унсай, вытянув босую ногу, сидел на коряге и шипел от боли: Дайру, стоя рядом на коленях, пытался соорудить для распухшей, побагровевшей стопы повязку из ровных палочек и полос материи. На полосы пошла рубаха Унсая, так что один из самых уважаемых гильдейских Охотников сейчас походил на нищего бродягу.

Неподалеку в зарослях «рыжего мшаника» хрустела ветвями Нитха: выбирала крепкий сук, чтобы сделать посох для ценного пленника.

Нургидан и Фитиль стояли по обе стороны кочки, держа мечи наготове. Они не доверяли Унсаю ни на медяк и понимали, что он только выглядит смирным. Унсай – зверь матерый.

– Скули, скули, – негромко и тяжело сказал Нургидан, когда Унсай охнул от неосторожного движения Дайру. – У меня бы ты не так заскулил. Не будь ты живым нужен для допроса, я бы тебя прямо здесь… своими руками… за учителя…

– И за матросов, что на рейде заживо сгорели, – поддержал его Дайру. – Воткнуть бы тебя башкой в эту тину…

Превозмогая боль, Унсай обернулся к Фитилю и сказал почти весело, словно два Охотника были союзниками:

– До чего кровожадные детишки нынче пошли! Мы в их возрасте такими не были!

– Вам тогда не подворачивалась такая сволочь, – объяснил ему Дайру, с треском разрывая вдоль полосу ткани.

Унсай, не обратив внимания на эту реплику, с дружеским интересом спросил бывшего напарника:

– И давно ты начал меня подозревать?

– Не очень. Сам знаешь, от напарника трудно скрывать секреты.

– Это так, – кивнул Унсай. – Ох! Полегче, юноша, это все-таки нога, а не полено…

– Готово, – поднялся Дайру с колен. – Я, конечно, не лекарь, но…

– Заметно, что не лекарь, – грустно сказал пленник и вновь перевел внимание на Фитиля. – А когда ты начал за мною следить?

– Да вот только что. Услышал, что ты пошел нести караул у Ворот. Думаю: что-то не то! Глава Гильдии болен, на Унсая свалились все его заботы… а Унсай идет присматривать за Воротами, чтоб они не сбежали! Да кому вообще нужны эти посты? Ну, влез я на дерево – и полюбовался, как ты «крысолова» по башке приласкал и в Ворота юркнул. А еще раньше туда просочились вот эти детеныши… ловко они тебя обвели!

– Детеныши, да… – Унсай глянул на Нургидана, словно видел его впервые. – Слушай, парень, а ведь я не стану про тебя молчать. Так всем и расскажу: мол, оборотень пытается втереться в Гильдию. На глазах у меня и у Фитиля перекинулся зверем… Подумай, парень, не свою ли погибель в Аргосмир на веревочке поведешь?

Нургидан побагровел. От гнева, отчаяния и стыда у него перехватило горло. Поэтому первым успел ответить Фитиль – небрежно, насмешливо, с притворным удивлением:

– Ты что, Унсай, болотным туманом надышался? Звери тебе мерещатся… А вот я не видел никаких зверюг. Как ты девчонку придушить грозил – это да, это было…

– Ах, вот даже как?

– Именно так, – хладнокровно кивнул Фитиль. – Нас четверо, ты один – кому поверят?

– Кому поверят? – как-то странно переспросил Унсай. И замолчал, замкнулся.

Тем временем Дайру серьезно сказал Фитилю:

– Спасибо.

Охотник глянул на парнишку с презрительным удивлением:

– Ты-то тут при чем, чудо в ошейнике?

Дайру закусил губу и подумал, что не зря Фитиль поменял столько напарников. Все-таки он невыносим!

А Нургидан, взяв себя в руки, сказал почти спокойно:

– Да. Спасибо. Но… Учитель знает, Лауруш знает. Это главное, а остальные… ну, уж как получится.

– Вы о чем? – возникла рядом Нитха. – А ты, хромой, прикинь, подойдет ли вот эта палка…

Унсай обернулся к девочке, ответил почти весело:

– А не подойдет, пичуга наррабанская, так твои дружки меня на руках понесут. Ведь не бросите вы меня тут, верно? Я вам нужен.

– Нужен… – вздохнул Нургидан. – Эх, принцесса, не могла ты его в другое место стукнуть! Возись теперь с хромым…

– Моя вина – мне и поправлять дело, – улыбнулась Нитха. – Держи, увечный! – И протянула Унсаю на ладони серый комок, похожий на плотно слежавшиеся опилки.

Подростки подались вперед. Унсай не сводил глаз с драгоценности, лежащей на смуглой перепачканной ладошке. Фитиль резко спросил:

– Где нашла?

– Здесь, на большом корне, который вылез из земли… там больше нету! – предупредила она, увидев, как Фитиль рванулся в кусты.

Фитиль не отозвался. Он увлеченно хрустел ветвями.

Дайру и Нургидан даже с места не двинулись: если Нитха говорит, что выбрала всю добычу, значит, так оно и есть.

– Такую удачу переводить на такого стервеца! – сожалеющее протянул Нургидан.

А это и впрямь была редкая удача. Древесный гриб под названием «счастье Дейдана» (названный так в честь Охотника, который добыл его первым) высоко ценился лекарями. Они размалывали его в тонкий порошок и добавляли в снадобья, снимающие боль и придающие силу мышцам и ясность уму. А уж если съесть такой гриб целиком…

Унсай проворно, пока девчонка не передумала, схватил серый комок с ее ладони и стал жевать, давясь сухими крошками. Дайру снял с пояса флягу с водой, протянул своему врагу. Тот приложился к горлышку, но не поблагодарил даже кивком, сосредоточенно прислушиваясь к своим ощущениям.

– Не жалко, – ответила Нитха Нургидану. – Любые деньги отдашь, лишь бы не тащить его на руках из складки в складку… ой, это уже действует, да? Так быстро?

С лица Унсая исчезла бледность, плечи расправились, глаза блеснули остро и ясно. Он по-прежнему опирался на палку, которую дала ему Нитха, и оберегал ногу в повязке, но даже в этой позе не выглядел беспомощным.

– Вы с ним поосторожнее, – предупредил несносный Фитиль. – Он так силушки набрался, что этим дрыном сумеет нас всех уложить!

Нургидан презрительно хмыкнул.

– Не дергайся, напарник, – ответил Унсай звучно и ровно (причем в слово «напарник» плеснул яду). – Я знаю, что эта сила – ненадолго. И не рад буду остаться один в какой-нибудь мерзкой складке, да еще со сломанной ногой. Мне надо скорее добраться до лекаря.

– Тебя же сразу в Допросные Подвалы… – удивился Фитиль. Но Охотник отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и продолжил:

– Сейчас у нас общее дело: выбраться за Грань, причем поближе к дому. Я знаю самую короткую дорогу. Опасную, но быструю.

У Фитиля округлились глаза:

– Да ты что… да ты с ума… там вообще брести трудно, а еще и тебя тащить…

– Плыть я смогу и сам. Боли все равно не чувствую.

– Плыть? – вскинулся Дайру, предвкушая новое знание.

– Да. Здесь есть подземная река. Она прошивает складки напрямую, как игла.

– Но сопляков-то как туда тащить? – запротестовал Фитиль. – Ты прикинь: сколько лет мы по складкам ходим, сколько – они…

«Сопляки» немедленно высказались – бурно, гневно и наперебой. Самой связной была речь Нитхи:

– Ах, вы по складкам ходите на сколько-то там лет дольше?! Ну и что? У нас в Наррабане говорят: «У паука восемь ног, у коня – только четыре. Но кто кого обгонит?»

* * *

Десятник Мрабиш Кошачий Глаз кипел веселым азартом. Удача, какая удача! Храни Безликие ту красотку рабыню, что рассказала о ворвавшемся в дом преступнике! Схватить самого Шенги… да тут дело пахнет не только звонкой наградой! Деньги – тьфу, пропил и нету. А вот ежели его поставят вместо этой старой сволочи сотника… нет, правда, пора уже ему с внуками нянчиться!

Завтра… нет, уже сегодня столица заговорит о том, как бесстрашный Мрабиш скрутил Совиную Лапу! Ну, не один на один, понятно, а с десятком… так ведь в одиночку машут мечами только вояки из дурацких баллад. А настоящие герои должны уметь командовать.

Что-что, а командовать Мрабиш умеет…

– Афгир, Лепешка – выбить калитку!

Двое самых сильных стражников дружно ударили в калитку – и она враз легла навзничь, словно по-кладистая девчонка.

Эх, жаль, что с арбалетами только двое…

– Один арбалетчик остается тут, глядит за выходом и за окнами с этой стороны. И за вторым этажом присматривайте, не то он сверху сиганет, с него станется… Дрозд, останься с арбалетчиком. Зуркат, Носатый – бегом к черному ходу! Смотреть в оба, чтоб и мышь не выскочила! Окна с той стороны тоже ваши… Остальные – со мной!

Лепешка и Афгир, лихо взлетев на крыльцо, без команды вышибли дверь – молодцы, парни!

Мрабиш сроду никуда не вламывался первым. Даже когда служил рядовым «крысоловом». А уж десятнику сами Безликие велят пропустить перед собою парочку верзил.

Вбежав за стражниками в дверной проем, Мрабиш очутился в полутемной прихожей, стены которой были украшены резными вешалками: оленья голова, рыбина с разинутой пастью, что-то еще… разглядывать было некогда: в двух шагах впереди стражники склонились над лежащим у стены человеком в холщовой рубахе.

– Не Шенги, – буркнул Афгир.

Это десятник видел и сам: бедолага в ужасе закрыл голову обеими руками. Уж точно не Совиная Лапа.

Мрабиш нагнулся, отпихнул дрожащие руки, схватил пленника за волосы, приподнял голову, заглянул в лицо:

– Кто таков?

– По… повар господина Унсая.

– Где Шенги?

– Где-то наверху… не бейте, господин!

Мрабиш выпустил волосы слуги, скомандовал:

– Парни, вперед! Фариторш, арбалет на взводе?

– А как же!

– Держи наготове, но сразу не стреляй… берем живьем!

Стражники гурьбой ввалились в трапезную и разом остановились.

Перед ними уходила наверх лестница с резными перилами. А на верхней ступеньке стоял тот, кого искали Мрабиш и его парни. И глядел прямо на стражников.

Несколько мгновений царило молчание, затем десятник опомнился:

– Шенги Совиная Лапа, ты арестован! Меч на ступеньки – и подтолкнуть ногой к нам! Не дергаться, ты на прицеле! Лапу держать на виду! Лапу на виду, я сказал!..

Подгорный Охотник с готовностью простер перед собою руки:

– Не стреляйте, парни, я безоружен. Все в порядке.

За плечом десятника кто-то охнул. У Мрабиша встал в горле комок. Одно дело – слушать рассказы про Совиную Лапу, а совсем другое – видеть эти жуткие когти…

Но десятник быстро овладел собою:

– Лепешка, Приблуда – связать его!

Стражники двинулись к лестнице, Афгир без команды направился следом. Десятник тряхнул головой, отгоняя странное чувство: чем-то царапнула его мирная фраза Охотника, что-то в ней было неправильное…

Шенги протянул руки к Приблуде, который держал наготове веревку. Сейчас стражник привычным, заученным движением набросит петлю на запястья пленника…

Вот тут-то события и рванулись вперед со скоростью щепки в водопаде!

Никто не успел углядеть стремительное и мощное движение, которым Охотник ухватил стражников за грудки и столкнул лбами. Приблуда и Лепешка обвисли на руках преступника – и тут же он швырнул их в поднимавшегося Афгира. Трое стражников ссыпались по лестнице.

Щелкнул спусковой крючок, взвизгнула тетива, метнулась к лицу черная лапа…

Все окаменели, глядя на стрелу, застывшую в длинных птичьих пальцах. Страшные мгновения… а затем раздался сухой треск – и на лестницу из-под сомкнувшихся когтей посыпались обломки арбалетного болта.

В эти короткие мертвые мгновения в мозг десятника Мрабиша ударило воспоминание. Он понял, что же было фальшивого в словах Шенги.

Ведь в каждой легенде о Совиной Лапе звучит фраза: «Я никогда не бываю безоружным!»

* * *

Стражники были потрясены до глубины своих крысоловьих душ… но больше всех изумлен был Шенги.

Да, когтистая лапа, «подаренная» древним демоном, в миг опасности действовала со страшной силой и быстротой. Но стрел на лету она до сих пор не ловила. И теперь, удирая от замешкавшихся стражников, Шенги удивлялся: «Оказывается, я и так умею?!»

Влетев в спальню Унсая, Охотник краем глаза заметил перепуганного Хиави, который прыгал на костылях по комнате в поисках убежища, и тут же кинулся к окну.

«Решетка от воров? А вот мы ее лапой!..»

Железные прутья выдержали, зато не выдержала деревянная рама и подоконник.

– Ты что собираешься?..

Хиави, оказавшийся за спиной, на окончил фразу. Со двора свистнула стрела. Шенги, уронив решетку на пол, шарахнулся в сторону. Рядом раздался вскрик. Обернувшись, Шенги увидел, как Хиави пытается удержаться на костылях, а в груди торчит древко болта.

Все это вместилось в несколько мгновений, а за дверью уже стучали сапоги стражников.

Раз под окном ждут – остается только драка!

Одним прыжком Шенги очутился у двери – как раз в тот миг, когда в комнату ворвался самый шустрый и самый глупый стражник. С разгону проскочил мимо «дичи», получил такую плюху, что перемахнул спальню и, чудом не налетев на Хиави, бессильно повис на обломках подоконника.

А Шенги уже обернулся к следующему – вцепился в него, как в крысу, ударил о стену, отшвырнул…

Расправа над двумя стражниками была быстрой. Шенги бил яростно и точно, оба противника даже не вскрикнули… только звуки ударов и стонущие всхлипывания Хиави… а в дверь уже сунулся третий, с мечом наготове.

Развернувшись к противнику, Охотник принял удар меча на лапу. Сталь скользнула по твердой чешуе, когти сомкнулись на запястье, сжали его, заставили выронить оружие. Левая рука вцепилась в волосы врага.

Еще миг – и этот стражник тоже врезался бы головой в стену… Но тут Шенги узнал того, кто отдавал приказы.

– А ну, назад! – рявкнул он «крысоловам», ворвавшимся в комнату. – Порешу командира, а вам отвечать!

Отвечать стражники явно не хотели, они шарахнулись прочь. Пленник покорно замер, не пытаясь вырваться. На всякий случай Шенги клацнул когтями у него перед глазами:

– Ты мне велел держать лапу на виду… так хорошо видно?

Ответа не было, да Охотник на него и не рассчитывал. Он перехватил заложника левой рукой за шиворот, чтобы удобнее было держать.

– Эй, «крысоловы», слушать меня! Сейчас прогуляетесь со мною до ворот. Там я видел сарайчик. Вот туда я вас всех и…

И тут со двора донесся громогласный, раскатистый, бесконечно родной голос:

– Эй, сынок! Шенги, эй! Где ты? Живой? Откликнись!

– Эге-ей, я здесь! – завопил Совиная Лапа.

Он окинул стражников свирепым взглядом – мол, не дурить! – подтащил безвольного пленника к окну и рывком, словно куклу, отшвырнул в сторону того «Крысолова», что все еще висел без сознания на подоконнике.

Во дворе озирались двое: Лауруш и незнакомый пожилой бородач в алом камзоле и с перевязью «крысолова» через плечо.

Глава Гильдии, увидев в окне бывшего ученика, радостно рявкнул:

– Сынок, спускайся! Я пригляжу, чтоб с тобою обошлись по совести!

Бородач басом поинтересовался:

– Эй, Охотник, ты там никого из моих героев не пришиб?

При звуках этого баса пленный десятник затрепыхался в руках Шенги.

– Вроде живы, – окинул взглядом комнату Совиная Лапа. – Один поймал стрелу, но это не ваш, да и не я его…

На Шенги навалилось облегчение, такое пронзительное, что закружилась голова.

А со двора неслось:

– Эй, «крысоловы»! Говорит начальник стражи. У меня королевский приказ. Если Совиная Лапа сдаст оружие – не трогать его, проводить во дворец живым и целым.

– Слышишь, сынок? – присоединил к басу свои раскаты Лауруш. – Отдай им оружие и выходи во двор. Король обещал разобраться толком в этой поганой истории!

Шенги прислонился к оконной раме и расхохотался. Громко, всласть, словно в жизни не слышал более смешной шутки.

– Сдать… оружие?.. – с трудом выговорил он в ошалевшую рожу пленника – и перевел безумно–веселый взгляд на стражников, которые настороженно притихли у двери. – Где вы у меня… видите… оружие? Лапу сдать… не согласен!..

Смех уплыл так же внезапно, как и нахлынул. Шенги с отвращением взглянул на свою добычу и сообщил:

– Вот командира вам верну с удовольствием!

Сильным толчком отправил пленника в сторону «крысоловов» (те подхватили десятника, не дали ему упасть) и крикнул в окно:

– Выхожу!

Огляделся. Только сейчас вспомнил о Хиави: тот сидел на полу, прижав руки к груди, сквозь пальцы текла кровь. Хиави медленно раскачивался, глядя перед собой вытаращенными глазами и тихо постанывая. От боли, видно, соображение потерял…

– Помогите ему – повелительно бросил Шенги. – Он пригодится королю живым.

Рябой стражник шагнул к раненому… и тут до него дошла нелепость ситуации:

– Мать твою на еловом пне… он еще и командует!

Шенги не обернулся на эти слова. Ровной походкой он направился к дверям. «Крысоловы» расступились, давая ему дорогу.

Из шестерых стражников, что вошли в дом вместе с Мрабишем, на ногах держались трое… ну, еще и сам десятник, который пришел в себя и поспешно начал отдавать приказы. Двое стражников остались в спальне, чтобы привести в чувство своих товарищей и заняться раненым. Сам Мрабиш вместе с третьим стражником последовал за Совиной Лапой. «Крысолову» некогда было предаваться мыслям о своем позоре. Надо было не спускать глаз с этого… этого… арестован он или не арестован…

А Шенги спускался по лестнице, не оглядываясь на стражников. Весь он был – как арбалет, который туго взвели, нацелили на врага… и вдруг сняли с прицельной канавки болт и вхолостую спустили тетиву.

Из трапезной Совиная Лапа вышел в полутемную прихожую, где со всех сторон торчали вычурные резные вешалки, не глядя протянул руку к своему плащу, дернул…

Плащ остался на месте. Шенги сердито дернул сильнее. Плащ удержался на вешалке так прочно, словно был прибит к ней гвоздями.

Вроде ерунда… но пустота и усталость в душе вдруг сменились злостью. Что за фокусы вытворяет Заплатка? Почему он, Шенги, должен на глазах у «крысоловов» устраивать танцы в чужой прихожей?!

Шенги рванул ткань изо всей силы. На этот раз плащ подался легко, словно сам спрыгнул в хозяйские руки… вместе с вешалкой.

В волне коричневого сукна глазам Охотника открылась темная, длиннопалая, чешуйчатая лапа.

Она была вырезана из очень темного, почти черного дерева. Размером и пропорциями она точно повторяла живую лапу, что держала ее сейчас. Вот только деревянные когти не отливали стальным блеском.

«Вешалка… просто вешалка, которую Унсай от нечего делать мастерил долгими зимними вечерами… Рабы наверняка видели ее по сто раз на дню, перестали замечать, им и в голову не пришло… о Безликие!»

* * *

Дайру ненавидел темноту… вернее, ненавидел свою беспомощность в ней. У него не было ни звериного нюха Нургидана, ни редкой интуиции Нитхи. Он был всего лишь слепым человеком, окруженным древними страхами. А что он не визжал от ужаса и не заставлял других нянчиться с собою… так ведь это само собой разумеется, разве может быть иначе?..

Они шли впятером по скользкому, мягкому руслу подземной реки. Долговязому Фитилю вода была по грудь, Нитхе – по шею, девочка больше плыла, чем шла. Все пятеро были связаны веревкой, все передвигались вдоль стены подземного коридора. Течение волокло их вперед, забирая влево. Но Унсай велел держаться правой стены, ибо та прошита корнями, за которые можно цепляться. А у левого берега – глубина и хищные твари, мелкие, но кусачие.

Живая гроздь на ощупь шарила во мраке, и время от времени тьма оглашалась криками:

– Держу!

– Есть!

– Поймала!

Это означало, что один из пятерых надежно «встал на якорь», а остальные могут выпустить корни и дать течению унести себя вперед. Они отчаянно работали руками, стараясь держаться правее, и когда кому-то удавалось непослушными от холода пальцами нашарить во тьме шершавый корень, счастливчик вопил: «Есть!» – давая спутникам знать, что можно двинуться вперед.

Холод подземных струй мог сгубить человека вернее меча, но Унсай заверил всех что идти по реке придется недолго.

«Костер, – беззвучно шептал Дайру онемевшими губами, – костер, костер…»

Каким счастьем будет усесться у огня, сбросить мокрую тяжелую одежду, которая сейчас норовит утопить своего хозяина… поставить босые ноги у самых углей…

– Скоро еще? – выплюнул он вместе с водой.

– Рядом! – отозвался справа Унсай. – Там громадное дерево, древнее, как сами складки.

Голос Охотника не изменился, словно Унсай и не боролся с ледяным течением. Какое все-таки сильное средство – «счастье Дейдана»!

– У него корни – что колонны, дерево стоит на них… Там размыло землю, зверье приходит к «полынье» на водопой… о, вот!

Дайру был так измучен, что даже не сумел как следует обрадоваться этому чуду из чудес – светлому пятну впереди.

– По корням дерева – и наверх! – распорядился Унсай громче. – Держу!

Дайру выпустил длинный тонкий корешок, за который цеплялся, и забарахтался в потоке, стараясь приблизиться к пятну света. Но веревка, вместо того чтобы натянуться, помочь, вдруг резко ослабла.

Дайру закувыркался в тугих струях, чувствуя, как черная река тащит его все левее. Его то вышвыривало на поверхность, то вновь погружало в ледяной мрак. К телу прильнуло что-то мягкое. Дайру почувствовал, что студенистые пелены закутывают его, тянут все глубже. Заболела грудь, в глазах поплыли яркие пятна, мелькнула мысль о ноже за голенищем, но дотянуться до него не было сил, и разом все стало безразлично… а потом и вовсе исчезло…

Когда в легкие ударил воздух, а в глаза вернулся свет, возвратилась и боль в груди. Руки и ноги почти не слушались, но тело все же дергалось, пытаясь держаться на плаву. Впрочем, больше пользы было от чужой сильной руки, что поддерживала его на поверхности.

Дайру налетел на что-то твердое, большое – и распахнул объятия нежданной опоре.

– Лезь по корню на ствол! – проорал в ухо Фитиль – ах, так это он тащил Дайру к спасению?..

* * *

Сбывшаяся мечта потрескивала чернеющим хворостом, приплясывала прозрачными, едва видимыми в солнечном свете язычками пламени, источала благословенный жар.

Дайру блаженно придвинулся к костру – так близко, как только могла выдержать покрасневшая кожа – и спросил:

– Что это была за тварь?

– Не знаю, – откликнулся Фитиль, отхлебнув из маленькой чашечки и протянув ее Нургидану.

Чашечка уже успела обойти всех по кругу. Выточенная из древесины «ходячего ясеня», чашка придавала кипятку мутно-белесый цвет и горький вкус, но как превосходно бодрил этот напиток! Ни один Охотник не отказался бы иметь в своей суме такую чашку… Увы, пытаться срубить «ходячий ясень» или хотя бы сломить ветку мог только недоумок или шальной смельчак, не ценящий свою жизнь ни в медяк. Приходится искать сучья, которые дерево само сбрасывает, как змея – кожу…

Дайру проводил чашку завистливым взглядом и спросил:

– Но она ведь хищная, тварь-то? Охотилась?

– Угу. И он это прекрасно знал. – Фитиль повел взглядом на лежащего рядом Унсая.

Тот не отозвался. Действие древесного гриба подходило к концу, и теперь Охотник расплачивался мучительной слабостью и болью. Но крепился пока…

– Это точно, – вступил в разговор Нургидан. – Еще бы не знал…

– Тише, – сказал ему Дайру и взглядом показал на спящую Нитху. Измученное личико девочки казалось не смуглым, а серым.

Нургидан перешел на громкий шепот:

– Уж очень хорошее место для охоты, тут у зверья водопой… А занятно было бы вытащить эту тварь на бережок да рассмотреть поближе!

– Эй, ты только не вздумай!..

– Да ладно, я же понимаю, нам сейчас некогда…

Дайру вскользь (и не в первый раз уже) подивился выносливости друга. Тот первым вскарабкался по древесным корням на берег, помог выкарабкаться остальным, вытащил привязанные на конце веревки мешки – и сразу начал собирать хворост для костра. От самого Дайру, увы, пользы почти не было…

– Мой напарник знал, что под берегом кто-то сидит! – повторил Фитиль с удовольствием (мол, я так и знал, что все люди сволочи!). – И решил скормить нас твари.

– Может, веревка сама лопнула, – нехотя отозвался Дайру (не потому, что в это верил, просто неприятно было соглашаться с Фитилем).

В голове поднимался шум, горло саднило. «Заболею», – равнодушно подумал Дайру и покосился на Нитху. Ей-то каково, хрупкой южаночке? Они, все трое, скинули одежду и сушат над костром, а глупая девчонка раздеться отказалась наотрез.

Впрочем, Дайру припомнилось, что Нитха, отдав Унсаю драгоценный гриб, слизнула с ладони крошки. Может, и продержится до города…

– А на кой Унсаю нас топить? – усомнился Нургидан. – У него заемная сила кончается, он же пропадет посреди складки! На ногу-то не ступить!

– А тут Ворота рядом, – объяснил Фитиль. – За Воротами до проезжей дороги можно и ползком, а там проезжие подберут…

* * *

– Как – умер?! – возмущался Эшузар. – Что значит – умер?! Он же нужен нам… единственная ниточка, что ведет к Серебряному подворью…

– Да, дедушка, – сочувственно вздохнул принц, развалившись на перламутровом троне. – Вот такой мерзавец этот Хиави – взял да и помер, не спросив у тебя дозволения… куда катится мир?

– Не дерзи деду, паршивец! – стукнул Зарфест ладонью по золотому подлокотнику. – А ты, отец, успокойся. Нам не вернуть на тетиву тот болт, что пустил идиот-«крысолов». Надо принимать вещи такими, как есть. Мы потеряли Хиави, который был единственным, кто имел дело с Хастаном. Что за дурни стражники: сперва стреляют в кого попало, потом тащат раненого во дворец, вместо того чтобы привести лекаря на место драки!.. – Зарфест осекся, сообразив, что тоже сокрушается о том, чего не вернуть. – Теперь мы имеем только слова Шенги…

– …Который может оказаться главным злодеем! – напомнил король-отец. – Трудно ли свалить вину на покойника, которого сам подставил под стрелу?

– А книга? – ревниво взвился принц. – Книга, которую я… ну, мы с Прешкатом…

– Которую вам всучил неведомый бродяга, – уточнил Эшузар. – И в которой алхимик мог написать всякую ложь… если ее действительно написал Эйбунш!

– Это так, – хмыкнул король. – Но кого же считать надежным свидетелем?

– Того, кто пройдет пытку, – жестко ответил Эшузар. – Вот единственное истинное свидетельство. Всех на пытку – и Совиную Лапу, и Унсая…

– И Лауруша… – коварно подсказал внук.

– И Лау… – с разгона продолжил Эшузар. – Тьфу! Шуточки тут будешь шутить, сопляк?

– Пытка – это не так уж надежно, – вздохнул король. – В руках палача человек признается в том, что это он в последнее новолуние украл луну с неба… К тому же того, кого я охотно положил бы под кнут, на допрос брать нельзя.

– Ну да, Хастан… – мечтательно кивнул Эшузар. – Кстати, Глава Гильдии уверял, что у него есть говорушка. Может, нам посланника угостить вином?

– Я об этом думал. Увы, мои люди сообщают, что наш гость каждый день принимает некое снадобье. Однажды проболтался, что оно лишает силы все яды – и не только яды…

– Ну да, проболтался! – хохотнул Эшузар. – Нарочно сказал, чтоб мы не трудились…

– А почему бы вам без всякой пытки, вежливо не спросить посланника, виновен ли он в гибели кораблей на рейде? – любезно осведомился принц.

Отец и дед обратили к наследнику взоры, в которых читалась одна и та же мысль. Вслух ее произнес Эшузар:

– Какую же наглую, дерзкую и глупую тварь мы вырастили!

– Да, с большей пользой мы могли призвать на совет обезьяну из зверинца. Пошел вон, паршивец. Ступай к себе, упражняйся в острословии с прислугой.

Наследный принц не пошевелился на троне. Так и продолжал сидеть в наглой, небрежной позе – развалился, ноги вытянуты вперед…

– Я серьезен, как жрец у погребального костра. Утром я послал Венчигира проведать почтенного Ваштора из Клана Лебедя. Через кузена я передал больному бочонок наррабанского вина и свиток со стихами Джаши Странника – я знаю, Ваштор любит лирические поэмы. И попросил узнать, когда чародей сможет присутствовать на допросе.

Король всем телом подался в сторону перламутрового трона. Принц, скрывая в голосе торжество, продолжил:

– Ваштор ответил: ему нужно полмесяца, не меньше, чтобы полностью прийти в себя. Но он понимает, что этот разговор с ним не стали бы затевать без крайней необходимости. И уверен, что сумеет, собрав все силы, отделить правду от лжи в ответе на один вопрос, который будет задан при нем. Один-единственный. Потом, скорее всего, опять надолго сляжет в постель. Но в одном ответе он прочтет правду или ложь.

Отец и дед Ульфеста переглянулись, а потом вновь уставились на принца. Юноша поежился – таким непривычным было для него уважение в этих глазах.

Эшузар пристукнул по полу древком топорика.

– Да! – азартно воскликнул он. – Одного вопроса нам хватит!

* * *

– Я вот чего не понимаю, лопоухий: почему ты за Грань меч не берешь? Здесь же ни господина, ни стражи. Дружки на тебя хозяину не донесут, а тварям твой ошейник не интересен даже как закуска перед главным блюдом.

Дайру удержался от грубости. Напомнил себе, что этот рыжий несносный тип спас его в подземной реке. И ответил ровно и учтиво:

– Не хочу, чтобы руки привыкали к мечу. У меня, чуть опасность, ремень сам собой в ладонь прыгает, пряжка сама в воздух взвивается… Зачем мне переучиваться?

Показалось ему или нет, что Фитиль разочарован ответом? На ссору, что ли, нарывается? Но зачем?

А ведь запросто может нарваться! Все устали, еле тащатся по лесой дороге. Впереди, за деревьями, уже видна городская стена, но это совсем не подбадривает, не придает сил.

Все четверо имеют вид самых распоследних, потерявших всякую надежду бродяг. Пару раз мимо прогромыхали крестьянские телеги, но возницы на просьбу подвезти лишь молча замахивались кнутами. Что ж, этих земляных жуков можно понять.

Нургидан, самый выносливый, принял на плечи руку Унсая, идет при пленном враге вместо костыля. А тот так измучен болью, что подрастерял свои злодейские планы. Поди попрыгай на одной ноге от Врат до самого Аргосмира! Через овраг, через осинник, потом по дороге… Вот и ковыляет, отупев от боли…

Нитха тоже едва переставляет ноги. Даже не протестовала, когда Дайру снял с ее плеча котомку. А обычно возмущается, когда ей помогают. Гордая, так и перетак ее наррабанских богов!

Самому Дайру тоже, между прочим, не сладко тащиться с двумя котомками. Да еще горло так и дерет – застудился в подземной реке…

При мысли о речке внезапно всплывает другое воспоминание… как же он правильно сделал, когда оставил в доме Лауруша рукопись, которую зачем-то притащил из Издагмира! Будто кто-то подсказал: перед тем как уходить, вынул пергаментные странички из котомки и спрятал на потолочной балке в комнате, где ночевал. Вот и славно… ведь рукописи – они тоже живые, только о себе позаботиться не могут. Много ли текста пощадила бы вода?

Вот их компанию ледяная вода определенно не пощадили. Дотащиться бы до города…

А Фитиль вымотался меньше других. Еще и задирается, дразнит:

– А вы, ребятишки, не боитесь ходить за Грань со своим клыкастым дружком? Ему-то хорошо, всегда запас дичи под рукой… ну, под лапой… а вот вам каково? Вечером устроишься на ночлег, утром проснешься – глядь, а тебя ночью съели!

Нургидан поудобнее переложил на своем плече тяжелую руку Унсая и учтиво произнес:

– Нитха, ты поближе к этому говоруну… стукни его за меня, пожалуйста!

Нитха подняла голову, поймала Фитиля в прицел упрямых темных глаз и простуженно просипела:

– С удо-воль-ствием!

И на полном серьезе двинулась на Фитиля (которому и ростом-то была по грудь).

Фитиль, дурашливо изобразив испуг, заметался между Унсаем и Дайру, прячась от наступающей девчушки, и затараторил:

– Ой, не надо, госпожа, не бейте меня! Да ради Безликих, ходите себе по складкам со своим дружком, я что, против?! Может, вам оно так удобнее, вещи есть кому таскать, вот как в Уртхавене ездовые соба…

Он не закончил: Дайру взмахнул рукой – привычно, словно в ней был ремень. Сырая тяжелая котомка описала в воздухе дугу и сочно шмякнула Охотника между лопаток.

– Уах! – выдохнул Фитиль. – Все, заткнулся, до Ворот молчу, уже откусил себе язык!

– С этого и надо было начинать, – веско подвел итог Нургидан, который из-под своей ноши одобрительно поглядывал на действия друзей.

Дальше все действительно брели молча.

Дайру почти забыл об усталости, обдумывая открытие, которое сделал, когда к нему на миг обернулся Фитиль, потирающий спину после удара.

Что сверкнуло в этих карих глазах? Неужели зависть?

Да! Голодная, злая зависть. Дайру готов прозакладывать свой будущий гильдейский браслет, что не ошибся. Этот взрослый парень, гильдейский Охотник, завидовал им, желторотым птенцам, которых вряд ли еще допустят до испытаний. Почему?

Да потому, что их трое. Потому что словом и делом они готовы стоять друг за друга. Конечно, потасовка на дороге была шутливой, но случись серьезная передряга…

А на кого положиться Фитилю?

Юноша вспомнил, что ему рассказывали о рыжеволосом полукровке из Отребья. Он сменил несколько напарников из-за своего скверного характера? Или его характер стал скверным оттого, что не везло с напарниками?

«О Безликие, – молча взмолился Дайру, – охраните и сберегите Шенги Совиную Лапу за все, что он сделал для нас… а главное – за то, что когда-то не стал выбирать из троих ребятишек, взял в дом всех. За то, что нас трое… нас всегда будет трое…»

* * *

Их ждали на дороге неподалеку от городских Ворот. Десяток стражников (не «крысоловы» даже, а дворцовые «щеголи»!) и человек с гильдейским браслетом на руке – Дайру видел его на пирушке у Лауруша, но имени не знал.

– Они, – кивнул Охотник и шагнул назад, предоставив объясняться десятнику стражников.

«Щеголь» обошелся без долгих предисловий:

– Вас всех приказано немедленно доставить во дворец пред королевские очи.

– Лауруш тоже там, – добавил Охотник, ни к кому не обращаясь. Гильдия есть Гильдия, свои есть свои…

Стражник обернулся, свирепо глянул на Охотника и вновь обратился к пленникам:

– И не советую оказывать сопротивление!

– У-у, а то б мы как начали!.. – не удержался Фитиль.

Стражники захихикали, даже десятник невольно ухмыльнулся – так жалко выглядела эта потрепанная компания.

– Прямо к королю? – чуть не расплакалась Нитха. – Такими оборванными и чумазыми?.. О, Гарх-то-Горх!..

Юная принцесса вспомнила слова Рахсан-дэра о том, что до сих пор правители Гурлиана не принимали у себя во дворце никого, в чьих жилах текла кровь Светоча. Зато теперь налюбуются. Во всей красе…

Десятник не знал о государственных размышлениях Нитхи, но пожалел девчушку:

– Ну, умыться-то мы тебе устроим…

И тут заговорил Унсай. До сих пор он, прикрыв глаза, бессильно висел на плече Нургидана. А тут разом подобрался, заговорил жестко и четко (видно, силы берег):

– Командир, перед вами преступники. Эта шайка, оглушив меня и моего напарника по караулу у Ворот, проникла за Грань. Очнувшись, я нагнал их, но был ими замечен и схвачен. Пытками и угрозами они пытались привлечь меня на свою сторону, но я готов поведать королю все об их подлых деяниях!

Нургидан возмутился, сбросил с плеча руку негодяя (тот упал в дорожную пыль) и начал было оправдываться. Но Дайру оборвал его:

– Не здесь! Побереги слова для короля!

Нургидан разом умолк: это не драка, здесь главный – Дайру!

Унсай хмуро глянул на подростка в ошейнике – и тоже прекратил доказывать свою невиновность. Сказал только:

– Мне нужен лекарь. Сами видите…

Стражник кивнул и бросил одному из подчиненных:

– Лекаря сюда! Если и этот помрет, как тот, с нас головы поснимают.

– Кто-то умер? – ужаснулся Дайру. – Но ведь не Шенги, нет?.. Умоляю, добрый господин, только одно слово… ведь не Шенги?..

– Заткнись, – приказал десятник, – и иди за нами. Во дворце узнаешь все, что надо.

За спиною «щеголя» Охотник отрицательно покачал головой. Дайру сразу успокоился.

Шенги жив. Лауруш жив. Это главное, а от прочих бед можно как-нибудь отбиться.

20

Второй за день срочный вызов во дворец – это более чем необычно, это не к добру! Хастан успел освоиться с приставленными соглядатаями, едва нашел посыльную для Жабьего Рыла, едва отправил ее со двора – и тут же вновь нагрянули королевские посланцы. Государь просит пожаловать… немедленно… прямо сейчас…

Либо король что-то прознал, либо зловредный старикашка Эшузар измыслил нечто такое, чем и акула подавится…

Так под каким же бортом подводные скалы? И кто он, этот осанистый, богато одетый, но очень бледный человек с таким изможденным лицом, словно он слишком рано поднялся с постели после болезни? Пожалуй, так оно и есть: рядом с незнакомцем стоит дворцовый лекарь (его Хастану уже доводилось видеть), и вид у лекаря весьма озабоченный.

Тут же молчаливой группой – королевские советники. Но их Хастан окинул беглым взглядом: толпа, зрители…

Все замерли, ожидая королевского слова. Моряку Хастану вспомнилось гнетущее затишье, после которого налетает шквал, рвет паруса, ломает мачты…

Наконец Зарфест прервал молчание:

– Почтенный Хастан, позволь представить тебе нашего грайанского гостя. Это высокородный Ваштор из Клана Лебедя.

Моряк поклонился бледному незнакомцу, понимая: вот она, буря! Конечно, он слышал имя грайанского чародея, потомка древних колдунов, умеющего отличать правду от лжи.

О чем же будут спрашивать Хастана? Об алхимике Эйбунше? Или королю уже известно что-то более серьезное?..

– Полагаю, почтенный посланник не откажется искренне ответить на вопрос, даже если он покажется оскорбительным? – прозвучало из-под золотой маски.

Хастан поклонился, жалея, что не родился глухонемым.

Грайанец шагнул вперед, скрестил на груди руки. Лицо его стало серьезным, замкнутым.

Сердце Хастана охватил холод. Воздух вокруг задрожал, стал светло-золотистым, легко заструился. Сквозь это марево маска, обращенная к посланнику, казалась мордой неведомого хищного зверя.

Проклятые чары! Хастану рассказывали об этом: если сейчас солгать, прозрачная пелена подернется бурыми грязными разводами.

В щупальца кракену и колдуна, и короля, и весь Аргосмир!

Сквозь пелену сияла золотая маска, она казалась огромной, она нависла над Хастаном.

Вспомнилось, как Тагиор, отправляя его в путь, говорил:

«У Круга много умелых капитанов и в сотни раз больше лихих вояк. Но таких, как ты, Хастан, у Круга очень мало, мы знаем всех наперечет. Ты можешь пройти самыми коварными проливами, где другие сядут на мель или напорются на скалы…»

Вот он и напоролся на скалу… прости, Тагиор…

А король приподнялся на троне. Голос его зазвучал размеренно и веско:

– Хастан Опасный Щит из Семейства Хасхашар! Я требую, чтоб ты ответил: правда ли, что…

Рядом с золотым пятном взметнулся черный мазок: Эшузар, полный ненависти, не усидел на троне.

– Да! – каркнул он. – Правда ли, что за пожарами на рейде стоит Круг Семи Островов?

Глаза Хастана вспыхнули: он увидел выход из западни. Обернувшись к черному трону, он загрохотал голосом, некогда перекрывающим рев шторма:

– Клянусь именем моего отца, клянусь честью и жизнью: Круг Семи Островов не знает о том, что здесь творится! Ни Тагиор Большой Хищник, ни другие правители не имеют представления о гибели кораблей от «холодного огня»!

Все, кто был в зале, содрогнулись от рыка Хастана. Зазвенели цветные стекла оконных витражей. Стража вскинула руки на эфесы мечей. Король Эшузар бессильно опустился на трон, осознав свою ужасную ошибку.

Золотая пелена не замутилась, нежные дрожащие потоки так же струились перед лицом Хастана. Разве он солгал? Круг действительно ничего не знает о «жгучей тине», да и весть о гибели кораблей наверняка еще не дошла до островов. Даже при самом благоприятном ветре – не раньше завтрашнего дня. Все, что произошло, было спланировано не Тагиором, а самим Хастаном… и предателем-калекой из Гильдии.

Хастан стоял среди врагов гордый и разъяренный, с высоко поднятой головой. Да! Мечи лязгнули – и он отразил удар! Ну же, гурлианцы, нападайте!..

Но король молчал.

Зато заговорил, старательно произнося каждое слово, чародей Ваштор:

– Свидетельствую, что человек этот сказал правду… – Голос грайанца дрогнул. – Прошу государей простить меня, я переоценил свои силы, я слишком рано…

Фраза оборвалась. Лекарь поспешно протянул знатному пациенту небольшую флягу, тот с благодарностью ее принял.

Это посланник видел уже четко и ясно, ибо едва маг заговорил, чары развеялись.

– Конечно, почтенный Ваштор, – вздохнул король, – не будем тебя задерживать. Благодарим за то, что ты смог сделать…

– Обидно, – с кривой улыбкой ответил грайанец. – В Ваасмире живет очень старая женщина из Клана Орла, моя родственница по матери. Она творит такие чары, почти не тратя сил, а я…

Он огорченно махнул рукой и, тяжело опираясь на плечо лекаря, направился к дверям.

Хастан непонимающе глянул ему вслед. «Как?.. И это все?..»

Он чувствовал себя так, словно готовился к лютой сече с толпою врагов… но едва он вынул меч из ножен, как враги разбежались.

И тут вспомнились слова Зарфеста:

«Полагаю, почтенный посланник не откажется искренне ответить на вопрос…»

Всего один вопрос? Так просто?..

– А теперь, господа, – возвысил голос король, – прошу вас оставить меня с королем и наследным принцем. Нам необходимо втроем кое-что обсудить.

Эшузар виновато поежился на черном троне.

Все, кто был в зале, низко поклонились трем правителям и потянулись к дверям.

Хастан уходил одним из последних – и был вознагражден за треволнения сегодняшнего бурного дня.

За его спиной раздался злорадный голос принца (наглый гаденыш даже не удосужился подождать, пока зал опустеет):

– Ну, дедуля, и свалял же ты дурака, почище шута из бродячего балагана!..

Хастан не пожалел бы хороших денег, лишь бы услышать продолжение. Увы, резные высокие двери затворились за спиной.

Но и эта злая фраза была истинным подарком судьбы. Покидая дворец, посланник вновь и вновь повторял, смакуя каждое слово:

«Ну, дедуля… и свалял же ты дурака… почище шута… из бродячего балагана!»

* * *

Некогда Эшузар Сухой Берег был принцем, настолько своенравным и вредным, что его побаивался собственный отец.

Затем он стал королем, беспощадным и жестоким, приговорившим к смерти родную дочь и не доверявшим даже собственной тени.

Наконец, не решившись нарушить древнюю традицию, он уступил трон сыну. И в утешение сказал себе, что вместе с золотой маской снял груз ответственности и ограничений, а власть оставил себе.

До сих пор так оно и было. Эшузар дал волю своему сволочному характеру, сын опасался с ним спорить, а уж внука они ежедневно клевали в два клюва.

Но сегодня Эшузар впервые получил семейную выволочку, дружную и свирепую. Отец и сын, объединившись, высказали деду все, что думают о старых дурнях, растерявших с возрастом мозги и не научившихся держать язык на привязи. Объяснили, что от человека, стершего задницу о сиденья всех трех тронов поочередно, они ожидали меньшего простодушия и меньшей наивности. Попытались предсказать, сколько еще гадостей натворит такой человек, прежде чем ляжет на погребальный костер и избавит от себя родственников и страну.

Эшузар пытался огрызаться, но его пронзительный каркающий голос был не просто заглушен – сметен, как пыль под веником.

Принц и король орали куда яростнее, чем того заслуживала происшедшая неприятность. Это был бунт рабов на галерах, это было восстание захваченной страны против поработителя!

Не впервые отец и сын увидели перед собою вместо грозного короля-отца упрямого и сварливого старикашку. Но впервые одновременно подняли на него голос.

И Эшузар (который сам понимал, что виноват) не выдержал атаки, отступил по всем фронтам. Нахохлился на троне, опираясь на черный топорик, и не сказал ни слова, когда в тронный зал по приказу Зарфеста ввели целую толпу «лиц, причастных к рассмотрению злодеяния», как выразился начальник стражи.

Толпа почтительно молчала: разговор должен был начать король. Три правителя без помех разглядывали эту, как недавно сгоряча выразился Зарфест, «гильдейскую свору».

Свора выглядела весьма потрепанной.

Шенги Совиная Лапа держался с этакой великолепной невозмутимостью. Спокойная, хотя и почтительная поза, твердый взгляд, дорогой плащ с меховой оторочкой. Вот только этот плащ, как Охотник его ни поправлял, почему-то упорно съезжал с одного плеча, открывая на всеобщее обозрение рубаху, по которой, как по книге, можно было прочесть, что владелец этой рубахи за два дня побывал в нескольких драках, а ночь между этими бурными днями провел в тюрьме.

Усмехнувшись, Зарфест подумал, что если слово «ехидство» применимо к вещи, то этот плащ не менее ехиден, чем король Эшузар…

Рядом стоял, тяжело опираясь на два костыля, средних лет человек того же роста и с той же фигурой, что у Шенги. (Король, уже знакомый с событиями так, как изложил их Лауруш, прикинул: можно ли этого человека принять за Шенги, если лицо скроет капюшон?.. Да. Можно.)

Зарфест пару раз видел Унсая, когда тот появлялся во дворце вместе с Главой Гильдии. Но тогда охотник, богато и солидно одетый, выглядел зажиточным и почтенным горожанином, а сейчас… Впрочем, глаза блестят отчаянием и отвагой. Такой будет стоять на своем!

А вот третий Охотник явно перетрусил. Этому и дворец в новинку, и лицезрение царственных особ в диковину. Вон как жмется, не знает, где встать, чтоб меньше маячить под взорами трех масок. Странный парень: смуглый чуть ли не до черноты, а волосы рыжие. Полукровка, должно быть…

Зарфест отметил про себя, что начать допрос лучше с этого парня (тот в достаточной мере запуган), и перевел взгляд на учеников Совиной Лапы.

Трое подростков, на одном – ошейник раба. По виду – уличные бродяжки. Довольно комично выглядит девушка, которой какой-то милосердный «щеголь» одолжил плащ. Девчонка закуталась в него так, что наружу торчит только смуглая мордашка да черная коса, перекинутая через плечо на грудь. Коса выглядит аккуратно, в нее вплетена яркая лента… С внезапным умилением король представил себе, как девчонка поспешно приводит себя в порядок, умывается, быстро переплетает косу…

Так это и есть дочь Светоча?.. Что там кричал утром наррабанский вельможа? Прекрасная дева царственной крови… полная богобоязненности и добронравия…вспоенная молоком чьей-то там древней мудрости…

У Зарфеста сложилось о девчонке другое мнение: хитрая шельмочка. Впрочем, милая и обаятельная. Вон как сверкает плутовскими темными глазищами из-за плеча своего приятеля…

– Так! – звучно сказал наконец король. – Я уже слышал многое из того, что вы намерены мне сейчас поведать. Хочу узнать и остальное. Тот из вас, кому будет велено говорить, изложит ту часть этой запутанной истории, которая ему известна. Прочие будут внимать ему в молчании. Если же кто-нибудь посмеет прервать рассказчика, возражать ему или обвинять во лжи, я сочту это злонамеренной попыткой запутать следствие, а также неуважением ко мне. Такого говоруна я отправлю в Допросные Подвалы, пусть он палачу рассказывает, какой он невиновный да непричастный… Все меня поняли?

Ответом были низкие поклоны. Согнул спину даже Лауруш, стоявший чуть поодаль.

– Вот и славно… Начнешь рассказывать ты, только сначала назовись.

Золотой топорик качнулся в сторону рыжеволосого охотника. Тот шагнул назад, в страхе оглянулся: на него ли указал король? Убедившись, что именно на него, еще раз поклонился и начал, как было велено:

– Фитиль из Отребья, государь!

Тут произошло маленькое чудо: звук собственного голоса убил страх в парне. Почти все Охотники – превосходные рассказчики, им не привыкать расплачиваться увлекательной историей за ночлег на постоялом дворе или за обед в трактире. Главное – произнести первую фразу, а там уж язык сам начнет выводить привычные узоры из слов.

Фитиль поведал своим высокородным слушателям, как он, напарник Унсая, заметил, что спутник стал что-то от него скрывать. Разумеется, у Охотника не возникло и мысли о каком-то преступлении. Он решил, что напарник его обманывает: наткнулся на ценную добычу, а делиться не намерен и потому нарочно затевает ссоры, чтоб возвращаться из-за Грани порознь. Но в Аргосмире сразу просит у Фитиля прощения, мирится. И это вполне объяснимо: по складкам в одиночку ходить опасно. А ес– ли брать нового напарника, так ведь и с ним делиться жаль.

Разумеется, Фитиль не стерпел такого непорядочного отношения к себе и принялся следить за лживым напарником. Особенно укрепила его в этом решении новость, облетевшая Гильдию: Лауруш назначил Унсая своим преемником! Неужели Гильдию возглавит человек, способный мошенничать с соб-ственным напарником?

Когда столицу потрясло ужасное событие в порту, Фитиль не сразу понял, в чем там дело, но догадался, что злодейство как-то связано с таинственным поведением Унсая.

Вчера… нет, сегодня, ведь время в складках течет быстрее… Фитиль с вершины дуба приглядывал за Унсаем, который вдвоем с неким «крысоловом» нес охрану Ворот…

Когда рассказ дошел до этого места, ученики Совиной Лапы слегка забеспокоились. Но Фитиль сдержал слово: не упомянул о появлении волка. Лишь сказал, что видел из кроны дерева, как вот эти самые подростки за спинами отвлекшейся охраны проскользнули за Грань. А вскоре после этого Унсай оглушил «крысолова», взял из кустов заранее приготовленное жестяное ведро и тоже прошел в Ворота…

Ребята облегченно вздохнули и уже без тревоги слушали о том, как Фитиль устремился за коварным напарником и, хоть и не сразу, напал на его след.

Когда рассказчик повествовал о том, как Унсай взял Нитху в заложницы, он столь же изящно обошел скользкое место: мол, один из юношей отвлек преступника, а девушка этим ловко воспользовалась… и ни слова ни о каких превращениях!..

Закончив речь, Фитиль призвал учеников Шенги в свидетели, что каждое его слово – правда. Те яростно закивали, опасаясь подать голос, дабы не прогневить короля.

– Красивая история! – не удержался Эшузар. – Полагаю, она не менее правдива, чем обычно бывают рассказы Подгорных Охотников?

– На этот вопрос ответит Унсай! – Король кивком разрешил Охотнику говорить.

– Мой подлый напарник призвал в свидетели своей подлой байки учеников Совиной Лапы, – тут же отозвался тот. – Учеников человека, которого вчера бросили в темницу за измену Гильдии и Гурлиану… да они что угодно подтвердят! Кто они такие, чтобы им верить? Они даже не допущены до испытаний! За меня же может поручиться вся Гильдия!

Лауруш дернулся вперед, но сдержался.

Старый Эшузар стиснул топорик. Он ни в медяк не ценил разговоры в тронном зале. Допрос должен идти в пахнущем кровью подвале, а каждое вырванное у преступника слово должно быть подтверждено болью и страхом, иначе оно не приблизит к истине.

Так было, когда он восседал на золотом престоле. Так могло быть и сейчас! Если бы не глупая оговорка, рассердившая внука и сына, Эшузар настоял бы на том, чтобы всю компанию отправили под кнут… ну, разве что наррабанская соплячка избежала бы общей участи да Глава Гильдии вывернулся…

Но король-отец понимал, что оба соправителя, еще не остывшие от бунта, враждебно примут любое его предложение. И промолчал, кляня про себя позорную мягкотелость своих потомков.

Унсай меж тем продолжал:

– История, рассказанная Фитилем, правдива, но вывернута наизнанку. Это я заподозрил его и следил. Это он оглушил меня и того стражника… не припомню имени бедняги… Вероятно, тогда же за Грань прошли гаденыши, что пытаются выгородить своего учителя. Я выследил их, но не подумал, что четверо на одного – это все-таки четверо, даже если трое из них недавно мамкину титьку сосали. Они изувечили меня, а потом угрозами заставили поклясться, что я не опровергну их лживые россказни. На днях из Подгорного Мира принесли израненным одного из Охотников. Его имя Тагизур из семейства Верчи. Вот на этого беднягу и намеревались они взвалить чужую вину. Вчера утром Шенги проведал его и убедился, что дни его сочтены… не то что дни – часы! Мертвому не оправдаться…

– Какой коварный план! – донеслось из-под золотой маски. – А какое место в нем должна была занять вот эта вещь?

Командир дворцовой стражи по знаку короля подал Унсаю чешуйчатую лапу, вырезанную из темного дерева.

– Эта вещь, государь? Это же вешалка из моей прихожей…

– Ты уверен?

– Мне ли не узнать мою работу?

– Но почему она так похожа на лапу Шенги?

– Мне это показалось забавным, – усмехнулся Унсай. – Зайдет Шенги ко мне в гости, станет вешать плащ в прихожей…

– Ясно, – кивнул король. – А вот Хиави про эту вещь иначе рассказывает.

Это был удар, тем более страшный и неожиданный, что нанесен он был с показным равнодушием. Но Унсай не намерен был сдаваться.

– Хиави? Помощник Лауруша? Он-то здесь при чем?

– Если ему верить, то почти ни при чем, – донесся вздох из-под золотой маски.

Принц понял игру и поддержал ее:

– Отец, ты слишком суров к бедняге. Знаешь, мне его жаль, он такой беспомощный… да что он и мог сделать-то? Я верю, что он был… ну, просто для мелких поручений…

Пьеса, что начала разыгрываться в тронном зале, вывела короля-отца из мрачных раздумий. Эшузар тоже не захотел остаться в стороне.

– Молод ты еще, Ульфест, доверчив! – каркнул он. – Жалко тебе этого урода? Беспомощный он, да? Поверь мне, внук, такие – самые подлые! Потому он сейчас слюной и брызжет, сообщников топит! Мол, Унсай все придумал, Унсай заказчика нашел, Унсай в Подгорный Мир за «тиной» ходил, Унсай бандитам приказывал… А твой Хиави вроде несчастный мышонок, что свалился в бочку золотаря и барахтается в дерьме!

Усталость и боль притупили осторожность Унсая. Он попался на нехитрый крючок:

– Хиави такое говорит?! Этот огрызок?! Да я даже не знаю, для кого он велел…

И замолчал, поняв, что проговорился.

– Для кого… что? – мягко переспросил Зарфест. – Для кого он велел принести «жгучую тину»?

Унсай молчал.

В наступившей тишине Нитха звонко захлопала в ладоши, а потом, притянув к себе Нургидана и Дайру, звонко чмокнула в щеку и того и другого.

Зарфест усмехнулся, а король-отец торжествующе спросил:

– Полагаю, Охотник – мой? Это он здесь одно словечко вякнул, а в Допросных подвалах разболтается, как сказитель в трактире.

Унсай глядел куда-то между черным и золотым троном. Лицо его окаменело.

Король Зарфест оценивающе глянул на пленника.

– А ведь этот, пожалуй, сумеет выдержать пытку… Впрочем, нам не надо это проверять… Почтенный Лауруш! Ты, кажется, обещал нам говорушку? Она у тебя с собою?

– Да, государь! – разгладил свои пышные усы Лауруш.

Вот этот удар насквозь пробил броню невозмутимости преступника. Унсай, посерев лицом, обвис на костылях, глаза его стали молящими. Но король не дал ему произнести ни слова – взмахнул рукой и воскликнул так задорно, словно это был не тронный зал, а трапезная:

– Эй, вина!..

* * *

В этот вечер дом Лауруша был полон радости, веселых голосов и хмельных песен.

Трое юных путешественников и Фитиль не принимали участия в празднике: едва они появились в доме Лауруша, их сразу принялись лечить. Подгорные Охотники знают уйму средств, о которых слыхал не всякий лекарь. Чтобы с корнем выдрать угнездившуюся в теле простуду, им в горло влили сок алого туманника, способный заставить человека забыть почти о любой болезни… да вообще обо всем на свете забыть, кроме своего мерзкого вкуса! А затем их по очереди загнали в маленькую баньку и велели вымыться отваром дюжины трав, ни одна из которых не росла в Мире Людей. Настой расслаблял каждую жилочку в теле, гнал из пор пот, делал дыхание жарким, а глаза – блестящими.

Затем страдальцев отправили на второй этаж и разместили в двух спальнях, замотав в толстые одеяла и обвязав бечевой, чтоб одеяла не сбились: больным надо как следует пропотеть!

С Нитхой вышла заминка: ей успели шепнуть, что к Рахсан-дэру уже послан слуга с сообщением о том, что Нитха нашлась, и ее опекун вот-вот будет здесь. Это сильно встревожило Нитху, и она заявила, что не останется ночевать в этом доме, пока ей не скажут, где тут женская половина. Лауруш не сразу понял ее: ведь он и так приказал уложить девочку отдельно от остальных! Но потом понял, что малышке для оправдания перед суровым наставником требуется официальное подтверждение того, что она не нарушала обычаев родины. У Лауруша хватило доброты не напоминать забавной девчушке, что прошлую ночь она провела в одной тесной каморке со своими собратьями по учебе – и никто не подумал об этом ничего плохого. Вместо этого Глава Гильдии разворошил в памяти свои запасы наррабанских традиций и с суровой торжественностью заявил, что на все время дальнейшего пребывания Нитхи-шиу в его доме комната эта объявляется женской половиной и в нее запрещается вход всем мужчинам, кроме Шенги, ибо у учителя есть все права отца. Только после девочка успокоилась и позволила пожилой добродушной служанке увести себя в комнату, раздеть и замотать в одеяло.

(Тогда это казалось Лаурушу игрой, чтобы успокоить больную девочку. Но как же похвалил Глава Гильдии себя за предусмотрительность, когда ему пришлось объясняться с Рахсан-дэром, серым от волнения и свирепым, как пустынный лев!)

Теперь четыре тугих «кокона» лежали в темноте наверху, а снизу доносилось многоголосое пение: Гильдия собралась поприветствовать своего оправданного героя.

Охотнику даже не пришлось пить «зелье правды»: Лауруш сказал, что говорушки у него мало, хватит лишь на то, чтобы развязать язык одному человеку. Три правителя, посовещавшись, решили, что это будет Унсай. Уже первые фразы размякшего, расплывшегося в блаженной улыбке преступника сняли с Шенги подозрения, и Лауруш выпросил у короля дозволения увести своих людей: они измучены и, возможно, больны…

И теперь Гильдия бурно веселилась – а сам виновник торжества потихоньку выскользнул из трапезной и отправился наверх – проведать учеников…

Он вошел в комнату Нитхи без свечи, чтобы не потревожить больную.

Лунный свет падал на лицо старой служанки, дремлющей на сундуке у кровати. Скрип двери разбудил женщину, она хотела что-то сказать, но Шенги приложил к губам палец, подошел к постели девочки и легонько тронул лоб – нет ли жара?

Длинные ресницы дрогнули на лице Нитхи – словно две ночные бабочки, что вот-вот взлетят. Девочка по-кошачьи изогнула шейку и ласково потерлась о руку Шенги.

Тот смутился, отвел руку, кивнул служанке – мол, не спи! – и вышел.

В соседней комнате Фитиль и Нургидан уже спали хорошим, спокойным сном выздоравливающих людей. А Дайру повернул голову к вошедшему учителю.

– Лежи, – строго шепнул ему Шенги. – Как ты себя чувствуешь?

– Как мертвое тело покойного трупа, – зашептал в ответ Дайру. – Где моя поленница?!

* * *

Когда Шенги спустился в трапезную, гости не обратили на его возвращение особого внимания, продолжая вразнобой выводить слова веселой песни:

Бойкая у стражника жена,

Сцапала разбойника она.

Если муж уйдет дозором —

Приглядит жена за вором.

В городе покой и тишина!..

Лишь один взгляд тревожно метнулся навстречу Совиной Лапе. Наррабанский вельможа даже привстал от волнения со скамьи. Шенги задержался, проходя мимо него:

– Хвала всем богам, с девочкой все в порядке, как и с ее друзьями. Она будет сладко спать всю ночь, а утром встанет здоровой и веселой.

– Гратхэ грау дха, Гарх-то-Горх! – негромко возблагодарил старый Рахсан Отца Богов.

– И приготовься к бурному разговору, – ухмыльнулся Шенги. – Принцесса была весьма недовольна, когда узнала, что ты просил у короля Зарфеста воинов для ее спасения.

– Ничего, – откликнулся счастливый вельможа, – мне тоже найдется что сказать этой… этой надежде своего царственного отца!

Охотник учтиво кивнул старику и двинулся дальше вдоль скамьи с шумными гостями.

Его место было во главе стола, рядом с Лаурушем, – и никто, как бы пьян он ни был, не посмел бы это место занять.

Плюхнувшись на скамью, Шенги спросил Главу Гильдии:

– Не много ли пьешь? Сердце позволяет?

– Не бойся за мое сердце, сынок! – Лицо Лауруша побагровело, усы встопорщились. – От радости не умирают.

Шенги улыбнулся, плеснул себе вина из кувшина в чашу и сказал:

– А мои-то каковы! Сунуться без учителя в Подгорный Мир, отмахать столько складок, отыскать врага, приволочь его в Аргосмир… Я тебе говорю как Главе Гильдии: ну, чем тебе это не испытание? Пройденное уже, да еще как пройденное! Красиво! С блеском!

Лауруш перестал улыбаться.

– Я им задания не давал! – упрямо отозвался он. – Охотники это задание не проверяли!

– Король проверял!

– А где у короля браслет?

Шенги не нашелся, что ответить, и сменил направление атаки:

– Я прошлую ночь в тюрьме просидел! Мне пыткой грозили! А если бы сломался, взял бы на себя чужой грех – хрипеть бы мне в удавке на позорном эшафоте! Ты все это знал… ты за меня переживал?

Лауруш молча глядел тяжелым взглядом прямо перед собою, не видя, как напротив него Джарина в такт песне размахивает опустевшим кубком и голосит:

У портного бойкая жена –

И без мужа тоже не одна!

И, стежочек за стежочком,

Шьет она с дружком всю ночку –

Ей не жалко своего сукна!..

– Вот так же и я за своих переживаю! – убедительно сказал Шенги. – Они ж мои ученики, все трое. Я ж от своей души три куска оторвал и этим паршивцам раздал…

– Послезавтра, – глухо бросил Глава Гильдии.

– Что – послезавтра? – не понял Охотник.

– Ну, завтра же праздник, – заставил себя улыбнуться Лауруш. – Грех завтра испытание проходить. Добрые люди дела откладывают и идут в храмы. А вот послезавтра…

Безнадежно-тоскливое выражение лица Шенги сменилось радостной, почти детской улыбкой. Он вскочил на ноги и запел, перекрывая пьяный хор:

У купчишки бойкая жена,

Муж ушел – уже с дружком она.

И меняет, и торгует,

И ласкает, и целует,

И при барыше всегда она!..

* * *

Интересно, сколько времени сможет умный, с сильным характером мужчина выдержать это бессмысленное и тупое занятие – стоять у окна и пялиться на луну?

Причем и луне он наверняка успел надоесть. Было бы рядом облачко – заслонилась бы от пронзительного, неотступного взгляда…

За спиной с кровати доносится сонное женское дыхание: Лейтиса, недавно прибежавшая на Серебряное подворье, быстро сообщила новости, прыгнула на кровать и сразу уснула. Хастан не стал ее тревожить: умаялась!

К тому же принесенные вести сейчас волновали его больше, чем женщина. Они пахли кровью и гарью, эти вести.

– Жаль, ты не можешь взглянуть на город днем, – негромко сказал посланник луне. – Увидела бы завтра много любопытного.

Луна не ответила. Ей и ночью много раз доводилось видеть огонь, кровь и смерть, коварство и жестокость. Что нового мог ей показать этот человечишка?

Пасынки Гильдии

Посвящается моей верной читательнице Анне Зангиевой, запустившей в Подгорный Мир чешуйчатого ползуна

1

Аргосмир просыпался – присмиревший, нарядный и умытый, словно ребенок, которого родители ведут в храм. Он и был сейчас ребенком, этот город, вспомнивший, что люди – не высшее и не главное в мире, сотворенном богами. Святилища, куда весь год горожане шли со своими горестями и надеждами, в этот день стали средоточиями силы и власти, семью сердцами города, семью престолами Безликих Повелителей, в грозном молчании ожидающих почестей, положенных им от сотворения мира.

Но далеко не все в столице Грайана были настроены столь благостно и мирно. Например, никакого праздничного оживления не читалось на худом, с острыми чертами лице женщины, что сидела на заросшем мхом большом камне. Холодный ветер с моря, долетавший сквозь бедные окраинные дворы на этот пустырь, заставлял ее кутать плечи в старую шаль. Женщина делала это рассеянно, не отводя взгляда от лежащей у ее ног груды небольших свертков из темной материи.

Обступив валун полукольцом, несколько мужчин ожидали, когда она заговорит.

Окажись на пустыре случайный прохожий – кинулся бы наутек при виде разбойничьих рож этих оборванцев. И прав был бы этот прохожий: от такого сброда лучше держаться подальше. Целее будешь.

Но сейчас бродяги держались с почтительностью, которая плохо вязалась с их не внушающим доверия видом.

Наконец женщина спросила сурово:

– Хватит огня-то?

– Хватит, королева! – первым успел отозваться смуглый парень с перебитым носом и черными сальными патлами. – А надо будет – и кровью город умоем!

– Грозный какой выискался! – строго и насмешливо одернула его женщина. – Сегодня огонь дороже крови. Жабье Рыло насчет резни приказа не давал… Проверили, как эти штуки горят? Что-то у меня нет веры этому алхимику.

Бродяги истово закивали, хором заверяя «королеву», что да, сожгли они один запал – хорошо горит, искры рассыпает… не угодно ли ей самой убедиться?

– Нет, они нам понадобятся все, – улыбнулась женщина уголками губ. – Увижу, как они горят, уже в деле. Сама одну штучку понесу, под шалью ее легко будет спрятать. Мне, пожалуй, нужен будет спутник, вроде как муж, чтобы отвлечь внимание.

– Я!.. – истово выдохнул смуглый парень с перебитым носом.

Женщина скользнула по нему равнодушным взглядом:

– Не с твоей рожей… Со мной пойдет Мордастый, только его надо одеть поприличнее. Собирайте это богатство в мешок, парни, поделите между кем надо. Не подведите Жабье Рыло! Пусть пожары начнут перемигиваться меж собой из конца в конец города!

Бродяги поспешно принялись укладывать свертки в рогожный мешок. А «королева», встав с валуна, отошла на несколько шагов и небрежно поманила рукой оборванца со сломанным носом. Тот ринулся к ней, словно верный пес, которого позвала хозяйка.

– Пойдешь к Шершню, – приказала женщина. – Скажешь ему: Гиблая Балка отзывается на слово Жабьего Рыла не хуже, чем Бродяжьи Чертоги. Скажешь: мы помним, кто наш господин.

Сияющая улыбка фаворита разом исчезла со смуглой физиономии оборванца.

– Шершень! – Он произнес это имя так, словно выплюнул что-то ядовитое. – Ну на кой Жабье Рыло поставил над нами чужака? Своих, аргосмирских не нашлось?

– Вот пойди и спроси у «ночного короля», – насмешливо посоветовала женщина.

Оборванец был так рассержен, что не обратил внимания на издевку.

– И чудные они какие-то, Шершень с его дружками. Сами с собой разговаривают – сдохнуть мне без погребального костра, если вру!

– Да, – посерьезнела «королева». – Разговаривают. Трактирщик, у которого они живут, на всякий случай за ними подглядывает да подслушивает. Так он мне сказал, что в Шершня и его подручных вселились души каких-то колдунов.

– Это как? – От изумления парень даже забыл про злость.

– Сама не понимаю, – честно ответила «королева». – Но когда они сами с собой разговаривают – это не сами с собою, а… – Тут женщина спохватилась: – А вообще не наша это забота. Лучше пригляди, чтобы все свое дело знали: и те, кто поджигают, и те, кто огонь тушить мешают, и те, кто подстрекают аршмирский люд на мятеж!

* * *

Шерайс Крылатая Мысль, молодой жрец Того, Кто Хранит Всякую Неразумную Тварь, еще с вечера навел порядок в своем маленьком деревянном храме. Даже смахнул пыльные полотнища паутины, которые обычно не трогал, объясняя это тем, что паук – неразумная тварь, а стало быть, здесь даже ему кров и защита.

Это, конечно, было отговоркой. Шерайсу просто лень было тыкать метлой по темным углам. Да и для кого особенно стараться?

Год назад Шерайс впервые перешагнул этот порог и хозяйским взглядом обозрел каменную плиту с углублением, в котором горел огонь, кувшин с вином на одном углу плиты, бронзовую чашу с зерном – на другом, ящик с растопкой в углу полутемного помещения… ах, как счастлив он был тогда!

Прежде, будучи учеником, Шерайс обязан был возносить молитвы всем Безымянным. Он был ничей, он не знал, кто из богов призовет его на службу.

По обычаю, который за века освятили благосклонным молчанием Безликие, ученик может стать жрецом лишь в двух случаях: либо где-то умрет жрец и опустеет место у жертвенника, либо будет воздвигнуто новое святилище. И как же боялся Шерайс, что придется ехать в глухомань среди болот и принять жертвенник в старом сарае, куда приходят крестьяне из дальних деревень совершать свадьбы и погребальные обряды, а расплачиваются туесками с клюквой да крынками козьего молока. Это страшило Шерайса даже больше, чем возможность проторчать в учениках чуть ли не до старости.

Сказочной удачей казалось принять служение в одном из семи храмов столицы!..

Угу. В самом жалком из храмов.

Во всем городе только два святилища, где служит лишь по одному жрецу. Вот одно из них Шерайсу и досталось. Конечно, на все воля богов, но ведь обидно же!..

Какие толпы молящихся ежедневно стекаются в храм Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней! Шестеро жрецов служит там! Шестеро!

Как охотно сыплют моряки серебро и медь на жертвенник Того, Кто Колеблет Морские Волны! А потом они спешат в храм Того, Кто Повелевает Ветрами, а оттуда идут почтить Того, Кто Движет Светилами.

Щедрые приношения получает и Тот, Кто Одевает Землю Травой. Правда, в столице растений всего-то – маленькие садики возле богатых домов да ящики с овощами на крышах у рачительных хозяек. Но горожане помнят, кому они обязаны ковригой хлеба на столе.

Чаще пустует святилище Того, Кто Потрясает Землю. Но разве можно совсем пренебречь таким грозным божеством! Если поток пожертвований оскудевает, жрец (единственный в своем храме, как и Шерайс в своем) заводит суровые, темные речи о страшных приметах, о медленно зреющем гневе Безымянного Господина. И Хранитель Аргосмира, а то и сами правители спешат прислать в святилище дар. Город не забывает день, когда утес Акулий Зуб, казавшийся незыблемым, рухнул в море, унося с собою дюжину рыбацких хижин.

А ему, Шерайсу, чем устрашить народ? Повальным мором кур? Нашествием крыс?

О, крысы – это мысль, надо обдумать! А то жизнь такая, что хоть запирай храм, иди к соседнему святилищу да садись у входа с нищими!

Кстати, о нищих… вон, наползли уже, пристроились возле распахнутой двери! Их меньше, чем у других храмов, не такое хлебное место, но все же сидят, на что-то надеются.

Вот будет позор, если в храм вообще никто не завернет…

Да не может такого быть! Все-таки и коз горожане держат, и лошадей, кое-кто и коров, уж не говоря о домашней птице. Каждый день за скотину богов не молят, но в праздник-то…

О, идут первые жертвователи! Старик с мальчонкой, оба чистые, нарядные. У деда в руках узелок, у внука – корзина.

Старик поклонился жрецу, чинно развязал узелок, учтиво подал маленький праздничный хлебец с узорами из теста на верхней корке. Шерайс милостиво принял дар.

Затем дед обернулся к заробевшему внуку:

– Ну, что ж ты? Твой зверь, тебе и милости для него просить!

Мальчик шагнул вперед, застенчиво передал жрецу из ладони в ладонь теплый медяк. Затем поставил корзину наземь и двумя руками вынул из нее крупного серого щенка.

– Вот… благословить… чтоб вырос большой…

«А чего и не вырасти большим, с такими-то лапами? – умилился Шерайс, принимая щенка из рук маленького хозяина. – Хороший песик, толстопузый, упитанный, глаза ясные. И шустрый: вон как в руках вертится!»

– Как зовешь своего пса? – спросил жрец с напускной серьезностью.

– Дракон.

«Ух ты…»

Будь в храме другие верующие, Шерайс велел бы мальчику, как положено, бросить в огонь несколько зерен и капнуть вина. На этом бы обряд и завершился. Но пока никто не подошел, и жрец (больше для собственного развлечения) благословил неразумную тварь так, словно это был лучший охотничий пес с королевской псарни: призвал Безликих даровать чутье носу Дракона, силу лапам, остроту зубам, зоркость глазам и преданность сердцу. А потом, вернув в корзину животное, на которое снизошла милость богов, Шерайс поднял мальчика к плите, чтобы тому было сподручнее принести жертву огню.

Обряд был закончен, но старику неохота было уходить, а Шерайсу не хотелось остаться одному (если не считать своры нищих за порогом). И завязался разговор, чинный и солидный, какой приличествует вести в святом месте и в праздничный день. Постепенно разговор съехал на «а вот в былые времена»… Заправлял беседой старик. Если верить ему, некогда Гурлиан был страной, населенной богобоязненными людьми, усердными в труде, скромными в поведении и почитающими старших… и куда все это сейчас делось?

Мальчик тихонько слушал, время от времени запуская руку в корзину и гладя свое лохматое сокровище.

Старик увлекся и принялся бранить иные народы за то, что поклоняются ложным богам. Бегло прошелся по поводу наррабанцев с их Единым-и-Объединяющим, нехорошо помянул ксуури (о которых, как выяснилось, не знал ничего) и жителей Проклятых островов (к которым имел лишь одну претензию: почему дали Грайану завоевать себя?). А затем перешел на Союз Семи Островов – Берниди. И тут уж пошел браниться обстоятельно и со вкусом, ибо буйные соседи крепко насолили Аргосмиру в давние времена и продолжали пакостить во времена нынешние.

– Бернидийцы поклоняются Морскому Старцу, – гневался твердый в вере дед, – и его дочерям, этим хвостатым девкам – дори-а-дау! А храмов истинных богов у них и вовсе нету! Так ведь?

Шерайс усмехнулся про себя (да в Гурлиане все побережье втайне молится Морскому Старцу!), но ответил серьезно:

– Не совсем так, добрый человек. Храмы истинных богов есть на каждом из Семи Островов, хотя древняя ложная вера действительно сильна в сердцах наших заморских соседей. И Круг подает своим подданным дурной пример. Чего стоит, например, кощунственный обычай, заведенный на острове Вайаниди Тагиором: сегодня, в день, когда Гурлиан, Грайан и Силуран благодарят богов за их милости, на Вайаниди начались собачьи бои! Да-да, именно в этот день, раз в два года, начинаются состязания, ради которых со всего света приезжают на Высокий остров любители боевых псов со своими питомцами!

– Тьфу, срамота! – осерчал дед.

Внезапно от входа послышалось:

– Оно, конечно, срамота, а только и нам гордиться нечем. На Вайаниди, небось, храмы каменные, а не вроде дровяного сарая!

Старик и жрец разом обернулись. Оба были изумлены так, словно с ними заговорил дверной косяк.

Нищий, нагло посмевший влезть в их разговор, ничуть не смутился под взглядом жреца. Это был средних лет бродяга, тощий, смуглый, с грязными черными патлами до плеч и сломанным носом. Шерайс никогда не видел его возле своего храма.

– Что, не так? – хладнокровно продолжил нищий. – Весь город говорит, что жрецы просили у короля денег на каменные храмы, а король отказал.

Шерайс растерялся, а старик зло поджал губы: как смеет всякая шваль лезть в его благородную беседу со жрецом?!

– Идем! – скомандовал он внуку и, подхватив корзину со щенком, надменно прошествовал мимо сидящих на земле нищих.

Шерайс проводил его взглядом, затем посмотрел на медяк, лежащий на краю жертвенника. У жрецов есть примета: первую полученную монету надо отдать нищим, тогда весь день будут щедрые пожертвования…

Он подбросил медный кругляш на ладони и швырнул за порог. Нищие бросились ловить подачку, но проворнее всех оказался смуглый наглец. Он левой рукой поймал монету на лету, а правой ударил рябого горбуна, который чуть не перехватил медяк. Как ни странно, нищие не набросились на него с гневными воплями – отшатнулись, притихли… Странно! Сколько раз видел Шерайс, как эта воронья стая с бранью гнала прочь чужаков…

А смуглый нищий поднял на жреца холодные, недобрые, совсем не нищенские глаза.

Мороз пробежал по спине Шерайса. И он подумал, что старая примета может солгать…

* * *

– В этом году процессия не только обойдет храмы, но и спустится к морю, на верфи…

– Знаю, корабли благословлять. Дурацкая отцовская затея…

Принц Ульфест лежал на ложе, накрытом медвежьей шкурой. Руки забросил за голову, злой взгляд устремил в потолок. Серая шелковая маска валялась рядом на полу.

Венчигир не удивлялся скверному настроению двоюродного брата. Тот вообще терпеть не мог парадные церемонии, а уж перед торжественным шествием по городу вообще готов был рычать на каждого, кто попадется под руку.

А из-за чего рычать? Такое красивое зрелище! И делать ничего не надо, знай сиди в носилках, отделанных перламутром, да поглядывай на толпу сквозь прорези маски.

Венчигир прикрыл глаза и представил себе толпу, галдящую, веселую, напирающую на выставленные вдоль улицы деревянные ограждения… а стражники шугают самых настырных зевак…

Интересно, как все это выглядит сверху, с перламутровых носилок? Каково это – быть в сердце шествия… нет, самому быть этим сердцем?

Впереди – музыканты, за ними – нарядные дамы и кавалеры… жрецы восьмого, дворцового храма… но все взгляды прикованы не к ним, а к носилкам, что плывут над толпой.

На золотых – король, правящий страной.

На черных – король-отец, еще при жизни, по гурлианскому обычаю, уступивший сыну престол и помогающий ему в правлении мудрыми советами.

На перламутровых – наследник, приобщающийся к мудрости отца и деда.

Трое соправителей. Фигуры на носилках, застывшие в пышном величии, истинное воплощение власти: вот она, совсем близко – но взгляд обрывается на жесткой парче, на сверкающих драгоценных камнях, на масках, скрывающих лица.

Правители Гурлиана не появляются перед подданными без масок. Ульфест сказал как-то, что в основе этой традиции лежит трусость: трое правителей боятся сглаза. Может, и так, но как она красива, эта традиция, как впечатляюще смотрятся повелители!

Рядом с каждыми носилками, приотстав на шаг, медленно едут верхом по две придворные красавицы, жены или дочери приближенных короля, цвет и гордость двора. В народе их прозвали Щедрыми Дамами. У каждой к седлу приторочены два парчовых кошеля. Дамы осыпают носилки пшеничными зернами, а в толпу швыряют пригоршни мелких монет. Как утверждают летописцы, этот древний обряд символизирует дары, которые народ приносит трем правителям, и благодеяния, которыми правители оделяют свой добрый народ.

Звучит это достойно и выглядит благородно. Но что творится перед праздником, когда избираются шесть счастливиц, которым предстоит украсить собою процессию… Вот где интриги, вот где борьба, вот где хитросплетения уловок, вот где бьющие фонтаном зависть, ненависть и ревность! До убийства, правда, пока не доходило, но снотворные и слабительные зелья соперницам подливались неоднократно, да и расцарапанными хорошенькими мордашками дворец было не удивить.

Каждый год перед праздником аргосмирская золотая молодежь веселилась, держа пари: какой из красавиц удастся на этот раз стать Щедрой Дамой?

Но на одну женщину никто не ставил. Неинтересно. И так все знали, что Айла Белая Ночь поедет слева от перламутровых носилок на длинногривой золотисто-рыжей лошадке.

Венчигиру показалось, что прекрасная всадница рядом, смотрит на него сверху вниз… нет, не на него, куда-то за плечо, словно он, Венчигир, не один из самых блестящих придворных юношей, а пустое место.

Ну и ладно. Не очень-то и надо. Ему и самому, может, совсем другая по душе!..

– Ульфест, – спросил принца его кузен, стараясь, чтобы голос не дрогнул, – а кто сегодня поедет рядом с твоими носилками?

Принц нахмурился, припоминая.

– Поедет Юнверта, племянница Хранителя города. И старшая внучка советника по торговле… забыл, как ее зовут. Она недавно при дворе. Хорошенькая.

– Да ты что?.. – изумился Венчигир. – Неужели Айла в этом году поедет возле золотых носилок? Вы что, поссорились?

– Айла вообще не поедет, – равнодушно отозвался принц. – У нее зубы болят.

Последовало короткое молчание, затем Венчигир неуверенно сказал:

– Шуточки у тебя… какие-то…

– У меня? Шуточки? – обиделся принц. – Меня собираются таскать по городу, как дрессированного медведя! Я должен буду в семи храмах совершать один и тот же обряд, жест в жест! Причем обязательно молча, потому что какой-то идиот выдумал, что это не к добру – заговорить во время шествия… И ты считаешь, что меня тянет на шуточки?

– Ульфест, если бы ты сказал, что на дворцовую площадь прискакала Клыкастая Жаба и человечьим голосом потребовала топорик твоего отца, я, может, и поверил бы. Но чтобы Айла… из-за какого-то зуба…

– Сразу видно, что у тебя никогда не болели зубы, – хмыкнул принц.

Венчигир недоверчиво покачал головой и перевел разговор на другую тему:

– Ты посылал вчера к трактирщику Арузу? Что он тебе ответил насчет «невидимой стражи»?

Принц оживился, сел на постели:

– Прислал писульку… эх, надо бы его самого во дворец приволочь, чтобы вслух про каждого человека объяснил!

– Во дворец его часто водить опасно. Заметят, начнут задавать вопросы…

Венчигир опасливо повел плечами. Ему не нравилась затея двоюродного брата о восстановлении городской сети осведомителей. Уж очень нервно относится к «невидимой страже» король-отец, дед Ульфеста и Венчигира.

– Знаю. Ничего, вот схлынет маета с праздником, я все-таки с мерзавцем разберусь.

– А что с его письмом не так?

– Все не так. Значится у него в списке нищий по кличке Говорун. Рядом с именем приписано: «Глухонемой, но читает по губам, а я его понимаю».

– Если это правда, то хорошо придумано. Глухонемых обычно не замечают.

– Еще в списке некая Юнтагилла Маленькая Звезда, почтенная матушка пекаря с Тележной улицы…

– Ну и что? У пекаря наверняка полно покупателей… где и поболтать, как не в лавке? Такие тетушки-сплетницы много знают…

Венчигир умолк под насмешливым взглядом принца.

– А хочешь, – предложил Ульфест, – побьемся об заклад, что пошлю я завтра Прешката на Тележную улицу – и окажется, что почтенная матушка пекаря либо от дряхлости растеряла последний ум, либо давно хворает и из комнаты не выходит?

– Нет, об заклад биться не стану. Думаешь, он тебе нарочно подсовывает калечных-увечных?

– Просто называет таких людей, которых не так просто проверить. Ну, как проверишь немого нищего?

– А зачем ему морочить нам голову?

– Скорее всего, боится моего отца… и деда, особенно деда. Для старого хрыча что «невидимая стража», что чума во дворце!

– Осторожничает…

– Трусит!.. – Внезапно лицо принца расплылась в мечтательно-хитрой улыбке. – Может, подбросить дедуле подметное письмо: мол, государь-отец, злодеи вынашивают коварный план: когда процессия пойдет по одной из улиц, убийца с крыши выстрелит в твою царственную персону… Не отменит ли дедуля с перепугу треклятое шествие?

– Эй, забудь! – встревожился Венчигир. – Представляешь, какой шум поднимется? Каждый за каждым следить начнет… ни ты, ни я шагу не ступим без присмотра! А я, между прочим, собирался… э-э… устремиться туда, куда влечет меня нежное сердце!

– Счастливец! – позавидовал принц. – Захотел по бабам – пошел по бабам. Лишь бы из дворца незаметно выскользнуть, а дальше сам себе хозяин. А мне придется весь день изображать чучело в парадных носилках! Хотя мне, между прочим, тоже есть куда устремиться!

– Вечером устремишься, – утешил кузена Венчигир. – Вот шествие вернется во дворец, все устанут, не до тебя будет…

– Вечером… – сказал принц тоскливо. Он поднял с ковра серую шелковую маску, украшенную длинной бахромой, и посмотрел на нее так, словно не мог понять, как эта мерзкая вещь попала в его спальню.

* * *

– Нет, о упрямая коза, ты не пойдешь в город в этих штанах и рубахе! Сегодня праздник, даже последний мусорщик старается выглядеть наряднее. И пусть я умру от удара ослиного копыта и буду похоронен в одной яме с дохлым шакалом, если отпущу дочь великого правителя из дома в столь жалком виде!

– Я не упрямая коза, о дерзкий Рахсан! Уважай дочь своего повелителя! И не говори мне, что притащил сюда праздничный наррабанский наряд! Я не надену алые шаровары, расшитые золотой нитью! И башмачки с загнутыми носками! И атласную кофту с колокольчиками на рукавах! И платок с павлинами и цветами! Сам напяль на себя все это, о старец, растерявший ум на тропах жизни!

– Будь ты моей дочерью или внучкой, о позор породившего тебя, я знал бы, как наказать тебя за эти слова. Чем тебе не по нраву одежда, которую носят достойные девушки, истинное украшение твоей родины?

– Будь я твоей дочерью или внучкой, о Рахсан-дэр, я взмолилась бы богам, чтобы они превратили меня в мышь! Эта одежда не нравится мне тем, что во всем Аргосмире такое надену только я! Не хочу, чтобы прохожие оглядывались на меня и радовались приезду бродячего цирка!

– Я боялся, что ты так и скажешь, о проклятье моей старости! Потому и не принес наряд, достойный твоей высокой крови. Но взгляни на это покрывало, о жемчужина моего старого сердца! Разве оно не нарядно, разве не радует взгляд изысканными узорами? Оно даже нищенку превратит в принцессу, если та набросит его поверх лохмотьев!

Шенги, стоя на пороге, любовался спором девчонки и старика. Охотник не так хорошо знал наррабанский, чтобы понять орлиный клекот вельможи и сорочье стрекотание девочки. Но уж очень забавно выглядели эти двое.

Да, Рахсан-дэру не позавидуешь! Нелегкую ношу возложил на него Светоч Наррабана – разыскать юную принцессу, сбежавшую из дворца, чтобы стать ученицей Подгорного Охотника. И не вернуть ее домой (с этим старый вельможа справился бы легко), а остаться при ней и взять на себя заботу о том, чтобы девочка выросла достойной дочерью своего царственного отца.

Оба заметили Шенги, смутились, замолчали.

– Доброе утро, почтенный Рахсан-дэр! – улыбнулся Охотник. – Как видишь, эта пичуга здорова. Я же обещал тебе это вчера!

Нитха и впрямь выглядела чудесно. На смуглом личике алел румянец, темные глаза весело блестели… ну, никаких следов того, что вчера она, измученная до полусмерти, брела по плечи в ледяной воде. Гильдия знала толк в целебных снадобьях!

– О да! – сварливо отозвался наррабанец. – Она здорова, чего не скажешь обо мне! После каждой беседы с этим юным чудовищем я чувствую, как черные щупальца Гхуруха оплетают мою измученную душу.

– Не жди от меня сочувствия, почтенный Рахсан-дэр. Ты заботишься об одном юном чудовище, а у меня в учениках их трое… Чем на этот раз тебе не угодило это невозможное существо?

Рахсан-дэр коротко изложил суть спора и предъявил покрывало.

– Ты совершенно прав! – твердо сказал Охотник. – Если в праздник мои ученики появятся на улице в старой одежде, весь город будет говорить, что Совиная Лапа обнищал, а Гильдия разорилась. Я как раз привел портного с соседней улицы и его подмастерьев. Они принесли ворох одежды и подгонят ее на нас, чтоб ловко сидела. Кстати, девчонка, сегодня ты будешь в платье. Штаны и рубаха – дорожная одежда!

По личику Нитхи скользнула раздраженная гримаска: за три года она так и не привыкла носить платье. Каким бы длинным оно ни было, юной наррабанке казалось, что ее ноги обнажены. Но девочка не стала спорить, ответила кротко:

– Да, учитель.

– И покрывало, я думаю, к платью отлично пойдет, – улыбнулся Шенги.

Старик поспешил закрепить свою маленькую победу:

– Полагаю, почтенный Охотник, Нитхе-шиу ни к чему посещать храмы чужих богов. Пока ты вместе с юношами будешь приносить жертвы, мы с дочерью Светоча займемся чем-нибудь достойным, полезным и приятным. Например, посетим лавку книготорговца и приобретем несколько книг, которые оросят душу благородной девицы дождем мудрости.

– Такая лавка есть рядом с храмом Того, Кто Повелевает Ветрами, – кивнул Шенги.

Нитха заставила себя произнести милостивым тоном королевы:

– Ты прав, Рахсан-дэр, так и поступим… – И тут же все испортила, ляпнув: – Подожди, я сбегаю наверх, возьму котомку, чтоб было в чем тащить книги.

Рахсан-дэр посерел от негодования.

– И я слышу такое из уст дочери Светоча?! Разве Нитха-шиу не видит, что со мною нет слуг? Неужели мне доведется увидеть, как царственная дева… подобно рабыне… своими руками… О-о, Гарх-то-Горх, видишь ли ты это?! О-о, пусть мне, жалкому псу, отрежут ухо в знак позора и поношения, раз я не сумел внушить моей госпоже такие простые понятия!..

– Нет-нет, – поспешно поправилась Нитха. – Я хотела сказать – отдам распоряжения! – И побежала вверх по лестнице. Вслед ей полетело гневное:

– Скажи мне, о недостойная дочь великих предков, что говорит «Тропа благочестия и добродетели» о ноше знатных девушек?

– Сейчас-сейчас! – донеслось сверху. – Только распоряжусь!

* * *

Тощий надменный подмастерье портного был оскорблен, словно вельможа, которому велели взять вилы и убрать навоз в хлеву. Ему, почти что уже мастеру, приказано было принарядить раба! Но заказчик есть заказчик. И подмастерье орудовал иглой, дошивая прямо на белобрысом юнце рубаху и стараясь, чтобы ворот не слишком открывал ошейник.

Дайру не мог дождаться, пока портняжка закончит работу. Надоело стоять не шевелясь, а при любом движении игла злорадно вонзалась в кожу. Да еще портняжка начинал вопить, что ему мешают работать. Позади скрипнула дверь, и знакомый голосок торопливо произнес:

– Как пойдем в город, не забудь взять свою котомку.

– Это еще зачем? – поинтересовался Дайру, не поворачивая головы.

– Рахсан-дэр грозится купить мне кучу книжищ.

– А я их должен за вами таскать? Угу. Мечтаю об этом, как об удавке палача.

– Да-а-айру!

– Что – «Да-а-айру»? Хочешь мною командовать – выходи замуж за Витудага. Станешь мне хозяйкой – ну, тогда…

– Ой, траста гэрр, что ты такое бренчишь? Ну Дайру!.. Ну, пожалуйста!..

– И не старайся. Нургидана попроси.

– Ты что, Нургидана не знаешь? Ну Да-а-айру!

– Не скули.

– А давай так: вот пойдем за Грань, будет твоя очередь костром заниматься – я вместо тебя хворост соберу.

– И приготовишь еду.

– Вымогатель!

– Не хочешь – как хочешь, – пожал плечами Дайру – и тут же его клюнула мстительная игла.

– Стой смирно! – прошипел подмастерье портного.

– Договорились! – поспешно сказала Нитха. – Ой, чуть не забыла… что сказано в «Тропе благочестия и добродетели» о ноше знатных девушек?

Дайру с ходу процитировал на хорошем наррабанском:

«О дочь высокородного отца, руки твои не должны знать ноши тяжелее, чем цветок или веер, и лишь тогда, когда рядом нет служанки, дозволено тебе держать над собою зонт…»

– Ах да, спасибо…

Нитха не закрыла за собою дверь, и Дайру услышал ее удаляющийся голос:

– Все в порядке, Рахсан-дэр, я отдала приказание. Кстати, ты спрашивал меня об этом красивом отрывке из «Тропы благочестия и добродетели»…

* * *

Аруз Золотая Муха, пыхтя, приставлял к стене длинную лестницу. Приставил, пнул для надежности – крепко ли встала?

– И зачем она тут? – поинтересовался за его плечом знакомый голос.

На лице хозяина трактира мелькнуло раздражение, но сразу исчезло. Аруз обернулся, его круглая физиономия засветилась доброжелательностью и благодушием:

– Да хранят тебя Безликие, Щегол… и тебя, Кудлатый, тоже! Да отвратятся ваши души от дурного!

– Э-э… спасибо, тебе того же… – Щегол растерянно обернулся к своему плечистому спутнику. – Слушай, нам Аруза не подменили? Что-то очень приветливый.

– Подменили? – хохотнул Кудлатый. – Разве что из чужих земель двойника привезли, в Гурлиане второе такое брюхо вряд ли сыщется. А что ласков, так ведь сегодня праздник!

– А-а!.. Ну, и тебя со светлым днем, Аруз, да не допустят Безымянные твоего разорения. А все-таки зачем лестница?

Аруз любовно окинул взглядом бревенчатую стену с прислоненной к ней лестницей.

– Это я сегодня крышу продаю. Всего два медяка – и карабкайся наверх. Не сейчас, а когда мимо пойдет шествие.

– Так разве ж оно мимо твоего трактира пройдет?

– Ну, почти… По Тележной улице направятся в храм Того, Кто Колеблет Морские Волны, это третье святилище на их пути будет, – снизошел трактирщик к неосведомленности парня, который в столице бывал от случая к случаю. – И хвала богам, что не мимо нас, а то бы у меня толпа ограду снесла! А с крыши как раз главное и можно разглядеть…

– Любопытно бы глянуть, а? – покосился Щегол на своего молчаливого спутника.

Ответная ухмылка почти утонула в курчавой бороде:

– Я бы пожалел на это зрелище пары медяков.

– А я – нет, – мечтательно сощурился синеглазый юноша. – Ни разу же не видел! Король – в золотой парче, в маске с рубинами… а Щедрые Дамы… эх! – Он глянул на хозяина цепко и пристально, заговорил деловым тоном: – У меня к тебе дело, Аруз!

– Никаких дел! – испугался тот. – Не желаю из-за тебя гневить Жабье Рыло. Сегодня праздник, люди радуются, а я должен от страха трястись? Дай ты мне хоть завтрашнее утро встретить без ножа под лопаткой!

– Даже этим дело пахнет? – встревожился Кудлатый.

– А то! Щегол сопляк, но ты-то взрослый мужик! Должен соображать, что это такое – разгневать «ночного короля».

Аруз последний раз пытался образумить дерзкого юнца. Да, мальчишка – удачливый и наглый вор, но трактирщик знал, как быстро иссякает удача у тех, кто идет против воли Жабьего Рыла. К тому же Щегол и Кудлатый были в городе чужаками, появлялись неизвестно откуда и пропадали невесть куда, а потому вдвойне должны были опасаться гнева воровского «правителя».

– «Ночной король» только в городе хозяин, а мне скоро отсюда сваливать, – примирительно вставил юнец. – За городскими воротами меня никакое Рыло не достанет.

– Ты сначала дойди до ворот, мальчишка! – не удержался Аруз.

– Хозяин дело говорит, – кивнул Кудлатый. – В городе сейчас неразбериха да сумятица. Получим в толпе по клинку в бок – не увидим, от кого и за что…

– И покупать я у тебя ничего не стану! – твердо подвел черту Аруз.

– А кто-то что продает? – изумился Щегол. – Я хотел кое-что узнать, и не задаром!

На ладони нахального юнца сверкнула золотая монета. Глаза трактирщика сверкнули ответным блеском.

– Это мне та компания дала, – ухмыльнулся Щегол. – Ученики Совиной Лапы, с которыми мы у тебя трапезную разнесли.

– Помню, – откликнулся Аруз подобревшим голосом. (О драке в трактире, так славно себя окупившей, у хозяина остались самые теплые воспоминания.)

– Я ее так и не разменял. И тебе отдам целенькую, как скромница в брачную ночь, если поможешь мне разыскать одного человечка. Он где-то в городе прячется. А мне бы с ним только поговорить.

– В городе много кто прячется. – Аруз не сводил глаз с монеты. – С чего ты взял, что я твоего человечка знаю?

– Уж такой вы народ, трактирщики, – пожал плечами Щегол. – Не сумеешь мне помочь – другого найду. В городе полным-полно людей, которые не откажутся от полновесной золотой монеты.

Аруз кивнул. Уж в чем, в чем, а в этом он не сомневался.

– Кого хоть ищешь? – Голос трактирщика был полон мрачных подозрений.

– На Серебряном подворье жил алхимик Эйбунш. А теперь не живет. Мне бы с ним словечком перемолвиться.

Тепло исчезло из глаз Аруза.

– Эйбунш? Первый раз про такого слышу. А за каким демоном он тебе нужен?

– Да смешная история…

– А ты расскажи, расскажи, я тоже посмеяться люблю…

Щегол махнул рукой, словно сам смущаясь того, что сейчас расскажет ерунду.

– Помнишь, я у тебя в «Шумном веселье» познакомился с Умменесом? Он на Серебряном подворье служит у бернидийского посланника…

– Помню.

– Сдружились мы. Как-то был он без гроша, а я при деньгах. Гуляем за мой счет, а ему завидно. Вот он меня и спрашивает: хотел бы я иметь такое зелье, чтоб любая баба забыла ради меня белый свет, готова была сапоги мне целовать? Я отвечаю: а кто ж такого не хочет? Он рассказал, что живет на Серебряном подворье ученый чудак из свиты Хастана. Алхимик. Вот он такое стряпает. А я говорю: бренчишь, как мешок с оловянной посудой!

– Ясное дело, бренчит.

– Я так и сказал, а Умменес обиделся. Пошли, говорит, покажу кое-что. Вышли на задний двор… мы в «Павлиньем пере» сидели. Там пес на привязи – зверюга! Нас увидел – взревел, цепь натянул, аж на задние лапы встает…

– Ну? – заинтересовался Аруз.

– Достает Умменес какую-то синюю крупинку, спрашивает: видишь? Подходит к псу на длину цепи. Тот аж хрипит в ошейнике от ярости, пасть разевает. Вот в пасть Умменес и кинул крупинку. Пес ее и проглотить, наверное, не успел, только на языке почуял…

– И что?

– Хлопнулся на пузо, к Умменесу тянется, скулит. Умменес сел на корточки, чешет пса за ухом, а тот ему от восторга всю рожу облизал! Потом Умменес встал да пошел прочь, а пес ему вслед скулит навзрыд: мол, зачем ты меня бросаешь, дорогой мой человек?.. А Умменес смеется: «Скажи, Щегол, спасибо, что я эту крупинку не тебе в вино бросил! Бегал бы ты за мною следом, обещал бы любые деньги за один мой ласковый взгляд!..»

– И ты не съездил ему по уху?

– Хотел съездить. Но очень уж захотелось получить зелье!

– Тебе-то оно зачем? Ты парень красивый, веселый, с девками ладишь…

– С девками – да, а со сторожевыми псами – не всегда, – напрямик сказал Щегол. – Короче, оказалось, что зелье алхимик варит тайком от своего господина. Заработать на стороне хочет. Эту крупинку он дал слуге, чтоб тот нашел денежного человека и показал, как действует зелье. И если, мол, денежный человек себе такое закажет, то каждая крупинка будет стоить шесть золотых.

– Сколько?! – охнул трактирщик.

– Дорого, не спорю. Но с такой крупинкой я свои деньги за один вечер верну и в барыше буду. Дал я Умменесу шесть золотых, но предупредил: получу либо зелье, либо деньги в двойном размере. А иначе с ним не я толковать буду, а Кудлатый.

– Сурово ты его, – одобрил Аруз.

– Прихожу вчера за зельем и узнаю, что оно готово и спрятано где-то в доме, но где – слуга не знает. А сам алхимик подался в бега. Тяпнул что-то у хозяев – и махнул хвостом.

– Вот так история! Плюнь ты, парень, на это зелье, выколачивай из Умменеса деньги. Пускай где хочет, там и достает!

– Ты, Аруз, толково рассудил, но мне сейчас нужно зелье, а не деньги.

– Смугляночка-наррабаночка? – проницательно спросил Аруз.

– Она самая, – сконфуженно кивнул Щегол. – Сам не знаю, чем она меня зацепила.

– Зацепила, да? – пропел рядом низкий хрипловатый голос.

Мужчины обернулись.

Как она сумела так неслышно возникнуть из-за угла – статная, рыжеволосая, в нарядном зеленом платье, с огромной шелковой розой у пояса…

– Зацепила, да? – насмешливо переспросила Лисонька. – Подумаешь! Зацепить могут и грабли! У тебя скверный вкус, Щегол!

Юноша виновато развел руками: мол, какой есть…

Тут во двор ввалилась компания моряков в синих холщовых рубахах. Они горланили и хлопали друг друга по плечам, они были веселыми и хмельными, они хотели мяса и вина, с ними все было просто и понятно. Аруз устремился к ним, словно навстречу спасению:

– Удачен ваш путь, храбрые мореходы! Хоть и далеко вы забрели от порта, но вам ли бояться дальних дорог? Зато сейчас вы достигли Счастливого Острова!

Моряки с готовностью последовали за хозяином в дом. Лисонька направилась было за ними… но остановилась, обернулась к юноше, шепнула загадочно и жарко:

– Не того просишь о помощи!

– Ты знаешь, где найти алхимика? – вскинулся Щегол.

– Может, и знаю, но всякому знанию своя цена! – засмеялась Лисонька и легко взбежала на крыльцо.

– Я за ценой не постою, – улыбнулся юноша. – Пошли, поглядим, что у нее за товар.

В этот миг под крыльцом завозилось что-то живое.

Кудлатый схватился за нож, Щегол напрягся… Но тут же оба расхохотались, потому что из-под крыльца высунулась смешная чумазая мордашка с курносым носом и огромными глазищами.

– Чешуйка, с праздником тебя! – весело сказал Щегол.

Беспризорник, уже выбравшийся из своего укрытия, засиял, словно солнышко в луже. Чешуйка искренне восхищался Щеглом. Такой дерзкий, веселый, бесстрашный… и такой щедрый! Сколько раз не жалел медяка, а один раз накормил от пуза!

– Со светлым праздником, господин и… и другой господин! – бодро заявил беспризорник, потирая остренький подбородок, который делал его треугольное личико похожим на мордочку лесного зверька.

Вид у бродяжки был совсем не праздничный: чья-то поношенная рубаха, доходившая мальчугану ниже колен, была по-матросски подпоясана веревкой. Из-под подола торчали босые ноги, грязные и исцарапанные.

– А ведь раньше у него этой рубахи не было, – припомнил Кудлатый. – Он в мешке проделал дырки для головы и рук и так бегал…

– Да ты прифрантился ради праздника! – умилился Щегол. – Ну, так заодно угостись!

Он швырнул мальчугану монету и поднялся на крыльцо. Кудлатый последовал за ним.

Чешуйка поймал подачку на лету – и едва не заскулил от разочарования. Монета была неправильная! Значки на ней ничего не говорили неграмотному мальчишке, но цвет был совершенно не медный, тускло-серый.

Если бы монету дал кто-нибудь другой, беспризорник забросил бы ее подальше, вслух помянув Хозяйку Болота. Чешуйке приходилось слышать, как туго приходится тому, у кого находили фальшивые деньги.

Но это же Щегол!..

Чешуйка решил рискнуть. Завидев бредущего через двор конюха, он издали показал ему монетку:

– Глянь-ка, чего у меня!..

Конюх вгляделся.

– Ишь ты, вроде серебро! – сказал он удивленно – и тут же продолжил фальшиво-ласковым голосом: – Ну-ка, дай поближе глянуть…

Чешуйка метнулся в сторону и с безопасного расстояния скорчил конюху рожу. Серебро!..

* * *

Притихли ссоры, оборвались на полуслове хвастливые матросские байки, перестали греметь костяшками игроки в «радугу». Власть в трактире захватил волнующе низкий, страстный голос женщины, закачавший все сердца на упругих волнах песни:

По тебе затосковала.

Все забавы – прочь!

Буду чайкой у причала

Биться день и ночь,

Буду я попутный ветер

В парус зазывать,

Буду солнечные сети

Над водой сплетать.

И в тоске неутолимой

Крик летит, маня:

«На причал сойди, любимый,

Обними меня!»

Лисонька скользила меж столами – и при последних словах песни остановилась возле Щегла, который замер, не донеся до губ чашу с вином.

«Как он смотрит на меня! О Безликие, как смотрит! Почти совсем как раньше, тогда…

Вот именно. Почти…»

Подвыпившие, празднично настроенные гости восторженно орали и стучали по столам. Поэтому только Кудлатый, сидевший рядом со Щеглом, сумел расслышать то, что девушка сказала его спутнику:

– Я научу тебя, как найти алхимика. Но не за деньги. Приходи в сарайчик… ну, ты знаешь… Один раз, самый последний. Со мной тебе не понадобится любовное зелье.

И поплыла меж столами к выходу.

Глаза юноши, и без того раззадоренного песней, засветились лукаво и весело.

– Хорошая плата, достойная. Жди меня тут, я попрощаюсь и вернусь.

Кудлатый попытался возразить, но Щегол уже встал и двинулся следом за девушкой.

Его спутник с досадой уставился в окно. Ему был виден двор, стена сарая, приоткрытая дверь. Видно было, как, перейдя двор, в эту дверь вошла рыжеволосая девушка в зеленом платье. Вскоре туда же с довольным видом нырнул Щегол.

Кудлатый тихо выругался, хлебнул вина и принялся терпеливо ждать, не сводя глаз с окна, чтобы не упустить момент, когда этот неосторожный мальчишка покинет сарай.

* * *

Вряд ли Кудлатый был бы так терпелив, если бы знал, что еще во время песни Лисоньки в сарай вошли двое дюжих верзил, по виду – уличные головорезы (причем это был тот случай, когда внешность честно говорила о сути человека).

Перешагнув порог, Лисонька коротко и тихо бросила им несколько слов и шагнула в сторонку, чтобы не мешать драке.

Впрочем, драки почти не было. Щегол, не ожидавший опасности, зашел с залитого солнцем двора в полумрак сарая – и сразу на него навалились, заткнули рот, сбили с ног…

Парень отбивался, как мог. Пока ему вязали руки, успел заехать каблуком во что-то мягкое (судя по вскрику и черному словцу, заехал удачно). Но те, в чьи лапы он угодил, знали свое ремесло. Щегла деловито скрутили по рукам и ногам, в рот вбили кляп.

Один из верзил поднял в дальнем углу сарая сплетенный из лозы щит. Сверху щит был присыпан землей – в полутьме и не разобрать, что это не часть земляного пола, а крышка погреба. В этот погреб головорезы спихнули свою жертву и водворили щит на место.

Затем один из них отодвинул доску в дальней стене сарая и, махнув на прощанье Лисоньке, выбрался наружу. Второй последовал за сообщником. Оба знали, что ни со двора, ни из окна трактира их не увидеть…

Все это время девушка, подобрав под себя ноги, сидела на широком топчане, где обычно устраивались здешние шлюхи со своими «дружками на раз». За все время схватки она не издала ни звука.

Но когда мужчины ушли – не удержалась, подбежала к тайнику, приподняла край плетеного щита и злорадно сообщила в черную яму:

– Тебя не убьют, мерзавец! Надо бы, но не убьют! Жабье Рыло денег на ветер не бросает, тебя продадут за море! И я желаю тебе попасть в лапы самой сварливой, жестокой, старой, уродливой и похотливой хозяйке!

Вернув щит на место, девушка вернулась на топчан, растрепала свои рыжие волосы, расшнуровала платье на груди и терпеливо стала ждать – когда же Кудлатый забеспокоится и придет искать своего приятеля?..

* * *

Прощаться с летом – так уж прощаться, чтоб потом всю зиму сладко вспоминать золотые, насквозь прогретые солнцем денечки!

По погоде на День Всех Богов загадывали, будет ли удачен год до следующего праздника. Если верить этой примете, на Аргосмир должна была снизойти долгая череда удач.

Город прифрантился. Жители побогаче вытащили из чуланов ярко раскрашенные деревянные цветы, сберегаемые с прошлого праздника, и прицепили над входами в свои дома. Те, кто победнее, еще с вечера принесли из-за городских ворот охапки цветов и зеленых ветвей (не еловых, храни Безликие, конечно же, не еловых, не траурных!), всю ночь продержали зелень в корыте с водой, а наутро, как умели, украсили свои двери и окна.

Но на улице, по которой шел сейчас Шенги с друзьями, этим, как выразился Фитиль, сеном даже не пахло. Это был квартал ремесленников и торговцев средней руки, и каждый старался показать соседям, что дела у него идут хорошо. Так что вокруг пестрели красками и позолотой деревянные цветы и ветви, колыхались алые и синие ленты.

– Сегодня принято обходить все семь храмов, – с удовольствием рассказывал Шенги своим нарядным, умытым, причесанным ученикам. – Правда, в наши дни мало кто соблюдает старые обряды, но раз уж попали в столицу в праздник, сделаем все толком.

– У нас работа опасная, благоволение богов не помешает, – солидно поддакнул Нургидан.

Шенги, скрыв усмешку, кивнул:

– Здесь, на побережье, – четыре храма. Да еще три – восточнее, ближе к дворцу. Из здешних друг с другом спорят в богатстве два храма: Того, Кто Колеблет Морские Волны, – туда мы сейчас идем – и Того, Кто Повелевает Ветрами.

– Понятно, – фыркнул Дайру, – как раз возле порта и пристроились.

– Они очень, очень пышные, но им не тягаться с теми, что ближе к дворцу. Вот, скажем, храм Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней…

– Это который рядом с памятником Королю-Основателю? – брякнул Нургидан. – Ага, красивый. Купол – как сложенные ладони…

– А ты откуда знаешь? – удивился Шенги.

Нургидан растерялся: как объяснишь, что он делал возле королевского дворца?

Нитха поспешила выручить друга:

– Когда Глава Гильдии болел и лежал во дворце, я бегала узнавать, как он себя чувствует. Тогда и храм видела… Не заходила я внутрь, не заходила, – покосилась она на встревоженного Рахсан-дэра. – Полюбовалась, пока мимо бежала! А потом рассказала ребятам.

– Да, он красив, – кивнул Шенги. – Но мне больше нравится храм Того, Кто Одевает Землю Травой, там дивная резьба. Он стоит у входа в Лунные Сады… вот туда мы обязательно зайдем! Там садовники воистину творят чудеса! Мне особенно нравится уголок, который называется «цветник дори-а-дау».

– Дори-а-дау? – с недоумением повторила Нитха. – «Красавица из глубины»?

– Да, так в старину называли дочерей Морского Старца, подводных хозяек.

– И сейчас называют, – ухмыльнулся Фитиль. Он шел чуть позади и сам себе удивлялся: зачем он прибился к этой компании? Ему бы подцепить девчонку да закатиться с нею в трактир! Чего ради он тащится за этой дружной стайкой?

