Андрей Валентинов

КЕЙДЖ

Испанская фуга

Подражание Паулю Целану.

Серый пепел заката — мы дышим им вечером,

мы дышим им утром и днем, мы дышим им ночью,

мы дышим им, дышим,

мы сыплем его в могилы, лежать в нем покойно,

червь находит счастье в земле,

свободен путь для штурмовых колонн,

над всей Испанией — безоблачное небо.

Бомбы слепы и глухи, они падают на Мадрид в полночь,

красная планета Аргентина, небо разверзлось,

мы кричим беззвучно, прощайте, камни соборов,

небо разверзлось, они летят навстречу земле,

бомбы — всегда панацея,

радость, дивной искрой Божьей ты слетаешь с небес.

Свободен путь для штурмовых колонн,

четыре идут на город, пятая ждет,

червь в земле находит счастье,

прости нас всех, Мадрид,

пленные копают могилы,

серый пепел заката, в нем лежать покойно,

ставят к стене, приказ отдают:

в круг сольемся братский, тесный,

этот круг — весь Божий свет,

прощайте, камни соборов,

Европе нет дела, она шьет саван.

Серый пепел заката — мы дышим им ночью,

мы дышим им утром и днем, мы дышим им вечером,

мы дышим им, дышим,

над всей Испанией — безоблачное небо.

Свободен путь для штурмовых колонн,

бомбы слепы и глухи,

они падают в полночь, небо разверзлось,

прощание с Каталонией,

алонз анфан де ля патри,

мы кричим беззвучно, прощайте, камни соборов,

красная планета Аргентина,

твой грязный саван, Европа,

мы сыплем пепел в могилы, лежать в нем покойно,

червь находит счастье в земле.

Четыре колонны идут на город.

мертвые танцуют танго, красная планета Аргентина,

глубже втыкайте лопаты,

червь находит счастье в земле,

в круг сольемся братский, тесный,

этот круг — весь Божий свет.

Серый пепел заката — мы дышим им ночью,

мы дышим им утром и днем, мы дышим им ночью,

мы дышим им, дышим,

бомбы слепы и глухи, красная планета Аргентина,

твой грязный саван, Европа,

бомбы падают в полночь, безоблачное небо,

прости нас всех, Мадрид.

Франция — серые пуалю, серый пепел,

алонз анфан де ля патри,

алонз анфан,

могила усыпана пеплом, мягко там и покойно,

червь находит счастье в земле.

Серый пепел заката — мы дышим им ночью,

мы дышим им днем, повсюду наши флаги,

Каталония и Наварра,

алонз анфан,

мы дышим им вечером, утром,

мы дышим им, дышим,

червь в земле находит счастье,

четыре колонны идут на город, прощайте,

встретят свинцовою пулей, ее не оспоришь,

червь находит счастье в земле,

алонз анфан,

бомбы слепы и глухи, красная планета Аргентина,

над всей Испанией — безоблачное небо,

могила усыпана пеплом, бомбы падают в полночь,

и мы видим во сне, что повсюду флаги,

и что свободен путь для штурмовых колонн,

четыре идут на город, пятая ждет,

безоблачное небо.

Красная планета Аргентина,

твой грязный саван, Европа![1]

Глава 1. Ночь и туман

Сын колдуна. — Грузовой причал. — Кажун. — Паранойя. — Бродяга. — Та-та-та! Ту-ту-ту! — Выстрел в висок. — Руди. — «Чума на оба ваши дома! Я пропал». — Утреннее небо.

1

Ночь — что стекло в белесой дымке фар. Цвета исчезли под холодным светом, и мухой в прибалтийском янтаре авто в ночи завязло. На пределе ревел мотор, и черные деревья летели вдаль, но двигалась дорога, не «мерседес»[2]. Стеклянный негатив, навечно утопив в своих глубинах, не отпускал, размазывая в плоскость машину и людей. И верх, и низ исчезли. «Тогу богу»[3], как сказано в Писании. Аминь! Под веками все то же, лишь огонь меняет цвет и подступает ближе.

Спасенья нет, пусть не твоя вина, что ты родился сыном колдуна.

* * *

Гауптштурмфюрер СС[4] Харальд Пейпер мельком позавидовал сидевшему за рулем Хуппенкотену. Для сына юриста ночь — всего лишь ночь, огонь — электричество, их позднее путешествие — обычное служебное задание.

— Скучновато, — чуткий Хуппенкотен отреагировал на взгляд. — Радио, что ли, включить?

Протянув руку, щелкнул пластиковым переключателем, повернул, ловя волну. Разбуженный радиоприемник обиженно захрипел, и Харальд Пейпер бросил еще одну монетку в невидимую копилку. Две! Напарник, всего лишь унтерштурмфюрер, из новоиспеченных, обратился, не упомянув звания, словно к другу-приятелю. И разрешения не спросил. Мелочь, но прежде отпрыск адвоката из маленького Опладена такого не позволял, именуя командира даже не по званию — «шефом». Был шеф, да весь вышел, утонул, мухой в янтаре. И чтобы заметить это, не надо быть потомственным колдуном.

…Шварцкольм, твердыня сорбов, отчий дом. Потом он станет немцем — но потом.

Ему — тринадцать лет, и Катарине-соседке столько же. Первая любовь, внезапная и обреченная, как слишком рано проклюнувшийся мартовский подснежник.

В ее глазах — холодный зимний свет. Слова — снежинки. И надежды нет.

— Ты очень хороший парень, Гандрий, но нам нельзя видеться. Все вы, Шадовицы, колдуны, с вами знаться — нечистому поклоны класть. Не приходи больше.

Тринадцать лет… Он бы не удержался, заплакал, но Катарина внезапно обняла, прижалась щекой к щеке…

Весна настанет, и весна пройдет. Промчались годы, но на сердце — лед.

Когда выбирали имя для дочки-одуванчика, он постарался, чтобы жена сама предложила уважить богатую, но скупую тетку, Катарину-Елизавету. Не слишком трудно — простой этюд для разведчика-новичка. Гандрий Шадовиц, давно уже ставший Харальдом Пейпером, новичком отнюдь не был.

Жена учила Одуванчика французскому, он же, наплевав на конспирацию, родному сорбскому.

— Katarina, i neka izache sa tajnim jezikom! Samo za tebe i mene?[5]

— Tvoja tajna jezika? — дочь сдвинула светлые бровки. — Hochu da!

А совсем недавно он попытался спросить Одуванчика о зеленом свете под веками. Очень осторожно, чтобы не напугать.

…Стекло, огонь, машина, зелень, ночь. О Боге он не думал, вспомнил дочь…

— Ага, наконец-то!

Радиоприемник, отхрипев и отмяукав, разразился веселым русским фокстротом.

Dunja, ljublju tvoi bliny,

Dunja, tvoi bliny vkusny,

V tvoih blinah ogon' i nezhnyj vkus,

Tvoih blinov sest' mnogo ja berus'.

— Peter Leshhenko, — вставил свое сын юриста. — Славянин, а слушать приятно. Говорят, среди его предков — римляне, так что неудивительно. Интересно, о чем он поет?

И снова ни «шефа», ни «гауптштурмфюрера». Харальд Пейпер предпочел промолчать, хотя русский знал неплохо, а с Петром Константиновичем Лещенко был знаком не первый год.

Dunja, davaj blinov s ognja,

Dunja, celuj sil'nej menja!

Не выдержал — и прикрыл веки, погружаясь в пропитанную зеленым огнем пучину. «…Все вы, Шадовицы, колдуны, с вами знаться — нечистому поклоны класть».

В зеленой бездне не найдешь угла. А Смерть гналась за ним — и догнала.

2

От трапа уцелели три мокрые ступеньки, остальное съел туман. Белесая стена, подсвеченная желтым огнем прожектора, заслонила и близкий причал, и лежащий за ним город. Ни моря, ни земли, ни неба, лишь стылая, дышащая холодной сыростью вата. Даже Мать-Тьма отступила, отдавая мир неясному колышущемуся сумраку. Хочешь — ныряй прямо с головой, хочешь — отступай, прячься в привычном полумраке маленькой каюты…

— Уже все сошли, мисс![6] — прогудело откуда-то слева.

Мухоловка кивнула, благодаря, застегнула верхнюю пуговицу легкого плаща. Поежилась. Приплыла, считай, прямиком в зиму, хоть на календаре всего лишь начало сентября. Пассажиров, решившихся уйти в туман, немного, едва ли десяток. Гавр — порт промежуточный, короткая стоянка перед пунктом назначения — британским Ливерпулем. На то и расчет, мало кому интересны транзитные пассажиры ничем не примечательного старика-парохода с кофейным названием «Арабик». Таких у компании «Кунард Уайт Стар Лайн» по дюжине на каждой океанской линии. Грузопассажир — значит, и смотреть в первую очередь будут груз, люди — только довесок. Потому и пристали не к пассажирскому причалу, к грузовому, и то не главному.

Пора!

Девушка пристроила поудобнее трость в руке, сжав влажное навершие, и мельком пожалела об оставленном в каюте привычном костыле. Не хотелось возвращаться калекой… По палубе двигаться легко, если не слишком торопиться, ступеньки — дело совсем иное. Она осторожно шагнула вперед, на мокрый металл.

— Мисс?! — вновь прогудело сбоку, на этот раз с явной обидой. — А мы зачем, мисс?

Ответить не успела — палуба ушла из-под ног. Ее не взяли на руки, просто приподняли, ухватив за плечи, как поднимают над землей ребенка. Миг — и пахнуло туманом. Где-то внизу гудело потревоженное железо, а под ухом мощно и ровно дышала паровая турбина — тот, кто взял ее на руки, не слишком утруждался лишним весом.

— Пограничники внизу, мисс, — гудок исчез, став негромким тревожным свистком. — И таможня там же. Но цепляться не станут, знакомые.

— Спасибо.

Каждому, даже самому закоренелому грешнику, положен ангел-хранитель. У Анны Фогель, пассажирки первого класса грузопассажирского парохода «Арабик», таковых оказалось целых два. Один, немолодой рыжий матрос-ирландец двухметрового роста, сейчас транспортировал ее вниз, второй, невысокий юркий мулат, помощник корабельного кока, уже на причале с ее чемоданом и сумочкой. Откуда взялись, ей никто не стал объяснять. Подошли в первый же день рейса, улыбнулись, представились.

— Можете рассчитывать на нас, мисс!

Опекали незаметно, но плотно. Секретный агент Мухоловка сразу же оценила класс. Профессионалы!

Значит, и на причале все будет в порядке. Собственно, волноваться нечего, она сойдет на землю свободной Франции, а главное с ней самый надежный друг — документ с гордым белоголовым орлом.

«Фройляйн! Вам незачем беспокоиться. Я гражданин США, у меня есть паспорт…» — сказал ей при знакомстве симпатичный лопоухий парень. Когда это было? В мае? А словно целая жизнь прошла, и не одна. Тогда, под пистолетные выстрелы, слова о документе от дяди Сэма звучали не слишком убедительно. Теперь же…

— Осторожно, мисс!

Приземлилась! В руку легла спасительница-трость. Здравствуй, прекрасная Франция!

— Добрый вечер, мадемуазель. Позвольте ваши документы.

Уже по-французски, с казенной вежливостью.

Граница!

* * *

Национальный Комитет — дюжина перепуганных до синевы эмигрантов — потерял дар речи, когда она заявила, что едет в Европу. Беглецов, до сих пор не верящих, что уцелели, одна мысль о подобном приводила в ужас.

— Это же очень опасно, фройляйн Анна! У нацистов всюду агенты, а вы назвали Гитлера таким плохим словом, да еще и в прямом эфире…

Однако возражать не стали, кому-то требовалось перешагнуть океан. Без связей с Родиной Национальный Комитет — всего лишь кучка бессильных болтунов. Помочь братья-эмигранты ничем не могли, лишь собрали немного денег. Мухоловка не слишком на них и рассчитывала, у нее уже были надежные друзья. Не особо приметные, как эти двое на пароходе.

— Поздравляю с прибытием на землю Французской республики. Добро пожаловать, мадемуазель Фогель!

Вот и еще один друг — белоголовый, в твердой обложке. Паспорт даже не пришлось доставать, его вручил пограничнику мулат, носитель сумочки. Офицер, служака опытный, быстро перелистал страницы, подсвечивая фонарем, затем прицелился неведомо откуда взявшейся печатью. Шлеп! Вернул — не ей, а все тому же мулату. Негромко щелкнул замочек.

— Вам вызвать такси, мадемуазель?

Таможенник, тоже мужчина с опытом, даже не стал смотреть на ее новенький чемодан дорогой желтой кожи. Проигнорировал, зато зацепился взглядом за трость.

— Это грузовой причал, мадемуазель, до города далеко, больше десяти километров. Сейчас уже ночь…

— Спасибо! Меня должны встретить.

Оставалось поблагодарить служивых и попросить друзей-матросов отнести ее вещи подальше, в самое сердце тумана. Чемодан приземлили на относительно сухой пятачок в центре желтого прожекторного пятна. Мулат, белозубо усмехнувшись, вручил внезапно потяжелевшую сумочку. Девушка, взвесив ее в руке, улыбнулась в ответ.

…Карманный Mauser М.1910, в просторечии «номер один». Порядок!

Попрощались. Пожали друг другу руки.

— Успешной работы, мисс! Будем загибать за вас пальцы!..

Сначала туман поглотил рыжего ирландца, затем улыбчивого мулата. Колыхнулся неслышно…

Анна Фогель вернулась.

3

Что страшнее больного зуба? Два — и оба болючие до полного омерзения. Один сверху, слева, второй снизу…

Ой-й!..

— No-no! — сказал он бармену, не слишком следя за речью. — Таковое не изволю, thanks. Сочтите за любезность поискать что-нибудь покрепче. Буду вельми признателен, уважаемый мсье. Whiskey у вас имеет место быть? Oh, yeah! Самый обычный whiskey, можно без water.

Пока говорил, боль пряталась — потому и не жалел слова. Бармен, явно не оценив, взглянул кисло. В самом центре Парижа, на бульваре Сен-Жермен, требовать виски? Варвары-янки!

Отношение он прекрасно уловил, но задираться не стал. Зубы, и верхний, и нижний, дружно выдали новый импульс…

Ой-й-й!..

Виски все же нашелся — в темной бутылке с крайне подозрительной этикеткой. Дома на такое он смотреть бы не стал, отвернулся. Но здесь вам, извините, не там.

— No-no! Не рюмку, please. Glass. Э-э… Стакан! Yeah!.. Да, полный, до краев.

Бармен спорить не стал, однако — поглядел. Собственно, никакой не бармен, но как именуется тип за стойкой во французском брассери, сиречь в «пивоварне», забылось. Верхний зуб, нижний зуб…

Ну, cheers! Вот вам, мерзавцы!..

От первого же глотка немного полегчало, боль, съежившись, отступила, однако Кристофер Жан Грант (для коллег — Крис, для немногих близких — Кейдж) по-прежнему чувствовал себя несчастней некуда. И зубы, при всей их мерзкой злокозненности, были лишь последней тяжелой каплей.

…Невысок, не слишком силен, на носу стеклышки «минус три», пиджак, купленный перед самым отъездом в магазине на 34-й стрит, сидит косо, левое плечо горбом выпирает. А еще завернули его статью, над которой он, горе-репортер еженедельника «Мэгэзин» работал всю последнюю неделю, а еще…

— Там есть свободное место, мсье. Во-о-он в том углу!

Бармен, который вовсе не бармен, был рад отфутболить подальше варвара-янки.

* * *

«Пивоварня» на Сен-Жермен именовалось «Липп» и была чем-то неимоверно знаменита. Чем именно, Крис Грант, пусть и профессиональный репортер, не слишком задумывался. Само собой, грифельные доски вместо привычного меню, само собой, портреты знаменитых посетителей на стенах. Присматриваться Крис не стал, но Эрнеста Хемингуэя узнал сразу, благо знакомы, и знакомы неплохо. Эрнест, кажется, даже поминал это брассери — в числе прочих, где приходилось гудеть.

— Париж — праздник, который всегда с тобой, — изрек старина Хэм, когда они в последний раз вместе приговаривали бутылку виски (настоящего, не этой гадости чета!). — Ты же из Нового Орлеана, Кейдж, малыш? Вот и представь себе ежедневный карнавал. Честно скажу, спятить можно уже через неделю.

Глотнув от души, добавил, как человек знающий:

— Только, Кейдж, не вздумай клевать на тамошних мадам. Лучше с собой привози, это я тебе точно говорю.

Малыш Кейдж (рост — 5 футов и 4 дюйма) поглядел на маститого коллегу (на четыре дюйма выше, а уж плечи!) с немалым уважением и не без зависти. У Хэма женщинами набиты все карманы — и еще целый табун стучит каблучками на подходе. Легко ему, жизнелюбу, советы давать!

А статьи было жалко. Не только потому, что неделя работы пропала. В Берлине, на Олимпиаде, Крис не писал, отписывался — профессионально, даже с блеском, но без всякой души. Нацистские игрища под барабанный бой не радовали. «О спорт, ты — мир!» Если бы…

О, спорт, ты — Гитлер!

А тут тема — настоящая, живая. Работалось — словно пелось. Замечательная вышла статья, считай, лучшая. А кто завернул? Формально — Джордж Тайбби, здешний босс, заместитель главного редактора и по совместительству — его же, редактора, родной брат. А на самом деле?

— Это же политика, малыш! Нельзя сейчас дергать Гитлера за яйца, нельзя! Все понимаю, работа хорошая. Отличная работа! Но — нельзя!..

Гитлер! Чтоб он сдох, поганый некрофил![7]

Кристофер Жан Грант вновь отхлебнул из толстостенного glass — и бухнулся, куда указано. Благо, не ошибешься, свободное место за маленьким, на двоих, столиком — единственное во всей «пивоварне».

— Добрый вечер!

Ответа не услышал, хотел обидеться, но понял, что говорит по-английски. Французский, как назло, заклинило, и он сказал на родном:

— Gud'ning!

* * *

— Мама, а почему мы — кейджен? Учитель, маста[8] Робинс, сказал, что мы — американцы, только говорим по-французски.

— Это и так, и не так, малыш. Французами были наши предки — те, что жили в Канаде. А мы с тобой — кажуны. «Кейджен» — так называют нас янки.

Луизиана, Штат Пеликанов, приход Кэлкэшу, городок Сен-Пьер — палеолит[9], начало начал, его, Кейджа, пещерный век. Мир кончался за близкой околицей, взрослые не расставались с винтовками, мальчишки учились стрелять прежде, чем сесть за парту. Отец уехал на своем грузовике за околицу да так и не вернулся, мама — бухгалтер на единственном в округе заводе. Синее глубокое небо, черные грозовые тучи, звон церковного колокола по воскресеньям, белый крап-пи на крючке — мечта каждого рыболова.

Они — кажуны.

— Да какая разница, Крис? — говорил ему крестный, местный кузнец с героической фамилией Форрест. — Главное, ты настоящий южанин, ты — дикси!

— Какая разница, кто ты, Кристофер, — через много лет скажет Анжела, первая любовь. — Главное, ты — белый. А я — нет.

— Какая разница? — засмеется Эрнест Хемингуэй, опрокидывая очередную рюмку. — Главное, Кейдж, ты — классный репортер.

Разницы не было, но проблем хватало. В Сен-Пьере, в родной пещере, «кейджен» понимали все, английский же учили в школе. Маленький Крис очень старался, но когда мама решила переехать в Новый Орлеан, выяснилось, что там совсем другой английский. Французский, впрочем, тоже. В Новом Орлеане он и стал Кейджем — в их уличной компании Кристофер уже наличествовал. А потом был Нью-Йорк — Большое Яблоко, где все пришлось учить по-новому.

Кристофер Жан Грант привык и уже ничему не удивлялся. Когда не хотелось откровенничать, говорил, что Кейдж — персонаж из комиксов, трехметровый детина сам себя шире. При этом гордо расправлял плечи и поправлял стекляшки на переносице.

— Gud'ning! — повторил он, и, вспомнив таки настоящий французский, хотел уточнить, однако не успел.

— Gud'ning? Gud'ning! Канада? Да, Канада! Малыш из Канады. Да? Нет! Малыш из Нью-Йорка, из «Мэгэзин», тогда почему «gud'ning»? Загадка, загадка, тра-та-та, ту-ту-ту!

И все — единой очередью, пулемету на зависть. Крис, пристроив стакан на столике, осторожно поднял взгляд — и узрел длинный-предлинный нос. Все прочее: и худые щеки, и узкие, словно выщипанные брови, и закрытые глаза — совершенно терялись на фоне этого совершенства. Нос… Нет! Клюв, причем не птичий, кальмару под стать.

Крису бы удивиться, но он не стал. Мир тесен, а «пивоварня» на бульваре Сен-Жермен — самое репортерское гнездо.

— Добрый вечер, мсье де Синес!

Они уже знакомы, пусть и вприглядку: гость из Нью-Йорка и великий Жермен де Синес (бульвару — тезка!), краса и гордость французской журналистики. Популярный настолько, что за его столик предпочитали не садиться. Руку подавали, однако не все и без всякой охоты.

Крис был далек от местных разборок. Мсье Кальмар — конечно, и хищник, и живоглот, но в Нью-Йорке приходилось встречать чудищ пострашнее. Европа, как ни крути, провинция, почти как его родной Сен-Пьер. Клюв? И что такого? У него самого, к примеру, очки…

— Малыш бледен, малыш грустен, малыш огорчен, тра-та-та. Почему? Включаем дедукцию…

И вновь — пулеметом, не открывая глаз. Клюв же, изменив положение, нацелился точно на собеседника.

— Дедукция, дедукция, ту-ту-ту… А зачем дедукция, когда все понятно, все как на ладони, варианта ровно два. Два-два-два! Ква-ква-ква! Первый — прекрасная незнакомка. Да-да-да! Это Париж, здесь полно прекрасных незнакомок, тра-та-та. Почему бы и нет? Малыш встретил ее, она была под вуалью, ту-ту-ту…

— Второй вариант.

Мсье Кальмар открыл один глаз — левый. Крис же поднял стакан повыше. Боль куда-то ушла, зато вернулся французский, и молодой человек вполне мог бы выразиться на языке Вольтера и Рембо:

«Ваше здоровье!»

Однако поскольку он — загадка, да еще и «ту-ту-ту», не хотелось обманывать ожидания.

— Сто лет, маста де Синес! Vivat!..

Это уже на «кейджен».

4

В каждом деле — свои традиции. И в каждом доме — свои. Допустим, арест, дело скучное и протокольное. Предъявить документы, установить личность, ясно и четко объявить о санкции, произвести обыск. Это здесь, в Рейхе, зато у большевиков не арест, а театральное действо, почти мистерия. Вначале — кулаком в нос, затем — пуговицы с брюк, потом — стволом в спину. И ритуальное: «Idi, s-suka!» Не скажешь, арестованный обидится, а начальство не поймет.

Кое-кто из сослуживцев Харальда пытался подражать коллегам из далекой Russland, однако руководство строго запретило. Рано, не дозрел немецкий Михель!

Зато большевики — паршивые бюрократы. Чтобы исполнить одного-единственного индивида, стряпают целое «Delo», портят бумагу, машинисток напрягают. Потом отправляются zasedat. А зачем? Достаточно вызвать служебную машину, перехватить объект, заклеив рот изоляционной лентой, и отвезти за город, на ночь глядя. Труп же потом подберут коллеги из «крипо». Дело, конечно, заведут, но не слишком большое, на пару страниц. Искали, да не нашли.

Харальд Пейпер с трудом разлепил веки, выныривая из зеленой бездны. Да, в каждом деле свои традиции, но и хитрости тоже. Изолента не всегда нужна, можно поступить куда проще. Посадить, скажем, объект рядом с собой на переднее сиденье, включить радио….

— Да что они, попрятались? — возмутился Хуппенкотен, вращая рукоять настройки. — Ага, наконец-то!

…бурном море

гуляют волны,

В женском сердце

царит насмешка,

В женском сердце

ни волн, ни солнца,

У мужчины

в душе смятенье…[10]

Дальше слушать не стал. Выключил, поморщился:

— И здесь мужеложцы!

Хоть и не о том думал гауптштурмфюрер СС Пейпер, но — удивился. Танго «Аргентина», весь мир поет, весь мир танцует. Кроме Рейха, само собой.

— Разве нет? — удивился сын юриста, сомнения почуяв. — Вы, шеф, и без меня знаете: танго — мужской танец. Шерочка с машерочкой, и оба — при усах. А это танго еще и политически вредное.

Вновь потянулся к приемнику.

А любовь

мелькает в небе,

Волну венчает

белым гребнем,

Летает и смеется,

и в руки не дается,

Не взять ее никак!

О Аргентина, красное вино!

— Одни мерзавцы про Аргентину поют, другие — книжонки пишут, обещают целую планету на голову скинуть. Между прочим, наш главный…

— Стоп! — не думая, отреагировал Харальд. — Дальше не надо.

Хуппенкотен мельком поглядел в зеркальце заднего вида.

— Понял.

В салоне черного «мерседеса» их трое, но говорить могли не все.

— Тогда про другое, — сын юриста весело хмыкнул. — Это как раз не тайна, шеф. Велено не печатать, но распространять устно, чтобы кто следует, задумался. Знаете, кого недавно в Бухенвальд отправили? Юргена Ольсена!

Харальд даже плечами пожимать не стал. Мало ли Ольсенов в Бухенвальде?

— Не помните, шеф? Фильм был — «Квекс из гитлерюгенда», режиссер Ганс Штайнхофф. Ольсен этот Квекса, главного героя, играл. Смазливенький такой, белокурый, губастый, прямо душка!..

На этот раз «шеф» поминался регулярно, болтовня неутомимого Хуппенкотена была, в отличие от танго, политической и правильной, фары дальнего света уверенно рассекали тьму, мотор, новенький дизель, работал без перебоев, но Харальд, сын колдуна, уже все понял. Зеленый свет — не зря. Второй раз в жизни? Третий! Впервые — дома, в Шварцкольме. Ему было восемь, он очень испугался, рассказал брату.

— Не знаю, — удивился Отомар. — У меня такого никогда не было… Гандрий, тебе нужно немедленно к врачу!

Старший брат, такой же потомственный колдун, как и он сам, не ошибся. Уже к вечеру накатила слабость, затем ударил жар… Скарлатина! Выжил чудом, чтобы увидеть зеленый свет уже взрослым…

— Вы — параноик, Харальд, — сказал ему Агроном, прощаясь. — Вот и действуйте, как параноик.

С Агрономом они знакомы с 1924-го. Близорукий, в нелепом пенсне, с ватным лицом и блеклым взглядом, он словно слеплен из комплексов — на трех докторов Фрейдов хватит. Всем плох, кроме одного — никогда не сдает своих. И ничего не говорит зря.

Шеф чуток, как доложат — восскорбит. Но толку мало, если ты — убит!

5

Смотреть в туман не имело смысла, зато можно слушать. Вначале должен загудеть мотор, потом — резкий голос клаксона. Заодно в очередной раз перетасовать колоду. Кого именно пришлют? Расклад несложен, всего две кандидатуры…

Одна рука в кармане плаща, вторая сжимает трость. Холодно, но лучше так, чем в уютном инвалидном кресле под тремя пледами. На заседание Национального Комитета она приковыляла на костылях — но все-таки своими ногами. Потом лежала почти сутки, снова встала — и снова пошла.

— Вы из железа, Анна, — сказала ей Старуха. — Я вам очень завидую.

Подумать, так полный бред, но Маргарита фон Дервиз говорила вполне искренно. Странно тасуется колода! Им бы ненавидеть друг друга…

Мухоловка, перебросив трость в другую руку, спрятала озябшие пальцы в карман. Перчатки в чемодане, не догадалась достать. Но это пустяки, как и туман, и промозглая сырость. Туман — даже хорошо, чем меньше чужих глаз, тем лучше.

Ну, а если Европа, то пусть она будет,

Как озябшая лужа, грязна и мелка,

Пусть на корточках грустный мальчишка закрутит

Свой бумажный кораблик с крылом мотылька…[11]

Набережная. Туман. Артюр Рембо…

— Добрый вечер, мадемуазель! Не помешаю?

Голос прозвучал откуда-то сбоку, из самых глубин белесой мглы. Темный, еле различимый силуэт…

— Не помешаете. Добрый вечер!

Ответила, даже не думая. «Номер один» в правом кармане, заряжен, проверен. Не помешает!

— О, я не грабитель, мадемуазель. Просто гуляю. А вы, кажется, иностранка?

Любитель поздних прогулок ступил в желтый прожекторный круг. Может, и не грабитель, но бродяга — точно. Старая шляпа набекрень, вокруг шеи — шарф-удавка, одежда с чужого плеча, даже в тумане видно. Трехдневная щетина, руки в карманах, мятый окурок в зубах.

— Иностранка, — согласилась она. — Вы кого-то ищете?

— Хм-м…

Бродяга задумался, ковырнул бетон носком старого ботинка.

— Пожалуй, и нет. Брожу, о своем думаю. А если кого встречу, то сразу предупреждаю…

— …Что вы не грабитель, — кивнула девушка. — Знаете, у меня не слишком много денег, но если вы голодны…

— Очень странно, мисс.

Теперь — по-английски, чисто, без малейшего акцента. Подошел ближе, прищурился, взглянул в лицо.

— Вы мне напомнили одного молодого человека, американца. Он стоял у трапа и ждал свою девушку. Знал, что не придет, но все равно ждал. Я не голоден, мисс, но не откажусь от приличной сигареты. Надоел здешний горлодер.

Закурили вместе. Бродяга, глубоко затянувшись, одобрительно хмыкнул.

— Девушка, да еще красивая, а курите правильные, вкусные… Кстати, мне порой вопросы задают, а я отвечаю. Так что спрашивайте, если охота будет.

Мухоловка прислушалась. Ни мотора, ни гудка, только туман — и странный бродяга.

Спросить?

— Меня убьют?

Его лицо оказалось совсем рядом, глаза взглянули в глаза.

— Нет, мисс. Не должны. Слишком велика сила того, кто молится за вас.

Анна не выдержала — прикрыла веки. Туман исчез, сменившись сверкающим серебром бесконечной Лунной дороги. «Рыцарь, которому прислали белые лилии…» Ее рыцарь…

Тяжелая ладонь легла на плечо.

— И не бойтесь. Вас простят.

Анна открыла глаза. В зрачки плеснул туман. Никого…

— Вы… Вы пришли, чтобы это сказать?

Крикнула, не надеясь на ответ, но ошиблась.

— Я прихожу к тем, кому страшно и плохо на темной дороге. Может, когда-нибудь простят и меня.

Желтый огонь прожектора, горечь во рту, погасшая сигарета в руке.

В темный воскресный день ты торопись ко мне.

Свечи в гробу, догореть вы успеете.

Бедное сердце не бьется в груди моей…[12]

Справилась, стала ровно, вцепившись пальцами в мокрый набалдашник. И тут же услышала низкий гул мотора. Белый огонь фар, резкий крик клаксона…

— Госпожа Фогель! Анна, вы здесь? Анна!..

Мухоловка улыбнулась — и шагнула в туман. Расклад несложен, всего две кандидатуры. Она угадала.

— Я здесь, Руди!

6

Маленький Крис совершенно не боялся грозы — и не желал прятаться, когда начинало сверкать и грохотать. Грозы же в его счастливом палеолите, в маленьком городке Сен-Пьер, были совершенно невероятными. Черная стена туч от небес до пыльной красной земли, острый привкус в каждом глотке воздуха — и белый чистый огонь. А еще и гремело до звона и боли в ушах, однако небесный грохот менее всего впечатлял. Винтовка тоже не молчит, гудит мотор (тот самый, в уехавшем неведомо куда отцовском грузовике) — и соседки орут громко, когда разбегаются при первых же каплях дождя. Приоткрыл рот, надавил на ноздри — порядок. Огонь же совсем иное, особенно если совсем рядом, в близкое дерево, чтобы неведомая тугая сила толкнула в грудь!

В очередной воскресной проповеди суровый «прест» (на привычное «курэ» священник обижался) помянул гордецов, не боящихся гнева Божьего. При этом чуть ли не пальцем ткнул в нужном направлении, дабы ошибки не вышло. Маленький кажун Крис намек уловил, но отнюдь не проникся. Гнев? Но разве не рек Господь: «Я пойду туда, и вымету там все, и украшу…» Это же прямо о грозе!

За умствование на исповеди юный грешник получил вместо прощения грехов крепкий подзатыльник с наддранием ушей и последующим изгнанием из храма. Не помогло! Крис, ростом не удавшийся, окулярами отягощенный, именно в те минуты, когда сверкало и гремело, разбегалось и пряталось, а он шагал навстречу, чувствовал себя цельным, сильным и ничем не обделенным.

Вровень!

— Глупо подставлять пуле лоб, — рассудил крестный, чьи оба деда пали под Геттисбергом. — Но я тебя понимаю, Крис… Вот что! Раз я тебе вместо отца, то вообрази, будто я жестокий и страшный, с кожаным ремнем наперевес. И я тебе строго-настрого запрещаю! На самом деле я тебя очень прошу, малыш, но все станут так думать.

— Я сама была в детстве такая, — грустно улыбнулась мама. — Ничего не боялась. А теперь боюсь — за тебя, Крис. Я слабая, ты — сильный. Рассуди сам, сынок.

Геройствовать маленький кажун перестал, но грозу по-прежнему любил — и не боялся шагнуть навстречу. Гроза могла быть разной, она умела менять облик, превращаясь то в черную банду на соседней улице в Новом Орлеане, то в очередного «босса» в Нью-Йорке, когда приходилось менять работу каждую неделю. При этом храбрым Крис себя отнюдь не считал — робел перед красивыми девушками, до дрожи боялся тараканов, а уж когда начинали болеть зубы!..

Так и жил — не герой и не трус. Но совсем недавно, перед самым отъездом в Европу, когда в очередной раз сверкнуло и загрохотало, Кристофер Жан Грант, репортер еженедельника «Мэгэзин»… Нет, не убежал, но голову все-таки склонил. Потому и скверно на душе.

* * *

— Та-та-та! Ту-ту-ту! — продолжал строчить пулемет. — Малыш загадал загадку. Загадка-отгадка, ничего сложного, ничего трудного. Ля-ля-ля, подумаешь, уравнение Ферма! Ту-ту-ту, сейчас поглядим, сейчас оценим…

Второй глаз мсье де Синеса так и остался закрытым — и губы почти не двигались, лишь слегка кривились, растягиваясь до самых ушей. Кейдж, успевший уже ополовинить glass, отнесся к происходящему философски, но уже понял, отчего пустовало место за столиком. Это для него чудящий Кальмар — экзотика, а если с таким общаться каждый день?

— О чем ваша статья, мсье Грант?

«Малыш» исчез, зато открылся второй глаз. Взгляд был острым и совершенно трезвым. Крис пожал плечами (угадал-таки, клюва-стый!), хотел ответить…

— Нет! — воздух рассекла узкая длинная ладонь. — Не спешите, мсье Грант! Имейте в виду, все вами сказанное будет наверняка украдено. Мною, да! Мне нужен новый костюм, новые туфли и кофейник. Поэтому я у всех ворую, и меня все боятся… Итак, что там было в статье, которую не стали печатать?

…Была злость — искренняя, от всего сердца. В Берлине, в малых промежутках между фанфарами и барабанами, Кристофер сумел поговорить с несколькими спортсменами — немцами и (бывшими!) австрийцами. Его статьи читали и в Германии, поэтому кое-кто решился на откровенность. Кейдж слушал, запоминая (записывать не решался), сжимал кулаки. А потом его познакомили с парнем в нелепых темных очках. Тот, не сказав ни слова, вручил Крису несколько рукописных страниц и фотографии. Приехав в Париж, репортер заперся в номере и три дня писал. Потом выждал день, перечитал — и отправился к боссу.

— …Все понимаю, работа хорошая. Отличная работа! Но — нельзя!.. И не вздумай издавать это где-нибудь еще, Крис. Тогда тебе конец — распнут. Не потому что я урод и нацист, а потому что всем редакциям, от Аляски до Флориды, намекнули из самого белого в наших Штатах дома…

— … Чтобы не дергали Гитлера за яйца, понял. Помнишь, Джордж, как французские спортсмены перед трибунами «зиговали»? Как думаешь, им тоже намекнули?

* * *

Стакан почти опустел, остался глоток, не больше. Крис не был бойцом, и при прочих равных (да еще на пустой желудок) давно бы окосел. Но то ли зубам-мерзавцам спасибо, то ли парижской вечерней сырости, но чувствовал он себя совершенно трезвым. Проверялось легко — по собственной речи. Язык так и чесался, пытаясь выдать особо утонченную гадость, но разум бдил. Лучше отделаться простым «Не согласен!». А еще лучше — промолчать.

Мсье Кальмар, великий Жермен де Синес, паузу держать определенно не умел.

— А вы, значит, другой? — желтоватые зубы недобро клацнули. — Не обманывайте себя, мсье Грант! Всем нужны хороший костюм и хорошие туфли! Или вы о духовном? Понимаю-понимаю, как без этого? Свою первую заметку я написал в двенадцать лет — про нашего школьного учителя. Всего двадцать строчек, но от него ушла жена, его выгнали со службы, а потом, извиняюсь за выражение, крепко начистили рыло. Вот так! Поэтому я воровал и буду воровать, пишу гадости и мерзости, плюю в души и топчусь по ним, не вытирая подметок — чего и вам, юноша, желаю. И это не беспринципность, напротив — железный принцип!

Мосластый палец с обкусанным ногтем взлетел к затянутому сизым табачным дымом потолку. Крис проследил направление — и вновь предпочел промолчать. Мсье Кальмар определенно разбирался в психологии, но и Кейдж не вчера родился. «Юноше» уже двадцать семь, даром что выглядит молодо. А свою первую заметку он тоже написал в двенадцать.

…Про Сэма Тайлера, знаменитого кларнетиста с улицы Бургунди, которого не стал спасать белый врач. Две газеты отказались печатать, третья, либеральная «Нью-Орлиэнс Таймс-Пикьюн», осмелилась.

— А у меня нет никаких принципов, — сказал один репортер другому. — Я просто статьи пишу. Держите!

…Помятые машинописные листы, небольшая пачка снимков в черном конверте из-под фотобумаги.

— Уверены? — Кальмар с подозрением оттопырил нижнюю губу. — Имейте в виду, у меня абсолютная память. Было ваше — стало наше!

— Читайте!

* * *

— Тра-та-та! Ту-ту-ту! Плохо! Совсем плохо! Ужасно! Ночной кошмар, никакой выдумки, все в лоб да в лоб, пафос, пифос, патос… Я вас не слишком задерживаю, юноша? Нет! Прекрасно, прекрасно, читаем…. Ля-ля-ля! Фа-фа-фа! Опять пафос с патосом… Сарказм? Так и пишите: «Далее — сарказм», иначе не поймут и не оценят, ту-ту-ту. Это выбросить, это тоже, все выбросить, все переделать… Две подписи, мсье Грант! Моя, понятное дело, первая, потому что я — Жермен де Синес. Да-да-да! Гонорар с первой публикации — пополам, с остальных — десять процентов. Вам! Купите себе приличный костюмчик, ботиночки… Подписи не хотите? Вообще? Тогда — двенадцать процентов и… Не пугайте меня, мсье Грант! Вы же еще не покойник, значит, и вам нужны деньги. Ага, понял, понял! Грусть в глазах, губы кривятся… Дайте-ка я вас посмотрю… Ясно! Случай тяжелый, но решаемый. Как зовут вашу прекрасную мадемуазель?

* * *

Стакан с недопитым виски сиротливо скучал на самом краю стола, в центре же царили две рюмки — густой оранжевый огонь и темная малахитовая зелень.

— Только никому не рассказывайте! — Кальмар дернул худой шеей, оглядывая зал. — Кажется, не заметили, и слава богу. Я никого не угощаю, мсье Грант, я очень-очень жадный и скупой. Узнают — конец репутации, кошмар и гибель… Вам — коньяк, очень приличный, прямиком из кантона Южный Коньяк. Его положено пить двумя глотками, не ошибитесь. Мне абсент, он всюду запрещен, но мне можно. Мне все можно, та-та-та, ту-ту-ту… Значит, договорились?

Вопрос прост, как и ответ.

— Мы ни о чем не договаривались, мсье де Синее. Я лишь отдал вам несколько испорченных страниц.

…Прекрасную мадемуазель звали лошадиным именем Камилла. Двадцать семь лет — ровесница, старая дева, вечно поджатые губы, белый верх, черный низ, в редкие праздники — серое платье. Камилла Бьерк-Грант, почти однофамилица — вечная тень блистательной Лорен Бьерк-Грант, старшей сестры.

— Не будь идиотом, Крис, — сказала ему Лорен. — Ты хотел карьеры — вот она! Я выхожу замуж за босса, за мистера Джеймса Тайбби — и помогаю вам во всем. Иначе так и будешь подавать надежды до самого маразма. Предложение сделаешь сегодня же. Понял?

И он склонил голову.

7

— …А знаете, как ребята шутят? Мол, мужеложцев надо бы приберечь. Иначе чем мы станем заниматься, когда евреи кончатся? Кстати, шеф, мы почти на месте. Справа километровый столб был, заметили?

И вновь Харальд Пейпер предпочел промолчать. На месте? Интересно, на каком? Приказ от начальства получал он, а не болтливый унтерштурмфюрер. Лично, один на один! Про место исполнения не было сказано ни слова, Козел лишь небрежно бросил: «Как обычно!»

Сын колдуна поглядел на улыбающегося напарника — и все стало на свои места. Он, Харальд Пейпер, член югенбунда с 1923-го, НСДАП — с 1927-го, «старый боец» с золотым партийным значком, без минуты — штурмбаннфюрер СС, офицер для особых поручений при шефе СД, списан в расход. И жить ему только до той секунды, когда черное авто затормозит. Все прочее, включая объект исполнения на заднем сиденье — именно для того, чтобы он понял эту простую истину только сейчас, за минуту до гибели.

Еще чуть-чуть — и взвизгнут тормоза. Дорога, ночь, и Смерть глядит в глаза.

* * *

Девять минус пять… После операции в Швейцарии уцелели четверо — они с Хуппенкотеном и двое оперативников. В Рейх, однако, вернулись трое — один из парней, шофер этого самого «мерседеса», получив срочное задание, отбыл неведомо куда.

Четверо минус один.

Еще один — в отпуске, причем не обычном, а длительном, для лечения и поправки здоровья. Вылечат!..

Еще минус один!

Неправда, что начальство убирает всех свидетелей. Это для книжек — и для шпионских фильмов. Одного, причем толкового, с авторитетом, обязательно следует оставить для подстраховки. И лучше всего, чтобы этот свидетель висел на надежном крючке. Он, Гандрий Шадовиц — сорб, выдавший себя за немца. Интересно, на каком крючке висит унтерштурмфюрер Хуппенкотен? Симпатичный такой, белокурый, губастенький?

Черное авто никак не могло продавиться сквозь невидимое стекло, белый огонь рассекал ночь, совсем рядом поджидала зеленая бездна… Сейчас Хуппенкотен не выстрелит, слишком велика скорость — но и остановки ждать не станет. Значит, как только начнет тормозить. Сколько осталось? Минута? Нет, наверняка меньше!

«Вы — параноик, Харальд. Вот и действуйте, как параноик».

Ночь сгинула, уступая место бездонной белой пустоте. Никого и ничего, лишь два улыбающихся портрета. Слева — хмурый, насупленный Агроном при обязательном пенсне, справа — Козел, жиденький чубчик, щелочка губ. Соратники, лучшие друзья, партайгеноссен…

Verdammte Scheisse![13]

Два года назад Агроном спас своего давнего знакомца, отправив в командировку перед самой «ночью длинных ножей». Козел, готовивший операцию «Колибри», не поленился вписать «старого бойца» Пейпера в очередной список. В тот раз не вышло — Агроном, выждав нужное время, сумел поговорить с фюрером. Рем, Грегор Штрассер — и еще больше тысячи таких же «старых бойцов» — уже мертвы, Бесноватый, упившись кровью до икоты, решил не настаивать…

Смерть промахнулась, и не в первый раз. Но этой ночью, видно, пробил час.

Сын учителя из маленького сорбского города Шварцкольма, что в Саксонии, вновь прикрыл веки, всего на миг, опуская зеленый занавес над закончившейся жизнью — второй, если считать с того дня, когда они с братом уехали из дому. А что впереди? Третья? Или…

Путь мужчины —

огни да битвы,

Цель мужчины —

уйти достойным,

Где, скажите,

найти ему покой?

Ах, где найти покой?

Хуппенкотен, убрав ногу с педали газа, оторвал правую руку от рулевого колеса… Не успел. Гандрий Шадовиц убил его выстрелом в висок — почти в упор, пачкая салон темными пятнами крови…[14]

Над могилой

кружится ворон,

В тихом склепе

темно и пыльно,

Было солнце —

погасло солнце.

…Бросив пистолет, перехватил руль, чудом отвернул от края кювета. На какой-то миг мир дрогнул, явь стала навью, окрасив пространство зеленым огнем…

Были волны —

теперь пустыня.

Мышью память

в углах скребется,

Подбирает

сухие крошки,

Нет покоя,

покоя в смерти нет.

8

Два года назад преподавателя столичной Академии искусств Анну Фогель отправили на внеплановую стажировку, и не куда-нибудь, а в город Париж. Мечта! Коллеги глядели с плохо скрытой завистью, ректор с чувством пожал руку, министр культуры угостил чашкой хорошего кофе, удостоив приватной беседы.

— Сколько ты продержишься на оперативной работе? — спросил ее другой министр, заправлявший отнюдь не культурой. — Три-четыре года, и это в лучшем случае. А что потом, Анна? Твоя Академия? Неужели ты не достойна большего? Ублюдки, которых я потом расстрелял, сломали тебе жизнь, закрыли путь на большую сцену. Но есть другая сцена, где тоже можно стать первой. Начать, конечно, придется с малого, допустим, с обычного кабинета в министерстве.

Секретный агент Мухоловка даже не обиделась — рассмеялась.

— Эрц! Хочешь усадить меня за стол и тыкнуть носом в бумаги? В следователи не возьмут, я же не юрист. Что остается? Отдел полицейской статистики? Ты это представляешь?

Станислас Дивич укоризненно покачал головой.

— Анна! Прежде чем критиковать непосредственное начальство, следует проанализировать посыл. Я сказал «министерство». Но разве мое министерство — единственное?

Стажироваться выпало непосредственно при посольстве. Помощник атташе по культуре: организация выставок, гастролей, презентаций, ни к чему не обязывающие встречи с коллегами по работе, такими же серыми мышками в штате дипломатических представительств, разбросанных по столице Французской республики.

— При посольствах всегда работали разведчики, — объяснил ей атташе, улыбчивый мужчина с неистребимой строевой выправкой. — Век назад шпионов решили легализовать, понятно, на основах взаимности. Так появились «военные агенты». Однако разведка бывает не только военной. Ей тоже разрешили работать легально, само собой, при соблюдении определенных правил. Но как прикажете именовать руководителя нашей агентуры во Франции?

Вернувшись домой, Мухоловка взахлеб рассказывала сослуживцам и студентам о театральных премьерах в Столице мира. «Комеди Франсез»! Опера Гарнье! Пале-Рояль! Театр де ла Вилль! А выставки! А скандалы!.. Сувениры привезла в трех чемоданах, что несколько смягчило бьющие через край эмоции.

— Неплохо для начала, — резюмировал министр Дивич, прочитав отзыв улыбчивого атташе. — Главное, Мухоловка, эти агенты теперь — твои, и только твои. Личная сеть — золотой запас, задел на будущее.

Во Францию она ездила еще дважды — ненадолго, чтобы напомнить о себе нужным людям. А в помянутом Эрцем будущем ее ожидала скромная должность в Министерстве иностранных дел — по соответствующему «культурному» профилю.

Не срослось. Но золотой запас остался.

* * *

Туман ли был тому виной или внезапно упавшая тьма (желтый прожекторный круг остался за спиной), но того, кто шагнул ей навстречу, Анна поначалу не узнала. Черный силуэт, громоздкий, неожиданно тяжелый и опасный, заставил отшатнуться, рука сама собой скользнула в правый карман.

— Я это, я! — откликнулась чуткая тьма. — Могу руки поднять, только не стреляйте!

Анна облегченно вздохнула. Все-таки Руди, такое не подделать. А лейтенант Кнопка не может быть опасен по определению. Потому и держала в помощниках.

— Резких движений не делать! Остановиться в двух шагах!..

Это чтобы вспомнил — и не зазнавался.

— Так точно!

Резких движений не делал. Замер, когда между ними осталась ровно два шага — полтора метра влажного тумана.

— А это я, — вздохнула Мухоловка. — На моих похоронах вы, лейтенант, кажется, несли венок от министерства? Тяжелый был?

Ответа дожидаться не стала. Подошла ближе, обняла, прижалась щекой к щеке.

— Спасибо, Руди!

— Нет! — парень отшатнулся, мотнул головой. — Вы не все знаете, Мухоловка… Госпожа Мухоловка! Господин министр Дивич и господин старший референт Домучик не верили, что вы мертвы. И… И они приказали…

Девушка легко рассмеялась.

— Найти и добить? А как иначе? Такая у нас с вами собачья служба, лейтенант. Надеюсь, вы честно меня искали?

Было темно, но улыбку она все-таки разглядела.

— Нет, не искал. Я вас, Мухоловка, выкупил, точнее, обменял. Три параболоида, оборудование для шести шахт. Мы даже договор согласовать успели…

Анна Фогель вспомнила томики в бумажных обложках. Лейтенант Рудольф Кнопка и три параболоида — такое на целый роман потянет. Фантастика? Фантастика! Потом, конечно, станет не до смеха, но сейчас, в короткий миг между Прошлым и Грядущим — почему бы и нет?

— И как вам Капитан Астероид, Руди?

9

…Дорогой светлый плащ поверх крепких плеч, широкополая шляпа чуть набекрень, стойкий запах мужского одеколона, аккуратно подстриженные усы, выразительные темные брови, янтарный мундштук в зубах.

Босс!

Пусть и не главный, всего лишь брат и заместитель. Но главный далеко, в нью-йоркском кабинете при секретарше и кондиционере, а здесь, во Франции, именно он — король. Джордж Тайбби, ведущий международник «Мэгэзин», любимец женщин и покровитель начинающих репортеров.

— Извини, Кейдж, опоздал. Убалтывал хмыря из Дворца Матиньон, чтобы устроил мне интервью с Леоном Блюмом. Брату зачем-то этот лягушатник понадобился. Не слишком скучал?

Они, считай, друзья — с поправкой на старшего и младшего. Оттого «извини» прозвучало скорее как «хорошо, что о тебе вспомнил». Однако Джордж Тайбби, при всей вальяжности, никогда не позволял себе ни «малыша», ни «юноши». Крис, от природы чуткий, это очень ценил.

Начальство, проявив немалый такт, опоздало ненамного, всего лишь на час с четвертью. Вовремя — мсье Кальмар, разобравшись с зеленым чудовищем в рюмке, отбыл противолодочным зигзагом, и Кейдж, оставшись один за столиком, и в самом деле начал маяться.

— Пошли, Кейдж, пройдемся до отеля. Насиделся я в четырех стенах!

— А не заблудимся?

Тяжелая ладонь упала ему на плечо.

— Заблудимся — и что? Это же Париж, а не Ист-Энд! Хэм прав — праздник, который всегда с тобой!

Крис так не считал, но от спора благоразумно воздержался. Боссу виднее.

Бульвар Сен-Жермен, несмотря на не слишком поздний час, оказался неожиданно пуст, словно ярко освещенная театральная декорация в ожидании актеров. Огромные особняки, память о блестящей эпохе барона Османа, напоминали долгую череду кораблей, застывших в кильватерном строю.

— Красиво, — понял его босс. — И очень дорого. Тот, кто в свое время вложил сюда деньги, точно не прогадал…

Выкинул окурок, вбил в мундштук новую сигарету.

— Есть разговор, Кейдж, дружище.

Кристофер Жан Грант, репортер еженедельника «Мэгэзин» (спорт, чрезвычайные происшествия и всяческие «тайны минувшего») вновь не стал спорить. Кажется, прогулка будет не просто прогулкой.

Праздник, который всегда с тобой…

* * *

В «Мэгэзин», мечту каждого репортера, он попал через труп. В самом прямом смысле.

— …А вот и Фрэнки Стэнтон, грубый крутой парень из Бостона. Да, леди и джентльмены, это будет серьезный бой!..[15]

Переполненный душный зал, густой табачный дух, яркие вспышки фотокамер. Не слишком удачливый репортер Крис Грант решил поискать удачу на полуфинальном матче по боксу. Он — без работы, но репортажи и снимки порой удавалось пристраивать.

— А теперь все замрите — идет сам Бифф Моран! Леди и джентльмены, представляю вам чемпиона мира в тяжелом весе. Вот оно, главное событие вечера — пятнадцать раундов настоящего бокса!

Предыдущий поединок был не слишком интересен: новичок из глубинки против опытного громилы. Два раунда — и нокаут. Снять удалось, но едва ли в редакциях на такое клюнут.

— Встречайте!.. Бифф Моран!.. Фрэнки Стэнтон!..

Этот бой — совсем другое дело. Уже орут, уже руками размахивают…

Ой-й!..

Сосед слева — усатый верзила в расстегнутом плаще ненавязчиво въехал локтем прямиком Крису в ухо. Сообразил не сразу, поглядел удивленно. Смутился.

— Прости, парень! Я вообще-то нормальный, но когда бокс, то хоть веревками вяжи!

Кейдж, осознав, попытался податься вправо, но без особого успеха…

— Вперед! Начинайте! Бокс!..

…Следующий пинок, на этот раз в бок, он получил через пару секунд.

— Ну ты, смотри! Парень, с меня виски.

Крис не ответил: ловил в объектив чемпиона. Так и пошло: Бифф Моран мордовал Фрэнки Стэнтона, усач, от него не слишком отставая, пинал своего соседа.

— Давай! Бей в корпус! Включай левую! В корпус, в корпус!..

За миг до окончания первого раунда с Криса слетела шляпа — удар усача оказался точен.

— О боже! На тебе мою!.. Фрэнки, лупи в корпус!..

Оказывается, драчливый сосед болел вовсе не за чемпиона. Шляпа легла точно Крису на нос. Тот, смирившись с судьбой, сдвинул ее на затылок.

— Бе-е-е-ей!!!

Бифф Моран упал на пробковое покрытие ринга в конце третьего раунда. То, что чемпион мертв, сообразили не сразу, пытались откачать, уложили на носилки…

Свою шляпу Крис нашел — растоптанную в плоский пыльный блин, однако не слишком огорчился. Фотографии удались на славу, увиденного хватало на целую статью, но даже не это самое главное.

— Ваша шляпа, лейтенант. Нет, компенсации не надо. И виски не надо. А вот скажите…

Драчливый усатый верзила оказался лейтенантом «убойного» отдела нью-йоркской полиции. Пришел поболеть за славного парня Стэнтона — и, деваться некуда, возглавил предварительное расследование, когда мрачный врач констатировал, что чемпион скончался не просто так. Репортеров отогнали прочь понаехавшие копы, но лейтенант, чуя вину, успел-таки шепнуть Крису несколько слов.

Статья прогремела. Вслед за нею — вторая и третья. Крис, словно клещ, уцепился за нелегальный тотализатор — и очень странные ставки, сделанные накануне матча. Драчливый лейтенант, получивший свое фото на первую обложку, не забывал случайного соседа.

Через неделю Кейджа пригласили в «Мэгэзин». Фотография падающего Биффа Морана слегка не добрала голосов на Пулитцеровскую премию, зато обошла все газеты Большого Яблока.

Кристофер Грант был не прочь и дальше заниматься уголовной хроникой, но ему предложили спорт. Отказываться не стал, хотя тема не слишком увлекала и не радовала. Мертвый Чемпион не отпускал репортера Кейджа.

* * *

— Скоро мы станем родственниками, Кейдж. Для католика это значит очень и очень много. Нам, Тайбби, ты подходишь — и не только потому, что католик, как и мы. Смеяться будешь, но брат нанял специального человечка, чтобы тряхнуть твое белье. И — ничего.

— Он плохо искал, Джордж.

— У каждого — свой скелет в шкафу, главное, чтобы кости не торчали наружу. Ты — незаконнорожденный, либерал, заступаешься за ниггеров и пользуешь девочек по вызову, кстати, очень симпатичных. Чем плохо?

— Незаконнорожденный?! А я думал…

— Да какая разница, Кейдж? Ты — хороший репортер и отличный парень. Но репортер — это мало. Года через два «Мэгэзин» начнет почковаться. Ежемесячные приложения на разные темы, оценил? А поскольку мы — семейная фирма, то первое приложение получит…

— …Мисс Лорен Бьерк-Грант.

— Да. Но к тому времени уже — миссис Тайбби, достойная и добродетельная супруга моего уважаемого брата. А спортивное приложение — твое, Кейдж. Пока не радуйся, тебя еще следует раскрутить. Не понимаешь? Популярный редактор — популярная личность. Восторженные отзывы от твоих девочек — хорошо, но мало. Поэтому мы с братом решили отправить тебя за славой.

— Джордж, не надо! Пожалуйста! Какой из меня редактор? И славы никакой не хочу!..

— Скоро ты станешь членом нашей семьи, Кейдж. Думай не только о себе. Я, знаешь, с большим удовольствием занимался бы обычной журналистикой, про привидения писал бы, про гаитянских зомби. Любимая, между прочим, тема! Но у всех есть обязанности. Так что готовься.

— А-а… А куда мне ехать, Джордж?

— Как куда? На войну!

* * *

Война была в Испании. Начавшаяся как-то внезапно, в разгар горячего июля, она поначалу мало кого интересовала. Журналисты, коллеги Криса, писали о грядущей Олимпиаде, о составе американской команды, о шансах славных парней Джека Уилсона и Луиса Лауриа («Включай левую! В корпус, в корпус!..»). Репортеры-международники, люди обязанные, куда больше вдохновлялись «швейцарским зигзагом», аншлюсом и передвижением войск у германских границ. Вдруг да бабахнет на весь мир? Это — действительно тема. Испания? А что Испания?

— Разборки в цыганском таборе! — резюмировал не кто иной, как сам Джордж Тайбби. — Немытая оперетка, Кейдж! Кому она нужна?

Теперь стало ясно — кому.

О самой войне Крис Грант знал мало, но читанного и слышанного вполне хватало. Анархисты при полном попущении «народного правительства» сжигали живьем священников и насиловали монахинь. Мятежники, позвав на подмогу диких марокканцев, вешали анархистов и бомбили жилые кварталы. Какой-то генерал Санхурхо пообещал спасти Отечество, потом его самолет грохнулся в море, газеты разразились некрологами, но генерал оказался живехонек, был выловлен, высушен и — и принялся спасать Отечество дальше[16].

Оперетка!

Кейдж, католик, незаконнорожденный, защитник ниггеров и ценитель девочек по вызову, не сочувствовал ни анархистам, ни мятежникам. Чума на оба их дома! А если вспомнить не урезанный вариант, а полный, будет еще точнее:

«Чума на оба ваши дома! Я пропал».

Кристофер Жан Грант, не трус и не герой, не хотел на эту войну. Не хотел! Не хотел!..

Особняки-корабли ощетинились пушками….

10

— Чушь говоришь! — возмутился старший. — И отец, и оба деда, и прадед наш — учителя, просветители, их все в нашей Лужице любили. Ты, Гандрий, хоть в Вендский музей сходи, который в Котбусе. Там вся стена в фотографиях. Наш папа — колдун? И дедушка? Да как ты себе это представляешь?

Капли дождя неотличимы на взгляд. Близнецы — не два человека, а две половинки. Но и половинки иногда спорят, потому что они — разные. Старший — горяч, младший — холоден, Отомар проницателен, Гандрий — систематичен, один — насквозь, второй — по пунктам.

— Музей в Котбусе фрайкор[17] разгромил, так что смотреть уже нечего. И папу, и деда, и всех остальных уважали, но знаться не хотели. Вспомни, Отомар, на праздники наши семейные только свои, родичи, собирались, даже тех, кто рядом жил, не было. А когда мы с тобой в классе решили на разных партах сидеть? Никто ни ко мне, ни к тебе в соседи не захотел. Играли без нас, дрались — тоже. Но и здоровались первыми, потому что родители велели.

— Крабат!.. Кра-абат!..

— Не смейся, брат. Ты теперь — Метеор, сын Небесного камня, победитель Мельника. И никакая физика с математикой, даже высшей, тому не помеха. А я младший, мне просто колдовской крови плеснули, отравили до смерти. Не хочу! Потому и меняю не только фамилию, имя тоже. Хорошим парнем был Гандрий Шадовиц, жаль, прожил мало!

Пустая комната отчего дома. На столе — глиняные поминальные стаканчики, початая бутыль. Билеты до Берлина уже куплены. Прощай, родная Лужица, навсегда прощай!

— Значит… Значит, мы с тобой уже не братья, герр Харальд Пейпер?

— Куда я от тебя денусь, герр Марек Шадов? Мы же с тобой две половинки! Если, конечно, тебе не зазорно иметь в братьях немца.

Налили на донышко, выпили молча…

— А помнишь, Гандрий, мама пела? «Slodka mlodost, zlotyj chas…»

— «Mlodost' — son rosplunje, kaz sneg weschni rozstae…» Не добивай, Отомар, и так жить не хочется.

Тогда, в гулком, брошенном родительском доме, младший наследник славной семьи просветителей Лужицкого края, потомственный колдун Гандрий Шадовиц в последний раз заплакал. Харальд Пейпер, «старый боец» с золотым партийным значком, плакать не умел. Слыл человеком холодным, расчетливым, даже бездушным.

— Меньше бы тебе цинизма, Харальд! — упрекали его партайге-носсен.

— Еще меньше? — удивлялся он.

* * *

Чужой, с мертвеца, пистолет брать не стал, побрезговал. Зато воспользовался чистым носовым платком, наскоро убрав кровяные потеки со стекла. Деньги… Бронзовый служебный жетон с орлом на аверсе и четырьмя цифрами на обратной стороне… Сигареты «Ramses» — початая пачка и еще одна, целая… Золотая (ого!) зажигалка…

Немного с тебя прибыли, сын юриста!

Осталось одно — попрощаться с сослуживцем перед тем, как открыть дверцу и вытолкнуть труп на пыльную обочину. Проводить, напутствовать, иначе не по-людски выйдет. Какие бы слова найти, чтобы от души, от чистого сердца? Слаб немецкий язык. Помогай, velikij, moguchij, pravdivyj i svobodnyj!

— Idi, s-suka!..[18]

Прежде чем жить дальше, Харальд Пейпер закрыл глаза, проверяя Судьбу. Темно! Просто темно, страшная зелень исчезла без следа, мир вновь стал правильным, предсказуемым и логичным. Сын колдуна, улыбнувшись по-волчьи, в полный оскал, повел плечами, сбрасывая усталость. Теперь — последнее, перед тем как завести мотор и уехать в неизвестность.

Из машины выбрался через правую дверцу, чтобы не топтаться по мертвому телу. На шоссе пусто, а если кто увидит, остановится — не беда. Бронзовый жетон СД под нос — и пулю промеж глаз. Меньше цинизма, говорите?

Задняя дверца…

Девушка сидела недвижно, подбородок вниз, глаза закрыты. Да и какой смысл дергаться, если на запястьях — сталь наручников, а на губах и лодыжках — изолента в три слоя? Хуппенкотен расстарался, упаковал на славу. Вот и пусть лежат рядом! Стандартная процедура требовала оттащить фигуранта подальше, чтобы с дороги не увидели, но гауптштурмфюрер СС (бывший? пожалуй, да!) решил оставить визитную карточку.

Любуйся, К-козел!

О той, которую они с Хуппенкотеном сняли с поезда, Харальд ничего не знал, лишь фамилию и приметы. Девятнадцать лет, волосы светлые, глаза голубые, черты лица — мелкие, нос — пуговка, узкие губы…

— Прошу пройти с нами, фройляйн! Ничего страшного, обычная проверка. Ваш чемодан мы возьмем, не волнуйтесь.

…Чемодан в багажнике. Выкинуть!

Она открыла глаза, когда рука в перчатке коснулась плеча. Харальд, этого ждавший, поспешил улыбнуться:

Dunja, ljublju tvoi bliny,

Dunja, tvoi bliny vkusny…

Пусть умрет с надеждой! Оставлять нельзя — свидетель. Девчонка совсем.

…Светловолосая, как и его дочь, его маленький Одуванчик.

Не убежит, не спрячется.

Наклонился, чтобы взяться поудобнее за плечи, встретился взглядом. Успел удивиться: глаза, если верить списку примет, голубые — утреннее небо…

Dunja, davaj blinov s ognja,

Dunja, celuj sil'nej menja!

…Боль была зеленой. И Смерть была зеленой — его, Гандрия Шадовица, Смерть. Напрасно он радовался!

Но почему?!

* * *

Последний кусок изоленты она сняла сама, очень осторожно, пытаясь не морщиться. Резко выдохнула — и внезапно улыбнулась окровавленными губами:

— Спасибо! А знаете, я почти не боялась. Я же вас сразу узнала, герр Шадов!

«Куда я от тебя денусь, герр Марек Шадов? Мы же с тобой две половинки!»

Глава 2. Дорога Грааля

Пока не закончилась суббота. — Великолепная Лорен и пиджак. — Наследство. — Быстроногий Кай. — Победивший Север. — Допрос. — На борту корабля. — Вокзал д'Орсе. — Колдовство. — «На земле Грааля».

1

— Гитлер непобедим, — невесело усмехнулся Станислас Дивич, допивая коньяк. — Пока не закончилась суббота.

Анна пить не спешила. Эрц любил играть с ней в загадки, особенно под хорошее настроение. Например, сейчас. Почему бы и нет? Вечер, в камине горит огонь, а завтра долгое-долгое воскресенье, чистый выходной.

…Но суббота пока не закончилась.

На министре — роскошный персидский халат с огненными многоцветными разводами, на ней тоже, шелковый, белые ирисы на темно-синем. Не с иных плеч — купил специально для нее. Пусть и в чужой квартире, но не в чужом.

Прежде чем подумать о загадке, Мухоловка вновь, в который раз, посетовала на судьбу. Эрц — нормальный симпатичный мужчина, захотела — уже развелся бы ради нее со своей законной. Предлагал, и не раз! А она? Только и может — закусывать губы, пытаясь не кричать от ужаса. И глаза плотнее закрывать, чтобы взгляды не встретились.

Проклята… Ладно! Думаем!.. Значит, суббота?

Отхлебнула из рюмки, слегка нахмурилась, вспоминая давно читанные слова:

— «Когда же вырастет твой слуга и станет ростом со взрослого, будет он делать для тебя, что требуется, и на все способным окажется…»

Угадала?

— «…Если же хочешь сотворить сторожа, невидимого для злодеев, надень на шею слуге своему ладанку с известным тебе Именем. Но не забывай вовремя вынуть изо рта создания этого пластинку „шем“». Правильно, Эрц?

Станислас Дивич поставил рюмку на стол, поглядел в глаза.

— Я никому тебя не отдам, Анна. Умница! Да, именно так. «Но не забывай вовремя вынуть изо рта создания этого пластинку „шем“, ибо в ночь с пятницы на субботу сила того, кто слеплен из глины, возрастает неимоверно». Гитлер — голем, и ночь уже наступила. Те, кто его создал, — настоящие мастера. Голема не сокрушить в прямом бою.

Горел камин, коньяк был превосходен, а впереди — целое воскресенье…

Но суббота еще не кончилась.

— Выходит… Наша страна обречена, Эрц? Мы можем тянуть время, балансировать между Бесноватым и Дуче, искать контакты со Сталиным, но это лишь отдалит неизбежное. Голема не остановить.

Станислас Дивич не ответил. Загадка еще не решена.

— Нас оккупируют. Что дальше? Подполье, настоящее, боеспособное, создать невозможно, мы уже это просчитали. Значит… Если нет подполья, если мы не сможем бороться в самой стране, надо создать легенду, миф о нашей борьбе! Нужны герои, нужны подвиги. А когда пластинку «шем» выдернут у Бесноватого изо рта…

— Золотую, — негромко уточнил министр. — Цифры по американским кредитам ты видела. Если отрубить финансовые линии, взбесится, мерзавец, сразу!

— Да. Тогда — Армагеддон. Планета Аргентина падает на Европу, и живые начинают завидовать мертвым. Но у нас уже есть правительство в изгнании, лидеры, мученики, герои, маленькая армия на одном из фронтов… И знамя, которое мы поднимем над Президентским дворцом, когда Гитлер начнет подыхать! Правильно?

Эрц медленно встал, подошел, наклонился. На ее плечи легли тяжелые ладони.

— И это знамя поднимешь ты, Анна.

Мудрый Эрц не учел одного. Она, секретный агент Мухоловка, такой же голем, слепленный из мертвых тел расстрельной ямы. Может, оно и к лучшему. Големы не чувствуют боль.

* * *

— Да какое там! — невесело рассмеялся Руди, переключая фары на дальний свет. — Меня сразу со службы выгнали, я же для них — мишлинге, недочеловек. Хорошо, уехать успел — и родственников переправил. Ничего, у дяди — фирма по торговле автомобилями в Париже, сейчас там кручусь. Авто оценили? «Nervastella», восемь цилиндров, каждый — пять тысяч «кубиков»!..

Туман начал отступать, редеть, но ехать все равно приходилось почти на ощупь. Оно и к лучшему, никто их в Гавре не заметит. Пять тысяч «кубиков» — хорошо, а то, что ее встретил Руди, — вообще идеально. Парня невозможно перевербовать. Согласится, все подпишет — и тут же прибежит каяться. Проверено!

Но это Руди…

— С Шарлем — что?

Лейтенант Кнопка ничуть не удивился.

— Ничего. То есть все в полном порядке. Его, когда все закрутилось, наци арестовали, но скоро выпустили. Вы же знаете, Мухоловка, кто у Шарля родичи! Сейчас господин Домучик здесь, во Франции. Наших тут вообще полно, хоть армию создавай.

Анна кивнула, не став комментировать. Туман, туман… Вроде бы остался позади, но вот снова — белая пелена стеной. Арестовали, выпустили — так и внедряют агента. Никакую армию из беглецов не создать. Считай, половина — засланные, у остальных же страх ночным туманом в глазах.

А дома, на покинутой Родине — выжженная пустыня. Тот, кто поумнее — бежал, кто посмелее — арестован, остальных держат на поводке. Каждый первый пишет донос на каждого второго. Какое уж тут подполье?

Стоп! Но ведь и немцы так думают!..

2

Мужчина в семейных трусах в природе невозможен, как ноги средневековой королевы. Он существует лишь на киноэкране, в комедиях, однако не всякий. Герою в трусах не быть, лишь персонажу второго плана, дежурному получателю пинков в зад.

— Минуточку-у-у!

На двери номера, под бронзовой начищенной до блеска ручкой — табличка «Ne pas deranger!». Она остановит всякого, ищущего общения с постояльцем знаменитого парижского «Гранд-отеля», что на Рю Скриб, рядом с Оперой. Всякого, только не…

— Сколько тебя ждать, Крис? Копаешься, копаешься!..

…Великолепную Лорен Бьерк-Грант, мисс Репортаж.