А Шенги продолжал рассказывать про «цветник дори-а-дау»:

– Садовники усыпали там землю чистым крупным песком, как на морском дне, поставили настоящие кусты кораллов, оплели их заморскими невиданными растениями – не отличить от водорослей! А главное, они что-то сделали со светом. Не знаю, в чем фокус, но свет там зыбкий, струящийся, словно глядишь сквозь воду…

Нитха мечтательно вздохнула, и Рахсан-дэр ревниво вмешался:

– Не сомневаюсь, что Лунные Сады прекрасны, и с нетерпением жду мгновения, когда смогу усладить их видом мои очи. Но если ты, уважаемый Охотник, чувствуешь красу того, что произрастает вокруг, тебе надо побывать на берегах Нарра-кай, величайшего и прекраснейшего из наррабанских озер. Все озеро – храм его хранительницы, богини Кай-шиу. Озерная Дева не принимает иных жертв, кроме цветов. Жрецы разводят вдоль берегов целые поля цветов, так подбирая сорта, чтобы цветение не прекращалось круглый год…

Дайру с интересом слушал рассказ – и в то же время поглядывал на Фитиля.

«Ух, какой колючий взгляд… Опять завидует, что ли? Бьюсь об заклад, ему охота сказать что-нибудь злющее. Но сегодня нельзя. Сегодня даже пьяный матрос, прежде чем разбить скамью о башку приятеля, скажет, наверное, что-нибудь вроде: „Не позволит ли господин его побеспокоить?..“ Впрочем, сказать гадость можно и с любезным видом. Интересно, кого он ужалит первым? Нургидана? Рахсан-дэра? Шенги?»

Но первым оказался ужален именно Дайру.

Фитиль обратился к нему любезно-снисходительным тоном, с участливой улыбочкой:

– Это все славно… но тебе-то чего по жаре через весь город тащиться? Помолиться можно и дома, боги услышат… а в храм тебя все равно не пустят.

Это был меткий удар. Дайру густо побагровел. Все правильно. Раб – домашняя скотина, а скотине не место там, где люди говорят с богами. Ни в один храм Дайру не пустят.

Нургидан шагнул к Фитилю, но Нитха удержала его за рукав: драку в светлый праздник учинять стыдно, а без мордобоя Дайру и сам за себя постоять сумеет.

Шенги тоже не стал вступаться, только усмехнулся, пытаясь угадать, что ответит грубияну его смышленый ученик.

Дайру и в самом деле быстро взял себя в руки. Глаза его еще были жесткими, но рот уже растянулся в улыбке, лишь самую малость фальшивой:

– А просто погулять по городу в славной компании разве плохо?.. Ах да! Я же совсем забыл… ты ведь спас мне жизнь в подземной реке, а я тебе даже спасибо не сказал! Моя бесконечная благодарность! – И юноша учтиво поклонился.

Фитиль вытаращил глаза, а умница Нитха тут же подхватила затею: вскинула руки по-наррабански к груди, закивала:

– Без тебя мы пропали бы, спасибо тебе!

Тут и до Нургидана дошло, он подхватил колючим голосом, плохо вяжущимся со словами:

– Помог ты нам вчера, спасибо…

Рахсан-дэр слегка удивился – с чего молодежи понадобилось именно сейчас благодарить вчерашнего спутника? – но ничего особо странного в этом не углядел. А Шенги закусил губу, чтобы не расхохотаться.

Охотник не благодарит напарника.

Сейчас ребята жестко поставили наглеца на место. Самым вежливым образом они сказали: да, мы побродили с тобой по складкам Подгорного Мира, но не вздумай считать себя нашим напарником. Ты для нас чужак, без спросу прибившийся к дружной компании. И терпим мы тебя только из учтивости…

Юные победители гордо прошествовали мимо остановившегося Фитиля. Рахсан-дэр, ничего не поняв, спокойно шел рядом с ними. А Шенги задержался возле молодого Охотника.

– Шустрые ученики, а? – Фитиль постарался спрятать обиду под ухмылкой.

– Ну, не они же первыми начали! – без враждебности откликнулся Шенги. – Что ты к Дайру привязался?

– Да я что, я ничего… – начал было Фитиль, но взглянул в доброжелательные глаза Охотника – и махнул рукой: – Так, злость взяла: еще ученики, браслет то ли будет, то ли нет… а уже команда, друг за дружку держатся.

Как и Дайру вчера, Шенги подумал: «А ведь завидует…»

– Хорошего напарника подобрать трудно, – сказал он понимающе. – Я вот с разными хорошими людьми по складкам ходил, а настоящая напарница была одна, до сих пор забыть не могу! А эти… знаешь, они первое время друг друга терпеть не могли, все норовили друг другу пакость учинить. А потом, со временем…

– Со временем, да… – задумчиво ответил молодой Охотник. – Только это самое «время» еще вытерпеть надо. Я же из Отребья. С кем ни попробую в паре ходить – нарываюсь на разные подковырки… Нехорош я, видите ли, уродился!

– А Дайру легче?

– А ты меня с рабом не равняй!

– Про тебя ходят слухи, что ты со всеми напарниками свары затеваешь…

– Просто успеваю первым! Как почую, что мне сейчас что-нибудь обидное скажут, или просто вижу, что глядят на меня сверху вниз… ну, я сам тороплюсь грубияна срезать. Мне и учитель говорил: если без драки не обойтись – бей первым!

Шенги хотел сказать, что он думает о напарнике, который норовит истолковать каждый твой взгляд как начало ссоры. Но его остановила теплая нотка в слове «учитель».

– Ты у кого обучался?

– У Джалидена Алмазного Ясеня из Рода Дейар! – гордо отчеканил Фитиль.

– У того, что погиб на Спутанных Тропах? Я слышал о нем много хорошего.

– Ха! Это был лучший в Гильдии Охотник! Уж получше тебя, даже не сомневайся!

– От него ты тоже в каждый миг ждал обиды?

– Да ты что, он же меня учил! Ну, строг был, выдрать мог… так это ж для моей пользы!

– Вот, – задумчиво сказал Шенги. – От других ты в каждом слове подвоха ищешь, а от учителя и трепка – не во зло… Слушай, а ты сам-то не думал взять ученика?

– Я?! – изумился Фитиль. – За каким демоном?

– Он глядел бы на тебя снизу вверх, а ты от него не ждал бы зла. А пока обучение идет, вы друг к другу привыкнете, к недостаткам притерпитесь… вот тебе и напарник!

– Да что ты за чушь несешь?

– Почему – чушь? Джарина так себе напарницу вырастила… Ох, глянь, мы же за разговором от наших совсем отстали. Давай-ка прибавим шагу!

Сбитый с толку Фитиль пошел быстрее, хотя только что собирался бросить Шенги и его дерзких сопляков. На ходу он размышлял над странными словами Совиной Лапы. Нет, на кой ему сдался ученик, а?!

* * *

Пока Кудлатый пил вино и поглядывал в распахнутое окно, за ним самим зорко приглядывали двое незнакомцев: мрачный наррабанец с серьгой в ухе и тощий лысоватый тип, смахивавший на голодную шелудивую дворнягу.

Наконец Кудлатый потерял терпение, подозвал служанку, расплатился за себя и Щегла и встал из-за стола. И тут же у него на пути встал незнакомец, похожий на дворового пса:

– Приятель, с праздником тебя!

– И тебя, – учтиво откликнулся Кудлатый, но незнакомец не сделал движения, чтобы его пропустить.

– Слышь, добрый человек, рассуди наш с дружком спор. Он говорит, что ихний Гарх-то-Горх его даже из Наррабана здесь углядит. А я говорю: не может такого быть, чтоб всякие заморские боги в нашей земле власть имели. Ежели ты заморский бог, так ты у себя за морем командуй, верно? А он говорит…

– Я не жрец, чтоб о богах судить, – сухо отозвался Кудлатый, стараясь не сорваться на грубость. – В храм зайдите да жреца спросите. А меня пропусти, я спешу.

Назойливый собеседник не посторонился.

– Да что наррабанцу в нашем храме делать? Он по-нашему и понимает-то через два слова на третье, где уж ему со жрецом умные беседы вести… Так вот, я ему и толкую: ежели этот самый Гарх-то-Горх…

Терпение Кудлатого лопнуло. И все же ради праздника он не влепил настырному «богослову» так, чтоб тот кувыркнулся через стол. Просто подхватил болтуна под мышки, поднял на воздух, переставил в сторонку – и пошел себе к выходу.

Но тут в его локоть вцепилась смуглая ручища.

– Ты трогать мой друг? – с сильным акцентом вопросил мрачный тип с серьгой. – Зачем?

– Клешню убери, крокодил наррабанский! – возмутился Кудлатый, рывком выдергивая локоть из наглой пятерни.

Наррабанец тут же забыл об обиде, нанесенной другу: появилась более животрепещущая тема для беседы.

– Я не крокодил! – возопил он, апеллируя к трактирному сброду, притихшему в предвкушении веселой драки. – Все посмотреть – я не крокодил! У крокодил есть зубы и хвост, а у меня нет хвост…

– Зубов у тебя сейчас тоже не будет! – рявкнул Кудлатый и от души врубил заморскому зануде.

Тот растянулся на столе.

– Да куда ж это годится – в такой день драться? – возмутился кто-то из угла. Вместе со словом увещевания в Кудлатого полетело оловянное блюдо. От блюда он увернулся, но на пути уже встали двое моряков, которые не прочь были поразмяться.

Некоторое время трактир оглашался звуками ударов, звоном посуды, треском мебели, воплями и вдохновенными тирадами, в которых Безликие поминались в таких выражениях, что любого жреца хватил бы удар. «Шумное веселье» сбросило на время оковы праздничного благочестия и зажило полнокровной яркой жизнью…

Когда потасовка угасла, Кудлатый (единственный из участников схватки, кто остался на ногах) пошел к двери, не обращая внимания на восхищенные взгляды тех, кто предпочли остаться зрителями.

В дверях его остановил Аруз.

– А платить?! – Пузо хозяина возмущенно колыхнулось под фартуком. – За посуду, за скамью разбитую!..

– О чью башку скамья разбилась, тот пусть и платит.

– Стражников позову!

Угроза подействовала на Кудлатого. Он извлек из кошелька несколько медяков, сунул трактирщику и поспешно вышел.

Аруз задумчиво глянул ему вслед:

«Крепкий парень. Может, взять его вышибалой, когда поймет, что остался без дружка?..»

А Кудлатый, не подозревая, что ему подыскали работу, пересек двор, задержался у входа в сарайчик, прислушался – вроде тихо? – и позвал:

– Эй, голуби, хватит ворковать!

– Голуби – на голубятне! – отозвался раздраженный женский голос. – Заходи, тут некому мешать!

Встревоженный мужчина распахнул дверь, остановился на пороге, окинул взглядом сарайчик и вопросительно обернулся к певице, которая сидела с ногами на деревянном топчане и переплетала растрепанную рыжую косу.

– Тоже мне голубь! – негодовала она. – Все перья бы выдрать этому голубку! Обнимать женщину – и называть ее чужим именем! Как ему, бесстыжему, еще никто глаза не выцарапал?

Лисонька говорила все громче, все взволнованнее: она представляла себе, как на дне земляной ямы бьется пленник, пытается освободиться от веревок, яростно мычит сквозь кляп. Чтобы заглушить это мычание, слышное только ей, женщина почти кричала:

– И на кой она ему, эта черномазая паршивка? Была бы хоть девка видная, а то ведь плюнуть не на что!

– Где Щегол? – тихо и страшно спросил Кудлатый.

– Где-где… к паскуде заморской побежал! Она сейчас у Лауруша гостит, так и…

– Врешь! Я со двора глаз не спускал…

– Так-таки и не спускал? – расхохоталась Лисонька. – А он хвастался, что тебя отвлекут, а ему знак дадут, что путь свободен. И еще сказал, что ему няньки надоели!

Коротко выругавшись, верзила шагнул назад и захлопнул дверь. В сарайчике стало почти темно, только сквозил свет в щели меж досками. Лисонька перестала возиться с косой, зябко обхватила себя за плечи. Хотелось подойти к яме, приподнять плетеную крышку, заглянуть внутрь… но было страшно: вдруг Кудлатый вернется!

А Кудлатому не пришлось даже идти в трактир, чтобы проверить слова Лисоньки. Возле дома стояла бочка с дождевой водой, а над нею пристроился болтливый «богослов» – смывал кровь, сочащуюся из глубокой ссадины на скуле. Сейчас он не выглядел дружелюбным простаком: зло шипел, черными словами поминал Хозяйку Зла и все ее козни.

За этим занятием он не услышал шагов за спиной. И был поражен, когда ему на загривок легла крепкая пятерня, пригнула, макнула в воду…

Кудлатый подержал свою добычу головой в бочке, дал бедняге как следует пробулькаться, затем извлек наружу, немного подождал, глядя, как тот отплевывается.

– Ну, все? Можешь понимать, о чем тебя спросят?

Незнакомец кивнул. Куда только делась его говорливость!

– Вы с дружком не просто так ко мне прицепились, верно? Кто-то вам велел меня отвлечь?

– Да пошел ты…

Сильная рука вновь пригнула голову грубияна к самой воде.

– Я ж тебя башкой в бочку воткну, а вытащить забуду! – предупредил Кудлатый заботливо.

– А чтоб тебя… пусти! Да пусти, отродье Болотной Хозяйки!

Кудлатый позволил пленнику разогнуться. Тот потер рукой свой загривок:

– Чуть шею не сломал… силен, демонская рожа!

– Ты на вопрос отвечай, а то мы с тобой уже полбочки расплескали.

– Что?.. А, ну да… Дал он нам с Гайхором по серебрушке. Велел за тобой приглядывать, а как к двери пойдешь, так чтоб отвлечь малость…

– Ничего себе малость! У твоего Гайхора кулак, что купеческая гиря… Но кто заплатил-то?

– Да сопляк, которого ты при себе таскаешь… сын он тебе или кто… Пока ты на певицу глаза пялил, он нам успел деньги сунуть.

– Сын? Ну уж нет! – с чувством произнес Кудлатый. – Был бы у меня такой сын, я бы его… – Взгляд на бочку с водой подсказал завершение фразы: – Я бы его маленького в корыте утопил!

И направился через двор к воротам.

Где живет Лауруш – узнать будет несложно. А бесстыжего мальчишку, храни его Безликие, надо найти как можно скорее. Жабье Рыло не раз давал понять, что его терпенье на исходе… а ну как оно именно сейчас и лопнет, терпенье это самое?!

* * *

Аруз заглянул в сарайчик, сердито бросил певице:

– Что расселась? Иди пой, люди ждут!

Лисонька, не сказав ни слова, вылетела из сарайчика и побежала через двор к трактиру.

Не так уж там нуждались в ее пении. Вон как матросня на дюжину хриплых голосов горланит «Вдовушку из Ашшурдага»! Но девушка понимала: что бы ни происходило сейчас в сарае, лучше ей этого не видеть и не знать.

Понимала она и другое: Аруз оттого злится, что ему не нравится происходящее. Уж так он надеялся, что Щегол возьмется за ум, поладит с Жабьим Рылом – и в Аргосмире появится вор из тех, о ком песни поют: лихой, умелый, наглый. Сам бы озолотился и Арузу дал хорошо заработать!

«Ох, дурак ты, Щегол, дурак! – стонала про себя Лисонька. – Ну кто же прет Жабьему Рыло поперек норова?!»

Почти то же самое говорил сейчас Аруз, склоняясь над ямой в углу сарая:

– Ох, дурак ты парень, дурак! Еще моли богов, что Жабье Рыло не велел развесить тебя по кускам от Гуляйки до Гиблой Балки. В назидание прочим, чтоб уважали «ночного короля»!

Дверь со скрипом отворилась, на пороге встал невзрачный мужичонка в холщовых, совсем не праздничных штанах и рубахе:

– Готов груз-то, хозяин? А то ехать надо, пока улицу не перекрыли.

Подтолкнув мужичонку, чтоб посторонился, в сарай вошел сын Аруза – крепкий молчаливый парень. Мало кто из завсегдатаев знал его имя, а некоторые считали хозяйского сына немым. Аруз был весьма доволен характером своего отпрыска.

Ни о чем не спрашивая, он снял плетеную крышку, которую уже немного сдвинул отец, спрыгнул в яму и деловито поднял на руки связанного пленника. Аруз помог сыну, а мужичонка топтался за спиной трактирщика, держа наготове два больших мешка.

– Вот и славно, – приговаривал он. – Мешок на голову, другой на ноги… да репой сверху, репой… чтоб не барахтался… вот и славно будет, вот и хорошо…

Сын трактирщика дернул уголком рта: парня злила бестолковая болтовня помощника, за которой был скрыт страх.

Но сам Аруз из-за этого не волновался. Конечно, мужик есть мужик, куда ему геройствовать! Такие только и годятся, чтобы выращивать репу да капусту на огородах за городской стеной. Но молчать он будет. Вот успокоится малость – и заткнется. У него с рыбаками из слободы обмен: овощи на рыбу. Чтобы угодить соседям, не сорвать меновую торговлю, мужик согласился подвезти до берега опасный груз.

На дворе закутанного в мешковине пленника положили на дно телеги и умело пристроили сверху мешки с репой. Теперь бедняга не мог пошевелиться, хотя и насмерть его не придавило. Опасность задохнуться ему тоже не грозила: живой груз был уложен так, что лицо было прижато к длинной щели в днище телеги. Можно было дышать, хоть и сквозь мешковину. Прибрежные контрабандисты давно занимались тайной работорговлей, неплохо научились обращаться с добычей.

Возле телеги крутился курносый беспризорник Чешуйка. Сын Аруза и крестьянин не обращали на него внимания, а трактирщик спросил мальчишку:

– Ну что, оголец?

– Улицу еще не перекрыли, только принесли загородки и сложили кучей! – бодро доложил маленький разведчик. – Рога трубили только один раз, король еще далеко.

Аруз понимающе кивнул. После того как шествие подходило к одному из храмов, сигнальные рожки разносили весть об этом по всему городу.

– И порядка нету, – хихикнул мальчишка. – Сотник с утра празднует, только что притащился, никак своих людей вдоль улицы не расставит… Уж поторопитесь!

– Зайдешь попозже, накормлю тебя, – кивнул мальчишке Аруз. И прикрикнул на сына, который закреплял мешки веревками: – Пошевеливайся!

Разумнее бы подождать, пока пройдет процессия, а еще лучше не спешить до вечера. Но Аруз боялся, что Кудлатый вернется, догадавшись, что его обманули. Кудлатый – это вам не Щегол… да и не было от Жабьего Рыла никакого приказа насчет Кудлатого.

Наконец лохматая лошадка, такая же малорослая и крепкая, как ее хозяин, тронулась со двора. Когда телега проезжала мимо трактирщика, Аруз нагнулся и негромко, но отчетливо сказал в кучу мешков:

– Легкого тебе плавания, Щегол, да хозяина хорошего!

Толстяк не видел, как изменилась за его спиной чумазая мордашка беспризорника.

До сих пор мальчишка был уверен, что в телеге – какой-то невезучий горожанин, который протрезвится только на борту корабля. И что ему за дело до забулдыги, которого сейчас увезут к морю, в тайное убежище контрабандистов…

Но – Щегол?!

Такой веселый, смелый, приветливый!

Щегол, который при каждой встрече давал Чешуйке по медяку, а сегодня расщедрился на серебро!

Мальчишка сам не заметил, как ноги вынесли его за ворота вслед за телегой, медленно продвигающейся по запруженной народом улочке.

Нет, Чешуйке и в голову не пришло схватить за рукав первого встречного «крысолова» и закричать: «Вон там, под мешками – человек!» Беспризорник всегда помнил, на чьей он стороне в противостоянии стражи и трущоб.

Но – Щегол?!

Мальчишка бежал за телегой, и слезы закипали в его серых глазах.

В это время у Лунных Садов дважды пропел рог. Тут же сигнал подхватили другие рога, понесли дальше и дальше весть о том, что король вошел во второй храм.

А вскоре шествие вновь двинулось на запад. Гремела музыка, чинно выступали придворные и их жены в нарядах пышных и ярких, как розы дворцовых теплиц. Издали бросались в глаза парадные камзолы дворцовой стражи. Плыли над толпою три паланкина – золотой, черный, перламутровый. Шесть прекрасных всадниц, улыбаясь, бросали на носилки зерна, а в толпу медь. И дрались из-за монет веселые прохожие, и была эта драка частью праздника, а музыка все гремела и гремела, и мерно, чуть заметно покачивались над толпой паланкины с тремя правителями Гурлиана…

2

– Храм, безусловно, красив, – учтиво признал Рахсан-дэр, глядя на здание, украшенное развевающимися полотнищами и похожее на корабль под всеми парусами. – Ваш бог, повелевающий ветрами, несомненно им доволен. Но мы с Нитхой-шиу лишим себя удовольствия узреть его внутреннее убранство.

Сходную тираду Рахсан-дэр произносил еще у храма Того, Кто Колеблет Морские Волны, поэтому все только кивнули в ответ.

– Я вижу вывеску книготорговца, – продолжал вельможа. – Мы с Нитхой-шиу проведем там время с пользой. Ты с нами? – снисходительно обернулся он к Дайру.

Юноша просиял. В храм ему вход заказан, а в лавку одному соваться было неудобно.

– Вот и славно, – кивнул Шенги. – Да, если в толпе потеряем друг друга – встретимся в таверне «Лепешка и ветчина». Там и перекусить можно будет.

– Ну, мы-то с Нитхой-шиу не потеряемся! – обиделся старик.

* * *

Хозяин книжной лавки скучал в одиночестве и бранил себя за то, что не догадался запереть лавку в явно неприбыльный день. Ну, кого сегодня интересуют рукописи?

Поэтому появление пожилого наррабанца с девочкой-родственницей и со слугой торговец воспринял как дар судьбы и в знак уважения перешел на родной язык гостя. По-наррабански купец говорил бегло и правильно, чем сразу заслужил симпатию Рахсан-дэра.

На прилавок легли старинные свитки и более поздней работы бумажные книги. Хозяин понял, что ему повезло даже больше, чем он ожидал: гость оказался не высокомерным невеждой с тяжелым кошельком и пустой головой, а человеком, влюбленным в историю, запечатленную на пергаменте.

Сам торговец считал себя (и не без оснований) глубоким знатоком именно наррабанской истории и литературы, поэтому спор, вспыхнувший над прилавком, не имел ничего общего с вульгарным торгом. Книга – это вам не пучок петрушки в зеленном ряду.

– Да сожрут меня гиены, почтенный, если этот сборник стихов относится к году Летучей Рыбы Багрового Круга. У нас в Наррабане даже младенец, едва научившийся лепетать, скажет, что поэтический стиль «узор дождя» появился позже, в годы Белого Круга, когда творили великие Ракхад и Зарраш, да просияют их имена сквозь века внукам и правнукам нашим!

– О мой многоученый гость! Младенцу, едва научившемуся лепетать, простительна подобная ошибка. Но твои благородные седины красноречиво говорят о мудрости. А потому взгляни на эти строки о строительстве Великого Канала. Разве имеется в виду не Бездонный Канал между реками Тхрек и Шерчи?..

Нитха, заскучав, отодвинулась к открытой двери. Оттуда виден был храм и идущие к нему прохожие – зрелище для нее куда более интересное, чем куски старого пергамента.

Вот толстая нарядная мамаша ведет двух малышей, а те норовят приотстать и за маминой спиною дать друг другу пинка.

Вот расфуфыренная, вся в лентах и кружевах девица идет, высоко подняв голову и не глядя по сторонам, а за нею торопится парень, забегает то справа, то слева, что-то говорит, но надменная красотка его не слушает. Поссорились, видно.

Вот два циркача с медведем на цепи, за ними – стайка счастливых ребятишек… Ну, тут уж девочка едва удержалась на пороге!..

Но вдруг впереди, там, куда стремились нарядные прохожие, возникло смятение, послышались крики… и Нитха увидела, как меж тревожно трепещущими полотнищами-«парусами» потянулись струи дыма.

– Дайру! – вскрикнула девочка и выбежала на улицу.

А почтенный наставник, забыв о вверенной его заботам знатной девице, спорил с торговцем о том, какой из наррабанских каналов тот самый, воспетый в стихах.

В разгаре спора Рахсан-дэр заметил у своего плеча восторженную физиономию Дайру, который с упоением внимал каждому слову.

Рахсан знал мальчишку три года, ценил его начитанность и ум и даже тайком пытался купить его у Бавидага – увы, неудачно. И сейчас старику захотелось удивить собеседника. Он ухмыльнулся и по-наррабански спросил Дайру:

– Что ты думаешь об этом свитке, малыш?

Торговец растерянно замолчал: при чем тут слуга, место ли ему в ученой беседе?

Дайру не подвел Рахсан-дэра. Все-таки он был сыном смотрителя анмирской библиотеки, помогал отцу разбирать, «лечить» и переписывать рукописи. И сейчас, вспомнив отцовские слова, он учтиво ответил:

– Я мало знаю о каналах, господа мои. Но вот эта буквица… – Дайру, не касаясь пальцем пергамента, указал на красочную миниатюру – заглавная буква «тхи», увитая виноградной лозой. – Она высотой в пять строк, а известно, что не только в году Летучей Рыбы, но вообще до конца Багрового Круга буквицы принято было рисовать высотой в три строки и гораздо проще. Крупные буквицы ввел в начале Белого Круга – точнее, в году Крокодила – знаменитый художник Аххар из Горга-до, он же и усложнил орнамент…

У книготорговца отвисла челюсть.

Рахсан-дэр рассмеялся, одобрительно взъерошил белобрысые вихры Дайру и хотел сказать торговцу что-то ехидное…

Но тут и послышался вскрик девочки.

Дайру первым очутился на пороге, завопил: «Нитха-а!» – и кинулся вслед за мелькающим в толпе ярким покрывалом.

Рахсан-дэр выбежал следом, в панике завертел головой. Но Нитхи было уже не видно.

* * *

А в это время в храме Того, Кто Хранит Неразумных Тварей, дела пошли немного веселее. В кошеле на поясе Шерайса уже бойко позвякивало несколько медяков, а стоящий в темном углу берестяной короб до половины наполнился съестными приношениями.

Нищим у входа тоже перепало немного меди. Они горланили, выставляли напоказ свои увечья, моля о милосердии. И все-таки жрец не мог отделаться от странного ощущения: что-то было не так. Он не смог бы объяснить, что именно не так, но время от времени ловил на себе холодные выжидающие взгляды. Словно сидела у порога злобная, но хорошо обученная собака, ожидающая лишь команды, чтобы броситься и разорвать.

Может, это из-за появления бродяги со сломанным носом?..

Шерайс с досадой отогнал от себя мысли, не подобающие праздничному дню, и с приветливым лицом обернулся к вошедшим в храм мужчине и женщине средних лет.

Не понравились они жрецу. С первого взгляда не понравились. Вроде бы и одежда праздничная, и узелок у женщины в руках… а в глазах нет выражения, которое Шерайс сегодня видел почти у каждого: мол, вот я какой молодец, богов не забываю! У этой парочки вид был настороженный и злой, словно они всю дорогу в храм бранились меж собой, а на пороге святилища ссору на время оставили.

Женщина – костлявая, остролицая – шла на шаг позади мордастого, набыченного супруга. Но именно на ней, не красивой, не юной, задерживался взгляд. Муж казался заурядным по сравнению с этой особой.

Почему Шерайсу казалось, что от нее веет опасностью? Что было причиной? Сухой блеск темных глаз? Быстрое, резкое движение, когда ее окликнул муж? Не просто повернула голову – шевельнулись плечи, все тело… Коротко дернулась на голос – и снова застыла.

«Щука, – подумал Шерайс. – Ой, щука…»

Муж женщины, приветствовав жреца, завел с ним разговор о кобыле, которая недавно ожеребилась:

– Вот, стало быть, ежели жеребенка благословить, чтоб не болел… его надобно в храм доставить? Или как?..

– Совсем это не нужно! – объяснил Шерайс. – Достаточно принести жертву вином и зерном, а я вознесу молитву.

Мужчина сделал шаг в сторону, и Шерайсу, чтобы оставаться лицом к собеседнику, пришлось повернуться. Теперь он стоял спиной к жертвеннику. Почему-то меж лопаток пробежал холодок, мелькнула глупая мысль: вот сейчас женщина ударит в спину!

Что за вздор…

– Вином да зерном – оно понятно, – продолжал гудеть мужчина. – А только не крепче ли будет дело, ежели скотинку малую сюда представить?

Шерайс снова начал растолковывать непонятливому владельцу жеребенка, что многие и впрямь приводят животных в святилище, это вообще единственный храм, куда можно привести неразумную тварь… но зачем, если боги одинаково хорошо видят жеребенка и в храме, и в хлеву?..

Договорить жрец не успел.

Полутемный храм озарился разом, до самого купола. По ноздрям ударил запах – смесь горелой ткани с какой-то кислятиной. Шерайс не успел ничего сказать, не успел даже обернуться, как женщина прокричала:

– Пожар!

В этом крике не было ни растерянности, ни страха. Он прозвучал, как призыв к бою. И тут же за порогом взревели ответные голоса:

– Пожар!

– Храм горит!

– Гнев богов на нас, люди!

Спутник «щуки» схватил Шерайса за руку и поволок к двери. Женщина вцепилась в другую руку. Жрец в растерянности пытался упираться, но непрошеные спасители были сильнее. Краем глаза Шерайс увидел немыслимое зрелище: огненный фонтан, вставший над жертвенником. Искры парили в воздухе и пчелами впивались в сухое дерево стен.

Мужчина и женщина вытолкнули Шерайса на улицу, в возбужденную галдящую толпу. И тут к жрецу вернулся голос:

– Люди, несите воду! Во имя Безликих, не дайте храму сгореть!

Толпа всколыхнулась. Кто-то кинулся к соседним домам, кто-то уже волок ведро от ближнего колодца, попробовали выстроить цепочку, но она распалась… все было нескладно, недружно, нестройно… а из окон уже валили клубы дыма, пробивающиеся изнутри языки пламени лизали оконные рамы.

Серыми сухими листьями носились в толпе нищие. И каждый рассыпал вокруг себя горькие злые слова:

– Храм, а горит хуже амбара… не заступаются боги-то…

– В светлый день… в праздник… нету нам милости…

– Сами виноваты, прогневали… на корабли тратимся, заморские земли вздумали искать… про свои не думаем…

Попытки спасти святилище стали совсем жалкими. А пламя уже лизало край крыши.

Шерайс, глядя, как гибнет то, что было сутью его жизни, сказал негромко и жалобно:

– А ведь просили же мы денег у короля… Будь храм каменным – не сгорел бы…

Рядом возникла смуглая рожа со сломанным носом, взметнулись черные сальные патлы:

– Что ты сказал, святой человек? Окажи милость, повтори… – И во весь пронзительный голос: – Эй, заткнулись! Жрец Шерайс скажет мудрое слово!..

Ну, тишина перед горящим храмом не воцарилась. Но люди поблизости, как ни странно, замолчали, обернулись к жрецу и нищему.

Шерайс почувствовал, что угодил в нелепую ситуацию. Но промолчать было немыслимо – а косноязычных и тупых жрецов просто не бывает, таких и в ученики не берут!

– Я сказал этому доброму человеку, – с привычным достоинством произнес Шерайс, – что напрасно король отказал городскому жречеству в средствах на возведение каменных храмов. Конечно, правитель обязан думать и о других нуждах страны, в том числе и о строительстве кораблей, но боги – это боги, и я…

Договорить Шерайсу не удалось.

– Слышали? – возопил нищий. – Все слышали, что сказал святой человек?! Это истина! Это знак! «Боги – это боги!» – сказал он, и сами Безымянные говорили его устами! Гнев богов на этом грешном городе!

Толпа откликнулась ропотом ужаса.

– Спасем себя, братья и сестры, спасем семьи свои! – страстно воззвал нищий. – Корабли на верфи – причина бед! Это сама гордыня людская! Из-за них не дано было денег на достойные жилища для Безликих! Докажем же богам, что мы их покорные дети! Огня на проклятые корабли!

– Огня! – взрычала обезумевшая толпа.

– С нами мудрый жрец Шерайс! Наш святой вождь! Он поведет нас на верфи!..

– Шер-р-ра-айс! – выдохнул многоголовый зверь.

Молодой жрец хотел было объяснить, что и не думал подбивать горожан жечь корабли… но никто его не слушал.

Сильные руки подхватили Шерайса. Он испуганно пискнул и понял, что сидит на доске, выдранной из забора. Доска эта плывет по воздуху на уровне плеч беснующейся толпы. И еще Шерайс понял, что одно неосторожное движение – и он сорвется под ноги тем самым людям, что подняли его так высоко. И будет беспощадно затоптан.

Жрец оглянулся, чтобы бросить последний взгляд на свой догорающий храм, от которого его уносила безжалостная толпа. Но сидеть на доске вполоборота – опасно, и бедняга устремил взгляд вперед.

Вцепившись обеими руками в доску и глядя в затылки идущих впереди мятежников, Шерайс изо всех сил старался забыть то, что успел мельком увидеть на оставшейся позади улице.

У порога догорающего храма лежал мальчик, угодивший под сапоги обезумевших взрослых. Длинные волосы, рассыпавшись, закрыли лицо, рука беспомощно откинута в сторону… Рядом валялась опрокинутая корзинка, и толстый серый щенок недоуменно обнюхивал пальцы своего недвижного маленького хозяина…

* * *

Аргосмирские храмы вспыхнули почти одновременно. И повсюду из смятенной, объятой ужасом толпы неслись крики: «Боги гневаются на трех правителей!»

Возле трех святилищ, расположенных в восточной части города, криками дело пока и ограничилось. Вокруг лежали богатые кварталы, от любого из храмов видна была крыша дворца. Пожары были быстро потушены, а народное смятение ослабло и превратилось в шушуканье по углам.

Тем не менее богатые горожане поспешили разойтись по домам, заперли окна и двери, посадили под замок рабов, вооружили наемных слуг и велели охранникам быть начеку. В богатых кварталах знали, что, по каким бы поводам ни буянила чернь, а поджогам и грабежам быть обязательно.

Куда свирепее откликнулась на пожары западная часть города – та, что ближе к морю. Из Бродяжьих Чертогов, из Гнилой Балки, из Рыбачьей Слободки, из небогатых ремесленных кварталов, из матросских портовых притонов хлынула к горящим храмам беднота. Она была горластой, пьяной и злой, она кричала подска– занные кем-то слова про святотатство, она рвалась крушить и драться – все равно что крушить, все равно с кем драться.

Эту злость, ищущую выхода, умело направляли крутящиеся среди толпы подстрекатели. И не один солидный ремесленник или почтенный лавочник, мирно шедший в храм помолиться, вдруг оказывался в центре бешеного людского водоворота и вместе со всеми начинал кричать все азартнее: «Бей! Ломай! Круши!»

* * *

Пламя, бьющее с жертвенника, бросалось на стены храма Того, Кто Повелевает Ветрами. Огромные темные бревна стойко сопротивлялись натиску огня, полыхал только деревянный ларь для подношений. Но искры, вылетевшие в большие окна, хищно вцепились в огромные полотнища, которые, подобно парусам, развевались снаружи.

Храм и сейчас походил на корабль – но корабль гибнущий, из последних сил держащийся на поверхности.

Вокруг вопила, ужасалась и молилась толпа, и была она куда больше того сборища, которое сейчас поднимало на руки испуганного жреца Шерайса. Здесь тоже раздавались выкрики про гнев богов, нищие тоже увеличивали сумятицу. Но люди не рвались жечь корабли (хотя такие предложения и звучали). Ситуацией овладели четверо жрецов. По их приказу те, кто жил неподалеку, бегом притащили ведра. Выстроились две цепочки к колодцу. Люди старательно тушили пламя. Правда, не нашлось смельчака проникнуть внутрь и плеснуть прямо на жертвенник, с которого бил неистовый огненный фонтан…

Шершень, который успел прикинуть расстановку сил, был очень недоволен.

– Ты кого нанял, огрызок? – зло спросил он Айсура. – Не крикуны, рыба снулая!

– Храм-то все равно сгорит! – снизу вверх попытался отвякнуться главарь уличной шайки.

– Мне плевать, сгорит он или нет! Нам надо напустить этот сброд на верфи! Скажи своим доходягам, чтоб погромче орали. А я…

Шершень замолчал, взгляд остановился на белобрысом юнце. Тот вертел головой, высматривая кого-то в толпе. Атаман не сразу узнал его из-за нарядной одежды, но сейчас…

– Видишь вон ту лопоухую жердь?

– В ошейнике? – уточнил Айсур.

– Он самый… Мне надо прижать его в тихом месте. Он, гаденыш, кое-что знает. И это «кое-что» я из него вытряхну.

Айсур не стал задавать лишних вопросов.

– Сделаем. Скажу своим парням.

– Во-во, скажи, а я займусь жрецами…

* * *

Нитха рыбкой сновала в толпе. Страх схлынул, осталось острое душевное возбуждение, горячие иголочки в сердце. Пожар! Сумятица! Крики! Это вам не пыльная скука книжной лавки!

То, что горит храм, а не какой-нибудь склад вяленой рыбы, девочку не особенно волновало. Если боги не могут защитить свое имущество, значит, оно им не так уж и нужно. Гораздо интереснее было волнение человеческого моря, ведра с водой, плывущие по живой цепочке, пронзительные вопли нищих, искаженное отчаянием лицо жреца, который одновременно пытался молиться и командовать тушением пожара.

Внезапно девочка насторожилась: позади низкий женский голос простонал на выдохе:

– О, Гарх-то-Горх! О, тэри хмали саи ну!

Слова выплыли из пестрой разноголосицы, заставили девочку обернуться. Кто возле храма гурлианского бога взывает к Единому-и-Объединяющему? Кто провидит свою горькую судьбу?.. Вот она, эта молодая женщина – полная, черноглазая, в грайанской одежде, но платок повязан так, как носят в Нарра-до: узел сзади, длинные концы платка переброшены через левое плечо. По щекам – дорожки слез.

Нитха протолкалась ближе к женщине, учтиво поздоровалась:

– Сто лет жизни тебе, старшая! Отчего ты плачешь?

– Ты говоришь по-наррабански, о дитя газели? – обрадованно вскинулась женщина. – Боги родины моей привели тебя сюда!

– Нашей родины, старшая, нашей! Я из Нарра-до, меня зовут Нитха-шиу.

– Хорошего мужа тебе, о цветок граната, за то, что заговорила со мной! Мое недостойное имя – Тхаи…

– В чем твоя беда, Тхаи-вэш, и могу ли я помочь тебе?

– Тхаи-гур, – поправила ее женщина, – я рабыня.

Рабыня, вот как? А одета не хуже супруги ремесленника или мелкого лавочника, вон даже тоненький серебряный браслет на руке…

Женщина словно прочла мысли девочки. В горестном голосе вдруг пробились горделивые нотки:

– Мой хозяин – Дейшагр Соленая Гора из Рода Декшер, купец из купцов! А я – низкая тварь, которой господин доверил единственного сына… О-о, слепоту на мои глаза, проказу на мою кожу, щупальца Гхуруха на мою душу… не уберегла, потеряла…

Что ж, все ясно. Няня – любимая служанка, почти член семьи. Но и спрос с нее серьезнее, чем с других рабынь.

Тхаи продолжала причитать. Нитхе пришлось прикрикнуть на нее. Рабыня проглотила слезы и связно объяснила, в чем дело.

Оказывается, с утра няне было велено отвести пятилетнего малыша к матушке господина, почтенной вдове мастера-чеканщика, чтобы малыш погостил у бабушки и не мешал взрослым готовиться к праздничному пиру. Да, Тхаи почти не знает здешнего языка, но дорогу она помнит прекрасно, ходила раньше вместе с хозяйкой. Она совсем-совсем ненадолго задержалась у колодца на перекрестке: увидела знакомую служанку, перекинулась парой слов на родном языке. А за это время молодой господин исчез!

Тхаи, невзвидев света, помчалась искать свое сокровище. Заглянула в два переулка, прибежала на площадь – а тут творится такой ужас…

Доброе сердце Нитхи немедленно преисполнилось жалостью к малышу, который оказался без присмотра в огромном городе. Конечно, по улицам носятся беспризорники и помладше, но те родились и выросли в канаве, улица им – дом родной. А этот – домашний, балованный…

– Он у вас раньше не терялся?

– Один раз выскочил за калитку и побежал за гадальщиком и его обезьянкой. Но мы это сразу заметили и вернули нашу радость, хвала всем богам Наррабана и Гурлиана!

Нитха подняла ладонь, жестом приказав рабыне замолчать, и нахмурилась. Что-то проплыло в ее памяти…

– Скажи, Тхаи-гур, когда ты болтала у колодца, не прошли ли мимо тебя два бродячих циркача с медведем?

Слова «медведь» нет в наррабанском языке, и Нитхе пришлось торопливо и раздраженно описать зверя.

– Да! Проходили! Рхейя – та служанка у колодца – еще сердилась, что стража пустила в город злого зверя…

Тут голос рабыни пресекся, она ахнула.

– Ну, поняла? Я тоже видела циркачей, они шли в сторону площади, а за ними бежала ребятня. Но задержаться на храмовой площади им не позволили бы жрецы, так что они свернули на другую улицу. Ищи циркачей, расспроси прохожих…

– О сердцевинка бутона, как же я расспрошу прохожих, если не знаю их языка? Помоги мне, умоляю, во имя твоих будущих сыновей!

Нитха поняла, что угодила в трясину обеими ногами. Повернуться и уйти было невозможно.

Ну что ж… ведь она знает, где потом найдет учителя и мальчишек. В таверне «Лепешка и ветчина».

– Ладно пойдем искать твоего молодого господина. Как его зовут?

– Его имя Дейлек, о моя дождевая капелька! Дейлек Соленый Стебель, и нет на свете малыша более умного и красивого!

Обе наррабанки не без труда выбрались из толпы, обогнули храм и свернули в ближайший переулок.

Заметив по правую руку дом, обнесенный решетчатой оградой, Нитха заговорила со старой женщиной, что стояла у калитки и тревожно смотрела на клубы дыма в небе.

И тут девочке повезло.

Да, женщина видела циркачей с медведем, за ними бежала стайка ребятишек. Нет, она не заметила среди них темноволосого малыша в желтой рубашке, она смотрела на медведя… Куда ушли циркачи? По переулку, там особняк виноторговца, а мимо него – к Старому рынку, больше некуда… Догнать актеров? Нет, здесь не получится. Едва над храмом появился дым, как слуги виноторговца перегородили конец переулка решетками. Боится соседушка, что под шумок к нему сунутся грабители. Так что теперь мимо особняка не пройти… Как быть? Ну, раз такое дело, раз ребенок пропал… так и быть, можно пройти через двор и выйти сквозь заднюю калитку в Голубиный переулок, а оттуда – на Тележную улицу. Она, должно быть, по случаю шествия перекрыта, циркачи наверняка там застряли.

Рассыпая благословения на двух языках, наррабанки обогнули дом, прошли через чистенький дворик и вышли в Голубиный переулок. Старушка заперла за ними калитку.

* * *

Дайру показалось, что яркое покрывало отделилось от толпы и исчезло за углом горящего храма.

Он кинулся следом – но тут его перехватил совершенно ошалевший от происходящего стражник. Невесть с чего заподозрив в парнишке злоумышленника, он потребовал объяснений: что парень здесь делает и где его хозяева?

Дайру, сделав честные и чистые глаза, начал рассказывать о хозяине, которого потерял в этой сутолоке и теперь ищет. Говорил он убедительно и жалобно. Стражник потерял к нему интерес, махнул рукой – мол, проваливай! – и напустился на другого подозреваемого.

Ругнув про себя стражника за задержку, Дайру поспешно свернул за угол храма.

В толпе, что тушила пожар, Нитхи не было. На всякий случай юноша заглянул в ближайший переулок. В дальнем его конце у калитки стояли две женщины, на одной было знакомое покрывало. Юноша поспешил было туда, но увидел, что калитка отворилась, пропуская женщин, и захлопнулась вновь.

Выходит, ошибся. Какие-то незнакомые горожанки поспешили домой, опасаясь, что их задавят в толпе. Вот и все. Надо возвращаться, искать Нитху.

Дайру обернулся – и обнаружил, что его сверху вниз разглядывает богатырь с младенческим лицом.

Что разглядывает – это полбеды, а вот что при этом поигрывает увесистой дубинкой…

– Ужасное дело вышло с храмом, верно? – дружелюбно обратился Дайру к верзиле. – Как нарочно, в самый праздник…

– Угу… – растерянно отозвался верзила с дубинкой. Он не ожидал такой приветливости от возможной жертвы.

– Все бегают, кричат, бранятся… – сокрушался Дайру. – А ведь сегодня такой день, что ругаться нельзя. И драки затевать нельзя. Грех!

– Угу, – без особой уверенности кивнул верзила.

– Надо бы нам вернуться к храму, – предложил Дайру, – может, сумеем помочь…

– Угу! – оживился верзила: он услышал разумные, понятные даже ему слова.

Вдвоем они покинули переулок. Верзила держался рядом с Дайру, не отходя ни на шаг. Юноше не нравилось соседство этого медведя с дубинкой, который объяснялся одним словом «угу» и от которого веяло странной смесью простодушия и опасности.

Выйдя из переулка, оба оказались у задней стены храма. Длинные полотнища пылали, пламя четко обрисовало контур окна – но рядом никого не было! Почему никто не гасит пожар, демон их побери?!

* * *

Дайру не подозревал, что вся толпа стянулась к пылающему входу в храм и, забыв о спасении святилища, слушает яростную, страстную речь красотки Лейтисы: шайка Шершня не сидела сложа руки.

Половину эффектных фраз рыжеволосой разбойнице поспешно нашептывала засевшая у нее в душе опытная интриганка Орхидея, но и у самой Лейтисы язык был прекрасно подвешен. Бывшая актриса овладела вниманием толпы, подчинила ее себе.

Женщина стояла на высоком крыльце почти у пылающих дверей храма, не обращая внимания на то, что на нее мог обрушиться догорающий карниз верхнего окна. Огонь был восхитительной декорацией для ее выступления. Она вплетала в свою речь стихотворные строки из старых пьес – и тирады эти были уместны и прекрасны. В глазах толпы женщина, раскрасневшаяся от волнения и жара огня, была то ли героиней, то ли святой, и каждый готов был за нее в любую драку.

Жрецы, почуяв переломившееся настроение толпы, притихли. Только один, самый властный, пытался перебить невесть откуда взявшуюся нахалку. Но к жрецу протолкался Красавчик, незаметно для чужих глаз приставил к его ребрам нож и сказал негромко:

– Не д-дури, стой т-тихо, баба дело г-говорит…

Когда Лейтиса умолкла, ей в ответ взметнулся рев. Люди кричали, потрясали кулаками, швыряли в воздух матросские шапки с широкими мягкими полями… Даже жрецы боялись молчать в этот миг.

Нургидан, которого беснующаяся орава оттеснила от учителя, был одним из немногих, кто не влил голос в общий вопль. Юноша не поддался чарам горластой бабенки, с горящего крыльца призывающей народ к новым пожарам. Храм заново не выстроится, если поджечь какие-то корабли! (Нургидан так и не понял, при чем тут верфи и зачем туда надо немедленно бежать.)

Многоголосие било по слуху молодого оборотня, смрад от сгрудившихся вокруг людей мучил его чуткий нос. Юноша морщился, прикидывая, как лучше выбраться из толпы, поломав поменьше чужих ребер и не дав поломать свои.

Тут над ухом у Нургидана словно колокол ударил:

– На верфи! Огня на корабли!..

Нургидан, на мгновение оглохший, помотал головой и обернулся: у кого это такая луженая глотка?

– Тебе что, в штаны горячих углей насыпали? – поинтересовался он у рябого широкоскулого парня. – Чего взвыл – думаешь голосом ворону убить? С таким хрустальным горлышком надо наняться в королевские глашатаи. На Дворцовой площади рявкнешь – за стеной путники услышат.

– Сам дурак, – исчерпывающе ответил рябой горлопан – и тут же спохватился: – Э, а ты-то чего помалкиваешь? Добрые люди глотки сорвали, а ты молчишь?

И грязная рука дернулась к лицу Нургидана, чтобы насмешливо постучать по лбу.

Вот уж дотрагиваться до себя юный Сын Рода всякой дряни не позволял!

Рука Нургидана перехватила кисть наглеца и с хрустом вывернула.

Вой рябого парня слился с воем толпы: Лейтиса на крыльце призывно взмахнула рукой – и горожане отозвались сворой псов, завидевшей добычу.

– Ну, падаль… – прорыдал пострадавший наглец. – Ну, на костер ляжешь…

– Все там будем, – ухмыльнулся Нургидан. Приключение определенно начинало ему нравиться. – Но пока не выросла елочка, которую срубят мне на костер.

Рябой резко побледнел, баюкая вывихнутую кисть. По грязным щекам текли слезы.

– Я… нашим парням… Они тебя в клочья… в месиво…

Нургидан хотел сказать, что он думает о парнях, которые не брезгуют дружить с блохастым сусликом. Но тут толпа содрогнулась, качнулась, подхватила двух новых врагов и потащила их в разные стороны.

– На верфи! На верфи! – грохотала толпа.

– Еще найду!.. – посулил плачущий голос откуда-то из-за спин.

Нургидан не ответил на угрозу: он боролся с людским потоком, который, вытягиваясь, начал вливаться в соседнюю улицу.

* * *

А в это время к настороженному Дайру и растерянному верзиле подбежал, вынырнув из-за угла, юнец с изуродованной переносицей и шрамом через всю щеку.

– Нашел? – радостно завопил он. – Молодчина, Айрауш! Держи его, не выпускай!

Верзила Айрауш, получив четкую команду, отбросил все сомнения, насупил младенческую физиономию и грозно поиграл дубинкой.

– Какого демона вам нужно? – процедил Дайру, поняв, что договориться по-хорошему не получится. – Грабить меня решили? Из ценного один ошейник. Забирайте, вам пойдет!

Не сводя глаз с ершистой жертвы, юнец нагнулся и поднял с земли камень.

– Ты, приятель, хоть бренчи языком, хоть не бренчи, а только никуда ты отсюда не уйдешь, пока с тобой серьезные люди не потолкуют.

– Слышь, что Чердак говорит? – подхватил верзила, которого, оказывается, звали Айраушем. – Стой и не дергайся.

– Надо же, – изумился Дайру, – ты и другие слова знаешь, кроме «угу»?..

Он небрежно дал котомке соскользнуть с плеча по руке, перехватил лямку ладонью и взмахнул хлестко, умело, сильно. Он метил в глаза Айраушу, и влепил бы, дело привычное… но одновременно с его резким движением Чердак швырнул булыжник.

Бродяга целил в голову Дайру, но промахнулся, камень ударил в локтевой сустав. Руку пронзила боль, пальцы онемели, разжались – и котомка, уже пошедшая в удар, отлетела к пылающей стене храма и исчезла в багрово-черном проеме окна.

Нападающие на миг онемели, проводив ее взглядом. Тут бы Дайру и рвануть на прорыв… но он замешкался, потирая отчаянно ноющую руку.

А когда все трое опомнились, из-за угла храма показался четвертый. Он приблизился уверенно, по-хозяйски:

– Ага, сделали, что велено?.. Ну, молодцы, молодцы, при расчете не обижу!

Шершень подошел к Дайру, жестко глянул пленнику в лицо:

– Помнишь меня, крысенок?

Дайру мысленно пообещал себе: если выживет, обязательно научится драться левой рукой. И ответил спокойно и учтиво:

– Помню, господин. Остров Эрниди.

– Ага, недурная была драка, – скупо бросил Шершень (который из той драки еле ноги унес). И сразу перешел к делу: – Где рукопись?

– Какая рукопись? – не понял юноша.

– Не хитри, крысенок. В землю вобью. Сам знаешь, что мне нужно.

– Не та ли рукопись, которую в Издагмире у нас кто-то пробовал украсть?

– Та самая. Не прикидывайся дурнем.

– Ах, эта… Эту можете взять хоть сейчас. Только жарковато будет доставать.

– Что?!

– Я ее дома не оставлял, везде при себе носил, – сообщил Дайру с честным взором. – Она была в котомке. А вот эти двое меня по руку ударили, котомка вылетела – и в пламя…

Шершень обернулся к своей незадачливой армии. Страшен был его взгляд. Зубастые уличные звереныши, воображавшие себя грозными хищниками, поджали хвостики, заскулили и пустили лужицу…

В этот миг раздался тревожно-радостный голос:

– Дайру! Ты здесь, сынок! А где Нитха, ты же с нею был? А я Нургидана потерял, хожу, ищу…

Расстановка сил резко изменилась: на поле боя появился Шенги Совиная Лапа.

Одним взглядом окинул он оборванцев, стоящих вокруг его ученика. Бросил Шершню одно лишь тяжелое слово:

– Помню.

И перенес внимание на юных грабителей:

– Эй, старые знакомые! У тебя, паренек, новая дубинка? Помнишь, как я прежнюю-то – в щепки, а?

Чердак и Айрауш, не сговариваясь, развернулись и со всех ног дунули в переулок. Шершень с бессильной ненавистью поглядел вслед дезертирам.

– А у тебя, приятель, и дубинки нет… – посочувствовал Охотник последнему неприятелю. – А вот я никогда не бываю безоружным!

И выразительно продемонстрировал разбойнику лапу со стальными когтями.

Шершень отпрянул. Ему доводилось слышать баллады о том, как прославленный Подгорный Охотник схватился в бою с демоном – и рука его превратилась в когтистую лапу.

Баллады балладами, а мало радости было глядеть на эти страшные когти возле своего лица.

– Они у меня рукопись требовали, – наябедничал Дайру, потирая онемевшую руку. – И по локтю камнем…

– Камнем, да? – переспросил Шенги негромко. – А вот если я ему сейчас этот камень вколочу в…

Шершень не стал дослушивать, куда знаменитый Охотник собирается ему вколотить камень. Просто исчез, как будто его здесь не было. Перед кем было атаману геройствовать?

* * *

Толпа, стараниями Лейтисы доведенная до экстаза, двинулась к верфям, оставив храм догорать. Месть – вот что звенело в каждом сердце! Свою прекрасную предводительницу горожане несли на плечах – так же, как другая толпа несла жреца Шерайса.

Айсур шел с толпой, весело насвистывал и думал о том, что эта яростная людская река движется по его воле. Каждый из этих людей побрезговал бы даже дать пинка уличному воришке из мелкой банды. А вместе они – тупое стадо, и он, Айсур Белый Плавник, гонит это стадо куда хочет, словно пастух…

Внезапно юнец увидел человека, прижавшегося к стене дома, чтобы пропустить толпу. У человека была приметная внешность – рыжие волосы при очень смуглой физиономии. Но не это привлекло внимание уличного воришки, а кошелек на поясе незнакомца. Дорогой кошелек, из хорошей кожи, причем явно не пустой…

Что ж, если этот умник не желает топать в стаде – пусть расплачивается. Сегодняшние грозные события укроют мелкую кражу!

Поравнявшись с незнакомцем, Айсур ловко сдернул кошелек с пояса и привычно ввинтился в толпу. Ведь не погонится же за ним этот прилично одетый горожанин, которому лишь бы ввязаться в неприятности!..

Но Айсур крепко ошибся. Не знал он Фитиля. И не знал, что значит для Фитиля этот кошелек. Эту дорогую, памятную вещь подарил учитель в день, когда Фитиль надел гильдейский браслет. И сказал: «Держи, сынок, пусть он у тебя всегда будет набит по завязку!»

Первый раз довелось тогда Фитилю услышать слово «сынок». И подарок тоже был первым и последним в жизни…

Эти мысли Охотник додумывал, уже догоняя толпу.

Плевать ему на верфи, на корабли, на вопли о мести! Поймать карлика-воришку, выдрать ему соломенные патлы и отобрать заветный кошелек!

* * *

Голубиный переулок был не по-праздничному пуст. Ворота, украшенные лентами и деревянными цветами, были наглухо заперты. И ни одного прохожего – хотя, казалось бы, люди должны спешить к Тележной улице, чтобы хоть краешком глаза увидеть блистательное шествие трех правителей. Да и дым над храмом, похоже, совсем не заинтересовал здешних жителей. Забились в дома, как зверье забивается в нору, чуя облаву.

Тхаи нетерпеливо огляделась. Изгибы извилистого переулка не позволяли увидеть, что происходит за три дома отсюда.

– Пойдем скорее, дитя! Нам нужна Те-ле-дж-ная улица!

Нитха отстранила руку женщины, тронувшую ее локоть.

– Мне страшно, – сказала она негромко, каким-то чужим голосом.

Будь здесь ее напарники, они не удивились бы этим словам. Только насторожились бы, зорче глянули по сторонам. Передряги в Подгорном Мире давно отбили у них охоту смеяться над тем, что когда-то они называли «девчачьей трусостью».

Не удивилась этим словам и Тхаи – но по другой причине. Юная девушка в чужом городе, а рядом ни отца, ни брата… как тут не оробеть!

– Не бойся, моя ласточка, Тхаи сумеет защитить тебя! Пойдем же!

Нитха мимолетно улыбнулась при мысли о том, что эта женщина собирается защищать Подгорную Охотницу. Но тут же вновь посерьезнела:

– Что-то здесь не то… и расспросить некого. О Гарх-то-Горх, пошли нам прохожего!

И тут же – словно ответ на эти слова – послышался шум, подобный рокоту набегающей волны. С криком и топотом в переулок хлынула толпа, вооруженная камнями, палками, кое-кто размахивал даже мечом, что в городе и в будни-то не дозволялось, не то что в праздник.

Женщин отшвырнули к забору. Тхаи вовремя ухватила Нитху за руку, только поэтому их не разбросало в стороны, как два листа в бурю.

– О Гарх-то-Горх, – изумленно пробормотала Нитха, – спасибо тебе, но это уж чересчур!

– Отомстим за храм! – вопила толпа. – Исполним волю богов! На Тележную улицу! Они заплатят за свои грехи, эти разряженные чурбаны! На Тележную! Бей стражу!

Обе наррабанки пытались удержаться возле забора, но людской поток тащил их вдоль высоких некрашеных досок, тащил медленно, но неотвратимо. Обе понимали, что впереди ждет что-то ужасное, и не хотели очутиться там, где начнет расправу обезумевшая толпа.

Нитха скользила ладонями по доскам, обдирая пальцы, пытаясь уцепиться хоть за широкую щель, хоть за торчащий гвоздь. Под ладонь подвернулся венок из деревянных цветов. Девочка вцепилась в него… ах да, это уже не забор, это ворота, массивные, высокие. Тхаи тоже уцепилась за венок, но наррабанки понимали, что долго им так не удержаться.

Нитха глянула наверх. Вскарабкаться бы на ворота! Но не достать до верхней планки!

От сильного толчка рядом рухнул на колени бородач в потрепанной матросской куртке. Скверно бранясь, он заворочался, но встать на ноги ему удалось не сразу.

А удалось ему это не сразу потому, что Нитха проворно, как белка, вскарабкалась сзади ему на плечи и, как со ступеньки лестницы, влезла на забор. Вдогонку полетело пожелание сдохнуть от дурной болезни, сопровожденное кратким изложением родословной наглой черномазой девки. «Наглая черномазая девка» не обратила на это внимания. Ругнув свое неудобное платье, а также учителя и Рахсан-дэра, обрядивших ее в этот мешок, Нитха уцепилась за резной столбик над воротами, склонилась как можно ниже и протянула руку спутнице.

Увы, девочке не под силу было втащить наверх толстушку Тхаи. Наоборот, та стянула бы ее наземь. Но на помощь неожиданно пришел бородатый моряк. Сообразив, в чем дело, он сменил гнев на милость. Подхватил завизжавшую Тхаи, подсадил на ворота и пустил вслед добродушно-озорную фразу, в которой единственными пристойными словами были: «…так хоть подержаться!»

Бородатый благодетель двинулся дальше, широкими плечами раздвигая толпу, а наррабанки остались восседать на заборе, словно две птицы… пожалуй, словно две курицы. Зрелище было нелепым и забавным.

Тхаи, резко побледнев и вцепившись в левый резной столбик, изо всех сил пыталась не свалиться. Время от времени она тихонько причитала, что опозорена навеки.

Схожие мысли одолевали и Нитху, которая держалась за правый столбик, морщилась, слыша, какие шутки летят из толпы (счастье Тхаи, что та их не понимала) и пыталась угадать, что сказал бы Рахсан-дэр, увидев сейчас дочь своего повелителя. Пожалуй, ничего не сказал бы, умер бы на месте…

Чтобы отвлечься от неприятных размышлений, девочка глядела туда, где сверху видна была перегороженная стойками Тележная улица. Собственно, стойки были уже опрокинуты, и стража, сомкнув щиты, сдерживала озлобленную толпу…

* * *

Городские беспорядки были продуманы хоть и на скорую руку, но толково.

Толпа от храма Того, Кто Хранит Неразумных Тварей, шла уже громить верфи. Ее догоняла другая толпа, еще более грозная, – та, которую вела Лейтиса.

А возле изящного, похожего на раковину храма Того, Кто Колышет Морские Волны, почти не упоминались верфи и корабли. Зато в избытке было бунтарских речей о правящей троице, своей скупостью навлекшей на город гнев богов.

Пожар был потушен, но толпа уже взбудораженно выкрикивала мятежные призывы. Она двинулась навстречу шествию, сметая деревянные ограждения и расшвыривая стражу.

Расчет Жабьего Рыла был прост: остановить хорошо охраняемую процессию, заставить ее повернуть во дворец. Потому что «крысоловы» и «щеголи» общими силами могли бы разогнать бунтарей у верфей.

Когда толпа вышла к Тележной улице, шествие остановилось. Придворные были в смятении – не из трусости, а от неожиданности. Нет, разумеется, навстречу шествию, опередив толпу, прибежал гонец и закричал о мятеже, но всерьез никто не верил, что в День Всех Богов город мог взбунтоваться.

Стражники подняли щиты, прикрывая сгрудившихся придворных. Над щитами летели камни и оскорбления.

Нарядная, еще недавно такая веселая знать содрогнулась, услышав рычание города.

* * *

Люди давили друг друга, протискиваясь к месту драки. Голубиный переулок под ногами женщин, сидящих на воротах, превратился в кипящий котел. Наррабанки со страхом глядели вниз и думали: что будет, если они сорвутся в клокочущее «варево»?

«Я-то ладно, – тревожилась Нитха, – но долго ли удержится на узкой планке Тхаи?»

Внезапно сзади их окликнул спокойный, с ленцой голос:

– И что же это за яблочки выросли на моем заборе?

Нитха осторожно, чтобы не потерять равновесия, обернулась. Снизу вверх на нее смотрел молодой русоволосый мужчина с небольшой, аккуратно подстриженной бородкой и холеными усами. Плечистый, крепкий, в расстегнутой праздничной куртке, из-под которой видна была яркая рубаха, и в добротных штанах с вышитым поясом, он стоял, уперев руки в боки, и с прищуром разглядывал сидящих на воротах смуглянок.

– Ба, да это не яблочки, это персики заморские!

И тон, и поза, и выражение лица – все говорило ясно и недвусмысленно: «Я зажиточный горожанин, я стою на своем дворе, я хозяин всего, что видит глаз: и дома, и сарая, и бани, и поленницы под навесом, и грядок у дальнего забора. Хозяин всего добротного, солидного владения!»

– Мы прячемся от толпы, господин, боимся, что раздавят, – жалобно объяснила Нитха. – Там, в переулке, такое творится…

– Слышу я, что там творится, – пренебрежительно отозвался хозяин дома. – Дураки кричат и палками машут, умные люди по домам сидят. Вон я замок повесил – и пусть они хоть полопаются от крика!

Глянув вниз, Нитха увидела, что ворота и впрямь заперты на массивный висячий замок.

– Долго так сможете высидеть? – с усмешкой поинтересовался хозяин.

– Сколько получится, господин, – вздохнула Нитха.

– Ладно, курочки, – подмигнул мужчина, – прыгайте с насеста. Разрешу переждать заварушку в доме.

– Нельзя нам в доме, господин, у нас спешное дело.

– В такой день – спешное дело? – удивился мужчина. – Ладно, прыгайте. Выпущу через заднюю калитку в другой переулок. Там тоже была драка, но вроде уже буяны разбежались.

Нитха колебалась. Предложение было заманчивым, но девушке не нравился взгляд мужчины – цепкий, насмешливый.

Тхаи молча вслушивалась в разговор на чужом языке. Она не понимала почти ни слова, но догадывалась, о чем идет речь.

В это время из гущи боя раздался пронзительный, душераздирающий крик, переходящий в вой. Это голосил из-под чужих тяжелых каблуков бедняга, которого угораздило споткнуться. От этого вопля Тхаи дернулась и едва не сорвалась вниз.

Это помогло Нитхе решиться. Да, опасность может настигнуть их по обе стороны забора, но здесь все-таки есть надежда.

Девушка перекинула ноги через планку ворот и спрыгнула во двор. Прыжок вышел довольно ловким, если не считать того, что проклятое платье задралось чуть ли не до пояса. Под веселым взглядом мужчины Нитха быстро поправила подол.

Смуглое лицо Тхаи стало бледно-серым от страха, но остаться на воротах одна она не решилась. Судорожно сжимая резной столбик, она перенесла ноги через планку и замерла.

– Прыгай, я тебя поймаю! – подбодрил ее мужчина.

Тхаи поняла не слова, а жест – вскинутые вверх руки.

Зажмурив глаза, она выпустила столбик, коротко вскрикнула и мешком полетела вниз. Хозяин дома подхватил ее на лету, бережно поставил на землю. Но когда пришедшая в себя наррабанка попыталась отстраниться от мужчины, объятия не разомкнулись.

В это время скрипнула дверь дома.

– Эй, братишка, – послышался с крыльца точно такой же лениво-насмешливый голос. – Что тут еще такое?

Тот, кто вышел на крыльцо, был точной копией мужчины, позвавшего наррабанок во двор. Разве что старше, в плечах пошире… ну, еще борода длиннее. Зато остальное – один к одному: и черты лица, и фигура, и это выражение «я-хозяин-всего-что-вокруг». В руке широкогорлый глиняный кувшин – праздновал человек, из-за стола встал.

– Две голубки из Голубиного переулка, – весело объяснил ему младший брат, не выпуская онемевшую от страха Тхаи. – Подарочек к празднику.

– Ты обещал выпустить нас через вторую калитку, – напомнила Нитха.

– Выпущу, не себе же оставлю! Только сначала вы нам с братишкой отплатите за нашу доброту…

Обрамленные бородой губы расплылись в ухмылке – злой, властной, обнажившей оскал ровных белых зубов.

«Ах ты, шакал!..» – взвыла про себя Нитха. Перевела взгляд на крыльцо – и увидела на втором лице ту же хищную, похотливую, беспощадную усмешку.

* * *

Король в смятении решал: что делать? Вернуться во дворец? Или приказать охране атаковать толпу, которая свирепо настроена, но скверно вооружена? Ведь надо завершить обряд обхода храмов!

– Отходим! – каркнул Эшузар с черных носилок. – Отступаем!..

Зарфест почувствовал нечто вроде благодарности: теперь легче было принять решение. Какой там обход храмов, если нарушено ритуальное молчание! Причем нарушено не им, а отцом, будет на кого свалить вину!

Рука с золотым топориком поднялась, указывая на восток, в сторону дворца.

– Отступаем! – зычно приказал командир «щеголей», перекрывая крики толпы.

Продолжая держать щиты поднятыми и сомкнутыми, стражники принялись шаг за шагом отходить по Тележной улице.

Толпа, наседая и рыча, следовала за ними, выталкивая, выдавливая прочь этих нарядных, ухоженных, блистающих драгоценностями людей. Если бы кто-то мог взглянуть на схватку сверху, ему бы показалось, что на улице идет битва меж двумя гигантскими змеями – и серая змея гонит золотую прочь.

Придворные (по обычаю, безоружные) за спинами стражников образовали второе кольцо обороны, прикрывая собой женщин. Щедрые Дамы, еще недавно с милостивыми улыбками бросавшие в толпу медь, теперь сами стали мишенью для всякой дряни, летящей из толпы. Бедняжки покинули седла и юркнули под носилки.

И лишь фигуры трех правителей оставались на виду, неподвижные и величественные, словно ничего не произошло. Страх напоказ – слишком большая роскошь для короля.

Те, кто купили место на крыше «Шумного веселья», не жалели о потраченных медяках. Зрелище стоило куда дороже.

* * *

– Что ж ты, Уншис, смугляночек во дворе держишь? – попенял старший брат младшему. – Зови в дом, найдется чем угостить.

– Говорил паук мухе: «Зайди ко мне, красавица, в кружева одену!» – ответила Нитха наррабанской пословицей.

Старший брат, сощурившись на дерзкую девчонку, поднес к губам кувшин, сделал глоток, неспешно спустился с крыльца и зашагал к Нитхе, не сводя с нее хищных глаз.

– Люблю таких бойких, – сообщил он. – В постели ой как хороши!

– Господин, – взмолилась Нитха, – мы порядочные девушки, беда привела нас на этот двор! Ради ваших богов… ну сегодня же праздник… пожалуйста, отпустите нас!

– Сказано уже: отпустим, не съедим, – хохотнул хозяин дома. – А что праздник, так вместе праздновать веселее. Я как раз Уншису говорил: «Еда есть, вино есть – баб нету!» Вот пойдем в дом, мы с тобой в одну старую игру поиграем, а Уншис с твоей подружкой позабавится. Потом винца выпьем, закусим – да и поменяемся. Ты братишку моего приласкаешь, а я с другой смуглянкой потолкую… Верно, Уншис?

– Верно, – отозвался Уншис. Не выпуская толстушку-наррабанку и обернувшись к старшему брату, он с удовольствием слушал его. Бедная Тхаи, сжавшись, боялась пошевелиться в его объятиях и молча молилась всем богам, которых могла припомнить.

Девочка судорожно глотнула воздух пересохшим ртом. Ах, почему на ней дурацкие мягкие башмачки, а не сапоги с ножом за правым голенищем? Ух, она бы тогда…

А негодяй продолжал с той же обстоятельностью:

– Визжать и звать на помощь не советую. Вон как в переулке кричат. – Он кивнул в сторону забора, из-за которого и впрямь неслись вопли, сливаясь в вой. – На выручку никто не прибежит, у этих дурней своих забот хватает. А я послушаю визг, да и осерчаю…

И снова поднес ко рту широкогорлый кувшин.

И тут Нитха с яростью и отчаянием ударила в глиняное дно!

Голова негодяя метнулась назад, края кувшинного горла впились в лицо, ломая переносицу и круша зубы.

Ручищи взметнулись к разбитому лицу, кувшин упал к ногам хозяина, горлышко отбилось. Нитха поспешно подняла разбитый кувшин – хоть по башке насильника ударить…

Из глотки хозяина вырвался вой, который захлебнулся в вине и превратился в хриплый кашель. По ухоженной бороде на чистую рубашку хлынуло вино пополам с кровью.

Одновременно с воплем старшего брата раздался крик младшего.

До сих пор тот, обернувшись, слушал умные речи. Но когда брат произнес слово «поменяться», Уншис не выдержал: крепче сграбастал пухленькую гостью – пока еще не надо меняться! – и приблизил усатую похотливую рожу к ее помертвевшему личику.

Тут наррабанка очнулась и забарахталась в крепких объятиях. Отбивалась она молча – голос отказал от ужаса. А когда совсем обезумела от смрадного дыхания на своем лице – вцепилась зубами насильнику в нос!

Уншис, не ожидавший такого отпора от робкой толстушки, взвыл (тут-то его голос и слился с воплем брата) и, выпустив жертву, закрыл лицо руками. Тхаи не стала ждать, пока этот ужасный человек опомнится. Она завизжала и припустила наутек.

Поминая всех демонов, Уншис кинулся вслед за ней. Нос его побагровел и кровоточил, глаза тоже налились кровью – от злобы. Перед глазами металась по женской спине длинная черная коса. Намотать эту косу на кулак…

Бедная толстушка с немыслимой для себя ловкостью полезла на высокую поленницу – единственное место, которое казалось ей спасением.

И тут же сильная мужская рука поймала ее за левый башмачок, потянула вниз…

Вот это Уншис сделал зря. Ой, зря!

Наррабанка истошно завопила, забарахталась, вырываясь… и на голову стоящему внизу незадачливому насильнику хлынула штормовая дровяная волна! Накрыла, опрокинула, повергла навзничь!

На поленнице спал, пригревшись на солнышке, громадный серый котяра, раскормленный так, как нельзя разъесться на мышах, – дело явно не обошлось без молока, сметаны и прочих хозяйских припасов. Хвостатый лодырь так разоспался, что даже ухом не повел на поднявшуюся во дворе суету. И пробудился лишь тогда, когда из-под него посыпались поленья.

Кот шмякнулся на раскатившиеся дрова, почуял под когтями что-то мягкое (щеку и плечо хозяина), от потрясения это мягкое крепко разодрал и с дурным мявом дунул через двор к бане.

Оглушенный неожиданным градом тяжелых поленьев и резкой болью, Уншис тупо заворочался, попытался сбросить с себя дрова и сесть… и тут на него рухнула Тхаи. Прямо на голову – своей увесистой задницей.

Это зрелище так потрясло Нитху, обернувшуюся на крик, что она едва не упустила момент, когда ее собственный враг, пересилив боль, протянул к ней окровавленные лапищи, дрожащие от ненависти.

Замахиваться и бить мерзавца кувшином по голове было поздно. Охотница резко, снизу вверх выплеснула врагу в рожу то, что еще уцелело в кувшине.

Крепкое вино обожгло глаза и свежие раны, негодяй пошатнулся. Нитха метнулась прочь. Пробегая мимо разворошенной поленницы, девушка схватила за руку Тхаи:

– Живо! Бежим!

Обе наррабанки не перебежали – перелетели двор! Но у калитки их ждало страшное разочарование: на крепких петлях висел тяжелый замок.

Братья основательно защитили свое хозяйство от царящего снаружи беспорядка!

В запале Нитха рванула замок… глупо, конечно же, глупо…

– Сзади! – прокричала по-наррабански Тхаи.

Охотница обернулась.

На нее надвигался старший из насильников-братьев. Страшный, окровавленный, с разбитым лицом и багровыми глазами. В руках он держал топор, прихваченный у поленницы.

Шла месть. Шла смерть.

Тхаи, прижавшись к калитке, молилась вслух.

Нитха быстро огляделась. У забора, ближе к грядкам, стояла оставленная кем-то лопата с налипшими комьями земли. Охотница бросилась к ней, схватила с тем же чувством, с каким воин перед битвой выхватывает из ножен меч.

Топор взлетел и опустился. Нитха увернулась от удара и нанесла свой. Она целила в голову ребром лопаты, она била, чтобы убить!..

Рукоять крутанулась в ладонях, непривычное оружие ударило плашмя. Впрочем, и плашмя по сломанной переносице… о-о, это не было нежной лаской!

Насильник без чувств грохнулся к ногам юной наррабанки.

– Второй! – пронзительно крикнула Тхаи, прервав молитву.

Нитха сама уже видела, что через двор к ней бредет Уншис – с распухшим носом, с расцарапанной рожей.

Это зрелище не казалось девочке забавным. Что за дрын в руке у гада? Оглобля, что ли? Да, от этого лопатой не отмашешься!

И тут юную Охотницу осенило: она приставила лопату к горлу лежавшего без сознания насильника:

– Шаг сделаешь – и у тебя нет брата!

На миг обожгла ужасная мысль: а если младший мерзавец обрадуется случаю стать единственным хозяином дома и двора?

Но, похоже, братья жили дружно. Младший остановился и прохрипел с черной злобой:

– Не трожь, сучка наррабанская! Я за него тебя в клочья порву и свиньям скормлю!

– Обойдемся без крови, – жестко сказала Нитха. – Принеси ключ. Мы отопрем калитку и уйдем.

Уншис чуть помешкал, затем молча швырнул оглоблю наземь и направился к дому.

Тхаи тихонько заплакала.

– Держись! – сердито сказала Нитха. Она догадывалась, что сейчас рабыню нельзя жалеть. – Разнюнишься – косу выдеру!

Тхаи перестала хлюпать носом.

Ждать им пришлось недолго. Уншис спустился с крыльца, подошел к калитке, швырнул под ноги «гостьям» ключ. Тхаи поспешно подняла его, загремела замком.

Когда калитка распахнулась, открывая путь к свободе, Тхаи осмелела настолько, что выдала гневную фразу по-наррабански и зло плюнула себе под ноги.

Нитха с наслаждением перевела:

– Да отвиснут ваши мужские причиндалы жалко и бессильно, подобно раздавленным жабам, и да станут они посмешищем для той, которая не побрезгует разделить ваше ложе!

3

Когда над лесом гремит гром и клокочут потоки дождя, кто расслышит писк пичуги, укрывшейся в ветвях?

Когда город берется за оружие и бредит огнем и кровью, кто расслышит крик женщины, донесшийся из-за ставни каменного дома?

Однако услышали!..

Шенги с учеником шли в условленное место встречи с потерявшимися друзьями – в таверну «Лепешка и ветчина».

– Как рука, не болит? – на ходу заботливо спросил учитель.

Дайру сжал и разжал пальцы:

– Ноет, но слушается… я все думаю про рукопись. Зачем она им понадобилась? Домой вернемся – погляжу повнимательнее.

– Погляди, – рассеянно кивнул учитель, которого сейчас больше беспокоило другое. – Как бы Нургидан не влез в заваруху…

– Зачем ему? – быстро отозвался Дайру. – Король ему ничего не сделал, до кораблей ему дела нет…

Утешение прозвучало неубедительно. Охотник и его ученик знали: для Нургидана не требуется серьезной причины, чтобы влезть в драку.

– А Нитха-то, глупая девчонка! – сокрушался Шенги. – Говоришь, убежала от Рахсан-дэра?

– Он ее наверняка догнал! Может, оба ждут нас в трактире… Нам прямо или свернуть?

– Свернуть. Это улица Старого Менялы… На миг от вас нельзя отвернуться. А тут еще эта шайка на наши головы. Рукопись им подавай…

– Причем тащатся за нами от Издагмира. Это ведь они пытались забраться в нашу башню, сами сказали! Я им соврал, что рукопись сгорела.

– Правильно сделал. Хотел бы я знать…

Шенги оборвал фразу, остановился, глядя на дом – солидный, двухэтажный, из серого камня.

– В чем дело, учитель?

– Ты ничего не слышал?

– Нет, а что?

– В доме кто-то позвал на помощь.

Дайру недоверчиво глянул на хмурый особняк:

– Вроде тихо. Может, там муж с женой не поладили?

– И верно… К таким сунься – потом сам виноват окажешься.

Шенги мысленно выругал себя. Надо думать о пропавших учениках! И о Рахсан-дэре, который очутился в чужом городе в день бунта.

– Найдем наших, переждем суматоху в трактире, а потом… Стой! Сейчас – слышал?

Дайру встревоженно кивнул.

Да, он слышал пробившийся сквозь прикрытые ставни голос 7женщины: «Люди, помогите!..» И вскрик, полный боли и смертного ужаса. Вскрик, резко оборвавшийся…

Если это семейная ссора, то что там за муж такой?..

Шенги уже взбежал на крыльцо. Схватился за дверной молоток: массивная фигурка барана на цепочке. Хотел постучать, но вдруг замер… прислушался к чему-то – не в доме, а в себе, в своей душе… И опустил молоток.

У Подгорных Охотников с годами развивается чувство опасности. А кто не может похвалиться тем, что заранее чует беду, тот, как правило, вообще ничем похвалиться не может, ибо достается в добычу голодному зверью за Гранью или становится жертвой бесчисленных ловушек, которыми так богаты складки спутанных миров…

– Давай-ка лучше под окно. Под то самое, откуда крик…

* * *

Мужчина и юноша не видели, как с другой стороны улицы, из такого же дома – тоже с запертыми дверями и ставнями, онемевшего, затаившегося, – сквозь щель между ставнем и подоконником за ним следили жадные темные глаза.

Рашшута Красная Земля, почтенная вдова бывшего смотрителя таможни, прекрасно видела, что творится возле дома напротив. Это вблизи пожилая женщина с трудом разбирает буквы и едва вдевает нитку в иголку. А вдаль она – ого, как молоденькая! К тому же со второго этажа, сверху, все видно замечательно.

Вот только приходится стоять возле окна на коленях. Ноги занемели, шея болит… Но разве отойдешь от окна, когда такое творится в городе? Толпа, хвала Безликим, с улицы схлынула, но продолжала куролесить где-то поблизости. А где шум и буйство, там грабежи. Умная вдова таможенного смотрителя в этом не сомневалась – и оказалась права. К соседям уже – вон, вон! – лезут воры!

Крепкий невысокий мужчина и белобрысый юнец остановились под окном. Мужчина подсадил юнца, тот дотянулся до плохо закрытой ставни, заглянул в комнату. Спрыгнул вниз, о чем-то взволнованно заговорил со старшим. Тот глянул наверх, кивнул. Снова подсадил парнишку, тот распахнул ставни, спрыгнул с подоконника в комнату. Старший сообщник, ухватившись за подоконник, легко подтянулся и последовал за ним.

В тот момент, когда руки грабителя легли на подоконник, Рашшута узнала этого человека – и даже взвизгнула от изумления.

Ах, вот это кто мародерствует, пользуясь беспорядками в городе! Про его лапищу с когтями весь Гурлиан наслышан! Не зря, стало быть, про него вчера всякие мерзости рассказывали: мол, из-за него в порту корабли со всеми матросами сгорели.

Но что же делать? Соседи – люди почтенные, надо бы им помочь… Приказать, что ли, Битюгу, чтоб взял дубину потяжелее да сходил через дорогу, заступился?

Ну нет уж! Отправить из дому единственного охранника? Дуры-рабыни и так пищат от страха! Да и вообще в такое скверное время лучше не отпирать дверь дома.

Зато можно открыть ставни, когда мимо пройдет стража. Ведь пройдет же рано или поздно! Обязательно пройдет, вон какие поблизости безобразия творятся, наверняка стража завернет на улицу Старого Менялы.

И не будь она, Рашшута, честной вдовой смотрителя таможни, если не распахнет окно и не расскажет «крысоловам» о двух грабителях, забравшихся в дом уважаемого и богатого торговца парусным холстом!

* * *

Кухня, в которую через окно попали Шенги и Дайру, была чистенькой и уютной. Но непрошеные гости не взглянули на выскобленный до белизны деревянный стол, на выметенную из очага золу в корзинке, на тщательно вымытые плиты пола.

Оба видели только тянущийся по этим плитам темный след. И тело женщины, грудой осевшее у самого окна.

Судя по одежде – служанка. Маленькая, хрупкая, как кузнечик. Как же хватило у нее сил с раной под лопаткой проползти через кухню, отпереть ставни и дважды позвать на помощь? Вот только распахнуть тяжелые ставни женщина не сумела, лишь приоткрыла.

Шенги нагнулся, тронул левой рукой «жилу жизни» и мрачно качнул головой. Да, тело еще не успело остыть, но помочь несчастной было уже нельзя.

Дайру стоял с ремнем в руке, спокойный и собранный. Короткий взгляд на учителя, глаза в глаза. Эти двое поняли друг друга: да, мы не уйдем отсюда, пока не разберемся, что творится в этом доме!

Юноша двинулся было к высокой дубовой двери, распахнутой в темный коридор, но Шенги тронул его за плечо и взглядом указал на другую дверцу – узкую, обшарпанную.

Дайру стиснул зубы. Несмотря на серьезность ситуации, он чувствовал стыд: не взглянуть, что оставляешь за спиной!

Он приоткрыл узкую дверь, убедился, что за ней никого нет, быстро осмотрел небольшой тесный коридорчик: слева – запертый чулан, впереди – дверь черного хода. Она тоже заперта, но от ветхости расселась и потрескалась, в щели можно разглядеть дворик с хозяйственными постройками.

Вернувшись к учителю, Дайру в двух словах доложил о разведанном, и оба покинули кухню через дверь, на которой еще не запеклась кровь несчастной служанки.

Еще в коридоре они услышали впереди невнятный негромкий голос, а приблизившись к входу в трапезную, четко разобрали окончание фразы:

– …то я тебя, как ту сучку!..

Зрелище, открывшееся глазам Шенги в щель между стеной и портьерой, развеяло бы все сомнения в происходящем, если бы такие сомнения еще оставались.

У дальней стены, вжавшись спинами в гобелен со сценой охоты на медведя, стояли двое: пожилой толстяк в темной одежде (руки его были связаны) и белокожая, длинношеяя, светловолосая молодая женщина, похожая на породистую откормленную гусыню. Женщина обеими руками стягивала края разорванного лифа яркого платья и явно боролась с накатывающим обмороком. Над головой толстяка, не менее перепуганного, грозно вздымал лапы медведь с гобелена.

Если вышитая зверюга надеялась устрашить хозяев и устрашить чужаков, ей это не удавалось.

Чужаков в трапезной было двое.

Грузный немолодой оборванец с обветренным лицом и сизым носом, похожий на выпивоху-моряка, задумчиво приглядывался к серебряному канделябру. Моряк не мог похвастаться ростом, а канделябр был прилажен высоко. После неудачной попытки дотянуться до вожделенной добычи моряк взял скамью и поволок ее к стене.

Второй грабитель был не стар, но лыс, как яйцо. Шенги видел лишь его затылок. Лысый грабитель, в такт словам помахивая длинным ножом, гнусаво убеждал пленников:

– А жизнь-то, она дороже денег! Деньги вы сызнова наживете, а с костра не встать. В Бездне-то гореть придется до-о-олго!

Он взмахнул руками, словно пытаясь обнять то невероятно долгое время, которое душе богача придется очищаться в огне, прежде чем Повелитель Бездны позволит ей вновь возродиться в человеческом теле.

Если уж грешник берется поговорить о посмертной каре за грехи, он, как правило, говорит выразительнее и убедительнее любого праведника…

Но в этот патетический момент рядом раздался стук скамьи.

Лысый недовольно обернулся к сообщнику:

– Кончай дурью маяться! Нам деньги нужны, а не эта кувалда, заляпанная воском!

«Их наверняка не двое, – думал Шенги. – Остальные, надо полагать, хозяйничают на втором этаже, вон лестница туда ведет… А где слуги, неужели все убиты?»

Он легонько толкнул Дайру к стене: мол, не высовывайся раньше времени!

– Так это ж сколько серебра! – строптиво возразил тем временем моряк.

– Ладно бы серебро, небось дешевка посеребренная.

– Как – посеребренная? – ахнул моряк при мысли о том, что человеческая натура может дойти до такой степени коварства и низости. Он свирепо обернулся к пленнику: – Говори, индюк бесхвостый, – это серебро?

Толстяк не ответил, глядя выкатившимися глазами за плечо лысому грабителю.

Лысый обернулся – и гневно оскалился.

– Это еще что за чудо? Господин отстал от королевского шествия?!

Шенги простодушно улыбнулся. Сейчас он не выглядел опасным: меча нет, когтистая лапа скрыта под наброшенным плащом.

– Я здешний новый домоправитель, – ответил он мягко. – И я не хочу ни для кого неприятностей… кстати, с праздником вас, господа мои!

– С празд… двести демонов тебе под шкуру! – рявкнул моряк. – Ты как сюда попал?

– Черным ходом, со двора, – застенчиво объяснил Шенги.

– Там заперто!

– У меня свой ключ.

– Вот что бывает, когда у подельников жадности больше, чем мозгов, – хмуро объяснил лысый моряку. – Я ж говорил: поставить кого-нибудь у входа! Так нет: заперто, заперто… Всех на добычу потянуло! Боятся, что лишний медяк мимо них уплывет!

– Да я… – вякнул матрос.

– Заткнись, соленая душа! А ты, – адресовался лысый к Шенги, – понял уже, что появился не вовремя?

Шенги скромно кивнул. Хозяева дома таращились на него, окончательно запутавшись в происходящем.

– Если не хочешь, чтоб тебя в лохмотья порвали… – мягко начал лысый.

– Не хочу, – быстро вставил Шенги.

– Тогда спокойно дашь себя связать. Ты же не станешь геройствовать?

– С какой стати? Добро хозяйское, не мое…

– Вот и славно… Свяжи его, морская душа!

Шенги двинулся через трапезную, заискивающе улыбаясь.

Матрос нагнулся к лежащему у стены мешку, принялся рыться в нем в поисках веревки.

Разогнуться грабитель не успел. Левой рукой Шенги вцепился ему в волосы, с маху ударил лбом о стены, отшвырнул, обернулся ко второму противнику.

А тот уже вскинул нож, глядит хищно и цепко. Видно ветерана уличных драк! А только и Шенги с детства учили не добрые нянюшки! Наперехват ножу летит когтистая лапа, вцепляется в кисть врага, сминая ее, выворачивая, пачкаясь в чужой крови…

А вот что гад заорал – это скверно. Сейчас примчится подмога.

Шенги, оборачиваясь к лысому грабителю, не заметил, как за спиной у него поднялся на ноги первый противник. Недооценил Охотник толщину и крепость матросского черепа!

Шенги не видел врага. Зато его видел Дайру!

Грабитель поднялся на ноги, тянулся за скамьей, заносил ее над головой Шенги – Дайру видел все это подробно, тягуче-медленно, пока бежал по бесконечно длинной трапезной…

Он успел, успел! Первый удар – по руке, держащей скамью. Отпрыгнул от скамьи, которая падала прямо на ноги, – и хлестнул разъяренного матроса, обернувшегося на удар, по башке.

Моряк оказался непрошибаемым бойцом, улечься на пол согласился только с третьего удара, пришлось Дайру потанцевать с ним по трапезной. А на шум уже спешили сообщники грабителей.

Шенги успел справиться с лысым воякой и встретил новых противников возле лестницы – плащ откинут, лапа на виду во всей красе.

Грабители, орудовавшие на втором этаже, вообще не ожидали посторонних, а уж знаменитый Подгорный Охотник и вовсе оказался для них таким же сюрпризом, как носорог в тронном зале или стражник в Гиблой Балке.

Тот из преступников, кто прибежал первым, остановился на верхней ступеньке. Его сообщник с разбега ткнулся ему в спину, едва не столкнув дружка вниз. Тот с трудом удержался, жестом отчаянья и испуга схватил стоящую возле лестницы глиняную расписную вазу со стеблями камыша и швырнул ее сверху в Шенги.

Охотник увернулся, ваза ахнула об пол у его ног, разлетелась в мелкие осколки.

– Ну, я ж вас… – выдохнул вспыльчивый Шенги и, перепрыгивая через две ступеньки, устремился в погоню за дунувшими прочь грабителями. Дайру помчался следом.

* * *

Десятник Мрабиш Кошачий Глаз молча проклинал и свою работу, и праздник, и тех сволочей, что вздумали именно в этот день затевать беспорядки. Все «крысоловы» на улице, все при оружии, всем не до отдыха – даже если вчера твой десяток был в карауле…

При воспоминании о вчерашнем происшествии в карауле Мрабиш свирепо сплюнул и добавил к списку тех, кто подлежит проклятью, этого мерзкого урода, Охотника с птичьей лапой. Теперь до старости будут сниться эти когти у виска… Что еще хуже, командир не один год будет насмехаться. А уж сотником стать – про это вообще лучше не думать!

Хорошо бы сегодня отличиться, показать себя! Глядишь, забыл бы командир о вчерашнем позорище…

Мрабиш огляделся. Вокруг солидные дома, их обитатели заперлись, вооружили слуг и пережидают грозу. Тихо, безлюдно, даже бродячий пес не прошмыгнет, словно чума ее выморила, эту улицу Старого Менялы…

Не успел Мрабиш это подумать, как по левую руку от него, на втором этаже каменного дома приоткрылась ставня.

– Эй, стража! – позвала из окна пожилая женщина. – Командир, эй!..

Мрабиш остановился.

– Что угодно госпоже?

– К моим соседям напротив – вон в тот дом – залезли грабители. К почтенному Намиверу, торговцу парусным холстом…

Энтузиазм десятника пошел на спад, как будто Мрабиш и не мечтал о подвигах.

– Сколько их?

– В окно влезли двое, а уж сколько через черный ход вошло – отсюда не видно.

– Да, верно… – У Мрабиша вконец испортилось настроение.

– Одного я узнала, – самодовольно заявила женщина.

– Да? И кто это?

– Тот Охотник, про которого разные байки рассказывают. С птичьей лапой.

Десятнику показалось, что он ослышался.

– Шенги Совиная Лапа?! Да не может такого быть!

– Ну да, я же слепая дура! – осерчала старуха. – Может, то не лапа была, а копыто! Или клешня! Или…

– Верю, верю! – счастливым, звонким голосом откликнулся Мрабиш. – Стало быть, хваленый Охотник под шумок грабежами занимается? Эй, парни! Покажем этой Подгорной Твари, что мы не забыли вчерашнее!..

* * *

То, что происходило в темном коридорчике второго этажа, и дракой-то назвать было нельзя. Просто Шенги налетел на одного из грабителей (того, что понахальней), двинул его чешуйчатым кулаком в солнечное сплетение, а левой рукой добавил ему в висок. Проверив по привычке, жив ли противник, Шенги оглядел коридор и убедился, что второго грабителя (того, что потрусливее) он упустил. Должно быть, парень нырнул в одну из комнат, пока Охотник поднимался по лестнице.

Шенги, вспомнив наконец о талисмане, коснулся серебряной пластинки под рубашкой – и словно свиток-карту перед ним развернули! Он обернулся к Дайру:

– Их трое, в разных комнатах. Да пошли они в болото, драться еще с ними!.. Если сунутся, тогда дело другое… Пошли вниз, надо развязать хозяина. И стражу позвать.

– Стража тут… – напряженным голосом сказал Дайру, прислушиваясь к чему-то.

Шенги вскинул голову, негромко помянул Многоликую и быстро подошел к закрытому ставнями полукруглому оконцу. В щель видна была улица перед домом. Но даже если распахнуть ставни, отсюда не увидеть было, что делается у входной двери: мешал навес от дождя.

Впрочем, Шенги не нужно было ничего разглядывать. Хватало того, что он слышал.

– Афгир, Приблуда – выбить дверь! – неслось снизу. – Вескат и Лепешка – вперед, Фариторш и Дрозд прикрывают с арбалетами. Осторожнее с Совиной Лапой! Помните, как он вас вчера?.. Можете его живым не брать, сам виноват, раз на краже попался!.. Чего копаетесь, остолопы?

– Дверь больно прочная, – откликнулся басом кто-то из «остолопов».

– Вчерашний… – с досадой выдохнул Шенги.

– Уходить надо, – отозвался Дайру, который знал о недавних приключениях учителя. – В какой из комнат нет бандитов? Если без драки, то успеем спрыгнуть во дворик.

Учитель, сам принявший такое решение, тронул серебряную пластинку под рубахой:

– Вот эта комната!

И бросился к ближайшей двери. За ним поспешил ученик, на ходу застегивая пряжку ремня, чтобы прыгать со свободными руками.

Небольшую комнатку, которая, видимо, служила хозяевам гардеробной, Шенги перешагнул в два прыжка, мощным ударом высадил ставни, крикнул Дайру:

– Давай за мной!

И, перемахнув через подоконник, спрыгнул во внутренний дворик.

Дайру хотел последовать за ним… вот тут-то и обнаружилась ошибка учителя!

Талисман честно ответил на вопрос: грабителей в комнате не было. Но Шенги не спросил, есть ли здесь кто-нибудь еще…

В шкафу маялся угрызениями совести старый слуга, укрывшийся там от злых чужаков.

То ли он решил, что преступники уже спасаются бегством, то ли до его слуха долетели отголоски криков стражи… В старике взыграла отвага и, выскочив из шкафа, он вцепился в плечи Дайру.

Юноша вывернулся из его рук и крепко врезал невесть откуда взявшемуся противнику в солнечное сплетение.

Старик отлетел к окну и обвис на подоконнике. Морщинистое лицо посерело, губы без крика хватали воздух.

Дайру замер в нерешительности, глядя на того, кто загораживал ему путь к бегству. Узкая грудь неровно вздымается под поношенной рубахой. Кадык ходит по морщинистой тонкой шее, которую обхватил кожаный ошейник с именем хозяина.

Оттолкнуть его от окна? Но бедняга так вцепился в подоконник, что пальцы побелели.

Еще раз ударить старого человека? Ну уж нет… да и убить можно ненароком.

Заговорить? Он сейчас ничего не поймет…

И Дайру решился. Он крикнул через голову старика, чтобы услышал учитель:

– Уйду другой дорогой! Не жди меня, беги!

Оставив комнату, он спустился по лестнице и поспешно пересек трапезную, на ходу отметив, что оба грабителя, моряк и лысый, лежат, где брошены. А женщина, похожая на гусыню, всхлипывая, теребила узлы на веревке, пытаясь развязать мужа – или это ее отец?

Дайру не сказал хозяевам дома ни слова, сразу прошел в прихожую. Дверь уже держалась на одной петле и полувыдранном запоре.

Юноша поспешно встал справа от косяка – и вовремя! Дверь грохнулась на пол.

Ручища «крысолова» сгребла Дайру за грудки. Он ожидал чего-то подобного и пронзительно заголосил:

– Ой, господа стража!.. Ой, боги вас принесли!.. Грабят нас! Хозяина связали! Хозяйке платье порвали! Кухарку – и ту зарезали!.. Ой, помогите, ради Безликих!.. Там, наверху!.. Сундуки ломают!..

Стражник, не выпуская свою добычу, с прищуром глянул на юнца.

Дайру знал, что сейчас видит «крысолов». Идиотски вытаращенные глаза, дрожащие от страха губы, растрепанные белесые волосы, добротная одежда – и ошейник.

Раб, выросший в доме. Хозяйский любимчик. Перепуганное ничтожество.

Стражник брезгливо отбросил мальчишку к стене:

– Не путайся под ногами, молокосос!

Дайру выждал, пока стражники прогрохотали мимо него через прихожую в трапезную, и выскользнул в открытый дверной проем.

«Не велят путаться под ногами – не будем…»

* * *

Хастан Опасный Щит вновь стоял у окна и глядел на изученные до малейших подробностей дворцовые шпили. В последнее время это занятие вошло у него в привычку.

Да, отсюда открывался дивный вид… но не видно, эх, не видно было черных полос дыма над городом. Даже самый ближний храм – святилище Того, Кто Зажигает и Гасит Огни Человеческих Жизней, – расположен так, что из комнаты Хастана не увидеть пожара.

Посланник с утра пораньше побывал в этом храме. Молился истово, хоть в душе и веровал по старинке в Морского Старца. Незачем гневить Безликих сверх меры, особенно если затеваешь кощунственное дело.

Когда Хастан вышел из храма и обернулся на купол в форме ладоней, сложенных жестом защиты… что ж, посланник утешил себя тем, что это красивое здание серьезно не пострадает. Рядом дворец, а значит, пожар погасят быстро.

Остальные храмы Хастан обходить не стал. Вернулся на Серебряное Подворье, объявив свите (так, чтобы слышали «репьи»), что будет молиться у себя в комнате.

Сейчас посланцу хотелось невозможного. Хотелось подняться на крышу, прихватив верную подзорную трубу – тяжелую, бронзовую, с хорошими наррабанскими линзами. И осмотреть город.

Впрочем, верфи отсюда и в трубу не увидишь…

По лицу бывшего моряка скользнула гримаса. Он вспомнил давний визит на другие верфи. Вспомнил лежащий на берегу корабль, похожий на скелет кита: лишь киль да шпангоуты.

Впрочем, как известно посланнику, здешние обреченные корабли почти достроены.

Обреченные корабли…

Сколько раз приходилось видеть капитану Хастану, как уходит под воду вражеский корабль! Зрелище это не доставляло ему удовольствия, хоть он и был победителем.

Дело было не в моряках, что цеплялись за обломки и вопили, видя острые плавники, кругами ходящие по волнам вокруг места крушения. Это вздор. Людишек на свете и без того развелось предостаточно. Эти потонут – бабы других нарожают, дело нехитрое.

А вот корабль – каждый! – это неповторимое чудо. Его гибель – трагедия.

Уничтожить судно, которое еще не знало ветра в парусах, это хуже, чем убить дитя в утробе матери, с внезапной горечью подумал Хастан. Гораздо хуже…

Разумеется, эти сантименты не имели никакого значения. Если бы понадобилось, посланник своими руками забросил бы факел на борт, еще пахнущий свежей стружкой.

* * *

Шенги услышал сверху голос ученика – и тихо выругался. Что он выдумал, этот молокосос? Какую еще «другую дорогу»?

Конечно, учитель волновался бы куда больше, если бы на месте Дайру был Нургидан. Потому что дорогу Нургидана легко угадать: напролом и насквозь! А Дайру – тот может выдумать, еще как может! И все равно, как оставить мальчишку, не проверить, выкрутился тот из передряги или нет?..

Настороженно, словно волк на деревенской околице, Шенги добрался вдоль стены до двери черного хода. Она была заперта, но чего стоит хлипкий замочек против пяти длинных прочных когтей?

Шенги не лгал лысому грабителю. У него действительно был при себе ключ, причем подходил он не только к этой жалкой дверце!..

Охотнику не понадобилось даже входить в кухню. Еще возле чулана он услышал издали пронзительные вопли. С таким голосом Дайру мог бы стать уличным торговцем!

– Ой, господа!.. Грабят нас!.. Ой, помогите!..

В мгновение ока Охотник уразумел две вещи. Во-первых, его умный ученик наверняка выкрутится из беды. Во-вторых, он, Шенги, – просто дурень. Сам же учил ребят: доверяй напарнику! Раз он кричит: «Беги!» – значит, надо бежать. А теперь время упущено…

Шенги вылетел за дверь. Ему не надо было прикидывать расстояние через двор до калитки (замок которой еще надо взломать) или до конюшни (которую наверняка обыщут). Он просто отбросил оба эти варианта.

К счастью, стражники задержались на кухне: с грохотом передвигали мучной ларь, заглядывали в холодный очаг: не спрятался ли там хитрый преступник?

Шенги истратил короткое время, подаренное ему противником, на то, чтобы обернуться к каменному желобу-водостоку, ползущему от крыши до канавки, прорытой по краю двора, и начать карабкаться по нему вверх, как по стволу дерева.

Он не надеялся спрятаться от стражников на крыше. Разумеется, крышу тоже захотят обыскать. Но у него будет хотя бы возможность вести переговоры через запертый люк – и никакой ретивый балбес его не пристрелит.

Охотник взбирался вверх быстро и ловко, хотя подъем был не из легких. Доведись ему лезть на настоящее дерево, острые когти были бы великолепным подспорьем, но по камню они скребли, не сразу находя удобные выбоинки.

Если бы за приключениями Охотника наблюдал праздный зевака, он, пожалуй, удивился бы: почему беглец до сих пор не скинул плащ? Тяжелая суконная вещь должна бы сковывать движения, а своя шкура куда дороже самого недешевого плаща!

Тем не менее плащ не был помехой ни во время драки, ни при прыжке из окна, ни сейчас. Коричневое сукно с меховой оторочкой как-то очень ловко текло по стене, словно плащ поднимался сам, без помощи хозяина. Зеленая заплатка сверкала с темного капюшона, словно горящий азартом глаз.

Охотник уже добрался до второго этажа, когда из двери черного хода во двор выбежали четверо «крысоловов».

Двое тут же направились к конюшне, один заглянул за поленницу, а четвертый, с арбалетом, остался внизу, держа на прицеле двор: мало ли откуда вылезет грабитель?

Шенги замер. Трудно было удерживаться на замшелом скользком желобе.

Арбалетчик тупо торчал у распахнутой двери, не слыша врага над головой. Шенги порадовался за «крысолова»: его счастье, что не подался в Подгорные Охотники, а то пошел бы тварям на корм, орясина тупая.

Будь во дворе не стражники, а враги вроде разбойников, Шенги спрыгнул бы во двор и ушел, оставив за спиной четыре трупа. Но эти парни служили королю и закону, а с королем и законом охотник ссориться не хотел. Да и всегда лучше обойтись без убийств.

Двое стражников у дверей конюшни спорили: кому лезть на сеновал? Арбалетчик заинтересовался, сделал несколько шагов в их сторону, чтобы лучше слышать перебранку. Шенги решился: отчаянным рывком достиг карниза. Крысоловы, увлеченные ссорой, ничего не заметили.

Крыша, на грайанский лад плоская, была аккуратно выметена и уставлена ящиками, в которых росла какая-то зелень и неяркие осенние цветы. Но Шенги интересовали не эти свидетельства домовитости здешней хозяйки, а две очень неприятные вещи. Во-первых, люк, ведущий на чердачную лестницу, был распахнут. Во-вторых, возле этого люка топтался некий тип потрепанно-бродяжьего вида, наружности весьма примечательной: с плоским теменем и почти без шеи, словно его сверху крепко приплюснули кузнечным молотом.

Грабитель при виде Шенги едва не спрыгнул обратно на чердак, но снизу уже доносились голоса погони.

Охотник поспешил принять командование на себя.

– А ну, люк закрыл, живо! – приказал он вполголоса. – Наставим сверху ящиков, чтоб не выломать было…

Сказано это было негромко, но выразительно. «Приплюснутый» испуганно дернулся, грохнул тяжелой крышкой и вцепился в ближайший ящик. Шенги поспешил ему помочь. В четыре руки они забаррикадировали люк – и вовремя: снизу в него крепко ударили.

– Дальше куда? – тихо спросил «приплюснутый».

Шенги подумал, что союзник, хоть и временный, заслужил шанс на спасение.

– Я поведу переговоры. Попробую объяснить этому дуралею, что я тут ни при чем. А ты ползи вон туда. – Шенги кивнул в сторону края крыши. – В рост не вставай, со двора заметят. Вдоль крыши – карниз, широкий такой. Растянись там и лежи тихо, как дохлый голубь. Я тебя не выдам.

– Ага…

Тут Охотник вспомнил мертвую служанку и темный след через всю кухню, от двери до окна. Не убийцу ли он одарил поспешным милосердием?.. Но что сказано, то сказано.

Шенги повернулся к люку, который вздрагивал в такт ударам, и возвысил голос:

– Эй, «крысоловы»! Я хочу говорить с… – Охотник не сразу припомнил имя своего вчерашнего неприятеля. – С десятником Мрабишем. Я…

Что – «я», Шенги не успел объяснить, ибо краем глаза увидел, как тень, комочком сжавшаяся на темной крыше, вдруг распрямилась, приняла очертания человеческой фигуры, резко взмахнула рукой…

Забыв о переговорах, Шенги упал набок, перекатился, уходя от узкого и длинного ножа, снизу вверх ударил ногами, угодил каблуком в пах «приплюснутому». Тот взвизгнул, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Нож куда-то улетел. Удар по ногам – грабитель растянулся ничком и замер, почувствовав у горла когти.

Шенги склонился над человеком, который только что пытался его убить.

– Это что за пляски на лужайке? Ты чего железом размахался?

– Ярвитуш… – вытолкнул грабитель из перехваченной ужасом глотки.

– Что – Ярвитуш?

– Десять золотых… за тебя…

Шенги присвистнул. Все стало ясно.

Старый знакомый, проспавшись после зелья, развязывающего язык, пришел в ужас: он же выдал секреты «ночного хозяина»! Наверняка неприятна ему была и мысль о том, что Охотник знает о тайнике в планке дверного косяка.

Десять золотых, да? Очень, очень хорошие деньги. Странно, что за Охотником не таскается по городским улицам армия бродяг, желающих заработать.

Под пальцами Шенги застыло горло врага. Парализованное страхом горло, забывшее, как дышать…

И что с ним дальше делать, с пленником-то?

Будь на месте Шенги, скажем, наемник, – добил бы грабителя, глазом не моргнув. И по-своему был бы прав.

Но Шенги не был наемником. Он был Подгорным Охотником, знатоком прозрачных складок с их причудливыми, изменчивыми законами. Когда-то Лауруш учил его драться и владеть мечом… но ведь – для защиты! Приходилось, правда, и убивать порой… так ведь приходится убивать, когда в твоих потрохах собираются порыться отточенным железом! Или, что еще хуже, с тем же самым железом суются к ученикам!

Но чтоб так… безоружного, беспомощного, в полуобмороке застывшего под когтями…

Шенги забыл о люке, на котором от ударов содрогались ящики с землей. Не слышал проклятий и угроз, которые неслись сквозь щели крышки.

Когти нетерпеливо шевельнулись. Чужая злая воля, все еще скрытно живущая в лапе, хотела крови. Это помогло Шенги решиться. Кто тут главный, в конце-то концов? Он или эта чешуйчатая коряга?!

А тут еще пленник обрел голос и просипел:

– Праздник же…

Шенги расхохотался и убрал лапу.

– Очень, очень смешно! Когда на грабеж шли – святой праздник не вспоминали… – Тут Шенги посуровел. – Не ты ли, крыса помоечная, служанку убил?

«Приплюснутый» истово замотал плоской башкой:

– Нет! Это Голый Череп!.. Я никого… я никогда…

Шенги поверил. Не потому, что разбойник казался искренним. Просто в этот миг в ушах Охотника зазвучал другой голос. Гнусавый властный голос человека, который весьма доволен собой:

«…Я ж тебя, как ту сучку…»

Шенги глянул на пленника. Сквозь зрачки его смотрела сама Судьба, которая вдруг решила смилостивиться.

– Ползи к карнизу, не выдам. Найдут тебя – так уж суждено, не найдут – благодари Безликих.

На роже ошалевшего от счастья «приплюснутого» светилось горячее желание благодарить Безликих от этого мгновения и до последнего вздоха. Не сказав ни слова, незадачливый грабитель пополз к карнизу, стараясь, чтобы его не видно было со двора.

А Шенги нагнулся над люком, вслушиваясь в происходящее на чердаке. Лицо Охотника, тревожно-напряженное, вдруг расплылось в улыбке. Потому что там, где только что бранились и грозили не то четверо, не то пятеро «крысоловов», теперь властвовал один голос. Незнакомый, пронзительный, с привизгиванием, свирепо-гневный… чудесный голос!

– Колоды еловые! Да утопит вас Многоликая в трясине! Да я до короля дойду! Я с вашим сотником знаком… я сегодня же…

Толстенький хозяин дома оказался человеком понятливым и порядочным. Да, во время налета грабителей он от страха потерял всякое соображение. Но когда возле лица перестал маячить нож, а с рук спали веревки, толстяк осмыслил увиденное, преисполнился благодарности и побежал выручать Совиную Лапу.

– До вас, «крысоловов», не докричишься! Пока бы вы соизволили пожаловать на шум, и меня бы зарезали, и жену бы изнасиловали, и сундуки бы вывернули! А он… из всего города – один… пришел, заступился…

– Может, он с другими разбойниками добычу не поделил? – с упрямой надеждой буркнул Мрабиш.

– Молчать!.. Если вы хоть пальцем… если хоть одна царапина… клянусь, вы все до последнего костра будете Гиблую Балку патрулировать, уж я расстараюсь… попрошу Хранителя Города… А ты, недоумок, полюбуйся на свою бляху десятника, недолго тебе ее носить осталось!.. Ах да, с Совиной Лапой еще парнишка был, тоже бил грабителей. А ну, сказывай, куда вы парнишку дели!

От всей широты своей счастливой души Шенги посочувствовал невезучему десятнику.

– Эй, Мрабиш! – крикнул он в щель. – Не грусти! Твой десяток повязал банду, верно?

И, подцепив когтями тяжелый ящик, в котором курчавилась морковь, поволок его с крышки люка.

* * *

В переулке, где очутились Нитха и Тхаи, и впрямь была драка, но она закончилась еще до того, как героические наррабанки отбили атаку насильников.

Теперь они шли меж заборов, враждебно поднявшихся справа и слева, мимо запертых наглухо ворот и калиток. Ближе к Тележной улице им не раз пришлось шарахнуться от лежащего на земле мертвого тела, но когда они удалились от места сражения, город принял почти обычный облик, даже прохожие стали появляться. Правда, вид они имели настороженный, шли поспешно, явно мечтая поскорее очутиться под защитой прочных стен.

Куда брели наррабанки? А куда глаза глядят. Правда, понимала это лишь Нитха. Рабыня полностью доверилась своей спутнице (а может, просто боялась задать вопрос). Она шла, на шаг отстав от Нитхи, и торопливо, сбивчиво рассказывала о жизни в Нарра-до, где она была не столько рабыней, сколько подругой юной красавицы Сайкеши.

Нитха слушала краем уха. Ей не было дела до того, как бедняжка Сайкеши, оставшись круглой сиротой, вышла замуж за гурлианского купца. Девушке хотелось приказать Тхаи заткнуться. Но она понимала, что этот словесный поток вызван потрясением, которое только что перенесла рабыня. И может смениться чем угодно – например, слезами. Нет уж, пусть лучше говорит…

Сама Нитха останавливала каждого встречного и пыталась его расспросить. Отвечали ей односложно и неохотно. И каждый ответ все вернее нагонял беспросветную тоску. Девочке казалось, что она вечность бродит по этому страшному городу. На самом деле их путь продолжался не так уж долго и лежал по закоулкам вдоль Тележной и Шорной улиц.

Нитха кляла себя за то, что заговорила с Тхаи там, возле горящего храма. Однако бросить свою беспомощную спутницу на произвол судьбы ей даже в голову не пришло.

Но тягостному кошмару пришел конец. Если в городе трудно найти человека, то медведя в нем отыскать все-таки немножко проще.

Какой-то старик, окинув наррабанок удивленным взглядом, бросил пару фраз и махнул рукой. Нитха, призвав на голову почтенного старца благословение всех богов, поспешила туда, куда указал этот взмах.

Тхаи спешила следом. На ходу она продолжала рассказ о том, как купец уехал, а Сайкеши, оставшись без мужа с грудным сыном на руках, вынуждена была распродать почти все оставшееся после отца добро – кроме верной рабыни; как обе зарабатывали на жизнь вышиванием платков; как соседки наперебой советовали Сайкеши найти богатого покровителя. Но госпожа честно ждала возвращения мужа. И маловерные были посрамлены: купец Дейшагр вернулся и забрал жену и сына к себе в Гурлиан…

Нитхе не довелось услышать описание морского путешествия в Аргосмир: впереди раскатилось басовитое, недовольное рявканье потревоженного зверя.

Наррабанки переглянулись и со всех ног помчались вперед.

На бегу Нитха молилась: «О Гарх-то-Горх, сделай так, чтобы циркачи запомнили мальчишку! Пусть дадут хоть крошечную зацепку! Снова начинать поиски… на пустом месте… Отец Богов, я не выдержу!»

Циркачей они обнаружили там, где указал им прохожий. Двое мужчин и медведь забились меж высокими заборами, причем медведя люди поставили перед собой, чтоб никто к ним не сунулся. Здоровенный бурый зверь недовольно глядел на подбежавших девиц.

Мужчины, пристроившиеся у зверя за спиной, выглядели так, как и подобало выглядеть циркачам: броско и нелепо.

Высокий, плечистый старик был одет в наряд из шкур и держал в руках узловатую дубину. Нитха догадалась, что старик изображает дикого силуранского тролля.

Второй циркач, моложе и ниже ростом, красовался в жилетке из собачьей шкуры и в шапочке с болтающимися тряпичными ушами. Физиономия была размалевана так, что походила на добродушную морду пса.

– Добрые люди, – с надеждой выдохнула Нитха, – не видали ли вы мальчугана лет пяти, в желтой рубашке и черных штанишках, сам смуглый такой?..

Циркачи переглянулись. Затем «человек-пес» обернулся (стало видно, что к штанам его пришит собачий хвост) и достал из буйно разросшихся лопухов черноволосого малыша в перепачканной желтой рубашке. Малыш тер кулачками заспанные черные глазенки.

Тхаи гортанно вскрикнула, всплеснула руками, кинулась к своему сокровищу. Она бесстрашно протиснулась между забором и медведем, даже не глянув вниз, словно у ее ног был мешок с мукой, а не зверь. Выхватив ребенка из рук циркача, она прижала его к себе, называя своим белым верблюжонком, сладким дождиком, юным принцем…

«Юный принц» недовольно вертелся в ее руках: явилась нянька, восхитительное приключение окончено!

– Вот и славно! – умилился «дикий тролль». – Мы как раз думали: что нам с этой находкой делать? Как потасовка началась, вся мелюзга по домам брызнула, а этот остался… Ишь, как бабенка причитает! Мать?

– Няня… – охрипшим голосом ответила Нитха. Ей хотелось сесть на землю прямо рядом с чернозубой медвежьей мордой. Из тела словно вынули все косточки.

Но школа Подгорного Охотника взяла свое.

Что это она, Нитха, раскисла? Она жива и цела. Подумаешь, пришлось надавать по мордам паре недоумков! Видали тварей и пострашнее! А теперь эта дуреха разыскала своего «белого верблюжонка». И самое время поскорее от нее избавиться.

– Кто живет ближе – мать ребенка или бабушка? – строго спросила девушка по-наррабански.

Няня оторвалась от замурзанного сердитого чада и собралась с мыслями.

– Храм в той стороне, да? Вон, еще дымит… Наверное, бабушка. Она живет в конце Звонкой улицы, у нее ворота расписаны синими дельфинами…

«Дикий тролль», который, оказывается, понимал наррабанский язык, оживился:

– Я знаю Звонкую улицу! Там от поворота до поворота ремесленники с металлом работают, потому и улица Звонкой зовется. Ворота с дельфинами… да это же дом вдовы чеканщика Дейзура! Добрая старуха, между прочим! В позапрошлое лето пустила меня в сарай переночевать. Я тогда еще не с этим зверем ходил, а с медведицей. Вот она и пустила нас с Красоткой на ночлег…

«Человек-пес» сощурился, что-то прикидывая в уме.

– Добрая старуха, говоришь? А если ей любимого внучонка живым представить, так небось не только на ночлег пустит, а и денег отсыплет, сколько не жалко, а?

Нитха перевела эти слова на наррабанский. Тхаи расцвела, закивала: конечно, старая госпожа добра и щедра, она любит внука…

Договорились быстро – и маленький отряд тронулся в путь по улочкам неспокойного города. Впереди «человек-пес» с медведем на цепи, следом Тхаи, что-то напевающая своему ненаглядному маленькому господину. Завершали процессию «тролль» и Нитха.

Да-да, девочка не смогла оставить свою новую знакомую. Хотя циркачи и показались ей славными людьми, но все же спокойнее будет самой убедиться, что Тхаи и ребенок доставлены под крылышко доброй старой госпожи…

– Устала? – заботливо спросил «дикий тролль», заметив, как бледна девочка.

– Немножко.

– Хочешь, понесу тебя на руках?

– Нет, спасибо! – поспешила отказаться Нитха, с ужасом представив себе, как известие о ее проступке дойдет до Рахсан-дэра. Дочь Светоча – на руках у чужого мужчины!

– Ну, тогда помочь не смогу, – хохотнул «тролль», правильно истолковав смущение девочки. – Разве что не испугаешься прокатиться на спине Ревуна, он у нас смирный…

Блистательная перспектива – прокатиться на медведе! – заставила Нитху забыть обо всем, включая гнев воспитателя. Какой там Рахсан-дэр! Такое раз в жизни бывает!

– С удовольствием!..

4

На каменистой неровной дороге, идущей вдоль морского берега, одна толпа нагнала другую. Два отряда мятежников смешались под одобрительные крики, хохот, веселую брань. Люди отбросили последние сомнения, они шли вершить святую месть. То, что их стало больше, они сочли знаком свыше. Разумеется, им все удастся, они размечут в щепки проклятые корабли, построенные против воли богов. И содрогнутся на своих тронах правители, и вспомнят они, что превыше их власти – власть Безымянных! Сейчас мятежники были не торговцами, ремесленниками, рыбаками, а бесстрашными воителями на стезе великой битвы! Да-да, так и назвал их жрец-вождь!..

Увы, так и было. Бедняга Шерайс, смекнувший, что удрать не удастся, а увещевать безумцев опасно для жизни, смирился с ролью главаря мятежников и время от времени произносил пышные фразы, на которые толпа откликалась довольным ревом.

– Я боялась, Шершень не успеет пригнать к нам свое стадо, – негромко сказала остролицая женщина тому нищему, что недавно вмешался в разговор жреца со стариком-прихожанином.

Жрец Шерайс не напрасно подумал, глядя на женщину: «Ой, щука!» Именно так и называли эту особу все, кто ее знал.

Сейчас Щука взглядом искала в толпе чужака, занявшего на время ее мысли.

– Слушай, Патлатый, ты не знаешь… этот Шершень у нас корни пустит – или так, перелетная птаха?

– А тебе что за печаль, моя королева? – ревниво откликнулся нищий. – Всякая лесная сволочь в столицу лезет, а Жабье Рыло их прикармливает. Понаехали тут!.. Ну, за каким болотным демоном этого пришлого поставили командовать городскими удальцами?

– Опять ты за свое? – одернула Щука «городского удальца». – Говорила же я тебе: не вякай насчет Шершня и его дружков! Раз Жабье Рыло велит – наше дело хлопнуться навзничь, уткнуть нос в землю, подобрать хвост под брюхо и не скулить.

– Это понятно, но ты же могла ему сказать…

– Я? Да кто я такая, чтобы он меня слушал?

– Ты хозяйка Гиблой Балки, ты королева нищих, ты госпожа столичной рвани, – с чувством произнес Патлатый.

Женщина не улыбнулась на лесть.

– Гиблая Балка – это канава, доверху засыпанная человечьим мусором. А хозяин у нас один. И раз он велел спалить корабли…

– Спалим, моя королева, не сомневайся. А только лучше бы тебе уйти, еще пришибут ненароком…

– За вашим братом не приглядишь, так вы самое простое дело испоганите, – убежденно сказала Щука. – И раз уж я здесь…

Договорить ей не удалось: впереди возникло волнение, шум, крики. Королева нищих и ее вассал переглянулись и прибавили шагу.

Они оказались рядом с Шерайсом в тот самый миг, когда протолкавшийся к жрецу высокий моряк сообщил «предводителю мятежников»:

– Впереди дорога перегорожена… что будем делать, святой человек?

* * *

Сотник Батуэл Кожаная Перчатка из Рода Хоутвеш, отвечавший за порядок на верфи, был поражен, когда на берег примчался гонец и сообщил, что разъяренная толпа идет жечь корабли.

Да неужели Безликие допустили такое в собственный праздник?!

Впрочем, на Безликих пусть сетуют жрецы, а его, сотника, дело – уберечь верфи.

Обычно в праздничные дни работа затихала, лишь два десятка наемников приглядывали, чтоб голытьба из округи не воровала доски. Но сегодня на берег должен был пожаловать король со свитой, а потому работа шла полным ходом. Главный мастер посулил рабам щедрый ужин, а свободным рабочим – добавочную плату за этот день… но чтоб при высоких гостях не то что беспорядка – даже кислых рож не было!

Поэтому под рукой у Батуэла сегодня было сорок наемников.

– Десятников ко мне! – рявкнул командир.

Вокруг расползался шепоток, расправлялись согнутые спины: новость облетала берег.

– Айвеш, прикажи запереть рабов по баракам, – хмуро распорядился сотник. – На мастеров это дело не сваливай, сам пригляди… не хватало нам удара в спину!

Пожилой наемник с бляхой десятника кивнул и удалился, на ходу сзывая своих людей.

– Тагиаф, вели открыть оружейную, раздай парням луки и арбалеты. Рабочим… ну, пусть они хоть по дубине возьмут, мало ли на верфи дерева! Никому не позволю стоять в стороне от драки!

– А если кто не захочет? – уточнил Тагиаф, лишь недавно ставший десятником.

– Что значит – не захочет? По уху его! Ты десятник или белошвейка? Учить я тебя должен? С новобранцами ты тоже цацкаешься?.. Ах, нет? Вот и перед этими нечего раскланиваться. Считай, что они – твои новобранцы… Эй, Фарибиш…

Тут сотник оборвал фразу.

Батуэл собирался отдать приказ, который мог сломать ему жизнь.

Чуть помедлив, он сказал четко:

– Выпрягайте коней из подвод. Опрокидывайте телеги, закрывайте вход с обеих улиц. Туда же бревна тащите, стройте завал – от дома к дому… мышь чтоб не пролезла!

Работа закипела. Батуэл был серьезным командиром и держал в сотне порядок.

Завал рос на глазах, и сотник позволил себе взвесить: что он поставил на кон?

Если гонца послал какой-то дурак-паникер… если мятеж – просто буйство подвыпившей толпы… если стража уже усмирила крикунов и шествие продолжает путь…

Что ж, тогда он, Батуэл, конченый человек. Не сотник, даже не десятник… скорее всего, каторжник, роющий дренажную канаву, стоя по пояс в трясине. Не один год придется плясать с лопатой вместо подружки! Ибо трудно ждать милосердия от короля, который, восседая на золотых носилках, проплывая над праздничным городом, вдруг обнаружит перед собой завал из бревен и досок, с которого в него целятся лучники…

Конечно, тут уж фантазия сыграла с Батуэлом скверную шутку. Разумеется, первыми явятся «щеголи», расчищающие путь для процессии. И лучников Батуэл успеет убрать. А вот прочный, на совесть сложенный завал в два счета не размечешь. Шествию придется остановиться и ждать, пока перетрусивший сотник освободит путь своему государю…

Страшная картина. Но, заслоняя ее, стоит перед глазами другая, еще ужаснее.

Разгромленные верфи, убитые рабочие, пылающие корабли. И грозное лицо Хранителя: «А что ты сделал, Батуэл Кожаная Перчатка, чтобы спасти имущество Трех Престолов, доверенное тебе? Ведь ты был извещен о мятеже!»

И тут уже пожизненная каторга, если не удавка палача…

Батуэл напрягал слух, стараясь сквозь шум работы на завалах услышать пение рогов, извещающее город о том, что шествие подошло к очередному храму.

Но вместо трубного рева сотник услышал крик наемника из третьего десятка, посаженного на крышу ближнего дома, чтобы высматривать врага:

– Они идут! Храни нас Безликие, они уже идут!

* * *

Казалось бы, трактирщику Юнфалу надо радоваться, когда в его заведении полно народу.

Но это когда за столами шумят веселые компании, жадно требуют мяса и вина, щедро сыплют медь и серебро. В округе живут в основном ремесленники, постоянные гости Юнфала. Они умеют поесть и повеселиться. Вот за такое нужно благодарить Безымянных!

А если в городе мятеж и таверна набита случайными прохожими, которые решили переждать сумятицу под крышей «Лепешки и ветчины»? Причем ни пить, ни есть они не собираются. У них и денег-то, пожалуй, нет: просто мимо шли…

Сидят, переговариваются негромко, словно боятся, что их услышит кто-то недобрый. Шепоток летает от стены к стене, разговор не разбирает своих и чужих: всех объединила общая тревога. Общее желание, чтобы смута передвинулась дальше. Все равно куда, лишь бы скорее выбраться из таверны, добраться до дому, до своей безопасной норки, без риска, что тебя по ошибке заберет стража, ограбит распоясавшийся уличный лиходей или просто накатит уличная драка, в каких особо не разбирают, где свой, а где чужой.

У трактирщиков не принято гнать взашей из заведения человека, который сидит и ничего не заказывает. Будешь выставлять на улицу всякого, кто, скажем, решил дождь переждать, – пойдет о таверне дурная слава: мол, хозяин – жмот негостеприимный.

Вот Юнфал и потчует гостей, скрывая под медовыми словами колкую неприязнь:

– Не проголодалась ли госпожа? Может, пирог с рыбой или парочку жареных голубей?.. Ну, если почтенная госпожа не голодна, так, может, ее сын чего-нибудь съест?.. Ах, это не сын, а муж?.. Умоляю простить мою ошибку, но кто бы мог подумать… Кто хам? Я хам? Разве я сказал хоть одно грубое слово? Не хотите еду заказывать – сидите так, мне не жалко… Эй, парень, а у меня свежее пиво! Хмельное, пенное, и налью почитай что даром – по медяку за кружку!.. Что, не надо?.. И то верно, кого я спрашиваю, откуда у тебя медяку взяться? Папаша, ты тут так славно устроился – может, тебе поесть принести?.. Нет?.. Ну-ну, сиди, раз тебе нравится мой потолок разглядывать… может, он у меня особенный, потолок-то… Добро пожаловать, молодой господин, место найдется! Будут ли распоряжения насчет обеда?

– Будут. Жареное мясо и вино.

Брови Юнфала приподнялись. Наконец-то нормальный посетитель! Молодой еще, совсем юнец, а держится властно, уверенно. Похоже, из знати. И одет не бедно…

– Отборная свинина, сочная, нежная! А вино такое, что и наррабанскому Светочу не стыдно к столу подать! – посулил Юнфал, радуясь, что хоть у кого-то сегодня кусок в горло полезет. Дай ему Безликие здоровья и аппетита, этому зеленоглазому красавчику!

Трактирщик повернулся, чтобы сбегать на кухню и распорядиться насчет мяса и вина… и понял, что обрадовался рано.

До сих пор неприятности плескались вокруг «Лепешки и ветчины», но в таверну не залетали даже брызги. Но теперь в трапезную по-хозяйски вошла самая настоящая, полновесная неприятность.

Посетители бочком-бочком придвинулись к стене, освобождая путь четверым парням, возникшим на пороге.

Старшим явно был лохматый детина с наглым взглядом и намотанной на запястье цепью.

Чуть позади него спокойно стоял крепкий, с проседью мужчина, в котором по осанке можно узнать наемника.

Рядом высился третий, годами помоложе и видом попроще. Этакий долговязый и жилистый крестьянский сын, из тех, что на медведя с рогатиной ходят.

Из-за плеча наемника выглядывал рябой молокосос с возбужденно горящими глазами, но его трактирщик и взглядом не удостоил, нюхом почуяв мелкую рыбешку.

Никакого оружия, кроме цепи у главаря, не было видно ни у кого из этой четверки. Но «не видно» еще не значит «нету».

– Кто такие? – шепотом спросил трактирщик у вышибалы, очень вовремя возникшего рядом.

– Люди Жабьего Рыла, – быстрым шепотом ответил тот. – За старшего – Потрох, у которого цепь…

– Да что им надо-то? – тихо изумился хозяин. – Я вроде дань исправно плачу.

Но компания, стоящая у порога, не соизволила даже поздороваться с хозяином. Так же холодно и презрительно оглядывали недобрые гости притихшую трапезную.

– Который длинный, того Орясиной кличут, – успел пробормотать вышибала, – а наемника я не знаю…

Тут Потрох соизволил открыть рот.

– Эй, Редька! – бросил он небрежно. – А ну смотри – который?..

Рябой молокосос с готовностью вылетел из-за спины главаря. Голос его срывался на визг от мстительной радости:

– Вон тот! Который в красной рубахе!.. Который у окна!..

– Цыц, – степенно оборвал его наемник. – Поняли уже.

И вся компания неспешно прошествовала через таверну. Ни нарочно, ни случайно никто не оказался у них на пути. А за их спиной, в дверях, возник человеческий водоворот. Люди молча работали локтями, пробиваясь к выходу.

«Лепешка и ветчина» перестала быть приютом и убежищем.

Те немногие, кто остался в таверне, жались к стенам. Осторожность деловито шептала им: «Уходить пора!» Но громче, навязчивее был горячечный говорок любопытства: «Ой, что сейчас будет, что будет!..»

И зеваки жадно глядели на то, как грозные пришельцы остановились перед темноволосым юношей в красной рубахе. Их разделял стол. Юноша снизу вверх смотрел на подошедших. В его доброжелательном взгляде не было даже тени страха.

Потрох пренебрежительно глянул на нарядного юнца и обернулся к своему рябому спутнику:

– Ты что это, Редька, шутки шутить вздумал? Мы-то решили, что тебя серьезный боец обидел. Уж с этим сопляком и сам разобраться мог! Может, следующий раз нас кликнешь, чтобы отшлепать пятилетнего карапуза? Других дел у нас нет, особенно сегодня!

– Да ладно тебе! – беззлобно перебил его наемник. – Мы ж не крюк делали – мимо шли! Так чего бы по пути не поучить нахала?

– Верно говоришь, Чиндаг! – подхватил Орясина. – И сами потешимся, и гаденыша поучим. Ишь, ухмыляется, словно ему бродячий балаган комедию ломает!

Потрох развел руками – мол, что уж с вами, парни, поделаешь! – и обратился к улыбающемуся юноше:

– Кто ж ты таков будешь, молодой господин, и откуда на наши головы свалился?

– С улицы забрел, через дверь вошел, – приветливо отозвался юноша. – А зовут меня Нургидан Черный Арбалет из Рода Айхашар.

– Из знати, стало быть? – тоном грозного обличения воскликнул Орясина.

Трактирщик, бочком-бочком подобравшийся к стойке и приготовившийся за нее нырнуть, похолодел при этих словах. Стало быть, ему, Юнфалу, предстоит неприятный разговор со стражей: как это в «Лепешке и ветчине» очутился труп знатного юноши?

А будущий труп знай себе ухмылялся, явно не чувствуя, что над ним сгущаются тучи.

Потрох скорбно покачал головой – мол, тяжелый случай! – и вопросил:

– Ты зачем, господин, нашего Редьку обидел?

– Это вон того, рябого? – уточнил Нургидан. – Да ты глянь на него получше, тебе ж самому захочется ему по морде съездить!

Потрох невольно оглянулся на рябого – и поперхнулся словцом, которое было готово сорваться с языка. Похоже, ему и впрямь захотелось съездить Редьке по морде.

Наемник Чиндаг хохотнул, а Орясина возмутился:

– Ты бы, господин, сначала спросил, кому Редька служит!

– Да, – приосанился рябой. – Жабьему Рылу!

Чиндаг молча отвесил дурню затрещину. Да, у каждого сейчас это имя на уме, никто не ошибся… но вслух-то зачем «ночного хозяина» называть?

– Запомню, – покладисто кивнул Нургидан. – Так впредь и буду делать, как вы, люди добрые, научили. Захочу кого-нибудь отлупить – первым делом его спрошу: на кого работаешь? Он ответит: на Жабье Рыло. Только после этого начну его бить. Не раньше.

Наемник Чиндаг от души расхохотался. Орясина пытался понять, что происходит. А Потрох, не привыкший к подобным речам, наливался гневом:

– Ты что, змееныш, вздумал надо мной шутить?

– Кто ж над тобой еще пошутит, как не я? – ответил Нургидан тоном человека, исполнившего свой нелегкий и неприятный долг.

– Так… – страшно выдохнул Потрох.

Цепь словно сама соскользнула с его запястья, метнулась в лицо дерзкому Сыну Рода.

Движение было стремительным и незаметным, как бросок змеи.

Незаметным для любого, кроме Нургидана.

Цепь легла в его подставленную ладонь так точно, словно два циркача долго отрабатывали этот трюк.

Потрох, не ожидавший рывка, дернулся вперед, словно поклонился знатному наглецу. Нургидан вскочил так резко, что скамья отлетела назад, свободной рукой поймал противника за лохмы и крепко приложил физиономией об стол.

Потрясенные зрители еще и воздух не успели выдохнуть, а наемник Чиндаг уже подхватил стоящую рядом тяжелую скамью, взметнул ее над головой.

Удар убил бы юношу, как муху, но тот с неимоверным проворством юркнул под стол. Скамья гулко грохнула по столешнице – и тут же, почти так же гулко, грохнулся на пол наемник: Нургидан, высунувшись из-под стола, дернул его обеими руками под колени.

Нургидан вскочил на стол, пнул по руке Орясину, который сунулся к нему с ножом, и поймал на лету блюдо, брошенное в него Редькой.

– Эге, приятель, твоя рука уже не болит? – крикнул он весело и швырнул блюдо в Орясину.

И началась потеха!

Юноша в красной рубахе закружился по столам, с хохотом уворачиваясь от протянутых рук и летящих в него мисок, кувшинов, блюд. Он был легок, как пламя, – и, как пламя, его не взять было голыми руками! Он плясал по таверне, как факельный язык на ветру. Он нырял под столы, выныривал с другой стороны и, перепрыгнув назад через столешницу, успевал дать пинка тому из преследователей, кто сдуру совался за ним под стол.

Зевакам это зрелище доставляло уйму радости… до тех пор, пока Потрох не рявкнул:

– Эй, кто в таверне – всем ловить мерзавца! Кто по углам будет отсиживаться – уши отрежу! А кто его поймает, тому золотой!

Вот тут зрители и пожалели, что дали любопытству завести себя так далеко. Но спорить со страшным Потрохом не решился никто. Только Юнфал попытался забиться под стойку. Но Орясина за шиворот извлек его оттуда и пинком отправил в гущу драки.

Вот тут Нургидану пришлось туго. Одно дело удирать от четверых – это забава, веселая игра. Но когда к тебе тянется столько рук сразу…

К выходу было не пробиться, и Нургидан рванул по деревянной лестнице на галерею второго этажа. Сюда выходили двери комнат, которые хозяин сдавал постояльцам. Юноша решил уйти через одну из комнат, в окно.

Погоня столпилась на нижних ступеньках, мешая друг другу. Нургидан оторвался от преследователей и пронесся по галерее, дергая на ходу ручки дверей.

Увы, все двери были заперты. Тупик! А погоня уже топала по лестнице так, что хрустели старые ступени…

Нургидан ухватился за перила, опоясывающие галерейку, и рванул их. Гвозди вылезли из трухлявого дерева, и в руках юноши оказался большой кусок перил с резными балясинами. Взмах – и преследователи посыпались с галереи в трапезную. Нургидан смел их вниз, словно метлой.

Выбираясь из барахтающейся человеческой кучи, Потрох с ненавистью прокричал:

– Ты, сволочь, у меня в ногах будешь ползать!

– Договорились! – отозвался с галереи Нургидан. – Только сперва пол подмети!

А Чиндаг не тратил времени на перебранку. Он успел побывать на кухне и вернулся с огромным вертелом, еще недавно украшавшим большой очаг. Солидный тяжелый вертел, на который будет просто здорово насадить этого наглого мальчишку, словно свинью!

Чиндаг поднял вертел, словно копье для броска, привычно качнул его в воздухе, оценивая вес, и решил не бросать эту непривычную штуковину в противника, а подняться по лестнице и тяжелой железякой размолотить трухлявую деревяшку в руках змееныша.

И тут кто-то ударил наемника под руку. Вертел улетел в сторону. Чиндаг в ярости обернулся – и встретился взглядом с белобрысым парнем в ошейнике раба.

В азарте драки Чиндаг не подумал о том, откуда взялся парень, которого только что не было в трапезной. Раз в ошейнике – значит, здешний слуга. Испугался, придурок, что в таверне произойдет смертоубийство…

– Пошел вон, – бросил наемник, ища взглядом вертел. – Я с рабами не дерусь.

– Мне повезло! – обрадовался белобрысый и снизу вверх двинул Чиндага кулаком в подбородок. Наемник лязгнул зубами, взмахнул руками и брякнулся на пол.

Нургидан, хоть и отбивал на галерее второй натиск преследователей, все же углядел происходящее внизу, оценил удар и вскинул левую руку в жесте одобрения.

Юнфал, подобрав брошенный наемником вертел, вознамерился было ринуться на гостя, сломавшего перила на галерее. Но Дайру метко отправил в полет медный кувшин – и полет этот завершился на башке трактирщика.

Тут в трапезную влетела девчонка-служанка и заголосила:

– Ой, стража!.. Ой, «крысоловы» идут!..

Бой разом прекратился. Все молча ломанулись к выходу. Никому не хотелось объяснять страже, почему они гонялись по таверне за незнакомым Сыном Рода.

Потрох и его компания ушли со всеми. Сейчас не время было сводить счеты. Еще вчера можно было сунуть «крысоловам» несколько монет и учтиво попросить: «Парни, не поднимайте бурю, не тревожьте жаб на болоте!» Сегодня такой номер не прошел бы.

Перед уходом Потрох обернулся и прокричал наверх, на галерею:

– Еще поквитаемся, парень! Береги морду!

– Моя морда к вашим услугам, господа! – учтиво откликнулся с галереи Нургидан.

Сын Рода покидал таверну последним. Не то чтобы ему хотелось объясняться со стражей – просто Нургидан чувствовал себя победителем, а в такие мгновения его лучше не торопить.

Трактирщик, потирая ушибленную башку (к счастью, он не заметил, кто именно метнул в него кувшин) потребовал, чтобы Сын Рода заплатил за учиненный разгром. С чего это молодому господину взбрела в голову причуда – ссориться с людьми Жабьего Рыла, да еще в такой беспокойный день?

Нургидан не прочь был бы небрежно швырнуть хозяину кошелек и удалиться с гордо задранным носом. Но друг помешал ему сделать глупость.

Очень серьезно и значительно Дайру сообщил трактирщику, что за деньгами тот может явиться на Фазаньи Луга, к Аргидану Золотому Арбалету из Рода Айхашар, властителю Замка Западного Ветра, который по приглашению короля прибыл на воинские игрища вместе с двумя старшими сыновьями и отрядом наемников. Только пусть уважаемый трактирщик не забудет рассказать, как в его заведении какие-то бандиты едва не убили младшенького, любимого сына властителя Аргидана. После чего властитель трактирщику заплатит… если сочтет нужным.

Юнфал сплюнул и махнул рукой.

* * *

– Их горстка! Жалкая горстка! А нас – море! – надрывался Шершень.

Но толпа, отнюдь не чувствующая себя морем, отхлынула от завала, оставив на земле несколько пробитых стрелами тел.

Шершень свирепо выругался. Он очень рассчитывал на первый порыв мятежников, на ту крылатую ярость, когда никто не думает о жизни и смерти – только о цели, что впереди. Тогда толпа превращается в кулак, который не то что завал из бревен – каменную стену разнесет ко всем демонам!

Но это – первый порыв…

А если толпа отброшена, она перестает быть единым целым. Распадается на отдельных людей, не очень-то храбрых. А главное, они думать начинают! На штурм надо идти с чувствами, причем с такими, чтоб грудь изнутри рвали. А мысли только мешают!

Ничего. Прямая атака – лишь один способ добраться до кораблей. Шершень все-таки попытается ее повторить. Найдет, чем взбодрить струсившее стадо! (Кстати, где жрец Шерайс, почему не слышно «святого человека»?) Но есть и другой путь…

Шершень оглянулся, нашел глазами Щуку (толковая баба, не хуже Лейтисы!) и с удовольствием отметил, что рядом крутится мелкий главаришко Айсур, ловит взгляд Шершня, так и рвется на подвиги…

Вот и славно. Для подвигов всегда дураки найдутся.

– Щука, где Шерайс и Лейтиса? Пусть поговорят с людьми.

– Лейтиса уже говорит, а Шерайса что-то не видать… не смылся ли?

– Вели своим, чтоб искали.

– Уже велела.

– Айсур, возьми несколько удальцов. Пока мы тут отвлекаем стражу, вы пролезете на ту сторону и подпалите корабли под носом у стражи. Да не в одном месте надо пролезать, а в двух-трех, чтоб хоть в одном удалось.

– Угу, я уже мозговал. Лезть на завал глупо, через крыши – опасно. Если снимешь тех, кто засел на крыше, тебя с соседних крыш стрелами забросают.

– И до чего домозговался?

– Идти сквозь дома. Войти в дверь, выйти на той стороне через окно. Тихо, скрытно, незаметно, чтоб стражу не переполошить.

– Я и сам так подумал. Молодчина, парень. Бери людей и действуй.

* * *

– А стражников что-то не видно… – выглянул Дайру из щели меж двумя заборами.

Это укрытие юноши облюбовали, чтобы следить за подходами к «Лепешке и ветчине». В любой момент могли подойти Шенги, Нитха или Рахсан-дэр.

– Их и не будет, – догадался Нургидан. – Служанка нарочно закричала, чтобы прекратить драку.

– Да, ложная тревога. На языке ворья это называется «солому палить», – уточнил эрудированный Дайру. – О, глянь, кто идет!

По улице, направляясь к таверне, шла Нитха.

Когда она поравнялась с засадой, ее схватили, затащили в щель меж заборами и потребовали отчета в недавних приключениях.

Отчиталась Нитха коротко: мол, помогла няне-наррабанке найти пропавшего ребенка и проследила, чтоб малыш был отведен домой. Про братьев-насильников она не сказала ни слова, справедливо полагая, что напарники (Нургидан уж точно!) немедленно отправились бы на поиски мерзавцев, чтобы размазать их по двору.

Рассказ Нургидана, несомненно, был бы красочнее и пышнее, но ему не суждено было прозвучать, потому что следующим заговорил Дайру – и его история произвела сенсацию!

– Ты бросил учителя? – возмущался Нургидан.

– Да с ним наверняка все в порядке, – оправдывался Дайру.

– Надо пойти туда и узнать!

– А если учитель как раз идет в «Лепешку и ветчину»? И мы разминемся?

Все притихли.

– Вернитесь в таверну и оставьте у хозяина записку для учителя, – предложила Нитха.

Ее напарники невесело засмеялись.

– Представляю, что он сделает с этой запиской, – вздохнул Дайру.

– А в чем дело? – Нитха проницательно взглянула ему в лицо. – Вы что-то натворили?

– А почему мы в этой крапиве торчим, а не в таверне обедаем? – вопросом на вопрос ответил Дайру.

– Там кое-что поломалось, – объяснил Нургидан. – И хозяину по черепу кувшином прилетело.

– Нельзя вас без присмотра оставить! – возмутилась Нитха. – Тот пятилетний карапуз, которого я искала, и то без няньки лучше себя вел, чем вы, верблюды здоровенные!.. Вы говорили трактирщику, кого ждете?

– Нет, – хором ответили «верблюды».

– Тогда в чем дело? Я пойду в таверну, дам хозяину монетку и напишу письмо для Шенги и Рахсан-дэра. Трактирщик ведь не знает, что я вожусь с такой дурной компанией, как вы.

– Правильно придумано, – кивнул Дайру.

А Нургидан добавил с уважительным удивлением:

– Надо же! Такая умница – а никто и не догадывался…

* * *

Айсур припал к земле. Он жалел, что не пошел с Лейтисой. Сейчас на соседней улице та бьется в рыданиях у чьей-то двери, уверяет хозяев, что попала в толпу случайно, не смогла выбраться их живой лавины… умоляет спасти ее, укрыть… И ведь откроют, такая она хитрая бабенка, эта Лейтиса!

Ему, Айсуру, никто дверь не отопрет, хоть бы он на крыльце кровью истекал. Сдохнет так сдохнет, кому до этого дело? Айсур давно понял: городской люд глупо брать на жалость.

Парень представил себе, как вон в том доме, за дверью, любовно расписанной маками и ромашками, собралась вся семья. Кто они? Рыбаки? Плотники с верфи?.. Мужчины взялись за топоры, женщины успокаивают детей – а сами, как волчицы, готовы броситься в бой за свое логово.

Здешнему люду нет дела до воли Безликих, о которой кричат краснобаи-подстрекатели. Они понимают одно: на их окраину нагрянула беда. Свирепая орава, размахивая факелами, хочет перекатиться через их дома – дальше, на верфь… Корабли-то ладно, Многоликая с ними, с кораблями… но что, если попутно сожгут и родную хибарку, без всякого гнева спалят, мимоходом, или разграбят под шумок?

Айсур четко представил себе семейку по ту сторону двери. И зло рассмеялся.

Боишься, сволочь домовитая? Вот так же боялись дорогие соседушки из Рыбачьей Слободки, которые из страха перед заразой спалили дом вместе с умершей женщиной и оставили без крова двоих пацанят!

Правильно боишься, хозяин, правильно трясешься за свою хибару! Айсур-недокормыш уже здесь!..

Меж двумя домами – крошечный садик. Родня, должно быть, рядом живет, вместе садовничают. Вот в этом садике, за облетевшими кустами смородины, прячутся Айсур, Айрауш, Вьюн и какой-то незнакомый мятежник. Айсур и лица-то его не разглядел – некогда было рассматривать того, кто прибился к маленькому «отряду» в последний миг. Заметил рыжие волосы, вот и все.

Сейчас этот рыжий держится позади, но вроде не трусит…

Айсур и его сообщники лежали тихо, не показывались засевшему на крыше лучнику.

Зато орава парней, выбежавших к дому со стороны уличного завала, наоборот, всячески старалась привлечь внимание стражника.

– Эй, «крысолов»! – вопил Чердак, бесстрашно корча стражнику рожи и не заботясь о том, что сверху его можно достать стрелой. – Покажись, раскрасавец! Засел на крыше, как таракан на тарелке… Не боишься, что Безликие молнией шарахнут? Уж больно мишень хороша! Чего вылупился, как рыбина на сковородке? Радуешься, что уселся выше короля? Или тебе оттуда видать, кто сейчас у тебя дома имеет твою жену?

Айсур порадовался красноречию приятеля. Недаром Чердак мечтает стать сказителем!

Но стражник не оценил бойкой речи. Он выстрелил – и промахнулся. «Крысоловы» отнюдь не славились меткостью в стрельбе. Хороших лучников среди них было – раз-два и обчелся. Причем этих «раз-два» городское ворье знало в лицо. На всякий случай.

Отскочив от вонзившейся в землю стрелы, дурашливо изобразив страх (или спрятав под дурашливостью настоящий испуг), Чердак во все горло начал делать предположение о такой же меткости «крысолова» и в прочих делах: куда, мол, он жене целится, а куда – попадает.

Возможно, лучник постоял бы за честь городской стражи и пристрелил бы наглеца, но хохочущая орава засыпала его камнями. В Бродяжьих Чертогах любой малыш, едва встав на ножки, учился обращаться с пращой.

Айсуру некогда было любоваться представлением. Подав знак сообщникам, он перебежал садик и вдоль стены дома добрался до крыльца. Стражник, уворачиваясь от града камней, не заметил сверху маленький отряд.

Айсур указал на дверь. Здоровяк Айрауш понятливо закивал, дал брату подержать свою дубинку, поднялся на крыльцо и умело, сноровисто сдернул дверь с петель.

Вьюн восхищенно охнул. Да, боги обделили Айрауша разумом, но для того, чтобы быстро и без лишнего шума выломать дверь, нужен не ум, а сила и сноровка. Айрауша этому делу обучал лучший взломщик Аргосмира.

Дверь не упала с грохотом на крыльцо, а легла плавно, мягко: Айрауш ее придержал.

Хозяева, хоть и слышали вокруг дома шум и крики, все же оказались не готовы к вторжению бродяг в свою «крепость». Но очень быстро опомнились и дали врагам отпор.

Да, все было именно так, как и представлял себе Айсур. Отец и сын, оба кряжистые и сильные, были вооружены топорами с короткими топорищами – не оружие, плотницкий инструмент. Но в комнате с низким потолком боевые топоры были бы бесполезны, а топориками хозяева орудовали ловко, отец даже выбил из рук Айрауша дубинку – но тот, взревев, подхватил тяжелый табурет и начал отбиваться лихо и отчаянно.

Вьюн не встревал в схватку: проскользнул мимо дерущихся, кинулся к закрытому ставнями окну – и разочарованно завопил:

– Тут «немой»!

Ставня и впрямь была заперта на замок (именуемый в Бродяжьих Чертогах «немым сторожем»). А «разговорить немого» Вьюн не успел: на него с визгом набросились две женщины, старая и молодая. Визжать-то визжали, но до того бойко орудовали разной домашней утварью, что Вьюну пришлось туго.

Айсур даже не пытался помочь брату или приятелю. Он вообще не стал ввязываться в драку: не затем сюда пришел. За пазухой – кремень, огниво и маленький мешочек с горючим составом. В душе – яростное желание показать себя. А впереди – корабли!

Пусть брат и Вьюн с боем прорываются к окну. Может, им и удастся выломать ставни. Сам же Айсур попробует другой путь.

Вожак маленькой шайки распахнул боковую дверь. Как он и предполагал, за нею был чулан – и маленькая лесенка на чердак. Айсур одолел ее в два прыжка.

На чердаке, пыльном и заваленном старым хламом, было бы темно, если бы солнце не светило в крохотное оконце… хвала богам, не запертое!

На миг уколола совесть: Айсур бросал младшего братишку на произвол судьбы. Но тут же парень утешился мыслью о том, что брат все равно бы не пролез в узкое оконце. Это путь только для Айсура-недокормыша.

А уж вид из окна и вовсе сделал его счастливым. Далеко на горизонте краешком видно море, его заслоняют деревья, а внизу все густо заросло великолепным, замечательным лопухом и желтеющим бурьяном. Айсур прошмыгнет здесь, как мышь по амбару! А прыгать не так уж высоко. Он парень ловкий, чего ему бояться?

Земля приветливо подалась навстречу, сверху не свистнула стрела («крысолова» еще развлекала компания с пращами). Сейчас ползком через лопухи – вон под те деревья. А дальше…

Никакого «дальше» не было. Из лопухов рванулись тугие веревки, больно ударили по ногам, опрокинули, повалили…

Из-за деревьев с хохотом вышли двое – судя по виду, рабочие с верфи. Их поставили охранять этот кусок «линии фронта». Смекалистая парочка придумала расстелить в бурьяне сеть. И ловушка сработала!

– Ты глянь! – веселился один из них. – Ну и рыба в сеть угодила! Ай да улов!

– Паршивый улов, – отозвался второй, резко поддернув край сети (отчего Айсур, попытавшийся встать, вновь растянулся в траве). – Мелкий да костлявый.

Айсур хотел сказать, что хороший рыбак мелкий улов выбрасывает назад в море. Но рабочие, бросив шутки, принялись заматывать добычу в сеть.

Отчаянно барахтаясь в опутывающих его веревках, Айсур ухитрился достать нож. Сеть, старая и гнилая, легко поддалась лезвию. Вывалившись в дыру, парень ткнул ножом наугад, попал в мягкое (один из рабочих завопил) и вскочил на ноги.

Двое мужчин с ненавистью глядели на юнца, который был по грудь любому из них. У одного по левому рукаву текла тонкая струйка, но он не унимал кровь, не спуская глаз с незваного гостя и щерясь с волчьей злобой. В руках оба держали обломки досок. Айсур понял, что этими штуковинами его сейчас забьют насмерть.

Уличный грабитель прижался к стене, вскинул нож, готовясь дорого продать жизнь.

И тут что-то коснулось его щеки.

Веревка! Чудесная, длинная веревка, сброшенная из чердачного окошка!

Айсур не стал гадать, кто ее скинул – брат или Вьюн. Он выронил нож и с проворством наррабанской обезьяны или аргосмирского вора взлетел наверх. Рабочие попытались его остановить, но не успели, только один двинул юнца доской по ноге.

Айсур даже боли не ощутил. Ушел! Спасен!

Чьи-то руки ухватили за плечи, помогли протиснуться в узкое оконце.

Тот рыжий, что прибился к их маленькому отряду!

– Ну, выручил, век не забуду… – начал Айсур.

И покачнулся от крепкого удара кулаком в лицо. Даже искры из глаз посыпались.

– Ты, сучонок вороватый, – негромко сказал спаситель, – тут твоих дружков нету, можно и поговорить. Сказывай: где мой кошелек?

Испуганный Айсур только сейчас узнал это смуглое лицо и ярко-рыжие волосы…

5

Море рокотало.

Мирный шум прибоя отражался и усиливался в черном каменном гроте, словно в гигантской раковине, и превращался в рычание гневного зверя. А дымно-горький, вонючий, совсем не морской воздух был дыханием этого чудовища.

Щегол прижался щекой к толстому железному пруту. Решетка! И за этой решеткой затаился зверь, злобный, голодный, готовый растерзать. Он дышал на добычу густой вонью, он выжидал, он был рядом…

Усилием воли юноша заставил себя выбросить из головы жуткую картину. Какие еще звери? Только зверей ему не хватало! Море – оно море и есть, а вонь объясняется просто: где-то рядом коптят рыбу.

А вот решетка – отнюдь не плод воображения. Решетка существует, да еще какая!..

Щегол все еще был в мешке. Единственное послабление, которое ему сделали, – завязали мешок ниже, на шее, так что голова торчала наружу. Стало легче дышать. Но если здешние мерзавцы ждут от пленника благодарности, они крепко ошибаются!

Оставшись в одиночестве, Щегол принялся извиваться, дергаться, пытаясь порвать или распутать веревки. Это не удавалось, но юноша не оставлял попыток. Только эта ярость, только усилия мускулов спасали его от безумия.

Легко быть храбрым при свете дня… но во мраке, когда мир сужается до кончиков пальцев протянутой руки… да и ту протянуть страшно – чего она коснется во мраке?..

Что уж говорить о связанном человеке, вокруг которого темнота свернулась тугим коконом, и сквозь этот кокон прорывается лишь густая вонь и рев прибоя?

Пленник быстро понял, что лежит на груде тюков с чем-то мягким. (Разбойничья добыча? Контрабандные товары? Да какая разница! Главное – самому не стать товаром!) А когда удалось скатиться с этой груды, за нею оказалась решетка. Вот эта самая.

Веревки, мешок, решетка. Мрак, одиночество, безнадежность.

Как такое могло случиться с ним, именно с ним?

Да, он рисковал, это нравилось, это придавало жизни остроту – вроде тех изысканных приправ, что привозят с Проклятых островов.

Как же вышло, что пряность обернулась ядом?

Риск был игрой… ну, не стоит лгать самому себе: всегда помнилось, что рядом, близко, почти за спиной – надежный защитник, опытный боец, всегда готовый вытащить из беды. Частенько это злило: что за риск под присмотром, под охраной? Хотелось удрать из-под опеки.

Вот сейчас и нет никакой опеки. Только море и мрак. Только веревка и мешок.

И какова цена тебе, такому рисковому, дерзкому, удачливому?

Впрочем, цену определит торговец рабами.

Бред. Вздор. Такое не могло с ним произойти. С кем угодно, только не с ним.

Рокот моря, отраженный от каменных стен. Жалкий, беспомощный червяк в огромной раковине.

Веревки, мешок, решетка. Черная тоска и одиночество…

Одиночество? С чего он это взял?

Кто знает, вдруг рядом люди?.. Нет, на постороннего человека, случайно угодившего в логово контрабандистов, рассчитывать нельзя, это было бы слишком чудесно, а чудеса – штука редкая. Но рядом могут оказаться другие пленники – в соседних клетках! Конечно, помочь они не помогут, но вместе можно что-то придумать… можно попытаться… вместе, ого!..

Надежда словно сгребла юношу за грудки и встряхнула так, что зубы лязгнули. Сразу стали ясными мысли, лопнул проклятый незримый кокон, отделивший его от мира.

Пленник понимал, что на крик могут сбежаться тюремщики. Ну и пусть бегут! Они же с факелами явятся! А значит, можно будет осмотреть и клетку, и то, что вокруг нее. А если захотят сгоряча отлупить нахальный и шумный «товар», то появится возможность увидеть, как отпирается решетка!

До этого мгновения с уст пленника не срывалось ничего, кроме резких, шумных выдохов, когда он рвался из пут, или болезненного короткого стона, когда веревки причиняли особенно сильную боль. Но теперь он раздвинул сухие вспухшие губы:

– Помогите!

Слово умерло в саднящем горле, во тьму уползло лишь шипение.

Ах, его уже и собственный голос не слушается?!

Пленник заставил себя успокоиться… ну, пусть не успокоиться, но хотя бы вновь стать хозяином своему телу. Вдохнув воздух – старательно, полной грудью. И бросил во мрак:

– Эй, кто-нибудь! Отзовись, живая душа!

И почти сразу темнота плеснула в ответ коротким, нерешительным:

– Эгей!

Как только не затерялся в буйстве морского рокота этот негромкий окрик!

Нет, конечно, померещилось… откуда здесь ребенок?!

Пленник напрягся, вслушиваясь. Проклятый злобный рокот ослаб, расплылся, ушел за грань сознания, не заслонял легкого шлепанья босых ног по камням.

И взволнованный мальчишеский голос из мрака:

– Щегол! Господин, ты?.. Ох, раньше б тебе голос подать!.. Я уж обыскался… В этой темнотище хоть осадную башню спрячь… Я это, я! Чешуйка!

Пленник всем телом качнулся к решетке, ударился о прутья щекой и плечом. Боль заставила поверить: да, не сон, не бред… а если сумасшествие, то пусть все так и остается. К демонам здравый рассудок, если он опять потащит своего хозяина в безнадежность и отчаяние!

– Чешуйка? – прохрипел юноша, разом вспомнив треугольную чумазую мордашку со смешным курносым носом и серыми глазищами. – Ты… откуда?

– За телегой бежал! – с гордостью отозвался мальчишка. – А потом ходил, искал… я ж тут каждый уголок знаю!

Правильно. Кому и знать каждый угол в воровском логове, как не беспризорнику? Такие сначала на посылках у взрослых – сбегай, разузнай, передай… а потом вырастают и сменяют старших на разбойничьей тропе или в челноке контрабандиста.

– А чего за телегой бежал? – с неожиданной подозрительностью спросил Щегол.

– Ну, как же! Господин мне всегда денег давал… а сегодня даже серебро! – неумело выложил беспризорник малую частицу своего восхищения и своей преданности.

Мешок с «живым товаром» дернулся во мраке.

– Будет и золото, Чешуйка, будет золото! – жарким шепотом посулил Щегол. – Уж поверь… только сбегай, приведи стражу…

Темнота ответила возмущенным сопением.

– Угу. Как только море закипит и уха из него сварится! – гордо ответило дитя Трущобных Чертогов. – Чтоб я сюда «крысоловов» притащил?! Да чтоб мне руки-ноги переломало и в узел завязало! Меня наверху, в коптильне, сколько раз от пуза кормили! Прямо к общему котлу сажали и…

Мальчишка замолчал, словно поперхнулся неосторожным словцом.

Щегол понял причину его смятения.

– Да не проболтался ты, не проболтался! Что я, запаха не слышу? Даже тюки, на которых я лежал, провоняли дымом и копченой рыбой.

Оба помолчали. Только море рычало – предупреждало, угрожало.

Наконец мальчишка хмуро сказал (Щегол словно увидел сквозь мрак его насупленную физиономию):

– Цепь заклепаешь?

– Чего?..

– Ну, клятву дашь, что не запалишь коптильню?

Щегол ответил не сразу:

– Идет. Поклянусь… то есть заклепаю цепь.

Не столько слова, сколько эта заминка убедила мальчишку в искренности собеседника. Не с ходу клятву швырнул, подумал сначала.

– Говори, – сурово произнес Чешуйка. – Если на коптильню беду наведу, чтоб мне заживо сгнить, на костер не лечь и в Бездну пути не найти!

Пленник с должной истовостью повторил эти грозные слова (отметив про себя, что в клятве не упоминается Аруз – стало быть, свести счеты с трактирщиком не возбраняется).

Мальчишка, довольный свершенным обрядом, спросил:

– За кем сгонять, чтоб тебе пособить?

– Кудлатого знаешь?

– Который с бородой?.. Ну, где ж его возьмешь! Аруз хвастал, что послал его пробежаться за болотным огоньком…

Пленник мысленно дописал еще несколько словечек в свой счет к Арузу.

– Может, у тебя еще кто есть? – торопил Чешуйка.

– Есть один, дальняя родня… Только его тоже не сразу сыщешь: праздник ведь! Правда, после шествия он собирался к одной девице… Так ведь шествие еще когда завершится!

Чешуйка хихикнул.

– Шествие уже за-вер-ши-лось! – со вкусом повторил он новое для себя слово.

– Как?.. Что?.. Да говори же!

Беспризорник со вкусом пересказал то немногое, что знал о событиях в городе.

– Занятные дела творятся, – хрипло донеслось в ответ из-за решетки. – Ладно, об этом потом. Найдешь у Старого Рынка домик такой – зеленая дверь, на ней намалевана роза размером с капусту.

– Красная? Знаю. Там две актриски живут, я их кухарке иногда помогаю покупки с рынка дотащить.

– Отлично! К той девице, что со светлыми кудряшками, вечером собирался прийти дружок. После шествия. Но раз такое в городе творится – вряд ли придет…

– А давай я к нему домой сгоняю!

– Тебя не пустят туда, Чешуйка.

– Да я куда хочешь пролезу! Куда мышь проберется, туда и я могу!

– Нет, туда не пролезешь. Придется положиться на тягу моего родича к… розам величиной с капусту… Ох, я ж не подумал: он ведь не поверит тебе! Решит, что это ловушка, наверняка решит, я его знаю! Ты бы видел его деда, тому в любом ветерке буря мерещится. И внук такой же, хоть по нему и не видно. Эх, записку бы ему послать! Да как это сделаешь? Чем писать, на чем, а главное – как? Я же связан, как курица на рынке!

Пленник говорил это больше для себя, но Чешуйка не пропустил ни словечка и выхватил главное:

– Что связан – тому горю я пособлю! Подкатись ближе к решетке.

Пленник почувствовал, что его плечи и голову ощупывают худенькие пальцы. А затем шеи коснулось холодное железо.

– Эй, ты мне горло не перережь!

– А не дергайся, так и не перережу. Думаешь, легко в темноте веревку чикнуть?

«Чикнуть» – это было слишком бойко сказано. Скорее уж – пилить, перетирать. Освобождение пленника от веревок и мешка продолжалось долго и сопровождалось сопением, пыхтением, вскриками боли (все-таки без порезов не обошлось). Щегол про себя мрачно назвал это «свежеванием козлиной туши».

Наконец Чешуйка неуверенно сказал:

– Вроде все…

– А чего ж я тогда ни рук, ни ног не чувствую?

– Господин долго в веревках пробыл. Разотри ноги-то, походи. Еще как почувствуешь… а ты терпи! И руки разомни. – Чешуйке не раз доводилось видеть, как невесело выглядят освобожденные от веревок люди. – А я пока позвеню мозгами, на чем тебе писульку нацарапать!

И босые пятки зашлепали по камню, удаляясь.

Пленник сдержался, чтобы не окликнуть Чешуйку: немыслимым казалось вновь остаться одному в темноте. Но он не дал воли слабости. У него было дело: заставить руки и ноги ожить.

И была боль: сначала острые иголочки, потом жуткая, как мука в Бездне.

И был страх: вдруг проклятые похитители на всю жизнь сделали его калекой?.. Да нет же, он предназначен на продажу, а эти гады в своем деле не новички, не станут портить товар. Вероятно, связан он был аккуратно и бережно, но сам затянул узлы, когда вертелся…

И было счастье встать на дрожащие, подкашивающиеся ноги и пройти несколько шагов вдоль решетки, опираясь на нее руками (тоже слушаются!).

И было спокойное, трезвое осмысление ситуации.

Он не пострадал. Да, ноги ему скрутили крепко, но сапоги, хоть и с мягкими голенищами, смягчили хватку веревки. Рукам досталось, но пальцы шевелятся, а стало быть, ничего страшного.

А что действительно страшно, так это огонек, приближающийся из тьмы. Маленький такой огонек… это что, уже идут за пленником, чтоб тащить его на корабль?

Но, господа, это только после хорошей драки!.. Или сначала поговорить с ними, посулить денег?

Каким же облегчением было увидеть, как приблизившийся огонек выхватил из мрака курносую рожицу!

«Чешуйка, лучший из беспризорников, серебром тебя осыплю, дай только отсюда выбраться…»

Чешуйка, не подозревающий о щедрых помыслах Щегла, поднял повыше сухую ветку с небольшим огоньком на коре.

– Вот! Скоро догорит, пиши быстрее.

– На чем и чем? – деловито отозвался пленник, усаживаясь на пол.

Чешуйка уселся по ту сторону решетки. Огонек спустился ниже – и Щегол едва не вскрикнул.

Беспризорник сидел на нешироком каменном карнизе. А дальше – обрыв и, наверное, море.

Как же он не боится сорваться, этот малыш? Как же храбро шлепает пятками во мраке, даже бегает… видно, и впрямь знает здесь каждый закоулок.

Грязная ладошка просунула сквозь решетку лоскут чистого холста (ай да Чешуйка, небось оторвал от рубахи, вывешенной на просушку неосторожной хозяйкой!) и уголек:

– Пиши!

Все правильно. Какие еще письменные принадлежности можно раздобыть на здешнем побережье? Смышленый парнишка.

Пальцы, еще не очень послушные и отчаянно ноющие, сомкнулись на угольке.

На лоскуте уместится несколько слов. А больше и не нужно.

* * *

О Гарх-то-Горх, всесильный Отец Богов, почему ты позволил своим детям сотворить столько никчемных заморских земель? Почему бы тебе не ограничиться Наррабаном?

Злобный чужой город, который топорщится неуклюжими, громоздкими домами и гудит от чужой речи, проглотил дитя наррабанского Светоча! Проглотил царственного ребенка, ненавистный дракон, и отдавать не желает!

«Отец Богов, спаси и сохрани юную Нитху-шиу, возьми жертвой за нее жизнь Рахсана, нерадивого слуги своего повелителя! Жизнь никчемного старого пса, который не устерег вверенную ему драгоценность!»

Рахсан-дэр метался из переулка в переулок, вставал на пути у прохожих, от волнения вставлял в речь наррабанские слова. От него шарахались и убегали, реже – отвечали, но ответы не давали надежды и отрады.

Некоторое время за ним хвостом таскались двое оборванцев, привлеченные нарядной одеждой вельможи. Но, пошушукавшись, все же не решились тронуть этого странного старика с двумя кривыми саблями за поясом.

Неподалеку от Старого Рынка наррабанского вельможу остановил патруль – как раз из-за сабель. Другого бы скрутили и без разговоров уволокли в городскую тюрьму, но богатая одежда и явно не гурлианский вид старца заставили стражу быть почтительнее. Командир поинтересовался: по какому праву господин ходит по городу с оружием?

Рахсан-дэр извлек из кожаного мешочка на поясе свое главное достояние: украшенный печатями цветного сургуча пергамент, на коем рукой Светоча было изъявлено повеление любому встречному содействовать Рахсан-дэру, посланному для свершения дела, великого в очах богов и Светоча.

Стражники не читали по-наррабански, но пергамент выглядел солидно, а старец – уверенно.

Рахсан-дэр поставил стражников в известность, что с этого мгновения они обязаны, отложив прочие дела, разыскивать пятнадцатилетнюю девочку, смуглую, черноволосую и кареглазую, в пестром платье и алом покрывале с серебряными цветами.

Стражники ушли, покачивая головами и негромко переговариваясь. Рахсан-дэр вскользь подумал, что эти люди, должно быть, сочли его безумцем. И тут же забыл о них.

Он и впрямь был близок к безумию. В глазах плыли бесчисленные заборы, ограды, стены, двери с нанесенными на них нелепыми рисунками. Рахсан-дэр заподозрил, что ходит по кругу. Помянув Гхуруха, наррабанец заставил себя сосредоточиться и свернул в ближайший переулок.

Нет, здесь он точно не был.

Легкая (но явно прочная) решетка отделяла от улицы чистенький дворик… нет, не так: она отделяла от горластого и буйного города крошечный мирок уюта и спокойствия.

У решетки на удобной скамье восседал благообразный ухоженный старичок, с удовольствием созерцающий маленькую клумбу с поздними цветами.

Старик поднял выцветшие приветливые глаза на невозмутимого наррабанца – и Рахсан-дэр почувствовал, как на его измученную душу снисходит покой.

Эти голубые, чуть слезящиеся глаза взирали на мир благожелательно и спокойно. В них не было желания куда-то бежать, с кем-то драться, чего-то требовать. Человек просто жил, пробуя на вкус каждое из отпущенных ему мгновений и оставаясь ими доволен.

– Мир тебе, о хозяин этого дома! – поклонился старцу Рахсан.

– И тебе мир, добрый путник! – охотно откликнулся старик.

– Плохие дела творятся сегодня в твоем городе.

– Сегодня? Я вижу такое не впервые и давно ничему не удивляюсь. Шум, крики, злоба – все это проходит. Время течет сквозь нас.

– Ты воистину мудр, – кивнул Рахсан. – Мы малы, вселенная огромна. Она не замечает нас.

Оба старца помолчали, наслаждаясь глубоким взаимным пониманием.

Но злая действительность волчицей ворвалась в светлый круг спокойствия, вцепилась в сердце бедного Рахсана.

– Да будет долгой и мирной твоя старость… скажи, не проходила ли сегодня мимо твоего дома девушка лет пятнадцати – смуглая, черноволосая, в пестром платье… еще покрывало приметное – алое, с серебряными лилиями…

Старик не лгал: он действительно ничему уже не удивлялся. Ответил предупредительно и ровно:

– Я видел сегодня черноволосую девушку в подобном покрывале. Она проехала мимо моего дома верхом на медведе. Ее сопровождал тролль с дубиной. И еще мужчина, у которого из штанов торчал песий хвост.

Рахсан-дэр оскорбленно вскинул голову, расправил плечи.

Так ошибиться в человеке!..

– Да прибудет тебе столько добра и здоровья, сколько правды в твоих словах! – сухо бросил он, резко обернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь.

Выцветшие голубые глаза ласково смотрели ему вслед.

«Какую славную встречу подарили мне Безымянные! – думал старик. – Этот наррабанец – мудрый человек, чуткий собеседник, видящий суть вещей, к тому же воспитанный и учтивый. Только почему он поблагодарил меня таким желчным тоном?»

* * *

Едва шествие возвратилось во дворец, принц, не сказав никому ни слова, удалился в свои покои быстрой, упругой походкой человека, которому есть куда спешить. Король его не остановил, не до того было. Впоследствии Зарфест понял свою ошибку.

А не до того было королю, потому что на него обрушилось еще одно скверное, тяжелое известие: одновременно с семью городскими храмами загорелось и восьмое святилище, дворцовое. Огонь быстро потушили, но три женщины, что были там во время пожара (две дамы и служанка), до сих пор не могут успокоиться.

Зарфест и Эшузар поспешили в пострадавшее святилище – и обнаружили, что не так уж оно и пострадало.

Собственно, почти нечему было гореть в этом просторном круглом помещении, где вдоль стен кольцом стояли семь маленьких жертвенников.

Еще основатель династии, правитель весьма набожный, завещал не строить при дворце несколько святилищ, дабы не стремились они превзойти друг друга пышностью и богатством и не вносили в жизнь двора недостойные дрязги и раскол. Тот же из жрецов, кто будет возвеличивать бога, которому служит, превыше прочих богов, должен быть немедленно удален из дворца и заменен другим.

Жрецы быстро поняли, что от них требуется и что им грозит. Они объединились, доходы делили поровну. Правда, ходят слухи, что все семеро до смешного мелочно присматривают друг за другом, – как бы собрат не припрятал монету из приношений. Но это уже их дела, не королевские.

Сегодня жрецы принимали участие в шествии, а ученики увязались за ними, оставив храм без присмотра. Возмутительная беспечность! Зарфест пообещал себе потолковать с нерадивыми слугами Безликих… но после, не сейчас, когда семеро «погорельцев», топчась за плечами у государей, сокрушенно озирают пострадавшую святыню.

А что там созерцать, храм-то каменный! Единственное, что пострадало от огня, – резные подставки под кувшины с вином и миски с зерном. Да еще повреждена роспись на стенах – там, куда попали искры.

Сухо посоветовав жрецам заняться приведением храма в прежний вид, Зарфест вместе с отцом направился в соседнюю комнату, где оба дворцовых лекаря суетились возле трех женщин, бившихся в истерике. Вообще-то все три уже успокоились – но при виде короля представление началось сызнова.

– Боги изъявили свою волю! – пронзительно орала тощая и желтая, как сушеная рыбина, Зариви Береговой Ландыш, пребывающая в девичестве сестра короля-отца. – Огонь! Огонь и смерть ниспослали они на этот грешный дворец! Я говорила!.. Я всегда говорила!.. Мы все погибнем!..

– Цыц, дуреха! – Эшузар не церемонился со своей сестрой-близнецом. Говорят, даже во младенчестве, лежа в одной колыбельке, они тузили друг друга кулачками. – В храме и гореть-то нечему, кроме твоей кошмарной юбки. А смертей во дворце нет и не будет… если ты у меня не дочирикаешься.

Старая принцесса, зная характер брата, сбавила голос, но продолжала вещать:

– Это гнев Безликих!.. На развращенность двора!.. На нынешнюю молодежь!.. Я всегда говорила… А ты мне не грози, Эшузар, за меня племянник заступится, он мне всю жизнь как дитя родное!

«Дитя родное» слушало выжившую из ума тетку вполслуха, разглядывая двух других женщин.

Вид красавицы вызвал у короля улыбку. Такой ее при дворе еще никто не видел: растрепанная, заплаканная, чумазая… и все равно прехорошенькая!

При взгляде на Айлу король вспомнил о сыне и тут же послал слугу за принцем.

Услышав это, красотка немедленно прекратила рыдать и принялась украдкой приводить себя в порядок. Это выглядело так мило, что король улыбнулся.

Впрочем, он тут же вновь помрачнел, потому что очаровательная Айла ничего толком не смогла рассказать о пожаре.

Да, она пошла в храм… праздник ведь, да еще и зубы у нее болели… из-за этих зубов даже шествие… без нее… а ведь она должна была… о-о… одной из Щедрых Дам… (Тут опять обильные слезы, отираемые отеческой рукой государя.) Ни жрецов, ни учеников в храме не было, лишь стояла на коленях перед одним из жертвенников светлая принцесса Зариви… рядом еще была ее служанка… Айла решила, что жертву принесет потом, когда вернутся жрецы, а пока, по примеру принцессы, просто поделится с богами своими печалями. И когда она опустилась на колени перед жертвенником… Перед каким? Этого она не помнит, она хотела обойти все, праздник же, а у нее зубы болят, она даже к шествию не смогла… ах, это она уже говорила, да?.. Но ведь это ужасно, она же столько лет была Щедрой Дамой, она еще девочкой первый раз выехала… ах, не надо про это, да?.. Она стояла на коленях и жаловалась Безымянным на свое горе. И вдруг сзади полетели искры… запах такой мерзкий! Загорелось платье, ужас такой… вот, оборочку пришлось оторвать! Искры попадали на руки, так больно… вот следы на коже, страшные пятна, неужели это навсегда?..

И руки, нежно-розовые руки с маленькими красными пятнышками, так доверчиво протянутые к собеседнику, что хотелось их поцеловать…

Разумеется, король сдержал этот глупый и неуместный порыв и обернулся к служанке.

Та, по своему скромному положению, истерик не закатывала (хоть и была взволнована), рассуждала здраво и отняла у короля меньше времени, чем придворные дамы. Увы, она ничего не видела, потому что светлая принцесса Зариви, беседуя с богами о развращенности нынешней молодежи, расчувствовалась до слез, пришлось поднести ей флакон с ароматической солью. В этот миг все и началось – да, именно так, как описала госпожа Айла.

Гнев богов? Ну, не ей, простой служанке, гадать о воле Безликих, но зачем богам портить собственный праздник! Уж скорее, какой-то мерзавец расстарался, чтоб ему в Бездне до золы гореть! Заглянул с порога, увидел, что три женщины обернулись к жертвенникам и на него не смотрят, и кинул какую-то дрянь на огонь… Ну да, огонь горел на всех жертвенниках. Жрецы одного ученика оставили за пламенем присматривать. Но мальчишка куда-то отлучился…

Король мысленно еще раз пообещал себе потолковать со жрецами, обленившимися на дворцовых хлебах и распустившими учеников, и обернулся к слуге, который возник на пороге.

– Государь, принца нет в его комнате.

– Где же он?

– Прислуга уверяет, что принц упоминал о любовном свидании сразу после шествия.

– Так он уже в постели у какой-то дворцовой шлюшки?!

Услышав эти слова, красавица Айла побелела.

– Может, он у Венчигира? Они часто вместе…

– Да, государь, я спросил. Кузен принца тоже куда-то исчез…

– Сопляки, гаденыши, паршивцы, нашли время… – привычно начал было Эшузар. Но тут ввели «крысолова», посланного командиром городской стражи.

Стражник сообщил, что пожары в храмах потушены, зато начались поджоги и грабежи на улицах, где живут горожане побогаче. Смятение среди народа растет. Верфи атакованы толпой мятежников, но благодаря распорядительности сотника Батуэла натиск отбит. К Батуэлу уже отправлено подкрепление.

– Пошли гонца на Фазаньи Луга! – в ужасе обернулся Эшузар к сыну. – Сейчас же пошли!

– Уже, – кивнул Зарфест. – Еще когда шествие повернуло во дворец. И в казармы к Алмазным послал, и на Фазаньи Луга к приезжим властителям. Сегодня в городе будет много крови.

* * *

– Сегодня в городе будет много крови, господин мой, – сказала женщина в темном плаще. Набросив на голову капюшон и низко склонив голову, она смиренно стояла перед посланником Хастаном.

– А я что, потеряю из-за этого сон и аппетит? – раздраженно отозвался посланник. – Я плачу не за резню, а за пожар на верфи. И плачу, между прочим, не медью!

– Не будет пожара, – вздохнула женщина. – Когда Шершень меня сюда отправлял с новостями, оставалась надежда. Но по пути я видела отряд, который шел к верфи. Он втопчет наших в песок.

– Медузы вонючие! Требуха селедочная! Не вышло штурмом – измыслили бы хитрость! Вызвали бы их командира вроде как на переговоры… или другое что…

Вместо ответа женщина подняла голову и откинула капюшон.

Хастан оборвал фразу.

Лицо Лейтисы было густо расцвечено свежими багровыми кровоподтеками, глаза заплыли, нос распух. Чудом уцелевшие алые губы дерзко улыбались с этой жуткой маски.

– Была и хитрость, да сорвалась! – весело объявила женщина. – Измолотили меня, как лису, что в курятнике изловлена!

Гнев Хастана ушел, как вода в песок. Нет, не жалость к избитой Лейтисе чувствовал он сейчас, а стыд. Стыд мужчины, который отправил свою женщину в бой, а сам остался дома.

– Ладно, – сказал он мягко. – Синяки сойдут – еще краше станешь.

– Знаю, – хладнокровно ответила женщина. – Первый раз, что ли?

– А верфи… да, жаль. Но я чувствовал, что дело сорвется. Вот это при себе держал, наготове…

Взяв женщину за руку, Хастан положил ей на ладонь тяжелую бронзовую рыбку.

– Погляди, как смирно лежит, хвостиком не вильнет… а ведь сила в ней, и немалая!

– Она волшебная? – без страха, с любопытством спросила Лейтиса.

– Нет. Но она хитрая, эта рыбка. Если этой ночью доставить ее туда, куда я укажу, то завтра она вернется. И приведет с собой стаю акул!

* * *

Чешуйка не первый раз входил в уютный домик возле Старого Рынка. Разумеется, не через зеленую дверь, на которой изображена была алая роза (и впрямь напоминавшая кочан). Нет, Чешуйка заходил через черный ход, таща корзинки с провизией и болтая с тетушкой Саритой, кухаркой, живущей при двух молодых и веселых хозяюшках домика.

И сейчас он крутился под кухонным окном, кидал камешки в ставни и жалобно взывал к доброй госпоже Сарите, которая не даст ему помереть на пороге! Он маленький, ему во взрослую драку угодить – пропасть! Стопчут его, как стадо – котенка!..

Произнося эти позорные слова, беспризорник зыркал по сторонам глазищами: не видит ли кто его унижение? А потом начинал канючить еще умильнее.

Вероятно, в малыше жила искорка актерского таланта, потому что свершилось чудо: в ставне откинулся небольшой квадратный «глазок». Чешуйка постарался принять несчастный вид…

И вот она, награда артисту: сидит Чешуйка на кухне (у самой двери, чтоб не наследил), а на коленях у него глиняная миска. Деревянной ложкой уплетает он вчерашнюю похлебку, которую сегодня отказались доедать эти две кривляки, две ломаки, две придиры несусветные, которые не ценят стараний кухарки Сариты. И искренне удивлялся капризам девиц: похлебка – хоть короля корми!

Чешуйка, голодный, как волчонок, едва не забыл о поручении, с которым он был сюда прислан. Но все-таки вспомнил, честь ему и хвала.

– И в такую нехорошую пору вы здесь втроем? Ни одного мужчины в доме?

– Ой, малец, мне и самой страшно! Одни женщины в доме! А ежели какой сброд вздумает в дверь ломиться? И подумать страшно!

– А ты говорила – вокруг твоих барышень всегда господа крутятся! – подначил ее хитрый беспризорник.

– Ждали сегодня одного, да в такой день все по домам сидят…

И словно ответом ей – стук в дверь! Не в черную – в парадную дверь! Властный стук, уверенный!

Кухарка охнула и, забыв про «гостя», помчалась из кухни по коридорчику. Чешуйка шмыгнул следом. В его сердце дозорным барабанщиком проснулась надежда, рассыпала частую дробь.

Он остановился за портьерой, отделяющей коридор от просторной прихожей. Выглянул из-за тяжелой пыльной ткани и увидел, как старуха возится с засовами. И еще увидел, как сверху, через высокие перила винтовой лестницы свесилась головка в светлых кудряшках и провизжала:

– Сарита! Родненькая! Задержи! Я лохматая! И не одета!

Кудрявая головка исчезла – и вовремя: со стуком сдвинулся последний засов. В прихожую вступил гость.

Чешуйка сразу понял: он!

Молодой господин даже похож на Щегла: рост, гибкая стать, синие глаза… Только этого юношу не принять было за уличного бродягу. Неспешные, уверенные движения, приветливый взгляд чуть свысока… да, этот человек привык, чтобы ему повиновались!

Все эти мысли у беспризорника слились в короткое выразительное: «Ух ты!..» И еще – в тоскливое предвкушение грядущих неприятностей. Потому что если у Щегла такая родня, пусть и дальняя, то во что же это он, Чешуйка, вляпался?..

Тем временем Сарита, вновь задвигая засовы, причитала на весь дом:

– Да разве ж так можно, храни нас Безликие?! По самой смуте, по всем этим дракам-грабежам… да без охраны, в одиночку… Да случись что с господином, нам потом греха не отмолить ни на этом свете, ни в Бездне!

– Какие там драки-грабежи, голубушка Сарита? – легко растягивая слова, произнес знатный гость. – Я же тут свое сердце прошлый раз оставил… – Он сбросил плащ на руки засуетившейся кухарке. – К тому же, как видишь, я оделся скромно, чтобы не дразнить уличных добытчиков…

Для распахнутых глаз беспризорника наряд гостя был богатым, даже роскошным. Но кухарка понимающе закивала: мол, верно, такое ли пристало носить господину?

– А где же Кудряшка? – с ленцой поинтересовался юноша. – Что не вышла встречать? Или у нее – ха-ха! – гости?

Кухарка всплеснула руками.

– Да что ж такое господин изволит говорить?! Какие у нее гости?! Кто прежде вокруг нашей птички крутился – она всех разогнала! А что не вышла – так разве господин не знает девчонок? Небось перед зеркалом вертится, вдевает в ушки те серьги, что господин прошлый раз подарил!

Юноша заулыбался, представив себе эту картину… но тут же отшатнулся, потому что из-за портьеры к нему метнулся ком грязного тряпья с воплем:

– Письмо для господина!

Кухарка ахнула, дернулась к дерзкому беспризорнику – уцепить за шкирку, выставить вон! Но господин, разглядев, что перед ним безобидный мальчуган, жестом остановил ее.

Чешуйка, воспользовавшись выхваченным у удачи мгновением, завопил:

– Господин, Щегол в беду угодил! Меня за помощью прислал, а то совсем пропадет!

Знатный юноша заметно растерялся, даже побледнел:

– Щегол?.. Не знаю я никакого Щегла… что ты болтаешь, мальчишка? Кто тебя ко мне подослал?

А Чешуйка видел: врет, врет, врет!

– Да у меня же письмо! Господин, его схватили… его в рабство хотят, за море! Если не поможешь, так больше некому…

– Не понимаю, что ты бормочешь… У тебя есть для меня письмо? Дай сюда!

Господин брезгливо взял драгоценный лоскут за уголки, расправил.

– Это – письмо? Я вижу тряпку, измазанную углем.

Да, беспризорник Чешуйка не разбирался в буквах. Но во вранье – разбирался. Жизнь научила, хоть и коротенькая еще.

– Господин, у него другой надежды нет, только ты!.. Господин, ради богов… Господин, в вас же одна кровь… ради нее…

При последних словах беспризорника что-то изменилось в лице юноши. Дрогнул и стал жестким рот, подернулись синим льдом глаза.

– Одной крови, да? – Голос был сухим и негромким. – Это он тебе так сказал?

Знатный господин шагнул вперед. Чешуйка отступил, наткнулся лопатками на стену. Ему бы удрать, да впервые в жизни не слушались ноги. Синие недобрые глаза заворожили мальчишку, как змея завораживает птенца… а ведь не был Чешуйка птенцом, не выживают птенцы в Бродяжьих Чертогах! Но такая была в глазах господина непререкаемая уверенность в том, что его – послушаются!

Белые, холеные, но очень сильные руки протянулись к мальчишке. Позади охнула кухарка. Старая Сарита словно воочию увидела, как эти белые руки сгребают мальчишку, поднимают, ударяют о стену…

Но тут с лестницы послышался звонкий обиженный голосок:

– Сердечко мое, что же ты не идешь?..

На миг господин обернулся к лестнице – и сразу исчезла его недобрая власть над мальчишкой. Чешуйка, дерзкий и проворный, нырнул за портьеру и со всех босых ног помчался по коридору – к спасительной двери черного хода.

6

Растерзанный в клочья отряд мятежников уходил от подоспевшего к стражникам подкрепления… Нет, не уходил – постыдно разбегался, не огрызаясь на ходу, не думая о воле богов. Толпа распалась на затравленные кучки беглецов и на обезумевших одиночек, мечтающих лишь о том, чтобы забиться в какую-нибудь щель.

Жрецу Шерайсу повезло: он нашел такую щель, забился за чью-то поленницу. Но скрывался он не от «крысоловов», а от собственных соратников. Когда двор, где прятался «мятежный жрец», принялись обшаривать стражники, Шерайс выполз из своего убежища, добровольно сдался и был препровожден в тюрьму.

Солнце медленно ползло к западу, но еще висело в небе высоко, слишком высоко, оно словно говорило потерявшим надежду бунтарям: «Не ждите ночной тьмы, она не скоро подарит вам укрытие!»

Сверху солнцу было видно, как на востоке, за городом, оживился, вскипел лагерь на Фазаньих Лугах.

Отряды, пришедшие со всех концов Гурлиана, в праздничный день откровенно скучали, не смея даже затевать потасовки. Но сейчас вокруг разноцветных шатров кипела веселая суета. Помогали господам надевать доспехи, скликали своих приятелей, ушедших в гости к «соседям», лили воду на головы пьяным. Визжали женщины, бранились мужчины, ржали встревоженные кони. Жизнь становилась интересной.

А вот маленькая шайка Айсура, сидящая на крыше чьего-то сарая и соображающая, как им пробиться сквозь кольцо преследователей, не считала свою жизнь интересной.

От шайки осталось трое: хитрюга и плутище Вьюн попался в лапы «крысоловам».

Когда Айсуру в сумятице разгрома удалось отыскать Айрауша и Чердака, он чуть не завопил от радости: братишка жив, братишка рядом! Но скрыл вспышку счастья (нечего баловать младшенького!) и сварливо спросил:

– Ты что ж за Вьюном не уследил? Почему его загребли?

– Да я… это… чего… – виновато заскулил молодой гигант. – Ему старая карга тазом по башке – бряк! Он с ног – брык! Я его за ворот поволок, а тут… эти…

– Да ладно тебе, Айсур! – урезонил Чердак главаря. – В шайке нянек нет, у Вьюна своя башка на плечах. Что ж теперь, из тюрьмы его выволакивать?

Чердак был прав. В мире бродяг царил закон: каждый за себя.

– И что теперь с ним будет? – спросил Айрауш.

Любой, кто задал бы такой глупый вопрос, напоролся бы на ответ вроде: «Возьмут ко двору учителем танцев!» Но Айрауша боги обделили умом, поэтому старший брат разъяснил терпеливо:

– Это как король решит. Или удавка на площади, или на болото с лопатой…

– А еще был с нами такой… рыжий… – вспомнил Чердак. – Он куда делся?

– За рыжего не беспокойся. – Кончики губ Айсура шевельнулись в ухмылке. – Этот не пропадет!

Да, этот уж точно не пропадет!.. Айсур вспомнил, как рыжий небрежно повязал на пояс возвращенный кошелек (не заглянув даже внутрь, не пересчитав деньги) и небрежно бросил: «Ну, вы тут играйте в свои игры, а я пошел!»

И пройдет. Тенью, ветром, змеей проскользнет…

Подгорный Охотник!

Ах, какого дурака свалял Айсур! Не поглядел, у кого кошелек тяпнул! Браслета на руке не приметил! А ведь не зря умные люди говорят: «У Подгорного Охотника красть – нет приметы хуже…»

Как ни странно, молодой вор не злился на того, кто избил его и отобрал добычу. Зависть – это да, зависть не то что в сердце – в печенках засела! Зависть к человеку, который держится так уверенно и ничего на свете не боится. Что ему городская стража? Он небось у драконов перед мордами шастал – и живой…

Отбросив неуместные раздумья, главарь сказал:

– В Бродяжьи Чертоги не пробиться. Переловят, как кроликов.

– А куда, на Старый Рынок? – деловито спросил Чердак.

– Там «крысоловы» не хуже нашего каждую щель знают. Попробуем добраться до «Шумного веселья». Говорят, у Аруза нора есть. Там и пересидим.

– Так он нас и пустил! – бухнул Айрауш.

Айсур и Чердак переглянулись. Иногда у их здоровенного спутника случались вспышки здравого смысла.

– Пустит! – ухмыльнулся Чердак, который в миг опасности соображал не хуже Вьюна. – Мы ему скажем: если нас, мол, «крысоловы» загребут, мы им про трактир такого набренчим – у Аруза все добро уйдет, чтоб от судейских отмазаться!

* * *

Слуги, привешивающие на место дверь, были сердиты и через слово поминали Серую Старуху.

Ретивые стражники, вышибая дверь, изуродовали косяк. Теперь тут плотник нужен, а где ж его сейчас возьмешь, плотника-то?

Но хозяин сказал: в брызги разбиться, а дверь на место водрузить! Доказывать ему что-то было опасно, ибо слуги крепко перед ним провинились. Во время налета грабителей они оба (и старый и молодой) спрятались, забыв о своем долге: охранять дом и господина.

Старший, правда, пытался рассказывать, как сцапал было здоровенного разбойника, но тот, зверюга, отбился и ушел в окно… Хозяин оборвал эти неубедительные россказни, пообещал позже разобраться с трусливыми мерзавцами – а сейчас пусть немедленно приладят дверь, а то стыдно перед всей улицей Старого Менялы!

Перед слугами встал выбор: либо пускаться на поиски плотника в мятежном городе, либо как-то управляться самим.

Потолковав, они решили пока приладить дверь на одну петлю, а изнутри загородить вход тяжелым сундуком. Выходить пока можно и через черный вход.

Сказать легко, сделать труднее. Проклятая дверь не желала вставать на петлю. Уползала вбок, въезжала углом в косяк, норовила прищемить пальцы, умышляла стукнуть по голове…

Поэтому слуги обрадовались, когда ни с того ни с сего объявилась подмога: симпатичный белобрысый парнишка, чей-то раб, бежавший мимо с поручением. («Вижу – люди мучаются, так что ж не пособить?»)

Старый слуга не узнал в дружелюбном юноше «зверюгу-разбойника», помощь была принята охотно. Втроем они взгромоздили тяжелую дверь на место, дружно наплевав на то, что торчит она в проеме только для видимости, и присели на крыльце отдохнуть.

Чтобы вознаградить нежданного помощника, слуги на два голоса, перебивая друг друга, поведали ему леденящую душу историю о налете грабителей. Дайру широко распахнул глаза, ахал, охал и про себя умилялся полету фантазии рассказчиков.

Чуть позже, отойдя за угол, где ждали друзья, Дайру сказал им главное:

– Хозяин подтвердил стражникам, что Шенги ни в чем не виноват. Предлагал ему остаться пообедать. Но он отказался: мол, надо разыскать пропавших учеников. И ушел.

– Вот и славно! – обрадовалась Нитха. – В «Лепешке и ветчине» он прочитает записку и не будет волноваться. Куда идем, к Лаурушу?

– Далековато к Лаурушу, – осторожно сказал Дайру. – Еще стражники загребут…

– За что?! – возмутилась Нитха.

– А за просто так.

Нитха гневно огляделась, словно искала взглядом наглых стражников, которые сейчас ее арестуют «за просто так». Но улица была тиха и пустынна. Не стукнет калитка, не скрипнут ставни, не попадется навстречу прохожий…

Впрочем, прохожий-то из-за угла вывернулся – замурзанный беспризорник в рубахе до колен. Нитха безразлично мазнула по нему взглядом:

– Пусто как…

– Потасовка уползла вслед за шествием, – предположил Дайру. – До самого дворца. Там будет жарко, в богатых кварталах. Никакой стражи не хватит, чтоб утихомирить разбуянившийся город. Но мы сейчас как раз там, где легко нарваться на «крысолова». Потому и говорю: надо пересидеть где-нибудь… как насчет «Шумного веселья»?

– Это где меня рыжая дура за косы пыталась таскать? – капризно надула губки Нитха. – Что-то не хочется. Может, другое место найдем?

– Подумаешь, дура!.. Дуры есть везде. – Нургидана потянуло на философствование. – Не создали боги места, чтоб совсем без дур. Разве что мужская баня – так там дураки, да и не пустят тебя туда. – Он обернулся – быстро, почти незаметно, как учил его Шенги. – А кусочек «Шумного веселья» как раз за нами и тащится. Этот малек возле трактира ошивался оба раза, что мы там были.

Дайру и Нитха так же незаметно оглянулись. Не потому, что боялись спугнуть преследователя, а просто по привычке.

Беспризорник действительно увязался за их компанией. Близко не подходил, но и не отставал.

– Как ты их различаешь, этих воробьев? – сморщила носик девушка.

– На кошельки наши целится, – хмыкнул Дайру.

– Да?.. Ну, я ж его сейчас… – Нургидан обернулся и рявкнул: – А ну, брысь! Кишки на уши намотаю!

Как ни странно, беспризорник не шарахнулся прочь. Наоборот, он, словно получив разрешение говорить, метнулся вперед, грохнулся на колени перед девушкой и заголосил:

– Госпожа Нитха! Ради всех богов, выручай! Если не ты, так больше некому! Он же тебя искал… а теперь ему пропадать, да?..

Нитха отступила на шаг. На нее с неистовой мольбой, с последней надеждой глядели с треугольного чумазого лица серые глазищи, полные… неужели слез? Тех самых слез, что считаются на побережье позором для мужчины любого возраста?

– Ты… погоди, постой… – забормотала девушка в смятении. – Откуда ты меня знаешь? И кого я должна выручать?

– И с какой стати? – добавил Дайру, которому надоели приключения.

Мальчишка заставил себя успокоиться, поняв, что уже одержал пусть крошечную, но победу: его слушают!

– Потому тебя и знаю, что Щегол велел тебя сыскать, – объяснил он более вразумительно. – Помнишь, какая у Аруза вышла свалка?

– Помню. Ну?..

– Щегол мне два медяка дал: беги, мол, Чешуйка, следом, разузнай, что за красотка такая и где живет.

– Кое-кому, – сказал Нургидан задумчиво, – я напрасно ноги не повыдергивал…

– Я за вами увязался, еле догнал, – не дал себя сбить Чешуйка. – И все разузнал. На другой день прихожу в таверну – а вы уже там. И со Щеглом о чем-то журчите. Как вы ушли, я ему сказал: «Звать барышню Нитхой, в ученицах у Совиной Лапы состоит». Он засмеялся, дал мне еще медяшку и говорит: «Эх, Чешуйка, девчонок на свете – что комарья на болотах, а вот такой второй на свете не найдется!» Врезался он в тебя! Влип, как в смолу! А теперь… его схватили… его в рабство хотят…

И мальчишка обрушил на Нитху и ее спутников трагическую историю Щегла.

Нет, беспризорник не потерял голову настолько, чтобы выдать Аруза. Про коптильню он тоже не стал упоминать. Начал сразу с описания пленника, сидящего за решеткой в бандитском логове и ожидающего, когда придет шлюпка с корабля контрабандистов.

Затем Чешуйка выразительно проехался в адрес «поганого родича» Щегла, который предал родную кровь – то ли струсил, то ли какие-то счеты свел. И теперь вся надежда бедолаги-пленника – на девушку, которая на белом свете одна такая…

Все это мальчишка вывалил сумбурно, но отчаянно и жарко.

Трое друзей застыли в растерянности.

– Вообще-то это не наше дело… – неуверенно начал Дайру.

– …Но мы можем разыскать стражников! – твердо перебила его Нитха. – А мальчишка их отведет, куда надо.

Даже под слоем грязи было видно, как побледнел Чешуйка. Он шагнул назад, перепуганный, как бродячий зубодер, которому предложили удалить больной клык у дракона.

– Да я… да чтоб я… ни в жизнь… да чтоб я сдох!..

Дайру (который до того, как стать учеником Охотника, целое лето нищенствовал на рынках Издагмира) первым понял всю серьезность ситуации для мальчишки.

– Про стражу забудь, – объяснил он Нитхе. – Хочешь, чтоб этого ребенка живьем на ломти порезали? Если в трущобах узнают, что он навел «крысоловов»…

– А на кой нам «крысоловы»? – весело расправил плечи Нургидан. – Уж здешних-то крыс мы и сами погоняем! Сходим туда, поломаем, что под руку подвернется. До ужина успеем обернуться, солнце еще высоко.

Дайру безнадежно махнул рукой и, обернувшись к беспризорнику, выразительно произнес:

– Как тебя?.. Чешуйка, да?.. Эх, Чешуйка, Чешуйка, будь неладен тот миг, когда ты сунул в чужие дела свой побелевший от страха курносый нос!

У беспризорника слезы высохли от восхищения: до чего же складно журчит этот долговязый парень в ошейнике! Прямо как актер в бродячем цирке!

* * *

В задней комнате «Шумного веселья», куда не было входа обычным посетителям, царило спокойствие, мир и уют. На столе – вино и закуски, за столом – трое прилично одетых мужчин без спешки ведут чинный разговор.

Загляни сюда стражники из тех, кто хватает по городу беглых мятежников, они бы ушли с досадой: не туда попали! А если бы «крысоловы» оказались настырными и вздумали цепляться к уважаемым гостям, Аруз и вся его семья клятвенно бы их заверили, что господа сидят тут с самого утра.

И не догадаться бы постороннему человеку, что эта троица недавно прибежала в «Шумное веселье». Да не в ворота прошли, а пробрались, таясь, через маленький огородик за сараями – потрепанные, чумазые, у одного на рубахе кровавое пятно: стрелой зацепило. И засуетилась семья Аруза: младшие дочери подали гостям воды умыться, старший сын принес из подвала ворох одежды. А жена Аруза, мастерица по части врачевания ран, вывихов и ушибов, наложила тугую повязку на ребра долговязому парню с волосами, похожими на ворох соломы.

И теперь все трое неспешно пили и закусывали, наслаждаясь сознанием того, что сегодняшние бурные события на время выпустили их из когтей.

Шершень, Красавчик и Недомерок бежали первыми, едва узнали об отряде, что шел на помощь осажденным. Их совершенно не волновало, что на окровавленных прибрежных улочках гибнут люди, которых они обманули красивыми речами и бросили в бой.

Мясникам вредно задумываться о заботах, мыслях и чувствах овец. Чего доброго, и нож не поднимется перерезать очередное горло, и баранина в рот не полезет…

Шершень наскоро потолковал с дружками о том, что городской и дворцовой страже не справиться с вспыхивающими по всему городу кострами мятежа. Да, толпа у верфей разогнана, но лишь потому, что два больших отряда стражи ударили почитай что в одну точку. А на весь город этих сволочей никак не хватит. И дурак будет Зарфест, если не бросит на улицы Аргосмира более грозные силы, чем «крысоловы» и «щеголи»…

И теперь разбойная троица беседовала о вещах, которые не имели никакого отношения к бунту.

– Мой «сосед» так и причитает, так и убивается! – смеялся Недомерок над древним чародеем, живущим в глубине его души.

– Из-за той кото-омки? – понимающе пропел Красавчик.

– Ну да, из-за пергамента, что сгорел. Прямо ручьем разливается: мол, какие планы погибли из-за жалкого раба…

– Не из-за раба, – уточнил Шершень, – а из-за придурка, что вышиб у него из руки котомку. Но Фолиант прав. Этот Шенги со своим выводком цыплят уже второй раз переходит нам дорогу. Надо ему тоже учинить что-нибудь сладкое…

Вдруг главарь умолк, устремив взгляд на свою пустую кружку. Никто не удивился резкому обрыву беседы. Дело понятное: Шершень со своим «соседом» разговаривает…

– Знаете, парни, – через некоторое время протянул вожак, обводя взглядом дружков, – мне сейчас Ураган дельное слово сказал. – А почему эта рукопись вообще у мальчишки была с собой? Почему он ее на праздник потащил, дома не оставил?

Его собеседники озадаченно притихли. А Шершень закончил веско:

– А от себя добавлю: на кой он этот пергамент в Издагмире не оставил? Зачем через Подгорный Мир в столицу поволок?

– Читал, мерза-авец! – догадался Красавчик.

– Мой Фолиант перестал голосить, – ухмыльнулся Недомерок. – И тоже говорит, что поганый щенок знает тайну источника Двенадцати Магов.

– Трина-адцати! – хохотнул Красавчик. – Твой Фолиант себя за-абыл!

– Ну, тайну из мальчишки вытряхнуть легко, – задумчиво протянул Шершень. – По косточкам паршивца разберем, а вытряхнем!

7

– А не вляпались мы в ловушку? – тревожно огляделся Дайру.

– Ловушку? – не поняла Нитха.

– Ну да. Может, этого детеныша подослали взрослые? А мы сюда притащились, как три барашка на бойню…

Место, куда «притащились три барашка», бойню отнюдь не напоминало. Наоборот, в мятежном городе оно было оазисом спокойствия и тишины.

Трое учеников Совиной Лапы сидели на могучих, вгрызшихся в скалу корнях старой сосны. Она выросла на южном склоне утеса, рядом с тропой, ведущей на вершину, – и казалось, что дерево штурмует кручу, только притомилось, отдыхает на полпути.

Сверху тянуло горьким, дразнящим запахом копченой рыбы. Коптильню со склона видно не было – ну и что? Моря вон тоже отсюда не видно, утес заслоняет. Зато слышен рев прибоя на камнях. А коптильня… ее даже с завязанными глазами отыщешь, мимо не пройдешь.

Над утесами с криками вьются чайки, выхватывают друг у друга рыбьи кишки, дерутся из-за чешуйчатой мелочи, что падает в дорожную колею с рыбачьих возов. (Это только с юга склон утеса крутой, а с севера на вершину ведет вполне приличная дорога.)

Сегодня дорога пуста – праздник же! – но в самой коптильне работа понемногу движется. Именно туда удалился Чешуйка, пообещав раздобыть факел, а потом показать короткий путь по скальным трещинам. Сверху, из коптильни, дорога в грот удобнее, но чужому человеку там запросто накостыляют по шее.

(Нургидан, правда, рвался поглядеть, кто же это может накостылять ему по шее и много ли там таких удальцов. Но Нитха и Дайру быстро и привычно поставили героя на место. За три года они неплохо научились это делать.)

– Ловушка? – задумчиво повторила девушка слова Дайру. – Да кому мы нужны?

– А может, – с надеждой предположил Нургидан, – кто-нибудь с нами не до конца подрался? Например, эти… которые в «Лепешке и ветчине»…

– Я думаю, – усмехнулся Дайру, – что эти гвардейцы Жабьего Рыла сейчас пьют за здоровье служанки, которая прекратила драку. Ты выдал им их порцию крупными кусками, им теперь еще долго ее пережевывать!

– А так бы позабавились! – огорчился Нургидан.

– Я грешу на наших старых знакомых, – продолжил Дайру, вновь становясь серьезным. И рассказал друзьям о том, что произошло возле горящего храма.

Нитха слушала, по-детски приоткрыв рот от волнения. А Нургидан азартно ударил кулаком о ствол сосны:

– Я же говорил: кто-то с нами драку не закончил! От самого Эрниди за нами увязались, вот такие настырные!

– Рукопись… – недоумевала Нитха. – Опять рукопись… ну, зачем она им? Как говорят у нас в Наррабане, нашел шакал сухую кость и сон потерял: не украли бы!

– Вот к Лаурушу вернемся – прочту от первой буквы до последней, – хмуро пообещал Дайру.

Последняя фраза отвлекла Нургидана от мыслей о скучном, даром ему не нужном пергаменте.

– А вот я, как вернусь к Лаурушу, первым делом наемся от пуза! У меня, между прочим, с самого утра корки хлеба во рту не было! Я жрать желаю, а тут еще копченой рыбой несет – никакого терпения не хватает! Где этот Чешуйка?! Если сейчас же не вернется – иду грабить коптильню!

А Чешуйка – вот он! Словно издали услышал, что про него говорят: бежит, торопится! Правой рукой прижал к груди большой, чуть ли не с себя самого, факел. Солидный, сосновый, обмотанный просмоленной ветошью. Мальчишке неловко было нести его одной рукой, но взять факел поудобнее он не мог, потому что в левой держал на отлете глиняный черепок – донце разбитого кувшина, полное багровых угольков.

Смола перепачкала и без того грязную рубаху, на носу прибавился новый мазок – от копоти. Беспризорник сиял: ему было чем гордиться! Чужого человека на коптильне углядели бы в два счета – и спустили бы с утеса в бочке из-под рыбы. Хорошо, если не в море… Но кто станет обращать внимание на бездомного мальчишку, который часто здесь крутится и охотно бегает по поручениям? Такого замечают меньше, чем чаек, тучей кружащих над утесом!

Дайру и Нургидан поспешили навстречу и освободили малыша от его ноши.

– Сейчас – в «мышкин лаз», – важно приказал Чешуйка, принимая командование. – А внизу раздуем угли и зажжем факел.

– Будет сделано, сотник, – с сугубым почтением отозвался Нургидан. – Уже бежим исполнять, сотник. Не будет ли господину угодно указать, где этот самый «мышкин лаз»?

Надувшись от сознания своей значительности, «сотник» указал на корягу, торчащую из узкой расселины:

– За нее тащите!

Коряга (приколоченная, как выяснилось, к деревянному щиту) приподнялась. Под щитом зияла щель, проложенная, видимо, волей Безымянных, а не человеческими руками.

– Кое-кто мог бы и сам отыскать вход, – поддела Нитха Нургидана, который уже сел на край расселины и спустил ноги в черноту. – Как говорят у нас в Наррабане, где орел очами не узрит, там лиса чутьем сыщет…

Чутье и впрямь подвело Нургидана. Он почувствовал себя виноватым, поэтому даже на «лису» не обиделся. Но для порядка огрызнулся:

– А если тут все пропахло распроклятой рыбой?..

– Зажигай факел, – сказал Дайру мальчишке.

Тот затряс головой:

– Не, рано! Увидят огонь… Сейчас спрыгнуть вниз, там невысоко. И идти по левой стене, так, чтоб плечом касаться… Два поворота – и ступеньки круто вниз. Вот тут факел и зажжем…

Чешуйка опасливо глянул на спутников: не струсят ли?

Но он забыл, что имеет дело с учеником Подгорного Охотника. И дело даже не в том, что им не раз приходилось брести во мраке неведомыми и опасными тропами. Теперь, когда дошло до дела, все трое воспринимали Чешуйку как напарника, а значит – верили ему безоговорочно. Уж так они были приучены. Если напарник говорит: «Прыгай в темноту!» – надо прыгать не раздумывая.

Именно так они и поступили. Спрыгнули в темноту, там и впрямь было невысоко. Просто солнце уже склонялось за утес, густая тень наползла на щель и спрятала ее дно.

Беспризорник передал вниз черепок с тлеющими углями и тоже ловко спрыгнул в «мышкин лаз».

– Погодите немножко, – сказала Нитха, поднимая упавшее на камни покрывало.

Девушка скрутила алую с серебром тонкую материю в жгут и повязала вокруг талии.

– Вот, теперь не помешает… Если бы не это дурацкое платье, совсем было бы здорово!.. Ну, можно идти!

Но тут возникла новая задержка: Дайру заявил, что вход лучше закрыть. На всякий случай. Нургидан посадил Чешуйку себе на плечи, и тот водрузил на место щит, закрывающий «мышкин лаз».

– А как отсюда выбираются? – спросила Нитха, глядя вверх, на полоски тусклого света из щелей.

– Лестница куда-то делась… – завертел головой Чешуйка.

– Да без нее вылезем! – хмыкнул Нургидан. – Подумаешь, какая крепостная стена!..

Они двинулись во мрак. Чешуйка ловко ступал по камням босыми ногами. Его спутники шли бесшумно, легко касались левой стены, проверяя путь. Вот первый поворот…

Внезапно Чешуйка остановился. Шедший за ним Дайру не налетел на него в темноте – остановился, услышав, что стихло легкое шлепанье босых пяток. Обернулся, выбросил назад руку и наугад коснулся плеча идущей следом Нитхи. Девушка тут же остановилась, тоже обернулась и, подняв руку, нашла во мраке Нургидана. Тот подчинился сигналу «стой!» и на всякий случай спрятал черепок с углями под полу куртки.

Справа приближались голоса.

– Тебе, зараза, только бы не работать! – басил кто-то весьма сердитый. – То ты руку занозил, то тебе воры мерещатся, то у тебя чужаки на склоне крутятся…

– Да видел я! – отбрехивался упрямый фальцет. – Какие-то… под сосной торчали… вроде двое, парень с девкой… или трое, не разобрать было…

– Трое-четверо-пятеро-войско! – насмехался бас. – Парень с девкой по берегу шлялись да под сосной присели. А наш Поплавок уже распрыгался: караул, вражья армия идет «мышкин лаз» штурмовать!.. Иди цепь навесь, раз тебе покою нет. А потом бегом наверх и – за дело!

– Да я хотел…

– Лучше б ты хотел мешки таскать! – припечатал бас.

Мимо вжавшегося в стену маленького отряда протопали шаги. Позади, у входа в «мышкин лаз», залязгало железо: похоже, звенья цепи протаскивали через кольцо…

А затем – вновь неспешный топот башмаков по камням. На этот раз чужаки поняли, что шаги звучали не рядом, а за тонкой перегородкой… может быть, она не сплошная…

Дайру слушал стук капель, вплетающийся в звук удаляющихся шагов, и думал о каменных клыках, что растут с потолка пещер – а навстречу им тянется «нижняя челюсть»… никогда ему не нравилось это зрелище. Похоже, такие «зубки» и отделяют их от неприятеля.

Нургидан огорчался, что напрасно его не пустили потолковать с теми двоими. Он был бы очень аккуратен и тих…

А Нитха молча молилась Отцу Богов – не за себя и не за своих друзей, а за того, кому было гораздо хуже. За того, кто в кромешной тьме сидел за решеткой и ждал подмоги…

Наконец гневный бас и оправдывающийся фальцет затихли вдали. Чешуйка негромко сказал:

– Заперли… Ладно, и другой выход есть. Пошли! Слышите – внизу море шумит? Близко уже. Сейчас факел зажжем…

* * *

– Правильно мы сделали, что послали к Хастану бабу. Другого кого за худые вести он бы на месте пришиб! – изрек Недомерок важно.

– Причем битую бабу! – глухо отозвалась Лейтиса из-под полотенца, благоухающего травяным отваром.

Она только что добралась до «Шумного веселья», и жена трактирщика тут же принялась врачевать ее синяки и ссадины, призывая двести болячек на голову того мерзавца, у которого поднялась рука так изукрасить женщину.

– Стало быть, островитянин решил позвать на помощь своих морских демонов. – Шершень не сводил взгляда с бронзовой рыбки, лежащей на столе. – А отдельную плату для гонца он догадался дать?

Лейтиса, пошарив в складках широкого платья, молча, наугад бросила на стол тяжелый мешочек. Красавчик попытался подхватить его на лету, но промахнулся. Мешочек брякнулся о столешницу.

– А если бы Ше-ершень не спросил, ты бы мешо-очек зажала? – ехидно поинтересовался Красавчик, раздосадованный своей неловкостью.

– Я сейчас лечусь, мне недосуг, – послышалось из-под полотенца, – а завтра напомни, Красавчик, чтоб я тебе в рыло дала…

Главарь взмахом руки заставил замолчать Красавчика, явно готового к дальнейшей перебранке, и сгреб широкой пятерней мешочек.

– Я пойду!

Никто не возразил атаману. После бурного дня даже разбойникам ночлег под крышей казался милее золота. К тому же Шершень не из тех, кто гребет добычу под себя. Уж поделится…

Лейтиса деловито уточнила из-под полотенца:

– Ты, может, и помнишь здешние места, но проводник нужен.

– Верно, – кивнул главарь и возвысил голос: – Аруз!

Трактирщик прибежал проворно (но не слишком быстро, чтоб важные гости не подумали, будто он подслушивает под дверью).

– Слышь, Аруз, нам человек нужен. Шустрый и надежный. Да чтоб в здешних местах знал каждую доску в заборах, каждый камень на берегу… каждую чайку по голосу чтоб узнавал!

– Да таких у нас почитай что вся Рыбачья Слободка. И Бродяжьи Чертоги.

– Хороший город Аргосмир, нравится он мне… Надо выбраться из города. Найди мне, Аруз, проводника!

– Ко мне тут прибежали прятаться трое парнишек. Айсур и его дружки. Может, господин помнит – мелкий такой, вроде ребятенка…

– Айсур здесь?! Отлично! Зови его сюда!..

* * *

Когда темнота расцвела огненным цветком, Щегол задохнулся от волнения.

Это за ним, да? Уже?.. На корабль, в рабство?..

Нет. Это у них не получится.

Пленник успел обшарить тюки, сложенные в нише-клетке. Увы, ничего увесистого, не говоря уже об оружии! Ковры, меха, кружева – ценные, но бесполезные в драке вещи.

Зато, развязав все мешки, один за другим, он вслепую сравнил длину добытых веревок и выбрал самую длинную. Хотелось верить, что и самую прочную.

Щегол знал, что веревка может стать оружием. Знал с чужих слов. Но сейчас был уверен: да, он сумеет накинуть петлю на чужое горло и затянуть ее, как затягивает удавку палач…

И сейчас, когда вдали, словно смертный приговор, замаячило факельное пламя, пленник поспешно растянулся у самой решетки. Драгоценную веревку со старательно вывязанной скользящей петлей он продуманно растянул на запястьях. Щегол совершенно точно знал, что сделает, когда первый из мерзавцев, войдя в клетку, склонится над пленником. Ни один фокусник или жонглер так истово не отрабатывал свои трюки, как Щегол раз за разом повторял во тьме это движение, беспощадное и точное.

Свет факела приближался. Пленник не поворачивал головы. Его терзал страх: увидят, увидят кучу товаров, что он вытряхнул из мешков!

Он, конечно, прибрал бы все, он даже пытался! Но во мраке это оказалось делом немыслимой трудности…

Шаги затихли возле решетки. Молодой голос сказал весело:

– Если господину угодно дрыхнуть, мы можем повернуться и уйти на цыпочках.

Нургидан! Пленник узнал его, но не успел ни отозваться, ни вскочить: насмешку подхватил низкий бархатный голос:

– Лучше останемся и споем ему колыбельную.

Нитха?! Здесь?..

Щегол вскинулся – и скользящая петля тут же стянулась на запястьях. Поэтому вместо изящного комплимента с уст незадачливого пленника сорвалась короткая, но выразительная фраза, емко описывающая сексуальные пристрастия Серой Старухи.

Нитха сдержала смешок и скромно потупилась, как и подобает приличной девушке. Увы, в полумраке ее хорошие манеры остались незамеченными.

– Господин, – счастливо сообщил Чешуйка, прижавшись к решетке, – не привел я тебе твоего родича. Падла он, а не родич. Зато вот эти господа пришли помочь…

И мальчишка принялся скороговоркой рассказывать про неудачу с письмом.

Тем временем Дайру, подняв факел, осветил массивные железные прутья:

– Ну, прямо Допросные Подвалы… а замок-то где?

Тут даже Чешуйка замолк. На губах пленника замерли слова благодарности и обещание когда-нибудь отплатить добром…

Замка на решетке не было. Толстые прутья сверху и снизу уходили в гнезда, выдолбленные в камне. И ничего похожего на вход.

Озадаченное молчание прервала Нитха:

– Может, позади дверь… потайная, а?

– Ну да, потайная… – усомнился Дайру. – В толще камня?

– Нету там ничего, – хмуро откликнулся Щегол. – Я на ощупь все стены облапал, словно… – Он покосился на Нитху и не закончил фразу.

– Вход должен быть, – рассудительно сказал Дайру. – Тебя-то как в эту конуру запихали?

– Не знаю. Я пробовал трепыхаться, укусил одного, мне дали по башке. Очнулся уже тут…

– И столько тюков… – Дайру повел факелом из стороны в сторону, тени поплыли по груде распотрошенных мешков. – Не сквозь решетку же они все это пропихивали, верно?

Черный камень, монолит без единой трещины… и прутья, словно вырастающие из пола и уходящие в потолок…

– А почему бы и не сквозь решетку? – спросил вдруг Нургидан странным, глухим голосом.

Юноша приблизил лицо к прутьям, словно хотел разглядеть каждую зазубрину, каждое пятно ржавчины.

На самом деле Нургидан не присматривался к решетке. Он к ней принюхивался.

Да, запах копченой рыбы густо висел в воздухе, оседал на камнях и железе, перебивал запах морской воды. Но почему он плотнее и ярче вот на этом пруте, втором слева, на уровне груди? Да еще смешан с запахом человеческого пота, запахом ладоней, много раз бравшихся именно за этот прут, именно здесь?

Оборотень жалел, что не может принять звериный облик на глазах у чужих. Он бы сказал даже, сколько человек хватались за решетку ручищами, измазанными в рыбе.

Впрочем, сейчас это не важно – сколько. Гораздо интереснее – зачем?

– Эй! – напряженно окликнул Нургидан напарника. – Посвети выше, на пазы…

Дайру поднял факел. Багровый свет залил темный камень и тонущие в нем серые полосы.

Нургидан обеими руками взялся за прут в том месте, где запах рыбы был сильнее всего. Потряс, пошатал. Шагнул влево, взялся за самый крайний прут, тряхнул для пробы – да, разница есть! Вернулся ко второму слева, поднатужился, попытался поднять… Ура, тяжелая железяка медленно двинулась вверх, все глубже уходя в камень!

Нитха, догадавшись, в чем дело, упала на колени, чтобы в полумраке разглядеть, не выходит ли прут из нижнего гнезда.

– Есть! – сказала девушка негромко. – Показался…

Прут наверху уже далеко уполз в камень. Нургидан качнул его, вынул из глубокого и широкого паза, взвесил на руке и довольно ухмыльнулся: хорошая железяка, увесистая, сойдет за оружие!

На месте вытащенного прута зияло отверстие, в которое мог пройти человек.

– Вот так они тюки и заносили! – восхитился Дайру. – Нургидан, ты молодчина!

Щегол уже выбрался на карниз и стоял рядом со своими спасителями. Радость унялась, на смену ей пришел стыд. Ну что бы самому проверить прутья? Нет, сидел дурак дураком, дожидался, пока на выручку придет кареглазая смуглянка!

Недавний пленник даже не подумал о том, что, выйдя из клетки, он очутился бы в полном мраке на каменном карнизе над морем и не знал бы, в какую сторону идти. Он понимал лишь одно: из беды его вытащила девушка, которую он сам мечтал спасти – с мечом в руке, один против дюжины врагов…

А прекрасная спасительница, не замечая его смятения, спросила Чешуйку:

– «Мышкин лаз» закрыт. Куда теперь, через коптильню?

– Там такие парни… один Гурвайс чего стоит, который у них за старшего… зарежут и не охнут! – предостерег беспризорник.

– Ну, может, все-таки охнут… – заулыбался Нургидан нехорошей улыбкой, похожей на волчий оскал.

Но Дайру не разделял его энтузиазма.

– Хочешь, чтоб тебя на эшафоте удавили?

– Не понял… на каком еще эшафоте?!

– Ты соображаешь, как это будет выглядеть в глазах судьи? На коптильню напали четверо разбойников, принялись убивать направо и налево всех, кто под руку подвернулся…

– Но Щегол…

– А чем докажешь, что его украли? Наш сообщник, такая же разбойничья морда…

– А клетка?

– К приходу стражников она будет пуста. А может, сами стражники и помогут барахло перепрятывать. Думаешь, Жабье Рыло им мало платит?

– И все это, – мягко вмешалась Нитха, – если мы после драки останемся живы. Склад контрабандного барахла наверняка охраняет не парочка задохликов, вооруженных метлами… Мы просто исчезнем. Учитель и не узнает, куда делись…

– Угу, в скале и костер разложат, – с гордостью знатока сообщил Чешуйка.

Под направленными на него взглядами беспризорник стушевался и, мысленно проклиная свой длинный язык, промямлил:

– Я… это… хотел… ну, можно ведь и другим путем выбраться!

– Другим путем? – переспросил Дайру.

– Ну да, только надо по воде идти. Там выход к скалам.

– Так отлично же! Пошли, покажешь!

Даже при свете факела видно было, как побледнел мальчуган.

– Я… нет… я расскажу, а вы сами… я лучше в коптильню…

– Ну и дурень, – дружески объяснил Дайру. – Увидят они, что пленник сбежал, начнут трясти всех, кто рядом был. Думаешь, никто-никто не заметит, что ты из подземелья выбрался?

Эта мысль до сих пор не приходила Чешуйке в голову. И она ему не понравилась. Мальчишка кое-что знал о том, какими путями дознаются до правды парни из коптильни и их главарь – грозный Гурвайс.

– Может, они уже сюда идут… – поднажала Нитха.

– Я… это… – не мог решиться мальчуган. – Вам там по грудь, а я плавать не умею…

– Ой, врешь! – не выдержал Дайру. – У моря родиться – и плавать не уметь?..

– Да ладно, – добродушно сказал Нургидан, – на мне верхом поедешь, на плечах.

Мальчишка поколебался, а затем произнес неохотно и негромко, как человек, выдающий свои тайные страхи:

– Там отдыхает Старая Каракатица… Там у нее логово…

Короткое молчание – и громкий хохот Щегла!

Вцепившись в решетку, согнувшись от смеха пополам и побагровев, бывший пленник выплескивал все нервное напряжение, весь ужас, что скручивал его душу в черном гроте.

– Ой… я… не могу… малыш, не надо! Вот только стара… кара… Старой Каракатицы нам не хватало… Ой…

Нургидан и Дайру недоуменно переглянулись. Чешуйка обиженно насупился. А Нитха, сообразив, что Щегол рискует задохнуться, шагнула к нему и крепко ударила согнувшегося парня меж лопаток.

Помогло. Щегол оборвал смех, выпрямился, шумно втянул в себя воздух, восстанавливая дыхание, и сказал почти спокойно:

– Вы же не здешние… вам в детстве про Старую Каракатицу не рассказывали… Это здесь, на побережье, бабки внуков пугают: мол, будешь, неслух, заплывать далеко – Старая Каракатица утащит!