— Так еще же полчаса, Лорен!..

Успел! Пусть пуговица не застегнута, и ноги — босиком, и выше пояса только майка. Зато брюки на месте.

Уф! Фу!..

Мисс Бьерк-Грант изволила бросить взгляд на стенные часы в деревянной полированной раме. В сторону Кейджа даже не посмотрела.

— Тем лучше, надо кое-что тебе рассказать, малыш.

Кристофер Жан Грант сглотнул. Увы, не отучишь! Проси, не проси, а все равно «малыш», и то под хорошее настроение. Под плохое же… Нет, лучше не вспоминать! И не спорить. Кто он — и кто она? Репортеришка в семейных трусах — и великая, знаменитая, Пулитцером увенчанная…

…В широких белых брюках (клеш от колена), коротком розовом пиджаке с огромными, в кулак, пуговицами. Тяжелые бусы — темное золото — на крепкой шее, серый плоский берет набекрень, словно приклеен к виску. Мужские массивные часы на запястье, черный циферблат, золотой браслет.

Духи… Чихнул бы, да неловко.

Крису в очередной раз подумалось, что будущая (о-о-ой!) родственница одевается, словно манекен в витрине на 6-й авеню, чтобы на лицо меньше смотрели. И вправду, косметики, считай, и нет, разве что брови подведены черным. А ниже бровей…

— Садись!

Узкие, резко очерченные губы нетерпеливо дернулись, и Кейдж устыдился. Не в красоте сила, он и сам — не Аполлон. Зато Лорен — звезда. К сиянию не присматриваются, им восхищаются.

Сел на край не застланной кровати, руки на коленях, подбородок слегка вверх.

Тук! Бряк!

Стул великолепная Лорен двигать не стала, подняла одной рукой да бросила. Умостившись, достала из сумки сигареты — синий «Gauloises» с белым орлом. Закурила. И лишь после всего поглядела на ожидавшего своей участи «малыша».

— Ты что, Крис, вчера пил? Опять? Ну что мне с тобой делать? Учти, Камилла не переносит пьяных.

Кейдж и не думал спорить. Все верно, мисс Младшая Сестра пьяных не переносит. Всех прочих, кстати, тоже не очень, что, надо сказать, полностью взаимно.

— Еще раз замечу — рассержусь. По-настоящему, Крис, понял?

Кейдж не хотел, но вздрогнул.

— А пока — слушай. Босс прислал из Нью-Йорка телеграмму…

* * *

Звезда Лорен Бьерк-Грант взошла три года назад, после леденящего душу репортажа из затопленного тоннеля строящейся линии метро. Отважная журналистка не просто запечатлела бедствие, но, не жалея сил, кинулась защищать старшего смены, которого хотели назначить крайним и отправить под суд. Месяц борьбы, статья за статьей — и справедливость восторжествовала. Фотография на первой полосе, прямо под заголовком: Лорен в строительной каске и комбинезоне в обнимку со спасенным героем[19].

Знающие люди шептались, что старшой смены конечно же виноват, но публике более по душе злодеи в дорогих костюмах. К тому же мэр как раз начал очередной тур борьбы с коррупцией… Зато какие репортажи! Высокий класс, блестящая работа!..

Лорен прыгала с парашютом. Лорен замерзала во льдах. Лорен лично схватила за шкирку маньяка по кличке Острые Ножницы. Сомневаетесь? Но разве можно не верить журналу «Мэгэзин»?

— …Во Франции остаются трое: мы с Джорджи и ты, Крис. У Джорджи работа в Париже, а мы с тобой — на юг, поближе к испанской границе. Там ждем команды. Осознал?

Взгляд маленьких, в цвет бровей, глаз заставил Кейджа поежиться. Осознал. Даже прочувствовал.

— Сколько нам ждать, не знаю. Думаю, дней десять, не меньше. Поэтому не будем бездельничать, готовим материал. Босс велел: никакой политики и вообще ничего «актуального». И без негатива, такого и дома хватает. Что-нибудь интересное, увлекательное, в общем, семейное чтение.

Крис напрягся. Этого нельзя, того тоже…

— Может, про виноградники? Там, на юге, лучшие сорта…

Ее взгляд рассек фразу пополам.

— Спятил? «Мэгэзин» всегда боролся за трезвость. Треть наших читателей — домохозяйки! Не мучайся, Крис, я все уже решила.

У Кейджа хватило смелости пожать плечами. Кто бы сомневался?

— Ты про Грааль слыхал? Нет? Ну, фильм еще был…

— «Капитан Огонь и Святой Грааль». Ларс Хэнсон и Лилиан Гиш. Я еще рецензию хотел писать. Не стал, так себе зрелище.

Великая Лорен улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Умница! Вот мы его и найдем, малыш. Нет, не фильм. Грааль!

* * *

В огромном холле «Гранд-отеля» кружил вечный людской водоворот — встреч, расставаний, радостей и печалей. Кейдж, и без того не великан, потерялся сразу, но не пропал — юркой рыбкой скользнув к пустому кожаному дивану у стены, плюхнулся, выдохнул, прикрыл глаза. Здесь, в маленьком персональном омуте, было спокойнее, чем в номере. По крайней мере, сразу не найдут.

Глаза открыл, окинул взглядом холл-океан, достал из кармана томик-покет в мягкой обложке.

«Там все понятно, малыш. Если что, в конце книги есть словарик».

Угу…

Бегло перелистав, закрыл, покосился на обложку. «Библиотека американского туриста» — вверху, красными буквами. В центре же, синим с переливами: «Весь Святой Грааль за один час!» Томик читанный, чей-то карандаш, как Крис уже успел заметить, отчеркнул последний раздел оглавления: «Поиски Грааля. Рекомендованные маршруты выходного дня».

— И кто я после этого? — без всякой нужды вопросил репортер «Мэгэзин». Подумав немного, сам себе и ответил, причем в полный голос:

— И-ди-от! Полный идиот! Я — полный идиот!

Крик утонул без следа в гуле водоворота. Однако ответ все же пришел, причем по-английски, но с заметным немецким акцентом.

— Вы не идиот. Вам просто пиджак перешить нужно.

Голос был женский. Иной бы, может, и растерялся, но репортерский навык не подвел. Крис встал, одернул горе-пиджак…

…Белый огонь колье на высокой шее, длинное бежевое платье, поверх перчатки — тяжелый перстень-саркофаг, бездонные светлые глаза.

— Не поможет, майне фрау! Мне заказали идиотскую работу. Ее невозможно сделать хорошо.

Ответил по-немецки, тоже, понятно, с акцентом. Женщина внезапно улыбнулась.

— А вы — сделайте!

Протянула руку, пожала крепко:

— Удачи! А пиджак отдайте в здешнюю мастерскую. Там очень прилично шьют.

Щелкнула замком сумочки, достала визитку…

* * *

— Н-ничего себе! — гулко сглотнул Джордж Тайбби, разглядывая глянцевую карточку. — О чем вы с ней говорили, Кейдж?

— О моем пиджаке.

Босс, мужчина опытный и глазастый, отыскал Криса с первого взгляда — и даже успел заметить отбытие дамы.

— О пиджаке?! — Джордж помотал головой. — Это же сама Ильза Веспер! Это же «Структура»!..

Схватил за плечо, тряхнул от души.

— Ильза Веспер. Просто взяла — и подошла? Фантастика! Она же репортеров на порог не пускает! Вот что, Кейдж, бросай все, оставайся со мной в Париже…

Крис, поглядев на беспокойную толпу в холле, рассудил, что «рекомендованные маршруты» — еще не худший вариант.

— Я не против, Джордж. Она красивая, я обязательно влюблюсь. Буду покупать цветы, играть для нее джаз…

Рука отдернулась. Босс взглянул с подозрением.

— А ты можешь… Эх, попытаюсь сам к ней подкатиться. О, придумал! С твоего пиджака и начнем. Отдадим в мастерскую, остальное — уже мое дело.

Помолчал, сжал крепкий кулак. Разжал…

— Верно, Кейдж. Не стоит тебе рисковать. Камилла — девушка, конечно, хорошая…

О-о-ой!

Боссова длань легла на загривок, сжала, развернула.

Глаза в глаза.

— Мы теперь — семья, Кристофер. Поэтому слушай! Джеймс — мой старший брат, как он сказал, так и будет. Решил жениться на Лорен — значит, женится. А мой долг — сделать так, чтобы на его репутации не было и пятнышка. Мы, Тайбби, вроде жены долбаного Цезаря — выше подозрений! Понял?

Крис взглянул сочувственно:

— А с незаконнорожденными у вас как?

Пальцы на загривке налились свинцом.

— Не дури, парень! И не делай вид, будто фишки не просекаешь. Или я тебя, Кейдж, не знаю? Ты южанин, дикси, твое слово — железо, ты в Бога веришь. А Лорен… Она — еврейка, слыхал? Да, крещенная, протестантка, но кровь не спрячешь. Ей уже тридцать, нагулялась по самое не могу. И — хватит! Помолвка — это святое, она слово дала брату перед Господом нашим. И если я узнаю…

Пальцы разжались. Босс отвернулся, дернул крепкими плечами.

— Я не прошу тебя, Кейдж, шпионить. Но меня не будет, значит, старший — ты. А если что, имей в виду, мы ее не просто выгоним. Я лично кнут возьму.

Крис решил, что ослышался. Толпа, шум… Мало ли что почудится?

— Мы же из Алабамы, Кейдж, — Джордж, младший брат, негромко рассмеялся. — Из самого Сердца Юга. В общем, учти — и реагируй. А насчет задания — не бери в голову. Мне ли тебя учить? Никому этот Грааль не нужен. Сделаешь три-четыре материала про то, как вы по пещерам ползали и землю носом рыли. Последний назовешь: «Нашли» — и добавишь вопросительный знак… Ладно, Кейдж, пойду делами заниматься. А ты — снимай пиджак!

Босс отбыл, оставив Криса в одной рубашке, грустного и совершенно несчастного. Плохо было все, но что-то в услышанном и увиденном задело особо. Прокрутив пленку-память, репортер рассудил: Грааль. Выходит, Он никому не нужен?!

То есть как — не нужен?

3

Кофе вкупе со старинной кофемолкой и медной джезвой нашелся в маленьком стенном шкафчике на второй сверху полке — именно там, где он хранил кофе сам. И кухня почти один в один, новая газовая плита с тремя конфорками фирмы Seppelfricke, легкие стулья светлого дерева, раскладной стол, покрытый зеленым пластиком. Харальд Пейпер, невесело усмехнувшись, вдохнул поглубже. Кажется, еще и запах остался — от кофе, что готовил брат по старинному семейному рецепту.

«…Наш предок — полковник австрийской армии, командир полка кроатов. По легенде, он дружил с Георгием Кульчицким, героем битвы под Веной…»

Гауптштурмфюрер СС (то ли бывший, то ли нет) приказал себе не раскисать. Кофе — это вам не похлебка для свиней, ариец Пейпер! Jasno, nemachki? Rad, Bozhe ne zaboravi![20]

Джезва уже была прогрета, когда дверь ванной (по коридору — вторая налево) приоткрылась, и оттуда выглянуло чудо в махровом халате. Моргнуло.

— Я уже, герр… Ой, простите, Харальд! А ничего, что мы с вами здесь хозяйничаем?

Он уже был готов сказать чистую правду: не так уж и хозяйничаем, да и брат разрешил, даже ключи дал. Но внезапно вспомнилось…

Boha Chorneho,

stare kralestwo

rapak netko wobydli…

«Бога Черного, царства древнего позабыт алтарь» — написал когда-то его предок и тезка, великий сорбский просветитель Гандрий Зейлер. Лишних слов в гимне не бывает. Алтарь же Черного бога — zeleni.

Зеленый!

Сын колдуна шагнул к той, которой не позволил умереть, осторожно взял за плечи, поглядел в светлые, словно утреннее небо, глаза. Так может, не Starica sa kosom раз за разом подает ему знак, заливая мир зеленым огнем? Именно Черному богу служил Мельник, побежденный Крабатом.

Выходит, каждому — свое наследство? Старшему, сыну Небесного Камня — мир горний, высший. Но и младшего не обделили.

— С лицом у вас, Ингрид, все в порядке, — улыбнулся он, думая совсем о другом. — Только губы немного кровят, смазать надо.

* * *

…Они курили, сидя прямо на холодной траве. В салоне «мерседеса» пахло порохом и кровью… Вокруг плескалась ночь, вдалеке, по оставшемуся позади шоссе, время от времени с негромким шумом проносились машины, а здесь был лес, узкая просека — и тишина.

— …Такие вот дела, фройляйн фон Ашберг, — подытожил Харальд, глядя в черное осеннее небо. — Постарайтесь понять: мы оба сейчас — вне закона. Для начала вот что… Никогда больше не упоминайте фамилию «Шадов»! Брата называйте просто Мареком, он не обидится. И еще. Меня и вас могут арестовать. На допросах в «стапо» не молчат, поэтому ничего — слышите, ничего лишнего! — мне пока не рассказывайте. И не обижайтесь, если я тоже промолчу.

Девушка осторожно поднесла сигарету к окровавленным губам.

— Сама себе удивляюсь. Мне, наверно, положено плакать, в истерике биться. Или это шок, и меня потом накроет? Я все понимаю, герр Пейпер. Как это правильно называется? Версия? У меня их целых две — отчего меня решили убить. Но, вы правы, промолчу. И… Неужели это действительно не вы, Марек? Лицо, голос, даже тон… Какая-то сказка!

Разведчик Пейпер не без сожаления подумал об упущенной возможности — ничего не объясняя, просто выдать себя за брата. Нельзя! Если догадается — больше не поверит.

Улыбнулся, руку протянул.

— Харальд.

— Ингрид.

* * *

Теперь все позади. Черный Mercedes-Benz 260 D брошен около Потсдамского вокзала. Южное направление. Ищи беглецов, К-козел, в Остмарке и на итальянской границе! О квартире же Харальд побеспокоился заранее, словно чуял. Всем удобна! Снята не разыскиваемым врагом Рейха Шадовым, а мало кому известной фрау Веспер. Ее муж, разъездной торговый агент, вернулся из очередной командировки. Кто может заподозрить? Привратник внизу — и соседи по лестничной площадке. И это решено: улыбка, бронзовый жетон СД, а для верности — подписка на служебном бланке. Специальная операция, уважаемые господа! Просим содействовать — и не мешать.

— Какой кофе! — восхитилась Ингрид фон Ашберг. — Говорите, семейный рецепт?

Потомок австрийского полковника развел руками.

— У брата получается лучше… Кстати, если захотите передать ему привет, это можно организовать, хотя и не сразу. А теперь вот о чем, Ингрид… Я знаю вашу фамилию, значит, в любом случае ваша биография — не тайна. Поэтому свои версии придержите, но расскажите о себе все, что считаете возможным, причем с самого-само-го детства. И очень подробно.

Баронесса поставила чашку на блюдце, поморщилась.

— С самого-самого? Это очень-очень скучно. Но спорить не буду. Слушайте!..

4

«Где умный человек прячет лист?» — вопросил как-то Гилберт Кит Честертон, сам слывший мудрецом. — «В лесу».

Секретный агент Мухоловка так не считала. Подумаешь, в лесу! Лес разбить на квадраты и отправить на поиски батальон, пообещав всем внеочередное увольнение, а тому, кто найдет, — месячный пропуск в бордель. Заодно и поискать того, кто прятал. Вдруг еще помнит место?

Нет, не служить Честертону в разведке!

Прятать лист следует на городской свалке, где всего помногу. А вокруг расставить несколько противопехотных мин, чтобы месяц подойти боялись, а потом искали не спеша и без малейшего вдохновения.

То, что гражданка США Анна Фогель, член Национального Комитета, прибыла в Париж, от немцев не скроешь. Значит, надо спрятаться так, чтобы не отыскали. Весь Париж — большая свалка, осталось найти место.

Анна, поставив чемодан на вымощенный древней плиткой тротуар, смахнула пот со лба. Тяжко! Десять шагов — и приходится отдыхать. Такси она отпустила за два квартала, с Руди же рассталась еще ранним утром, на площади возле Gare du Nord, где даже в такой час людно. Ни к чему вводить парня в искушение!

Все правильно, только тело не слушается, отзываясь на каждое движение болью. Ничего, уже немного! Девушка взялась за ручку неподъемного чемодана, сделала шаг, другой, третий… Есть! Все, как ей рассказывали: арка, похожая на ворота средневекового замка, за ней — большой двор квадратом, а вот и платан — рядом с двухэтажным флигелем.

Пришла! Почти.

Искать ее обязательно станут, причем наверняка не только немцы. Но где? Ясное дело, среди эмигрантов. Не сегодня-завтра бедного Руди возьмут в оборот, тряхнут, как следует. Он в очередной раз во всем сознается…

Двор был пуст. Из окна к окну тянулись бельевые веревки, возле одного из подъездов скучал накрытый серым чехлом громоздкий автомобиль, где-то вдалеке, на грани слышимости, играл аккордеон, а в чистом осеннем небе чертила круги одинокая черная птица.

Монмартр. Ветхое сердце Парижа.

* * *

Поездка готовилась в спешке, но Анне повезло. После ее первого выступления на радио («Сыпьте песок в подшипники!») очень многие, особенно из числа эмигрантов, захотели встретиться. Мухоловка постаралась увидеться с каждым — и не прогадала. Ей дали денег, причем не так и мало, главное же — наметились полезные знакомства.

Джозеф Зутин, владелец крупного нью-йоркского ресторана, являлся одним из руководителей Еврейского антифашистского конгресса. Брат же его, известный художник Хаим Сутин, жил и работал в Париже. По мнению ресторатора, Хаим был напрочь неспособен к нелегальной работе — зато хорошо знал другого художника, своего земляка Марка Шагала.

В очередной раз девушка остановилась возле спрятанного под чехлом автомобиля. Перевела дух, заодно попытавшись угадать модель. Что-то явно французское, но не «рено», не «ситроен»…

— «Lorraine Dietrich 20CV», модель 1932 года, — по-немецки подсказали сзади.

Анна обернулась, дабы увидеть наглого вида малявку в сером брючном костюмчике и сером же, в цвет глаз, берете. Малявка, позволив себя рассмотреть, еле заметно кивнула, после чего отступила на шаг и внезапно завопила на вполне приличном французском:

— Ой, тетя! Ой, вам же тяжело! У вас же ножка болит! Ой, я вам сейчас помогу, помогу!

Подскочив, вцепилась в желтый чемодан, оглянулась быстро.

— Пароль: «Я от герра Шагала». Правильно?

И снова по-немецки. Секретный агент Мухоловка, ситуацию оценив, кивнула в ответ:

— Grazie, ragazza! Io stesso.

Попыталась отобрать чемодан. Тщетно! Что не так?

— E non si sa dove si trova l'appartamento in affitto?

Угадала! Малявка, забыв о чемодане, радостно проорала на весь двор:

— Так вы квартиру ищете, тетя? А вы заходите к нам, у нас комната свободна!

Обернулась к дальним окнам, махнула ручонкой:

— Papa! Papa! Ik huurder gevonden!..

Оставалось восхититься, понятно, шепотом.

— Молодец! А на каком это ты?

Девочка взглянула строго:

— На голландском. Разве вам не сказали?

Не сказали. Марк Шагал лишь назвал адрес, уверив, что человек там живет надежный, надежнее не бывает.

— Going!

Прозвучало от дальнего подъезда. Крепкий, спортивного типа парень ее лет, светлый костюм, белая рубашка с расстегнутым воротом… Малявка улыбнулась:

— Папа! Подпольная кличка — Кай. Он скромный, поэтому сама скажу. Кай — настоящий герой, только никогда не признается. А еще он фокусы умеет показывать.

Где надо прятать лист? Анну Фогель станут искать среди беглецов-эмигрантов, не забудут и работников бывшего посольства, подключат всезнающих репортеров. Но кто обратит внимание на художницу-итальянку, скромную пчелу в переполненном улье многонациональной парижской богемы?

Парень в светлом костюме не подошел, почти подбежал, и Анна невольно позавидовала. Проклятая клюка! Ничего, через полгода устроим с этим быстроногим бег наперегонки.

— Goedemiddag! — улыбнулся быстроногий с подпольной кличкой Кай. — Jorrit Mark Alderweireld, tot uw dienst!

И как ответить?

— Ciao, signore! I — l'artista, e venuto a Parigi per lavorare. Mi chiamo Anna…[21]

Фамилию секретный агент Мухоловка придумать не успела.

5

За дверью Кейджа встретил густой храп — гулкий, басовитый, переливчатый. Вначале — легкое сипение, словно шину прокололи, затем — короткий миг молчания и, как из пушки:

— Хр-хр-хр! Хры-хры-хры! Хра-а! Хро-о-о-о! Ах-р-р-р!..

Кто иной, менее привычный к репортерской жизни, испугался бы или, по крайней мере, нешуточно удивился. Уж не сказочный ли монстр забрался в трехкомнатный «люкс» мисс Лорен Бьерк-Грант?

— Хро-хро-хро-о-о-о! Хру! Хру-у-у!..

Кристофер Жан Грант удивляться не стал. Понятное дело, Монстр. Хоть и отнюдь не сказочный.

— Хр-хр-хр! Ах-р-р!.. Хра-а!

У мисс Репортаж недостатков хватало с избытком, и Крис мог лишь подивиться смелости своего нью-йоркского шефа, решившегося шагнуть с такой под венец. Однако Лорен, и этого у нее не отнять, была журналисткой настоящих чистых кровей. Если дело, то все прочее побоку. Что за беда — на стук в дверь не отвечают? Надо — входи.

Кейдж решился — и перешагнул порог.

Монстр обнаружился на диване — огромный, похожий на плохо отесанную глыбу, зачем-то втиснутую в дорогой серый в клетку костюм. Квадратная голова (стрижка «ежик», нос-картошка) свесилась на плечо, ноги в грубых ковбойских сапогах попирали персидский ковер.

— Хр! Хр-р-р? Хры-хры-ы!..

Левое веко Монстра на короткий миг приоткрылось, фиксируя гостя. Кейдж, к этому привычный, махнул рукой.

— Привет, Джо! Лорен здесь?

— Хро-о-о! Хра-а!

Значит, здесь. Кейдж поправил рубашку, думая, с чего лучше начать. Пункт первый, пункт второй.

— Проходи, Крис!

Хозяйка номера обозначилась в дверях, ведущих налево, прямиком в спальню. Тоже без пиджака, в мягких тапочках и с сигаретой в зубах. В приличном нью-йоркском обществе, где следовали традициям долбаного Цезаря, вся эта сцена вызвала бы нешуточный шок, но…

Работа!

Кейдж прошел в спальню, удостоившись финального «Хро-хро-хро!» уже в спину, и был усажен прямо на дорогое постельное покрывало. Далее должно последовать нетерпеливое «Ну?», однако репортер успел первым.

— Лорен! Мне кажется, Джордж влип, причем по-крупному…

Коллеги называли Кейджа «луизианским хорьком». За глаза, ибо рисковали получить прямой в нос, причем вне зависимости от собственного роста и веса.

— Не за «хорька», — пояснял Крис после очередной драки, прикладывая примочку к синяку. — А за «луизианского». Сами-то! Паршивые янки!

Прозвище, однако, появилось не зря — репортер Грант был цепок, острозуб и пронырлив. «Ильза Веспер! Неужели не знаешь?» Значит, надо узнать! Тем более, коллег-журналистов в утробе «Гранд-отеля» побольше, чем хорьков в норе.

* * *

— Это даже не чикагская мафия, Лорен. Парни из Парижа давно закаялись и близко подходить к «Структуре». Веспер торговала оружием в Китае, а ее босса, О'Хару, в двух штатах ждет стул. Тот самый — переменный ток с напряжением порядка 2700 вольт. Теперь он и отсюда свалил, а Веспер всеми делами ворочает.

— Ох, ты-ы!..

В глазах Мисс Репортаж вспыхнуло черное тяжелое пламя.

— Какая тема, Крис! Молодец, Джорджи!..

— Но…

Пламя обратилось льдом, тоже черным.

— Не лезь не в свое дело, Крис. Джорджи — взрослый мальчик, и не на таких матчах ставки делал. А ты с ней о фасоне пиджака беседовал? Учить тебя и учить еще, малыш.

Кейдж так не думал. У хорька — превосходный нюх. А вся эта история пахла ничуть не лучше дохлой лошади в июльскую жару.

— Но если хочешь, я с ним поговорю. Доволен? А теперь о деле. Книжку прочитал?

Кейдж обреченно вздохнул. Ладно, пункт второй…

— Прочитать не успел. Просмотрел. Но, Лорен, это же несерьезно!..

Мисс Бьерк-Грант слушала, не перебивая, но глядела так, что слова примерзали к языку. Наконец вздохнула.

— Крис! Представь, что тебе нужно сделать материал об искусственном осеменении коров в Теннесси. С чего начнешь?

— С «Американы», которая у нас в большом шкафу. А потом найду специалиста, чтобы все объяснил.

Крепкие, не оторвать, пальцы взяли Криса за ухо.

…Ой-й-й!

— Именно. Ты что, малыш, воспитывать меня вздумал? Курс юного репортера преподать?

…Ай-й!

— С нами поедет один ученый хмырь. Он, Крис, знает про Грааль все — и даже немножко больше. Репортажи для тупых домохозяек я делать не собираюсь. Поищем без дураков! Этот хмырь уверен, что знает место, у него только с деньгами плохо. Осознал?

Если бы не пальцы на ухе, Кейдж напомнил бы Великой Лорен, что в каждом штате за вполне разумную сумму можно приобрести карту с большим черным крестом посередине — о чем ясно и доступно написал их коллега Уильям Сидни Портер, более известный под псевдонимом О. Генри. Кладоискательство, как точная наука! Дураки, верно заметил мистер Портер, бывают разные…[22]

Промолчал, и не только из-за уха. Задание было глупым, по-хорошему его не выполнить.

«А вы — сделайте!»

— Ладно! Поработаем.

Лорен Бьерк-Грант одарила «малыша» одобрительной улыбкой, но ухо так и не отпустила.

— А скажи-ка мне, Крис, дружок, когда ты последний раз Камилле писал?

Ох-х-х!

— Ахр-хр-хр-хр! — отозвались из-за двери.

* * *

В дни его счастливого палеолита на земле Пеликанов, когда грозы гремели на все небо, а на правом плече не сходил синяк от резкой отдачи «Винчестера» («Не бери в голову, Крис, бери на ярд ниже!») одним из немногих развлечений в их маленьком Сен-Пьере был кинематограф. «Передвижка» на неуклюжем «фордовском» грузовичке прикатывала раз в неделю, чередуя субботы и среды. Сеансы устраивали в церкви, растягивая перед алтарем большое белое полотно. «Прест» (он же «курэ») не возражал, хотя честно признался во время службы, что сомневается в благости целлулоидного чуда. Уговорили! Даже когда в храм притащили фортепьяно фирмы «R. Weissbrod Eisenberg S. A.», пожертвованное местным бакалейщиком, протестовать не стал. Какое же кино без тапера? За инструмент сел сам бакалейщик, игравший очень недурно, заменяла же его в дни отлучек матушка маленького Криса. Грант-младший был очень этим горд.

Комедии, щекочущие душу мелодрамы, первые вестерны («Никогда так не стреляй, Крис!»). А через пару лет, когда бакалейщика хватил удар, тапером стал десятилетний Кейдж. Как истинный профессионал, он никогда не смотрел фильм заранее и даже не интересовался сюжетом. В этом и вся прелесть: успеть взять тревожную ноту в самый разгар счастливого праздника. Внимание! Сейчас появится Черный Билл!..

Много позже, в Серебряный век Нового Орлеана и в железном Нью-Йорке, Крис часто укладывал жизнь в немудреные сюжеты виденных в детстве фильмов. Правда, финал далеко не всегда совпадал с киношным, на то она и жизнь.

…Вечер в огромных апартаментах босса, справлявшего именины, начинался точно как комедия, причем из самых простых, первых лет наступившего века. «Universal Studios» представляет: «Обутый простак», фильм в двух частях. Разряженные парочки с глупыми лицами кружатся в танце, за инструментом — разбитная девица с сигаретой в зубах, Простак же, невеликого роста парень со стеклышками на носу, жмется к стене, потому как танцевать не слишком обучен, да и шумную толпу не любит.

Не тут-то было!

— Добрый вечер, мистер Грант!

Камилла, мисс Младшая Сестра, соткалась прямо из сигаретного дыма. Такая же, как всегда: белый верх, черный низ, тяжелые темные туфли, прическа «Бабушкина память». Лицо… Камилла его не имела. Нос был — в комплекте с губами и парой глаз, к этому прилагались уши, но все вместе никак не складывалось. Взглянешь — не увидишь. Вечная секретарша, вечная помощница, Мисс Пишущая Машинка.

— Ой, какая я неловкая! — громко и четко произнесла Пишущая Машинка, попытавшись облить Криса коктейлем. Не вышло — Кейдж вовремя сделал шаг назад. Коктейль из бокала неведомым чудом изменил направление и обильно полил «белый верх», испортив аккуратно выглаженную блузку.

— Ой, мистер Грант! Меня сестра убьет. Помогите, пожалуйста, тут рядом ванная…

И Простака потащили прямиком в ванную. Если бы Кейдж сидел за инструментом, то непременно сыграл бы «Chopstiks», он же «Блошиный вальс»[23]. Та-ра-рам-пам-пам! Та-ра-рам-пам-пам!..

Само собой, прямо посреди ванной Камилла умудрилась упасть, причем точно на грудь Простаку.

— Ой, что вы со мной делаете, мистер Грант? Ой, я боюсь!..

Та-ра-рам-пам-пам!..

— Что тут происходит? — грозно вопросила с порога мисс Сестра Старшая. — Кристофер, что вы себе позволяете?

Па-ра-па-ра! Пам-па-рам!

Великолепная Лорен Бьерк-Грант не знала, что именно в этот миг кино кончилось.

* * *

Крис Простаком не был. Многие обманывались наивным блеском стеклышек в окулярах. И вправду, Кейдж снимал их очень редко, не перед каждой даже дракой.

— Кристофер Грант! Вы, кажется, позволили себе бесчестные действия по отношению…

Кейдж немного подумал — и содрал с носа очки.

…Глаза в глаза. Невысокий, не слишком ладный парень в недорогом костюме из магазина готового платья, что на 34-й стрит, и роскошная, неповторимая, величественная…

Густой тягучий Юг против холодного Нью-Йорка. Долгая череда предков — упрямых, никому не покорявшихся «дикси», учившихся стрелять раньше, чем ходить. А за ними — легендарные канадские пращуры-кажуны, изгнанные из отчих домов, но сохранившие гордость, веру и родную речь. Кристофер — лишь первый в долгом молчаливом строю.

То, что стояло за плечами великолепной Бьерк-Грант, внучки эмигрантов из русской Польши, не имело такой силы.

— Неужели ты такое дерьмо, Лорен? Но Камилла в чем виновата?

— Да, я дерьмо, Крис. Потому что она моя сестра, и я ее люблю. Вот что, малыш… Сейчас ты мне врежешь по морде, а потом мы поговорим. Тебе ведь нужна квартира в Нью-Йорке? Не будь идиотом, Крис. Ты хотел карьеры — вот она!..

И Север в который уже раз победил…

* * *

Жениха и невесту впервые оставили наедине после помолвки. Традиция! «Полчаса!» — заявила мисс Старшая Сестра, выразительно взглянув на циферблат своих наручных. Кейдж едва удержался, чтобы не пожать плечами. Ему бы и минуты хватило, причем не рядом с невестой, а где-нибудь за дверью.

— Ой, мистер Грант, я так рада, так рада! — начала было нареченная. Осеклась, отвела взгляд.

Кейдж мог просто отмолчаться. Полчаса — невеликий срок. Мог и хуже чего, репортерский язык остер. Но рядом с ним, истинным южанином-«дикси», была та, кому он дал слово перед алтарем. По добру ли, это уже его вопрос.

И они все-таки поговорили, тоже впервые в жизни.

Писал Кейдж невесте по четвергам, покончив с дневными делами. Каждое послание — ровно на листок из блокнота.

6

— Бог мой, что у вас с лицом?

С вождями знакомятся по-всякому. Иных к ним подводят, велев принять должный вид, после чего небожитель, кивнув снисходительно, удостаивает счастливца рукопожатия. Кому достается ладонь, кому — всего лишь палец. Но это — для иных, славой обиженных. Настоящее знакомство — в строю, после боя, когда костяшки пальцев кровят, и вся голова в бинтах.

— «Красный фронт» пугаю, партайгеноссе!

И — улыбка, пусть не увидеть ее под бинтами.

Тяжелая весна 1924-го. Партии нет, после неудачной революции в Мюнхене она под запретом. Хуже — распалась на не слишком дружные обломки. Фюрер в тюрьме, слабые бежали и спрятались. Югенбунд тоже распущен. Отряды, конечно, остались, и даже деньги по-прежнему платят, но больно уж обнаглели красные.

Ночью был бой. А поутру тех, кто не оказался в больнице, вызвали на срочное построение. Гость из Мюнхена, чином не велик, зато друг самого Грегора Штрассера. Приехал не на авто, на обычном мотоцикле, чем сразу вызвал уважение. Видом, правда, неказист, ликом бледен, да еще и пенсне, словно у паршивого интеллигента.

Так Харальд Пейпер познакомился с Агрономом. И ничем бы это не кончилось, но гость повел себя странно. Иной бы пожал руку юному бойцу, здравия пожелал…

— Идите сюда!

Выдернул из строя, словно редиску с грядки (белые бинты, красная кровь), в сторону отвел. Сняв стеклышки с носа, взглянул близоруко.

— Немедленно к врачу! Сейчас же! Здесь, в Берлине, у меня есть хороший знакомый, челюстно-лицевой хирург. Денег он с вас не возьмет.

Блокнот, несколько неровных строчек, короткая подпись.

— Ваше имя…. Да-да, Харальд! Бегите, Харальд!..

Деньги все равно понадобились — на перевязки и лекарства, но друзья не оставили, скинулись. Лицо удалось спасти, даже шрамы через пару лет рассосались. Хирург-кудесник оказался евреем, что не слишком удивило. Из всей НСДАП только верхушка, стараясь не отстать от Ефрейтора, метала громы и молнии по адресу «низшей расы». Вожди поменьше, прагматики поневоле, блюли свой интерес.

Через много лет «старый боец» Харальд Пейпер поможет хирургу нелегально покинуть Рейх. А на исходе весны все того же 1924-го молодой югенбундовец, взяв у приятеля мотоцикл (чем мы хуже?), съездил в Мюнхен — поблагодарить. Однако разговор, начавшийся с чашки скверного кофе, приобрел неожиданный оборот.

— Деремся мы неплохо, партайгеноссе. Но этого мало. Любая война начинается с разведки, а здесь мы пока слепые. Мы тут с ребятами прикинули, что можно сделать…

Агроном, достав из ящика стола блокнот, развернул, пристроил поудобнее. Блеснул стеклышками.

— Я кое-что буду записывать, Харальд. Так лучше думается. Но после нашего разговора обязательно сожгу. Кстати, имейте в виду: на следующем листе остается след, а под столешницей может лежать копирка…

* * *

— …Так лучше думается, Ингрид. Но после нашего разговора обязательно сожгу.

Харальд Пейпер на всякий случай провел ладонью по гладкому зеленому пластику стола. Нет, копирку не подложить. И микрофона за вентиляционной решеткой нет, лично проверил, пока чудо плескалось в ванной.

«Вы — параноик, Харальд». Угу!

— Что-нибудь еще добавите?

Девушка взглянула жалобно.

— Но мы… То есть я уже три часа подряд… Наверно, именно так допрашивают, да?

Он, встав, шагнул к подоконнику, коснулся пальцем давно не мытого стекла. Месяца два назад они стояли тут с братом, плечо к плечу. «…Я не Каин и никогда им не стану».

Беззвучно шевельнулись губы.

Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы,

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!

Болотные солдаты,

Идем среди проклятых — болот…[24]

Повернулся к светлоглазой, развел руками.

— Извините, Ингрид! Допрашивают конечно же совсем иначе. А как именно, вам, честное слово, лучше не знать!

Просмотрел густо исписанный листок, щелкнул ногтем по бумаге.

— А теперь смотрите! Среди своих знакомых вы назвали некоего герра NN…

Девушка смутилась, Харальд же улыбнулся весьма одобрительно.

— Правильно, правильно! Так вот, из ваших слов следует, что помянутый NN занимается делами тех шутников-рыцарей, которые с вашим дядей дружили. Согласен, все это не слишком серьезно. Но почему бы вам с ним не встретиться? Он ведь не выдаст?

Ингрид на миг задумалась, затем решительно тряхнула головой.

— Ни за что!

— Вот и прекрасно. Лишний друг никогда не помешает.

Гауптштурмфюрер СС Пейпер солгал баронессе Ингрид фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау. Допрос он провел строго по инструкции. Трижды девушка пыталась ему солгать…
Нет, светлоглазая, не выйдет!

7

В первый миг Анне почудилось, будто она попала прямиком на старинный корабль. От пола до потолка — дерево, справа от двери — медный колокол-рында, окна-иллюминаторы вдоль стен. Поперек всего переборка, свежая фанера, врезанная легкая дверь. Возле одной из стен, прямо на полу — холсты в рамах. Картины? Если да, то очень странные.

Пахло стружкой и, совсем немного, хорошим вином.

— Это называется «мансарда»! — отрапортовала малявка, для наглядности раскинув пошире ручонки. — По-нашему, конечно, «чердак», но зато звучит красиво[25]. А перегородку мы вчера закончили, чтобы вторая комната была…

Мухоловка мельком отметила решительное «мы». Характерец!

— …Там есть отдельный кран, умывальник — и то, что наоборот. Здесь раньше студенты жили, сразу семеро, у них тут целых три комнаты было. Только купаться нельзя, но на соседней улице — турецкая баня…

— В шко-лу! — негромко, но решительно скомандовал «подпольная кличка Кай». — Возьмешь такси — и чтобы успела к третьему уроку. Проверю!

Малявка, обиженно засопев, взглянула на гостью. Анна сочувственно улыбнулась.

— Ну, ладно. Как всегда, на самом интересном месте…

Маленький кожаный ранец лежал на столе. Девочка, не став его надевать, взяла за ремень и без всякой охоты протопала к двери, стараясь ступать как можно громче. На пороге обернулась.

— А такси не нужно. Я на машине monsieur contre-amiral, она в соседнем переулке стоит. Ага! Ага! Вечером обязательно приеду…

И, уже с лестницы:

— Синьорина Анна! Я — Гертруда, но можете звать Гердо-о-ой!..

Кай — и его Герда… Секретный агент Мухоловка подошла к раскрытому окну, глубоко вдохнула, скользнув взглядом по густой листве платана. Кажется, она попала по нужному адресу. Как там у Андерсена? «В большом городе, где столько домов и людей…» В большом городе Париже, где столько домов и людей, что даже контрразведка бессильна…

— По паспорту я — Йоррит Марк Альдервейрельд, — негромко проговорил быстроногий. — Но лучше просто — Марек, так меня все зовут. Как вы уже догадались, чистокровный голландец, родился в Нидерландской Индии, где очень много диких лемуров…

— А еще — орангутангов.

Мухоловка повернулась и, не сдержавшись, царапнула взглядом «чистокровного». Поляк или чех, и лицо почему-то знакомое. Картотека розыска? Секретный агент по кличке Кай… Нет… Просто кого-то очень напоминает.

Красивый парень!

— А про себя я еще не придумала, Марек. У меня итальянский — с немецким акцентом, это сразу заметно…

Марек усмехнулся.

— А немецкий — южный, почти как у меня. И еще… Шрам от пули вы челкой прикрываете, но лучше носить берет. Давайте присядем!..

Отодвинув стул, подождал, пока гостья устроится, затем поставил на стол большую темную бутыль.

— Это — по желанию. Мне дочь строго запретила, но, если что, скажу, будто вы настояли. На первый раз простит. Кстати, если хотите, могу принести пепельницу. Я сам — некурящий. Ну, с некоторых пор…

Последнее прозвучало не слишком уверенно, и Мухоловка предпочла сигареты пока не доставать.

— К тому же вы — художница. Не забыли, Анна? Остается сложить все вместе…

— Уже.

И — решилась.

— Марек! У меня очень хорошая память. Мы с вами не встречались, я не слыхала вашего голоса, но лицо где-то видела. И не в газетах, не в книге… Если вы профессионал, тогда все понятно, наш мир очень тесен. Это могло быть?

— Да, — очень спокойно ответил он.

Достал глиняные стаканы, пододвинул бутыль.

— Вы видели фотографию гауптштурмфюрера СС Харальда Пейпера. Это мой брат-близнец.

Анна на миг прикрыла веки. То же лицо, но под фуражкой с высокой тульей. Белая рубашка, черный мундир…

— Точно!

Открыв глаза, вновь скользнула взглядом по лицу того, кто сидел напротив. Улыбнулась.

— Вы не думали отрастить большие-большие усы, Марек? Впрочем, не стоит, таких памятливых, как я, в Париже не очень много.

Хотела сказать, что подобное сходство — и опасно, и очень перспективно, но прикусила язык. Не ее тайна.

— А что касается меня… Италия, Южный Тироль. Там живут немцы, говорят на диалекте, близком к баварскому. Маленький поселок Баргарата-Мармарола, для местных — просто Мармарола. Там я родилась, училась, писала картины…[26]

— А рисовать вы умеете? — мягко улыбнулся Марек.

Мухоловка поглядела в сторону стоявших вдоль стены полотен.

Ее так и подмывало сказать, что подобное — хоть с закрытыми глазами, причем малярной кистью или веником.

— Пауль Клее, — понял ее капитан деревянного корабля. — Да, над этим в Рейхе сейчас принято издеваться. Не всегда и не всем приятно смотреться в зеркало. Итак, вы писали картины…

— …А заодно штурмовала окрестные скалы. В этом мае навернулась, когда дюльферяла с Lupo, то есть с Волка, лежала в веронской больнице… Итальянский паспорт, кстати, у меня есть.

…Спасибо полковнику Строцци — гореть ему живым в аду!

— А еще по данным разведки, вы, Марек, умеете показывать фокусы.

— Такие?

На ладони чистокровного голландца — черный, как ад, шар. Небольшой, с мячик для тенниса. По ровной поверхности — трещинки-паутинки.

— Назовите любое число — от одного до, скажем, пятидесяти…

8

Толпа напирала, давила, захлестывала, сзади же с регулярностью метронома доносилось одно и то же:

— Быстрее, Крис! Быстрее, мы же опоздаем! Быстрее!.. Ну, что ты стал? Крис, поторопись!

До отправления поезда — еще полчаса, но пережидать высыпавший из вокзальных дверей народ — пассажиров только что прибывшего «скорого», Мисс Репортаж категорически отказалась. Тому была причина: в годы давние, по ее собственному рассказу, семья Бьерк-Грант однажды умудрилась вовремя не приехать на вокзал…

— Крис, ну быстрее!..

Кейдж отнесся к происходящему философски. В спину не толкает — и ладно. Сквозь толпу же пробираться трудно, но возможно, ибо их маленький отряд возглавлял лично Монстр, увешанный самым ценным багажом — фотоаппаратурой, включая оба штатива. Свои камеры, впрочем, Крис ему не отдал, благо не слишком тяжелы. Купленный в Берлине новенький «Contax II»[27] — на левом боку, старый проверенный «No. 1A Pocket Kodak» — на правом. Все прочее доверили носильщикам. Поезд Париж — Тулуза, девять часов в пути, прибытие — ровно за час до рассвета. Бр-р-р-р!..

— Зато день не пропадет! — наставительно заметила Лорен. — Бодрись, малыш.

Кейдж честно бодрился, Монстру же было все равно. Он мог спать в любых условиях, чем и занимался в свободное от еды и работы время.

…Откуда взялся, не знал никто, даже Джордж Тайбби. По слухам, Лорен привезла Монстра то ли из снежной Аляски, то ли из лесных чащ штата Вашингтон. Для чего, ясно — таскать тяжести и держать поодаль любопытных. Монстр, к всеобщему удивлению, умел разговаривать, правда, не слишком часто и не более трех слов за раз, и даже, опять-таки по слухам, разбирал буквы. Что интересно, против его нахождения при особе блистательной мисс Лорен не возражал никто, даже ее жених. Сам же Монстр объяснял свое присутствие просто:

— Мы — друзья!

И весело скалился желтыми клыками, ввергая сотрудниц редакции в состояние, близкое к столбняку. Но порой бывал и незаменим, как например, сейчас, в толпе.

— Крис, ну скорее! Мы же опоздаем!..

Кейдж на миг остановился, пытаясь сообразить, под какую из башенок вокзала им следует пробиваться. Но Монстр, сомнений не ведающий, уже уверенно свернул направо.

— Кри-и-ис!..

* * *

Отдышались только в купе. Предусмотрительная Лорен купила билеты на все четыре места, дабы избежать чужих глаз. Убедившись, что с аппаратурой все в порядке, она плюхнулась на сиденье, достала из сумочки пачку синих «Gauloises» и требовательно взглянула на коллегу.

— Ну? Готов к разговору, Крис? Книгу прочитал?

— Хра-хра-хра! — негромко, но убедительно прокомментировал Монстр, не терявший времени даром. Кейдж извлек из кармана помятый покет, положил на колено.

— «Вскоре после этого повстречал Галахад сэра Борса и сэра Персиваля, и вместе отправились они в замок Корбеник к Увечному Королю. Было много радости, когда прибыли они туда. И был им явлен Святой Грааль, который напитал их…»

Мисс Репортаж взглянула без всякой радости.

— Ты мне, малыш, своей памятью не хвались. Давай по делу.

— Могу, — Кейдж улыбнулся как можно беззаботнее. — Ты, Лорен, когда последний раз совместный материал делала? Чтобы две подписи?

Ответа ждать не стал…

— Хро-хро-о-о! Хру!

…Откинулся поудобнее на жесткий диван, шлепнул книжкой по столу.

— Шеф хочет, чтобы мы не простаивали. Ты хочешь написать что-нибудь приличное, чтобы не позориться. Ты же Лорен Бьерк-Грант! Зачем тебе моя подпись на материале?

Женщина дернула губами, поморщилась.

— Хра-а! Хро-о-о!..

— Я буду работать сам. Что-нибудь да найду, меня же не зря хорьком прозвали. А ты — блистай!..

Монстру довелось всхрапнуть еще десяток раз, прежде чем Лорен ответила. Не сразу, вначале усмехнулась.

— Никогда не называла тебя хорьком, малыш. Ты просто хитрозадый парень из Луизианы, который привык выживать среди аллигаторов…

Таковых в Сен-Пьере отродясь не водилось, но Кейдж не спешил уточнять.

— Я как тебя как в редакции увидела, так сразу подумала о Камилле. Не считай меня сволочью, Крис, она — хорошая девушка. Со мною бы ты точно не ужился!

Потомок кажунов с трудом удержался, дабы не осенить себя крестом. Святой Христофор Песьеглавец, небесный заступник, не попусти!

— Тогда придумай, что нам делать с приказом босса. Нас двое, тема одна.

Кейдж придвинулся ближе, покосился на внезапно притихшего Монстра.

— Наша тема — Грааль. Во всех моих материалах это слово будет. И в названии будет. Сегодня твоя статья — моя завтра.

Мисс Репортаж на миг задумалась.

— Обойдешься! Две статьи мои — твоя одна. И помни, Крис, — чтобы ни политики, ни бандитов. Найди какой-нибудь городишко в самом захолустье — и просто опиши со всеми подробностями. Будет как у Марка Твена в «Простаках за границей». Только, пожалуйста, не подведи, ни меня, ни редакцию.

— Читаешь мне курс юного репортера? — улыбнулся Кейдж.

Лорен взглянула серьезно.

— Напоминаю, малыш, пока — только напоминаю. Иногда это полезно. Ладно, решили!

И протянула ладонь.

Легкий толчок. Поезд Париж — Тулуза отбыл с вокзала д'Орсе[28]. Монстр приоткрыл один глаз…

— Хррр? Хррр! Хррр…

9

Заработался! Харальд Пейпер поглядел на плоское блюдце настенных часов, затем на собственные наручные и едва сдержался, чтобы не присвистнуть. Считай, полночь. Они хоть обедали? Вроде бы да, он спустился вниз, попросил герра Гримма послать кого-нибудь в магазин, потом… Яичница? Нет, омлет, удалось купить молока.

А на зеленом кухонном столе — общая тетрадь в темном кожаном переплете (из запасов племянницы), карандаши — да пустая консервная банка с окурками. Потому и работал здесь — квартиру задымливать не хотел.

Сын колдуна, перелистав записи, устало провел рукой по лицу. Квадратики с ромбиками, черточки с крестиками — ведьмина азбука, а сжечь все равно придется. Но сперва — еще и еще раз изучить. Все написанное должно само собой связаться в узел, завертеться, теряя контуры и размер, чтобы обратиться короткой ясной формулой. Привычное шпионское колдовство: анализ, синтез, результат.

Харальд, вновь присев к столу, отодвинул подальше пустую чашку из-под кофе, уткнулся локтями в пластик.

Колдуем!

Нас не тешат птичьи свисты,

Здесь лишь топь да мокрый луг,

Да молчащий лес безлистый,

Как забор, торчит вокруг.

Солдат болотных рота,

С лопатами в болота — идем…

Песня, родившаяся в «болотном лагере» Бергермор, гауптштурм-фюреру очень нравилась. Вражеская? Но если подсчитать, сколько сейчас за проволокой таких же, как он, «старых бойцов»? А скольких и до проволоки доводить не стали? Хорст Вессель, воспетый, прославленный, чуть ли не обожествленный… Не повезло, ой не повезло парню!

Поутру идут колонны,

На работу в злую топь,

И сердца у заключенных

Выбивают глухо дробь…

Песня нравилась, а вот концлагеря — нет. Не сами по себе, британцам можно, русским тоже. Чем германцы хуже? Но то, что Агроном с ними связался, а заодно и СС подключил, было совершенно лишним. Толстый Герман придумал — вот пусть и пачкает дальше свой геройский мундир. Фюрер приказал? Мало ли что Бесноватому в голову стукнет? Тот же Геринг приказы выполняет хорошо, если через один — и правильно делает. Увы, Агроном слишком уж старателен, есть такой грех!

Колдовская формула никак не рождалась. Ромбики, квадратики, черточки… Нет, чего-то не хватает!

Болотные солдаты,

Идем среди проклятых — болот…

— Харальд! Извините!.. Можно вас… Харальд!..

Наследник Мельника, с трудом оторвавшись от записей, взглянул недоуменно. В дверях, нежданным ночным привидением — чудо в халате и домашних тапочках. Зачем оно здесь? И накормили, и спать уложили.

Закрыл тетрадь, вновь провел ладонью по глазам. Этак и до очков дело дойдет!

— Мне… Мне страшно одной, Харальд!..

Отвела взгляд, губу закусила. Сын колдуна подумал было о жутком Призраке Конструктивизма, заблудившемся в недрах светло-голубой, в цвет глаз баронессы, четырехэтажки, поглядел внимательнее…

Нет, дела похуже!

Ингрид, ответа не дождавшись, решительно шагнула вперед, плеснула взглядом.

— Я думала… Думала, воспитанному мужчине достаточно намека…

На-ме-ка… Он, значит, тут колдует, основы мироздания колеблет… Раз! Пятерня на вороте халата, к загривку ближе. Два! Вторая клещами в левое плечо.

— Ты спрашивала, Ингрид, когда тебя накроет? Вот сейчас и накрыло. Это не страх, это Смерть тебя отпускает. Не сразу, потому и больно.

— Но мне действительно… Послушай!.. Послушайте, в конце концов, я взрослая женщина…

Бить светлоглазую Харальд не стал — по щеке погладил. Сам виноват, по себе судил, не сделав поправку на то, насколько госпожа баронесса… взрослая. Пододвинул стул — к столу поближе, взял за плечи, усадил аккуратно. Соплюхе не везло с парнями — или наоборот, парням не обломилось. Только говорить об этом вслух нельзя. Здесь не кабинет доктора Фрейда.

Колдуй, Гандрий Шадовиц!

Закрыл тетрадь (черная книга «Корактор» из сундука Мельника!), прижал к столу ладонью.

— Дано: Рейх, полиция, вермахт, Служба безопасности рейхсфюрера СС, НСДАП и ее структура, миллионы сознательных подданных, пишущих доносы, несколько густых сетей агентуры. Задача: создать сильное, боеспособное подполье. Ну как?

«Вы — параноик, Харальд. Вот и действуйте, как параноик».

Услышала! Протянула руку, поднесла к тетради. Коснуться не решилась, отдернула.

— Ты… Вы над этим работаете, Харальд?

Сын колдуна улыбнулся.

— Пока не слишком получается. Есть лишнее звено, Ингрид. Вы! Поэтому завтра же постараюсь найти для вас дорожку обратно через границу. А когда очухаетесь под парижскими каштанами, тогда и будете намекать кому хотите — и сколько хотите!..

— Нет! Не-е-ет!

Вскочила, чуть стул не опрокинув, сжала кулаки.

— Вы… Вы не знаете ничего! Я и так была за границей — в полной безопасности, среди друзей. Но после… После того… В общем, я почувствовала, что должна вернуться, должна что-то сделать. Понимаете? Даже когда схватили, я не испугалась. И не потому, что увидела вас, а потому что решила — Судьба. Кто-то должен начать. Погибну я, но другие…

Задохнулась, смахнула слезы с глаз.

Гауптштурмфюрер СС не перебивал, слушал. Привык — и не таких светлоглазых до самого нутра выворачивал. Пой, птичка, не умолкай!

— Мы… Мои друзья и я… Тоже думали о подполье, о том, что оно есть, действует, и мы сможем помочь. Потому и приехала…

Харальд Пейпер, раскрыв тетрадь, скользнул взглядом по первой странице. Чего-то не хватает, не ладится колдовство? Scheifie an die Wande schmieren! Лишнее звено? Fick dich! Куда он смотрел? О чем думал?

Встал, поймал взглядом взгляд — светлое утреннее небо.

— Хотите помочь, Ингрид?

Кубики, черточки, квадратики — ведьмина азбука. До формулы — всего один шаг, протянутая рука.

Есть!

Boha Chorneho,

stare kralestwo

rapak netko wobydli…

10

Ночью, перед тем, как забраться на верхнюю полку, Кейдж открыл окно, чтобы впустить свежего ветра. В купе, спасибо Лорен, преизрядно накурено. Сама мисс Бьерк-Грант уже спала, уснул и Монстр. Отхрапев свое, он, проявляя редкую сознательность, дышал тихо, словно младенец. Крису же не спалось. Вначале привычно ныли зубы. Таблетка их успокоила, но Морфей не спешил. Может, потому, что за открытым окном — чужая страна, чужая прохладная ночь. Редкие огоньки, еле различимые дома, темные силуэты деревьев…

Океан он перешагнул впервые, но ничего особенного ни в Германии с ее барабанами и черными мундирами, ни в прекрасной Франции, где положено восхищаться каждым кустом, так и не увидел. Что та страна, что эта! Луизианские «байю» с помянутыми Лорен аллигаторами в свое время впечатлили Кейджа куда больше, чем душный, шумный и вдобавок изрядно грязный Париж. Уроженец Сен-Пьера, отдавая должное Тому, Кто на небесах, в земной жизни был совершенным реалистом. Грааль? Босс при всей его мудрости задал не слишком удачную тему — хотя бы потому, что половина читателей «Мэгэзин» даже не слыхала это слово. Писать следует о чем-то реальном, понятном каждому. Да хоть про искусственное осеменение скота! Очень даже неплохо, приличный материал на два «подвала», на фото — счастливая коровья морда крупным планом…

Для себя Кейдж уже все решил. Мисс Бьерк-Грант со своей командой полезет в пещеру — и на здоровье! А он достанет… Ну, к примеру мотоцикл. И вперед, по дорогам, за настоящей темой!.. Название — пустяки, пиши о чем угодно, а назови «На земле Грааля».

Кристофер Жан Грант смотрел в пустое окно. Мать-Тьма не мешала, наблюдала молча. Человек спешит навстречу своей Судьбе.

Пусть его!

Глава 3. Авалан, почти город

Шарль. — Монсегюр. — Семнадцать печатей. — Фуэте! — «Он покоит меня на зеленых пастбищах…» — Профессор из Будапешта. — Встретились два шпиона. — Дядюшка Барбарен. — Вальтер Эйгер.

1

В последний миг Анна Фогель едва не повернула обратно. Не из-за опасности, ее как раз и не было. Позднее утро, людей — полон тротуар, ажаны на посту. И слежки она не приметила. Место же крайне удачное: ворота Порт Фессар, за ними — парк Бют-Шамон с его искусственными скалами и храмами, затейливая игрушка барона Османа. Вход, но не главный, толпы нет, все на виду.

Но что-то мешало, гвоздем торчало в сердце. Словами не выразить, разве что одним, коротким:

Назад!

Не успела — Шарль обернулся. Поправил очки, шагнул навстречу. А на лице — ничего, словно вчера расстались. Взглянул на нее, потом скользнул взглядом по трости.

— Я тебя давно заметил, потому и пошел тише, чтобы догнать могла. Здравствуй, Анна!

— Здравствуй!..

Букет белых осенних астр, поцелуй в щеку. Со стороны взглянуть: бывшие любовники, не враги, и не друзья. Встретились, а зачем, и самим не очень понятно.

— Там, в парке, есть кафе на террасе…

— Роза Бонор на аллее Каскадов, — вспомнила она. — Да, удобное место. Пошли!

Гвоздь из сердца не исчез. Карел Домучик, бывший старший референт при министре, ничего не делает зря. Не ошибается и, главное, никогда не дает волю чувствам. Шахматный автомат позапрошлого века: колесики, пружинки, рычажки, сзади — ключик. Раньше его заводил Эрц. А теперь?

Да, Шарль не умеет ошибаться — в отличие от нее. И если согласился на встречу, значит, продумал все до конца. С бывшим же агентом встречаются для того, чтобы завербовать вновь — или сделать так, что вербовать будет некого.

* * *

— Голодная?

Отвечать не стала, покачала головой. Вспомнилось, как она притащила ничего не понимающего Вальтера в кафе (адрес подсказал, естественно, Шарль), как изучала меню, заказывала жареных цыплят. Операция шла штатно, но на душе было мерзостно. Американца наверняка придется потрошить, а парень оказался симпатичным — и доверчивым до смертной оторопи. И не откажешься, сама же предложила.

— Я тоже не голодный, — сообщил Шарль, пообщавшись с официантом. — Заказал «Пети Плато де Фромаж», камамбер и…

Взглянул на ее лицо, осекся. Сбой в шестеренках — или, напротив, пауза перед чем-то важным. Шахматный автомат не переиграть, даже с толку не сбить. Непобедимый!

Мухоловка поглядела сквозь чужие стеклышки в чужие глаза.

— Когда я умирала, Шарль, всякое видела. Одно забыть не могу: как ты меня живьем в гроб заколачивал. Все, что ты и обещал, даже страшнее. Но леденцы не забыл, спасибо!

«…Кладу под левую руку. Прощай, Анна!»

Его губы еле заметно дрогнули.

— Такой приказ действительно был, Мухоловка. Эрц решил, что ты предала, предпочла ему этого американца… Я должен оправдываться?

Бесшумно возникший официант украсил столик плетеным подносом. Парк Бют-Шамон в миниатюре — башенки и скалы из разноцветного сыра в окружении фруктов и винограда. Анна, подождав, пока они вновь остались одни, вынула из сумочки сигареты.

…На борту деревянного корабля решила не курить, дабы не смущать капитана.

— Ты мне ничего не должен, Шарль. Я зря попросила о встрече. Ошиблась! Со мной это бывает, извини. Но ты наверняка что-то приготовил. Говори, слушаю.

Закурила, вдохнув горький дым. Фигуры с доски сброшены, играй как хочешь, автомат!

— Если бы я планировал операцию, — Карел Домучик, пододвинув ближе поднос, подцепил вилкой центральную башню. — Я тебя, Анна, отстранил бы сразу. Отправил в санаторий — и написал бы докладную с просьбой больше таких не присылать. О делах с тобой говорить сейчас бесполезно. Разве что…

Расправился с башней, промокнул губы салфеткой.

— Передай своим мечтателям в Национальном Комитете: никакого подполья у нас нет и не будет. Скажу больше, «стапо» создаст собственное подполье — огонек для наивных мотыльков. У них наша картотека, все списки, половину агентуры они перевербовали еще до аншлюса…

Теперь вилка нацелилась на одну из скал, и Анне очень захотелось, чтобы Шарль промахнулся.

— Покойный Эрц здорово переоценил наши силы… Но это тебе, кажется, не слишком интересно?

Мухоловка улыбнулась.

— Если бы планировала операцию, то уже пристрелила бы тебя, Шарль, — как труса и паникера. Ты же крови боишься, душонка бумажная. Тебя Эрц к настоящей работе и близко не подпускал. Наш первый труп не забыл? А как тебя потом откачивать пришлось?

Вилка с негромким стуком упала на стол, блеснули и погасли стеклышки очков. Шахматный автомат исчез, и Анна невольно потянулась к сумочке, где ждал своего часа «номер один».

Ударит! Прямо сейчас. В лицо!

— Эрц был прав, — негромко, растягивая слова, проговорил Карел Домучик. — А я пытался тебя защищать, недоумок!.. Ты предала всех, предала страну — ради своего Квентина. Из-за таких, как ты, нас немцы и сожрали… Кстати, когда у мистера Перри свадьба? В начале октября? Весь Нью-Йорк соберется, Кирия пожалует… Ну что, Анна? Разыграем простейший этюд? Вербовка в один ход, легким касанием…

Сняв очки, наклонился, растянул губы в усмешке.

— Могу сделать так, что свадьбы не будет. Хочешь? Ответ сейчас, причем только «да» или «нет».

Выбирать не из чего. Стенка! И она, Анна Фогель, у стенки — лопатками к холодному кирпичу. Ничего уже не придумать, не сказать, кроме…

— Fick dich!

И средний палец правой — вверх.

2

— Просыпайся, Крис, просыпайся!..

Голос мисс Бьерк-Грант способен разбудить скалы. Кейдж, вынырнув из глубин сна, удивленно заморгал, не понимая, куда делось купе, вагон и весь поезд в придачу. И почему рядом с ним Монстр, причем веселый и явно довольный жизнью.

— Ы-ы-ы! — подтвердил Монстр и протянул ему бутылку пива «Kronenbourg». Крис замахал руками.

— У-у-у!..

— Гляди, малыш, вот он, Монсегюр!

Это уже Лорен, с переднего сиденья. Сиденья?!

Все, наконец, стало на свои места. Поезд был ночью, а в серой рассветной сырости они, толком не проснувшись, вышли на пустой перрон Gare de Toulouse Matabiau. Вскоре Крис вновь уснул, на этот раз на заднем сиденье вместительного зеленого «ситроена». Мельком вспомнилось название — 11-я модель, «гангстерский лимузин».

Стоп! Монсегюр?!

Повертев головой, репортер уткнулся взглядом в поросший густым невысоким лесом склон. Смотреть выше не стал — успеет. Итак, Монсегюр. В книжке про Грааль таковой, кажется, упоминался… Крис поглядел назад: там пылило жуткое чудище — древний грузовичок фирмы Renault никак не моложе 1916 года. При виде ветерана сразу же захотелось приложить ладонь к шляпе.

— Вещей много набралось, — пояснила мисс Репортаж. — Там еще багаж профессора Бертье.

Кейдж понял, что бежать нужно быстро и не оглядываясь, причем сразу, как только остановится авто.

* * *

…Бежать не вышло. «Гангстерский лимузин» затормозил на небольшой поляне, где уже стоял автомобиль — горбатый «Renault Celtaquatre» ярко-зеленого колера. Возле него прохаживался внушительных габаритов бородач в белом тропическом костюме и тропическом же пробковом шлеме.

— Улыбайтесь! — задушевно проговорила мисс Бьерк-Грант, первой подавая пример. — И вежливо, очень вежливо! Крис, не вздумай спорить. Джо?

— У-у-у! — бодро отозвался Монстр и оскалился.

— Здравствуйте, профессор!.. Как добрались?

Лорен первой ступила на истоптанную осеннюю траву — и тут же была подхвачена под локоток. Бородач, шумно облобызав ручку, шаркнул тяжелым ботинкам.

— О, мадам! Votre arrivee — la plus grande joie, madame! Что по сравнению с этим трудности пути и проколотая шина? О, мадам Лаура, наконец-то наступает мой звездный час! Нет, не мой — наш! Saint Graal — combien est cache dans ces simples mots!..[29]

Оторопевший Кейдж мысленно отметил несколько преждевременное «мадам», но, естественно, смолчал. Покосился на Монстра.

— Э-э-э! — рассудил тот, вновь приложившись к пиву, после чего протянул бутылку Крису.

Пиво оказалось теплым и гадким.

— Мадам! — продолжал между тем профессор на том же англофранцузском воляпюке. — И вы, уважаемые мсье! Я не тратил времени даром! Oui! Да! Я уже все продумал, причем до мелочей. Avant de details plus favorisee!.. Мы начнем завтра на рассвете! Нет, даже сегодня! Aujourd'hui! Прямо сейчас!..

Кейджа выручил Монстр. Выбравшись из авто, он неторопливо закосолапил к профессору, закрывая репортера своей могучей спиной. Крис пригнулся, став совсем маленьким, — и выскользнул через правую дверцу. Перед ним было поле, высокая, уже начинающая желтеть трава, вдали же возвышался огромный каменный столб, увенчанный сидевшей несколько набок серой скальной короной.

— Привет! — сказал Кейдж Монсегюру и поспешил дальше. Дойдя до края поля, сорвал травинку, прикусил зубами. Чуть подумал — да и спросил неведомо кого:

— И чего мне так не везет?

— А? — откликнулась трава.

* * *

Вначале показалась фуражка — высокая, с широким белым кантом. Затем остро блеснули меленькие серые глаза. Длинный утиный нос, рот почти до ушей, впалые щеки.

— Меня раскрыли? Да, меня раскрыли. Это ужасно, это чудовищно, кошмар, рапорт бри-га-ди-ру…

Само собой, по-французски, вполголоса и скороговоркой.

— Oh, yeah, dude[30], — согласился потомок кажунов. — Однако же особой беды for you отнюдь не вижу, since не в том моя ныне забота.

— Не выдадите? — серые глаза моргнули. — Кажется, вы честный человек, хотя и шпи-он. Шпионы, шпионы, они всюду, они везде…

Сквозь траву ясно просвечивал серый жандармский мундир, и репортер полез за паспортом.

— Нет! — понял его dude. — Не входит в план операции. Сначала вы мне паспорт, потом я вам поверю, а потом меня отправят на Чертов остров, как Дрейфуса. И закуют в кан-да-лы. Не хочу! Вы меня не заметили, я вас не заметил, никто никого не за-ме-тил. Все, я пошел!..

— Hey-hey! — заспешил Крис. — Сначала сказать извольте, where мне бы купить motorcycle? Можно старый.

— Мо-то-цикл? — донеслось из травяных глубин. — Да хоть у меня. «Sunbeam» 1918 года, почти как новенький. Почему бы и нет? Вы придете тихо, а я сделаю вид, будто ничего не про-ис-ходит. Вы ничего не видели и ничего не покупали. И я ничего не видел — и ничего не про-да-вал…

* * *

Проскользнуть за спиной у Лорен Бьерк-Грант не удалось, Мисс Репортаж, увлеченно наблюдающая за разгрузкой грузовичка, которой занимались оба шофера и Монстр под предводительством профессора, очень не вовремя обернулась. А может, и затылком почуяла, с такой станется.

— Прячешься? Иди-ка сюда, малыш!

Звучало многообещающе, учитывая взгляд, брошенный будущей родственницей на его левое ухо. Но Кейдж ожидания обманул: ступил вперед без страха, взметнувшуюся же карающую длань проигнорировал.

— Лорен! Ты уверена, что у нас с документами все в порядке?

Выдавать своего нового знакомца он не собирался, раз уж обещал. Но побеспокоиться стоило.

— Честно говоря, сама волнуюсь.

Рука опустилась, не достигнув цели: Лорен прекрасно умела различать оттенки. Сели прямо на брошенный поверх травы брезент. Мисс Бьерк-Грант, оглянувшись в сторону поляны, где кипела работа, кивнула удовлетворенно — и заговорила вполголоса:

— Документы-то в порядке, можем передвигаться по всей территории Франции без всяких помех. На раскопки требуется разрешение, целая прорва бумаг, но профессор все оформил. Мы даже к юристу ходили, чтобы без ошибок.

Вновь обернулась, пододвинулась ближе.

— Заметил, малыш, что поезд опоздал на полчаса?

— Я спал, — честно признался Крис, несколько смутившись.

— Здесь такое — редкость, тем более поезд парижский, ему опаздывать не положено. А тут — на полчаса, это ж целая лопата дерьма! Никто ничего не объяснил, но на подъезде к станции я заметила военные эшелоны. Похоже, мы их пропускали.

Кейдж сразу оценил сказанное. Испания рядом…

— А еще есть слух, что все приграничные департаменты, включая этот, Арьеж, закроют для иностранцев. Поэтому я и спешу, малыш. И тебя отпускать одного не хочу.

Репортер пожал плечами. Вот и странный dude разъяснился. Местным жандармам наверняка плеснули скипидару под хвост.

— Не страшно, Лорен. Если вышлют, можно будет хороший репортаж сделать. «Военная тревога на земле Грааля». Не буду тебе мешать, исчезну, у меня тут цель обозначилась.

— К-куда! — крепкие пальцы вцепились в его плечо. — Сначала с профессором познакомишься, а то неудобно выйдет. Он, между прочим, личность известная. Про маршала Бертье, который у Наполеона в начальниках штаба крутился, знаешь? Профессор — его правнук. Ну, по крайней мере, он сам так говорит.

* * *

— О, Грааль, о-о-о-о! — возвестил профессор Бертье густым басом. — Saint Graal — un creur brulant de l'Europe! Самый великий приз для искателей тайн. О-о-о-о!..

Знакомство прошло без проблем. Эжен Виктор Бертье на Криса толком и не взглянул. Руку, правда, потряс с немалой силой, словно желая оторвать. Однако и после этого убежать не удалось. Шоферы отправились на честно заслуженный перекур, потомку же маршала приспичило высказаться, дабы разъяснить «многоуважаемой мадам Лауре» всю важность предстоящего. Мисс Репортаж, не желая страдать в одиночку, усадила на брезент безотказного Монстра, затем поймала за пиджак Криса, сама же разместилась между ними. Бертье остался стоять, нависая над слушателями, словно Монсегюр в миниатюре.

— Так что же такое Грааль, мадам и мсье? О, есть сотни ответов, des milliers opinions controversies. О, тайна, о-о-о! «Что же есть истина?», — как справедливо спросил Тот, кому Грааль принадлежал…

Увлекшийся профессор определенно спутал Спасителя с тем, кто отправил Его на крест. Кейдж, бывший первым учеником в воскресной школе Сен-Пьера, обиделся за Господа нашего и решил дальше не слушать. В книжице про Грааль все изложено ясно и четко. Пусть и для туристов, зато без глупостей, с картинками и даже схемами. Ему же и без того есть о чем подумать.