– У меня бабки сроду не было, – с достоинством сообщил оскорбленный беспризорник. – А только и я знаю, без всяких бабок: Старая Каракатица у наших берегов спокон веку живет. На человечьем мясе отожралась – с китенка будет, не меньше. Клюв такой, что акулу пополам перехватит. А логово у нее здесь, в гроте. Кто на лодке – тех не трогает, а прочих…

– Это тебе в коптильне Гурвайс рассказал? – восхитился Щегол. – Славно придумано! Чтоб ты не шастал, куда не звали…

Нитха, не удержавшись, фыркнула: так забавно выглядел возмущенный мальчишка.

Дайру хмурился. Сказок о Старой Каракатице он не слышал, но в Подгорном Мире встречался с самыми немыслимыми тварями. И еще о многих знал от учителя и других Охотников. Так почему же здешним скалам не укрывать неведомое морское чудище?..

– Ну, ладно! – У Нургидана лопнуло терпение. – Каракатица там завелась? Отлично, я как раз жрать хочу! С китенка размером, да? Тогда и вам немножко оставлю. Хватит болтать, пошли!

* * *

Если вор или грабитель хочет скрепить свои слова клятвой, он говорит: «Чтоб мне сдохнуть в Гиблой Балке!»

Если сводня-мамаша упрекает дочь, которая, вместо того чтобы заманивать щедрых и солидных гостей, путается с кем попало, она кричит: «Смотри, паршивка, докатишься до Гиблой Балки!»

И даже оборванный мальчишка, шныряющий по рынку и таскающий все, что плохо лежит, – и тот подчас задирает нос: «Я вам не из Гиблой Балки! Я, хвала богам, в Бродяжьих Чертогах живу!»

Может, для тех, кто проживает в собственном особняке где-нибудь возле Дворцовой площади, и нет особой разницы между Гиблой Балкой и Бродяжьими Чертогами. Там и там рвань, голодранцы, опасный сброд, с которым не приведи Безликие повстречаться в темном переулке!

Но сам сброд понимает эту разницу очень тонко.

Обитатели Бродяжьих Чертогов не признают, что скатились на самое дно жизни. Каким бы жалким ни было их «царство» – был еще шаг вниз, который каждый из них боялся совершить. Шаг в мусорную кучу, в мир отчаявшихся, потерявших все людей.

Гиблую Балку называют жилищем нищих – но это не совсем так. Даже нищие – те, кто просит милостыню на постоянном месте и знает в лицо каждого прохожего на «своей» улице, – стараются приткнуться в Бродяжьих Чертогах. Пусть даже в хлипкой лачуге, которую сами сколотили на пустыре.

Потому что в Гиблой Балке не живут. Там доживают. Там тянут жизнь до мгновения, когда наконец-то душа скользнет в Бездну.

В изломанной зигзагами расщелине меж прибрежных скал теснятся те, кого выдавил из себя город. Те, кто не сумел бы продать себя даже самому невзыскательному работорговцу. Калеки, старики, уроды, женщины настолько мерзкого вида, это прохожие шарахаются от них. Сюда приползают старые рабы, которых хозяева не желают больше кормить. Сюда бегут за жалким спасением воры, нарушившие обычаи Бродяжьих Чертогов. Здесь находят пристанище беглецы с болот, которых не пожелал принять и укрыть Жабье Рыло.

Вся эта потерявшая человеческое обличье орава расползается по городу – роется в мусорных ямах, клянчит милостыню (городские нищие нещадно бьют «балочных ублюдков»), пытается воровать. Мало кто из «балочных» рискует ограбить одинокого прохожего.

А к ночи жалкая стая возвращается в единственное место, где изгои чувствуют себя почти в безопасности. Потому что не родился еще на свет такой отчаянный «крысолов», который сунулся бы туда. «Патрулировать Гиблую Балку» означает обходить дозором входы-выходы из нее. И даже это – опасное дело.

По Бродяжьим Чертогам бродят тощие, пугливые бездомные псы – но Гиблую Балку далеко обходит любая четвероногая тварь. Поговаривают, что там и крыс нет. А стражники всяко не глупее бродячих пустобрехов, в эту вонючую западню не сунутся.

И все же Гиблая Балка – не лихая вольница, плюющая на весь белый свет. Была и над нею власть, была! Не взор богов, не королевская десница – тяжелая лапа Жабьего Рыла тяжело легла на «сточную канаву» города.

Несколько лет назад люди «ночного хозяина» устроили несколько налетов на Гиблую Балку. Жестоко и страшно убивали каждого, кто попадался под руку. И сумели сделать, казалось бы, невозможное: нагнали ужас на тех, кому уже нечего было терять.

Гиблая Балка взвыла, признав над собой господина. И услышала: «Платите дань… Ах, не с чего? Тогда отрабатывайте. Делайте все, что будет угодно „ночному хозяину“. Вызнавайте, что прикажут. Прячьте у себя тех, кого велят. Понадобится шум – поднимете. Понадобится драка – устроите. А чтоб не забывали, чьи вы слуги, Жабье Рыло даст вам короля. Повинуйтесь ему…»

С тех пор глубоко в ущелье стоит деревянный дом. Небольшой, но настоящий, даже забором обнесен. Единственный дом среди растянутых на палках драных полотнищ, шалашей из вымазанных глиной прутьев и просто пещерок в склонах расщелины. И живет в этом доме приставленный «ночным хозяином» надсмотрщик – король нищих… ну, в настоящее время – королева…

* * *

Щука шла по притихшей Гиблой Балке. Губы ее были плотно сжаты, глаза светились сухо и зло, из-под корней волос по виску тянулась тонкая, уже подсохшая струйка крови. Ворот платья был разорван, обнажая шею, ключицу и приоткрывая левую грудь, но женщина даже не подняла руки, чтобы стянуть края материи.

За Щукой, отстав на пару шагов, шла ее гвардия – самые крепкие и сильные мужчины, что нашлись в обиталище уродов и калек. Им пришлось пробиваться сюда от верфи – и берегли они не себя, а королеву, понимая, что Жабье Рыло страшно спросит за ее смерть.

Безобразная, почти лысая женщина с разорванной нижней губой, передав стоящему рядом старику тощего голого младенца, кинулась Щуке в ноги:

– Госпожа! Королева! Яви милость, скажи хозяину, что наши не виноваты! Они… как могли… Только б не на нас его гнев… только б не на детушек наших!..

Щука и взглядом не повела на рыдающую на камнях женщину, и шага не замедлила.

За поворотом перед нею открылся некрашеный забор. Кто-то из свиты пронзительно свистнул – и калитка распахнулась. Похоже, карлик с широченными плечами так и караулил у входа, поджидая возвращения хозяйки.

Крепкая одноглазая старуха кинулась навстречу Щуке, заголосила:

– Ох, звездочка наша, что с тобой сделали… пойдем, пойдем, переоденешься… ой, вижу, ранили тебя…

– Пошла вон, – сквозь зубы скомандовала Щука, и старуха, оборвав причитания, разом исчезла.

– Вы тоже, – хмуро приказала королева своей гвардии. – А ты, Патлатый, ступай за мной. – И двинулась через крошечный двор к крыльцу, не обернувшись даже, чтобы проверить, как исполняется ее приказ.

За ее спиной мужчины переглянулись, а черноволосый нищий со сломанным носом заметно побледнел.

Вся Гиблая Балка знала, что Патлатый набивается к Щуке в дружки. Но приказ следовать за собой королева отдала отнюдь не нежным голосом. Похоже, она нашла, на кого свалить вину за проваленное на верфях дело.

С явным облегчением мужчины поспешили к калитке, а Патлатый бегом кинулся догонять свою госпожу.

Он нашел Щуку в маленькой комнатке, убранной до того скудно, что она казалась нежилой. Деревянная кровать, накрытая дешевым лоскутным одеялом. Стол без скатерти. Простая сосновая скамья. Грубый деревянный сундук. Ни занавесок на окне, ни зеркальца над кроватью, ни ящика с зеленью на подоконнике. Никаких примет того, что комната служит приютом женщине. Единственное, на чем с недоумением останавливался взгляд, – это непонятный предмет под столом, тщательно накрытый чистой тряпкой.

Вошедший мужчина не пялился по сторонам. Он и так знал комнату, в которой мечтал когда-нибудь поселиться (уж он-то был бы куда лучшим королем нищих!). Знал, что лежит в сундуке и что за распроклятая штуковина хранится под столом…

Глаза Патлатого остановились на женщине – и больше уже не отрывались от ее лица.

А Щука шагнула к нему и хлестко, с силой влепила ему пощечину.

Голова мужчины дернулась. Из носа побежала струйка крови, но он не поднял руки, чтобы ее отереть.

– Тебе, олуху, можно хоть что-то поручить? – негромко осведомилась Щука.

Патлатый молчал.

Этого надо было ожидать, думал он тоскливо. Раз корабли целы, так Щука тут вроде как ни при чем. Она только приглядывала, как дело идет, чтоб Жабьему Рылу доложить. А командовали Шершень и Патлатый…

Но нищий не сказал ни слова. Только смирением мог он сейчас отвести гнев Жабьего Рыла от Гиблой Балки и – что гораздо важнее – от себя самого.

– Я спрашиваю: тебе, олуху, можно хоть что-то поручить? – раздельно повторила Щука.

– Все, что угодно моей королеве, – поспешил ответить Патлатый, чувствуя на губах вкус собственной крови.

Ого, а ведь ей и впрямь что-то нужно! Если так, то, глядишь, удастся спихнуть вину на Шершня…

Женщина прыгнула с ногами на кровать, нервными движениями расправила платье вокруг коленей.

– Подай коробку.

На миг лицо нищего стало злым. Чтобы скрыть раздражение, он поспешно обернулся к сундуку.

Крышка не была заперта – кто посмел бы сюда сунуться? Мужчина достал завернутую в старую шаль жестяную коробку, развернул, молча протянул Щуке. Та ласково провела по коробке кончиками пальцев и открыла ее.

Патлатый даже взгляда не бросил на содержимое коробки. Не видал он их, что ли, эти жесткие листья с черными черешками, покрытые наростами-бородавками…

Женщина молчала, пальцем двигая листья по дну коробки, словно разучилась считать.

– Три, – сказала она наконец с горестным удивлением. – Только три… но этого же надолго не хватит. – Голос ее стал по-детски капризным. – Пора пополнять запасы… а ты же знаешь, чего он потребует взамен!

Мужчина незаметно стиснул кулаки. Увы, спорить со Щукой было бесполезно. Безумная, вконец безумная баба!

Да, Патлатый связывал со Щукой кое-какие хитроумные планы, тайные мечты о власти – для начала над Гиблой Балкой, а там видно будет… Но себя не обманешь – он и женщину эту хотел, так хотел, что душа заходилась криком. Может, среди юных танцовщиц или холеных придворных дам Щука показалась бы невзрачной, немолодой… но Патлатый же не при дворе! Среди здешних уродок Щука сияет красотой. Она – нездешняя, не с «мусорной кучи»… пусть из-за тяги к окаянному зелью попала в немилость к Жабьему Рылу и сослана присматривать за «балочной швалью»… но порок – внутри, а с виду жизнь не искалечила ее, и это дразнит Патлатого так, что мочи нет терпеть. Но ей нужны только листья из-за Грани, а молодой мужик в постели вроде бы и ни к чему…

Не была б эта сумасшедшая красотка королевой нищих, Патлатый выбил бы из нее дурь. Но так…

– Конечно, моя госпожа. Как только на улицах станет потише, я пошлю парней, пусть изловят какую-нибудь шлюху…

Яростное шипение прервало его слова. Женщина, оторвав взгляд от драгоценных листьев, обернулась к Патлатому. Сейчас она походила не на щуку, а на рассвирепевшую кошку.

– Нет! Сегодня! Сейчас! Товар должен быть у меня! Я должна знать, что могу расплатиться… иначе не засну…

– Ты и так не заснешь, – недовольно буркнул Патлатый, но королева не обратила внимания на эту жалкую попытку бунта.

– И не шлюху, – сказала она, успокаиваясь. – Он прошлый раз сказал, что сыт по горло потасканными подзаборными суками.

Патлатого передернуло: слова «сыт по горло» в этом случае означали именно то, что означали. И даже ему, насмотревшемуся в Гиблой Балке на всякие мерзости, тошно было думать о том, что творит Щука в угоду приползающему из-за Грани людоеду.

Убить человека – дело понятное и обычное. Грехом больше, грехом меньше… Но обречь кого-то на смерть без погребального костра… да за такое и в Бездне не расплатишься!

– Он хочет, чтобы ему привели красивую молодую женщину, лучше девушку, – продолжала Щука. – А то, мол, и разговору не будет… Ступай и до заката разыщи.

– Госпожа моя, – взвыл Патлатый, – да сейчас все женщины по домам на три засова заперлись! И молодые, и старые… где я твоей Подгорной Твари жратву добуду?

– Ну, забейся в нору и сиди, пока Жабье Рыло тебя оттуда не выковырнет, – зло усмехнулась Щука. – А за добычей пошлю кого посмышленее де похрабрее…

– Прости, королева, – спохватился Патлатый. – Уже иду.

При виде его смирения женщина сменила гнев на милость:

– Успеешь обернуться до вечера. Солнце еще высоко.

Мужчина вскользь бросил взгляд в раскрытое окно. Да, солнце хоть и ползет к закату, но до темноты еще далеко… какой долгий, бесконечный, проклятый богами день…

– Уже иду, – повторил Патлатый. Выходя, он сдержался, не хлопнул дверью.

Оставшись одна, женщина положила один из листьев на ладонь и, с нежностью глядя на него, выдохнула:

– О, Майчели…

* * *

Отлив почти обнажил скользкие, поросшие гривой водорослей валуны, но пещерный мрак прятал их круглые макушки не менее надежно, чем это могла бы сделать толща воды. Факел был плохим помощником: он разбрасывал вокруг багровые блики, они дробились на черной воде, плясали вокруг, обманывали глаз…

И все же огонь был единственной надеждой: он не давал маленькому отряду разбрестись во мраке, сбиться с ненадежной тропки, кануть в пучину…

Поэтому Дайру брел неспешно и осторожно, чтобы не уронить факел. И стоило ему поскользнуться и взмахнуть руками, как со всех сторон раздавались негромкие вскрики и сдавленные проклятья.

Но огонь был еще жив, он дрожал и вытягивался красным языком в легком сквозном потоке воздуха.

Дайру казалось, что это не он держит факел на весу – факел удерживает его, не дает сорваться с каменистой тропы. Пару раз он все же оступился, упал на колени, крепко ушибся, но не выронил драгоценную ношу.

Нургидан брел спокойно и уверенно: темнота никогда не была его врагом. Точно и легко перепрыгивал с камня на камень, безупречно балансировал на осклизлых верхушках валунов, да еще и ухитрялся вовремя придержать за ворот идущего впереди Чешуйку.

У беспризорника почти пропал страх. Он чувствовал рядом доброжелательную силу. Чувствовал твердую руку, которая раз за разом удерживала его от падения. Время от времени мальчуган оборачивался, чтобы взглянуть на идущего за ним человека – темная фигура в свете факела. Чешуйке казалось, что на затененном лице Охотника глаза вспыхивают зеленым звериным светом. И тогда грудь мальчишки сводило обжигающим, болезненным восторгом от прикосновения к чему-то загадочному, опасному, необычному. Уж такие они люди, эти Охотники!..

Мальчуган уже забыл, что пугал своих спутников подводными чудищами. Будешь думать о какой-то Старой Каракатице, если рядом трое Подгорных Охотников и великолепный Щегол!..

А великолепный Щегол чувствовал себя хуже всех. Ну, не было у него привычки к подобным переходам! Смелость была, гордость была – а привычки не было! Оттого и растягивался на каждом шагу, оттого и вымок от носа до хвоста… Это было просто невыносимо, потому что позади шла красавица Нитха и видела его позор!

Щегол не подозревал, что девушке не до его цирковых кувырканий. Нитха сражалась с собственным подолом, мокрым, липнущим к ногам. Про себя она нехорошими словами тревожила память портного, который первым сшил для какой-то страдалицы платье. Не одежда, а сплошной позор и орудие пытки! То ли дело в Наррабане женщины одеваются: кофта и шаровары. До того удобно – хоть работай, хоть танцуй!

Грозный, давящий рокот остался позади: люди уже оставили грот-раковину. Теперь они шли по обнаженному отливом коридору в скале, и медленно уходящее море шипело у ног, дразнило, поторапливало…

Впереди раздался недоуменный голос Дайру:

– Это что еще за игрушка Серой Старухи? Цепь какая-то…

– Где? – насторожился Нургидан.

Но Чешуйка поспешил всех успокоить:

– Там еще и барабан есть!

– Какой еще барабан? – осведомилась из-за спин Нитха.

– Обыкновенный, какой вертят. Чтоб клыки поднимались, когда лодка… – невразумительно объяснил мальчуган.

Но Дайру его понял. Он поднял факел выше, свет заиграл на двух больших каменных клыках, спускающихся с потолка к самой воде.

– Ага, вижу. Вот он, барабан. И рукояти, и цепь к нему. Стало быть, клыки загораживают путь чужакам, если те сунутся сюда на лодке? А если лодка своя, то клыки можно поднять, открыть ей путь, верно?

– А то! – подтвердил Чешуйка.

– С размахом устроились, сволочи! – усмехнулся Щегол, подойдя ближе. – Прямо подъемный мост в замке.

Казалось бы, свидетельство того, как нагло обосновались преступники в столице, должно было нагнать уныние на недавнего пленника. Но Щегол, наоборот, приободрился. Вид массивного осклизлого барабана с натянутой на него проржавевшей цепью напоминал о том, что вокруг не мрачное подземное царство, полное неведомых для человека тайн и опасностей, а обычный разбойничий лаз.

– Дальше как? – деловито спросил он мальчишку.

– Я дальше не ходил, там… – Чешуйка запнулся. – Там глубоко…

– Иди сюда, – хохотнул Нургидан, – не отдадим мы тебя Старой Каракатице!

Подхватив мальчугана, он усадил его себе на плечи. Чешуйка взвизгнул, но тут же устыдился своего испуга и довольно понятно объяснил, что за клыками – большая круглая пещера, из нее есть выход на берег… ну, сам он там не был, но слыхал чужое бренчание.

Двинулись дальше. Лодка меж клыков не прошла бы, а человек – пожалуйста… Холодная вода подступила к поясу, ослабевший отлив легко тянул вперед, звал за собой.

Дайру все же поскользнулся, ухнул в подводную яму с головой. Факел погас, но это никого не огорчило, потому что впереди уже бежала по воде красноватая дорожка – струились сквозь вход в пещеру лучи спускающегося к морю солнца.

Но люди не шагнули на дорожку, так предупредительно расстеленную посреди пещеры. Они медленно и осторожно двинулись вдоль стены, обходя по краю большое, почти круглое «озеро», накрытое каменным низким куполом.

– Дай мне, – негромко сказала девушка Дайру, протянув руку к погасшему факелу, который юноша так и не бросил. – Спокойнее будет…

Дайру не удивился. Он, как и Нитха, не смеялся над словами Чешуйки о морском чудище. А палка в руке – хотя бы иллюзия оружия.

– Держи, – кивнул он. – У меня-то пояс есть… – И скопировал голос учителя: – Я никогда не бываю безоружным!

Нургидан завистливо хмыкнул. Прут, выдернутый из решетки, пришлось бросить еще в начале пути: тяжелая железяка мешала держать равновесие на осклизлых камнях…

До выхода добрались без неприятностей. Выкарабкались на прибрежные камни, меж которыми пробивалась жесткая полынь. И разом, без единого слова обернулись к входу в оставленную пещеру.

Солнце скупо высвечивало большой грот и два каменных клыка в его дальнем конце. Низкий свод, мрачные стены, черная гладь воды…

– А ведь кто-то обещал угостить нас мяском каракатицы! – хохотнул Щегол.

– Эх, врут сказки! – в тон ему отозвался Нургидан. – Не задалась охота!

Словно ответом на эти слова, в валуны ударила тугая волна, плеснула на без того мокрые сапоги. Черная вода вспучилась пузырем, заходила вверх-вниз по стенам. Что-то огромное ворочалось на дне, тревожа покой темного грота. И показалось людям – всем сразу! – что сквозь толщу воды пробился отголосок голодной досады: упущена добыча!..

У всех пропала охота шутить. Отошли от входа в пещеру, сняли сапоги, вылили из них воду. Нитха, отойдя в сторонку, отжала подол платья, стараясь его не очень поднимать.

– А дальше куда? – спросил Дайру.

Пятеро союзников огляделись.

Слева путь преграждало каменное крошево, по которому пройти было немыслимо. Справа – ведущий в пещеру проливчик, а на той стороне – отвесная каменная скала. За спиной – обрыв, меж камней угнездились мелкие кусты. А впереди – море до горизонта.

– Да-а, – протянул Щегол, – и как же нам выбраться из этой ловушки?

– Ой, да это разве ж ловушка! – фыркнул беспризорник.

Он подпрыгнул, уцепился за выбившийся наружу корень, уперся босой пяткой в неглубокую трещинку в камне… и вот уже он ящеркой ползет вверх по круче.

– Паренек прав, – кивнул Нургидан, – по такому склону вскарабкается даже брюхатая корова.

– Но мы же не можем уйти этим путем! – возмутился Щегол. – С нами девушка!

Нургидан от души расхохотался, а Дайру весело предупредил:

– Сейчас в море полетишь!

И действительно, Нитха прекратила возню с подолом, выпрямилась, гневно двинулась на Щегла:

– Брюхатая корова влезет, а я не влезу, да?! Вечно вы, мужчины, задаетесь, траста гэрр! Только вы и умеете рисковать, да?.. Не доводилось вам рожать!..

– А тебе доводилось? – с интересом спросил Щегол, не дрогнувший под ее натиском.

Нитха осеклась.

Тем временем Дайру связал свои сапоги вместе подколенными ремнями, прицепил их к поясу и, нашаривая босыми подошвами неровности камней, полез наверх – от кустика к кустику, от трещины к трещине.

Щегол посмотрел на Нургидана, который заканчивал возиться со своими сапогами, вздохнул и взялся за подколенные ремни.

– Нитха – Охотница, а не раскормленная купеческая дочка на выданье, – разъяснил Нургидан то, что в разъяснениях уже не нуждалось. – Влезет не хуже нас, вот увидишь…

– А я вот именно не хочу, чтоб вы видели! – желчно отозвалась Нитха. – Незачем вам глазеть, как я в мокром платье на склоне трепыхаюсь! Давайте оба вперед, понятно?

Парням было понятно…

Чешуйка, разумеется, первым достиг края обрыва. Кто бы сомневался в сноровке мальчугана с побережья, который частенько карабкается по скалам, собирая чаячьи яйца!

А вот Щегол такой выучки явно не получил. Скользнула по гладкому камню нога, хрустнула под пальцами сухая ветка… Парень сорвался, повис на левой руке, яростно и ненадежно вцепившейся в неглубокую впадину.

Щегол не успел даже испугаться: его поймала за ворот сильная рука, дернула вверх, ткнула лицом в куст. Щегол ухватился за шершавый тонкий стволик.

– Помни нашу доброту! – дурашливо пропел Нургидан.

– Запомню, – сдавленно отозвался Щегол.

* * *

– Что значит – исчез? – Голос Гурвайса звучал негромко, но страшно. – Многоликая вас сожри… как это – исчез?

Его приспешники сгрудились вокруг, боясь поднять глаза на вожака.

– Кто должен был приглядывать за пленным – ты, Башмак? Когда ты последний раз спускался к нему?

– Я… это… – забормотал несчастный, насквозь виноватый Башмак. – Я думал – ну, куда он денется?..

– Ты думал? Башмак, тебе думать вредно. Тебе надо просто делать, что велено… Что, даже путы не проверил?.. Или не знаешь – если затянуто слишком крепко, покалечить можно товар!

– Да я его не туго…

– Вот ты не туго завязал, он и смылся, – влез в разговор Поплавок, которому, как всегда, было больше всех надо.

– Все хороши, – оборвал его Гурвайс. – Все влопались, как в трясину.

– Пойдет теперь гаденыш бренчать лишнее про коптильню… – вздохнул кто-то из-за чужих спин.

– Что бренчать будет – оно вряд ли, – отозвался Гурвайс. – Парень к страже не побежит, он сам вор. Тут похуже закавыка имеется. – Главарь тяжелым взглядом обвел притихших сообщников. – Поняли уже, да? Как стемнеет, будут у нас гости. Им обещан раб, они и деньги Жабьему Рылу вперед заплатили! А мы им что поднесем – связку копченой макрели? Контрабандисты не станут ждать, пока мы им другого раба добудем. Они этой ночью с якоря снимаются. А вернутся – напомнят «ночному хозяину», какую с ними шутку сшутили.

– Да разве велика для них потеря – плата за одного раба?

– Кто это брякнул? Ты, Поплавок? Ну, верно, кому же еще такое сказануть! У тебя ж мозгов, как у сушеной воблы… Контрабандисты с «ночным хозяином» торгуют на доверии. И доверие живет, пока счеты сходятся медяк в медяк. А ежели кто-то кого-то вздумает мордой в лужу макнуть, то впредь уж они друг на друг полагаться не будут. А с кого за это спросит Жабье Рыло? С вас, хамса вы вонючая! Со всех вас! И с меня – за то, что набрал вместо толковых парней какое-то крошево из тюльки!

Ответом было молчание. Все осознавали глубину пропасти, на краю которой очутились.

– Что ж делать-то, старшой? – спросил кто-то наконец.

– Придут за рабом – получат раба! – отрезал Гурвайс. – Бросайте жребий, парни, кому из вас за море плыть вместо сбежавшего гаденыша.

Короткое молчание – и взрыв протестующих воплей.

– А ну, цыц! – переорал всех Гурвайс. – А вы чего ждали? Мы с Жабьим Рылом не в «радугу» играем. Хотите, чтоб нам всем кишки выпустили?

– А чего жребий-то? – выразил кто-то мнение большинства. – Башмак упустил раба, пусть Башмак за море и плывет.

– Все виноваты, – отрубил главарь. – Как я сказал, так и будет!

И тут Поплавок, бестолковый лодырь, выдумщик и трус, вдруг сказал:

– А этот, как его… ну алхимик, Эйбунш… он нам еще нужен, а?

Брови Гурвайса поползли вверх.

– Как щедры боги, – сказал он растерянно. – Даже в такую тупую башку, как у нашего Поплавка, они раз в жизни посылают умную мысль.

Поплавок приосанился: ему редко перепадала похвала.

– Эйбунш был нужен, чтоб стряпать зажигательный порошок, – рассуждал Гурвайс. – Это дело уже сделано и уплыло по течению. А ежели хозяин алхимика про него спросит, так мы ответим, что Эйбунш струсил и сбежал. Мы за ним не приглядывали, он же не пленник. А контрабандистам некогда разбираться, тот раб или не тот. Кого дадим, того и увезут.

На том и порешили.

* * *

Беспризорник Чешуйка не стал изображать из себя почетный эскорт для спасенных. Махнул на прощанье рукой, крикнул: «А Старая Каракатица там все равно живет!» – и умчался куда-то, шлепая босыми пятками по уличным булыжникам.

– А я ему даже денег не дал, – огорчился Щегол, глядя мальчугану вслед. – Меня эти копченые осьминоги обобрали до монетки.

Нитха развязала покрывало, которое до сих пор красовалось на талии, скрученное, как кушак. Расправив легкую алую материю, набросила ее на плечи, стараясь прикрыть платье.

– В таком виде… по всему городу… – простонала девушка. – О, нэни саи! Я похожа на мокрую крысу!

– Ни разу в жизни не видел мокрых крыс! – заинтересовался Щегол. – Ну-ка, ну-ка, покажись… Восхитительное зрелище! С сегодняшнего дня я поклонник этих очаровательных зверушек!

Позади Нургидан негромко предложил спихнуть Щегла в сточную канаву – поближе к предметам его обожания.

Веселый наглец не обиделся. Синие глаза искрились ласковым смехом, он явно получал удовольствие от всего вокруг. Словно и не он только что валялся в полной темноте в толще скалы, скрученный, словно тюк.

Город вокруг содрогался в предчувствии недоброй, опасной ночи. Город хлопал дверями и калитками, стучал ставнями, лязгал засовами. Редкие прохожие шли почти бегом, обмениваясь опасливыми взглядами со столь же испуганными встречными. Над темными крышами поднимался черный дым: поджоги учащались.

Город свернулся, словно еж, ощетинился колючками.

Среди этой сгустившейся тревоги счастливый Щегол едва не пританцовывал вокруг Нитхи. Его жизнерадостность была просто нелепа и бросалась в глаза, словно расшитая золотом сума на нищем.

Это дурацкое поведение должно бы злить Нитху – а не злило! Почему-то веселая дерзость парня успокаивала ее, не давала городскому страху добраться до сердца.

Позади тихо переговаривались Дайру и Нургидан: решали, что делать со Щеглом дальше. Позвать с собой? А обрадуется ли Лауруш незнакомому гостю? Да еще в такой недобрый день…

Но эта задача решилась сама собой. Щегол остановился на углу.

– Пора нам разбегаться. Что вы для меня сделали, того никогда не забуду. Но сейчас мне в другую сторону.

Дайру и Нургидан с облегчением распрощались со спасенным. Нургидан крепко хлопнул парня по плечу и пожелал больше не попадать в клетку – а если все же вляпается в беду, так чтоб снова звал их на помощь. Приключение вышло недурное. Жаль только, что ему, Нургидану, не дали ни с кем подраться…

Потом Нургидан и Дайру повернули за угол, а Нитха задержалась, поймав заговорщический взгляд Щегла и предупреждающе вскинутый к губам палец.

Интересно, что за секрет ей хотят поведать тайком от остальных?..

Нитхе приходилось глядеть в глаза дракону, тонуть в зыбучих песках, сражаться с пиратами и разговаривать с ящерами. Но ей не доводилось миловаться с парнями по темным углам, как это делали ее сверстницы-гурлианки. У нее не было даже подружки, с которой можно было бы пошушукаться о коварных и загадочных мужчинах…

Поэтому Нитха так изумилась – действительно изумилась! – когда сильные руки обняли ее, стиснули, прижали локти к бокам. Улица резко ушла из-под ног, а к губам прижались наглые, жадные, горячие губы.

Щегол совсем немного приподнял Нитху, но ей показалось, что стены домов уплыли далеко вниз. И еще ей казалось, что она яростно вырывается из рук негодяя. На самом деле она разок трепыхнулась в объятиях парня, словно пойманный воробушек, и притихла.

Когда оборвалось это бесконечное мгновение и каблучки вновь цокнули об уличный булыжник, девушка не сразу выдохнула воздух: стояла и растерянно хлопала длинными ресницами… это Нитха-то!

А потом опомнилась, взвизгнула и отвесила обидчику оплеуху – неловкую, вскользь, словно и не научилась за эти годы бить жестко, в кровь.

– Сэйти архи! – взвизгнула она. – Отцу скажу, дурак!..

Каким образом можно наябедничать правителю заморской державы, что его дочь поцеловал аргосмирский уличный проходимец – этого Нитха наверняка не сумела бы объяснить. Просто выдохнула спасительное заклинание, которое в любых сомнительных случаях вертится на кончике языка любой наррабанской девушки:

«Сэйти архи! Отцу скажу!..»

Синеглазый наглец, отнюдь не устрашенный этой угрозой, расхохотался и вскинул руку в прощальном жесте.

– Сегодня ночью ты будешь мне сниться, красавица! А с утра начну мечтать о новой встрече с тобой!

И юркнул меж двух заборов – только зашуршала осенняя лебеда.

– Чтоб тебе Старая Каракатица приснилась! – крикнула ему вслед Нитха.

И тут же охнула: надо догонять напарников, пока они ее не хватились, эти глухие, слепые, глупые мальчишки, бросившие ее на милость всяких уличных хамов!

Нитха бегом кинулась вслед за друзьями, унося на губах обжигающее чудо первого поцелуя. Она неслась, не видя улицы, взбудораженная, разозленная, чувствующая себя оскверненной… и в то же время, как ни странно, чем-то ужасно довольная и гордая.

* * *

Солнце ползло к горизонту медленно, словно хотело досмотреть мрачное, буйное действо, что творилось в столице Гурлиана.

Те, кто вызвал к жизни мятеж, не добились цели – и махнули рукой на свое буйное детище. Пусть, мол, творит, что хочет.

И теперь уличная рвань выламывала окна лавок, высаживала двери домов, где надеялись поживиться. Над крышами плыли клубы дыма: поджоги устраивали не только мятежники, но кое-где даже слуги, убивавшие своих хозяев и растаскивавшие добро – мол, бунт все спишет. Указ короля Ультара, согласно которому в доме, где погиб насильственной смертью господин, должны быть казнены все до единого рабы, не соблюдался уже два столетия и был почти забыт.

Но солнцу сверху было видно, что представление движется к концу. Потому что от восточных ворот по Аргосмиру катилась на запад сила, что не чета была городской страже. Сила вливалась в улицы и переулки, словно в русла ручьев и рек, но не теряла грозного напора. Она выдавливала бунтарей все дальше к побережью, гнала их от дворца, от особняков знати. Сила не собиралась останавливаться, она чистила столицу от мятежников.

Алмазные стучались в каждый дом, именем трех правителей приказывали открывать двери – и выламывали их, если хозяева не повиновались. Воины обшаривали дворы, не пропуская ни сарая, ни погреба, заглядывали на крыши и чердаки. А потом шли дальше. Иногда натыкались на попытку сопротивления – и давили ее жестко, кроваво.

А властители дальних замков, покинувшие лагерь на Фазаньих Лугах ради удалой потехи, не утруждали себя возней в чуланах и на задних дворах. Боевые кони неспешно несли их по столице, как по захваченному вражескому городу, и все живое бежало прочь от их мечей, от тяжелых боевых топоров, от боевых цепов с шипастыми шарами на цепях.

За властителями шагали их люди – с луками и арбалетами, чтобы прикрыть хозяина от целящихся с крыш мятежников, с мечами, чтобы разделаться с увертливыми негодяями, которым удалось увернуться от удара господина.

Порой – и часто – под конские копыта подворачивался случайный прохожий, не успевший вовремя укрыться в четырех стенах. Что ж, не зря говорится: не довезешь зерно до мельницы, не обронив ни зернышка.

И лежали прямо на улицах эти потерянные зернышки мятежа – брошенные тела виноватых и невиновных. Ночью по Аргосмиру пройдут рабы-мусорщики, сложат трупы на скрипучие телеги, увезут за город, в лес, где в большом овраге получают свой последний костер бродяги, нищие, воры…

Для мусорщиков это будет щедрая ночь, богатая ночь! Завтра женщины, не дождавшиеся домой мужей, сыновей, братьев, не пожалеют денег, лишь бы им позволили взглянуть на мертвых – нет ли среди них родного человека?

Но это будет завтра. А сегодня смерть двигалась по городу на запад, грозно стуча подкованными копытами, грохоча в двери: отворите именем короля, жители Аргосмира!

* * *

Увы, надо было признать: ученики Совиной Лапы заблудились в Аргосмире! Это они-то, неплохо находившие дорогу среди смятых в ком лесов, рек, морей, пустынь… да, они стояли посреди хмурой улочки, стиснутой с двух сторон каменными домами, и гадали: куда же они забрели?

Спросить было не у кого: улица пуста, двери заперты, ставни крепко захлопнулись… по городу словно чумной мор прополз!

Само по себе это не смутило будущих Охотников, которые в странствиях за Гранью привыкли рассчитывать только на себя. Не обращая внимания на тишину испуганной улицы, друзья прикидывали, в какой стороне дом Лауруша и успеют ли туда до темноты.

И тут Нитха тревожно вскинулась:

– Что это?.. Слышите?..

Парни тут же замолчали. Да, они слышали, и еще как!

К ним приближались крики, лязг, тяжелый топот копыт.

Из-за поворота вывернулись несколько человек. Они бежали, спасая свои жизни. Грабители?.. Случайные бедолаги?..

– Давайте и мы отсюда… – обеспокоился Дайру, но не успел закончить фразу. Дюжая, растрепанная баба с закатанными по локоть рукавами, пробегая мимо, толкнула парня, сбила его с ног. Дайру попытался встать – и взвыл от боли.

А Нитха кинулась было наутек, но ее остановил женский голос:

– Девочка! Эй, девочка! Давай сюда! Скорее!

Нитха обернулась.

Из-за приоткрытой ставни тревожно выглядывало круглое, ярко накрашенное лицо и махала рука в браслетах.

– Да шевелись! А то окно закрою!

«Надо же, есть еще добрые люди на свете!»

Нитха в два прыжка оказалась под окном. Женщина, перегнувшись через подоконник, подала наррабанке руку, помогла девочке взобраться к себе.

Нитха даже не бросила взгляда в комнату. Сидя на подоконнике, она не отводила глаз от растянувшегося Дайру.

– Давайте оба сюда! В дом! Нургидан, помоги этому растяпе!..

А Дайру усилием воли одолел головокружение, зашипел от боли, пытаясь сообразить, сломана у него нога или только вывихнута…

Но вдруг шипение оборвалось на губах, боль уплыла куда-то, словно исчезла. Дайру оцепенел. Так страшно ему было только перед пастью дракона.

Потому что из-за поворота показался всадник на могучем коне.

Юноша разглядел его сразу, во всех подробностях.

Всадник был и в самом деле огромен и плечист, но Дайру, глядя снизу вверх, видел великана. Ноги воина на грайанский манер упирались в широкие стремена, посадка была несокрушимой. Конь неспешно вбивал в булыжник шаг за шагом, разделяя с хозяином это ощущение собственной неодолимой мощи.

Воин был в доспехах, но забрало было поднято в знак презрения к противнику… нет, не к противнику – к дичи! Он не прятал лица – квадратного, с жестким подбородком, прямым мясистым носом и довольными злыми глазами. Что-то кабанье было в его облике, даже клыки на лице померещились несчастному замершему парнишке.

Руки всадника поигрывали боевым топором. Воину явно нравилась забава, он не намерен был разбираться, на кого сейчас обрушит массивное лезвие… охота есть охота, азарт есть азарт, нечего попадаться на пути…

Все это Дайру успел определить меж двумя ударами сердца. Юноша, не пытаясь даже отползти, глядел, как взмывает над ним серая сталь…

А потом оцепенение исчезло, Дайру вскрикнул – потому что между ним и тяжелым лезвием встал друг.

Нургидан закрыл собою лежащего напарника. Он не делал попытки уйти от удара, даже рук не вскинул, чтобы защитить голову. Стоял и снизу вверх глядел на убийцу-властителя.

А воин замер. Затем лезвие, потеряв боевой замах, пошло вбок. Вышколенный конь остановился, повинуясь знаку хозяина. Так же покорно остановились те, кто шли за властителем, – Дайру их даже не заметил.

Некоторое время Нургидан и всадник обменивались взглядами. Лица друга Дайру не видел, зато отлично разглядел замешательство верхового воина.

Наконец властитель бросил сердито:

– Уши бы тебе оборвать, чтоб не шлялся… когда такие дела творятся…

Наверное, не только Дайру уловил в хрипловатом низком голосе растерянность.

Всадник тронул бок коня шпорой, тронул узду – и умное животное, поняв хозяйскую волю, обошло стоящего на пути юношу.

Наемники (Дайру только сейчас увидел их) явно ничего не поняли, но без единого слова обогнули двоих странных парней и поспешили за удаляющимся господином.

Когда грозная процессия проследовала по улице, Нургидан склонился над другом:

– Что там с тобой, белобрысый? Нога?.. – Он развязал подколенные ремни, пониже спустил мягкое голенище сапога. – Вывих… терпи, вправлю.

От резкой боли Дайру побледнел, на висках выступили бисеринки пота. Но он не вскрикнул, целиком захваченный потрясением и восторгом:

– Нургидан, да что же ты… да как же ты… одним взглядом, да? Я знаю, я читал… великие воины умели… врага… одним взглядом…

Дайру редко говорил так бессвязно, и Нургидан понял, насколько взволнован напарник.

– Ну, воин я неплохой… – начал юноша важно, но сбился и честно добавил: – Но вообще-то это был мой старший брат Ульгидан… Ну, чего разлегся? Вправил я твой вывих. Обопрись на меня и вставай. А Нитха где? Убежала?

– Вроде где-то рядом кричала, нас звала… – завертел головой Дайру.

По обе стороны улицы их обступали дома, равнодушные, безответные и молчаливые, как скалы. Все двери были заперты, как ворота осажденной крепости. Все ставни были закрыты, как глаза ужаснувшегося человека, не желающего видеть, что происходит вокруг…

– Ни-и-итха-а-а!..

* * *

– Хороша! – Патлатый держал на руках бесчувственную девушку в пестром платье. – Ой, хороша!

И замолчал: ему показалось, что лицо пленницы дрогнуло от отвращения. Очнулась? Нет, померещилось ему. Лепешка щедро плеснула девчушке в лицо ту пакость, которою усыпляет самых невезучих своих гостей…

Нищему бродяге до сих пор не доводилось прикасаться к такой красавице, как эта девчушка-пленница. Наррабанка? Вон какая черная коса…

И ведь наверняка такого случая больше не выпадет! Будь Патлатый один, он бы такой везухи не упустил. Примостился бы в каком-нибудь укромном уголке да отведал бы лакомства, которое ему не по рылу. Но сам же, дурак, взял с собою двоих «балочных» на случай драки. Брякнут Щуке, обязательно брякнут!..

– Молодец, Лепешка! – обернулся Патлатый к размалеванной круглолицей женщине. – Не растерялась! Щука с тобой расплатится.

Лепешка скривилась. Ей не нравился визит бывшего дружка. Патлатый и раньше был никудышным добытчиком, а уж когда его поймали на краже у своих и отметелили так, что еле выжил, ему и вовсе пришлось перебраться в Гиблую Балку. Вот и сидел бы там на радость Серой Старухе! Мог бы, кажется, понять, что теперь Лепешка ему не ровня!.. Так нет же, приперся куда не звали! Посоветоваться, мол, надо… А попробуй ему не открой, ежели с ним еще пара «балочных» рыл, а Лепешкин нынешний дружок сейчас далеко и заступиться не может…

Ладно, все вышло к лучшему. Девчонка эта вовремя подвернулась. Патлатый уже уходит, а от королевы нищих и впрямь может что-то перепасть…

Лепешка проводила незваных гостей до черного хода, посоветовала им поторапливаться и захлопнула засов. А потом вернулась в комнату и принялась разглядывать тонкое алое покрывало, расшитое серебряными цветами.

Ловко вышло с этой вещицей! Покрывало упало с головы девочки на лавку, а мужчины, прибежавшие из другой комнаты на крик Лепешки, на алую красоту даже не глянули. Подумали небось, что это Лепешкин наряд… Ха! Как же! На такое чудо и за полгода не заработаешь!

Ткань струилась и сияла в пальцах шлюхи. Конечно, скупщики за покрывало не дадут и трети цены, но все же – удача, ах, какая удача! Только бы дружок не увидел, ведь отберет, зараза! Покрывало Лепешка продаст… но немножко поносит сама, совсем немножко… так, перед зеркалом чуток покрутится…

* * *

Да не дети они! Давно уже не дети! Втроем могут одолеть Клыкастую Жабу, было уже с ними такое! И сколько раз оставались одни в Подгорном Мире… ну, не совсем одни, все-таки он, Шенги, был неподалеку… но и без него справлялись, превосходно справлялись!

Так почему же у Шенги так ноет сердце? Почему так тянет на поиски трех паршивцев, которые наверняка устроились переждать заварушку в какой-нибудь таверне?..

От талисмана никакой помощи. Весь город он показывает, словно развернутую карту, а человека найти – это только если не слишком далеко…

Алмазные закончили обыск в доме Лауруша – довольно быстрый и небрежный. Не только потому, что Лауруш и Шенги – люди уважаемые, но и потому, что страшно рыться в доме Подгорного Охотника. Кто знает, чем тебе грозит какая-нибудь безделушка, которую ты всего-навсего с места на место переложил?..

Десятник, задержавшись в прихожей, привычно отбарабанил предупреждение, которое произносил сегодня во многих домах. Добропорядочным аргосмирцам предписывалось этим вечером и ночью оставаться в своих домах. Те же, кто будут схвачены на улицах, сочтены будут мятежниками и навлекут на свою голову королевский гнев.

– Пусть эти вояки бренчат что угодно, – глянул с крыльца Шенги вслед выходящим за калитку наемникам, – а я дома не усижу. У меня дети где-то бродят.

– Дети, да? – громыхнул Лауруш. – А кто мне журчал, что они взрослые и смелые, а кто тронет – обожжется… вот только надеть им гильдейские браслеты – и содрогнется пред ними Подгорный Мир!

– И содрогнется! Я уже каждый день содрогаюсь… – усмехнулся Шенги, но вновь посерьезнел. – Они – взрослые и смелые. А я – трус. Я тут изведусь, воображая, что с ними может стрястись.

– А завтра не изведешься, когда они уйдут на испытание?

– До завтра мне еще надо дожить и не рехнуться… короче, я иду их разыскивать.

– Нет, сынок, не идешь…

– Да я…

– Цыц! Молод еще учителя перебивать!.. Я говорю: не ты идешь, а мы идем. Вдвоем.

* * *

– Патлатый, ты… – Королева нищих не находила слов. – Добыть такое сокровище… и так быстро!

– Щука, да я ж для тебя хоть из-под земли… затараторил осчастливленный Патлатый, но хозяйка Гиблой Балки его уже не слушала. Твердо взяв юную пленницу за подбородок, женщина заставила ее поднять опущенную голову, цепко взглянула в смуглое личико.

Нитха поспешно опустила ресницы, пряча жесткий взгляд. Незачем показывать этим негодяям, что она уже пришла в себя от их зелья.

Да, сначала девочке все это казалось кошмарным сном: закатное солнце над морем, голые отвесные скалы и столпившиеся вокруг не то люди, не то двуногие чудища, омерзительные, уродливые, в лохмотьях, осквернивших бы даже огородное пугало. Но теперь-то она очнулась. И понимает, что ее затащили к себе воры или нищие. Как затащили – сейчас не важно. Главное – что им нужно и как от них удрать?

Но, видно, не такой уж хорошей актрисой была девочка – или королева нищих была остроглаза, как хищная рыба, имя которой носила.

– Эге, девочка, да ты уже с нами? Это хорошо… Не бойся, скажи: как твое имя и кто твои родители?

Поняв, что дальше «пребывать в беспамятстве» не удастся, Нитха медленно подняла ресницы – и пронзительный взгляд Щуки встретился с испуганным, растерянным, наивно-доверчивым взором огромных карих глаз.

– Я… Нитха… – робко выдохнула пленница. Видя, что все ожидают продолжения, она добавила: – Моя мама умерла… я…

Голос ее пресекся, глаза налились самыми натуральными слезами. Любой, в ком оставалась хоть пылинка совести, немедля устыдился бы, что огорчил это милое дитя.

Но как раз таких людей в Гиблой Балке найти было трудно, а уж в окружении Щуки их сроду не водилось.

– И каким ветром тебя занесло в Гурлиан? – строго спросила женщина.

Нитха изобразила стоическую борьбу со страхом, а тем временем соображала: надо ли признаться, что она – ученица Совиной Лапы? Это имя серьезное оружие… но тогда придется расстаться с образом беспомощной деточки. Никто не поверит, что можно ходить за Грань – и оставаться робкой дурочкой…

А если сбить одной стрелой двух голубей? И образ сохранить, и за сильную спину спрятаться?..

– У меня в Гурлиане родственник, брат отца. Он Подгорный Охотник, его зовут Шенги Совиная Лапа.

Имя это, словно ветер, шатнуло нищих прочь от девочки… но лишь на мгновение.

– Врет, – холодно бросила Щука.

– А если и не врет – нам что за печаль? – добавил Патлатый. – Из Балки тайна не выползет. Будь эта лапушка хоть… ну, хоть родной дочкой ихнего заморского Светоча – как бы папаша ее тут сыскал?

Все согласно закивали. Нитха в бессильной ярости подумала, что, окажись они сейчас в Наррабане, эта наглая парочка была бы брошена под ноги слонам.

– Ладно, – хмуро сказала женщина, – пошли все вон, нечего таращиться… Патлатый, волоки девчонку в дом, там еще потолкуем.

Мужчина с темными сальными волосами больно взял девочку за плечо и подтолкнул к крыльцу мерзкой хибары с плоской крышей. (Нитха не сумела оценить красоту, роскошь и величие королевского дворца Гиблой Балки.)

В комнате Щука прыгнула с ногами на кровать и оценивающе глянула на пленницу, которую Патлатый все еще держал за плечо:

– Да, за тебя можно неплохо поторговаться… Под мужиком уже побывала?

Наверное, чтобы сохранить личину наивной деточки, надо было непонимающе похлопать глазками. Но Нитха, сорвавшись, выдала по-наррабански витиеватую тираду, в которой упоминались щупальца Гхуруха, бешеные псы, пустынные кактусы, чумные крысы и три поколения предков Щуки по обеим линиям.

Щука не знала ни слова по-наррабански, но ответ пленницы поняла без перевода, причем довольно точно. А Патлатый, у которого и у самого в жилах текло некоторое количество наррабанской крови, уважительно покрутил головой:

– Красиво журчит, прямо как в театре!

– Стало быть, мужчин ублажать не умеешь, – озабоченно протянула Щука. – Хорошо это или плохо – уж тут Майчели судить… А чему обучена? Ну, чтоб я могла цену заломить… Может, поешь или танцуешь?

Нитха немного умела и то и другое. Но представила себе, как она, вертя бедрами, без музыки танцует перед этими тварями азартную и страстную наррабанскую горхоку… и поспешила ответить:

– Не умею. Но торговаться не придется. Мой дядюшка Шенги даст вам денег, сколько скажете.

Даже не ответили, даже не переглянулись… Ой, плохо! Значит, покупатель уже есть, неясно лишь, сколько заплатит…

Майчели?.. Где-то Нитха уже слышала это имя…

Тем временем парень, которого прозвали Патлатым, старался набить цену своей добыче:

– Может, она другому ремеслу обучена? Скажем, гаданью? Я слыхал, что самые ушлые гадалки как раз наррабанки и есть.

Не будь Патлатый такой сволочью, Нитха ему бы в ноги поклонилась за умную мысль. Ну конечно! Самая скверная примета – обидеть гадалку! Ударишь ее или хоть слово худое скажешь – удачи не видать!

– Гадание – не ремесло! – обиженно поправила девушка Патлатого. – Это высокое искусство, это боги говорят человеческими устами! Моя мама была первой гадалкой на весь Нарра-до. Я кое-что умею, но до мамы мне далеко.

Это заявление удивило и заинтересовало похитителей.

– Правда? – подалась женщина к пленнице – словно хищная рыба метнулась к мальку. – Ты обучена гаданию? Славно! Ну-ка, скажи: что Патлатому на роду написано?

Нитха про себя отметила недобрую, ехидную нотку, что прозвучала в вопросе.

– Если по старинке гадать, то надо на крови, – деловито сказала она. – Дайте нож.

– Не давай ей нож, – хмыкнула Щука. – Вон как глаза сверкнули…

Нитха тут же кротко потупилась.

– Просто по ладони гадай! – Патлатый сунул девочке свою лапу.

«За главного тут баба, которую ты назвал Щукой, – размышляла Нитха, с глубокомысленным видом изучая линии немытой ладони. – Ты ей не нравишься, а значит, незачем с тобою и церемониться!»

Подняв на Патлатого глаза, девочка мстительно пропела, подражая интонациям базарных гадалок:

– И рада бы я соврать, да боги не велят. Ждет тебя, удалец, близкая встреча с удавкой палача. Будешь лежать весь синий и красивый. И язычок на бочок.

Патлатый с проклятием отдернул руку, а королева нищих расхохоталась:

– Не надо быть провидицей, чтобы напророчить удавку балочной крысе! А ты, Патлатый, хотел услышать, что помрешь в девяносто лет, в собственном особняке, да? На кровати, на парчовом покрывале? А вокруг будут рыдать безутешные дети и внуки?

Нищий угрюмо глядел в пол.

Женщина оборвала смех.

– Ладно. Отведи ее на чердак и запри там. Только предупреди, чтоб тихо сидела, а то как бы ее наш сторож не обидел… Постой! – задержала она Патлатого, который потащил девочку к двери. В глазах королевы нищих плеснулось недоброе веселье. – Ты что, обычай забыл? Гадалке надо платить. Иначе доброе предсказание не сбудется, а злое вдвойне вырастет.

Патлатый растерялся:

– Заплатить?.. Щука, да откуда у меня хоть медяк?..

– Не переживай, – утешила его Нитха, – два раза не удавят.

Патлатый замахнулся на пленницу. Та с визгом уклонилась от удара.

– Не смей! – заорала Щука. – Чтоб ни одного синяка на ней не было!

Когда разъяренный нищий утащил девочку, Щука вновь открыла жестяную коробочку. Увы, листьев как было три, так и осталось…

Королева нищих нырнула под стол и извлекла оттуда завернутый в чистую тряпку предмет. Поставила на кровать, бережно развернула. В вечерних лучах тускло засветился медный бок чеканного наррабанского кальяна.

* * *

Ну, что за бестолковый день! Солнце клонится к закату, а Лепешка ничего не заработала. Ну, если не считать обещания Патлатого: мол, королева нищих ей заплатит, не поскупится… Так ведь это же Патлатый, ему соврать – что вороне каркнуть…

Появилась надежда, когда заявились Алмазные. Пока наемники обыскивали дом, их командир увлеченно тискал Лепешку. Та хохотала, всем своим видом показывая, как ей приятно внимание бравого вояки. Уже совсем девица уверилась, что соседний дом парни будут обшаривать без командира… Так нет же, не остался, гад, ушел с остальными…

Чтобы утешиться, Лепешка набросила на плечи свою добычу – алое покрывало с серебряными цветами. Повертелась перед зеркалом – ах, принцесса, просто принцесса!..

Не удержалась – приоткрыла ставни.

Пусто. Тихо. Никто не орет, не швыряется камнями, не ломится в дом. Но никто и не видит красавицу Лепешку в дорогом наряде. Никто не постучит в дверь, не позвенит тугим кошельком у пояса…

И вдруг женщина вытаращила глаза, разинула рот и так резко подалась вперед, что едва не выпала из окна.

По улице шел прохожий… нет, не так! По улице мимо Лепешки шествовала ее мечта – Очень Богатый Старец. Прямой, как меч, с великолепной седой шевелюрой и лихо закрученными усами. Походка молодая, упругая – можно спорить на серебрушку, что такой старик годится кое на что получше, чем болтовня о простреле в пояснице.

По одежде – наррабанец, да не простой! Либо очень богатый торговец, либо вообще из тех, кто цепляет к своему имени словечко «дэр». А перстни! А браслеты! А сабли с дорогими рукоятями! И это в мятежном городе, где его на каждом шагу ограбить могут! Какое великолепное презрение к богатству! Кто не боится, что его побрякушки попадут в лапы разбойникам, тот и женщину одарить не поскупится.

Лепешка уже изнывала от желания. И от зависти к неведомой гадине, которая владеет таким великолепным мужчиной. Отбить! Обязательно отбить, и в болото нынешнего дружка, в болото эти убогие комнаты, снятые в чужом доме. Она, Лепешка, сдохнет на месте, если не станет последней страстью знатного чужеземца!

Пока голова горела от хищных мыслей, руки проворно поправляли волосы, опускали пониже и без того глубокий вырез платья, расправляли складочки великолепного покрывала.

И в точно рассчитанный момент – нежный, заботливый оклик:

– Эй, путник! Эй!.. Да-да, благородный чужестранец, я к тебе!.. Будь осторожен! Только что за угол свернули пятеро головорезов, да такие, что жуть!..

Остановился. Поднял голову. Уставился на Лепешку – ах, как уставился! Глаз не отведет, словно его снежные феи заморозили! Теперь не упустить…

– Почтенный, тебе надо выждать, чтобы они ушли… Погоди, я отопру дверь…

Скорее, скорее, бегом… вот уже гремят засовы, распахивается дверь… хвала богам, не ушел, ждет…

– Войди, добрый путник! Я…

Слова застыли у Лепешки на языке, потому что глаза ее встретились с глазами гостя.

Нет, это был не взор влюбленного. И не взгляд человека, принявшего вежливое приглашение. От того, кто так смотрит, нужно бежать, как от лесного пожара.

Взвизгнув, Лепешка бросилась через маленькую прихожую, споткнулась о порог, упала.

Наррабанец вошел в дом и закрыл за собой дверь…

Странный гость недолго пробыл в комнате Лепешки. Вскоре дверь снова отворилась, старик вышел на крыльцо, вкладывая в ножны одну из сабель.

Лепешка следовала за ним до порога. В женщине трудно было узнать кокетку, что недавно окликнула прохожего из окна. Зареванная, растрепанная, с размытой ручейками слез краской на щеках, она пыталась что-то сказать, но не решалась. Из неглубокого пореза над ключицей сбегала тонкая струйка крови, пачкая обрамляющие вырез дешевые кружева.

– Если ты солгала мне, – не оборачиваясь, ровно сказал старый наррабанец, – ты нигде не сыщешь места, чтобы скрыться.

– Я… нет… я все, что знаю… – залепетала женщина.

Гость уже прикрывал за собой дверь, когда Лепешка робко спросила:

– А… покрывало?

Старый наррабанец жестко усмехнулся:

– Оставь себе. Оно осквернено.

* * *

Чердак показался Нитхе неожиданно крошечным, меньше чулана. Но она сразу поняла, в чем дело: он был разгорожен хлипкой стенкой из досок, в щели меж которыми струился свет. Эти жидкие полоски перечеркивали пыльную темноту чердака и позволяли разглядеть низки сушеных грибов и яблок, свисавшие с потолка.

– Тут сиди. – Патлатый пнул перевернутый ящик. – Тихо сиди, как мышка, не то пожалеешь. Проголодаешься – можешь яблочки пощипать. Но упаси тебя наррабанские боги сунуться за загородку! – Он указал на дверцу в дощатой стенке, закрытую на засов. – Там живет огромное жуткое чудовище. Оно тебя живьем сожрет, я не шучу!

– Дяденька, – всхлипнуло несчастное дитя, – я боюсь!

– Можешь бояться и дальше, – милостиво разрешил Патлатый, спустился по лестнице и запер над своей головой чердачный люк.

Едва Нитха осталась одна, как маска наивного ребенка была сорвана и отброшена.

Юная наррабанка, словно шустрый зверек в клетке, быстро обследовала закуток, ставший ее тюрьмой. Выхода не нашла, но особо не огорчилась: был бы выход, ее бы тут не заперли. Люк она подергала и стены обшарила лишь для того, чтобы больше о них не вспоминать. Куда больше заинтересовала ее вторая половина чердака. Не зря же ей запретили туда соваться! И даже сочинили страшную сказочку про огромное чудовище, которое питается непослушными девчонками…

Нитха припала глазом к самой широкой щели. Она не верила предостережению Патлатого, но в этот миг ее сердце замерло от предвкушения: «А вдруг?..»

И тут же – облегчение и разочарование: «А я что говорила?..»

Разумеется, никаких чудовищ. Ничего необычного, интересного, пусть даже страшного.

На той половине чердака гораздо светлее. Значит, оконце выходит на запад.

В щель виден каждый уголок запретного помещения. Под самым окном ворохом рассыпаны пустые корзины, рядом валяются какие-то тряпки. По стене растянута рыбачья сеть. Тут же, у стены, стоял большой сундук, запертый на ржавый крюк… напротив лежит какая-то рухлядь вроде старого тулупа.

И никакого чудовища, даже следа его не видно.

Приободрившись, Нитха положила руку на рычаг. Он без стука вышел из паза, дверь не скрипнула – и Нитха ступила на запретную часть чердака.

И ничего не случилось! Никто не рухнул на нее с потолка, никто не набросился из темного угла. Старый тулуп оказался именно тулупом и ничем другим (Нитхе даже захотелось дать ему пинка за пережитые мгновения тревоги). По углам пышно красовалась паутина, и казалось, что сеть на стене – того же рода кружево. Раскатившиеся корзины и впрямь были пусты, кроме самой большой, доверху набитой грязной ветошью.

Что притягивало взгляд девочки, так это сундук. Массивный, дубовый… ну, почему так страшно от него отвернуться? Почему кажется, что едва Нитха отойдет к окну и попытается протиснуться в узкую деревянную раму, как сзади откроется крышка – и что-то страшное, хищное прыгнет на беззащитную спину…

Неужели опять проснулась та мучительная тревога, которая не раз спасала ее в Подгорном Мире?

Нет. Вздор. Здесь опасность – со всех сторон. Весь этот дом – опасность. И самые подлые враги беседуют внизу. Толкуют, почем продать пленницу.

Так почему же именно на чердаке, невесть зачем разгороженном пополам, по коже пробежал знакомый озноб?

Ни россыпь пустых корзин, ни сеть, ни паутина опасности не представляют.

Значит – сундук?

Будь что будет! Не зря в Наррабане говорят: «Лучше два врага перед тобой, чем один за спиной». Не полезет она ни в какое окно, пока не выяснит, какие тайны хранит это мрачное дубовое сооружение.

Нитха осторожно подошла к сундуку. Осмотрела его со всех сторон. Опустилась на колени, приложилась ухом к темному от времени дереву. Ничего… ни звука…

Поднялась на ноги. Откинула крюк. Обеими руками взялась за крышку, приподняла ее (в узкую щель не разглядеть было ничего, кроме хмурой черноты) и решительно ее откинула.

С губ девушки сорвался нервный смешок.

Сундук был почти пуст. Только на дне лежала какая-то рухлядь… Старые тряпки – платья, что ли?..

Да, платья. Когда-то, выйдя из рук швеи, они стоили дорого. Но сейчас Нитха побрезговала бы взять их в руки. Лишь разглядывала поблекшую вышивку с торчащими нитками, плохо отстиранные пятна, грубо зашитые прорехи…

Нитха вспомнила женщину, которую нищие называли королевой. Странный взгляд, странная манера себя держать, странная речь – то простонародная и грубая, то гладкая и правильная. Должно быть, женщина знавала лучшие времена. Что-то общее было у здешней хозяйки с этими платьями, некогда красивыми и дорогими, а теперь годными лишь на тряпки…

И тут из головы Нитхи вылетели все мысли о королеве нищих. Вообще все мысли вылетели, осталось только обжигающее предчувствие беды.

Она обернулась быстро, но плавно – словно дождевая капля соскользнула по гладкому камню. И увидела, как над одной из корзин начало подниматься то, что она приняла за скомканную ветошь.

Грязно-бурые складки расправлялись, превращаясь в крылья. Меж ними дернулась голова на длинной шее, сухо щелкнул клюв.

На краю корзины, словно петух на насесте, завозилась, устраиваясь поудобнее, тварь, которой было в этом мире совершенно не место.

Нитха замерла. Не от страха: опасность, которую видишь, не так пугает. Просто ядовитый горлан, как и дракон, хуже видел неподвижного врага.

Откуда взялось в Гиблой Балке это существо, Нитха сейчас не рассуждала. Не припомнились ей рассказы учителя о людях, которые приручают ядовитых горланов, чтоб двор сторожили.

Зато девушка помнила, что одного удара или укуса длинного клюва, усаженного мелкими острыми зубами, достаточно, чтобы у нее отнялись руки и ноги. И что когти летучей гадины легко раздирают пополам зверушку вроде зайца.

«Чего он боится?.. Да ничего он не боится! Такие стаей бросаются на Клыкастую Жабу, дракону в пасть залетают, в язык вцепляются…»

Сейчас спасение – в неподвижности… пусть на время, пусть ненадолго…

Кожистая тварь успокоилась, развернула левое крыло и защелкала клювом у себя под мышкой.

Нитха смерила взглядом расстояние до окна. Нет, не успеть. Горлан только выглядит нелепым и неуклюжим…

В ушах зазвучали слова королевы нищих: «Как бы ее мой сторож не обидел…»

Сторож? Еще бы! Вон под горлом болтается что-то вроде мокрой тряпки. Чуть тревога – зоб раздуется, и тогда станет ясно, за что эту тварь назвали горланом!..

Осторожный взгляд вокруг: нет ли чего-нибудь, что сойдет за оружие? Ни доски, ни палки… Попробовать замотать его в сеть? Не выйдет: сеть висит на крючьях, рывком не сдернешь. А возиться с крючьями, подставив спины ударам клюва… ну уж нет!

Да и драться с горланом только Нургидану пришлось бы по нраву. Они в бою бешеные!

В памяти всплыла картина: гигантский силуранский медведь, ненароком забредший в ворота, потрошит глиняное гнездо горланов, пытаясь добраться до яиц. И несколько самцов-горланов, идущих в безумную, самоубийственную атаку на неведомое чудище, пытаясь вцепиться в густую свалявшуюся шерсть.

Как наяву видела Нитха горлана, почти пополам разорванного когтистой лапой: он чудом жил – и полз, опираясь на сломанные крылья, чтобы дотянуться до врага клювом.

«Я умираю, но стая непобедима…» – без насмешки сказал тогда Нургидан, с уважением глядя на неравный бой.

Все это мелькнуло перед девочкой со скоростью сухого листа в порыве урагана.

Надо бежать. Загородка ближе, чем окно. Рискнуть? Добежать, нырнуть в дверцу, захлопнуть ее за собой…

Нитха перенесла вес тела на другую ногу и подалась к загородке, прикидывая, успеет ли она проскочить мимо горлана. Крышка сундука, которую девушка еще держала в руках, тихо скрипнула. Очень тихо.

Все. Этого было достаточно.

Тварь преобразилась. Из нелепого, словно смятого в складки существа, выкусывающего из голой шкуры клещей, она превратилась в настороженного хищника. Шея вытянулась на звук, клюв распахнулся, крылья приподнялись. Зоб начал надуваться: сторож готовился испустить вопль. Еще мгновение – и…

Но тут ученица Подгорного Охотника негромко, монотонно заворковала:

– Крру-оу! Крру-оу! Крру-оу!

Вот уж чего не слышал до сих пор пыльный чердак, так это брачного токования ядовитых горланов!

Эти вибрирующие звуки чудесным образом успокоили тревогу чуткой твари.

– Уорр? – отозвался самец с такой по-человечески вопросительной интонацией, что Нитха едва не рассмеялась. Но сдержалась и продолжила тихие призывы, не фальшивя ни единым звуком.

Горлан спрыгнул с края корзины и вприскочку пошел разыскивать невидимую подругу. Нитха не шевелилась. Она знала, что каждое ее движение будет замечено. Пока для твари она была лишь неподвижным предметом, не заслуживающим внимания.

Самец, дергая шеей, обследовал рассыпанные корзины. Подпрыгивая, обошел чердак, заглядывая во все углы. На миг исчез за дверцей в загородке, которую девушка оставила открытой. Нитха хотела подбежать к двери и закрыть ее, но тут горлан вернулся и направился прямо к сундуку. Он приблизился к Нитхе так, что задел ее краем крыла, помедлил немного, взлетел на край сундука и вытянул шею, вглядываясь в старые платья: не среди ли них ли прячется воркующая кокетка?

И тут Нитха изо всех сил толкнула тяжелую крышку! Та обрушилась на горлана, сбила его в недра сундука. Девушка поспешно набросила крюк на петлю, ржавую и ненадежную.

Тут же изнутри на крышку обрушился тяжелый удар. Старый сундук содрогнулся, словно обещая развалиться на части.

Нитха выдохнула наррабанское проклятие и метнулась к оконцу. Оно оказалось слишком узким, и девушка с ненавистью рванула раму. За спиной послышался новый удар о крышку и гневный клекот. Нитха еще раз дернула раму, взвилось облачко трухи – и доски, подточенные жучками, развалились на куски.

Нитха протиснулась в оконце, ободрав плечи и разодрав на бедре проклятое платье. До земли было высоко, но Нитха, не задумываясь ни на мгновение, спрыгнула. Крепко стукнула подошвами по земле – и тут же, как учил Шенги, упала на бок, перекатилась, гася скорость. И совсем не ушиблась.

Вскочила на ноги, огляделась: куда бежать?! И поняла, что бежать уже некуда…

В двух шагах от нее стоял коренастый горбун в латаной-перелатаной холщовой рубахе и столь же нарядных штанах. Он отнюдь не выглядел беспомощным калекой! На тупой роже было написано недоброе предвкушение забавы, а в могучих ручищах урод держал топор. Дрова, что ли, шел колоть?..

– Здрасте, дяденька, – вяло сказала Нитха. – А я тут гуляю…

Горбун не ответил, вдруг утратив интерес к девушке и таращась мимо ее головы.

Нитха обернулась – и замолчала, глядя на чердачное окно.

На развороченной раме восседал горлан – вырвавшийся из плена, негодующий, гневный.

Прислужник королевы нищих стряхнул с себя оторопь.

– Что уставилась, паршивка? Вот такой у нас пес сторожевой. С крыльями. Свистну ему – враз пожалеешь, что бегать надумала.

«Свистнешь, да? Сейчас, рожа ты балочная, посмотрим, кто из нас громче свистит!»

Изобразив на лице ужас, юная наррабанка метнулась к горбуну, спряталась за его спиной и пронзительно, как-то странно завизжала.

Горбун растерялся – что это она? – и буркнул успокоительно:

– Не голоси, дура, он у нас ученый…

Но не договорил.

Это для него звуки, которые издавала «дура», были нелепым визгом. А для Подгорной Твари, сидящей на чердачном окне, это был крик раненого детеныша-горлана. И не было средства вернее, чтобы привести самца в неистовство: кто тут наших обижает?!

Горлан рывком, словно ныряя в воду, ринулся вниз. Крылья, которые только что походили на унылую вдовью шаль, ловко расстелились по воздуху и бросили бурое тело, вытянувшееся в полете, на врага. Длинный хвост изогнулся, и линия полета превратилась в дугу, плавную, точно очерченную, ведущую к тому, кого горлан считал мучителем детеныша.

Зоб напрягся, пронзительный вопль огласил двор… да что там – всю Гиблую Балку!

Едва крылатая тварь сорвалась с подоконника, Нитха шлепнулась наземь и замерла, поэтому вся ярость горлана обрушилась на горбатого нищего.

Тот в первый миг опешил (видно, не кидался до сих пор крылатый сторож на своих). Но тут же опомнился и вскинул топор. Правда, повернул его обухом к нападающей твари. Даже в миг опасности он помнил, что королева разгневается, если убьют ее ручную зверушку.

А мог бы встретить и лезвием! Все равно горлан легко увернулся от удара, набрал высоту и, завывая, вновь пал с неба на врага.

Но этого Нитха уже не видела. Понимая, что сейчас сюда сбежится вся Гиблая Балка, девушка сделала то, что подсказало ей отчаяние: прыгнула через подоконник в единственное окошко этого жуткого дома…

* * *

– Скорее бы стемнело! – Нургидан неприязненно глянул на солнце, которое разлеглось на крышах и не собиралось оттуда слезать. – В темноте легче удрать от стражи… хотя не с твоей ногой, белобрысый, от кого-то бегать! Ну надо было тебе ее подворачивать?! Нам же завтра за Грань идти… Ох, теперь же, наверное, перенесут испытание!

– Да ты что?! – испугался Дайру. – Лауруш и так жалеет, что сгоряча разрешил… Сейчас перенесет, а потом найдет зацепку, чтобы все отменить…

– Но как же ты завтра похромаешь…

– Ничего, главное – не угодить в лапы страже. А там уж… Сроду не поверю, что в доме Главы Гильдии не найдется чего-нибудь получше паршивой лекарской припарки. Если не желчь ежа-визгуна, то хоть соломенная змейка сыщется!

Нургидан не стал спорить. Ему самому хотелось, чтобы другу помогли в доме Лауруша. В самом деле, неужели Шенги не разыщет для ученика хотя бы такую простую вещь, как сплетенный из соломы браслет, вымоченный в целебном соке подлунников?

Но до спасительного дома еще надо добраться. Не нарваться на стражу. Если не убьют на месте, приняв за мятежников, так отволокут в тюрьму, а тогда – выручай, учитель!..

Все же пришлось остановиться, чтобы Дайру отдохнул, прислонившись к стене.

Нургидан неприязненно оглядел улицу, стиснутую с двух сторон двухэтажными домами, похожими друг на друга, словно галька, окатанная волнами. Одинаковый серый камень стен, одинаковые узкие балкончики, одинаковые каменные желоба для стока воды с крыши, одинаковые крылечки перед одинаковыми дверями… Если бы не рисунки на дверях да не разноцветные щиты на наглухо закрытых окнах, можно было подумать, что парочка домов обзавелась потомством и расселила поблизости подросшую детвору.

Всезнайка Дайру, заметив взгляд друга, объяснил, что дело тут не в одинаковом вкусе хозяев домов. Собственно, хозяин у этой улицы один. И зодчий – тоже один. В свое время богатые люди догадались, наняв строителей, воздвигнуть по целой улице. И теперь сдают жилье людям, которым не по карману построить себе каменный особняк в столице. В каждом доме – по две-три семьи, а то и больше.

– Столько народу, а дорогу спросить не у кого, – желчно отозвался Нургидан. – Попрятались все, как чешуйчатые ползуны по норам!

– Я бы тоже попрятался, – тоскливо сказал Дайру. – И отоспался бы за всю свою непутевую жизнь! Я… Постой! Что там?

– Вроде голоса… и оружие звенит! – вскинулся Нургидан. – А ну, пошли отсюда!

Он закинул руку Дайру себе на плечо. Парни прошли несколько шагов и остановились: впереди тоже слышны были возбужденные голоса. Не успели друзья сообразить, куда же им идти, вперед или назад, как навстречу им на улицу хлынула толпа.

Первые беглецы пронеслись мимо отпрянувших к стене Нургидана и Дайру. Один на ходу крикнул юношам:

– Алмазные!.. Ходу!..

– Поворачиваем? – тревожно спросил Дайру.

– Погоди, – отозвался напарник. – Влезем на балкончик. Ляжем, затаимся – не заметят…

Оба быстро приглядели симпатичный балкончик, густо увитый какой-то зеленью. Ну, совершенно не видно с улицы, что на этом балкончике делается!

Народу прибывало, толпа была уже этак человек пятьдесят. В двух шагах от Нургидана и Дайру измученные люди останавливались, повинуясь властному голосу.

Командовал рослый мужчина в кожаной куртке и разорванной у ворота рубахе. Решительный, сдержанный, он резко выделялся среди перепуганного стада. И люди сгрудились вокруг него, молча признав его вожаком.

– Хватит бегать! – бросил мужчина в толпу. – Нас переловят по одному или стопчут на ходу, как червей на тропинке! Надо закрепиться здесь и продержаться до ночи. Улица хорошая, широкая, воякам будет не развернуться. А в темноте вырвемся, уйдем врассыпную. Это наш город, мы тут каждый заборчик знаем, а эти Алмазные – чужаки…

Нургидан, не слушая призывов мятежника, пытался подсадить Дайру выше, чтобы тот дотянулся до балкона. Увы, как оба ни старались, до заветного убежища было не достать.

К главарю бунтарей подлетела растрепанная женщина, судя по виду, уже принимавшая участие в уличной драке, и завопила:

– Рамбунш! Там наши подводу с сеном подогнали! Поперек улицы поставили, лошадь выпрягли, сейчас сено поджигают!

– Да? – обрадовался Рамбунш. – Отлично! Это их задержит!

С противоположной стороны примчались еще двое – запыхавшиеся, с паникой на лицах. Затараторили наперебой:

– Там… с той стороны… тоже, много… в клещи нас возьмут… некуда бежать!

Главарь помрачнел:

– А ну, время не терять! – рявкнул Рамбунш. – Ломай двери, снимай щиты с окон! Тащи из домов мебель, что покрупнее! Делаем завал с обеих сторон! И костры, костры!..

Он обернулся, увидел попытки Нургидана и Дайру добраться до балкона и понимающе ухмыльнулся:

– Не выйдет, парни! На балконах они нас переловят, с крыш стрелами поснимают. Да вы не бойтесь, вот стемнеет – и надежда появится.

Нургидан едва не ахнул, услышав, что он, оказывается, чего-то боится! Он помог другу спрыгнуть наземь и свирепо обернулся к Рамбуншу, намереваясь с ним разобраться. Но Дайру, хорошо знавший напарника, вцепился ему в локоть.

– Кончай дурью маяться! Вон дверь с петель снимают – пошли, поможем!

– Нам-то это зачем? – опешил Нургидан.

Дайру нагнулся, чтобы растереть больную ногу.

– А затем, что наемники не станут разбираться, как мы сюда попали, – ответил он сквозь зубы, кривясь от боли. – Нагрянут – все под мечами ляжем. Этот Рамбунш прав. Одна у нас надежда – на темноту…

* * *

Солнце парило над водой, как чайка, высматривающая рыбу. Города не видно было, его заслоняли нависшие над водой скалы. Только внизу, почти под ногами, лежали на песке, у самой морской глади, два корабля.

– Это верфи? – кивнул вниз Шершень.

– Они самые, – отозвался Айсур.

– Стало быть, из-за этих кораблей такой праздник веселый выдался?

– Из-за них…

Двое мятежников отдыхали от подъема по крутой скале, сидя на крохотном «балкончике» и лениво поглядывая на скалы и море внизу.

– Дальше куда? – спросил старший. – Еще вверх лезем?

– Нет, хватит с нас. Вон, видишь – можжевельник разросся?

– Что, напролом?..

– Не надо напролом. Вон там ветки развести, – указал Айсур направление, – и топай, как по Дворцовой площади.

Шершень одобрительно глянул на парня. Повезло ему с проводником! По виду дохлый да мелкий, а на деле – ловок, цепок, неутомим. По скалам карабкается, как дикий кот. И места здешние впрямь знает.

– Ладно, – поднялся на ноги главарь, – расселись как на свадьбе. Не пришлось бы в темноте по камням ноги ломать.

– Не придется, солнце еще не село… День-то какой бесконечный…

– Творится много всякого, вот и бесконечный.

Шершень направился к кустам. Хотел развести жесткие ветви там, где указал проводник. Но пригляделся, присвистнул:

– Глянь, здесь кто-то прошел недавно. Вокруг все паутиной заплетено, а тут она порвана.

Айсур подошел, посмотрел, хмыкнул:

– Ну и что? Может, зверь какой… А хоть бы и человек – нам что за печаль? Тропинку знаю не я один. Сегодня многие захотят уйти из города, да так, чтоб стражу не тревожить.

Айсур решительно нырнул в кусты. Шершень последовал за ним.

Сражаться с ветвями, покрытыми жесткой продолговатой листвой, пришлось все-таки дольше, чем уверял Айсур, и оцарапался Шершень основательно. Но, в конце концов, можжевельник выпустил свою добычу.

Разбойник отвел последнюю ветку, шагнул вперед – и замер.

Прямо в грудь ему глядела стрела, готовая сорваться с тетивы арбалета.

* * *

Перемахнув подоконник, Нитха затравленно огляделась.

Это окно тоже выходило на запад, и в комнате было достаточно света, чтобы девочка увидела Щуку, неподвижно лежащую на кровати. Рядом с нею стоял кальян, женщина обнимала его левой рукой.

Спит. Вот и славно, пускай спит!

Наррабанка замерла у подоконника, прислушиваясь. Со двора летели вопли горбуна. Ничего, подумала Нитха, не сдохнет, только руки-ноги на время отнимутся и трудно будет говорить. Горлану человека не убить. Потому-то эти гады не побоялись запереть пленницу на чердаке. Мол, вздумает бежать – нарвется на «сторожа», впредь будет послушнее…

Крики горбуна стихли – ага, подействовал яд! – зато зазвучал хор других голосов. Свита королевы сбежалась на усмирение горлана, который ни с того ни с сего стал бросаться на своих… Ух, и ругаются! Ну, давайте, возитесь со своей летучей тварью и забудьте на время про беглянку. Нитхе пора возвращаться домой!

Тихо, чтобы не разбудить спящую хозяйку, девушка двинулась мимо кровати. Жалкая комнатушка показалась ей огромным залом, который надо пройти из конца в конец.

Беглянка была уже у порога, когда за дверью раздались шаги. Нитха поспешно прижалась к стене – чтобы дверь, открывшись внутрь, закрыла ее от вошедшего. При этом она обернулась – и увидела, что Щука приподнялась на локтях и пристально на нее смотрит.

У Нитхи все внутри оборвалось. Попалась!

В этот миг дверь распахнулась. Прижавшаяся к стене девушка не видела, кто встал на пороге, но голос был женский, резкий и вроде бы немолодой:

– Слышишь шум, королева? Девка пойманная удрала, а твой горлан сбесился, Гнутого искусал. Мы девку ищем…

Нитха с тревожным изумлением увидела, как лицо Щуки исказилось странной, болезненно-счастливой улыбкой. Королева нищих вновь откинулась на кровать и расхохоталась во все горло.

Вошедшая терпеливо ждала.

– Вы девку ищете? – наконец переспросила королева сквозь приступы хохота. – А ее здесь нет! – Она ликующе взвизгнула. – Ой, не могу! Ой, старая, потешила! Они девку здесь ищут… а девки здесь нету… вот нету, и все… и взять неоткуда!..

– Опять ашроух, госпожа? – Старуха пыталась говорить участливо, но это у нее плохо получалось.

Щука вновь забилась в приступах хохота.

– Ну, мы все перероем, далеко не уйдет, – заверила одуревшую хозяйку старуха, делая вид, что все нормально. – Гиблая Балка ее не выпустит.

И старуха затворила за собой дверь, оставив Нитху перед глазами хохочущей странной женщины.

Впрочем, такой ли странной?

Большинство аргосмирцев не поняли бы, что происходит сейчас со Щукой. Но Нитхе все объяснило слово «ашроух». Единственное наррабанское слово в речи старухи.

В здешнем языке такого слова нет. Не знают гурлианцы, что это такое – вдыхать дым от сгоревшего табака. Это ведомо только мужчинам Наррабана (женщины отвергают и презирают эту демонскую забаву).

А когда Нитха бежала из дворца и пробиралась в портовый город Горга-до, на постоялых домах она слышала о глупцах, которые вместо табака вдыхают проклятые богами травы – и обретают безумие, ввергающее их в море блаженства, но ведущее к быстрой и жалкой смерти.

Вот и эта женщина «ашроух» – накурилась.

– Слышишь? – уняв хохот, звонко и весело спросила Щука. – Они тебя здесь ищут – а тебя здесь нет! Какая чудесная шутка!

– Да, госпожа! – в тон ей восхитилась Нитха. – Замечательная шутка!

– Подойди, сядь! – хлопнула женщина по краю кровати.

Нитха повиновалась. Спорить с обезумевшей Щукой было опасно. Нельзя было угадать, что взбредет в ее глупую башку, одурманенную летучим ядом. Может прекратить свой дурацкий смех, заорать, позвать на помощь. А может вдруг озвереть… вдруг она бросится душить Нитху? Она и так сильная, а у безумцев, говорят, сила удваивается…

Но сейчас Щука была в превосходном настроении. Ей явно хотелось говорить. Не беседовать, а именно говорить, слышать свой голос. Ответные слова Нитхи она пропускала мимо ушей.

– Пусть они ищут тебя, пусть бегают. Они глупые. Горлан их покусает. И правильно. А почему он тебя не покусал?

– Я…

– Я люблю горлана. Он красивый. Особенно когда летает.

Кожистую тварь можно было назвать как угодно, только не красавцем, но Нитха изобразила восхищение этим чудом природы.

– Я люблю смотреть, как он ловит чаек, – оживленно тараторила Щука. Глаза ее лихорадочно блестели, а на лице, еще недавно желтовато-бледном, полыхал румянец. – Он такой ловкий… хватает их на лету, разрывает пополам…

Нитха вскользь подумала о том, что из Гиблой Балки и впрямь тайны не выползают. Эта гадина среди бела дня парит над берегом… ну, хорошо, среди скал, горланы высоко не взлетают… но все же на глазах у здешних обитателей. А в городе никто об этом не слышал, и даже Гильдия Подгорных Охотников не знает о ручном горлане.

– Они увертываются, а он догоняет… прижимает их к воде… Я бы хотела уметь летать, а ты?..

– Я…

– Мне подарил его Майчели. Уже обученного… Я тогда еще не привыкла к листьям, и Майчели приносил мне всякие подарки. И листья тоже. Ты знаешь Майчели?

Нитха не ответила. На нее тяжко обрушилось понимание: а ведь она знает Майчели, чтоб он сдох!

Как сказал бы учитель – очень, очень скверно… Вот, значит, кому ее хотят продать.

– Да, правда, откуда тебе знать Майчели? Ничего, завтра познакомитесь. Он такой удивительный… такой невероятный мужчина, я бы сама к нему за Грань перебралась. Жаль только, что он людоед.

Нитхе вспомнилось, как хорошенькая Вианни сказала: «Он мне не нравится, он людоед…» Такие разные – а с одинаковой интонацией произносят это страшное слово. Небрежно так, вскользь, будто говорят о досадном пустяке…

– Ты не бойся! Ты молодая, красивая. Ты обязательно понравишься Майчели. И Урру понравишься, они тебя не скоро съедят… А Майчели даст мне за тебя много-много листьев. У меня осталось всего два, такой ужас… Что, не веришь, что всего два? На, посмотри!

Она опустила с кровати руку, подняла с пола небольшую коробку и сняла крышку.

В комнате было не так уж светло, но Нитха разглядела и узнала стреловидные листья в черных наростах.

«Травка-бородавка! Учитель не говорил, что она… что ее… интересно, а Гильдия вообще знает, что это за зелье?..»

– Я их очень люблю, – нежно говорила тем временем Щука. – Я за них все отдала, все!.. Потому здесь и очутилась. – Она вяло махнула кистью, предлагая обозреть жалкую комнатушку. – А кем я раньше была – не поверишь…

На миг взгляд ее остановился на собеседнице, собрался в жесткий и зоркий луч. Вроде бы и движения не сделала, а в руке появился нож. Тонкое лезвие сверкнуло у горла Нитхи.

Девочка не сорвалась с места, не закричала, не попыталась выхватить нож у той, которая наверняка умела им владеть. Вместо этого Нитха сделала вид, что не замечает ножа у своей шеи. Сделала восторженное лицо и ахнула:

– Раньше?.. Ты была придворной дамой, да, госпожа?

Эти слова озадачили безумную женщину. Нож дрогнул, рука опустилась.

– Я? Нет… – неуверенно протянула Щука. Помолчала, припоминая, и повторила тверже: – Нет, не была этой… дамой… Я была Жабьим Рылом… – Женщина свела брови, размышляя. – Нет… я была кусочком Жабьего Рыла…

«У бабы в улье ни одной пчелы не осталось, все разлетелись!» – взвыла про себя Нитха.

Тем временем Щука вновь пришла в веселое и говорливое настроение. Нож исчез, словно его и не было.

– Все думают, что Жабье Рыло – один человек, – доверительно качнулась она к Нитхе. – А его много… то есть нас… то есть их… – Она запуталась, озадаченно помолчала, махнула рукой и продолжила: – Разные люди. Есть скупщик краденого, кабатчик, лавочник. Есть ювелир, лекарь, хозяйка борделя. Был даже один дворцовый советник… помер, правда, зато его вдовушка за дело взялась. На таможне двое, в страже трое, все держат уши открытыми…

Нитха сидела не шевелясь. До нее вдруг дошло, что это – не бред. И что ее жизнь зависит от того, вспомнит ли эта ненормальная свои речи, когда проснется.

– У меня была маленькая гостиница, – продолжала откровенничать Щука. – И были там две комнатушки… вход с соседней улицы. Туда можно было привести чужую жену… или потолковать с кем-то, чтоб про встречу никто не знал… Они все думали, что их никто не слышит. Глупые, правда? Они платили за свою глупость – ах, как платили!

Щука мечтательно заулыбалась – и вдруг презрительно нахмурилась, отодвинула подальше от Нитхи коробку с «травкой-бородавкой».

– Они золотом платили, а мне нужны были листья. Все, что было, ушло за листья. У Майчели были капризы, а я за них платила. Вот ты смогла бы устроить, чтоб за Грань, в пещеру дикую, приволокли стол, два кресла, кровать, еще много чего… смогла бы, а? Да все дорогое, хоть во дворец ставь! Носильщики не вернулись… Чтоб их никто не искал – думаешь, мне это дешево обошлось?

Щука вновь махнула рукой. Нитха с трудом сдерживалась, чтобы не выдать своего отвращения.

– Все ушло, и гостиница ушла, – продолжала жаловаться безумная женщина. – Жабье Рыло… ну, остальные… сказали, что мне верить нельзя. Кое-кто меня хотел убить. Но другие заступились – и я здесь. Пугать здешних уродов – работа легкая. Они же не меня боятся, а Жабьего Рыла! Его все боятся… он везде-везде– везде…

В глазах женщины вновь засверкало лихорадочное веселье.

– Да я тебе про него такое скажу – обхохочешься!

Щука нагнулась к уху девушки и доверительно, словно подружке, произнесла одну фразу. В этой фразе не было смысла, она была полной чушью, и для Нитхи это мгновение стало вершиной царящего в проклятой хибаре безумия.

* * *

Шершень яростно свел брови: дурацкие шутки!

В грудь ему смотрела арбалетная стрела. А по ту сторону арбалета обнаружился Чердак, парнишка из шайки Айсура. От волнения паршивец так побледнел, что резче проступили шрамы на роже. Рядом с Чердаком торчал, поигрывая увесистой палкой, Айрауш – младший брат Айсура.

– Что за игры вы тут затеяли? – зло поинтересовался Шершень.

– Никаких игр, – объяснил Айсур, стоя в стороне, чтобы не заслонять арбалетчику мишень. – Дальше этой поляны твоя рыбка не поплывет.

– Не понял… – настороженно откликнулся Шершень, хотя все прекрасно понял. – Ты что, сам решил оттащить рыбку пиратам?

Ответ на этот вопрос разбойника не интересовал. Главным было то, что трое молокососов подписали ему, Шершню, смертный приговор. Плевать, зачем им это понадобилось, но теперь им нельзя допустить, чтобы атаман встретился с Жабьим Рылом и рассказал о предательстве.

Он еще жив лишь потому, что сопляки – не убийцы. Сам Шершень сразу бы спустил тетиву. А эти не приучены, этим надо разговор завести, да друг перед другом погеройствовать, да самим в свое геройство поверить…

Надо тянуть время. Пусть мальчишки болтают, а он, Шершень, поймает свой миг.

– Не дождутся пираты рыбки, – ответил Айсур разбойнику. Губы его подрагивали, глаза нервно блестели – видно, нелегко далось парню решение пойти против воли Жабьего Рыла.

– Вас кто-то перекупил? – Шершень задал этот вопрос дружески, понимающе. – А вы, я вижу, парни не промах!

– Нас перекупил город Аргосмир. – В голосе Айсура вдруг прорезалась нотка гордости.

Шершень, на миг забыв даже о стреле, удивленно взглянул на него.

– Дорого, должно быть, заплатил Аргосмир, раз вы забыли, что он вам сделал худого! Ты же утром хотел запалить разом все храмы. У тебя же вроде свои счеты с городом?

– Это счеты между родней, чужакам сюда влезать незачем! – отчеканил Айсур. Он вскинул голову и, казалось, стал выше ростом. – Да, я ненавижу этот город, я ему уже крепко насолил… но это я! И мой брат! И мои друзья! А чужакам на расправу мы его не отдадим!

«Говори, мальчишка. Что хочешь говори, только не останавливайся. Они тебя тоже слушают, стрела еще на тетиве…»

Шершень слушал рехнувшегося гаденыша и зорко поглядывал на его дружков: не удастся ли внести между ними раскол?

Вряд ли. Айрауш с довольной улыбкой кивает на каждое слово, этот недоумок всегда согласен с братом. А Чердак – он вроде мечтает стать сказителем? – забыл страх, засверкал глазами, перебил Айсура:

– Да! Так! Наша ненависть – это наша ненависть, мы ее ни с кем не делим!

«А из придурка и впрямь вышел бы сказитель. Во шпарит, как по-писаному!»

– Думаешь, драться можно только за каменный дом да за тугой кошелек? А вот и нет. Можно драться за порт, где в детстве ночевал в пустых бочках. И за рынок, где воровал лепешки. И за таверны, где клянчил милостыню… За Бродяжьи Чертоги можно драться, чтоб я сдох! Этот город – наше наследство, которое мы никогда не получим. Но мы-то знаем, что это – наше!

И забывшийся краснобай двинул рукой с арбалетом, желая, видимо, показать все то, что лежит вокруг и принадлежит ему.

Именно этого и ждал Шершень, именно такое мгновение он и подкарауливал. Разбойник стремительно бросился вперед – между Чердаком и Айраушем. При этом он тряхнул кистью – и в ладонь упал спрятанный в рукаве нож.

Не успел Чердак перевести дыхание от складной речи, как получил удар ногой в пах и с воплем сложился пополам. Арбалет упал на камни, от удара разрядился, стрела ушла в кусты.

Айрауш, хоть и дурень, в драке соображал быстро. Тяжелый сук уже опускался на голову Шершня. Удар такой силы убил бы разбойника на месте, но Шершень был опытен в драках. Левой рукой он перехватил сук (услышал, как хрустнули пальцы, но боли не почувствовал), а правой, подавшись к бродяге, всадил ему в живот нож.

Лезвие жадно ушло в плоть – и тут же вынырнуло назад. Шершень оттолкнул противника и бросился бежать. Вслед ему полетел камень, ударил в левое плечо, заставил споткнуться – но Шершень удержался на ногах и, лавируя среди низких прибрежных сосен, исчез с глаз бродяг.

Айсур, разъяренный неудачей, едва не кинулся в погоню. Остановила его не мысль о том, что Шершень куда сильнее его. Остановил вид брата.

Айрауш сидел на земле, тупо глядя перед собой и прижав обе руки к животу. Меж пальцев просачивались в пыль тяжелые темные капли.

Забыв обо всем на свете, Айсур кинулся к младшему братишке:

– Что с тобой, малыш?

Странно звучали эти слова карлика, обращенные к великану. Но некому было смеяться над ними – и помочь тоже было некому. Третий бродяга валялся на земле и выл от боли.

Айрауш обернул к брату грязно-серое лицо с закатившимися глазами и тонко, жалобно заскулил. Так плакал он в детстве от боли и голода, ища защиты у старшего брата.

Айсур потянул через голову рубаху:

– Братик, я сейчас… я перевяжу… Сейчас, потерпи… я быстро, ты держись…

Шершень, уходя лесом на север, еще слышал за спиной вопли Чердака и срывающийся на крик голос Айсура, но уже понял, что погони не будет.

Сейчас разбойника беспокоило, сумеет ли он отыскать Кружевную бухту – без проводника, да еще в надвигающихся сумерках.

А там, позади… там всего-навсего завывают бродячие псы, вообразившие, что могут затравить матерого волка!

* * *

Кажется, даже солнце ненадолго задержалось над морем, чтобы увидеть небывалое зрелище.

За все время, что копошилась в Гнилой Балке грязная людская накипь, ни разу не появлялся меж здешних скал такой человек, как этот старый наррабанец. Одежда из дорогих тканей, браслеты, оружие с драгоценными камнями на эфесах – все это откровенно издевалось над обитателями нищенского приюта, било их по глазам.

Это был дерзкий вызов. Весь облик старика, вплоть до кончиков лихо закрученных усов, его надменная стать, его твердая походка – все словно говорило: незнакомцу нет дела до того, что думают о нем эти человеческие обломки, глазеющие на него из-под натянутых на колья драных холстин, из землянок, вырытых у подножья скал, из пещерок на склонах.

Хозяева Гиблой Балки про себя уже решили: чужак обречен. И даже не потому, что нагло обвешался драгоценностями. Наррабанец, прямой и гордый, посмел войти туда, где люди забыли, что такое гордость.

Или она у них все-таки была – своя, «балочная»? И как раз она, а не только жадность, призывала расправиться с незнакомцем?

Гиблая Балка, уже затихшая перед закатом, начала оживать. Первыми из сумеречных теней, из щелей и нор выползли дети – страшные, как сама нищета, тощие, со старческими глазами. Женщины, взоры которых стыли от алчности, прижимались к камням, словно змеи, готовые ужалить, и у каждой в ладони было узкое лезвие или хотя бы камень.

Гиблая Балка впустила чужака – и сомкнулась за ним, отрезая путь назад.

А старый наррабанец и не оборачивался, не высматривал, куда отступить. Он шел неторопливо, не обращаясь ни к кому из глазеющих на него нищих, не задавая вопросов. И это спокойствие некоторое время хранило его.

Толпа двигалась позади и вокруг незнакомца, подобно крысиной стае, которая не сразу бросается на добычу, а приближается шажок за шажком, проверяя, насколько опасна атака. «Балочные» ждали, когда кто-нибудь первым поднимет на пришельца руку, разобьет эту ледяную корку выдержки и высокомерия.

И долго ждать не пришлось.

На пути наррабанца воздвиглась громадная фигура. Должно быть, в жилах мрачного громилы, вооруженного заржавленным тяжелым топором, текла кровь силуранского тролля. Некогда удар меча распахал его угрюмый низкий лоб. Полукровка выжил – но из-под страшного шрама теперь смотрели глаза, подернутые тяжелым дымом злобного безумия.

Толпа подалась в сторону: видно, этого страшного урода в Балке знали хорошо.

– Кто таков? – хрипло спросил тролль-полукровка, разглядывая пришельца. Он явно не считал опасным старика с его игрушечными узкими саблями.

Толпа, с почтительного расстояния внимая речам великана, решила про себя: вопрос ненужный. Какая разница, как зовут этот кусок мяса, увешанный драгоценностями?

Наррабанец твердо встретил мутный взгляд громилы и коротко ответил:

– Рахсан.

В этот миг исчез вельможа Рахсан-дэр. Остался воин Рахсан – седая голова и стальные мускулы, глаза орла и сердце барса.

Полукровка решил, что с него достаточно светской болтовни. Он хищно оскалился и взметнул над головой топор.

Старик не закричал, не кинулся прочь, как того ожидал жадно глазеющий сброд. Он лишь сделал шаг в сторону. Узкая полоса стали словно сама перетекла из-за пояса в руку и снизу вверх устремилась навстречу врагу.

Топор ухнул мимо, а вскинуть его полукровка уже не успел: сабля хищно и точно впилась ему в горло – и прянула назад.

Потрясенные нищие глядели, как сумасшедший тролль, выронив секиру и рухнув на колени, прижимает ладони к горлу и давится собственной кровью.

А его убийца резко обернулся, глянул на толпу остро и зорко, словно разом разглядел каждого по отдельности. Балочная шваль оцепенела под этим взглядом… Но когда же проклятый наррабанец успел выхватить вторую саблю?

Несколько мгновений стоял он, окунув клинки в закатные лучи, словно посвящая грядущий бой солнцу, а нищая рвань глядела на него так, словно он лишь мгновение назад появился в их владениях. Не старый дурень в золотых побрякушках – воин, опасный враг!

Растерянность перешла в страх, когда чужак вдруг запел. Негромко и однообразно завел он странный мотив, поймал ритм, все повторяя и повторяя одни и те же слова. Сабли медленно пришли в движение, их вращение вплелось в ритм песни, все ускоряясь.

С этими пляшущими полосами стали Рахсан двинулся на толпу. И ахнула, покачнулась грязная, вонючая, охваченная страхом стая, расступилась, дала дорогу…

Ненадолго, разумеется. Брошенный через голову бродяг камень не долетел до цели, упал у ног наррабанца – но снял чары.

Над толпой взметнулся вой, крик, проклятья. Над головой наррабанца взлетела увесистая дубинка. Рахсан, не прекращая пения, обернулся и ударом снизу вверх срубил, словно сухой сук, руку, держащую дубинку. Вторая сабля, грозно свистнув, заставила отпрыгнуть в сторону шуструю бабенку с ножом.

Пение продолжалось. Рахсан вертелся в кольце врагов, которое то сужалось, то почти распадалось. Воин понемногу, шаг за шагом, уходил дальше в ущелье. А голос продолжал сыпать в мерном ритме простые короткие слова, рассыпавшиеся вокруг, словно раскаленные угли. Враги шарахались прочь: заморский колдун творит неведомые чары!

А под ногами балочной рвани бился искалеченный бродяга-наррабанец, сбитый с костылей. Расталкивая тех, кто топтался вокруг него и по нему, калека пытался уползти прочь. Его пугало не то, что в драке его могли задавить. Нет, он в ужасе узнал звенящие над толпой ритмичные слова – «Черную радость», заговор, доводящий воинов до боевого безумия, когда на свете не остается ничего, кроме руки, клинка и рассекаемой вражеской плоти. А свои раны неистовый боец не считает… говорят, рубится даже мертвым!

А Рахсан пел и плясал под свист сабель, и толпа боялась навалиться на него скопом, потому что те, кто был рядом, видели смерть. Она отражалась алым на двух лезвиях!

Ущелье все выше вздымало стены вокруг человечьей стаи, обложившей воина, словно свора псов – матерого волка. Эхом отзывались в скалах резкие, рубленые слова боевой песни, они не терялись в воплях раненых и стонах умирающих.

Теперь нищие не смогли бы навалиться на Рахсана толпой, даже если бы захотели. Зато сверху, из пещер, в наррабанца полетели камни и ножи. Рахсан увертывался или отбивал «подарки» саблей – и пел, пел, пел…

Мир сузился до размеров ущелья, воин ушел в клинки и песню, почти забыв даже цель своего неистового прорыва.

К песчаным гиенам новомодные удары кистью! Рахсан не берег силы, бил всей рукой от плеча! Ослепляющий удар по глазам – чье-то развороченное клинком лицо – прыжок в сторону – мимо летит камень – удар по чьему-то животу – вопль врага…

Тренированное тело не подвело бойца. Подвели мягкие сапожки, надетые на праздник. Подошва скользнула по залитому кровью валуну. Наррабанец упал – и тут же его накрыла волна тел. Боевая песня оборвалась.

Крысой метнулась прочь от общей свалки тощая женщина с растрепанными волосами и горящими глазами. К груди, как ребенка, она прижимала узкую саблю. Нищенка поранила пальцы о лезвие, но даже не замечала этого. Драгоценных камней на рукояти ей хватит, чтобы навсегда покинуть Гиблую Балку… если она сможет унести добычу, если скроется отсюда… Потом еще надо суметь продать саблю, это будет трудно… но главное – выжить, удрать…

За ее спиной груда тел рассыпалась, поделившись на тела живые и мертвые. Рахсан явно относился к живым.

Он вырвался из дюжины цепких лап – и теперь, окровавленный, в растерзанной одежде, стоял спиной к отвесной скале. В левой руке его сверкала не покинувшая хозяина сабля, в правой бился и трепыхался мелкий тощий бродяга, которым воин прикрывал себя, словно щитом, от летящих камней.

Рахсан продолжал отбиваться от толпы – но больше не пел, а с песней ушел азарт, исчезло боевое веселье. Наррабанец внезапно осознал, насколько безнадежна его отчаянная попытка спасти дочь повелителя.

И в этот черный миг над Балкой пронесся далекий пронзительный вопль, такой яростный и гневный, что толпа невольно отхлынула от своей жертвы. И даже те, кто уже слышал крик горлана, вскинули руки в охранительном жесте и подумали о демонах.

А для наррабанца этот крик был последним толчком, чтобы остро и отчетливо почувствовать присутствие бога смерти. Почувствовать так же ясно, как трепыхающегося щуплого человечка в своих руках. Вот он, Гхурух: черная туша, запах разложения, длинные липкие щупальца тянутся к Рахсану…

Отступить? Броситься наутек?

Как бы не так!

Громко и внятно Рахсан посоветовал Гхуруху сделать со своими щупальцами нечто противоестественное.

И эхом откликнулся другой голос, грозный и властный:

– А ну, не трогать его!

Все разом обернулись к женщине, отдавшей приказ.

Рахсан поставил свой живой щит перед собой на землю, но держал пленника крепко.

– Беду на себя кличете? – яростно и напористо спросила старуха в ветхом балахоне. Откинутый капюшон открывал лицо, от которого непривычный человек поспешил бы отвести взор. Женщина была не просто слепа – чья-то жестокая рука вырвала ее глаза, и страшны были пустые багровые глазницы.

Эту старуху никто и никогда не называл королевой нищих, но если Гиблая Балка и считалась с кем-то по доброй воле, без угроз, то именно с нею.

– Кто из нас слеп – я или вы, стадо дурней? – напустилась она на нищих, слушавших ее в тревоге и смятении. – Не поняли до сих пор, что это колдун? А предсмертное проклятие колдуна – самое страшное, что есть по эту сторону Грани! Хотите, чтоб Балку выкосил мор? Хотите, чтоб ваше мясо при жизни гнило и с костей отваливалось?

По толпе пробежал недобрый шепот. То, о чем все переговаривались, выкрикнул седой усач с рожей горького пьяницы:

– Мы здесь и так не живем, а гнием! А у наррабанца – золото!

Женщина обернулась к говорившему так непринужденно и точно, словно была зрячей.

– Золото, Сивый Таракан? – переспросила она. – А часто в Гиблую Балку золото носят? Может, сюда каждый день придворные прогуляться заходят? Или через ущелье торговый путь проложен? – Голос старухи стал резок, как штормовой зимний ветер, он бил наотмашь: – Позарилась крыса на сыр в мышеловке! Сам сдохнешь – твое дело, а только не всем балочным бедолагам жизнь вконец опостылела. На других злые чары не приманивай!

Сивый Таракан хотел возразить, но стоящий рядом мужчина коротко, без замаха двинул его под дых. Спорщик согнулся вдвое от боли и больше в разговор не вмешивался.

– Он уже столько наших положил… – вякнул из-за чужих спин некто, преисполненный благородного мщения.

– И еще больше положит, – убедительно подхватила старуха. – Ты, Вшивый, хочешь следующим быть? Иди сюда!

Вшивый не хотел быть следующим. Он заткнулся со своим благородным мщением.

– Пусть уходит! – визгливо закричала из толпы какая-то женщина.

– С пустыми руками не уйду, – твердо ответил Рахсан. – Убьете меня – быть тут большой беде, верно сказала мудрая женщина. А если заставите меня уйти – вернусь. И быть тогда Гиблой Балке большим погребальным костром.

– Пусть он забирает девчонку, – властно бросила слепая старуха в толпу. – Королева прогневается… Нну, да боги нас уберегут!

– Откуда ты знаешь, что я пришел за девочкой? – насторожился Рахсан.

– А трудно догадаться? Люди говорят про пленницу наррабанских кровей. Уводи уж свое дитя… колдун.

Показалось или нет наррабанцу, что в последнем слове прозвучала насмешка?

Никто не остановил воина, когда тот, отшвырнув живой «щит», двинулся в глубь ущелья.

Проходя мимо старухи, Рахсан остановился и, не заботясь о том, что она его не видит, с глубоким почтением поклонился старой женщине.

* * *

– Хозяев нету, а дверь снимать не дам! – гневался управитель дома, за спиной которого маячили двое дюжих слуг. – Буянить тут всякие будут… Не велено!

– Ах, не велено? – задиристо отозвался Нургидан. – А вот мы сейчас велим, так сразу будет велено!

И сделал шаг вперед.

Слуги попятились перед юношей с отчаянными зелеными глазами. Да, они были выше его ростом и шире в плечах, но… что с них взять! Не бойцы. Рабы.

– Снимай дверь, ребята! – скомандовал Нургидан мятежникам, растерянно толпившимся у крыльца.

Дайру только головой покрутил, слыша, как его друг покрикивает на бунтарей.

Нургидан только по дому работает вполсилы. А в любое лихое приключение бросается с радостью и азартом. Драка так драка, погоня так погоня, осада так осада! И плевать, что его физиономия запомнилась всей улице. Разошелся, глаза сверкают, голос звенит. Мятежники вокруг него крутятся, каждое слово ловят, даже те, кто гораздо старше. Рамбунш-главарь посматривает доброжелательно…

Дайру попробовал урезонить приятеля, но тот глянул с недоумением: мол, о чем разговор? И вернулся к завалу.

А завалы с обоих концов улицы выросли быстро, словно в сказке. И костры полыхают…

Дайру стоял у крыльца, проклиная хромоту: пользы от него было мало, хоть он и помогал громоздить друг на друга двери, широкие столы, пустые сундуки.

Хозяева всего этого скарба с ужасом глядели в окна на то, как распоряжаются их имуществом эти страшные в своем отчаянии люди.

Ни один дом не был ограблен. Рамбунш поклялся убить своей рукой того, кто позарится хоть на кроху чужого, кроме мебели для завала. И, разумеется, кроме оружия. Нашелся даже арбалет со связкой стрел. Еще один арбалет беглецы притащили с собой, и Рамбунш поставил по стрелку на каждый завал.

Сумерки сгущались, пламя костров стало ярче, плясало злыми языками.

– Они скоро будут здесь, – сказал Рамбунш Нургидану. – Командуй здесь, а я пойду на второй завал. Они будут напирать с двух сторон. Держи оборону до ночи, парень.

– Удержу, – пообещал Нургидан, ничуть не удивившись тому, что оборонять улицу доверено именно ему.

Алмазные не спешили. Они прочесывали город – дом за домом, улицу за улицей. Иногда сминали и разносили в клочья стайки мятежников. И только здесь, на Сквозной улице, они столкнулись с попыткой серьезного сопротивления.

Наемники остановились, озадаченно глядя на сооружение, что воздвиглось перед ними.

Нургидан перехватил поудобнее факел, наскоро сделанный из сосновой доски, и ловко взлетел на вершину завала. Дайру дернулся было его остановить, но опоздал.

– Эй, вояки, далеко ли бредете? – с вызовом крикнул Нургидан вниз – туда, где в тени домов стояли враги.

Да, враги – хоть еще недавно ученик Охотника беспокоился только о завтрашних испытаниях и плевать хотел на беспорядки в городе. И даже злился на мятежников: мол, нашли время заварушку устраивать!

Нургидан отдавался каждому чувству, каждому переживанию целиком, до последней капельки души, и раз уж он оказался в стане бунтарей – ну, держись, Алмазные!..

– Мы-то уже дошли, – ответил парню командир наемников. – Да и тебе, щенок, некуда бежать. Считай, я тебя уже арестовал.

– Меня? Ты? – вежливо удивился Нургидан. – И много там таких, как ты?

И юноша тем же учтивым тоном пустился вывязывать сложные узоры запутанной родословной командира Алмазных, скороговоркой указывая, какие именно черты унаследовал наемник от каждого из этих неуважаемых людей и неприятных существ. Это продолжалось до тех пор, пока один из солдат не вскинул без команды арбалет. Тут наглый юнец оборвал приветственную речь и с хохотом ссыпался с баррикады.

«Эх, надо было нам на балконе прятаться!» – взвыл про себя Дайру.

* * *

Нож в руке – и уже иначе смотришь на мир!

Нитха не сменяла бы свой трофей, добытый у заснувшей Щуки, на кошель золота. Пусть теперь попробуют встать у нее на пути!..

Но боги родного Наррабана и в заморских землях берегли свою непутевую дочь. Путь от крыльца до калитки девочка проделала без помехи.

Вот тут удача кончилась. Пока девушка возилась с тугим засовом, на крыльце показалась одноглазая старуха, всплеснула руками, бросилась через двор к пленнице.

Ободрав руки о ржавое железо, беглянка вырвала засов из скобы, выскочила со двора, толкнула калитку назад.

Калитка почти сразу вновь распахнулась под рукой старухи. Но Нитха даже не обернулась к преследовательнице, потому что перед нею стоял Рахсан-дэр.

Да-да, Рахсан-дэр, неизвестно как появившийся в этом проклятом месте!

Одежда изорвана. Весь в крови – дай боги, чтоб в чужой, не в своей! В руке сабля, вторая исчезла неведомо куда. А взгляд такой, что даже у тигра-людоеда отнялись бы лапы от ужаса.

Неизвестно, что привело одноглазую старуху в Гиблую Балку, но уж явно не глупость. Калитка тут же захлопнулась, с той стороны загремел засов.

Рахсан-дэр не обратил внимания на бегство старухи. Он не спускал с девочки тяжелого, напряженного взгляда. И Нитха, шагнувшая было навстречу, остановилась, налетев на этот взгляд, словно на вскинутый воином щит.

– Нитха? – выдохнул Рахсан-дэр хрипло и мучительно.

Впервые он назвал ее так. Наррабанка сразу догадалась, что означает этот вопрос, и поняла, какой отражается она в этих темных глазах.

Растрепанные волосы. Царапины на лице и руках. Разорванное на бедре платье…

Воин Рахсан с боем пробился на выручку к Нитхе, чтобы спасти ей жизнь. А вельможа Рахсан-дэр спешит узнать, не утратила ли дочь Светоча честь!

Принцесса оскорбленно вскинула голову и ледяным тоном отчеканила:

– Нитха-шиу!

Старый наррабанец судорожно вздохнул.

Гиблая Балка смотрела на этих двоих – из-за валунов, из трещин скалы, из-за облетевших кустов можжевельника, из жалких шалашей, что сейчас казались необитаемыми. Смотрела и изумлялась. Грозный воин-чародей, который только что яростью и сталью пробился сквозь их лютый мир, вдруг словно разом обессилел. Опустился на землю, точно его ноги не держали…

Нитхе стало стыдно. Этот человек пришел, чтобы ее спасти. По пути, наверное, рубился с целой толпой…

Как и всегда, когда хотелось сделать наставнику приятное, девушка принялась выискивать в памяти подходящее высказывание кого-нибудь из древних мудрецов. (Она не подумала о том, насколько несвоевременным было это занятие посреди враждебного царства нищих.) Ага, вот это подойдет…

– О Рахсан-дэр, ведь в «Ожерелье мудрых изречений» говорится: «Не защитят женскую честь ни клинки, ни стрелы, если не хранит ее незримая кобра добродетели и…»

Цитата осталась неоконченной, потому что старик поднял к девушке лицо. По впалым щекам, смывая кровь и грязь, текли слезы.

– Эсми… – негромко выдохнул старый наррабанец, – эсми саи…

Нитхе показалось, что ее подвел слух. Неужели ее чопорный, сдержанный, фанатично соблюдающий традиции наставник действительно произнес эти слова?

«Деточка… деточка моя…»

* * *

– Впереди улица, с двух сторон перекрытая завалами, – предупредил Шенги, не убирая левой руки с талисмана на груди. – Возле завалов – Алмазные, в осаде – полсотни мятежников.

– Погоди, я сам угадаю… Твои паршивцы, конечно, за этими завалами, среди бунтарей? – негромко и сердито спросил Лауруш. Если бы гром умел разговаривать шепотом, это звучало бы именно так.

Шенги промолчал с таким виноватым видом, словно это именно он спутался с мятежниками.

– Теперь понимаешь, почему я не хочу допускать до испытаний твоих драгоценных деточек, дракон их сожри? Будем надеяться, что Алмазные их не запомнили!

Будь на месте Лауруша кто-то другой, Шенги продолжал бы скромно молчать. Но Главе Гильдии не лгут, а если это еще и твой учитель…

– Лауруш, тут такое дело… Мне талисман показывает мир, словно карту, а на карте – маленькие человеческие фигурки…

– Да, ты говорил.

– Как раз когда я просматривал улицу, Нургидан за каким-то демоном влез на завал. Я не слышал, что там происходило, но готов об заклад биться, что мальчишка не молчал. Ну, не умеет он молчать в серьезных передрягах!

– Ясно… И вряд ли он послал стражников помолиться в ближайший храм, верно?

– Насколько я знаю Нургидана, он послал их значительно дальше.

– И ты еще не удрал на все четыре стороны от этих деток?

– Ну, ты же как-то терпел нас с Ульнитой! Помнишь, мы с ней на спор в дворцовый сад залезли?

– Да уж не забуду! Ваше счастье, что не попались, а то бы и выручать вас не стал!

– Не стал бы? А когда мы прежнему Главе Гильдии напустили полон дом пиявок-вонючек?..

– Не напоминай! Мне это обошлось в две Черные Градины! И я у старого Шаушура чуть ли не в ногах валялся, чтобы он согласился их взять!..

– Нам с Ульнитой очень, очень не нравилось, как Шаушур с тобой разговаривал!

– Ну, грубоват был, зато умная голова. А вы, наглые молокососы, совсем были к старшим без уважения! Выдрать бы тебя тогда, да рука не поднялась!

– Вот и у меня не поднимается. Потому что не ученики, а сокровище! Умные, смелые…

– Да вижу… Глаза бы не глядели… Ладно, пошли выручать твое сокровище. Ты, как я понимаю, не с пустыми руками идешь?

– Почти с пустыми. Мерцалочку прихватил.

– Ну и держи ее при себе, не вытаскивай. Не хватало нам кого-нибудь из стражи слепым сделать.

– Сам не хочу. Но больше ничего не было под рукой.

– У тебя под рукой учитель, с ним не пропадешь. Гляди!

То, что лежало на ладони Главы Гильдии, больше всего походило на обломок темного гранита с острыми сколами граней. Но Шенги не обманулся. Он изумленно и весело присвистнул:

– Сами законы пишем, сами нарушаем?

– А иначе какой интерес быть самым главным? – ответно ухмыльнулся Лауруш.

Вообще-то не он составлял список того, что запрещено приносить из-за Грани в Мир Людей. Он лишь дополнил этот список, потому что Подгорный Мир скрытен и опасен, много тайн бережет он от чужаков.

И чуть ли не половина списка – растения и минералы, одурманивающие человека и делающие его своим рабом. Как и скромный камешек, на котором сошлись сейчас взгляды двух Охотников.

– Это здешний трофей, аргосмирский, – объяснил Лауруш. – Прибегает ко мне недавно напарница Джарины… ну, молоденькая, недавно из учениц, забыл, как ее зовут. И говорит: мол, на постоялом дворе пришлый пролаза предлагает всем подряд купить «дурной гранит».

– Вот наглость! – ахнул Шенги.

– Не наглость, а глупость. Этот недоумок рассказал нашим парням… ну, когда его потрясли как следует… что свой костер обложил камешками, чтоб пожара не наделать. Подышал дымком, хорошо ему стало. Дай, думает, продам камешки, пусть и другим хорошо будет…

– От этих пролаз, – с чувством сказал Шенги, – одни хлопоты и несуразица… Стало быть, сейчас ты хочешь… угу, можно. С одного разочка ничего худого воякам не будет. Только нужен огонь… да, верно, там костры… – Тут Шенги помрачнел. – А мы-то как? Или прикажешь нам не дышать?

– Учи, сынок, учи старого дурня уму-разуму, – кротко отозвался Лауруш. – Я ж сроду за Гранью не бывал, про «дурной гранит» ничего не знаю, противоядием не запасся…

– Ну, прости, ляпнул… – виновато хмыкнул Шенги.

Учитель протянул ему длинный черный корень, похожий на высохшую змею.

– Все не жуй, оставь своим молокососам.

– А то я собирался эту гадость целиком слопать! – передернулся Шенги. Он отломил кусок корня и с явным отвращением стал его жевать.

* * *

Хашуат Горячая Голова из Рода Аджудек, был, вопреки своему имени, человеком сдержанным и осмотрительным.

Откуда ему знать, сколько озлобленных, затравленных, готовых на все мятежников засело на Сквозной улице? Вон какой завал отгрохали! А у Хашуата под рукой всего два десятка! Правда, солдаты умелые, обученные, но это не значит, что командир должен зря подставлять их под стрелы уличных бунтарей! Арбалеты у этой мрази уж точно имеются. Вон у одного из наемников в щите засел болт!

Зачем идти в тупую баранью атаку, если можно подождать, когда от Тележной улицы подойдут еще два десятка? Правда, они не спешат, проверяют каждый дом, но уж до темноты точно успеют.

А пока Хашуат послал один из десятков в обход на другой конец Сквозной улицы. Как и следовало ожидать, там тоже красовался завал. Наемники перекрыли осажденным пути отхода и принялись ждать подкрепления. Четыре десятка Алмазных – это уже сила, которая без труда размечет жалкий завал и перевяжет бунтарей, словно кур на рынке. А он, Хашуат, лично отрежет одному сопляку его чересчур длинный язык…

Голос одного из наемников отвлек командира от мстительных мыслей:

– Господин, тут двое прохожих…

Неуверенный тон воина удивил Хашуата и остановил готовые было сорваться с губ слова: «Так вязать их!..»

– Кто такие? – спросил он сдержанно, без грубости. И тут же похвалил себя за учтивость, потому что один из прохожих, массивный и седоусый, без всякого страха подошел к нему и представился:

– Лауруш Ночной Факел из Семейства Вилиджар, Глава Гильдии Подгорных Охотников.

А спутник старика, улыбнувшись, поднял в приветственном жесте страшную лапу – черную, когтистую, покрытую чешуей… ну, этому и представляться не надо!

Хашуат вежливо назвался в ответ.

– Что, много сегодня работы Алмазным? – поинтересовался Лауруш.

– Да, веселый выдался праздничек… А что заставило господ покинуть дом в такой скверный вечер?

– Ищем пропавших учеников, – ответил Лауруш честно, но не стал вдаваться в подробности.

– А-а, понятно. Удачи вам. Но по Сквозной улице не пройдете. Видите, что творится?

– Видим. Похоже, намечается сражение?

– Ну, какое там сражение… – поскромничал Хашуат. – Размечем этот сброд… Правда, завал у них крепкий и костры горят! – спохватился он, вспомнив, что говорит с людьми, запросто вхожими во дворец.

Командиру захотелось произвести впечатление на тех, кто может завести с королем беседу о событиях на Сквозной улице. Хашуат приосанился и крикнул в сторону баррикады:

– Эй, мятежные псы! Советую сдаться. Обещаю жизнь и королевский суд.

И тут же пожалел о своих великодушных словах, потому что на гребне завала возник тот языкастый гаденыш. Небрежно опираясь на венчающий баррикаду шкаф, он радостно проорал в ответ:

– Пускай тебе шлюхи в борделе сдаются, собака ты наемная!

Стоящий неподалеку арбалетчик не сдержался, выстрелил без команды. Но горластый щенок оказался на редкость проворным: распахнув дверцу шкафа, встретил ею болт, как щитом. Конечно, дверца была пробита насквозь, но стрела, потеряв цель, упала где-то за баррикадой. Судя по хохоту с той стороны, никто не пострадал.

– Идиот! – выдохнул Шенги.

Командир Алмазных с удивлением заметил, что Охотник побледнел.

– И верно, идиот, – согласился Лауруш. – Вот я его сейчас!..

Глава Гильдии нагнулся, нашарил на земле камень и швырнул его в сторону баррикады. Ну, со старика какая уж точность, какая сила броска… промахнулся по наглецу, угодил камнем в костер. Но юнца этот бросок испугал почему-то больше, чем арбалетный выстрел. Не огрызнулся, не швырнул ничего в ответ – опрометью бросился вниз.

– Ничего, – повторил Хашуат. – Сейчас подойдет подкрепление…

И умолк. Говорить почему-то не хотелось. Хотелось лениво глядеть на сгущающиеся сумерки, на темные стены домов и на баррикаду, которая почему-то не казалась уже враждебной.

От костра еле заметно расходился тонкий, мягкий аромат. Должно быть, в огонь попала доска из какого-нибудь заморского дерева.

Так хорошо было сидеть и глядеть издали на огонь… Лицо Хашуата обмякло, расцвело доброй, простецкой ухмылкой. Командир не глядел сейчас на лица своих солдат, иначе увидел бы на всех физиономиях такие же нелепо-блаженные улыбки.

Лауруш переглянулся с Шенги и громко сказал:

– Хорошие мы люди, верно?

Ответом было дружное, сердечное бормотание Алмазных.

– А по ту сторону завала – тоже хорошие люди, – продолжал Глава Гильдии. – Только им там плохо и страшно.

Эти слова бесконечно огорчили Хашуата. Он уже почти забыл, что там за люди такие, за этим завалом. Но разве можно допустить, чтобы в такой чудесный вечер кому-то было плохо и страшно?

Пока командир стоял и переживал, солдаты, ухмыляясь до ушей, двинулись к завалу. Хашуат, сообразив, что отстал от своих замечательных воинов, побежал следом.

Из-за баррикады не летели ни стрелы, ни камни, чему Алмазные совсем не удивились.

– Эй, друзья! – крикнул Лауруш. – Мы идем к вам, встречайте!

Ответом были радостные крики с той стороны.

Хашуат уже ничего не понимал и не хотел понимать. Его десяток дружно разбирал завал. А с той стороны эту дурацкую преграду разносили славные, симпатичные люди, к которым Алмазные спешили упасть в объятия.

Последняя доска отлетела в сторону – и недавние мятежники смешались с сияющими наемниками. Мужчины хлопали друг друга по плечам, женщины целовали всех, кто был рядом. Слышались несвязные речи, всхлипывания, счастливые охи и ахи.

На другом конце Сквозной улицы второй десяток перебрался через баррикаду, которую уже никто не охранял. На ходу вытаскивая мечи, наемники бегом бросились на ошалевшую толпу. Добежали, принюхались, побросали оружие и присоединились к всеобщему братанию.

Командира Алмазных переполняла радость, в сердце билась любовь ко всему миру. Это были лучшие мгновения в жизни Хашуата. Он огляделся, ища, на кого бы выплеснуть отчаянное желание сделать что-то хорошее.

Рядом Лауруш и Шенги запихивали что-то черное в рот тому славному, остроумному юноше, который недавно так позабавил Алмазных. Стоящий рядом белобрысый парнишка уже что-то жевал. Это зрелище навело Хашуата на очень своевременную мысль: что за праздник без еды? И конечно же, без выпивки!..

– Эй, аргосмирцы! – заорал командир наемников. – Есть рядом таверна? Угощаю всех!

Ух, какая буря восторга взметнулась в ответ на эти золотые слова!..

Таверна обнаружилась за поворотом. Правда, она была заперта, но долго ли выломать дверь тем, кто только что в щепки разнес баррикаду.

В трапезной оказалось много гостей… ах, они боялись расходиться по домам, решили здесь заночевать? Вот чудаки! Неужели кто-то в этом замечательном городе обидел бы их?

Хашуат повторил выступление, которое недавно имело бурный успех:

– Угощаю всех!

Хороший человек трактирщик заявил, что скорее сдохнет в собственном погребе, чем даст этой чокнутой банде хоть глоток без платы вперед.

Чокнутая банда удивилась: как можно думать о деньгах, когда всем так хорошо?!

Хашуат сделал то, что подсказала ему танцующая душа: сорвал с перевязи свою командирскую бляху и заорал:

– Даю в залог! Тащи вино!

Трактирщик цапнул бляху и помчался исполнять приказ веселых господ.

И завертелась пьянка – отчаянная, безумная, где не велся счет кувшинам, где глотки были сорваны в песнях, а ноги и рады бы проплясать подметки до дыр, да не плясалось… и дурманил мозги хмель, и темная пелена застила все перед глазами… Так и заснула на полу трапезной вся перепившаяся орава – и горожане, и наемники, и даже трактирные слуги.

А наутро ни Хашуат, которого мучило похмелье, ни оба его десятка, страдавшие не меньше командира, ни трактирщик, который не хотел влезать в чужие неприятные дела, – никто не мог вспомнить, кто из собутыльников пьянствовал тут со вчерашнего утра, а кто вечером пришел вместе с солдатами со Сквозной улицы…

* * *

– А вот мне очень, очень интересно, как ты, учитель, будешь объясняться перед королем за всю эту заварушку?

– Я?! Объясняться?! – громогласно изумился Лауруш. – Сынок, ты о чем? Должно быть, среди мятежников оказался колдун… Лучше спроси талисман, нет ли рядом стражи!

– И нет ли рядом Нитхи… – грустно уточнил Шенги.

* * *

– Ничего подобного никогда не случается с воспитанными, скромными, послушными девушками, да хранят их боги на радость родителям и будущим мужьям! Они не шляются по улицам в одиночку, они не дают никому возможности себя украсть – слышишь, о нечестивица, да ужалит тебя… пчела! – В последний миг Рахсан-дэр смягчил проклятие.

Юная «нечестивица» угрюмо глядела себе под ноги и не возражала ни словечком.

Гиблая Балка с неохотой разжала когти и выпустила чужаков. По пути Нитха, в чьих распахнутых потрясенных глазах отражались мертвые тела, оценила, сквозь какую битву прошел ее наставник, спеша к ней на выручку. Девушка чувствовала себя виноватой и смиренно принимала выговор.

– И недаром мудрый Эрхи-дэр в своем труде «Устремление к благому» говорит: «Не привьешь девице благонравие, если нет в ней желания быть совершенной и чистой, ибо наказания воспитывают лишь привычку к внешнему соблюдению благопристойности, но не зажигают в душе теплого, мягкого света…»

С каждым словом, оброненным в вечернюю тишину, старик все острее чувствовал свое бессилие. Зачем он все это говорит? Какое дело Нитхе до Эрхи-дэра? Пытаться воспитывать девочку изречениями давно умерших людей – все равно что, стоя на берегу реки, проповедовать рыбке, пляшущей в сверкающих струях. Нитха живет своей жизнью, а он, Рахсан-дэр, отчаянно пытается сделать так, чтобы эта жизнь… ну, пусть не была достойна высокого происхождения юной госпожи, но хотя бы не позорила дочь Светоча.

Но зачем веселой и смелой рыбке пыль древних фолиантов?..

Тот, кто недавно был воином, двумя саблями очертившим вокруг себя кольцо смерти и кощунственно поносившим самого Гхуруха, сейчас ощутил себя замшелой развалиной, скучным занудой.

А под этим чувством пряталось душевное смятение: а готов ли он, Рахсан-дэр, достойно служить своему повелителю?

Да, боги сберегли дочь Светоча. Но если бы это было не так… если бы над девочкой надругалась орава грязных нищих… он, доверенный посланник правителя Наррабана, обязан был бы своей рукой подарить принцессе смерть. Избавить ее от душевных страданий, а высокий род Светоча – от позора.

У вельможи не было сомнений в том, что этот поступок был бы благородным и единственно верным… но смог бы он его совершить? Рахсан-дэр этого не знал – и лишь истово благодарил богов за то, что они не поставили его перед страшным выбором…

В сгустившихся сумерках из-за поворота вышли четверо. Рахсан-дэр замолчал, положил руку на рукоять сабли: встреча на пустой, словно вымершей улице могла оказаться не к добру. Но молодые глаза Нитхи оказались зорче. Девочка радостно взвизгнула, бросилась вперед, на бегу откинув назад руки, словно ласточка крылья. Добежала, уткнулась лицом в грудь одного из встречных прохожих. Рахсан-дэр тоже прибавил шагу, на ходу подняв руку в приветственном жесте.

Теперь он узнал всех четверых, он рад был их видеть… но почему к радости примешалась горечь? Почему больно видеть девичью головку на груди Шенги? Почему тягуче, тяжело отзывается в сердце вид когтистой лапы, ласково опустившейся на плечо Нитхи?

В полудетском поступке девочки не было ничего дурного, даже по старым традициям Наррабана: ведь наставник – это почти отец!

Но разве он, Рахсан, не наставник Нитхи?

Почему же при виде Шенги девочка счастливо завизжала, помчалась навстречу, бросилась на грудь… а его, Рахсана, встретила цитатой из сборника древних изречений? А ведь он шагал по своей и чужой крови, чтобы ее отыскать…

Что же сейчас говорит в его душе? Неужели зависть?

Да. Зависть.

Он, Рахсан-дэр, гордость наррабанского двора и друг Светоча, чувствовал себя сухой веткой саксаула, годной лишь в костер. Судьба повелела ему пережить своих детей и не оставила в утешение внуков. Теперь все, что есть у него в жизни, – чужая девочка, ставшая родной.

Рахсан-дэр, не познавший ревности в молодые годы, сейчас ревновал ребенка, который доверчиво ластится к другому учителю! Как это нелепо, как смешно!

А почему он все еще называет Нитху девочкой? Она уже достигла возраста невесты… Похоже, для него она останется ребенком даже когда выйдет замуж…

И еще старый наррабанец понял твердо и без сомнений: если бы даже Гиблая Слобода осквернила это юное тело и смешала с грязью добрую славу рода Светоча, все равно не сумел бы он убить Нитху. Просто не поднялась бы рука.

Ай, Рахсан, Рахсан, скверный пес своего господина, что делает с тобой твое бедное, глупое, старое сердце?..

* * *

Каким уютным кажется дом, когда за стенами сгустился мрак и звенит оружие патрулей! Пусть это и не твой дом, но тебя в нем ждет радостная встреча, ужин и постель…

Лауруш и Шенги осмотрели опухшую ногу Дайру. Любой Подгорной Охотник – отличный лекарь, только снадобья у него не совсем те, какими пользуют своих пациентов целители из Мира Людей.

Лауруш принес горшочек с густой, как мед, черной жидкостью и заявил:

– Да не окажись у меня в доме желчи ежа-визгуна, я бы решил, что наши гильдейские вконец перестали уважать своего Главу!

Лодыжка Дайру была намазана целебной желчью и туго перетянута чистыми полосами ткани. После этого оба Охотника заверили кривящегося от боли юношу, что если к утру он не сможет плясать, то они впредь разрешат называть себя пролазами.

Пока внимание старших было сосредоточено на Дайру, Нургидан быстро, с волчьим аппетитом проглотил ужин, пробрался в комнату, где предстояло ночевать, улегся на соломенный матрас и уткнулся носом в стену. Он совсем не горел желанием узнать, что думают учитель и Глава Гильдии о подвигах доблестного защитника баррикады.

Нехитрый план сработал. Когда Шенги помог умытому и накормленному Дайру подняться в комнату, отведенную для учеников, он обнаружил, что Нургидан уже мирно спит. Ну, что прикажете с ним делать? Не будить же! Шенги подложил под больную ногу Дайру свернутое одеяло и ушел к себе, причем ученик попросил его не прикрывать дверь – иначе, мол, будет душно.

Тем временем Нитха умылась, поела, пожелала доброй ночи Рахсан-дэру (который увлеченно беседовал с Лаурушем о событиях этого безумного дня), взяла свечу и пошла наверх.

«Женская половина» была рядом с комнатой, где ночевали напарники. Когда Нитха проходила мимо приоткрытой двери, ее остановил негромкий оклик:

– Эй, поди сюда! Только тихо…

Нитха вошла в маленькую, с низким потолком комнату – ту самую, из которой не так давно они подслушивали разговор учителя с Главой Гильдии.

– Ну, чего тебе?

– Тихо, верблюдица, разбудишь Нургидана… Поухаживай немножко за больным, не развалишься! Я тебя ждал: знал, что с огнем пойдешь… Поставь свечу вот сюда, на пол, возле моей подушки. Сама и без света доберешься к себе.

Девушка склонилась над напарником, лежавшим на соломенном матрасе на полу.

– Держи, только пожар не устрой… Что еще?

– До потолочной балки дотянешься? Я на ней спрятал ту рукопись, за которой охотятся воры.

Не без труда девушке удалось снять с балки сшитые вместе пергаментные страницы. При этом она едва не расчихалась от поднявшейся пыли.

– Что это ты выдумал на ночь глядя? Лучше спи, завтра испытания!

– Не усну, пока не узнаю, что в ней такого особенного, в этой рукописи.

Нитха не стала спорить: иногда Дайру был еще упрямее, чем Нургидан. Она направилась к двери, но у порога остановилась.

Да, сегодня Нитха пережила столько приключений, сколько мирной домоседке хватило бы на всю жизнь. За опасными событиями забылось короткое переживание, совершенно новое, неизведанное. Словно злой ветер занес сором маленький, едва пробившийся родничок. Но ветер утих – и звонкая вода вновь пробилась на свет.

Нитха уже не думала про Гиблую Балку, про горлана, хищно падающего с неба, про двух братьев-насильников, которым они с Тхаи дали отпор. Сейчас она была полна одним воспоминанием: сильные руки, обняв, поднимают ее над землей… крепкие губы прижимаются к ее губам…

Тайна стояла в горле и просилась на язык. С Нитхой случилось такое… такое… а никому и не расскажешь! Не Рахсан-дэру же!..

Дорого бы Нитха заплатила сейчас за возможность посекретничать со своими сводными сестрами, хотя дома, в Нарра-до, она с ними не очень-то дружила. Но сестры были далеко. И ни одной подруги, вообще ни одной женщины, которой можно было бы доверить тайну!

Из близких людей – только эти парни, которые ей как родные братья…

Искушение оказалось сильнее Нитхи. Она обернулась и загадочным, очень значительным тоном поведала:

– А я сегодня целовалась со Щеглом!

(Она и не заметила, как «он меня поцеловал» превратилось в «мы с ним целовались»…)

«Родной брат» отвел взгляд от рукописи и хладнокровно спросил:

– Да? И почему об этом до сих пор не объявили на городской площади? Прячут правду от народа?

Юная наррабанка обиженно вскинула голову, что-то прошипела сквозь стиснутые зубы и вышла из комнаты.

Родные братья, да? Близкие люди, да? Нитха, можно сказать, разом повзрослела… а они… они… Один дрыхнет, как сытый крокодил в тине! Другой уткнулся в дурацкий пергамент, да еще шуточки шутит! Никому нет дела до бедняжки Нитхи! Никого не заботит ее судьба! Если Щегол этой ночью ее похитит – они и пропажи не заметят!..

Но девушка слишком плохо думала о напарниках.

Едва из темного коридора донесся злой хлопок ее двери, как Нургидан произнес ясным, совершенно не сонным голосом:

– Я как чувствовал, что этому Щеглу придется ноги выдернуть. Он у меня до последнего костра забудет, как и зачем люди целуются!

А Дайру, не отрывая глаз от выцветшей чернильной вязи на пергаменте, отозвался мечтательно:

– Жаль, он живет не в Издагмире! Я бы его познакомил с Витудагом, господином моим дорогим! А потом бы со стороны любовался, как они друг друга изводят… Ну, ничего, я для этого наглого ворюги и в столице придумаю что-нибудь приятное…

8

Подумаешь, ночь! Подумаешь, лес! Толстого лавочника пугайте лесной чащей, а не разбойничьего атамана! А что лес полон зверья, так пусть это зверье держится подальше от Шершня, не то живо узнает, кто тут самый грозный хищник!

Хуже было другое: Шершень заблудился. Да, бывал он в здешних местах, но давно, почти мальчишкой!

Совался с подсказками Ураган – чародей, живущий в глубине души разбойника. Он, видите ли, тоже посещал когда-то эти места… Шершень отвел душу, крепко облаяв мага: тот не был на здешнем побережье больше семисот лет! А туда же, советовать берется!

Ныло плечо, в которое угодил камень. Болели три пальца на левой руке – хотя, кажется, Шершень не сломал их, когда перехватывал дубинку, а только ушиб…

Наконец Шершень сдался. Влез на нижнюю ветку разлапистого граба, удобно привалился спиной к развилке сучьев, уперся ногами в ствол, повыше поднял воротник куртки, закрыл глаза и расслабился. Матерый разбойник ценил короткие минуты отдыха умел быстро восстанавливать силы.

Проснулся Шершень, когда только-только начало светать. Ветерок, пробившийся сквозь листву, принес запах моря. Оглядевшись, разбойник довольно присвистнул: из черно-зеленой путаницы ветвей краешком проглядывала скала с зубчатой, нервной вершиной – словно дракон откусил от нее кусок.

Шершень все-таки вышел к Кружевной бухте!

Вот только рука крепко болит, побери ее демоны! Пальцы посинели, распухли… Ладно, ему не на лютне играть! Заживет!

Спрыгнув наземь, Шершень нырнул в холодные, росистые волны листвы. Здесь лето еще не желало слышать о том, что осень за морем уже седлает своего рыжего коня.

Пробиваясь к приметной «укушенной» скале, разбойник вдруг ощутил, что в его душе пошевелился, давая о себе знать, дух древнего чародея.

«Атаман, поговорим, пока мы вдвоем…»

– Раз атаманом величаешь, значит, что-то тебе от меня надо, – весело ответил вслух Шершень, обеими руками разводя перед собой гибкие ветви орешника.

«Надо, – с неожиданной серьезностью отозвался Ураган, не обратив внимания на приятельское поддразнивание. – Очень надо, чтоб ты поразмыслил, за какое серьезное дело мы беремся. Если этот мальчишка-раб и в самом деле успел прочесть рукопись…»

– Да помню я, помню, – хохотнул разбойник. – Да разве ж я против? Вот на Аргосмир пиратов натравим, а там можно и мальчишку изловить. Я в жизни много чего пробовал, а вот колдуном еще не бывал, да и мир завоевать как-то не довелось. Занятно будет попробовать, всемером-то… может, про меня еще в летописях напишут!

«Всемером… я к этому и веду. Мы с тобой сразу нашли общий язык, мы друг друга понимаем, вдвоем мы сумеем вершить великие дела. Но зачем нам истеричка и дура Орхидея? Зачем нам подлец Фолиант?»

– А куда их денешь? Они в моих друзьях прочно засели, как клещи в собачьей шкуре.

«Ты, наверное, еще не проснулся? – мягко укорил Шершня голос изнутри. – Я же сказал: вдвоем мы сумеем вершить великие дела!»

– Но куда же… а-а!

«Понял?.. Ну, если хочешь, ставь себе Красавчика на память о былом. Все равно нам понадобится исполнитель для мелких поручений. А те двое… это просто! Здесь же, у тебя под ногами, есть нужные травки. Щепотку им в еду…»

– Ты мои мысли читать умеешь? – перебил мага Шершень.

«Нет. Слышу лишь то, что ты произносишь вслух…»

Пожалуй, на этот раз Ураган не лгал. По пути с острова Эрниди шайка пару раз попадала в передряги. Подавать голос было нельзя, и атаман молча взывал к Урагану: мол, подскажи, тертый прохвост, что бы ты сейчас сделал? Но ответа не было…

– Не умеешь, стало быть… жаль, жаль… Не прочитаешь, стало быть, что я о тебе, паскуде, думаю. Придется хорошее утро поганить помоечными словами.

«А если без помоечных слов? – невозмутимо отозвался чародей. – Если помягче?»

– Если помягче, Ураган, то ты сукин сын и гад последний!

«Успокойся…»

– Да твое счастье, сволочь ты древняя, что тебе нельзя в ухо дать! – От ярости Шершень неловко перехватил нависшую над лицом ветку, та хлестнула его по щеке.

«Ругайся сколько хочешь, но подумай над тем, что я сказал. И умоляю тебя во имя всех богов: будь осторожен! Есть сядешь – первый кусок кинь бродячей собаке! Спать ляжешь – под одеялом свою куртку приладь, будто спящий лежит, а сам в другое место ночевать иди. Доверяй только мне, у нас одно тело на двоих, мы должны его беречь…»

– Да какого демона…

«А как бы ты думал? Сейчас Орхидея нашептывает Лейтисе то же самое, что я говорю тебе. Подлец Фолиант тоже не молчит, но ему сложнее, потому что Недомерок – дурак. Я-то сделал ставку на то, что ты соображаешь быстрее твоих дружков. Неужели я ошибся?»

– Ваш гадючий клубок из Кровавой крепости может друг друга перекусать и сожрать. Оно и понятно. Нас бы четверых запереть на пятьсот лет в одной камере, так и у нас бы яд с клыков закапал. Но с нами такого не было. Мы из разных бед друг друга выручали, надо будет – Серой Старухе шею свернем! Лейтиса мне была как мать… ну, помолодела – стала как сестра. Парни – как братья родные…

«Знаешь, на кого ты похож? На сопляка Айсура, который то храмы поджигает, то становится в красивую позу и произносит речь о своих благородных чувствах. Он еще мальчишка, наслушался сказителей… но ты-то опытный человек, разбойничий атаман! Что ж ты мне декламируешь театральный монолог?»

– А ну, цыц, покойник протухший!

Ураган покладисто замолчал. Шершень, насупившись, шел вперед, размышляя о том, какой гад этот Ураган… но ведь умный гад, верно? И людей знает насквозь, до самых потрохов. Научился за восемьсот лет – или сколько ему там, девятьсот?

«Осторожнее!» – воскликнул чародей.

Но Шершень и сам соображал быстро. Удержался за ветви, остановился над самой кручей. Еще бы шаг – и…

Край обрывистого берега зарос боярышником, словно рожа каторжника – бородой. А внизу, на неподвижной водной глади, сонными рыбинами лежали корабли. Разглядеть как следует можно было лишь один: мачты без парусов, уложенные вдоль борта весла, рамы для катапульт на палубе, двое матросов на вахте. Другие корабли были почти скрыты густой тенью, которую отбрасывали на бухту неровные каменные стены.

И никакой тропинки вниз! А ведь Шершень прекрасно помнил: была тропинка, была! Похоже, склон осыпался…

– Эй, на вахте! – заорал Шершень. – Кончай дрыхнуть!

Матросы, мирно беседовавшие у борта, услышали, встрепенулись, зашарили глазами по береговой круче.

– Здесь я, здесь! Прислан к капитану! Спускайте шлюпку, я прыгаю!

«Спятил?! – охнул чародей. – У тебя же плечо… у тебя же рука… Пойдешь ко дну – бронзовая рыбка не вытащит!»

– Струсил, древний воитель?

«А знаешь, струсил! – удивленно отозвался Ураган. – Я при жизни не знал, что такое страх! В таких битвах бывал, что нынешним воякам и не снилось. Но – смерть… и пятьсот лет призрачного плена… А теперь, хоть и в чужом теле, но дышу, мир вижу… у тебя рука болит, а мне даже эта боль в радость…»

Шершень не стал дослушивать наскучивший монолог мертвого мага. Выпустив ветви, он ринулся с обрыва.

* * *

– Да ладно тебе, Айсур… я же понимаю, но… Жалко Айрауша, еще как жалко, так ведь рядом на костер не ляжешь…

Впервые Чердак не находил слов. Его язык, весьма ловко подвешенный, вдруг превратился в корявый обрубок, выталкивающий изо рта неуклюжие обломки фраз. И не приносили эти фразы утешения ни почерневшему от горя Айсуру, ни самому Чердаку.

Всю ночь эти двое пробирались назад, в Аргосмир, таща неподъемное тело Айрауша. Когда Чердак заикнулся, что другу можно и здесь сложить костер (елок вокруг полно, а молитвы они и сами могут прочесть), главарь словно сбесился – начал орать, что брату еще можно помочь, вот только лекаря найти… А какой там лекарь, все уже! Можно подумать, Чердак раньше покойников не видал!.. Ну, положим, сам не убивал, но в потасовках всякое случается – и в Бродяжьих Чертогах даже сопливый мальчишка не перепутает убитого с живым!

Но Чердак по привычке продолжал подчиняться главарю. Парню и в голову не приходило, что он может пинком отшвырнуть со своей дороги недомерка и слабака Айсура. А его великан-брат не встанет, не заступится…

Впрочем, когда парни ухитрились, не потревожив караулы стражников, проникнуть со своей ношей в город, к Айсуру вернулся разум. Он больше не настаивал на поисках лекаря. А когда меж заборами впереди замелькали отблески факелов и послышался мерный цокот копыт, именно Айсур шепнул: «Кладем и прячемся!..»

Бережно положив тело Айрауша посреди улицы, оба перемахнули невысокую ограду и, прильнув к широким щелям меж досками, внимательно глядели, как медленно выехала из-за поворота телега, рядом с которой шли двое мусорщиков.

Один придержал лошадь, другой с факелом нагнулся над мертвецом. Затем оба молча втащили труп на телегу. А о чем им было говорить? Это часть их работы – подбирать на улицах тела бедолаг, погибших не своей смертью. Завтра покойника осмотрит стража, его приметы выкликнут на городских площадях. И если через пару дней не отыщется родня, труп будет сожжен за городом, в дальнем ущелье. На общем костре с другими беднягами – но с соблюдением всех обычаев. Будет и погребальная пелена, и еловая хвоя, и жрец со всеми положенными молитвами…

Когда телега тронулась дальше, Чердак оторвался от щели и тряхнул Айсура за плечо, чтобы привести его в чувство.

Айсур обернулся. Лицо его было залито слезами, и слова утешения застыли у Чердака на губах. Впервые он видел главаря плачущим.

– И нас это ждет, понятно? – жарко выдохнул Айсур. – И нас однажды вот так же подберут… и на мусорной телеге, рядом с дохлыми собаками… А потом спалят в общей куче с такими же бродягами…

– Говори за себя, – с достоинством перебил его Чердак. – Мне одна старая наррабанка нагадала, что, когда я умру, погребальная церемония будет пышной и торжественной. А костер зажжет сам король, вот!

– Да ну? – заинтересовался Айсур. – А красавица вдова?

– Чья вдова? – не понял Чердак, весь во власти блистательного видения своего последнего костра.

– Твоя, дурень. Молодая красивая вдова, которая будет биться в рыданиях… про нее гадалка не говорила?

– Нет, – простодушно отозвался Чердак.

– Как же она про это забыла? – издевательски ухмыльнулся Айсур. – А мне такая же гадюка нагадала красавицу жену… Это мне-то! – Айсур выпрямился во весь свой невеликий росточек. – А еще она мне посулила собственный дом, богатство, почет и верного друга на всю жизнь… Чтоб их всех на эшафоте удавили, этих лживых сучек! За медяк готовы человеку наобещать королевский топорик и маску!

Чердак не стал спорить.

– Да демон с ними, с гадалками. Ты лучше скажи: что мы дальше будем делать?

Айсур быстро взглянул на приятеля – и сразу отвел глаза. Чердак все еще считает его главарем, вот как? Долго это не продлится, но пользоваться этим надо…

Молодой бродяга пережил много утрат и привык быстро справляться с горем. Даже если в душе скипелись в страшный слиток невыплаканные слезы – стисни зубы и думай о том, как выжить!

– Нам надо уносить ноги из Аргосмира. Вот вернется Шершень, расскажет Жабьему Рылу, как мы его волю исполняли…

– И куда мы теперь?

– Куда – дело второе. Главное – с чем? Бродяжить с пустыми руками – паршивое дело. Надо тяпнуть кусок пожирнее. И уже с этим куском в зубах удирать на все четыре стороны.

– Если ты знаешь, где лежит без присмотра жирный кусок, – резонно спросил Чердак, – что ж ты его до сих пор не тяпнул?

– Не хотел гневить Жабье Рыло. А теперь чего уж… Хоть он и грозен, а два раза голову не оторвет… На рынке возле порта есть лавка менялы по имени Зарлей…

– Знаю такого. Говорят, он не сам по себе в лавке сидит, а работает на Жабье Рыло.

– А, и ты слышал?.. А я подглядел один раз, куда он прячет выручку.

– Да ну?! Эх, ловок ты, Айсур!

– Иногда маленький рост – не помеха, а подмога, – польщенно хмыкнул вожак. – Мелкому да щуплому легче прятаться… Короче, я знаю, где у него тайник.

– Стало быть, ждем темноты – и…

– Никакой темноты и никаких «и»… Там такие замки, что хоть на королевскую сокровищницу их вешай. Мы зубы об них обломаем. Нет, надо днем. Нахально.

– Сдурел?!

– Ну, ясно, мы не войдем в лавку на глазах у хозяина. Но если начнется переполох?..

– А! – осенило Чердака. – Хочешь поджечь лавку? И пока все будут спасать хозяйское добро, мы в суматохе…

– Думал я об этом! Думал! Но сегодня такой день, что нам с тобой и трудиться не придется. Если сволочуга Шершень донес к пиратам свою бронзовую рыбку, суматоха начнется и без нас.

– То есть… когда пираты…

– Ну, понял? Раз уж мы не сумели спасти этот распроклятый город, так хоть поживимся, пока он будет гореть!

* * *

Одноглазая старая служанка знала, что Щука, проснувшись в обнимку с кальяном, почувствует сильный голод. Поэтому сразу, едва королева нищих продрала мутные оченьки, ей было поднесено блюдо с лепешками и ломтями ветчины – для Гиблой Балки лакомства поистине небывалые.

Щука набросилась на завтрак, как ее тезка-рыба – на стайку мальков. Так, за ломтем ветчины, и услышала она от старухи скверные вчерашние новости.

Горлан сдурел, на Гнутого… ну, это как раз ерунда, ничего с Гнутым не случится, а если и сдохнет – не велика потеря. Мерзкая девчонка сбежала – это хуже. Да еще за ней явился какой-то заморский демон с двумя саблями, прорубился сквозь толпу до самого королевского дома – а она, королева, плавала в сладких грезах и ничего не слышала! Жабье Рыло узнает – прогневается…

Жабье Рыло…

Женщина замерла, едва не подавившись непрожеванным куском лепешки.

Что она вчера молола этой наррабанской дряни про Жабье Рыло?

Это не она, не она, это сладкий дымок из трубки кальяна, это аромат коварных листьев… но разве поймут такое объяснение те, кого Щука невольно предала? Да ее же порежут на куски! Заживо! Причем начнут с языка!

Что говорила о себе черномазая девка? Что она – племянница Шенги Совиной Лапы? Врала, наверное. Но это единственная зацепка…

Торопливо дожевав все, что было на блюде, женщина вскочила из-за стола, достала из сундука платок, набросила на голову и впервые пожалела, что в комнате нет зеркала. Видны ли на лице следы вчерашней драки? Сейчас ей надо выглядеть скромной горожанкой, которая разыскивает близких, пропавших во время вчерашней сумятицы. Тихой, несчастной и жалкой, – чтоб не цеплялась стража.

Живое мясо для Майчели достать не так уж трудно. Сейчас важнее разыскать проклятую наррабанку, пока та не начала болтать направо и налево. Нельзя поручать это Патлатому, вообще никому нельзя. Сама, только сама…

* * *

– А всего мастеров будет пятеро. Глава Гильдии, учитель и еще трое. Причем из этих троих один – самый старый Охотник, какой есть в Гильдии, а двоих назначает Глава, – объяснял Дайру, разматывая повязку на ноге.

Черная желчь ежа-визгуна сделала свое дело. Опухоль спала, на ногу можно было наступать, и это означало, что испытания не переносятся.

Казалось бы, вот он, день, о котором ребята мечтали три года! Однако на физиономиях ребятишек отнюдь не видно было радости. Даже Нургидан был замкнут и неразговорчив, а уж Нитха откровенно трусила.

– С мастерами нам не повезло, – продолжал Дайру угрюмо. – То ли Лауруш нарочно таких набрал, то ли взял первых попавшихся – и уж так у него удачно вышло… Это Фитиль и Джарина.

– Ну и что? – не поняла Нитха. – Джарина – уважаемая женщина, а Фитиль… ага, вредный, но мы же с ним за Грань ходили… Унсая изловили…

– Так он же нашему учителю завидует, Фитиль-то! Это вся Гильдия знает. Вот он и утопит учеников Совиной Лапы! А Джарина сегодня злющая, как полтора демона. Ее вчера повязали по ошибке, она со стражниками в драку полезла. Утром отпустили, но у нее губа разбита и синяк под глазом…

– Слушай, откуда ты всегда все знаешь? – не выдержала Нитха.

– Про Фитиля раньше слышал, про Джарину сегодня слуги сплетничали. Это плохо, но с третьим мастером еще хуже. С тем, который старше всех…

– Да? – неубедительно изобразил легкомыслие Нургидан. – И кто у нас третий мастер? Хозяйка Зла или Жабье Рыло?

– Если бы! – горько усмехнулся Дайру. – Нет, сам Шаушур Последняя Стена из Рода Дейби!

Нургидан удивленно приподнял бровь: это, мол, что еще за зверушка? Но Нитха горестно распахнула глазищи:

– Он еще жив?! Ой, нэни, нэни саи!..

– С чего это ты мамочку свою вдруг вспомнила? – фыркнул Нургидан.

– А с того, что как раз мама мне про Шаушура и рассказывала! Когда она была ученицей Лауруша, этот самый Шаушур был Главой Гильдии. Такой вредный, такой въедливый… Мама и Шенги однажды не выдержали, напустили ему полный дом пиявок-вонючек. За то, что хамил Лаурушу, вот!

– Ну, подарочек от Серой Старухи! – ахнул Нургидан.

– Именно, – хмуро кивнул Дайру.

И они тоскливо молчали до тех пор, пока не скрипнула дверь.

– Эй, надежда Гильдии! – Шенги пытался говорить бодро, но это ему плохо удавалось. – Дайру, твоя нога в порядке?.. Очень, очень хорошо! Пошли, вас ждут! И держите носы выше!..

* * *

– Пуговичник?!

Шенги даже задохнулся от осознания того, как несправедливо поступили с его учениками.

– А что? – ехидно сощурился мелкий, щуплый Шаушур. – Чем ты недоволен? Твоим ученикам всего-то и надо, что найти растение. Не ядовитое, не хищное, не колдовское. Ни дракон его не охраняет, ни Подгорная Жаба…

Торжествующий взгляд бывшего Главы Гильдии ясно говорил о том, что случай с пиявками-вонючками хоть и ушел в прошлое, но не забыт.

Фитиль глядел весело и нагло, в разговор не вмешивался – просто развлекался.

Джарина, насупленная и недружелюбная, смотрела куда-то мимо учеников и думала о своем.

– В самом деле, что я могу сделать? – развел руками Лауруш. – Мастера так решили!

Сделать он мог многое. Это не то что Шенги – даже Нургидан понимал.

Изо всех сил сдерживаясь, Шенги сказал:

– Это задание невыполнимо.

– Может, твои ученики просто не знают, что такое пуговичник? – не удержался Фитиль, ввернул-таки словечко.

– Дайру, ответь, – кивнул Шенги побелевшему от волнения подростку.

Тот, хоть и нервничал, но откликнулся незамедлительно:

– «Пуговичником называется кустарник, что растет в окрестностях Хищных Луж. Видом приземистый, ветви разлапистые, листья зелено-бурые, звездчатые. После сезона дождей на ветвях его расцветают ярко-оранжевые цветы о пяти лепестках, размером с два ногтя большого пальца. Почти сразу цветы деревенеют и становятся такими твердыми, что их трудно сломать. Так стоят они несколько дней – пока мимо Хищных Луж не пройдут кочующие утколапы, возвращаясь на гнездовья после сезона дождей. Для утколапов пуговичник – наилучший корм. Они глотают цветы, скусывая их с ветвей, и не уходят прочь, пока на кусте остается хотя бы один цветок… Лекарственные свойства пуговичник если и имеет, то Гильдии они неизвестны. Как товар он малоценен. Используется для украшения одежды, иногда из него делают пуговицы, откуда и название происходит…»

Все обернулись к Шаушуру: парнишка цитировал книгу, написанную некогда бывшим Главой Гильдии:

Услышав знакомые слова, вредный старик смягчился:

– Ну, чем ты недоволен, Совиная Лапа? Безобидный цветок! Мы ж не велим твоим ученикам добыть, скажем, чешуйку дракона!

– Чешуйку дракона? – тут же откликнулся Шенги. – Вот как раз это они могут!

И положил на стол перед мастерами тусклую слоистую пластинку, недавно добытую лихой троицей. Он приготовил ее на всякий случай, выжидал лишь удобного момента.

Мастера уставились на чешуйку, словно на выигрышную комбинацию костяшек в «радуге». Затем перевели взгляд на учеников. Те приосанились.

Еще немного – и чаша весов качнулась бы в их сторону. Но тут опять заскрипел вредный Шаушур:

– Раз они такие отчаянные, то уж пуговичник запросто добудут.

– Дело во времени, – безнадежно объяснил Шенги то, что все понимали и так. – Пуговичник зацветает после сезона дождей, а дней через пять-шесть появляется орава утколапов и объедает цветы. Время течет в складках по-разному, и невозможно подгадать так, чтобы появиться возле Хищных Луж именно тогда…

Тут его прервала Джарина, до этого молчавшая:

– Ученик должен показать не только знания и ловкость, но и то, как его любит удача. Невезучему за Гранью делать нечего. Все, задание дано – и хватит трепаться… Почтенный Лауруш, прикажи подать вина, а то у меня башка трещит после вчерашнего…

* * *

Нургидан и Нитха ждали во дворе, а Дайру, под каким-то предлогом вернувшийся в комнату, все не мог принять решение.

Причина его сомнений мирно лежала в тайнике на потолочной балке, в пыли и смятой паутине.

Колокольчик с рукоятью из «ведьминого меда»…

«Я пришел, чтобы забрать твою беду…»

Но ведь Дайру принял решение – не просить о помощи силу, что скрыта в гладкой рукояти с золотистыми прожилками, в бронзовой змеиной головке, в хитро спрятанном язычке-пружинке. «Ты дорого берешь за свои услуги», – сказал Дайру неведомому демону.

Но сейчас он готов заплатить даже очень высокую цену за удачу в пути, за возвращение с победой, за серебряный гильдейский браслет.

К тому же волшебную вещь опасно было оставить здесь: а вдруг наткнется кто-нибудь из прислуги? Надо бы вернуть колокольчик учителю, пока он не хватился пропажи. Но пришлось бы слишком много объяснять, а времени мало, пора в путь…

Что ж, Дайру только возьмет колокольчик с собой, он же не собирается звать на помощь неведомого духа, верно? Ну, пока не собирается, а потом видно будет…

Поспешно сунув колокольчик в котомку, Дайру бегом бросился вниз по лестнице – к заждавшимся друзьям.

* * *

Бедно, но прилично одетая женщина, худая, остролицая, остановилась у калитки, поправляя выбившиеся из-под платка пряди волос.

Щука прикидывала: под каким бы предлогом зайти на двор? Но тут ей подвернулся удачный случай: из калитки вышла служанка с корзиночкой. Щука тут же подкатилась к женщине с вежливым вопросом: как дойти до Старого Рынка? Она, мол, сама на здешняя, овдовела недавно да переехала к тетке, которая как раз у Старого рынка и живет. Вчера пошли они с теткой на праздник в храм – а тут такое началось!.. Она потерялась в толпе, бродила по городу, потом пряталась в каком-то закоулке, дрожа от страха… Ужас, что творилось, верно?..

Добродушная служанка от души посочувствовала чересчур говорливой, но симпатичной и учтивой незнакомке, объяснила дорогу к рынку и даже предложила пройти вместе часть пути – до лавки зеленщика.

По дороге обе женщины обсуждали бурные события вчерашнего дня. Служанка вчера из дому не отлучалась, про мятеж знала по обрывочным слухам, залетевшим на подворье, и сейчас жадно впитывала рассказы спутницы.

– Меня особенно взволновала судьба одной девушки, еще почти девочки, – сетовала Щука. – Наррабанка, зовут Нитха… Эта славная девчушка сказала мне, что она племянница самого Шенги Совиной Лапы. Мы с нею угодили в давку на Тележной улице, толпа разбросала нас. Теперь я переживаю за бедняжку. Наверняка ее изнасиловали или даже убили…

Служанка горделиво выпрямилась:

– Между прочим, я живу в доме самого Главы Гильдии Подгорных Охотников! Сейчас там гостит Совиная Лапа. Могу тебя успокоить: юная барышня еще вечером добралась домой. Кстати, ты ошиблась, она не племянница Шенги, а ученица. И только что ушла с друзьями в Подгорный Мир.

9

На палубе «Гордеца» царила деловая суета: матросы собирали катапульты и копьеметы на массивных рамах, вделанных в палубу, волокли ящики с каменными и чугунными ядрами, укладывали на носу невысокий удобный штабель из небольших заостренных бревен, которые вскоре лягут на тетиву копьемета.

Матросы спешили. Они знали, что их капитан, приметливый и строгий Равар Порыв Ветра из старого морского Рода Маравер, не спустит им лени и нерасторопности, тем более на глазах у остальных капитанов, только что прибывших на борт «Гордеца».

Неподвижен был лишь рулевой у штурвала – высокий, крепкий старик, на плече которого восседал разноцветный наррабанский попугай.

«Гордец» шел медленно, на веслах, со свернутыми парусами. Время от времени барабан, задававший гребцам ритм, замолкал, и стоящий на носу матрос бросал лот. И каждый раз, когда громкий голос сообщал, на сколько узлов лот ушел в глубину, капитаны понимающе кивали. Здешние воды пользовались у моряков скверной репутацией.

– Если все пойдет как надо, у вас будет лоцман, – негромко сказал Шершень – и все взгляды тут же сошлись на нем.

Разбойничий атаман и пять капитанов стояли у столика, вынесенного на палубу, чтобы не тесниться в каюте.

Равар бросил на столешницу свиток-карту и хотел уже раскатать ее, но отвлекся на слова Шершня. Крепкой загорелой рукой откинул назад длинные седые волосы, удивленно хмыкнул:

– Ты это уже говорил. Если все пойдет как надо… И когда же будет ясно, как оно идет и куда, разорви меня демоны?

– А вот прямо сейчас и будет ясно. Видишь – вон там, на скале, сосна, разбитая молнией?

– Вижу, – прицельно сощурился на берег Равар.

– Прикажи спустить шлюпку. В кустах у подножия скалы должны ждать два человека… если трактирщик Аруз их нашел. Я-то не успел вчера их разыскать, надо было нести вам бронзовую рыбку.

– Шлюпку на воду! – скомандовал Равар и обернулся к Шершню: – И что это за люди?

– Кто-нибудь из вас, хозяев моря, слыхал про такие Семейства – Занаджу и Рашшуторш?

– Я слыхал, – отозвался один из капитанов. – Потомственные лоцманы, так?

– Так. Лучшие лоцманы Гурлиана. Четвертую сотню лет проводят корабли по здешним местам. Причем еще подростками дают клятву своим отцам и дедам, что не покажут морского пути ни пирату, ни контрабандисту, ни врагу страны своей. И держат ведь клятву! Держат! – В голосе разбойника невольно мелькнуло восхищение. – Сколько случаев было – и пытали их, и деньги предлагали такие, что за них любой свою семью бы в рабство продал, не то что дорожку меж скал указать…

Тем временем матросы спустили на талях шлюпку.

– У нас в Гурлиане говорят: «Серая Старуха колыбель повернула», – продолжал Шершень, глядя, как матросы по веревочному трапу скатываются в шлюпку. – Мол, проберется Хозяйка Зла в дом, повернет по-своему колыбель с младенцем – и вырастет дитя ни в мать, ни в отца, на горе и позор родне. Вот и в Семействе Рашшуторш уродился такой… по имени Вишух Ячменная Солома. Спутался с контрабандистами, водил их суденышки – хоть в туман, хоть в бурю. Отменный был лоцман…

– Есть! – перебил разбойника веселый голос.

Самый молодой из капитанов, который впервые вел своих людей на опасное дело, разглядывал берег в бронзовую подзорную трубу.

– Там ветви качнулись… вроде человек их развел руками…

– Хорошо, – кивнул Шершень. – Так я про лоцмана. Когда родичи узнали про его… заработки – рассвирепели. Нарушить клятву, которую семья хранит из века в век! Старики его торжественно прокляли и объявили, что Вишух отныне для Семейства Рашшуторш – чужая кровь. А парни помоложе завели его в тихое местечко на побережье, где ори не ори – ни до кого не докричишься. Крепко они его там отделали, чуть насмерть не уходили! Чудом выжил, но теперь может только побираться во имя всех богов. Контрабандисты с ним больше дела иметь не хотят: он порой ни с того ни с сего в обморок брякается. Сам прикинь: течение несет твой корабль на камни, а лоцман на палубе лежит, о будущем костре мечтает…

– Это что же, ты нам такого лоцмана сосватать хочешь? Нам придется идти под обстрелом катапульт, а ты…

– Не нравится лоцман, которого я тебе в бунтующем городе на скорую руку нашел? – обиделся Шершень. – Ну так встань на якорь возле гавани, ближе к маяку. Там маленькая деревушка, называется – Лоцманская Слободка. Сойди на берег, уважь стариков из семейств Занаджу и Рашшуторш. Посиди с ними за столом, выпей вина, расскажи, зачем сюда пришел…

– Вот они! – перебил эту ехидную болтовню голос молодого капитана, который все еще осматривал берег в подзорную трубу. – В шлюпку садятся. Их двое!

– Второй-то кто? – поинтересовался Равар.

– Сейчас – никто, – пожал плечами Шершень. – А еще недавно был сводником.

– Кем-кем?

– Сводником. Этакий мелкий хищник, работал на зверушку покрупнее. Искал для девок покупателей на их товар. Но его сгубила жадность. Пока девки развлекали гостей, он их обкрадывал… ну, гостей, ясное дело, не девок. Его на этом поймали… короче, ему деньги нужны, чтобы рассчитаться за свою дурость и уехать из города.

– Нет, вы слышали? – громогласно возмутился капитан Равар. – Он мне будет объяснять, что такое сводник!.. Я хочу знать, за каким дохлым скатом этого прохвоста везут на борт «Гордеца»!

– Ну, ты же вроде интересовался сторожевыми башнями? – поинтересовался Шершень невинным голосом. – Северной и Южной, а?

Раздражение на лице капитана сменилось хищной, ястребиной заинтересованностью. Равар раскатал по столу свиток-карту, кинжалом приколол к столешнице край, чтоб свиток не сворачивался, а второй край упругого пергамента прижал своей загорелой твердой ладонью.

Вот они, два квадратика у входа в продолговатую, глубоко вдающуюся в сушу Портовую бухту. А между квадратиками – тонкая линия: цепь. Массивная, скрытая под водой цепь, которую не сумеет миновать непрошеное судно. А пока корабль будет штурмовать цепь, две башни из баллист размолотят незваного гостя в кашу. Им не привыкать лупить по пристрелянным точкам…

– Говори! – выдохнул капитан. Голос его охрип от внезапной надежды.

– В каждой башне торчит десятка по два охреневших от безделья стражников. Настоящая работа только у часовых наверху, да и тем надоедает на город таращиться. В «радугу» играют до одури – а что им еще делать? Вот Рябой им девок и водил. В Северную башню. Они его знают, они его впустят…

Шершень не договорил – с такой тяжкой благодарностью хлопнула его по плечу рука ликующего капитана.

– Ах, молодчина! – рявкнул Равар. – Какой же ты молодчина! Я-то собирался гнать своих парней по суше, без поддержки с кораблей! Но если удастся захватить хоть одну башню…

– Одной хватит, чтобы опустить цепь, – кивнул толстый, румяный капитан «Танцора».

В этот миг шлюпка ткнулась в борт «Гордеца», матросы сбросили прибывшим трап.

Первым по узкой веревочной лестнице поднялся калека в темной ветхой одежде. Он карабкался так медленно, что, едва его лохматая башка показалась над бортом, как боцман не выдержал и, перегнувшись за борт, втащил беднягу на палубу.

Капитаны разглядывали аргосмирца, словно диковинное животное. Он и впрямь не походил на человека – скрюченное, изломанное, немыслимо перекошенное существо, казавшееся почти вдвое ниже моряков, обступивших его кругом. Левая рука была прижата к груди и нелепо вывернута ладонью вперед – она двигалась, но с трудом. Левое плечо было гораздо ниже правого, шея скособочена, так что Вишух мог смотреть на людей лишь снизу вверх. И на этой устремленной вверх физиономии навек застыла мерзкая гримаса. Некогда чей-то кулак или сапог скособочил парню нос и разбил губы. Теперь они всегда были растянуты в ухмылке, отвратительно подобострастной – даже если Вишух не хотел выказывать подобострастие. Как сейчас, например.

– Только денежки вперед! – вот первые слова, что скрипуче сползли с этих обезображенных губ, когда их обладатель предстал перед взглядами бернидийцев.

– И тебе доброго утречка! – отозвался молодой капитан «Вспышки», укладывая подзорную трубу в чехол.

Все рассмеялись.

– Не обижу, не обижу! – весело воскликнул Равар. – Сможешь провести корабль вдоль северного берега Портовой бухты? Впритирку, чтоб с Южной башни камнями не задело?

– Я сказал, денежки вперед, – хладнокровно проскрежетал калека.

Равар опять расхохотался и положил на ладонь калеки увесистый кошелек. Предатель взвесил его на руке и скрипнул:

– Договорились!

– А где второй? Где этот, как его… Рябой? – обернулся Равар.

Рябой обнаружился в нескольких шагах: заранее склонившись в почтительном полупоклоне, он ждал, когда на него соизволят обратить внимание. Изрытое оспой лицо, шельмовски поблескивающие, маленькие, глубоко посаженные глазки… а в остальном он смахивал на средней руки лавочника. Толстенький такой, одежда приличная, ладони засунуты за пояс. И всем своим видом выражает желание услужить господам.

– Мне сказали, – обратился к нему Равар, – что тебя знают в лицо все стражники из Северной башни.

– Из обеих башен, господин. Уж так я старался тамошних парней ублажить… ну, не сам, девочки мои старались.

– Если постучишь – впустят?

– Оно бы, господин, и так… А только я к ним еще ни разу не приходил в одиночку. Могут и в болото послать. Забудут старую дружбу, прямо так и скажут: вали, мол, Рябой, в болото к тамошней хозяюшке, не мешай доблестным стражам порта неусыпно в «радугу» резаться! Вот ежели бы со мною была пара-тройка потаскушек посмазливее…

Равар на миг задумался, затем его глаза блеснули:

– Эй, боцман, где Птаха?

– В «колыбельке», – тут же откликнулся боцман.

– А ну, кликни!

Боцман задрал голову и зычно проорал вверх:

– Эй, впередсмотрящий! Живо к командиру!

Шершень поднял взгляд на огромную бочку, приколоченную к верхушке грот-мачты. Разбойник только успел вспомнить, что моряки называют эту штуковину «колыбелькой» (уж очень качает там, наверху), как из бочки появилась и скользнула вниз по вантам небольшая гибкая фигурка.

Никто и слова сказать не успел – а перед капитаном уже стоит крепкий, ладный матрос, невысокий, веснушчатый, в матросской куртке и штанах. И лишь округлый нежный подбородок да круглящаяся под рубахой грудь выдают девушку.

Шершень не удивился. Ему доводилось слышать, что на Семи Островах и женщины порой становятся моряками. Нечасто, но бывает такое…

– Слышь, Птаха, – приветливо спросил капитан, – а если бы понадобилось изобразить шлюху – сумела бы?

В серых глазах девушки плеснулось удивление – и тут же лицо посуровело, замкнулось.

– Для дела – или каких-нибудь дурней позабавить? – дерзко спросила Птаха низким, почти мужским голосом.

– Для дела, – твердо и серьезно заверил девушку Равар. Та прямо посмотрела ему в глаза – и успокоилась. Поверила.

– Ну… если надо… я сейчас!

Повернулась и побежала прочь, шлепая босыми пятками по палубе.

– Боцман, другого впередсмотрящего наверх! – скомандовал Равар. – Господа, взгляните на карту. На Северную башню – три десятка лихих парней. Эти будут с «Гордеца», ручаюсь за каждого. Вторая цель – склады. Вот здесь, видите? Сюда не меньше сотни, здесь надо много шума, пусть сюда стража стянется… и эти, как их…

– Алмазные, – подсказал Шершень, поправляя повязку на руке.

– Вот-вот… Пойдут на шлюпках люди с «Танцора» и «Вспышки». Капитанам объяснить парням, что те идут не грабить, а шуметь. Брать можно только то, что унесешь за пазухой. А что шлюпка за один раз не примет – тут же, у причала, будет утоплено. Удирать придется быстро, груз помешает… Ах да, вы там, на складе, огоньку не забудьте, огоньку, чтоб потом не понять было толком, разграблен склад или нет…

– Вот будет радость приказчикам! – ухмыльнулся Шершень. – Представляю, о каких убытках они доложат хозяевам!

– Точно! – засмеялся в ответ Равар. – Весь склад на нас насчитают, все товары, какие есть…

Пока Равар и другие капитаны обдумывали план налета на порт, Вишух, про которого все на время забыли, подошел к рулевому и в упор залюбовался яркой птицей у того на плече. Серый пепел тоски и равнодушия немного развеялся в глазах искалеченного нищего.

– Что за птица? – спросил он отрывисто. – Из заморских краев?

– Я тоже из заморских краев, – хохотнул рулевой. – А птица наррабанская. Называется попугай. Что, не видал такого в своих лесах да болотах?

– Не видал, – согласился Вишух, становясь понемногу разговорчивее. – А хохолок-то – ну чисто корона ихнего Светоча! И вид смышленый. Как будто понимает своими куриными мозгами, о чем мы толкуем!

Попугай величественно повернул голову в сторону непочтительного незнакомца, встопорщил хохолок и так же скрипуче, как и Вишух, отозвался:

– Сам дур-рак!

Потрясенного нищего словно ветром отнесло в сторону.

– Не бойся, – успокоил его старый бернидиец. – Птица повторяет то, чему ее люди научили, а соображения у нее никакого.

Вишух не без опаски приблизился, не сводя глаз с заморского дива.

– Чего только боги не учудят… И любым словам ее можно обучить?

– Ну, не сразу. Надо потрудиться.

В глазах нищего разгорался пламень честолюбия.

– Да с этакой тварью даже в бродячий цирк можно прибиться! Эх, мне бы такую!..

Рулевой скользнул взглядом по горизонту и легко предложил:

– А возьми. Все одно мне нагадали, что не вернусь из этого рейса. Еще пропадет без меня птица…

Потрясенный нищий молча принял из рук бернидийца чуть трепыхающийся комок перьев.

– Сам дур-рак! – вновь продемонстрировала птица весь свой запас человечьих слов.

Старик рулевой глядел вперед, чуть улыбаясь своим мыслям. Словно и не он только что говорил о собственной близкой смерти.

В этот миг за спиной у нищего разом стихли разговоры. Кто-то присвистнул.

Вишух обернулся.

По чистой желтой палубе к ним приближалось… м-м… нечто. Узнать в этом существе Птаху было трудно.

Вокруг талии девушка, словно юбку, обернула цветастую шаль, завязав ее на бедре эффектным узлом. Рубаха осталась та же, матросская, но девушка расшнуровала завязки на груди, и в вырезе были видны ключицы, более светлые, чем загорелая шея и лицо. На голове, скрывая коротко остриженные волосы, был наверчен фантастический головной убор из второго платка – иного цвета, чем юбка, но тоже весьма яркого. Но главное – изменилась походка: стала более гибкой, дерзкой, вызывающей.

Ко всему прочему, деваха ухитрилась еще и нарумяниться, неумело и весьма вульгарно.

– Да чтоб меня демоны под килем протащили! – изумленно ахнул Равар. – Чем это ты… так? – Он тронул свою гладко выбритую щеку.

На лице девушки из-под искусственного румянца проступил настоящий – жаркий, смятенный.

– Кок свекольную похлебку варит, – созналась Птаха, – так я очистками…

Слова ее утонули в общем хохоте.

– Что скажешь? – обернулся капитан к бывшему своднику.

– Сгодится, – оценил Рябой. – Будь со мною еще парочка таких, стражники бы не то что дверь распахнули – ковер бы нам под ноги расстелили. А одной будет мало. Могут заподозрить неладное. Я же сроду к двум десяткам рыл с одной девкой не приходил.

– Господа капитаны, – обернулся Равар к собеседникам, – у кого еще в команде есть женщины?

– У меня на камбузе баба стряпает, – откликнулся толстенький капитан «Танцора». – Но она того… старовата будет. Врезать кому – это она может, а для другого чего… нет, не годится!

– У нас на «Вспышке» целительница, молодая и красивая… – неохотно сообщил младший из капитанов.

– Отлично! – обрадовался Равар.

– Да… отлично… Только она – моя сестра. И если я ей хоть намекну… убьет ведь!

Все рассмеялись.

– Она – моряк в боевом рейде! – врезался в смех строгий голос Равара. – Если не дура – поймет.

* * *

– Я чувствую себя предателем, – подавленно сообщил Шенги Лаурушу. – Почти не бился за своих ребят. Так, вякнул что-то… А они меня словечком не упрекнули. Ушли себе…

– Еще бы они учителя упрекать вздумали! – громыхнул Лауруш.

– Так я же их, считай, бросил в беде! Я же их не отстоял!

– А поздно отстаивать. Ты их три года нянчил, от всех бед оберегал. А теперь конец твоему наставничеству. Пошли на испытание – значит, готовы стать Охотниками. Ни один учитель не может своих учеников всю жизнь за ручку водить.

– Но им дали заведомо невыполнимое дело!

– Невыполнимое? У меня в сундуке лежит рубаха, расшитая по вороту этими цветочками. А у тебя я как-то видел пояс, украшенный пуговичником. Когда мы твоих детишек провожали, у меня даже опасение мелькнуло: не сунул бы ты им с собой цветочек с пояса…

От возмущения Шенги лишился дара речи. Да, он на многое готов ради своих ребятишек, но лгать Гильдии…

– Ну, не сердись, сынок, не сердись, – правильно истолковал его молчание Лауруш. – Я ж понимаю, ты за своих мальков переживаешь. Когда я вас с Ульнитой проводил на испытание – сердце прихватило. В первый раз, между прочим. С того дня у меня с сердцем нелады и начались… Ты помнишь, куда вас отправил этот гад Шаушур?

По лицу Шенги скользнула вымученная усмешка.

– Мстил за пиявок-вонючек. И сегодня, наверное, тоже. Очень, очень хорошая память.

Лауруш обрадовался поводу сменить тему разговора.

– А вот у тебя память плохая. Даже забыл сводить старого учителя в «Ржавый багор».

Шенги виновато хлопнул себя по лбу:

– Ну я свинья!

И в самом деле, упрекнул он себя, есть вещи, о которых забывать нельзя. То, что он, приезжая в Аргосмир, каждый раз приглашает учителя посидеть в «Ржавом багре», – это не просто добрая традиция старых друзей. Это напоминание самому себе о том дне, когда закончилась одна его жизнь и началась другая. О дне, когда бездомный воришка на припортовом рынке цапнул кошелек с пояса случайного прохожего – и в ужасе задергался, пытаясь вырваться из железной хватки. Но сильная рука жестко держала его запястье. И мальчишка сдался, обмяк, повис, поджав ноги к животу и прикрывая свободной рукой голову: пусть бьет, лишь бы к стражникам не волок…

Но прохожий поволок его не к стражникам, а в «Ржавый багор».

И сидели они рядышком в полупустой таверне – взрослый мужчина ближе к выходу, чтобы мальчишка не сбежал. А тот, хоть и уплетал из глубокой глиняной миски потрясающе вкусную кашу с мясной подливой, но все же не терял настороженности и пару раз попытался нырнуть под стол и сбежать. Но каждый раз рука странного незнакомца удерживала его на месте с цепкой точностью кошачьей лапы, накрывающей пойманного мышонка.

Он и чувствовал себя пойманным мышонком – до того мгновения, когда над ним прогремели немыслимые, невероятные слова: «Сделать, что ли, из тебя Подгорного Охотника?..»

Шенги заставил себя улыбнуться:

– А вот сейчас и пойдем. И правда, чего в окно пялиться да за этих паршивцев переживать?

* * *

Северная башня хмуро гляделась в спокойную морскую гладь. А с ее верхней площадки не менее хмуро обозревал окрестности часовой.

Ему давно надоело таращиться на южный берег, где у пристани шла разгрузка двух купеческих кораблей. Что там интересного, в этой муравьиной цепочке грузчиков с тюками на плечах?

Но с северной-то стороны все еще скучнее: сплошная дикая смородина! Ближе к башне кусты, понятно, вырублены, чтоб враг незаметно не подкрался, но дальше – гибкие волны ветвей танцуют под злым ветром.

Ха! Враг! Какой еще враг среди бела дня попрет на береговые катапульты, на натянутую под водой цепь? Конечно, для порядка-то часовые нужны… и хорошо, что нужны: работа легкая: жалованье неплохое… Но до чего же скучно! Как хочется спать!

Часовой отвел усталые глаза от блестящей поверхности моря, лениво обернулся к горному склону, подошва которого тонула в зеленом прибое листвы.

И тут же сон слетел с него, как слетает шапка от крепкой затрещины. Жизнь вновь стала яркой и интересной, а служба показалась лучшей на всем белом свете.

У дверей башни стояли две женщины и мужчина. Часовой позорно проворонил их появление, но это было не важно: мужчину знал весь гарнизон, а о роде занятий его спутниц легко было догадаться.

Часовой подошел к самому краю невысокой каменной ограды, окаймлявшей смотровую площадку, и попытался получше разглядеть девок. Да что сверху разглядишь-то? У одной на голове яркий платок, у другой русые волосы по плечам – вот и все. Но вроде на этот раз Рябой приволок новых девчонок. Хорошо бы свеженьких, не затрепанных…

Рожа часового расплылась в улыбке от уха до уха.

Такая же нагловато-предвкушающая улыбочка сияла в этот миг на физиономии десятника Нуршиса, который разглядывал в смотровое окошко нежданных, но приятных гостей.

По Рябому Нуршис лишь скользнул взглядом – больно нужен ему этот Рябой! А вот девочки – это интересно! Одна смешная такая, курносая, похожа на переодетого мальчишку. Но взгляды на смотровое окошечко бросает совсем не мальчишеские! Вторая – высокая, стройная, русоволосая – робко отступила за плечо Рябого. Видно, не привыкла еще, стесняется… какая прелесть!

– Чего там? – окликнул Нуршиса от входа в караулку Комель – командир второго десятка.

– Рябой явился. С букетом цветов, – откликнулся Нуршис, не отводя глаз от смотрового окошечка. Но и не оборачиваясь, не глядя на распахнутую дверь караулки, понял, что парни бросили опостылевшие костяшки и притихли, вслушиваясь в беседу командиров.

– Ну раз он с букетом, так нечего его томить под дверью, – добродушно откликнулся Комель. – Эй, лодыри, двое сюда – снять засов!.. Я сказал, двое, а не целый табун!

Двое стражников вынули из пазов тяжелый брус, заменявший засов.

Рябой первым шагнул через высокий каменный порог – уверенно, как к себе домой.

– Эй, защитнички, соскучились? Гляньте, какие красавицы согласились зайти к вам в гости! Вот эту зовут Птаха, а эту – Ферлисса.

Нуршис ощутил горячий прилив желания. Краешком сознания промелькнула мысль: а чего он так загорелся? Бабы как бабы! Вот сменится с дежурства – куда слаще себе кралю подыщет!

Видно, действовали на мужчин эти серые стены из дикого камня, эти крохотные оконца, эта массивная дверь с увесистым засовом, который стражники сейчас прилаживали на место. Словно ты брошен в тюрьму – и никогда больше не увидишь ни солнца, ни женщин…

Неуместные раздумья Нуршиса были прерваны голосом одного из стражников:

– Бросаем жребий или как?

Веснушчатая Птаха даже бровью не повела на стражника, задавшего вопрос. Она шагнула к Нуршису, глянула снизу вверх ему в глаза, коснулась пальчиком бляхи десятника на его перевязи и промурлыкала:

– Они, я вижу, начальство не уважают! Забыли, чья очередь всегда и во всем первая?

– А верно! – оторвался от дверного косяка Комель. – Вконец охамели парни, порядки забыли! Распустили мы их, Нуршис, а?

Нуршис довольно хохотнул:

– Ладно, беру курносую! А вам, пни еловые, не по рылу будет перебегать дорогу командирам!

– Я на ступеньках посижу, не буду мешать, – добродушно сказал Рябой и, поднявшись на несколько крутых ступенек, ведущих на смотровую площадку, исчез с глаз.

Никто не обратил внимания ни на слова сводника, ни на его уход. Чернобородый, коренастый Комель сграбастал Ферлиссу, притянул ее к себе. Раскрасневшаяся девушка что-то зашептала ему на ухо. Десятник расхохотался и гаркнул в голос:

– А ну, мелочь медная, брысь отсюда! Моя дама изволит стесняться!

Стражники с хохотом убрались в караулку. Нуршис, которого тоже позабавил каприз шлюхи, отстегнул плащ, кинул на каменные плиты пола и нагнулся, чтобы расправить его поровнее.

Десятник успел почувствовать, как руки Птахи легли ему на голову, твердо впились в подбородок и затылок. А вот сильное, безжалостное движение, которым девушка свернула ему шею, уже слилось для мужчины с мраком Бездны.

Бернидийка подняла глаза – и увидела, как к ногам побледневшей Ферлиссы оседает мертвый Комель. Женщина сжимала окровавленный длинный нож, который до сих пор прятала в складках юбки.

Птаха не теряла ни мгновения. Перепрыгнув через тело десятника, она метнулась к входу в караулку. Хлопнула дверь, со стуком упал в гнездо железный крюк. Из караулки донесся хохот: стражники не поняли еще, что произошло.

– Я наверх! – негромко сказала Птаха и проворно взбежала по ступенькам.

Перетрусивший рябой сводник вжался в стену, давая ей дорогу.

Часовой с веселым недоумением прислушивался к происходящему внизу. Появление веснушчатой девицы его удивило, но не встревожило.

– Эй, крошка, ты чего? Я потом спущусь, подменит кто-нибудь…

– Как же! – капризно протянула деваха, выбираясь из квадратного проема на смотровую площадку и приближаясь к стражнику. – Подменят они, жди!..

– Но ведь не здесь же, не наверху! – попытался вразумить дуреху часовой… но не закончил фразу, захлебнувшись собственной кровью.

Птаха шагнула в сторону, чтоб не забрызгаться хлынувшей кровью, и подтолкнула в плечо падающего часового, чтоб не на площадке растянулся, а привалился к каменному зубцу. Теперь с той стороны бухты можно было разглядеть фигуру в блестящем шлеме.

Пиратка, не теряя времени, кинулась назад по ступенькам. Попутно дала тумака своднику: мол, не сиди тут, поможешь…

В караулке еще не до конца поняли, что произошло, но уже злились, требовали отпереть. Захотят – сорвут этот несерьезный крюк!

Ферлисса, бледная и растерянная, все еще стояла над трупами двух десятников.

– Помоги снять засов! – негромко скомандовала Птаха. – Эй, ты чего? – удивилась она, заметив, как дрожат на дубовом брусе пальцы ее союзницы.

– Я в первый раз убила человека, – тихо призналась Ферлисса.

– Да ну?! А как ладно у тебя вышло…

– Я же целительница, – отозвалась Ферлисса, пытаясь приподнять свой край бруса. – Я знаю человеческое тело. Била снизу в подбородок… через язык – в мозг…

– Ловко! Надо запомнить… Эй, как тебя… Рябой! Не стой столбом, помоги дамам!

Втроем они вытащили тяжелый засов и распахнули дверь. В лицо ударило солнце, и бернидийкам показалось, что зеленое море ветвей плеснулось им навстречу. Море, откуда вот-вот должны вынырнуть им на помощь три десятка свирепых двуногих акул…

* * *

Прибой взмылил темные, обросшие водорослями валуны у подножия крутого утеса, швырял ошметки пены на старые башмаки женщины и вдрызг разбитые сапоги мужчины.

Но двое, стоящие лицом к лицу на скользких камнях, не замечали ни морских языков, лижущих им ноги, ни пронзительного ветра, ни враждебных криков чаек.

– Убирайся! – властно приказала королева нищих. – За каким демоном ты притащился сюда за мной? Может, мне Жабье Рыло велел кое-что тайно сделать, а ты под ногами путаешься да глаза пялишь!

– Не бреши! – заорал в ответ Патлатый. Его лицо раскраснелось от злости, грязные волосы растрепались по ветру. – За зельем своим потащилась! Пропади оно в болото, а с ним и та сволочь, что тебе его приносит!

Щука ударила его в лицо – коротко, почти без замаха, по-мужски крепко. Голова Патлатого мотнулась, с разбитых губ побежала струйка крови. Нищий глухо выругался и шагнул к женщине. Та проворно отпрыгнула в сторону. Патлатый оступился на склизком валуне, взмахнул руками, удерживая равновесие. Это помогло ему прийти в себя. Несколько мгновений назад ему отчаянно хотелось сгрести эту негодяйку в охапку, повалить прямо на мокрые камни… Но сейчас, хотя тело еще было возбуждено, ум уже трезво прикинул, что придется гоняться по мокрым водорослям за верткой, как змея, женщиной. К тому же у нее наверняка с собой нож…

– Королева моя, – заговорил он быстро, ласково и убедительно. Говорить было больно, кровь струилась по подбородку, но Патлатый даже не поднял руку, чтобы отереть лицо. И не сводил глаз со Щуки. – Королева моя, да разве ж я тебя обижу? Я ж за тебя – вот хоть с этого утеса башкой вниз, прямо на камни! Я ж потому и злюсь, что вижу, как ты себя травишь!

Щука глянула ему в лицо так пытливо, что у Патлатого мороз пробежал по коже: а ну как велит, стерва, и впрямь взобраться на утес да навернуться оттуда на прибрежные валуны? Для проверки искренности…

Мужчина и сам не знал, был ли он сейчас искренним или лгал. Не знал, чего хочет: силой взять Щуку, избить, убить на месте – или действительно погибнуть по одному движению ее тонкой брови…

Взгляд Щуки стал растерянным, заостренные черты лица утратили враждебность.

– А ведь ты и в самом деле любишь меня, – протянула женщина негромко. – Не на место мое в Гиблой Балке заришься, а впрямь… Ой, брось ты это, забудь. Порченая я…

– Щука, но я…

– Помолчи! – Ласковые нотки исчезли из голоса королевы нищих.

Сверху послышалось хриплое карканье. Подняв глаза, Патлатый увидел, что с вершины утеса свесилась голова на длинной шее. Усаженный острыми зубами клюв выжидающе приоткрылся: не прикажут ли броситься на врага?

Только этого не хватало! Проклятый горлан увязался за хозяйкой! Ну, теперь силой точно не справишься…

Щука тоже глянула наверх, но тут же вновь перевела взгляд на Патлатого.

– Молчи и слушай. Я тут навертела узлов, а как распутывать – не знаю. Если не вытащу лапу из капкана, Жабье Рыло меня в клочья порвет…

– Щука, если я могу…

– Сказано тебе, заткнись! – Женщина подняла руки, откинула волосы, через голову сняла с шеи шнурок, на котором болтался деревянный кружок с выжженным на нем нехитрым узором. – Видел эту штуку?

– Ну, видел. Ты говорила – твой талисман…

– Вещица, которая и медяка не стоит, верно? Никчемная деревяшка, на нее даже в Гиблой Балке никто не позарится. А для Жабьего Рыла – условный знак… Лови!

Деревянный кружок полетел в сторону Патлатого, тот поймал его.

Горлан принял это за начало игры и слетел хозяйке на плечо. Та равнодушно смахнула его на камни. Тварь обиженно каркнула и запрыгала по пышной гриве водорослей, высматривая, не прибьет ли к берегу дохлую рыбку.

– Сейчас ты поднимешься на утес, – приказала женщина, – и будешь ждать меня. Если сумею сладить со своей бедой – вернусь. Если не сумею, так и возвращаться незачем, на свое горло ножа искать…

– Щука, я…

– Если не вернусь, скажи в Гиблой Балке, что ты – новый король. Поверят или нет, не знаю, но когда явится человек от Жабьего Рыла, покажи ему эту деревяшку. Он поймет, что я тебя вместо себя оставила… Ступай!

Круча здесь была такой неровной, что по ней вскарабкался бы и дряхлый старик. Поднимаясь наверх, Патлатый держал шнурок в зубах, чтобы руки были свободны. Кровь с разбитых губ запачкала драгоценную деревяшку.

Король нищих! Король Гиблой Балки! Ну, теперь он всем покажет! А что еще будет!..

Тщеславные мысли взбаламутили тину и грязь в душе бродяги. В эти мгновения он не только забыл о своих чувствах к Щуке – он даже не думал о том, что женщина может вскоре подняться на утес и потребовать назад знак своей власти.

А когда спохватился и посмотрел вниз – у воды уже не было никого, лишь прыгал по камням горлан да чайки метались, как грешные души в бездне. Королева нищих исчезла. То ли в воду канула, то ли сквозь скалу ушла…

Примяв ладонью бурьян, Патлатый сел на краю утеса и приготовился ждать.

* * *

Над зеленым маревом листвы, над темными вершинами скал потянулась в небо тонкая струя черного дыма. Еле заметная – но те, кто ждал сигнала, разглядели ее.

Капитан Равар выдохнул яростную смесь ругательств и благодарностей, обращенных к Морскому Старцу. А затем весело, по-молодому рассыпал над палубой команды.

Корабли, только и ожидавшие знака с берега, снимались с якорей. Они все еще шли на веслах, не поднимая парусов, – «Гордец», «Танцор», «Вспышка», «Клинок», «Оса». Но теперь они двигались увереннее, почти не задерживаясь для промера глубин, потому что на борту «Гордеца» был лоцман, знавший здешние воды, как собственное подворье.

Предатель, который вел смерть в родной город.

* * *

«А я знаю своих! Фолиант сейчас обучает Недомерка составлению ядов, это так же верно, как то, что мы с тобой обе не девственницы. А Шершень наверняка уже спелся с Ураганом. Он-то быстро соображает, не то что ты…»

– От дуры слышу!

«Ты злись, злись на здоровье! Злость делает человека бдительным, мешает ему раскиснуть… Ты же не юная барышня! Ты знаешь, что мир создан не из цветочных лепестков! И если ты будешь хлопать глазками, твои дружки тобою закусят и косточки выплюнут!»

Из-за двери послышался голос жены Аруза:

– Да что ж это такое, гости дорогие? Каша с мясом стынет, а есть никто не идет!

Лейтиса спохватилась – а и верно, засмотрелась в зеркало, забыла, что еда на столе! – и поспешила в трапезную.

В этот день таверна была пуста. Ни единого посетителя, кроме Лейтисы и ее дружков, дожидающихся возвращения Шершня. Для этой троицы и предназначалась большая миска каши с мясом, водруженная на стол заботливой трактирщицей. И тут же, на чисто выскобленной столешнице, стояло блюдо с лепешками и лежали три деревянные ложки.

Вынырнув из низенькой дверцы напротив, к столу подошел Недомерок. Привычно буркнул что-то приветственное, плюхнулся на скамью, протянул руку к ложке.

Лейтиса тоже взялась за ложку… но замерла, устремив взгляд на густую красно-коричневую подливу поверх распаренных пшеничных зерен.

А с чего это Недомерок припоздал с трапезой? Всегда первым заявляется на запах еды…

– От Шершня нет вестей? – спросила Лейтиса, не решаясь первой погрузить ложку в ароматную кашу.

– Да какие вести, кто их передаст?

Лейтиса и сама почувствовала, что ее вопрос глуп. Она бросила его, чтоб скрыть вертевшееся на языке: «Да что с тобой, Недомерок? Почему ты отводишь взгляд? Почему вертишь ложку в пальцах, не набрасываешься на остывающую кашу? Чего ты ждешь, Недомерок?»

– Что ж ты долго есть не выходил? – холодно спросила женщина.

– Я… это… проспал.

Чужой взгляд, ой, чужой… ускользающий, неверный, словно тропа через болото…

– Проспал, угу… Ты же у нас такой барин, сладко дрыхнешь, когда все на ногах… в разбойничьей ватаге так изнежился?

Вроде бы дружеское подтрунивание – а не скрыть недоверие, и страх, и враждебность…

– А ты сама-то чего припоздала? – пошел Недомерок во встречную атаку.

– В зеркальце гляделась… – Только обронив этот честный ответ, Лейтиса поняла, как нелепо он звучит.

– Гляделась, угу! Ты ж у нас такая барыня лесная, раскрасавица разбойная! Как глянешь на себя, так и глаз оторвать не можешь! Особенно сейчас!

Лейтиса невольно коснулась синяка на скуле.

Надо же, какие запасы сарказма скрываются в этой лохматой башке! А Лейтиса-то думала, что он не способен выжать из себя ничего более ироничного, чем «шибко умные все стали!..»

Интересно, чего еще Лейтиса не знает о старом приятеле? И чему успел его научить Фолиант?

Женщина опустила мрачный взор в миску. Каша, обильно сдобренная мясной подливой, показалась ей не более аппетитной, чем клубок гадюк.

Подняла глаза – и наткнулась на пристальный, жесткий взгляд Недомерка. Словно из светло-голубых гляделок, как из окон, выглянул кто-то незнакомый, опасный… Впрочем, парень тут же отвернулся, уронил ложку и полез под стол ее поднимать.

Лейтиса бросила свою ложку на стол. Рука сама потянулась к миске. Шваркнуть кашу в рожу этому… этому…

Но тут распахнулась входная дверь, со двора в трапезную наперегонки ворвались свежий ветер и веселый Красавчик.

– Приве-ет! – пропел он. – Кашу всю сожра-али или мне оста-авили?

Не ожидая ответа, он уселся за стол, цапнул ложку и без колебаний начал наворачивать кашу.

– Какая тут певи-ица! – в перерыве между глотками сообщил он. – Зовут Ли-исонька! Рыжая! Я ей спуску не да-ам, вот увиди-ите!

Лейтиса и Недомерок, уже выбравшийся из-под стола, глядели на Красавчика так, словно он поглощал не кашу, а кипящую смолу. Затем переглянулись, не пряча смущения, взяли ложки и без колебаний приступили к трапезе.

Все было как прежде… как прежде, да? Ведь так?

* * *

Если Хозяйка Зла хочет вывалить кому-то на голову неприятности, она сыплет их не из пригоршни, а из полной корзины!

Айсур и Чердак даже не добрались до лавки менялы Зарлея: нарвались на знакомых стражников. Да не просто знакомых, а таких, с которыми у шайки Айсура были давние счеты. Вот и пришлось двоим уличным проходимцам удирать от погони через весь рынок, пока они не нашли себе убежище на крыше портового склада.

И сейчас они лежали пластом на шершавых досках, нагревшихся от солнца и загаженных чайками, и выжидали, когда демоны унесут старых знакомых.

Айсур осторожно высунул физиономию в прорезь для стока дождевой воды, чтобы обозреть окрестности. Увиденное заставило его забыть о страже.

– Глянь, Чердак, – пихнул он дружка локтем в бок, – акулы пожаловали!

– Какие еще акулы?

– А которых бронзовая рыбка привела!

И в самом деле, в гавань входили пять больших красивых кораблей.

С крыши склада обзор был неплох, и двое бродяг, как в театре, разглядывали громаду парусов и высящиеся над бортами катапульты.

На таможенном корабле, несшем вахту в гавани, началась суматоха. На талях спускали шлюпки, чтобы встретить прибывших гостей, когда они сбавят ход у цепи, подняться к ним на борт, узнать, кто такие и откуда пожаловали, принять пошлину…

Но гости и не думали сворачивать паруса и снижать ход. Они шли спокойно и уверенно, словно и не подозревали о цепи, протянутой под водой от Северной к Южной башне.

На берегу забеспокоились. С Южной башни засигналили флагами. Даже Айсур и Чердак поняли, о чем предупреждают сигнальщики беспечных мореплавателей.

Но флагманский корабль, не снижая хода, прошел почти рядом с Северной башней, легко проскочил то место, где должна была быть цепь.

– У катапульт возятся! – выдохнул Чердак.

На берегу тоже разглядели откровенно враждебные приготовления чужаков. Сигнальщики изменили узор, выписываемый в воздухе флагами. С таможенного корабля, идущего наперерез флагману, что-то проорали в рупор.

– Купцы-то всполошились! – ехидно бросил Айсур.

И действительно, на купеческих кораблях закончилась разгрузка, трапы уже были втянуты на борт, матросы поспешно поднимали паруса. Получалось это медленно и неловко – вероятно, потому, что большая часть команды была отпущена на берег.

Купцы совершенно правильно спешили уйти от причала. Потому что в ответ на требование остановиться с двух идущих впереди кораблей, круша деревянные крыши береговых построек, хлестнули ядра бортовых катапульт.

* * *

Исчезновение королевы нищих, удивившее Патлатого, объяснялось очень просто.

Утес был рассечен глубокой расселиной. Если стоять рядом с нею на берегу, то кажется что она видна вся, сверху донизу, до каждой прожилки в камне. И лишь подойдя вплотную к выщербленной дождями и ветрами стене, можно было заметить у самого подножия утеса глубокую черную яму – вероятно, промоину, куда стекала дождевая вода.

В эту яму и спрыгнула Щука – бесстрашно и привычно. Подошвы больно ударились о каменный карниз, женщина тихо выругалась. Свет почти не падал в яму, внизу шелестели волны. Щука со страхом подумала, что морские языки пролизали карниз, сделали его хрупким и ненадежным, он может проломиться под ногой, и тогда нет спасения… Щука думала об этом каждый раз, спрыгивая во мрак. Но страх этот был сладким, в нем было предвкушение того, чего ради она бредет во мгле.

Нашарив правой рукой стену, покрытую влажным лишайником, женщина медленно двинулась вдоль нее, оставляя позади последние лучи солнца, падающие в промоину. Они словно звали ее вернуться, но Щука не оборачивалась. Да это было бы и опасно: карниз тоже был скользким от лишайника, а насколько он был широк – этого Щука проверять не собиралась.

Постепенно шум волн угас в толще камня. Скальная трещина стала шире, уже не приходилось нагибаться, и женщина поняла, что вышла в большую пещеру.

Горькая усмешка скользнула по губам королевы нищих. Она знала, куда ведет путь сквозь скалу, но ни разу не прошла его до конца. Только до этой пещеры…

Под ногой дернулось что-то мягкое. Женщина едва не оступилась, отпрыгнула назад и, вслух помянув Хозяйку Зла, со всего маху поддала носком башмака по живому комку. Послышался шлепок, словно на каменную плиту уронили ком сырого теста. И тут же раздалось тихое обиженное хныканье.

Щука расхохоталась, сорвала с плеч шаль и принялась хлестать ею налево и направо.

Темнота ожила, наполнилась шорохом, хлопаньем крыльев, тихим плачем.

Женщина знала, что бояться ей нечего. Твари, обитавшие в пещере, безобиднее младенца в люльке. Так сказал ей Майчели, когда с факелом в руке привел ее сюда. Все стены, насколько мог дотянуться неровный факельный свет, были облеплены серыми шерстистыми комьями, из которых торчали коротенькие кожистые крылья. Эти нелепые крылышки почти не держали их хозяев в воздухе, и если какая-нибудь тварюшка срывалась, то, покувыркавшись в нелепом полете, она мягко плюхалась на пол. Ни глаз, ни рта… ну ладно, глаза в темноте ни к чему, но ведь жрут они все-таки что-то, эти твари?

Впрочем, это и сейчас не очень-то интересовало женщину, а уж тогда…

Тогда она почти не смотрела на глупые серые комья: она любовалась прекрасным лицом Майчели в свете факела, его черными волосами, спадавшими вдоль невероятно длинной шеи («Змей-оборотень!» – со сладким замиранием думала женщина), его нечеловечески гибким станом («Да, змей!»)…

А рядом довольно ворчал Урр. Он разорвал одну из зверушек и чавкал, поспешно насыщаясь. Это не вызывало у Щуки отвращения. Урр ей тоже нравился: могучий, злобный, опасный… как, наверное, крепко притягивает он к себе этими когтистыми лапами женщин, как стискивает их – до хруста в костях, до головокружения!

Щука знала, что Майчели и Урр – людоеды. Это дразнило и возбуждало ее. Как, наверное, это ярко и волнующе – прижаться губами к губам, оскверненным людоедством!

Но этого не было. Никогда.

Сколько раз она приводила в эту пещеру рабынь и шлюх, получая взамен сначала разные диковины Подгорного Мира, а потом – листья, листья, листья… Иногда эти стервы были безобразны, тогда Майчели злился и торговался. Но ни разу – ни разу! – он не захотел ее как женщину…

Обида и злость, навеянные воспоминанием, передались рукам, и Щука остервенело хлестала шалью по стенам. Плач и хлопанье крыльев, шлепанье мягких телец на пол и шелест шкурок по камню…

Поющие Мешочки – так назвал их тогда Майчели. Она удивилась: почему «поющие»? Он объяснил, что, кроме дурацкого хныканья, эти твари испускают особые звуки, неслышимые для грубого человеческого уха. А вот Урр их слышит чудесно, да и он, Майчели, может их уловить. Этим беззвучным «пением» Мешочки предупреждают соплеменников об опасности. А большая круглая пещера собирает «пение», отражает от стен, усиливает и выбрасывает наружу через другой вход, на противоположной стороне. Такой взрыв страха и боли Урр не упустит.

Щука понятливо кивала и вспоминала, как в детстве любила кричать в огромный пустой кувшин. Собственный голос возвращался усиленным и искаженным, каждый раз пугая малышку…

Внезапно Щука опустила руку с шалью. Она стояла среди расползающихся прочь зверушек, пораженная горькой мыслью.

Майчели тогда пошутил: «Эта пещера – мой колокольчик перед парадной дверью. Перед Вратами, которые проворонила у себя под носом почтеннейшая Гильдия Подгорных Идиотов…»

И теперь Щука с болью повторяла: «Колокольчик… колокольчик…»

Да. На той стороне – вход в дивный мир, где под ногами растет желанная «травка-бородавка», порхают невиданные птицы, ползают сверкающие змеи, парят в небесах драконы… Да, этот мир опасен. Не раз Щуке доводилось слышать, как гильдейские Охотники и пролазы хвастались по кабакам своими приключениями. И всегда в этих рассказах щелкали клыками свирепые твари.

Ну и что? Можно подумать, Гиблая Балка – местечко для тихого отдыха! Туда бы хоть на несколько дней забросила судьба этих хвастунов – враз бы запросились к своим Клыкастым Жабам…

Да. Щука стояла на пороге роскошного барского особняка. И звонила в колокольчик, ожидая, что ей, нищенке, вынесут малую кроху несметных богатств, принадлежащих таким, как Майчели и Урр. Вынесут и бросят: держи, побирушка!

А за порогом этого дворца она не была ни разу. Не место ей там…

Но почему – не место?

Майчели предупреждал: проходить через Ворота опасно. Никогда не знаешь, что принесли к Порогу Миров движущиеся складки – жерло вулкана, клокочущее лавой, или безбрежное море…

Угу. Знакомо, и даже очень. У каждого богача на воротах нарисована оскаленная собачья голова. Мол, прочь отсюда, бродяги, если не хотите, чтоб вас порвали в клочья!

А собаки-то, может, вовсе и нету…

Щука подумала о том, что после торга с Майчели придется выбираться наружу, карабкаться наверх по утесу, забирать у терпеливо поджидающего Патлатого дурацкий знак королевы вонючего королевства. И возвращаться в мерзкую, мерзкую, трижды мерзкую Гиблую Балку, где только и радости, что охота на чаек с ручным горланом да сладкий дым от сгоревших стрельчатых листьев.

Нет. Она больше не может. Вот что хотите с ней делайте – не может.

Вулкан так вулкан, море так море!

– Эй, Майчели! – закричала женщина. Голос эхом покатился по пещере. – Эй, Подгорный Мир! Нищенка явилась! И сегодня она войдет во дворец!

* * *

Все было взвешено и решено заранее, и теперь Равар Порыв Ветра глядел, как исполняется его воля.

«Танцор» и «Вспышка» занялись портом… правильно, там молодые капитаны, это дело как раз по ним: много шума, азарта, веселой злости. Пусть разносят в щепки все, что подвернется под руку, пусть стягивают к пристани всех стражников, что есть поблизости.

А потом – резкий, яростный прорыв «Гордеца» и «Клинка» к Малой бухте, что отделена от Портовой узкой «горловиной». Вообще-то разумнее было бы послать «Осу», на ней катапульты не хуже, чем на «Гордеце». Флагман должен не лезть в самый жар, а наблюдать за ходом боя и управлять им. Но Равар убедил себя, что его место – на острие атаки.

Но еще рано туда, в Малую бухту, где за второй цепью стоят еще два таможенных судна, а на берегу – недостроенные корабли на стапелях.

А пока надо помочь «Танцору» и «Вспышке», которые уже отправили на берег шлюпки и теперь крутятся под обстрелом береговых катапульт.

– Глянь, старина, – кивнул капитан своему проверенному в десятках боев мастеру катапульт, – как эти береговые жабы расплевались ядрами! Надо бы их накрыть как следует. Достанешь?

Старик с красно-коричневым, выдубленным ветрами лицом глянул на капитана молодым ястребиным взором:

– Достану!

Он вскинул перед собой вытянутую руку, поймал поднятым указательным пальцем одну из береговых катапульт, возле которой суетились фигурки стражников. Как раз в этот миг ее ковш дернулся вверх и вперед, тяжелое ядро по дуге ушло в воздух и ахнуло в воду недалеко от борта «Осы».

Мастер проследил взглядом полет ядра, перевел глаза на свою любимицу «Вредину», на ее поворотный круг с черными и красными отметинами, и скомандовал:

– Три деления по солнцу!

Матросы с силой навалились на рукояти поворотного круга. Массивная «Вредина» отозвалась скрипучим уханьем и пошевелилась, словно просыпающийся тролль-людоед…

* * *

Щука представляла себе Врата Миров лучезарной аркой, на которую, как на солнце, невозможно смотреть. Но ей пришлось разочароваться: такая же щель, как и та, сквозь которую она протиснулась в пещеру.

Пробираясь меж тесных стен, ощетинившихся острыми обломками камней, женщина расцарапала в кровь щеку и разорвала рукав – но все же упустила миг, когда эта подлая скала вдруг исчезла. Щука приняла это невероятное явление радостно и благодарно, как залог будущих чудес.

Женщину окружали – без края, до самого горизонта! – пышные, высокие фиолетовые метелки. Источая тонкий аромат, они упруго раскачивались, словно танцовщицы, восхваляющие пляской появление королевы. При резком порыве ветра, взлохмачивающем их «прически», над фиолетовыми волнами взвивалось серебристое облачко пыльцы – и тут же исчезало, растворялось в прозрачных струях.

Ничего прекраснее Щука в своей жизни не видела.

Тяжелые метелки колыхались почти в безмолвии, только легкий шорох разносился вокруг. Но женщина готова была поклясться, что слышит волшебную музыку.

Солнце светило неярко, мягко, словно боялось ослепительным сверканием разрушить это утонченное, изысканное диво. И даже серое небо, до которого, казалось, можно дотянуться рукой, выглядело очень уютным.

Но главное было не в этой красоте, не в запахах, не в солнце. Таилось что-то в самом воздухе, в самой ткани Подгорного Мира. Что-то неуловимое, неощутимое… но оно заставило сердце женщины пуститься в пляску, плеснуло блеска в ее глаза, расцветило щеки румянцем. Сейчас Щука была и впрямь хороша собой, почти красива – так светилась она изнутри.

Состояние, в котором пребывала Щука, напоминало сладкие минуты, когда она вдыхала первые затяжки драгоценного дыма: не «ашроух» еще, лишь светлое преддверие его…

– Ничего себе! – сказала Щука вслух. – Да если в таком краю жить, так и «травка-бородавка» не очень-то нужна!

И замолчала, поняв, что слова сейчас будут фальшью. Любые слова. Потому что в этом мире, не знавшем человека, надо быть зверем среди зверей.

Обмирая от острого душевного томления, не смахивая с ресниц счастливых слез, женщина опустилась на четвереньки. Запрокинула голову – так волчица поднимает морду к луне. И завыла – во все горло, от души, изливая в этих звуках свое легкое, жаркое безумие:

– А-у-у-у-оу-у-а-а!

Ей не казалось странным то, что она делает. Здесь она была сама себе госпожой, и все было просто замечательно, и…

Позади послышались странные звуки: легкий скрежет, постукивание, сухое царапание.

Щука обернулась, плавно встала.

Из густой фиолетовой поросли поднялась некая тварь. Вид у твари был хищный и недружелюбный. Вроде паука, но размером с волка… а жвала-то, жвала – что клыки!

Тварь переминалась с лапы на лапу, явно оценивая добычу.

В руке у Щуки уже был нож, и женщина холодно и зло прикидывала: куда бить эту мразь, когда набросится? Что набросится – в этом сомнений не было.

От жвал можно увернуться, но пробьет ли нож шкуру? Там вроде панцирь, как у рака. Лучше ударить в глаз.

Но огромный паук не спешил нападать. Вместо этого он издал хлюпающий звук – и длинная клейкая лента слюны упала на грудь и руку женщины, мгновенно застывая. Щука попыталась оторвать руку с ножом от платья. Ветхая материя треснула, рука с прилипшим к ней лоскутом освободилась.

Теперь Щука была начеку. Она кружила вокруг топтавшегося на месте паука, готовая увернуться от следующего плевка. Бежать она не пыталась: вон какие у твари лапы длинные! Наверняка носится, как лось!

Страха она не испытывала, лишь боевой задор и азарт. Виной тому был дразнящий отравленный воздух.

Но матерый хищник понимал толк в охоте – и следующая струя слюны полетела женщине по ногам, хлестнула по ним, сцепила накрепко. Не удержав равновесия, Щука упала. Бурое чудовище рванулось к ней.

Но королева нищих не успела даже испугаться. Над лежащей женщиной пропела стрела – и глубоко ушла в паучью тушу сквозь хитин панциря.

* * *

Можно ли оставаться зрителем, когда вокруг кипит битва? Когда с уткнувшихся в пристань шлюпок спрыгивают вооруженные до зубов матросы и с ходу вступают в бой с охраной порта? Когда льется кровь, слышится брань мужчин и визг женщин (схватка выплеснулась уже на припортовый рынок)? Можно ли при этом быть праздным зевакой?

Еще как! Если восседаешь на крыше, откуда все прекрасно видно и куда может залететь разве что случайная стрела (что придает зрелищу остроты).

Но языки пламени, струящиеся по стенам и танцующие на краю крыши, быстро превращают зрителей в участников бурных событий….

– Прыгаем! – скомандовал Айсур.

– Может, лучше с той стороны? – опасливо спросил Чердак, глядя на кипящую внизу драку.

Четверо стражников под натиском семерых пиратов отступили почти вплотную к складу.

Но противоположный край крыши уже занялся пламенем. Сухие сосновые доски чернели на глазах.

– Прыгай, дурак! – заорал Айсур. – Ты хвастался, что твой погребальный костер зажжет сам король? Если останешься на крыше, обряд будет куда скромнее! Прыгай и делай ноги!

Айсур кричал не столько на приятеля, сколько на себя: прыгать было высоковато.

Наконец он решился, перебросил свое легкое, щуплое тело через карниз, глянул вниз – и выругался про себя. Прямо ему под ноги переместилась драка. Стражник и пират, забери обоих Болотная Хозяйка, увлеченно били клинком о клинок, совсем не думая о том, что мешают Айсуру спрыгнуть.

Тут край карниза хрустнул под пальцами, парнишка свалился прямо на одного из дерущихся. Точно, как будто примерялся, съехал ему на плечи, услышал под собою крик изумления и боли, перешедший в хрип, – и обрушился наземь вместе с бедолагой, на которого брякнулся.

Айсур ударился боком о землю, заерзал, выбираясь из-под пирата, мертвого или умирающего.

Чья-то рука ухватила его за шиворот, выдернула из-под тяжелой туши, поставила на ноги.

– Спасибо, парень, – устало выдохнул тот самый стражник, старый враг, который еще недавно гнался за Айсуром и Чердаком через весь рынок. По мечу стражника стекала кровь. – Не спрыгни ты на него, он бы меня…

«Крысолов» не договорил: на помощь пиратам оравой спешили их дружки.

Над Айсуром взлетел клинок. Тут бы ему и догонять брата в Бездне… но именно в этот миг, не выдержав жара, решился спрыгнуть с горящей крыши его приятель. Пират обернулся к новому противнику, который показался ему опаснее. Но ударить не успел: Айсур, поднырнув под его руку, вцепился зубами в запястье. От неожиданности пират выронил меч, взвыл, тряхнул рукой, на которой повис цепкий парнишка, вскинул над его головой тяжеленный левый кулак…

И тут же в грудь пирату вонзился его собственный клинок.

– Ну, ничего себе! – пожаловался спаситель Айсура, стоя над хрипящим противником. – Называется, сходил на рынок!

И вскинул чужой меч, отражая новый удар.

Айсур ошалело уставился на человека, так легко ворвавшегося в бой. Смуглая кожа, ярко-рыжие волосы… тот самый Охотник, который вчера нашел Айсура возле осажденных верфей и отобрал свой кошелек!

Предаваться воспоминаниям было некогда: вокруг кипела схватка. Айсур нагнулся над умирающим пиратом, сорвал с его пояса длинный нож и завертелся, уклоняясь от ударов. Краем глаза увидел, что Чердак тоже поднял чей-то меч и отмахивается от врагов – неумело, но отчаянно.

Помочь другу Айсур не мог, ему самому приходилось туго: дюжий громила, разозленный проворством мелкого наглеца, прижал его к стене сарая.

– Ну, цыпленок, тут тебе и сдохнуть! – гаркнул он и с силой опустил свой меч… на вовремя подставленный меч Подгорного Охотника.

Умело отбив удар, рыжеволосый спаситель встал перед пиратом, прикрыв собою Айсура. Клинки залязгали четко и зло: морской разбойник нарвался на сильного противника!

Айсур, оказавшись в безопасности, перевел дыхание, а затем, вынырнув из-за спины Охотника, очутился рядом с его противником, ударил его ножом в живот – и тут же метнулся назад.

– Молодчина! – воскликнул Охотник, добивая раненого врага. Он хотел сказать еще что-то, но на место упавшего пирата встал другой.

Айсур не успел порадоваться похвале. Справа послышался знакомый вскрик. Чердак!..

Айсур обернулся – и ахнул, увидев, как его друг оседает по бревенчатой стене, пятная кровью землю у своих ног.

Забыв об опасности, Айсур бросился к нему, подхватил за плечи.

– Дружка ранили? – крикнул Охотник. – Попробуй оттащить его отсюда, я прикрою!..

* * *

– Старый самец, да еще искалеченный. – Майчели покосился на бурую тушу. – Видно, стая его прогнала. Забрел в чужую складку…

Урр оторвал кусок хитинового панциря, принюхался и довольно забормотал.

– Ешь-ешь, – разрешил ему Майчели. – Да нам с дамой по кусочку оторви.

Урр запустил лапы в разорванную тушу волчьего паука (Щука уже знала, как называется чудище, едва ее не сожравшее), оторвал кусок серо-белесой волокнистой плоти, разорвал его пополам и протянул одну половину приятелю, а другую – Щуке.

Майчели принялся за еду, а женщина помедлила, но не из брезгливости: ее остановил взгляд глубоко запавших глаз Урра.

– Гры-ы-ых, – негромко пророкотал двуногий зверь и опустился рядом со Щукой на колени, не сводя глаз с кровавой царапины на ее щеке.

Женщина не дрогнула, не отстранилась. Все происходящее слилось для нее в сверкающую полосу: красота встретившей ее складки, смертельный танец с пауком, появление Майчели, опасная и волнующая близость Урра, приоткрывавшего острые зубы то ли в улыбке, то ли в оскале. От пролазы несло тухлятиной, но в Гиблой Балке королева нищих притерпелась и не к такой вони.

Майчели перестал есть и с обычным бесстрастным выражением мраморно-прекрасного лица наблюдал, как его напарник вытянул длинный язык и принялся слизывать кровь с шеи и щеки женщины. А та подалась к нему всем телом, подняла повыше подбородок, чтобы Урру было удобнее.

Наконец звероподобный пролаза оставил свою забаву, вернулся к туше паука и принялся рвать ее лапами и зубами. Казалось, он полностью поглощен этим занятием. Но Майчели, хорошо знавший напарника, заметил, что время от времени тот поднимает голову и бросает на гостью короткие взгляды. Видимо, она произвела на Урра впечатление – первая женщина, которая в его присутствии не вопила, не пыталась убежать и не падала в обморок.

– Ешь, – кивнул Майчели Щуке.

Та храбро вонзила крепкие зубы в сырую плоть паука, жилистую и неприятно пахнущую. Эти мелочи не смутили Щуку. Она вскользь подумала: «Пусти сюда ораву нищих из Гиблой Балки – они в два счета оставят от этой твари только панцирь!»

Майчели ел неторопливо и аккуратно. Дожевав последний кусок, он пригнул к себе пучок травы, вытер руки о фиолетовые пышные метелки и сказал:

– Вот теперь рассказывай.

Щука еще не прикончила свою порцию. Но, услыхав приказ Майчели, тут же отложила недоеденный кусок, тоже вытерла руки о траву и принялась рассказывать о своей беде. Пролаза слушал ее внимательно, перебив лишь дважды. Первый раз, когда Щука поведала о том, как пленница-наррабанка сбежала от нее, Майчели коротко бросил: «Дура!» – и получил в ответ виноватый взгляд. У женщины был вид оплошавшей собачонки.

Второй раз Майчели вмешался, когда женщина упомянула о том, что трое учеников Шенги ушли на испытания в Подгорный Мир. Пролаза жестом остановил рассказчицу и заставил как можно точнее повторить беседу со служанкой.

А Щука поймала себя на том, что говорит без особого интереса. Еще недавно это было вопросом жизни и смерти – удастся ли поймать наглую наррабанку, узнает ли Жабье Рыло о преступной болтливости королевы нищих? Но сейчас, в вихре чудес, в радостном смятении чувств, ей не хотелось думать о Жабьем Рыле. Хотелось вскочить, закружиться в танце среди фиолетовой травы. Или запеть во весь голос. Или расцеловать обоих хозяев Подгорного Мира. И если она старалась быть сдержанной, то лишь потому, что невольно подражала великолепной невозмутимости Майчели.

А тот, глядя перед собой, сказал задумчиво:

– Эти гильдейские выкормыши дважды ухитрились рассердить нас с Урром. Придется их наказать. Но это уже наше дело. А ты ступай домой. Ты не принесла товар, но сообщила важные новости. За это получишь два листа. Хватит на первое время, а потом найдешь для нас что-нибудь подходящее.

– Я не уйду отсюда.

Эти слова вырвались сами собой – и тут же стали непреложной истиной.

Никуда Щука отсюда не уйдет. Пропади на дне трясины и Гиблая Балка, и Жабье Рыло, и Аргосмир, и весь Гурлиан, где ей не было счастья. Здесь ее место! Здесь она будет жить и здесь умрет!

Холодные, неподвижные глаза Майчели не отрывались от лица женщины. Щука чувствовала его взгляд, словно прикосновение.

– И ничего с собой не взяла? – спросил он наконец.

– А что мне брать? У нищего, как говорится, и двор и дом в суме.

– Ну, одна-то ценность у тебя есть. Ручной, хорошо обученный горлан – как пригодился бы он в Подгорном Мире!

Вот когда Щуке стало стыдно! Так стыдно, что жаром полыхнуло по щекам ее, обычно бледным. Как могла она не подумать о горлане! Живое оружие, защитник, добытчик!

– Ой… да он же возле пещеры сидит… нашел меня, прилетел…

После короткого молчания Майчели бросил снисходительно:

– Сейчас мы вернемся в пещеру. Втроем, чтобы не искать друг друга по всем складкам. Ты тут первый раз и не знаешь, какая это хитрая штука: они же двигаются, плывут… Позовешь горлана, только быстро. А потом мы разыщем гильдейских зверят. И они у нас поймут, что это такое – разевать пасть на взрослых хищников.

* * *

– Пора! – прокричал с мостика капитан Равар.

Сигнальщик тут же взмахами флагов передал его приказ на «Клинок».

– На руле, не зевать! – громогласно добавил Равар. – Лоцмана слушать, треска ты снулая, морского ежа тебе в брюхо через задницу!