…Хотя бы о той же Испании. Что делать журналисту на войне? Ясное дело, о ней и писать. А зачем? О, есть сотни ответов! И самый простой — приучить читателя к мысли, что где-то регулярно убивают, и ничего в этом страшного нет. Как и в гибели Биффа Морана, чемпиона в тяжелом весе. Это спорт, детка! А это — война!..

«Я был большим дураком, когда отправился на ту войну», — молвил как-то старина Хэм, вспоминая молодость. Но Эрнест по крайней мере ушел добровольцем, а его, Кристофера Гранта, штатного репортера журнала «Мэгэзин», никто и не спросил. А он и не отпирался толком — как и в случае с мисс Младшей Сестрой. «Ты хотел карьеры — вот она!» И кто он после этого? Уже сказано! Хоть трижды пиджак перешивай.

…Теперь сидит как влитой. Но это не слишком радовало.

— О, эти шарлатаны! Обманщики! Шакалья стая! О-о-о-о!..

Профессорский рев заставил вздрогнуть. Кейдж невольно оглянулся. Где они, шарлатаны?

3

…Братья шли по Унтер-ден-Линден, и Отомар увлеченно рассказывал младшему о театрах: и о своем, где работал, и «настоящих». Зачем далеко ходить? Вот она, Берлинская опера! Старшему уже удалось там побывать, он видел, как дирижирует сам Вильгельм Фюртванглер. Это же чудо, чудо!.. Гандрий слушал, не перебивая. Театр его совершенно не интересовал, но не обсуждать же с братом очередное побоище с Красным фронтом!

— А я, наверно, уеду, — внезапно сказал старший. — Очень далеко уеду, Гандрий. Не нравится мне в Германии. Если это — наш дом, то лучше я стану погорельцем…

За эти годы главный бульвар Берлина почти не изменился. Разве что стало чище и шуцманов прибавилось. Покойный рейхсминистр Геббельс, будучи заодно столичным гауляйтером, истово боролся за порядок и опрятность. Вероятно, в аду, в перерывах между выступлениями перед рогатой аудиторией, Колченогий столь же рьяно драит котлы от смолы.

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер, поправив плащ, покосился на серое дождевое небо, прикидывая, не стоит ли свернуть к метро. Дождь наверняка будет холодным. Осень… Пусть и липы пока зелены, и утреннее солнце казалось ярким…

Тучи. Надолго, очень надолго.

Было солнце —

погасло солнце,

Были волны —

теперь пустыня…

В центре города Харальд оказался случайно. Проводив Ингрид на встречу с загадочным NN, он не стал брать такси — и пошел куда глаза глядят. Отчасти сам себе назло: где-то в самых закоулках души таился страх, самый обычный, человеческий и понятный. С детства младший из братьев любил и ценил вкус опасности, но теперь предстояла схватка не с очередной «красной» бандой, а с ведомством Козла. Служба безопасности рейхсфюрера СС… «Старый боец» Пейпер был из тех, кто укладывал в ее фундамент первые кирпичи, когда Козел и рядом не пасся…

Успокаивало то, что Козел — все-таки козел. Бюрократу, даже очень толковому, не стать хорошим разведчиком. Нужной печати не найдется.

* * *

— Пейпер! Перестаньте считать печати. Я вам помогу, их там семнадцать[31].

Смех… Совещание шло не первый час, и разрядка, даже такая, была не лишней. Козел, прекрасно это понимая, не упустил случая слегка пнуть нелюбимого сотрудника. Пейпер из «старых» — из тех, кто создавал «стапо» под руководством Рудольфа Дильса. Но Дильса уже нет, в его кабинете царит Козел, а на столе, символом власти — стойка с печатями в три этажа. Факсимиле на все возможные случаи: от простого «Согласен!» до витиеватого «Составить доклад, передать по инстанции, копию в архив». Как-то в случайном коридорном разговоре Харальд предложил подарить шефу печать с самой необходимой резолюцией: «Leck mich am Arsch!». Козел, естественно, узнал, крепко обиделся, но не затаил: вызвал подчиненного и долго объяснял ему все преимущества чернильного управления.

— Пересчитали, Пейпер? Да, их действительно семнадцать… Продолжим! Итак, какие будут мнения?

Говорили между тем об очень важном — о приоритетах. Если с врагами внутренними была определенная ясность, то внешняя опасность пребывала в тумане, словно айсберг перед «Титаником». Проще всего, взглянув на карту, пересчитать наиболее опасных соседей, ближних и дальних. Это Козел и предлагал: искать шпионов английских, французских, польских и русских. Подданных США велено не трогать, дабы не портить отношений.

Харальду бы смолчать. Он уже понял, что с Козлом не сработается, и скоро придется уходить, причем, хорошо, если в родственное «крипо», а не в «болотное» ведомство. Но — не сдержался. В конце концов, не на Козла же они работают!

…То, что американцы уже не первый год создают в Европе собственную сеть, стало ясно еще в 1934-м. Строили грамотно: сначала низовые ячейки под видом агентств печати и туристических бюро, потом региональные структуры, замаскированные под управления бесчисленных благотворительных фондов. Над всем этим — руководство по странам: Франция, Бельгия, Голландия, Италия. Наверняка и Германия тоже, хотя на границах Рейха след терялся. Сеть не имела ни названия, ни даже фиктивной вывески. Сослуживцы Пейпера окрестили нового противника «Ковбои», что было по-своему логично.

К лету 1936 года «Ковбои» завершили стройку. Прибыл и руководитель, новый посол США в Париже Уильям Буллит. Перед этим он возглавлял посольство в Москве, что заставляло крепко задуматься.

— Несерьезно! — категорически заявил Козел. — Какие-то журналисты, рекламные агенты, любители географии. Ни одного профессионала! Где здесь разведка, Пейпер?

Для нового руководителя «стапо» разведка сводилась к похищению чертежей секретного танка и взрыву железнодорожных мостов.

«Ковбоев» Пейпер отслеживал, но даже для него стало неожиданностью рождение еще одного монстра, раскинувшего сеть по всей Европе. Основой стала обычная, на первый взгляд, торговая фирма. Монстр тоже не имел имени. В некоторых документах мелькало название «Структура», но гауптштурмфюрер вовремя вспомнил, с кем довелось воевать ковбоям. С апачами! Значит?

«Ковбои» и «Апаши»!

— Всемирный заговор коммивояжеров? — Козел даже позволил себе улыбнуться. — Но это уже, извините, Пейпер, паранойя!

«Вы — параноик, Харальд…»

…Дождь все-таки пошел, мелкий и очень холодный. Сын колдуна, отступив под сень ближайшей липы, надвинул поглубже шляпу и поглядел на серые тяжелые тучи. Переждать? Нет, это очень и очень надолго.

Он закурил и шагнул под дождь.

Дым табачный

из старой трубки,

Голос бури

из буйной пены,

Нет покоя,

ни в чем покоя нет!

Ах, где найти покой?

4

На середине лестничного пролета, ведущего к дверям деревянного корабля, Мухоловка остановилась. Замерла, вцепившись в ветхие деревянные перила, а затем беззвучно, но сильно ударила себя по щеке. Раскисла, Сестра-Смерть? Не слишком ли рано?

Прислушалась, вдохнула поглубже. Сигаретный дым! Марек-голландец не курит. Допустим, нарушил зарок, но… Голоса?

Бесшумно взлетела по ступенькам, сама себе удивившись. До двери — всего шаг. Стучим? Нет, слушаем!..

— …Другие и столько не дадут, мсье Альдервейрельд. Соглашайтесь.

— Согласен, другие не дадут. Но мы говорим о вас, мэтр Робо.

Анна вспомнила картины в деревянных рамах. Не о них ли речь?

Если так, то сделка точно не выгорит. Не ту коммерцию выбрал себе быстроногий!

Улыбнулась, сама себя поправив. Именно ту, агент Мухоловка! Кто заподозрит чудака, торгующего этакой жутью?

Стучим?

— Buona sera, signore e signori! Non voglio disturbarla…

На столе пепельница и початая темная бутыль в компании глиняных рюмок. Марек в костюме, галстук в полоску…

— Добрый вечер, Анна! Мэтр Робо, это моя соседка, художница из Италии.

…Тоже в костюме, только подороже, из очень приличного магазина. Плечи вразлет, усы, как у брандмейстера, но фигура… Сильный, несмотря на возраст, подтянутый, однако не из военных. Неужели коллега? Не по разведке — по Академии искусств?

— Мадемуазель Анна?

Руку целовать не полез, что сразу же понравилось. А вот глаза… Иные, несть им числа, взглядом раздевают, а этот под кожу лезет, в кости, в мускулы…

— Мы тут обсуждаем работы Пауля Клее, — начал было Марек, но усатый мэтр поднял руку.

— О, мсье Альдервейрельд, еще успеем, целый вечер впереди.

Шагнул ближе, встопорщил усы.

— Мадемуазель! Смею надеяться, вы хотя бы немного понимаете язык Бодлера и Рембо…

Дождавшись кивка, дернул густыми бровями.

— Отлично!.. Я — Антуан Робо, директор и хозяин кабаре «Paradis Latin». Одного из лучших во всем Париже, мадемуазель, чем весьма горд. А еще я — тигр!

Анна ждала, что мэтр зарычит, и весьма разочаровалась, когда тот ограничился белозубым оскалом.

— Но вы устали, мадемуазель, у вас не самое лучшее настроение, поэтому не смею более навязывать свое общество. Однако, если желаете и если наш хозяин не станет возражать, я был бы счастлив…

Мухоловка задумалась. Настроение и вправду паршивее некуда, однако тигр заинтересовал. Алчет ее тела, но явно не ловелас. Может, каннибал?

— Se non ti dispiace, non posso rimanere a lungo. Не-на-дол-го, да? Не возражать?

Не возразили. Анна была усажена за стол и оделена рюмкой. Тигр, дождавшись, пока она сделает глоток, расправил крепкие плечи.

— Итак, я — тигр! Мои охотничьи угодья — искусство. Все, что можно купить, продать и показать зрителю. Мои клыки не ведают пощады, а мое чутье не дает добыче шанса. Бесполезно!

Мухоловка решила, что настал ее час, но мэтр внезапно обратился к Мареку.

— Не смею критиковать ваш род занятий, мсье Альдервейрельд, но вы стоите не на своей дороге. И не спорьте со мной! Вы прекрасно танцуете, ваши пропорции почти идеальны, вы молоды и сильны. Вы — звезда, которая рискует не взойти и погаснуть!

Ответа ждать не стал, повернулся резко.

— Ваш, мадемуазель, случай совсем иной. Вы можете назваться художницей, революционеркой, собирательницей бабочек. Но Большая Сцена проступает у вас сквозь кожу.

Кинув взгляд на сиротеющую возле окна трость, нахмурился.

— Понимаю — и сочувствую. Тигр не добивает раненых. Моя сегодняшняя охота не удалась.

Вздохнул, сжал в руке глиняный стаканчик…

Анна закусила губу, до боли, до соленой крови. Пожалел… Нет, побрезговал! Недобитых оставляют умирать и гнить. Даже Квентин, ее рыцарь…

Встала, не чувствуя ничего, ни волнения, ни боли. Скинула плащ, сорвала с головы берет, сбросила, не глядя, туфли. Места хватит, от картин до противоположной стены метров шесть.

…Preparation в IV позиции, затем pirouette en dehors. Одинарный? Нет, двойной, пусть увидят! Приседание, толчок, поворот. Восемь тактов по четыре…

Умирай, Анна Фогель!

Фуэте!..

* * *

…Хотела опустить руки — не смогла. Так и стояла, недвижными ногами в пол, пальцами же за воздух цепляясь. А потом вернулась боль, а потом ее подхватил Марек.

— Я бы вас застрелил, мэтр Робо. И не сделаю это только потому, что у вас нет оружия. Но считайте, вызов я вам уже послал.

— Принимаю, мсье Альдервейрельд. С одним условием — пусть нас вначале рассудит мадемуазель.

Надо было говорить сквозь боль, но это оказалось неожиданно легко. Анна даже вспомнила, что она — итальянка.

— Non e successo niente, signori! Ни-че-го не слу-чи-лось! Просто — фуэте. Signor Tiger… Мэтр, вы увидеть добыча?

— Увидел, — очень серьезно ответил Антуан Робо. — Мадемуазель! Мсье Альдервейрельд! Предлагаю вам сделать номер для нашего кабаре.

5

Белые дома Лавеланета остались за спиной. Город кончился, дорога пуста, и Кейдж, решившись, повернул рукоять газа почти до упора. Старичок «Sunbeam», давний подарок англичан своим французским союзникам, рыкнув без особой радости, попытался подпрыгнуть, но все-таки увеличил скорость. Ветеран попался с характером, в Лавеланете целый час пришлось убить в мастерской, приводя его в порядок. Крис не слишком огорчился — на то они и приключения.

Вперед!

Сзади и слева — невысокие горы, лысые серые вершины, густая зелень по склонам. Впереди равнина, но у самого горизонта — тоже горы, ровная цепь, плечом к плечу. Здесь — узкая дорога, редкие деревья у обочин, а над всем этим — яркое южное солнце. Мчи, «Sunbeam»-ветеран, набирай скорость!..

Dude, он же сержант Бришо из Тулузской жандармерии, будучи весьма доволен сделкой, презентовал «шпиону» крупномасштабную карту местности, предварительно оторвав от нее верхнюю часть со служебной печатью (тс-с-с-с!). Теперь Крис чувствовал себя ковбоем из вестерна. Верный мустанг, прерия, а впереди — зарытый в давние годы клад.

Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

Если только конь хороший у ковбоя.

Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

То всегда найдет он счастие свое.

В Лавеланете, маленьком городке, похожем одновременно и на Новый Орлеан, и на калифорнийский Сан-Диего, тема лежала на теме, садись и пиши. Например, велосипеды. Местная команда смотрела на жизнь серьезно, уже не первый год пытаясь сделать родной Лавеланет стартовой точкой знаменитой гонки Тур-де-Франс. Хватало и любопытной старины: собор, пара средневековых башен и даже самые настоящие римские руины. А еще там собирались провести местный конкурс красоты «Мадемуазель Арьеж-1936». Все это тянуло на приличный репортаж, Кейдж даже потратил две полные пленки, запечатлев все более-более интересное. Но… Журналист Грант искал не просто тему, а Тему. Она была близко, где-то совсем рядом, может быть, прямо за следующим поворотом…

Мы ворвемся ночью в дом,

Мы красотку увезем,

Если парня не захочет полюбить.

А тем временем Великолепная Лорен… Крис довольно улыбнулся. Пещеры он не любил с детства, в них сыро, холодно и очень темно. Профессор же решил начать поиски Грааля именно с пещер. Первая из них именовалась Le Roc de la Tour — здоровенная дыра в красной, словно закат, скале.

Но зачем такая страсть?

Для чего красотку красть,

Если можно просто так уговорить?

Кейдж, никому зла не желавший, мог лишь порадоваться, что вовремя унес ноги из Монсегюра. Пещеры? Нет уж, спасибо! Удачи вам, Мисс Репортаж! Vivat!..

Слово из далекого кажунского детства, из его счастливого палеолита, подбодрило, добавило сил. Газ до упора, курс — на горизонт! А что зубы ноют — ерунда-а!..

Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

Если только конь хороший у ковбоя…[32]

Как заглох мотор, он услышал. Все прочее было беззвучным: метнувшаяся навстречу земля, ярко-красная вспышка — и бесконечное поле под вечным синим небом.

…Он покоит меня на зеленых пастбищах и водит меня к тихим водам. Он душу мою оживляет и ведет меня по путям праведности ради имени Своего. Пусть пойду в темноте долины смерти, не устрашусь я зла…[33]

* * *

— Поистине труден твой путь, рыцарь, — молвила королева Златовласка, коснувшись губами его чела. — И рада я радостью великой, что не ошибся ты, избирая дорогу, и встретились мы.

— Грамерси![34] — ответствовал ей с должным вежеством Кретьен, искатель Небесной Чаши. — Однако же поведай мне, прекрасная, что зрю я вокруг? Не Смерть ли, всех нас, сотворенных погубительницу? Ибо сгинул Мир Божий, и остались лишь мы с тобой, словно пращуры наши Адам и Ева.

Мягки были ее губы и сладок, словно мед, поцелуй.

— Не бойся, рыцарь Кретьен! Не в Смерть ты вступил, но в Землю Грааля. И не в пример нам пращуры наши, ибо здесь, где царит Чаша Христова, сторонятся греха. Мы же увидимся еще с тобой, и счастливой станет грядущая встреча. Делай что должен, рыцарь, — и будь что будет!

И распахнулся синий полог над их головами, открывая иное, Истинное Небо…

* * *

— О-о-ой-й!..

Очки не только не разбились, но даже не упали с переносицы. Однако все прочее — руки, ноги, шея и то, к чему они крепились, куда-то подевалось. Нос остался, а перед ним торчала высокая сухая травинка.

— Ой! Ну надо же!..

Вернулась рука — левая. Кейдж уперся пятерней в пыль и без особого успеха попытался приподняться. Завалился набок, скользнув глазами по легким перистым облакам, плывущим по синему океану. Удивился: когда он ехал, небо было чистым. Сколько же он здесь пролежал?

Напомнила о себе и правая рука — противной ноющей болью. Ноги… Наконец Крис ощутил себя полностью. Подождав немного, выдохнул…

Жив?

Он все-таки встал, хоть и с третьей попытки. Мир вернулся. Дорога — прямо перед ним, в трех шагах, слева, колесом вверх, мотоцикл-саботажник, а еще один где-то близко, не виден, зато слышен очень хорошо. Мотор мощный, тому, что заглох так не вовремя, — не в пример.

…Надо же, испугаться — и то не успел!

«Не бойся, рыцарь Кретьен! Не в Смерть ты вступил, но в Землю Грааля…» Откуда слова? А из книжки, там даже картинка есть: рыцарь при коне — и дама при короне. Хорошо же его навернуло! Понятно, не рыцаря…

Мысли плыли легкие, словно облака в зените, и Кейдж без особой спешки принялся рассуждать о том, что следует в первую очередь сделать. Обрадоваться? Удивиться? Или все-таки испугаться до смертного пота? Нет, это подождет.

Кристофер Жан Грант поглядел в Небо.

— Грамерси!

Кто услышит — тому и достанется.

— Эй, парень! Эй!..

А вот мотоцикл — прямо на дороге. Мотором урчит, видом вдохновляет: черный, тяжелый, да еще и с коляской. Рядом парень в светлых брюках и рубашке «апаш». Ростом высок, волосом темен, ликом смугл, годами же ему, Крису, ровня.

…То есть не рядом с мотоциклом, уже прямо здесь. Взял за плечи, скользнул по лицу взглядом… Нет, не смуглый, просто загорелый. Нос подгулял, расплющен в биточек. Глаза же голубые, яркие и цепкие.

— Здорово расшибся?

— Oh, yeah! — согласился Крис и бухнулся на траву.

* * *

— Кости целы, — не без сомнения констатировал голубоглазый после беглого осмотра. — Насчет головы, тебе, парень, виднее, но к врачу мы тебя отправим прямо сейчас. А вот мотоциклу твоему, похоже, каюк. Ты чего, на этом керогазе рекорды ставил?

Крис виновато вздохнул.

— Жан-Пьер, — отрекомендовался мотоциклист. — Я из Авалана, это совсем рядом.

Ладонь нового знакомца была крепкой и сухой, словно хорошо выдержанная доска.

— Кристофер, — вздохнул репортер. — Нью-Йорк, тоже недалеко.

Жан-Пьер на миг задумался.

— По-нашему, значит, Кретьен. Тебя я, Кретьен, в коляску посажу, а вот куда керогаз девать?

Кейдж хотел махнуть рукой, мол, пусть тут и лежит, предатель, но вовремя вспомнил, в каком мире живет.

— Оттащить бы его подальше. Украдут, и ладно, но если полиция…

— Они могут.

Жан-Пьер, расстегнув нагрудный карман, вынул удостоверение в бордовом сафьяне.

— Против жандармерии не возражаешь? Сержант Мюффа, территориальная бригада, Арьеж. Свои бумажки можешь не доставать, у тебя все на лице написано.

Крис, слегка обидевшись, все-таки полез во внутренний карман куртки. Паспорт, корреспондентская карточка… Жан-Пьер покачал головой.

— Ты, Кретьен, меня удивить не пытайся. Журнал «Мэгэзин», три сотрудника, с ними — профессор из Парижа. Пошли, грузиться будем.

— А-а… А куда мы? — на всякий случай поинтересовался Кейдж, вспомнив о Чертовом острове и кандалах. Сержант Мюффа взглянул удивленно.

— Так в Авалан и отправимся. А! Я тебя, Кретьен, предупредить должен. Авалан — коммуна, то есть не совсем город. Но ты это никому не говори, особенно дядюшке Барбарену. Он хоть коммунист, но на «коммуну» обижается.

Кейдж ничего не понял, но твердо обещал.

До коляски удалось добраться без всяких помех, даже боль в правой руке съежилась в маленькую пульсирующую точку у локтя. Крис успел пожалеть о почившем мотоцикле. Сейчас бы посидеть часок на травке — и дальше с ветерком.

— Особо не бодрись, — предостерег Жан-Пьер. — Насмотрелся я аварий, да и сам два года назад навернулся. Нос какой красивый, заметил? О! Что там у нас?

Прислушался к тому, что гремело и урчало за поворотом, — и довольно кивнул.

— Старик Бюссо на своем тракторе. У него прицеп, вот туда мы твой керогаз и определим. Отвезет к Барбарену, а там разберемся.

Крис решил не спорить. Так тому и быть! Заодно узнает, куда его занесло.

…Авалан почти что город. Кружок на карте, рассеченной стрелами дорог.

6

В темный воскресный день ты торопись ко мне.

Свечи в гробу, догореть вы успеете.

Бедное сердце не бьется в груди моей…

Мрачным баритоном воззвала пластинка. Не тут-то было! Лектор, юркий толстячок во фраке, поспешил махнуть пухлой ладонью. Патефон внял и умолк.

— Н-ньет, дамы господа! Nem! Ульибка! У-льиб-ка!.. Раз! Ket! Три!..

Харальд Пейпер и не хотел, а вздрогнул. Улыбка оказалась нарисованной — прямо посреди большой марлевой маски. С непривычки смотрелось жутковато. Гауптштурмфюрер рассудил, что именно так выглядят раненные в челюсть после первой перевязки[35].

— Мы остановим смьерть! Ульибка! Smile! Ульибка, дамы и господа! Нашье общество, дамы и господа, уже основало фильиалы в семьи… Нет, уже в восьмьи городах мьира. Нам пишут тысьячи лю-дьей на всьех языках!

Двое помощников между тем беглым шагом двинулись среди рядов, раздавая такие же точно марлевые намордники с приклеенным бумажным оскалом в три краски. Кто-то решился надеть, рассмеялся нервно…

— У-льиб-ка!..

* * *

Афишу с объявлением о лекции «профессора из Будапешта Ене» Харальд приметил, гуляя по Унтер-ден-Линден. На первый взгляд, ничего особенного: общество «Сила через радость», отдел культуры, в помещении Немецкого дома оперы, что в Шарлоттенбурге… А вот название царапнуло: «Улыбка против смерти».

Постояв у афиши и выкурив сигарету, сын колдуна рассудил, что после Олимпиады ничего интересного в Берлине не случилось. «Улыбка против смерти», да еще в исполнении будапештского профессора, неизбежно заинтересует многих. Будет ли пресса? Без сомнения, причем первыми пожалуют венгры, дабы поддержать земляка. А поскольку журналисты — народ дружный, значит, придут и другие.

Малый зал Немецкого дома оказался почти полон. Репортеров, устроившихся в первом ряду, Харальд насчитал с полдюжины. Четверо — точно иностранцы, причем двое говорят по-английски.

Отлично!

Сама лекция, несмотря на весь пафос «профессора из Будапешта», напомнила Харальду детскую страшилку о том, как в черном-черном городе на черной-черной улице стоял черный-черный дом. В этом доме, как выяснилось, жил черный-черный музыкант, однако не африканец, а чистокровный венгерский еврей Реже Шереш, который из ненависти к роду людскому придумал черную-черную песню, дабы множить и множить число самоубийц. Гауптштурмфюрер решил, что именно национальность злодея подкупила руководство общества. «Сила через радость» не преминула еще раз напомнить берлинцам, кто всем их бедам причина.

Марлевая повязка — против «Мрачного воскресенья». Держись, мировой кагал!

Харальд представил себе толпу на вечернем бульваре. Все в масках, все с приклеенными улыбками… Сам в гроб ляжешь!

Бедное сердце не бьется в груди моей,

Веки, как свечи, ждут ласки руки твоей,

В мертвых глазах ты прочтешь утешение…

Песня Харальду очень нравилась. Но радостный идиот с его марлевыми повязками мог оказаться очень полезен. То есть не он сам…

* * *

— Одну минутку, дамы и господа!

Репортеры задержались ненадолго, всего на четверть часа. Кажется, особых вопросов к профессору Ене у них не нашлось. Харальд встретил всю компанию на улице, прямо у тяжелых дубовых дверей.

— Не желаете ли маленькую сенсацию?

По-английски, чтобы прохожих не смущать. Пока сообразят, пока словарь достанут…

— Меня зовут Марек Шадов. Я могу вам рассказать, кто и как убил рейхсминистра Геббельса.

Скользнул взглядом по растерянным лицам. Еще не поняли, а поняли — не поверили.

— Какое оружие? — негромко спросил тот, кто был старше прочих. Американец? Наверняка!

— Контрольный вопрос? Рейхсминистр был убит из пистолета Борхардт-Люгер 1914 года, карабинная модель. Приклад, диск на 32 патрона, оптический прицел, разрывные пули — австрийские, компании «Альдер». Убит первыми тремя пулями — точно в голову. Стрельба велась из окна третьего этажа Северного корпуса отеля «Des Alpes» — очередями, по три-четыре патрона.

— Oh! — выдохнул американец.

Сын колдуна широко, по-голливудски, улыбнулся. Нам, профессор, ваши повязки ни к чему!

— Откуда мне это известно, дамы и господа? Да потому что я сам и стрелял, да-да, я лично, Марек Шадов. Ну что, поговорим?

* * *

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер прекрасно знал, чего боятся правители Рейха. Не войны, не блокады, не разрушенных чужими бомбами городов. Им страшно лишь за собственную жизнь, единственную и драгоценную. Потому и подполье бессильно. Листовками не пробить дубленые партийные шкуры.

Террор! Вот самый страшный из призраков, способный вогнать в ледяной пот любого храбреца в черном мундире. Если уж Геббельса не уберегли, что говорить о рядовом крайсляйтере из маленького городка? Ночью, в подъезде, в авто, в собственной квартире…

Дрожите! Марек Шадов и Центральный Комитет Германского сопротивления объявляют войну Третьему рейху. Беспощадную, без пленных и без мирных переговоров. Убивать, убивать и убивать!

Прости, брат Отомар!..

7

— …Нет-нет, синьорина Анна! Я кофе только по утрам пью.

Мухоловка даже растерялась. Ребенка вином не угостишь — и сигареты на стол не выложишь, тем более, если сама решила завязать.

— Вы на меня внимания не обращайте, я просто посижу, пока Кай не вернется.

Марека с утра унесло по делам. Анна тоже не скучала. Прошлась по кварталу, забавляя встречных итальянским акцентом, и довольно быстро нашла столярную мастерскую. До Великой войны, когда в этих краях табунами селились художники, там изготовляли рамы для картин, теперь же были согласны на любой заказ. Балетный станок, мадам? С радостью, мадам. Давайте вместе поищем ваше нижнее ребро, мадам[36]. О, мадам, в прежние времена меня женщины хватали не за нос… За ухо, за ухо, мадам!..

В мастерской оказался телефон, и Мухоловка, не тратя времени даром, дозвонилась до нужного магазина. Трико, туфли-«балетки» и модные ныне «джазовки», само собой, с доставкой. Решилось и с зеркалом, тоже по телефону. Парижская жизнь имела свои преимущества.

Вернувшись, Анна навела порядок в комнате-каюте, все распланировала, освободила место. Затем открыла окно и дала себе слово: ровно через месяц выбросить трость, запустив ее прямиком в старое воронье гнездо на платане.

— …Знаешь, Анна, я танцевать совсем не умею. То есть всякое обычное умею, а танго — нет.

— Не грусти, маленький Вальтер. Я тебя научу.

Улыбнулась — и заставила себя забыть, ненадолго, на тот же месяц. «У вас обязательно получится, мисс Фогель. Не спешите. Время иногда — лучший союзник», — сказал ей полковник Хаус, мастер танго. Только на следующий день Мухоловка сообразила, с кем довелось познакомиться. Рассказать — не поверят. Да и рассказывать некому.

Тут-то и пришла малявка. Бросила у дверей школьный ранец, плюхнулась на стул. На лице такое, что даже расспрашивать не тянуло. В чужую жизнь Анна Фогель старалась не вмешиваться, хотя сразу сообразила, что у Кая и Герды не все складывается просто. Их двое, а где Снежная Королева?

— Я сегодня с Королевой встретилась, — низким, не своим голосом проговорила девочка, и Мухоловка невольно вздрогнула.

— С мамой… Как в тюрьме: у дверей — дед, а за дверями директор школы. И часы на стене…

Всхлипнула, но, быстро справившись, села ровно.

— Я, синьорина Анна, сама во всем виновата. Но дальше — тайна, и не моя, извините. Вы же мне тоже ничего не расскажете, правда?

Секретный агент Мухоловка улыбнулась:

— Встретились два шпиона — и принялись красноречиво молчать. А ты, Герда, поделись тем, чем можешь. Имен не называй…

— Ага, как в сказке, — малявка на миг задумалась. — Это можно, синьорина Анна. Будем считать, что я случайно проговорилась. Я ведь маленькая и глупая, правда? А вы Каю перескажете, потому что ничего не поняли и удивились.

Встала, шагнула к подоконнику, поглядела на зелень платана.

— Я от ящерицы письмо получила, уже третье. Ее арестовали, хотели судить, но потом выпустили. И даже орденом наградили. А еще ей очень-очень плохо, и я не знаю, как помочь. Совсем не знаю!

— Ты ей уже помогла, — негромко проговорила разведчица Анна Фогель.

* * *

— Я приехала из Штатов, Марек. Туда меня отвезли в инвалидном кресле, я даже говорила с трудом. А лечил меня отставной сержант. Очень просто лечил — заставлял двигаться. Было невероятно больно, но боль — это жизнь. Я справлюсь, Марек!.. И еще… О некоторых вещах спрашивать не положено, поэтому я буду задавать вопросы, а вы просто говорите: «Дальше». Хочется поразмышлять вслух. Согласны?

— Согласен. Но могу и ответить. Спрашивайте, Анна.

— Сколько лет вы работаете в разведке?

— Недавно подсчитал. Двенадцать. С короткими перерывами на личную жизнь.

— Мы говорим с вами на немецком, но оба — не немцы.

— Верно.

— Вы чех?

— Дальше.

— Мою страну захватил Гитлер. Она маленькая, ее нетрудно контролировать. У немцев очень сильная контрразведка, все наши или струсили и убежали — или предали. Если начинать борьбу, то с чего?

— Наиболее уязвимое место вражеской армии — ее командующий. Убивать его не стоит, нового назначат. Но вот напугать, сбить с толку, а еще лучше — перевербовать…

— Как, Марек? Чем?

— Мячик, который вы видели, мне подарил мастер Чен. Он как-то обмолвился, что у хорошего человека самое сильное чувство — любовь, у плохого — страх.

— Спасибо. А насчет номера для кабаре вы все-таки, Марек, подумайте. У меня свой интерес. Немцы за мной наверняка приглядывают, пытаются узнать, чем я занимаюсь…

— …А вы готовитесь выступать в «Paradis Latin». Действительно… У меня тоже свой интерес. Мэтр Робо обещал взять для кабаре два десятка картин — бесплатно, на два месяца. Ему нужен громкий скандал в новом сезоне. Но и я не против… Хорошо, Анна, номер мы с вами подготовим.

— Вам нужно сделать еще кое-что, Марек, — помочь одной ящерице.

8

Местный эскулап смотрелся зловеще. Темный костюм, тяжелая трость, надменный блеск пенсне в золотой оправе. А на лице — ни капли жалости, будто к лягушке пригласили.

— Месяц! — не без удовольствия изрек он, прищелкнув крышкой серебряных часов. — А будете себя вести плохо, молодой человек, то и полтора.

— Месяц? — ужаснулся Кейдж. — В смысле — лежать?!

Он и так лежал — на деревянной кушетке, укрытый легким, сшитым из разноцветных кусков, одеялом. Сержант Жан-Пьер Мюффа скромно разместился у дверей, а из коридора выглядывал еще один Мюффа, Поль-Константин, такой же голубоглазый и широкоплечий, но на десять лет младше брата — и с совершенно целым носом.

Гостя поместили в одной из пристроек большого каменного дома на самой окраине Авалана, где жили братья и их достойная матушка, на данный момент гостившая у сестры в Тулузе.

Эскулап, пожевав губами, повернулся к двери.

— Вы поняли, мсье Мюффа? Месяц не смейте и близко подпускать этого адского гонщика к мотоциклу. Лично прослежу. А сейчас бы его под арест дня на три. Желательно в помещении с крысами. Устроите?

Братья переглянулись.

— А за что? — нерешительно поинтересовался старший.

Эскулапов палец взметнулся вверх.

— За наплевательское отношение к собственной жизни. Иначе в следующий раз вам придется вызывать дядюшку Антуана.

Повернулся к больному и уточнил, блеснув фарфоровой улыбкой:

— Это наш гробовщик. А по городу вы его, сержант, в наручниках водите. Во избежание.

И отбыл, напоследок посоветовав смазать ссадину на локте йодом, а заодно поставить клизму, желательно со скипидаром и патефонными иголками.

— Уф! — выдохнул Крис, смахнув со лба холодный пот.

— Вы не радуйтесь, — посоветовал младший из братьев (старший отправился провожать гостя). — Дядюшке Барбарену уже доложили. Он пообещал вам мотоцикл на голову надеть.

Кейдж честно попытался представить, что из этого может получиться. Наверняка удачное фото — в рубрике «Ужасы на сон грядущий». Одно хорошо: жив остался. Это отчасти обнадеживало.

— Ну что? — воззвал с порога Жан-Пьер, глядя не без сочувствия. — Пошли, Кретьен, сдаваться!

* * *

Окраина Авалана ничем не отличалась от уже виденных Крисом французских деревень, если по-местному — village. Дома из желтого камня под потерявшей от времени цвет черепицей, белые ставни на окнах, сараи, курятники, трактора у ворот. Но дальше, вверх по холму, здания выросли до трех, а то и четырех этажей, глухие заборы исчезли, зато появилась брусчатая мостовая и железные фонари. Керосиновые, как объяснил Жан-Пьер. Электрические тоже имелись, но дальше — у главной площади, где мэрия. Однако отправились не туда, а на одну из узких улиц. Древний трехэтажный дом, темная подворотня, за нею двор, но уже не деревенский, вполне городской. Не сарай, а гараж, открытые железные ворота…

В книжке, читанной Кейджом, нечто похожее уже было. «И подъехал рыцарь Кретьен к замку Красного Великана, и ударил латной перчаткой в створку ворот…»

— Жди здесь, — мрачным голосом велел сержант. — И не убегай, все равно поймает.

«…И воззвал голосом громким, вызывая злочестивого людоеда на смертный бой…»

Потомок кажунов убегать не собирался. Съедят — так съедят! Хотел приключений? Вот они! «Сожранный заживо!» Три колонки, большая фотография — и на первую полосу.

«Достав же свой славный меч, поцеловал рыцарь верную сталь…»

— Это ваш мотоцикл, мсье? — густым басом вопросил плечистый здоровяк в клетчатой ковбойской рубашке, выныривая из темноты. — Английский, «Sunbeam» 1918 года?

— Oh, yeah! — ответствовал бесстрашный «дикси». — В смысле да.

Здоровяк взглянул с укоризной:

— И вы на нем ездили?

Прежде чем констатировать очевидное, Крис присмотрелся к тому, кто пришел из тьмы. Годами слегка за сорок, черные волосы, легкая проседь на висках, густые усы, толстая шея. Ладони — хоть крысу бей. А уж если в кулаки сжать…

Здоровяк, почуяв внимание, приосанился, сдвинул густые брови:

— Максимилиан Барбарен! Слесарь и автомеханик. Могу и сварку, если нужно.

Крис решил, что самое время блеснуть репортерской смекалкой.

— Вы — мэр Авалана?

— Да! — правая рука, сложившись в кулак, взметнулась вверх. — Мэр нашего города! Избран в честной борьбе по списку «Народного фронта».

Репортер «Мэгэзин» поспешил расчехлить взятый с собой «Contax II». Мэр расставил ноги пошире и принял вид.

— А вы, мсье, из прогрессивной прессы? — поинтересовался он, честно претерпев процесс съемки. — Или из реакционной?

Крис на миг задумался.

— Скорее, третье. Мы для дам пишем.

Дядюшка Барбарен угрюмо хмыкнул.

— На что силы тратите, tovarishh? Ладно, пошли смотреть ваш металлолом.

* * *

Блокнот Крис доставать не стал, слушал.

— …Фашисты! Кагуляры! «Огненные кресты»! — вещал Максимилиан Барбарен. — Худшие подонки загнивающего империализма! Мы дали бой этой контрреволюционной гидре. Мы, коммунисты и все прогрессивные граждане, сплотились в Комитет бдительности, построили баррикады!..

Прервался, взглянул снисходительно.

— Для вас, конечно, это пустой звук, господин из Нью-Йорка. Откуда вам знать, что такое настоящая классовая борьба?

Кристофер Грант невозмутимо пожал плечами.

— Везде свои бородавки. А много вы, господин мэр, слышали о последнем скандале на кокусе республиканцев в Вайоминге? Крутой, я вам скажу, был мордобой. Велик мир!

Мэр города Авалана нахмурился.

— Вы правы, Кретьен… Если по имени, не обидитесь? Вот и хорошо, а меня «господином» не титулуйте. Когда мы в моем кабинете, то «гражданин», а так — «дядюшка» или, если хотите, «папаша». Все зовут, чем вы хуже? Так вот, вы правы — однако не совсем. Авалан — маленький город. Но это — Франция! Узнаете нас — узнаете всю Республику. Мы — глоток хорошего вина. Прочувствуешь — и оценишь весь урожай.

— Oh! — Крис все-таки вытащил из кармана блокнот. — Очень неплохо! Но, дядюшка Барбарен, разве жизнь — это только политика?

Из горла гражданина мэра вырвался грозный рык.

— А что еще? Дамские шляпки? Кастраты в папской капелле? Байки про привидения в белых саванах? Ваша пресса только сбивает с толку рабочего человека!

О политике беседовали ввиду того, что надгробное слово мотоциклу марки «Sunbeam» было уже сказано. Надевать его на голову гостя мэр не стал, но укорил жестоко, вспомнив, как в прошлом году недалеко от города погибла целая семья. Взяли напрокат «ситроен», а тормоза проверить забыли. Сам же мотоцикл дядюшка Барбарен предложил выкрасить — и выбросить, однако, чуть подумав, рассудил, что за неделю берется его оживить. Быстрее не выйдет, запчасти придется заказывать в Тулузе.

Крис пожалел старого коня — и дал добро. Пусть еще поскачет по прериям.

В гараже, где мэр-автомеханик устроил мастерскую, они остались одни. Помощники, а заодно и сержант, отправились на обед, гостю же дядюшка Барбарен предложил зайти в мэрию, а уже после перекусить.

— Попросил бы я вас, Кретьен, написать об Авалане, — подытожил он. — Правду написать, ничего не скрывая. Хороший город, и люди хорошие. А если негодяя увидите, то и о нем пишите, чего нам бояться? И древностей у нас всяких навалом, и красота вокруг — глаз не отвести. Только не напечатают, верно?

Репортер «Мэгэзин» и не думал спорить. Печатать не станут, завернут с ходу. Не потому, что мэр Авалана — коммунист. Хорошие люди, история, природа — не сюжет для нью-йоркского еженедельника. Вот если бы в центре города крокодил съел старушку! А еще лучше, если бы наоборот…

И кто он, Кристофер Жан Грант, после этого?

— А знаете, дядюшка Барбарен, я все равно попытаюсь. Вы за неделю мотоцикл почините, а я, если из города не выгонят, напишу, сколько успею. Мне бы только пачку бумаги купить.

* * *

Мэрия оказалось недалеко: прямо по улице, налево и прямо, до главной городской площади — Святого Бенедикта. Название мэр категорически не одобрил, обещая уже в следующем году переименовать площадь в правильном духе. Естественно, реакционеры, а особенно клерикалы, черные вороны Ватикана, будут против, а значит, неизбежна тяжелая и трудная борьба.

Слова о черных воронах Кейдж пропустил мимо ушей, разглядывая попадавшиеся по пути здания. Ничего приметного не встретилось, но Авалан был чист и по-старинному уютен. В который раз вспомнился Новый Орлеан — тот, каким он был до Великого наводнения. После маленького, обдуваемого всеми ветрами Сен-Пьера, город возле устья Отца Вод казался ожившей сказкой. Старые французские кварталы, зеленые пальмы, скрипящие кареты с вензелями на дверцах — и джаз, настоящий джаз на каждом углу!

— Да, я белый, и что с того? — сказал он Анжеле, своей первой любви. — Я все равно научусь!

— Научишься, Кейдж, но это будет белый джаз.

Авалан ничем не походил на The Big Easy[37], но узкая, вымощенная булыжником улица с каждым шагом все больше походила на дорогу Памяти, по которой так легко и горько шагать — от призрака к призраку…

— А-а, гражданин мэр! Куда вы ведете это юношу? Как обычно, на расстрел?

Мэр сердито засопел, Крис же, вынырнув из воспоминаний, недоуменно оглянулся. Почти пришли! Впереди, как и обещано, площадь, справа — серая громада собора, острая колокольня, обшитые старой медью врата. А перед ними…

— Тогда, может, разрешите этому несчастному напоследок исповедаться — из пролетарского гуманизма?

Черный ворон? Нет, скорее Черный Конь![38]

9

— Ne chitajte do obeda sovetskih gazet, — посоветовал как-то Харальду Пейперу его случайный знакомый, русский эмигрант. Гауптштурмфюрер СС счел совет мудрым, добавив про себя, что чтение национал-социалистической прессы вредно в любое время суток, но особенно не до обеда, а после. Вывернет!

Однако под настоящий «Courvoisier» урожая 1932 года — отчего бы и нет?

Коньяк с долькой лимона те же русские именуют «Nikolashka» в честь одного из своих императоров. А если не под лимон, а под свежую «Фелькишер Беобахтер»? Не иначе, «Адди». Очень похоже на русское «Ad».

Сын колдуна обозвал себя извращенцем и с удовольствием потребил.

На коньяк ушли почти все деньги из бумажника Хуппенкотена. Поминать сына юриста Харальд не собирался. Пусть без помех обживает свой «Ad»! Просто хотелось слегка расслабиться, благо и повод есть.

Устроился все там же, на кухне, за зеленым пластиковым столом. Согрешил: достал пепельницу и выкурил подряд две сигареты, после чего не без удовольствия взялся за газету. Творчество душевнобольных порой забавляет, если, конечно, дозой не ошибиться.

Дела в бывшей конторе Колченогого шли ни шатко ни валко. Нового министра до сих пор не назначили, делами занимался сладкоголосый Фриче в компании с неизвестно откуда взявшимся молодым да рьяным Вернером Науманом. Кресло же министра, по слухам, достанется самому Рудольфу Гессу, второму человеку в НСДАП. Фюрер мудро рассудил, что партии достаточно и первого.

Ожидания обманули — газета оказалась скучной, даже под коньяк. Разве что удивила статья на второй странице. Подписи нет, значит, либо сам Фриче, либо кто-то повыше, к примеру, тот же Гесс. Название хоть куда: «Грязь и память». Харальд, устроившись поудобнее, наполнил следующую рюмку. Зачитался — и даже не отреагировал на приход Ингрид. Взяв с подоконника карандаш, отчеркнул предпоследний абзац, воткнул рядом восклицательный знак…

* * *

— Нет-нет, мне не надо! — Девушка с недоверием покосилась на заботливо наполненную рюмку. — Сразу же развезет. Харальд, нам нужно поговорить. Я сегодня встретилась…

Сын колдуна отмахнулся.

— Успеется! Кстати, это вам!

Шоколад «Золотая печать»: желтая обертка в красной рамке, веселые физиономии, посреди, как и обещано, печать на шнурке. Дочкина радость.

— Спасибо! — Ингрид, присев за стол, достала сигареты. — А курить здесь можно?

— Брат сказал: «Тебе можно». А вы со мной, за компанию. Кстати, Ингрид, вы, кажется, хотели присоединиться к подполью? Рад доложить: оно действительно существует. Ну, по крайней мере, с сегодняшнего дня.

Сигарета, так и не загоревшись, беззвучно упала на зеленый пластик.

— А-а… А что за подполье? Какое оно?

— Вам, Ингрид, все сразу? — гауптштурмфюрер весело рассмеялся. — Явки, пароли, тайники, каналы связи?

Оборвав смех, наклонился через стол.

— Только после вашего согласия на вступление. Условие простое: любые приказы выполняются немедленно и без возражений.

Любые, Ингрид! Со всеми неизбежными последствиями в случае отказа.

Уточнять не стал. Starica sa kosom уже приходила к светлоглазой. Поймет!

— Подумайте! А пока взгляните, может, вас заинтересует. Вы же встретились с братом в «Гробнице Скалолаза»?

И пододвинул газету.

* * *

Смотреть на девушку были приятно. Лицо читалось, как книга, страница за страницей. Непонимание, удивление, растерянность, гнев…

…Сжатый кулачок ударил в зеленый пластик.

А вот и радость, и снова удивление, и снова гнев. Пальцы впились в край стола, утреннее небо в глазах полыхнуло осенней грозой.

Красивая…

Гауптштурмфюрер СС прикинул, каков ее шанс уцелеть к концу операции. Ноль целых, ноль десятых… Может, наплевав на все, вытащить девчонку из ада, отправить подальше, а после войны назначить Рейхспрезидентом?

Вздохнув не без сожаления, сын колдуна щелкнул зажигалкой. Никак стареть начал, Гандрий?

— Сволочи! — выдохнула Ингрид, откладывая газету. — Как они смеют? «Авантюристы и дезертиры»! Это кто дезертир?!

Харальд Пейпер пожал плечами:

— А что им еще говорить, если плутократическая пресса гнусно клевещет на павших героев «Эскадрильи прикрытия „Эйгер“», отдавших свои молодые жизни ради покорения неприступной Северной стены…

— Курц и Хинтерштойсер действительно взяли Стену! — резко перебила Ингрид. — Пусть пишут, что хотят!

— Пусть, — улыбнулся младший брат. — А что взяли, не сомневаюсь, раз там побывал Марек. Вы бы, Ингрид, не сердились, а радовались. Если о таком пишут в «Фелькишер Беобахтер», значит, шум стоит немалый… Кстати, вы как, надумали?

* * *

Лицом к лицу, глаза в глаза…

— Согласна… Если что, я уже умирала. Не страшно! Как называется организация?

— «Германское сопротивление». Первое ваше задание, Ингрид — придумать себе псевдоним. Мужской, незачем «стапо» подсказки давать.

— Если так, то… Эйгер! Имя… Пусть будет Вальтер, хорошо?

— А теперь вам пора узнать, кто всем этим руководит.

— Уже догадалась. Вы!

— Ошиблись. Руководить будете вы, товарищ Вальтер Эйгер!

Глава 4. Башня и рыболов

Потрошение. — Черный Конь. — «Тупы-ы-ые!» — Бодлер и Рембо. — Gradalis. — Доска Счета Истинного. — Комиксы ее сиятельства. — Натали Кабис и мсье Брока. — Главный почтамт.

1

Думала позвонить, но в последний миг достала из сумочки белые тонкие перчатки и отмычку. Не из особой нужды — себя проверить, лишняя тренировка никогда не помешает. Замок, правда, так себе: модный «американец», минута работы, не больше. Старые сейфовые, где ключи с бороздкой, не в пример сложнее. И дверь подгуляла, в три удара вышибить можно.

Чуток налево, нажать, еще нажать… Есть!

Отмычку Мухоловка купила на той же улице, где заказывала балетный станок, в соседней мастерской. Предлагали целый набор («Самая лучшая арматура, мадам!»), еле отговорилась. Париж, Париж!..

Дверь приоткрылась, но на чуть-чуть: цепочка, стальная, как на старых наручниках. Анна, усмехнувшись, вновь открыла сумку, но уже большую, хозяйственную. С такой добрые парижанки по магазинам ходят.

Клещи!

Кто не спрятался, она не виновата!

* * *

— Здравствуй, Шарль!

За все годы знакомства секретному агенту Мухоловке так и не довелось побывать у коллеги в гостях. Карел Домучик больше всего на свете ценил покой и уют. А что будет, если твой порог перешагнет Сестра-Смерть?

…Кухонька, маленькая, двоим не развернуться. На плите — кастрюля с деревянной ручкой, на столе недопитая чашка чая. Шарль у стола, в майке и мятых пижамных штанах в полоску. Руки подняты, закушены губы. Очки — и те погасли.

Понял!

Мухоловка дернула пистолетным стволом.

— Повернись! Медленно, иначе убью не сразу.

Подождала, оценив лысинку на затылке, а затем и в кастрюлю заглянула.

— Вареные яйца? Знаешь, очень актуально. Спасибо за подсказку.

Ответа ждать не стала — врезала тростью по затылку. Рукоятью, где залит свинец.

Со свиданьицем!

* * *

— Потрошение, Шарль, дело хлопотное. Это лишь кажется, что работы на три минуты. Вогнал иголку куда нужно и записывай все подряд. Не-е-ет, возни много. Вот, скажем, куда тебя положить. Если на паркет, пятна останутся. Некрасиво! Я занавеску из ванны взяла — постелить. Ты не против? Извини, воду разлила, пока тебя приводила в чувство. Но это лишь вода, не страшно.

Ответа не дождалась, да и трудно отвечать, когда кляп во рту. Анна поглядела в близорукие злые глаза, улыбнулась.

— Я с твоим консьержем долго по-итальянски объяснялась. Мол, бедная девушка, инвалид, без куска хлеба, а ты мне работу обещал. И в полиции скажу, если что. Заманил — и хотел обесчестить. На французов такое очень действует.

Разрезала майку, стащила пижамные штаны, легко коснувшись скальпелем кожи.

— Крови не будет. Несколько пятнышек, следы от уколов. А вдруг ты, Шарль, наркоман?

Работать решила в комнате, где места больше. Все подготовила, разложила инструмент, а заодно и бумаги просмотрела. Ничего брать не стала, но главное запомнила.

— Начнем?

Щелкнула коллегу по носу, вынула кляп.

Во время работы Сестра-Смерть любила напевать, негромко, ничему не мешая. На этот раз, дабы образу соответствовать, выбрала итальянские песни. Решила перемежать веселое с грустным, огонь со льдом, мед с полынью. Ведь и жизнь такая, в две полоски, словно у зебры. Лишь иногда третий цвет появляется — красный.

* * *

— Анна, прекрати! Я все расскажу, не надо!..

— Конечно, расскажешь, Шарль. У меня не молчат. И не нарушай правила. Объект, как ты знаешь, может просить только об одном — о смерти. И очень убедительно, а то я не поверю. Итак, вопрос первый…

Уже на третьей песне она поняла, каким может быть их с Мареком номер. Парень силен и ловок, но ничего сложнее танго наверняка не танцевал. Значит, вести ей. Она — бедная художница, итальянка… А какие в Италии танцы? Веселая бергамаска, модная в прошлом веке пиццика, маскаретта — венецианское буйство, сальтарелла с триолями из восьмых на каждую четверть, чинная павана и в контраст ей — бодрая гальярда… Несть им числа, но не всякий на сцене будет смотреться, особенно если выступают двое. Ндреццата, где палками фехтуют, хороша, но за месяц такое не подготовить.

Сообразила, когда доставала иголки. Протерла первую спиртом, прицелилась получше…

Есть! Нашла!

И запела мрачную, с надрывом «Fior di tomba».

Сегодня утром венок надену,

Прощай, подружка, прощай! Навсегда прощай-прощай!

Не пережить мне его измену…[39]

* * *

— …Слышишь меня, Шарль? Если слышишь, моргни. Молодец! Сейчас я тебя снова стукну… Да не хрипи, может, еще выживешь. Очнешься, сумеешь встать — уноси ноги из Франции. Я прямо отсюда поеду на главный почтамт и отправлю письмо твоему шефу в Берлин — о том, как ты всех сдал. Адрес ты мне сам сообщил, разве не помнишь? Если французы письмо перехватят, тоже не беда, арестуют тебя как гитлеровского шпиона — и правильно сделают. А насчет Квентина ты зря, Шарль, ой зря! Такие вопросы я сама решаю — и этот решу… И убери здесь. Пахнет… плохо.

2

— И не стыдно вам? Вы же кюре, солидный человек. А это наш гость из Штатов, репортер. А вы город позорите. Что он о нас подумает? Совести у вас нет!

— А разве большевики не отменили совесть, tovarishh мэр? Мне остается только молиться. Нет, не за жизнь этого несчастного, а лишь за то, чтобы вы убили его без ваших обычных пыток.

Кейдж поглядел на одного, потом на другого. Хороши! Мэр — олицетворение пролетарского гнева, кулачищи сжаты, темные волосы дыбом. Но и Черный Конь ничем не хуже: и ростом, и могучей статью (плечи сутану рвут), а уж улыбка — целому ипподрому на зависть. Вот только темные глаза не смеются — прожигают насквозь.

На голове — широкополая шляпа-«сатурно», в крепких пальцах — четки белой кости.

— Вы — мракобес! Реакционер!

— А вы — замечательный человек, верный ученик Ленина и Сталина!

Оба явно входили во вкус, но Крис, сам того не желая, испортил всю обедню. Вначале подбирал подходящее слово («куре» — не годится, «прест» тоже). Вспомнив же, спасибо маме, склонил голову:

— Благословите, аббе.

Максимилиан Барбарен, открывший было рот для очередной тирады, нахмурился, но промолчал. Священник же стер лошадиную усмешку с лица.

— Сын мой! Благословление просто так не дается. Приходите вначале к Нему.

Обернулся, поглядел на храм.

— Я, скромный отец Юрбен, всегда рад вас выслушать.

Повел могучими плечами, покосился на мэра.

— А что вы так смотрите? — буркнул тот. — Наша партия всегда выступала за свободу совести. Между прочим, я хочу парню о городе рассказать. Вы бы, кюре, не злобствовали, а пошли бы с нами. Там многие документы на латыни, помогли бы.

Отец Юрбен мягко улыбнулся.

— Разве могу я, грешный, мешать коммунистической пропаганде?

Максимилиан Барбарен вобрал в грудь побольше воздуха, но священник поднял вверх ладонь.

— Сдаюсь на милость пролетариата, не тратьте сил. Смею ли я поинтересоваться, где вы решили поселить нашего гостя? Если, конечно, не отправите его в камеру.

— Вас бы туда! — мечтательно вздохнул мэр. — Мсье Грант сейчас у Мюффа, у них дом большой… А что?

Отец Юрбен взглянул очень серьезно.

— Хорошо бы поселить молодого человека ближе к центру. Здесь есть люди, которые его с радостью примут и не откажутся от малой лепты. Если, конечно, наш уважаемый гость не против заплатить. Немного, совсем немного.

— Да в чем дело? — поразился Крис. — Конечно же заплачу.

Мэр отчего-то поморщился.

— Это рядом, Кретьен, за собором. Целый этаж, комнат хватит. Хозяйка — человек очень хороший. Если скажут, что блаженная, не верьте. Ложь!

— Отчего же вы не восстановите ее на работе? — ударил голосом кюре.

Максимилиан Барбарен хрустнул кулаками:

— Потому что директор школы — такой же реакционер, как и вы! Дать ему волю — на костре людей жечь будет… Идемте, Кретьен, меня от ладана уже тошнит.

Повернулся резко, махнул ручищей. Кейдж поглядел на священника.

— Жду, — напомнил тот. — И будьте снисходительны, сын мой. Не судите древо по шуму ветвей, но судите по плодам.

* * *

Ничем не прославился город Авалан, если верить трудам ученых мужей. Даже городом, с гербом и золотым ключом, так и не стал. Испокон веков жили в этих местах пастухи, а при «короле-солнце» поселились на вершине холма несколько сот обращенных гугенотов, покинувших родные края волею монарха. Вырос собор, разметили несколько улиц, но дальше дело не пошло. Так и жил Авалан, не город, но и не деревня. По праздникам его обитатели угощали друг друга и редких гостей местными блюдами: мясным рулетом с черносливом, картофелем-трюффадом, ароматными сырами и пирогами с черникой. Если же и был Авалан известен, то лишь благодаря своим коровам, красно-рыжим, ростом с древних туров, с белыми раскидистыми рогами[40]. А еще — аметисту, что добывали у подножия окрестных гор. При Людовике Возлюбленном пожаловал сюда сеньор, выстроил замок, взяв копальни под свою твердую руку. Но аметист ушел в глубь земли, сеньор же плохо ли, хорошо, но дожил до Революционного трибунала и гильотины. Замок опустел, при Бонапарте половину парней забрали в конскрипты, вернулся же едва ли каждый четвертый. И потекла жизнь по-старому — до самой Великой войны, после которой Авалан вновь обезлюдел. AD 1935 коммунисты создали Комитет бдительности и дали бой «Огненным крестам». Сгорело два дома, трех убитых похоронили на местном кладбище.

А более в Авалане не случилось ничего.

* * *

Вначале напевал совсем тихо, мурлыкал. Но когда последние дома остались позади, оглянулся и затянул вполголоса:

О, Дикси-страна! Утром, в мороз,

Я здесь родился, и здесь я рос!

Оглянись, оглянись, оглянись! Наша Дикси!

Конечно, и граппа виновата. Гражданин мэр, несмотря на грозные инвективы супруги («Ты чего парня спаиваешь, Макс? А вы, Кретьен, еще кусочек индейки возьмите!»), все подливал и подливал. Малыми каплями («Ну, не ребенок же он, в самом деле, Констанс?»), на самое донышко глиняной рюмки, зато с регулярностью медного часового маятника.

Люблю я Дикси, мою страну.

Здесь я останусь, и здесь умру!

Оглянись, оглянись, оглянись! Наша Дикси!

Кристофер Жан Грант не слишком возражал, потому что вдруг понял, что снова очутился на Юге. Страна другая, и полушарие иное, но Юг остается Югом, благословенным краем сильных и честных людей, не ломающихся даже после самых страшных поражений. Теплый, вечерний воздух стал сладким, дохнув полузабытым счастьем вечного палеолита — красных степей родного Сен-Пьера. Он, конечно, не дома, но где-то совсем рядом, у своих, таких же упрямых, загорелых и не умеющих лгать. Сел на мотоцикл, да приехал.

Здесь солнце пылает, здесь хлопок растет,

Здесь старая доблесть еще живет!

На юге, на юге, на юге, в Дикси!

А когда допел, врезал от всей души каблуком по пыльной земле, вдохнул поглубже, и…

И куда это его занесло?

…Тропинка, слева и справа вроде как сосны, только странные очень, над головой — темнеющее вечернее небо, впереди… Кейдж снял очки, протер получше. А ничего впереди, разве что небольшой подъемчик и… скала? Если да, то странная, как и сосны.

Заблудиться конечно же мудрено, даже после граппы («Ну, за прессу! Но только за прогрессивную!»). Приехал он с северо-востока, из Лавалетта, а сейчас, как истинный дикси, тропил путь строго на юг. Максимилиан Барбарен пытался развернуть гостя в иную сторону, но Крис решил не тратить времени даром и прогуляться. Город он уже, считай, повидал, а что за ним? Ясное дело, приключения! В ушах шумит, и в мыслях — полный джаз, однако ноги ступают твердо, значит — вперед, репортер Грант! А вдруг прямо за этим подъемом…

Да ведь это не скала! Башня? Башня!..

— Oh, yeah!

Взбежал, придерживая фотокамеру на боку. Выдохнув, повернулся налево, к старой, покрытой трещинами кладке, и наверх поглядел. Башня внушала. Не Эмпайр-стейт-билдинг, но этажей пять будет. Крис, прикинув, много ли кадров осталось, прищурился на уходящее солнце. Выдержка тридцать, диафрагма восемь…

— Ай-й!..

Кейджу бы удивиться (кто сказал «Ай-й!..»?), но удивляться он решил после, а пока бросился сквозь высокую траву прямо к большой трещине в каменном панцире. Девушка не падала, спускалась, ловко цепляясь за неровно отесанные глыбы, но что-то пошло не так: рука ли сорвалась, нога ли соскользнула…

— Держитесь, мисс!

Иное хотел сказать. Не «держитесь», а «удержу», но и того не смог. Ростом невелик, телом легок, а потому в траву упали оба. Все что сумел — в последний миг развернуться спиной. Теплая земля обратилась гранитом, толкнула в затылок.

Ай-й-ай!..

* * *

— Веревку срезали, — сообщила девушка. — Там была веревка, чтобы на самый верх подняться. Я попыталась без нее…

Какая именно девушка, понять мудрено. Очки улетели неведомо куда, перед глазами же крутилось неведомо что, приправленное яркими искрами. Но почудилось, будто знакомая, по крайней мере, голосом.

— Ты, конечно, молодец, но я падать умею. С детства привыкла, без хорошего синяка домой не приходила…

Кейдж внимал молча, ожидая, когда прозреет. Искры исчезли, но сумрак лишь сгустился. Или это вечер наступил?

— А в результате мы оказались in flagrante, причем по полной, хоть под венец иди.

И вновь не поспоришь: он, неудачливый спаситель, лежит на земле, девушка же — отнюдь не на земле. И не так это, если подумать, плохо, даже если и под венец.

— Грамерси, храбрый парень!

Сумрак исчез. Ее губы коснулись щеки.

— Лежи! Сейчас твои очки найду.

3

— Yes-s-s! — невозмутимо проговорил тупой «амис», продолжая жевать свой chewing gum. Харальд Пейпер, иного не ожидавший, принялся рассуждать о берлинской погоде дальше. И в самом деле! Вчера была осень, ветер, холодный дождь, а сегодня словно лето вернулось. Солнце, на синем небе — ни тучки, и тепло, хоть плащ снимай.

Место же для такого разговора самое подходящее: Тиргартен, небольшая аллея, ровно подстриженный кустарник, чуть дальше — кто-то беломраморный на круглом постаменте. Народу не много, но и не мало, на соседней лавочке пусто, а на следующей — целая семья при детской коляске. И правильно, скоро теплу конец. На берлинскую осень лучше смотреть из окна.

— Yes-s-s!

«Амис» словно шагнул с киноэкрана. Крепкий, плечистый, челюстью хоть орехи коли, а на лице ничего, даже легкого интереса. Зато жует очень тщательно, с полным пониманием процесса.

Ну, тупой!

Ладно, что там у нас дальше насчет погоды? Над всей Испанией по-прежнему безоблачное небо, однако рассуждать об этом смысла нет. «Амис» намеков не понимают — по уже указанной причине. И даже не знают, где находится родина Сервантеса, потому как у них на глобусе — только Западное полушарие.

Сын колдуна с трудом сдержал усмешку. Что с ущербных взять? Им бы чего попроще: ветер южный, температура воздуха выше обычной на целых семь градусов…

* * *

То, что американцы тупые, знал весь Рейх. Пропаганда постаралась, да и народ охотно верил. Сильные, богатые, жирком заросшие, но без капли ума. Газеты лишь намекали, юмористы же с эстрады рубили прямо:

— Тупы-ы-ые!

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер с юмористами не спорил, а вот с начальством приходилось. Но как поспоришь, если у Штатов даже армии приличной нет? И неприличной тоже: кавалерия, как при генерале Стюарте — и триста старых танков[41]. И разведки нет, Конгресс денег не выделил. С «амис» вполне хватило Великой войны, больше за океан не сунутся.

— Американцы — люди с куриными мозгами, — изрек лично фюрер, пресекая все сомнения. — Живут как свиньи, хотя и в очень роскошном свинарнике.

Параноик Пейпер никак не мог понять, насколько это всерьез. Пусть и с куриными мозгами, но почему запрещена слежка за американскими гражданами? Почему даже посольство не позволено освещать?

…В Тиргартене слежки он не заметил. Конечно, его «контакт» в посольстве, пусть и тупой на всю голову, однако все-таки не юный boy scout, пришел сюда не через главный вход и провериться не забыл. Но по какой такой причине в списке приоритетов «стапо» не было и нет американского направления? Не Козел это решил, с самого верха сигнал. Неужели их, тупых «амис» с куриными мозгами, настолько боятся?

С «контактом» Харальд встречался раз в две недели. Предупрежден был сразу: его выслушают, но не больше. Так и случилось. Что ни говори этому, с челюстью, в ответ услышишь только:

— Yes-s-s!

И хоть кол на голове теши!

* * *

— В следующий раз я вас не вытащу, Харальд, — сказал Агроном в одну из их редких встреч. — Делайте выводы!

Выводы «старый боец», член НСДАП с 1927 года, сделал уже давно.

— Меня хотели расстрелять в 1934-м, вас — годом раньше[42]. Дело не в личностях, рейхсфюрер, ошибка в самом проекте. Не будем ничего делать — погибнем. Если не от руки камрадов, что вероятнее всего, то вместе с Рейхом. Штаты уже взяли нас за горло и не отпустят. Поздно!

Агроном молчал, но и молчание бывает разным. Стеклышки пенсне блеснули, словно маяк в штормовую ночь.

Дальше!

— Рейхсфюрер! Прикажите подготовить для вас материал по акциям Государственного политического управления СССР против русской эмиграции. Особенно по операции…

— …«Трест», — бледно улыбнулся Агроном и снял пенсне. — Бумаги на столе, Харальд. Давайте посмотрим их вместе.

* * *

Трудно разговаривать с тупыми!

— А какая погода в Соединенных Штатах? Говорят, у вас там смерчи бывают?

— Yes-s-s!

Сын колдуна окинул взглядом залитую солнцем аллею. Бесполезно, правы юмористы! Куриные мозги, как и было сказано. То ли дело они, истинные арийцы, отточенный интеллект, возвышенный разум…

И тут же представилось, как этот парень пишет отчет о встрече. Крутит головой, хихикает, а то и хохочет во все горло.

— Well, these gerries are so-o-o stupid!!

Решился, сунул руку в карман.

— В дальнейшем будем встречаться раз в неделю. Я стану передавать вам сводки Центрального Комитета Германского сопротивления. Делайте с ними, что хотите, но с условием: копии в европейские информационные агентства. Если и в ваши, американские, будет идеально. Первая сводка со мной. Возьмете?

«Амис» как жевал, так и продолжил жевать. На лице — по-прежнему ничего, даже скуки.

Ну, тупой!

— Yes-s-s!..

А ладонь, что твоя лопата…

4

Весны, осени, зимы, и грязь, и хандра,

Усыпительно скучные дни, вечера…

Мухоловка сидела на полу своей комнаты-каюты и читала Бодлера, негромко, в двух шагах не услышишь. Ноги вытянула, затылком прислонилась к неровной стене. Глаза же прикрыла, словно пытаясь разглядеть строчки невидимой книги.

Я люблю, когда мгла наползает сырая,

Влажным саваном сердце и мозг обнимая.

О Бодлере подумала, как только с утра зарядил первый осенний дождь. А еще потому, что забыла напрочь, и теперь вспоминала, слово за словом. Томик в надорванной обложке взяла у подруги еще в гимназии. Как не взять, если отец категорически запретил, потому что ужас, разврат и непотребство?

Там, на мертвых равнинах, где свищут ветра,

Где вращаются в долгой ночи флюгера,

Темный дух мой, бегущий от радостей мая,

Вновь воспрянет, вороньи крыла расправляя.

Не найдя «В цветах зла» ни первого, ни второго, ни третьего, гимназистка Анна Фогель томик отдала — и больше не перечитывала. Тем интереснее: упражнение, которому ее обучили, но уже не в гимназии, предусматривало работу на двух уровнях. Первый — внутренний, скрытый: секретный агент Мухоловка строит коварные планы. Второй, внешний — она же в светской беседе рассуждает о сортах французского сыра.

…Remotionem — Отстранение — давняя память об отцах-иезуитах и великой Империи, сердцем которой была ее маленькая страна. Империи давно уже нет, но наследство осталось.

Что для сердца, подобного гробу, милей,

Чем, проснувшись под инеем, видеть все ту же

Наших стран королеву, предвестницу стужи, —

Эту бледную мглу над безлюдьем полей.

Про сыр рассуждать сможет почти всякий, кто закончил разведшколу. А вот вспоминать забытого поэта, не путаясь в словах и не мешая себе-скрытой, это уже высший пилотаж. Эрц бы одобрил…

— Анна! У вас все в порядке? Анна!..

Стук в дверь… Помешает ли ей капитан деревянного корабля? Конечно же нет. Небольшое усложнение второго уровня.

— Входите, Марек!..

Глаза открыла, только услыхав, как стихли его шаги. Стал рядом, наверняка наклонился… А что там у Бодлера?

— Разве только вдвоем, под рыданья метели,

Усыпить свою боль на случайной постели.

Не выдержала — и рассмеялась. Открыв глаза, полюбовалась тем, что видит.

— Это не нарочно, Марек. Если вы не против, я еще минут пять буду очень странной. Не хочется переключаться. Знаете, как в радиоприемнике…

— Понял!

Капитан все понял — и поднял соседку с пола. Быстро оглянулся и, шагнув назад, умостил на стул. Мухоловка еле удержалась от того, что так и просилось на язык. Парижанин бы уложил даму на только что помянутую постель… Не стоит, и так смутила парня. То есть, не она, а Бодлер. Кстати, что там на следующей странице?

Ты на постель свою весь мир бы привлекла,

О, женщина, о, тварь, как ты от скуки зла![43]

На этот раз не вслух, только губами шевельнув. Прав был папа: ужас, разврат и непотребство.

* * *

— Я уже почти нормальная, Марек. Сейчас скажу «три»…

…Значит, в Вашингтоне ее не случайно вывели на Джозефа Зутина, ресторатора и антифашиста. Дорожку прокладывали не к Шагалу, а непосредственно к странному голландцу Йорриту Альдервейрельду, уроженцу Нидерландской Индии, где очень много диких лемуров. Еще недавно она бы удивилась, но после общения с Шарлем все стало на свои места. Симпатичный темноволосый парень — фигура крупная, не из ее обоймы и не ее масштаба. Профессионал? А вот тут неясно. Пока… Все? Все!

— Три!

Улыбнулась, а потом и вокруг поглядела. Она на стуле, симпатичный темноволосый — на другом, всего в одном шаге, смотрит растерянно, ничего не понимая. Добить?

— Очень хорошо, что вы зашли, Марек! Я кое-что придумала насчет нашего номера, но давайте сначала про шпионов.

…На парня интересно смотреть. Лицом не дрогнул, даже взгляд прежним остался, но внутри уже — черный шарик, готовый врезаться в пол.

— По тем же правилам? Вы говорите, а я — «дальше»?

— Как хотите… Марек! Ситуация у меня сложилась так, что вас требуется немедленно завербовать. Но сделать я это не смогу, сразу по нескольким причинам.