Старик рулевой и бровью не повел: слова капитана были данью старому морскому суеверию. Еще ни один капитан-бернидиец не вел корабль в бой, не ругнув перед этим рулевого.

Лоцман тоже не обернулся на капитанский голос. Только мелькнула у предателя мысль, что в последний раз указывает он путь кораблю. Нет, Вишух не думал о смерти. Просто холодно прикинул, что придется удирать отсюда как можно дальше. Может, в края, где и моря-то нет. И там пожить на полученные от бернидийцев денежки, на всякий случай обучая попугая для цирка: мало ли какое коленце выкинет судьба!

Огромный «Гордец» на веслах двинулся вдоль северного берега Портовой бухты. За ним, точно повторив его маневр, устремился «Клинок».

Перед цепью, преграждающей путь в Малую бухту, корабли остановились, чтобы высадить на шлюпках десант.

Единственная береговая катапульта Малой бухты швырнула ядро куда-то между «Гордецом» и «Клинком». Команда катапульты поспешно вращала поворотный круг, уточняя прицел.

– Забей их, старина, забей их насмерть! – приказал Равар.

По команде мастера катапульт «Вредина» и «Задира» ударили разом – корабль содрогнулся от киля до клотика.

Но на сей раз глазомер подвел старого пирата. Каменный дождь, не долетев до катапульты, хлестнул по крыше невысокого домика, превратив ее в сито.

– Сплоховал, слепая ворона! – загремел с мостика Равар. – Ты не катапульту подавил, ты кому-то обед испортил! – Капитан взглянул в подзорную трубу на домик, на оборвавшуюся, повисшую на одном гвозде вывеску и уточнил с убийственным презрением: – Да, это была таверна! «Ржавый багор»…

* * *

Ждать пришлось недолго. Патлатый не успел даже разобраться, чего он хочет больше: возвращения женщины или ее исчезновения навсегда.

Из-под утеса послышался переливчатый свист: так королева нищих подзывала своего ручного горлана.

Патлатый вскочил на ноги:

– Эгей! Где ты?!

– Эгей! – донеслось снизу. – Уходи, не жди меня больше! Я не вернусь! Теперь ты – король нищих!

Рыба, которая сорвалась с крючка, всегда больше и желаннее той, что барахтается на кукане. Забыв о своих сомнениях, Патлатый заорал:

– Вернись! Ничего мне не надо, только вернись! Я люблю тебя! Ты слышишь? Я люблю тебя!

Море равнодушно рокотало под утесом.

Патлатый растянулся на животе, свесился со скалы. Внизу не было никого. Даже проклятая тварь больше не прыгала по взмыленным спинам валунов.

* * *

Вторая цепь не опустилась перед бернидийскими кораблями так же предупредительно и любезно, как первая. Поэтому Равар приказал высадить на шлюпках десант.

Пираты шли двумя отрядами. У одного была четкая цель: недостроенные корабли на стапелях. Отряду были выданы два маленьких бочоночка с дорогим составом, купленным за морем. Он изготавливался из густой маслянистой жидкости, добываемой в Наррабане. Лучшей зажигательной смеси мир еще не знал.

Второй отряд должен был громить и крушить все на берегу Малой бухты, прикрывая бросок главного отряда.

Лоцман Вишух, стоя у борта, глядел на матросов, скатывавшихся по веревочному трапу в шлюпки, и думал, что продешевил. До того как он попал на борт проклятого «Гордеца», вся затея почему-то казалась ему более безопасной. Хотя, конечно, здесь, на борту, ему куда спокойнее, чем этим олухам, которые отправляются на берег, чтобы убивать и быть убитыми. Рядом с адмиралом – самое безопасное местечко, это точно. И хотя вон тот таможенный корабль прет прямо на «Гордеца», это не страшно: адмирал-то о своей шкуре всегда позаботится!

Вишух не закончил свои утешительные размышления: по «Гордецу» ударил носовой копьемет таможенника. Заостренное бревно проломило борт и промчалось по палубе, убивая и калеча матросов.

Вишух в ужасе глядел на разверзшуюся в шаге от него пробоину. Он дернулся было прочь, но подвела искалеченная нога. Лоцман пошатнулся теряя равновесие. В этот миг «Гордец» качнулся на волне, словно стряхивая с себя предателя.

С воплем Вишух полетел в воду. Вынырнул, забарахтался, больно ударился головой о плавающий рядом обломок доски, вцепился в него мертвой хваткой и затих.

Над ним захлопали крылья. Попугай, у которого было подрезаны перья, держался в воздухе не лучше курицы. Отчаянно трепыхаясь, он опустился на горб своего нового хозяина.

В бухте шел бой. Над водой летали ядра и заостренные бревна. С берега доносились крики. А на волнах покачивалась доска, на которой неподвижно висел изменник-лоцман. На горбу его сидел попугай и панически орал:

– Сам дур-рак! Сам дур-рак!

* * *

Если ты сидишь в веселой портовой таверне, пьешь с хорошим старым другом, вспоминаешь былые приключения, а рядом наяривают на скрипочках и флейтах четверо музыкантов, начисто заглушая любые звуки, долетающие извне… и вдруг потолок обрушивается людям на головы каменным дождем… ну, тут простительно пережить шок!

Но Лауруш и Шенги не позволили себе ошалело хлопать глазами. Они же были Подгорными Охотниками!

Оба помогли раненым подняться на ноги, вместе с ними выбрели за порог – и угодили в гущу схватки.

Со стороны могло показаться, что битва идет именно за «Ржавый багор». На самом деле таверне просто не повезло: именно у ее порога пираты схлестнулись со спешащими им навстречу охранниками с верфи.

Подгорным Охотникам некогда было разбираться, из-за чего шум, гам и резня. Раз в дело идут катапульты – уже ясно, что тут не драка портовой шпаны с «крысоловами». Кто-то напал на столицу Гурлиана – и оба аргосмирца ринулись в бой. За свой город они были готовы кому угодно обломать мачты по самую палубу!

У Охотников не было мечей, но чему это мешает, если есть желание подраться?

Над покосившейся вывеской таверны висел огромный багор – для тех посетителей, что не умеют читать. Его-то и сорвал с гвоздей старый силач Лауруш – и пошел налево и направо лупить по головам непрошеных гостей.

Ну, а Шенги – этот, как известно, никогда не бывает безоружным!

Первый же пират, налетевший на Охотника, был изумлен, когда его меч отбило нечто твердое, чешуйчатое, увенчанное когтями. Долго изумляться бернидийцу не пришлось, потому что эти самые когти стиснули ему горло.

Подхватив левой рукой меч упавшего врага, Шенги перешел в атаку. Даже матерые морские разбойники дрогнули под его свирепым натиском.

– Совиная Лапа! – прокатилось по берегу, перекрывая шум схватки.

Имя это грозно звучало для чужаков: легенды о подвигах Подгорного Охотника дошли и до Берниди.

Стражники, наоборот, приободрились и оттеснили растерявшегося врага к воде, к шлюпкам.

– Глянь-ка! – окликнул Лауруш ученика.

Дальше по берегу, над верфями, лениво поднимались клубы тяжелого черного дыма.

– Кажется, это корабли, – зло ответил Шенги. – Вот уж не везет так не везет! Поневоле подумаешь о проклятии Морского Стар…

Охотник не договорил. С борта вражеского корабля – через головы отходящих к шлюпкам пиратов – хлестнула по наступающим стражникам россыпь мелких камней, щедро отмеренная ковшом катапульты. Лауруш с ужасом увидел, как его ученика ударом отшвырнуло в сторону, опрокинуло наземь.

Выронив багор, Лауруш упал на колени, подхватил Шенги за плечи. Голова ученика безвольно мотнулась от резкого движения Лауруша. Учитель ощупал его затылок и виски – и неверяще уставился на кровь на своих пальцах.

Бывалому Охотнику приходилось терять напарников. Но это же было в Подгорном Мире! От этих проклятых складок и не ждешь ничего, кроме подлости и коварства. Но чтобы в родном городе, среди бела дня… только что так славно сидели в таверне… и вдруг на твоих руках кровь дорогого тебе человека, почитай что сына…

На несколько мгновений мудрый Глава Гильдии превратился в растерянного юнца.

– Да что же это… да как же это… Лекаря сюда! – Лауруш не заметил, как нелепо прозвучало это восклицание в разгаре боя. – Может, не поздно еще… Сволочи, паскудные сволочи! – обернулся он к вражескому кораблю, откуда только что хлынул каменный град.

Никто не заметил короткой слабости сильного человека, потому что именно в это время начались странные и жуткие события.

Коротко взвыл ветер. Резко, разом похолодело. Раздался всплеск – шумный, мощный, словно по воде ударил хвостом играющий кашалот. По бухте побежали круговые волны, крепко качнули «Гордеца» и устремились дальше, к «Клинку» и таможенным кораблям.

Из воды начало подниматься что-то широкое, темное. «Ну да, кашалот!» – мелькнула мысль у многих – но они ошиблись. Не живое существо, а гигантский водяной столб медленно вытягивался из моря, словно вывернутая наизнанку воронка водоворота.

Ветер снова взвыл и заметался, словно затравленный волк. Стало еще холоднее. Люди опустили оружие, глядя, как море выталкивает из себя водяное копье. От потрясения все забыли, что здесь только что кипел бой.

А в воздухе уже вертелись крупные снежинки, плясали злой дерганый танец. Их становилось все больше, они хлестали людей по лицам, но никто не отвел глаз от чудовищного водяного вихря, который уже вырос выше мачт пиратского корабля.

Гигантская витая «змея» вдруг изогнулась над палубой, словно желая разглядеть мечущихся по палубе людишек.

А они метались, еще как метались: кто прыгал за борт, кто в панике искал укрытия в трюме, кто-то отчаянно пытался развернуть катапульту в сторону неведомого врага.

Дружное «о-ох!» вплелось в танец снежинок, когда на глазах у всех водяной «змей» вдруг разом стал ледяным, отяжелел – и всей глыбой обрушился на судно. Зеленовато-прозрачное копье пробило насквозь могучий корабль, вскипело на искалеченной палубе пеной битого льда, крови и щепок.

Пронизывающий ветер стих – и только тогда люди на берегу ощутили холод. Доски пристани были покрыты инеем.

Пираты поспешно гребли к уцелевшему кораблю. А тот не кинулся наутек, ломая от натуги весла, а задержался и спустил шлюпку, чтобы подобрать хоть кого-то из гибнущих в волнах.

Лауруш остановившимся взором глядел на тонущий корабль.

– Очень, очень интересно… – раздался рядом знакомый дорогой голос.

Глава Гильдии стремительно обернулся.

Его любимый ученик сидел на земле и, морщась, ощупывал разбитую голову.

– Хорошо задело, – сообщил он, – кожу разрубило острым осколком… – Шенги перевел взгляд на море: – Пока я отдыхал, тут было что-то занятное?

Страшное напряжение отпустило Лауруша. Он плюхнулся на землю рядом с учеником, стянул с себя рубаху, разорвал ее (хотя Шенги пытался ему помешать) и принялся перевязывать названому сыну разбитую голову, рассказывая заодно о чуде, свершившемся на глазах у потрясенного порта. Закончил он вопросом:

– Догадываешься, кто сейчас зубы показал?

Прежде чем ответить, Шенги огляделся.

Берег был завален трупами. Уцелевший пиратский корабль поднимал на борт возвратившуюся шлюпку. Матросы карабкались по вантам – ставить паруса. Насколько было видно отсюда, в Портовой бухте вражеские корабли тоже «оперялись».

Шенги с запозданием ответил учителю:

– Догадываюсь. Везде иней лежит, холодно, как в Лютом месяце. Очень, очень знакомые уши из этого дела торчат. Только вот что Хозяину делать в Мире Людей? Он же вроде по складкам… ну, хозяйничает!

– Я слышал еще про один случай здесь, в Аргосмире. После «мятежа бархатных перчаток» была похищена приговоренная к смерти принцесса, тоже сказители уверяют, что маг поработал. Очень, знаешь ли, похоже… Не нравится мне это, сынок. Совсем не нравится. Колдун… он как вооруженный воин среди безоружных людей. На каждую силу есть сила, а кто остановит чародея?

– Другой чародей.

– Возможно. А нам-то с тобой как быть? Все, что мы можем, это радоваться, что сегодня Хозяин на нашей стороне.

– Что-то он долго решал, на чьей он стороне. Склады горят, корабли горят…

– На этот вопрос может ответить только он. Ах, сынок, чего бы я не отдал за беседу с ним! Завтра же удвою награду за сведения о Хозяине.

– А что ты с ним сделаешь, если выследишь? – с интересом спросил Шенги. До сих пор эта простая мысль не приходила ему в голову.

– Сделаю? Побойся богов, сынок! Что мы с тобой можем с ним сделать? Поговорить бы с ним по душам, вот и все…

– Просто поговорить?!

– Сынок, я Глава Гильдии. Для меня важно знать как можно больше об опасностях Подгорного Мира. А этот незнакомец… Да, мы не слышали, чтобы он сделал Охотникам что-то худое. Но ты же сам понимаешь, что Хозяин – одна из самых грозных сил по ту и эту сторону Грани?

* * *

Горлан шипел, скрежетал зубами и отчаянно дергался, пытаясь хоть кого-нибудь долбануть клювом. Но Майчели крепко держал его за шею и за крылья, пока Щука осторожно выпутывала когти твари из своей шали.

– Зачем ты его так замотала? – поинтересовался Майчели.

– Этот дурак обязательно полез бы охотиться, я его знаю. Там же столько Поющих Мешочков…

Урр зарычал. Женщина весело покосилась на звероподобного пролазу. Кажется, она уже начала понимать, что он говорит. Сейчас Урр всей душой сочувствует горлану и совершенно с ним согласен. Он тоже не понимает, зачем вожак уводит его из пещеры, где столько вкусной еды, которую легко добывать.

– Готово! – Щука сдернула шаль с крылатого пленника.

Майчели тут же отшвырнул тварь далеко в сторону. Горлан нелепо покатился по земле, поднялся на лапы, отчаянно забил кожистыми крыльями: взлетать с ровной земли ему было непросто.

На всякий случай Майчели поудобнее перехватил свой посох: вдруг придется сбивать на лету разобиженную тварь, идущую в атаку?

Но горлан, побарахтавшись и поднявшись на крыло, сменил гнев на милость. С ласковым «уорр!» он попытался опуститься на плечо хозяйке, но та со смехом увернулась. Горлан повторил попытку, еще раз, еще… Игра нравилась обоим.

Двое пролаз созерцали зрелище, которого им ни разу не приходилось видеть по эту сторону Грани: веселую, счастливую, беззаботно резвящуюся женщину.

– Пусть побегает, – тихо сказал Майчели. – Складка широкая, и спокойно тут.

Заросли фиолетовой травы остались позади. Путники шли по буро-желтой унылой степи, изрытой норами вроде сусличьих.

– Какая покупательница была! – печально сказал Майчели. – Я берег ее как мог, хотел подольше вести торговлю. Но теперь – все. Она больше не будет приносить нам оружие, одежду и все то, чего мы с тобой, старина, не сумеем добыть сами.

Урр вопросительно заворчал.

– Когда мы ее съедим? – задумчиво и неуверенно переспросил Майчели. – Нескоро, друг мой. Это будет наш запас на случай голода. Подумай, как это будет удобно: мясо ходит рядом и не пытается убежать!

Громкий смех прервал его слова. Угодив ногой в норку и растянувшись на земле, женщина перекатилась на спину и с хохотом отбивалась от шуточной атаки горлана.

Когда Майчели заговорил вновь, голос его звучал куда тверже и решительнее:

– Да, мы съедим ее не скоро. Очень не скоро. Может быть, даже никогда… Вот увидишь, она сама будет вместе с нами жевать человечину. Дружище Урр, это самка из нашей стаи!

10

– Вот видишь, – рассуждала Нитха, бредя с Дайру (Нургидан ушел немного вперед), – осталась бы я дома, в Нарра-до – торчала бы в закоулках дворца, ждала бы, пока замуж приткнут. Одна из одиннадцати детей, девчонка к тому же! Почти никому не нужна, отца редко видела… А теперь я – «главное достояние Наррабана» и «сокровище неоценимое». Сама слышала, как Рахсан-дэр говорил это Лаурушу.

– Выходит, – отозвался Дайру, – чем больше от человека всем головной боли, тем он ценнее?

Нитха оскорбленно фыркнула, но не успела сообразить, что бы такое ответить ехидному приятелю: они как раз достигли опушки леса, где незадолго до этого скрылся меж деревьев Нургидан.

– Эй, далеко не забирайся! – окликнул Дайру напарника. – Что там?

После короткой заминки Нургидан ответил:

– Идите сюда, здесь поляна. Только осторожнее, не вляпайтесь. Я уже вляпался.

Дайру и Нитха переглянулись – во что там успел вляпаться их бесстрашный и бестолковый друг? – и нырнули в густо покрытые мягкой хвоей ветви.

Поляна обнаружилась недалеко от опушки – большая, покрытая не травой, а мхом. Здесь сквозь землю пробился наружу гребень подземного гранитного хребта – и пошел рассекать лес полосой каменных обломков и валунов. Об один из таких валунов Нургидан сейчас безнадежно пытался отчистить подметки сапог.

– Осторожнее! – еще раз предупредил он друзей. Вид у юноши был воинственный: Нургидан понимал, что сейчас над ним будут смеяться.

Нитха не сразу сообразила, в чем дело. А Дайру быстро оглядел поляну и хмыкнул:

– Ага, ясно… вон и хвост из норы торчит!

– Чей хвост? – не поняла Нитха.

Не отвечая ей, Дайру набросился на напарника:

– Тебя зачем вперед послали? Чтобы ты в оба глядел! Вот скажи: на что ты пялился?

– На Лысую Белку, – сообщил Нургидан угрюмо. – По ветвям тут прыгала.

Нитха и Дайру разом выхватили мечи, перевели взгляд на вершины обступивших поляну деревьев. Лысая Белка была хищником, заслуживающим уважения.

– Ушла, – успокоил их Нургидан. – Небось учуяла, что от меня зверем пахнет. У нее чутье еще лучше моего.

– Она осторожная, – хмуро кивнул Дайру. – Помнишь, Нитха на такую зарычала по-волчьи – так негодяйка по веткам прочь брызнула… Что ж ты на нее не рявкнул?

– Я думал, что… – Нургидан резко замолчал.

– Ты боялся ее спугнуть! – тоном гневного обличения воскликнул Дайру. – Надеялся, что эта зубастая дрянь спрыгнет на землю и вы с ней здорово подеретесь! А пока таращился на лысую красотку, под ноги не глядел!

Нитха, осторожно ступая по пластам мха, обошла поляну и присела на корточки возле земляного бугорка, увенчанного костяной шишкой размером с два кулака.

– Дохлый? – с надеждой спросил ее Нургидан.

– С какой стати? Совсем недавно ушел в нору, еще земля от слюны блестит.

Обитатель поляны, чешуйчатый ползун, мог не бояться, что незваные гости обидят его. Этот покрытый чешуей мешок мог принять любую форму. Вытянувшись, как змея, он заполз в нору, протащил за собой свой длинный упругий хвост. Костяная шишка на конце хвоста, словно пробка, заткнула вход в нору, а выброшенная наверх земля, смешанная со слюной, схватилась такой прочной коркой, что и лопатой не очень-то разобьешь.

Чешуйчатый ползун, ночной хищник, мог спокойно спать в своем убежище до вечера, потому что заранее поставил ловушку на дичь. Пузо хищника покрывали мутно-белые толстые чешуйки под толстым слоем липкой слизи. Перед тем как укрыться в норе, ползун выщипал часть чешуек и разбросал по поляне. Теперь любая тварь, перебегая поляну, рисковала наступить на чешуйку и раздавить ее. Острые осколки впивались в шкуру, а жидкость, что заключена была в чешуйке, парализовала мелких зверушек и лишала силы крупных. А ночью хозяин поляны выползал из норы, съедал мелкую дичь или находил по следу крупную и добивал ударами костяного набалдашника на хвосте – сонную, вялую, не способную толком сопротивляться…

Нургидану чешуйки не опасны, он в сапогах… Но ведь прицепится ползун, пойдет по следу испачканных в слизи подметок. И дерись потом с этой скотиной! На спине у него чешуя куда прочнее, чем на пузе, а хвостом он хлещет так, что только держись!

– Найдем ручей, – буркнул Нургидан, понимая, о чем сейчас думают друзья. – Пройду по воде, собью со следа… Погодите, только соберу добычу.

Сорвав широкий лист, он принялся аккуратно, чтобы не запачкаться, собирать в него уцелевшие чешуйки.

– Добычу? – переспросила Нитха.

– Ну да! – Нургидан приободрился: оказывается, он хоть что-то знает лучше, чем напарница! И продолжил, подражая Шенги: – Если бы ты лучше слушала учителя, мне не пришлось бы тебе объяснять, что эти чешуйки очень, очень охотно берут аптекари. Для… – Тут знания Нургидана иссякли. – Для разных снадобий.

– А если бы ты лучше слушал учителя, – обиделась девушка, – то знал бы, что чешуя быстро портится. За три дня не продашь – можешь выкидывать!

Теперь Нургидан и сам это припомнил. Но не признаваться же еще в одной промашке перед этой вредной наррабанской блохой?

– Я знаю, что делаю! – многозначительно и надменно процедил он, свернул лист «узелком» и положил его даже не в котомку, а в мешочек у пояса, куда обычно убирал самую ценную добычу. – Поди и поучи рыбку плавать!

– Не спорь с ним, – вздохнул Дайру. – Он у нас несгибаемый, твердокаменный…

– Угу, – кивнула Нитха. – Особенно то, что между левым и правым ухом… ну, очень твердокаменное… Ладно, пошли. Сейчас через лес, потом вдоль реки. Тебя, добытчик, мы точно макнем по уши, чтоб ползун по следу не догнал.

Нургидан сверкнул белыми зубами, предвкушая дружескую потасовку. Еще кто кого макнет…

* * *

Урр тоненько скулил и тер лапой нос. Он похож был на бестолкового пса, сунувшего морду в угли кострища.

Майчели заботливо вылил в его широченную пятерню воду из своей фляги. Всхлипнув, Урр плеснул воду себе в физиономию, растер на щеках поплывшую грязь.

Майчели перевернул флягу вверх дном, убедился, что она пуста, и бросил ее Щуке:

– Там ручей. Бегом за водой!.. Нет! Стой! Фляги все равно мало. Помоги довести его до ручья!

Вдвоем они подхватили обмякшего Урра и дотащили до берега черного медленного ручья, который казался неподвижным. Урр с воплем кинулся на сырой мох, уткнул рожу в воду и застыл. Он не двигался так долго, что женщина забеспокоилась: не утонул бы!

Еще недавно пролаза, хищный и собранный, словно пес, учуявший след, вел их сквозь складки, и Щука не успевала дивиться, как быстро сменяли друг друга степь, песчаный морской берег, мелкое болотце под слоем мха, лес…

В лесу-то и вышла незадача. Очутившись на безобидной с виду поляне, звероподобный пролаза тоненько, по-детски заголосил, метнулся назад, в оставленную складку. И теперь напарникам приходится с ним возиться…

– На той поляне, – объяснил Майчели, – проживает чешуйчатый ползун. Позже я представлю вас друг другу: тварь опасная, таких надо знать и уважать. Но сейчас для нас важен лишь запах его слизи. Неопасный запах, слабенький, не всякий его учует. А вот Урру от него очень плохо. Если долго будет дышать, может даже умереть. Когда я его еще только приручал, он меня не слушался, норовил искусать. А я заметил, что он этого запаха не любит, вот и мазнул ему в наказание слизью под носом. Клянусь всеми складками, лучше бы я с него плеткой шкуру спустил! Бедняга выл, бился в судорогах, морда распухла – глядеть страшно! Обеими ногами был в Бездне!

Щука запоминала каждое слово: она понимала, что ей придется многому учиться. И в то же время обмирала от счастья: еще никогда она не видела Майчели таким разговорчивым и доброжелательным.

Горлан, прыгающий возле хозяйки, издал пронзительный вопль, стараясь привлечь ее внимание. Щука присела на корточки, подняла кожистое крыло, почесала твари под мышкой: горлану это нравилось, а Щуке хотелось подарить кому-то хоть крупицу счастья, которое подарила ей судьба. Став богатой, нищенка хотела подавать милостыню.

– Мы все равно сбились со следа, а бедняге надо отдохнуть. – Майчели поднялся над лежащим напарником. – Сейчас я научу тебя, как быстро поставить шалаш. Сегодня наша стая ночует здесь.

Щука задохнулась от волнения – так великолепно это прозвучало.

Наша стая!

* * *

– Я бы этого Шаушура скормил Подгорной Жабе. И объяснил бы твари, что она жрет не кого-нибудь, а бывшего Главу Гильдии. Чтоб чувствовала, скотина клыкастая, какой ей почет оказан…

У Нургидана в горле клокотали злые слезы, которым он ни за что не дал бы пролиться. Такого позора он бы себе не простил до самой Бездны.

А Нитха плакала, не стесняясь слез. Они ручейками бежали по смуглым щекам, девушка тихо всхлипывала.

Никто ее не утешал. Дайру внимательно осматривал поломанные ветви пуговичника, землю, истоптанную большими перепончатыми лапами. Хоть бы один цветок уцелел! Увы, стада кочевых тварей, жадных до лакомства, дружно оборвали все цветы.

– Недавно прошлись… – мертвым голосом сказал Дайру.

– Еще как недавно! – с яростью крикнул Нургидан. – Что я, не чую, что следы свежие?!

Ученики Совиной Лапы не надеялись, что их появление в этой складке совпадет с цветением пуговичника. Всего-то пять дней в году, разве судьба будет так добра? Они сочли бы удачей, если бы увидели, что кустарник скоро зацветет. Поставили бы здесь шалаши и спокойно дождались своего мгновения.

Но ждать целый год?! Тут не хватит Снадобья, которое щедро выдал им учитель…

А ведь они чувствовали беду! Чем ближе была цель, тем быстрее шли они из складки в складку, не останавливаясь для привалов, жуя на ходу полоски сушеного мяса. Перестали шутить, перебрасывались лишь отрывистыми фразами.

И опоздали!

Вместе с тоской и отчаянием навалилась усталость, мышцы налились тяжелой болью. Нитха швырнула в густую траву свою котомку, бросила наземь свой плащ, прильнула щекой к котомке, словно к подушке, и устало закрыла глаза.

Дайру тоже снял плащ, аккуратно расстелил его и улегся, положив ноги на пенек, чтоб лучше отдохнули.

Нургидан сел в траву, обхватил руками колени, задумался.

Их окружала тишина, какой не могло быть ни в одном из лесов Мира Людей. Там всегда шелестит листва, перекликаются птицы, рассыпает дробь дятел, на полянах звенят кузнечики, берега лесных речушек полны лягушачьего кваканья. Здесь же даже ветер не шумел в жестких, голых, неподвижных ветвях.

Тягостное молчание прервала Нитха:

– Придется уехать. Домой. В Наррабан. Пока мне все удавалось, отец мирился с моими выходками. А теперь…

– «Главное достояние Наррабана», – процитировал Дайру, не открывая глаз. – «Сокровище неоценимое»…

– А я домой не вернусь! – отозвался Нургидан так гневно, словно кто-то уговаривал его возвратиться в Замок Западного Ветра.

– В пролазы подашься? – спросил Дайру.

Нургидан немного подумал.

– Нет… Наслушался, что эти складки с людьми делают. И насмотрелся… Пойду в наемники. Но по Подгорному Миру всю жизнь буду тосковать.

– А я… эх! – сквозь зубы процедил Дайру и махнул рукой.

И столько боли было в этом коротком восклицании, что Нитха забыла про усталость. Села на своем плаще, заговорила быстро и горячо:

– Дайру, тебе нельзя возвращаться! Эти крокодилы, Бавидаг с сыночком, тебя живьем сожрут! Беги прямо сейчас. Выбери Ворота, которые выводят куда-нибудь подальше от Гурлиана. Пока действует Снадобье, набей суму чем-нибудь ценным, чтоб не с пустыми руками в чужие края…

На мгновение Дайру задержался с ответом, но голос его не дрогнул:

– Нет. Нельзя. Учитель за меня слово дал, что не сбегу.

– Если хочешь, – неохотно предложил Нургидан, – я скажу, что ты погиб.

– Солжешь учителю? – изумился Дайру. – Солжешь Гильдии?

Нургидан промолчал. Он действительно не знал, как поступить. Казалось бы, что ему теперь до Гильдии? Все равно браслета не носить… Но уроки Шенги не прошли даром…

Нитха печально сказала:

– А как могло бы удачно получиться! Неподалеку есть Врата, прямо в этой складке. Выводят на Вайаниди.

– Помню, – мечтательно сказал Дайру. – Учитель говорил: подводные Врата. Шагнешь – и очутишься в гроте, залитом водой… Мне всегда хотелось побывать на Вайаниди, да, видно, не судьба.

– Что там хорошего? – удивился Нургидан. – Это же бернидийский остров, а все бернидийцы – поганые пираты.

– Может, и поганые пираты, – не стал Дайру спорить с напарником, который, как и все гурлианцы, крепко не любил воинственных островитян. – Мне просто хочется побывать во дворце, посмотреть на собрание диковин. Тагиор, их правитель, ценит всякие редкости из-за Грани. Учитель говорил: о таком покупателе можно только мечтать. Когда-то он сгребал все, что ему приносили, и платил не торгуясь. Ему еще Шаушур таскал охапками все, что попадалось под руку. Говорят, Тагиор весь дворец забил чучелами тварей, по стенам развесил шкуры. Не человечье жилье, а кусок невесть какой складки… А потом Тагиор ко всему этому остыл. Иногда прикупает кое-что по мелочи, но рехнулся на другом. На бойцовых псах. Из Ксуранга ему привозят таких зверюг, что твои драконы…

– Я что-то слышала, – припомнила Нитха, – вроде он каждый год устраивает большие собачьи бои…

– Раз в два года, – поправил ее Дайру. – Сейчас как раз идут бои. Со всего мира съехались идиоты со своими псами. Нет, вот ты мне объясни, что это за удовольствие – глядеть, как одна собака другую в клочья рвет?

– Кажется, Тагиор вручает победителю награду?

– А как же! Хозяину – золотую цепь с драгоценными камнями, псу – золотой ошейник. И еще позволяет хозяину взять на память любую вещь из своего собрания.

– И почему-то мне кажется, – усмехнулась Нитха, – что все выбирают Черную Градину. Или Радужную Слезку. Или еще что подороже…

– А я бы пуговичник взял, – вздохнул Нургидан. – Он там наверняка есть…

И замолчал, увидев, как уставились на него друзья.

– Нургидан… – севшим голосом сказал Дайру. – Нургидан, ты гений. Нитха, заметь, это он сказал, а не я…

Нургидан не понял, что же такое умное он сказал, но на всякий случай приосанился. Не так уж часто приходилось ему видеть восхищенное уважение в глазах друзей (если, конечно, перед этим не было драки).

Но Дайру тут же опустил опасно засветившиеся глаза, вернул в голос мягкие нотки:

– Придумал-то ты все потрясающе. Это могло бы получиться, если бы у нас был зверь. Настоящий зверь, свирепый, чтоб любого врага на лоскутки порвал и об эти лоскутки лапы вытер!

Нитха тут же сообразила, что ее героическому приятелю предстоит вляпаться кое во что похуже, чем слизь чешуйчатого ползуна. А разве юная кобра могла промолчать, не подтолкнуть друга в расставленную ловушку?

– Ой, Нургидан, что ты говоришь?! Ты хоть раз видел боевых псов? Это не собаки, это бегемоты с крокодильими клыками! Если пасть разинут, так в эту пасть можно войти!

Вот тут до Нургидана начало доходить, какую именно гениальную идею он, оказывается, предложил своим напарникам.

– Это чтоб меня – на собачьи бои?! – вскипел он. – У тебя, белобрысый, совесть пошла погулять да заблудилась!

– Я тут при чем? – изумился Дайру. – Это ж ты сам придумал! А я вот именно против! Потому что это опасно!

– Загрызть могут… – поддержала его Нитха. – Нет, Нургидан, и не проси. Это невозможно.

Последнее слово разом погасило возмущение волка-оборотня. Теперь вся затея увиделась с другой стороны. Наверное, его и в самом деле не считают жалкой шавкой, которую собираются стравить с другими шавками на потеху ораве зевак…

– Знаешь, – задумчиво сказал он Нитхе, – я не люблю, когда мне говорят: «Это невозможно сделать. Может быть, и невозможно… но я-то еще не пробовал!

Дайру и Нитха кинулись отговаривать юного оборотня от этой рискованной затеи. Они запугивали его, всячески расписывая мощные челюсти, острые клыки и крепкие лапы. Они заклинали Нургидана отказаться от этого безумия: зачем им пуговичник, если он достанется ценой порванной шкуры друга? В конце концов, будет просто нечестно, если главная роль в добыче заветного цветка достанется Нургидану, а они, Дайру и Нитха, будут при нем вроде свиты…

Наконец Дайру махнул рукой и с досадой обернулся к Нитхе:

– Ладно, не спорь, пусть будет, как он хочет. Ты что, его не знаешь?

– То-то! – надменно бросил Нургидан, весьма довольный тем, что настоял на своем.

* * *

Не так давно Нитха научилась держаться на воде, но ей было далеко до Дайру, не говоря уже о Нургидане, который мог бы и с дельфином потягаться. Поэтому, прежде чем войти в Ворота (земляную нору в высоком холме), Дайру предложил привязать «это дитя пустыни» к напарникам. Дитя пустыни пыталось протестовать, но напрасно. Парни обернули талию Нитхи длинной веревкой, а концы веревки закрепили у себя на поясах.

Когда трое Охотников гуськом поползли по земляному, пронизанному тонкими корнями лазу, девушке стало страшно: подводные ворота проходить еще не доводилось. Она старалась подольше задерживать в груди вдох, чтобы не захлебнуться, когда вокруг окажется вода. И все же, когда пахнущий дерном свод вдруг обрушился на незваных гостей холодной, плотной водяной массой, стиснул, выдавил из легких воздух, Нитха забыла обо всем на свете, забилась в панике, не чувствуя даже, как ее тянут наверх.

Море расступилось, вытолкнуло девочку на поверхность. Нитха завертелась, беспорядочно колотя по воде ладонями и отплевываясь. Дайру и Нургидан вытащили напарницу на широкий плоский камень и отвернулись, чтобы не глядеть, как рвет ее, стоящую на четвереньках.

Им и без того было на что посмотреть: каменный низкий купол грота над их головой был рассечен широкой трещиной, в которую било яркое солнце.

* * *

Вскоре после того, как трое Охотников скрылись в норе, ведущей за Грань Миров, в нору эту с интересом заглянула большая плоская голова трехглазого ящера. Ящер внимательно обнюхал корни, торчащие из стен и потолка лаза, выбрался наружу, поднялся на задние лапы.

Это был мощный самец, рослый и крепко сбитый. На чешуе его, еще по-детски черной, уже проступали синевато-зеленые разводы, показывая, какого цвета скоро будет этот молодой красавец.

Он обернулся к зарослям «сизой таволги», обступившей холм, распахнул внушительную пасть и отчетливо произнес:

– Здесь прореха в Грани, почтеннейшая публика!

Гибкие серебристо-сизые ветви зашевелились, выпуская к холму русоволосую девочку в охотничьем наряде, с арбалетом за плечом. У ног ее крутился маленький черный ящерок.

– Они ушли? – огорчилась Вианни. – Ой, как жалко! А у меня подарок для Дайру! Сама вышивала! И не смогу отдать…

– Я бы тоже с ними поболтал, – сказал ящер.

Детеныш, подражая старшему, поднялся на задние лапы, опираясь на хвост. Вианни, хмыкнув, опрокинула малыша на спину. Возмущенно вереща, тот вновь встал на задние лапы – и вновь растянулся на земле. Вианни переливчато смеялась, забыв о своем огорчении.

– Осторожнее, – предупредил старший ящер. – Укусит. Когда входит в азарт, не соображает, игра или драка.

Слова эти должны были прозвучать неодобрительно, но невольно проскользнула в них нотка гордости за ученика, который со временем обязательно станет великим воином.

Не испугавшись, Вианни продолжала играть с детенышем. Внезапно она оставила в покое разгневанного малыша, выпрямилась, посерьезнела:

– Ой, Циркач, ты слышишь?

– Нет. Кто там?

– Из соседней складки кто-то идет… много их… Ох, да это же Майчели со своими змеепсами! Помнишь, я тебе рассказывала?

– Помню.

– Пойдем отсюда, а то привяжется… Я тут знаю славное озеро. Твой ученик может порыбачить, а ты мне еще раз расскажешь, как Дайру спас тебя в Мире Людей.

– Нитха спасла.

– Что?.. Ах, да… Ну, конечно, и Нитха тоже…

11

Вайаниди не зря был прозван Высоким островом. Издали взор морехода замечает скалу на западной оконечности его, похожую на птицу, которая распахнула крылья и вот-вот взлетит. А головой этой птицы был возвышавшийся на скале замок.

С Огненных Времен знали моряки, что птица эта – хищная. И возносили молитвы богам, чтобы те не дали кораблю стать добычей пиратов, команде – рабами, а капитану – акульим кормом.

Но сейчас-то не Огненные Времена!

Семь Островов ведут торговлю со всем миром. Купеческие корабли бесстрашно входят в порт, осененный взором каменной птицы, словно перелетные гуси, которые знают, что самое безопасное место для отдыха – неподалеку от гнезда орла.

Хищник не охотится вблизи своего логова. И жители Вайаниди радушно встречают гостей: «Пиратство? Какое еще пиратство? Не знаем, не слышали!»

Дурная слава держится прочно, как смола на коже. Если не возвращается из плавания корабль – вдовы и сироты клянут бернидийских разбойников. Это не по нраву семи правителям островного государства: Огненные Времена догорели и угасли, крутобокие «морские драконы» бернидийцев уже не царят на морях безраздельно. Многие страны могут дать этим драконам по зубам, и прежде всего – Великий Грайан с его могучим военным флотом.

Потому так чисты глаза бернидийцев, когда они говорят: «Пиратство?! Да что вы! Будьте нашими гостями, всегда вам рады!»

И пусть в чужих землях смеются над чудачеством Тагиора, который каждые два года устраивает на Высоком Острове собачьи бои, собирающие любителей этого зрелища со всех концов света. Пусть считают Главу Круга безобидным старцем, выжившим из ума и не видящим в жизни иной радости, чем бойцовые псы и собрание редкостей из Подгорного Мира. Незачем им видеть в Тагиоре опасного врага, незачем вести в бернидийские воды военный флот. Если и быть войне, то лишь тогда, когда это будет угодно Тагиору.

А пока в гавань входят корабль за кораблем, и остров Вайаниди оглашается многоголосым лаем, и радуются местные жители, наживаясь на приезжих так, что те честят их проклятыми пиратами…

* * *

Нитха сидела на нагретом солнцем низком парапете, ограждающем скальную площадку, на которой примостился маленький трактир «Бурун».

Чуть ли не половина города располагалась на широких каменных террасах или на таких вот небольших площадках, соединенных меж собою лестницами, выбитыми в скале.

Трое юных Охотников сунулись было в этот самый «Бурун», но немедленно оттуда исчезли, едва узнали, какие там цены. (Денег, правда, у них хватало, об этом позаботились Шенги и Рахсан-дэр, но обидно же платить подлым вымогателям!)

Нитха не жалела о том, что сидит не в душном, забитом многоголосым людом трактире, а на парапете, над обрывом. Отсюда открывался потрясающей красоты вид. Даже странно, как это ушлые островитяне не догадались брать с приезжих деньги за погляд.

Посмотришь вниз – море и гавань. (Уй, кораблей-то, кораблей!.. Это сколько же идиотов свихнулось на жестокой собачьей потехе?) Посмотришь вверх – по склону с вековым упорством карабкается город. Дома все каменные, с плоскими крышами, а на крышах – вот потеха! – пасутся козы. Нарочно, что ли, там для них траву сеют? И еще забавно: жителям, видно, лень тащиться к каменному ступенчатому спуску, чтобы попасть на нижнюю террасу, так они сбрасывают со двора на двор веревочную лестницу. Как трап на корабле! И ведь не только ребятишки с воплями карабкаются по деревянным перекладинам меж двух веревок! Вон, например, женщина: взяла в зубы узелок и шустро полезла вверх. Наверное, решила угостить соседку чем-то из своей стряпни.

Теперь понятно, почему Нитха не встретила здесь ни одной женщины в платье или юбке. Все носят штаны вроде матросских. И вообще весь этот остров – словно корабль, дрейфующий на серых волнах. А жители – его команда, лихая и дружная. Причем это не корабль-одиночка, он входит в разбойничью эскадру.

Берниди, Семь Островов!

Нитха уже допустила ошибку: назвала хозяина трактира «почтенным вайанидийцем». Он тут же гордо поправил ее: «Нет такого слова! Все мы – бернидийцы, на каком бы острове ни жили! Семь Островов едины! Они – как кастет с семью шипами!»

Ну, бернидийцы так бернидийцы. В Наррабане говорят: «Пусть змея себя хоть павлином величает, лишь бы не кусалась!» Для Нитхи сейчас главное, что бернидийские бабы ходят в штанах. А значит, на Нитху в ее дорожной одежде никто не будет таращить глаза.

Но принарядиться все же придется. По сказочке, которую измыслил хитроумный Дайру, Нитха – знатная наррабанская барышня, недавно прибывшая сюда на одном из кораблей. (На каком именно – Дайру еще уточнит.)

Парни пошли на разведку в город, а ее оставили здесь: чем меньше случайных глаз увидит сейчас скромно одетую девчушку, те спокойнее будет потом богатой путешественнице, которая привезла на состязания бойцового пса редкой породы.

Солнце стояло высоко, широкий парапет был теплым и уютным, рядом не было никого… Нитха, словно ящерка, растянулась на плоском камне и задремала меж небом и морем…

Сон Охотницы был чутким. Она вскинулась, разом сбросив дремоту, едва послышались приближающиеся шаги. Хотя напарники, между прочим, не топали, как боевые слоны.

– Ну, что узнали?.. – начала Нитха… и вдруг потеряла интерес к новостям. Потому что Дайру красивым взмахом развернул перед ней покрывало. Ничем не хуже, чем то, подаренное недавно Рахсан-дэром… жаль, что оно потерялось в день мятежа!

Но и это – просто чудо! Синее, с серебряным узором. И длинные, тяжелые синие кисти с серебряной нитью. И витой серебряный шнур, чтобы прихватить эту роскошь на талии. И в придачу (ах, Дайру, умница, обо всем позаботился!) пара мягких синих башмачков.

– Шаровары купить не удалось, – виновато сказал Дайру.

– И не надо! – Нитха поставила ножку на парапет и занялась завязками башмачка. – Покрывало закрывает почти всю одежды. А если сквозь кисти будут видны холщовые штаны… ну, люди поймут, что юная госпожа не дома, а в путешествии! Но ты, наверное, выложил за эту прелесть все наши деньги? Здесь такие дурные цены…

– Представь себе, нет! Торговец был рад-радешенек расстаться с этой вещью. Бернидийцы такое не носят, а богатые приезжие здесь одежду не покупают, привозят с собой. Но, конечно, пришлось поторговаться.

– Ты бы слышала это нытье! – фыркнул Нургидан.

– Нытье? – не поняла Нитха.

– Ну да! Я его как раз в лавке нашел. Торговец несчастным голосом заверял, что семеро его детей пойдут просить милостыню, если их глупый отец отдаст это королевское одеяние за такие позорные гроши. А Дайру совсем уже страдальчески отвечал, что хозяйка с него шкуру спустит до костей, если он выложит за эту линялую тряпку такие бешеные деньжищи.

– Торговаться так торговаться! – улыбнулась девушка, завязывая второй башмачок.

– Меч надо где-нибудь спрятать, – деловито сказал Дайру.

Охотница ахнула. Конечно, белобрысый прав: что за наррабанская барышня с оружием? И все-таки… как же это – без меча?..

Девушка справилась со смятением.

– А что вы узнали насчет боев?

– Они будут ближе к вечеру, – сообщил Нургидан. – Я ходил к фургонам взглянуть на собак. Ну и ничего особенного. Сожру и хвосты выплюну. И ленивые какие-то, спокойные…

Нитха и Дайру тревожно переглянулись. Когда их друг начинал хвастаться напропалую, это обычно грозило неприятностями.

– У нас в Наррабане говорят: «Хвалился шакал, что лучше всех поет», – негромко сказала Нитха.

– Это кто шакал? – оскорбился Нургидан.

Дайру перебил приятеля:

– А скажи-ка, воитель: что ты сделаешь, если поведут тебя в собачьем обличье к загону для боя, а тут вдруг подвалит какой-то незнакомец и выразит желание как следует тебя обнюхать?

– Чего-о? – не поверил своим ушам Нургидан.

– Обнюхать, – твердо повторил Дайру. – А может, и лизнуть шерсть.

– Да я… я… – Нургидан не находил слов. – Я этому придурку нос отхвачу! И пусть радуется, что не вместе с башкой!

Дайру тяжело вздохнул и обернулся к Нитхе:

– Сворачивай свое покрывало, принцесса, клади его в котомку. Незачем нам тут тратить время, идем к Воротам!

– Эй, а состязания? – всполошился Нургидан.

– А зачем? Чтоб ты малость поразвлекся? До награды нам, как до Ксуранга ползком. Ты же, вояка блохастый, даже не поинтересовался правилами боев!

– Правилами? – растерялся Нургидан. – Ну… там такой загон, обнесенный жердями. Туда заводят псов. А дальше – «всех убью, один останусь!»

– Молодец, – еще печальнее ответил Дайру. – А ты знаешь, что собаку, которая укусила человека, немедленно снимают с состязаний? Я тебе больше скажу: прогнать пинком могут даже пса, который просто лаял на людей. Так что если ты на кого-нибудь вызверишься…

– Что, и зарычать нельзя?

– Лучше не надо. Состязание судит сам Тагиор, ему и решать, было ли нарушение. А кто знает, что он за судья, строгий или нет…

– Да-да, уж лучше потерпи, – встряла Нитха.

– Ты говоришь, – гнул свое Дайру, – что собаки сплошь ленивые да спокойные? Просто их правильно учили. Плевать им на людей. Они свою работу знают.

– А этот… – осторожно спросил Нургидан. – Ну, который захочет обнюхивать и лизать… Ты это пошутил, да?

– Какие шутки! Зрители не просто глазеют на собачью драку, они делают ставки. Говорят, так целые состояния переходят из рук в руки. А где деньги, там и мошенники. Некоторые втирают в шерсть своей собаки пахучие вещества, чтоб чужой пес задохнулся и ослабил захват. И даже ядом мажут шкуру чтобы убрать с пути серьезного врага.

Нургидан онемел при мысли о том, до каких глубин подлости может докатиться человек.

– Поэтому, – продолжал Дайру, – в правилах сказано, что хозяин любого пса имеет право проверить шерсть чужой собаки на вид, запах и, если ему угодно, на вкус… Ну, этим правом пользуются редко, а вот мыть тебя перед боем будут два раза. В молоке и в воде. И хозяин пса-противника за этим лично приглядит.

– В молоке-то зачем? – Нургидану все меньше и меньше нравилась эта затея, но как отступить, если сам все придумал?

– Этого я еще не выяснил. Самому интересно… Порядок боев гибкий, определяет его сам Тагиор и часто меняет в последнюю минуту. Никто не бунтует, потому что это добавляет состязанию драматизма…

– Чего добавляет? – Нургидан был преисполнен подозрительности и скверных предчувствий.

– Интересу добавляет. Ставки делаются прямо перед схваткой, нет времени раздумывать… Кстати, принцесса, мы с тобой будем ставить на нашу зверюгу?

– Я вам поставлю!.. – взвился Нургидан. – Я вам так поставлю, что до старости не забудете! Да, вот еще… если кто-нибудь… когда-нибудь… хоть словечком посмеет насмехаться… все равно кто… то эта наррабанская змеюка у меня собственным языком подавится!

* * *

Для бойцовых псов отведена была самая широкая и ровная терраса на всем острове: на ней могла бы разместиться небольшая деревенька. Сейчас терраса кишела людьми всех наречий, которые толпились вокруг обнесенных досками небольших загонов. В загонах лениво лежали псы, принимая внимание толпы с привычным равнодушием знаменитостей.

На время юные Подгорные Охотники забыли о своем великом плане и почувствовали себя детишками в зверинце. Они шли от загона к загону, глазели на ухоженных, красивых животных (Нитха даже повизгивала от восторга).

Здесь были таари, которых еще щенками привозят из далекого Ксуранга (только кобелей и никогда – сук, чтобы порода в чистоте сохранилась лишь на родине). Мощные, брыластые, черные с рыжими подпалинами, они считались лучшими охранными псами.

Были тут и пастушьи собаки. Черные грайанские нуро – из тех, что с разбега бьют волка плечом и ломают ему хребет. Длинношерстые вехси, что пасут овец на отрогах Запредельных гор, сами похожие на баранов, но один на один убивающие снежного барса. Бело-рыжие тхорр из Наррабана – те, что умеют в прыжке повалить всадника с конем.

– Ты что, не видела таких у себя дома? – удивился Нургидан восхищению Нитхи. – Наррабанская же порода…

– Я скотину не пасла! – оскорбилась девочка. – У нас во дворце были кхасти, это наррабанская сторожевая. Они очень умные, им можно доверить маленького ребенка. Но если их разозлить… У меня был щенок кхасти, но его укусила змея…

– На прошлых боях победителем стал вот именно кхасти, – доброжелательно сказал стоящий рядом мужчина, судя по выговору – грайанец. – Но в этом году эту породу никто не привез.

Нитха взглядом и кивком поблагодарила незнакомца и спросила:

– А вот этот такой лохматый, огромный, серебристый – это кто?

– Унат. Это силуранская порода. Правда, он похож на медведя?

– Даже очень. Наверное, с таким на медведя и охотятся?

– Бывает. Но чаще на медведя ходят с верко. Они мельче, но шустрее и бесстрашнее. Сворой облепят медведя…

– А мой господин тоже привез на состязания пса? – наугад спросила Нитха и попала в точку.

– Ну да, я привез двух такки. Один из них обязательно станет победителем.

– Это еще поглядим! – ревниво вмешался Нургидан. – Вон сколько здесь пород… а этих такки я видел пару раз, мелковаты вроде…

Грайанец не обиделся.

– Вижу, молодой господин впервые приехал на собачьи бои? Такки не бьются ни с унатами, ни с кхасти, ни с нуро. Их стравливают только друг с другом, потому что эта порода не имеет себе равных. Бои такки будут в самом конце состязаний. И награда для победителя-такки тоже особая.

Дайру, который, как и подобает рабу, не вмешивался в разговор свободных, весело взглянул на обалдевшего Нургидана.

А грайанец, нашедший внимательных слушателей, с удовольствием объяснял:

– Здесь есть разные породы: пастушьи, сторожевые, охотничьи, собаки-телохранители. Изредка тут бывают псы-воины, сражающиеся рядом со всадником, только сюда их не часто привозят: они натасканы на вражеских коней, а главное – на людей, а значит, для нашего дела погублены… Но только одна порода выведена специально для собачьих боев: такки! Только для такки смысл жизни – бой, цель жизни – победа. Только такки вкладывают в схватку столько силы, воли, азарта, что бывает такое: победитель – победитель! – отойдя от места боя, падает замертво. Весь выплеснулся, всего себя отдал!

– Такки, вот как? – переспросил Нургидан мягко, почти нежно, словно повторил имя красивой женщины.

Дайру вскинулся, почуяв опасность. Он знал: его друг никогда не преследует две цели сразу. Сейчас он забыл и о пуговичнике, и о гильдейском испытании. Думает об одном: подраться хоть с одним из этих хваленых такки!

Прошипев сквозь зубы проклятие, Дайру незаметно для грайанца пнул приятеля по лодыжке, а когда тот обернулся – сделал страшные глаза: мол, ты сюда не развлекаться прибыл!

А грайанец увлеченно продолжал:

– Такки – боец по своей сути. Взять хотя бы юнтивар…

– Господин изволит шутить, – обиделась Нитха. – Я знаю, что такое юнтивар. Это при поединке на мечах такой «ненанесенный удар». Бойцы насмехаются друг над другом, дразнят по-всякому…

– Не по-всякому, госпожа моя, у юнтивара свои правила. Но по сути – да, стараются разозлить противника, вывести из себя. Здесь, кстати, тоже это делается, только вместо собак говорят хозяева, традиция такая. Но я говорил о другом юнтиваре, о собачьем. Псы любой породы, прежде чем наброситься друг на друга, также совершают ритуал: скалят зубы, поднимают шерсть на загривке, угрожающе рычат. Хотят устрашить противника – тогда, может, и драться не придется… А такки пропускают юнтивар. Нападают молча, стремительно, решительно. Это ведь преимущество, верно?

– Преимущество, – серьезно кивнул Нургидан. – Спасибо за совет.

– Что? – не понял грайанец.

– Ничего-ничего, – поспешила вмешаться Нитха. – Господин очень интересно рассказывает… Может быть, он еще и подскажет, где и как записать собаку на поединок?

– Конечно. У распорядителя боев. Пойдемте, покажу. А кого вы привезли?

– Это новая порода, – быстро сказала Нитха.

– Новая порода, вот как? – В голосе грайанца звучало недоверие. – Ну, поглядим, поглядим… Сейчас на бои выставляют всяких метисов. Не хочу вас обидеть, но уровень боев падает из-за недостаточно строгого отбора по породам. Бой превращается в драку дворняг, высокое искусство сражения – в потеху для зевак. А зрителям все равно, лишь бы побольше крови и рваного мяса, лишь бы из загона в первые ряды брызги летели…

Нитха споткнулась. На нее лавиной обрушились стыд, ужас, чувство вины.

То, что издали выглядело опасным, но лихим планом и даже отдавало игрой, вдруг показалось девушке пределом подлости.

«Кровь и рваное мясо» – это про Нургидана. Про их Нургидана. Может быть, сегодня кто-то из этих унатов, таари, вехси сомкнет зубы на горле друга. Или изувечит его навсегда. А они с Дайру, затащившие напарника в этот бой, останутся в стороне, без единой царапинки.

Нитха бросила испуганный взгляд на Дайру и увидела, что тот резко побледнел.

* * *

– Какая еще новая порода? – Саринаш Желтый Шлем, распорядитель боев, был раздражен и сердит.

Хлопоты накрыли его грохочущим прибоем: кто-то уверял, что его собаку хотят отравить, кто-то требовал перенести его поединок на завтра, кто-то жаловался, что для его пса неверно подобрали противника по весу. Только что некий грайанский Сын Клана доказывал, что весь Великий Грайан будет оскорблен, если такую высокородную особу, как он, вынудят ютиться на переполненном постоялом дворе, вместо того чтобы предоставить гостевые покои во дворце для него и загон на псарне для двух его кобелей-нуро.

А тут еще трое сопляков с какой-то новой породой…

Саринашу хотелось огрызнуться, словно загнанному в угол волку. Но разве можно быть грубым, если на тебя темными глазищами смотрит юная барышня, причем, если верить наряду и манерам, не из простонародья.

Поэтому распорядитель боев терпеливо выслушал ту чушь, что бойко тараторила наррабаночка: про некоего силуранского любителя боевых псов, что в глуши Чернолесья, в своем замке, вывел новую породу; про страстного любителя собачьих боев Рахсан-дэра, который, прознав об успехах силуранца, послал слуг, чтобы купить псов. Властитель замка отказался продать своих питомцев, но исполнительные слуги похитили трех щенят. Впоследствии Рахсан-дэр довел породу до совершенства и подготовил одного из псов для бернидийских состязаний. Увы, благородный наррабанец заболел, не смог отправиться в морской путь и доверил пса верным слугам. А она, Нитха-шиу, племянница вельможи, уговорила дядю отпустить ее в дорогу под надежной охраной.

Все это было ерундой и вовсе не тронуло Саринаша. Многие привозят на Вайаниди псов-метисов. Некоторых из этих полукровок Тагиор допускает на состязание – если видит, что перед ним крепкий, сильный пес, по виду неплохой боец. Некоторых допускает, но не всех. Вот хозяева и лезут из кожи вон, чтобы доказать: их питомец – родоначальник новой породы…

Поэтому Саринаш равнодушно выслушал чириканье наррабанки и вскинулся лишь тогда, когда безмозглая девица сообщила, что, насколько ей известно, силуранский вельможа для создания породы скрестил уната и северного волка.

– Прошу у юной госпожи прощения, – твердо сказал бернидиец, – но тут неувязочка. Кто только не пробовал прилить волчью кровь к собачьей! И ни разу из этого не вышло ничего хорошего. Ублюдки брали худшее от родителей, они не наследовали собачьего благородства, преданности, бесстрашия. Такая тварь не сумеет погибнуть, спасая человека. Только в сказках волк грозен и горд. В жизни волк – трус!

– Может, волк просто не дурак, чтобы подыхать за человека? – весьма невежливо влез в разговор один из слуг наррабанки, темноволосый парень со злыми зелеными глазами.

Барышня обернулась к нему, одним взглядом поставила слугу на место. Затем принялась уверять Саринаша, что неизвестному силуранскому гению удалось преуспеть там, где потерпели неудачу многие и многие.

У Саринаша было слишком мало времени, чтобы тратить его на подобный вздор, поэтому он махнул рукой:

– Ладно, пусть слуги госпожи приведут это животное. Если оно хотя бы не бросается на людей и не боится шума толпы… ну, будем решать, можно ли записать его на один из поединков.

* * *

Саринаш не слышал, о чем тихо переговаривались, отойдя, наррабанская девушка и долговязый раб в ошейнике:

– Дайру, что мы делаем? Ты видел этих зверюг? Они же сожрут Нургидана!

– Цыц, дуреха! Если услышит – потребует, чтоб на него спустили всех здешних такки разом!

– Да-да, конечно… но ведь его порвут!

– Могут и порвать, но вряд ли, я в него верю. К тому же сейчас уже поздно что-то менять.

Нитха тоскливо кивнула. Она тоже знала своего воинственного напарника. Уговаривать Нургидана отказаться от опасной затеи – все равно что пытаться строгим взглядом остановить атакующего дракона.

– Но даже если он победит, – хмуро продолжил Дайру, – дело может обернуться скверно.

– Если он победит?.. Но…

– Да. Если окажется, что весь этот опасный балаган был затеян зря и в собрании Тагиора нет пуговичника.

* * *

Когда Дайру вернулся, ведя на несерьезном тонком поводке громадного серого зверя, ему пришлось иметь дело уже не с распорядителем боев, а с самим правителем острова Вайаниди, Главой Круга Семи Островов.

Тагиор, тощий старец в простом темном камзоле, по-молодому шустро крутился среди загонов. Сам проверил списки псов, выставленных на сегодняшние бои. Сам осмотрел собак. Сам убедился в том, что из дворца доставлено козье молоко, чтобы выкупать четвероногих бойцов. Сам побеседовал с их владельцами, разрешил несколько споров.

Саринаш ходил следом за своим господином и уговаривал поберечь здоровье и силы: ему еще вечером судить бои!

Услышав от Саринаша о «наррабанской пигалице» и ее звере, Тагиор пожелал лично осмотреть пса.

Ему понадобился лишь один взгляд, чтобы возмущенно воскликнуть:

– Но это же волк!

– Волк, – веско подтвердил стоящий за плечом господина распорядитель боев. – Самый что ни на есть волчина, хоть на шубу его пускай!

Высказывание Саринаша Нитха проигнорировала, а Тагиору учтиво ответила:

– Мой господин уже видел таких больших волков?

– Я и драконов не видел, ну и что? Говорят, в Чернолесье волки такие, что теленка могут на спине унести.

– А чтоб волк, будь он хоть трижды ручной, так спокойно вел себя в толпе?

Этим вопросом Нитха срезала старика, заставила его задуматься.

Тагиор бесстрашно присел на корточки рядом с серым чудовищем. Чудовище старательно постукивало хвостом по земле и всем своим видом показывало, что ему нет дела до галдящей вокруг человечьей оравы.

– Челюсти волчьи, – озадаченно бормотал Тагиор, – форма головы… Но повадки собачьи!.. Так юная госпожа утверждает, что тот силуранский властитель прилил волчью кровь к крови уната?

– Не утверждаю. Тот силуранец даже разговаривать не стал с нашими посланниками. Но его слуги проболтались про унатов.

– Вот как, вот как… – бормотал Тагиор, осматривая пса. – Может получиться и впрямь интересно… – Он нашел взглядом Саринаша. – Помоги мне встать.

Распорядитель боев подал руку своему господину, старик с кряхтением поднялся.

Нитха молча ожидала его решения.

– Что ж, – сказал наконец Тагиор. – Мне и самому любопытно взглянуть, как поведет себя в бою этот… этот зверь. Вот только сложно подобрать для него пару по весу.

Он обернулся к Саринашу:

– Помнишь того грайанца с Рудного Кряжа? Ну, которому мы обещали подумать, допустим ли к бою его полукровку?

– Помню, господин мой. Надсмотрщик из каменоломни, у которого метис уната и таари. По кличке Капкан. Да, по весу подойдет, но ведь собака явно порченая!

– Тем более. Поставим двух сомнительных псов в одну пару и поглядим, что получится… Не скажет ли юная госпожа, как зовут ее пса? Саринаш внесет кличку в список.

– Охотник, – быстро сказала Нитха.

А Дайру присел на корточки возле серого зверя и, сделав вид, что поправляет ошейник, шепнул в острое ухо:

– Слышал? Ты – сомнительный пес!

Ответом было тихое горловое ворчание и сверкнувшие под приподнявшейся верхней губой белые клыки.

* * *

Время перед боем прошло в хлопотах. Хозяева готовили псов к бою.

Когда Нитха и Дайру мыли своего бойца в принесенном с постоялого двора корыте, явился могучий грайанец с круглящимися, как валуны, мускулами и затянутым мутной пленкой левым глазом. Грайанец заявил, что его зовут Хашарат Бычья Голова из Семейства Аршумра. Именно ему принадлежит Капкан, непобедимый пес, который сегодня задушит, как зайца, вон того остроухого ублюдка, что мокнет в корыте. И он, Хашарат, имеет право приглядеть, чтобы все было по правилам и ублюдка ничем не намазали. У него-то самого все в порядке, можно хоть когда проверить – добро пожаловать на купание несравненного Капкана!..

Нитха раскраснелась, хотела ответить грубияну так, как он того заслуживал. Но Дайру шепнул ей: «Побереги силы для юнтивара». И положил руку на жесткий, пахнущий мокрой псиной загривок серого зверя. Шерсть шевельнулась под ладонью.

Сдержавшись, юная наррабанка сухо дозволила Хашарату присутствовать при подготовке пса к бою. И не поддавалась на хамство кривого грайанца, по косточкам разбиравшего «волчье отродье» и подробно рассказывавшего, как он натаскивал своего пса на беглых рабах. Нитха уже достаточно покрутилась среди любителей собачьих боев, чтобы понять: этот грубый скот понятия не имеет, как готовить бойцового пса к состязанию. И девушка тихонько усмехалась, вспоминая слова Тагиора о порченой собаке.

Что самое удивительное, и Охотник ни разу не огрызнулся на обнаглевшего надсмотрщика из каменоломни. Впрочем, Дайру догадался: Нургидан так терпелив потому, что боится сорвать поединок и упустить возможность отыграться за свое унижение на незнакомом, но уже ненавистном Капкане.

* * *

В горластой, возбужденной, азартной толпе зевак Нитхе не делали скидки ни на знатность, ни на молодость, ни на то, что она – красивая девушка. (Кстати, в толпе были и другие женщины. Они орали и толкались так же самозабвенно, как и мужчины.) И смотреть бы Нитхе на зрелище с одного из помостов, поставленных в задних рядах, не будь она хозяйкой пса, которому сегодня предстояло драться. Распорядитель боев пристроил девушку возле загона, и она наблюдала, как по огороженному жердями коридору в загон выводят первую пару: флегматичного, чуть ли не сонного таари и крупного, черного, с белой мордой пса (за спиной Нитхи какой-то знаток сказал, что это метис нуро).

– Буран и Удар! – объявили герольды.

Юнтивар начался без азарта. Владелец таари посочувствовал своему сопернику: мол, не углядел тот в свое время за мамашей этого несуразного кобеля, и теперь порода испорчена. А хозяин метиса поздравил противника с тем, что его пес сумел дойти до загона, не упав по пути, – в его-то возрасте!

Зеваки хохотом и криками подначивали и собак, и их владельцев. Но оба хозяина были людьми опытными, юнтивар давно стал для них приевшимся ритуалом.

Они деловито кивнули друг другу, коротко отдали команду.

Псы разом взрычали, оскалились, некоторое время мерились взглядами – и сцепились яростно и жестоко.

Но схватка оказалась такой же короткой, как и юнтивар. Старому таари удалось ухватить врага за шею. Хозяин метиса быстро крикнул, что сдается, и подбежавшие рабы разжали челюсти вошедшего в азарт таари деревянным инструментом наподобие клещей.

Хозяин метиса увел своего помятого пса, а толпа дружно орала хвалы победителю.

Герольды объявили имя победителя. Нитха глянула в сторону судейского помоста, где восседал Тагиор. Глава Круга переоделся и был похож на сверкающую куклу в своем парчовом наряде и массивных золотых украшениях.

– Таари – хороший пес, – сказал кто-то за спиной Нитхи, – но к следующим бернидийским боям будет слишком стар.

– Ничего, – отозвался другой голос, – он еще успеет взять пару призов на состязаниях помельче…

Следующей парой были бело-рыжие тхорры, их вели хозяева-наррабанцы.

– Нрах и Геши! – прогремели голоса герольдов.

«Лев и Лава», – перевела про себя девочка.

Оба хозяина вели юнтивар на родном языке, страстно и горячо, пороча чужого пса и его родню до третьего колена. По притихшей толпе шел говорок: те, кто знал наррабанский, переводили для остальных.

Нитха тоже обернулась и скороговоркой переводила слова, звучавшие в загоне. Девушка рада была отвести глаза от псов, ожидающих схватки. Собачьи бои совсем не понравились Нитхе.

И уж совсем не понравилось ей то, что последовало за юнтиваром. Собаки, вцепившись друг другу в бока, застыли, с тяжелым хрипом и рычанием выдыхая воздух. Кровь на всклокоченных шкурах, темные брызги на земле, челюсти псов, медленно подбирающиеся к горлу врага…

Нитхе было трудно дышать, в ушах стоял звон. Хотелось повернуться, уйти прочь, оставить позади и псов, давящихся своей ненавистью, и толпу, азартно делающую ставки.

Но сбежать нельзя, потому что сейчас в этот загон, пахнущий злобой и кровью, войдет Нургидан… Как же ненавидела сейчас себя девушка за легкомысленное веселье, с которым подхватила затею Дайру!

– Девочка, тебе плохо? – участливо спросил стоящий рядом старик. – Помочь тебе выбраться из толпы?

Усилием воли юная наррабанка взяла себя в руки.

– Я… нет, спасибо…

Тем временем сцепившихся псов растащили по углам загона. Нитха мимолетно удивилась тому, что ни одна из собак даже не пыталась укусить человека. Вся ярость, весь боевой задор – только на соперника!

Один из бойцов готов был продолжать схватку, но второй не бросился ему навстречу из своего угла – и герольды объявили, что победил пес по кличке Геши.

Увели победителя, унесли крепко истерзанного Нраха – и вот уже по проходу среди толпы прошел Хашарат, ведя пса. Ага, хваленый Капкан! А следом шел Дайру с огромным волком на поводке.

– Капкан и Охотник! – прокричали герольды.

Слабость Нитхи мгновенно прошла. Девушка пролезла меж жердей, огораживающих загон, и встала рядом с серым остроухим зверем. Но глядела она не на Нургидана, а на пса в противоположном углу загона.

Дайру уже успел вызнать и рассказать друзьям, что Капкан – помесь таари и уната. И теперь девушка холодно и враждебно оценивала опасную тварь.

Крупная зверюга, в уната уродился. И шерсть немного длиннее, чем бывает у таари. А вот мастью черный с рыжим, унаты не бывают такими. И морда для уната слишком брыластая…

Тут Капкан повернул голову, мазнул по Нитхе равнодушным взглядом – и девушка невольно шагнула назад. Страшные это были глаза. Мертвые. Глаза существа, для которого в жизни не осталось ничего, кроме убийства. Сгусток холодной ненависти ко всему живому. Действительно, Капкан! Стальной капкан в черно-рыжей шкуре.

Хашарат, нарядный, ухмыляющийся от злобного предвкушения, подбоченился, высоко поднял голову. Единственный глаз сверкал недоброй радость. Нитха с отвращением поняла: эта двуногая тварь сейчас развлекалась, смакуя кровь и боль дерущихся псов.

– Надсмотрщик поганый, – шепнул у нее за спиной Дайру.

И верно, подумала Нитха, солоно же пришлось беднягам, что оказались во власти этой мрази…

Хашарат повел плечом и начал громко, отчетливо, чтобы ни одно слово не потерялось над толпой:

– Красотка притащила сюда волка? Хороший мех, густой. Сгодится на плащ. Осталось затравить зверюгу, так мой Капкан справится…

– Не по шавке добыча! – звонко ответила Нитха. – Не держала твоя дворняжка такого зверя в зубах!

– Это верно, – охотно согласился Хашарат. – Звериная ловля не для моего бойца. Я обучал его на беглых рабах, он убил девятерых. Но раз уж выставили против него твою невезучую зверушку – затреплет, как крысу.

По толпе пронесся неодобрительный гул. За спиной Нитхи кто-то громко сказал:

– Чем, дурак, хвастает? Испортил собаку…

Капкан переводил беспощадный взор с волка на девушку. Ему явно было безразлично, кого из них рвать клыками.

Нитха положила смуглую ручку на большую голову своего «пса» и с дерзким вызовом встретила наглый взгляд единственного глаза Хашарата.

– Мы нашего Охотника натаскивали на львах, так он же этим не хвалится! – сказала она задорно. – Может, господину проще самому пристрелить свое брыластое недоразумение?

Толпа охотно откликнулась смехом: невежественный надсмотрщик, ничего не понимающий в собачьих боях, не нравился зрителям.

Одноглазый грайанец почувствовал общую враждебность, по-звериному ощерился.

– Спускаем? – оборвав юнтивар, спросил он Нитху.

Та кивнула, и оба разом крикнули:

– Взять!

Капкан привычно вздыбил шерсть, обнажил клыки в жутком оскале, готовясь устрашить врага. Но «собачий юнтивар» не состоялся: Охотник атаковал молча и сразу. Серая молния метнулась через загон, ударила черно-рыжего великана. Могучий Капкан был опрокинут, словно щенок. Страшные челюсти впились ему в горло, разом вырвав гортань. Капкан задергался с жутким хрипом, издыхая в луже своей крови. Все произошло так стремительно, что толпа не успела ахнуть.

Хашарат неверяще нагнулся над окровавленной, еще содрогающейся грудой, которая только что была его псом-бойцом. Затем выпрямился, с лютой ненавистью глянул на подбежавшую Нитху.

– Паскуда наррабанская! – выдохнул он и, не владея собой, замахнулся кулаком на девушку.

Но тяжелая ручища надсмотрщика не коснулась Нитхи: серый зверь бросился наперехват. Волчьи челюсти сомкнулись на запястье Хашарата, рывок опрокинул его на труп Капкана.

Нитха и Дайру вцепились в Охотника, оттаскивая его от вопящего грайанца. На помощь им спешили рабы распорядителя боев. От судейского помоста бежал лекарь, который всегда присутствовал на боях.

Толпа шумела, волновалась. Над ее гулом взлетел голос герольда:

– Тагиор Большой Хищник из Рода Грантум, главный судья поединков, объявляет свою волю: пес по кличке Охотник изгоняется с состязаний!

* * *

– Не огорчайся. Ну, сорвалось и сорвалось… – Нитха глубоко запустила пальцы в густую серебристо-серую шерсть.

Громадный зверь не отзывался. Он лежал, уткнув нос в лапы, разбросав хвост по темной каменной плите.

Нитха сидела рядом с ним на широкой ступеньке малого тронного зала. Девушке уже не хотелось попрекать друга за горячность. Это сначала она едва сдерживалась, чтобы не заорать: «Что ты наделал, болван? Я бы увернулась от удара!..»

Сейчас она понимала, что Нургидан действовал не рассуждая. Одна из заповедей Подгорных Охотников: жизнь напарника ценнее твоей. Не так их Шенги воспитывал, чтобы глазеть на то, как друзей бьют…

И еще Нитха радовалась, что все кончилось и ее напарнику больше не надо драться…

Девушка попробовала отвлечь Нургидана от горьких мыслей:

– А этот пиратский король и впрямь увлекался редкостями из Подгорного Мира! Глянь, какая арка над троном!

Над небольшим, скромного вида троном, похожим на обычное кресло, склонились друг к другу два ярко-синих коралловых «дерева». Нитха знала, откуда они доставлены. Она помнила разноцветный каменный «лес», выраставший на дне мелкого морского залива. Во время отлива дно почти обнажалось, открывая дивной красоты мертвые ветви и стволы, сплетающиеся меж собой в застывшем пестром узоре.

– Большие какие! – продолжала Нитха. – Если цельные, не склеенные, то их на корабле доставили, не через грот тащили…

Волк не пошевелился. Он не хотел глядеть на кораллы. Он не хотел слушать болтовню об убранстве зала. Он переживал.

Тихо подошел Дайру. Хотел было присесть рядышком, но вовремя спохватился: кто-нибудь может войти и увидеть, как он расселся рядом с «хозяйкой». Склонившись над плечом Нитхи, заговорил негромко:

– Лекарь сказал: руку придется отнять. Кисть висит на сухожилиях, кости запястья перегрызены ко всем болотным демонам… – Глаза юноши сверкнули злым торжеством. – Придется этому скоту учиться держать кнут в левой руке! На твоем месте я бы тоже…

Дайру замолчал: растворилась узкая дверь возле трона. Шаркая и сутулясь, вошел Тагиор, устало прошествовал мимо Дайру и поспешно вскочившей Нитхи, опустился на трон и облегченно вздохнул.

День состязаний вымотал правителя Вайаниди. Глаза его глубже запали в глазницах и глядели тускло, невыразительно, желтая кожа туго обтянула высокие скулы, тонкие губы побледнели.

– Я попросил юную госпожу задержаться, – начал он негромко, – чтобы поговорить об этом отважном животном. Но прежде всего хочу успокоить барышню: ей не надо бояться неприятностей с законом. Все зрители, да и я сам, видели, как этот грайанский негодяй замахнулся на девушку. Медяк цена тому псу, на глазах у которого можно избить хозяина!

Нитха с признательностью поклонилась.

– Так о собаке… – продолжил Тагиор. – Боюсь, с первого взгляда я не оценил Охотника по достоинству. На состязание привозят уйму метисов, попадаются просто жалкие дворняги. И почти всегда владельцы говорят про новую породу… К тому же я был порядком замотан и не пригляделся к Охотнику. А ведь это пес незаурядных бойцовых качеств.

Старый правитель поднялся, подошел к настороженно глядящему на него остроухому зверю. Нагнулся над псом, который недавно у него на глазах отгрыз человеку руку. Вгляделся пристально и серьезно.

– Голова совершенно волчья. Вообще все стати волчьи, кроме роста и веса. – Он выпрямился. – Поведение, безусловно, собачье. Посреди толпы спокоен, за хозяйку стоит крепостной стеной. А в бою он действует, как такки! Не пытается запугать противника – сразу схватка, сразу насмерть…

Тагиор вернулся к трону под синей коралловой аркой, сел, задумался. Гости почтительно молчали.

– Вот что, – сказал наконец старик, – я вынужден был удалить Охотника с состязаний. Но зверь, безусловно, интересен. Из него можно сделать и телохранителя, и бойца. Кроме того, занятно будет взглянуть на его потомство. Я покупаю этого пса. Пусть госпожа назовет свою цену.

Дайру вздрогнул и побледнел. Но Нитха не зря родилась и воспитывалась при дворце. Она знала, как надо разговаривать с царственной особой, которая намеревается огреть тебя нежеланной милостью.

– Мой господин добр к своей смиренной служанке. Но умоляю вспомнить, что пес Охотник не принадлежит мне. Это собственность моего вельможного дяди Рахсан-дэра. Неужели великий Тагиор желает, чтобы дядя убил свою расточительную племянницу?

Это было серьезное возражение, к тому же произнесенное подрагивающим нежным голоском. Дайру, с потупленными глазами стоящий за плечом Нитхи, едва сдержал одобрительную улыбку.

Тагиор призадумался, представив себе, что он сделал бы с человеком, без спросу продавшим лучшего пса с его псарни.

Но старый пират в душе был азартен. В молодости он брал все, чего желал, и не стоял за ценой. Прежний огонь не догорел еще, тлели былые угольки, рдели, не давали Тагиору превратиться в скучного старикашку.

Именно эти отблески заплясали в глазах Главы Круга, когда он усмехнулся и расстегнул на себе массивный золотой пояс – квадратные тяжелые звенья, и каждое украшено изумрудами и рубинами.

– Полагаю, почтенный Рахсан-дэр не сможет упрекнуть племянницу в расточительности, если она привезет ему вот это…

Нитха ахнула.

Конечно, принцесса – не ювелир, точную стоимость этой вещи девушка не назвала бы. Но цену золоту и камням дочь Светоча знала. Перед ней сверкало красными и зелеными искрами целое состояние.

Она отступила на шаг.

– Мой господин бесконечно щедр… но Рахсан-дэр… он…

– Девочка, – мягко перебил ее старик, – скажи своему дяде, что за этот пояс можно купить корабль.

Дайру с шумом втянул в себя воздух.

Нитха лихорадочно соображала: как бы поизящнее отказаться от неслыханно щедрой платы, не рассердив старого пирата?

И тут произошло нечто неожиданное и непонятное.

Громадный серый зверь поднялся, лениво протрусил к трону, улегся у левой ноги Тагиора и небрежно ткнулся огромной головой в носок его мягкого сапога.

– Охотник, ты чего? – удивилась Нитха и шагнула к трону. – Ты…

Ответом ей был низкий горловой рык и предупреждающий оскал.

– Что это с ним? – Нитха слегка встревожилась, но не испугалась. – Можно подумать, он сам себя сторговал…

И тут подал голос Дайру, всегда готовый поддержать самую отчаянную затею напарника, если тот уже начал действовать и поздно его останавливать.

– Да, госпожа, – негромко и изумленно произнес он, – видать, правильно говорил про эту породу почтеннейший Рахсан-дэр…

И замолчал, словно сам себя поймал на чудовищной дерзости.

Два человека и зверь уставились на него в упор.

– Ну, – с хорошо разыгранной строгостью сказала «хозяйка», – раз уж начал – продолжай!

– Мой досточтимый господин говорил, что у этой породы в крови – подчинение вожаку. Однажды и на всю жизнь они выбирают того, кто для них – глава стаи. И всегда выбирают самого властного, как будто им кто-то объясняет, кто из людей главнее всех! Если госпожа припомнит собаку по кличке Туча, что ушла за Светочем…

– Да-да, – подхватила сообразительная девушка, – помню! Однажды Светоч осчастливил нас посещением и пожелал осмотреть псарню. А когда уходил, с ним ушла Туча. Отличная сука, на Охотника похожа, только темнее… Рычала на псарей, которые ее с детства кормили. Тогда дядя и сказал: «Эти собаки шкурой чувствуют волю и власть!»

Старик, подняв бровь, глянул на пса, сидящего у трона и настороженно следящего за Нитхой.

– Люди мне частенько льстят, но чтоб собака подкатилась с такой изысканной лестью…

– И раз мне позволено говорить, – продолжил Дайру, – я поздравлю госпожу с тем, что правитель Вайаниди, – Дайру отвесил Тагиору поклон, – уже сам предложил за этого пса драгоценный подарок. Потому что иначе пес достался бы Главе Круга даром. Мы просто не смогли бы утащить эту зверюгу.

Нитха бросила на Тагиора лукавый вопросительный взгляд: мол, не передумал?

Бернидиец откинул голову и по-молодому расхохотался:

– Государи и придворные частенько лукавят, но я был капитаном «Наглеца», а капитан свое слово назад не берет!..

* * *

– Как ты думаешь, – спросила Нитха, – что измыслил на нашу голову этот гений в звериной шкуре?

– Угадать-то несложно, – пожал плечами Дайру. – Хочет пробраться во дворец и пошарить в собрании редкостей… Но ты молодец! Был момент, я испугался, что ты вместо пояса потребуешь себе…

– О, нэни саи! Пуговичник, да? Совсем я дура, да? Представь себе лицо Главы Круга: он жалует мне вещь, за которую можно купить боевого слона, а я вместо этого прошу у него лопух с огорода!

– Это вызвало бы у него подозрения, – кивнул Дайру, – а подозрительность правителей – страшное дело.

Он посторонился, пропуская свою спутницу вперед, на выбитые в скале ступени, и оглянулся на дворец.

Низкая, мрачная каменная громадина оседлала вершину скалы. Из нее поднялась, рискованно нависая над морем (как только держится), высокая серая свеча. Дайру уже знал, что это одновременно сторожевая башня и маяк.

Где-то в недрах этого мрачного дворца остался Нургидан…

Дайру отогнал тоскливые предчувствия, шагнул вслед за девушкой на ступеньки каменного спуска и негромко сказал ей вслед:

– Если за дело взялся Нургидан, надо быть готовыми уносить ноги. Хорошо, что мы с ним заранее уговорились, где встретимся, если выйдет несуразица.

– Где?

– У грота, где Врата… Беги, принцесса, возьми из тайника свой меч и купи нам еды на дорогу. Денег хватит? А то я добавлю.

– У тебя же вроде мало осталось, ты же оплатил участие Нургидана в бою…

– Я немножко выиграл, ставку сделал… Не надо так распахивать глаза, я не на Нургидана ставил, на Клыка из первой пары… Как запасешься едой – снимай свое роскошное покрывало, чтоб зря не привлекать внимания, и тихонько выбирайся к гроту.

– А ты?

– А я пройдусь по кабакам.

– Что?!

– Кто знает здешний люд лучше трактирщиков? Там монетка, тут монетка – глядишь, где-нибудь и подскажут, как найти на этой груде соленых валунов человека, который знает, что там есть, в собрании диковин у старой пиратской морды!

* * *

План Нургидана был прост и прям, как жердь (а другие планы Нургидан строить и не умел): проникнуть во дворец, все время быть при Тагиоре, а оставшись с ним наедине – принять человеческий облик и потребовать пуговичник.

Слова «а если» и «а вдруг» не ходили у Нургидана в любимчиках. Поэтому парень не задавал каверзных вопросов: «А если Тагиор не оставит меня при себе, а велит увести на псарню и запереть в клетку?» Или: «А вдруг старика хватит удар при виде пса, который превращается в человека?» И уж подавно не спрашивал он себя: «А есть ли вообще у Тагиора этот окаянный пуговичник?»

Поэтому Нургидан и воспринял как должное то, что на псарню его не отправили: Тагиор захотел за вечерней трапезой похвастаться перед приближенными новым приобретением.

«Пес Охотник» гордо восседал в трапезной возле кресла правителя, с удовольствием лопал куски жареной козлятины, которые бросал ему Тагиор, и по-хозяйски порыкивая на слуг, которые подходили слишком близко к его «господину». Не потому, что подозревал их в злых умыслах, – так, бдительность показывал.

Спать не хотелось: Нургидан вздремнул еще перед боем. И теперь оборотень с интересом оглядывал низкую темную трапезную, полумрак которой плохо разгоняли светильники, и размышлял о том, каково живется в этом дворце всем, кроме правителя. Сам Тагиор – страстный собиратель, набил свое жилище редкостями из Подгорного Мира и радуется на них. А вот придворным и слугам, должно быть, неуютно в коридорах и залах, где со стен таращатся головы чудовищ, а от окна к окну тянутся искусно высушенные, совсем как живые, лианы! Вот прямо здесь, над креслом Тагиора, белеет клыкастая челюсть Подгорной Жабы. Впрочем, все, наверное, к ней уже привыкли. Скалится – и пускай себе скалится!

Ничего похожего на пуговичник Нургидан до сих пор не видел. В соседнем с трапезной зале стояли два застекленных деревянных ящика с разной мелочью из-за грани, но Тагиор прошел этот зал не останавливаясь, и странно было бы, если бы его сторожевой пес отстал от хозяина и принялся изучать содержимое ящиков…

Откушав и всласть наговорившись о сегодняшних боях, старый правитель пожелал отправиться почивать. Нового пса он приказал отправить на псарню… но не тут-то было!

Охотник скалился на каждого, кто пытался к нему подойти. А когда привычные к собачьему рычанию слуги подцепили палкой с крюком кольцо на ошейнике, серый зверь разыграл целое представление. Друзья его не видели, стесняться было некого – и «пес» выл, скулил, упирался всеми четырьмя лапами, пластался по полу и вообще всем своим видом показывал, что в разлуке с дорогим человеком ему и жизнь не мила, волоките уж сразу к живодеру!..

Тагиор растрогался:

– Ишь ты, как голосит! Ну ладно, в честь новоселья пусть остается на ночь при мне. Но завтра – на псарню. Не комнатная собачка, чтоб на подушках нежиться!

Гордый своей победой, Охотник прошествовал за усталым, тяжело ступающим правителем.

«Нежиться на подушках» ему не пришлось, но медвежья шкура у очага гостеприимно приняла Нургидана.

Спальня Тагиора была маленькой, хорошо протопленной, в очаге плясало разноцветное пламя. Нургидан знал, что там пылают доски от разбитых кораблей. От них огонь превращается в жаркую радугу.

По стенам были растянуты яркие крылья кошек-бабочек, с потолка свисали нити, на которых плясала от малейшего движения воздуха стайка алмазных жуков. Огонь отражался на их гранях яркими бликами, и под потолком реяло мерцающее облако.

Нургидан, которого от жары все-таки слегка разморило, снисходительно наблюдал за тем, как слуга разувает правителя и думал, что вот сейчас они с Тагиором останутся вдвоем – и можно будет поговорить по душам.

Увы, беседы не получилось. Над дверью тихо и грустно тренькнул колокольчик из фиолетовой раковины, добытой тоже за Гранью.

В дверь заглянул один из стражников, охранявших вход в опочивальню, и почтительно спросил, угодно ли правителю принять дарнигара.

Правитель кивком изъявил согласие видеть свою Правую Руку.

Нургидан был весьма недоволен визитом позднего гостя, оттягивающего исполнение его планов. Нет, правда, почему бы Правой Руке правителя не потолковать со своим государем днем?! Ходят тут всякие, путаются под ногами у уважающих себя сторожевых зверей…

Как ни странно, Глава Круга не поинтересовался мнением «пса по кличке Охотник», и тому пришлось ограничиться негромким рычанием на вошедшего мужчину с острой бородкой, тонкими усиками и почтительно опущенными глазами.

Тагиор кивнул – мол, подожди! – завершил облачение в балахон, жестом отпустил слугу и лишь тогда заговорил с дарнигаром:

– Что, Ралби? Есть новости из Аргосмира?

* * *

– Вон, в углу сидит… чтоб ему сюда дорогу забыть!

Полная трактирщица неприязненно дернула плечом. Похоже, посетитель, хоть и постоянный, не пользовался ее симпатией.

– Тот, унылый, похожий на аиста? – уточнил Дайру.

– Он самый, сожри его акула. Арчин Золотой Луг из Семейства Васанш. Как напьется, так болтает без передышки. Вон, мужа моего сейчас мучает. У человека столько дел по хозяйству, а тут изволь торчать у стола и слушать, что бренчит хмельной дурень!

– Так ушел бы трактирщик, раз недосуг разговоры вести.

– Да, как же… Попробуй только муженек от стола шагнуть – сразу визг на весь трактир! Мол, обижают почтенного человека, дворцового писца! Мол, сам Тагиор к его словам прислушивается, а паршивый кабатчик – не хочет?! Эх, якорной цепью его вперехлест, вот и пил бы с Тагиором!

Дайру не верил своей удаче. Он настроился на долгий поиск, но уже во втором трактире не только назвали нужного человека, но и указали на него!

– Что разговорчив, это хорошо, – сказал Дайру, взглянув в угол, где бледный, тощий, большеносый человек, держа трактирщика за рукав, изливал ему свои горести. – Моей хозяйке как раз и надо с ним потолковать. Она наслышана про собрание редкостей из-за Грани, что хранится во дворце. Ну, загорелась, интересно же! Всем заранее нахвалилась: мол, на Вайаниди еду, всем-всем-всем налюбуюсь. А приехали мы с барышней сюда, так никто ее во дворец и не приглашает. Не до нее, даром что кровь благородная. Вот и налюбовалась! Пусть хоть послушает про диковинки эти…

И пододвинул по столу к трактирщице монету.

Женщина сочувственно хмыкнула:

– Правильно, потолкуй с Арчином. Он хоть и простой писец, а во дворце и впрямь каждый закоулок знает и с каждой мышью знаком. А что до этих самых редкостей, так он им даже делал опись. Хвастался тут…

Дайру двинулся к столу, за которым жаловался на жизнь унылый Арчин. В душе парень проклинал свой ошейник. Будь он свободен или хотя бы не носи эту кожаную мерзость, он подсел бы за стол к Арчину, учтиво задал простенький вопрос (например: сколько дней продлятся собачьи бои?), а в благодарность за ответ выставил бы вина. Чего еще надо для начала знакомства?

Но рабу не стоит первым заводить разговор со свободным. Еще какой собеседник попадется. Если вспыльчивый, может и в морду дать.

Поэтому Дайру встал за плечом Арчина и уставился на пропасть внизу, на гуляющие под отвесной стеной волны и на сгустившиеся над островом сумерки. При этом он не упускал ни словечка из беседы, что шла за столом, и ждал удобного мгновения, чтобы в нее вклиниться.

А дворцовый писец тоскливо рассказывал скучающему трактирщику, что мимо него проплывают хорошие денежки. Крупная такая сумма, увесистая – и мимо…

Прибыл, оказывается, на Вайаниди некий чудак из тех, кто поклоняется Великой Тьме. Да-да, есть и такая религия, только про нее мало кто знает. Тихая такая религия, безобидная. Не пугают людей этой самой Великой Тьмой, не приносят ей кровавых жертв, не проклинают тех, кто молится иным богам. Сидят себе тихонько в вольном городе Авимире, откуда эта дурь и пошла.

Вернее, сидели до последнего времени. А теперь замыслили воздвигнуть свои жертвенники по разным землям. Кто-то отправился в Джангаш, кто-то в Тайверан, кто-то в Нарра-до… а этого демоны занесли на Вайаниди. И посулил он Арчину десять золотых, если тот уломает правителя разрешить возвести где-нибудь на окраине города, а то и вовсе в скалах ма-аленький такой жертвенник.

Десять золотых – деньги преотличные, вот только Тагиор никак не уламывается…

– Правитель говорит, – несчастным голосом повествовал писец, – что от тьмы ничего хорошего быть не может. Тьма – она зло, она покровительствует разрушению. Во тьме хорошо убивать, а больше во тьме ничего не поделаешь. Ни смастерить чего, ни книгу умную написать… а уж как, говорит, паршиво корабль вести во мгле! Выручают звезды, а они – свет. И вообще, говорит, во мраке только звери шастают, а умный человек ночью спит, потому что ни за каким демоном ему эта тьма не нужна…

Арчин устремил на трактирщика отчаянный взгляд человека, перед которым маячат десять золотых – а взять нельзя! И сказал тихо:

– А я и не нашелся, что ответить…

И вдруг взвыл в голос, да так, что заозирались немногочисленные посетители трактира:

– Нет, правда… ну, что в ней можно сделать хорошего, во тьме этой?

– Ребенка, – тут же отозвался Дайру.

Писец вытаращил глаза на незнакомого парня в ошейнике, который глядел на него почтительно, но без страха. Спросил подозрительно:

– Чего-о?

– Ребенка, – твердо повторил Дайру. – Все мы во тьме зачаты и во тьму уйдем. Тьма – начало и конец всему, тьма – наша матерь извечная…

– Вот как? – заинтересовался Арчин. – Ну, зачаты – ладно, с этим спорить не стану… но уйдем-то на костер!

– На костер ложится жалкая плоть, – не дал себя сбить Дайру, – чтоб не мешала душе на пути, предначертанном Безликими. А душа, как сказал поэт Джаши Странник, «скользит туда, где ни луны, ни солнца»… То есть во тьму, разве не так?

У трактирщика отвисла челюсть.

– А ты, стало быть, из этих, которые Тьме молятся? – прищурился Арчин на странного раба.

– Нет, господин мой. Верую в Безликих. Но господину угодно было спросить, какие доводы можно привести Главе Круга в защиту жертвенника Тьмы…

– Нет, вы послушайте! – умилился Арчин. – Чей же ты будешь, такой смекалистый?.. Впрочем, знать не хочу. Желаю угостить тебя вином.

– Мой господин бесконечно добр, но…

– Садись за стол!.. Садись, я сказал! – прикрикнул королевский писец, заметив, что раб замешкался. – С тобой занятно будет побеседовать. Эй, вина сюда!.. Ну, так что еще про тьму?

Освободившийся из хватки Арчина трактирщик шустро дунул прочь, оставив занудному гостю другую жертву.

* * *

– Что, Ралби? – спросил Глава Круга, – есть новости из Аргосмира?

Громадный серый зверь, лежащий возле кровати правителя, еле заметно напрягся и насторожил острые уши.

– Не совсем из Аргосмира, повелитель, – почтительно ответил дарнигар. – Прилетел почтовый голубь от доблестного Равара. Эскадра уже в гурлианских водах. Равар собирается укрыть корабли в Кружевной бухте и послать к почтенному Хастану гонца с условным знаком.

– Быстро! – чуть удивился Тагиор.

– Попутный ветер и милость Морского Старца.

– Будем надеяться, что эта милость и впредь пребудет с эскадрой Равара… Что еще?

– Прибыл корабль от соседей, с Тагиниди…

– Что стряслось на Большом острове?

– Если правителю угодно вспомнить… Когда корабли капитана Джиарша возвращались из похода к Земле Поющих Водопадов, молнией был разбит «Пенный зверь»…

– Да, мне докладывали. И что?

– Почтеннейший Дейат сообщает, что рыбаки принесли во дворец обломок носовой фигуры корабля. Нельзя не узнать двурогого дельфина, которым украшен был «Пенный зверь»…

Тагиор был явно взволнован этой вестью.

– О сила Морского старца! Я же читал путевые записи Джиарша! Там сказано, что «Пенный зверь» затонул восточнее островка, которому Джиарш дал имя Малая Жертва. Так?

– Так, повелитель. Вот и правитель Дейат удивлен тем, что обломки очутились у берегов его острова.

– Я же говорил!.. Я еще тогда говорил!.. Разница во времени пути до Земли Поющих Водопадов и обратно не может быть объяснена ветрами и бунтом на борту «Ската».

– Течение?

– И сильное! Оно мешало эскадре двигаться на запад и несло ее в своих объятиях на обратном пути. Завтра перечитаю записи Джиарша и попробую рассчитать… Нет, хотя бы взгляну прямо сейчас! Подай карту!

– Где она, повелитель?

– Отодвинь панель под оранжевым крылом кошки-бабочки.

Ралби поднялся. Сухо щелкнула, откинувшись вверх, стенная панель из темного дерева. Из открывшейся ниши дарнигар извлек продолговатый бронзовый футляр. В таких моряки хранят путевые записи и другие важные бумаги, чтобы их не повредила вода.

По кивку Тагиора он пододвинул резной табурет к кровати, на которой сидел старый правитель, уселся, открыл футляр, извлек из него пергаментный свиток и раскатал прямо на парчовом покрывале. Оба бернидийца завели спор о ветрах, течениях, подводных скалах и скорости кораблей, названия которых ничего не говорили Нургидану.

Старик закашлялся, схватился за грудь. Ралби оборвал фразу на середине, налил из стоящего на маленьком столике кувшина в серебряный кубок темное питье, резко пахнущее травами. Тагиор длинными глотками осушил кубок.

– Год! – негромко сказал он. – Хотя бы год, а лучше два дали бы нам боги! Чтоб за это время никто не узнал о нашей находке!

– Да уж не меньше трех! – хмуро отозвался дарнигар. – Находка не из тех, какие просто нагнешься да поднимешь! На Семи Островах не найдется достаточно мощного флота, чтобы…

– Соберем, обязательно соберем! Только бы другие государи не прознали… Если Хастан и Равар не сорвут эту гурлианскую затею, обоих лишу капитанского звания и посажу на весла!

– Я же предлагал перехватить гурлианцев в море и потихоньку утопить…

– У них очень быстроходные корабли, я не хочу рисковать. Кроме того, Зарфесту полезно усвоить, что сами боги запрещают ему соваться в дальние воды.

– Гурлиан-то ладно, а вот если грайанцы захотят перехватить наше сокровище?..

– Сокровище, ха! – В голосе старика зазвенела злоба. – Было б там золото или алмазы… Мы бы расправились с туземцами и поставили на берегу крепости. Пусть бы к нам сунулись заморские гости!

– А не сумели бы завоевать те края, так пограбили бы всласть! – подхватил дарнигар. – Набили бы трюмы!.. Но как сражаться с теми, кто знает тайну полета?

– Джиарш допустил большую ошибку, – сурово сказал правитель. – Ему бы не силой переть на туземцев, не пленников пытать, а подружиться с ними! А потом хитростью вызнать: как же, во имя Черного Водоворота, они летают?.. Ну, ничего! Я попробую исправить дело. Да, я пошлю туда могучие корабли и много воинов… но начнем мы с богатых даров!

– Может не получиться, государь. Они знают наш язык, а значит – встречали уже таких, как мы…

– И знают, чего от нас можно ожидать, да? – Улыбка правителя была жестокой, беспощадной. – Ралби, море больше не наше, мы уступили его грайанцам и прочей сволочи. Суша нашей никогда и не была. Если мы упустим еще и небо, наши внуки будут плевать себе под ноги, произнося наши имена.

Оба замолчали, понимая, что прозвучала историческая фраза.

Охваченные величием момента, бернидийцы не обратили внимания на дерзкий волчий нос, который лежал на краю кровати. Можно было подумать, что зверь пытается заглянуть в карту.

Наконец правитель сказал:

– Ступай к себе, Ралби, я устал… Нет-нет, карту я уберу сам, посижу над нею еще немного.

Дарнигар с поклоном удалился, а Тагиор задумался, созерцая свиток. Наконец отвлекся от размышлений, вложил карту в бронзовый футляр. Щелкнула плотная крышка.

И тут пес Охотник вскочил передними лапами на кровать, навис над Тагиором.

– Уйди, дурак! – отмахнулся от него старый бернидиец.

В ответ лязгнули клыки.

Нет, зверь не вцепился в руку, сокрушая кость. Зубы лишь скользнули по коже, вспоров ее. Правитель закричал, прижав ладонь к ране. А серый зверь хапнул в пасть футляр с драгоценной картой и метнулся к порогу.

Ударившись грудью о дверь, волк распахнул ее, вылетел в коридор и промчался мимо растерявшихся стражников.

Вслед ему летел крик правителя:

– Эй, схватить это животное!

* * *

– «…И не столь опасно раздвоенное жало змеи, сколь раздвоенный язык льстеца и клеветника, ибо есть снадобья против змеиного яда, но нет снадобий от сладкой отравы лести и горькой отравы клеветы; и лишь одно есть средство уберечь душу от пагубы – отвратить от лгуна свой взор и затворить свои уши…»

– Стой! Врешь! У Вилиторша сказано «затворить свой слух»! – азартно прервал цитату писец Арчин.

– И верно! – с притворной досадой отозвался Дайру. – Опять я ляпнул не то…

На самом деле он ляпнул очень даже то. Память подводила Дайру лишь тогда, когда он сам этого хотел. Как, например, сейчас, во время игры, которую затеяли в полупустом трактире два начитанных, с отменной памятью человека.

Дворцовый писец Арчин словно сбросил хмель и легко, с готовностью подхватывал любой отрывок из трудов древних философов, который начинал Дайру. Юноша тоже продолжал цитаты, которые бросал ему разошедшийся писец, но не так уверенно и с небольшими ошибками, которые Дайру тут же подмечал.

Дайру подтолкнул по столу к своему собеседнику медяк:

– Уже третий… Эх! Что-то у меня сегодня память решила вздремнуть! А вот господин ни разу не ошибся!

– «Умрем на этом месте, но не уроним чести!» – весело отозвался Арчин. – А все-таки «Наставления» Вилиторша – жуткое занудство!

– Занудство, – согласился Дайру. – Но память господина достойна восхищения. Хотя… – Дайру оборвал фразу и уткнулся в кружку с вином.

– Что – «хотя»? – вскинулся писец.

– Да так, ничего…

– Нет уж, ты говори!

– Я просто подумал… Вилиторш, Джаши, летописи Санфира… нам же все это в детстве вдалбливали, не грех и вызубрить.

– Что же ты не вызубрил? – ревниво откликнулся Арчин.

Дайру, не обращая внимания на его обиду, развивал свою мысль:

– Знал я в Нарра-до грамотея… уважаемый человек, тоже писец при дворе… вот уж у него память была – не нам чета. Все, что напишет: письмо там для Светоча или реестр книг в хранилище – запоминает буква в букву и навсегда!

– Ну и дурак! – ухмыльнулся Арчин. – Хороший писец тут же забывает, что ему продиктовали… А если без шуток, то у меня память не хуже, но чем я это докажу? Прочитать тебе, что ли, на память переписку правителя?

– Нет, – удрученно признал Дайру, – переписку нельзя!

Он глянул в свою кружку – и просиял, словно увидел на дне решение.

– Мне рассказывала здешняя трактирщица, что господин составлял опись диковинок из-за Грани, которые собирает Глава Круга. Это ведь не тайна?

– Не тайна. Правитель показывает свое собрание любому, кто пожалует во дворец.

– Вот и поспорим, хорошо ли господин помнит опись. На серебрушку, так интереснее.

– Давай! – загорелся Арчин, но спохватился: – А как ты проверишь, пересказываю ли я опись слово в слово?

– Слово в слово – это чересчур. Говорят, в собрании столько редкостей, что все их запомнить – и то надо уметь. Я кое-что читал про Подгорный Мир. Буду называть, что знаю, а господин перескажет, что в описи говорится про эту тварь или предмет.

– Годится. Начинай.

– Поющий цветок, – наугад сказал Дайру.

Арчин устремил взор в потолок, словно на прокопченных балках были начертаны буквы, и начал медленно, но уверенно:

– «Поющий цветок. Хищное растение, молодой саженец высотой около трех локтей, стройный, крепкий, прямой. На верхушке пучок широких листьев, обрамляющий большой светло-серый цветок с мясистыми лепестками. Вдоль ствола свисают, подобно щупальцам, длинные тонкие ветви с когтями. Лепестки цветка, подрагивая на ветру, издают жужжание, напоминающее мелодию. Звуки приманивают к цветку животных, он ловит их когтистыми щупальцами и разрывает на части. Кровь их и разлагающиеся останки удобряют землю вокруг цветка…»

– Браво! Вот это память! – воскликнул Дайру, но в душе усомнился:

«Говорит и впрямь по-писаному, но по описи ли? Может, просто цитирует какую-нибудь книгу про Подгорный Мир? Ну-ка, для проверки спросим про то, чего у Тагиора точно нет…»

– Туманный Кот!

Писец расхохотался:

– Ну, парень, ты шутник! За Туманного Кота правитель не пожалел бы чистого золота! Но откуда он у нас?

Дайру про себя хмыкнул. Еще бы! Ни за какое золото не купить здешнему правителю это дымчатое, звездноглазое порождение чужого мира! Кот просто не выживет за пределами пропитанных магией складок. А чучело из него не набьешь, это вам не трехрожка… да и у кого поднимется рука на приносящее удачу живое чудо, что беззвучно бродит в тумане?..

– Бешеный глухарь, – поспешил он сказать, пока у писца не пропало желание играть.

– «Бешеный глухарь. Птица размером с обычного глухаря, схожа с ним и обличьем. Разница лишь в поведении: во время токования глухарь приходит в любовное неистовство. Кичась отвагой перед самкой, набрасывается на животных крупнее себя и выклевывает им глаза. Опасен для человека. Куплен в виде чучела…» И собственноручная приписка правителя: «Расспросить других Охотников, ибо есть сомнение: не куплено ли под видом Подгорной твари чучело обычного глухаря?»

По учтиво-восхищенному лицу Дайру нельзя было догадаться, что в душе парень хохочет.

«Расспросить других Охотников? Ха! Да сроду мы не разоблачали вранье собрата по Гильдии. Хотя, между прочим, ты врать-то ври, а брать деньги за подделку – это уже свинство! Ясно, что кто-то всучил Главе Круга самого обычного глухаря, подшибленного в самом обычном лесу. Бешеный глухарь на обычного и вовсе не похож. И бешеным назван не за боевые подвиги. Просто у него во время токования из клюва пена идет, как из пасти бешеной собаки…

Ладно, теперь – пора!..»

– Пуговичник.

– Что-что?

– Пуговичник, господин мой. Растение такое.

– Прямо сейчас придумал, чтобы проигрыш не платить? – усмехнулся Арчин. – Во всяком случае, в собрании Тагиора никаких пуговичников нет и не было!

* * *

Сквозняки, пахнущие морской солью, раскачивали развешанные по коридорам светильники, и тьма жила, колебалась, раскачивалась, то выталкивая на свет, то снова пряча оскаленные морды диковинных зверей и кривые ветви невиданных деревьев. Дворец правителя Вайаниди и днем был местом весьма странным, а по ночам так попросту жутким.

Извольте в этой каше из ночных кошмаров ловить то ли пса, то ли волка!

Факелы пляшут по коридорам, перекликаются голоса. Подняты на ноги и стражники, и слуги, но в суматохе на всех не хватило факелов, и старый дворец издевался над людьми, пугал их дрожью мрака в углах, заставлял шарахаться от белеющих со стен клыков и выпученных стеклянных глаз. Коридоры, переходы, лестницы и пустые залы, по которым днем слуги бродили без всякой тревоги, стали вдруг пугающими и враждебными, ожили, начали безмолвно огрызаться на своих обитателей.

Молодой стражник, не знающий еще толком дворца, уныло ковылял вверх по узкой каменной лестнице. Попробуй удержи равновесие на крутых ступеньках, если в левой руке у тебя факел, а в правой – арбалет, взятый спросонья и по глупости! Меч надо было хватать, меч! А что делать с этой тяжелой дурой, если увидишь зверя? С одной руки не выстрелишь, факел придется бросить. Себе под ноги? Или зверюге в морду?

Дворец, ярус за ярусом, лез по скале, ведя за собой город. Лестниц здесь было никак не меньше, чем коридоров. Стражник уговаривал себя, что нормальный волк по ступенькам наверх карабкаться не станет. Бегает небось по нижнему ярусу. Может, оно и к лучшему, что командир велел проверить коридоры наверху… может, так безопаснее…

Утешение было слабенькое. Стражник, паренек из островной рыбацкой семьи, волков сроду не видел и разбирался в их повадках примерно так же, как в религиозных обрядах аборигенов Уртхавена.

На верхнем ярусе было тихо. Другие стражники не успели подняться сюда, и мысль об этом совсем не нравилась парню. Не только потому, что проклятый волк мог оказаться смышленой тварью и спрятаться именно наверху, но и потому, что здешние коридоры по кругу ведут к Залу Правителей. А в этом мрачном зале водились по слухам, призраки.

Стены, затянутые гобеленами, угрожающе нависли над пришельцем. За гобеленами слышались шорохи, и стражник повторял себе, что это, конечно же, шуршат мыши, потревоженные светом его факела.

Дубовая дверь, покрытая резным узором, возникла перед стражником неожиданно быстро, словно выпрыгнула из темноты. Резьба на двери, озаренная неверным огнем факела, играла светом и тенью, и казалось, что дверь гримасничает.

Хорошо хоть Зал Правителей Тагиор не набил мерзкими чучелами!

Но, может, все-таки туда не заходить?

Нет. Нельзя. Дверь никогда не запирается. Волк мог толкнуть дверь мордой, войти – а сквозняк вернул дверь на место. И теперь злобная тварь сидит там, словно в ловушке, готовая наброситься на первого, кто войдет…

А войти надо. Если Тагиор узнает про трусость одного из дворцовых стражников, он озвереет хуже любого волка.

И верно, стыдно трусить! У него же арбалет!

Правда, чтобы пустить его в дело, нужно освободить руки…

Стражник заметил у входа скобу для факела в виде львиной пасти и пристроил туда свой факел. Теперь свет будет падать в открытую дверь и хоть немного озарит зал.

Парень проверил, хорошо ли взведен арбалет, достал из колчана болт, вложил в прицельную канавку. Все хорошо, только руки трясутся, позор…

Вскинув арбалет наизготовку, парень пинком отворил дверь и шагнул за порог.

Ну и не страшно! Совсем не страшно! Факел бросает свет из-за плеча, у ног лежит черная дергающаяся тень, а наперерез тянется лунный луч от неплотно прикрытой ставни. Не страшно. Темное колышущееся марево – не плащи призраков-убийц, а висящие вдоль стен трофейные корабельные флаги, которые треплет сквозняк. А грозное лицо, в которое уперся лунный луч, – всего-навсего рожа на одном из портретов, вон и краешек рамы высветился…

Пахнет морем, как и по всему дворцу. Не слышно завывания неупокоенных душ, не сверкают багровые глаза полуночных демонов… а главное, волка-поганца не видно!

Но впереди мрак прячет еще половину зала, и окаянный хищник запросто может укрыться в темном углу.

Стражник шагнул вперед… еще шаг… еще…

Но что это бесшумно возникло впереди?

Ноги стражника разом ослабли, спина взмокла.

Черная безликая фигура с алым свечением вокруг головы… ты ли это, Владыка Бездны? Неужели сам пришел за душою простого рыбацкого сына?..

Хотелось взмолиться, но воздух мертво застрял в гортани, слова заиндевели на языке. Про арбалет стражник просто забыл.

Что засеребрилось рядом со страшной фигурой? Волк! Какой огромный!..

Серебристая тень дрогнула. Стражник не столько увидел, сколько угадал, что зверь подобрался для прыжка.

Нет, человек не размышлял – какие размышления пред ликом Владыки Бездны?! – просто рука, судорожно дернувшись, рванула спусковой крючок.

Свистнула стрела. Впереди зазвенело и с шумом осыпалось стекло.

Нет, стражник не понял, что видел в зеркале самого себя, подсвеченного сзади огнем факела. Не было у него мгновения, чтобы это сообразить, потому что сзади ему на плечи обрушились волчьи лапы…

* * *

Может быть, стражник остался жив лишь потому, что волк сжимал в пасти бронзовый футляр с картой и не мог пустить в ход клыки. А может быть, Нургидан не хотел лишней кровью портить веселую и отчаянную игру. Он сбил противника с ног и принюхался. Парень был жив, но без сознания. Хотя вроде головой не ударился… от страха, что ли?

Размышлять об этом было некогда: ярус оживал, полнился злыми голосами и факельными отсветами.

Волк коридорами затрусил в полумрак.

Нургидан не брел наугад. Да, в прозрачных живых складках за Гранью он порой путался и сбивался, но в Мире Людей у него было прекрасное чувство направления.

Юный Охотник понимал, что к воротам ему не пробиться. Поэтому он заранее приглядел для себя путь, рискованный до безумия и крайне ненадежный. То есть самый привлекательный путь для Нургидана.

Ночной воздух пах не только морем и пылью. Охотника окружала россыпи запахов Подгорного Мира. Они были знакомыми, но мертвыми. Шкура, кожа, сухие перья, древесная труха.

Вот ударил по ноздрям запах настолько враждебный, что волк поднял шерсть на загривке и зарычал бы, если бы не бронзовый футляр в пасти. Хотя он понимал: та, которую он учуял, никогда ни на кого не нападет.

Взгляд в глубокую нишу в стене… Да, вот она, каомра, «смерть-кошка», такая же, как та, с которой Нургидан сцепился возле драконьего логова!

Хищница замерла в прыжке на задних лапах. Искусный чучельник сумел передать порыв и ярость. А крюк, крепко держащий на стене прыгающую зверюгу, был из коридора почти не виден.

Залюбовавшись на гигантскую куницу с гиеньей головой и стеклянными мертвыми глазами, Нургидан упустил время. И позади, и впереди слышались приближающиеся голоса. Драться Нургидан не хотел. Не потому, что врагов было много, а потому, что будет шум, а шум его выдаст.

А по коридору навстречу друг другу действительно спешили два десятка стражников. Они сошлись как раз у ниши с чучелом.

– Мы обошли ярус вдоль западной стены, – сказал один из десятников. – Заглядывали во все комнаты, какие не заперты. Нет тут никакой псины. – Он поднял факел повыше и хохотнул. – Кроме вот этой.

Стражники смехом откликнулись на шутку командира.

В нише сошлись в застывшей схватке два чучела: неведомая тварь с гиеньей башкой и огромный волк. Оба стояли на задних лапах, сцепившись пасть в пасть. Широкие лапы волка лежали на шее желто-бурой хищницы. Тварь сверкала стеклянными глазами, которые в свете факелов стали багровыми. Голова волка была повернута так, что люди не видели его глаз.

– Как живые, – хмыкнул один из стражников.

– Раньше бурая красотка тут одна торчала, – уточнил кто-то. – Дружка ей, видать, недавно поставили.

– Ладно вам дурью маяться! – оборвал подчиненных второй десятник. – Тут странное дело вышло. Мы обошли ярус вдоль восточной стены. Зверя не отыскали, зато в Зале Правителей нашли одного из наших. Он раньше других поднялся на этот ярус.

– Мертв? – вскинулся первый десятник. – Загрызен?

– Нет. В обмороке. Мы его в чувство привели, так он твердит: мол, ему явился Владыка Бездны…

Всем стало неуютно. Стражники заозирались.

– Ну, Владыка не Владыка, – сказал наконец первый десятник, – а про призраков в Зале Правителей давно уже разговоры ходят.

– Так чего ж мы тут торчим? – спросил второй, пытаясь за насмешкой спрятать тревогу. – Нас зачем послали? Зверя ловить или призраков по головам пересчитывать? Зверя тут нету – так и пошли вниз!..

* * *

В сторожевой башне было куда спокойнее, чем на нижних ярусах. По приказу командира один из воинов сбегал вниз, чтобы узнать, по какому поводу поднялась суматоха. Вернувшись, сообщил: ловят сбежавшего пса.

Ну, пса так пса, правитель вконец рехнулся с этими шавками. Это не касалось пятерых стражников, в чьи обязанности входило днем обозревать море с верхней площадки башни, а ночью поддерживать пламя маяка.

Поэтому один из стражников завалился на дощатый топчан в углу караульного помещения (спать дозволялось, но по очереди, по одному), а двое поднялись наверх – сменить своих товарищей.

Те спустились в караулку, промокшие и продрогшие от сырого ветра, сели к столу и заговорили о том, какое свинство со стороны правителя запретить проносить в сторожевую башню вино. Не хлебнешь малость, чтоб согреться! Говорит: мол, у огня грейтесь… а от огня какой жар, весь вверх уходит! На шаг отойдешь – и опять тебя ветер проберет до костей!

Лежащий на топчане стражник их поддержал: мол, Тагиор с людьми обращается, как с собаками, а с собаками – как с людьми! Вон сейчас весь дворец дурью мается, ловит потерявшуюся псину… дел важнее нету?

Наверное, стражник изменил бы свое мнение, если бы мог видеть, что как раз в это время возле железной лестницы, ведущей в сторожевую башню, стоял на задних лапах громадный волк. Передние лапы зверь положил на перекладины лестницы, черный нос настороженно ловил запахи.

Мгновение – и вот уже вместо волка к лестнице припал человек: темноволосый, зеленоглазый юноша с веселым и злым лицом.

Оглянувшись в темный коридор, откуда в любой миг могла вынырнуть погоня, юноша нагнулся и поднял с пола бронзовый футляр, который за несколько мгновений до этого выронил из пасти волк. Сунул футляр за пазуху и крепко завязал у горла тесемки рубахи, чтобы драгоценная добыча не потерялась.

Затем он начал подъем по лестнице к деревянному люку, но на середине пути остановился, осененный забавной идеей. Одной рукой развязал кожаный мешочек на поясе, достал несколько чешуек ползуна – осторожно, чтобы не раздавить. Налепил чешуйку на одну из перекладин. Перешагнул ступеньку, ставшую коварной, и продолжил путь наверх.

Появление незнакомого человека не обрадовало командира. Он настороженно шагнул к люку:

– Кого еще несет?!

Нургидан стоял на перекладине железной лестницы, и один пинок командира мог отправить его вниз, к основанию башни. Значит, надо было предотвратить этот пинок.

– Вы что тут вытворяете? – спросил он сердито. – Хотите, чтобы сотник сюда поднялся?

– Что?.. – не понял командир.

– Что-что… – напористо передразнил его Нургидан. – Мне-то ничего, не с меня сотник велит шкуру спустить!

Он подтянулся на руках и сел на краю люка, с радостью видя, что стражник растерялся.

– Кто таков и за каким демоном приперся? – попытался командир овладеть ситуацией.

– А если у вас тут творится демон знает что? – огрызнулся Нургидан, вставая на ноги и захлопывая крышку люка. – Вы тут разбуянились, как в кабаке, а я к вам карабкайся!..

– Разбуянились? – растерялся командир. От изумления он потерял бдительность и упустил момент, когда незнакомец шагнул к нему и оказался на опасно близком расстоянии. – Мы?!

– Ну не я же! По всему ярусу переполох, дарнигар проснулся, велел…

Не договорив, Нургидан коротко ударил стражника по печени.

Бернидиец завопил, сложился от боли пополам.

Стражники не стояли, как пни на вырубке, а начали действовать быстро и решительно. Тот, что сидел на топчане, дернулся в сторону стойки с оружием. Второй вскочил из-за стола и замахнулся тяжелым табуретом.

Нургидан пригнулся. Табурет пролетел у него над головой и ударил в грудь тому, кто тянулся за мечом.

В короткое мгновение, когда стражник невольно скользнул взглядом за своим улетевшим мимо цели «оружием», Нургидан нырком метнулся к нему и врезал снизу вверх под подбородок, вложив в удар не только движение руки, но и силу распрямляющегося тела, силу стальной пружины.

Стражник птицей взвился прочь, спиной вперед рухнул на хлипкий деревянный стол, превратив его в груду обломков.

Тот стражник, что получил в грудь табуретом от своего приятеля, мгновение ошалело восстанавливал дыхание, а затем все же метнулся к стойке с оружием, даже почти успел выхватить меч – но Нургидан, подхватив второй табурет, с маху шарахнул шустрого противника по голове.

За спиной, на каменной лестнице, ведущей наверх, затопали сапоги четвертого стражника.

Нургидан, еще не выпустивший из рук боевой табурет, с разворота швырнул его на лестницу. Попал врагу по ногам. Тот не удержался на крутых ступеньках и кубарем покатился вниз, под ноги Нургидану. Волк-оборотень добавил ему по лицу, и стражник затих.

Юноша огляделся. Один сидит, прижав колени к животу, трое лежат и стонут. Все живы, вот и славно. Внизу шум и голоса, но в люк еще не лезет погоня…

Нургидан не мог видеть, что творится внизу, но угадал все точно. Первый же охранник, карабкающийся по железной лестнице, ухватился обеими руками за перекладину с наклеенными чешуйками. Двойная порция яда скрутила его мускулы, свела пальцы на перекладине так, что не оторвать. Бедняга не только сам повис на лестнице, но и преградил путь остальным. Снять неожиданное препятствие удалось не сразу.

А Нургидан тем временем мчался вверх по гранитным ступеням – в ветер, в ночь, на площадку маяка.

Там он обнаружил пятого противника. Правда, его и противником назвать было трудно.

Маячный огонь полыхал в металлической емкости с небольшими отверстиями для тяги. В ночи она походила на красноглазое чудовище. Над нею под углом склонились изогнутые металлические зеркала, принимая свет и отбрасывая его в море.

А возле чудовища, у приоткрытой дверки, застыла в нелепой позе темная невысокая фигура пятого стражника. Тот подкидывал в дверку уголь, из-за гула огня и воя ветра не слышал криков в башне. И теперь не сразу смог разогнуться, снизу вверх глядя на страшного гостя, возникшего из ночи.

Во мраке больше пользы от волчьих глаз, чем от человеческих, поэтому Нургидан еще на лестнице начал превращение. И теперь стражник в ужасе созерцал звериную морду на человеческих плечах, оскаленные клыки, зеленое сверкание волчьего взора…

Стражнику показалось, что его душа скользит в Бездну. Бездна знакомо пахла морем.

Но даже в эту жуткую минуту стражник (юнец, не старше самого Нургидана!) не забыл о том, что погасший маяк – страшная беда для идущих во тьме кораблей.

Мальчишка-бернидиец гордо выпрямился. Меча при нем не было, зато ладонь уже сжимала рукоять ножа, выхваченного из-за голенища.

– Уходи, демон! – Звонкий голос дрожал, но не срывался. – Я не дам тебе погасить огонь маяка! Он мореходов в ночи бережет!

Юноша знал, что он сейчас умрет. Но только после этого враг подойдет к огню. Не раньше.

Нургидан невольно приосанился при слове «демон» и с уважением глянул на неуступчивого парнишку, который встал с ножом против меча, не говоря уже о клыках.

Драться с ним Нургидан не собирался. Вот еще! Порывы ветра звали его к иному бою.

Площадка была обнесена каменной оградой – высотой примерно по локти Нургидану. А выше гуляла, как хотела, воздушная банда, швыряя в маяк клочья туч. И теперь ветер, хохоча, напомнил юному воину, что того ждет противник посерьезнее перепуганного мальчишки. Сам грозный Океан, седой убийца, открывает ему свои борцовские объятия.

Не обращая внимания на мальчишку, все еще беззаветно стоящего на страже огня, Нургидан глянул за ограждение, спокойно прикинул высоту.

Жаль, не выплыть с мечом, ко дну потянет. А ведь потом еще карабкаться на прибрежные скалы…

Руки с пробившимися когтями не сразу справились с пряжкой перевязи. Мелькнула озорная мысль – подозвать юнца-бернидийца: «Эй, парень, помоги расстегнуть…»

Может, и сапоги скинуть?.. Ну уж нет, топай потом босиком через складки Подгорного Мира! А вот меч придется утопить. Жаль, отличный меч… А если…

Мальчишка-бернидиец, сжимая рукоять ножа, распахнутыми глазами глядел на зверодемона, который, сделав шаг, швырнул ему под ноги меч и кожаную перевязь.

– Держи, герой! Дарю… – Слова с хрипом выходили из клыкастой пасти, и мальчишка не сразу понял, что они означают.

А Нургидан легко перемахнул ограду, очутившись на узком каменном выступе. Несколько мгновений без тени страха глядел вниз, где во тьме волны лизали скалу. Будь у оборотня человеческое лицо, он бы улыбался.

А затем ловкое, сильное тело гибко ушло в красивый полет – и его приняли сначала мрак, а потом волны.

* * *

– Что тут было? Да не молчи ты… как тебя? Гарпун, да? Говори: что тут стряслось?

Возле маячного огня народу – не протолкнешься.

Погоня, поднявшаяся в караулку на шум драки, обнаружила там полный разгром. Командир, держась за бок и шипя от боли, махнул рукой на лестницу, ведущую на верхнюю площадку: мол, туда ушел злоумышленник!

И теперь дарнигар Ралби, лично явившийся на маяк, потребовал объяснений у мальчишки с бледным потрясенным лицом, который сидел на корточках над мечом в кожаных ножнах с бронзовыми кольцами.

До сих пор он не произнес ни слова, хотя и пытался шевелить белыми губами. Не слушался голос, вот и все.

Но Правая Рука правителя – персона поважнее всяких демонов и чудищ. Одно потрясение излечило другое. Стражник поднялся на ноги и, глядя в лицо дарнигару, негромко, но связно доложил: он, Гарпун из Отребья, подбрасывал уголь в маячный огонь. Поднял глаза – и увидел, что его напарник куда-то делся, а рядом стоит демон с волчьей головой и когтистыми лапами. Он, Гарпун, не дал демону погасить огонь. За это демон назвал его героем и пожаловал мечом, вот этим самым. После чего звероподобная тварь перепрыгнула ограду и исчезла. Куда ушла, в небо или в море, – этого он, Гарпун, не видел…

Те, кто стоял у ограды, невольно глянули вниз, в черноту, откуда доносился шум прибоя.

Дарнигар задумчиво потер подбородок. Надо бы, конечно, дать парню в ухо, чтоб сказок не рассказывал. Но после непонятных ночных событий Ралби не хотел наделать глупостей.

Он хмуро обернулся к командиру караула:

– Что скажешь? Сколько Гарпун приврал, а сколько правды сказал? А то получается, что незваный гость вас четверых по стене размазал, а от мальчишки удрал, теряя оружие.

Тот ответил мрачно, но многословно (так выходило из него недавнее потрясение). Дескать, волчьей морды он у гостя не заметил, лицо как лицо, но от этих колдовских тварей можно ожидать всякого. Меч у пояса был точно, хотя демон его и не извлек из ножен. А вот в чем он уверен, так в том, что до появления чудища никакого меча на верхней площадке не было. Где его тут спрячешь, голый камень же! И совершенно точно, что, когда мальчишка Гарпун поднимался наверх, меча при нем не было, а была корзина с углем. Корзина небольшая, меч бы в нее не поместился…

– А оружие, похоже, не из дешевых, – негромко сказал Ралби. Он нагнулся, разглядывая загадочную вещь (но из осторожности не беря ее в руки). Меч лежал на камнях, наполовину выскользнув из ножен, и выглядел вполне солидно.

Реплика дарнигара вызвала у командира караула новый приступ словоизвержения. Да, конечно, откуда Гарпун, сын портовой шлюхи, раздобыл бы такой дорогой меч? Парень и в стражу-то попал лишь потому, что сотник увидел, как он лихо крутится в гуще уличной драки. А Гарпуном его прозвали, потому как дрался подобранным где-то обломком гарпуна. Откуда ж ему, Отребью, приличное оружие взять?!

И командир, присев на корточки, протянул руку к загадочному мечу.

Тут-то и свершилось еще одно чудо. Совсем маленькое, если сравнивать с визитом демона, но оно поразило всех.

Паренек, до этого мгновения почтительно стоявший перед дарнигаром (и явно еще не оправившийся до конца от шока), вдруг вздрогнул, расправил плечи. В глазах сверкнули жесткость и неуступчивость взрослого бойца. Он обернулся к своему командиру и бросил хрипло, повелительно:

– А ну… руки убрал!

Командир изумленно вскинул глаза. Наткнулся взглядом на новый взгляд Гарпуна – непримиримый, твердый. И отвел руку от меча, поднялся, отступил на шаг – молча признал право молодого воина на добытый им трофей.

И даже дарнигар не сказал ни слова, когда юноша нагнулся, поднял меч и начал прилаживать перевязь на себя.

Гарпун опоясался мечом в полном молчании, под общими взглядами, неспешно и серьезно. Лишь на миг губы стражника тронула улыбка – когда он увидел на коже перевязи возле пряжки глубокие свежие царапины, оставленные когтями…

Наутро слух о ночных событиях во дворце прошелся по острову. А еще через день какой-то сказитель сложил балладу о бесстрашном юноше, который сошелся в схватке с демоном, защищая маяк.

Сказитель не знал, что баллада эта – лишь первая из тех, что будут сложены о прославленном герое по прозвищу Гарпун. И о его постоянном спутнике – мече, добытом в бою со страшным зверодемоном. Зачарованном, непобедимом мече, которому его хозяин дал имя Волчий Клык.

12

Высокая поленница, густо усыпанная хвоей.

Богатые погребальные покровы на груде тел.

Голос короля из-под золотой маски: «Вы пали в битве с врагами Гурлиана, да будет добр к вам Владыка Бездны! Спасибо за то, что вы жили!»

И слитный, на одном выдохе, отклик толпы: «Спасибо, что жили…»

Было не так темно, как сейчас. Пламя факела в королевской руке было легким и почти прозрачным. Айсур, пролезший под ногами зевак в первый ряд, глядел на факел и гадал: почему он не чадит? Из какого дерева сделан, чем пропитан? Нельзя было отводить глаза от факела, иначе взор натыкался на руку, выглядывающую из-под сбившегося края парчового покрывала.

На руку Чердака.

Мечтатель и чудак, говорун и хороший товарищ, он мечтал стать сказителем и знал на память уйму баллад и легенд… Еще утром он хвастался Айсуру: «Мне предсказано, что мой погребальный костер зажжет сам король…» Знал бы он, как близок этот костер!

Да, спасибо государю. Он приказал устроить богатое погребение всем, кто погиб в том бою на берегу. Чердака не подобрали мусорщики и не увезли на своей телеге в ущелье за городом.

Наверное, это должно утешать…

Айрауш. Чердак. И Вьюн, который еще жив, но все равно что умер…

В Бродяжьих Чертогах выживают те, кто привык думать не столько о других, сколько о себе. И сейчас сквозь тоску о друзьях пробивались полные боли мысли о своей проклятой жизни.

Были друзья. Была уличная банда – маленькая, но дерзкая и сплоченная. И он, Айсур, был главарем.

А кому он нужен теперь, мелкий заморыш? Раньше его силой, его кулаками был брат. Айрауша не стало – и теперь любой в Бродяжьих Чертогах может об Айсура ноги вытереть.

Воровать? Просить милостыню? Но и воры, и нищие поделили город на уйму мелких владений, от улицы до улицы. Чужака не потерпят нигде. Можешь весь день крутиться по городу, уходя от возмездия, но на ночь вернешься в Бродяжьи Чертоги. И там тебя отметелят так, что кровью харкать начнешь!

Значит, Гиблая Балка?..

Айсура озноб пробрал при мысли об этом пределе позора и падения.

Рядом скрипнула дверь трактира. Выглянул хозяин. Углядел в густых сумерках бродягу, сидевшего на корточках у стены. Заругался:

– Пшел вон, рвань, ты мне всех гостей своим видом распугаешь!

Какой в темноте вид и какие гости?.. Но Айсур, не споря, поднялся на ноги. Слепо сделал несколько шагов, налетел на какого-то господина и сжался, ожидая удара.

Удара не последовало. Только на плечо легла рука.

– А, это ты, собрат по оружию? А как твой дружок? Оклемался?

Айсур поднял голову и сквозь пелену непролитых слез глянул на встречного. В свете факела, горящего у входа в трактир, он увидел смуглого, рыжеволосого Подгорного Охотника, с которым встречался дважды за последние двое суток.

– Дружок? – хрипло ответил он. – Дружок мой в Бездне оклемается. Только-только на берегу костер прогорел.

Охотник, склонив голову набок, серьезно и внимательно глянул на юного бродягу.

– А ведь тебе, паренек, сейчас выпить надо!

Айсур молча, жадно кивнул. Да-да, выпить, чтоб закружилась голова, уплыли прочь проклятые мысли…

Охотник молча подтолкнул парня к двери трактира.

Хозяин вскинул глаза на вошедших. Хотел было вызвериться на обнаглевшего оборванца, но заткнулся при виде его спутника. Аргосмирские трактирщики крепко уважали Гильдию и могли угадать серебряный браслет даже под одеждой – а тут он был на виду, напоказ.

Гости сели у открытого окна, в которое заглядывала ночь.

Охотник оглядел трактир. Пусто лишь в дальнем углу тихо беседует пара припозднившихся посетителей, судя по виду – торговцы.

– Не закрываешься еще? – спросил Охотник хозяина.

– Для господ из Гильдии мы открыты хоть до утра! – заверил тот.

– Вот и хорошо. Давай вина. Наррабанское есть?

– У меня-то? – оскорбился трактирщик. – С астахарских виноградников – устроит господина?

– Знаю я ваше «портовое астахарское»… а, ладно, неси! И пирог какой-нибудь…

Трактирщик улетел выполнять заказ, а Охотник дружелюбно сказал:

– Мы не представились друг другу… – Тут он слегка запнулся и закончил чуть холоднее: – Я – Фитиль из Отребья.

Айсур отозвался почтительно:

– Я – Айсур Белый Плавник из Семейства Дейта, господин.

Его спутник расслабился (чего бродяга не заметил). А тут и трактирщик подоспел, притащил кувшин вина, два кубка и пирог на блюде.

В другое время Айсур умирал бы от гордости, что сидит за одним столом с Подгорным Охотником и пьет наррабанское вино, о котором ему доводилось только слышать. Но сейчас, едва дождавшись, когда разольют вино, он вцепился в кубок и разом осушил его. Жидкость лавой хлынула по горлу, согрела кровь, заставила ее бежать быстрее.

Айсур не знал, как опасно может быть астахарское вино, как развязывает оно язык непривычному человеку. Иначе был бы осторожнее. В Бродяжьих Чертогах говорили: «Длинный язык до Бездны доведет».

Но сейчас привычная недоверчивость утонула в глотке коварного заморского напитка. Голова легко закружилась. Боль не отступила, но стала мягче, тоска сменилась печалью. И нестерпимо захотелось выговориться.

Айсур обернулся к рыжеволосому Охотнику:

– А ведь он утром говорил мне, Чердак-то… мол, нагадала ему одна наррабанка, что погребальный костер под ним зажжет сам король!

И тут парня прорвало. Он говорил, говорил: о том, как Айрауш в детстве болел, а он, Айсур, сидел рядом на кровати и держал его за руку, чтобы перетянуть болезнь брата на себя; о хитроумном Вьюне, которого сейчас никакая хитрость не вытащит из-за решетки; о том, как складно рассказывал старинные байки нелепый и добрый дурень Чердак; о том, что ему, теперь один путь – в Гиблую Балку; опять об Айрауше, который мог в свои пятнадцать лет одной рукой поднять взрослого мужика…

Фитиль слушал молча, внимательно и сочувственно. Только когда Айсур упомянул, что погибшему брату было пятнадцать лет, Охотник спросил:

– А тебе-то сколько?

– Зимой семнадцать стукнет.

– И в шестнадцать лет ты скулишь, что жизнь кончена?

– А в Гиблой Балке – это разве жизнь?

– В Гиблой Балке не жизнь, – кивнул Фитиль. Он глядел на Айсура, но думал о другом мальчишке – Отребье, полукровке, который когда-то остался совсем один после смерти матери…

Воспоминание мелькнуло и исчезло. И не память прошлого, а спокойная, трезвая рассудительность вели Охотника, когда он сказал:

– Если поискать, так и в городе работа найдется.

– Командиром городской стражи? – огрызнулся Айсур.

– Ну, зачем же такие крайности? – мягко возразил Фитиль. – Конечно, голод до всякого доведет… но можно же сначала поискать ремесло поприличнее?

Айсур хохотнул, но тут же снова стал серьезным:

– Грузчиком в порту? Подмастерьем у кузнеца? – Бродяга спрыгнул со скамьи и встал перед Охотником, демонстрируя свой росточек и хилое телосложение.

– Для грузчика ты мелковат, – согласился Фитиль. – А вот для нашего дела в самый раз. Ты достаточно мал, чтобы пролезть в любую щель или нору. Знал бы ты, как иной раз Подгорному Охотнику мешает рост…

Когда сапожник или портной собирается взять ученика, он долго присматривается к ребятишкам, подрастающим в округе. Но Охотники привыкли быстро принимать решения.

Ни за что на свете не признался бы себе Фитиль, что в душе засели слова Шенги об ученике. При чем тут Шенги? У Фитиля своя голова есть. Он этого парня за два дня третий раз встречает – ну, разве не судьба? И парень хороший: шустрый, смелый, сообразительный…

Айсур принял слова господина за шутку.

– А что, вот откопаю на пустыре свою кубышку с золотом, да и начну выбирать, кому заплатить за обучение! Как господин посоветует: может, мне к Лаурушу постучаться?

– Лауруш давно учеников не берет. А я тебе не подхожу? А кубышку свою оставь, где зарыта. Вон Шенги, – тут в голосе Охотника зазвучали желчные нотки матерого завистника, – троих задаром учит. Показывает, какой он богатый, как ему удача прет! Ну, нам до Шенги далеко, мы когтями не стучим, у нас руки как руки. Но уж одного-то ученика я прокормить сумею.

В хмельную башку Айсура закралось подозрение, что Охотник над ним не издевается и что это немыслимое предложение было сделано всерьез.

– Я… – тающим голосом простонал он, – я сейчас… умоляю господина подождать…

Он вывалился за дверь. Где тут бочка с дождевой водой? А, вот…

Айсур подтянулся на руках на краю большой бочки (ноги болтались в воздухе) и пару раз макнул свою ярко-желтую голову в воду.

Знакомое средство помогло, мысли прояснились, и Айсур поспешил обратно в трактир, обмирая от ужаса при мысли, что чудо окажется злой шуткой или вовсе пьяным мороком.

А Фитиль при взгляде на молодого бродягу, мокрого, растрепанного, ошалевшего от надежды и страха, окончательно убедился в том, что решение он принял правильное. Паренек не сочтет за позор, что учитель у него из Отребья. Он в Бродяжьих Чертогах не с принцами дружбу водил… А пока пройдет обучение, они друг к другу привыкнут, притерпятся к недостаткам и сумеют стать хорошими напарниками, тут Шенги прав… ах, демонская сила, опять он про Шенги!

– Конечно, шестнадцать лет – многовато для ученика… – протянул Фитиль.

Короткая пауза, всего несколько мгновений. Но за эти мгновения душа Айсура успела побывать в Бездне.

– …Но были случаи, когда и парней постарше брали в ученичество, – твердо закончил Охотник. – Ну, договорились?

Вместо ответа – вскинутые к груди руки, сиплый выдох и отчаянный взгляд.

– Вот и славно. Завтра отыщешь на Малой Портовой улице дом – каменный, одноэтажный, калитка зеленая, на ней нарисована акула.

– Найду, – прорезался у Айсура голос. – Твой дом, господин?

– Ну откуда у меня дом? – очень ровно ответил Фитиль. – Нанимаю.

Айсур едва не откусил себе язык. Как можно было забыть, что Отребье не может купить ни дом, ни землю!

А Фитиль не сердился. Он обдумывал еще одну выгоду, которую мог получить, взяв Айсура в ученики.

Денег у Охотника хватало, но тратить их он мог только на еду и одежду. Для серьезных сделок, которые нужно заверять в храме и в суде, требовалось имя. Собственный дом был давней мечтой Фитиля, его можно было купить на подставного человека. Но все люди – жулье и сволочи. Вдруг завтра этот подставной вышвырнет тебя из дома, купленного на твои денежки?

А ученику можно довериться. Не потому, что они честнее других. Просто на мерзавца, предавшего учителя, обрушится гнев Гильдии, а это страшно…

– Завтра я потолкую с Лаурушем, – вслух сказал Фитиль. – А сейчас садись – и давай-ка зверски расправимся с этим пирогом!

* * *

– Вероятно, в этом безумии мы должны читать волю богов? – Король Зарфест устало поднял руку к виску.

Трое правителей без аппетита вкушали позднюю трапезу. Сейчас, когда они были без масок, видно было, как осунулся Зарфест, как покраснели глаза у старого Эшузара. Даже принц выглядел усталым и побледневшим (хотя оба старших соправителя дружно списали это не на тревогу за судьбу королевства, а на пьянку с девками, коей Ульфест предавался весь вчерашний день и часть сегодняшнего дня).

– Воля богов? – желчно возразил сыну Эшузар. – Говорю тебе, за всем этим стоят окаянные бернидийцы!

– Но зачем, отец? Зачем? Объясни, для чего Семи Островам тратить время, силы, деньги, чтобы нам напакостить? Пусть пакостят Грайану, а мы-то им чем дорогу перешли? Мы что, строим военный флот, чтобы напасть на Эрниди?

Принц расхохотался, представив себе атаку мирного королевства на пиратский архипелаг.

Дед свирепо смерил взглядом расстояние до юного наглеца (эх, не дотянуться, не дать по шее!). Стукнул по столу кубком:

– Тебе смешно? Ульфест, ты же один из правителей Гурлиана! А ты… ну, вот о чем ты сейчас думаешь?

– О том, вернулся ли Венчигир, – без запинки ответил принц.

– Что?!

– А что тебя удивило, дедушка? Венчигир пропал еще вчера. Понятно, что я беспокоюсь о своем друге и родственнике.

– Собутыльника под рукой не оказалось? – начал закипать дед. – В «радугу» не с кем перекинуться?

Но Зарфест остановил отца:

– Ты неправ. Если мой племянник не вернулся во дворец, нужно отправить стражников на поиски. Я распоряжусь… Однако вернемся к сгоревшим кораблям. Они погибли до того, как их успели благословить жрецы. Я вижу в этом знак: богам не угоден наш поход к Земле Поющих Водопадов. И я склоняюсь к тому, чтобы отступиться от этой злополучной затеи.

* * *

– Ну, ты хорош! – встретила Лейтиса своего атамана, когда тот вошел в заднюю комнату трактира «Шумное веселье». – А это что с тобой за обломки кораблекрушения?

– И крашеный петух в придачу! – добавил Недомерок, валявшийся на кровати в углу.

– Нет, вы слышали? – обернулся Шершень к своим оборванным, измученным спутникам. – Слышали, как тут встречают бесстрашных героев морского сражения? Знакомьтесь, сухопутные лежебоки: это – Вишух, а это – Рябой.

– А это не крашеный петух, – обиженно проскрипел горбун, подняв руку к сидящей на плече птице, – а наррабанский попугай, заморское диво.

– Сам дур-рак! – веско подтвердило заморское диво.

Заявление это не произвело сенсации: компания Шершня уже видела попугаев. А что Недомерок дурак, тоже новостью не было.

Шершень, по-хозяйски усевшись за стол, сказал:

– Я по пути Красавчика встретил. Он там ухлестывал за рыжей певичкой. Я ему нашел более полезное занятие: послал раздобыть нам одежку поприличнее.

– Нам?! – фыркнула Лейтиса. – Ты всех бродяг в округе намерен за наши денежки принарядить?

– Если захочу! – пресек Шершень бунт в самом начале. Два прошедших дня дались ему тяжело, и он был бы рад отвести душу на любом, кто посмеет ему вякнуть поперек характера.

Лейтиса и Недомерок, почуяв бурю, затихли.

Шершень был слегка разочарован. Все-таки хотелось на кого-нибудь с чувством наорать. Но срываться на крик без повода – значит переводить свой гнев на пустое гавканье, которого быстро перестанут бояться. Поэтому атаман раздраженно спросил:

– Вы тут пузо грели у очага или хоть что-то полезное сделали?

– А вот сделали! – просиял Недомерок.

Но рассказать о трудах праведных ему помешал Аруз. Трактирщик внес поднос, на котором было блюдо с кусками жареного мяса, стопка лепешек, кувшин с вином и несколько глиняных кружек, вложенных одна в другую.

Есть хотели все. Поэтому разговоры шли под дружное чавканье. Беседа съехала на другую тему: атаман принялся рассказывать о своих подвигах, начиная от бунта Айсура и его крысиной шайки. Шершень ухитрялся есть и разговаривать, не давясь ни словами, ни свининой. Все слушали увлеченно, даже почти не заметили, как появился Красавчик с ворохом одежды. Впрочем, он сообразил, что к чему, швырнул тряпки в угол, потеснил дружков на скамье и тоже потянулся за куском.

Рябой азартно дополнял рассказ Шершня, пока тот жевал, а горбун Вишух молча ел сам и кормил попугая кусочками лепешки.

Когда речь зашла о захвате Северной башни, атаман кивнул Рябому.

Тот просиял и многословно рассказал, как две пиратки разделались с десятниками и часовым, а затем впустили в башню головорезов. Морские разбойники даже не стали возиться со стражниками, которых хитрые девицы заперли в караулке. Просто подперли со своей стороны дверь крепким брусом. А потом заспорили. Одни говорили, что надо подняться наверх и шарахнуть из катапульты по таможенным кораблям. Другие возражали: мол, они с катапультами не ахти как управляются, еще накроют ядрами своих… Он, Рябой, послушал-послушал, да и смылся потихоньку, благо деньги уже получил вперед…

– А я свой кошелек утопил, – хмуро сообщил Вишух.

– Ты и сам булькнул бы вслед за кошельком, если бы не я! – ухмыльнулся Шершень и объяснил друзьям: – Этого любимчика судьбы волны прибили почти к берегу. А я вовремя сиганул за борт, когда из воды полезла эта ледяная демонская игрушка…

– Какая демонская игрушка? – возмутилась Лейтиса. – Ты про это еще не говорил!

Атаман поведал о морском сражении и о страшном ледяном копье.

– Ну, я-то живо махнул за борт. Плаваю хорошо, добрался до берега чуть дальше пристани. А на этого незадавшегося утопленника я бы и внимания не обратил: мало ли что после боя бултыхался на волнах! Но у него на горбу сидел попугай и орал как ошпаренный.

Вишух отломил еще кусочек лепешки и с нежностью поднес к изогнутому клюву. Он явно считал своим спасителем не Шершня.

– Взял я Вишуха на буксир, – продолжил атаман, – и дотащил до берега. Хотя пернатая тварь и норовила долбануть меня клювом.

– Сам дур-рак! – не стал возражать попугай.

– Уйми свою горластую курицу, – мирно попросил нищего разбойник, – не то я ей шею сверну… Потом мы воспользовались суматохой и ушли подальше – берегом Малой бухты, чтоб не нарваться на подходившие войска. Там встретили Рябого, он успел обойти бухту по другому берегу.

– Мне тоже не повезло, – жалобно перебил Шершня бывший сводник. – По пути какие-то бродяги отобрали кошелек…

Рябой врал. Кошелек он припрятал по дороге, а за недавними сообщниками увязался в надежде поживиться чем-нибудь еще.

Своднику никто не посочувствовал, а Шершень спросил своих приятелей:

– Ну, рассказывайте: что без меня успели сделать?

– Я до сумерек проторчал возле дома Лауруша, – доложил Недомерок. – Наш гаденыш, который Дайру, не возвращался. А когда темнеет, ворота в город закрываются. Раньше утра он в город не попадет.

– Надо, чтобы утром кто-то караулил у ворот, искал эту тварь в ошейнике, – кивнул атаман.

– Он нас всех зна-ает! – влез в беседу Красавчик.

– Вот тут Вишух и пригодится! – Шершень так хлопнул нищего по плечу, что тот покачнулся на скамье, а попугай от неожиданности пронзительно заорал. – Мы ему расскажем, кого ждать. Компания приметная. Не ошибется.

– А потом? – озадаченно спросил Недомерок. – Вот Фолиант толкует: мол, потасовку устраивать нельзя, силой его от дружков не утащишь. Надо измыслить хитрость.

– Так пускай твой Фолиант сам и… – начал было атаман, который не любил, когда его учили. Но Лейтиса перебила главаря:

– Я тоже кое-что узнала, вдруг да пригодится… Совсем недавно перехватила слугу, который шел с поручением от Лауруша. Его кличка Вертлявый, парнишки-то… Я налетела на него, да так, что ему показалось, будто он сам меня толкнул. Упала, плачу: мол, ногу подвернула…

Все заулыбались, узнав излюбленный прием уличных воровок.

– Дотащил Вертлявый меня, бедняжку, до трактира, чтоб я могла подкрепить силы вином. Я и его вином угостила. И так мы сдружились, что он махнул рукой на хозяйское поручение. Отбрешусь, говорит, будто меня стражники загребли, они сейчас много кого на улице хватают…

– И впрямь хватают, – кивнул Рябой.

– Разговорила я дурня. Хорошо так разговорила: журчал, как ручеек. Я ахала: какой, мол, он счастливый, что у самого Лауруша служит! Ну и пошел Вертлявый сплетничать…

– Короче! – вмешался атаман. – Говори, что узнала.

– Шенги и Лауруш тоже ввязались в драку в порту. Когда притащились домой, Шенги узнал, что его цыплята не вернулись из-за Грани, и начал сам изводиться и других изводить. Рвался их искать, но Лауруш отговорил. Мало ли, дескать, что их задержало, а если ты уйдешь на поиски, то испытание можешь считать проваленным… Тут я начала охать: мол, бедные детки! А может, говорю, они перед закрытием ворот вернулись в город, но не стали бродить по улицам: опасно же, караулы шастают! Может, говорю, заночевали у друзей или знакомых. Есть же у них хоть кто-то в Аргосмире!

– Ну? – подался вперед атаман, сообразив, куда клонит Лейтиса.

– Вертлявый сказал, что у ребятишек никого в городе нет. Только у одного парня, Дайру, имеются знакомые, но такие, что ему и даром не нужны.

– Ну? – еще нетерпеливее повторил Шершень.

– Дайру – невольник издагмирского торговца, которого зовут Бавидаг. Хозяин послал с мальчишкой в столицу письмо и какие-то устные поручения для своего компаньона по имени Тагимай. Парнишка все уже передал – и зачем ему туда еще ходить?

– Тагимай Большой Подарок с Ясеневой улицы? – вскинулся Рябой. – Знаю такого. Когда его жена была беременна и для постели негожа, я ему тайком девок водил.

– Даже так? – переспросил атаман. – Ну, тогда я знаю, как без драки увести нашего паренька от дружеской компании…

13

– О, нэни саи! И с этим сумасшедшим я хожу за Грань? Да знай я заранее, что задумала твоя умная голова, на последние деньги купила бы для тебя цепь!

Только теперь, очутившись в Подгорном Мире, Нитха позволила себе отвести душу.

Там, на Вайаниди, в гроте, когда Нургидан похвалялся своими похождениями и размахивал бронзовым футляром с добытой картой, Нитха молчала. Она сидела у входа в грот и тревожно глядела на крутой склон горы, на мелькание факельных огней. Ветер доносил оттуда возбужденные голоса и собачий лай. Погоня! Надо уходить скорее! О чем они думают, эти глупые, болтливые мальчишки?! Даже подводный переход не казался ей в те мгновения страшным…

А теперь, оказавшись под низким серым небом, Нитха ощутила себя в безопасности. Страшный Подгорный Мир, об ужасах которого ходили жуткие рассказы, стал за три года для девушки почти родным. А жуткие рассказы она и сама умела сплетать, мешая правду с выдумкой.

И теперь, расслабившись среди сквозного легкого леса, она яростно набросилась на Нургидана:

– По дворцу он носится! С маяка он прыгает! Ты соображаешь, сколько раз ты мог свернуть себе шею?!

– Но ведь не свернул! – Гнев напарницы явно развлекал Нургидана.

– Мартышка, уймись! – вмешался Дайру. – Нургидан все сделал правильно.

– Правильно?! Ах, траста гэрр! Такой идиотский план…

– А ты суди по результатам. У него все получилось. Он остался жив и вернулся к нам с ценным трофеем. А что пуговичника не достал, так его и вовсе во дворце не было.

– Точно! – приосанился Нургидан.

– Что пуговичника нет во дворце – это выяснил ты! – возмущенно уточнила Нитха. – Причем ни от кого при этом не удирал и ниоткуда не прыгал! А у него если что-то и получилось, то на чистом везении!

– Ну и что? Умный человек тем и отличается от дурака, что знает, до какого предела можно рассчитывать на удачу, а до какого – на самого себя. Нургидан, как видишь, этот предел угадал очень точно.

– Но там же весь остров на ноги подняли, Морского Старца криками разбудили! Еще бы! Покушение на царственную особу!

– Ой, не преувеличивай! Не покушение, а укушение.

Нургидан лучился самодовольством, но вредная девчонка не желала сдаваться:

– С трофеем он, видите ли, вернулся! А толку?.. Ну, король обрадуется, а нам с этого какая польза?

– Это наша последняя надежда, – хмуро объяснил Дайру. – Может быть, король замолвит за нас слово перед Лаурушем. Чтобы нам дали вторую попытку.

Нитха озадаченно притихла.

– Ну, может, и впрямь так, – согласилась она. – Может, выйдет, как говорят у нас в Наррабане: промахнулась стрела по утке, да в лебедя попала!

Нитхе тоже нужен был хоть лучик надежды.

– Ты лучше складки проверь, – перехватил Нургидан нить разговора.

– Проверила уже! Складка широкая, даже границ не чувствую. Спустимся к озеру, там еще послушаю.

– Озеро? – повел бровью Нургидан. – А, верно. Заодно выспимся и порыбачим. Места здесь спокойные…

Он не вспомнил свою последнюю фразу, когда через очень короткое время им пришлось превратиться в дичь и бегом крутиться меж редкими гладкими стволами, уходя от стаи змеепсов.

* * *

– Отходят к озеру! – выкрикнул Майчели. Ярость, звенящая в голосе, не вязалась с каменным спокойствием красивого лица. – Знают, что змеепсы не любят воды!

– Разве? – на бегу спросила Щука.

– Могут поваляться на мелководье у берега, но чтоб хоть чуточку глубже… – Майчели замолчал, чтобы сберечь дыхание.

Урр коротко и хищно рыкнул. Он обогнал спутников и время от времени оглядывался: мол, что же вы?..

Все трое пытались угнаться за шустрой чешуйчатой сворой. Горлан над их головами перелетал с ветки на ветку, хриплыми воплями выражая свое недоумение. Мол, из-за чего такая суматоха?

Деревья расступились, впереди заблестела вода.

– Опоздали! – выдохнул Майчели.

– Такое мелкое озеро? – удивилась Щука, глядя, как трое Охотников вброд идут к небольшому островку, усыпанному крупными валунами.

– Глубокое, – ответил Майчели. – Но там узкая подводная отмель.

Змеепсы остановились у кромки воды. Они прыгали, извивались, вставали передними лапами друг другу на спины, но не входили в воду.

А ненавистные гильдейские гаденыши были уже на островке. Их девка подобрала длинную корягу, прикидывает ее по руке. Тот, что в ошейнике, зачем-то поспешно собирает пучки водорослей, высохших на берегу. А паршивец, который дрался с Майчели на болотах, повернулся к преследователям, заухмылялся, отсалютовал мечом. Дескать, я здесь и рад побеседовать!

– У них один меч на троих! – удивилась Щука, почесывая под крылом горлана, которого только что с трудом приманила к себе на плечо.

Майчели больше интересовало другое: Урр топчется на берегу в компании змеепсов и, как они, не решается ступить на мелководье. Да, верно: бедняга тоже боится воды.

А вот Щука пойдет за ним куда угодно. Как разгорелись глаза! Сияет, будто впереди не драка, а ночь любви!

Эта несвоевременная мысль потащила за собой другие, столь же несвоевременные: о том, как славно они, все трое, провели время, ожидая возвращения гильдейских выкормышей в Подгорный Мир. Он, Майчели, успел забыть, что такое женщина, которую не нужно насиловать…

Пролаза легко выбросил этот вздор из головы и сказал серьезно и деловито:

– Они опасны и с одним мечом на троих. Вон тот, темноволосый, у них самый сильный боец. Я займу его дракой, а ты швырни ему в лицо горлана. Да поближе подойди, чтоб не успел увернуться. А потом займись девчонкой.

– Охотно! – просияла женщина. – Мы с этой дрянью уже встречались, я ей все припомню…

– Поторопись. Нам еще загнать в воду этих трусов…

* * *

С островка Нургидан загоревшимся взором наблюдал за тем, как пролаза с длинной шеей (явно главарь шайки) раздает змеепсам увесистые пинки, а те прижимаются к земле, шипят и наотрез отказываются идти в озеро.

– Отлично! – воскликнул юноша. – Свора в игре не участвует. – Он обернулся. – Принцесса, ты рада встрече со старыми знакомыми?

– Там больше старых знакомых, чем ты думаешь, – напряженно отозвалась Нитха. – Вон та баба – королева нищих из Гиблой Балки. Это она приказала меня украсть.

– Да ну? Вот и славно. Заодно объясним даме, что она некрасиво себя ведет.

– У нее наверняка нож.

– Вот пусть она на него и радуется, на этот нож… Эй, белобрысый, ты чего там возишься?

– Хочу развести огонь, – отозвался Дайру. – Того здоровяка с дубиной так просто не остановишь. Да и остальных лучше встретить не палкой, а факелом.

– Его зовут Урр, а главаря – Майчели, – припомнила Нитха слова синеглазой хозяюшки Подгорного Мира.

– Урр так Урр, – согласился Нургидан без особого интереса. И тут же встрепенулся: – О, глядите! Он тоже в воду не идет!

Майчели действительно осыпал своего напарника ударами. С таким же успехом он мог бы отбивать кулаки о любой из прибрежных валунов.

Но не успели друзья-Охотники порадоваться тому, что самый опасный враг не будет атаковать островок, как в дело вмешалась Щука.

Она погладила начавшего нервничать горлана на своем плече. Затем обеими руками взяла левую руку Урра (в правой была дубина). Провела его ладонью по своему лицу, опустила ее себе на грудь. Потерлась грудью о его ладонь, как кошка о хозяйскую руку, а затем двинула его лапищу ниже – по животу на бедро.

Урр опешил. Непривычный к подобным играм, он не сразу понял, чего от него хотят. А когда понял – довольно заурчал. Судя по ухмыляющейся роже, он готов был взять свою самку прямо здесь, у всех на глазах.

Но хитрая Щука, ласково улыбаясь, отступила в воду и потянула двуногое чудовище за собой.

И пошел ведь! Пошел, как телок на веревочке! Правда, осторожно и неохотно, однако ступил в воду… сделал шаг по мелководью… еще… еще…

Щука одобрительно засмеялась и вместе с главарем поспешила к острову. А могучий полузверь шел осторожно, проверяя дубиной каждый шаг.

* * *

– Нет, что с нашим братом бабы делают! – покрутил головой Нургидан, наблюдая за представлением, которое устроила на берегу королева нищих.

В другое время Нитха обязательно напомнила бы приятелю, что это именно ради него, смазливого зеленоглазого юнца, издагмирские девицы не то что в озеро – на крепостную стену бы полезли. Так что не ему бы рассуждать о том, что с их братом бабы делают. Даже если этот урод-пролаза действительно приходится ему родней…

Но сейчас, глядя на бредущих через озеро врагов, она лишь зябко передернула плечами и обернулась к Дайру:

– Долго ты там?

– Не загораются… – сквозь зубы прошипел парень, выбивая искру за искрой на сухую бороду водорослей.

Им приходилось ждать нападения лишь с одной стороны. По пути на Вайаниди они купались в озере и знали: со всех сторон – глубина. Только в одном месте, словно подводный мост, тянулась узкая отмель, упираясь в низенький песчаный обрыв – человеку этак по пояс.

Первыми к обрыву подоспели Майчели и Щука – а там их уже ждали Нургидан с мечом и Нитха с увесистой корягой.

Щука помнила слова главаря: дождаться, когда темноволосый Охотник будет занят поединком, и швырнуть ему в физиономию горлана. Так бы она и сделала, но на подходе к острову оступилась на подводной тропе, вскрикнула, взмахнула руками, удерживая равновесие. Горлан понял это как приказ: «В бой!» Захлопал крыльями, взмыл с плеча хозяйки, набрал высоту и ринулся на того, кто первым попался на глаза. На Нургидана.

Охотник вскинул меч, готовясь разрубить снижающуюся тварь. Однако горлан был смел, но не глуп. Он увильнул от удара и поднялся ввысь, чтобы повторить попытку.

Эти несколько мгновений, когда Нургидан отвлекся на крылатого врага, позволили пролазе взобраться на низенький обрыв. Еще вставая, еще разгибаясь, он устремил клинок в живот Нургидану.

Мало кто сумел бы увернуться от такого удара. Нургидан – сумел. Сталь лязгнула о сталь. А с неба уже падали хлопающие крылья, целился в голову клюв, усаженный острыми зубами, а Майчели продолжал атаковать, и…

И тут сзади вынырнула Нитха со своей корягой, со всего маха врезала по снижающемуся горлану.

Тварь забила одним крылом, пытаясь удержаться от падения, вцепилась когтями в куртку Нургидана. Тот, отражая удар Майчели, резко, всем телом, дернулся, стряхивая с себя горлана. Когти пропахали куртку, тварь шмякнулась на песок, затрепыхалась, крича от боли. Рядом с горланом упал кожаный мешочек, случайно сорванный им с пояса.

Нургидан не заметил потери: он азартно, с увлечением дрался с достойным противником, быстрым и невероятно гибким.

За спиной у Нургидана возникла растрепанная, раскрасневшаяся, обезумевшая от ярости женщина. Сверкнуло лезвие ножа…

Но тут Нитха ударила королеву нищих по руке корягой, выбив нож.

Щука развернулась, перехватила другой конец коряги, рванула на себя так, что Нитха не удержалась и упала. Но «оружие» свое не выпустила.

Тем временем под рукой Дайру затлелись от искр сухие водоросли. Раздувать их было некогда: над маленьким песчаным обрывом возвысился, словно осадная башня, Урр.

Поминая про себя Хозяйку Зла и всю ее свиту, Дайру подхватил заранее приготовленной веткой-рогатиной маленькую «копну» и в несколько шагов очутился у обрыва. Дымящиеся, с багровыми огоньками водоросли посыпались на башку звероподобному пролазе.

Но результат был не тот, которого ждал Охотник. От неожиданности Урр оцепенел, а затем гневно вопросил:

– Ву-у?

Дайру попятился, не сводя взгляда с врага. Сорвал с себя пояс, привычно взмахнул им. Оружие слабовато против этого двуногого кабана, но другого нет и на помощь прийти некому.

А могучий пролаза взобрался на берег. Стоя на четвереньках, огляделся, довольно рыкнул, собрался встать на ноги… и вдруг заметил рядом с бьющимся горланом кожаный мешочек.

Любопытство ненадолго вытеснило злобу. Грубая лапища подобрала мешочек, рывком распустила тесемку, вытряхнула содержимое – широкий увядший лист, испачканный в слизи ползуна, и две-три уцелевшие чешуйки.

Самый ненавистный на свете запах обжег ноздри Урра.

Вой ужаса пронесся над озером. Пролаза кувыркнулся в воду, забарахтался на мелководье, вскочил и кинулся прочь, потеряв дубину и забыв свой страх перед водой.

Майчели сразу понял, что произошло. И сообразил также, что на острове их осталось двое – против троих противников.

– Уходим! – закричал он Щуке и первым бросился наутек.

Щука, по-мужски сильная, как раз повалила Нитху наземь, села на нее верхом и вцепилась в горло, чтобы задушить. Но команду главаря услышала сразу – и ей не захотелось остаться одной среди врагов. Бросив потрепанную девчушку, она кинулась за вожаком.

Пробегая мимо орущего от боли горлана, она быстро нагнулась, подхватила свое сокровище, привычно придержав голову, чтобы не получить удар клювом.

Охотники не преследовали беглецов. Нургидан помог подняться изрядно потрепанной Нитхе. Дайру вновь принялся собирать водоросли, надеясь, что теперь уж ему не помешают развести костер.

* * *

– Думаешь, крыло заживет?

– Если он не сдерет повязку. – Майчели закончил приматывать к сломанному крылу горлана две крепкие прямые палочки. (Женщина для этого отодрала длинную полоску от своего подола.)

Горлан от боли уже обессилел так, что не мог ни сопротивляться, ни орать, только беспомощно разевал клюв.

– Положи его вон туда, в дупло, – сказал Майчели, закончив перевязку. – А то змеепсы его сожрут. – Он оглянулся на осажденный остров. – Погляди-ка, дым! Костер запалили.

– Урр не скоро в себя придет.

– Не скоро. Да и потом его на остров вряд ли загонишь.

– Жаль, что змеепсы не пошли в воду!

– Змеепсы… – Пролаза оглянулся на блаженно отдыхающую стаю. Пригляделся к ней повнимательнее.

Почти сплошь суки – рослые, мускулистые, с вытянутыми, как у волков, челюстями. Обычно на стаю приходится с десяток мелких плоскомордых самцов. Но битва возле скалы, на которой засели осажденные пролазы, дорого обошлась стае. Из кобелей остался лишь один, и самки сгрудились вокруг, оберегая его от любой опасности. Он был последней надеждой, он мог в следующий брачный сезон дать сукам потомство. Без него стая рассыплется на жалких одиночек, бесплодных и обреченных на гибель.

Шагая меж развалившихся на берегу тварей, Майчели нашел дремлющего кобелька. Подхватил за средние пары лап, вскинул змеепса себе на плечи, как пастухи переносят ягнят.

Стая встрепенулась, запрыгала вокруг пролазы, который, не обращая внимания на встревоженных хищников, шагнул на мелководье.

Самки заметались по берегу. Затем одна, посмелее, шагнула в воду, за нею другая, третья. И вот уже чешуйчатый поток заструился через озеро. Суки были охвачены страхом, но не за себя, о себе они уже не помнили.

Щука, которая успела пристроить перевязанного горлана в дупле дерева, поспешила вслед за стаей. Она шла среди гибких тел, ее чуть не сбивали с ног чешуйчатые бока. Женщина не думала о том, что она безоружна, что нож остался на островке. Охваченная тем же чувством, что и стая, она шла за своим самцом.

* * *

Схватка на острове вспыхнула с новой силой.

Охотники отступили к другому берегу островка – туда, где среди высоких валунов легче было отражать атаку своры змеепсов.

Нургидан отшвырнул безоружную Нитху себе за спину и стальным вихрем оградил от врагов себя и напарницу.

Нитха из-за плеча Нургидана швыряла в стаю камнями.

Дайру разметал вокруг себя кольцо пылающих водорослей. А тварей, что перемахивали через огонь, встречал хлесткими ударами ремня, тяжелой пряжкой по черепу. Левую руку он обмотал плащом и отбивал ею прыжки змеепсов, целящихся в грудь и в горло. Даже в азарте боя он удивился тому, что ни одна тварь не прокусила коричневое сукно. Змеепсы, цапнувшие плащ, срывались с визгом, словно с размаху ударили зубами по камню.

Первая атака захлебнулась, но и отступать хищники не собирались: держали врага в напряжении, изматывали силы…

Майчели сам не лез в драку и Щуку удержал. Оба наблюдали за боем со стороны и вслух прикидывали: сколько еще продержатся гильдейские молокососы?

А те и сами понимали, что обречены. Спрыгнуть в воду и вплавь добраться до берега озера? Но стая по мелководью уйдет с острова и берегом легко догонит беглецов. Нет уж, здесь хотя бы камни прикрывают спину!

Охотники дрались, сдерживая отчаяние… до того мгновения, когда вода в двух шагах от них на миг поднялась темным бугром – и отхлынула от острого гребня, трехглазой круглой головы с оскаленной пастью, чешуйчатого темного тела в сине-зеленых разводах.

– Держись, почтеннейшая публика! – пронеслось над островом.

Ящер Циркач вскарабкался на берег и с ходу ворвался в бой. Лапами и клыками вцепился в мощную чешуйчатую самку, вскинул на воздух, перекусил хребет, отшвырнул, цапнул следующую, одновременно сбив ударом хвоста прыжок третьей твари, нацелившейся на Нитху.

Позади на берег вылез маленький черный ящерок. Азартно метнулся к дерущимся, прыгнул на спину одному из змеепсов, вонзил клычишки ему в шею. Тварь покатилась по земле, пытаясь сбросить «наездника», но ящерок стиснул челюсти и не разжимал их, пока враг не затих.

– Неужели отобьются? – тревожно спросила Щука у Майчели. Оба держались за спинами дерущихся.

– Нет, – уверенно сказал главарь. – Не знаю, откуда явилось это чудище, но против змеепсов оно не выстоит. Стая измотает его, а потом мы легко… о, оглянись-ка! Урр возвращается!

И в самом деле, звероподобный пролаза топал по мелководью. Лицо его было еще багровым, глаза слезились, но из горла рвалось боевое рычание, а лапищи сжимали увесистый камень – вместо потерянной дубины.

– Вот и все, – со спокойным удовлетворением сказал Майчели. – Урр задавит ящера, мы с тобой – девчонку и белобрысого. А стая порвет в клочки того шустрого, у которого меч…

– Уже! – азартно воскликнула Щука.

Нургидан под натиском врагов шагнул назад, споткнулся о метнувшегося ему под ноги змеепса. Тут же на него прыгнули три твари, повалили, опрокинули…

Нитха пыталась растащить хищников, била их ножом, но волнение делало удары неточными, лезвие скользило по чешуе.

И в этот миг с дальнего берега озера донесся звонкий девичий голос:

– Дайру! Я здесь! Иди сюда!

И ударил ледяной, пронзительный ветер.

Дайру только что пробился на помощь другу и успел тяжелой пряжкой разнести голову твари, вцепившейся в плечо Нургидана. Но тут он услышал зов, обернулся…

Сердце на миг остановилось, а потом забарабанило гулко и неистово, воздух комом встал в горле.

Там, за широкой полосой черной воды, стояла на коленях тоненькая девушка с переброшенной на грудь русой косой. Она протягивала обе руки к острову. И там, куда указывали ее ладони, тянулся легкий дощатый мостик – от мокрого прибрежного песка в двух шагах от девушки и до серых валунов острова.

– Сюда! Скорее!

Надежда придала силы Дайру и Нитхе. Расшвыряв змеепсов, они помогли подняться Нургидану, чья куртка была разорвана, а рубаха алела от кровавых пятен.

– Я прикрою! – крикнул Циркач, который сразу понял, что происходит.

Он встал у мостика, готовый драться с теми, кто погонится за его друзьями. Ящерок рядом с ним поднялся на задние лапы: всех порву!

Помогая Нургидану идти, Охотники с боем отступили на мост. Ледяной ветер хлестал разгоряченные лица.

Опустив глаза, Дайру заметил, что доски мостика не были ни сколочены, ни связаны друг с другом. Они пружинили под ногами, но каждая лежала на воздухе, словно на прозрачном настиле, это было видно сквозь щели. И доски эти были покрыты хрустким слоем инея.

Оставляя на инее темные следы, Охотники перебежали мост.

Ни один змеепес не пробился за ними следом: Циркач яростно и грозно держал оборону. А едва трое Охотников шагнули на берег, Вианни устало уронила руки. Мост тут же рухнул, доски посыпались в озеро – но ни одна не долетела до черной воды, все истаяли, исчезли в падении.

Холодный ветер ударил в последний раз – и сгинул.

Ящер и его ученик тут же нырнули в воду – им-то мост был ни к чему!

Щука закричала:

– Ну, что же мы… догонять надо! По берегу далеко не уйдут!

– Теперь вот именно уйдут, – сказал Майчели так спокойно и неспешно, что возбуждение женщины разом сменилось горькой безнадежностью. – Теперь они уйдут как хотят, потому что с ними Вианни.

За их спинами раздался недоуменный рык. Щука обернулась.

Урр огорченно уронил наземь свой камень. Он так спешил – а враг исчез!

Стая успокоилась. Уцелевшие твари пировали над трупами павших в бою товарок, предварительно потыкав носами в своего единственного самца и убедившись, что он уцелел.

Майчели не обратил внимания ни на возмущенного Урра, ни на чавкающую стаю. Пролаза не сводил глаз с долговязого белобрысого подростка, отделенного от него черной озерной гладью. Гильдейский крысенок подхватил на руки девушку с русой косой. Та обняла его за шею, прильнула к плечу.

Из воды вынырнули оба ящера. Смуглая девчонка и темноволосый гаденыш уцепились за локти своего дружка. Свободной рукой наррабанка поймала переднюю лапку мелкого ящерка, а старший ящер положил лапу на плечо парня с мечом.

Вся эта компания сделала один-единственный шаг – и исчезла.

– Мы же там недавно проходили, – удивилась Щука. – Неужели так быстро сдвинулась складка?

– Это Вианни, – серьезно объяснил главарь. – Ей нет дела до того, как лежат складки. Она идет туда, куда считает нужным, а Подгорному Миру приходится подстраиваться под ее прихоти.

* * *

– Я не хотела вести вас сразу к Воротам. Думала сначала завернуть ненадолго на Радужные луга.

– На Радужные луга? Зачем?

– Там красиво. Очень. Такая шелковистая трава – серебристая, голубая, фиолетовая. И оранжевые цветы. Я была там тысячу раз. А вместе с тобою – ни разу. Это грустно, правда?

В голосе девушки не было грусти. Не грустили и огромные фиалковые глаза. Конечно, скоро Вианни придется расстаться с Дайру, но сейчас-то они рядом!

– Но на Радужных лугах не растет заморочник, а твой друг ранен. Вот я и поспешила сюда.

Дайру скосил глаза на Нургидана. Напарник без рубахи сидел на поваленном дереве. Нитха осматривала его раны. В основном царапины, хотя и глубокие, да еще два укуса – на груди и на предплечье. Тот, что на груди, выглядел скверно. Но заморочник поможет. Сильная это штука, если приложить листья сразу, на свежие раны.

– Пошли к ручью, – сказала Нитха. – Промою это безобразие и облеплю тебя зеленью, чтоб на погребальный костер лег красавчиком.

– Чего это я куда-то пойду? – закапризничал раненый. – У тебя фляга есть, вот и принеси воды.

Нитха аккуратно, но крепко наступила на ногу герою-страдальцу и медовым голосом пропела:

– А проточною водою полезнее будет…

Нургидан сообразил, почему его утаскивают отсюда. Обернулся, глянул на Вианни. Девушка сидела в густой траве, склонившись над лежащим рядом Дайру, и глядела ему в лицо с такой радостной нежностью, что у Нургидана, который в одном только Издагмире оставил дюжину подружек, сердце защемило от зависти.

– Ладно, – сказал он, вставая. – Там, в ручье, Циркач с малышом плещутся. Поболтаем о том, как он жил без нас. Заодно расспросим: может, где-нибудь ему попадались заросли пуговичника?

– Не думаю, – возразила Нитха. – Уж если Вианни не знает о таких зарослях…

Голоса, удаляясь, стихли за кустами. Вианни проводила их глазами и тут же вновь обернулась к своему прекрасному герою. Она не понимала, почему Дайру отказывается целоваться, когда рядом кто-то есть. Разве им мешают? Но Дайру – самый умный на свете, и если что-то делает, то это правильно…

Дайру с досадой выплюнул стебелек, который до этого грыз, и уселся. Нет, все это надо немедленно прекратить! Девчушка почти его ровесница, а ведет себя, как семилетняя кроха! О чем думает мать, почему не поговорила с дочерью, не остерегла? По эту сторону Грани тоже можно нарваться на подлеца, все равно, гильдейского или пролазу! Это опасно, девочку надо предупредить. Надо рассказать ей, чего мужчины хотят от женщин. А заодно объяснить, что с ним, Дайру, она вряд ли увидится еще раз…

Вианни потянулась к нему, ласково потерлась носиком о его щеку. Подняла тонкую ручку, коснулась оттопыренного побагровевшего уха парня.

Благородные намерения Дайру как-то разом потускнели, мысли смешались.

«Я ее поцелую напоследок… раз ей нравится. А потом… про подлецов… и что мужчины хотят от женщин…»

Губы прильнули к губам – и парень забыл вообще обо всем. Одна рука еще гладила нежно и жадно русую косу, но другая уже тянула вверх рубаху девушки, заправленную за пояс. Широкие ладони его нырнули под расшитую шелком ткань, сомкнулись на девичьей спине, двинулись вверх по нежной цепочке позвонков. От щекотки Вианни повела лопатками и, на миг оторвавшись от губ Дайру, засмеялась негромко и переливчато.

Этот смех окончательно отнял у парня разум. Он вновь нашел губами ее губы и, прижимая девушку к себе, осторожно и бережно опустил ее в траву. Счастливо охнул, ощутив под своей грудью маленькие острые грудки. Обнял, прижал всем телом к земле, как будто любимая вырывалась…

Но Вианни не вырывалась. Она не понимала, что затеял ее герой, однако новая игра ей понравилась. Девушка радостно отвечала поцелуями на поцелуи, не мешала странным, непривычным ласкам – и дернулась, вскрикнула, лишь почувствовав боль. Но Дайру принял ее крик из уст в уста, а потом поцелуями осушил слезы на огромных фиолетовых глазах, горячим шепотом уверяя, что все, все уже, больше не будет больно, будет только хорошо…

Веселая легкость уже сменилась в душе девушки жарким смятением. Но она не сопротивлялась. Что бы ни делал Дайру, он имел на это право. Вианни подчинилась его ласковой власти, позволила горячив волнам, зародившимся внизу живота, затопить себя всю и лишь тыкалась наугад губами в теплую ямку над его ключицей.

И когда Дайру замер, ничего не соображающий и до самого донышка души полный немыслимым счастьем, ему уже не надо было объяснять Вианни, чего все мужчины хотят от женщин…

* * *

– Вот, возьми! – Вианни протянула любимому небольшой бархатный мешочек, затянутый серебряной тесьмой. – Это тебе, на память.

– Что это? – Дайру задержал ее руку в своей.

В стороне Нургидан и Нитха вели прощальную беседу с ящером Циркачом. В сторону влюбленных они старались не глядеть.

Дайру не оценил деликатности друзей, попросту ее не заметил. Он ничего не видел и не слышал, кроме Вианни.

Она выглядела, как всегда, чистенькой и аккуратной: рубашка заправлена за красиво завязанный пояс, курточка наброшена на узкие плечи. Но Дайру, неотрывно глядевший на любимую, видел ее такой, какой она лежала на его плаще. (Когда он догадался постелить ей плащ? И не вспомнить… Можно подумать, сам расстелился!)

На коричневом сукне плаща ее кожа казалась немыслимо белой, молочного цвета – кроме маленького русого треугольника, очень нежного и мягкого. Оно словно светилось, это тело. Разрумянившаяся щечка, словно к подушке, прильнула к меховой опушке капюшона, а смявшаяся зеленая заплатка рядом с личиком Вианни почему-то выглядела ужасно нахальной, словно подмигивающий глаз. А сама Вианни была чистой и легкой. Хотелось поднять ее на ладонях и поднести к лицу, как цветок…

И еще Дайру вспомнил, как, смочив водой из фляги кусочек перевязочного холста, он осторожно смывал кровь с ее нежной кожи. И ласково объяснял, что тут нет ничего страшного, это бывает со всеми девушками, когда они превращаются в женщин…

Подлец, мерзавец, к чему он посмел потянуться?!

Эта мысль была искренней и в то же время лживой. Так уж сплелось все сейчас в его душе: и стыд, и гордость, и страх перед гневом ее отца, и острое, до боли, счастье. И царящая над всем этим безумием уверенность, что, если бы можно было повернуть время вспять и вернуться на ту поляну с высокой травой, он вновь поступил бы точно так же.

А Вианни изменилась! Да, изменилась! Взглядом, статью, манерой держаться. Не веселая девчонка, тянущаяся за поцелуем героя, – юная женщина, которая знает, что она желанна.

– Что это, любимая? – Дайру погладил мешочек.

– Головная повязка. Я ее расшила перламутровыми раковинками и перышками шестикрылого зимородка. Служанки говорили, что в деревнях невеста должна своими руками сделать подарок жениху. Я ведь твоя невеста, верно?

Еще вчера это заявление вогнало бы Дайру в панику. Но сейчас он лишь расправил плечи и твердо ответил:

– Конечно.

Но про себя он все же подумал: «Вот твой папа обрадуется…»

– Эй, жених, нам пора! – окликнул напарника Нургидан.

Вианни не плакала, не цеплялась за любимого, не умоляла его остаться. Но когда трое Охотников, взявшись за руки, готовы были ступить за Грань, окликнула негромко:

– Дайру!

Он оглянулся.

Вианни сказала непривычно серьезным, взрослым голосом:

– Все в моей жизни – для тебя. И я тоже – для тебя. Иди, я буду тебя ждать.

Шагая в зыбкое марево Ворот, Дайру думал: да, он вернется. Даже без гильдейского браслета. Пусть Подгорный Мир коверкает его как угодно. Он разыщет Вианни и будет рядом с нею до конца своей жизни.

Но даже в этот торжественный миг голос трезвого рассудка добавил ехидно:

«Угу. До близкого конца своей короткой жизни. До первой встречи с ее отцом!»

14

Город Аргосмир просыпался…

Нет! Неверно! Город и не спал этой тревожной, тяжелой ночью.

Не спали те, кто мог запереть двери и ставни своих домов на все засовы и замки. Они прислушивались к окрикам стражи и лязгам оружия на улице и молили Безликих о защите.

Не спали те, у кого не было домов с прочными дверьми и ставнями. Этой ночью не отоспишься за пустыми бочками на рынке или в бурьяне меж заборами. И не откупишься медяком, если тебя разбудит стражник.

Не спали обитатели Бродяжьих Чертогов – их владения прочесывали патрули «крысоловов».

Не спали жалкие отщепенцы, что ютились в Гиблой Балке. Они не так уж опасались стражи, но после исчезновения своей королевы в ужасе ждали кары Жабьего Рыла.

И уж конечно, не спали стражники. За эти двое суток они забыли, что такое отдых.

Но здесь у Восточных ворот города, рассветные лучи озаряли картину мирную и привычную. Ворота, как всегда, отворились, пропуская ранних гостей: крестьян с возом сена да нескольких прохожих. Все было как обычно, разве что стража внимательнее ворошила сено да пристальнее оглядывала прохожих. Да еще всполошились, загорланили нищие у ворот: обнаружили, что к ним прибился чужак.

Скрюченный горбун с птицей на плече знал порядки нищей братии: безропотно дал оттеснить себя за спины остальных, да еще и согласился отдать «здешним» половину того, что ему, паче чаяния, подадут. Со своего места он видел ворота и дорогу, это было для него главным.

Так он сидел, пока не заметил вдали на дороге путников: двоих юношей и девушку. Тут он встрепенулся, поднялся на ноги и, никем не замеченный, тихо удалился.

* * *

– Стоит оставить этот городишко без присмотра, как здесь уже неприятности! – сокрушался Нургидан. – Пираты на них напали! Такая драка – и без меня!

Еще по дороге, проходя мимо Фазаньих Лугов, молодые Охотники поболтали с пришедшими к ручью за водой слугами приезжих властителей и узнали, что в городе вчера творилось неладное. А сейчас, у ворот, дружелюбные и разговорчивые стражники рассказали о пиратском налете на Портовую бухту.

Дружелюбными и разговорчивыми стражники были оттого, что десятник предупредил их насчет учеников Шенги, которые могут через эти ворота вернуться в город, и велел препятствий не чинить. (За этим приказом стояли предусмотрительность и щедрость Лауруша и Шенги.)

По виду ребят нельзя было сказать, что позади у них тяжелая дорога. Когда они вышли из-за Грани, была полночь. Хватило времени, чтобы немного поспать, искупаться в ручье и привести в порядок одежду. Раны Нургидана начали затягиваться. Листья заморочника сняли боль, и юноша сбросил свои лохмотья и облачился в запасную рубаху (они на всякий случай взяли с собой одну на троих).

О своем провале напарники не разговаривали и вообще старались не думать. Все-таки у них была робкая надежда на заступничество короля. Лишь бы Лауруш дал им вторую попытку, а уж они расстараются – дракона из логова пинками выгонят, у Туманного Кота шерстинку выпросят, самого Хозяина в гости пригласят!..

Город выглядел вполне мирно: сюда не докатились ни бунт, ни вражеский налет. Лавки открыты, на улицах многолюдно, даже патрульных стражников не видно (как сказали охранники у ворот, самая суматоха сейчас в порту и на побережье).

Друзья свернули на Караванную улицу, где обычно останавливались на постоялых дворах приезжие из Наррабана. Нитха как будто вернулась домой: отовсюду слышна родная речь, прохожие сплошь смуглые и черноволосые, в цветастых нарядах.

Но тот, кто окликнул их, ничуть не походил на наррабанца: толстенький, прилично одетый человечек с лицом, побитым оспой. Он остановился, вглядываясь в идущую мимо троицу, и воскликнул радостно:

– Дайру!

Юноша остановился, удивленно обернулся к незнакомцу.

– Ты же Дайру, верно? – Толстячок лучился радостью. – Из города Издагмира, невольник почтенного Бавидага? Я не ошибся?

Дайру сдержанно поклонился.

– Не помнишь меня? Я тебя встречал у торговца Тагимая с Ясеневой улицы, я у него служу приказчиком.

Дайру не помнил этого человека, но на всякий случай еще раз коротко поклонился.

– Это какая ж удача, что я тебя встретил! – сиял толстячок. – Хозяин вчера посылал за тобой к Лаурушу, а там сказали, что ты ушел в Подгорный Мир… Срочно беги к Тагимаю, он в полдень уезжает по торговым делам – надолго, месяца на два. И приготовил письмо для твоего господина. Если б я тебя не встретил, пришлось бы для письма оказию искать.

Дайру вовсе не счел эту встречу удачей, но вслух этого не сказал. Поправил на плече лямку котомки и обернулся к друзьям:

– Постараюсь управиться побыстрее. Ступайте к Лаурушу, там и встретимся.

* * *

Шенги не усидел дома. Заявил Лаурушу, что хочет побродить по городу. Лауруш понимающе хмыкнул.

Совиная Лапа направился в сторону «Шумного веселья» – мимо этого постоялого двора должен был лечь путь его учеников. Даже если он их не встретит… ну, все-таки будет к ним поближе!

Охотник ругал себя за то, что поддался уговорам Лауруша, не пошел затемно к Восточным воротам – оттуда далеко видна дорога…

Впрочем, своих учеников он и так увидел и узнал издали, едва они показались из Голубиного переулка. Дернулся навстречу – и подкосились ноги. Двое? Почему?..

Ребята заметили учителя, Нитха махнула ему рукой. От сердца отлегло: случись беда, ребятишки не глядели бы так бодро. Только сейчас Шенги почувствовал во рту вкус крови: от волнения прокусил губу.

Подбежавшие ученики, заметив волнение Шенги, наперебой объяснили, что Дайру умчался по делам Бавидага, но скоро разделается с этой морокой.

Накатившее облегчение затопило Шенги целиком, поэтому известие о том, что ученики не сумели добыть пуговичник, он воспринял отстраненно, словно речь шла не о крахе надежд его самого и троих близких ему людей.

– Попробую поговорить с Лаурушем, – только и сказал он.

Гордый Нургидан рассказал о своих приключениях и тряхнул котомкой, в которой лежал бронзовый футляр с картой.

– А! – приободрился учитель. – Хоть какая-то надежда. Скорее пойдем к Лаурушу. Король Зарфест не допускает пред свои очи кого попало, но Глава Гильдии к нему всегда прорвется!

– Скорее бы Дайру подошел, – вздохнула вдруг Нитха. – Что-то у меня на сердце неспокойно…

* * *

Глубокий полутемный подвал, освещенный двумя глиняными светильниками. Стены из темного камня. Плетеные камышовые циновки на полу. Тут же, прямо на циновках, разбросаны пара подушек и два-три одеяла, стоит поднос с остатками еды и опрокинутым глиняным кувшином.

В этом неприятном месте живут? Кто? Воры, грабители? Но отсюда неблизко до Бродяжьих Чертогов, это мирная, благополучная часть города…

А, не важно это сейчас! Важнее другое: как отсюда смыться?

Орать, звать на помощь – может, кто-то услышит сквозь окно, позовет стражу?.. Глупо. Один раз пасть разинешь, второй не успеешь. Вон какие неприятные типы расселись на циновках – три мужика и баба с холодным злым взглядом. Такая уж точно не заступится…

Дайру сидел в углу, прислонившись к холодной стене, и почти не поднимал глаз на обитателей подземелья. Изображал, будто еще не оклемался от удара по голове. Голова и впрямь гудела (шишка останется нешуточная), но мысли были вполне связными. Ударили его аккуратно и умело. Не хотели убивать. Это радует.

Вообще вся затея подготовлена заранее. Рябая сволочь, заманившая его в этот переулок, не давала никому никакого знака. Просто схватил, гад, за руки – а в этот момент сзади кто-то ударил по голове…

Кто? Как раз перед этим они с рябым мерзавцем обогнали нищего. Приметный такой: горбатый, скрюченный, с попугаем на плече… Неужели калека его так угостил? А почему бы и нет, он же на посох опирался. Вот посохом, должно быть, и приласкал.

Стыдно, конечно: расслабился, перестал ждать в любой миг опасности: все-таки здесь уже не Подгорный Мир…

Ладно, сокрушаться – это тоже потом.

Из подвала два выхода. Окно достаточно большое, чтобы выбраться. Когда-то на нем была решетка, но проржавела и давно выломана, уцелел только кусок нижнего прута. Это бы ничего, протиснуться можно – так ведь не допрыгнешь! А хуже всего то, что и попрыгать не дадут…

Есть и дверь, но за нею неразборчиво бубнят какие-то голоса, а значит, кидаться туда нет смысла.

Руки не связали, не считают пленника опасным. А вот пояс сняли, швырнули в дальний угол… скверно, ах, как скверно! Эти негодяи встречались с ним на Вересковом острове. Видели, каким оружием он дерется.

Котомку распотрошили, как раз сейчас изучают ее содержимое. Единственное, что не отобрали, это плащ. Свернулся у ног, словно верная собака. И почему-то от этого легче. Глупости, конечно…

Приоткрылась дверь, вошел рябой «приказчик», нагнулся за подносом с остатками еды. Выходя уже, придерживая дверь ногой, обернулся и спросил:

– Мы еще нужны или как? Вроде сделали свое дело. Заплатил бы – и тропинки врозь.

– Ничего не врозь! – сурово возразил здоровяк, явно главарь шайки. – Сидите за дверью и ждите, еще будут поручения. Рады денежки-то задарма получать, бездельники!

– Сам дур-рак! – желчно ответил кто-то из-за двери.

Странный голос. Скрипучий, со странной интонацией. И главарь не рассердился, не прикрикнул на наглеца…

Дайру вспомнил нищего с попугаем на плече. Кажется, не зря он плохо думал о человеке.

Рябой вышел, дверь за ним закрылась. Четверо негодяев вновь склонились над рассыпанной по циновке добычей. Несмотря на опасную ситуацию, Дайру про себя ухмыльнулся: хорошо, что золотой пояс с драгоценными камнями, за который можно купить корабль, лежит в котомке Нитхи. Эта приятная компания даже не подозревает, какая добыча проплыла в двух шагах от них!

Тем временем женщина небрежно ворошила горстку растений (которые Дайру нарвал на ходу: как и все Подгорные Охотники, он не позволял себе возвращаться из-за Грани с пустыми руками).

– Это что за ши-ишки? – нараспев спросил смазливый светлобородый парень с маслеными глазами.

– Это не шишки, – после короткого молчания ответила женщина. – Это почки серебряного бурьяна. Их настаивают в кислом вине, получается хорошее противоядие. А это ростки соленой мяты. Их отвар укрепляет память… Эй, дурень, не трогай! – воскликнула она, заметив, что светлобородый потянулся к бархатному мешочку, подарку Вианни: – А если там мерцалочка? Или другая пакость?

Дайру от удивления едва не вышел из роли беспамятного чурбана. Откуда этой бабе знать… Выходит, она – пролаза?

Но тут ему пришлось изумиться еще больше.

– Вот это, со змейкой, пока не трогай, – предупредила женщина, указывая на колокольчик. – Орхидея не знает, что это такое.

– И Ураган не знает, – откликнулся главарь.

– И Фолиант не знает, – добавил долговязый лохматый парень.

Дайру чуть рот не разинул. В послушной памяти всплыла фраза из давно прочитанной книги «Природа складок»:

«Виновниками в превращении Подгорного Мира в клубок складок являются пятеро Ночных Магов, происходящих из Силурана, Грайана и Гурлиана. Прозвища этих преступников (отринувших свои истинные имена) следующие: Фолиант, Ураган, Орхидея, Немое Дитя и Вечная Ведьма…»

Конечно, Дайру знал, что шайка, вставшая им поперек дороги на Вересковом острове, действовала по указке призраков этих магов. Пять веков назад маги погибли (о чем нет причин сожалеть), а духи их остались на развалинах Кровавой крепости… Но ведь с этим покончено, призраки отправились в небытие! Так почему эти разбойничьи морды с ними советуются?

Видимо, потрясение все-таки отразилось на лице юноши, потому что женщина сказала:

– Гость-то наш очнулся.

Все взгляды сошлись на пленнике. Тот, поняв, что разоблачен, открыл глаза и огляделся с испуганным видом (который был не таким уж притворным).

Главарь сразу начал с сути дела:

– Догадываешься, парень, что нам от тебя нужно?

– Во время прошлой встречи, – осторожно подбирая слова, ответил Дайру, – вам от меня была нужна рукопись. Отрывок из летописи Санфира. Но она сгорела.

– Сгореть-то сгорела. Но мы так понимаем, что ты, паршивец, ее читал.

– Читал, – не стал отрицать Дайру. – Меня по этому отрывку отец учил грамоте. Мне тогда было года четыре, я не все понял, но потом перечел и знаю наизусть.

– Не прикидывайся идиотом. Мы говорим именно про эту рукопись. Ту самую, что твой учитель купил в издагмирской книжной лавке.

– А! – просиял Дайру. – Значит, я был прав! Там были тайные записи, верно? Ведь иначе ее не пытались бы украсть! Я же говорил: есть такие тайные чернила. Ими можно писать между строк, буквы будут невидимы. Но если потом обработать пергамент особым составом… Я же говорил учителю: надо потолковать с алхимиками! Учитель сказал, что это вздор… а я был прав, да?.. – Тут юноша погас, опустил плечи. – Хотя какая теперь разница… она же сгорела…

В подвале и без того было холодно, а тут и вовсе повеяло Вьюжным месяцем. Похитители не глядели друг на друга. Наконец женщина сухо уточнила:

– Ты утверждаешь, что не читал рукопись?

– На кой бы мне ее читать, – обиделся Дайру, – если я ее наизусть знаю?

– А Фолиант говорит, что мальчишка врет! – сообщил долговязый разбойник.

– Может, и врет, – протянула Лейтиса. – Надо бы построже его расспросить…

– Расспросим, – кивнул атаман и сочувственно обратился к пленнику. – Сынок, тебе лучше уж рассказать правду. Сразу, самому. Ты не представляешь себе, что можно сделать с человеком при помощи обычной свечки и ножа.

Эта фраза не обрушилась на Дайру внезапной грозой. Он ждал ее с того момента, как эти мерзавцы с ним заговорили. Вся предыдущая беседа была попыткой тянуть время, а заодно прощупать противников. Но глупо было ожидать, что ему поверят на слово. А хуже всего то, что после пытки, скажет он правду или нет, его убьют.

Убьют? Ха! Так он это и позволит!

Была у Дайру одна идея – лихая, ненадежная, почти самоубийственная. Но что ему было терять? Он не рвался выяснять, что можно сделать с человеком при помощи свечки и ножа.

Парень подался вперед и заговорил быстро и отчаянно, срываясь на крик:

– Правду, да? А вы про правду и не спрашиваете! Несете чушь про рукопись… ну, сгорела и сгорела, чего уж теперь!.. Думаете, не понимаю, за чем вы охотитесь сейчас? Ну, получили свое, поздравляю! Так сказали бы напрямик: «Дайру, покажи, как с этой колдовской штуковиной надо обращаться!» Думаете, я не понимаю, что это такое, когда любую твою беду словно водою уносит? Я хотел сам… для себя… эх, да что уж теперь! Не везет мне на магию. Видать, не по рылу мне она… – И замолчал – бледный, с отчаянием на лице.

Похитители ошеломленно переглянулись.

– У тебя есть волшебная вещь? – Атаман перевел взгляд с бархатного мешочка на колокольчик в виде змеиной головки. – Она избавляет от бед?

– А вы не знали? – ахнул Дайру, выпучив глаза и стараясь выглядеть как можно глупее. Затем «взял себя в руки» и принялся торговаться. – А вы отпустите меня, если покажу, как этой штукой пользоваться?

– Отпустить-то можно, – промурлыкала женщина. – Если дело того стоит… Эта вещь исполняет желания?

– Не совсем. Если пожелаешь гору золота… или там королем стать… это – нет. А вот если человек болен… или в тюрьму попал… или другое какое горе…

– Понятно, – с законным недоверием хмыкнул главарь. – А что ж ты в ошейнике ходишь, раз у тебя такая штука имеется?

– И где ты ее взя-ал? – встрял бородач.

– Взял ясно где. У Шенги. Учитель по сей день думает, что потерял ее в Подгорном Мире. А что не пользовался… Учитель говорит, что эта вещь за один раз уносит одну беду. А потом надо ждать, когда она снова силы наберет. Может – месяц, может – год. Вот я, дурак, и тянул. Думал, может, испытания пройду без всякого колдовства, тогда позвоню, чтоб от ошейника избавиться.

– «Позвоню»? – поймал главарь парнишку на обмолвке. – Значит, ты говоришь об этом колокольчике? Но у него нет язычка!

– Ничего, я объясню, как надо звонить… а вы меня отпустите?

– Отпустим, – с честным видом пообещал атаман. – Но ты понимаешь, что твои слова надо проверить? И что, пока идет проверка, к твоему горлу будет приставлен нож?

Дайру беспомощно вздохнул и кивнул.

– Беду унести, да? – спросила женщина негромко. – А сочтет ли волшебный колокольчик бедой, если в теле живут две души? Такая ли это беда?

Все призадумались, даже Дайру, который начал разбираться в положении дел.

– Беда, – сказал наконец атаман. – Настоящая беда. Вот мы с Ураганом вроде ладим, а все равно боюсь, что он во мне освоится, приживется – да меня же и вытеснит. Припомните, каково нам было, когда «соседи» нашими телами управляли!

Долговязый парень грязно выругался. Женщина побледнела.

– Ладно, – решился атаман. – Сейчас кто-нибудь постоит с ножом возле мальчишки, чтоб чего неправильно не брякнул. А я рискну попробовать…

– Ты? – перебил главаря долговязый парень. – А почему это ты? Мы с Фолиантом должны ждать, пока эта штука сил наберется. А может, Фолианту ждать надоест, он и решит забрать то тело, что поближе. Мое, стало быть…

– Ух, какой ты бываешь разговорчивый… – негромко, с угрозой отозвался вожак.

– Вообще-то я надеялась, что вы уступите первое место даме, – встряла их подруга.

Ответом были две руки, дружно вскинутые в непристойном жесте.

– А вы втроем попробуйте, – подсказал Дайру. Негромко подсказал, но его услышали.

– Думаешь, так можно? – усомнился главарь.

– Не думаю, а знаю, – нахально соврал ученик Подгорного Охотника. – Помню, шли мы сквозь Тройную Пещеру. Огонь проскочили, над горячей смолой на веревках перебрались, Золотой Гадючник на цыпочках прошли. Нитха спрашивает: «А что будем делать, если тролли перекрыли вход?» А Шенги отвечает: «Достанем колокольчик, возьмемся вчетвером за рукоятку – и прощай, наша общая беда!»

Некоторое время царило молчание. Наконец атаман тяжело сказал:

– Ты, гаденыш, понимать должен, что за обман отвечаешь жизнью.

– А я-то надеялся, что меня за вранье медовыми лепешками накормят! – огрызнулся Дайру.

Не обращая внимания на дерзость пленника, главарь приказал:

– Красавчик, возьми нож, встань рядом с мальчишкой.

– Почему я-а? – капризно пропел светлобородый Красавчик. – Пускай Лейти-иса или Недоме-ерок! Я то-оже хочу, чтоб жела-ание!

– Дурак, объяснил атаман, – у нас троих беда общая. А у тебя если и есть беда, так та, что ты рыжую певичку на сеновал затащить не успел.

Смирившийся Красавчик достал из-за пояса нож, подошел к пленнику.

Трое его сообщников некоторое время мерялись подозрительными взглядами. Дайру про себя усмехнулся при мысли о глубоком и скрытом, словно река подо льдом, недоверии в их душах.

– Говори! – бросил пленнику атаман.

Дайру объяснил, как извлечь язык колокольчика.

Едва в пасти бронзовой змеи закачался шарик на спиральном жале, как поверх ручищи атамана, сжимающей медово-коричневую рукоятку, легли еще две руки.

– Ну? – спросил главарь отрывисто. – Звонить?

– Давай! – азартно скомандовал Дайру – и почувствовал на горле холод стального лезвия.

* * *

Звук, чистый и гулкий, прокатился по всему подвалу, отразился от высоких стен и вернулся, чтобы застыть коконом вокруг троих разбойников.

И послышался голос – холодный, презрительный, высокомерно-ленивый. Он ронял слова, будто не вслушиваясь в их смысл:

– Я пришел, чтобы забрать твою беду. Назови ее…

И вдруг голос дрогнул, оборвался. А когда зазвучал вновь, в нем слышны были уже вполне человеческие нотки. Изумление в нем читалось, гнев, но и невольное восхищение чужой дерзостью:

– Шестеро? Вас шестеро?! Такого со мною еще никто себе не позволял. Воистину, всему есть границы, кроме наглости людской!

Если Шершень и содрогнулся в душе, внешне он этого не показал. Если уж говоришь с демоном – страха не выдавай!

– Не знаю, с кем беседу веду, – ответил он твердо, – но неужели ты так слаб, что не сможешь помочь всем нам?

– Не тебе говорить мне о слабости, – уведомил голос. – Трое из вас уже назвали свою беду – она у них одинакова.

– А может, – негромко сказала Лейтиса, глядя в лицо Шершню, – раз «соседи» так и так уберутся, мы на что-нибудь другое пожалуемся? Ну чтоб случай не терять…

– Молчи, дура, – оборвал ее атаман. – Откуда ты знаешь, о чем просили эти шельмы? Может, Лейтиса жалуется, что не может заполучить целиком твое тело? Вроде она к нему привыкла, а?

Лейтиса, и без того бледная, позеленела, задохнулась. А Недомерок тихо и горячо поддержал главаря:

– Шибко умная ты у нас!

– Назови свою беду, – голос явно терял терпение, – и я заберу ее. Иначе я заберу тебя.

Тянуть было нельзя.

– Моя беда в том, – четко произнес атаман, – что в моем теле поселилась душа мага Урагана и…

Шершень хотел было сказать: «…и я не могу от него избавиться». Но вспомнил долгие беседы с отважным и опытным (хотя и подловатым) чародеем. Вспомнил, что не раз находил в себе много общего с ним. Вспомнил, что они стали добрыми приятелями, почти друзьями.

И после крохотной заминки закончил фразу:

– …И я не могу переселить его в другое тело.

За атаманом заговорила Лейтиса, потом – Недомерок. Оба повторили фразу главаря дословно, заменив только имена «соседей».

– Я понял, – размеренно и ровно отозвался голос. – Я заберу вашу беду. И вдруг добавил с живыми, очень ядовитыми интонациями: – А когда решите вызвать меня еще раз – не собирайтесь для этого целой армией!

И лопнул кокон тишины. Разом вернулись чириканье воробьев за окном и легкий посвист ветра в прутьях сломанной решетки.

И сразу же по натянутым нервам ударил крик из-за двери. Не крик – дурной, отчаянный рев!

Шершень выронил колокольчик на опустевшую котомку пленника и вскочил. Вскочили и его дружки, обернулись к двери.

А оттуда неслось нечто несусветное: крики, вопли, рыдания, хлопанье крыльев…

За дверью Шершень и его команда обнаружили дикое и нелепое зрелище.

Горбатый, скрюченный калека валялся по полу, стучал по каменным плитам пола единственной послушной рукой и вперемежку с черной бранью выталкивал из горла что-то бессвязное:

– Сорок шесть сражений… поединков и не упомню… великий мастер меча… воин… воин… и этот огрызок вместо тела… ах, пропади оно все в Бездну… зачем, зачем?..

По лицу Рябого текли слезы. Он разглядывал свои руки с короткими пальцами и причитал, срываясь на визг и очень по-бабьи:

– Ой, ну сделайте же что-нибудь!.. Ой, так же нельзя! Ой, да что же с моей красотой случилось? Меня же любили короли… плащи мне под ножки швыряли, чтоб мне в грязь не ступить! Тело мое… ради него мужчинам было – хоть убить, хоть умереть. А теперь – эта рябая морда?! Ой, да что же вы стоите, сделайте же хоть что-нибудь!..

Попугай, который до этого исходил пронзительными криками и метался на своих подрезанных крыльях от стены к стене, вдруг сел на пол, повернул увенчанную хохолком голову к Рябому и проорал:

– Дур-ра! Истер-ричка! Р-рябая мор-рда ей нехор-роша! Тебя бы в пер-рья нар-рядить, др-рянь! Я пр-рославленный мудр-рец и чар-родей! От моего гнева цар-рства содр-рогались! А меня – в эту твар-рь?!

До оцепеневшего Шершня начало доходить, что же именно произошло. На всякий случай он послал в свою душу мысленный оклик, но ответа не получил.

Рядом сполз по стене Недомерок. Разбойника тряс истерический хохот. Парень пытался что-то сказать, указывая пальцем на попугая, но лишь с четвертой попытки смог выдавить из себя:

– Шибко умный потому что!..

* * *

Ни Дайру, ни Красавчик не слышали разговора разбойников с демоном, таящимся в колокольчике. Они видели, как три руки легли на рукоятку из «ведьмина меда», как метнулась в воздухе бронзовая змеиная головка – но не раздалось ни звука.

Зато из-за двери грянули безумные крики.

Дайру испугался не криков, а того, что Красавчик полоснет его ножом по горлу.

– Ой, к вам кто-то ломится! – быстро проговорил юноша.

Эти слова заставили Красавчика напряженно дернуться к двери. Теперь он именно оттуда ждал опасности, на миг забыв о пленнике.

Воспользовавшись этим, Дайру нырком ушел из-под ножа, метнулся в сторону.

Опомнившись, Недомерок кинулся следом, но запутался ногами в коричневом плаще с зеленой заплаткой. Да так запутался, что с маху растянулся на каменном полу.

Дайру не упустил удачного мгновения. Быстро нагнулся, подобрал оброненный врагом нож, прыгнул на спину барахтающемуся Красавчику и крепко стукнул его рукоятью ножа по башке повыше уха, как учил Нургидан. Разбойник дернулся и затих.

Юноша бросился к двери – ура, на его стороне есть засов! – и захлопнул ее.

Никто из разбойников не заметил закрывшейся двери. Не до того им было.

Даже Дайру, хоть ему и надо было спасать свою шкуру, задержался, слушая сквозь щели в досках вопли, стенания и хлопанье крыльев. На лице юноши заиграла злорадная улыбка: он сообразил, что произошло. Но тут же улыбка исчезла, по спине пробежал холод: Дайру понял, что один из призраков мог вселиться в его тело. Хотя, может быть, демону показалось скучным дать мертвому чародею молодое, здоровое тело – и он придумал кое-что позабавнее?

Но оценить юмор демона можно и потом, а сейчас надо уносить ноги из этого неприятного места!

Дайру подхватил свой боевой пояс, валявшийся в углу. Глянул на Красавчика: не надо ли ему добавить? Но разбойник лежал тихо, и Дайру надел пояс.

Взгляд на окно: эх, высоко! Попробовать накинуть что-нибудь на обломок решетки? Но что? Веревка, как назло, осталась в Подгорном Мире, когда пришлось спускаться с кручи. Котомку забросить? У нее короткая лямка…

В отчаянии Дайру дернул плащ, все еще обвивающий ноги разбойника, и, встав под окном, хлестко швырнул вверх тяжелое коричневое сукно: авось хоть краешком да зацепится за торчащий ржавый прут!..

Краешком? Ха! Плащ аккуратно наделся на прут капюшоном – ну прямо на заказ!

Дайру возликовал. Подхватил свою котомку, швырнул туда колокольчик и бархатный мешочек, что подарила Вианни. Повесил котомку на локоть, чтобы меньше мешала. Ухватился за суконную полу, подергал – надежно держится! – и сноровисто вскарабкался наверх.

За дверью сообразили: что-то неладно! На хлипкие доски обрушились удары, засов затрещал.

Но Дайру был уже наверху. Выкинул через решетку котомку, выбрался сам (окно было невысоко над землей), вытащил плащ, огляделся. Он стоял в чистом маленьком дворике, каких в городе много: каменная стена дома, высокий забор, поленница, сарайчик.

Из сарайчика вышел мужчина с миской яблок. Должно быть, это был хозяин дома: спокойно вышел он за порог, привычно прикрыл за собой дверь.

Впрочем, спокойствие продержалось ровно до того мгновения, как он поднял глаза и увидел Дайру.

Миска полетела наземь, яблоки раскатились, а хозяин дома ринулся к непрошеному гостю. По лицу было видно, что он не собирается пригласить незнакомого парнишку к столу и угостить чем-нибудь вкусненьким. С такой рожей и с таким взглядом – убивают.

Дайру, как ошпаренный кот, одним махом взлетел на поленницу у забора. Рванул веревку, которой были увязаны дрова. Удар каблуком – и поленья волной хлынули навстречу хозяину. А парень, не теряя времени, сиганул через забор в узкий, почти пустой переулок…

Вот именно, «почти»! Две женщины с визгом шарахнулись от незнакомца, обрушившегося на них с небес, закричали, кинулись прочь. А страшный незнакомец во все лопатки припустил в другую сторону.

Но бежал он только до поворота. Там, где переулок выходил на шумную Караванную улицу, Дайру остановился. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь заорал: «Держи вора!»

Быстро оглянувшись – нет ли погони? – Дайру встряхнул плащ, накинул на плечи, прикрыв разодранную на плече рубаху. Наскоро пригладил растрепанные волосы. Надо бы почистить штаны, запачкавшиеся на коленях, но на это выдержки уже не хватило.

И вот по Караванной улице ровным быстрым шагом двинулся путник, один из многих. Свернул на Шорную улицу, оттуда – в переулок Черного Петуха… и лишь тогда окончательно убедился, что его никто не преследует.

* * *

– Уходить надо! – хмуро принял решение Шершень. – Гаденыш либо страже набренчит, либо свою Гильдию против нас поднимет. Вообще уходить, из Аргосмира.

Никто не возразил атаману.

Трое призраков, которые обрели тела, уже перестали орать. Благодарить за это следовало Лейтису. Именно она окатила бьющихся в истерике Урагана и Орхидею водой из стоящего в углу ведра, а на обезумевшего попугая свирепо гаркнула: «Ощиплю и зажарю!»

А когда бывшие привидения узнали, что пленник сбежал, они окончательно взяли себя в руки. Все-таки они были людьми бывалыми и понимали, что не время голосить и перечислять свои невзгоды, когда надвигается опасность. А потому дружно перебрались из гостеприимного дома, хозяин которого охотно сдавал свой подвал сомнительным личностям, на маленький постоялый двор улицы за две отсюда, где сняли комнату на сутки.

– Уходить надо, – сиплым голосом согласился с Шершнем Ураган. – А вот надо ли из Аргосмира удирать – не уверен. С этим гильдейским пареньком определенно есть о чем потолковать. Он утащил колокольчик. Надо бы эту вещицу вернуть и еще раз попросить демона, чтобы нашу беду унес.

– Он тебе первый раз ма-ало беду уне-ес? – удивился Красавчик, потирая над ухом шишку размером с голубиное яйцо.

– Незачем нам опять с этой мерзостью связываться! – кивнула чародейка, вселившаяся в тело Рябого.

Лейтиса не удержалась:

– А тебе-то, подруга, что на колокольчик жаловаться? Тело как тело, не хуже прочих. Только прозвище другое подбери. Не Орхидея, а Нарцисс, Пион или Тюльпанчик… Зато любовную игру теперь узнаешь с другой стороны. Столько новых ощущений…

Ураган хохотнул, представив себе рябого толстяка, который именует себя Тюльпанчиком. А толстячок по-бабьи взвизгнул и, растопырив пальцы, ринулся на Лейтису с явным намерением выцарапать ей глаза.

На пути разъяренной Орхидеи встал Недомерок, сильным толчком отправил драчунью в дальний угол. Лейтиса, конечно, ехидна бессовестная, но – своя. И нечего всяким чужакам на нее бросаться!

– Не трепыхайся, дура! – хладнокровно сказал Ураган. Он не глядел на старую соратницу в мужском обличье. Больше его занимали пальцы собственной левой руки. Он старался согнуть и разогнуть их, один за другим, пытаясь понять, до каких пределов подчиняется ему искалеченная кисть.

– Он меня ударил! – обвиняюще указала Орхидея на Недомерка.

– И правильно сделал, – отозвался Ураган. – А ты чего хотела? Раньше красивой стерве все сходило с рук. А теперь ты мужчина. И бить тебя, если что, будут по-мужски. Мой тебе совет: учись драться.

Орхидея всхлипнула.

– И еще, – продолжил тот, кто некогда был великим воином и чародеем, а теперь стал скрюченным калекой, – Лейтиса права. Может, потом мы что-то придумаем, но сейчас надо осваиваться с тем, что есть. Ты теперь мужчина, вот и учись быть мужчиной. Для начала прекрати вспоминать, как ты спала с королями. И возьми себе, в самом деле, новое прозвище!

Орхидея подумала.

– Попробую, – сказала она с неохотой. – Только имейте в виду: если кто назовет меня Рябым, я… это… в глаз дам!

– Ну, хоть что-то… – вздохнул Ураган и обернулся к Шершню. – Я согласен, что Аргосмир придется оставить. Но – на время. А потом вернемся. Если не все семеро, то мы втроем уж точно. И еще поговорим со змеенышем, который от нас уполз. Не верю, что он не читал рукопись.

– Дайр-ру вр-рет! – поддержал его Фолиант.

– А если правду говорит? – усмехнулась Лейтиса. – Если ничего не знает?

– Тогда остается колокольчик-змейка, – вздохнул горбун.

– Мало ты от этой штуки натерпелся! – ахнула Лейтиса.

– Я тоже сначала так подумал. – Ураган попытался как можно дальше откинуть голову и охнул от боли. Он все еще изучал новое тело. – А теперь прикинул: чего, собственно, мы натерпелись?

Ответом было удивленное молчание.

– О чем просили демона Шершень, Недомерок и Лейтиса? – разъяснил свою мысль Ураган. – Выставить чужие души оттуда, где им обитать не положено. Это исполнилось. О чем просили Орхидея, Фолиант и я? О том, чтобы стать хозяевами собственных, лично нам принадлежащих тел. Это тоже исполнилось. Заметьте демон не обещал, что новые тела будут молодыми, прекрасными, сильными и здоровыми.

– А пер-рнатыми? – донеслось из угла.

Ураган проигнорировал птичью реплику и продолжил:

– Хуже всего пришлось не нам. Где сейчас души Вишуха и Рябого? Полагаю, в Бездне. Не говорю уже о попугае, пострадавшем вообще ни за что.

– А ведь никто из них ни о чем не просил демона… – негромко вставила Лейтиса, которая начала догадываться, куда клонит Ураган.

– Умница! – кивнул ей тот. – Если я правильно понимаю способ действий демона, заключенного в колокольчик, он уносит беду того, кто об этом просит. Но отыгрывается на тех, кто тут вовсе ни при чем. Если я, допустим, скажу демону: «Моя беда в том, что я калека…» Полагаю, моя спина выпрямится, а сломает спину и получит горб кто-то другой.

– Например, я… – устами сводника Рябого шепнула Орхидея. Никто не обратил внимания на ее слова. Все согласно кивали, завороженные стройной логикой древнего колдуна.

– Так что надо добывать колокольчик, – подытожил призрак, обретший наконец собственное тело (пусть и горбатое). – И хватит ныть! Вспомните: когда мы пятьсот лет торчали на той проклятой поляне среди тех проклятых развалин, видели вокруг одни и те же проклятые камни и даже поубивать друг друга не могли… кто из нас отказался бы влезть не то что в горбатое, а хоть в заячье, мышиное, жабье тело – лишь бы ноги оттуда унести?

Никто из товарищей по пятивековому заключению ему не возразил.

– Ладно, – с отвращением сказал рябой толстяк, – попробую почувствовать себя мужчиной.

– А я тебе в этом помогу, – задорно подмигнула Лейтиса.

– Да пошла ты в топь под ряску!

– Не спеши отказываться, – обиделась женщина. – Думаешь, к такому красавчику девицы толпой побегут и драку из-за тебя затеют?

– А тебе, – ухмыльнулся нахохлившемуся Фолианту атаман Шершень, – и вовсе повезло. Мне один наррабанец говорил, будто попугаи живут сто пятьдесят лет. Так что радуйся.

Орхидея, которая и в новой ипостаси оставалась весьма вредной особой, не удержалась:

– Если именно этому попугаю не стукнуло сто сорок девять лет…

Попугай захлопал крыльями так, словно в комнате появилась кошка.

Ураган глянул в лицо Шершню. Губы его смущенно кривились:

– Вот такая у нас подобралась команда: калека, истерический трус и птичка. Интересно, за сколько дней мы доберемся до Бездны?

– А вы держитесь нашей компании, – щедро предложил разбойничий атаман. – Всемером не пропадем.

Все, кто был в комнате, вскинулись, услышав эти слова. Даже попугай разинул клюв.

Горбун напрягся:

– И с какой бы это стати вам сажать нас себе на шею? Нам, такой лихой ватаге, сейчас только под заборами милостыню просить…

– Ну да, в драке от вас пользы будет мало, – признал Шершень. – Ну, разве что вон тот господин со следами былой красоты… – Атаман кивнул в сторону рябого толстяка. – Он же все-таки теперь мужчина…

– Этот мужчина из любой потасовки первым сбежит, – заверил горбун присутствующих.

– И ничего, – добродушно сказал атаман. – Пока мы вас прокормим. А если напоремся на какое-нибудь колдовство или схлестнемся с волшебником – кто лучше даст совет?

– Пр-равильно! – горячо откликнулся попугай, топорща хохолок.

– А если силу свою чародейную вернете, – продолжил Шершень, – не забудьте тогда, кто вам в трудное время помог.

– Сделка принята, – кивнул Ураган, чуть помолчал и выдавил из себя: – Спасибо.

В своей многовековой памяти воин хранил не так уж много случаев, когда ему искренне хотелось поблагодарить кого-то. Ураган был смущен и растроган и, чтобы это скрыть, обернулся к попугаю:

– А ты, хранитель древней мудрости, когда тело менял, не припомнил ли от встряски, где находится волшебный источник?

Ответом было молчание.

– Не припомнил? Я так и думал. Как были птичьи мозги, так птичьи и остались!

Прославленный чародей и ученый ответил Урагану:

– Сам дур-рак!

15

Шайка разбойников и чародеев опасалась не напрасно: Дайру действительно натравил на них стражников и Гильдию.

Вернувшись в дом Лауруша, он угодил в вихрь сборов. Шенги выслушал ученика и попросил двоих Охотников, оказавшихся по делам в доме Главы, взять с собой пару «крысоловов» и навестить дом в переулке, что выходит на Караванную улицу. Дайру описал переулок и дом, рвался показать дорогу, но Шенги это запретил и послал его переодеваться. Оказывается, Лауруш уже отправился во дворец – и надо быть наготове, чтобы в любой момент тоже туда проследовать.

Да, Главу Гильдии и впрямь уважали в Гурлиане. К тому же почтенный Лауруш не был скуп, что известно было многим во дворце, от слуг до придворных. Это какое-нибудь посольство день за днем томили в ожидании приема – для пущей важности и солидности. А старый Охотник сказал в нужное ухо: «Есть сведения о том, ради чего был совершен пиратский налет». И зажурчали эти слова быстрым ручейком из уст в уста. Только вода в ручейке бежит вниз, а слова поднимались все выше, пока не достигли королевского слуха. И так совпали они с тайными волнениями и тревогами короля, что аудиенция была дана немедленно, сразу.

И вот вся троица, умытая и нарядная, сидит в одной из дворцовых комнат и ждет, когда их проведут к государю. Здесь же ждут Лауруш и Шенги. Рахсан-дэр тоже рвался во дворец – приглядеть, чтобы его воспитанница ничем не уронила достоинство наррабанской правящей династии в глазах гурлианских правителей. Увы, старику пришлось ограничиться тем, что он лично проверил, хорошо ли девочка одета и причесана, а потом всю дорогу до дворца взволнованно говорил ей о долге, который накладывает на дочь Светоча ее высокая кровь…

В ожидании вызова Шенги негромко рассказывал ученикам о приключениях в порту.

– Но когда корабли ушли, – заканчивал он рассказ, – беды еще не прекратились. Ветер перебросил пламя со складов на дома поблизости, пошли полыхать Портовая и Доковая. Сплошь деревянные домишки, там живут портовые рабочие, всякая мелочь, что на складах крутится, разносчики дешевых товаров и прочий небогатый люд. Две улицы легли головешками, сколько семей без крова осталось!

– Гады эти пираты, – хмыкнул Нургидан. – Но если это и впрямь бернидийцы, то мы им тоже насолили, когда гостили на Вайаниди. Тагиор, наверное, из-за этой карты сейчас в голос вопит…

– Кстати, насчет Тагиора, – робко сказала Нитха. – Учитель, мы тебе по дороге рассказывали про пояс, который он нам дал. Королевская вещь! Тагиор сказал, что за него можно купить корабль. Я помню, что вся добыча учеников принадлежит тебе, но… наверное, ты согласишься… ну, может, эта штука поможет нам выкупить Дайру?

– Ой, правда! – загорелся Нургидан. – Бавидаг, конечно, упрямая сволочь, но если швырнуть перед ним на стол целое состояние в золоте и камнях…

– Гм… как бы вам сказать… – перебил его побледневший Дайру. – Нет у нас больше этого пояса. Вот такое со мной по дороге стряслось…

И он начал свой покаянный рассказ. Его слушали не перебивая. Нитха выглядела подавленной, Нургидан сердито сверкал глазами. Когда Дайру закончил, он готов был к граду упреков, но Нургидан сказал только:

– Попадутся они мне еще…

А Нитха мягко добавила:

– Главное – сам целым вырвался.

– Как пришло добро, так и ушло, не о чем жалеть, – подвел черту Шенги, про себя порадовавшись тому, какую дружную команду он вырастил.

В этот миг в комнату вошел дворцовый слуга и с поклоном предложил почтенным господам следовать за ним.

Когда все двинулись к двери, Нитха негромко шепнула идущему рядом Дайру:

– Поднять из моря водяной столб, заморозить и обрушить на корабль… это какая же силища нужна! Ой, хотела бы я знать, кто же так развлекается!

Дайру вовремя прикусил язык, чтобы не брякнуть:

«А я уже знаю, кто он, этот Хозяин Подгорного Мира…»

* * *

Король Зарфест, прислонив золотой топорик к подлокотнику трона, обеими руками держал развернутую карту. Руки слегка подрагивали.

Нургидан сиял, как прибрежный маяк. Его только что выслушали с таким вниманием, словно он был прославленным прорицателем или послом великой державы.

Был, правда, опасный момент – когда он заявил: «Чтобы добыть эту карту, я проник во дворец…» Король-отец со своего черного трона тут же потребовал уточнений: каким именно образом отважный и предприимчивый юноша проник во дворец и сумел завладеть государственным секретом немалой важности?

Отважный и предприимчивый юноша подавился очередной хвастливой фразой. Поди-ка объяви себя волком-оборотнем, которого продали Тагиору под видом собаки новой породы!

Выручил Лауруш. Встав рядом с Нургиданом, он вежливо, но твердо объяснил: то, каким способом юноша добыл для гурлианских государей столь важный документ, относится к секретам Гильдии. Он, Лауруш, позволит себе напомнить, что три сотни лет назад Гурлиан даровал Гильдии ряд привилегий, в числе которых было и дозволение блюсти свои тайны, не раскрывая их даже правителям. Трехвековое безукоризненное соблюдение этой и других привилегий является главной причиной того, что Гильдия избрала местом своего пребывания именно Аргосмир, а не столицу Грайана, Силурана или Наррабана.

Вредному старцу в черной маске пришлось заткнуться, и Нургидан без помех предался восхитительному повествованию о погоне по ночному дворцу и прыжке с верхней площадки маяка в бушующее море. Рассказ был насыщен драками и прочими опасными приключениями, но слово «волк» в нем не прозвучало ни разу.

Когда юный герой выдохся и умолк с таким видом, словно скромность не позволяет ему сказать больше, король произнес торжественно:

– Нургидан Черный Арбалет из Рода Айхашар! Ты оказал серьезную услугу Озерному королевству. Благодарю тебя от имени всех троих соправителей.

Король-отец и наследный принц согласно кивнули.

– Разумеется, – продолжал Зарфест, – моя благодарность будет выражена и в более весомой и ощутимой форме. Ты увидишь, что король Гурлиана не скуп.

Он перенес взгляд на Главу Гильдии.

– Почтеннейший Лауруш, со слов Совиной Лапы мне стало известно, что трое его учеников не смогли пройти гильдейское испытание, вместо этого совершив важное деяние на пользу Гурлиану. Я не могу вмешиваться в дела Гильдии. Могу лишь просить – настоятельно, убедительно просить! – позволить этим достойным молодым людям вторично показать себя.

– Я слышал слова моего короля, – низко поклонился Лауруш, – и постараюсь сделать все, что не идет вразрез с уставом и обычаями Гильдии.

Король стиснул зубы. Весьма расплывчатое обещание! Но больше Зарфест ничего не мог сделать для этой славной троицы. Там, где начинается Гильдия, королевская власть становится крайне осмотрительной и вежливой.

– Что ж, я не задерживаю больше никого, кроме юной барышни. Лауруш дал мне понять, что этой достойной молодой особе известно нечто о преступнике по кличке Жабье Рыло. Барышню сейчас проводят в комнату, где уже ожидают Хранитель города со своим дарнигаром и оба начальника стражи. Они выслушают то, что барышне угодно рассказать.

* * *

– Ну что, отец? Вот и ответы на твои вопросы! – Принц, пользуясь тем, что они остались одни, встал с перламутрового трона и зашагал по залу: устал сидеть во время долгого утреннего дворцового приема.

– Не на все, – задумчиво отозвался король, – но на многие. Я не знаю, что за тайну полета имел в виду Тагиор, но кусок там явно жирный. Теперь-то я уж точно не отступлюсь.

– Кусок-то жирный, – ворчливо возразил ему отец, – но не слишком ли? Сумеем ли мы откусить его и не подавиться?

Принц перестал мерить шагами зал:

– Дед прав! Не так мы сильны, чтобы вцепляться в слишком крупную рыбину, она нас самих ко дну утащит! А вот в доле с кем-нибудь действительно сильным…

– Грайан? – заинтересовался Зарфест. – Или Силуран?

– Решим, пока будем строить корабли, время есть. Но я за Грайан. Бернидийцы боятся Джангилара, как наши ребятишки – Старой Каракатицы. Лучше половинка жирного куска, чем вообще ничего, – загорелся принц.

– Если делиться с Грайаном, то пополам никак не получится, – огорчился король. – Достанутся нам крошки, это в лучшем случае…

– А это мы еще поглядим! – задорно прозвучало из-под серой маски. – У нас карта!

– Да, – неохотно признал старый Эшузар. – С картой совсем другое дело. Раз уж там эта земля обозначена… и всякие подводные скалы и течения… ну, я не моряк, я в этом не разбираюсь.