— Одну назовете? — равнодушно поинтересовался черный шар.

— Вы слишком умны, а мотивировать мне вас нечем. Скорее будет наоборот: вы меня быстро перевербуете, а я еще спасибо скажу. Поэтому придется рискнуть головой. Своей, Марек, своей.

Переждала его взгляд, развела руками.

— Иначе не получится! Буду изгонять беса силою вельзевула, князя бесовского… Мне нужен выход на руководство французской разведки, Марек. Передайте им одно слово: «Эрц».

Капитан деревянного корабля молчал очень долго. Смотрел куда-то вниз, сквозь ровные доски пола. Наконец вскинул голову.

— А почему вы Бодлера читали?

— Могу и Рембо.

Анна встала, опираясь на спинку стула. Поймет ли?

Надоела мне зыбь этой медленной влаги,

Паруса караванов, бездомные дни,

Надоели торговые чванные флаги

И на каторжных страшных понтонах огни!

5

Зеленая саржа исповедальни напомнила Кейджу родной Сен-Пьер, их маленькую церковь, где крутили кино. Там тоже была саржа, но не зеленая, темно-синяя.

— Грешен, аббе! Последний раз я исповедовался месяц назад…

В городе, где он родился, атеистов не было — не выживали в палеолитическом климате. В Новом Орлеане довелось о таковых услышать.

— А откуда они знают, что Бога нет? — поразился маленький Крис.

Ответы на этот вопрос репортеру Кристоферу Гранту довелось выслушать разные. «Атеисты Бога не отвергают, — обмолвился его нью-йоркский знакомый, протестантский проповедник. — Они отвергают лишь Нашего Бога…» Для Кейджа все это было слишком сложно. В детстве мама обучила его простой молитве на родном ка-жунском:

Будь милосерд, прости мне зло,

Я, Боже, хрупок, как стекло,

Пред страшной яростью Твоею![44]

Читая молитву, маленький Крис каждый раз вспоминал собственные очки. Однажды такое случилось: попали под каблук, хрустнули…

* * *

— Не грустите, сын мой! — наставительно молвил отец Юрбен. — Уныние — смертный грех. Вам бы сейчас радоваться…

Из храма Кейдж уходить не спешил. Сел на скамейку поближе к алтарю, положив руки на колени — точно как на уроке в воскресной школе. Никому не мешал: пусто под огромным гулким сводом. В это утро лишь он зашел в гости к Творцу.

— Пойдемте, пойдемте, мсье Грант! — тяжелая ладонь опустилась на плечо. — После вчерашних пыток в большевистском застенке вам надлежит принять толику исцеления.

Таковую потребили за большим деревянным столом в доме, где обитал достойный кюре, прямо за собором. Бутыль, которую достал отец Юрбен, была огромна и черна, как и он сам.

— Называйте по имени, аббе, — попросил Кейдж после первой рюмки. — Господ в этих краях, кажется, не слишком любят.

Священник взглянул не без иронии:

— Чему удивляться, Кретьен? Город построен на земле катаров и альбигойцев, а основан гугенотами. Поэтому я не смею упрекать Его…

Прервался, на миг закрыл глаза.

— …За ниспосланные ради грехов наших испытания. Я лишь скорблю. Максимилиан Барбарен и его коммунисты — плоть от плоти здешнего люда. Господу виднее, кем населять наш Авалан.

О политике Кейджу говорить совершенно не хотелось, однако слово «катары» показалось знакомым. Ну конечно же Монсегюр!

— Oh! Значит, где-то здесь спрятан Святой Грааль?

Черный Конь нахмурился, да так, что у Криса вино застряло в горле. Но ответил мягко, словно с малым ребенком беседуя:

— Кретьен! Сын мой! Святая Церковь отнюдь не приветствует подобные россказни, языческие по духу и кощунственные по своей сути. Свят Господь, но отнюдь не чаша, блюдо или котел. Предкам, увы, доводилось заблуждаться ничуть не реже нашего.

— Значит, те, что верят в Грааль, — еретики? — поразился Крис.

— Еще какие! Но если вам интересно…

Кюре, неспешно поднявшись, прошествовал к небольшой деревянной этажерке, заставленной книгами, прищурился.

— Вот! Взгляните, Кретьен!..

Небольшая брошюрка вполне уместилась на крепкой грубой ладони.

— А я ее уже видел, — вспомнил Крис. — В кабинете у гражданина мэра.

* * *

В 1875 году некий Гюстав Брока написал и напечатал в близкой Тулузе единственную за все столетия книгу о городе на холме. Назвал просто: «Авалан и его окрестности». Максимилиан Барбарен сообщил об этом обстоятельстве не без гордости, однако сам труд не одобрил, окрестив «реакционной поповской мутью». Вероятно, по этой причине репортер «Мэгэзин» смог полюбоваться брошюрой лишь издали, сквозь стекло книжного шкафа.

— Брока — семья в наших краях известная, — заметил отец Юрбен, наливая очередную рюмку. — Их предок служил управляющим в здешнем замке, а отец Гюстава после возвращения Бурбонов выкупил то, что от замка уцелело. Книга неплохая, Брока работал над ней много лет, в Париж ездил, архивы ворошил. Но не все труды пошли впрок.

«Реакционная поповская муть» лежала тут же, рядом с бутылью. Кюре взял брошюру и, быстро перелистав, нашел нужную страницу.

— Интересовались, Кретьен?

…Слева — текст, справа — черно-белая вкладка. На ней не слишком удачно нарисованная чаша в пупырышках, долженствующих обозначать драгоценные каменья. От чаши во все стороны — лучи, более похожие на тонкие белые клинья. Фоном же всему изображение Девы Марии с Иисусом-младенцем на руках. Прямо под Ее стопами, над верхним краем чаши, черная неровная надпись:

Gradalis

Крис поспешил сунуть нос в текст, но священник покачал головой.

— Не тратьте силы. Там — пересказ всем известной истории об осаде Монсегюра и о сокровищах катаров. Авалан даже не помянут, да и с чего? Вероятно, автор просто хотел привлечь внимание туристов. Суета сует!

…Не посмел спорить со святым отцом Кретьен-рыцарь, ибо помнил вежество, однако же дрогнуло сердце его, и стала светлей дорога…

— Аббе! Я книжку потом почитаю, если вы не против. А сейчас объясните, пожалуйста, что не так с моей квартирной хозяйкой? Я же заметил, как вы с гражданином мэром переглядывались…

* * *

— Всегда стараюсь думать о людях хорошо, — сказала Мари-Апрель.[45] — И не судить, чтобы саму не судили. К тому же я тут недавно, многого не знаю. Но… Мне кажется, ты прав, Кретьен. Эти люди очень жестоки. «Порождения бурой земли», если вспомнить грека Алкмана.

Кейдж невольно поежился. Пойди привыкни к такой! Только что улыбалась, шутила…

— Для них женщина, ждущая мужа с войны, — сумасшедшая колдунья. Барбарен и священник лучше прочих, они, по крайней мере, пытаются смирить зло. Напиши об этом, Кретьен, может, у кого-то проснется стыд.

В последнем репортер «Мэгэзин», помня собственный опыт, здорово сомневался, однако спорить не стал. В истории Натали Кабис, бывшей учительницы единственной в городе школы, он уже разобрался. А вот его новая знакомая…

Встретились в то же время и в том же месте — у подножия башни. Аметистовой, как называли ее в округе. По легенде, местный владелец устроил на ее вершине сторожевой пост, дабы наблюдать за подъездами к копям. В прошлый раз Кейдж даже не успел толком разглядеть ту, которую честно пытался спасти. Поцелуй в щеку, очки на нос и…

— Хватит на сегодня подвигов, Кретьен. Обратно в город — и спать. Скоро стемнеет, еще заблудишься или ногу подвернешь. А зовут меня Мари-Апрель. Имя редкое, но мне очень нравится.

И — развернула носом в сторону дороги. Только и запомнилось, что рыжая, очень на кого-то похожая, а еще с характером. Никому про их встречу Кейдж рассказывать не стал и ближе к вечеру вновь направил стопы строго на юг.

Устроились там же, у подножия башни. Крис просто кинул куртку на траву.

— А я уже работать начал. Купил бумаги — и пишу все подряд, что вижу, что слышу, что думаю. Прямо как Хемингуэй! Ну, у Хэма, конечно, лучше выходит, он мастер.

Девушка не перебивала, слушала, а Кейдж между тем поглядывал. За годы работы довелось встречаться с разным народом, со временем и опыт пришел. Хоть и не стал репортер Кристофер Грант мистером Шерлоком Холмсом, но кое-чему научился.

— Я даже название для книги придумал — «Глоток хорошего вина». Кстати, Хэму обязательно покажу, может, что посоветует.

…Видом — совсем девчонка, но глаза не лгут: его лет или чуть младше. Рыжая, стрижка короткая, ни шляпки, ни берета. Брюки и жилет от очень дорогого костюма (светло-коричневая замша), но пиджак не надела. Ростом невелика, его пониже, однако синяки помянула не зря, наверняка спортсменка.

— Город я весь уже облазил, а завтра хочу к развалинам замка сходить. Мне объяснили, что это у озера, в двух километрах отсюда. Там еще вроде кто-то живет.

…Лицо? Самое обычное, южное, в загаре. Нос бы чуть побольше, губы поменьше, но и без того — симпатичная до невозможности. Глаза зеленые, с загадкой, ямочки на щеках. И — похожа. А вот на кого — полный затык, хоть кулаком по голове лупи.

И фотографировать себя не позволила. Мол, потом, когда косметичку возьмет.

— Не надо меня изучать, Кретьен, я же не замок!

Кейдж сглотнул, поспешив перевести взгляд на ближайшую сосну. Аллепскую, как уже успела пояснить девушка.

— Кстати, это обычный загородный дом XVIII века. Башня, правда, имеется, она-то и уцелела… Мне и самой было бы интересно взглянуть на что-нибудь времен Каролингов. С детства любила читать про рыцарей, Круглый стол, про короля Артура. До сих пор не забыла: «И вот ехал сэр Борс, ехал, до тех пор, пока, по воле случая, не выехал к той самой часовне, где находился сэр Ланселот…»

— Грамерси, — вспомнил он.

— Да, чудное слово… Хотела изучать историю — и по скалам лазить, а меня направили на курсы стенографии. Заодно покрасили в мышь… Рыжие волосы, да будет тебе известно, воспринимаются асоциально, можно и карьеры не сделать. Только недавно взбунтовалась — и подстриглась почти под корень. Теперь жду, что скажет жених. Он у меня… Суровый, не подойдешь.

Сказала серьезно, настолько, что Кейдж о сосне позабыл напрочь. Повернулся, поймал взгляд зеленых глаз.

…Совсем рядом, плечом к плечу сидят.

— Удивился? — Девушка невесело улыбнулась. — Жизнь идет, ее надо как-то устраивать. Определяться… Я на своего будущего три года смотрела — прежде чем он, так сказать, соизволил. И то, пришлось штурмовать в самом прямом смысле. А тут ты, ковбой! Свалился на мою голову.

— Наоборот! — не преминул уточнить ковбой. — А если про жизнь… Я тоже помолвлен, Мари-Апрель. Как-то мы с тобой… Не совпали.

— Или совсем наоборот… Теперь о не слишком приятном. Здешние люди не только злы, но и суеверны. Знаешь, почему мы здесь одни? Это место, представь себе, проклято. Бродит в этих местах злой неупокоенный призрак…

— Ам-м! — рассудил Крис и клацнул зубами. Мари-Апрель поглядела с уважением.

— Очень похоже. Так что не удивляйся, если тебя святой водой кропить начнут за то, что знался с суккубом.

Слово было незнакомым, но красивым, и Кейдж решил обязательно его записать.

— А на самом деле здесь брожу я. Спокойно, тихо… Если хочешь, присоединяйся, ковбой. В жизни мы уже с тобой, кажется, определились, но… На башню это смотреть не помешает.

Кристофер Жан Грант и не пытался возразить. У Мари-Апрель — ее суровый, не подойти, у него (ох-х-х!) Камилла, которой надо завтра же написать. График!.. Вспомнился немой, давних-давних лет, фильм про Тристана и Изольду. Их старая церковь, он, Кейдж-тапер, сидит за фортепьяно, смотрит на белое полотно…

Крис снял с плеча фотоаппарат, положил на траву.

Он и она. Между ними — «Contax II» в коричневом кожаном чехле.

6

Остался всего один чемодан, маленький, из серой фанеры. Глаз скользнул по белому бумажному обрывку с обломком сургуча. Никак по почте отправляли?

— Держите, Ингрид!

Идея заглянуть во тьму антресоли, узкого пенала над коридором, ведущим на кухню, ей и принадлежала. Девушка, ощутив себя Вальтером Эйгером, надолго задумалась, а потом заявила, что для работы в подполье требуется подходящая одежда. В виденных ею шпионских боевиках, как голливудских, так и отечественных, студии UFA, разведчики, а особенно разведчицы только и делали, что меняли наряды. Харальд, постаравшись сохранить серьезный вид, мысль одобрил, предложив завтра же съездить в Дом немецкой моды на Лютцовплатц и подобрать что-нибудь подходящее в стиле «дирндль»[46].

Ингрид не обиделась, а посоветовала для начала воспользоваться тем, что есть в квартире. Если бы Марек разрешил заглянуть на антресоли, где наверняка стоят чемоданы с не слишком нужным старьем!

Харальд предпочел не спорить — и дал «добро» от имени брата. Мол, сочтутся. Хочется светлоглазой — и ладно, час потратят, не беда!

Чемоданы обнаружились, причем целых три. В одном — обувь, в двух одежда, главным образом детская. Четвертый же, фанерный, почему-то сразу насторожил. Внутри что-то твердое, стучащее и гремящее, но не слишком тяжелое. Если бы не сургуч, решил бы, что игрушки.

— Займитесь грузом, камрад Эйгер. Считайте, что нам это скинули с парашютом!

Взял чемодан, отнес в комнату, на стул поставил. Открывать? Не надо? Ну, не бомба же там!

— O moj Bozhe!

* * *

— Это… Это вещи нашего деда, Ингрид. Из его коллекции. Почти все мы отдали в музей, а эти он сложил отдельно, за полгода до смерти…

— Коллекции? А какой?

Сын колдуна заставил себя очнуться. И так лишнего наговорено, хорошо еще, не по-сорбски. Откуда это у брата? Когда уезжали, оставили сестре — вместе с родительским домом… Почтовый сургуч? Ты не слишком осторожен, брат Отомар!

— Этнографической…

Встал, отвел взгляд от того, что лежало под фанерной крышкой. Если не присматриваться, ерунда: горлышки старых глиняных горшков, боковины с затейливым орнаментом, пара деревянных ложек с отбитой краской. Потому и не в музей, там такого полно.

— Харальд! Что не так?

Умная… Не поняла, но почуяла. Сын колдуна шагнул к девушке, взял за плечи.

— В самом деле хочешь знать?

Они были то на «ты», то на «вы». День на день не приходился.

— Но… Если это не семейный секрет…

Он чуть не рассмеялся. Семейный? Скажи еще, светлоглазая, родовой! Страшный секрет потомков подмастерья Йвана Шадовица.

Крабат!.. Кра-абат!..

Гандрий достал то, что лежало посередине, под грузом ложек и битых горшков. По виду — игральная доска, чуть меньше шахматной, но с высоким бортиком. Внутри — не пойми что, поле боя на Сомме после артобстрела: холмики, ямки, траншеи. Резчик, работавший два века назад, конечно же имел в виду что-то другое. Ад бывает не только на войне.

Он поглядел в голубые утренние глаза, наклонился совсем близко, словно хотел поцеловать.

— Секрет. Но тебе расскажу, Ингрид. Садись!..

Наследник Мельника — и его наследство.

Boha Chorneho,

stare kralestwo…

* * *

— Господь сотворил нас неравными, Ингрид. Даже полковник Сэмюэл Кольт не всегда в силах помочь. У меня пистолет есть, а у тебя — нет… У людей разный рост, вес, здоровье, опыт. Обычному человеку ничего с этим не поделать. Но есть и необычные. Ты читала сказки про колдунов?

— Читала. Это же сказки, Харальд!

— Мой дед такое и собирал. Фольклорист! Но то, что ты видишь, вещь старая, семейная. Она называется odbor brojane — просто счетная доска. Но для своих, для посвященных — Odbor Pravih, доска Счета Истинного. Представь: два колдуна, один — громила, второй карлик. Но не в росте же их сила! А как проверить, где мастерством померяться, чтобы город ненароком не сжечь? Догадалась?

— На… На этой доске? Она же маленькая!

— Сейчас — маленькая. Но если сказать верные слова и бросить туда хлебный мякиш, причем хлеб взять не простой, а пумперникель, ты окажешься там. Огромное неровное поле, ночь, свет уходящей Луны, и ты — уже не ты, а то, что внутри тебя, твоя суть, твоя сила. Может, станешь мышью, может — лисой, а может, и неведомым чудищем. Но мякиш не один, враг тоже его бросил и уже ищет тебя…

— Здорово! А эти слова… Ты их знаешь?

— Как же вы любопытны, баронесса фон Ашберг! Хотите туда? Уж не вместе ли со мной?

— Да! Чтобы разорвать тебе горло, Харальд!

— Хорошая идея!.. Увы! Слова всем известны, книгу «Корактор» издали еще в прошлом веке. Но нашествия колдунов не случилось. Спроси: почему?

— Не буду. Я умная. Потому что это — твой семейный секрет, колдун!

— Лучше просто «Мельник». Ты очень спешишь, красивая девочка! Мужчины, волшебство, смерть — все это еще будет. Не торопись!

— А ты не зазнавайся, Мельник! Тебе не очень интересно, что я делаю. А между прочим, господин NN, то есть Михель Вениг, старый друг нашей семьи, предложил именно мне возглавить Орден Рыболовов. Церемонии проводить не смогу — женщина, но делами управлять тоже требуется. Это получше твоей мельницы, правда?

— Когда ты, Ингрид, возглавишь все Братство Грааля, я объясню тебе, как правильно скатывать мякиш. А потом скажу: «Настал твой час!»

— А как это будет на колдовском языке?

— Sada je tvoje vreme!

7

В роду Анны Фогель, дочери крупного чиновника финансового ведомства, аристократов не числилось, разве что пара двоюродных теток, не слишком удачно вышедших замуж за молодых гвардейских офицеров. Однако сиятельств и светлостей Анна навидалась с детства — столица Империи ими буквально колосилась. Год 1918-й, великий и страшный, проредил поле, однако не выкосил. Близкой подругой студентки Академии искусств Фогель была самая настоящая принцесса, родственница императорской семьи, девушка очень умная и совершенно не зазнайка. У нее-то Анна и спросила, отчего аристократы такие разные. Иные люди как люди, разве что чуть повежливее прочих, а другим в дождь на улицу выходить опасно: ноздри водой зальет.

— А ты не обидишься? — поинтересовалась очень вежливая подруга. Получив уверения, что нет и ни за что, поглядела прямо в глаза.

— Мы, люди, произошли от обезьян. Это нас сильно смущает? Мы пытаемся доказать всему миру, что у нас уже отпали хвосты? Само собой, нет. Это случилось очень и очень давно, и мы можем уверить себя, что всегда такими и были. А теперь представь, что у нас на курсе учится студент, чьи дед и бабка — павианы. И все мы это знаем. Как ему себя вести? Только задирать ноздри вверх.

Та, с которой Мухоловке пришлось беседовать в одной из комнат роскошного парижского особняка (Rue de Sevigne, самое гнездо сиятельств и светлостей), тоже состояла в родстве с павианами, причем очень близком.

— Могу выделить вам три минуты, госпожа Фогель. Извольте изложить причину вашего визита.

Говорили по-немецки, на родном для обеих южном диалекте. Графиня (не просто — «ланд»!) все-таки уважила гостью.

— Не страшно, — улыбнулась Сестра-Смерть. — Все, что вы не сказали мне, расскажете в «стапо». У них-то времени хватит!

Случай простой, новичок справится. «Сиятельство», несмотря на всю свою спесь, очень боялась — и за себя, и за детей.

— Вы не спрячетесь, excellence, разве что где-нибудь в Патагонии. Или мы вместе воюем с Гитлером, или вам придется этим заниматься самостоятельно. А его возможности вы знаете лучше меня.

На Марека надейся, но сам не плошай. Личная агентурная сеть Мухоловки очень постаралась.

— Три минуты прошло, — девушка взглянула на часы. — Не подскажете, excellence, как с вами положено прощаться? Сценический поклон устроит?

Ее сиятельство изволила прикусить губу.

— С Гитлером бороться бесполезно, госпожа Фогель, и я действительно знаю это лучше многих. Мне намекнули, что вас интересует. Да, моя мать была одной из основательниц «Всегерманского общества по изучению метафизики» — того самого общества «Врил». И это случилось не в 1919-м, как считают журналисты, а десятью годами ранее. Болтуны из «Туле» к нам отношения не имели, решение было принято капитулом «Бегущих с Волками». В 1924-м моя мать порвала все связи — и с Орденом, и с «Врил», уехала во Францию, увезла детей. Причину вы знаете.

— Из-за Гитлера, — кивнула Мухоловка. — Но почему рыцарский Орден согласился ему помогать? Они что, в самом деле его мессией считают?

И снова — ноздри вверх.

— Этого провинциала-недоучку с манерами ресторанного кельнера? Не думайте о нас так плохо. Пойдемте, госпожа Фогель!

Идти довелось всего ничего, к ближайшему книжному шкафу. Анна даже трость не стала брать.

— Я кое-что для вас отложила.

Сестра-Смерть постаралась не улыбнуться. Выходит, капитуляция готовилась заранее, а ноздри — лишь для того, чтобы павианом не посчитали?

Книжный ряд, старая кожа обложек, золотое тиснение, шелковые закладки. Большой альбом. И папка, самая обычная, из желтого картона. Внутри — снимок с примятыми краями.

— Узнаете?

…Молодой парень в простом полевом мундире. Носатый, большегубый, ушастый. Лицо хмурое, недовольное — не слишком удачный миг выбрал фотограф. Ничего особенного, если бы не крест Pour le Merite у верхней пуговицы. На обратной стороне — четыре цифры: «1918». Велик был и страшен год…

— Толстый Герман, — вздохнула Мухоловка. — Тогда еще совсем не толстый. Лучше бы его сбили, а не Рихтгофена!

— Судьба, госпожа Фогель! Кстати, Герман в нее верит, считает себя потомком короля Людовика Святого и очень желает его превзойти. С Геринга все и началось, точнее с его второй супруги, Карин фон Канцов. Возьмите альбом!

Нести было тяжело, но Мухоловка постаралась не подать виду. Положила альбом на маленький, в стиле Людовика, но XIV-го, столик, повернулась к хозяйке.

— Можно посмотреть?

— Берите с собой. Это альбом моей матери. Нечто вроде воспоминаний.

Нечто вроде? Мухоловка, проведя пальцем по ровному срезу, открыла наугад. Картинка, большая, на половину страницы. Смешные уродливые человечки, рты раскрыты, кулачишки вверх, кто при мушкете, кто при старинной пистоли. Знамена, пушка на колесах. Ниже, красивым готическим шрифтом: «Франкфуртское Национальное собрание, 1848 год».

Матушка ее сиятельства любила комиксы…

8

— Мадам Кабис, а что такое «суккуб»?

Ой, не то спросил! Бывшая учительница взглянула на Криса весьма странно. Улыбнулась кончиками губ…

Косметикой не пользовалась, платья носила самые скромные, но траур не надевала. Из-за траура все и началось.

— Некоторые вещи, Кретьен, вслух не произносят.

Подойдя к одному из книжных шкафов, почти не глядя выдернула толстую старинную книгу в темном переплете, быстро перелистала.

— Вы очень любознательны, молодой человек. Прошу!..

Кейдж начал читать и покраснел ушами. Чуть не ляпнул: «Да я не в том смысле…», но вовремя прикусил язык.

— Вы уверены, что вам хватит одного яйца на завтрак? У нас тут другие традиции.

…Из-за траура — и, само собой, традиций. Как должна вести себя вдова? Черное платье, церковь, платок у глаз, когда же пройдет положенный срок — живи себе дальше. И никто не упрекнет.

Одного вареного яйца репортеру Гранту вполне хватало — если добавить к яйцу свежую булочку с маслом и чашку кофе. Легок, к бегу привычен. Встал вместе с солнцем — и вперед. Работал же после заката, наращивая «минус» в очках.

— Мадам Кабис! Я видел у вас пишущую машинку. Не могли бы вы перепечатать то, что я пишу? Два экземпляра, на английском. Заплачу, сколько скажете.

* * *

Из школы вдову уволили два года назад. Жила очень бедно, разве что не голодала, потому и прислали ей квартиранта. Но Кейдж уже понял — дело не только в деньгах. С Натали Кабис почти никто не хотел знаться. Стороной обходили, отворачивались — и детей тому учили.

Блаженная! Хуже — ведьма!..

— Горе вам, суеверы! — гремел на проповеди Черный Конь. — Горе вам, о любви к ближнему своему забывшие!..

С забывчивых суеверов все — как с гуся вода.

— Да что за безобразие, товарищи? — возмущался коммунист Барбарен. — С женами своими поговорите, проведите в семье разъяснительную работу!..

Товарищи чесали затылки.

Обычная история, одна из миллиона. Лейтенант Кабис ушел на фронт в 1916-м. Обещал обязательно вернуться, если живу быть. Слово дал, сотворил крест. Все обещали, вернулись не все. Май 1917-го, Бойня Нивеля. Перед очередной атакой упала на позиции пара германских «чемоданов» — и не осталось от роты ничего, даже мелкой косточки. Яма — а на дне вода, хоть в лодке плавай. Убитых и так с избытком, штабелями считали, и кто-то в штабе записал роту не в погибшие, а в пропавшие. И не поспоришь даже.

Натали Кабис не надела траур. «Пропал без вести» — не убит. Значит, вернется, раз обещал. Ездила по госпиталям, по приютам, куда собирали безногих и безглазых, расспрашивала уцелевших. Не нашла, но в смерть мужа не поверила. Понимала, что шансы — один на миллион, но не отчаивалась, ждала.

Вначале сочувствовали, помогали, потом стали вполголоса упрекать. А затем по всему Авалану пополз слух, что неспроста все это — мертвец к вдове ходит. Сама и вызвала, ведьма. И бабушка ее такой была, и собаки возле ее дома воют…

Кейджу его квартирная хозяйка сразу же напомнила маму. Такая же строгая, красивая, несмотря на годы, и такая же стальная. Над мамой тоже смеялись, когда она часами смотрела на дорогу, ожидая, что вернется папин грузовик.

Дикси! Густая южная кровь — не водица.

* * *

— Думаете, Кретьен, ваши друзья что-то найдут возле Монсегюра?

Репортер «Мэгэзин», допив кофе, аккуратно поставил чашку на маленькое блюдце с синей каймой.

— Что-то — обязательно, мадам Кабис. Хлама в пещерах на всех хватит. Но Грааля там нет, это уж точно.

Квартирная хозяйка взглянула с интересом.

— Могу спросить, почему?

— Ну как же? — удивился Крис. — Всякое про Грааль насочиняли, но нигде, ни в одной сказке, его не прячут, чтобы в сундук и в землю. Он всегда на виду, в замке или в храме, при нем стража, девушки всякие, а над всеми — босс, вроде как ответственный. Только не все дорогу нужную знают.

Хотел добавить, что, ежели сказки не врут, вся эта стража за компанию с девушками такое возле Грааля устраивает — индейскому шаману не придумать. Сдержался, о суккубе вспомнив. Может, не так уж не прав отец Юрбен насчет «ереси»?

Не перекрестился, но Творца мысленно все же помянул.

— Если уж совсем честно, то какой-то этот Грааль не совсем святой. Что в нем такого небесного? Накормит и вылечит, больше никаких чудес. Дело, конечно, нужное, но святость, думаю, что-то немного иное.

Сказал — и покосился не без опаски, но мадам Кабис только кивнула.

— А еще, Кретьен, находиться возле Грааля очень опасно. Король-Рыболов болел всю жизнь, а те, кто к Граалю смогли добраться…

— …Долго не протянули. Последнего, Галахада, на два дня всего и хватило. Этот Галахад, он вообще никакой. Другие подвиги совершали, с великанами рубились, а его ангелы под ручки к Граалю вели и нос вытирали.

— Но не помогло, — негромко подытожила женщина. — Не ищите логики, Кретьен. Если это сказка, то у сказки свои законы. А если Грааль существует, то он выше всех Аристотелевых силлогизмов… Вы, кажется, собрались в замок?

Кейдж приосанился.

— В загородный дом XVIII века, мадам Кабис!

— Тогда вы должны знать, что его владельца в городе не любят, почти как меня. И по той же причине — из-за проклятой войны. Он действительно родственник семьи Брока, но из Эльзаса. Август фон Брок, бывший офицер германской армии.

* * *

Ближе к полудню, когда яркое южное солнце поднялось над самой макушкой, Кристофер Жан Грант пришел в состояние полного восторга. Он заблудился, причем по-настоящему, даже карта с оторванным верхним краем не могла помочь. Слева горка и справа горка, похожая, словно в одной форме лепили. Всюду сосны, дороги нет, а есть тропинки, причем сразу три.

Кейдж присел на успевшую нагреться хвою, потратил два кадра на окружающий пейзаж и наконец радостно выдохнул.

Приключение, да какое!

В Сен-Пьере не заблудишься, потому как с детства каждый ярд помнишь. В Новом Орлеане — очень даже можно, но только на первых порах. А в Большом Яблоке на каждом шагу такси.

Поразмыслив, Крис рассудил, что сам виноват. Замок, он же загородный дом, от Авалана на юго-западе, а его опять потянуло строго на юг. Получилось не то и не это, а вроде как между.

Кейдж не огорчился, но задумался. Случайных встреч, и по работе, и просто так, в жизни хватало. Мари-Апрель… Они с ней действительно… определились, но отчего бы просто не посмотреть на старую башню? Вдвоем? В Авалане не хочешь, но за каждым словом следишь, а с рыжеволосой — свободно и легко.

Крис понял, что сейчас и вправду расстроится. Встал, отряхнув желтую хвою с брюк. И не заблудился он вовсе, стоит лишь горку, что перед носом, перевалить, там и озеро будет. Замок чуть правее, почти на самом берегу.

Кейдж зря радовался. Не хотелось ему к озеру. И в замок почему-то не хотелось.

* * *

— Добрый день, мсье!

Ответа пришлось ожидать долго. Наконец сидевший в кресле еле заметно шевельнул белыми губами.

— Что вам нужно?

По-французски, но с твердым северным акцентом. На какой-то миг Кейджу показалось, что он попал в самый центр диорамы в Музее восковых фигур, что на Манхэттене. Холщовый задник — серая озерная гладь, за ней неряшливая куча серых глыб (какой там еще замок!), а на переднем плане, к зрителям ближе — недвижный манекен в кресле у самой воды. Строгий черный костюм, темные очки, берет, клетчатый шотландский плед на коленях. Голову слепили наскоро, вместо ровной кожи что-то бугристое, в красных пятнах.

Удочка…

Из кресла донесся негромкий скрипучий смех.

— Может, хотели поинтересоваться моим здоровьем? Некоторые с того и начинают, они читали Кретьена де Труа и решили, что эта фраза откроет им пути к Граалю. Другие спрашивают о привидениях, будто я их здесь развожу. Вы не из них? Тогда сходите ближе к вечеру к Аметистовой башне, там вас гарантировано съедят.

Кейдж понял не все, но отступать не собирался.

— Меня зовут Кристофер Грант, мсье Брока. В Авалане прозвали Кретьеном, прямо как вашего де Труа. Я репортер…

— …«Мэгэзина», — изуродованное лицо дернулось. — Ваш журнал, юноша, редчайшая пошлость, как и почти все прочее в нашем нынешнем мире. Чего вы хотите? Интервью не даю, по развалинам можете лазить, сколько душе угодно, а в моем скромном жилище ничего интересного нет. Что еще?

Голос с северным акцентом был холоден, словно вода в зимнем омуте, но репортер Грант и не к такому привык.

— Сущие пустяки, мсье Брока. Меня интересуют две вещи. Первое: почему вы ловите рыбу без всякой наживки и даже без поплавка? И второе: чего так боятся в Авалане? Местные, я имею в виду. Мэр и отец Юрбен не боятся, но они приезжие, поселились здесь уже после войны.

Сидящий в кресле медленно повернул голову. Солнце отразилась от черных, словно ад, стекол.

— А вы не боитесь, юноша?

Кейдж на миг задумался.

— Боюсь — но совсем другого. Что с работы попросят, например. Хлебнул уже, знаю. Мама болела — за нее боялся… А все прочее — уже профессия. Хвалиться не стану, но — навидался. Меня здесь, извините, суккубом уже пугали. Был я возле башни и, как видите, жив.

Темные очки вновь отразили солнце. Рыболов положил удочку на подлокотник.

— Не спешите радоваться, мсье Грант. Господни жернова мелют медленно, а те, что не Господни — еще и с немалой выдумкой. На второй ваш вопрос, так и быть, отвечу… Пригласил бы присесть, да некуда.

— Спасибо! — Кейдж умостился прямо на берегу, среди редкой травы, и достал блокнот. Сидящий в кресле покосился без особой радости.

— Записывать собрались? Валяйте, юноша. Чтобы не прослыть невежей, представлюсь. Сейчас я — Огюст Брока, французский гражданин. Но вам уже наверняка доложили, что моя настоящая фамилия — фон Брок. Я — эльзасец. Когда нас оторвали от Фатерланда, решил не уезжать. В Германии таким, как я, калекам, пришлось очень плохо. Двоюродный брат, местный уроженец, завещал мне эти руины. Теперь живу здесь, и меня все дружно ненавидят…

Помолчал — и внезапно оскалился стальными коронками.

— Пусть!.. А теперь ваш вопрос, мсье Грант. Эти люди не боятся, а знают. Что именно? Вы слыхали, юноша, о Господнем милосердии? Так вот, его здешние аборигены лишены, причем по собственной вине. Проще говоря, Бог от них отступился. И теперь ничто не может защитить их от мести — за только что помянутую вину. Осознавать такое, согласитесь, страшно.

— Это правда? — осторожно поинтересовался Крис.

— Во всяком случае, они так считают. А правда или нет, можете узнать сами.

И рыболов вновь взял удочку.

9

Человек в зеленых нарукавниках слегка замешкался, сверяя строчки на конверте с тем, что написано в паспорте, затем поднял равнодушный взгляд.

— Распишитесь, майн герр!

Харальд Пейпер, стараясь не торопиться, вывел в нужной строфе тщательно заученную чужую роспись.

…Тридцать семь… тридцать восемь… тридцать девять… сорок…

Как только зашкалит за шестьдесят, можно начинать волноваться. А если прямо сейчас возьмут за локти, то и волноваться незачем. Подпольщики горят прежде всего на связи, он будет не первым и не тысячным.

— Прошу!

Скучный серый конверт, несколько печатей, исходящий номер. Обычная служебная рассылка, хоть и не слишком обычным способом. На месте этого, в нарукавниках, гауптштурмфюрер уже доложил бы начальству.

…Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят…

— Спасибо!

И — не забыть улыбнуться.

Паспорт настоящий, прежнему владельцу уже ненужный. Сын колдуна обзавелся им еще год назад. Может, и узнали, но едва ли очень удивились, у некоторых его сослуживцев уже собрались целые коллекции. Все равно риск, как и поход на Главный почтамт средь бела дня. В толпе даже пистолет не достанешь, а достанешь — не убежишь.

…Пятьдесят девять, шестьдесят один… Уже не страшно, если не стерегли возле окошек «До востребования», значит, слежки нет. И не должно быть, он, Пейпер, просто параноик, как уже сказано.

* * *

— Я два раза подавал прошение на въезд в СССР, — бледно улыбнулся Агроном, рассматривая очередной документ. — Хотел устроиться на какую-нибудь животноводческую ферму в Грузии или в Украине. Не пустили, и я очень расстроился. А сейчас думаю, что к лучшему. Стал бы фигурантом вашего, Харальд, «Треста».

«Вашего» не было оговоркой, и сын колдуна ответил серьезно.

— Очень вероятно, рейхсфюрер. «Тресту» нужны были контакты в Германии. В том-то и прелесть замысла! Под видом борьбы с эмиграцией создается структура для подготовки государственного переворота и последующего удержания власти. У них бы все получилось, если бы не смерть Дзержинского.

Агроном сбросил ненужную улыбку с лица.

— Я постараюсь прожить подольше.

* * *

Ингрид ждала там, где и велено: слева от главного входа, чуть в стороне. В руках — букет астр, шляпка (из чемодана, что побольше) чуть сдвинута на левое ухо, скромное серое пальто. Цветы — старый проверенный трюк, человек с букетом вызывает на порядок меньше подозрений. Стоит такая возле фонаря, мечтает о чем-то своем, а вокруг кружат первые желтые листья. Кто заподозрит?

Харальд прикоснулся рукой к шляпе, подавая сигнал. Все в порядке, светлоглазая! И побрел себе, стараясь не хромать, по Ораниенбургштрассе. Встретиться договорились у станции метро, где людей побольше. Всерьез учить Ингрид оперативной работе он не собирался, но пусть слегка прочувствует, камрад Вальтер Эйгер!

Да, подполье горит прежде всего на связи. И ничего с этим не поделать — в обычном случае. Бывают, однако, и необычные.

* * *

— Представьте себе, Ингрид, огромную контору, которая прямо-таки тонет в бумагах. Где-то в уголке сидит человечек и готовит рассылки — по пятидесяти адресам еженедельно. Адресов постепенно прибавляется, по одному, по два. Кто этим заинтересуется?

— Ну… Думаю, контрразведка. То же «стапо».

Теперь цветы нес Харальд. Девушка взяла его под руку, прижалась к плечу. Со стороны взглянуть — молодая семейная пара отправляется что-то праздновать. Пальто вместе с шляпой младший брат позаимствовал у старшего, оценив ткань и пошив. Интересно, сам ли заказывал — или загадочная супруга расстаралась?

— Верно, Ингрид. А если эта контора — и есть «стапо»? Quis cus-todiet ipsos custodies?[47]

Ильза Веспер… Гауптштурмфюрер СС глазам своим не поверил, когда на стол лег документ из соседнего, иностранного, отдела. Та самая?! Да, та самая. И шляпка, которая на светлоглазой, тоже ее.

— А теперь о важном… Вы напрасно обижаетесь, Ингрид. Я не шутил, вы станете руководителем Германского сопротивления. Но не все сразу…

— …Красивая девочка, — равнодушным голосом перебила она.

— Красивая. А вам не говорили? Такое впечатление, Ингрид, что вы искали мужчин на складе старых матрацев. Вот мы их и удивим… Итак, подполье. Чем оно должно заниматься? Если верить самому подполью — страшным, беспощадным террором. Стрелять всех подряд, кто с золотым значком и в черной форме. «Terror», раз уж мы вспомнили латынь, и есть «ужас».

— А на самом деле?

Прежде чем ответить, сын колдуна взглянул на ту, что шла рядом. Вот и не верь в судьбу! Если бы его не отправили с Хуппенкотеном на смерть, заодно прихватив светлоглазую, с кем бы он сейчас работал? Мельник, Мельник, не твоя ли мертвая рука?

— Кое-что покажу этим же вечером, Ингрид. Но вначале — одна поучительная история. Есть песня, которую я очень люблю…

Нас не тешат птичьи свисты,

Здесь лишь топь да мокрый луг,

Да молчащий лес безлистый,

Как забор, торчит вокруг.

Тихо, но очень чисто и красиво пропела девушка. Харальд прикоснулся к ее локтю.

— Да… А вы знаете, Ингрид, что эту песню не решаются запретить? Почему? Да потому что «Болотных солдат» полюбили не только заключенные, но и охранники. Вместе и поют — СС и коммунисты. Наказывай, меняй личный состав — поют! А после совместного исполнения служба идет уже немного иначе.

— А я вот подумала, — Ингрид щелкнула пальцами. — Точно! А если кто-то напишет песню для солдат? Допустим, про девушку у фонаря, которая ждет своего парня. Его зовут в казарму, начальство на него орет, а солдат думает только об этой девушке — и мечтает встретиться, живым ли, мертвым, все равно. Такое станут петь.

Гандрий Шадовиц остановился, на миг прикрыл глаза.

— Еще бы! Какая же ты умница!.. Увы, сегодня мы займемся кое-чем не таким интересным. Я научу тебя писать сводки.

Глава 5. Тень

Остров Лапута. — Тень графини. — Как составлять сводки. — Любовь и безумие. — Четвертое измерение. — Вильгельмштрассе. — Классический гамбит. — Мы ищем саботажников. — Страх в его глазах. — Gud'ning!

1

Журналистов, людей по-своему полезных, Мухоловка в глубине души недолюбливала. Вся их работа — продать то, что покупают, вне зависимости от запаха. Вот, к примеру, Джин Харлоу, прекрасная актриса, которую Анна уважала не только за талант, но и за характер. Что о звезде пишут? Всякое, но главным образом про ее брачную ночь. Пришел муж в спальню супружеский долг исполнить, а нечем, причем в самом буквальном смысле. Новость — на миллион, печатный станок расплавился. Ничего личного, только business!

В истории с невезучей Харлоу имелась все же некая мораль: будущего супруга неплохо бы сперва проверить на предмет соответствия долгу. А уж будущего союзника — непременно.

Читай, Марек, читай. Изучай картинки!..

Сама Мухоловка устроилась возле окна, отодвинув стул. На коленях — книжка, на книжке — альбомный лист, а на листе — неясные карандашные силуэты. Будущий номер сначала надо представить, потом увидеть. Это непросто, перед глазами пока — красный пчелиный рой, словно у темной пасти Bocca del Lupo.

Секретный агент Кай — за столом при альбоме ее сиятельства. Сама Мухоловка уже успела изучить каждый рисунок, подумать — и выводы сделать. Делиться не спешила. Работай, союзник, а мы понаблюдаем — незаметно, осторожно, про будущий танец не забывая.

…Красные пчелы, злые маленькие огоньки, окружили со всех сторон, пустились в пляс, обжигая кожу. Где-то рядом — лопоухий наивный Вальтер, но ему не успеть. До обрыва всего шаг, горящее облако вязким туманом скользнуло по коже, загустело, ударило в грудь…

— Значит, они создали свой орден в 1850-м, — негромко проговорил Марек. — «Бегущие с волками». Если, конечно, картинке верить.

За голосом парень следил, а вот за плечами — нет. Картинок на странице две, и обе хоть куда. Слева — трое хмурых рыцарей в средневековых латах и глухих шлемах, справа — длинноволосые девушки в белых платьях, а вокруг них — огненное коло и еле различимые волчьи силуэты.

Мухоловка загнула палец. Девушек ее союзник заметил, а «Братство Грааля» вниманием обделил. Случайность?

…Огненный смерч исчез, остались лишь тьма и боль. Пчелиные жала! Нет, хуже. Так кусает ядовитый паук. Тарантул!..

— Бо-о-оже! Да это же «Приключения Гулливера»! Остров Лапута!..

Анна Фогель улыбнулась. Сама она отреагировала не менее бурно. То ли еще будет, агент Кай!

— Давайте и я посмотрю.

Встала, подошла ближе, заглянула через плечо.

…Маленькие люди, неровная земля. Холмы, скалы, деревья. А над всем этим, закрывая небо, огромный летающий город. Только не Лапута, внизу была подпись, ныне стертая намертво. Но первую букву прочитать можно: «М». А год уцелел.

— 1875-й, — констатировал Марек. — Кто-то к ним пожаловал в гости…

Сами гости — на следующих картинках. Люди как люди, только одежда непривычная, более похожая на пляжные костюмы. Несколько портретов, один — в узнаваемом летном шлеме. А год-то 1881-й!

Мухоловка уже поняла, почему покойная ландграфиня не решилась писать мемуары.

Секретный агент Кай, между тем, явно увлекся и принялся листать страницы. Анна, не желая мешать, отошла на шаг. Уже ясно, что почти все в альбоме для Марека — новость. Но только почти.

Смотри, капитан, смотри!

И тут его плечи дрогнули. Марек на миг закрыл глаза, откинулся на спинку стула.

— Я могу выйти, — негромко проговорила Мухоловка, но странный голландец покачал головой.

— Нет! Взгляните, Анна.

Эта картинка ее тоже заинтересовала. Очень красивая девушка, молоденькая, губастая. Вокруг — черная траурная рамка, сзади острый силуэт ракеты, почти как в фильме Ланга «Женщина на Луне». Дата и надпись стерты, уцелела лишь последняя строчка. «R.I.P.» — Requiescat in pace.

— Но она… Она жива! — растерянно проговорил парень. — При посадке у нее отказал двигатель…

Анна Фогель поняла, что шутки кончились. Крепко взяла за руку, сжала пальцы.

— Ландграфиня умерла два года назад. Исходите из этого, Марек. И — считайте, что я ничего не слышала.

— Два года назад. Вы правы, — он тряхнул головой, улыбнулся. — А слышать — слышали. Кто меня просил помочь ящерице?

…Рядом с рисунком — непонятное что-то. Слева черное, синее — справа. Извилистая белая молния между ними, вместо острия — острый излом. И две белых буквы посреди — «В» и «О».

* * *

— А теперь выкиньте все из головы, Марек, и представьте, что нас с вами укусил тарантул. Ущипнуть ради достоверности? Ма-а-рек!.. Нет, так не годится, будем лечить. Прежде чем бороться с тарантулом, пройдем обязательную программу. Сейчас я выброшу к дьяволу трость… Танго умеете танцевать? Отлично! Встали прямо, плечи расправили… Руки! Темп ровный, 33 такта в минуту… Y-uno! Y-dos!..

Скачет всадник

к горам далеким,

Плащ взлетает

ночною тенью,

Синьорита

глядит с балкона,

Черный веер

в руках порхает,

Ты скажи мне,

о синьорита,

Что за слезы

твой взор туманят…

2

— По-зор! По-зор! Мра-ко-бес! По-зор! Мра-ко-бес!..

Для большого города сорок человек — не толпа, их без труда можно усадить в один-единственный автобус. Но репортер Кристофер Грант считать умел. Если сравнить население Авалана и (отчего бы и нет?) Парижа, после чего умножить четыре десятка на соответствующий коэффициент…

А немало!

— Требуем соблюдения закона! Обуздать фашистского наймита! Позор! По-зор! По-зор!..

Площадь Святого Бенедикта разрублена толпой пополам: сзади и впереди, к собору ближе, пусто, в центре — ровная фаланга в два ряда. Почти все — мужчины, вид суровый, мрачный. Слева и справа — красные знамена, одно при серпе и молоте, второе — просто. Плакатов четыре, на двух — краткое «Позор!», на третьем — жуткое чудище в сутане, исполненное в три краски, четвертый же, пусть и невелик, зато густо исписан. Жаль, буквы мелкие, но сверху вполне читаемое: «Унять политического бандита и провокатора!».

— Товарищи! Предлагаем установить постоянный пикет возле этого очага мракобесия. Пусть граждане Авалана знают, кто главный реакционер в городе!

Одобрили — во все сорок глоток. Плакаты вверх, замена — еще выше.

— Да, в святую кровь через ребра Христовы! Закрыть собор к божьей бабушке!..

На этот раз — промолчали. Кажется, перебор.

— Соблюдаем порядок, товарищи! — веско молвил стоящий в самом центре фаланги Максимилиан Барбарен. — Несознательные жители нашего города имеют право ходить в этот отстойник средневекового мракобесия. Но политикой кюре заниматься не должен.

— И драться не должен! — подхватил некто с забинтованной головой. — Особенно, значит, ногами!..

Виновник и причина народного недовольства, он же мракобес и наймит, находился тут же — на ступенях собора. Рукава черной сутаны закатаны, шляпа неведомо где, волосы торчком, кулаки же наготове. По лицу, однако, не скажешь — улыбка на все лошадиные тридцать два, а глаза веселые, словно на карнавале.

Подходи, кто смелый!

Кейдж, опустив фотоаппарат, перекрутил кадр и направился прямиком к мэру.

— Хорошо, что вы здесь, tovarishh! — обрадовался тот, крепко пожимая гостю руку. — Расскажите всем, всему миру! Этот подлый реакционер вел наглую агитацию против линии нашей партии, а потом ни за что ни про что избил пятерых наших товарищей!

— Oh, yeah! — Крис поспешил достать блокнот. — Один — пятерых?

Товарищ Барбарен несколько сбавил тон.

— Ну, они-то бить его не стали, священник все-таки. Мы закон соблюдаем.

Кейдж поглядел на Черного Коня. Свежий синяк под левым пастырским глазом можно различить с двадцати шагов.

— А это он сам себе навесил! — буркнул Барбарен. — Головой — об угол стола. Провокатор!

Все началось возле единственного в городе кафе с небольшого спора по поводу испанских событий. Один особо пылкий tovarishh нацелился кулаком аккурат в грудь разгорячившегося кюре.

— Но мы не устроили самосуд! — Мэр сурово нахмурился. — Мы протестуем строго по закону! У вас есть вопросы, Кретьен?

Таковые были, причем немало. К примеру, почему пострадавшие не требуют отдать виновника под суд — строго по закону? Не потому ли, что закон рассудит иначе? Однако у Криса имелся свой интерес.

— Гражданин мэр! Не могли бы дать мне ключ от часовни? Она, кажется, Мария На Камнях называется. Всё посмотрел, а ее — нет.

Барбарен гулко выдохнул.

— И вы туда же? Записались в пособники реакционеров? Мракобесию потакаете?

Кейдж изумленно моргнул. Часовня, как ему сообщили, была построена в 1820 году из камней разрушенного в годы Революции храма. Памятник местной архитектуры, и в книжке про нее есть.

Ругаться-то зачем?

— У этого спросите! — Мэр, несколько смутившись, дернул подбородком в сторону отца Юрбена. — Все церковное — по его части. И не обижайтесь, Кретьен, вы просто под горячую руку попали. Вечером приходите, посидим за стаканчиком.

— Позор мракобесу! — выкрикнули из заднего ряда. — Позор! По-зор! По-зор!..

Крис поправил ремень фотоаппарата и решительно шагнул к собору.

* * *

…Бастилию взяли, и первые головы уже вознеслись на пики, здесь же, в южной глубинке было по-прежнему тихо и спокойно. Обошлось и в августе бурного 1789-го, когда запылали по всей Франции замки. К графскому дому, что возле озера, подвалила толпа, но никто не убивал и не грабил. Из железного стенного шкафа[48] изъяли королевские грамоты с привилегиями и правами на разработку аметиста — и тут же, прямо у парадной лестницы, сожгли. Его сиятельство, не промолвив ни слова, поглядел на костер, плюнул на ступени и вернулся в дом.

Авалан занялся обычными делами и жил спокойно до декабря 1793 года, когда в город прибыл отряд санкюлотов из Тулузы — углублять революцию. Его сиятельство арестовали и отправили в Розовый Город — прямо в пасть трибуналу. Разграбленный графский дом охватило пламя, санкюлоты же вместе с примкнувшей к ним толпой направились к церкви возле озера, древней, еще альбигойских времен, но перед самой смутой перестроенной графскими щедротами.

Ничто не могло спасти храм. Всевышний отвернулся. И тогда на пути толпы встала молодая графиня с отцовской саблей в руках.

То, что осталось от ее тела, зарыли у подножия Аметистовой башни. А в 1820 году городской кюре освятил часовню Марии Девы На Камнях.

* * *

— Они все лгут, — Крис прикусил зубами сухую травинку. — Все! Но почему? Я пишу об их городе, пишу честно, стараюсь никого не обидеть…

Профессия обязывает, репортер Кристофер Грант и не такое еще видел — но все-таки крепко огорчился.

— Боятся? Но чего? Что я могу здесь узнать? Какие тайны могут быть в городке размером со станцию метро?

— Может, просто боятся, — негромко проговорила Мари-Апрель. — Страх лишает разума. А ты ничего не боишься, бесстрашный Кретьен? Не вообще, а прямо сейчас?

Сидели, как и прежде, на его куртке, постеленной поверх травы. И место то же, но время иное. Кейдж вообще не собирался возвращаться к Аметистовой башне. Но если в часовню нельзя, то куда? Подумал немного и, свернув с площади, двинулся строго на юг.

…Отец Юрбен, мракобес и провокатор, встретил его радостно, долго тряс руку и даже послал хмурому мэру воздушный поцелуй. Затем погрустнел, признав, что тоже грешен, потому как против собственной воли (прости, Господи!) вынудил достойных горожан предаться излишнему гневу. А что пострадал телесно, так это лишь во благо бессмертной души, хотя конечно же хвалиться этим (прости, Господи!) недостойно.

В общем, кюре был крайне доволен собой и явно жаждал продолжения. А вот ключа от часовни не дал. Нет его! И не было — еще у его предшественника забрали, потому как часовня — муниципальная собственность. А все прочее знает лишь tovarishh мэр.

— Боюсь? Прямо сейчас? — Крис сразу же вспомнил рыболова. — Сейчас — нет. А как тебя увидел — было. Ну, представь: вечер, руины башни, тень какая-то наверху. И вдруг она ка-ак прыгнет!

Мари-Апрель покачала головой.

— Все-таки узнал, кто такой суккуб? Потому и такой грустный?

Потомок упрямых кажунов сжал губы.

— Суккуб? Это для Джорджа, он такое любит… Ты в прошлый раз сказала насчет того, чтобы… Чтобы определиться… Мне двадцать семь лет, Мари-Апрель. Говорят, уже совсем взрослый, пора это… То, что ты и сказала. Я и определился — по самое не могу. Что человеку надо? Семья и карьера, вот я их комплектом и получил.

Сказал — и совсем расстроился. На что жалуется? Какому репортеру в жизни приходится просто? А то, что он, Кристофер Жан Грант, купился на мисс Пишущую Машинку, его вина, а не Камиллы Бьерк-Грант.

Кейдж поглядел в безоблачное южное небо, прикинув, что ясные теплые дни вот-вот кончатся, из-за Пиренеев подтянутся серые тучи, зарядит мелкий противный дождь.

Осень…

— По самое не могу, — повторила рыжеволосая. — Неужели все так плохо, Кретьен?

Репортер «Мэгэзина» очень вовремя прикусил язык. Кажется, его занесло. И сильно.

— Совсем не плохо. Живой, здоровый, сюда приехал, книгу пишу… Работа? Не привыкать, буду и дальше крутиться. А вот насчет остального… Ты на своего три года смотрела, у меня, понимаешь, совсем-совсем наоборот. В общем, не знаю, правильно ли… Правильно ли поступил.

Девушка ответила очень серьезно:

— И ты не хочешь поверить самому себе.

Протянула руку, словно желая коснуться его волос.

— Эта башня очень древняя, старше города на много веков. Наследие рыцарей Окситании — тех, кто погибли в Монсегюре. Сейчас о них пишут много плохого. Может, и правда, не знаю. Но они верили в то, что исполнение долга — и есть величайшее счастье в жизни. В наши дни это звучит конечно же нелепо… Тебе никто не поможет, Кретьен, даже та, которая совсем-совсем наоборот. Только ты сам.

Встала, поймав зрачками рыжий солнечный свет.

— Не грусти! Пойдем, покажу тебе часовню. Ключа нет и у меня, поглядим снаружи, если хочешь, в окошко заглянем. Ничего в ней особенного нет, подражание романскому стилю, а внутри — пусто. Жители славного города Авалана ее попросту боятся, как и этого места. А вдруг им встретится призрак растерзанной девушки с драгунской саблей наголо?

Кейдж, тоже встав, подошел к башне, положил ладонь на камень. День был теплый, солнце светило ярко, но кожу обожгло внезапным холодом.

3

Харальд Пейпер женился рано, в девятнадцать лет, перед тем, как подать заявление в СС. Решил не сам, знающие люди намекнули. Молодых парней из провинции, образованием не отягощенных, зато семейных, у Агронома привечали особо. Что не блондин — не беда, но супругу хорошо бы найти согласно арийскому стандарту. Такую Харальд и отыскал, сделав предложение знакомой спортсменке, с которой успел лишь несколько раз сходить в кино.

Жене не изменял. Зачем? Несколько случаев «по службе» не в счет, оперативная работа и не такого требует.

Паранойя имеет свои преимущества. За неделю до вызова в кабинет с семнадцатью печатями сын колдуна отправил жену и дочь в Швецию, успев получить телеграмму из Гетеборга. Оттуда они должны уехать в Норвегию к дальним родственникам, но уже без всяких телеграмм.

По жене гауптштурмфюрер не скучал, а вот без Одуванчика ему было плохо. В каждом продовольственном отделе он прежде всего смотрел на веселый ряд шоколадок, отыскивая ту, что с печатью на шнурке. По ночам в квартире брата, так похожей на его собственную, Харальд чувствовал себя неуютно, порою до страха. Комната дочери располагалась точно так же, слева по коридору. Очень хотелось открыть дверь, заглянуть…

* * *

— Господин Вениг предлагает мне переехать, — сообщила Ингрид, ставя пустую тарелку в раковину. — Говорит, есть безопасная квартира, прислуга будет готовить. Я хоть и баронесса, но не могу же я вас, Харальд, так безжалостно эксплуатировать?

Сын колдуна не видел в том особой беды. Невелик труд прибраться или, как сейчас, приготовить ужин, а уж тем более сварить кофе. Насчет же безопасности у него имелись свои резоны. Для районного начальства квартира брата — явочная, бронзовый жетон СД снимает все вопросы. Беда, если доложат лично Козлу, а тот, внезапно поумнев, сообразит.

— Не станем спешить, — рассудил он. — Ну, и как на службе?

Этим утром светлоглазая отправилась на работу — наводить порядок у загадочных Рыболовов. Харальду невольно представился старинный, словно с картинки сошедший замок — прямо в глубине обычного берлинского двора. Рыцарская стража, подъемный мост, квадратное знамя над донжоном…

— Весьма запущено, — задумчиво молвила Ингрид. — С недвижимой собственностью еще более-менее, а бумаги по активам кто-то словно нарочно перепутал. Я попытаюсь договориться о встрече с руководителями всех капитулов «Общества немецкого Средневековья» — это и есть ваше Братство Грааля, Харальд. Кстати, в Дом германской моды придется съездить, без нового платья никак.

О подробностях гауптштурмфюрер решил не расспрашивать. Красивая девочка, она же соплюха — племянница покойного барона Виллафрида Этцеля фон Ашберга. Делами Братьев-Рыболовов хоть и не занималась, но присмотреться успела. Кинули в воду, пусть плавает!

— Могу сварить кофе, — предложил он. — Или пойдете отдыхать?

Девушка мотнула головой, словно сбрасывая дневную усталость.

— Нет, займемся сводками. Вчера была теория, хочу практики.

* * *

— Лгать опасно, всегда могут поймать за язык. Эту истину неоднократно повторял покойный доктор Геббельс, но не всегда ей следовал. Мы лгать не будем. Зачем? У нас, Ингрид, есть очень правдивый документ — отчет о всех чрезвычайных происшествиях в Рейхе для высшего руководства. Такую бумагу составляют еженедельно.

— Где-то в уголке сидит человечек и готовит рассылки.

— Да. Одну из них получаю я. Вчера вы уже все прочитали. Ваши предложения, товарищ Вальтер Эйгер?

— Есть два варианта: простой и тот, который я до конца не понимаю. Простой — приписать некоторые особо выдающиеся неприятности Германскому сопротивлению. Вот здесь сказано, что из лагеря Лихтенбург бежали двое заключенных. Достаточно добавить «при нашей активной помощи». Но мне такое не нравится, Харальд. Все-таки — ложь!

— Так поступали большевики, когда работали против организации Савинкова — чтобы поверили их агентуре, внедренной в подполье. Однажды даже напечатали в «Правде» статью о бдительности и борьбе с терроризмом с указанием конкретных диверсий, сам Менжинский подписал. Но мы не можем посылать материалы в «Фелькишер Беобахтер». А главное, ложь нетрудно опровергнуть.

— Второй вариант… Сделать все умнее. Написать в сводке об этих же происшествиях, ничего не утверждая, но таким образом, чтобы заподозрили нас. Именно нас, Германское сопротивление! Допустим, сделать примечания: новости подаются так, чтобы не нанести вред нелегальной работе и нескольким смелым людям, исполняющим свой патриотический долг.

— Пиши. Прямо сейчас!

— Не издевайся, Харальд. Я ведь ничего не…

— Буду издеваться, пока не сделаю из тебя Вальтера Эйгера. Работай!

4

— Ну хорошо, — улыбнулась Анна. — А зачем вообще люди танцуют?

Малявка взглянула удивленно.

— Это в любой книжке есть. Мужчины танцуют, чтобы напугать. А женщины — чтобы наоборот.

Герда, забежавшая в гости в самом начале обсуждения, само собой, тут же в него включилась.

— И вообще, танец — это сублиманиция. Ой! Не так, но как-то похоже.

— О, доктор Фрейд! — только и вздохнул Марек.

По всему столу — рисунки. Неясные прежде линии свились в четкие резкие силуэты. Он и она: рядом, порознь, на расстоянии руки, вновь рядом, слившись в одно тело.

— Все равно, — подытожила девочка. — Про паука мне не нравится. Не хочу, чтобы кого-то кусали, даже понарошку.

Мухоловка и секретный агент Кай переглянулись. Несколькими минутами раньше капитан деревянного корабля тоже усомнился. Не из-за укуса, а потому что тарантелла — чуть ли не самый трудный из всех итальянских танцев. На трость даже не взглянул, но Мухоловка поняла намек без труда.

— Тарантул тут вообще ни при чем, — как можно мягче проговорила она. — Это всего лишь легенда, и то поздняя. Танец родился в городе Таранто. Он очень древний, возможно, даже старше, чем Рим. Его полагалось исполнять перед изображением Великой богини, сохранились даже рисунки на вазах, мы можем представить, как это было.

…Чистый лист бумаги, карандаш.

— Здесь идол, вокруг него — хоровод. Так было вначале, потом танцоры разбились на пары. Считалось, что танец-молитва надежнее, чем просто слова, поэтому в тарантелле нет ничего случайного, даже одежда имеет смысл. Зеленый цвет, его называют «l'amor nuovo», — просьба о ниспослании новой любви, белый, «sposa», — счастья в браке. А красный — мольба о помощи, когда демоны рвут душу на части. Он так и зовется — «demonico».

Герда даже рот открыла. Потом, спохватившись, поспешила принять серьезный вид.

— А кто-то про доктора Фрейда говорил! Но раз без паука, я не против.

— Эй-эй, — вмешался Марек. — А меня, значит, не спросили?

* * *

Номер в кабаре Мухоловке был нужен не сам по себе. Ей уже не шестнадцать, и это не «Щелкунчик» на сцене бывшей Императорской оперы. Насчет конспирации не солгала, пусть удивятся, если узнают! Но главная причина — совсем-совсем в ином.

«Марек! Ситуация у меня сложилась так, что вас требуется немедленно завербовать». Именно так, heer kapitein! «Слишком умны, а мотивировать мне вас нечем». А вот тут, извините, неправда. Слишком умных не бывает, мотивировку же подобрать нетрудно. Вальтер, ее лопоухий рыцарь, бросился спасать прекрасную незнакомку. Марек не столь наивен, виды видал, но горяч, и это, heer kapitein, очень и очень опасно. А чтобы не ошибиться, требуется что? Верно, получше познакомиться. В книжке, что читала малявка, не все правда. Танцуют не только для того, чтобы напугать — и чтобы наоборот.

Ничего против симпатичного темноволосого парня Сестра-Смерть не имела. Напротив! Из таких получаются лучшие агенты и лучшие друзья. Но ее агенты — и друзья тоже ее!

Слишком трудный танец? Ошибаешься, Марек, ничего в нем трудного нет. Скоро поймешь…

* * *

— Тарантелла — целая страна, не меньше, чем сама Италия. Но можно выделить три главных потока, три реки. Тарантелла супругов, тарантелла влюбленных и…

Слушали не перебивая. Кажется, она их убедила. Не так это оказалось и сложно.

— Что — «и»? — нетерпеливо фыркнула Герда. — Ясное дело, «demonico». А вы, синьорина, с папой какую из них танцевать будете?

Мухоловка поспешила отвести взгляд. Ей опять повезло. Девочке всего лишь десять. Будь Гертруда чуть старше, о работе с агентом следовало бы забыть раз и навсегда. Такая все поймет сразу — и перегрызет горло, защищая отца.

Сестра-Смерть улыбнулась. Умница! Только не спеши взрослеть, ладно?

— Никакую — и все сразу. Если верить мэтру Робо, в кабаре сейчас два танцевальных номера — один про грабеж, второй про убийство.

Герда насупилась.

— А будет третий — про двух сумасшедших. Все-то вы красиво рассказывали, синьорина Анна!

Марек внезапно расхохотался, весело и беззаботно.

— Хоть сразу на афишу!.. Я, кажется, понял. У них — грабеж и смерть, у нас — любовь и безумие. Встряхнем парижан! Ладно, попробуем… А сейчас обсудим всякие мелочи. Герда! Мы будем пить чай, купи в магазине что-нибудь сладкое.

— Нет! Нет, Кай!.. На самом интересном…

Мухоловка искренне посочувствовала малявке, хотя уже поняла, что речь пойдет вовсе не о танце. Марек хотел поговорить сразу, как вернулся, но зазвонил дверной колокольчик, и Анне пришлось вспомнить о тарантелле.

* * *

— Помочь вам согласны. У них два условия, Анна. Вы воюете только с Гитлером — и не на территории Французской республики.

— Принято. У меня тоже есть условие, Марек. Вы — только связной. Никакого участия в акциях принимать не будете. Никакого, ясно? Это — моя война!

— Неправда! Это не только ваша война, Анна! Я…

— Не бу-де-те!

5

Кейдж без всякого удовольствия поглядел сквозь оконное стекло. Накаркал! Самая дорога ему в Вороны к не слишком удачливому коллеге мистеру По! «Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах…»[49]

Дождь! Как зарядил с рассветом, так и лупит. Догнала осень…

— Ничего удивительного, мадам Кабис. Грааль не нашли, потому что не искали всерьез.

— А почему не искали? — улыбнулась хозяйка, подливая кофе из старинного фарфорового кофейника. Спросила так, словно заранее знала ответ.

— Не искали, потому что и не терялся. Я это, мадам Кабис, сразу понял, как книжку прочитал. У нас, у журналистов, своя логика. Увидел цепочку — и тяни звено за звеном.

После завтрака, сообразив, что бежать некуда, Крис так и остался за столом в большой старинной столовой. Хозяйка заварила кофе — и пошло слово за слово под стук тяжелых капель о стекло.

— Главное, чтобы к Граалю пустили. Это раз. А еще его надо опознать, потому что он все время разный. Эти, которые по замкам ездили и великанов рубили, в упор смотрели — и не видели. Только я, мадам Кабис, никакой Грааль не ищу.

Женщина, задумавшись, тоже взглянула в залитое водой окно. Кейдж в который уже раз констатировал, что день, считай, пропал. О чем мог, уже написал, а новости там, на мокрых улицах, — такие же мокрые.

— Так рассуждают не только журналисты, — внезапно проговорила хозяйка. — Вы уже поняли, Кретьен: господин мэр старается, чтобы я не сошла с ума от одиночества, и присылает постояльцев. Не так давно в Авалан приезжали гости, целых четверо. Ночевали у меня, очень приличные люди, хотя и немцы.

Репортер Грант мысленно сделал стойку. Ага!

— По некоторым причинам не стану о них ничего рассказывать, Кретьен, не обижайтесь. Но рассуждали мои гости точно, как вы, только их старший еще добавил, что иногда Грааль находит тебя сам… Кстати, краны мне починили, один из них, представьте себе, слесарь, и очень хороший.

Крис только вздохнул. Тайна на тайне! Ну и городок!..

— С ними была девушка, красивая, прямо как со средневекового гобелена… Я сейчас вернусь.

Мадам Кабис встала, прошла в соседнюю комнату. Кейдж, оставшись один, невольно перевел взгляд на стену, где висела черно-белая фотография в простой деревянной рамке. Лейтенант Кабис смотрел неулыбчиво, строго. Крису внезапно вспомнились рассказы о неупокоенных душах. Осенняя муха-душа попала между двух оконных стекол. Ни туда, ни обратно.

— Вот! Ее подарок, — сообщила хозяйка, появляясь в дверях. — Прислала из Тулузы, уже после отъезда. Хотела меня поддержать, а я… Даже не решилась завести патефон. Как-то страшно.

…Пластинка в твердом картонном конверте. Черная наклейка, белые готические буквы. «Peer Gynt. Op.23 No.19. Solveigs Sang». Репортер Кристофер Грант невольно потер лоб, вспоминая. Знакомое что-то! Этот Пер Гюнт очень громко и противно кричал, то есть пел. И не противно, а выразительно, как верно написала сама Лорен Бьерк-Грант. Ну конечно!

В Карнеги-холл они отправились втроем: сестры, старшая и младшая, и он, внезапно примкнувший. Было это за неделю до памятной вечеринки у босса. Тогда Крис ничего не понял, лишь после догадался — смотрины. Жених и невеста, тили-тили тесто![50]

— А почему — страшно, мадам Кабис? Сольвейг-то ждала — и дождалась.

Женщина отвернулась, дрогнула плечами. Кейдж поспешил отойти подальше — к влажному стеклу, по которому лупили тяжелые капли. «Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней, ветер воет неспроста в ней у окошка моего…»

— Я вас не прогоняю, Кретьен, — негромко проговорила женщина. — Дождь… Напротив, если вы останетесь, мне будет спокойнее. Но я вспомнила, что в доме есть хороший кожаный плащ с капюшоном. А вы сейчас похожи на пчелу, попавшую в стеклянную банку…

…Или на муху между стеклами. «Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал…»

— Oh, yeah! — Кейдж постарался улыбнуться как можно беззаботнее. — Правда с капюшоном?

* * *

Сорок человек — пусть и толпа, но не слишком большая. И пятьдесят тоже. Но если сбить их поплотнее, утыкать зонтиками и включить звуковое сопровождение…

— Крестный ход! Крестный ход, отец Юрбен! Благословите сломать часовню. По камешку разнести! Опять похороны будут! Смерть пришла! Смерть! Отец Юрбен, отец Юрбен!..

Кейдж помотал головой, стряхивая с капюшона воду. Кажется, это уже традиция! Собор, площадь Святого Бенедикта, поперек нее — фаланга и, само собой, два Голиафа, мэр и кюре. Только сегодня все словно в зеркале: в толпе почти все женщины, и не Черному Коню выпало одному стоять, а совсем наоборот.

— Она снова появилась! Отец Юрбен! Смерть пришла! Смерть!..

Кюре на ступенях собора в знакомой шляпе-сатурно, мокрой, как и его черная ряса. Толпа чуть ниже, всего на шаг. Вместо знамен и лозунгов — зонтики. Товарищ Максимилиан Барбарен, один-оди-нешенек, там же, где и в прошлый раз. В плаще, но голова непокрыта, темные волосы слиплись, в глазах не пойми что.

— Видели, Кретьен? — вздохнул он, пожимая руку. — Вот оно, мракобесие в чистом виде. Змея укусила себя за хвост! Того и гляди, на клочья порвут божью дудку!

Крис покосился на зонтики. Самые смелые уже на ступеньках. А орут-то, орут!..

— Крестный ход! Всех собрать, кто не пойдет — вон из города! Не пустим смерть! Отец Юрбен, бейте в колокол! Набат! Набат!..

— Мертвую графиню опять видели. То есть не видели, а говорят, что видели. А раз пришла, значит, снова смерть за смертью покатит. Это не я, Кретьен, так считаю, это всем здешним с детства в черепушку вдолбили.

Вздохнул невесело:

— И как в таких условиях классовую борьбу вести?

— А кто-то действительно умер? — Крис, достав блокнот, попытался пристроить его под плащом. — Из-за графини?

— Пишете? — Барбарен поморщился. — Ну, пишите, мы, коммунисты, правду не скрываем. Только где она, правда? Я, как мэром стал, все записи поднял. Помер человек, к примеру, от воспаления легких, а рядом приписка: «Злоумышлением не поминаемого призрака». Не поминаемого! Только об этой графине и болтают. Ведь чего город-то за двести лет не вырос? Бегут отсюда, дома бросают, лишь бы от смерти, значит, подальше. На себя бы поглядели! В драке кому-нибудь глаз выбьют, а говорят, мол, графиня под руку подтолкнула.

— Отец Юрбен! Ведите нас, ведите! А не то мы сами! Набат! Крестный ход! Бей! Жги!..

Кейдж вновь мотнул головой. Не воду сбрасывал — мысли утрясал. Ни до чего не додумавшись, поглядел на Черного Коня, со всех сторон теснимого. Вспомнились виденные еще в детстве «белые балахоны» с горящими крестами. Здесь цвет иной, но не в цвете сила. А кресты те же, «Огненные».

Каков Авалан, таков и Клан…

— Пойду туда, гражданин мэр. Что-то не нравится мне это.

— А кому нравится? — поморщился Барбарен. — Вместе и пойдем. Ведь чего я здесь?

Переглянулись, шагнули, не сговариваясь, с левой ноги.

— Горе вам, грешники!!!

Капли дождя замерли в полете.

— Не там смерть ищете! В себя загляните, лицемеры. Не вы ли говорите ближнему: давай выну сучок из глаза твоего? А у самих — даже не бревно, кол заостренный!..

Глас отца Юрбена гремел над площадью. Зонтики сникли, некоторые уже начали пятиться. Кюре взмахнул рукавами мокрой сутаны:

— Часовня не угодила? Не каменья сокрушать вам надлежит, но собственные грехи!

Вдохнул поглубже, блеснул отчаянными глазами:

— На колени!!!

Дождь, осмелев, вновь ударил каплями в мокрый булыжник. Ни слова, ни дыхания. Была толпа — нет ее. Только склоненные головы, только поникшие плечи.

— Божья дудка, говорите? — прошептал Крис, боясь спугнуть тишину. — Я бы, гражданин мэр, другой инструмент поискал.

Максимилиан Барбарен внезапно хмыкнул.

— А чего вы хотели? Всю войну оттоптал, сержант, три медали. Справится! Другое плохо, Кретьен. Эти сюда приползли, а остальные по домам сидят — но рассуждают точно так же. Вроде как прокляли город. Вы не подумайте, я, конечно, материалист…

* * *

На ней тоже был плащ, легкий, в цвет осенних листьев. Мокрый берет, сумочка в каплях дождя. А за спиной — черные камни Альбигойской башни.

— Ну, что мне с тобой делать, Кретьен?

Он лишь развел руками.

— Не знаю.

Мари-Апрель, шагнув ближе, стряхнула с кончика носа очередную каплю. Кристофер Жан Грант вновь попытался вспомнить, на кого похожа странная девушка. Лицо, голос, даже капля воды на носу… Не смог и в который уже раз огорчился.

— Они там, в городе, словно с ума сошли. Наверное, ты права, Мари, это все — просто страх. Можно подумать, графиня полтора столетия их за каждым углом подстерегает!

Девушка взглянула серьезно.

— А если и так? Ее убили без всякой жалости, а потом зарыли, словно собаку. Даже часовню, построенную ради ее памяти, хотят сломать.

Отвернулась, взглянула в мокрое серое небо.

— Но, думаю, дело все-таки в чем-то ином. Я узнавала, самой стало интересно… Ни разу призрак никого не убил, не тронул. Просто черная безмолвная тень, просто старая память. Не она ищет покоя — они не могут себя простить.

Мари-Апрель с силой провела ладонью по лицу, улыбнулась.

— А еще я поняла, что ты придешь, пришла сама, и вот теперь мы оба мокрые… Что дальше, Кретьен?

Кейдж оглянулся по сторонам. И вправду! Не спрятаться, не согреться…

Внезапно девушка взяла его за руку.

— А знаешь, на что это похоже? На нашу с тобой историю, Кретьен. Встретились, друг на друга взглянули — и фотоаппарат на траве.

— Точно! — выдохнул он.

Мари-Апрель покачала головой.

— Защитники этой башни верили в промысел Божий. Мы с тобой люди современные… Так давай поверим Эйнштейну. Запутались в трех измерениях — ищем четвертое!

Оглянулась, кивнула в сторону трещины.

— Ты меня подсадишь, а я тебе руку подам. Внутри можно спрятаться. А в сумочке у меня — фляжка с граппой. Понял, маловер? Ну, чего стоим?

И Кристофер Грант шагнул в четвертое измерение.

6

Харальд Пейпер отпустил такси чуть не доезжая до Парижской площади возле первой же попавшейся витрины. Сомнительных заведений, спасибо Колченогому, на Унтер-ден-Линден давно уже нет, и самый бдительный таксист ничего не заподозрит. А вот если проехать дальше через площадь и повернуть строго на запад… Что делать нормальному человеку на Вильгельмштрассе?

Паранойя ласково улыбалась.

…«Контакт» в Министерстве авиации был старый и не слишком полезный. Мелкого чиновника поймали на такой же мелкой мерзости и, ткнув носом, заставили расписаться в бумажонке под соответствующим грифом. Многого не потребовали: список фамилий под номерами, назначено, прибыл, убыл. Обычная ячейка в густой сети. Ловись, рыбка, большая и малая!

Гауптштурмфюрер звонил по нужному номеру не слишком часто, но регулярно, чтобы не забывали. Никакого риска, главное, не говорить по телефону-автомату больше сорока секунд. Для «контакта» же он безлик и безымянен. Пароль, нужный номер — и новости вкратце. Сеть густа, несть числа ячейкам, однако эта считалась ценнее прочих. Не слишком легко достучаться до конторы Толстого Германа!

* * *

Сын колдуна давно уже не пытался искать обычную человеческую логику в поведении партийных вождей. Чистый Дарвин, хоть книжку пиши. А для зверья главное сила, подкрепленная клыками и когтями — и конечно же вид, чтобы стаей не ошибиться. Еще с югенбунда молодой национал-социалист научился различать два основных: шакалы и волки. Однако, тоже строго по Дарвину, виды не оставались неизменными. Волк превращался в шакала, а тот, пугая стаю, внезапно отращивал волчьи клыки. Но шакалов с каждым годом становилось все больше, и для волков настали плохие времена. Самые сильные, Рем и Штрассер-старший, погибли, Рудольф Гесс, а с ним целая стая помельче, поспешили накинуть шакальи шкуры.

Фюрера сын колдуна волком не почитал. Разве что вервольфом.

Агроном, поначалу не слишком клыкастый и сильный, очень рисковал. Сразу после чрезвычайных декретов января 1933-го кто-то на самом верху скомандовал «Ату!». Пришлось прятаться, петлять и огрызаться. Вроде бы отбился, даже сумел войти в тесную стаю вожаков. Но самым сильным по-прежнему оставался Главный Волк — Герман Геринг.

Сослуживцы, поверив болтовне, любили повторять, что Толстый Герман уже не прежний, и самое ему место — в витрине музея национал-социализма, и то в виде чучела. Гауптштурмфюрер думал иначе.

* * *

На Вильгельмштрассе было не слишком людно, и Харальд старался не смотреть по сторонам. Знакомых в министерствах и посольствах у него не слишком густо, но нарваться всегда можно, как и на слишком бдительных шуцманов. Хорошо еще, не вечер, тогда бы точно остановили, хотя бы у британского посольства. Но сейчас ясный день, и сын колдуна без всяких помех дошел до серого корпуса, издалека похожего на саркофаг с крышкой, первого из многих. Кое-что еще достраивалось, но уже сейчас злые языки прозвали то, что получилось, Соломоновым Храмом. Толстый Герман, истинный ариец королевских кровей, узнав об этом, смертельно обиделся за любимое детище — Имперское министерство авиации. Харальду же скопище больших и малых саркофагов сразу же напомнило тюрьму Шпандау. Даже цветом — один в один.

Оставалось найти нужный вход, но возле него не останавливаться, пройти дальше — и свернуть за угол, к автомобильной стоянке. Там и подождать. Не слишком долго, совещание должно закончиться с минуты на минуту…

* * *

Колченогий прожил бы еще долго, если бы не цеплялся за кресло гауляйтера Берлина. Хозяин имперской столицы мешал многим, но прежде всего Главному Волку и Агроному. Оба — смертные враги, однако закон Дарвина допускает и не такие чудеса. Козел, тоже рвущийся в волки, был уверен, что поиск «марсианской» техники — прежде всего удар по излишне зарвавшемуся министру авиации…

Есть!

…Девушка шла между двумя военными, молодыми крепкими парнями в летной форме. Сама в штатском, скромный серый плащ, маленькая шляпка. Улыбалась, о чем-то рассказывала. Один, званием постарше, хотел взять девушку под руку, но получил щелчок в лоб. Сын колдуна усмехнулся и поспешил отойти подальше, за долгий ряд авто.

Со свиданьицем, Вероника Оршич!

В списке разыскиваемых убийц доктора Геббельса она числилась под номером два, непосредственно после изверга и врага рода человеческого Марека Шадова. На предпоследнем совещании Козел не без гордости доложил о ее аресте.

Харальд Пейпер, подождав сигнала светофора, перешел улицу и не спеша побрел обратно. Все, как он и предполагал. Волки, по добру ли, нет, но договорились, Козел же так и остался в козлах. Стерпит ли? А если нет, чего от него ждать?

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер начал строить собственный «Трест». Рейнхард Гейдрих будет подлым дураком, если не последует его примеру.

7

Анна Фогель работала. Купленное недавно трико надевать не стала — рано. Но в зеркало на стене то и дело поглядывала, мысленно разворачивая пространство чердачной каморки. В списке самого первоочередного уже стояло: сходить в «Paradis Latin», увидеть оба номера, побывать за кулисами, пройтись по сцене. А еще костюмы, обувь… О декорациях решила поразмышлять позже, когда станет ясно главное.

Самое трудное — партнер. Бывший преподаватель академии уже убедилась, что танцевать парень умеет — если требуется пригласить даму в приличном ресторане. Для сцены этого мало. Значит, недостатки надо обернуть иной стороной, сделать слабость силой.

«Надеюсь на вас, мышки!» — говорила Анна своим ученицам. Теперь в мышках она сама. Ничего, справится!

Обо всем прочем забыла, увлекшись не на шутку. И даже не услыхала, как открылась входная дверь. Только когда Марек постучал, дремавшая Сестра-Смерть открыла глаза и заступила на смену. Извини, капитан, ты в разработке. Ничего личного! Пока…

* * *

— Я кое-что из кафе принес, — сообщил Марек, доставая из большого бумажного пакета тарелки и свертки. — Еще теплое, чтобы вам, Анна, не выходить.

Мухоловка в который уже раз удивилась. Секретный агент Кай — мужчина хоть куда, заботлив, аккуратен, не забывает о порядке на корабле, малявка ему в рот смотрит. Чего еще надо Снежной Королеве? Что с женой у Марека полный разрыв, она поняла давно, как и то, что Гертруда — не родная дочь. Может, просто не повезло парню, встретил самовлюбленную дуру? Но если Герда хоть немного похожа на мать, поневоле задумаешься.

Кофе Марек варил сам, настоящий капитанский. Такой не в каждом ресторане найдешь.

— Спасибо! Пахнет ошеломляюще.

Самое время рассказать партнеру по номеру о том, что удалось придумать, но Мухоловка не спешила. Марек определенно что-то задумал. Взгляд контролировал, а вот о мимике слегка подзабыл. На подоконнике — свежие газеты, сверху «Matin», вечерняя, значит, купил только что.

— Помочь?

— Что пишут?

Парень помедлил, затем протянул руку к «Matin».

— Да всякое, Анна… А в утренних вы ничего не заметили?

Мухоловка вспомнила, как экзаменовал ее Эрц. Улыбнулась.

— Совещание в Имперском министерстве авиации. Геринг собрал летчиков легиона «Кондор». В Испанию они не поедут, легион куда-то перенацеливают…

Облокотилась о стол, наклонилась ближе.

— Плюсуем вчерашнее — Муссолини отменил переброску Corpo Truppe Volontarie. В Испании останется лишь неполная бригада. Зато итальянский флот начал внеплановые маневры у западного побережья.

— А-а… А при чем здесь… То есть я не про Испанию.

Анна Фогель отвернулась, чтобы не смущать парня. Секретный агент Кай наверняка заранее продумал разговор, а она ему все поломала. Легкая зуботычина перед допросом.

Извини, Марек, работа!

— Вот… Это и в «Matin», и в других. Вам это нужно обязательно увидеть.

Одна газета, вторая, третья. И везде — на первой странице: «Германское сопротивление действует!», «Он покарал Геббельса!», «Смелые люди — или провокаторы?».

— Это не новость, Марек. Это — информация. А вот зачем нам ее подбросили, сказать пока не могу.

Его пальцы сжались в кулак, побелели.

— Я — могу. Только не спрашивайте, откуда мне известно. Никакого Германского сопротивления нет, это провокация, Анна! Ловушка!.. И вы должны это знать.

— Спасибо! Обязательно учту… Можно?

Взяла всю стопку, бегло пересмотрела заголовки.

— А в остальных что интересного?

Опять все поломала! Парень ждал совсем другого, если не вопросов, то серьезной беседы. Не хочется ему в связные!

— Интересного? Ну… Если вы спортом увлекаетесь… Жермен де Синес, здешняя акула пера, напечатал очередную статью о Северной стене. Доказывает, что ее все-таки взяли этим летом. Курц и Хинтерштойсер, слыхали о них?

Анна взглянула удивленно.

— Конечно! Я же сама на Эйгер поднималась. По Западному склону, но не по основному маршруту, а через Гриб. И с ребятами знакома, когда в Штатах прочитала об их гибели, здорово расстроилась. А вы тоже скалолаз, Марек?

Заранее знала — нет. Потому и пожертвовала фигуру, рассказав кое-что о себе. Классический гамбит.

— Ну какой из меня скалолаз? Но на Эйгере тоже, представьте себе, был. Не это важно. Жермен де Синес прав, Северную стену взяли. А главное, ребята живы!

— Только не спрашивайте, откуда мне известно, — невозмутимо проговорила Анна. — Марек! Хранить надо не только тайну, но и то, что вы о ней знаете. Иначе какой из вас к дьяволу подпольщик?

Отхлебнула остывший кофе и приготовилась слушать. Дозрел парень! Но если даже промолчит, характер покажет, тоже не беда. Геббельса застрелил некто Марек Шадов, один из руководителей Германского сопротивления. Случилось же это аккурат во время штурма Северной стены. Складываем вместе, смотрим на результат…

«…На Эйгере тоже, представьте себе, был. Не это важно». Очень, очень важно, heer kapitein!

8

Возле поворота к небольшой роще Жан-Пьер Мюффа затормозил и поглядел на пассажира.

— Теперь куда, Кретьен? Прямо или налево?

Сидевший в коляске служебного мотоцикла Кейдж сообразил не сразу. Место он попросту не узнал. Уезжал из лета, вернулся в осень. Низкие тучи, лужи возле обочин, холодный ветер…

— Там деревья были, — сообразил он наконец.

— Понял!

Мотоцикл рванул прямо с места.

Навестить коллег Крис решил по самой простой причине. Ни телеграмма, ни письмо не дойдут, если адресовать их во вторую палатку слева. А в маленьком поселке Монсегюр, прилепившемся к подножию горы-тезки, почтового отделения не было. Езды всего час, достаточно попросить у кого-то мотоцикл…

Не вышло. О строгом приказе доктора в Авалане знали все, даже завернувший в город по делам окрестный фермер. Автомобиль же Кейдж даже не решился попросить. Оставалось ехать пассажиром, и тут повезло. Сержант Мюффа сообщил, что у него возле Монсегюра дела. Намек насчет оплаты проигнорировал, поглядев странно.

И вот — знакомые палатки. Сразу же бросились в глаза разбросанные поверх едва подсохшей травы вещи. А вот автомобиль только один — «Renault Celtaquatre» профессора Бертье. Не наблюдалось и самого профессора, равно как и Мисс Репортаж. Зато прямо у одной из палаток, на расстеленном брезенте….

— А? Нас раскрыли? Джо, сделайте вид, что нас тут нет. Нет — и все! Вас нет, меня нет, ничего нет, мы просто гал-лю-ци-на-ция!..

— Э-э-э! — задумался Монстр и почесал затылок.

При этом сержант Бришо из Тулузской жандармерии попытался одним глотком опорожнить большой глиняный стакан. Закашлялся, захлебнулся воздухом — и тут же испуганно ойкнул. Ладонь Монстра звонко впечаталась в его спину.

Жан-Пьер Мюффа слез с мотоцикла, небрежно козырнул.

— Сержант! Мы ищем саботажников. Продают иностранным журналистам неисправные мотоциклы. Явная диверсия!

Бришо вновь зашелся в приступе кашля, при этом отчаянно кося в сторону Криса. Репортер сжалился.

— Нет, Жан, не узнаю. Тот dude был с бородой и горбатый.

Кашель немедленно иссяк. Сержант Бришо поспешил воздеть к небу тяжелую черную бутыль:

— Знаете, что это, Мюффа? Я не знаю, случайно нашел прямо на дороге. Никогда такого не видел! И никто не видел, даже Джо. Вы, Мюффа, не поможете провести экс-пер-ти-зу? Глоточек, другой… У нас тут, кстати, совершенно случайно возник сыр, оливки… А это что? Надо же, куриная ножка!

— Ы-ы-ы! — подтвердил Монстр, широким жестом подзывая гостей.

* * *

Лорен оставила короткое послание и целую стопку исписанных листов, два своих репортажа. Кейдж взялся за письмо. Как он и предполагал, дождь прервал поиски, и мисс Бьерк-Грант вместе с профессором перебрались в Монсегюр, конечно же не на руины замка, а в поселок. В гости Криса она отчего-то не пригласила, все же свежие материалы велела оставить безотказному Джо. Заодно сообщила, что у Джорджа Тайбби в Париже все в полном порядке, а «малышу» следует пропить курс успокоительного. В конце следовало неизбежное напоминание о мисс Бьерк-Грант-младшей. Два письма от Камиллы, перевязанные бечевкой, прилагались.

Первая строчка репортажа гласила: «Мне почудилось, будто я снова в тоннеле под Ист-ривер, и я крепко сжала руку профессора Бертье…» Дальше Крис читать не стал, поглядел на Монстра.

— Чего в пещере нашли-то, Джо?

Тот думал долго, наконец решительно выдохнул:

— Грязь!

Между тем жандармы, отойдя на десяток шагов, о чем-то оживленно беседовали. Мюффа больше молчал, зато «саботажник» Бришо говорил непрерывно, при этом размахивая руками на зависть ветряной мельнице.

— Шпионы! Шпионы! — принесло порывом ветра. — Где я им шпионов возьму?

Кейдж вновь повернулся к Монстру.

— Джо! А почему тебя здесь оставили? Вещи за час погрузить можно. Холодно же!

На этот раз ответ последовал сразу. Монстр скривился, словно лайм сжевал.

— Не спрашивай!

И махнул ручищей. Два слова, почти рекорд. Насчет же «не спрашивай!»… Монстр был, конечно, Монстром, однако никак не дураком. «Меня не будет, значит, старший — ты», — сказал ему босс. Жаль, что Лорен об этом не знает. Съездил бы в гости, так ведь не звала.

Кристофер Жан Грант встал, поправил слезшую на нос шляпу и шагнул вперед, прямо в высокую, не успевшую просохнуть, траву. Взглянул на то, что перед ним.

Монсегюр!

9

— Многие из аристократов до сих пор считают Гитлера наемным кучером, — заметила Ингрид, стряхивая пепел в пустую консервную банку, — ждут, пока дилижанс проедет через лес с разбойниками, чтобы потом рассчитать и прогнать взашей. Кое-кто верит, что Ефрейтор образумится и вернет на трон законную династию, некоторые соскучились по орденам и званиям. Любить — не любят, но бороться не станут.

Харальд не спорил — слушал, а больше смотрел. В новом платье, синем с зеленым отливом, облегающем и одновременно строгом, баронесса выглядела опасно. Курила через мундштук, янтарный, в локоть размером. На тонких пальцах — золото, табачный дым не мог скрыть запах французских духов. И все это — на той же маленькой кухоньке, у стола, покрытого зеленым пластиком. Колдовство, не иначе.

— «Общество немецкого Средневековья» — в основном старики, ветераны прошлой войны, вроде моего покойного дяди. Выпускают журнал, раньше, когда денег было побольше, помогали ученым-медиевистам. Обряды в самом деле проводят — рыцари, но это лишь традиция, память. Никаких тайн там нет, Харальд. Подпольщики из них точно никакие.

— А вы не спешите, — гауптштурмфюрер тоже закурил, прикинув, что самое время открывать форточку. — Станьте там своей, а потом увидим.

Девушка взглянула удивленно.

— Харальд! Я и так своя. Это же питомник, родословные изучают чуть ли не под микроскопом. Господин Вениг много лет помогает Рыболовам вести дела, но он всего лишь служилый дворянин в третьем колене. Руку подают, но за стол сажают только по большим праздникам.

В светлых глазах мелькнуло сочувствие и одновременно — легкая насмешка. Сын колдуна невольно напрягся. Вот они, те самые саксы, когда-то растоптавшие державу его пращуров! «Битвы жаркие, в огне и железе, поминали вы, предки-сорбы, песнями ратными. Кто теперь споет нам ваши песни?» У сопливой девчонки прорезались клыки.

Успокоился, даже улыбнулся. Он этого и хотел, верно?

— Харальд! Я же о них говорю, не о нас! — Светлоглазая, что-то почувствовав, наклонилась ближе, обдав пьянящим запахом духов. — Мы с тобой, слава богу, самые обычные люди…

«Нет! Я — Мельник, брат Крабата! — возразил он, не двинув губами. — И ты тоже — нет, ученица!» Виду не подал, развел руками, признавая очевидное. Самые обычные, и слава богу!

— Насчет «Бегущих с волками» я тоже узнала, — баронесса помотала головой. — Сейчас точно засну!.. Харальд, сделайте доброе дело, заварите еще ваш замечательный кофе!

* * *

Девушка вернулась поздно, Харальд даже начал волноваться. Он уже понял, что квартиру брата придется оставить, причем как можно скорее. Марека Шадова по-прежнему ищут, сослуживцы просто ради перестраховки непременно еще раз проверят списки жильцов. И об Ингрид скоро узнают, кто-нибудь из «питомника» проболтается, дернет за ячейку в сети… И — ловись рыбка!

Уезжать не хотелось. Привык — и к месту, и к тому, что светлоглазая рядом. И кофе варить для нее тоже привык.

— «Бегущие с волками» на самом деле «Союз исконных германских традиций». Его основали, как и Общество, в 1850 году. Но Братство Грааля — объединение настоящих рыцарей, их Ордена существуют уже много веков. А «Бегущие» — просто любопытствующие дамы из приличного общества. Зато у них есть деньги, кто-то очень серьезный им помогал и помогает. И еще разница: Братство — консерваторы, монархисты, их идеал — времена Генриха Птицелова. А дамы с самого начала возлюбили прогресс, финансировали научные исследования, увлекались аэронавтикой, потом — авиацией. В 1924 году в Союз вступила Карин фон Канцов, жена Геринга. С тех пор они и дружат. Но Гитлера крепко не любят, он для них тоже — кучер.

Ингрид отставила недопитую чашку, закрыла глаза. Сын Колдуна погладил ее по руке.

— Хватит на сегодня. Отдыхай!

Глаза открылись, плеснув нежданным смехом.

— Как это понимать? У тебя голос, словно у кота. Ты упустил свою сметану, Харальд! Надо было решаться раньше, когда перепуганная девчонка прыгала к тебе в кровать.

Встала, повела затянутыми в дорогую ткань плечами.

— Завтра я перееду. Осталась одна ночь. Если ты постучишь в дверь, я, так и быть, подумаю. Но — ничего не обещаю.

Поймала его взгляд, закусила губу.

— Я не дразнюсь, Харальд. Ты мужчина, ты сильнее, да и не стану я сопротивляться, если до этого дойдет. Но зачем тебе кусок сырого мяса? Я очень тебе благодарна, ты не дал мне умереть — и позволил воскреснуть. Если то, что получилось, тебе не нравится, то — извини!

Сын колдуна ответил серьезно:

— У нас в семье есть легенда. Наш предок, мальчишка с мельницы, влюбился в девицу знатного рода. Та поначалу на него и смотреть не хотела. Но — сладилось как-то!

Ингрид фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау поглядела ему в глаза.

— Я не против, Харальд. Но сначала мы бросим мякиши из пумперникеля. Я вцеплюсь тебе в горло, увижу страх в твоих глазах, а потом, так и быть, помилую.

Мельник коснулся губами ее щеки.

— Не дождешься!

10

Первым выстрел услышал Мюффа. Крис, успевший задремать в коляске мотоцикла, поначалу решил, что с глушителем непорядок. Удивился лишь, отчего сержант затормозил так резко. Но когда пальнули снова, дублетом, сразу из двух стволов, сообразил и он. Выпрямился рывком, провел ладонью по лицу, оглянулся.

…Узкая улица, двухэтажные здания. Темные окна, запертые двери. Дом братьев Мюффа уже проехали.

Авалан. Ночь.

— Туда! — Жан-Пьер указал рукой в сторону ближайшего переулка. Подумал и добавил:

— Saperlipopette!

За подобные слова строгая мама лупила маленького Криса по губам. Но сейчас Кристофер Грант был полностью согласен с сержантом.

Saperlipopette! Да что же это творится в Авалане?

* * *

Вернулись поздно из-за Мюффа. Сержант, у которого отчего-то тоже испортилось настроение, предложил заехать к его родственникам — посидеть в хорошей компании. Крис не стал возражать. На душе было кисло, а новостей набралось едва на полстраницы. Мотоцикл свернул с дороги и неторопливо пополз по влажной грунтовке в сторону крыш под красной черепицей.

Маленькая деревня, ничем не похожая на мрачный, тихий Авалан, встретила весельем и шумом. Виноград собран, самое первое, «с искоркой», молодое вино уже разливали по глиняным стаканам. Кейдж, стараясь устоять на ногах, потратил целую пленку, фотографируя радостных хозяев, накрытые столы, трактора и знаменитых белых коров. В коляску мотоцикла его усадили, положив на колени «Contax II» и укрыв пледом. Оставалось лишь добраться до нужной двери, извиниться перед мадам Кабис…

…Несколько мужчин, двое — с охотничьими ружьями. Женщины сбились в кучу, дверь ближайшего дома открыта, узкий луч фонаря рассек переулок надвое. Пахнет сгоревшим порохом и страхом.

— Графиня! Графиня! Уже здесь!..

— Все в порядке, дамы и господа! — казенным голосом проговорил сержант Мюффа и расстегнул поясную кобуру.

Крис сказанному не поверил, люди в переулке — тоже. Только через несколько минут общий крик распался на отдельные голоса. Но главное стало ясно сразу. Пришла! На соседней улице! Пули не берут! И, как назло, никого из Голиафов рядом. За мэром уже побежали, и к священнику тоже, но ждать нельзя — слишком силен затопивший переулок ужас. Один из мужчин, подсвечивая фонариком, перезарядил двустволку, оскалился по-волчьи.

— Жаканы! Разнесу нежить в клочья!..

Мюффа, опомнившись, поспешил перехватить ствол. Охотник рычал, не желая отдавать ружье. Второй, мелко крестясь, тоже достал из подсумка патроны. Сейчас выстрелит, и хорошо если пуля не пойдет в рикошет от каменной стены…

— Где она? Графиня? — спросил Кейдж наугад и шагнул вперед, в темноту.

— Та-ам! — ударило в спину. — В конце улице — направо!

Что-то крикнул сержант Мюффа, однако репортер Кристофер.

Грант не обернулся. Страх — не ружье, его не вырвешь из окостеневших пальцев. Нужно что-то делать, но Голиафов нет.

Может, очкарик сгодится?

* * *

Никто не знает, как разговаривать с призраками. Не знал и Кейдж. О молитве даже не вспомнил, крест с шеи не снял. Поглядел на то, что заступило дорогу, поймал зрачками густую тьму.

— Gud'ning!

Что не поймут, не испугался. Поймут!

— I am родом имею быть из Сен-Пьер, Луизиана. Кристофер Жан Гранте my name. Не француз, but с общей кровью, предками из Canada, кажун, оттого и речь дивна с непривычки.

Тень, огромная, до окон второго этажа, молчала. Слышала ли, нет, поди пойми. Но Кейдж не дрогнул. С ним была его далекая Родина, вечный счастливый палеолит, а сзади незримой шеренгой, плечом к плечу, стояли предки, упрямые, никогда не сдававшиеся дикси.

— Ты, probably, права, когда приходишь. Но why не хотела ты, мести или раскаянья, востребовать должно them у людей, не у безумцев. They неспособны рассуждать и чувствовать, since боятся без меры. Не разбудит them страх, but сделает он безумцев еще безумнее. Otherwise как поступить тебе, не ведаю и не могу дать совет.

…Тень уже рядом, совсем близко, у самых стеклышек очков. Кейдж хлебнул холодного воздуха, выдохнул резко:

— Прости! Их всех — и меня тоже.

Стал на колени, склонил голову. На плечи опустилась тьма. Сердце ударило раз, другой…

Глава 6. Камень Безупречный

В логове тигра. — Анжела. — Желтый лист сентября. — «Нашу пляску начинаем…» — Рыболов. — В гостях у брата. — Настоящая черная песня. — «И на каторжных страшных понтонах огни!» — Вот он! — Летающий ранец. — В час небывало жаркого заката.

1

Мэтр Антуан Робо, многозначительно подкрутив усы, улыбнулся в полный белый оскал.

— Теперь вы в моем логове, мадемуазель! В логове тигра, а значит в моей абсолютной и бесконтрольной власти. О, как жажду я вонзить в вашу покорную плоть свои клыки, мадемуазель! Предвкушаю и заранее радуюсь. О, трепещете ли вы? О, мадемуазель, стали ли водой кости ваши?

К сожалению, опять не зарычал, но в целом Мухоловке понравилось. Парижане, не во грех им, народ скупой и по мелкому прижимистый. Директор же «Paradis Latin» не только прислал за ней личный «ситроен», но встретил в фойе при полном параде, расфуфыренный не хуже циркового шпрехшталмейстера. В глазах — огонь и блеск, хоть спички поджигай.

Вместо ответа Анна, сбросив с плеч плащ, шагнула к перилам роскошной лестницы под красным ковром, взялась покрепче.

…Три-четыре!.. Grands battements en cloche! Один! Другой! Третий!..

Для того и платье подобрала покороче, на грани приличия. Обувь же ей сшили по особому заказу. С виду туфли, но работать можно, как в «балетках».

Трость брать не стала — первый раз за эти страшные месяцы.

Вернулась, плащ подняла.

— Ossa soddisfatti? Кости — ничьего?

Мэтр протянул ладонь, пожал крепко.

— Я и не сомневался, мадемуазель Анна. Кабаре в полном вашем распоряжении, вас проведут и все покажут. Но вначале позвольте вопрос.

Оглянувшись, отступил на шаг, взмахнул руками, словно дирижер перед оркестром.

— Часть той бездарной мазни, которую навязывает мне уважаемый мсье Альдервейрельд, хочу повесить прямо здесь, чтобы посетителей пробила дрожь. Но…

Прищурился хитро.

— Есть аргументы и против. Подкиньте-ка мне еще один «за», мадемуазель Анна! Защитите интересы партнера! О, защитите их так, как может только прекрасная женщина!..

И причмокнул полными губами, вероятно, намекая на долгий искренний поцелуй. Мухоловка, оценив накал страсти, усмехнулась:

— Questi ebrei, мэтр. Ев-ре-и! Эти художники — все они. Газеты пишут: Hitler rafforzera la persecuzione. Давить, душить дальше. Евреи Парижа сюда andare? Приходят тоже, да? Novita! Актьюально! Газеты тоже пишут… Will scrittura. Будут писать. Mossa audace! Вы — смьельчак, мэтр Робо!

Тигриные глаза потемнели. Мэтр надвинулся тяжелой горой.

— Мое условие, мадемуазель — язык. Дам полгода, чтобы выучили. Потом — должность моего помощника. По всем вопросам, не только по сцене. Я же не слепой, мадемуазель Анна!.. Или полгода — слишком много для такового талантливого человека, как вы?

Мухоловка перед горой не дрогнула.

— Мне надо подумать, мэтр. Давайте сначала сделаем номер, хорошо?

По-французски — чисто и почти без родного южнонемецкого акцента. Мэтр Робо очень неглуп. Уважим человека!

* * *

О трости пожалела после того, как несколько раз пробежалась по сцене. Хотела исполнить brise, но вовремя остановилась. Силы кончились, вернулась боль. Анна с трудом добрела до стула и не присела даже, упала, вцепившись пальцами в равнодушное дерево. Черный полог опустился, скрывая мир, перед глазами мелькнул равнодушный отблеск старого серебра. Filo di Luna, дорога между мирами, не хотела отпускать. Мертвый воскресный день никак не кончался.

«Я здесь и не здесь, я везде и нигде. Я тенью скольжу по прозрачной воде…» И никто не в силах помочь. Даже ее рыцарь, ее Квентин. Да и помнит ли он?

Выдохнула, пытаясь отогнать боль от сердца…

Аплодисменты.

Не поверила, поэтому и веки разлепила не сразу.

Двое…

Молодые, еле за двадцать, трико, легкий грим на лицах. Красивые, живые…

— А нам сказали, что вы — какая-то итальянка, — улыбнулась красивая и живая. — Мы уже скандалить собрались, даже наметили, чего сломать в первую очередь.

— Что сейчас мешает? — не думая, поинтересовалась Анна, хорошо еще, не по-немецки. Молодые и красивые переглянулись.

— Masha мешает. «Щелкунчик», Императорская опера, — негромко пояснил парень. — Мой отец танцевал партию Принца. А я бегал за сценой и всем надоедал. Как хорошо, что вы живы, госпожа Фогель!

Красивая девушка вскинула правую руку вверх, скрестила пальцы.

— Мы не выдадим вас. Omerta! Так, кажется, у итальянцев?

И боль прошла. Анна Фогель, легко встав, протянула ладони:

— Фамилию забудем. Зовите по имени. А вы…

— Бабетта и Каде к вашим услугам, — отрапортовал сын Принца. — «Побледнев, сказал Каде: моя милая Бабетта, странно это, странно это, странно это, быть беде». Анна, вы должны обязательно узнать, куда вы попали.

Мухоловка окинула взглядом пустую сцену. Будущий номер она уже видела, пусть пока еще смутным, неясным контуром. Тарантелла. Sposa, l'amor nuovo, demonico…

— Думаю, прямиком в логово к тигру.

Милая Бабетта внезапно оскалилась, совсем по-тигриному.

— Если бы! Это серпентарий, Анна. И есть тут одна очень опасная Змея…

2

Я сказал тебе: Ты знаешь, как я люблю тебя, бейби!

Моя любовь к тебе никогда, никогда не умрет…[51]

Белый город, черный джаз… Черно-белое безумие первой в жизни любви, ослепляющей, чарующей, обреченной. Дешевые гостиничные номера, запах пыли, вкус ее пота, матрацы без простыней, их переплетенные, сцепленные — не оторвать — тела. Черное, белое, черное, белое…

О, когда ты рядом со мной, бейби,

Мне не нужен, не нужен никто, кроме тебя!

Ария саксофона в прокуренном баре, нож с выкидным лезвием в правом кармане, топот чужих ног в ночном переулке. «Беги, Анжела, беги!» Первая кровь из раны в плече, мамин испуганный взгляд, бинты — красное на белом. «Ничего, я споткнулся о камень…» Главное, что Анжела жива, значит, можно и самому жить дальше. И снова — грязный полосатый матрас, простыня из ее сумки, белоснежная и хрустящая, с легким запахом хлорки. «Не волнуйся, Кейдж! Нам не нужны эти дурацкие резинки. Вы, умные белые, не знаете об уку-хлобонга, а мы, глупые черные, знаем. Так что мой мужчина может без опаски обтирать свой топор. Да не смущайся ты, Кейдж! Господи, ну когда же ты наконец подрастешь?»

Ему — только четырнадцать, ей — целых шестнадцать. Когда это случилось у них впервые, Кейдж больше всего боялся заплакать. Анжела, все понимая, впилась губами в губы, оплела руками. «Что же я наделала, красивый белый мальчик! Что же я наделала!..» Ее запах сводил с ума, мир, содрогнувшись в такт их телам, свернулся кольцом, оплетая случайную кровать, на которую они упали. Белое, черное, белое, черное…

Когда ты слышишь, как я плачу и горюю, бейби,

Ты знаешь, как болит, как болит у меня внутри…

Он играл для нее джаз — белый, кажунский, пальцы, обретя свободу, носились по клавишам, черно-белым, как они сами, нарушившие все запреты, преступившие все, что только можно преступить. «Если узнают, убьют — и меня, и тебя, Кейдж. Бог создал нас разными…» А он не думал о Боге, перестал ходить на исповедь и невольно вздрагивал, когда вновь и вновь переплетались цепочки их нательных крестов. «Как думаешь, Кейдж, в аду тоже все раздельно: котлы для белых, котлы для черных?» Мятые доллары постепенно заполняли жестяную коробку из-под печенья. «В Нью-Йорке мы сможем жить не прячась, Анжела. Еще немного, еще пару лет. Пусть мне исполнится восемнадцать». Белое, черное, белое, черное…

Ты знаешь, что мне не нужен никто, кроме тебя, бейби,

Да, никто, совсем-совсем никто, кроме тебя!

Он мечтал о Нью-Йорке, городе свободы, считал месяцы, подрабатывал, где мог. Она, старше и мудрее, не спорила со своим мужчиной, но как-то сказала: «Big Easy подарил нас друг другу, Кейдж. Не торопи судьбу, потом поймешь, что это — лучшие дни нашей жизни!» А вокруг плескались волны его Серебряного века, счастливые до боли годы Нового Орлеана. Первая бритва, первые царапины на щеках, первые похороны зарезанного в уличной драке друга. И джаз, джаз, джаз — всюду, на улицах, в ресторанах, на набережных, даже на кладбище. Мама болела, деньги из жестяной коробки уходили на лекарства, он стискивал зубы и снова шел работать. «Ты очень похудел, Кейдж! И знаешь, ты стал совсем взрослым. Теперь ты можешь называть меня „бейби“, я не обижусь!» Она сбрасывала платье одним рывком и очень смеялась, когда он никак не мог справиться с пуговицами на брюках. А потом они падали, и мир снова исчезал. Белое, черное, белое, черное…

Все говорят, что мы оба сошли с ума, бейби.

А мне все равно, если ты здесь, если ты здесь, рядом со мной!

Анжела умерла от самой обыкновенной простуды. В страшные дни Великого наводнения она помогала соседям спасать вещи, доставала и делила мокрый кукурузный хлеб, искала, куда пристроить чудом уцелевшего уличного щенка. На кашель не обратила внимания, не до того. «Не волнуйся, Кейдж, это пустяки, вечером выпью таблетку». Больницы были переполнены, черных клали рядом с белыми, врачи сбивались с ног, а простыни были не хрустящими, а мятыми и влажными. «Не плачь, Кейдж, любимый, просто вспоминай иногда! Это было, и это останется с нами. Я забираю свою половину». На цинковых столах морга тела лежали тоже вперемежку. Белое, черное, белое, черное…

Серебряный век остался лишь в памяти. В Нью-Йорк Кристофер Жан Грант уехал один — через полгода, похоронив маму. Надо было жить дальше, и он честно жил. С девушками встречался часто, но и расставался очень быстро, иногда на следующее же утро, проснувшись в чужой кровати. «Не смотри вперед, — сказал ему как-то Эрнест Хемингуэй. — И назад не смотри. И там, и там только призраки».

Я сказал тебе: Ты знаешь, как я люблю тебя, бейби!

Моя любовь к тебе никогда, никогда не умрет…

* * *

— И ничего я такого не говорю! — отрубил Максимилиан Барбарен. — Я только про мотоцикл. Если надо, отгоню, куда скажете, хоть в Тулузу. Возьму только за бензин.

И отвернулся. Кюре согласно закивал:

— Конечно, конечно! Наш гражданин мэр слишком хорошо воспитан, чтобы выгнать вас, Кретьен, из города пинком под зад. И как воспитанный человек он мягко намекает.

Барбарен вспыхнул:

— Клевета! Ничего я не…

И погас, даже не договорив. Отец Юрбен наполнил глиняные рюмки.

— Прошу, дети мои!.. Я, грешный, намекать не буду, прямо скажу. Чужую трусость не вылечить собственной храбростью. Родится лишь злоба. Но это не причина расстреливать храбрецов перед строем. Не так ли, гражданин мэр?

Автомеханик, он же слесарь, молча взяв рюмку, отхлебнул, поставил обратно на стол. Наконец хмуро взглянул на гостя.

— Не хватало еще! Мы — свободная Франция. Как Кретьен решит, так и будет.

Репортер «Мэгэзин» пожал плечами.

— Работу я еще не закончил. Допишу, тогда и решать стану.

С отцом Юрбеном они встретились в пустом гулком соборе. Крис зашел туда непривычно рано, едва допив утренний кофе. Больше идти и некуда.

* * *

— Вы теперь такой же отверженный, как и я, — сказала ему Натали Кабис. — Наши смельчаки только и болтают, что призрак приходил именно к вам, Кретьен. Теперь вы — наше главное зло. Если кинут в окно камень, не удивляйтесь.

Кейдж открыл было рот, но хозяйка подняла руку.

— Не вздумайте говорить глупости! И не беспокойтесь. В доме два ружья, и оба заряжены.

Пока обошлось. Более того, прямо к завтраку явились ранние гости — хмурый доктор и слегка растерянный Мюффа-младший. Эскулап осведомился о самочувствии и крепко пожал руку, а голубоглазый Поль-Константин, скороговоркой сообщив, что брата вызвало начальство, спросил, все ли здесь в порядке, а потом намекнул: мсье Гранта «если чего» всегда рады видеть у них дома. Мама не против и ружье уже зарядила.

На улице от Кейджа отворачивались. Не все, но многие, остальные же смотрели насквозь, не видя. Поздороваться решились единицы, на одной руке пальцев хватит, чтобы пересчитать. Небо хмурилось, по городу гулял сырой ветер, а в воздухе все еще витал запах ночного страха.

В соборе Крис долго сидел на скамье, глядя на огромное деревянное распятие, а потом кюре повел его к себе, где уже поджидал гражданин мэр.

* * *

— Как верно учит Карл Маркс, причиной всех революций являются факторы материальные, прежде всего экономические, — наставительно молвил отец Юрбен, наливая очередную рюмку. — Особенно тяжелое, поистине невыносимое положение трудового народа… Прошу, прошу!

Мэр не возразил, но рюмку взял с таким видом, словно ему накапали ацетона.

— Я это к тому, что господа санкюлоты, приехавшие из Тулузы в Авалон, думали прежде всего о своем невыносимом положении и очень хотели его исправить путем выноса некоторых материальных ценностей. Потому и графский дом подожгли — следы грабежа спрятать…

— Это были не революционеры, а провокаторы! — перебил Барбарен. — И нечего обобщать! Я тоже книжки читал. Между прочим, местные не грабили. Ну, вначале, а потом, когда из графского подвала бочку с вином выкатили… Я же говорю — чистая провокация!

— Конечно, конечно. И к старому собору идти не хотели. Их штыками подталкивали, верно?

Крис слушал в оба уха, понимая, что разговор о делах давних ведется не просто так.

— И что интересно, Кретьен, этот городской собор не тронули, только двери заколотили. В нем грабить было нечего. В старом же, возле которого графский дом стоял, имелось немало ценного. Кое-кто считал, что там спрятана сама Чаша Господня. Заблуждение, конечно, однако санкюлоты на всякий случай решили проверить. В алтаре хранился серебряный ковчежец, на котором был крест очень древней формы, именуемый в некоторых исследованиях «крестом Грааля». Вероятно, это и стало причиной слухов…

— Ничего ценного в ковчежце не хранилось! — вновь перебил Барбарен. — Это дело разбирали в Тулузе, в Революционном комитете. В книжке отчет напечатан. В той шкатулке был обычный поповский хлам!

Отец Юрбен мягко улыбнулся.

— Гражданин мэр! Будьте сдержаннее в словах! Я же не именую ваших санкюлотов бесславными ублюдками, по которым плакал Ад? Очень надеюсь, уже не плачет… В ковчежце хранились мощи двух местночтимых святых. Грабителей это обстоятельство весьма разочаровало. Вначале они разрубили ковчежец на части, принялись их делить, а потом увлеклись — и перестреляли друг друга. В Тулузе им хотели устроить торжественные революционные похороны, но потом передумали и просто закопали рядом с бойней. Вы не находите эту историю очень поучительной, tovarishh?

В ответ — лишь сердитое сопение. Кюре повернулся к Крису, взглянул сурово.

— Когда построили часовню, мсье Брока предложил горожанам прийти и покаяться, попросить прощения, снять с души грех. А возле часовни посадить небольшой парк в память о погибшей молодой женщине. Они отказались. Я не решаюсь их судить, Кретьен, лишь говорю о том, что было.

Кейджу вдруг подумалось, что эти двое немолодых, повидавших жизнь людей чего-то ждут от него. Удивился, а потом и огорчился донельзя. Что может он, чужак в чужой стране?

«…Я, Боже, хрупок, как стекло, пред страшной яростью Твоею!»

3

Она стояла возле чугунной ограды, в свете фонаря, и гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер в очередной раз пожалел, что согласился на встречу. Не из-за конспирации, гори она огнем, из-за себя самого. Утром простились, а он уже и соскучиться успел?

Успел…

Взял ее под руку, оглянулся на горящие окна Главного почтамта.

— Пойдемте, Ингрид!

В прошлый раз шли в сторону станции метро, на этот раз — наоборот. Без особой цели, в никуда. Харальд снял маленькую комнатушку возле Нордбанхофа, надеясь за несколько дней найти постоянное жилье. Где теперь квартировала баронесса, он решил пока не узнавать. Надежнее будет. Говорить ни о чем не хотелось, и они молча шли по укутанному в вечерний сумрак Берлину. Осень, на влажном асфальте — первые желтые листья сентября…

— Чувствую себя нелепо, — внезапно проговорила девушка. — Из-за вас, Харальд. Назначили меня командиром, а командовать некем. Даже вопросы задавать нельзя. Так ведь?

Разведчик ответил честно:

— Пока — да. Вы еще мало что умеете, Ингрид. Вас посадили в самолет, ткнули носом в приборы и даже не объяснили, где штурвал. Начинайте учиться, прямо сейчас.

— Вы были на почтамте, Харальд. Рассылка приходит раз в неделю, срок не вышел. Что случилось?

Он остановился, погладил светлоглазую по плечу.

— Правильный вопрос. Поэтому отвечу.

Достал из кармана плаща конверт, положил на ладонь.

— Фамилия другая, та, что в моем запасном паспорте. Обратный адрес — Стокгольм, и тоже — Главный почтамт. У меня умная жена. Но даже если перехватят…

Достал из конверта маленький листок, кивнул в сторону ближайшего фонаря.

— Пройдемте туда.

Сам смотреть не стал, отдал не глядя.

…Четыре черточки — домик, еще две — острая скатная крыша. Окошко — неровный прямоугольник, сверху похожая на гриб труба с волнистой струйкой дыма. На небе два толстых закрашенных овала — тучи, из-за которых выглядывает лучистое оранжевое солнышко. А возле домика — не пойми что. Ручки, ножки, огуречик…

Ингрид смотрела долго, потом отдала. Улыбнулась.

— У вас и дочь умная. А я не решаюсь пока никому писать. Потом вы объясните, как это лучше сделать.

Харальд спрятал рисунок в конверт, и они пошли дальше сквозь сырую осень.

* * *

— Сводки мы составляем, чтобы о нас узнали. А еще чтобы напугать врага, сбить с толку. Но этого мало, Харальд!

— С чего-то требуется начать. Пока занимайтесь своими аристократами. Вы правы, Ингрид, они — не бойцы, но у них есть готовая структура, легальное прикрытие. И контакты — с такими же родовитыми по всей Европе. А еще наш Ефрейтор старается их лишний раз не беспокоить. Вот вам и фундамент. Работайте не спеша и даже не пытайтесь на что-нибудь намекать своим новым знакомым. А если вам кто-то станет мешать, скажите мне.

— Не мешают, но уже намекают. И не новые, а старые. У дяди был приятель, тоже, представьте себе, рыцарь. Зеленый Орден, если полностью — Орден рыцарей Зеленого листа. Это филиал мальтийцев, Ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Сынок дядиного приятеля когда-то пытался за мной ухаживать. Это я очень вежливо изъясняюсь, на самом деле — чуть не затащил в постель. Сегодня встретились, он весь в черном, «сигель»-руны только что не на заднице, наглый, слюна на паркет капает. Очень не прочь продолжить. И как мне поступить?

— Рассудить и взвесить, Ингрид. Будет слишком легок, вы его отфутболите. Слишком тяжел — им займусь я.

— А если в самую меру? Извините, я не нарочно. С детства привыкла ехидничать, защитная реакция, вероятно. На мужчин очень действует, почти все разбегаются… Но эта скотина может и донести.

— К сожалению, не только он. Мы воюем с гидрой, которую зовут Служба безопасности рейхсфюрера СС. Она очень чуткая, заденем одну голову, другие поймут все сразу. Обычный срок существования подпольной группы — два-три месяца.

— И что делать?

— Отдать приказ, товарищ Вальтер Эйгер.

— Теперь мне, вероятно, следует спросить, какой именно? Кому — уже догадалась.

— Приказ о нанесении превентивного удара. Наиболее уязвимое место вражеской армии — ее командующий. Убивать его не стоит, нового назначат. Но вот напугать, сбить с толку, а еще лучше — перевербовать…

— Но против армии нужна другая армия, Харальд. У нас ее нет.

— Отдайте приказ, товарищ Эйгер. Я найду армию.

* * *

Возле чугунной ограды, в свете фонаря… Женщина смотрит мужчине в глаза.

— Я вдруг поняла, что стала взрослой. Это ведь не шутка, правда? Я прикажу — и ты выполнишь. Как на войне, настоящей? Но тогда и отвечать тоже мне! За все, что может случиться?

— Привыкай.

Желтый лист сентября острым зубцом бьет по ее плащу. Рикошет…

4

Abballati abballati

Fimmini schetti e maritati!

— Проходка… Pas emboites… На месте, Марек, на месте! Проходка… Пе-ре-скок! Проходка… Голову выше, плечи ровнее… Pas emboites… Размер 6/8, не забывайте. Перескок! Снова проходка…

Нашу пляску начинаем,

Всех красоток приглашаем!..

— Положение ноги «у колена» — и подскок! Стойте!.. Еще раз… Отдышусь…

— Хватит на сегодня, — негромко проговорил партнер, и Анна поняла, что действительно хватит. Насчет «отдышусь» солгала, чтобы не поминать вечную спутницу — боль.

Какой-то миг они стояли недвижно, лицом к лицу, его рука — на ее талии, вторая, как и положено перед подскоком, вверх. Партнер попался идеальный. Воск — бери и лепи.

Марек ждал, и она негромко выдохнула:

— Хватит, вы правы.

Показалось или нет, но капитан корабля убрал ладонь слишком быстро, словно боялся обжечься. Удивилась: для нее все, что происходит в маленькой, отгороженной фанерой каюте, всего лишь очередной урок, пусть и не совсем обычный. Рука в руке, рука на плече, на талии — часть фигуры, не больше. Взглянула исподтишка. Что не так, heer kapitein?

Марек был красив и спокоен. Успокоилась и она. Переждав боль, улыбнулась.

— Для первого раза — неплохо, даже хорошо. Если не считать того, что вы танцуете краковяк.

— Польку, — не моргнув, отозвался партнер. — Нас в школе учили. А разве нет? По-моему, один в один.

И моргнул. Анна чуть не схватила его за ухо, но вовремя спохватилась. Руку бы не обжечь…

— Это лишь sposa, самое начало. Потом поймете, в чем разница… К следующему разу, Марек, на вас должно быть трико и… Пожалуй, придется войти в расходы. Патефон — и пара пластинок. Мне петь не трудно, зато вам трудно слушать.

Партнер взглянул без улыбки:

— Вы превосходно поете, Анна.

Abballati abballati

Fimmini schetti e maritati!

Рассмеялась она, опуская занавес. Марек понял и отступил на шаг. Вовремя! Корабельные склянки ударили три раза.

— Гертруда, — без особой нужды пояснил капитан. — Вы переодевайтесь, а я встречу — и сбегаю в магазин, куплю что-нибудь к чаю… Трико и патефон, запомнил!..

Дверь негромко хлопнула, выпуская быстроногого, и Анна Фогель наконец-то смогла упасть на стул. Боль, боль, боль… Как ни пыталась скрыть, но и Марек заметил. Развалина. Калека!..

Секретный агент Мухоловка согласно кивнула. Именно, именно! В эту точку и бить, давить — без пощады и перерыва. Heer kapitein у нас очень сильный, а поэтому добрый…

Извини, Марек, работа!

Нашу пляску начинаем,

Всех красоток приглашаем!..

Кто добром плясать не станет,

Тех поймаем и заставим![52]

* * *

Пока приходила в себя, стаскивала трико, умывалась и одевалась, быстроногий Марек наверняка уже добежал до магазина, малявка же, привычно освоившись за столом, явно начала скучать.

— Очень хочется курить, синьорина Анна, — сообщила она, едва поздоровавшись. — Но — нельзя, плохой пример подам. Хорошо, что вы здесь не курите, Каю легче держаться.

То, что гостья дружит с табаком, Герда конечно же поняла сразу. Но, странное дело, Мухоловке показалось, что не о курении вовсе речь.

— Сегодня Кай очень красивый. И вы, синьорина, очень красивая.

…Нет, не показалось!

Сестра-Смерть присела к столу и, уже не скрываясь, поглядела в лицо Гертруде Веспер. У доброго капитана растет очень умная дочь. Нет, не растет, выросла уже.

Тогда лови подачу, малявка!..

— Твой отец не сегодня красивый, а всегда. Он — настоящий мужчина, от него пахнет так, что в глазах мутится. Ему никого соблазнять не надо, достаточно пальцами щелкнуть.

Ответный удар силен и точен:

— Да. А еще он добрый. Иногда это очень плохо, синьорина Анна.

Мухоловка поняла, что нажила врага. Сама виновата, недооценила малявку. С такой работать — только в полный рост. И слабость искать, она обязательно есть, Гертруда — все-таки ребенок.

Извини, девочка, сейчас будет больно.

— Ты правильно все понимаешь, Герда. Но не все знаешь. Я не смогу соблазнить твоего отца, даже если очень-очень захочу. А почему, ты скоро поймешь. Мне было семнадцать лет, и я ушла на войну. Недалеко, на соседнюю улицу…

* * *

— Про… Простите…

На лице — ни кровинки, словно пудры не пожалели. В глазах — пусто, закушены губы. Как будто у гроба стоит.

— Я не знала, не могла знать! Синьорина Анна!..

Мухоловка не стала дальше мучить, обняла, прижала к груди.

Взрослых никогда не жалела, но Герде только десять, на целых семь лет меньше, чем было ей самой. Только бы Марек сейчас не пришел!..

— Не буду просить, чтобы ты молчала, Герда. Поступай, как сочтешь нужным. Ты уже взрослая.

Девочка ответила очень спокойно:

— Я давно уже взрослая, только не все видят. А о том, что вы рассказали, Каю знать нельзя. Никому нельзя.

Отошла к подоконнику, выглянула.

— Это папа. Сейчас… Я улыбнусь.

Прижала ладони к лицу, вдохнула, затем опустила руки.

Улыбнулась.

5

Ветер гнал обрывки серых туч над серой водой, в низкий берег били маленькие острогривые волны, трава потеряла цвет, скрывшись под засохшей грязью. Над руинами беззвучно кружили черные птицы, улетали и возвращались, то сбиваясь в густой темный рой, то вновь рассыпаясь по небу. Нежданный, слишком ранний холод впивался в пальцы.

— Вижу, что вернулись, — без всякого выражения проговорил рыболов, даже не повернув головы. — Но являться ко мне на доклад не стоило. Все уже сказано, юноша.

Манекен в черных адских очках по-прежнему восседал в кресле, с удочкой без наживки и поплавка. Только теперь на его плечи было наброшено старое, в заплатах пальто.

— Вами сказано, — уточнил Кристофер Жан Грант. — На ваш вопрос я еще не ответил, мсье Брока. Это — одна из причин, почему я вернулся.

* * *

Репортер предполагает, располагает босс. Кейдж даже не думал, что в Авалане, не деревне, но и не городе, имеется почтовое отделение. А таковое было, о чем засвидетельствовал лично его начальник, явившийся в дом мадам Кабис, дабы вручить американскому гостю телеграмму на хрустящем желтом бланке. Крис первым делом взглянул на обратный адрес. Тулуза… Тулуза?!

Никакой ошибки не было — Великолепная Лорен телеграфировала именно оттуда. Босс, даже не парижский, а главный, из Большого Яблока, предписывал мистеру Гранту срочно ехать в Лавеланет за материалом о тамошних велосипедистах для специального спортивного выпуска. Кейдж вначале изумился такой прозорливости, но потом вспомнил, что сам все поведал в письме, оставленном для Мисс Репортаж.

С боссом не поспоришь. Крис, наскоро собравшись, сбегал к Аметистовой башне и положил записку у входа в четвертое измерение, придавив ее для верности камнем. Потом поймал попутку…

На все ушло два дня. Репортаж был отправлен телеграфом прямиком в редакцию, а Кейдж потратил несколько свободных часов в местном краеведческом музее и библиотеке. Потом сидел в неуютном номере отеля и писал. Вычеркивал, ставил вопросительные знаки на полях, бросал прямо на пол испорченные листы. Коридорный, подбодренный обещанием чаевых, отыскал старую Библию в растрескавшемся кожаном переплете и торжественно вручил постояльцу.

На следующее утро, изрядно продрогнув в пути (ехать пришлось в кузове грузовика), Кристофер Грант вновь ступил на влажный булыжник Авалана. Первый же встреченный им прохожий поспешил отвернуться.

* * *

— «Вы слыхали, юноша, о Господнем милосердии?» По-моему, дословно, мсье Брока. Если желаете услышать ответ, я готов.

По изуродованному лицу эльзасца промелькнула брезгливая усмешка, рука в кожаной перчатке сжалась в кулак.

— Вы что, теолог? Не лезьте в это дело, мсье репортер. Не по вашим плечам ноша.

— Зато по вашим, мсье Брока. Вы же и дали ответ, но не полный. «Бог от них отступился», верно? Вы также сказали «вина», но не уточнили какая. Я, конечно, не теолог, только в воскресную школу ходил, однако Новый Завет не учит мести до седьмого колена. Да упокоит Господь душу несчастной графини, но не ее кровь всему причиной. Этих людей карает не Иисус Христос.

Черные стекла очков потухли, разжались пальцы в черной коже.

— Рискнете уточнить, мсье Грант?

— «И сказал Моисей Аарону: возьми кадильницу и положи в нее огня с жертвенника и всыпь курения, и неси скорее к обществу и заступи их, ибо вышел гнев от Господа, и началось поражение. И взял Аарон, как сказал Моисей, и побежал в среду общества, и вот, уже началось поражение в народе. И он положил курения и заступил народ»[53]. Книга Числа, мсье Брока. Кто-то по неосторожности сдвинул крышку Ковчега Завета. Авалан — не Синай, Ковчега здесь никогда не было. Зато было и есть нечто иное.

Удочка упала прямо на истоптанную траву. Рыболов сбросил клетчатый плед и медленно встал.

— Сейчас, как я понимаю, последуют сказки о Чаше Грааля?

Кейдж покачал головой.

— И Чаши здесь никогда не было. Дело даже не в том, как Грааль выглядит. Чаша, котел, блюдо, тарелка — лишь крышки над истинным Граалем — Ковчегом Нового Завета. Если по-ученому, то «капорет». В декабре 1793 года кто-то сдвинул такой капорет с места. Те, что были рядом, санкюлоты из Тулузы, погибли сразу, а от остальных Бог отступился. Потому горожане и не стали каяться в убийстве графини. Знали: бесполезно, не в том их вина. «И вышел огонь от Господа и сжег их, и умерли они пред лицем Господним»[54]. Здесь людей сжигает страх, медленно, поколение за поколением.

Брока шагнул ближе, покосился недобро.

— И что за капорет был в Авалане? Тоже раскопали, сыщик?

— Меня иногда называют «хорьком», мсье, — улыбнулся потомок кажунов. — Я не обижаюсь, если просто, без уточнений. Раскопали без меня, причем очень давно. Архангел Михаил во главе ангельского войска ударил на Люцифера и его легионы. В битве архангел выбил огненным мечом зеленый самоцвет из короны Врага. Lapis Exilis, Камень Безупречный — Изумруд Сатаны! Именно его вынесли из Монсегюра. И не спрашивайте меня, верю ли я легендам. Не верю, мсье Брока. Но это — единственная непротиворечивая версия, если снова по-ученому… Я ответил?

Рыболов долго молчал, а затем проговорил нехотя, словно против собственной воли.

— Я держу вас на холоде, мсье Грант. Это не слишком прилично. Пойдемте в мою башню. Редко кого приглашаю, но приходят ко мне еще реже.

6

«Все вы, Шадовицы, колдуны, с вами знаться — нечистому поклоны класть. Не приходи больше…»

Гордым рос Гандрий, младший брат. Прогнала — не пришел, хоть и плакать хотелось. Пока из дому не уехали, при встречах с соседкой здоровался, однако глядел насквозь, словно перед ним не девушка — стекло. Долго не отпускала его Катарина, первая любовь. В Берлине, где девицы табунами по асфальту каблучками цокали, Гандрий поначалу дичился, знаться ни с одной не хотел. После уже, в югенбунде, подружился с фабричной девчонкой, верным камрадом, и то больше с тоски — и чтобы Хорстом Весселем не посчитали.

Старший, Отомар, не терялся. Молодой да симпатичный, при сцене — без наживки удить можно. Гандрий не завидовал, но удивлялся. Зачем брату столько?

— А их всего только две, — сказал как-то Отомар. — Та, что ищу — и все остальные.

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер шагнул за порог и, прежде чем осмотреться, принюхался. Так и есть! Духи, причем непростые, не обычная «шинель» с прилавка. Ох, брат, брат!

Потом осмотрелся. Все, как обещано: чердак под скатной крышей, у стены, что напротив — дегенеративное искусство во всей своей мерзости, медная турецкая джезва на столе, слева от двери — колокольчик-рында. Дальний угол отгорожен. Не оттуда ли «шинельный» запах?

На миг даже смутился. Пришел не зван, не прошен, замок уговорил «универсальным ключом», во дворе, пока не добрался до нужного подъезда, честно здоровался, не забывая улыбаться. Хоть и по делу, но все равно негоже, чтобы младший к старшему — словно вор.

— Hej, dobri ludi! Gosti su dolazili, na tabeli je set![55]

И только не дождавшись ответа, прислонил портфель к ножке стола, повесил плащ на крючок и надел перчатки. Ничего личного, брат старший. Работа у нас с тобой такая!

Осмотр начал по инструкции, с дальнего левого угла, чтобы потом идти строго по часовой стрелке.

* * *

Когда Харальд наконец-то понял, что Ильза Веспер, братова жена, — та самая Веспер, наследница Европейского Призрака, он даже за голову схватился. Спятил Отомар, не по горлу кус ухватил. Муж Королевы — не всегда король, а уж подобной Королевы и подавно. К этаким величествам в спальню без пистолета и заходить опасно. Когда же из скупых слов брата понял, что горшки между супругами побиты, слегка успокоился. Лучше уж в мансарде, чем под темной водой Сены. Однако именно сейчас с невесткой, пусть и бывшей, следовало обязательно встретиться. Европейский Призрак — это и есть «Апаши». Гитлера старик презирал и ненавидел, едва ли мадам Веспер, его преемница, думает иначе. Поможет, не поможет, но рискнуть надо.

«Отдайте приказ, товарищ Эйгер. Я найду армию».

Что делает сам Отомар в славном городе Париже, младший уже понял. Корнер на дегенератах! Скупает всякую еврейскую мазню — и ждет, пока Ефрейтор в очередной раз потопчется по избранному народу. Покойный доктор Геббельс начал готовить что-то грандиозное по травле «дегенеративного искусства», его преемники наверняка продолжат, а значит, и цены на испачканный холст взлетят до небес. Умен старший, не откажешь.

А для того чтобы понять, чем еще занят брат, и требовалось как следует осмотреться. Bole sprechiti nego lechiti![56] А если учесть, что за перегородкой свила гнездо некая девица… Ох, брат, брат!..

* * *

Наконец он смог снять перчатки, и, уже не скрываясь, занялся семейным делом — решил сварить настоящий кофе, кофе Шадовицев. Нашел все нужное, включил газ, настроил синий огонек в маленькой конфорке, сосредоточился… За кофе они с Отомаром и поговорят по душам. Припоздает брат, не беда, заварим по новой.

Девушка из-за перегородки Харальду очень понравилась. И что балерина, и что рисует красиво, и что не бездельничает при брате, а работает. Наверняка симпатичная, Отомар иных при себе не держит. А еще гибкая, сильная, с характером. И — зеркало во всю стену! Не хочешь, а позавидуешь. Одно лишь цепляло, не давая покоя, только вот что? Ни в вещах, ни в рисунках, которые по столу разбросаны, ничего опасного нет. И в альбоме, что посреди стола, — тоже рисунки. Правда, какие-то иные, вроде не танцы…

Сын колдуна замер, а затем осторожно поставил разогретую джезву на подоконник. Не танцы… Зато под первым рисунком дата — 1848-й. Он еще подумал, что альбом театральный, такие он видел, но рядом с датой была и надпись…

Пистолет вынул, достал из портфеля тяжелый каучуковый мячик. Положив все на стол, прикрыл газетой, затем сходил за альбомом. Сел, пристроил перед собой, раскрыл. Первая страница, вторая… пятая…

— Gospode, Bozhe moj!

И принялся изучать каждую черточку.

7

— Одного боюсь, они Монстра бросили. То есть, Джо, который у мисс Лорен помощник. Оставили парня палатки сторожить, а сами в Тулузе б-б… бока греют… Мне, знаешь, все равно, чем она там с этим толстозадым занимается, но Джо в чем провинился? Я, конечно, телеграмму отбил, что мог, высказал… Нет, все равно придется самому съездить, иначе неправильно будет.

— Бросать друзей — подло, — согласилась Мари-Апрель. — Наш мир и вправду несправедлив, Кретьен. Иногда думаешь, что катары были в чем-то правы. Если их души еще здесь, пусть слышат.

После полудня пошел мелкий дождь, вновь завыл ветер, срывая верхушки сосен, но в четвертом измерении — глубокой щели, рассекшей каменный панцирь башни, было тихо и сухо. Мари-Апрель принесла два одеяла, а запасливый Кейдж извлек из глубин чемодана чудо начала века — спиртовую горелку фирмы New York coppersmith, память о далеком Сен-Пьере. Бледно-синее пламя, высветив неровный круг, сгустило тени, но даже мрак казался теплым и уютным. Девушка достала знакомую флягу, а репортер — бутылку сливовой наливки от мадам Кабис.

Пока не пили, увлеклись разговором.

— Я ничего не понимаю в истории, Мари. И теологии не знаю, и в политических партиях путаюсь. Но если чего плохо, сразу чувствую. В Авалане — хуже некуда. То, что я ночью видел… Допустим, и вправду призрак, хоть и не очень я в них верю. Но почему все думают, что графиня их пугать приходит? А если ей там плохо, она же не упокоенная, без креста и ладана лежит. Она — к людям, вдруг помогут? А ее гонят!

В неярком свете лицо Мари-Апрель потеряло краски, став неожиданно старше. И голос звучал иначе.

— Есть много легенд, в которых призраки приходят, чтобы им даровали покой. Те, что посмелее, находят рядом с костями сундук с золотом. Но у графини нет ничего, даже савана… Знаешь, Кретьен, иногда кажется, что я сама — Тень. Мне смотрят в лицо и не узнают. Не могут узнать! Мы здесь, рядом, но между нами по-прежнему — твой дурацкий фотоаппарат. Это тоже несправедливо и очень грустно.

«Contax II» покоился в чемодане, но Кейдж и не подумал возразить. Достал из кармана куртки глиняные стаканчики, плеснул наливки. Слива попалась горькая…

— Я спою, можно? — внезапно попросил он. — Настоящая черная песня из Big Easy. Только тоже… очень грустная.

Дождался ее кивка, поглядел на синий огонек.

В лазарете Святого Джеймса

Я увидел малышку свою,

На столе, что белее снега,

И спокойную, как в раю.

Отпусти ее душу, Боже,

Проводи ее в те края,

Где счастливой она быть сможет,

Только пусть не забудет меня.

Мотнул головой, выдохнул резко.

— Что бы ни случилось, я буду всегда помнить трех женщин: маму, мою первую девушку и тебя. И это останется со мной навсегда.

— Ты забыл о четвертом измерении, — внезапно улыбнулась рыжеволосая. — Представь, что мы уже там. Что ты сделаешь, Кретьен?

Потомок кажунов ответил даже не думая:

— Возьму тебя за руку — и отведу в ближайшую церковь. И да помогут нам Иисус Христос и генерал Джексон!

Ее лицо дрогнуло, словно от удара.

— Ты… Ты хоть понял, Кретьен, что сказал?

— Неважно. Я это сказал, Мари!

* * *

— Хочу сыграть тебе джаз, — молвил парень в очках рыжей девушке, прощаясь на мокрой от дождя тропе. — Говорить я не мастак, и пишу не очень, если честно. А джаз люблю. Между прочим, мне уроки давал Бобби Долл — тот, который с самим Королем Джо Оруэллом работал. Хочешь, притащу сюда фортепьяно?

Рыжая девушка поглядела в его близорукие глаза.

— С тебя станется, сумасшедший дикси. Поступим иначе. Получится ли здесь, в Авалане, не знаю, но ты сыграешь после того, как мы вернемся из церкви. Обещаешь?

8

Свет в мансарде горел, и Мухоловка констатировала, что капитан деревянного корабля оказался прав, хоть это и не к лучшему. Марек отправился в Пасси, к родственникам малявки, чтобы там, если все пойдет нормально, и переночевать. Намечалось нечто официальное, с гостями при полном параде и чуть ли не броненосцами в линейном строю. Парень нервничал, хоть старался не подать виду. Значит, пришлось вернуться — вероятно, в очередной раз не сошлись характерами. С monsieur contre-amiral Анна уже познакомилась во время его кратковременного и весьма официального визита на корабль-мансарду, более напоминающего инспекцию из адмиралтейства.