– Найдем тех, кто разбирается, – кивнул король. – Покажем карту толковым людям.

– И неболтливым, – уточнил Эшузар.

– Само собой, – согласился с ним сын. – А карту надо беречь, как честь невесты до свадьбы.

– Эта невестушка уже утратила честь на Вайаниди, – усмехнулся принц. – Но карту беречь, конечно, надо.

Он поднял бронзовый футляр, который король обронил у трона, и подал отцу.

– Кстати, о женщинах, – вспомнил Зарфест, вкладывая пергаментный свиток в футляр. – Обнаружился наш любитель женской красоты – Венчигир. Сам пришел, не пришлось стражу на поиски посылать. Говорит, так увлекся любовными похождениями, что и мятежа не заметил.

– Оболтус, – веско и печально произнес старый Эшузар. – Двое внуков у меня – и оба оболтусы.

– Нашелся, значит? – задумчиво отозвался принц.

– Больше из дворца ни ногой! – прикрикнул король. – Послезавтра воинские игрища, так чтоб оба изволили там быть!

– Хорошо! – кивнул принц и направился к дверям.

– Эй, куда?! – в один голос окликнули его отец и дед.

– Не по любовницам, – успокоил их наследник. – Интересно послушать, что эта смугляночка рассказывает про Жабье Рыло. Скоро вернусь.

* * *

При появлении принца разговор прервался. Но Ульфест сделал рукой успокоительный жест: мол, продолжайте, я тоже послушаю. И сел на резной табурет у стены.

Из уважения к наследнику престола Нитха завела всю историю с самого начала. Ее слушали так же внимательно и уважительно, как и в первый раз.

Когда она закончила Хранитель Аргосмира, взглядом испросив у принца дозволения говорить, высказался:

– Что ж, мы благодарны юной барышне. То, что Жабье Рыло не один человек, а несколько… ну, это согласуется с теми сведениями, которые мне уже доставлены, и подтверждает их. Что же касается определенных лиц, то… Ювелир? Это очень распространенное ремесло в городе, гурлианские ювелирные изделия славятся по всему миру. Вдова советника? Советников по различным вопросам при дворе – человек пятьдесят. За последние годы от различных причин скончалось около двадцати из них, и, если не ошибаюсь, все они были женаты. Таможенник? Никто и не сомневался, что у Жабьего Рыла свои люди на таможне…

– Но, разумеется, мы внимательно отнесемся к словам юной госпожи и все тщательно проверим, – галантно утешил дарнигар огорченную девушку.

– Хотя все это наверняка бред сумасшедшей нищенки, – бухнул бестактный командир «крысоловов».

Нитха учтиво поклонилась присутствующим и направилась к дверям. Проходя мимо принца, безмолвно сидевшего у стены, девушка остановилась, чтобы отдельно поклониться наследнику гурлианского престола.

Вид серой шелковой маски с длинной бахромой вызвал в памяти девушки то, что она в свое время отбросила, посчитав ерундой.

– Пусть господа простят меня, – неуверенно сказала она, – я вспомнила еще одну фразу этой ужасной женщины. Почти наверняка это чушь, бессмыслица, но…

– Мы слушаем, – подбодрил Нитху Хранитель города.

– Нет, – с неожиданной твердостью сказала она, – это я скажу только принцу.

Присутствующие слегка встревожились, но Ульфест взмахом кисти остановил их попытки протестовать и кивнул Нитхе. Та подошла ближе и тихо-тихо произнесла несколько слов.

– Вот, господин мой, – уже громче продолжила наррабанка, – так она и сказала, слово в слово… – Нитха пристально взглянула на изумленно застывшего принца. – Могу ли я теперь идти?

Кивком принц отпустил девушку.

Когда дверь закрылась за Нитхой, принц обернулся к заинтригованному Хранителю и его сгорающим от любопытства подчиненным.

– Просто набор слов без смысла и связи, – ответил он на невысказанный вопрос. – Да и что взять с бабы, если она хуже чем пьяна… как это называют наррабанцы? Ах да, ашроух…

16

– Говоришь, в ученики его берешь? – прищурился Лауруш на мелкого, тощего парнишку неопределенного возраста, который тихо умирал от страха при виде грозного Главы Гильдии.

– Беру… – Фитиль постарался напустить на себя независимый вид. На самом деле ему было порядком не по себе. Конечно, в уставе Гильдии ни слова не сказано, кого можно брать в ученики, а кого нельзя. Но если уж Глава Гильдии скажет: «А я против!» – тут уж надо быть самим Шенги Совиной Лапой, чтобы пропустить такие слова мимо ушей.

Но даже Совиной Лапе такая дерзость с рук не сойдет. Вот взял он учеников против воли Лауруша, три года с ними бился – а испытание они не прошли. Не позволили им его пройти, вот так-то! А с виду все гладко и пристойно…

– Как тебя зовут, паренек? – спросил Лауруш у мелкого создания с растрепанными желтыми волосами.

– Айсур Белый Плавник из Семейства Дейта, господин, – сипло ответило создание.

– И который тебе год?

– Семнадцатый… – виновато отозвался Айсур.

Лауруш присвистнул.

– А что, вы неплохо вместе смотритесь, – хмуро сказала Фитилю Джарина, проходя мимо к крыльцу. – Желтый и рыжий…

Фитиль уже имел случай убедиться, что у наглой бабы кулак быстрый и тяжелый. Поэтому ответил мирно и без грубости:

– А нам с ним не для картины позировать…

Джарина равнодушно поднялась на крыльцо и скрылась в доме.

Лауруш нахмурился:

– Вот что, паренек, посиди-ка у ворот на лавочке. Нам тут потолковать надо…

Айсур поплелся к забору, тоскливо думая: вот она и кончилась, его короткая удача…

Лауруш тем временем негромко говорил Фитилю:

– Послушай, отдай ты его в другой бродячий цирк, а то наш уже переполнен. Оборотень, раб, заморская принцесса, теперь еще карлика возьмем… Его ветром с ног не валит, когда он за ворота выходит?

Фитиль сдержанно ответил:

– У этого парня лет десять как ни ворот, ни дома. Он крутится и выживает в Аргосмире. Ничего, с голоду не сдох. И ветром его не унесло.

– Ну да, богатырь. Где только ты такого нашел?

Фитиль ощетинился:

– Там же, где и ты своего! У кошелька за руку поймал! Думаешь, ты один можешь сделать Подгорного Охотника из уличного воришки?

За спиной Лауруша скрипнула дверь. Глава Гильдии обернулся.

На крыльце стоял Шенги.

– Учитель, вроде все собрались. Шаушур уже ворчит.

Ничего общего с тем бездомным зверенышем, которого когда-то Лауруш подобрал в одном из припортовых переулков. Знаменитый Охотник, гордость Гильдии.

Сильный человек. Во всех отношениях сильный. И сейчас старается держаться уверенно. Не показывает вида, что извелся из-за гильдейского испытания.

Его ученик переживает из-за своих учеников…

Старый Охотник сник. Негромко сказал Фитилю:

– Да мне-то что… бери хоть мартышку из королевского зверинца…

И поспешил в дом.

– Я сейчас! – кинул ему вслед Фитиль и, гордый своей победой, направился к скамье, где сидел несчастный, съежившийся Айсур.

Парнишка вскинул глаза на Охотника. Вскочил. Замер.

– Сиди-сиди, – разрешил Фитиль. – Я быстро вернусь. Там всего-то дел – объяснить этим ученикам Шенги, что не быть им Охотниками. А потом отправимся в храм и, как положено, принесем клятву, что я буду тебя учить.

Айсур боялся вздохнуть. Ужасно хотелось поверить, но…

– Лауруш… согласился? – выдохнул он наконец.

– Лауруш? – высокомерно откликнулся его будущий учитель, самый замечательный Охотник на свете. – А кто его спрашивает, Лауруша-то? Я его просто поставил в известность… Думаешь, мое слово так мало значит в Гильдии?

* * *

– …И государь просил передать вам, что эти молодые люди оказали серьезную услугу Озерному королевству. Поэтому король настоятельно и убедительно просит нас позволить ученикам Шенги пройти испытание вторично…

Лауруш честно исполнил обещание, данное королю. Сам он по-прежнему был против того, чтобы принимать эту троицу в ряды Гильдии. Но просьбу Зарфеста передал почти дословно, предоставив каждому из приглашенных Охотников самому сделать выбор.

Нургидан застыл в молчаливой ярости. У Нитхи на щеках пропал румянец. Дайру невидимкой держался за спинами друзей и тоскливо гладил кончиками пальцев свой талисман – бархатный мешочек. Подарок невесты… эх, видела бы Вианни сейчас своего героя!

– Ах, король настоятельно и убедительно просит? – заскрипел вредный старикашка Шаушур (живо напомнив Лаурушу короля-отца). – А с каких это пор король сует нос в гильдейские дела?

Шенги хотел вмешаться, но его опередила скучающая Джарина:

– Да пусть они расскажут, чем так королю угодили!

Нитха шагнула вперед: друзья заранее договорились, что говорить будет она. Девушка начала рассказ неспешно, без лишнего хвастовства, но гладко и красиво.

Дайру слушал вполслуха. Все было предрешено. Их сознательно отправили на невыполнимое задание – и второй попытки не дадут.

Вианни, милая Вианни! Тот, кого ты любишь, – никакой не герой, он даже Охотником не станет!

Распустив тесемку мешочка, Дайру за кончик потянул из нее головную повязку, которую до сих пор не нашел времени рассмотреть.

Да, искусной рукодельницей его невесту не назовешь! Какая наивная, трогательно-неумелая работа: полоса черного бархата, на который нашиты блестящие ракушки и цветные перышки. Та, которая перекраивала по своей воле складки Подгорного Мира, плохо умела держать в пальчиках иглу…

Тем временем Нитха, поведав слушателям про объеденные кусты пуговичника, начала излагать их план: выйти через Врата на остров Вайаниди и попытаться добыть драгоценный цветок в знаменитом собрании диковинок Тагиора Большого Хищника…

Но тут в рассказ влез въедливый голос бывшего Главы Гильдии:

– Но это же вопреки правилам! Вы покинули складки и пошли добывать пуговичник в Мир Людей? Это возмутительно! Зачем тогда вообще ходили в Подгорный Мир? Прошлись бы по аргосмирским лавкам, купили бы бабью юбку, обшитую пуговичником…

Трое друзей оцепенели. Такой простой и неотразимый довод не приходил никому из них в голову, даже Дайру не сообразил…

Заговорил Шенги:

– Так или иначе, пуговичник во дворце им не попался, о нарушении правил говорить нельзя. Зато они узнали некий важный государственный секрет. Подумайте: они могли вернуться в Подгорный Мир и вновь заняться поисками цветка. Но их призывало важное дело, им надо было предупредить короля о вражеских кознях. Неужели мы не сочтем это серьезной причиной для возвращения в Аргосмир?

Нургидан от волнения прикусил губу. Нитха вскинула к груди кулачки. Дайру на ощупь перебирал на повязке из черного бархата каждую раковинку, каждое перышко, словно молил: «Вианни! Помоги мне, Вианни!»

Но это был Мир Людей, и хрупкая, ласковая чародейка не имела здесь ни власти, ни силы…

– А что нам король? – возмутилась Джарина. – Он со мной за Ворота ни разу не ходил. Почему я должна его слушаться?

– Может, потому, дорогая, – вежливо предположил Шенги, – что ты живешь в стране, где он правит?

– Подумаешь! – хмыкнул Фитиль. – Гильдия сама себе хозяйка. А король должен радоваться, что мы свой муравейник поставили именно в Аргосмире. Захотим – переберемся в любую страну, нам везде рады будут.

– А ну, тихо, – сказал вдруг Шаушур вполголоса – и спор разом оборвался.

Старик встал и обвел всех строгим взором. Молчали все, даже Лауруш, который помнил, как этот властный старец был Главой Гильдии.

– Все это – пустая болтовня, – сказал старый Охотник. – Мы тратим время на споры о королевской власти и собраниях диковин. А ведь решение, которое нам предстоит принять, очень простое и не поддается посторонним толкованиям. Ученики получили задание. Они могли выполнить или не выполнить его. И я, Шаушур Последняя Стена из Рода Дейби, спрашиваю: Нургидан, Нитха, Дайру, принесли ли вы цветок пуговичника?

Короткое, но глубокое молчание. И спокойный, учтивый ответ Дайру:

– Да, господин мой. Конечно, принесли.

Юноша неспешно обогнул потрясенных приятелей, в полной тишине подошел к столу, за которым сидели пятеро Охотников, и положил перед ними свое сокровище.

Полоса бархата, без особого умения расшитая блестящими ракушками и сине-зелеными перьями. А в середине ее, на самом видном месте, пришит был цветок пуговичника. Крупный, ярко-оранжевый, он угольком пылал на черной ткани.

Наконец Шаушур обрел голос:

– Это что еще за тряпка? Все-таки успели забежать в городскую лавчонку?

Дайру ждал этого вопроса и ответил твердо:

– Могу поклясться хоть пред лицом Главы Гильдии, хоть в любом из храмов на жертвеннике: эта вещь досталась мне в Подгорном Мире! – И добавил, глядя в глаза Лаурушу: – Если мне будет приказано, я расскажу, как я ее получил!

– Да уж будет приказано, не сомневайся… – буркнул Фитиль.

Шаушер и Джарина кивнули. Но Лауруш внезапно возразил:

– Ученики не лгут ни учителю, ни Гильдии. Полагаю, что юноша говорит правду.

– Вот те на! – воскликнула Джарина. – А если он все-таки бренчит?

– Если бренчит, – резонно ответил ей Лауруш, – кто мешает ему сочинить красивую историю о том, как он раздобыл эту повязку в самых что ни на есть глубинах Подгорного Мира? Есть такая поговорка: «Врет, как Подгорный Охотник». Нам мало кто верит, но мы должны верить друг другу.

Он выпрямился. Голос его стал жестким и властным:

– Как сказал почтенный Шаушур, решение, которое нам предстоит принять, очень простое и не поддается посторонним толкованиям. Троим ученикам приказано было принести цветок пуговичника. Вот он, на столе перед нами. Поэтому я, Лауруш Ночной Факел из Семейства Вилиджар, объявляю, что отныне трое учеников Шенги становятся Подгорными Охотниками и получают право носить знак Гильдии – серебряный браслет. Завтра я открою им тайну Снадобья.

И добавил по-королевски:

– Больше я не задерживаю никого, кроме Дайру. Мне нужно задать ему несколько вопросов.

Дайру зябко поежился.

– А раз так, ну и славно! – ухмыльнулась Джарина, вставая из-за стола. – Шенги, ты хоть выпивку Охотникам поставишь?

– А как же! – радостно отозвался Шенги. – Прямо сегодня – и допоздна!

– Без меня! – хмыкнул Фитиль, направляясь к порогу. – У меня своих хлопот хватает. Я, между прочим, тоже ученика взял. Вот увидишь, Совиная Лапа, он еще всю твою троицу заткнет за голенище сапога!

– И без меня! – злобно прошипел Шаушур. – Раз в Гильдии стало такое твориться…

Проходя мимо Дайру, он с ненавистью бросил:

– В Огненные Времена такие, как ты, не смели разевать пасть в присутствии свободных людей!

– Да, почтенный Шаушур, – учтиво отозвался Дайру, – мне уже говорили, что ты прочно застрял в Огненных Временах.

Испытание было уже пройдено, и юноша не считал больше нужным безропотно сносить хамство.

* * *

Глава Гильдии жестом указал юноше на скамью у стола, сам сел рядом.

– Я не спрашиваю, как ты раздобыл пуговичник, потому что помню разговор, который мы не закончили… ну, в тот день, когда был арестован Шенги. О дочери Хозяина. А то, что касается Хозяина, я еще не готов обсуждать при всех.

Дайру настороженно молчал. Дорого он заплатил бы, чтобы избежать этого разговора.

– Стало быть, – продолжил Лауруш строго, – ты снова с нею виделся? Может, даже несколько раз?

– Дважды, – неохотно отозвался Дайру.

– И она уже дарит тебе подарки? Да… Шустрый ты паренек. Может, даже успел узнать, кто таков Хозяин?

– Мы с нею об этом не разговаривали, – уклончиво ответил юноша.

– Странно. Шенги говорил, что ты редкого ума парнишка. Что ж ты так сплоховал?

Редкого ума парнишка молчал, стараясь выразить на физиономии кроткое раскаяние: мол, и впрямь что-то сплоховал…

– И почему же она подарила тебе это? – Лауруш тронул полоску черного бархата.

Рука Дайру дрогнула – так захотелось ему накрыть подарок ладонью. Но юноша сдержался и ответил честно:

– Потому что она моя невеста.

– Ого! Даже так? И не боишься после этого идти в Подгорный Мир? Ты представляешь, что с тобой сделает Хозяин, как только узнает, что у его дочери завелся жених?

Дайру уже думал об этом крепко и всерьез. Лауруш говорил о вполне реальной опасности. Подгорный Мир, который и без того не был местом для безмятежных прогулок, теперь будет оборачиваться к Дайру оскаленной пастью каждый раз, едва он пересечет Грань. А ведь с ним будут Нургидан и Нитха, которые сейчас наверняка прыгают от счастья, радуются своей победе.

Нет уж, нарыв нужно резать сразу, пока гной не попал в кровь.

Если дразнить смерть, то в одиночку. Рискуя только собой. Здесь и сейчас.

Дайру поднял на Главу Гильдии бестрепетный взгляд:

– Хозяин уже все знает.

– Думаешь, девчонка ему рассказала?

– Нет. Я рассказал. Только что.

Лауруш широко заулыбался:

– Так вот что ты напридумывал? Могу ли я спросить, с чего это пришло в твою гениальную белобрысую голову?

– Я понял это, когда мы ходили ловить гада, промышлявшего «жгучей тиной». А окончательно убедился сегодня, когда ждал аудиенции у короля.

– Интересно, но непонятно. Поподробнее бы…

– Шенги рассказывал про налет на Портовую бухту. Я подумал: когда пираты обстреляли гавань, Хозяин не вмешивался. Склады горят, люди гибнут – Хозяин бездействует. А вот когда Шенги по голове каким-то обломком попало…

– Угу, понял. Увидел, стало быть, любимого ученика без чувств – и озверел… Мальчик, а ты не сообразил, что в гавани дралось много народу и перепало не только Шенги?

– Сообразил. И еще то, что Хозяин мог подоспеть не к самому началу драки. Но этот случай для меня не главный. Главное – часы.

– Какие еще часы?

– Старые. С пастухом и пастушкой. Я был в гостях у Вианни, видел в доме Хозяина, как танцует эта деревянная парочка. И вспомнил, что точь-в-точь такие же часы висят в прихожей у Главы Гильдии. Конечно, часовщик мог сделать одинаковые часы… но чтобы они одинаково разладились? Чтобы фигурки одинаково качались в танце, словно пьяные?

Лауруш перестал улыбаться.

– Часы… Что-нибудь еще?

– Так, мелочи, но они ложатся в общую картину. Когда мы разговаривали о Вианни, я упомянул, что у нее мягкая коса. И в ответ услышал холодное: «Ты и это успел выяснить?» Интонации ревнивца или отца.

– А отцы – самые ревнивцы и есть, – ровно сказал Лауруш. – Вижу, хватит девчонке бегать без присмотра, пора ее запереть.

– А что это теперь-то изменит? – дерзко бросил Дайру. Он прекрасно понимал, чем рискует.

Лауруш не сразу понял сказанное. А когда понял – задохнулся от гнева.

Дайру сжался, ожидая удара. Но его не последовало.

Человек, сидящий рядом с ним, словно разом постарел. Откинулся к стене, рванул ворот рубахи. С раскаянием Дайру вспомнил, что у Главы Гильдии больное сердце.

– Ты… ублюдок… – тяжело выдохнул Лауруш.

– Семнадцать лет как ублюдок, – спокойно согласился Дайру. – И ничего, живу. Не стоит оскорблять меня, почтенный Лауруш. Меня оскорбляли истинные мастера этого дела, я привык. Налить вина?

– Я сам.

Тяжело поднявшись, Лауруш открыл шкафчик в углу, поставил на стол кувшин и два небольших кубка.

Дайру едва не вскрикнул от радости, увидев, что кубков – два. Этот поединок он выиграл.

Они молча выпили. Потом Лауруш, глядя перед собой, начал негромко:

– Я мальчишкой пас деревенских коз. Одна пропала, я искал ее по горам – и свалился в какую-то расселину. Вылезти сразу не получилось. Кричал, звал на помощь. Измаялся. Хотелось пить. А там по стене потоки воды, только вкус непонятный…

Дайру сидел тихо, боясь даже дыханием напомнить о себе. Он понимал: Лауруш говорит не столько для него, сколько для себя. И опасался спугнуть эту горькую исповедь, этот рассказ о мальчугане, который вдруг стал не таким, как другие деревенские ребятишки, и по малолетству не сумел удержать этого в секрете.

А люди видят опасность в тех, кто на них не похож.

Сначала, пока по деревне всего лишь ходили слухи, мальчишка узнал горечь одиночества: другим детям не велели и близко к нему подходить. Дети, подражая своим отцам и матерям в их враждебности и недоверчивости, швыряли в бывшего приятеля камнями: не приближайся, болотное отродье, колдун!

Прежняя жизнь, такая добрая и мирная, кончилась, но мальчишка еще не понял этого и тянулся за защитой к взгляду матери, ставшему вдруг уклончивым, к широким ладоням отца, которые все чаще тянулись чтобы погладить его по голове – и неуверенно повисали в воздухе.

А враждебность все сгущалась в воздухе, все громче звучал говорок: «Подменыш… Ему Серая Старуха колыбель повернула…»

И близилась, близилась, подошла и стала вплотную страшная ночь: пляска факелов вокруг дома, крики за воротами, белое лицо матери. Родная деревня вдруг обернулась оскаленным чудовищем, взрычала, потребовала крови.

Когда-то мальчуган мог забежать в любой дом – и ему наливали парного козьего молока и сажали со своими огольцами есть свежеиспеченные лепешки. А теперь эти же люди вопили: «Оттащить ублюдка в болото и утопить!.. Нет, сжечь его!.. Нет, руками не трогайте, еще порча перекинется… издали, камнями…»

И руки матери, вцепившиеся в ухват… и отец с топором… хоть родители не предали в накатившем ужасе!

Да, он уже немного освоился со своей новой силой. Мог бы пинком распахнуть калитку, выйти за ворота. И ударил бы в лицо односельчанам ледяной ветер, подхватил бы факельное пламя, раздул в грозную стену огня, швырнул на соседние дома, погнал дальше по крышам…

Мог бы. Но удержался: представил себе мать и отца, стоящих возле единственного уцелевшего дома и в ужасе оглядывающих мертвое пожарище вокруг. Все, что осталось от деревни, частью которой они были всю жизнь.

Деревня – тоже мать. И если обезумевшая мать поднимет на тебя руку, нельзя ударить ее в ответ…

И он бежал. Бежал, чтобы спасти свой дом. Бежал, чтобы не заставлять родителей драться насмерть с односельчанами, половина которых приходилась им родней. Бежал, унося свое проклятие. Бежал, давясь последними в жизни словами и обещая себе, что никогда, никому, ни единым словом…

Дайру слушал очень внимательно. Не из простой вежливости. Рассказ Лауруша был важен для него. Каждая фраза давала… нет, не ответ, но маленький кусочек ответа на вопрос, который мучил его последние дни.

Он ведь знал, где находится расщелина, в которую провалился мальчишка-козопас. Ему, Дайру, только руку протянуть – и он получит такую же силу.

А вопрос, мучивший Дайру с того мгновения, когда он отложил дочитанную рукопись, был очень прост: а надо ему это?

Несмотря на молодость, он успел усвоить: за все в мире приходится платить. Конечно, магическая сила стоит дорого. Не войдет ли в эту цену дружба Нургидана и Нитхи?

Беда – серьезное испытание для дружбы, и эту проверку их троица уже не раз прошла. Но есть куда более грозная опасность для хорошего, верного товарищества.

Если человек получит огромную власть, много ли прежних приятелей останутся с ним на равной ноге, не превратятся в льстецов и слуг – или во врагов, точащих за спиной нож? Если на человека свалится громадное богатство, много ли бывших друзей сумеют не превратиться в прихлебателей – или, наоборот, не станут, бледнея от гордой злобы, говорить на каждом углу: «Я не взял у него ни медяка!..»

Ночных Магов не любят. Да, умный и осмотрительный колдун сумеет разбогатеть или даже добиться высокого положения при одном из королевских дворов. Но будет ли у него хоть один близкий человек?

Конечно, есть заманчивый путь: получить силу – и скрыть ее, пользуясь ею лишь тогда, когда это необходимо. Но долго ли тайна останется тайной? Как говорят у Нитхи в Наррабане, горячий уголек в кулаке не спрячешь…

Эхом на эти мысли откликнулся Лауруш:

– Я хотел скрыть, что я… не такой, как другие. Хотел жить обычной жизнью, вообще забыть… стал учеником Охотника, потом браслет получил. А потом смял и вышвырнул ко всем демонам свои благие намерения. Потому что потянулся за яблочком, которое росло на слишком высокой веточке.

Дайру скрыл усмешку. Для деревенского козопаса королевская дочь – и впрямь не то яблочко, которое само свалится в руки. Да и для Подгорного Охотника…

А ведь Лауруш всерьез полюбил синеглазую красавицу. Вот захотел сотворить лестницу в ущелье для погибающих Охотников – и сразу в памяти всплыла именно та, с аистами и виноградными гроздьями на перилах, по которой пробирался он тайком к своей принцессе. Все его мысли вертелись вокруг Анниры.

И еще Дайру подумал про подземный ход, которым Щегол провел их с Нургиданом во дворец. Почему этот ход не охранялся и даже не был заперт? Про него не знали во дворце? Так не сотворил ли его чародей, чтобы видеться с любимой? И не по нему ли увел осужденную на казнь принцессу, пока стража отбивалась от созданных им тварей? А хитрый Щегол мог этот ход случайно найти…

Разумеется, ни о чем подобном Дайру не спросил Главу Гильдии. А тот, плеснув в свой кубок еще вина, заговорил о другом:

– Когда я уже стал Охотником – посетил родную деревню. Никто меня не признал: изменился, повзрослел. Отец с матерью, как оказалось, умерли года за три до того. В доме никто не поселился: злопамятной оказалась деревенька, не забыла, что там жил колдун. Вещи, какие остались, односельчане растащили, дом разобрали на доски и бревна. Место, где дом стоял, соседи пустили под огород. Ничего не осталось знакомого!

– Кроме часов, – тихо подсказал Дайру.

– Кроме часов, да… Я в одном доме на ночлег остановился, сразу их признал. Мать ими гордилась: единственные часы на всю деревню! Для меня они в детстве были самым немыслимым чудом: как же, сама собой открывается дверца, появляются парень и девица и танцуют! Увидел у чужих людей – даже горло свело. Не удержался, купил. А когда для Анниры дом строил – создал по памяти точно такие же.

– Там не только часы, – уточнил Дайру, – там весь дом – такой, как запомнился…

– Догадливый… – покосился на него Лауруш.

– А там особой догадки и не надо. Потолки высокие, комнаты большие. Крестьяне такие хоромы для себя не ставят: дров не напасешься, чтоб зимой их протопить. Вот я и подумал: кто видит дом таким просторным и высоким? Ребенок. Этот дом – воспоминание взрослого о детстве.

Взгляд Лауруша вновь стал острым и недружелюбным.

– Смышленый… Думаешь получить награду, которую Гильдия назначила за сведения о Хозяине?

– Я что, совсем скотина?! – обиделся Дайру.

– Совсем или не совсем – не знаю. Зато знаю точно, что моей дочки ты не достоин.

– А такого, чтоб был ее достоин, и на свете нет, – кивнул Дайру. – А раз ей во всем мире нет никого под пару, то лучше пусть это буду я.

– Лучше? – удивился Лауруш. – Это почему же?

– Потому что я ее люблю.

Лауруш громогласно расхохотался:

– Ну, рассудил!.. Экий ты, парень, наглец!

Услышав этот смех, Дайру расслабился и допил свое вино.

Он выиграл не только первый поединок, но и все сражение. Гнев Хозяина Подгорного Мира миновал его, да и Вианни отец вряд ли станет запирать в пахнущей медом и травой клетке…

17

Весь день, последовавший за недобрым днем пиратского налета, троица соправителей провела в государственных заботах и хлопотах: решали с советниками, сколько будет стоить восстановление верфей, выясняли, при каких обстоятельствах была захвачена Северная башня, обсуждали с Хранителем города и дарнигаром, как избежать в дальнейшем проникновения вражеских кораблей так далеко в Портовую бухту.

Правители приняли трех служителей разных храмов, которые от всего аргосмирского жречества пришли просить милости для молодого Шерайса, арестованного за подстрекательство к мятежу. Жрецы заверили короля, что Шерайс не подстрекатель, а глупец, угодивший в бурное течение мятежа и не сумевший оттуда выбраться, и намекнули, что казнь Шерайса будет ударом по всем городским храмам и подорвет уважение народа к жрецам.

Король, который уже беседовал с дознавателем, допрашивавшим Шерайса, тоже склонялся к мысли, что тот не преступник, а дурак.

Нашли они время и для того, чтобы принять посланника Семи Островов: бернидиец покидал Гурлиан и на прощание, как полагалось, выражал королю и его соправителям свое искреннее почтение, а также заверение в неизменно дружеских чувствах как всего Круга, так и его Главы. На эти речи король ответил не менее достойно: передал как всему Кругу, так и его Главе пожелания всяческого преуспеяния, а также сообщил лично почтенному Хастану, что его визит в Аргосмир есть незабываемая страница в истории города, и лично он, король Зарфест, будет помнить эту встречу до конца дней своих…

В такой напряженный, полный серьезных дел день обычному горожанину, даже из богатых и уважаемых, не пробиться было пред королевские очи. Поэтому придворные весьма удивлялись тому, что Глава Гильдии и несколько Охотников получили аудиенцию наедине, а также тем, что сразу после ухода странных посетителей король снова призвал к себе Хранителя, шайвигара и советников, ведающих верфями…

Понятно, что в это суматошное время Венчигир не мог увидеться со своим кузеном. Он провел день в компании молодых придворных. Цвет столичной знати наперебой хвастался своей отвагой во время мятежа и бурно обсуждал послезавтрашний турнир. И все приятели заметили рассеянность и задумчивость Венчигира, хотя приставать с расспросами не рискнул никто.

Но на следующее утро шустрые всезнающие слуги сообщили Венчигиру, что наследному принцу наскучили государственные дела. Он изволит предаваться занятиям боевыми искусствами в фехтовальном зале.

Слуги подметили, что их слова господина не обрадовали. И наблюдение это было верным.

Венчигир отправился навестить своего кузена. Было бы странно, если бы два друга, с детства почти неразлучные, не захотели увидеться после недавних бурных событий.

И сейчас, идя по коридору, юный придворный убеждал себя, что все в порядке. Да, он проторчал почти двое суток у актриски – ну и что? Дело не такое уж необычное. Ульфест только посмеется: «Ну, ты и страстный любовник – ни мятежа под окнами не заметил, ни про пиратский налет не слышал… Не отвлекаешься на мелочи, да?»

Нет. Не надо себя обманывать. Все будет не так.

Двоюродный брат и будущий король обвинит Венчигира в предательстве.

О Безликие, разве он так уж виноват?! Ведь не он же выдумал эту идиотскую игру – шляться неузнанным среди простонародья! Он, Венчигир, ни за что не опозорил бы свою высокую кровь – королевскую кровь! – такими забавами!

В Ульфесте всегда была сильна авантюрная жилка. Каких только проказ он не выдумывал!

Но это уже не проказа. Если дойдет до короля… или хуже того – до деда…

Нет, надо же принцу измыслить себе такую идиотскую кличку – Щегол! Наследник престола, потомок древней династии – и Щегол!

Зажрался. Объелся почетом и преклонением. Надоело ему быть наследным принцем – дайте почувствовать себя уличным бродягой! Еще хватило ума не шляться по всяким подозрительным окраинам в одиночку, берет с собою Прешката…

Бродягой бы ему и родиться! Да он и на троне-то сидеть не умеет! И вести себя прилюдно не умеет, позорит маску и топорик!

Какая несправедливость! Разве в нем, Венчигире, не течет такая же чистая королевская кровь? Разве он не внук старого Эшузара? Всего-то и разницы, что его отец, Заргир Береговой Ручей, был младшим сыном прежнего короля, а не старшим. Если бы наоборот…

Да, зависть – мерзкое чувство. И Венчигир справился бы с ним, глядя, как из года в год его удачливый кузен восседает на перламутровых носилках, прекрасные придворные дамы осыпают носилки зерном, а народ вокруг приветственно вопит…

Он стерпел бы это, стерпел… но как вынесешь презрительное отношение Ульфеста ко всему этому неотразимому величию? Избалованному приятелю давно надоело то, что снится Венчигиру в сладких снах. Нет, сама-то власть ему очень даже нравится, хотя и мечтал в детстве удрать из дворца и стать воином-наемником. А вот все, что сопутствует власти, все эти красивые и пышные ритуалы, весь придворный этикет, служащий, чтобы подчеркивать силу и величие трех правителей… Ульфеста тошнит от всего этого, как мальчишку, выросшего на пасеке, тошнит от меда.

Обожрался, иначе и не скажешь…

Венчигир с детства глядел на поведение кузена с молчаливым, глубоко скрытым неодобрением. И дальше бы так продолжалось, если бы не один шутливый разговор.

Тогда за окном, на мраморном бортике фонтана, сидела золотоволосая Айла и читала книгу. Ульфест пренебрежительно отозвался о красавице, преследующей его по пятам. И Венчигир, снедаемый ревностью и завистью, сказал почти всерьез: мол, дай мне твою серую маску и отправь на свидание с Айлой!

Тогда все кончилось шуткой. Но Ульфест эту шутку запомнил. И вскоре понадобилось допросить трактирщика Аруза – а у принца было свидание с кем-то в обличье Щегла. Так почему бы, решил он, двоюродному братишке не надеть маску и не потолковать с Арузом?

Ульфест сам это предложил! Сам! Венчигиру такое бы и в голову не пришло!

Но как прильнула она к лицу, эта мягкая маска! Как колыхнулись от дыхания нити бахромы, спускающиеся ниже подбородка! Как отразился ее серый отсвет в выпученных от ужаса глазах трактирщика!

Трактирщик – тьфу, его раболепная восторженность не стоит доброго слова. Венчигир и сам не простолюдин. Такие, как Аруз, ему в ноги бухаются, тут и маска не нужна. Но тогда было другое… тогда Венчигир и в самом деле почувствовал себя наследным принцем, стоящим перед одним из своих будущих подданных.

Ах, почему его отец родился позже Зарфеста?!

Дальше – больше. Обнаглевший Ульфест заявил, что у него дела в городе: он, мол, познакомился с учениками Подгорного Охотника и пообещал их куда-то провести и что-то показать. А Венчигир пусть заменит его в тронном зале. Король будет беседовать с советниками, от принца требуется одно – сидеть тихо.

Вот тут бы и отказаться! Это уже не мальчишеское озорство. Если это выплывет на свет, король Зарфест будет в ярости, а про дедушку Эшузара и говорить не стоит. Этот даже в голой степи, где и суслики не водятся, сумеет разоблачить грандиозный заговор против гурлианского престола.

Но разве удержишься от возможности сесть на перламутровый трон? Венчигир узнал эту радость. Он вел себя куда достойнее, чем его шальной кузен, держался со скромным величием, согласие с королем выражал сдержанными кивками (боялся, что его узнают по голосу, но со стороны это выглядело как воспитанность и учтивость).

И когда настало время третьего искушения, Венчигир принял маску уже без страха, со счастливой благодарностью. Хотя этот третий раз был не чета двум первым.

Заменить принца на празднестве в День Всех Богов! Проплыть над толпою в перламутровых носилках, услышать гул влюбленного в тебя города, почувствовать себя истинным повелителем – прилюдно, при свете солнца!

Маска, престол, носилки – так отдавал Ульфест своему кузену власть…

Это уже могли назвать государственным преступлением и святотатством. Но Венчигир готов был на риск, лишь бы воплотить в жизнь свою давнюю мечту. А Ульфесту на все наплевать, он увлекся какой-то наррабаночкой и намерен был повеселиться с нею на народных гуляниях. Вот и передал священную маску из рук в руки, словно тряпку…

А ведь Безликие послали Венчигиру предупреждение: красавица Айла, которую мучила зубная боль, не смогла быть Щедрой Дамой – впервые за много лет. Яркая мечта потеряла несколько блестящих перышек. Тут бы Венчигиру и призадуматься! Так нет же, воссел в перламутровые носилки, взмыл на воздух меж красавиц, гарцующих на гнедых лошадках, в гривы которых вплетены цветные ленты…

Можно обмануть людей, но богов не обманешь. Венчигир понял это, когда в носилки вместо пшеничных зерен полетели камни.

Король и его советники могут что угодно говорить о причинах мятежа. Венчигир лучше их знает, почему приветственные крики толпы сменились озлобленным ревом, почему шествие – впервые за всю историю Гурлиана! – повернуло во дворец.

Боги гневались за подмену!

К счастью, во дворце Венчигиру удалось в общей суматохе удрать с носилок – всем было не до него. Стянув с себя парадную одежду наследного принца, он без маски отправился в бушующий город. Уйти было легко: стража знала его в лицо, привыкла к его частым отлучкам и вообще в этот бурный день думала не о тех, кто покидает дворец, а о тех, кто может туда ворваться.

Венчигир спешил к любовнице-актрисе, надеясь, что в постели уймется душевная буря. Мечта о дивном шествии от храма к храму не сбылась, это было горько и унизительно… кузен наследного принца, всю жизнь лишь кузен – и ничего более…

Но в уютном, милом домике с огромной розой на двери Венчигира поджидало последнее испытание – темное, страшное.

Откуда он взялся, этот мальчишка-беспризорник с испуганными глазами и нелепым посланием? На куске холстины было выведено сажей: «Спаси меня. Ульфест.»

Двоюродный братец все-таки доигрался!

Мерзкий беспризорник тараторил что-то о плене, о продаже в рабство за море… а потом брякнул: «Господин, в вас же одна кровь!»

Эти слова взметнули со дна души грязный ил. Подняли то, о чем сам Венчигир и не думал… ну, разве что иногда, бессонными ночами…

В них одна кровь.

Если Ульфест погибнет, не оставив законного сына, то наследным принцем станет сын младшего брата короля – Венчигир.

Это будет хорошо и правильно. Он рожден для этого положения. Маска его не душит, не то что Ульфеста. Он будет настоящим королем.

И он не подлец, не душегуб. Он не стал бы сыпать двоюродному брату яд в кубок или бить его в спину ножом. Даже ради престола. Но ведь тут всего-то и надо – ничего не делать. Промолчать. Пусть все идет как идет – само собой.

Буквы на той холстине просто размазались. Он ничего не понял, да-да, он не разобрал ни слова. Правильно он сделал, что бросил эту грязную тряпку в огонь. А мальчишка наверняка хотел выманить его на улицу, чтобы там со знатным идиотом разобрались взрослые грабители. И вообще не видел он никакого мальчишку и не читал никакую записку ни на какой тряпке!

Вот и дверь в фехтовальный зал… как быстро…

Несостоявшийся наследный принц шагнул через порог на тряпичных, непослушных ногах. Так шагают на эшафот.

Ульфест, стоя спиной к вошедшему, осыпал быстрыми, напористыми ударами меча Прешката, ушедшего в глухую защиту. Венчигир глядел на поединок, тоскливо думая: хорошо бы он не заканчивался никогда… чтобы не было разговора, который его ждет…

Прешкат увидел кузена принца и издал короткое пронзительное шипение – сигнал к окончанию схватки. Ульфест опустил меч, обернулся, просиял улыбкой:

– А, нашлась наша потеря!.. Прешкат, ступай пока умойся, но далеко не уходи, ты мне еще будешь нужен.

Стражник вышел из фехтовального зала, а принц вернул меч в стоящую в углу стойку для оружия, плюхнулся, усталый и довольный, на скамью у стены и хлопнул ладонью по скамье рядом с собой – садись, мол!..

Венчигир сел, гадая: Ульфест ничего не знает? Или играет с ним, как кот с мышонком?

– Что такой зеленый? – приятельски спросил принц. – Ах да, я забыл: ты ж двое суток из постели не вылезал! Она такая темпераментная, эта твоя Кудряшка? Познакомь!

– Почему б и не познакомить, – осторожно ответил двоюродный брат, – тем более что там и подружка есть.

– Даже так? Две прелестницы двое суток с тебя не слезали? Но ты, надеюсь, не опозорил Род Ульнес?

– А когда я его позорил? – Венчигир почувствовал, что он возвращается к жизни.

И покатился, чуть подпрыгивая на ухабах, небрежно-веселый мужской разговор: сначала про женщин из домика с розой на двери, потом про женщин вообще, потом – переход никого из собеседников не удивил – про завтрашний турнир.

Про состязания лучников, с которых должен был начаться турнир, они не сказали ни слова: это забава простонародья, в которой может принять участие любой желающий.

О воинских игрищах приезжих властителей было сказано тоже не очень много: дело было новое и возбуждало скорее любопытство, чем азарт. Как можно держать пари за того, кого ни разу не видел в бою? Впрочем, один из слуг Венчигира покрутился на Фазаньих Лугах и теперь готов поставить последний медяк на Род Айхашар. Властитель Замка Западного Ветра приехал с двумя сыновьями – и все трое такие кабаны-секачи, что противникам мало не покажется.

Но самый азартный спор разгорелся вокруг излюбленного развлечения аргосмирцев, независимо от их происхождения, пола, возраста и толщины кошелька. Поединок восьми мечников волновал умы горожан каждый год, причем задолго до осеннего праздника. Торговцы, ремесленники и служители храмов ежегодно выставляли на этот поединок по наемнику, дабы утереть носы соседям и потом весь год хвастаться победой. Городская и торговая стража выставляли из своих рядов по бойцу – и не было соперничества жестче, чем между этими двоими. Алмазные, воинская элита, тоже ежегодно присылали в столицу своего лучшего воина и последние два года забирали приз, чем изрядно огорчали горожан. Гильдия Подгорных Охотников имела право нанимать воина, так же как таможня и военный флот, считающиеся единым целым. Но и Охотники, и моряки считали делом чести не платить наемникам, а послать на поединок своих лучших мечников.

Победителям достался денежный приз, а после вручения награды там же, на Фазаньих Лугах, расставлялись длинные столы для пиршества победителей. Если, скажем, побеждал воин, нанятый ремесленниками, за эти столы мог сесть любой, кто относился к ремесленному сословию (почти все они друг друга знали, недоразумений обычно не возникало). Богатый ювелир, который мог легко оплатить все, что было в этот вечер съедено и выпито, сидел рядом с бедолагой, который плел на продажу поделки из ивовой лозы и обедал через день. И оба весело угощались за счет казны, хлопая друг друга по плечам, горланя песни и наперебой обсуждая лучшие удары своего победоносного бойца.

Впрочем, последние два года Фазаньи Луга уныло пустели после турнира, а выпивка и закуска увозились в Тагишерские казармы, обиталище Алмазных. И уж там-то шло веселье!

– У жрецов в этом году надежды мало, разве что они особо дружно и горячо помолятся Безымянным, – рассуждал Венчигир.

– Почему? Они же наняли такого зверя… как его, забыл…

– Этот «как его» во время мятежа полез защищать Храм Того, Кто Колеблет Волны, и толпа его так отделала, что он уже совсем не зверь. Жрецы срочно наняли первого попавшегося вояку.

– Да? Пока торчишь в тронном зале, все самое интересное проходит мимо. Что еще я упустил?

Венчигир уже совсем расслабился. Судьба сделала ему царский подарок: принц ничего не знал о предательстве!

– У гильдейских тоже незадача. Их постоянный боец Тагизур сейчас лежит с переломанными костями. Встретил за Гранью зверюгу, которая не знала, что он лучший мечник Гильдии.

– Ну, эти гильдейские вообще не ахти какие бойцы. В их деле меч – не главное.

– Не скажи. Тагизур в прошлом году дошел до последнего поединка с Алмазным, только тогда уступил… Интересно, кого гильдейские выставят вместо него?

– Тоже мне загадка, – хмыкнул принц. – Совиную Лапу, больше некого. Если, конечно, не подлечат Тагизура своими тайными снадобьями…

* * *

– Уж чем мы только ни старались Тагизура на ноги поставить, – жаловался Лауруш. – Я все запасы желчи ежа-визгуна отдал, кроме тех, что пошли на твоего оборотня… как он, кстати?

– Колесом ходит, как циркач, – улыбнулся Шенги. – Ему еще заморочник на пользу пошел, а желчь и вовсе долечила. Впрочем, мне кажется, на нем любые раны заживают быстрее, чем на других… Как они прошли посвящение?

– Как все. Стояли тихие, большеглазые, бледные.

Шенги посерьезнел, вспомнив собственное посвящение. Да, можно дать клятву, можно всей душой быть готовым ее исполнить. Но почувствовать душой и кровью, что ты не сумеешь нарушить клятву… даже под угрозой клинка, трогающего горло… даже под пытками, вопя от муки и призывая смерть… даже спьяну, даже во сне, даже в бреду…

Помнится, Шенги чувствовал себя зверьком, попавшим в лапы хищнику. Его взяла в когти некая неведомая сила – и не собиралась отпускать до последних его мгновений.

Даже новенький серебряный браслет, знак Гильдии, перестал радовать… на время, разумеется…

Шенги постарался отогнать неприятные мысли. Тайна, вошедшая в плоть и кровь, – это часть жизни Подгорного Охотника.

– Раны Тагизура давно затянулись, – продолжал сетовать Глава Гильдии, – но какой заморочник поможет срастись переломанным костям? Тагизур – дурак. Не ходил бы за Грань до праздника… Ну, кого я теперь выставлю сражаться?

– Джарину? – поспешно предложил Шенги, догадываясь, чье имя вертится у Лауруша на языке.

– Джарина ловкая и сильная, но в драке быстро приходит в ярость, перестает соображать и машет мечом как попало. Нет, сынок, по всему выходит, что за меч придется взяться тебе. Если, конечно, не хочешь меня, старого, на поединок выпихнуть.

– Ну, нет, – расхохотался Шенги, – наше с тобой дело – погромче кричать, своего мечника подбадривать. С сегодняшнего дня у Гильдии есть боец посильнее меня. Спорю на лепешку с медом, он сумеет кое-чему научить этих «щеголей», «крысоловов» и всяких прочих Алмазных!

* * *

Принц глядел, как его друг идет к дверям фехтовального зала. Улыбка медленно гасла на красивом молодом лице, оно становилось суровым и жестким. Таким оно бывало разве что под маской.

Да, Венчигиру повезло, что вчера был такой напряженный день и старшие соправители не отпускали наследного принца с перламутрового трона. Встреться Ульфест с двоюродным братом сразу, как только тот вернулся во дворец, – не удержался бы принц, сказал предателю-кузену все, что думает о негодяе, бросившем друга и брата в беде.

Но у принца было время подумать: а к чему может привести эта беседа?

Самый страшный и непоправимый вариант – это если о происшедшем станет известно отцу и деду. Конечно, Ульфесту крепко попадет за проказы в обличье бродяги Щегла, но Венчигир пострадает несравнимо сильнее! В лучшем случае его на всю жизнь вышлют из столицы в болотную глушь. А если бдительный дедуля углядит в этой истории злобный умысел погубить принца с целью захвата престола… о, тогда Венчигиру не миновать удавки. Если дед приговорил к смертной казни родную дочь, с чего это он пощадит внука? Ну, может, не будет публичной позорной казни, удавят потихоньку…

Можно, конечно, скрыть от старших государей измену Венчигира (а заодно и свои проделки). Просто сказать ему с глазу на глаз: «Ты предал меня, и я не желаю больше тебя видеть. Убирайся в Замок Желтых Мхов, что достался тебе от матери, и не высовывай оттуда носа, иначе я превращу твою жизнь в кошмар…»

Да, это получится, Венчигир уедет… но что от этого получит Ульфест? Короткое торжество, недолгое удовольствие от свершившейся мести. Потеряет он гораздо больше – друга.

Да, друга. Венчигир рос вместе с ним, делил и ученье, и проказы, и тайны. Кому из молодых придворных вертопрахов может Ульфест доверить свою мечту о возрождении «невидимой стражи»? Любой помчится доносить королю, чтоб выслужиться… А кто из них пошел бы с принцем воровать свитки из старого архива?

Венчигир был очень хорошим другом – до определенного момента.

Вот он, секрет человеческих отношений, открывшийся принцу во время ночных раздумий.

Для дружбы есть свой предел, у каждого человек он свой. Один будет дни и ночи сидеть у постели больного приятеля, вытащит его из Бездны своей заботой – но закроет перед ним сердце, дом и кошелек, если тот разорится. Второй продаст последнюю рубаху, чтобы спасти друга от нищеты, зато в пыточном подвале, под кнутом, наговорит на дорогого сердцу человека столько лжи, что хватит на три смертных приговора. Третий выдержит любую пытку, ни словом не опорочив друга, – но смазливая вертихвостка, пробежав меж двумя мужчинами и бросив на них кокетливый взгляд, превратит в смертельных врагов тех, кто еще недавно готов был отдать за друга жизнь.

Наверное, существует дружба, способная вынести безоговорочно все. Такая, что до самой Бездны – и дальше, за Бездну. Но, выходит, Ульфест такую не заслужил. А потому надо брать от судьбы то, что она дает, и держать крепче.

Венчигир сорвался на жажде власти. И виноват в этом только Ульфест. Чтобы почаще удирать из дворца, он своими руками надел на двоюродного брата священную маску, вложил в руки топорик, усадил на перламутровый престол в тронном зале и даже возвел на носилки, плывущие над толпой во время праздничной процессии.

Но это все равно что дать ручному рысенку, выросшему на молочной каше, кусок мяса с кровью! Венчигир тоже потомок королей, и его предки держались за власть зубами и когтями!

Ульфест, не подумав, подверг дружбу непосильному испытанию. Нет, правда, что за идиотизм – дразнить властью того, кто получит эту власть в случае его, Ульфеста, смерти! Еще спасибо кузену, что яда в вино не подсыпал. Хороший друг… был.

Но, может быть, все можно исправить? Сказать Венчигиру: «Я все знаю, но прощаю тебя…»

Принц покачал головой, представив себя на месте принца. Быть прощенным – это такое унижение! Склеенной дружбе цена – медяк!

Стало быть, он только что поступил правильно, не сказав Венчигиру ни слова. Да, по их отношениям, как по чаше, пробежала трещина. Теперь придется наливать в эту чашу воду только до трещины, иначе остается вообще пить из пригоршни.

А если сказать просто, без поэтических красивостей – дружить дружи, а спину под удар не подставляй!

Ладно, с Венчигиром решено.

Но ведь принцу понадобятся верные люди. По-настоящему верные. Такие, что в спину не ударят, а наоборот, прикроют эту спину, не щадя себя. И где же их взять?

Ну-ка, Ульфест из Рода Ульнес, чему научила тебя история с двоюродным братом? А вот чему: верить можно тому, кто не заинтересован в твоей смерти. Кому выгодно, чтобы ты жил и царствовал.

Вот Прешкат – верный, надежный, грех про него худое слово сказать. Но, если принц Ульфест умрет и на перламутровый трон воссядет принц Венчигир, – что изменится для стражника Прешката? Да ничего. Погорюет немного: мол, я Ульфеста еще мальчуганом помню, учил его мечом владеть… а потом грусть позабудет и будет служить Венчигиру, как Ульфесту служил.

А значит, и у его верности где-то предел есть.

В детстве принц слышал сказку про волшебника, который творил людей из ничего. Его создания жили, как обычные люди, а когда волшебник умер – исчезли, в ничто обратились, легким дымком изошли.

А если бы эти люди знали правду – как бы они, наверное, волшебника берегли! Капле дождевой на него упасть не дали бы!

Вот бы и ему, Ульфесту, так…

Правда? А что ему мешает?

В обличье веселого воришки Щегла он немного пошатался по городским тавернам, послонялся по Бродяжьим Чертогам и даже сунул нос в Гиблую Балку… ну, хорошо, оттуда его вовремя вытащил Прешкат, но дело не в этом.

Главное, он видел тех, кто сами знают, что они – никто и ничто, пустое место.

Отребье. Воры. Бродяги. Нищие.

А какой среди них можно отыскать великолепный материал, чтобы сотворить людей!

Взять хотя бы Чешуйку. Шустрый, сметливый, храбрый мальчуган. Если проживет, скажем, десять лет – превратится в решительного, умного, отважного парня.

А ему, Ульфесту, через десять лет исполнится двадцать девять. Он сядет на золотой трон… ну, может, и не сядет: у них в Роду живут долго, дедуля запросто десять лет протянет. Но все равно, Ульфест будет уже не юнцом, его слово в тронном зале будет звучать куда более веско, чем сейчас.

Планы у него большие. «Невидимая стража» – только один из них. И эти планы останутся детскими мечтами, если не будет при Ульфесте надежных людей.

Вот и взять того же Чешуйку из подворотни. Отмыть, одеть, накормить. Позаботиться, чтоб у него была крыша над головой, чтоб выучился паренек сначала грамоте, а потом и владению оружием. Кстати, и повод есть: он же спас принца! Вот принц его судьбу и устроит.

А как войдет в возраст – в стражу его, во дворец. Шум поднимется до Старухиных болот: мол, Отребье – да в «щеголи»?! Пусть шумят, пусть. Парень как следует почувствует, что для него сделал принц Ульфест. А как чем-нибудь отличится – позволить ему основать Семейство.

Да за эти годы подобрать не одного Чешуйку, а несколько таких, кто без Ульфеста был бы грязью под чужими ногами. Не только стражников. Нужен личный секретарь – безродный, но умный. Можно даже пропихнуть в советники пару толковых Сыновей Семейства. И пусть весь двор ополчится на «Ульфестовых выскочек». Тем теснее сплотится небольшая, но надежная команда принца. И тем вернее они будут знать: если Ульфест умрет или потеряет трон, их всех тут же смешают с грязью, из которой они вышли. Это поможет Ульфесту в должный срок сменить серую маску на золотую, а золотую – на черную…

Принц шагнул к двери, позвал:

– Прешкат!

Стражник тут же возник на пороге – с мокрыми волосами, с закатанными рукавами. Умывался.

– Помнишь мальчугана, что крутился возле таверны «Шумное веселье»? – спросил принц. – Тот, в рубахе до колен, Чешуйкой кличут…

Лицо «щеголя» разом стало замкнутым. Ну, ясно: надеялся, что после недавней передряги принц забудет про свои шатания по городу.

– Мальчишку нужно срочно найти.

– Слушаюсь. – Стражник коснулся своего чисто выбритого подбородка. – Искать должен Прешкат или Кудлатый?

– Лучше нацепи бороду. Кудлатому будет больше доверия. Скажешь, что тебя Щегол послал.

– Будет исполнено, – сухо ответил стражник и с поклоном удалился.

Глядя ему вслед, принц подумал:

«Он до сих пор сердит на меня за то, что я потерялся. И, наверное, еще больше сердит за то, что я нашелся без его помощи».

Ничего, придется Прешкату потерпеть. «Игру в Щегла» прекращать нельзя. Надо искать остатки «невидимой стражи», надо подбирать будущих сподвижников и верных слуг, надо разбираться с Жабьим Рылом…

Мелькнула жаркая мысль: и видеться на свободе со смуглой красавицей Нитхой! Но принц усилием воли одернул себя, чуть лицемерно вздохнул: в первую очередь – дела…

Ульфест прошелся по пустому фехтовальному залу. Остановился перед висящим в простенке меж окон зеркалом, таком нелепым рядом с оружием на стенах. Вгляделся в свое отражение – и вздрогнул: на красивом молодом лице легли меж бровей две глубокие вертикальные морщинки. Точь-в-точь как у старого Эшузара…

* * *

Закатное солнце рассыпало по мелкой морской ряби блики, словно приманивало к себе россыпью драгоценностей маленькое суденышко, которое шло на запад, удаляясь от скалистого гурлианского побережья.

Но Шершень, стоявший на корме, не глядел на призрачные закатные сокровища. Он не отрывал взгляда от берега, где на скалах ютились домишки – и не скажешь, что это окраина столицы! Деревня деревней…

Тихо подошла Лейтиса, встала рядом.

Шершень покосился на щеку женщины с полоской высохшей слезы. Он знал, почему плакала его старая подруга: бегала прощаться к своему Хастану. И тот предложил ей уехать с ним на Вайаниди. Да, бернидийский посланник сумел бы укрыть от преследования женщину, которую после мятежа искали по всему Аргосмиру, чтобы примерно покарать за подстрекательские речи.

Но Лейтиса, поплакав и подумав, отказалась.

«Ну дура я, сама знаю, что дура, – сказала она друзьям, возвратившись. – Хастан во мне души не чает. Сладко ела бы, сладко пила, спала бы на подушках из гагачьего пуха. И на этих подушках меня обнимал бы не старый доходяга, а настоящий мужчина – не вам, шавкам подзаборным, ровня!.. Да, видно, не удержишь дикую гусыню у сытной кормушки…»

«Шавки подзаборные» даже не ехидничали в ответ. Они рады были возвращению лихой товарки.

– Что наши делают? – спросил атаман.

– Красавчик кормит попугая, Ураган и Недомерок потихоньку ругаются, Рябчик в трюме на мешках спать завалился.

Атаман ухмыльнулся. Из неуважительной клички «Рябой» как-то само собой получилось прозвище «Рябчик», с которым бывшая Орхидея неохотно мирилась. У нее все лучше и лучше получалось говорить о себе как о мужчине: «я сделал», «я пошел», «я подумал»…

Разбойники помолчали, глядя не темнеющий вдали скалы, над которыми вздымалась огнеглазая башня – один из береговых маяков.

– Завтра праздник, – грустно сказал Шершень. – Будут состязания мечников… до чего же я их когда-то любил! Мальчишкой каждый год копил деньги, чтобы поставить на одного из бойцов. И ни разу не выиграл. Очень хотелось по старой памяти полюбоваться… эх, видно, не судьба!

– Ты ведь отсюда родом?

– Да. Я раньше… – Шершень не договорил и резко обернулся, почувствовав чье-то приближение.

Ну, кто это мог быть? Капитан, разумеется. На этом суденышке всей команды – отец-капитан и двое сыновей-матросов. И все трое – контрабандисты.

– Высажу вас завтра неподалеку от Яргимира, – сказал моряк, стараясь быть учтивым. – Ветер хороший, за сутки дойдем.

– Отлично, капитан.

– В яргимирский порт не сунусь, хотя мне и велено ради вас расстараться. Уж больно помнят там мою «Кефаль»…

– Ничего, капитан. Нам только бы оказаться на грайанском берегу, а там уж мы как-нибудь…

Шершень плотнее запахнул куртку, словно ему было холодно. На самом деле разбойник не хотел, чтобы зоркий моряк углядел под рубахой очертания массивного золотого пояса. Зачем подвергать искушению хорошего человека?

Капитан двинулся было прочь, но задержался:

– Я из плавания – и сразу в море. В береговые дела толком не вник. Верно ли мне шепнули в порту, что в Гиблой Балке новый король? Королева что, померла?

– Я сам толком не знаю. Мне сказали так: королева куда-то исчезла, но перед этим отдала одному из подручных условный знак для Жабьего Рыла. Вот этот парень теперь король нищих. А уж как его кличут – про то мне не сказали.

– У меня дом почитай что рядом с Бродяжьими Чертогами, – хмуро объяснил капитан свой интерес к тем, кого считал вроде слизи на береговых камнях. – А там и Гиблая Балка рядом, так что лучше уж кое-что знать про эту шваль.

Кивнув на прощание, капитан отошел. А Лейтиса, не удержавшись, нарушила одну из разбойничьих заповедей: нельзя расспрашивать дружков об их прошлом. Нельзя-то нельзя, но ведь интересно же!

– Ты говорил, что давно не был в здешних краях…

– Лет тринадцать-четырнадцать.

– А встретили тебя тут как дорогого гостя. И к денежному дельцу сразу пристроили, и подручных дали. А как понадобилось унести ноги, так и корабль к твоим услугам.

– Мне предлагали пересидеть опасное время в Аргосмире, – задумчиво кивнул Шершень. – Обещали спрятать так, что ни один «крысолов» не унюхает. Но искать будет Гильдия, а эти Охотники вроде чародеев. Болотная Хозяйка их знает, на что они способны.

– Ты родня, что ли, Жабьему Рылу?

– Вроде того, только это не один человек, их много…

Лейтису интересовало не столько загадочное многоликое Рыло, сколько его отношения с атаманом. Поняв это, Шершень продолжил:

– Я был тут, когда все начиналось. Тогда при дворе крутился хитрый человек по имени Айрунги. Сам-то я его не видел, только слышать довелось. И придумал он «невидимую стражу» – людей, которые рассказывали ему обо всем, что творилось в городе. «Невидимками» были всякие люди, от нищих до солидных торговцев. И я был, я тогда в «крысоловах» служил.

– Ты был стражником?

– Кем я только не был… А потом этот сукин сын Айрунги затеял «мятеж бархатных перчаток» – слыхала?

– Ага.

– Мятеж провалился, Айрунги удрал за море, а король Эшузар – тогда еще он правил – решил, что «невидимая стража» может стать угрозой для трона, и начал трясти людей на допросах. Я об этом заранее узнал от одного «щеголя», тоже из наших. Ну, своя шкура ценнее собольего меха, сама понимаешь. Поднял я по тревоге тех, кого сам знал, они дальше мои слова передали. Все вместе расстарались – запутали следствие, оборвали все нити.

– Обрывали, небось, ножичком? – понимающе улыбнулась Лейтиса.

– А знаешь, нет, – серьезно ответил Шершень. – Айрунги был умной сволочью, людей подбирал надежных, умных да неболтливых… А когда буря улеглась, меня зло взяло. Сама подумай: сплетена цепь из живых людей, прочная, надежная. Вот случилась беда – все разом поднялись и с нею справились. И что же теперь, разбежимся по домам и постараемся забыть, что когда-то были единым целым, были силой? Ну нет! Сбежал наш хозяин, так почему бы нам на себя не поработать? Если всем вместе взяться, не то что городские шайки – весь Аргосмир к рукам приберем! Пустил я эту мыслишку от человека к человеку – и, знаешь, никто не отказался!

– А могли отказаться? – ухмыльнулась Лейтиса.

– Могли донести! – сурово ответил Шершень. – Но вместо этого взялись за дело – и теперь правят Аргосмиром на зависть королю.

– А почему тогда ты по чужим землям бродяжишь?

– Спутался я тогда с женой моего командира. Не по дури спутался, а по делу: баба была смелая, приметливая, неглупая и для нашего дела полезная. Но командир тоже оказался не из глины сляпанным: все вызнал, убил жену и свалил это на меня. Да так рьяно принялся искать меня по городу, что аж пена с клыков капала. Еще и родичей покойной жены на меня натравил. Вот и пришлось мне уехать – не из трусости, а чтоб хорошее дело под удар не подставить.

– И с тех пор ты не был в Аргосмире?

– Не довелось. Пока меня не было, многое тут изменилось. И в бывшей «невидимой страже» много новых людей, она теперь даже зовется иначе. Я, конечно, не знаю, кто там теперь заправляет. Но и старых дружков встретил.

– И они тебя, вижу, не забыли?

– Не забыли, – кивнул атаман. На его жестком, суровом лице возникла непривычно смущенная улыбка. – Знаешь, я когда в «крысоловах» служил, какую-то заморскую болезнь подцепил, по всей роже пятна высыпали. Потом пятна сошли, а кличка так ко мне и прилипла – Жабье Рыло…

18

Почему-то из года в год в день осеннего праздника стояла чудесная погода. Никто из старожилов не мог припомнить, чтобы в этот день лил ливень или хлестал холодный ветер.

И сегодняшний день был храним доброй заботой Безымянных. Солнце жарило с небес, знатные и богатые зрители порядком взмокли в своих бархатных нарядах. Они чинно восседали на деревянных помостах с пятью рядами скамей, подковой окруживших поле для ристалищ. С другой стороны поле замкнула в кольцо толпа, которую едва сдерживали легкая загородка из жердей и цепочка стражников.

Троица правителей восседала в ложе на скамье, устланной волчьими шкурами. Все трое были в масках, но без ритуальных топориков.

Принц с завистью разглядывал противоположный край поля. Там было весело. Люди смеялись, покупали у шныряющих в толпе разносчиков лепешки и кислое вино, лапали оказавшихся поблизости красоток и отбивали поползновения на собственных девиц. Возникла потасовка – но сразу угасла, едва в сторону драчунов двинулась стража… А еще среди зрителей бродили певцы и циркачи, стараясь выручить за свои трюки хоть немного мелочи, благо на ристалище было короткое затишье.

Эх, туда бы сейчас Ульфесту… нет, не Ульфесту, а вольному бродяге Щеглу! Поглазеть на циркачей, хлебнуть дешевого винца… нет, ерунда все это! Главное – разыскать в толпе красавицу наррабанку.

Каким же дураком был Ульфест! Устал от кокетства придворных дур, от атак золотоволосой Айлы. Мечтал среди простонародья найти свою единственную. Уж он бы сумел отстоять свою любовь перед всем светом!

(Правда, уже тогда возникали трезвые мысли: а ведь придется иметь дело не со «всем светом», которого принц и в глаза-то почти не видел, а прежде всего с отцом и дедулей, а уж те учинят ему побоище, какого не видел ни один военачальник древних времен!)

Но отстаивать ничего и не пришлось. Рыжеволосая певица Лисонька, которую он встретил в «Шумном веселье», оказалась такой же расчетливой дрянью, как и розово-золотистая изящная Айла.

Мстительность, унаследованная от деда Эшузара, зашумела кровью в висках, шепнула принцу: «Раз ты простил Венчигира, не забудь хотя бы рассчитаться с рыжей паршивкой и трактирщиком Арузом за то, что чуть в рабство не продали!» Но тут же принц холодно поправил себя: с паршивкой-то можно и посчитаться, а вот Аруз еще пригодится. Ульфест не отказался от мысли восстановить «незримую стражу».

И все же зря он тогда решил, что всем бабам цена медяк. Вот же оно, счастье, совсем рядом – стоит в толпе зрителей там, где собрались Подгорные Охотники, уплетает купленную у разносчика лепешку и даже не глядит в сторону королевской ложи.

И не в том дело, что красива… хотя хороша, ах, как хороша, как дерзко и весело светят со смуглого лица темно-карие, почти черные глаза, и как замерло в его объятиях молодое гибкое тело, и как рванулась она потом из рук: «Сэйти архи! Отцу скажу, дурак!»

Стоит лечь в постель и закрыть глаза, как наглое воображение начинает расписывать, что было бы, если бы она не вырвалась, если б вокруг не лежал город, глазеющий на влюбленных всеми окнами, если бы в мире их было только двое: Ульфест и Нитха! Но красавиц-то он и при дворе видел… хорошо, пусть не таких, но все же… Однако ни одна из его мимолетных любовниц не обладает отвагой и благородством Нитхи. Кто из них спустился бы в черные недра скалы, где устроили себе логово преступники? Кто прошел бы по плечи в воде по черному гроту, в котором затаилось морское чудовище? И все ради того, чтобы спасти чужого человека!

А сердце ударило сильнее: может, не чужого?

Надо смотреть правде в глаза: Ульфест влюбился. Не увлекся, а влюбился. И должен скрывать от нее, что он и есть тот парень, который целовал ее в день мятежа. Даже в тронном зале, когда давали аудиенцию Подгорным Охотникам, боялся лишнее словечко сказать, чтобы Нитха не узнала его по голосу!

(Скользнуло быстрое воспоминание: когда в том же тронном зале допрашивали Унсая, принц был неосторожен, разговаривал, не боясь, что девушка вспомнит его голос. Но она, должно быть, слишком волновалась за учителя или просто решила, что ошиблась. Что общего у принца и бродяги?)

Ульфест не может не то что посвататься к своей возлюбленной – небо рухнет, моря из берегов выйдут! – а даже попросту провести с нею веселый праздничный день!

Последнее, кстати, по вине паршивца Венчигира. Если бы кузену можно было доверять, сидел бы он сейчас в королевской ложе под видом принца, а веселый и свободный Щегол пробивался бы сквозь толпу, чтобы смуглая кареглазая подружка, идущая за ним по пятам, смогла встать у самой загородки и получше все разглядеть. А Щегол встал бы сзади, сдерживая толкающихся зевак… а если толпа как следует надавит и прижмет его к девушке, так он не виноват, верно?

Нет, сиди тут, изображай чучело в маске…

* * *

А воинские игрища и впрямь удались на славу. Во всяком случае, зрители были довольны.

Началось все, как обычно, с состязаний стрелков. Отдельно мерились меткостью лучники, отдельно – арбалетчики. Участвовать мог любой, это была забава простонародья, в которой, впрочем, иногда не брезговала принять участие и знать.

Подгорные Охотники собрались у западного конца ристалища и шумно болели за своих. Болели не зря: среди арбалетчиков победил один из гильдейских – долговязый парень со смуглой кожей и огненно-рыжими волосами. Его ученик, тощий и щуплый паренек, восторженно принял из рук победителя арбалет и торжествующе оглядел толпу: мол, кто-то сомневался, что мой учитель всех одолеет?

Гильдейские шумели, приветствуя успех собрата, а сам Фитиль переживал нечастое для себя состояние: он не завидовал никому.

– А Шенги-то струсил, – негромко сказал он Айсуру, – не вышел мечником от Гильдии.

– Зато бывшего ученика выставил, – уточнил Айсур. Схлопотал подзатыльник и сразу поправился: – Но его все равно побьют…

Среди лучников победу одержал молодой парень, подмастерье оружейника.

Оба победителя получили из королевских рук награду – по кошельку серебра и по небольшой серебряной стреле. После этого ремесленники-соседи весело унесли лучника на руках – угостить его на радостях вином и угоститься самим. А по обе стороны от победителя шли две хорошенькие девчонки с его улицы и под хохот толпы выясняли: которая из них тут лишняя?

Затем настал черед знати. На могучих конях, в доспехах, с тяжелыми копьями наперевес всадники старались выбить друг друга из седла. Зрелище было захватывающее, хотя и не такое величественное, как хотелось бы королю и знатным зрителям. Такие военные игрища были делом новым, правила толком не устоялись, то и дело бойцы упрекали друг друга в нарушении порядка. Король в своей ложе негромко заметил, что придется назначить еще одного советника, который ведал бы делами воинских игрищ.

Вначале, для разминки, господа слегка развлекались, на скаку срывая копьем подвешенные на веревках кольца или разбивая пирамидки яблок, уложенные на деревянных подставках. Народ орал слова одобрения тем, у кого это получалось, и провожал свистом и улюлюканьем неудачников.

В этих играх прекрасно показали себя два брата из Рода Айхашар. Глядя на почти неотличимых друг от друга верзил, походивших на двуногих вепрей, так небрежно управляющихся с тяжелыми копьями, многие горожане развязали кошельки и поставили на то, что хоть один из этих молодых воинов окажется победителем.

Но ахнули их денежки. Ахнули, ухнули и тиной накрылись. Потому что встал со своего места старый Аргидан, скинул с плеч плащ из медвежьей шкуры и рявкнул на все поле, что воевать с яблоками да кольцами он не обучен, но раз началась серьезная потеха, то пусть ему подведут его гнедого Стенолома да дадут копье потяжелее – тут он и покажет молодежи, что такое настоящая драка.

И ведь показал! Вышвыривал соперников из седла так, словно они были тряпичными куклами!

На отца нельзя поднять руку даже в шутку (если это не учебный поединок), да и состязаться с отцом – дело недостойное. Поэтому сыновья старого богатыря вынуждены были остаться среди зрителей. Сначала они были обижены и огорчены, но понемногу увлеклись и начали орать громче всех: «Так их, отец! Слава Замку Западного Ветра!»

Нургидан несколько лет назад крепко повздорил с отцом, чувствуя, что тот с трудом терпит присутствие в замке сына-оборотня, и за дерзость был выгнан на все четыре стороны. Поэтому он долго делал вид, что происходящее на поле его не интересует. Грыз орешки, купленные у разносчика, разглядывал хорошеньких девушек на скамьях…

Но когда против старого властителя выехал гигант-силуранец на коне, похожем, как выразилась Нитха, на боевого слона, родная кровь взяла свое. К удивлению тех Подгорных Охотников, которые еще не знали о знатности своего нового собрата, Нургидан завопил на все поле:

– Держись, отец! Задай ему, отец!

Вряд ли различил Аргидан в реве толпы голос младшего сына. Но он нанес противнику такой удар, что силуранец грохнулся наземь и седлом накрылся: подпруга лопнула.

После этого старый гурлианский властитель с достоинством и по праву принял из королевских рук награду: золотую фигурку всадника и парчовый увесистый кошелек.

А потом король поднял руку – и толпа утихла, потому что на поле вышли те, кого зрители ждали с самым горячим нетерпением. Те, кто сражались не только за себя, но и за какую-то часть города. Победитель не просто получал приз – он давал право тем, кто сейчас переживал за него, свысока поглядывать на соседей.

И затихли в толпе «сверчки» – так прозвали горожане тех, кто собирает ставки на бойцов. После того как восемь воинов вышли на ристалище, биться об заклад уже было запрещено правилами.

* * *

Правила писаны не для королей.

В ложе, где сидели трое правителей, как раз сейчас делались ставки, и каждый из троих был сам себе «сверчок».

Зарфест из года в год ставил на воина дворцовой стражи. Эта его привычка была известна во дворце, и доверие короля поддерживало «щеголей» в бою.

И на этот раз Зарфест не изменил себе:

– Золотой за то, что всех побьет Ранра Гордый Ветер! Идет?

Старый Эшузар ужасно не любил проигрывать, а потому был весьма осторожен в выборе бойца.

– Хашуат, десятник Алмазных, в прошлый раз всем настучал по лбу – и в этот раз настучит. Хотя… надо подумать…

Принц слушал их вполслуха. Он как раз увидел среди Подгорных Охотников, столпившихся справа от помоста, Нитху. Она кричала и размахивала руками. Стоящий рядом старик-наррабанец пытался ее урезонить. Дед? Отец? Мелькнула страшная мысль: а если муж? Кто знает этих наррабанцев!

Тут же принц удивился своему испугу. Он же всегда предпочитал иметь дело с замужними женщинами, это было во многих отношениях проще и избавляло от хлопот. Почему же теперь так невыносима мысль, что смуглая наррабанка может принадлежать другому?

Нет, конечно же, муж-наррабанец не отпустил бы жену шастать по Подгорному Миру в компании молодых парней. Об этом и Ульфесту думать нерадостно, а уж старику… они ревнивы… Наверное, все-таки дед. И радоваться надо, что красавица хоть иногда под присмотром…

А рядом продолжалось обсуждение воинов:

– Кто от «крысоловов»?

– Репейник из Отребья, десятник. Не слышал раньше о таком.

– Раз парень из Отребья сумел дослужиться до десятника, стало быть, он чего-то стоит… Ремесленники снова выставили того наемника, что в позапрошлом году дошел до последнего боя и уступил только воину Алмазных.

– Унгичар Кричащий Зверь? Помню. Хороший боец. Я его хотел взять в стражу, но он куда-то ушел из города. От таможенников – Навакай Ивовый Куст…

– Не знаю такого.

– Зеленый юнец. Нет у таможенников хороших бойцов. Сроду они даже до второго поединка не доходили. Им бы наемников выставлять, так нет же, уперлись: мы, мол, и сами можем! Чем, мол, мы хуже гильдейских, да «щеголей», да «крысоловов»…

Тем временем в душе принца продолжала тлеть тихая ревность. Нет, правда, ходит девчонка по Подгорному Миру с двоими парнями… Ну ладно еще Дайру, раб – не человек… хотя этот смотрит нахальнее иного свободного. Но Нургидан, красавчик с наглой рожей, – неужели между ним и Нитхой так-таки ничего и нет?

Вздор. Подгорные Охотницы – не потаскухи, а Нитха вообще чудо, посланное Безликими в этот мир на радость одному-единственному мужчине. Ему, Ульфесту!

Вспомнилось, как перед дракой в трактире он спросил Нургидана: «Ты ей брат, жених – или просто так нарываешься?» А тот ответил: «Просто так нарываюсь». Если Нитха его любовница, с чего бы это скрывать? Сказал бы просто: «Отвали от моей девчонки!»

И Нитха, когда Щегол ее поцеловал, закричала: «Отцу скажу!» Отцу, а не Нургидану!

Зря он зубами скрипит на хорошего парня. Который, между прочим, его выручил из плена…

Отец и дед продолжали о своем:

– От торговцев – Васашт Долгая Зима.

– Не стар?

– Стар, но крепок.

– Нет, я все-таки ставлю на Алмазного против твоего «щеголя».

– Идет… Жрецам-то как не повезло! Лишились чудесного бойца, наняли какого-то… как хоть его зовут?

– Не знаю…

Тем временем восемь бойцов тянули жребий, кому с кем сражаться в первом бою, и получали одинаковые мечи для игрищ: прямые, длиной в полтора локтя, затупленные. Облачение у бойцов тоже было одинаковое: кожаные куртки с нашитыми на груди металлическими полосами или кольцами. На всех были легкие шлемы.

– Гильдейским тоже не повезло, – сказал король. – Если бы за них дрался Шенги, была бы надежда. А они выставили мальчишку.

Восемь воинов, обернувшись к королевской ложе, взмахнули мечами, посвящая бой трем правителям.

Глаза принца расширились под маской.

– Нургидан, – негромко сказал он.

– Что? – обернулся к внуку чуткий Эшузар.

– Я говорю: за гильдейских сражается Нургидан. Тот, что добыл для нас карту. И я ставлю на него!

* * *

Гильдейские были всерьез обижены на Шенги: мало того что сам не пошел сражаться, так еще и уговорил Лауруша выставить на бой зеленого юнца, лишь вчера надевшего браслет. Но обида обидой, а криками все-таки мальчишку старались ободрить. Какой ни есть, а свой!

К тому же мальчишка оказался везучим: жребий поставил его в пару с наемником жрецов. Никто не знал этого парня, никто почему-то даже имени его не запомнил – и все-таки его заранее считали плохим бойцом. В толпе говорили, что наспех ничего хорошего не купишь – и воина тоже нельзя нанимать перед самым боем. И хихикали: мол, жрецы плохо молили Безликих…

Наверное, и впрямь молили плохо. Чуда не произошло. Парень так и оставшийся безымянным в памяти аргосмирцев, дрогнул под веселой и азартной атакой Нургидана, отступил, споткнулся, грохнулся наземь, выронив меч. Горожане свистели и швыряли в него комьями грязи, когда он плелся прочь от ристалища.

Обычно аргосмирцы не оскорбляли побежденных, но уж очень скверно дрался парень. Все сошлись на том, что гильдейскому молокососу победа далась легко.

Нургидан этих речей не слышал. Зелеными волчьими глазами он приглядывался к оставшимся шестерым бойцам, гадая, кто будет его следующим противником.

Молодой Навакай, пытавшийся постоять за честь таможенников, вылетел из игры вторым. Погорел на частой ошибке новичков: слишком увлекся нападением, слишком подался вперед, нарушил равновесие. Унгичар подался в сторону, дал юноше пролететь мимо себя, да еще и пинка сзади добавил. Городские ремесленники во весь голос приветствовали победу своего воина. Впрочем, над Навакаем особенно не издевались – все-таки свой, аргосмирец. Подучится малость – будет воин!

Ранра, лучший боец среди дворцовых стражников, вышел на бой с опытным, матерым наемником, который представлял сословие торговцев. Васашт был опасным противником, но Ранра сделал ставку на свою молодость, выносливость и быстроту движений, навязал противнику стремительный бой – и не выдержал старый Васашт, начал ошибаться, пропустил два удара, которые стали бы роковыми, не будь турнирные мечи нарочно затуплены. Бой был остановлен, «щеголя» признали победителем – и король, привстав в ложе, махнул рукой своему бойцу.

Четвертую пару встретили восторженным гулом, потому что против десятника-«крысолова» вышел победитель прошлых игрищ, знаменитый Хашуат Горячая Голова из рода Аджудек, десятник Алмазных.

Зрители притихли, жадно следя за действительно красивым, жестким поединком.

Все, кроме двоих.

Шенги тронул за плечо Главу Гильдии:

– Тот Алмазный… ты знаешь, кто это?

– Знаю. Победитель прошлогодних игрищ. Но меня тогда в городе не было, я сам его не видел.

– Меня тоже не было – и демоны с ними, с этими игрищами. Мы встречали Хашуата очень, очень недавно, в день мятежа. Помнишь завал на Сквозной улице, куда Серая Старуха занесла мое дурачье? Этот Хашуат командовал там Алмазными.

Праздничное настроение сразу слетело с Главы Гильдии. Все, что касалось любого из Подгорных Охотников, он принимал близко к сердцу.

– Думаешь, он запомнил мальчишек?

– Нургидана уж точно запомнил. Помнишь, как этот паршивец стоял на самом верху завала и хамил десятнику?

– Да-а…

В этот миг толпа взвыла: Хашуат вышиб меч из рук своего противника. И только двое глядели на победителя не с восторгом, а с тревогой.

* * *

– Пока еще мы все остались при своих деньгах, – довольно сказал король. – Игроки, на которых мы поставили, выдержали первый бой. Так, кому теперь с кем драться?

Они вслушались в голос герольда, объявлявшего результаты второй жеребьевки.

– Унгичару повезло, – хмыкнул Эшузар. – Гильдейского мальчишку он легко задавит. А вот бой «щеголя» с Хашуатом – это занятно!

Принц с легким интересом глянул на поле, где четверо бойцов салютовали мечами королевской ложе. Пробежался взором по зрителям, вскользь подумав: а «сверчки», которые с утра принимали ставки на победителей, работают сами на себя или отдают часть выручки Жабьему Рылу?

Тут он увидел на одной из скамей возле королевской ложи, среди глазеющих на бой придворных, Венчигира и Айлу. Юноша что-то объяснял своей спутнице, указывая на бойцов, а та взирала на него с явной симпатией и одобрением.

Нет, не ревность заставила принца горько и жестко искривить губы. Он бы только обрадовался, если бы кто-то из придворных красавчиков избавил его от этой особы. Волчица в венке из розочек… подумать только, ведь когда-то он был таким идиотом, что видел только этот веночек и не замечал клыков.

Нет, Ульфесту сейчас вспомнилась фраза королевы нищих, которую Нитха передала ему по секрету:

«Знал бы принц, что спит с Жабьим Рылом!»

Бред безумной бабы?

Именно так сначала Ульфест и понял эти слова. Но потом призадумался. Ведь упоминала же эта проклятая нищенка о советнике, входившем в состав «Жабьего Рыла». А после его смерти, мол, место мужа заняла вдова.

Правильно сказал Хранитель города: много за последние годы умерло советников и каждый оставил вдову. Но ведь именно красавица Айла с любопытством милого котенка сует нос во все дворцовые дела, отнюдь не ограничиваясь сплетнями о любовных похождениях придворных!

Ну, положим, не одна она в Аргосмире такая… но ведь именно она, сославшись на зубную боль, отказалась быть Щедрой Дамой на недавнем празднике! Это какая же лютая мука должна была терзать жемчужные зубки Айлы, чтобы она отказалась покрасоваться перед толпой? Год за годом плела интриги, подсыпала соперницам слабительное в еду перед праздником, даже однажды врукопашную схватилась с одной тщеславной красоткой. А тут вдруг взяла и отступила!

Уж не знала ли она, что красивого шествия не получится, что из толпы полетят камни и комья грязи, а бедняжки Щедрые Дамы вынуждены будут прятаться под носилками?

А если еще вспомнить, что в дворцовом храме пожар начался именно тогда, когда там были три женщины: выжившая из ума престарелая принцесса, хлопотавшая возле нее служанка и… и обворожительная Айла!

Размышления принца прервало карканье старого Эшузара:

– Ты глянь, что вытворяет твой гильдейский щенок! Ты посмотри, как он перед Унгичаром вертится!

– Я, дедушка, смотрю, – отозвался принц. – И не удивляюсь. Я на кого попало деньги не поставлю. Если этого парня стражники Тагиора по всему дворцу гоняли и не сумели изловить…

– Да врут они все, эти Подгорные Охотники! Унгичар этого сопляка одним ударом убить может.

– Этим ударом, дедушка, по нему еще попасть надо… О, видишь?

Эшузар досадливо помянул Тысячеликую: гильдейский звереныш, выбив у противника меч, наступил на клинок и довольно скалился во всю пасть.

– Надо же, шустрый, – удивился король-отец.

– Он, дедушка, не в мусорной куче найден, – сообщил принц то, что ему перед самым турниром поведал один из слуг. – Он сын Аргидана, властителя Замка Западного Ветра, который только что одолел всех на ристалище. И брат тех здоровяков, что так ловко срывали копьями кольца.

– Из знати, стало быть? – подобрел старик. – На отца с виду не похож, но кровь чувствуется… Эх, не знал я этого до начала поединков. Может, на него бы и поставил.

– Поздно, дедуля, – заверил его внук. – Ставки сделаны, этот парень добывает деньги не тебе, а мне.

Старик демонстративно отвернулся и уставился на поле, где Хашуат тщетно пытался пробить жесткую защиту, в которую ушел «щеголь» Ранра.

Принц без помех смог вновь предаться мыслям о золотоволосой Айле.

Если красотка и впрямь Жабье Рыло – брр, звучит-то как! – то почему она обхаживает Венчигира, на которого еще недавно и смотреть не хотела?

Еще недавно Ульфест сказал бы: «Ну и радуйтесь оба!» Но принц уже не был прежним. Осторожнее стал. Осмотрительнее.

Наследный принц для Айлы – кусок не по зубам. В любовники годится, в мужья – ну никак! Король Зарфест сам выберет для наследника жену, будущую королеву Гурлиана. А нахалку, возомнившую о себе, быстро выдадут замуж в лесную глухомань и повелят сидеть там безвыездно, пока красотка не состарится и мхом не обрастет…

А вот Венчигир – цель, которой можно достичь. Сложно, но можно. Хоть и королевской крови, а все же младшая ветвь.

И что же, порадоваться за друга?

Осторожно, Ульфест! Вспомни, чему тебя на днях жизнь научила. Если после этой свадьбы что-то случится с наследным принцем, кто займет его место? И кто тогда будет женой наследника престола?

То-то и оно…

Возможно, Венчигир сам и не подстроит кузену несчастный случай: воспоминания детства, старая дружба, то да се… хотя ручаться нельзя. Но вот его жена, особенно если она и впрямь заправляет преступным миром столицы, такой несчастный случай устроит легко, изящно и не запачкав своих белых ручек. И громче всех будет рыдать у погребального костра.

Не дождешься, дорогая!

Извини, Венчигир, но не быть тебе мужем бело-розовой златовласки. Считай это воздаянием судьбы за предательство. Ульфест еще не придумал, как расстроить вашу нежную идиллию, но придумает обязательно.

А если Айла – просто смазливая придворная дама, которая хочет еще разок сходить замуж? Если Ульфест, как дедуля, даже в карканье ворон в дворцовом парке слышит голоса заговорщиков? Ну и пусть. Лучше посмеиваться над собою за осторожность, чем позволить другим посмеиваться над тобой за глупость. Дедулю, между прочим, тоже можно понять, нелегка жизнь дворцовая. Хоть иди в городской зверинец и забирайся в клетку с тиграми, чтобы немножко отдохнуть…

От мыслей о тяготах королевской жизни принца отвлек слитный рев толпы и торжествующий возглас деда. Хашуат, десятник Алмазных, все-таки пробился сквозь защиту противника.

Раздосадованный Зарфест поднял руку. Низкий звук колокола поплыл над полем, давая победившим бойцам небольшую передышку перед главной схваткой.

* * *

Подгорные Охотники, поверившие наконец в своего бойца, окружили Нургидана, отвели в сторонку от поля, усадили на пустой бочонок, который охотно предоставил продавец вина. Шенги, ревниво растолкав добровольных помощников, помог бывшему ученику расстегнуть боевую тяжелую куртку. Нургидан восседал, как на пиру, веселый и гордый, скалил зубы на шуточки охотников и шутил в ответ. А Нитхе, которая отирала его лицо и шею мокрой тряпкой, шепнул: «Жаль, на ристалище нельзя волком обернуться…»

Видя такое бодрое настроение своего бойца, Охотники довольно ухмылялись и с вызовом перекликались с Алмазными, которые неподалеку хлопотали над своим воином.

Дайру держался чуть в стороне от веселой суматохи. Гул колокола над полем вызвал в его памяти иной звон. Показалось, что в ладонь легла медово-коричневая рукоятка, насмешливо качнулась хитрая змеиная головка их темной бронзы…

Больше никогда ему не держать колокольчик в руках. Волшебная вещица вернулась к настоящему хозяину. К Шенги.

Вчера вечером Дайру и его бывший учитель сидели на лавочке у ворот дома Лауруша и тихонько беседовали. Дайру рассказал все… ну, почти все о колдовских тайнах, что поставили его перед серьезным выбором.

Шенги слушал с дружеским, спокойным вниманием. Потом тронул рукоять колокольчика:

– Вот, значит, как эта штука работает… Но меня очень, очень беспокоит история с рукописью. Она позарез нужна тем разбойничьим мордам, а раз она сгорела… она ведь сгорела? – с неожиданной цепкостью глянул он в глаза бывшему ученику.

– Сгорела, – твердо выдержал его взор Дайру.

Учителю не лгут, но можно сказать не всю правду. Можно не уточнять, что сгорела рукопись за сутки до этого разговора. Дайру тогда улизнул с пирушки, устроенной в их честь, и развел маленький костерок в бурьяне за домом Шенги. Он и сам не решил, что делать с опасным знанием, но уж точно не рвался присматривать, чтобы коварная рукопись не ввела в искушение других или, что еще хуже, не попала в злые руки…

– Ну, сгорела и сгорела, – подвел итог Шенги. – Я за тебя тревожусь. Эти сволочи думают, что ты читал рукопись, и постараются снова заполучить тебя в свои лапы. Держись-ка ты, сынок, поближе к Нургидану.

Дайру кивнул. Конечно, надо держаться поближе к Нургидану. Если разбойники попробуют чинить им неприятности, волк-оборотень сделает из их шайки труппу бродячих шутов в веселенькой раскраске.

– А с колокольчиком что будем делать, учитель? Вещь опасная, может причинить много бед.

Шенги пожал плечами:

– Ну и что? Зайди к любому оружейнику. У него на продажу полным-полно мечей, секир, ножей. Все они предназначены для убийства. Это мешает оружейнику спать спокойно? Я больше скажу: человека можно задушить во сне подушкой. Что ж, запретить лавочнику торговать подушками? Сынок, зло не в вещах, зло в людях…

– Здесь немного иначе, – возразил Дайру. – Человек, который при помощи колокольчика захочет избавиться от беды, не знает, на чью голову свалится эта самая беда!

– И многих это остановит?

– Меня остановило.

– Тебя… – Шенги ласково взъерошил белобрысые волосы ученика. – Знаешь, а ведь ты прав. Не буду спешить с продажей колокольчика. Попрошу Лауруша пока взять его на хранение в Белую Пещеру.

– Куда?

– Я и сам не знаю, где это. Есть у Гильдии тайник, где хранятся добытые волшебные вещи – опасные или просто плохо изученные. Вот и пусть он там полежит.

«И чтоб ту пещеру завалило!» – пожелал про себя Дайру…

Удар сигнального колокола прервал раздумья молодого Охотника. Перерыв окончился. Нургидан встал с бочки, и Нитха принялась застегивать на нем боевую куртку.

* * *

Хашуату из отряда Алмазных сегодня поневоле пришлось быть на высоте: он бился не только за честь товарищей по отряду, но и за свою бляху десятника.

Ну, не помнит он, совсем не помнит, как такое вышло, что отправился он с двумя десятками солдат на ловлю городских мятежников – а наутро его, пьяного в колесную мазь, нашли в трактире «Зайди – не забудешь!», причем оба десятка, не менее пьяные, чем командир, валялись вокруг него на полу в обнимку со столь же бесчувственными посетителями трактира, слугами и служанками. Один хозяин был трезв настолько, чтобы разговаривать связно. Но и он повторял одно и то же: мол, не вернет бляху десятника, пока вот этот господин не заплатит за все съеденное и выпитое, как клялся своей честью и именем короля…

Сотник заявил, что лично приглядит за тем, чтобы счет был оплачен и бляха возвращена честь по чести. Хашуат, скрипя зубами, расстался с деньгами, которые откладывал на покупку домика в окрестностях столицы. И даже не рискнул поинтересоваться у пройдохи-трактирщика, какая армия жрала и пила на его, Хашуата, золото и серебро?

Но выкупить бляху еще не значило ее вернуть. У Алмазных были строгие порядки: за пьянство во время боевого задания могли казнить. Сотник замолвил за Хашуата словечко: мол, разве же это боевое задание – малость погонять обнаглевших мастеровых да купчишек? Командир согласился считать происшедшее «пьянством во время выполнения приказа», что сулило наказание немногим более легкое: жестокая порка – и вон из отряда!

Так было бы и с Хашуатом, если бы не осенний праздник. Выгнать из отряда лучшего мечника – и как раз перед состязаниями?!

В конце концов командир принял необычное решение, которое шло вразрез со всеми понятиями о дисциплине, но было встречено с пониманием и одобрением всеми Алмазными, от простых воинов до сотников.

«Твою судьбу решишь сам. Будешь на осеннем празднике драться за честь отряда. Если проиграешь первый бой, ждет тебя порка и изгнание из отряда. Выиграешь первый поединок – пороть не будем, но выгоним. Выиграешь второй бой – останешься в отряде, но лишишься бляхи десятника. Сумеешь взять главную награду – благодари Серую Старуху за помощь и оставайся десятником…»

Два поединка уже позади. Хашуат дрался за свою бляху.

А Серая Старуха и впрямь помогала – или Безликие смилостивились? Противником оказался мальчишка-Охотник, на которого мало кто ставил и который дошел до последней схватки на чистом везении.

Гибкий, верткий, с наглым и веселым взглядом… ничего, Хашуат не таких учил уму-разуму!

Вот только царапнула мысль, еще когда салютовали королевской ложе: а ведь где-то он видел этого молокососа! Но где? До сих пор Хашуат гордился своей па– мятью на лица, а тут…

Противники закружились по полю, изредка пробными выпадами проверяя друг друга. Одиночные удары клинков звонко разносились по полю. Зрители притихли: начиналось то, чего они ждали целый год.

Хашуат по крови был грайанцем и не привык молчать во время поединка. Клинки клинками, а язык тоже может помочь делу – разозлить противника, заставить его забыть об осторожности.

Не зря именно в Грайане возникла традиция юнтивара – «ненанесенного удара», когда бойцы взаимными насмешками стараются вывести соперника из себя.

Хашуат начал негромко – не для публики, для гильдейского мальчишки:

– Эй, паренек, сколько ты заплатил прежним противникам, чтобы они тебе поддались?

Этика юнтивара не позволяет опускаться до отрицания того, в чем тебя обвиняют. Нургидан знал это – и с готовностью откликнулся:

– А зачем спрашиваешь? Прикидываешь, сколько заплатить мне? Но откуда у тебя деньги-то, ты же их по кабакам пропиваешь!

У Хашуата перехватило дыхание. Мальчишка брякнул наугад – или о его позоре уже судачит весь город?

Но воин из отряда Алмазных не был желторотым новичком. Рука не дрогнула, не смазался красивый удар «крыло орла», обрушившийся на мальчишку. Такой удар почти всегда выбивает у противника меч. Но мальчишка выдержал, отбил удар… стало быть, не только шустрый, но и сильный? Запястье крепкое? Придется учесть…

Клинки зазвенели веселее, злее, четче. К досаде Хашуата, ускорил темп не он, а гильдейский молокосос. Опытный наемник любил сам навязывать противнику ход боя, а этого зеленоглазого гаденыша даже не удается развернуть мордой к солнцу – танцует, уворачивается, дразнит…

– На мечах биться – не по тавернам про свои подвиги врать, – бросил Хашуат наугад, почти не надеясь задеть противника.

– Ага, и не безоружных горожан по улицам гонять, – тут же отозвался мальчишка… Где все-таки Хашуат его видел, где?!

Именно это дразнящее воспоминание, эта внутренняя неуверенность заставили Хашуата изменить принятое решение атаковать. Нет, он затянет бой, он поглядит, надолго ли у наглеца хватит дыхания, так ли сильны его ноги, как запястья. Он погоняет паршивца по всему полю, он…

Тут случилось нечто неожиданное.

Гильдейский змееныш внезапно перебросил меч из руки в руку и с левой сделал выпад, метя острием в лицо Хашуату. Наемник вскинул меч, парируя удар… и попался на уловку! Нургидан одним прыжком оказался рядом и ловко подсек Алмазному ноги.

Хашуат с маху грохнулся лопатками оземь. Это не было поражением, он не выронил меча, но проклятый мальчишка уже рядом, уже занес меч для добивающего удара – прямого, сверху вниз…

Выучка матерого бойца сделала свое дело: Хашуат перекатился на другой бок, уходя от вражеского клинка, и, захватив левой рукой горсть песка, швырнул в лицо юнцу, который подался вперед вслед за своим клинком.

Бросок вышел удачным: мальчишка от неожиданности по-собачьи взвизгнул, отпрыгнул в сторону, принялся тереть глаза. А Хашуат уже на ногах, и уже рядом, и…

И проклятый гаденыш не глядя – на слух, что ли? – нанес Хашуату укол, и тому вместо атаки пришлось ставить блок.

Сдержанность, осмотрительность, которыми всегда гордился боец из отряда Алмазных, покинули его. На глазах у всех он, десятник Хашуат, валялся в ногах у этого мерзкого щенка?!

Хашуат уже не думал о том, что сражается за честь Алмазных или за свою бляху десятника. Он просто набросился на дерзкого мальчишку. Ненависть подняла его на гребне соленой волны, он наносил удар за ударом, вкладывая в каждый свою ярость. И дрогнул проклятый змееныш, попятился, пошел отступать шаг за шагом, едва успевая отбивать клинок Хашуата.

– Сдавайся, мразь! – выдохнул Алмазный, раз за разом обрушивая на юнца меч и тесня его к ограде королевской ложи – там мальчишку можно прижать к доскам, размазать по ним…

И вдруг ударила боль – яркая, страшная. В глазах потемнело, в горле застрял воздух, попытка вздохнуть отдалась новой волной боли и головокружения. Наемник согнулся пополам. Ноги подкосились, и, чтобы не рухнуть наземь, Хашуат опустился на одно колено.

Наконец он смог дышать. Вместе с хлынувшим в грудь воздухом пришло понимание: его поймали, как новичка! Он позволил злости взять верх над осторожностью, увлекся атакой… и пока он поднимал меч для удара, парень поднырнул ему под руку и, припав на колено, со всего маху двинул ему мечом подвздох…

Они стояли друг против друга на одном колене, словно свершая странный ритуал. Толпа выла.

Но удар у парня – что твой таран! Даже кожаная куртка не помешала как следует распробовать его выпад…

– Сдаться? – негромко, весело и зло спросил молодой Охотник, глядя в лицо Хашуату своими наглыми зелеными глазищами. – Пусть тебе шлюхи в борделе сдаются!

Толпа орала, ее пытались перекричать герольды, объявляющие победителем Нургидана. Но наемник уже ничего не слышал. Перед ним мелькнула искорка в черном провале памяти… кусочек того вечера, когда Хашуат опозорил себя – и не мог даже вспомнить, как именно…

Да-да, это было на Сквозной улице! Завал из сломанных заборов и мебели, которую мятежники вытащили из домов. Пламя костров перед завалом. А на самой его вершине, опираясь на покосившийся шкаф, стоит молодой темноволосый наглец.

«Пускай тебе шлюхи в борделе сдаются, собака ты наемная!»

Хашуат бросил взгляд на Нургидана, которого уже обнимали, тискали, хлопали по плечам Подгорные Охотники, хлынувшие на поле. Поднялся, неспешно пошел прочь. Никто из Алмазных не подошел к нему со словами дружеского утешения. Хашуат этого не заметил. Он был полон мыслями о мести.

Объявить, что гаденыш был среди мятежников на Сквозной улице! Полюбоваться, как его прямо с праздника уводят «крысоловы»!..

Хашуат остановился. Хоть он только что и пострадал из-за своего азарта, все же обычно он был человеком осмотрительным.

Ну заявит он, что паршивец Нургидан был им замечен среди мятежников на Сквозной улице. А тот приведет толпу дружков, которые подтвердят, что он кутил с ними весь вечер мятежа. Да за своего победителя вся Гильдия встанет, тем более что врать им не привыкать.

Могут еще и сказать, что наемник сводит счеты с тем, кто победил его в честном поединке…

Допустим, Хашуат позовет в свидетели солдат, которые были вместе с ним возле уличного завала…

Не выйдет! Солдаты с Хашуатом в одном трактире пьянствовали, одну и ту же мочу пили, одинаково она им по мозгам ударила – ни мышиного хрена не помнят! Их самих от наказания спасло только то, что дружно, в двадцать глоток твердили: мы, мол, выполняли прямой приказ десятника, который велел идти с ним в трактир и пить, пока вино из ушей не хлынет…

Тут бывший десятник хмыкнул и потер рукой лоб.

Что за бред он сам себе несет? Неужели в том поганом трактире, пока он дрых на полу, Хозяйка Зла ему в башку мякины натолкала?

Ведь ему придется рассказывать все это командиру «крысоловов», а потом – судейским советникам. Может, даже королю занятно будет послушать.

И спросят его: так ты, Хашуат Горячая Голова из Рода Аджудек, видел этого парня на Сквозной улице в компании мятежников? Так почему ты его не арестовал, а заодно и прочих бунтарей? Тебя же вроде бы за этим и посылали, так? Что ты вместо этого сделал? Ах, пошел в кабак и ужрался вусмерть? Ой, как интересно!..

И расползутся болотной тиной все попытки командира спасти его, провинившегося дурня…

Хашуат зло махнул рукой, сплюнул и побрел прочь.

Для него осенний праздник кончился.

* * *

А для Гильдии праздник продолжался!

Подгорные Охотники понесли было своего героя победителя на руках к столам, где присланные из дворца рабы спешно расставляли блюда с угощением и кувшины с вином. Но тут в толпу, подобно двум осадным башням, вломились два молодых великана. Они целеустремленно пробивались к своему младшему братцу – и смели бы со своего пути не то что толпу, а даже табун диких лошадей, спасающихся от степного пожара!

– А ну, разойдись, бродяги Подгорные! – горланили они так весело, словно не было меж ними и Нургиданом той ссоры трехлетней давности. – Расступись, кому сказано, все равно расшвыряем!.. Эй, дядя, уйди с дороги по-хорошему, а то на стол посажу!.. Братишка, успеешь наболтаться со своими гильдейскими, давай с нами! Молодец, неплохо навалял этому Алмазному! Эх, не догадались мы в первом состязании выступить! Я бы с луком, Ульгидан с арбалетом – глядишь, Род Айхашар заграбастал бы все призы!..

Нургидан стоял бледный, со смятением в глазах. Он, который ни мгновения не волновался перед боем, сейчас бросил на Шенги молящий взгляд. Он не знал, принять ли примирение, о котором тайно мечтал и которое сейчас ему было предложено так щедро, весело и шумно.

Шенги кивнул ему: мол, иди!

– Иди, дурень! – шепнула на ухо Нитха. – У нас в Наррабане говорят: на родного отца и шакал не тявкает.

– Иди, – посоветовал Глава Гильдии, уважительно косясь на богатырскую стать братьев Нургидана, – все равно уволокут. Только возвращайся скорее, что за пир без победителя! И родню свою к столу зови.

Растерянно улыбающийся Нургидан дал себя увести.

– Ранса хмали тау! – негромко, но с чувством сказала Нитха ему вслед. – Удачи в твою судьбу!

Девушке хотелось плясать от радости. Она даже топнула ножкой: музыки бы сейчас!

О, день волшебства! Неподалеку зазвенела бойкая мелодия!

Нитха обернулась. В стороне от праздничных столов на потеху кучке зевак здоровенный циркач в наряде из звериной шкуры плясал со вставшим на задние лапы медведем, а другой, пониже ростом, в шапочке с собачьими ушами и с пришитым к штанам хвостом, играл на лютне.

Нитха вспомнила день мятежа и радостно замахала рукой своим знакомым.

«Силуранский тролль» не заметил ее приветственного жеста, а «человек-пес» подмигнул девушке и вместо «Милой крошки» заиграл веселую наррабанскую горхоку.

Услышав знакомый мотив, Нитха радостно взвизгнула, закинула руки за голову и пошла по кругу, притоптывая и вертя бедрами.

И тут же рядом раздался полный ужаса голос:

– Что видят мои злосчастные старые глаза?! Нитха-шиу, ты вновь забыла, чья кровь течет в твоих жилах? Что за недостойное поведение, тебя же могут увидеть из королевской ложи! И кто эти люди, которым ты сейчас махала рукой?

Нитха обернулась к наставнику. Глазки опущены долу, голосок тихий, скромный:

– Этих людей, о Рахсан-дэр, я встретила в день мятежа. Они помогли мне спасти потерявшегося в суматохе ребенка, а потом проводили меня к родственникам малыша, чтобы кто-нибудь не обидел нас с ним по дороге.

Орлиные глаза вельможи сузились. Он вспомнил мирный дворик посреди бушующего города и мудрого, кроткого старца, чьи слова он счел тогда злой насмешкой.

– «Дикий тролль с дубиной и человек, у которого из штанов торчит хвост…» О дитя несчастья, ты ехала верхом на медведе?!

* * *

Рахсан-дэр опасался не зря: из королевской ложи Нитху действительно видели. Принц не отрывал глаз от ее радостного танца. А когда рядом появился старик-наррабанец и, судя по гневной жестикуляции, принялся воспитывать развеселившуюся девушку, Ульфест мысленно произнес несколько фраз, в которых было много энергии и выразительности, но, увы, совсем не было уважения к старшим.

И вдруг принц понял четко и ясно, что Нитха нужна ему, как сердце в груди. И что он смешает небо с землею, но девушка будет принадлежать ему!

Да, ему не позволят на ней жениться. Придется вести в храм какую-нибудь знатную гусыню, избранную отцом и дедом. Ну и что? Любой историк перечислит уйму случаев, когда фаворитки значили в истории страны куда больше королев. И пользовались куда большим влиянием при дворе. Имена таких женщин звенят в легендах и преданиях, а имена коронованных дур, живших в одно время с ними, погребены в пыльных летописях.

Только бы Нитха согласилась ответить на его чувство! А уж он, Ульфест, расстарается, чтоб на века вперед в балладах осталась память об их счастливой любви, разрушившей на своем пути все преграды…

А для начала надо разведать насчет этих самых преград.

– Папа, дедушка, – начал он нарочито небрежным тоном, чтобы не вызывать сразу на свою голову тучу с громом и молнией, – поглядите, там девушка-Охотница… ну, мы ее два раза видели в тронном зале…

– Помню, – отозвался король. – Нитха.

– Да, Нитха. Такая красавица, что рядом с нею наши придворные дурочки – просто стадо коров. Я ее сегодня во сне видел…

И оборвал фразу, тревожно вслушиваясь в молчание, воцарившееся в ложе.

Если бы отец сказал: «Ну да, хорошенькая девчонка!», а дед хмыкнул: «Оболтус!» – это можно было бы счесть почти благословением. Если бы начали долбить его в два клюва за то, что голова занята всяким вздором, недостойным будущего короля, следовало бы ожидать серьезных сложностей.

Но они молчали. И принц не знал, как истолковать это молчание.

Наконец король заговорил – тепло, сочувственно и печально:

– Ты уже думал об этом, мой мальчик? Я тоже думал. К сожалению, не получится. Не отдадут ее за тебя. А какой мог быть брак!

– Внук, смотри на вещи трезво, – хмуро подхватил Эшузар. – Что такое Гурлиан? Маленькая страна на болотах, проезжий тракт для купцов. Что есть у нас, кроме искусных рук наших ремесленников? Клюква да грибы! А эти наррабанцы ужасно кичливы. И редко отдают дочерей в жены за море.

– Да, в гурлианских летописях таких случаев нет, – задумчиво согласился Зарфест. – Такую невестку я бы до храма на руках нес.

– А я нашего балбеса до этого храма за ухо бы вел, чтобы не сбежал, – кивнул дед. И вдруг оживился: – Может, все же попробуем? Все-таки она сбежала из дому. Может, такую паршивую овечку все-таки отдадут за нашего дуралея?

– Попробовать-то можно, – с большим сомнением протянул король. – Только не напрямую, намеками, чтоб не было нам позора из-за отказа…

Принц ошарашенно переводил взгляд с одного соправителя на другого и наконец не выдержал:

– Отец! Дедушка! Мы о ком говорим-то? Я вон про ту молодую Охотницу! Которую ведет к столу вон тот старик в узорчатых шароварах! Не знаю, отец он ей или дед…

Зарфест и Эшузар переглянулись. Черная и золотая маска уставились друг на друга.

– Он не понимает! – обвиняюще сказал дед.

– Он не знает! – уточнил обвинение отец.

– Он шляется неизвестно где и все пропускает.

– А потом выставляет себя идиотом.

– Оболтус.

– Балбес.

– Знаю! – ворвался в эту привычную беседу принц. – Я лоботряс, легкомысленный щенок, позор династии и горе вашей старости. А вы умные и все знаете. Так переведите на наш родной язык весь этот бред…

Обе маски, черная и золотая, надменно обернулись к принцу.

– Если бы в день мятежа ты был с нами в тронном зале, – холодно сообщил Эшузар, – то знал бы, что «старик в узорчатых шароварах» – один из вельмож Нарра-до, присланный сюда, чтобы хранить честь и доброе имя юной госпожи… да помогут ему боги в этом нелегком деле!

– А если бы ты был с нами каждый раз, когда мы читаем донесения от Хранителей других городов, – с теми же интонациями подхватил Зарфест, – ты бы узнал из письма почтенного Тагиарри, что в Издагмир прибыла и стала ученицей Подгорного Охотника бежавшая из Нарра-до принцесса, дочь Светоча!

Хорошо, что у серой шелковой маски такая длинная бахрома! За нею не видно было, как у наследного принца отвисла челюсть.

* * *

Застолье пережило свой взлет – веселый дружный галдеж – и развалилось на кучки собеседников, уставших от еды, питья и криков.

– Отец отругал меня за то, что я подставил морду под ту пригоршню песка, – с удовольствием рассказывал Нургидан друзьям. – А потом подарил на счастье вот этот пояс, он у нас еще от прадеда…

И гордо хлопнул себя по животу – вернее, по пряжке потемневшего от времени серебряного пояса. Этот подарок в его глазах явно имел куда большую ценность, чем другой пояс, золотой с драгоценными камнями, добытый на Вайаниди и бесславно потерянный.

– А почему ты не позвал отца на пир? – спросила Нитха.

– Я звал. Но он пошел в свой шатер прилечь. Потянул спину, когда вышибал из седла того силуранца, – объяснил Нургидан, с некоторой тревогой глянув на дальний край стола, где устроились его братья. Оба сбежали от «своего меньшого» ради удовольствия ухлестывать за Джариной. Усевшись возле крупной, сильной – как раз им под стать – девахи, они предавались простому и грубоватому флирту, который вот-вот грозил перейти в драку. А негодница Джарина откровенно забавлялась, поддразнивала обоих и явно собиралась выжать из ситуации удовольствие до последней капли.

– Как же отец тобою гордится! – сказала Нитха, растроганная рассказом. – А мой отец сейчас далеко…

– А у меня отца и вовсе нету, – хмыкнул Дайру. – Но если верить учителю, всем нам Гильдия как мать родная, так что мы не сироты…

– Мать родная? Ха! – мгновенно ощерился Нургидан. – Кому мать, кому мачеха!

– Эта матушка вовсю отбивалась от таких деток, как мы! – поддержала его Нитха. – Конечно, мачеха!

– Но сегодня она была к тебе очень даже ласкова, разве нет? – спросил Дайру Нургидана.

Тот осекся, чуть подумал, затем его лицо расплылось в самодовольной улыбке:

– Вообще-то да…

– Не зазнавайся! – предупредила Нитха. – Отшумит праздник – забудется твоя победа.

– Ну, не так скоро! – обиделся Нургидан.

– А забудется, так мы напомним, – утешил друга Дайру. – Подбросим Гильдии другой повод воскликнуть: «Ох! Чего только не вытворяют эти трое!»

– И долго нам так Гильдию удивлять? – приподняла бровь Нитха.

– Сколько надо, столько и будем! – заверил ее Нургидан. – Пока все не привыкнут к тому, что мы для Гильдии – опора, надежда и украшение. А что трудно – так… так…

– Так еще интереснее, – закончил за него Дайру. – Нет, правда же, невелика хитрость заставить родную мать гордиться собою. На то она и мать. А вот пасынок, который добился того, что им мачеха гордиться начала, – вот ему есть за что себя уважать!

Content

Ольга Голотвина
Гильдия

Знак Гильдии

ПРОЛОГ (275 год Железных Времен)

Часть первая (293 год Железных Времен)

Часть вторая (296 год Железных Времен)

Тьма над Гильдией

ПРОЛОГ (296 год Железных Времен)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Пасынки Гильдии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

17

18