Бедняга Марек!

Открывая дверь, вдохнула знакомый запах бесподобного капитанского кофе. Повесила трость на крючок рядом с плащом и внезапно замерла. Плащ другой, не Марека, хотя и очень похожий. Пуговицы не те.

Обернулась, все еще не чуя беды. Плащ? Мало ли что могло случиться с плащом?

…Незнакомый портфель, и рубашка на парне совсем другая, и пиджак, который на стуле. Посреди стола — альбом…

— Добрый вечер!

Пока говорила, успела расстегнуть сумочку. Ладонь легла на рукоять «номера один», но тут сидевший за столом резко дернул плечом. Каучуковый шарик — черная молния — врезался точно в локоть, и рука, перестав слушаться, повисла бесчувственной плетью.

— Прошу не двигаться, — очень вежливо попросил Не-Марек, вынимая из-под газеты «парабеллум». — Потом, если будете живы, обязательно извинюсь.

Встал, шагнул ближе, всмотрелся в лицо. Взгляд чужой, незнакомый и очень недобрый, словно в тело капитана вселился подкарауливший его бес.

— Минуточку… Фройляйн, произнесите какую-нибудь фразу. Можете меня обругать.

Отчего «фройляйн», ясно, она поздоровалась по-немецки. Все прочее тоже, к сожалению, не загадка.

— Почему не по форме одеты, гауптштурмфюрер? Неужели стесняетесь?

Не-Марек отшатнулся.

— Вот и не верь в гаитянских зомби. Сестра-Смерть!..

Пистолет не опустил, напротив, прицелился получше, точно в лоб. Закусил губу (один в один Марек!), подумал немного.

— Пытать не в моих привычках, госпожа Анна Фогель. Я не добр, но, знаете, брезглив. Поэтому буду спрашивать, а вы — отвечать. Пойму, что лжете, — выстрелю. Увижу, что лжете, — выстрелю. Вы меня поняли?

Секретный агент Мухоловка не испугалась и не слишком удивилась. Ситуация штатная, инструкциями предусмотренная. Провал — и потрошение. Рекомендуемый образ действий — в зависимости от того, кто перед тобой. А перед нею Марек, такой же умный, только успевший послужить в СС и выжечь все лишнее из души. Так чего тянуть?

— Надоели торговые чванные флаги, — негромко проговорила она. — И на каторжных страшных понтонах огни!

И закрыла глаза, готовая шагнуть на знакомое серебро бесконечной небесной дороги. Может, когда-нибудь, через квадрильон лет, они с Квентином встретятся на пути в Небеса. Узнают ли друг друга?

Пляшут тени,

безмолвен танец.

Нас не слышат,

пойдем, любимый,

В лунном свете,

как в пляске Смерти,

Стыд бесстыден —

и капля к капле

Наши души

сольются вечно…

…Тьма — без просвета и надежды. И голос из тьмы.

— Ассасины Станисласа Дивича… Ну вас к дьяволу, Мухоловка! Садитесь за стол, только не делайте глупостей. Брат придет, с ним и решим. А я, пожалуй, заварю еще кофе.

* * *

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер листал альбом, неспешно, страницу за страницей. На нее даже не смотрел, но пистолет лежал рядом, и Анна понимала, что в любом случае — не успеть. Сама тоже не бездельничала, массировала руку. Это младший брат разрешил.

Молчала. За кофе, правда, не забыла поблагодарить. Не капитанский, но тоже превосходный.

— Спятить можно, — рассудил наконец Пейпер, закрывая кожаную обложку. — Толстый Герман, Толстый Герман! С кем же ты связался? Летающий город, буква «М»… Знаете, что там было написано, госпожа Фогель? Вы очень удивитесь. Монсальват! Это из Кретьена де Труа, замок Святого Грааля.

Откинулся на спинку стула, прищелкнул пальцами.

— Мон-саль-ват! Глупость, правда? Совершенно в духе этих кретинов из Аненербе. История же такая. В Имперском министерстве авиации имеется совершенно засекреченный отдел. Официально там занимаются геральдикой, формы крестов на фюзеляжах совершенствуют. А неофициально… В разговорах сотрудников зафиксированы два названия, оба из классической литературы. Одно — «Монсальват», а второе, как вы уже догадались…

— …«Лапута», — кивнула Мухоловка. — Вы, господин Пейпер, стараетесь говорить на «хохе». Но когда волнуетесь, сейчас, например, срываетесь на верхнесаксонский, как и ваш брат. Лужицкий диалект, я не ошиблась?

Гауптштурмфюрер рассмеялся.

— Прекрасная попытка!.. Госпожа Фогель! Вы уже догадались: я оставил вас в живых не из любви к старшему брату. Не отвечайте, слушайте… Ваш Национальный Комитет — один из филиалов организации полковника Эдварда Мандела Хауса. У нас ее называют «Ковбои». Именно они отправили вас в Европу. Интересно, с какой целью? Вы прославились, обругав по радио беднягу Ефрейтора, но специальность у вас иная — убийца-профессионал.

Смерть-Смерть еле заметно пожала плечами. Зачем повторять очевидное?

— У брата опасная привычка — находить себе красивых и совершенно невероятных женщин…

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Я рассказал вам одну историю, госпожа Фогель, сейчас услышите следующую, даже не историю — сказку. Итак, сказка про… Про Козла! Жил себе один Козел, который был настолько козел, что всем надоел, а особенно собственному начальству…

9

Кейдж набрал в грудь побольше воздуха и попробовал еще раз:

— Джо! Джо-о-о! Нельзя тебе здесь оставаться. У тебя лоб горячий.

Для убедительности вновь прикоснулся к помянутому лбу и чуть не отдернул руку. Это ж сколько будет, если по Фаренгейту?

…Термометра, равно как и лекарств, в обеих палатках не обнаружилось.

— Джо-о-о!

— У-у-у!

Ответ не отличался разнообразием. На все уговоры Монстр реагировал просто — доставал из-под свитера мятый бланк телеграммы. Адрес — Лабатю, это где-то совсем рядом, обратный уже знаком — Тулуза. Первые слова Крис успел выучить наизусть. «Джо! Ты — самый верный друг…» У него самого слов уже не осталось.

— Тебе нужно в больницу, Джо! Понимаешь? Пропадай оно пропадом, это барахло. Часового в армии и то меняют, а сколько ты уже здесь сидишь? Пошли со мной!

— Э-э-э!..

До Монсегюра Кейдж долетел молнией — на попутном «Harley-Davidson EL». Начало понравилось, но дальше все стало плохо. Самые скверные опасения подтвердились: палатки на месте, мокрые и унылые, а при них Монстр, тоже мокрый, хоть и пытающийся бодриться. В письме, оставленном предусмотрительной Мисс Репортаж, сообщалось, что поиски Грааля переносятся в Тулузу, в связи с внезапным и совершенно ошеломляющим открытием, сделанным профессором Бертье при ее скромной помощи. Кристоферу Гранту поручалось приглядывать за верным Джо и писать письма Камилле.

Кейджу вспомнился кнут, помянутый Джорджем Тайбби, и он впервые пожалел, что родился на Юге. Будь он паршивым янки, немедленно отбил бы телеграмму боссу. «Мадам Лауре» и толстозадому потомку маршала предстояло бы новое, еще более ошеломляющее открытие.

— Джо! Джо-о-о!

— У-у-у!

Крис безнадежно оглянулся. Всюду грязь, мокрая желтая трава, от близких деревьев несет промозглой сыростью. И — никого поблизости, даже вороны. Ладно, не вышло в лоб, пробуем с флангов!

— Что читаешь?

Журнал, тоже изрядно влажный, с помятой обложкой, лежал тут же, на одеяле, брошенном поверх брезента. Название Кейдж уже зафиксировал — «Анналы».

Монстр внезапно всхлипнул, жалобно, совершенно по-детски:

— Непонятно!

Журнал оказался французским, читать же Монстру, как понял Кейдж, было совершенно нечего, разве что вновь и вновь наслаждаться телеграммой. «Джо! Ты — самый верный друг…»

— Я тебе целую пачку комиксов куплю, Джо! Поехали отсюда.

— Э-э-э!..

От полного отчаяния Кейдж принялся просматривать «Анналы» и сразу же наткнулся на опус Эжена Виктора Бертье. Название гласило: «Просопографические методы исследования воображаемых пространств Средневековья на примере позднеокситанской рустики». Едва удержавшись от крестного знамения, он поспешил пере-листнуть несколько страниц. Еще статья, но уже не Бертье. «Монсегюр и Монсальват». Крис невольно задумался. Знакомое что-то!

— А! Он здесь? Оба здесь? Внимание! Операция на-ча-лась! Окружаем, вы слева, вы справа, я руковожу. Что стали? Вперед, вперед!..

Кейдж, уже успевший уяснить, что такое Монсальват, даже не стал оборачиваться.

— Oh! Попытка насильственных действий по отношению к гражданам United States of America? Сейчас сюда приплывет линкор, так что сдавайтесь сразу… Добрый день, мсье Бришо!

— А? Что? Нас опознали? Делаем вид, что нас здесь нет — и продолжаем дей-ство-вать! Вперед, вперед, смелее, иначе составлю на вас рапорт и переведу в уличные ре-гу-ли-ров-щи-ки… Добрый день, мсье Грант! Извините за мотоцикл, но у меня он ездил, честно-честно.

Гражданин United States of America оторвался, наконец, от журнала. Так и есть! Один слева, справа другой, dude даже не в центре, а на безопасном удалении. Все в черных дождевиках, капюшоны наброшены, вероятно, ради конспирации.

Джо, тоже оценивший обстановку, ухмыльнулся и помахал в воздухе американским паспортом.

— Да что же это такое, а?

Сержант Бришо, внезапно переместившись из арьергарда в авангард, остановился в шаге от расстеленного брезента.

— Мсье Грант, мсье Грант! У меня к вам вопросик. Ма-аленький такой. Скажите, вы свинья?

Кейдж все понял. Встал, поглядел на беднягу Монстра.

— Свинья, вы правы. Но Джо никуда отсюда не уйдет, мсье Бришо. Он — самый верный друг.

Жандарм наморщил лоб, почесал за ухом — и достал свисток.

— Вы меня вынудили. Придется прибегнуть к средствам ан-ти-гу-ман-ным. Я не виноват, я не виноват!

И переливчато свистнул.

Вначале ничего не изменилось. Потом где-то неподалеку послышался гул мотора, и прямо напротив палаток затормозил автомобиль с красным крестом на боку. Хлопнула дверца.

— Поправьте мне маску, — проговорил чей-то негромкий хриплый голос. — Не вижу!

Крис вздрогнул. Белый халат, марля на лице, перчатки, окуляры в серой стальной оправе. Ростом невелик, зато в плечах даже Монстра пошире. Ступает медленно, подошвы в землю впечатывает. Ближе, ближе, еще ближе… Бесстрашный Джо поспешил вскочить и попятиться к ближайшей палатке. Поздно! Палец, обтянутый белой тканью, безошибочно указал на Монстра.

— Вот он!

Бедняга покорно воздел вверх ручищи, доктор же проговорил фразу, известную всем больным в мире:

— Что же вы, батенька, здоровьем манкировать изволите? Прошу в карету![57]

Палатки Крис решил оставить как есть, только пологи зашнуровал. А журнал взял с собой. «Монсегюр и Монсальват» — хоть и не тезки, а похожи!

10

…Волк был счастлив под багровой Луной. Чужая плоть сброшена, словно ветхая шкура, и он, Мельник из рода Мельников, наконец-то стал самим собой. Незачем прятаться и прятать, перед ним долгожданная, выстраданная свобода. Вот она, его земля — развороченная взрывами, рассеченная шрамами старых траншей, пахнущая ржавчиной и человеческим тленом. Хотелось мчаться не глядя — вперед, вперед, вперед, к неровному, убегающему от него в бесконечность горизонту.

Волк Мельник, вскинув мохнатую черную морду, уцепил зрачками Луну. Оскалился. Завыл.

— Во-о-оля-я!

Выдохнув, дернул носом, принюхался, повел чуткими ушами. Если он не ошибся… Не-е-е-т, он, Мельник, никогда не ошибается, это брат, застрявший в человеческой шкуре, способен обмануться и влететь в хитрый капкан. Верный слуга Черного бога всегда выбирает нужную тропу — и горе тому, кто станет на пути! Враг близко, прямо за развалинами взорванного блиндажа, за вывернутыми бетонными плитами.

— Во-о-о-оля-я-я!

Ответь, ответь! Я тебя чую! Скорее, ну!..

— Воля! Во-о-оля-я! Иду-у-у!

Волк Мельник вновь оскалил клыки. Кто бы ты ни был, ты уже мертв! Только наивный щенок, верящий сказкам, станет откликаться на чужой вызов-вой. Война и смерть не ведают правил. Нападать надо внезапно, молча, сзади! Молод ты или глуп, но раз отозвался, выдал себя — значит, на себя и пеняй!

Туда!

Волк прыгнул в траншею, в самую черную тень, где пахло старой, давно истлевшей, но не упокоенной плотью, и затаился, сам превратившись в сгусток тьмы. Не вижу, но слышу. Чую! Беги, я здесь!..

И когда наверху послышался дробный перестук чужих торопливых лап, он, выждав несколько биений сердца, собрался в комок, напрягая каждый мускул, — и прыгнул. Нет! Взлетел, прямо навстречу багровой Луне.

И я иду-у!..

И все-таки он промахнулся. Белая Волчица в последний момент успела отскочить и развернуться, упираясь когтями в пыль. На какой-то миг они замерли, морда к морде, оскал к оскалу. Волк Мельник уже понял, что легкой победы не будет, драться придется в полную силу, не до первой крови — до последней капли. Судьба, от нее не уйти!

— Sada je tvoje vreme! — выдохнул он, глядя в светлые, словно утреннее небо, глаза.

— Умри, учитель, — отозвалась она.

Но прежде чем вцепиться друг другу — враг врагу! — в глотку, они, не сговариваясь, потянулись вперед.

Страшен волчий поцелуй.

* * *

— Просыпайся! — услышал он сквозь сон голос Отомара и послушно, как это бывало в детстве, открыл глаза. Привстал, опираясь на локоть, помотал головой, прогоняя призрак багровой Луны. Поспать довелось всего пару часов. Вначале ждал брата, заодно поглядывая на дверь, врезанную в фанерную переборку, а потом махнул на все рукой и бросил прямо на пол найденный в углу старый матрац. Если Смерть окажется глупее, чем он думал, значит, так тому и быть. Судьба, от нее не уйти!

…Табак? Интересно, кто здесь курит?

— Умывайся — и поговорим.

За окнами — серое осеннее утро. Брат уже снял плащ, повесил на крючок шляпу и… Чемодан в зеленом армейском чехле — прямо посреди комнаты. Судя по виду, тяжелый. Интересно, что может принести домой торговец картинами?

— Сейчас, брат, я быстро.

Курила Мухоловка, сидя за столом. Окурки теснились в блюдце, и Харальд, не думая, их пересчитал. Ровно половина пачки. И у Смерти есть нервы.

Встал, одернул рубашку, улыбнулся:

— Доброе утро!

Анна Фогель улыбнулась в ответ:

— Доброе!.. Пусть таким и останется.

Покосилась на одного, после на другого.

— А я вот сижу и думаю, кто из вас двоих — зеркало? Когда вы вместе, ребята, у вас все на лицах написано. Ссориться вы не будете, ясно?

Харальд взглянул на свое отражение и увидел в нем все то, что хотел сказать сам. Много лет каждый честно пытался не переступать черту. Но и это уже позади.

Отражение кивнуло, словно он подумал вслух.

— Не бу-де-те! — негромко, но веско повторила Мухоловка. — Если некому вам приказать, то придется слушаться меня. По крайней мере, сегодня.

Несколько секунд все трое — Мельник, Крабат и Смерть — молчали. Наконец заговорил старший.

— У одного народа есть обычай. Даже смертные враги отложат поединок, если девушка бросит между ними платок.

— У одного народа, говорящего на лужицком диалекте, — уточнил младший и повернулся к девушке. — Фройляйн, отыщите что-нибудь подходящее.

Анна кивнула в сторону чемодана.

— Попробуйте это. По-моему, в самый раз.

* * *

Когда крышку открыли, гауптштурмфюрер, не удержившись, присвистнул.

— Ночь чудес плавно переходит в утро. Неужели это он — летающий ранец с планеты Аргентина?

Отомар Шадовиц ответил неожиданно мирно:

— Некоторые грешат на 61-ю Лебедя. Не пользовался еще?

Младший рассмеялся.

— Не всем же так везет! Ну что, коллеги, объявляем большую охоту на Козла?

— Я объявляю, — уточнила секретный агент Мухоловка.

11

Однажды осенью, в час небывало жаркого сентябрьского заката на Солнечной палубе лайнера «Нормандия», только что покинувшего Нью-Йоркский порт и пересекшего границу Бухты, двое очень непохожих смотрели на исчезающий вдали город, уже подернутый серой вечерней дымкой. «Нормандия», «Юная француженка в бальном платье»[58], набирала ход, пробуя недавно установленные четырхлопастные винты. Корабль провожала пара гидропланов, один летел впереди, указывая путь, второй кружил за кормой. Двое на Солнечной палубе прощались с Большим Яблоком без слов, стоя плечом к плечу и время от времени переглядываясь.

Первый, похожий на спортсмена, был еще молод, не старше двадцати пяти, крепок, худ и откровенно ушаст. Одет не по возрасту богато: костюм из дорогой темно-коричневой ткани «с искрой», шляпа в тон, туфли крокодиловой кожи, а ко всему бриллиантовые запонки и тяжелый перстень на указательном пальце. Подобный наряд был для него явно непривычен, пару раз молодой человек снимал шляпу и рассматривал, словно не веря собственным глазам. Надев снова, еле заметно пожимал плечами, как будто смирялся с неизбежным.

Вторая, женщина под сорок, вызывающе красивая, несмотря на возраст, была в скромном сером платье и маленькой шляпке. Из всех украшений имела лишь тонкое обручальное кольцо, надетое поверх белой перчатки. В отличие от спутника-спортсмена она курила сигарету за сигаретой, каждый раз доставая из сумочки маленький золотой портсигар. Прикуривать помогал ей парень — извлекал из кармана зажигалку и щелкал кремнем. Причиной тому не только вежливость: внимательный наблюдатель заметил бы, что женщина может пользоваться лишь одной рукой — левой.

Эти двое смотрели на Нью-Йорк и на уходящее от них солнце, словно предчувствуя, что вновь увидят Порт и Город очень нескоро, если тому вообще суждено случиться. Но это лишь казалось: думали, а после и говорили они совсем о другом.

Нью-Йорк исчезал вдали, черный нос «Нормандии» разрезал невысокие волны, впереди же океан, а за ним — Европа.

Гудок! Лайнер прощался с гидропланами, совершившими уже совместный финальный пролет над тремя огромными трубами, выкрашенными в горчичный цвет, под черным верхом. Женщина поглядела в темнеющее вечернее небо и троеперстно, по-православному, перекрестилась. Молодой человек, заметив, положил ей руку на плечо, затем обнял и прижался щекой к щеке.

* * *

— Выходит, мы их всех обманули, — негромко проговорил Уолтер Квентин Перри. — Вроде как сбежали с собственной свадьбы. Но, знаешь, Марг, мне это нравится.

Женщина улыбнулась, и сразу же стали заметны ямочки на щеках, делавшие ее на много лет моложе.

— Мне тоже. Обожаю скандалы! Если что, свалим все на Кирию — и на мистера Ла Гуардия[59]. Не захотел идти к нам на свадьбу, если моей сестры не будет, а мы с тобой обиделись — и забежали в Риверсайдскую церковь.

Вытянув руку, она взглянула на тонкий золоток ободок и внезапно, резко повернувшись, коснулась губами губ.

— А я рада, Уолтер! Четверть часа — и я снова могу расстегнуть на тебе рубашку. Отпразднуем через два месяца, сделаем всем приятное. Не жалко!

Усмехнулась лукаво и, сняв с мужа шляпу, помахала Городу, прощаясь. Вернув на место, достала из сумочки портсигар, щелкнула замочком, но в последний миг передумала.

— Нет, пожалуй, хватит на сегодня! Ты и так, сержант, по моей милости, регулярно целуешь пепельницу. Извини, волнуюсь что-то.

Спрятав портсигар, положила левую руку на поручень. Сжала пальцы.

— А еще мне стыдно. Нельзя быть таким идеальным мужем, Уолтер. Я сказала тебе: поехали…

— И я ответил: поехали, — улыбнулся он. — Почему бы нет? Я в отпуске, младший сам захотел остаться в Пэлл Мэлле до Рождества, там как раз новую школу открыли…

Княгиня Марг покачала головой.

— Ты не такой наивный, сержант. Просто ты меня очень любишь… Слушай! Это я попросила Кирию не слишком торопиться в Нью-Йорк. Нужен повод, чтобы уехать именно сейчас. Ты это прекрасно понял, Уолтер, — как и то, что мы едем не в свадебное путешествие.

Помолчала, затем поглядела мужу в глаза.

— Ты ни о чем меня не расспрашивал. Спасибо! Что могу, расскажу сама. У меня немецкая фамилия, Уолтер, но я русская — и русской умру. На моей Родине сейчас ад. Говорят, Сталина скоро свергнут, но это мало что изменит. Чтобы спасти страну, нужна сила — и нужны союзники. К счастью, я не одна, у меня есть друзья. Мы называем себя «Бегущие с волками»…

Глава 7. Воитель и Дама

«Это ветер стукнул ставней…» — Невестка, первый номер. — Demonico. — Где-то возле Азор. — Квартал лореток. — Летать, танцевать и думать. — Больница и часовня. — У рыцарей. — Ведьма!

1

Когда станция осталась позади, Кейдж остановил мотоцикл возле одного из киосков и, не слишком задумываясь, попросил у продавца кока-колы. Сообразил лишь через секунду, бросив взгляд на узкую привокзальную улицу. Белые дома, красная черепица… Он не в Техасе, а в маленьком Ажене, где положено пить совсем иное. Интересно, что? Лимонад?

— Прошу вас, мсье!

«Кока-кола» все же нашлась, пусть и с непривычной этикеткой. Репортер «Мэгэзин», поудобнее пристроив стеклянное горлышко к губам, отхлебнул от души и рассудил, что шпионом быть тоже интересно. А еще интереснее то, что грань между профессиями порой невозможно найти и с помощью микроскопа.

«Кока-колу» допил, бутылочку аккуратно пристроил в ближайшей урне.

Поехали!

Репортер всегда на посту. А если он еще и хорек, то обязательно унюхает сенсацию, пусть этот запах отдает порохом и трупным тленом.

* * *

Труднее всего оказалось решить вопрос с мотоциклом. Папаша Барбарен, с гордостью продемонстрировав полностью реанимированный и заново выкрашенный «Sunbeam», проехался по двору и позволил послушать, как работает мотор. Но не отдал, спровадив все к тому же эскулапу. Врач взглянул кисло, но, поразмышляв, согласился, что насчет месяца слегка перегнул. И отправил гостя прямиком к сержанту Мюффа.

Жан-Пьер оказался дома. Выслушав, поманил за собой в одну из комнат. Стол, в столе ящик — и листок бумаги в ящике.

— Я это никуда не посылал, Кретьен. Почему, сейчас поймешь. Место, где ты навернулся, я только что носом не рыл. Тормозной след — слыхал про такое? Если коротко, ты — ошибка, а вот чья, сказать не могу. Ты не мог выжить, Кретьен! Начальству не докладывал, чтобы к доктору не отправили. Не тебя — меня самого. Но если уж ты жив, не гони так в следующий раз, ладно?

Крис отдал исписанный лист с рисунком в верхнем правом углу. Тормозной след походил на жирного могильного червя. Вытер холодный пот со лба. Пообещал. Поклялся.

От Понтия — обратно к Пилату. Наконец ветеран 1918 года выпуска вернулся к хозяину, радостно заворчал, прижимаясь к ноге, и степенно тронулся с места. Кейдж, взглянув на спидометр, мысленно провел на нем красную черту. Больше — ни-ни, там индейская территория со столбом пыток.

Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

Если только конь хороший у ковбоя…

Но только тихо, тихо… Второй раз уж точно не ошибутся.

Что уцелел, конечно же обрадовало, но одновременно и насторожило вопреки очевидному. Раньше не вспоминал, теперь же перед глазами пронеслось все сразу: метнувшаяся навстречу земля, ярко-красная вспышка, и бесконечное поле под вечным синим небом. Зеленые пастбища, тихие воды…

А вдруг — никакая не ошибка?

* * *

— Смотри не только на труп, но и на то, что рядом, — советовали умудренные коллеги молодому журналисту Гранту. — И на то, что не рядом, — тоже.

Крис сам это понимал. Когда чемпион Бифф Моран упал мертвым на пробковое покрытие ринга, репортер сразу подумал не о растерянном, ничего не понимающем сопернике, а о тех, кто поставил на него деньги. С Берлинской Олимпиадой та же история. В столице Рейха — красота и порядок, зато именно в эти недели усиленно обживался только что открытый Бухенвальд.

В забытом Богом и людьми Авалане плохо. А в окрестностях, ближних и дальних? Странную суету вокруг их маленькой экспедиции к Монсегюру Кейдж отметил сразу. «Шпионы! Шпионы! Где я им шпионов возьму?» Кому «им», понятно, но отчего так нервничают французы? Сержанта Мюффа известили об их приезде заранее, даже приметы разослали. «Шпионы, шпионы, они всюду, они везде…»

Прошлым вечером, когда он вернулся из Аметистовой башни, в городе заговорили о большой аварии на железной дороге. Что-то серьезное случилось в Ажене — столкновение или даже взрыв. Знатоки, собравшиеся в кафе, важно вздевали вверх персты. Чему удивляться, если вся дистанция от Бордо до Тулузы забита военными эшелонами? Чего вы хотите? Рядом — Испания, а над всей Испанией, несмотря на осень, безоблачное небо.

Политика и война репортера Кристофера Гранта интересовали мало. Однако, вернувшись под кров мадам Кабис, он попросил у хозяйки географический атлас. Положил на стол, отыскал нужную страницу. Испанская граница велика, эшелоны же отправляют именно в Тулузу. Почему — понятно, из Розового города по «железке» легко попасть и на запад, к Байонне, и на восток, к средиземноморскому Перпиньяну. Неужели в Париже боятся испанского нашествия, словно в Эскуриале до сих пор правит Филипп II? А если вспомнить, что правительство Леона Блюма отказалось продавать оружие республиканцам и пропускать военные грузы через свою территорию, то ситуация складывалась крайне неприятная.

На станцию Криса попросту не пустили. Военный патруль при наскоро сооруженном шлагбауме заворачивал всех, не вступая в разговоры. Но репортер не слишком огорчился. В Ажен он попал не по прямой, а через Эгийон, что на северо-востоке, проехав по узкой грунтовке, проложенной вдоль железной дороги. Эшелонов насчитал семь, все военные: орудия на платформах, танки под светлыми чехлами и знакомые по военной хронике серые вагоны, в которых перевозят «пуалю». Шпионская служба оказалась не такой и трудной.

В Авалан он вернулся довольный, но и всерьез встревоженный. Маленький город — лишь камешек в мозаике, осколок стекла в витраже. Черная тень в ночном переулке, разоренная в давние годы церковь, разрубленный серебряный ковчежец — и танки на железнодорожных платформах. На первый взгляд — ничего общего, на второй — тоже. А если отойти еще на шаг — и всмотреться как следует? «Наш мир и вправду несправедлив, Кретьен, — сказала Мари-Апрель. — Иногда думаешь, что катары были в чем-то правы». Если правы — то в чем именно?

* * *

— Я не верю в чудеса, Кретьен, — Натали Кабис поглядела на фотографию в деревянной рамке. — Странно слышать, да? Почти все в Авалане считают меня ведьмой или сумасшедшей. А те, которые «почти» — тот же отец Юрбен, — искренне верующей. Я не спорю, но… Если мы, человеки, сотворены по образу и подобию, то и порядки наши — прямиком из Царство Божьего. Какое дело Небесной канцелярии до сгинувшего лейтенанта и всей его роты? У нас считают тысячами, там нулей наверняка побольше, всего и разницы.

Кейдж и сам был не рад, что затеял разговор. Причиной стал очередной дождь, да такой, что и нос на улицу не высунешь. А высунешь — некуда. Мари-Апрель больше не придет, так и сказала, когда прощались. Не навсегда, но если им и встретиться, то уже не у подножия древней башни.

Чудо же помянул он сам. В Лавеланете скучающий библиотекарь подобрал для него целую кучу книг. В одной, очень старой, ровеснице часовни На Камнях, Кейдж нашел рассказ о разграблении храма санкюлотами. Автор ссылался на эмигрантскую газету, издававшуюся в Кобурге. Начало выглядело сходно, однако о погибшей графине вообще не упоминалось, а далее в дело вступала непосредственно Сила Господня, изничтожившая святотатцев прямо у разоренного алтаря. Крис рассудил, что так и рождаются легенды. Версия о перепившихся грабителях выглядит не столь поэтично.

Мадам Кабис вновь посмотрела на фото сурового лейтенанта.

— Чуда не жду, мне нужна правда. Если человека не видели мертвым и мертвым не посчитали, возможны лишь два исхода. Или он жив — и когда-нибудь вернется, или мне предъявят доказательства, и я надену траур… А то, что случилось в церкви, даже если этот эмигрант прав, не обязательно было чем-то сверхъестественным. Люди старого времени многого еще не знали. Если бы защитники Монсегюра встретили крестоносцев огнеметами, тоже заговорили бы о чуде… Почему вы этим так интересуетесь, Кретьен? Из-за погибшей графини?

Кристофер Жан Грант вновь вспомнил военные эшелоны, медленно ползущие из Бордо на юго-восток. Когда-то этим же путем шли рыцари с крестами на броне — и тоже в Тулузу.

— Мне кажется, мадам Кабис, все это как-то связано. Вначале в Европе заговорили о Граале, Он был где-то здесь, на юге, в тогдашней Окситании. По легенде, Грааль охраняли тамплиеры, их потом объявили еретиками и сожгли. Еретиками считались и катары, у них имелся свой Грааль, зеленый камень. Крест Грааля был на ковчежце в церкви… Даже книга Гюстава Брока, которая гражданину мэру так не нравится! Зачем в ней картинка с Граалем, если Авалан тут ни при чем?

Натали Кабис покачала головой.

— Вы и в самом деле увлеклись, Кретьен. Добавьте еще одно: что пыталась защитить молодая графиня? Городской собор разграбили и закрыли, арестовали ее отца. Она же пришла именно к церкви, где хранился ковчежец с реликвиями. Хотите, еще подкину загадок? Чьи мощи хранились в ларце с Крестом Грааля? А вдруг ковчежец и есть та самая лодка у Эдгара По?

Кейдж не понял. В памяти тут же всплыло: «Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах полонил, наполнил смутным ужасом меня всего…»

— «Тайна Мари Роже», — подсказала хозяйка. — Сыщик Дюпен пытается отыскать убийц молодой женщины. Почти ваш случай! «Эта лодка с быстротой, которая удивит даже нас самих, приведет нас к тому, кто плыл на ней…»

Развела руками, усмехнулась.

— Я тоже когда-то была молодой и увлекалась детективами. Но это книги, легенды, мифы. А реальность совсем иная. Жестокие люди на жестокой земле — и еще дождь за окном. Никого вы не спасете, Кретьен, и никому не поможете… Ради бога, извините, если испортила вам настроение.

Хозяйка попрощалась, и Крис остался один в комнате с фотографией на стене. В стекла лупили холодные злые капли, и Кейдж невольно вспомнил странную девушку, верящую в четвертое измерение. Где она сейчас? Не там ли, под дождем, в пустом переулке, между мокрых каменных стен?

Выдохнул — и попытался думать о другом. Мистер Эдгар Аллан По, сыщик Дюпен, лодка — и Ворон на лодке. И никому уже не помочь.

Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженный

В грезы, что еще не снились никому до этих пор;

Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака…

Кристофер Жан Грант отвернулся, чтобы вновь взглянуть на фотографию лейтенанта Кабиса, поэтому не увидел черную тень, на миг прильнувшую к мокрому стеклу. Легкий, едва слышный стук… Крис услышал, но не обратил внимания, а когда вновь посмотрел в окно, там был только дождь.

Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней,

Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,

Это ветер стукнул ставней у окошка моего, —

Ветер — больше ничего.

2

Гауптштурмфюреру СС Харальду Пейперу (бывшему? ну, будем считать) привиделся кошмар наяву. Ему уже за тридцать, война началась и кончилась, он, скромный ветеран Сопротивления, идет в гости к брату. Потертый костюм, одинокая медаль на груди, врученная лично Президентом Свободной Германии госпожой Ингрид фон Ашберг, в кармане дарственный портсигар с гравировкой — от Агронома, который станет… Кем-то да станет, если поведет себя умно. Знакомая лестница, знакомая дверь, он жмет белую кнопочку звонка… Не-е-ет, хуже! Прямо на лестнице он догоняет женщину с двумя тяжелыми хозяйственными сумками, здоровается, берет одну. Секретный агент Мухоловка открывает дверь — и к ним навстречу по коридору спешат два малыша-близнеца, одинаковы с лица. «Маjко! Маjко! Уjак Gandrij!..»

Сын колдуна помотал головой и осторожно поставил рюмку на столик, дабы не расплескать. Виски «Dallas Dhu» обжег горло. Ох, брат, брат! И ничего не скажешь — старший, отца вместо. Скользнул взглядом по тому, что вокруг, в очередной раз оценив сдержанную роскошь номера «люкс». Что та невестка, что эта! Но с Анной Фогель в самом страшном случае и поладить можно, профессионал, коллега, с полуслова поймет. А с этой, из апартаментов «Гранд-отеля»? Потомок учителей и просветителей с детства не любил богатеев.

В номер попал просто, рассудив, что невестка (первый номер!), хоть и побила с братом горшки, но некий крайний случай все же предусмотрела. Назвался мужем мадам Веспер — пропустили без слов. Дело, мол, важное, важнее не бывает. И срочное.

За дверью держать не рискнули. «Гранд-отель»!

Осмотрелся, извлек из бара початую бутылку шотландского виски, помыл и выставил на столик две тяжелые хрустальные рюмки. Сигареты доставать не стал, хотя номер пропах табаком. Анна Фогель тоже курит, дурной пример брату подает… В то, что с Мухоловкой обойдется, не верил. Война войной, но Эрца, ее покровителя, в Аду бесы огоньком бодрят, а о будущем даже самоубийца заботится, когда записку предсмертную пишет.

Вновь отхлебнул из рюмки, да и рукой махнул. Neka bude! И тут же подобрался. Шаги! Дверь!..

— Почему ты пришел, Марек? Гертруда? С ней что-то случилось?

…Длинное бежевое платье, огоньки бриллиантов на высокой шее, прическа под Бэт Дэвис, странный перстень, надетый поверх перчатки — и белое, ни кровинки, лицо.

— Что с ней?!

Голос был так страшен, что Харальд за малый миг понял: его не услышат. И не простят. Вскочил, кинулся навстречу.

— Жива!

Взглянул в светлые, почти как у Ингрид, глаза. Поняла?

— Жива и здорова. Утром пошла в школу. Не выспалась, вчера у деда были гости.

Спасибо брату, обмолвился. Харальд тогда еще подумал, что как-то все по-семейному. Марсианский ранец — наверняка из дома в Пасси. Если поразмыслить, не так и глупо.

— В школу… Налей мне, Марек.

Все еще не узнан, гауптштурмфюрер поспешил наполнить вторую рюмку. Невестке (номер второй!) хватило секунды, чтобы все понять и вспомнить. Стоп! А если брат ничего не сказал этой, в бриллиантах?

Рюмку вручил, улыбнулся от души.

— Я не Марек, госпожа Веспер. Младше его на несколько минут. Так уж получилось.

— Что? О чем ты говоришь?

Разведчик Пейпер огорченно вздохнул. Нет, не коллега. Просто очень богатая женщина, наряженная под рождественскую елку, причем наверняка с придурью. И приготовился к очередной сказке. Жили себе два брата в доме под красной черепицей. Родители умерли, а наследства — всего ничего. Ни мельницы, ни осла, ни кота…

* * *

— Вы избрали не лучший предлог для знакомства, господин Пейпер. И в самом знакомстве не вижу смысла. С мужем я больше не общаюсь.

Харальд покорно кивнул. Быстро опомнилась, елка рождественская! Присесть предложила, закурить — нет. А сама уже второй сигаретой давится. Ладно, играем с козырей.

— Предлог для знакомства выбран из оперативных соображений. Думаю, вам знаком этот термин. Госпожа Веспер! Вы входите в руководство организации, которую создал баронет Базиль Захарофф, он же Европейский Призрак. В Службе безопасности рейхсфюрера СС вашу структуру называют «Апаши». Я представляю Германское сопротивление и его Центральный Комитет, прислан лично товарищем Вальтером Эйгером. Если вы считаете, что нам не о чем говорить, я сейчас попрощаюсь и уйду.

Женщина поморщилась.

— Мне уже подготовили доклад. Германское сопротивление — обычная ловушка для дураков. А то, что вы воспользовались именем моего мужа, прекрасно характеризует ваши методы. Нет, не сейчас, а в беседе с журналистами — и, вероятно, раньше, когда убивали рейхсминистра Геббельса. Люди Канариса более щепетильны, значит, вы от Гейдриха. «Стапо»!

Начальник штаба Германского сопротивления постарался не улыбнуться. Тема для разговора нашлась с лету. Карты на столе — рубашками вниз. Играем!

3

Корабельный борт, окна-иллюминаторы… Мухоловка уже успела насмотреться на расставленные вдоль стены картины, но только сейчас поняла, что они ей напоминают. «Зеркало» — сказал капитан деревянного корабля. Нет, не зеркало, хуже! За этими рамами — жизнь, как она есть, без прикрас и косметики: жуткая, потерявшая форму, смешавшая все цвета. И люди-уроды — несчастные, искалеченные, страшные. Те, кого Геббельс обозвал «дегенератами», сумели это увидеть, зрячие в стране слепых.

— Марек! Ма-арек!..

А сам капитан ей совершенно не нравился. Братья не ругались, никто и голоса не повысил, но, похоже, близнецам не всегда требуется речь. Гауптштурмфюрер ушел — убежал! — веселый, с белозубой улыбкой. Секретный агент Кай рухнул на стул, уперся в столешницу локтями. Умолк — и сейчас молчит. Кто победил, можно не спрашивать.

— Марек!

Анна села рядом, заглянула парню в лицо. Плохи дела! Гертруда Веспер давно уже взрослая, но не все это видят. Здесь — обратный случай. Но не гладить же по щечке капитана корабля! Не расплачется, но обидится наверняка.

— В подобных случаях рекомендованы три средства: бутылка шнапса, рыжая девка со спущенными панталонами и хороший мордобой. Что выбирать будем?

Марек с трудом оторвал подбородок от ладоней.

— Рыжая — почему?

Потом, сообразив, улыбнулся без всякой охоты.

— Сейчас, еще пару минут. Очухаюсь — и покажу вам ранец.

Чемодан стоял возле стола. «Пятнадцать человек на сундук мертвеца!» — пропел младший брат, помогая его закрывать. А затем оскалился и подпустил резким фальцетом: «Дарби Макгроу! Дарби Макгроу! Дарби, подай мне рому!..»

— Ранец — потом. А сейчас — урок танцев. Не забыли?

И, пресекая возражения, надавила ладонью на плечо.

— Танцы! Задание первое. Ритм помните? Abballati abballati! Fimmini schetti e maritati!.. Раз-два!..

И сама показала — хлопнула в ладоши, задавая темп. Марек попытался повторить, но получилось лишь с третьего захода. Зато отвлекся, Анна же рассудила, что самое время ставить норовистого ученика на место. Полька, значит? Краковяк? Не-е-ет, heer kapitein!

* * *

…Она упала по третьему хлопку, но перед этим успела протянуть руку и погладить парня по щеке, словно прощаясь. Cara mia addio! И сползла вниз, на спину, затылком — в холодные доски. Ноги согнуты в коленях, раскинуты руки… Балетную пачку Анна надела впервые и теперь представила, как такое будет смотреться на сцене, в беспощадных лучах софитов. Тонкая светлая ткань, под ней — распятая женщина. Надо что-то придумать с волосами. Лента — или пара кос…

Раз-раз-раз! Колени медленно опустились, тело распласталось, теряя объем. Белое пятно, цветок под каблуком. Уже не обморок — смерть, но ненадолго, всего на два счета. Раз! Раз!..

Дрогнула рука, затем ноги, голова. Смерти нет, есть ужас и муки, раскаленный металл под лопатками, пальцы согнуты от боли, закушены губы. Раз-раз-раз! Тело билось, пытаясь приподняться, руки и ноги искали опоры. Тщетно! Раскаленный металл притягивал, щедро даря муки, которые сыщешь лишь в самых дебрях Inferno. Цветок под каблуком превратился в умирающего паука. Тарантула! Раз-раз-раз! Abballati abballati! Fimmini schetti e maritati!..

Вскочила! Не на ровные ноги, на согнутые, успев перед этим прокрутиться волчком, упираясь ладонями в пол. На миг замерла, словно готовясь кинуться на первого, кого увидит. Воскресшая — или по-прежнему мертвая, вставшая злой волей некроманта? Медленно выпрямилась, вздымаясь на носки. Раз! И — подпрыгнула, вздергивая руки. Невидимые петли впились в запястья, готовые разорвать пополам. Но веревки сейчас лопнут, и тогда… Раз-раз-раз! Анна оскалилась…

…И улыбнулась.

— Пока все, Марек. Больше не смогу.

Он еще успел хлопнуть целых три раза, прежде чем понял. Ладони замерли, еле заметно шевельнулись губы.

— Demonico.

Анна Фогель развела руками.

— Еще только эскиз. И, Марек, если не трудно, помогите добраться до стула. Кажется, перестаралась…

Перестаралась… Ноги куда-то исчезли, и Марек, сообразив, отнес ее прямо на кровать. Анна закрыла глаза, ожидая боль, но вечная спутница на этот раз задержалась в пути. Просто слабость, зато легко и очень спокойно. Она жива, она воскресла, симпатичный парень с крепкими руками и неровно бьющимся сердцем рядом. А больше ничего и не надо.

— Разве только вдвоем, под рыданья метели,

Усыпить свою боль на случайной постели.

И тогда она испугалась. Чужой пистолет возле глаз — ситуация штатная. То, что происходит сейчас, — нет. Анна попыталась вспомнить лицо Квентина, единственного, ради которого имеет смысл жить…

Не смогла.

4

— Ваш земляк Марк Твен изобрел замечательное слово — «граалить»[60], — Огюст Брока снисходительно улыбнулся. — Этим не слишком перспективным занятием увлечены целые поколения восторженных индивидуумов. Издалека данная публика напоминает дружный, хорошо организованный сумасшедший дом. Желаете пополнить их число, мсье Грант?

Кейдж достал из пиджачного кармана блокнот, положил на колени.

— Не желаю. Я вообще не про Грааль. Но если хотите, мсье Брока, я пойду, мешать не стану. Вы и так мне время уделили, спасибо.

Адские черные стекла на миг замерли, изуродованное лицо напряглось.

— Вы умнее, чем кажетесь, юноша. Впрочем, для того, чтобы почувствовать, насколько здесь тоскливо, когда начинаются осенние дожди, особой смекалки не требуется. Не так легко жить среди мертвых руин.

Репортер «Мэгэзин» и не думал спорить. Сам бы он в этих стенах поселился разве что по решению суда, и то подав все возможные апелляции. И всего равно бы сбежал.

Открыл блокнот, нашел нужную страницу.

— Здесь, в Южной Франции, если по-старому — в Окситании, много чего странного происходит. И я подумал, а когда это все началось?

* * *

Башня действительно оказалась башней, правда, без зубцов, а под острой скатной крышей, увенчанной бронзовым шпилем-иглой. Четыре этажа, между ними — многоступенчатые каменные пролеты. Рыболов жил на третьем, на первом же обитала супружеская пара: женщина, лицо которой Крис так и не успел разглядеть, и крепкий мужчина с деревяшкой вместо правой ноги. Вероятно, слуги, но эльзасец представил их иначе: «Мои друзья!»

На побеленных известкой стенах — ни картин, ни фотографий, лишь большое черное распятие. Стол, два стула, кресло у лестничного марша… Не было и книг, но напротив входа имелась еще одна дверь. Сколько же всего комнат на этаже, Кейдж мог только предполагать. Его допустили в прихожую.

За высоким стрельчатым окном шумел дождь, на столе стояла высокая черная бутыль и привычные глиняные стаканы, однако Брока налил гостю из маленькой серебряной фляги. Знатоком коньяка Крис не был, но оценил. Не в пример тому, который из кантона Южный Коньяк! На двух глотках хозяин не настаивал, но предложил вначале сполоснуть рот. Американский гость не решился — и потребил просто, без всяких затей.

Cheers!

А потом дошло дело и до блокнота.

— …Европа вообще была дикой, если с нашей вышки смотреть. Рыцари эти только что не рычали, руками ели, годами не мылись. И не потому что варвары, в Италии, где потомки римлян жили, дела обстояли ничуть не лучше.

— Мне это в школе рассказывали, — мягко перебил хозяин. — В пятом классе, если не запамятовал.

— Мне тоже, мсье Брока. Но я подумал, почему? Грязные потому, что мыла нет — или наоборот, хотят быть грязными и мыла не покупают? Мыло — это я в качестве примера…

— А я думал, товарища Ленина цитируете, — эльзасец зубасто оскалился. — Вождь мирового пролетариата считал, что уровень культуры определяется количеством потребленных на статистическую душу мыла и чернил. Хотите, я вас расстрою? Вы собирались сказать, что в отличие от большевистского пророка фон Бисмарк говорил: культура нации — прежде всего отношение к женщине. Угадал?

Кейдж закрыл блокнот, подумал и спрятал.

— Угадали. Я ведь почему этим занялся, мсье Брока? Никто ничего мне не рассказывает, и вы в том числе. Вот и приходится самому Колумбом работать. Зато это будет моя Америка.

Рука в черной перчатке беззвучно ударила по столу.

— И ваш велосипед… Не мучайтесь, обо всем этом давно уже написано. Есть теория, что чуть ли не с каменного века Европа поделена на тех, кто поклоняется Богу-Воителю — и адептов Великой Дамы. Истинные их Имена известны лишь посвященным, прозвищ же не счесть. Это не борьба мужчин и женщин, а совершенно разный взгляд на Бытие и Небытие. Отсюда и все конфликты, под какими бы знаменами они не начинались. В эпоху, которую мы именуем Ранним Средневековьем, Бог-Воитель победил. Ему были любы жестокие грязные мужчины, которые не хотели покупать мыло… Я правильно все изложил, юноша?

Кристофер Грант не обиделся, хватило журналистской закалки. Иногда и носом по столу возят, но репортаж все равно уйдет в номер. А может, и не возят, на прочность испытывают?

— Все верно, мсье Брока. А возродилась Великая Дама именно здесь, в Окситании. Только в этих местах ее называли Прекрасной. Ей были любы уже совсем иные — учтивые и умеющие любить. «Amour courtois», если по-старому.

По лицу эльзасца промелькнула усмешка.

Как рыбку мчит игривая струя

К приманке злой, на смерть со дна морского,

Так устремила и любовь меня

Туда, где гибель мне была готова.

Не уберег я сердце от огня,

И пламя жжет сильней день ото дня,

И не вернуть беспечного былого…[61]

Рыболов вновь ударил ладонью по столу и подвел итог:

— До Америки вы не доплыли, мсье Грант. Болтает вас волна где-то возле Азор, а уголь на исходе. Не боитесь утонуть?

— Не боюсь, дограалю как-нибудь, — Крис взглянул прямо в черные стекла. — Кстати, именно тогда о Граале впервые и заговорили.

5

В первые же берлинские месяцы Харальд Пейпер, с трудом привыкая к себе-новому («Какие еще сорбы, камрады? Их австрийский Генеральный штаб выдумал!») взял за правило: никогда не злиться. Слишком опасно! Не заметишь, как земля уйдет из-под ног, чтобы сомкнуться над крышкой гроба. И — выручало. К примеру, с тем же Хорстом Весселем, который еще не был песней. «Свободен путь для наших батальонов, свободен путь для штурмовых колонн!..»

…Улица, самая обычная, не слишком широкая, но и не узкая щель, какие еще встретишь на Монмартре. Дома — громоздкие четырех- и пятиэтажки начала века с облупившимися медальонами и гипсовыми девицами на фасадах. Путеводитель подсказывал: «квартал лореток», стыдливо добавляя «полвека назад». За спиной — небольшая церковь, а дальше, в двух кварталах, оживленная рю Ришер с ее знаменитым (чем именно, Харальд читать поленился) кабаре «Фоли-Бержер».

Дом, подъезд, легковушки у тротуара, прохожих не слишком много, ясный день на дворе. До встречи — ровно час. Третий этаж, первая квартира слева.

Гауптштурмфюрер достал сигареты из кармана плаща, повернулся и не спеша побрел обратно, в сторону церкви. С утра разболелась нога, и он в который уже раз мысленно помянул племянницу Гертруду. Породистый волчонок растет! Повезло брату.

Не злился — и не только потому, что нельзя. «В коленную чашечку!» Дочь вступилась за отца. Слегка промазала, к его, дядиному, счастью.

…Автомобилей возле дома он насчитал пять, три на одной стороне, два — напротив. Ничего необычного, перед соседним домом не меньше. Людей ни в одном нет, и на тротуаре никто не топчется. Заходи, поднимайся на нужный этаж. «Глядят на свастику с надеждой миллионы. День тьму прорвет, даст хлеб и волю он…»

— Сюда больше не приходите, — сказала ему Ильза Веспер прощаясь. — Ни к чему лишнее любопытство. Встретимся в городе, на квартире. Не волнуйтесь, я буду одна.

Именно тогда Харальд услышал первый звоночек. «Почему — на квартире?» — шепнула на ушко подруга-паранойя. Разведчик Пейпер с ней тут же согласился. В номер-«люкс» он и сам не собирался возвращаться, но в Париже полным-полно удобных мест для спокойного, неспешного разговора. Не нравится холл того же «Гранд-отеля», зайди в соседнее кафе. Зачем «светить» квартиру перед залетным гостем? «В последний раз сигнал сыграют сбора! Любой из нас к борьбе готов давно…»

Сын колдуна звоночки не любил. Выпил чашку скверного кофе в баре на первом этаже гостиницы — и принялся за работу.

* * *

Хорст Вессель, три в одном флаконе, был коммунистом, сутенером и педерастом. Югенбундовцы дружно его ненавидели (еще бы!). Дрались стая на стаю, безжалостно, не считая потерь. Хоронили погибших, отдавали последние пфенниги на лечение раненых. Смазливый улыбчивый Хорст всего на три года старше Харальда, но уже руководил вовсю, гордясь кличкой «Красный Фюрер». Прищучить такого было заветной мечтой и Пейпера, и всех камрадов.

— Отныне нет больше Красного Фюрера, — однажды заявил на многолюдном митинге партайгеноссе Геббельс. — Есть наш новый соратник, член НСДАП и боец-штурмовик Хорст Вессель!

«Член» стоял на трибуне плечом к плечу с гауляйтером и мило улыбался. «Повсюду наши флаги будут реять скоро, неволе длиться долго не дано!»

* * *

Возле церкви, уродливого псевдоготического ублюдка, Харальд остановился и смахнул пот со лба. Колено разболелось не на шутку, очень хотелось присесть на ближайшую скамейку, закрыть глаза. До встречи — сорок минут, можно все спокойно обдумать, потом еще раз прогуляться мимо нужного дома…

«Идиот?» — ласковым голоском вопросила подруга.

…Автомобиль мадам Веспер, светлое лупоглазое чудище с серебристыми дудками-клаксонами и трехлучевой звездой на капоте, ему показали сразу, всего за пять франков. В «Гранд-отеле» «Mercedes-Benz 500K» считался местной достопримечательностью. А вот машину охраны пришлось вычислять долго. В конце концов удалось, но паранойя никак не хотела успокаиваться, и Пейпер потратил еще час и пятьдесят франков (обед в хорошем ресторане), чтобы найти старый неказистый «рено». На нем, как уверил механик гаража, мадам из номера-«люкс» иногда выезжает в город.

Дом, нужный подъезд — и два знакомых автомобиля: «ситроен» охраны и «Renault Monasix» 1931 года. Пустые — значит все, и «мадам», и ее головорезы, уже наверху, в квартире. Если, конечно, не предположить, что Ильза Веспер отправила их прогуляться по бульвару Монмартр.

Над ухом ударил уже не колокольчик — колокол с Notre-Dame de Paris. По ком он звонит, можно не спрашивать. Новичок, играя по правилам, подождал бы третьего звонка, вернулся к дому или даже сунул бы нос в подъезд…

На скамейку Харальд Пейпер все-таки присел, но закрывать глаза не стал. Извлек из портфеля блокнот, пристроил карандаш в пальцах. Злиться нельзя, а вот подумать стоит. То, что невестка ему не поверила, — ладно, но засада — перебор. Полиции его точно не сдадут, особенно после неизбежных процедур.

Пишем? Нет, рисуем! Ручки, ножки, огуречик, две косички, глазки-пуговки. А потом — перечеркнуть крест-накрест. «Гертруда? С ней что-то случилось?» Спи спокойно, елочка рождественская!

Если верить путеводителю, «квартал лореток» знаменит своими… лоретками. Искать долго не пришлось, стоило лишь заглянуть в ближайший бар. Харальд подошел к девице пострашнее, достал бумажник, пошелестел купюрой. Рисунок можно отправить и по почте, но не хотелось заставлять наследницу Призрака ждать слишком долго. Спешите доставить женщине радость!

— Нужно отнести письмо, это совсем рядом. Слетаешь, голубка?

6

— Ой-й! — донеслось из-под потолка. — Никогда так не делайте, Анна. Видите, опять скорость не рассчитал. Управление очень чуткое…

Мухоловке захотелось, став по стойке смирно, рявкнуть: «Так точно, герр пилот-испытатель!» Сдержалась — незачем парня конфузить. Будем считать, крышу головой он таранил примера ради. А третий раз подряд — чтобы ученица лучше запомнила.

…С непривычки испугаться можно. Тяжелые «летные» очки, шлем, перчатки до локтя, за спиной — плоский металлический блин в плотном чехле из кожи, широкий пояс, а на нем — кнопки и рычажки. Здравствуй, планета Аргентина, красное вино!

«Пилот-испытатель Крабат» она уже запомнила, а вот с собственным позывным — неувязка. «Мухоловка» — длинно, целых четыре слога. Ничего, придумает. Здорово-то как! Руку поднял — и в самый зенит!..

А любовь

мелькает в небе,

Волну венчает

белым гребнем,

Летает и смеется,

и в руки не дается,

Не взять ее никак!

— Самое сложное, Анна, — управление, правая перчатка, — сообщил Марек, медленно опускаясь вниз. — Она вроде гироскопа, освоите. Главный штурвал, а на поясе — запасной. Только, пожалуйста, не пробуйте отключать аппарат на высоте четырех километров. Свободный полет — это, конечно, невероятно…

Вздохнул, да так, что девушка решила не переспрашивать, хотя на язык так и просилось. Четыре километра — нельзя, а, допустим, восемь? То, что неспроста сказал, поняла сразу. Тайны, герр пилот-испытатель?

Задумалась — и не сообразила, как оказалась под самой крышей. Следовало бы сказать «ой-й!», но партнер держал крепко, а под ногами внезапно появилась нестойкая, но ощутимая опора.

— Анна! — Марек взглянул прямо в глаза. — Я гожусь на большее, чем просто курьер. И просто инструктор. Проверьте, если хотите.

Сестра-Смерть усмехнулась. Ну как же не хотеть, парень? Задание первое — оставайся на месте, только обними покрепче, покрепче… И глаз не отводи!

«Разве только вдвоем, под рыданья метели…»

Выдохнула, проговорив как можно строже:

— На место поставьте. И в следующий раз предупреждайте, пожалуйста.

Когда же подошвы вновь коснулись пола, подвела итог.

— Летать вы, Марек, умеете, танцевать я вас научу… А думать пробовали?

* * *

Записывать запретила. Дурная привычка! Разведчик, ведущий дневник, — самоубийца в извращенной форме. Зато говорила медленно, тщательно отделяя слово от слова.

— Сидите удобно, Марек? Тогда начинаю. Итак… Смотрим на Козла!

…А заодно и прикидывала, откуда быстроногий и быстрокрылый родом. Лужицкий диалект, не чех. Поляк, оттого и Марек? Усомнилась: много лет назад братья переменили имена и фамилии. Будущий гауптштурмфюрер стал немцем Харальдом, ее партнер — Мареком, на слух — поляком или тем же чехом. А были-то кем?

— Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих. Тридцать четыре года, в нацистской партии с 1931-го. Тогда же вступил в СС, за полгода стал оберштурмбаннфюрером. После «ночи длинных ножей» — группеннфюрер СС… Что неясно?

— Фюреры, — отозвался партнер, — не знал я их никогда — и знать не хотел.

Мухоловка улыбнулась.

— Взяли на службу подполковником, стал генерал-лейтенантом. Что еще? Спортсмен, летчик, был флотским офицером, изгнан из Кригсмарине за аморальное поведение. Личный друг главы военной разведки Канариса. С марта нынешнего года — глава созданной им же Службы безопасности рейхсфюрера СС, куда входит и «стапо». Считается одним из самых умных людей в нацистском руководстве. Толстый Герман как-то сказал: «Мозг Гиммлера зовется Гейдрих».

Анна помолчала, затем ударила ладонью по столу.

— А теперь скажите мне, Марек: кто нам сдает Гейдриха — и зачем?

Капитан деревянного корабля поглядел растерянно:

— А-а… А разница есть? Все равно — нацист!

— Курьером останетесь, — мягко проговорила Сестра-Смерть. — Вы, Марек, не в сказку про Козла попали. Придется к «фюрерам» привыкать!

— Мне и Геббельса — с головой… — начал было странный голландец. Осекся, рукой махнул.

Секретный агент Мухоловка наклонилась, едва удержавшись, чтобы не поцеловать парня прямо в губы. Геббельса, значит? На Эйгере был? Все с тобой ясно, изверг и враг рода человеческого Марек Шадов! Больно не было, правда? С анестезией потрошила.

— А все-таки подумаем. Пробуйте!

Присела рядом, коснувшись плечом плеча, на миг закрыла глаза. «Разве только вдвоем, под рыданья метели, усыпить свою боль на случайной постели…» Но ведь боли нет! Что же с ней творится?

— Его, Козла, кто-то… не любит, — неуверенно проговорил Марек. — Анна! Я действительно курьер. Ну, почти. Желтый Сандал, офицер связи. Больше не потяну, да?

Сестра-Смерть постаралась забыть обо всем — кроме работы. Итак, объект — вот он, рядом. Неглуп, силен, великолепная реакция, виды видал. Желтый Сандал — Китай или Юго-Восточная Азия. Не мелко! Чего не хватает? Уверенности в себе? Наглости? Или того, единственного в душе, ради чего идут на смерть?

Или — той, единственной?

— Потянете, Марек, обещаю. А теперь смотрите. Ваш брат верно сказал: Козел всем надоел, особенно собственному начальству. Начальство — Генрих Гиммлер. Но я не уверена, что Харальд сказал всю правду.

7

Мисс Лорен Бьерк-Грант не вышла — вывалилась из палаты, поднесла кулак ко рту, всхлипнула. Выхватила из сумочки платок, принялась тереть глаза. Затем, не выдержав, отвернулась к стене, ткнулась лицом в темно-зеленую краску.

— Сволочь! Сволочь! Какая же я сволочь!..

Тарб, городок невеликий, Лаваланету брат родной. Двухэтажная больница, вечный запах лекарств. У Джо — запущенное воспаление обоих легких. Врачи смотрят плохо.

— Какая же я!.. А ты куда смотрел, Крис? Куда?! Надо было немедленно, сразу!..

Кейдж молчал. Что толку упрекать, напоминая об очевидном, если и сам виноват. Разбежались, словно тараканы, а человека бросили.

Лорен наконец повернулась. Облизала губы, провела платком по измазанному помадой лицу.

— Страшная, правда? Я, Крис, договорилась, они специалиста вызовут — из Тулузы. Лекарства у них есть, сиделок я наняла… Джо тоже виноват, я же его предупредила: если что, немедленно шли телеграмму. Не ребенок же он!..

Подошла к коллеге, взяла под руку.

— Я не оправдываюсь, Кристофер. Привыкла, что Джо вроде святого Петра. Скала!.. Как не вовремя! Если нас пошлют за Пиренеи, кто с ним останется? Пойдем, малыш, перекурим. Сегодня уже вторую пачку добиваю.

Кейдж не стал напоминать, что некурящий. Не для того же позвала. У самого на душе было скверно, сквернее некуда. Хорошо ему «граалить» под теплым одеялом у растопленного квартирной хозяйкой камина. Жаль, возле Монстра оказались одни лишь жандармы-недотепы, не знающие путь в четвертое измерение!

* * *

Лорен курила прямо под мелким моросящим дождем. Кейдж стоял рядом, запахнув плащ и надвинув шляпу на нос. За Пиренеи их еще не послали, а бои уже идут, если газетам верить, в предместьях Мадрида. Какой-то генерал Мола пообещал, что к четырем штурмовым колоннам скоро присоединится пятая, спрятанная в самом городе. А еще бомбят — прямо по жилым кварталам.

— Хэм в Испанию собирается, — Мисс Репортаж подумала о том же. — Только сначала книгу хочет дописать — про своих баб[62]. А я даже не знаю, нужны мы там, не нужны?

Кейдж невольно вздернул брови. Такое от Великолепной Лорен не каждый день услышишь.

— А ты не удивляйся, малыш. У каждого из нас своя журналистка. Хэм всю жизнь доказывает, что он крутой мужчина со стальными яйцами. Ты, Крис, добрый, но глупый, вроде собаки сенбернара. Кидаешься помогать — кому надо, кому не надо — и вечно ходишь с разбитым носом… Не обиделся?

Репортер пожал плечами. Сенбернар? Все лучше, чем хорек, тем более луизианский!

— А я хочу дать людям надежду. Показать лучших, чтобы остальные за ними тянулись, верили, что и они тоже смогут, добьются, победят. В Испании надежды нет, Крис! Я же профессионал, умею читать между строк. Все бросили, все отступились. Такое точно дерьмо было с Абиссинией, но тогда мы себя успокаивали, мол, там же негры. Испанцы уже чуть посветлее. Чья очередь завтра?

Кристофер Грант закинул голову, ловя лицом холодные вязкие капли. Серое небо казалось близким, только протяни руку. В Авалане наверняка тоже дождь, и над Монсегюром дождь, и над прудом, возле которого он встретил рыболова.

— Точно как в Монсегюре, — негромко проговорила Лорен, и Кейдж невольно вздрогнул. — Я про Испанию, малыш. Навалились со всех сторон — и живыми не выпустят. Я смогу написать красивый некролог, но это самый безнадежный жанр.

Растоптала каблуком окурок, взяла за руку, крепко сжала пальцы.

— И не считай меня дурой, малыш. У тебя все на лице написано. Я прекрасно знаю, что в Монсегюре во время осады никакого Грааля не было. И в пещере его не прятали. Le Roc de la Tour, которую мы с профессором Бертье обследовали, сама по себе интересна, там сохранились могилы катаров, их надгробные надписи. А Грааль — он не здесь.

Менее всего в эту минуту Кейджу хотелось «граалить». И незачем. Как верно заметил мсье Брока: «Не мучайтесь, обо всем этом давно уже написано». Великолепной Мисс Репортаж понадобился свой велосипед.

— А может, и где-то здесь, Лорен. Скорее всего, стоит в какой-нибудь церкви среди утвари, а его никто не замечает. Или в местном музее, в каком-нибудь ящике. Только ты не думай, что Грааль ждет, пока Его найдут. Если это настоящий Грааль, Он сам выбирает. И, знаешь, Он, по-моему, достаточно брезглив.

Махнул коллеге рукой и побрел к скучающему под навесом мотоциклу-ветерану. Да Авалана не так и далеко, но дорога раскисла, не заморить бы коня…

Лорен его окликнула, потом что-то прокричала, обиженно и очень зло, вновь позвала…

Оборачиваться потомок кажунов не стал.

* * *

…Трава еще мокрая, однако небо посветлело, сквозь разрывы туч то и дело прорывались рыжие солнечные лучи, ветер же хоть и не утих, но изменил направление, принеся забытое тепло. Крис расстегнул плащ. Маленький город Авалан не переставал удивлять. Всюду дождь, а здесь развиднелось.

— Сапоги надо было надеть, — констатировал сержант Мюффа, обходя очередную лужу. — А насчет наших порядков… Сам иногда поражаюсь, Кретьен. Принимай как есть, моих земляков не исправить.

Ключ от часовни Девы Марии На Камнях нашелся, причем самым неожиданным образом. Вернувшись в город и поставив мотоцикл в соседний с домом мадам Кабис двор, где имелся навес, Кейдж вышел на знакомую площадь — и столкнулся с Жан-Пьером. Разговорились, слово за слово…

— А чего его искать? — удивился голубоглазый. — У меня ключ. Отдан на хранение лично гражданином мэром в присутствии отца Юрбена. Власть светская, власть духовная…

Репортер беззвучно шевельнул губами. Мюффа заметил и криво усмехнулся.

— Не удивляйся.

Крис решил последовать мудрому совету. Часовню же Мюффа согласился показать, благо все рядом. И дождь кончился.

* * *

— Это здесь хотели парк разбить, — Кейдж взглянул на неровное, поросшее редким кустарником поле. — Может, и стоило. Как-то оно… дико.

Часовню он уже видел и особо не впечатлился. Коробка из серого рваного камня — и купол сверху. Дверь же стальная, новая, словно у сейфа. Сразу видно, не берегут — прячут.

Сержант, тоже бросив взгляд на поле, пожал плечами.

— Парк? А кто сюда ходить станет? Брока, который бывший управляющий, прежним господам очень был предан. Для чего он часовню-то выстроил? Одни говорят — в память о графине, а другие — чтобы вечным укором стояла. Потому и здесь, к городу ближе, а не на фундаменте старого собора.

— Не суди, Мюффа, да не судим будешь!

Кейдж резко обернулся. Мари-Апрель стояла рядом. Легкий светлый плащ, знакомая сумочка. И сама прежняя, только на лице нет улыбки.

— Простите, мадемуазель, — сдавленным голосом проговорил Жан-Пьер, отступая на шаг. — Люди разное говорят.

Крис, вовремя вспомнив совет, решил ничему не удивляться. Хотел поздороваться, но девушка успела первой.

— Gud'ning, Кретьен!

* * *

Дверь пришлось открывать вдвоем. То ли петли перекосило, то ли так и задумывалось, чтобы посетителей отвадить. За порогом плавал серый сумрак. Пахло сыростью и мокрой известкой.

— Не стану мешать, — негромко проговорила Мари-Апрель. — Мюффа! Расскажи гостю, что знаешь. А о чем думаешь, очень прошу, оставь себе.

Сержант сжал губы, кивнул. После «Gud'ning» это было единственным, что сказала та, которую Кейдж встретил возле Аметистовой башни.

— Пойдем, Кретьен. Скоро темнеть начнет.

За порогом Крис, не успев даже осмотреться, взял спутника за локоть и потянул в сторону, к холодной сырой стене. Вслух спрашивать не решился, рукой указал.

— Она? — понял Мюффа. — А какого ты ответа ждешь? Наши болтают, будто… Графиня! Нет, не призрак, родственница, пра-пра-и так далее дяди последнего здешнего сеньора…

Не говорил, шептал, еле двигая губами.

— Живет за границей, в Штатах, как и ты. Остановилась у мсье Брока. Башню видел? Ее этаж — второй.

— Это правда? — не утерпел Кейдж.

Жан-Пьер Мюффа поглядел прямо в глаза.

— Решай сам!

Повернулся, кивнул в сторону стены, что напротив.

— А графиня — вот она!

* * *

От фрески уцелело не слишком много. Белый контур — то, что было когда-то платьем, неясные черты лица, сложенные на груди руки, венец поверх темных волос. Крис почему-то думал, что художник обязательно вспомнит о сабле, но погибшая в давние годы была безоружна. Безжалостно Время! Вместо образа — еще одна тень. Белая…

— Как… как ее звали? — Кейдж даже не узнал своего голоса.

— Селест, если по-французски. Но называли ее как в наших краях принято: Селеста. Имя, кажется, латинское, от римлян…

— Целеста, — вспомнил Крис, не отводя взгляда от белой тени. — Небесная… Жан-Пьер! Ничего я в этом не понимаю, но ее-то за что? Почему она — призрак? Неужели только из-за того, что не похоронили по-людски?

Сержант долго молчал. Наконец проговорил неуверенно, без всякой охоты:

— Это как на прошлой войне, Кретьен. Пустили боши газ — и всех потравили, правых и виноватых. Да простит мне ее душа!.. Попала девчонка под раздачу, вот и весь сказ!

Сотворил крест, отвернулся. Крис тоже поднес пальцы ко лбу, вспомнив фотографию в деревянной рамке. И правых, и виноватых… В Небесной канцелярии считают квадрильонами.

Подумал, чуть было не устыдился, но вместо этого почувствовал внезапную злость. Не на Творца — на себя самого. «Никого вы не спасете, Кретьен, и никому не поможете…» Слабак! Очкарик…

— Здесь еще витраж, — негромко проговорил Мюффа. — Больше-то и смотреть нечего. А витраж интересный: фон из обычного цветного стекла, но в центре, где Дева Мария, все сделано из того, что от старых витражей осталось, которые из храма. Говорят, мастера несколько лет нужные осколки подбирали. Пойдем поглядим.

Сержант был прав — от часовни уцелели только стены, даже скамьи куда-то сгинули. Гнилые щепки на полу, сырая пыль, известка в мокрых разводах. Запустел Дом Божий… А витраж Крис уже заметил. Единственное окно — прямо напротив входа, над алтарем. И прежде видел, в книжке про Авалан, изданной Гюставом Брока: Дева с Младенцем на руках, над ними — чаша. Gradalis… Не ради простой прихоти витраж собирали из осколков того, что сгинуло навеки.

Будь милосерд, прости мне зло,

Я, Боже, хрупок, как стекло,

Пред страшной яростью Твоею!

8

Строгое темное платье, белый воротничок под горлом, на лице — ни капли косметики. Руку пожала твердо, по-мужски, отступила на шаг.

— Проходите, я здесь одна. Сотрудников отпустила…

Увидев букет осенних астр, покачала головой:

— Каждый раз что-то новое, Харальд. Прежде у вас был кошачий голос, теперь это… И взгляд, уж извините, как у давно не кормленного волка из Фридрихсфельде.

Мельник улыбнулся Белой Волчице.

— Значит, попал по адресу. А вас, Ингрид, хоть сразу на обложку. Трудолюбивая германская фройляйн…

— Нельзя, — перебила баронесса. — С недавнего времени фотографии работающих женщин перестали размещать. Можно только супоросных и желательно с глупыми глазами. Вы отстали от жизни.

Насчет спрятанного во дворе замка Харальд почти угадал. Стен и башен не обнаружилось, однако небольшой двухэтажный особнячок находился именно во дворе, надежно прикрытый тяжелыми шестиэтажными домами. Шарлоттенбург, чуть ли не самое сердце города. Кто заподозрит?

— А где чучело? — поинтересовался он, снимая плащ. — Рыцарь в перьях — и с серебряным подносом в руках?

Девушка даже не улыбнулась.

— Специально для вас закажу. Пойдемте в кабинет.

* * *

Прежде чем присесть в обтянутое черной кожей кресло, гауптштурмфюрер приложил палец к губам. Светлоглазая кивнула — поняла. Беседа товарища Вальтера Эйгера с его начальником штаба состоится позже, не в этих стенах. Харальд заглянул в особнячок больше ради любопытства. А может, из-за астр. Три дня не виделись. Долго!

Кабинет смотрелся неплохо, ничем не хуже, чем у банкира средней руки. Сейф, шторы на окнах, картотека в три ряда, стол-мастодонт из мореного дуба, бронзовый чернильный прибор штучной работы, суровые лики по стенам. О рыцарях не напоминало ничего, кроме, пожалуй, большого старинного распятия прямо над столом.

Пепельницы не нашлось. Харальд намек понял, и даже не заикнулся о сигаретах.

— Работы много, — констатировала девушка, устраиваясь прямо под распятием. — Я вам уже говорила: запустили дела. Только сейчас обнаружила, что до сих пор не выплатили Грауманский рейхсталер за этот год.

Разведчик Пейпер, вступление оценив, приготовился слушать. Давай, светлоглазая, хвастайся! Для того ведь и позвала.

В Берлин он вернулся этим утром. В комнатку возле вокзала заходить не стал — паранойя вовремя ухватила за плечо. Решил обождать до вечера, подыскать новое жилье, а заодно провести инспекцию в «Обществе немецкого Средневековья».

— Все в Ордене получают жалованье, — начала Ингрид. — Чисто символическое, как знак службы. Последний документ о размерах выплаты датируется 1755 годом. Каждому брату полагается один рейхсталер. Не слишком щедро даже по тем временам. Незадолго до этого была проведена денежная реформа — Грауманская, от нее и название. Вес монеты снизили чуть ли не в два раза.

Харальд постарался не улыбнуться. Ингрид явно вошла во вкус.

— С тех пор Орден и платит по Грауманскому рейхсталеру на каждую Пасху. В банке хранится целый сундук с серебром, лет на сто еще хватит.

— И много получателей? — ненавязчиво, по-светски, осведомился гауптштурмфюрер.

Баронесса наклонилась вперед.

— Не очень. Один! Братьев-Рыболовов двое, но мой американский кузен так и не изволил пожаловать сюда, чтобы все оформить должным образом.

Харальд не дрогнул лицом. Проговорилась — и наверняка не случайно. Белая Волчица вышла на тропу. Что дальше, ученица?

— Тот, кто остался, — отставной офицер, инвалид войны, живет в Авалане, это маленький городок на юге Франции. Как раз в 1755 году одному из его предков было дано секретное и важное поручение от имени Ордена…

Пауза затянулась, но сын колдуна не торопился. Девушка явно решила его удивить. А не выйдет!

— Вам не интересно, Харальд?

Мельник вспомнил рисунки в альбоме. Тогда ему еще раз повезло. Рискнул — и поделился с Мухоловкой своими выводами. Quid pro quo! Анна Фогель сумела увидеть куда больше, чем он сам.

— Не слишком, Ингрид. Одно из двух. Ваш отставник поддерживает контакт с Монсальватом — или присматривает за камнем неправильной формы, который некоторые по ошибке принимают за Грааль.

Ингрид на миг закрыла глаза, словно пытаясь что-то вспомнить.

— По ошибке — почему?

Он тоже вспомнил — ночной разговор за чашкой кофе. Приятно иметь дело с профессионалом.

— Я не знаю, существует ли Грааль, Ингрид. Я и в Бога не очень верю. Но если существует, то чаша или камень — лишь Его образы, а без романтики — каналы доступа. Я дорогой книжку перелистал. Средневековые поэты считали, что Чаша Грааля хранилась именно в Монсальвате. Сейчас она в Валенсии, каждый может увидеть. Но это — просто изделие из агата в золотой оправе. Отключили канал!

— А я вообще не верила, — негромко проговорила баронесса Ингрид фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау. — Пока этим летом мне не показали… Тогда я поняла, что моя жизнь — не самая большая ценность. И решила вернуться в Германию. Подпольщица из меня никакая, но была надежда, что не оставят, заступятся…

…Глаза закрыты, подбородок вниз, на запястьях — холодная сталь, изоляционная лента на губах. Не убежать, не спрятаться. Сколько шагов оставалось до смерти? Но ведь не оставили, заступились!

— Я знаю, какого цвета камень, — внезапно для самого себя проговорил он. — Зеленый, верно?

Зеленая Смерть, зеленая боль… Люциферов огонь! Гандрий Шадовиц вспомнил, как дед называл Мельника, врага Крабата. Теофил! Имя-оборотень, по-гречески — «Боголюбивый», но если по-немецки… Teufel!

9

В небо она шагнула Мухой. Оторвала от псевдонима пару слогов — и ушла свечкой вверх прямо с подоконника, успев махнуть рукой на прощанье. Муха! Отчего бы и нет, теперь не она ловит, за ней охотиться будут. Рискните! Муха — она кусучая.

Перчатку-гироскоп на себя. Лети, Муха!

Задержалась лишь на миг, зависнув над спящим ночным кварталом и запоминая огни. Не перепутает? Никогда в жизни, сколько ее ни осталось. Вверх, вверх, вверх!

Выдохнула, лишь когда врезалась точно в облако. Внутри уже бывала, когда по горам бродить пришлось. Это снизу облако на вату похоже, за пеленой же — дождь с туманом, а если ночью, то просто дождь, мелкий и холодный. Не страшно, пилот-инструктор Крабат не забыл напомнить о переключателе на поясе. Станет холодно, рукоятку влево. Но сейчас — вверх, вверх, вверх! И, во весь голос, ночных ангелов распугивая:

— Муха-а! Муха-а-а!

Ранец-блин за спиной, на лице — очки, пистолет, верный «номер один», в кобуре при поясе. Кто увидит, остановит кто? Ее и раньше не всякая пуля догоняла. Полет не первый — пятый, но до этого были подскоки, круги над крышей, до трубы и обратно. Зато теперь!..

Вверх! Вверх! Вв-е-е-е-ерх!..

В знойном небе

пылает солнце,

В бурном море

гуляют волны,

В женском сердце

царит насмешка,

В женском сердце

ни волн, ни солнца…

* * *

…Remotionem — Отстранение… Счастливая девчонка летит в небеса, секретный агент Мухоловка (Муха? Нет-нет, плохо!) приглядывает, не дает сбиться с курса. Лети, лети, тучи уже внизу, можно звезды считать. Холодные, осенние…

Сколько таких ранцев в Европе? Мареку сказали — десять. И еще сколько-то в Германии, один он видел сам. Марек Шадов, Марек Шадов! Потрошение еще не кончилось, все-то он ей выложит, симпатичный парень, танцующий польку вместо тарантеллы. И про Геббельса, и про Эйгер, и про брата, и про свою ящерицу…

Как там девчонка? Лети, лети, только не ори так громко, голос сорвешь!

Главное — не сколько ранцев сейчас, а сколько еще подкинут. И кто подкинет. Монсегюр небесный город — уверен гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер. Их контакт в Германии — «Бегущие с волками», длинноволосые девушки-рыцари. «Покажите хотя бы одну», — попросила она коллегу. Младший брат обещал. Вот за этих длинноволосых и следует браться всерьез. Потрошить без наркоза, до полного результата!

Что там вверху? А под ногами? Девочка, стой! Сто-о-ой!

* * *

Она взглянула вниз — и впервые испугалась. Ничего! Совсем ничего, только тьма. «Тогу богу», как написано в Библии, ни дна ни покрышки. Где же Париж? Огромный город, море огней… И дышать трудно, наверняка выше четырех километров, с которых падать нельзя.

Мухоловка вновь попыталась понять, отчего именно с четырех. Разрабатывать еще и разрабатывать вас, heer kapitein! И тут же успокоилась. Тучи внизу, оттого и темно. А Мухой быть уже расхотелось. Грязная она, муха, и силы невеликой, газеткой пришибить можно. Она же станет… Она станет Шершнем! Совсем иное дело, звучит страшновато, грозно.

Вниз, Шершень? Вниз, а то пилот-испытатель Крабат волноваться начнет. Он, кстати, поминал фигуры высшего пилотажа. Кто же вас учил, таинственный heer kapitein? Поэтому вниз, но не камнем, а кругами. Эдгар Аллан По «Низвержение в Мальстрем».

Внимательней, Шершень! Готова? Вниз!

Мы ушедших

слышим сердце

Шаги умолкшие

мы слышим

Пускай их рядом нет,

Мы вместе, тьма и свет,

И тень твоя — со мной!

* * *

Кто им сдает Козла, Мухоловка до конца так и не поняла. Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС? Но зачем? Велика ли радость остаться без мозга? Заставили, предложили что-то взамен? А если вспомнить Колченогого, так удачно мозгами раскинувшего? Кухня поистине адская, и Сестра-Смерть очень боялась сделать лишний шаг. Пока она играет по правилам Харальда Пейпера. Можно даже сказать, ее завербовали, младший брат, как ни крути, один из лучших в «стапо». Пришел, пистолетиком махнул, сварил хороший кофе…

«Его, Козла, кто-то… не любит» — мудро заметил ее Марек. Да все его, козла, не любят, даже голуби на Александерплац!

И тут Мухоловка поняла, что переступила черту. Открутила мысль-пленку назад. «Ее Марек»! Господи, только не это!.. Еще немного, и обратный путь закроется, хуже — обернется бесконечной серебряной лентой в темных ночных небесах.

Не «ее»! Просто — Марек, Йоррит Марк Альдервейрельд, heer kapitein. Убийца и террорист Марек Шадов, которого нужно потрошить и потрошить…

Иначе… Никаких иначе!

А что там с девчонкой? Неужто заблудилась? Значит, будем выбираться. Ориентир какой? Правильно, храм Святого Сердца на Монмартре, место приметное, при прожекторах. Зря, что ли, битый час карту изучала?

…Шершень — тоже плохо. Мохнатый он с излишком. Мрачный и злой!

* * *

Вернулась через то же окно, мокрая и веселая, пусть и продрогшая до костей. Вниз не торопилась, зависла в двух шагах от пола. Не закричала, хоть очень и хотелось. Сняла очки, мотнула головой, стряхивая воду со шлема.

— Извините, Марек! Задержалась чуть-чуть.

Поглядела на пол — и смутилась. Кап-кап-кап, вот и лужа. Никакого порядка на корабле. Зато — налеталась!

Скачет всадник

к горам далеким,

Плащ взлетает

ночною тенью…

Heer kapitein восседал за столом при медной джезве и чашках. В плаще и свитере, потому как окно — настежь. Посмотрел снизу вверх.

— Заблудились.

Даже не спросил. Мухоловка (если не Шершень, то кто?) вспомнила, как ночной ведьмой носилась над крышами Монмартра, отсчитывая нужную улицу… Ведьмой? Очень похоже, только без помела.

— Виновата, герр пилот-испытатель! Честное слово, не повторится. Прошу учесть сложные погодные условия.

…Кап-кап-кап!

Опустилась вниз, точно на край лужи, сняла шлем с головы. Смир-р-рно! Марек взглянул с укоризной.

…Ее Марек!

— Ну что мне с вами делать, Анна?

На миг она закрыла глаза. Ой, не спрашивай, парень! Опомнилась. Прижала ладони к лицу, вдохнула, затем опустила руки. Улыбнулась.

— Присвоить мне позывной, герр пилот-испытатель! Я — Ведьма!

Глава 8. Христос остановился в Оше

Руки прочь от Испании! — Шеф-пилот. — «Осенний сон». — Nevermore! — Сапогом, чтобы всмятку. — Апаш, танец смерти. — Чудо Сольвейг. — Tiho, tiho…

1

«Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах полонил, наполнил смутным ужасом меня всего…»

Кристофер Жан Грант покосился на ближайшую штору, не пурпурную, конечно, темно-бежевую, но та проигнорировала, даже не пошелохнувшись. Затем поглядел в сторону камина. Дрова почти прогорели, превратившись в черно-красные мерцающие угли.

Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,

И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер…

Этим ненастным сентябрьским вечером Кейдж понял, чего ему не хватает. Грозы! Настоящей, как в счастливые дни палеолита, когда над его маленьким, никак не больше Авалана, Сен-Пьером небо затягивало черными тучами, а он, стараясь не попасться на глаза матери или крестному, выбегал за околицу, чтобы встретиться лицом к лицу с Его страшной яростью. Вдохнуть острый дух молнии, с внезапным счастливым (не смутным!) ужасом почувствовать, как дыбом встают волосы на макушке. А потом — пусть ругают хоть до самого вечера!

В Авалане грозы не дождешься, и не только потому, что осень. Крис уже понял: в этих местах тучи могут толпиться на небе годами, потом сквозь них проглянет солнце, поманив ясным днем. И снова душный сумрак — вечный, без надежды на очистительный огонь.

И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:

«Это гость лишь запоздалый…»

Гостей не было, напротив, репортер остался в доме один. Хозяйка, мадам Кабис, попросила помочь с камином и ушла, не сказав куда. Постоялец догадывался: к отцу Юрбену. Ей тоже душно под вечными тучами.

Кейдж, устроившись в большой комнате у стола, положил перед собой блокнот, перелистал. История, считай, написана, можно и точку ставить. Плохо, что без кульминации и финала, но жизнь — не всегда кино. Иногда это радует, но чаще наоборот.

Год назад неутомимая Мисс Репортаж позвала его на одну из нью-йоркских киностудий. Намечался уникальный просмотр. Нерожденный фильм, кое-как смонтированные пленки, купленные за бесценок у продюсера-банкрота. Минут через двадцать после начала Крис понял, в чем причина. На экране постоянно что-то происходило — и ничего никуда не двигалось. Приграничная крепость в пустыне, маленький гарнизон, тревожный шорох песка, чужие тени в ночном сумраке, мелкие дрязги среди сослуживцев — и вечное, словно зубная боль, ожидание беды. Но годы идут, меняются коменданты, растет кладбище за низкой глинобитной стеной. Те же тени, тот же песок, то же смутное предчувствие неизбежного. И только в последнем, коротком кадре пустыня ощетинивается сотнями винтовок, тени превращаются в ровные пехотные цепи — и над крепостью взрывается первый снаряд. Звук, словно гром в разгар грозы, запаздывает на пару мгновений, зрители его уже не услышат. «The End».

— Публика — дура, — резюмировала Лорен, перекуривая после фильма. — И режиссер — дурак, а продюсер вообще без мозгов. Но фильм — гениальный[63].

Крис, подчеркнув несколько строчек в блокноте, отложил карандаш. Самое время уезжать, пока тени — всего лишь тени. Пусть лучше Испания, — там все, по крайней мере, ясно.

«Шелковый тревожный шорох…» Шаги…

— Это я, — сообщила Натали Кабис, появляясь на пороге. — Кретьен, в серванте, на второй полочке, графин, там еще что-то осталось. И — рюмки, пожалуйста.

* * *

Угли почернели, огонь съежился, распадаясь на маленькие острые язычки. Свет не включали, и в комнату неслышно шагнула Мать-Тьма.

— О чем пишете, Кретьен? — Хозяйка поставила рюмку на скатерть. — Если не секрет, конечно.

То, что женщине это совершенно не интересно, репортер понял сразу — как и то, что спросила не просто так. Хочется самой рассказать, но что-то мешает.

— Не секрет. Да, об этом и без меня писали. Когда сюда пришли крестоносцы, катары дрались долго и упорно. Шансов не было, но они не сдавались. Как в Монсегюре. Кое-кто считает, что это — не бессмысленная храбрость. Смертники, если по-военному, прикрывали отход. После войны Окситания опустела, но ходили слухи, что многие жители не погибли, а сумели попасть в Монсальват, царство Грааля. И даже потом уходили, уже при «короле-солнце».

Мадам Кабис кивнула.

— Слышала! Монсальват вначале был рядом, в Пиренеях, но потом перенесся куда-то за грань, потому что Земля не вмещает праведников… Сегодня в городе снова была Тень, Кретьен. Ее видели многие, я тоже. Совсем рядом, рукой можно дотронуться.

Помолчала, взглянула на умирающие угли.

— В юности я считала себя атеисткой, даже в храме венчаться не хотела. Но, как видите, ткнули носом, и раз, и два, и три. Сегодняшний — вероятно, последний. Тень сказала, что скоро все кончится.

— Что? — Кейдж с трудом поймал упавшие с носа очки.

— Скоро все кончится, — очень спокойно повторила женщина. — Как это понимать, уже наше дело.

Обернулась, взглянула прямо глаза.

— Я стала на колени, Кретьен, прямо посреди улицы. Что уж теперь смущаться? Попросила об одном — напоследок что-то узнать о муже. Хотя бы узнать.

Мать-Тьма кликнула Тишину, тени подступили ближе, а затем совсем рядом, за шторой, кто-то щелкнул черным клювом, шумно оправляя траур оперенья своего.

— Помогите, пожалуйста, разобраться с патефоном, — попросила хозяйка. — Хочу послушать песню Сольвейг.

* * *

— Руки прочь от Испании! — громовым голосом возгласил Максимилиан Барбарен. — No pasaran! Они не пройдут!..

Рассек воздух кулачищем, нахмурился сурово.

— Не пройдут! Руки прочь! Не пройдут! — откликнулось не слишком дружное эхо.

— Позор фашистским агрессорам и всем их приспешникам, предателям, капитулянтам и трусам!..

Кристофер Жан Грант, опустив фотоаппарат (снято!), покосился на стоявшего рядом кюре. Отец Юрбен, заметив, равнодушно пожал крепкими плечами и продолжил перебирать четки.

— Спасем испанскую революцию! Не дадим утопить наших классовых братьев в красной пролетарской крови!..

На митинг Криса пригласил лично гражданин мэр, забежав утром, как раз к первой чашке кофе. Не прийти нельзя, тем более слесарь и автомеханик многозначительно добавил, что соберутся лучшие сыны города «не где-то там».

«Не где-то там» — естественно, прямо перед ступенями собора. Вместо трибуны подогнали тракторный прицеп. Товарищ Барбарен надел праздничный черный костюм, повязал галстук в горошек и приготовил речь на многих листах. Но случился конфуз — в назначенное время у прицепа собралась хорошо если дюжина. Гражданин мэр, не унывая, все-таки открыл митинг. При первых же «Руки прочь!» из собора вышел кюре. Крис пристроился рядом — идеальное место для съемки.

— Гнусные фашистские гиены точат свои мерзкие клыки, пытаясь вцепиться в горло братской Испанской республике! Не допустим! Тысячи и тысячи добровольцев уже отправились на помощь нашим товарищам за Пиренеями, десятки тысяч спешат вслед за ними…

Дюжина праведных почтительно внимала.

— А где остальные? — не утерпел Кейдж. — И коммунисты, и ваши, отец Юрбен? Боятся — или им уже все равно?

Черный Конь молчал, крепкие пальцы перебирали темные бусины на шнуре. Репортер вновь прицелился, пытаясь найти кадр поплотнее, чтобы горстка превратилась в толпу. Порыскал объективом. Бесполезно!

— Утром на небе видели что-то странное, — внезапно проговорил священник. — Темная полоса — прямо на фоне зари. Трещина в тверди… Две семьи уже уехали. Остальные даже на это неспособны.

Стоявшие у прицепа проорали очередной «Позор!», но Крис даже не повернул головы. Когда мама умирала, исповедник сказал: «Не бойся! Господь любит тебя!» Мама улыбнулась — и умерла с улыбкой.

— А вы на что способны, отец Юрбен?

Не договорил — крепкая ладонь вцепилась в ворот плаща, потащила вверх по ступеням. Стена собора — холодные сырые камни — ударила по лопаткам.

— А я, сын мой, очень даже способен впасть в ересь! Прямо сейчас!..

Кейдж постарался протиснуться глубже в каменную толщу. Отец Юрбен надвинулся темной горой, обжег взглядом.

— Христос остановился в Оше. Слыхали?

Репортер, даже став барельефом, сноровки не теряет. Ош — это близко, на полпути к Тулузе.

— Слыхал, аббе. Только не про Ош. Книжка такая есть, говорят, очень хорошая. Не читал, она на итальянском[64].

Пальцы, державшие ворот, разжались. Священник тяжело вздохнул.

— Простите, сын мой. Но что я могу думать, если Новый Завет так и не дошел до этих мест? Я даже не уверен, что мои молитвы слышат, и таинства, свершаемые мною под сводами Божьего Дома, — не кимвал, бряцающий в пустоте. То, что сейчас началось, на фронте называется паникой. Под Аррасом мы стреляли по трусам из пулеметов, теперь у меня иное оружие, только патроны все вышли… На что способен, спрашиваете?

Отвернулся, мотнул головой, словно конь, прогоняющий настырных оводов.

— Подеритесь с гражданином мэром, — негромко посоветовал потомок кажунов.

Отец Юрбен вновь поглядел ему в глаза, но на этот раз в темных зрачках было пусто, словно в ограбленном склепе.

— Сын мой! Если в ближайшие дни Небеса разверзнутся, всем этим людям суждено предстать пред Господом. А я даже не смогу отпустить им грехи! Тот, Чьим именем я это делаю, не здесь, не со мной. Он — в Оше! Вы хоть понимаете, что это значит? Но… Вы в чем-то правы, Кретьен. Пойдемте!..

Черный Конь, встряхнувшись, устремился вниз по ступеням, прямо к прицепу. При виде его оратор, уже не Барбарен, кто-то из дюжины, умолк на полуслове. Кюре, улыбнувшись на все лошадиные тридцать два, подмигнул гражданину мэру.

— Дети мои! Зачем искать реакционеров и фашистов в нашем маленьком городе? Обратитесь прямо в свой Центральный Комитет. Компартия, если я не ошибаюсь, до сих пор входит в правительство? Значит, это ваши министры запретили продавать оружие испанцам и перекрыли границы. Кто из нас фашист, tovarishhi? Для начала расстреляйте премьера Леона Блюма!

Собравшиеся у прицепа на миг лишились дара речи.

— А-а-а! — наконец нашелся кто-то. — Реакционер! Товарищи, бей реакционера!..

* * *

— Уф! — выдохнул гражданин мэр, вытаскивая из драки очередного соратника. Уложив тело на асфальт, потер свежий синяк под глазом. Затем подбоченился, приняв геройский вид.

— Готово! — доложил репортер «Мэгэзин», опуская «Contax II». Барбарен поманил его пальцем и, отведя в сторону, наклонился к самому уху.

— Наш поп — настоящий кремень, верно?

Кристофер Жан Грант улыбнулся.

— Вы тоже!

2

Дверь походила на капкан. Перешагнешь порог — и рухнешь, сбитый с ног тяжелой дубовой рамой. Подруга-паранойя, вцепившись в загривок, тянула назад, невидимые стрелки уже начали отсчет. Если тип в штатском, которому он ткнул в нос бронзовый жетон с четырехзначным номером, побежал звонить, времени осталось лишь на то, чтобы спуститься вниз — и раствориться в уличной толпе. Подъезд непростой, пускают только своих, согласно списку. Он зашел за флажки.

Волк Мельник оскалился и ткнул лапой в белую кнопку звонка. Крабат, брат старший, поделись удачей!

Шаги за дверью. Пора в капкан, Теофил!

— Добрый день! — улыбнулся Харальд Пейпер. — Госпожа Мария Оршич?

Улыбался он зря. Высокая темноволосая женщина, слишком красивая для своих лет (сорок пять, если верить бумагам), взглянув недоверчиво, отступила на шаг.

— Шеф-пилот Оршич, с вашего позволения… Погодите! Вы… Господин Шадов? Марек Шадов!

Гандрий Шадовиц горько раскаялся, что, пусть и мысленно, помянул брата. Сейчас огребет сразу за двоих.

— И вы посмели сюда явиться? Приятного разговора не обещаю. Заходите!

План операции, как чаще всего и случается, приказал долго жить в первый же ее миг. Шеф-пилот знает брата в лицо. Всего не предусмотришь.

— Вероники сейчас нет дома, у нее полеты. Впрочем, я запретила ей видеться с вами. Вы — бесчестный человек, господин Шадов!

В коридоре висели большие оленьи рога, почти такие же, как в доме предка. Харальд пристроил шляпу, повесил плащ на крючок. Его брата оскорбили. И что теперь? Снова улыбнуться? Не поможет! Черноволосая — такой же оборотень, как он сам.

— Ваша дочь совершеннолетняя, госпожа шеф-пилот. Ей виднее, когда и с кем начинать личную жизнь.

Удар по щеке на миг оглушил. У женщины была сильная рука.

И лишь тогда сын колдуна белозубо усмехнулся.

* * *

Хорст Вессель ударил его по лицу при всех, почти без повода, провоцируя потасовку. Знал, что сильнее, а главное — за его спиной маячила колченогая тень гауляйтера Берлина. Расчет прост — за драку с «коричневым» штурмфюрером его, Пейпера, рядового члена партии, мигом выкинут из НСДАП. Он и так считался штрафником, человеком Грегора Штрассера. Смазливый Хорст мог ничего не опасаться.

Драться Харальд не стал. Перетерпел, подождав, пока ухмыляющийся штурмфюрер выйдет, а затем произнес всего одну фразу:

— Он будет умирать три дня.

Хорст Вессель скончался после девяти дней агонии — пуля попала точно в рот. Вся же прелесть операции состояла в том, что приказ об устранении отдал лично доктор Геббельс. На похоронах любимца партии («Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды!..») сын колдуна не позволил себе даже усмешки, лишь коротко бросил, проходя мимо гроба:

— Idi, s-suka!

* * *

Волк смотрел на женщину-оборотня. Молчал. Взглядом не мерялся, не в глаза — насквозь. Шеф-пилот Мария Оршич умна и тоже не лишена чутья. Невидимые стрелки — железом по жести — отсчитывали долгие-долгие секунды.

— Вы не должны были оскорблять мою дочь, — наконец проговорила Оршич. — К тому же вы женаты. Девочка не на шутку увлеклась, но вы старше, опытнее…

Сын колдуна решил подождать еще немного. Неужели не поймет?

— Странно, на фотографии у вас совсем другая улыбка. И глаза. Мне почему-то казалось, что вы добрый и веселый человек, не такой, как ваш брат…

Умолкла. Взгляд стал иным, уже не гневным — растерянным.

— Не может быть! Будьте вы прокляты! Харальд Пейпер!..

— Вы не дали времени представиться, — как можно спокойнее проговорил он. — Интересно, где была ваша гордость, шеф-пилот, когда вы валялись в ногах у рейхсфюрера? Я не советовал ему отпускать вашу дочь, но мой шеф слишком добр. Кстати, он просил напомнить…

То, что Агроном хорошо знает русский, было служебной тайной. «Oni zhe vse kozly, Harald!» — пожаловался он в редкий миг откровенности. А потом добавил по-немецки: «Особенно Козел».

— Когда рейхсфюрер подписал приказ об освобождении Вероники Оршич, он велел вам запомнить несколько слов. Dolg platezhom krasen, госпожа шеф-пилот! И не надейтесь на Ефрейтора. Он наградил вашу дочь за испытания марсианского ранца, но стоит лишь упомянуть, что она замешана в убийстве Геббельса, он забудет обо всем. Адди очень, знаете ли, чувствителен. А Толстый Герман не станет с ним ссориться из-за какой-то девчонки.

Ее горло дрогнуло, потух взгляд. За какой-то миг женщина постарела на много лет.

— Что вам от меня надо?

— Все, — улыбнулся гауптштурмфюрер. — И я это получу. Если вы, конечно, не хотите, чтобы Вероника Оршич легла под нож в тюрьме Плетцензее. И еще… Вы зря ударили меня по лицу, госпожа шеф-пилот. Знаю, вы били не меня, а моего старшего брата. Так вот, для вас это еще хуже.

Волк Мельник поймал зрачками красный отсвет предрассветной Луны. Оскалился — и завыл.

3

…Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три!.. Вальс!

Снова кудри клена желтеют,

Ранний иней тронул виски…

Кружатся листья в тихой аллее,

Расстилая ковер тоски.

Голову выше, ровнее плечи, носок не отрывать от пола… Но это про себя, на потом, заметки в невидимом блокноте. Анна пела. В первые секунды отчего-то смущалась, но потом — захватило, закружив вместе с осенними листьями. Ветер взял на плечи, понес серебряной Лунной дорогой, завертел в Мальмстриме памяти. Года и страны, лица, памятные и уже забытые, люди, живые и мертвые. Вальс, вальс, вальс!

Седую прядь на лбу она закрасила еще в Нью-Йорке. И тоже поначалу очень смущалась.

Этот старый вальс

Слышал много раз,

И опять он звучит в этот вечер.

Льется грустный вальс.

В этот тихий час

Вспоминаю далекие встречи.

Вальс и в самом деле грустный, с горькой ледяной памятью («Титаник»!), но преподаватель Академии искусств была очень довольна, и учеником, и собой. Марек танцевал неплохо. Да что там! Замечательно, если представить, что они где-нибудь в провинциальном бальном зале. Раз-два-три! Раз-два-три!.. Гимназистка Анна, ученица выпускного класса, случайно встретила романтического незнакомца по прозвищу Желтый Сандал. Белый танец, она решилась — и пригласила. Раз-два-три!.. На сцену, конечно, еще рано, работать и работать. Именно поэтому сегодня они не в трико, капитан деревянного корабля даже повязал галстук. Хотелось посмотреть, прочувствовать, набросать первые, еще неясные силуэты будущей картины. Вальс, вальс!.. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три!..

Снова слышу в сердце смятенье,

Рано тронут золотом клен.

И напевает ветер осенний

Вальс старинный «Осенний сон».

А главное — это именно урок. Сердце бьется ровно, можно думать о танце, о будущем номере, отмечать в невидимом блокноте важные мелочи (стопа! спешит с подъемом!) и не бояться переступить черту. «Вы из железа, Анна!» Конечно, нет. Но справиться с собой она все-таки смогла.

Тучи низко кружат над садом,

Сильный ветер гонит листы…

Но не грущу я, мы вместе, рядом.

Вальс танцуем — я и ты…[65]

* * *

— Хватит на сегодня, — рассудила она, снимая иглу с черной пластинки. — Я не устала, Марек, хочу подумать. Не догадались, почему вальс? Все просто. «Sposa» — первая часть, это, условно, полька. Раз вы ее знаете, от нее и будем отталкиваться. Вторая, «l'amor nuovo», сложнее, здесь нам поможет именно вальс. О третьей части говорить рано, сама еще не все понимаю. Марек! Ма-арек!.. Что там вы увидели в окне?

— А? — очнулся он. — Ничего, просто осень, платан уже пожелтел… Никогда не думал, что снова смогу слушать «Autumn dream». «Титаник-вальс»… Пластинку купил… Сам не знаю, зачем купил. Анна, вы уверены, что этот номер нужен? Насчет картин я и так договорился, а лишнего времени у нас нет. Мы ведь на войне — или я чего-то не понимаю?

Секретный агент Мухоловка ответ знала. Но нужен ли он этому симпатичному парню? Марек (просто Марек, просто!) не железный, как и она сама. Наверняка что-то вспомнил, пока танцевал. Кого-то…

Подошла, поправила двумя пальцами съехавший на сторону галстук.

— Когда я — Ведьма, а вы — Крабат, я слушаюсь вас во всем. На войне — наоборот, иначе даже в курьеры не возьму. А вопросы — после войны. На некоторые, может, и отвечу.

В последний миг поняла, что взяла слишком круто, и, улыбнувшись, поцеловала парня в щеку. По-дружески, словно одноклассника. Heer kapitein оказался на высоте. Щелкнул каблуками, плечи расправил.

— Виноват! Честное слово, не повторится. Прошу учесть сложные погодные условия.

Она кивнула, одобряя…

Колокольчик! Корабельная рында. Дин-дин-дин!

* * *

Герда вошла непривычная, белая, очень тихая. Заговорила не сразу, несколько секунд просто стояла на пороге, глядя в пол. Наконец вскинула голову.

— Мне очень жаль, папа, но я тебя, кажется, подвела. Очень сильно подвела. Честное слово, не хотела! Собирайся, внизу машина. Там какие-то военные, их monsieur contre-amiral прислал. Тебе придется поехать в Пасси.

Сглотнула, выдохнула открытым ртом.

— Добрый день, синьорина Анна. Извините, сейчас я очень медленно думаю.

Марек, присев, осторожно обнял девочку за плечи, погладил по лицу.

— Ты жива, правда? Значит, не подвела. Раз надо — съезжу.

Герда закусила губы, всхлипнула.

— Ничего, мне лекарство уже дали… Кай, ты помнишь фильмы про то, как детей похищают? И меня тоже хотели, прямо возле школы. Даже стреляли — по колесам, когда за ними дедушкина охрана поехала. Ударили только раз — я кричать пыталась. Не волнуйся, не очень больно.

Сестра-Смерть на миг закрыла глаза. Himmellherrgottsakrament hallelujamileckstamarsch! Сюда бы Руди с его мотоциклом! Парень цепкий, словно бульдог. А тем, кто ударил, она бы занялась сама.

— Не очень больно — это хорошо, — мертвым голосом проговорил капитан деревянного корабля. — Сейчас приду в себя, минутку…

Девочка покачала головой.

— Очень плохо, папа. Ты ведь понял, кто меня хотел похитить.

Марек встал, пошатнулся, прижал ладони к лицу. Анна шагнула ближе. Обнять не решилась, сжала руку.

— «Autumn dream», — негромко проговорил он. — «Титаник-вальс»…

4

Кейдж виновато развел руками.

— Нет у них фортепьяно. И ничего такого, чтобы с клавишами. Я думал, если больница, обязательно чего-то музыкальное найдется. Оно же веселее.

— У-у-у!

Монстр был полностью с ним согласен. В больнице всегда скучно, а если ко всем горестям вокруг чужая речь, и читать нечего, даже комиксов не сыщешь!

— Э-э-э!

Комиксы Крис привез, но, увы, на французском. Расстроился и решил по старой памяти сыграть джаз. В больнице, где лежала мама, фортепьяно имелось, очень хорошее, «Grotrian-Steinweg» — подарок благодарного пациента. В маленьком холле собирались больные, Крис приводил маму — и садился за инструмент.

— Жаль! — вздохнул он. — Я, Джо, даже мелодии подобрал. Начал бы с «Щеки к щеке», которую Элла и Луи поют, потом — «Это всего лишь бумажная Луна», потом… А эту, совсем новую, знаешь? «Мое солнышко», сейчас ее вся Луизиана поет.

Ты — мое солнце, мой яркий лучик,

С тобой я счастлив, пусть в небе мгла!

— А-а-а-а! — Джо горестно вздохнул. Подумал и припечатал:

— Плохо тут!

Парню стало лучше, но пока еще на самую малость. Температура не падала, лицо словно облили воском, врачи по-прежнему смотрели недобро. В палату Криса пустили, однако не очень надолго, поэтому о несостоявшемся концерте он хоть и жалел, однако не слишком. Играть бы пришлось не для Монстра.

— А мне, Джо, и посоветоваться не с кем. Кажется, я здорово влип.

— Э? — Монстр, приоткрыв один глаз, завозился, пытаясь привстать. Кейдж покачал головой.

— Лежи, не надо. Ты бы мне и здоровый не помог. Понимаешь, приехал я в один городок. Обрадовался вначале. Ну, прямо наш Юг, и земля, и люди. Как в песне: «Люблю я Дикси, мою страну. Здесь я останусь, и здесь умру!..» А попал, считай, к призракам. Только пока не расспрашивай, потом сам расскажу. Но что делать сейчас, не знаю.

— Уезжай немедленно, — четко и ясно выговорил Джо.

Крис удивленно моргнул. Слов не слишком много, в меру, но уж слишком непривычно прозвучало. Монстр грузно приподнялся, нащупав спиной стену, покрытую облупившейся краской. Прокашлялся.

— Ты нужен.

— Кому? — улыбнулся репортер. — Мисс Лорен Бьерк-Грант? Нет, у нее сейчас другая тема.

Джо взглянул исподлобья.

— Испания.

Поглядел на дверь и добавил хриплым шепотом:

— Меня заменишь.

Уже ничему не удивляясь, Кейдж пересел со стула на кровать, поглядел Монстру в глаза.

— Ты ведь не про штативы, верно?

Тот криво усмехнулся.

— Нет. Госдепартамент.

Кристофер Грант встал, отошел на шаг и вытер пот со лба. В отличие от некоторых коллег по редакции, он никогда не числил Монстра недоумком. Иногда ему казалось, что парень просто смеется над рафинированными снобами из Нью-Йорка, рыча им в лицо.

— Джо! Я же не шпион. Я просто репортер, понимаешь? Ну, что я могу?

— Служить стране.

Монстр напряг мускулы, встал, выпрямившись во весь рост. Протянул ручищу.

— Скажут: «От Джо!»

Три слова — рекорд! Кейдж подумал и пожал крепкую ладонь.

— Слушай, давно хотел спросить. «У-у-у!», «Ы-ы-ы!» Это ты над всеми издеваешься?

Монстр присел на койку и внезапно всхлипнул, словно ребенок.

— Лорен нравится.

Провел кулаком по лицу и еле слышно уточнил:

— Нравилось.

* * *

— У-у! — негромко прозвучало над самым ухом. Кейдж удивленно моргнул. Монстр остался в палате, а здесь улица, ровные каменные плиты под ногами, авто у края тротуара, чей-то мотоцикл.

— Я-а призрак графини-и-и!

Обернуться он не успел, Мари-Апрель обхватила руками за шею, прижалась щекой к щеке, замерла. Потом, неохотно разжав пальцы, поглядела в глаза и вздохнула огорченно.

— А тебе ни капельки не страшно. Даже если я скажу «Gud'ning».

Кейдж решился — и погладил ее по лицу.

— Я сам сначала немного испугался. А потом сообразил, что я так не только с призраками здороваюсь… Кто ты, Мари-Апрель?

А сам уже в сотый раз проклял дырявую память. Виделись же, разговаривали, рядом стояли! Рыжеволосая, веселая, за словом в карман не лезет… Нет, заклинило.

Девушка, огорченно вздохнув, наморщила нос.

— Это я виновата, Кейдж… Поделом мне! Поэтому будем пока считать, что я из четвертого измерения. Хорошо?

Кристофер Грант кивнул. Кейдж — не Кретьен!

— А возле часовни… Хотела тебя увидеть, но ты был с Мюффа. Сержант чувствует таких, как я… Посторонних. Я вспомнила о призраке. У Тени много обличий, пусть думает, что я — еще одно. Ждать не стала, чтобы он не успел приглядеться. Зачем Авалану две Тени?

Помолчав, взглянула вверх, на низкие серые тучи, поправила воротник плаща.

— Мне нужно перед тобой извиниться, Кейдж. Я тебе не все… Не все объяснила. Наверное, следовало сразу, но очень хотелось, чтобы ты догадался сам… А теперь уже поздно.

Крис открыл было рот, но девушка подняла руку.

— Ты ничего плохого не сказал о своей невесте. И я ничего не скажу о… своем женихе. Но лучше бы мы встретились с тобой, допустим, год назад — там, у Аметистовой башни. Я бы свалилась тебе на голову, схватила бы за плечи и уже не отпускала… Не обиделся?

Потомок кажунов покачал головой.

— Не обиделся, Мари-Апрель. Огорчился! Мне не говорят правды, даже ты. «Gud'ning» — я поздоровался с Тенью, а ты знаешь об этом. Уже полтора столетия город проклят, и никому дела нет. Говорят, небо над нами раскололось. Хоть бы кто закричал! Куда я попал, Мари-Апрель? И что здесь делаешь ты?

Девушка подошла ближе, провела ладонью по глазам.

— Могу лишь сказать о себе. Когда тот, кто тебе дорог, попал в беду, ничто другое уже не имеет значения. Если не можешь спасти, оставайся с ним рядом, даже если небо рушится. Я слабая, и мне страшно, но я останусь с тобой.

Обняла, ткнулась лицом в лицо, губы нащупали губы.

— Я люблю тебя, Кристофер Жан Грант! Жаль, если я так и останусь для тебя призраком чужой невесты.

* * *

Красный луч заката разрезал тучи, отогнал прочь. Солнце еще не ушло, тяжелый багровый диск только коснулся неровного горизонта. Небо, утратив синеву, стало серым и плоским. Твердь — и черная трещина посреди тверди. Небосвод словно просел, став ниже, горизонт надвинулся, скрывая дальние холмы и опушку леса. Земля не выдерживала, поддаваясь тяжести Неба.

— Что вы хотите от меня, мсье Грант? — устало проговорил рыболов. — Вы уже поняли: бежать некуда, Небо над нами одно. А почему это видят лишь здесь, на нашей проклятой земле, решайте сами. Чем кончится — не знаю, и никто не знает. Может, завтра все развеется туманом, и мы посмеемся над собственными страхами. А может, смеяться будет уже некому.

В башню Кейджа не пригласили, эльзасец спустился к нему сам. Они стояли возле рухнувшей в давние годы стены — каменной россыпи, поросшей травой и колючим кустарником, и смотрели на закат.

— Чем кончится, — повторил Крис. — А с чего началось? И вы, мсье Брока, и ваши родичи не просто так обосновались среди этих руин. И часовня — тоже не просто так. То, что Lapis Exilis — Камень Безупречный — где-то здесь, я уж понял. И то, что это не Грааль, точнее не сам Грааль. Что случилось тогда, в декабре 1793-го?

Изуродованное лицо дернулось. Брока отвернулся, поймав черными стеклами закатный луч.

— Откуда мне знать, юноша? Свидетелей, представьте себе, не осталось. Вы правы, опасно трогать капорет, поэтому Lapis Exilis был очень надежно спрятан и защищен. В серебряном ковчеге хранились обгорелые кости двух рыцарей, которые доставили Камень сюда, а потом вернулись в Монсегюр и были сожжены на поле Костров. Святыми их Церковь, ясное дело, не признавала, — как и сам Грааль! — но предпочитала не вмешиваться. В Риме не хотели, чтобы небо над ними раскололось… Камень же был обшит деревом и служил подножием малого ковчежца, в котором лежали останки. Разбойники сорвали крышку, выбросили прах, а на Камень даже внимания не обратили. Сбросили на пол, принялись грабить дальше. И — все! «Вышел огонь от Господа и сжег их, и умерли они пред лицем Господним». Так ли это, не уверен, но очень похоже на правду.

Кейдж вспомнил слова Натали Кабис. Вот и лодка — уже не тайна. Стеклышки витража в окне часовни складывались одно к одному… Он поглядел на трещину в серой тверди. Небольшая пока, на шрам похожа.

— Но почему так безжалостно, мсье Брока? Может, Иисус и в самом деле сюда не дошел — остановился в Оше?

Рыболов внезапно рассмеялся, громко и зло.

— А с чего вы взяли, юноша, что Грааль — Чаша Христова? А может, это соблазн — губить наивные души? Камень-то Чей, не забыли? Мы можем лишь сдерживать силу, о которой даже не имеем представления. А вам, мсье Грант, посоветую одно: ни во что больше не вмешивайтесь. Предоставьте этих людей их участи. Jedem das seine!

* * *

К дому мадам Кабис он подошел уже в сумерках и вначале не заметил, что дверь отворена настежь. Сообразил, лишь ступив на порог. Удивиться не успел. Из темноты появился Мюффа, взглянул невесело.

— Уже знаешь?

Переспрашивать Крис не стал — понял. Пальцы похолодели.

— Здесь у порога она и упала, — вздохнул сержант. — Отнесли наверх, сейчас у нее доктор, но… Жалко ее, Кретьен! Я за кюре, может, еще успею.

Вечер сменился ночью, на булыжную мостовую ступила Мать-Тьма. Ворон встрепенулся, прочистил клюв.

— Nevermore!

5

Баронесса Ингрид фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау, проведя пальцем по столу, брезгливо скривилась, достала из сумочки носовой платок.

— Грязь! Пыль! Наверняка клопы. Обои как в сиротском приюте. У постояльцев такой вид, словно они прибыли сюда прямиком из тюрьмы Шпандау. Думаю, «словно» можно вычеркнуть.

Втянула ноздрями воздух, закашлялась.

— Кокаин, немытые шлюхи, грязный ватерклозет. Жаль, я не взяла с собой противогаз! И вы, герр Пейпер, меня сюда пригласили? Мне казалось, что девушка из приличной семьи ограждена от подобных оскорблений.

Харальд сидел в кресле и время от времени кивал, соглашаясь. Гостиница и в самом деле была притоном, но «хитрым», под чутким присмотром коллег из «крипо». Сидевший при ключах хмурый тип, увидев жетон с четырьмя цифрами, заверил, что никто мешать не станет. Был нюанс: если бы постоялец решил не платить за номер, счет переслали бы в «стапо». Но гауптштурмфюрер достал деньги, и все вопросы разом отпали.

— Это мне урок! — подытожила баронесса, подойдя к креслу. — Следует общаться лишь с людьми своего круга. Вы, кажется, из мелких бюргеров? Фи!

Наклонилась, скользнула губами по виску.

— Теперь понимаешь, почему от меня мужчины разбегались?

Харальд погладил ее по руке.

— Это очевидно. Они были идиоты, причем слепые.

Девушка, присев рядом, прямо на пыльный ковер, взглянула в лицо.

— Хочешь — исповедаюсь? Некоторым такое интересно. Мне есть что рассказать, Харальд, меня, так сказать, поторопили с началом.

— Нет.

Ингрид встала, отвернулась, хрустнула сжатыми в кулак пальцами.

— Извини, иногда и вправду заносит… Злюсь! И рассказывать-то нечего, подумаешь, слегка набралась опыта. Если честно, только раз в жизни и влюбилась. Ты, наверно, уже догадался.

— Но он не пожаловал сюда, чтобы оформить все должным образом, — негромко проговорил сын колдуна.

— Да. Об этом парне ты должен знать, он — Рыцарь-Рыболов, можно считать, последний. Уолтер Квентин Перри, американец, мой троюродный брат. Приезжал в Европу этой весной.

— Перри? — Гауптштурмфюрер внезапно рассмеялся. — Любитель американской фантастики? Тогда мы с ним друзья. Это же первая операция, которую планировал лично Козел! И — полный провал, мы две группы оперативников потеряли, у Козла чуть рога не треснули. С ума сойти можно! Какой-то сопливый янки водит за нос группенфюрера СС!..

Ингрид вновь присела рядом, взяла за руку.

— Ты не понимаешь. Он — Брат-Рыболов, за ним — невероятная сила. Нет, я в это не верю, я — знаю. Ты сказал мне «Привыкай!» И ты тоже привыкай, Харальд.

* * *

Темные немытые стекла. У подоконника двое, плечом к плечу. Смотрят в ночь. Он курит, она уже затушила сигарету.

Нас не тешат птичьи свисты,

Здесь лишь топь да мокрый луг,

Да молчащий лес безлистый,

Как забор, торчит вокруг.

Солдат болотных рота,

С лопатами в болота — идем…

— Ты прекрасно поешь, Ингрид.

— Перестань делать комплименты! Пою я так себе, зато песня замечательная. Отныне — это гимн Германского сопротивления, товарищ начальник штаба. Считай, только что издала приказ. Харальд, мы… Мы действительно можем свергнуть Гитлера?

— Он умрет, Ингрид, я тебе обещаю. И умирать будет очень и очень плохо. Ты подойдешь к его трупу, пнешь ногой и скажешь: «Idi, s-suka!» А дорогу ему укажут.

Мы застряли безвозвратно,

За побег ты жизнь отдашь,

Обведен четырехкратно

Частоколом лагерь наш.

— А пока приходится заниматься сказками. Тебе это вряд ли интересно, Харальд. Прочитала целый труд про тамплиеров и катаров. Они, представь себе, решили создать Небесный Монсальват, чтобы собрать там праведников, которым слишком тесно на Земле. И с тех пор зовут туда самых лучших. Написано два века назад, автор в детстве явно увлекался книжками про Гулливера.

— Дай догадаюсь. Лапута, летающий город? Если верить сказкам, марсианские технологии — оттуда?

— Если верить, да. Лапута — только транспорт, корабль, сам Монсальват — где-то за пределами Земли, возможно, на другой планете. Про планету придумали «Бегущие с волками», длинноволосые девушки-рыцари, они там якобы бывали. «Всегерманское общество по изучению метафизики» основано гостями из Монсальвата…

— А Первая эскадрилья «Врил» ими укомплектована. Мы проверяли, Ингрид. Нет у Геринга такой эскадрильи! Точнее, есть, но именуется куда скромнее, просто под номером. Кстати, «Бегущие с волками» сейчас должны занервничать, я их здорово напугал. Может, даже попросят помощи в Монсальвате, так что следи внимательно. Поглядим, что это за планета!.. Изучайте сказки и дальше, товарищ Вальтер Эйгер. Skazka lozh, da v nej namek! А я жду приказа.

— Можно… Можно — немного подумаю? Вдруг догадаюсь?

— Догадаешься. Думай!

Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы,

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!

Болотные солдаты,

Идем среди проклятых — болот.

— Товарищ начальник штаба! Нанести удар по вражескому командующему важно, но это лишь временный успех. Нового найдут! Нужно бить прямо в сердце… Нет, сердце у него давно отсохло. Ну, скажем, сапогом…

— Так точно, товарищ Эйгер. Сапогом, чтобы всмятку. Приказ понял. Итак, начинаем разработку Великого Фюрера германской нации.

6

Анна Фогель вышла из кабаре[66], застегнула верхнюю пуговицу на плаще, взглянула на вывеску. «Paradis Latin», неоновая пошлость, под стать усам мэтра Робо. Повезло — тигр отправился в джунгли на охоту, и она имела возможность спокойно осмотреться, поговорить с милой Бабеттой, а заодно дать фору тому, кто прибежит встречать.

Вот он!

Человечек, с виду несерьезный, весь какой-то плоский, серый. Стоит странно, чуть наклонившись вперед, словно гончая у горячего следа. Смотрит, понятно, в сторону, но Мухоловка не сомневалась и секунды. Охоту устроили? Сначала Герда, теперь она…

Fick dich!

На малый миг Сестра-Смерть прикрыла веки, вспоминая карту квартала. Не с той связались, дилетанты! Потом дважды открыла и закрыла сумочку. Сигнал дан — сигнал принят. Начали!

…Герде невероятно повезло. До машины ее дотащили, но почему-то замешкались, охрана от monsieur contre-amiral подоспела вовремя. Девочку толкнули на асфальт, а сами рванули прочь, огрызаясь свинцом. Мухоловка сразу поняла — любители. Приходили не убивать, просто выкрасть. Плохо, что Марек ничего не стал объяснять. Знает, но молчит.

Мухоловка неспешно брела по rue Cardinal Lemoine, не забывая опираться на трость. По сторонам не смотрела, незачем. Париж ей не нравился — пошлость, воплощенная в камне, под стать неону и усам. Она привыкла к сдержанной красоте родного города, к спокойному величию погибшей Империи. Анна еще успела увидеть ее закат. Велик был год и страшен по рождестве Христовом 1918… А здесь — сплошное кабаре!

Возле нужного переулка Мухоловка неловко переступила, покачнулась и чуть не упала. Выпрямившись, долго тыкала тростью в асфальт. Не обернулась, даже не бросила взгляд на стекло витрины, что напротив. А вдруг этот плоский чему-то учился? Пусть ближе подойдет, пусть убедится, что подранок дозрел…

В переулок!

Теперь она ускорила шаг. На малявку напали очень не вовремя, под ударом не только Марек, но и она сама, и вся операция. Поэтому ждать нечего, требуется не примочка — скальпель. Heer kapitein ничем не поможет, здесь что-то личное. «Autumn dream», «Титаник-вальс», парень никогда не думал, что снова сможет его слушать…

Нужную подворотню Анна чуть не пропустила, но вовремя ударила тростью в асфальт. Фигурные ворота, калитка. Как она и думала, днем сюда пускают. Задний двор, фасад выходит на улицу, что параллельна rue Cardinal Lemoine. Та же схема, что и с лопоухим Квентином, когда они удирали от страшного кровожадного Руди.

Перешагнула медный брус калитки, прошла еще несколько шагов в сырую полутьму и только тогда обернулась.

— Не убегай, дочка, — посоветовал ей черный плоский силуэт. — И не доставай ничего из сумочки, я первый успею.

* * *

Как-то ночью переулком

Шел с Бабеттою Каде.

Тишина кругом, ни звука,

Ни одной души нигде.

Анне это спели дуэтом, на два голоса. Аплодировала она совершенно искренне. Симпатичная пара, надо будет обязательно посмотреть их номер. Но сейчас бедняга Каде — она сама.

И дрожа, сказал Каде:

«Моя милая Бабетта,

Странно это, странно это,

Странно это, быть беде».

Кричать нельзя, еще сбегутся, а вот постучать тростью — самое время. Отвлекает… Теперь вспомним родной lingua бедной художницы.

— Oh Mio Dio! Cosa vuoi? Vuoi invadere il mio onore? Oh, mamma, mamma, io sono andato!

Темный силуэт еле заметно дрогнул.

— Не переигрывай, дочка. Я тебя по походке сразу вычислил. Хитрая ты, но я похитрей буду.

Сказал — и сгинул. Не совсем, но переместился аккурат на асфальт, став собственной плоской тенью.

— Чем это вы его, Руди? — вздохнула Мухоловка. — Не перестарались?

— Бутылкой! — бодро отрапортовал лейтенант Кнопка. — Творчески осваиваю личный опыт. Ну что, будем потрошить?

* * *

…Тяжелый, залитый свинцом кастет, два ножа и пистолет-лилипут, испанский «Automatique Кава spezial». И еще два бритвенных лезвия под манжетом рубашки.

— Спрячьте подальше, Руди. Если увидят, мы — иностранцы, языком не владеющие, помогаем пожилому мсье, которому стало плохо.

«Мсье» определенно пришел в себя, но глаз пока не открывал. Он оказался старше, чем Анна думала, годами точно за шестьдесят. Но — очень опасный. Связывать не стали, посадили у стены, а сами отошли на пару шагов. Спокойней будет.

Говорили по-французски. Незачем тропить лишний след.

— У вас нет нашатыря, лейтенант? — поинтересовалась Мухоловка, следя за прикрытыми веками. — Тогда отрежьте ему ухо.

Веки дрогнули, шевельнулись бледные губы.

— Поганые боши! Апаш ножа не боится, пластайте!..

— Апаши — кажется, здешние бандиты? Тогда неинтересно. Оттащим в полицию, отдадим арсенал, и вы, лейтенант, подтвердите, что на меня, гражданку США, напали. А я посоветую устроить очную ставку — с теми, кто видел, как похищали девочку. Французы таких очень не любят!

Плоский открыл глаза, оскалился.

— Не мое, дочка! Этим в жизни не занимался.

Анна пожала плечами.

— Прокурору расскажешь. А я тебе, прежде чем ажанам отдавать, яйца раздавлю. У меня в этом деле, scheiss drauf, личный интерес. Ненавижу тех, кто бьет детей.

Апаш, попытавшись приподняться, застонал, провел пальцами по затылку.

— С ума сошли! Никого я не похищал, никого и пальцем не тронул. Мне требовалось за тобой, дочка, проследить. Ну, и напугать слегка, чтобы от кабаре отвадить. Я — Жожо, актер! «Эльза и Жожо. Апаш — танец смерти!» А ножи и все прочее взял по привычке, на всякий случай. Кто же его знал, что этот случай сзади подкрадется?

Секретный агент Мухоловка подмигнула верному Руди. Пошла вода по трубам!

7

Пройдет и зима, и весна вслед за ней,

и весна вслед за ней,

И так за годом год, ряд томительных дней,

ряд томительных дней…

Пластинку с песней Сольвейг он снял с проигрывателя, уложил в конверт, но никак не мог сообразить, куда лучше спрятать. Наконец, открыв книжный шкаф, пристроил поверх многотомника Элюзе Реклю. Долго хозяйничать Кейджу не пришлось. Набежали незнакомые люди, дальние родственники и наследники, намекнули без особых церемоний…

Вещи репортер перенес в дом Мюффа. Это случилось уже поздним утром, и он не увидел шрама над горизонтом. Но те, кто не побоялся взглянуть на небо в час рассвета, когда умерла Натали Кабис, в один голос уверили: растет. Не на половину еще, однако на осьмушку будет.

Но знаю — все равно ты вернешься домой,

вернешься домой,

И я готова вечно ждать тебя, любимый мой,

тебя, любимый мой.

За пустым столом в доме священника не поминали, не время еще. Сперва молчали, после заговорили, а затем и заспорили.

— Дети мои! — негромко молвил отец Юрбен. — Имейте уважение к почившим. Господу виднее, какой путь указать душе. Есть в конце концов, тайна исповеди.

Сержант Мюффа, небритый, но одетый по всей форме, покачал головой.

— Мадам Кабис не бредила. Я при исполнении, кюре, мне было сделано устное заявление в присутствии свидетелей. Я обязан выполнить то, о чем меня попросили.

Черный Конь всплеснул руками:

— Что вы говорите, Жан-Пьер! Несчастная почти двадцать лет ждала мужа. Неудивительно, что перед смертью она приняла мечту за явь. Чудеса случаются крайне редко, уж вы мне поверьте.

Кейджа в те минуты возле умирающей не было: ходил будить аптекаря. Поэтому он мог только слушать.

— А почему — сразу чудеса? — хмуро бросил Максимилиан Барбарен, за столом — четвертый. — Горазды вы, кюре, мракобесие разводить! Что Натали сказала? Что муж ее жив, только память потерял. Адрес указала, между прочим.

Сержант положил на столешницу блокнот, открыл, перелистал.

— Алжир, город Оран, улица Леона Гамбетта, дом… Назвала имена детей, имя его покойной жены. История, конечно, невероятная…

— Невероятная? — удивился мэр. — Вы, извините, Мюффа, молоды еще. А я воевал. Видел я тех, кто вернулся с Бойни Нивеля! А тех, кто не вернулся, до сих пор толком не посчитали. Что с лейтенантом случилось, если мадам Кабис поверить? Лицо обгорело, в госпитале приняли за другого, а памяти нет. Это в мирной жизни подобных совпадений не бывает, а когда за день от дивизии взвод остается, и не такие чудеса случаются. И без всякого вашего Господа, кюре, просто по статистике.

Отец Юрбен взглянул с укоризной.

— Моего Господа, значит? Не вашего, tovarishh? Стыд коммунистам не ведом, но, может, хотя бы поостережетесь? Всякой твари, даже красной, присущ инстинкт самосохранения… Допустим, это правда, хотя не представляю, откуда мадам Натали узнала о муже. Что дальше? Позовете его сюда, на свежую могилу, чтобы почувствовал себя дважды вдовцом? Это что, милосердие по рецепту Коминтерна? Делайте что хотите, я могу лишь молиться — за всех: и за живых, и за мертвых.

Крис не спорил, вспоминал. «Попросила одного — напоследок что-то узнать о муже. Хотя бы узнать…» На этот раз ткнули носом его самого — и прочих усомнившихся. Но иным и знамения мало.

Сольвейг узнала, но не дождалась.

В нашем краю тебя дождаться я должна,

дождаться я должна,

А может, в небесах лишь нам встреча суждена,

нам встреча суждена…[67]

* * *

«Дорогой мистер Грант! Очень рада была получить Ваше письмо…»

Очередное послание от мисс Камиллы Бьерк-Грант ему вручил Монстр, достав из прикроватной тумбочки. Старшая сестра не забывала о младшей. А вот Крис, сунув конверт в карман куртки, запамятовал о нем напрочь. Наконец, вспомнив, заставил себя прочитать, хотя представлял заранее, что там найдет. Его письма на одну страничку, невесты — на две. Абзацы выстраивались с газетной точностью: рада, здоровье, новости «Мэгэзин», новости вообще и так до заключительного «Ваша…» Прогноз погоды, правда, отсутствовал.

«Позвольте также осведомиться о Вашем здоровье, дорогой мистер Грант. Я узнавала, что за погода сейчас в Южной Франции. Как я и опасалась, дожди и холод. Рискну дать Вам совет: одевайтесь потеплее и пейте чай с медом перед сном…»

Ошибся! На этот раз мисс Пишущая Машинка вспомнила и о метеорологии. Можно сразу в набор!

В Париже Великолепная Лорен обмолвилась, что составляет списки гостей на две свадьбы. «Моя сестра должна достойно войти в наш круг!» При этом взглянула так, что Кейдж заранее ощутил себя самозванцем, причем в обоих случаях.

«Дорогой мистер Грант! Вынуждена Вас также очень и очень огорчить, о чем заранее крайне сожалею. Некая весьма важная причина не позволит устроить нашу долгожданную свадьбу в оговоренный срок. Новый назвать пока не имею возможности, что меня расстраивает еще более. Но я помню о данном мною слове, как Вы помните о своем. Я буду Вашей женой, но если Та, единственная, что в силах разлучить, все-таки разлучит нас, останусь навсегда Вашей верной невестой…»

Кристофер Жан Грант, сняв очки, тщательно протер стекла. Перечитал, ничего не понял и положил письмо обратно в карман.

* * *

На грунтовке хватало грязи, и Кейдж ехал медленно, смиряя желание пустить верного коня (эй-о, эй-о! эй-о, эй-о!) вскачь. «Sunbeam» время от времени неприятно порыкивал, плевался синеватым дымком, но не прекословил. Спешить некуда, Крис специально выбрался пораньше, причем не без тайной радости. В Авалане даже воздух казался горьким. Бросить все и уехать он не мог, но короткий отпуск не помешает. Повод есть — сразу две телеграммы, врученные все тем же начальником почты. Вызывает босс. И Лорен вызывает, правда, не столь категорично — просит. Джо в больнице, а с палатками она одна не справится.

Монсегюр, серая скала в зеленом, но уже подернутом желтизной кольце остался за спиной. У поворота пришлось затормозить, совсем недавно тут разворачивалось нечто большое и гусеничное. Кейдж выехал прямо на поле и не спеша срезал угол. Считай, приехал, палатки в сотне ярдов…

— А? Что? Неисправное техническое средство? Мсье, на этом мотоцикле дальше ехать нельзя! Ка-те-го-ри-чес-ки! Прошу, прошу!.. Мсье, я вас пока еще только прошу!..

Настроение у Кейджа было паршивое, но он все-таки заглушил мотор.

— Oh, yeah! Шуточки же у вас, dude!

Сержант Бришо от возмущения даже подпрыгнул. Взмахнув руками, нацелил на гостя длинный нос.

— Как? Сопротивление представителю власти? Вот вы и попались, мсье и-но-стра-нец!.. Сейчас мы вас проверим, сейчас мы вас разъясним!

Подскочил ближе, оглянулся воровато.

— Ну, мсье Грант! Притворитесь, что вы задержаны, а я притворюсь, будто проверяю ваш мотоцикл. Ну пожа-а-алуйста! Я сделаю очень-очень стра-а-ашное лицо, и все сразу поверят. Вот такое! Р-р-р-ры-ы!

Кейдж оценил, но не проникся. Мелькнула и сгинула мысль оставить «Sunbeam» на растерзание неведомо с чего разбушевавшемуся жандарму и добраться до палаток на своих двоих. Но впереди все та же грязь, а настроение упало до 32 градусов по Фаренгейту. Вспомнив Монстра, он полез во внутренний карман пиджака за книжицей от дяди Сэма, но не успел.

— А-а-а-а! О-о-о-о! У-у-у-у!..

Вначале, на малый миг, Крис решил, что Джо услышал его мысли и откликнулся. Но тут же сообразил: мотив иной. Грозный Монстр ревел, а не верещал.

— А-а-а-й-й!

По дороге, не разбирая пути, прыжками мчался потомок маршала Бертье. В одной рубашке, босиком, без брюк и даже без…

Кейдж протер глаза.

— О-о-ой-й! Ой-ей-й-й!..

…Споткнулся, бухнулся лицом прямиком в грязь (ай-й-й!), но тут же, вознесшись над хлябью, помчался дальше. Присмотревшись, Крис брюки все-таки обнаружил — наброшенные на плечи, словно мантия. Всего же прочего на профессоре и в самом деле не оказалось.

— Ye-е-еah! — выдохнул наконец репортер. — Ракетчик![68]

Повернулся к Бришо, но тот уже отворотил нос, целя прямиком в Монсегюр.

— Я ничего не видел! Совсем ничего. Ни-че-го-шень-ки! И вы ничего не видели, и вообще меня тут нет, я исчез, я рас-тво-рил-ся… Пуф-ф-ф!

— Понятно, — резюмировал Крис и завел мотор.

* * *

Прямой в челюсть!

— Грязная с-с-сука! Подстилка!..

Упала! Но тут же вскочила и… В нос!

— Импотент! Хуже, чем твой траханый в задницу братец!..

И за грудки, по-взрослому, без всяких шуток. Еще секунда — пойдет потеха, не хуже, чем в родном Сен-Пьере на Духов день, когда сшибались стенка на стенку. Куда там Фрэнки Стэнтону и покойному чемпиону Морану!

— Брэк! — вздохнул Кейдж, слезая с коня. Был бы кольт, пальнул бы в воздух. А еще лучше винчестер, у того голос громче.

Как ни странно, услышали. Повернулись, взглянули в упор… И он полюбовался. Мисс Репортаж при двух синяках, младший босс с кровавой юшкой на лице…

— Палатки будем разбирать?

Джордж Тайбби, сжав кулак, лизнул разбитые костяшки.

— Ты, Кейдж, погоди. Сейчас ее, суку, измордую и тобой займусь. Я тебя, сопляка, о чем просил? А ты им, кроликам долбаным, свечку держать нанялся!

Потомок кажунов, расстегнув плащ, снял шляпу, уложил на багажник. Очки поправил — и кивнул согласно.

— Рискни здоровьем, янки.

Босс, засопев, мотнул головой, словно бык, захлестнутый лассо. Сплюнул в грязь.

— Сволочи вы все!

Великолепная Лорен провела рукой по щеке, оскалилась недобро.

— А ты, Джорджи, не лезь без мыла, куда не просят. Иначе всем раззвоню, чем твой братец занят. Чего он меня, суку и подстилку, замуж берет? Да чтобы болтали меньше — про него и этого черномазого боксера. А о тебе, Джорджи, и болтать не станут. На тебя как сядешь, так и слезешь. Забыл?

Крис положил плащ на траву, снял пиджак, но внезапно вспомнил о письме от мисс младшей сестры.

— О'кей! Начинайте, а я пока разомнусь. Только скажи мне, Лорен, почему Камилла свадьбу отменила?

Спросил — и узрел столп соляной. Нет, два столпа.

— Твой подарочек, Джорджи? — наконец разомкнул уста один. — Ну все! Молись, ублюдок. Убью!..

— Да ты что, Лорен? — сдал назад второй. — Я ни сном ни духом! Честное слово!.. Кейдж, Кейдж, расскажи, что случилось!..

* * *

На обратном пути вновь пришлось глушить мотор, причем по той же причине. Прямо посреди грунтовки — разбушевавшийся мсье Бришо в образе мельницы. Руки-ноги вразлет, фуражка на затылке.

— Не пущу! Никого не пущу! Охранная зона, государственная тайна! Уберите свои бумажки, они фальшивые, на них печати не того цвета. Не пу-щу!..

С чего взбеленился dude, Крис уже понял — босс озаботился. А что случилось с Камиллой, нет. Только когда Лорен прочитала письмо вслух, до него наконец дошло. «Если Та, единственная, что в силах разлучить, все-таки разлучит нас…» Зато мордобой иссяк, так и не начавшись. Босс достал фляжку с виски, а мисс Бьерк-Грант, подумав, рассудила, что по поводу «так и слезешь» глубоко не права. Потом забрала письмо, обхватила голову руками и принялась перечитывать, вытирая грязным кулаком мокрые глаза. Джорджи поглядел на Криса и незаметно махнул рукой. Тот понял — и «пуф-ф-ф!» Но далеко не уехал.

— Меня не пускают? Да, меня не пускают! О-о-о-о! Меня не пускают к коллегам, к представителям свободной прессы! Нарушение конституции, всех законов сразу и попрание Декларации прав человека. О-ля-ля-ля! Сержант, никуда не уходите, сейчас я вас распну, а потом, когда напишу статью, вас распнет каждый сознательный француз. Трам-там-там-там! Крест вкопаем прямо здесь, купим гвозди в Америке и — тук-тук-тук! Вам уже страшно?

— Что? Угрожать мне? Мне?! Я, мсье, закон! Откуда я знаю, что вы журналист? Может, вы Арсен Люпен в маске? Вот-вот! У вас ухо отклеилось! Сейчас я его вообще о-тор-ву!

Крис пригляделся. А похожи! То-то dude ему сразу кого-то напомнил.

— Добрый день, мсье де Синес, — вздохнул он. — Если вы ко мне, то я уже здесь. А с остальными придется немного обождать…

«…Если Та, единственная, что в силах разлучить, все-таки разлучит нас…»

8

Говорить Мухоловка разрешила, но только шепотом. Марек и воспользовался, причем в полную меру.

Tiho, tiho…

Melko, melko

Polnoch' bryznula svincom, —

My popali v perestrelku,

My otsjuda ne ujdem[69].

Анна не возражала — это ей за Бодлера. А что русский не знает, сама виновата.

Лежали на матрацах, не посреди комнаты-каюты, а к стене-выставке ближе. Часть картин даже пришлось убрать. «Номер-один» под рукой, предохранитель снят. Что припас капитан, она так и не спросила. Может, только черный шарик-попрыгунчик, а может, и чего серьезней.

— Учебная тревога! — объявила она после ужина. — Ждем атаки условного противника. Время — приблизительно полночь. Приказ ясен?

У быстроногого и быстрокрылого на лице можно было прочесть все, но Анну это ничуть не смутило. Актер Жожо не испугался, напротив, озлился до синих искр из глаз. А когда уходил, оглянулся и языком прищелкнул.

Ja skazal emu chut' slyshno:

— Nam ne vyderzhat' ognja.

Povorachivaj-ka dyshlo,

Povorachivaj konja.

Лежать на полу было здорово, а от мысли, что Марек совсем рядом, руку протяни, и вовсе захватывало дух. Анна улыбалась, слушала стихи на незнакомом языке и смотрела на окно, что врезано в стену, возле которой лежали. В те, которые напротив, не влезешь: высоко, и уцепиться не за что.

На капитанской койке — свернутое одеяло. В темноте и спутать можно.

Kak my shli v nochnuju syrost',

Kak bezhali my skvoz' t'mu —

My ne skazhem komandiru,

Ne rasskazhem nikomu.

А вот дверь никуда не годилась. Гауптштурмфюрер зашел без ключа, но не это скверно. Отмычка времени требует, а вышибить с одного удара можно.

Tiho, tiho…

— Не думал, что это так романтично, Анна! Одно плохо — не высплюсь.

— Да, очень романтично, Марек. И мы не выспимся. Кстати, по-моему, мотор, остановились на улице… И ради бога, ничего не делайте без приказа. Вообразите себя простыней… Все, молчок! Идут!..

Tiho, tiho… Melko, melko polnoch' bryznula…

Ди-и-инг! Дзи-и-инь!

Вдребезги окно! Черный автоматный ствол.

— Saperlipopette! Не двигаться!..

Темный силуэт не влез, просочился, мягко спрыгнув на пол. И почти сразу обиженным скрипом отозвался замок. Мухоловка выдохнула, готовясь к прыжку. Колченогую пришли брать?

— Бей!

Шарик не увидела, но то, что в лоб — не усомнилась. А потом ударила сама, от души, насквозь. Перехватив тяжелый М1928, навела на дверь, опустилась на колено. Рядом завозился незваный гость (крепок!), и Мухоловка ударила снова. Выживет — его счастье.

Дверь отворилась.

— Стреляю, — предупредила она, поднимая «Томми-ган». По-немецки, но поняла это не сразу.

— Пожалуйста, не убивайте Жожо, — отозвался женский голос. — Он не виноват, это я придумала.

Немецкий у той, что вошла, совсем другой, не мягкий южный, а звонкий «хох». И тут же — непрошеным эхом — откликнулся невидимый в темноте капитан.

— Ильза?! Это ты?

— Господи! Марек…

* * *

Povorachivali dula

V sinem holode shtykov,

I zvezda na nas vzgljanula

Iz-za dymnyh oblakov.

Языка не знала, но на память не жаловалась. Подхватила с лету и теперь повторяла, неслышно, сквозь сжатые губы. Больше ни на что не решилась. Марек сидел за столом, недвижный, страшный — не подойти. Закурил, сделал пару затяжек, затем долго гасил сигарету…

О чем они говорили с женой (Змеей!), Анна так и не узнала — занята была. Сначала отливала водой Жожо, ставила на ватные ноги, потом оттаскивала вниз по ступенькам. Отдыхала, ругалась шепотом — и волокла дальше. Затем вспомнила о «Томми-гане». Пришлось возвращаться, цепляясь за перила, выщелкивать патроны, а спустившись, наконец, навьючивать автомат на слабо дышавшего, но все-таки живого апаша.

— Извини, дочка, — булькнул тот на прощание. — Криво вышло, самому стыдно.

Nashi koni shli ponuro,

Slabo chuja povoda.

Ja skazal emu: — Merkurij

Nazyvaetsja zvezda.

А Марек с женой ушли в ее комнату, где станок и зеркало. Подслушивать не хотелось, и Мухоловка присела прямо на ступеньки подъездной лестницы. Винила себя — не досмотрела, слабину дала. Понравился, что греха таить, парень, вот и не стала лезть в подноготную. Сочинил Ганс Христиан Андерсен сказку про Кая и Герду, но не обо всем поведал, не предупредил. И обернулась Снежная Королева — Змеей из кабаре «Paradis Latin». А не грех было и прежде задуматься. «С мамой… Как в тюрьме» — сказала Герда. Узнать бы сразу, что за змеюка такая дочь бросила!

Вначале думалось, не так все и плохо. Богемные страсти, пошумят да утихнут! «Тарантелла и Апаш, Нож и Паук» — чем не номер для кабаре? Может, и хорошо, что Змея не чужая, все-таки без крови решилось. Но потом вспомнила — Герда! Парень знал, кто пытался похитить малявку. Знал — и молчал! Значит, либо брат-гауптштурмфюрер, либо…

Pered boem bol'no tusklo

Svet svoj sinij zvezdy l'jut…

I sprosil on:

— A po-russki

Kak Merkurija zovut?

Марек никогда не думал, что снова сможет слушать вальс. «Кружатся листья в тихой аллее, расстилая ковер тоски…» «Осенний сон»!..

А потом хлопнула дверь. Ильза-Змея уползла молча, постояв пару секунд рядом. То ли заговорить не осмелилась, то ли просто запоминала, чтобы потом (в следующий раз!) не спутать. Анна же и головы не повернула. Знала — красивая, очень красивая…

Вышел Марек, присел к столу.

Noch' zvenela stremenami,

Volochilis' povoda,

I Merkurij plyl nad nami,

Inostrannaja zvezda.

* * *

— Гертруду… Герду больше не тронут. Ильза очень испугалась, кто-то пригрозил убить девочку. Послала за ней свою охрану, а получилось еще хуже. Она считает, виноват Гандрий… Харальд Пейпер! Но если это правда, виновен не брат, я сам!..

— Ничего не говори, мой Марек. И ни о чем не думай, хотя бы до утра…

Прошептала, простилась с собою-прежней — и в пропасть. Поцеловать не решилась, прижалась лицом к лицу, до дрожи в пальцах боясь сделать последний безвозвратный шаг. Молчала, врезая ногти в ладони, кусала губы, а потом и вовсе перестала дышать. Tiho, tiho… И ахнула, когда мир внезапно исчез, распавшись на разноцветные огни.

Глава 9. Аргентина, красное вино

В яблочко. — Шевалье Грант. — Марк Шагал. — Тонконогий очкарик. — Два цвета Вечности. — «Обуяла тарантелла…» — Я — Мельник! — Esigo rispetto! — Убить Дьявола.

1

Липы на Унтер-ден-Линден прекрасны, но Харальду больше нравились клены. Дед рассказывал: у каждого дерева свое волшебство. Клен дарует покой, уверенность в себе, пробуждает скрытые силы — именно то, что требуется сейчас.

Но волшебство — это сказки, клены же полюбились гауптштурмфюреру по иной причине. Вот она, причина, за невысоким забором! Красный тяжелый кирпич, большие окна, четыре этажа. Класс, где учился Одуванчик, — на втором. И клены вдоль тротуара, золотые, хоть монету чекань. Улица узкая, машину поставить практически негде.

— Ой, папа! Это «мерседес»? Новый, с дизелем? Я такой еще не видела. А тебя начальник ругать не будет?

Будет, конечно, но пару раз он рисковал — просил служебное авто, чтобы забрать Одуванчика из школы. Начальнику же, к счастью, не Козлу, помощнику, сказал правду. В классе, где учится дочка, кое-кого родители привозят и увозят на личных машинах. Школа непростая и, если присмотреться, не в полной мере арийская. От персональных авто несет не бензином, чесноком.

Помощник, вчерашний крестьянин из-под Штецина, разрешил и даже подмигнул на прощанье.

Теперь авто взять негде, разве что угнать, и Харальд обошелся мотоциклом. Его он тоже угнал. О шлеме, очках и накладных усах позаботился заранее. Оно того стоит — постоять у знакомых кленов, подождать, пока прозвенит звонок, откроется тяжелая высокая дверь, и побегут Одуванчики, веселые, живые. А он поглядит — и вспомнит.

Жена очень хотела второго ребенка, но сын колдуна упросил ее обождать. Чуял! С малышом скрываться куда труднее. Счастье, что он успел отправить семью подальше. Одно плохо: сейчас прозвенит звонок, другие родители, что уже стоят на тротуаре у золотых кленов, дождутся, а он — нет.

Курить было неудобно — мешали нелепые усы. В гости такие не нацепишь, распознают сразу, но в комплекте со шлемом и мотоциклетными очками — в самый раз. Усы и запомнят, о них и скажут на допросе.

* * *

Богемский Ефрейтор всерьез озаботился личной охраной сразу после выхода из Ландсбергской тюрьмы. Пивной путч и расстрел на Мариенплац в ноябре 1923-го смутили его нежную душу. С каждым годом к вождю НСДАП подобраться становилось все труднее, а уж охране рейхсканцлера мог позавидовать сам tovarishh Stalin. Берегли очень умно, прикрывая не только трепетное тело, но и смело контратакуя, даже если враг находится за океаном. В апреле 1933-го Гитлера приговорили к смерти боссы еврейской мафии в США. Наняли убийцу — Даниэля Штерна по прозвищу Щелчок. Местные нацисты хоть и предупредили вовремя, но всерьез озаботили. Щелчок считался лучшим, остановить его не удавалось ни сицилийским головорезам, ни агентам ФБР. И все-таки покушение сорвалось, убийце даже не позволили покинуть Штаты. Пейпер, узнав подробности лично от Агронома, оценил работу коллег. В самой же Германии потенциальным Штернам ловить нечего.

Все это гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер представлял себе очень хорошо. Но знал и другое — убивать можно по-разному. Порой и пуля в сердце — великая милость, Хорст Вессель («Знамена ввысь!..») это успел прочувствовать. Для невестки, Рождественской Елки, все только начинается, пусть не поспит ночами, думая о перечеркнутом крест-накрест рисунке. Это еще не боль, фрау Ильза Веспер!

Гитлера охраняют лучшие из лучших, умные, проницательные, хваткие. Но… «Он умрет, Ингрид, это я тебе обещаю». Сотрудник «стапо» имеет право обмануть агента, Мельник ученицу — никогда. «И умирать будет очень и очень плохо».

Слышишь, Адди? Мы начинаем.

* * *

Первая веселая стайка уже выбежала из дверей. Младшие классы, маленькие счастливые Одуванчики. Харальд очень боялся, что дочке не понравится школа. Лучшую выбирал, но и лучшая оказалась с изъяном. «Чесночные» авто, а еще — полно детишек из семей сослуживцев. Берлин — тесный город!

— Все очень хорошо, папа! Я меньше говорю и больше смеюсь, как ты и велел.

На малый миг Харальд закрыл глаза. Сейчас бы войти в калитку, встретить очередную стайку, улыбнуться, поцеловать дочь, вдохнув запах ее волос. «Папа! Ну не надо, я уже не маленькая!» Ручки, ножки, огуречик…

Работаем!

Марлевую повязку — подарок «профессора из Будапешта Ене» — на лицо! Чужой мотоцикл, шлем, очки, усы, словно брандмейстера — и нарисованная улыбка, лучшее средство от суицида.

Dunja, ljublju tvoi bliny,

Dunja, tvoi bliny vkusny…

Объекты уже на месте — молодая пара и мальчик со школьным ранцем за спиной, такой же светловолосый, как его Катарина. Обычно второклассника встречает мать, но сегодня и отец пришел. Скользящий график, два дня служба, день — выходной. Наверняка спешил, может, даже купил шоколадку с золотой печатью.

Мотор!

V tvoih blinah ogon' i nezhnyj vkus,

Tvoih blinov sest' mnogo ja berus'.

Ехал неспешно по противоположной стороне и только поравнявшись с объектами, резко развернулся. Пистолет, «жилеточный» Browning M 1906 третьего типа (привет, Гертруда!) уже в руке. Хороший он парень, Вилли Зауэр! И работник толковый, тридцать лет, а уже заместитель самого Ганса Раттенхубера, единственного и незаменимого стоглазого Аргуса, начальника личной охраны Великого Фюрера германской нации.

Dunja, davaj blinov s ognja,

Dunja, celuj sil'nej menja!

…Сначала — отца, две пули, обе в голову. Потом — женщину, тоже двумя. Не убивал бы, но взрослая и умная, слишком много запомнит. А ты, малыш, не прощай. Отомстишь — не обижусь.

Рдах… Рдах… Рдах!.. Рдах!.. В яблочко — в оба. Ходу!

Tvoj poceluj razgonit migom splin,

Tvoj poceluj gorjach, kak svezhij blin.

…Маску снять сразу за перекрестком, а усы пусть останутся, ищите брандмейстера, коллеги! И не гнать, не гнать, не спешить… Тебе обязательно доложат, Адди. Не скроют, побоятся! Начинай, s-suka, умирать!..

С Петром Лещенко Гандрий познакомился в Бухаресте, три года назад. Не по службе, просто захотелось. Привез домой пластинки, завел патефон. Катарине, его Одуванчику, очень понравилось.

Pomnish, kak na masljanoj v Moskve

V bylye dni pekli bliny…

2

Кристофер Жан Грант, репортер еженедельника «Мэгэзин», красы и гордости нью-йоркской прессы, наконец-то понял, что такое настоящий стыд. Вот он — кучей газет на простом деревянном столе! Бери, листай и красней, хоть до ушей, хоть до самой макушки.

Та-та-та! Ту-ту-ту! Мсье Кальмар честно отработал свои новые ботинки вместе с рубашкой и бутылкой коньяка из кантона Южный Коньяк. Мастер! Но не блеск чужого пера смутил потомка кажунов, заставив усомниться в самом себе. Смешной носатый пьяница, которому не всякий руку подаст, — смелый человек. А он, дикси из Штата Пеликанов, горсть от горсти родной бурой земли, простите, кто?

Мсье Жермен де Синес ответил и на это. Одна из статей так и называлась — «Трус». Первые строчки Кейдж даже подчеркнул: «Мы встретились в „пивоварне“ на бульваре Сен-Жермен. Он присел за мой столик, маленький, пьяный, скверно говорящий по-французски…» Дальше Крис читать не стал — ввиду полной ясности. Теперь он понял, почему мсье Кальмар не стал затягивать встречу. Отдал газеты — та-та-та! ту-ту-ту! — попытался вручить чек, и адью! Вероятно, опасался прямого в нос. Напрасно! «Это же политика, малыш! Нельзя сейчас дергать Гитлера за яйца, нельзя!» Малыш все понял, за яйца дергать не стал. Спортивное приложение, «мы теперь — семья»… Статью же, вероятно, следовало озаглавить «Храбрый кажун».

Сказав «адью!», Кальмар уплыл не обратно в Париж, а в Испанию, где бомбят. Потому и заехал — переговорить с коллегами, собравшимися, как и он, за Пиренеи.

Успокаивало одно — документы из Берлина привезены не зря. Теперь о Северной стене говорит вся Европа, никакому Геббельсу, восстань он из могилы, не опровергнуть. Тони Курц и Андреас Хинтерштойсер взяли Норванд. Вот вам всем!

Мсье Кальмар разыграл партию филигранно. Первая статья — ни о чем, светские слухи. Северная стена? Какая еще стена? Нет, дорогие читатели, это совершенно неинтересно. Вот последний скандал с известной всем нам мадемуазель Фифи!.. Потом — письмо дорогого читателя, не кого-нибудь, самого Пьера Аллэна, скалолаза из группы «Бло». Интересно! Ну, если интересно… Однако, уважаемые мадам и мсье, нельзя же принимать всерьез какой-то листок бумаги с каракулями! Во-первых, это не почерк покойного Тони Курца… Что? Его почерк? Не-е-ет, не может быть! И что значит — не покойного? Живого? Ерунда, кто его видел после Норванда?

Под конец коллега не просто удивил — врезал под дых. Интервью с Курцем и Хинтерштойсером на всю полосу. Фотографии — и свежий номер парижской газеты на первом плане, дабы сомнения отсеять. Рядом с Курцем — лично Жермен де Синес. Улыбка до ушей, клюв до небес. Та-та-та! Ту-ту-ту! Ля-ля-ля, подумаешь, уравнение Ферма! Где снято? Где-то во Франции, дорогие читатели, где-то во Франции. Отношения с соседкой Германией сейчас сердечные до икоты, можно сказать, в едином строю спасали народы Швейцарии. «Совместно пролитая кровь», как верно выразился сам Леон Блюм, та-та-та! ту-ту-ту! Но иногда из Берлина дует холодный ветер. Неприятный такой ветерок… Что? Я о погоде, мадам и мсье, исключительно о погоде.

«Спасибо всем, кто помог нам восстать из мертвых! — сказал в интервью Тони Курц. — Вы — смелые люди!»

При избытке воображения Кейдж, маленький, пьющий, скверно говорящий по-французски, мог отнести эти слова и к себе. При очень большом избытке.

* * *

Жан-Пьер Мюффа вернулся со службы ближе к вечеру, на закате, когда горизонт уже рассекла черная трещина. Остановил мотоцикл, снял фуражку.

— Любуешься?

Кейдж встретил его на улице, у ворот. Специально вышел, дабы поговорить без помех. Присел на старую растрескавшуюся скамью и принялся смотреть на небо. «Может, завтра все развеется туманом…» Не развеялось. Днем из Авалана уехали еще несколько семей. Остальные ждут — и тоже смотрят на черный рубец. Jedem das seine!

— Запрос в Оран я отправил, — сообщил Мюффа, усаживаясь рядом на скамью. — Доведу дело до конца, что бы там кюре не говорил. А остальным пусть будет стыдно, за то, что плевали ей вслед.

Ей… Похороны Натали Кабис — завтра. К отцу Юрбену уже приходила делегация с требованием не отпевать колдунью и не погребать в освященной земле. Из дома священника они не вышли — вылетели, опережая собственный визг. Но всех не воспитаешь добрым пастырским кулаком.

— Жан-Пьер, дай мне ключ от часовни. Если надо, паспорт в залог оставлю. Только я без тебя туда пойду. Один! Ладно?

Сержант усмехнулся, блеснул синими глазами.

— Одному не выйдет, Кретьен. Но мешать тебе не станут.

Помолчал немного.

— Завтра утром. Когда увидим восход.

Хотел сказать «если», но в последний момент передумал.

* * *

Из-за поросшего редким лесом холма донесся хриплый бас соборного колокола, напоминая о сегодняшних похоронах. Кейдж перекрестился и, уже по привычке, поглядел в небо. Вчера распогодилось, ветер унес тучи за Пиренеи, где всегда безоблачно. Сегодняшний день тоже обещал быть ясным. Солнце пришло проститься с Сольвейг…

Ключ ему передал не сержант Мюффа, а его младший брат, Поль-Константин. Отчего так, объяснять не стал, и Крис решил, что жандарм перехватит его где-нибудь по пути. Однако ни на улице, ни позже, на узкой лесной тропе, никто не встретился. «Одному не выйдет», но пока он один. Больше по привычке, а может, радуясь прохладному осеннему солнцу, Крис сделал несколько снимков поросшего кустарником поля, затем закинул «Contax II» за спину. В часовне На Камнях фотографировать не собирался. Не за тем шел.

Уже стоя на низком каменном крыльце перед стальной дверью, Кейдж обернулся. Никого! Всю дорогу казалось, будто кто-то смотрит в спину, шумит палой листвой за ближайшим деревом, но чувства обманули.

…Знакомый сырой дух, полутьма, белая тень справа от входа. Дверь Крис решил не закрывать, в часовне и так мало света. Даже витраж, словно перепутав утро с вечером, был странно тускл и мертв.

— Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat regnum tuum…

Знакомые с детства слова приободрили, придали сил. Кейдж уже давно бы пришел сюда — на следующий же день после странной встречи со странной девушкой возле часовни. Не решался, заставлял себя сомневаться. Но после короткого заголовка так и не прочитанной статьи он, маленький, говорящий по-французски с мягким кажунским акцентом, давно уже протрезвевший, собрался в недальний путь.

— …Iat voluntas tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum coti-dianum da nobis hodie…

Голос звучал тихо, растворяясь в сыром воздухе. Короткая молитва стала бесконечной, распадаясь на слова, на звуки, на сотни маленьких ступенек, ведущих в темноту, под срез витража с Мадонной. Ступать трудно, ноги вязли в пыли, в древнем потревоженном прахе.

— Icut et nos dimittimus debitoribus nostris; et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo…

Наконец «Amen», последняя, самая трудная ступень. Можно идти прямо к цели, но Кейдж повернул направо, к белому силуэту на серой стене. Склонил голову — и внезапно улыбнулся.

— Простите, excellence! Мне следовало догадаться раньше. В мире Божьем есть таки справедливость. Вы, страж Грааля, не прокляты, вы остались им навсегда. И это не мука, но высшая честь. Вы не пугаете людей, а пытаетесь предупредить. Но я был слеп и глух, как и все мы. Не судите нас слишком строго.

Сказал — и неспешно прошел к витражу. Поглядел на цветные стекла, надеясь, что сквозь них проглянет солнечный луч. Не дождался, сотворил крест — и опустился на колени.

Venit…

Время сгустилось, упав на плечи, сдавило грудь, колени утонули в камне, а перед глазами кто-то незримый опустил тяжелое непрозрачное покрывало. Он, гость из далекой земли, нескладный чужак в очках с большим «минусом», стал частью единого целого, камнем от камней, прахом от прахов. Время, его объявшее, поднявшись до самой души, захлестнуло и потекло снизу вверх под самые своды. Наконец из невероятного далека еле слышно донесся голос:

— Встань, шевалье Грант. Ты воздал Ему честь — и Он принял тебя в число защитников Своих.

* * *

Заговорить Кейдж решился только на крыльце, отдав ключи старшему Мюффа. Младший, Поль-Константин, топтался поодаль, а прямо на тропинке, в двух шагах, стоял Август фон Брок, рыболов и отставной офицер.

Крис не удивился — этого и ждал. Оглянулся, развел руками:

— Извините, если сделал что-то не так.

Рыболов внезапно улыбнулся:

— Давно догадались?

Репортер «Мэгэзин» искренне удивился:

— И догадываться нечего. Если на картинке написано «Gradalis», значит, это либо выдумка — либо Грааль именно там, где надпись, в нижней части витража. Святая Дева стоит на зеленой лужайке — это большой цельный кусок. Может быть, из стекла, но Lapis Exilis подобного же цвета. Над ними — Богородица и Христос-младенец. Такое не может быть соблазном, мсье Брока. Это капорет над Граалем.

— Был, — негромко поправил его рыболов. — Пока святотатцы не подняли на Него руку. Сейчас Он — лишь память, как и Чаша в Валенсии. Приходят сюда не так и редко, шевалье Мюффа даже составил Annales Exilis, нашу летопись.

— Потом напишу и о тебе, Кретьен, — усмехнулся сержант. — В этом году — ты пятый. Правда, немцы пришли вместе.

Кейдж вспомнил: «Не так давно в Авалан приезжали гости, целых четверо». Не огорчился. Путь открыт для каждого, а дорога не столь и трудна. И не в нем вовсе дело.

— Мсье… Шевалье Брока! Но что сейчас происходит в городе…

— …И в небе? — подхватил эльзасец. — Уже говорил: не знаю. Может, огонь, вырвавшийся на волю полтора века назад, настиг-таки потомство грешников. А может…

Помолчал немного — и посмотрел прямо в глаза.

— Может, шевалье Грант, причина лично в вас. Или во мне. Или еще в ком-то. Я спрашивал у Грааля. Бесполезно, Он молчит!

3

Марек, закинув руки за голову, вытянулся на простыне и задумчиво молвил, глядя на неровные потолочные доски:

— Скоро придет Марк Шагал. Прикидываю, что он увидит. Окно разбито, возле него — куча патронов калибра 11,43 миллиметра, а на самом видном месте — два матраца… Умыться, я, пожалуй, успею. А еще успею отнести тебя в твою комнату.

Анна улыбнулась. Новый, восставший из Хаоса, мир был пока очень и очень маленьким, в пределах прямого взгляда. Марек, его лицо, картины у близкой стены, потемневший от времени потолок. И она сама, непривычная, с очень тонкой кожей и спокойно бьющимся сердцем. Мир еще следовало исследовать, научиться в нем жить, а заодно подумать, кем она теперь стала. Но это ничуть не пугало, страх остался позади, в привычной, но уже навек исчезнувшей Вселенной.

Новый мир — и новая жизнь. С чего начать?

Она приподнялась на локте, подтянула одеяло под подбородок и поглядела мужчине в глаза.

— Хочу предупредить, мой Марек. Я умею читать твои мысли. Это не хорошо, и не плохо, просто знай об этом. И, если хочешь, «мой» могу больше никогда не говорить.

— Я твои тоже, — очень спокойно ответил он. — А насчет «мой» я уже подумал.

Пол ушел вниз, доски потолка стали ближе, Анна резко выдохнула и закрыла глаза. Воскреснуть нелегко, но еще труднее сделать следующий шаг. «Лазарь, выйди вон». Позади пещера, сброшенный саван и трупный тлен. А впереди нет пока ничего, только ее Марек, его крепкие руки, только дурманящий голову запах его кожи…

Надо жить дальше, Лазарь. На полу — патроны калибра 11,43 миллиметра из автомата Жожо, а Марк Шагал спешит не только к своему деловому партнеру, но и к ней, представителю Национального Комитета в Европе.

— Положи меня на кровать, мой Марек, умойся и надень костюм. Я буду готова через десять минут и успею повязать тебе галстук, а потом помогу приготовить кофе. Патроны пусть лежат, у твоих художников краска иногда капает с мольберта. И еще… Нет, этого не скажу, только подумаю, а ты — угадаешь.

* * *

Марк Шагал дочитал страницу, мотнул лохматой головой, взялся за следующую. Скользнув взглядом, хмыкнул.

— Я вам не говорил, Марек, что вы taki акула-людоед? Такой договор можно подписывать только слезами, смешанными с кровью. Что вы творите с бедными нищими художниками?

— Пытаюсь сделать их богатыми, — heer kapitein невозмутимо отхлебнул кофе. — Распоряжаемся картинами только мы, Марк, иначе распродадут за бесценок. И — никаких пока аукционов, только выставки. Ждем! Но пару картин хорошо бы подарить кому-нибудь из самых известных коллекционеров — понятно, при условии, что он скажет нужные слова прессе. И не забывайте повторять: настоящее искусство стоит настоящих денег.

Тезки расположились за столом. Анна хотела уйти, но Шагал убедительно попросил остаться. Чтобы не мешать, она поставила стул в двух шагах, возле окна, откуда лучше всего виден платан. Тучи разошлись, солнце вызолотило листву, небо казалось глубоким и очень чистым. Мир был прекрасен.

— Нет, вы даже не акула. Вы, Марек, демон диббук. И можете не рассказывать мне про своих уважаемых родственников, на ваш счет я уже давно все понял. Вы, Марек, хоть и голландец, no taki da. Надеюсь, это обстоятельство не сильно расстроит прекрасную мадемуазель?

Художник улыбался, но глаза смотрели серьезно. Секретный агент Мухоловка улыбаться не стала.

— Я не состою в НСДАП, мсье Шагал.

Марк-тезка, встав, шагнул ближе, стер усмешку с лица.

— Мадемуазель Анна! Мне не слишком по душе kontora, которая выписала вам билет во Францию. Как вы понимаете, я имею в виду не ваших коллег по Национальному Комитету. Но за вас мне поручились очень уважаемые люди…

— Мне выйти? — Марек, встав, взялся за висящий на стуле пиджак.

Сестра-Смерть шевельнула губами.

— Нет!

Шагал поглядел на нее, потом на тезку-капитана.

— Знаете, Марек, вы начинаете мне нравиться. И не только потому, что бросили пить. Редкий случай, но, кажется, svoja svoih poznasha. Слушайте оба! Очень уважаемые люди в Соединенных Штатах Америки велели вам напомнить: «Вот, Я предаю в руки твои Иерихон и царя его, и находящихся в нем людей сильных»[70].

Художник нахмурился, сжал кулаки.

— Но… Не хочется это повторять, друзья, однако я обещал. О самом же царе иерихонском да будут вам наказом слова царя иного, Иосии: «Оставьте его в покое, никто не трогай костей его». И так до времени, которое еще не наступило.

— Это как? Гитлера не трогать? — растерянно отозвался Марек.

Шагал развел крепкими руками:

— Судите сами. Иногда мудрость бывает неподъемной. Я бы задушил ублюдка прямо сейчас, но, вероятно, есть обстоятельства, мне пока неведомые.

Секретный агент Мухоловка улыбнулась:

— Я плохо помню Библию, мсье Шагал. Но там было что-то про срок и приговор.

Художник посмотрел ей в глаза.

— Вы правы. «Ибо всякой вещи есть свой срок и приговор…»[71]

— «…Ибо зло на совершившего тяжко ляжет»[72], — отчеканила Анна Фогель.

4

Возле чугунной ограды, в свете фонаря…

Уже стемнело, и Харальд очень надеялся, что светлоглазая не увидит его лица. Потому и заговорил, когда электрический огонь остался далеко за спиной. Слова выдыхал по одному, словно облачка пара в крещенский мороз.

— Что… ты… ему… рассказала!

Не сдержался — воткнул в последнем слове восклицательный знак вместо вопроса. Не в полный голос, но этого хватило, чтобы Ингрид отшатнулась.

— Н-ничего! Совсем ничего, только: «До свидания, доктор!» Он сказал — я выслушала, и все. Харальд, на такое даже у меня ума хватит.

Гауптштурмфюрер понял: не лжет, и перевел дух. Но все равно, плохо, плохо, плохо!..

— Ингрид! И-ингри-и-ид, девочка! Я же предупреждал — никакой нелегальщины! Ты не умеешь, тебя не учили, тебя обманут с ходу. Оглянуться не успеешь — и окажешься в Аду, где никто не поможет, ни я, ни Господь Бог!

Баронесса фон Ашберг с силой провела ладонью по лицу.

— Тогда ты назначишь другого командующего, Харальд. Есть вещи важнее твоей конспирации. Доктор Ган заболел, я принесла лекарства, дала денег. Квартира его тетки, не думаю, что она напишет в «стапо».

Сын колдуна на миг закрыл глаза, ловя далекий зеленый отсвет. Smrt, ты рядом, ты никуда не ушла. Они со светлоглазой — на ноготь, на тонкий волосок.

Взял за плечи, до боли сжал пальцы.

— Ты… Ты не должна была идти к этому доктору. Ты меня подвела. Ты…

Остановился в последний миг, сообразив, что сейчас ударит — губами в губы. Испугался, отступил на шаг. И не приказал — попросил:

— Пожалуйста, не делай так больше. Ладно?

Она, взглянув жалобно, потерла плечо, затем поправила влажный от дождя плащ.

— Извини… Не буду. Но доктор Ган — не провокатор, я точно знаю.

Разведчик понял, что спорить бесполезно. Улыбнулся, достал из кармана мятую пачку сигарет «Ramses».

— Ну что с тобой делать, товарищ Вальтер Эйгер? Давай рассказывай про своего не провокатора.

* * *

Тонконогих очкариков с университетским дипломом, вступивших в СС уже после январской Победы, Пейпер не почитал за людей. В самые первые годы «Эскадрилья прикрытия» собирала лучших, не в пример «коричневой» банде Эрнеста Рема с его адъютантами в помаде. СС очень напоминала Харальду югенбунд, стаю голодных и злых, однако честных и очень дружных. Но взяли власть — и покатилось. Зачем доктору философии черный мундир? Ясное дело — для лизания начальственных сапог! Лизать же можно по-всякому, например, составить родословное древо Агронома, дабы вывести его род от короля Генриха Птицелова — тоже в некотором роде специалиста по сельскому хозяйству. Когда рейхсфюрер показал ему («Пока только между нами, Харальд!») богато разрисованный пергамент, потомок мельничного подмастерья никак не мог поверить, что это всерьез.

Тонконогие в СС — худшие из холуев. А, извините, в подполье?

Нажал на кнопку звонка, подождал, пока откроют.

— Хайль Гитлер!

Голоса не пожалел, рукой дернул не хуже, чем на строевом смотре. И принялся ждать. Дождался! Вначале — кашель, потом робкое «Зиг!..» Харальд набрал в грудь побольше воздуха:

— Гр-р-ромче, унтершарфюрер!

— Зиг… Зиг ха-айль!

Пейпер перешагнул порог, захлопнул дверь, подождав, пока лязгнет язычок американского замка.

— Стойку «смирно» еще не забыли? Значит, «смирно». Руки на бедра, подбородок вверх.

И — полюбовался результатом. Унтершарфюрер был в махровом халате и тапочках. С повязкой на горле — зато без очков.

— Мы с вами дважды встречались в приемной рейхсфюрера СС. Не забыли? От-ве-чать!

— Нет… — Глухо, словно из колодца.

В серых близоруких глазах — пусто. Сын колдуна поглядел на тапочки. Стоптанные, без задников, из левой торчит большой палец. Спекся, тонконогий?

Протянув палец, ткнул побольнее — прямо между ребер. Дохнул табаком в лицо.

— Две дорожки, унтершарфюрер Отто Ган! Раз! И два! Первая — подвал, где вешают за яйца. Запоете быстро, но голос будет, как в папской капелле… Смир-р-р-рно!

Провел ногтем по холодной докторской щеке.

— И вторая дорожка. Вы сейчас мне, сотруднику «стапо»…

Достал бронзовый жетон (не свой, понятно, Хуппенкотена), поводил перед пустыми глазами.

— …рассказываете все. И прежде всего, кто вам помогает здесь, в Берлине. Тогда — трибунал, разжалование, служба в охране лагеря. Будете «болотных солдат» пасти. Зато при яйцах. Выбор ясен? От-ве-чать!

Улыбка на бледном, ни кровинки, лице смотрелась еще страшнее, чем на марлевой повязке.

— Значит, вы ее взяли… Попаду в Ад. Но если так, чего тянуть?

Удар был отменный — классический правый апперкот. Харальд устоял чудом, но ненадолго. Отто Ган упал на него, сбив с ног, свалив на холодный линолеум. Пальцы сомкнулись на горле, надавили, впившись ногтями в кожу. В глаза плеснуло зеленое пламя…

Н-н-нет!

Вывернулся, сбросив чужое тяжелое тело, перехватил запястье. Болевой!.. Дождался первого, сквозь зубы, стона и только тогда отпустил.

— Очень хорошо, доктор! Птицелова я вам, так и быть, прощаю.

Встал, открыл дверь.

— Заходите, Ингрид! С товарищем Отто Ганом мы уже познакомились. Между прочим, вы были правы.

5

До похорон оставался еще час, но Кейдж уже надел свой единственный костюм и чистую рубашку. Черный галстук подыскал ему младший Мюффа. Он же передал просьбу брата — подождать, пока сержант вернется. Крис, даже не задумавшись о причине, вернул пиджак в шкаф, накинул сверху плащ и, выйдя из калитки, сел на знакомую скамью. День стоял ясный, солнечный и очень спокойный. Такими же, теплыми и тихими, были осенние дни его родного палеолита. В Сен-Пьере дожди случались не слишком часто, граница влажных субтропиков проходила южнее, по срезу бесконечных болот. В Новом Орлеане с его затяжными ливнями «сезона ураганов» маленький кажун чувствовал себя поначалу неуютно. «Ты что, Кейдж, боишься воды?» — смеялась Анжела и тащила его прямо под теплый дождь.

Подъехал Мюффа, заглушил мотор мотоцикла.

— Пойдем, Кретьен! Есть разговор.

Провел в комнату, усадил за стол, сам сел напротив. Блокнот, карандаш…

— Допрашивать тебя, Кретьен, под протокол пока не стану, спрошу просто. Фамилия Сухомлянский тебе ничего не говорит?

Репортер поймал слово-змейку за последнюю букву, разрубил на части. Су-хо-млян-ский…

— Нет, даже не слышал.

Уточнять, что да почему не стал, сообразив, что за этим столом не он задает вопросы. Сержант, поймав ногтем кончик сплющенного носа, поскреб в задумчивости.

— Попробуй еще раз. Понимаешь, Кретьен, я тебе не верю.

Оставалось развести руками. Сержант сжал губы, открыл блокнот.

— Ладно, зайдем с другого конца. Как ты считаешь, репортеры из «Мэгэзин» занимаются во Франции исключительно своими профессиональными обязанностями? Я имею в виду журналистику.

Кейдж вспомнил Монстра, но ответил без запинки:

— Исключительно журналистикой. И еще немного — личной жизнью.

Не солгал. Джо — не репортер, он аппаратуру таскает.

Мюффа, покивав, перелистнул пару страниц.

— А тебя не удивила, Кретьен, наша первая встреча? Я — обычный сержант жандармерии, но о тебе уже знаю. И о коллегах твоих тоже.

«Меня раскрыли? Да, меня раскрыли. Это ужасно, это чудовищно, кошмар, рапорт бри-га-ди-ру…» Крис усмехнулся. Со всех сторон обложили! «Где я им шпионов возьму?»

— После аварии я и соображал-то через раз. Потом удивлялся, но недолго. Ты сейчас, Жан-Пьер, как я понимаю, при исполнении?

Сержант, блеснув голубыми глазами, встал, расстегнул мундир, стащил с плеч.

— Так устроит?

— Вполне… К Пиренеям перебрасывают войска со всей Франции. Зачем? Испания нападать не собирается, ей не до того. А итальянский флот зачем-то идет к Балеарским островам. Кажется, Леон Блюм и Муссолини решили повторить за Пиренеями «Швейцарский зигзаг». А мы — иностранцы. Обычно в таких случаях полицию щедро оделяют скипидаром.

Мюффа невозмутимо кивнул:

— Все так. Но иностранцев мы обязаны брать под наблюдение по факту прибытия, а о вас Париж сообщил за сутки. Скажи, твой шеф, Джордж Тайбби, имеет отношение к так называемому «Национальному преступному синдикату»? Это ваша мафия, Кретьен, если ты не понял.

Крис подавился воздухом.

— Не отвечай, я догадался. И с Меером Лански, «бухгалтером мафии», Тайбби тоже не связан? При чем здесь мы, спросишь? Оружие, Кретьен, оружие! Испанское правительство согласно покупать его у кого угодно — и за любые деньги. А деньги считает бухгалтер. И — последний шажок. Самые лучшие агенты — родственники, они реже предают…

Самое время сходить с ума. Кристофер Грант знал младшего босса не один год. Многим Джорджи грешен («как сядешь, так и слезешь!»), но мафия? Не ездил бы он на старом битом «крайслере» 1929 года! И деньги бы у брата не занимал. Подставили парня? Но кому он во Франции дорогу перешел? Меер Лански? Какая чушь!..

— Его, Джорджа Тайбби, брат, насколько я знаю, женится, — продолжал сержант, перелистывая блокнот. — Невеста, мадемуазель Лорен, — сестра твоей, Кретьен.

Шлепнул блокнотом о стол и подвел итог:

— А ты ее фамилии не знаешь. Да-да, Сухомлянская. Бьерк-Грант — это по отчиму, причем уже по третьему.

Кейдж вспомнил о странном письме, полез в карман пиджака, но такового не обнаружил. В шкафу пиджак — красивый, выглаженный, недавно перешитый…

Стой!

«Удачи! А пиджак отдайте в здешнюю мастерскую. Там очень прилично шьют».

— Что-то вспомнил, верно? — усмехнулся сержант. — Разговор этот я затеял для того, чтобы ты подумал, о чем в комиссариате рассказывать. Там, знаешь, не такие легковерные… А настоящая фамилия Меера Лански… Догадался? Сухомлянский, 1902 года рождения, уроженец города Гродно. Вот такие у нас выходят совпадения.

Кейдж кивнул, не желая спорить, хотя совпадением тут и не пахло. «Это же сама Ильза Веспер! Это же „Структура“!..» Он еще пытался предостеречь.

«Лорен! Мне кажется, Джордж влип». Как в воду глядел!

Глухо ударил колокол, раз, другой, третий. Мюффа встал, сотворил крест.

— Забудем. Пора…

* * *

Два цвета Вечности: белый, черный…

Впереди те, кто безгрешен, дети из соборного причта — маленькие ангелы в белых ризах. Им путь открыт, они ведут за собой прочих, тоже в белом. Первый цвет — надежда.

За ними — женщины в черном со свечами, безутешные плакальщицы, они провожают, заставляя остальных вспомнить, сколь коротка и бренна жизнь. Из праха во прах. Второй цвет — горе.

— Не думал, что вы придете, шевалье Брока. Не думал, а следовало бы… Простите!

— «Шевалье» мы с вами только там, возле часовни На Камнях, мсье Грант. Вы правы, я почти не бываю в Авалане. Живые мне не рады. Но сегодня я пришел не к живым.

За белым и черным — тот, кто сопровождает, с кем не страшно переступить черту, проходимую лишь однажды. Отец Юрбен спокоен и суров. Молитвенник в крепких пальцах, черная траурная риза, вместо шляпы-«сатурно» — четырехугольная, увенчанная помпоном биретта. Он — главный, на нем Чин Ангельский, именно ему предстоит передать душу тем, кому надлежит вершить Суд. Тяжела ноша, но широкие плечи не гнутся, взгляд спокоен, походка мерна и тяжела. Vade mecum, душа. Не бойся!

— Мне нечем гордиться, мсье Брока. До Америки так и не доплыл, по-прежнему где-то возле Азор. Я нашел реликвию, увидел ее, но не более. Рыцари из книжки искали не только честь, но и силу.

— Вот вы о чем! Опасные у вас мысли, мсье Грант. Хотите повернуть Время вспять, воскресить, спасти, разрешить от грехов? Вы понимаете, Чья это власть? Перечитайте еще раз вашу книжку. Искатели Грааля не получили никакой силы. Чаша Господня могла исцелить и напитать, но вы, мсье Грант, здоровы и не голодны. Все прочее — ересь. Но если хотите, можете обрушить мир, у санкюлотов в 1793 году это получилось. Моим предшественникам пришлось много потрудиться, прежде чем Lapis Exilis вновь стал безопасен. Не трогайте капорет, пожалейте Вселенную. Ей и так достается.

Тяжелый темный гроб несут самые сильные. Впереди Максимилиан Барбарен и Жан-Пьер Мюффа, власть светская, держава и меч. Поверх деревянной полированной крышки — Знамя Авалана, древнее, утратившее краски, с раздерганными в нити краями. Его привезли с собой ссыльные гугеноты, спрятав от зорких королевских глаз. Ни надписей, ни рисунков, только неясные смутные контуры, тени давней забытой славы. Никто не скажет уже, кто собирался под ним. Городской цех? Отчаянная банда наемников-ландскнехтов? Память без памяти…

Бом-м-м-м… Бом-м-м-м… Бом-м-м-м… Соборный колокол бдит, отгоняя хриплым гудением тех, кому не место в скорбном шествии. Vade retro, Враг!

— Вы смотрите с высоты человеческого роста, мсье Грант. И думаете, как человек. Я такой же, звание Рыцаря-Рыболова — только память о Прошлом, почет, но не власть. Некоторые мои братья были способны на большее, но их уже нет. Человеку трудно пропустить через себя силу Грааля. Вас удивляет, почему никто во всей Франции, кроме нас, не видит трещину в Небесах? А я не удивлюсь, если завтра Авалан исчезнет не только с лика Земли, но и со всех географических карт, из книг и вообще из памяти. А здесь будет только зеленое поле и колючий кустарник.

— Я не рыцарь, мсье Брока, всего лишь репортер. Родом из маленького городка, где кино крутят в церкви, потому что больше негде. Но меня с самого детства приучили никогда не сдаваться. Мы — Юг, мы — дикси, нас разбили и втоптали в грязь, но мы встали. Здесь тоже Юг, мсье Брока, предки этих людей не просили пощады. Но сейчас мне кажется, что хоронят не только Натали Кабис, но и город Авалан.

За гробом — люди, обычные, грешные. Каждому из них уготован тот же путь, те же цвета, то же знамя на гробе. Их не слишком много. Сразу за той, которую провожают, — зонтики, суетное, но верное войско отца Юрбена. За ними стройная колонна с траурными повязками и красными ленточками в петлицах. Коммунисты явились все — партийная дисциплина. Проходя мимо дома, в который уже никогда не вернется Натали Кабис, соратники Барбарена молча вскидывают сжатые кулаки. Прощай, tovarishh!

А над всем и всеми — над цветом белым и цветом черным, над старым истертым знаменем, над зонтиками и ленточками, над мертвой и над теми, кто еще жив…

«Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте…»

…Ворон.

Ему не страшен колокольный звон, его не прогонят молитвы и четкий пролетарский шаг по брусчатке. Невидимый, но сущий, распростер он крылья над обреченным городом.

— Nevermore!

А больше — никого. Закрыты ставни, и двери закрыты, никто не вышел из дому, даже не выглянул из окон. Авалан не пожелал проводить безумную колдунью, доверив это горстке тех, без кого не устоит земля. Черно-белая соль на истертом булыжнике древней улицы.

Бом-м-м-м… Бом-м-м-м… Бом-м-м-м…

— Теперь вы шевалье, защитник Грааля, мсье Грант. Когда все начнет рушиться, приходите в часовню — и сотворите молитву обо всех прочих. Ни чем иным вы уже не поможете. И — ради вашего вечного спасения! — не прикасайтесь к Зеленому Камню. Вы меня поняли, мсье Грант?

— Понял. Jedem das seine!

Цвет белый, цвет черный, темный гроб, старое знамя. Зонтики, сжатые кулаки. Ворон.

Вечность…

6

Abballati abballati

Fimmini schetti e maritati!

— Импровизируем, импровизируем, Марек! Самое удачное запомним и закрепим. Главное в «l'amor nuovo» — или мы рядом, бок о бок, рука в руке, — или я в центре, вы чуть поодаль, Солнце — и планета. Начали, раз-два-три-четыре!

Завязалась, закипела,

Все идет живей, живей,

Обуяла тарантелла

Всех отвагою своей…

Эй, простору! шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты![73]

На «вы» — потому что работа, репетиция, урок. Трико, балетная пачка, пластинка под острой иглой. Учительница и ученик, партнеры, все строго и четко, улыбки тоже для сцены, для зрителей, словно нарисованные яркой краской по белой марле. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз! Два!..

— Еще раз, еще! Кружим, кружим, правую вверх! Голову! Проходка… Пе-ре-скок! Плечи ровнее… Pas emboites… Ну, Марек, когда вы запомните? Pas emboites — на месте! Подбородок выше, выше! Представьте, что вы — тореро. Проходка…

…Но если умеешь читать мысли, если рядом с тобою — не просто партнер, если рука в руке, если слышишь, как бьется чужое — нет, нет, не чужое! — сердце…

Эй, синьор, синьор! Угодно

Вам в кружок наш, может быть?

Иль свой сан в толпе народной

Вы боитесь уронить?

Ну, так мимо!.. шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!

— Я еще очень боюсь, мой Марек! Особенно вначале, когда ты меня целуешь… Боли боюсь, боюсь самой себя. Мне скоро двадцать семь, как и тебе, но я женщина… Женщина, которая ничего не умеет — только закусывать губы и закрывать глаза, чтобы ее мужчина не догадался.

— Ты ничего не боишься, Анна. Просто не можешь до конца поверить — и себе, и мне. Я никогда не спрошу вслух, что с тобой сделали… Нет, ты все равно сильнее, ты ничего не забудешь, но станешь выше. Мы не вырвем из памяти Прошлое, оно останется с нами, чтобы в Будущем, твоем и моем… Нашем, нашем, нашем! Мы не забыли, кто мы есть. Не закрывай глаза, они у тебя очень красивые.

Вы, синьора? Вы б и рады,

К нам сердечко вас зовет…

Да снуровка без пощады

Вашу грудь больную жмет…

Ну, так мимо!.. шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!

— Наше будущее уже наступило, мой Марек. Нам дадут два марсианских ранца, оружие и карту. Пятьдесят на пятьдесят! Или твой брат-гауптштурмфюрер хочет заманить нас в ловушку, и тогда ты выстрелишь мне в висок, прежде чем распорядиться последней пулей, — или…

— Только «или», Анна. Гандрий, мой брат, убьет меня в бою, в поединке, сам убьет — но не предаст в чужие руки. Не из доброты, не из-за родной крови. Он — Мельник, я — Крабат. Мельник никому не подарит радость бросить мне в лицо: Sada je tvoje vreme! Сейчас он с нами честен, насколько может быть честен Теофил-Teufel.

Вы, философ! дайте руки!

Не угодно ль к нам сюда!

Иль кто раз вкусил науки —

Не смеется никогда?

Ну, так мимо!.. шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!

…Мысли не мешают словам, лишь делают их едва заметно теплее. И чаще обычного глаза смотрят в глаза.

— У нас пока нет сценария, Марек, даже его идеи. Итак… Нас двое: он, она. Наша… Нет, Марек, конечно же не наша — их история. Вначале «sposa» — счастливый танец счастливых людей. Потом… Потом — «l'amor nuovo», что-то случилось. Новая любовь… Он встретил кого-то? Она? Счастье кончилось, покоя нет, есть ревность, рука сжимает руку, отпускает… Давайте еще раз попробуем. Вначале вместе, рядом — вальс, Марек, вальс! — потом нас отбрасывает в стороны, я — Солнце, вы — планета… Начали! Раз-два-три! Раз! Два!.. Проходка, голову выше, выше!..

Не робейте! смейтесь дружно!

Пусть детьми мы будем век!

Человеку знать не нужно,

Что такое человек!..

Что тут думать!.. шибче, скрипки!

Наши — юность и цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!

Зеркало отражает их, двух стройных молодых людей в серых трико, — первый зритель, равнодушный, холодный. Изображение, плоское и двухмерное, уходит в самую глубь, чтобы стать тонким слоем Памяти, летописью, которую никто никогда не прочтет. Но им, счастливым несмотря ни на что, нет до этого дела. Урок, репетиция, работа… Корректное «вы», улыбка для зрителей, не для того, кто рядом, чью руку сжимает твоя рука. Перевернута пластинка, острая игла вновь опускается вниз.

«L'amor nuovo» — потерянный покой. «Demonico» еще впереди.

Нашу пляску начинаем,

Всех красоток приглашаем!..

7

Только над ярким морем переливающегося неона (Унтер-ден-Линден, вот ты какая!) Гандрий Шадовиц, потомственный колдун, сын народного учителя из маленького сорбского города Шварцкольма, что в Саксонии, внезапно понял, что охрип и совершенно продрог. Нащупав негнущимися пальцами переключатель на поясе, включил обогрев и попытался сглотнуть. Горло было сухим, словно он хлебнул огня. Удивился, но тут же сообразил. Кричать меньше надо, камрад! Никто не услышит, даже ночные птицы, но связки не грех и пожалеть. Не школьник уже, серьезнее бы!..

…Но как не закричать? Ночь, Берлин, небо — и он в небе!

— Я — Мельник! Я — Мельник! Слышите меня? Я — Мельник! Крабат, колдун, проснись, скатай мякиш! Теперь мы с тобой на равных! Мельни-и-и-ик!..

Позывной родился с лету. Без него нельзя, порядок есть порядок. То, что старший, Отомар, — «Крабат», младший догадался, как только увидел «сундук мертвеца» в мансарде. Теперь и у него за плечами марсианский ранец. Он летел за братом след в след, бессменный ведомый. Не завидовал — радовался. Если на равных, значит, будет честным их неизбежный поединок. Черный бог не упрекнет.

— Крабат! Крабат! Мельник на связи! Иду над Унтер-ден-Лин-ден. Помнишь, мы с тобой тут гуляли? Если бы ты знал, как красиво! Хочешь, здесь и схлестнемся? Ты с севера, с юга я, встреча над куполом Оперы. Как понял меня, Крабат? Прием!..

Марсианский ранец он освоил быстро. «Подскоки», два полета над черным ночным лесом и этот, первый настоящий. Ничего трудного, перчатка-гироскоп вросла в кожу, став частью руки, а компасом Гандрий умел пользоваться с детства. Над Берлином и компас не нужен. Вот они, Бранденбургские ворота в желтом теплом огне! Разве заблудишься?

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер поправил очки — стрекозьи очи. Унтер-ден-Линден, ты прекрасна! Прощай, еще увидимся!..

Стрелка — на север, он — на запад. Что делать нормальному человеку на Вильгельмштрассе? На самой улице — нечего, а вот если подняться повыше…

* * *

Брату Отомару нравился конструктивизм, светлые коробочки с большими окнами. Гандрий не понимал, удивлялся. Красоту нельзя вывернуть наизнанку и покрыть известкой. Пеналом или коробкой из-под обуви не станешь восхищаться.

— Смотри, Отомар! Вот дворец Антона Радзивилла. В стилях не разбираюсь, но им будут любоваться вечно. Недаром Бисмарк дворец под Имперскую канцелярию забрал. Забрал, но не тронул. А камрады социал-демократы стройку затеяли, хотят прилепить к дворцу платяной шкаф. Даже не шкаф, элеватор, как у нас по дороге на Котбус. Вот и весь твой конструктивизм, Отомар, vishi brat!

Адольф Гитлер, Великий Фюрер германской нации, тоже предпочитал традицию. Свой кабинет разместил не в новом здании, а во дворце, украсив его дополнительным «канцлерским» балконом. В самом кабинете Харальд не бывал, но пару раз заходил в приемную. Второй этаж, высокие окна под полукруглыми козырьками…

Эти? Нет, эти. Они!.. Темные, рейхсканцлер приказал беречь электричество.

Харальд рискнул — и молчаливой черной тенью пронесся над самой крышей, фотографируя взглядом. Теперь не спутает, даже если выключат все огни. Что за соседними окнами, он не знал, но наверняка что-то важное. Итак, три окна!..

Это… Холодный воздух в лицо. Это. Слепящее желтое пламя в глаза. Это! Стук сердца-метронома.

В небо! Выше, выше, выше!..

Когда море огней сомкнулось, став единым мерцающим пятном, сын колдуна улыбнулся. Гандрий Зейлер, предок, жаль, ты не услышишь!

Бога Черного,

Царства древнего

Позабыт алтарь.

Крячут вороны, камень мхом зарос.

Бог ушел от нас.

Пилот-эксперт, позывной «Мельник», был не согласен с автором гимна. Черный Бог сорбов не ушел, он с ним, с Гандрием-младшим, — в небе, таком же черном, холодном и беспощадном.

— Я — Мельник! Я — Мельник! Задание выполнил, возвращаюсь. Прием!..

8

Дорога поползла резко вверх, глинистая земля вздыбилась, плеснула под колеса водой из широкой тракторной колеи, и Кейдж, капитулировав, свернул к мокрой обочине и заглушил мотор. Верный конь обиженно фыркнул, дрогнул горячими боками и только после этого затих. Репортер посочувствовал ветерану. Он и сам устал. За три дня наездился на месяц вперед. Монсегюр, Тарб, Тулуза, Ош (тот самый!). До первых красных черепичных крыш Авалана осталось всего ничего — подъем и полмили уже не по грязи, а по щебню, но Кейдж все же решил немного передохнуть.

На душе было мерзко. Даже расколотая серая небесная твердь уже не казалась чем-то запредельным.

…Лорен и Джорджи исчезли. Их не было у брошенных палаток возле Монсегюра, в Тулузе, и в Тарбе, в больнице, где лежал Монстр. А Джо пропал — прямо среди белого дня. Подъехала машина с красным крестом, улыбчивый незнакомец в чистом белом халате сунул под нос бумагу с печатями… Дежурный врач, рассказав об этом, тоже улыбнулся и попросил Криса немного обождать. Тот все понял — и поспешил к мотоциклу. Верный конь не подвел, умчав подальше.

Ни в полицию, ни на почту — рассылать телеграммы во все концы света — Кейдж не поехал, решив немного обождать. Если живы, будут живы и завтра. И — наоборот.

Ныло все тело, перед глазами плясали желтые огоньки, а в памяти затертой патефонной пластинкой крутилась полузабытая песня. Слащавый, с придыханием и надрывом голос, сладкие до патоки слова.

Любовь умеет робкий шепот понимать,

И в шуме улиц и в полуночном лесу.

Шепни ей вновь, шепни опять:

Шепни всего три слова: «Я тебя люблю!»[74]

Сладость отдавала трупным ядом. Джордж Тайбби ездил на старом, латаном автомобиле, занимал деньги у старшего брата — и спускал их в карты. Зато был вхож всюду, зная Большое Яблоко, как собственный пустой карман. Статьи же писал не про любимых гаитянских зомби — совсем про другое.

«Esigo rispetto!» Эту фразу Меер Лански, еврей-эмигрант, позаимствовал у иных эмигрантов — сицилийцев. Произносил с акцентом, налегая на букву «р». Его так и звали — «мистер Ргиспетто». «Бухгалтер» не обижался.

Над нами солнце встанет, озарив сердца.

Любовь как песня, у которой нет конца.

Ты ей шепни, одно твердя:

«Люблю тебя! Люблю тебя! Люблю тебя!»

Приторный шепот под ухом, ласковый нежный плеск фортепьяно. Профессиональные душегубы почти всегда сентиментальны. А репортеры, несмотря на профессию, порой наивны до изумления. Кристофер Жан Грант был уверен, что Джорджи решил написать об Ильзе Веспер и ее «Структуре» статью на первую полосу. Или — почему бы и нет? — пригласить даму в ресторан. Оружием «Структура» не торговала, зато имела налаженные связи, законные и не совсем, во всех странах Европы. «Эх, попытаюсь сам к ней подкатиться». То ли не срослось, то ли напротив, срослось слишком удачно — и уже на следующий день сержант Мюффа получил ориентировку из Парижа.

«И-ди-от! Полный идиот! Я — полный идиот!»

Кейдж проговорил это про себя, катая слова во рту, как леденцы, облизал, выплюнул. Может, и сама блистательная Веспер подошла к нелепому парню в плохо сшитом пиджаке не просто так. Фамилия его невесты — Сухомлянская…

Esigo rispetto!

Крис, мотнув головой, завел мотор, поглядел в небо и невольно вздрогнул. Трещина — огромная, от дальнего горизонта почти до зенита!

Закат…

* * *

На совершенно пустой площади играл оркестр. Слушателей не видать, только полтора десятка музыкантов и дирижер, знакомый аптекарь, которого Крис будил среди ночи. Теперь он, единственный, был при фраке и цилиндре. Дирижерская палочка летала без устали, то утыкаясь в мрачных неулыбчивых оркестрантов, то взлетая к закатному небу, рассеченному глубоким черным шрамом.

Кейдж, остановив мотоцикл еще на улице, не доезжая, поставил ветерана у ближайшей стены, подошел ближе. И вправду — никого! Но музыканты играли, несмотря на то что даже ставни на окнах плотно закрыты. Обреченный город заткнул уши.

За эти дни трещина не просто стала больше — она разверзлась, обнажая бездонные темные недра. Но ближе к горизонту, над самыми крышами, сквозь черноту проглядывал иной цвет — лиловокрасный. Тяжелый шар рвался наружу из самых глубин. Твердь выдавливала его, чтобы сбросить прямо на старую, потерявшую цвет черепицу.

Мелодия, веселый старый фокстрот «Нам ли не наслаждаться?» Грейта Гейтсби, кончилась. Крис ударил в ладоши что есть сил, распугивая вязкую тишину. Музыканты услышали, кто-то улыбнулся, махнув рукой единственному слушателю…

Дирижер вновь дрогнул палочкой, призывая к вниманию, затем посмотрел вперед, на беззаконную красную планету, готовую рухнуть на город. Кивнул оркестрантам.

Танго!

В знойном небе

пылает солнце,

В бурном море

гуляют волны,

В женском сердце

царит насмешка,

В женском сердце

ни волн, ни солнца,

У мужчины

в душе смятенье,

Путь мужчины —

враги и войны,

Где, скажите,

найти ему покой?

Ах, где найти покой?!

А любовь

мелькает в небе,

Волну венчает

белым гребнем,

Летает и смеется,

и в руки не дается,

Не взять ее никак!

О Аргентина, красное вино!

9

Ситуация была штатной, и Мухоловка почти не волновалась, разве что беспокоил размер окна в комнате за дверью. Мерила на глазок, и то в полете. Высокое, метр семьдесят, должно получиться. Марек не подведет, значит, остается ждать выстрела. У того, кто за дверью, наверняка «Вальтер», голос знакомый, не спутать.

…Долгие-долгие секунды, затылок упирается в стену, «номер один» поднят стволом вверх. Ни тяжелые летные очки, ни плотная шерстяная маска, ни ранец за спиной не мешают, став частью ее самой — Ведьмы, бортового стрелка. Ее третий настоящий вылет — и первый боевой.

Полдела сделано. В доме, маленькой вилле посреди соснового леса, объектов было четверо. Минус три! Двоих — во дворе, сверху, в падении, ножами. Тогда и в самом деле пришлось поволноваться — не за себя, за напарника. Стрелять, даже в упор, видя чужие зрачки, — одно, работать лезвием — иное. Напарник не подвел, но третьего, сразу за входной дверью, Сестра-Смерть убила сама. У Марека — ее Марека! — другая работа.

Дверь. Тишина. Все сделано правильно, почти беззвучно, но последний объект наверняка что-то почуял. Значит, «Walther P38» в руке. Значит, ждем выстрела.

Tiho, tiho…

* * *

Когда они уже были готовы устремиться вниз, с ледяных звенящих высот, ей очень захотелось поцеловать своего мужчину. Набралась храбрости, зажмурилась…

«Не сейчас, — тихо-тихо подумал Марек. — Пожалуйста…»

Анна не обиделась, приняла как есть. За спиной у каждого не только черный марсианский ранец — Прошлое. Она не дождалась — отдала без боя! — Квентина, у быстрокрылого — свое, о чем Мухоловка пока еще не хотела знать. «Только, пожалуйста, не пробуйте отключать аппарат на высоте четырех километров»…

Протянула руку в тяжелой перчатке, Марек, ухватив, подтянул ближе и внезапно, словно споря с самим собой, коснулся губами губ сквозь покрытую наросшим льдом маску.

— Будем падать, Анна. Закрой глаза — и не открывай, пока не разрешу. И не отпускай. Представь, что вокруг смерть, и только я — твоя жизнь.

— Так и есть, мой Марек! — успела прошептать она, прежде чем рухнуть в разверзшуюся бездну.

Свободный полет!..

* * *

Tiho, tiho…

Melko, melko

Polnoch' bryznula svincom…

Рдах… Рдах!..

Офицерский «Вальтер» рявкнул дважды, но уже после первого выстрела Мухоловка ударила ногой в дверь. Щеколда попалась хлипкая, пустила сразу. Осматриваться некогда, и она дернула стволом в сторону того, кто стоял.

— Бросай оружие! Стреляю, fick dich!..

Высокий человек в серых брюках и стеганой «профессорской» куртке понял все в тот же миг. Расцепив пальцы, выронил пистолет.

— Не стреляйте. Лучше поговорим.

Голос низкий, густой, никакой не козлиный. И сам не похож: широкоплеч, подтянут, силен. Смотрит спокойно, не моргая. Опасный, очень опасный!..

— На колени! Ладони на затылок!.. Дернешься — убью сразу!..

И только тогда Мухоловка поглядела в сторону разбитого окна.

Вдребезги! Настежь! И — труп на усыпанном битым стеклом ковре.

— Ваш шофер, — пояснила. — Вы, господин Гейдрих, его второй раз убили.

Поднесла ко рту левое запястье, нащупав губами детскую свистульку на ремешке:

— Кря-кря!

Не слишком громко, но Марек услышал — шагнул сквозь выбитое мертвым телом окно. Сестра-Смерть улыбнулась. Капитан деревянного — нет! уже небесного! — корабля сошел с мостика.

Стоящий на коленях тоже взглянул — и внезапно подался назад, едва не ударившись затылком в стену. Шлем, летные очки, маска… Все равно — узнал! Кого именно, старшего или младшего?

Povorachivali dula

V sinem holode shtykov…

— Крабат, наручники! Ноги — связать… А вы, господин Гейдрих, расслабьтесь и не мешайте. Иначе будет очень и очень больно. Обещаю!

* * *

Перед тем, как открыть окно-иллюминатор и шагнуть в небо, поговорили последний раз.

— Все я понял, — резюмировал Марек. — Кроме одного — ликвидируем или нет. Харальд чего-то от нас хочет. Надо… Надо поступить наоборот.

Вопрос правильный, но ответа у Мухоловки не было. Пейпер — один из лучших, мастер игр-многоходовок, взять да убить — не его стиль. Но вдруг и в самом деле припекло до адского жара? Поступить наоборот? Знать бы, что там, на этом обороте!

Хотела отрезать: «Решу сама!», но губы сказали другое:

— Доверься мне, мой Марек. Я редко ошибаюсь.

* * *

Стрелки на циферблате спешили, цепляясь друг за друга, но время, голодный резерв, у них еще оставалось. У всех троих: объект на полу, спиной к стене, они с Мареком рядом. Даже связанный и скрученный, группенфюрер СС не стал менее опасен. Спортсмен, летчик, морской офицер, белокурая арийская бестия. Потому и пистолеты в руках. Один, может, и промахнется, двое — нет.

Мухоловка, отступив на шаг, оценила. Не убежит! Наклонилась, выдернула кляп изо рта.

— Говорите, только не вздумайте кричать.

Ариец выдохнул, прокашлялся, глотая слюну. Взглянул с интересом:

— По приметам подходит лишь один, но он мертв. Мертва… Это вы, Сестра-Смерть?

Мухоловка, не став спорить, сняла очки, сдернула маску. Сидевший у стены улыбнулся.

— Добрый вечер, госпожа Фогель. С воскрешением!

Покосился на безмолвного Марека.

— Ваш брат не утерпел бы, уже бы подал голос… Господин Шадов, я действительно перед вами виноват. В оправдание скажу, что искать вас будут сто лет, причем по не слишком удачному фото. И вообще, это не моя операция. Сам бы я с Колченогим не спешил.

Вновь прокашлялся, вздернул твердый подбородок:

— Не убили и не стали пытать. Ждете, какую цену назначу?

Анна, взглянув на часы, кивнула:

— Одна попытка. Потом — не обессудьте.

Белокурый думал недолго. Поерзал, устраиваясь поудобнее, поглядел снизу вверх.

— Хорошо, госпожа Фогель. Предлагаю вам должность президента. Понятно, не сейчас, лет через тридцать…

В лицо ударил стылый лед. «В Джудекке нет, и не может быть ничего святого…» Зеленое Око, холодный равнодушный взгляд, коньяк на столике под правой рукой. «В 1960 году Анна Фогель — премьер-министр, через десять лет — президент…»

— …Ваша страна вернет себе независимость, получит международные гарантии — и членство в Единой Европе. А вам, в придачу, слава национальной героини, мешок с орденами, Нобелевская премия мира. Устроит?

Усмехнувшись, вновь поглядел на пилота-испытателя.

— Кстати, против сорбов лично я ничего не имею. Их не придумал австрийский Генеральный штаб. Культурной автономии хватит? Или хотите политической?

Прищурился. Подмигнул.

— А в центре Котбуса — памятник Иоганну Шадовицу!.. Молодые люди! Все это будет — но только вместе со мной. В противном случае возитесь с Ефрейтором сами. Только имейте в виду: без меня вам не справиться. С востока придут комиссары, с запада — янки. Et finis! В лучшем случае, господин Шадов, вам светит должность переводчика при русской комендатуре.

Марек молчал, но Анна понимала, чего это ему стоит. Сама держалась, хотя черный лед уже скользил под ногами. Забить кляп обратно? Но ведь для того и не убила, чтобы выслушать.

Группенфюрер подтянул ноги, повел затекшими плечами.

— Не развяжете? Я же не самоубийца — под пули прыгать. Ну, как хотите… Госпожа Фогель! Вы были верной подругой Станисласа Дивича, одного из самых светлых умов нашего времени. Вы не хуже меня знаете, что единственный шанс Европы — Германия, иначе континент станет полем битвы между Британией и Штатами, а на руины придут азиатские орды Сталина.

Подождал ответа, хмыкнул.

— Молчание — знак согласия, агент Мухоловка! Но вам и господину Шадову не нравится национал-социализм. Многим не нравится, согласен. Не спешите, подождите несколько лет. Гитлер — ледокол, у которого заклинило руль. Выведет на чистую воду, а там и на слом пустим. Крайности осудим, евреям вернем имущество, в Дахау устроим музей Памяти. А Европа, сама того не заметив, войдет в состав Рейха, при полном суверенитете всех и вся, в флагах, гербах и прочей полезной мишуре. Общие границы, валюта на основе марки, автобаны от Бреста до Бреста. Столицу сделаем не в Берлине, зачем? Найдем что-нибудь приграничное, да хоть Страсбург. И полетим к звездам. К звездам, слышите? Вот чего хочу я, и ради чего работаю. Выбирайте — или со мной, или в — никуда!

— Poj, lastochka, poj! — негромко, но зло выдохнул Метеор, сын Небесного камня. — Poj, ne umolkaj. Pesnej blazhenstva menja uspokoj!..

Анна на малый миг зажмурилась. Словно чары спали. Открыв глаза, постучала пальцем по циферблату.

— На этом Шахерезада и закончила дозволенные речи. У вас все, господин Гейдрих?

Сидящий у стены понял. Задергался, потянулся вперед.

— Послушайте! Рейхсфюрер думает так же, как и я. И не только думает, создает подполье, свой «Трест». Но Гиммлер — людоед, с ним нельзя иметь никаких дел. Мы с вами устроим кое-что получше! Я знаю одну из главных тайн Рейха. Монсальват, планета вне времени и пространства! Именно оттуда ваши ранцы, параболоиды, лучи смерти. Истинная Высшая раса!.. Монсальват может нам помочь. Сейчас в Германию приезжает связная, одна из «Бегущих с волками», именно на ней все контакты. Если удастся захватить и перевербовать, победа нам обеспечена…

Секретный агент Мухоловка подождала, пока секундная стрелка укажет на двенадцать, — и выстрелила прямо в открытый рот шефа Службы безопасности рейхсфюрера СС. Опустив руку с «номером один», повернулась к напарнику.

— Это — Дьявол. Забери меня отсюда, Марек!

* * *

Тучи остались далеко внизу. Ледяной воздух, немигающие осенние звезды. Ночь — и двое посреди ночи. Убитая и воскресшая прижалась к своему мужчине, боясь расцепить руки.

— Все в порядке, Анна! — улыбнулся он. — Да, это был Дьявол. Но мы его победили.

Девушка посмотрела вверх, в холодную даль бесконечного Космоса.

— Нет! Это ты его победил!..

I Merkurij plyl nad nami,

Inostrannaja zvezda…

Глава 10. Пред страшной яростью Твоею…

Страховочный крюк. — Показательный акт. — Конец вендетты. — Нулевой пациент. — Притча и мякиш. — Без крови не возьмем. — Да и нет. — Тиргартен. — Стекло о стекло.

1

Уолтер Квентин Перри еле удержался, чтобы не взглянуть на страховочный крюк. Лично вбивал, лично проверил, и не один раз, но если от куска закаленной стали зависит жизнь, и не твоя… Нет, оборачиваться нельзя, натянутый трос в руках, режет даже через перчатки, пальцы занемели, язык прикушен. Так и хочется окликнуть, узнать, как там дела внизу, на отвесной «вертикалке». Опасно! Сейчас именно те секунды, когда надеешься только на крепость рук, на руку друга и вбитый крюк. И молишься, чтобы страховка не подвела![75]

Трос напрягся, дернулся…

— Я уже здесь! — донеслось из пропасти. Уолтер хотел отозваться, но не успел. Марг не появилась — взлетела над скальным перегибом и, прежде чем упасть животом на неровный скол, сумела подмигнуть:

— Сама!

Подтянулась, легла на камень, замерла на мгновенье… Встала! Светлая альпинистская куртка, вязаный свитер, маленькая шерстяная шапочка, пояс со страховкой. Руки по швам, в глазах — веселые бесенята.

— Vashe blagorodie! Докладывает ефрейтор Русской армии Маргарита фон Дервиз. Большевистский редут взят!

И — упала ему на грудь, вцепившись левой в шею. Всхлипнула, уткнулась носом в свитер.

— Я смогла, Уолтер! Смогла! Понимаешь? И не так трудно было. Раньше просто боялась. Думала — калека, думала — навсегда!..

Разжав пальцы, улыбнулась, вытерла мокрые глаза.

— А чувствую себя на двадцать. У тебя была старая любовница, сержант, но, кажется, ты завел себе молодую жену!

Перри поцеловал ее в лоб, как ребенка. Отвел подальше от края и только тогда поглядел вниз. Знакомая долина, слева — «Гробница Скалолаза», Северный корпус, грунтовая дорога. А за спиной — Эйгер и стена, тоже Северная. Они взяли только одну «вертикалку», самую первую, не слишком трудную. Но ведь взяли — в три руки!

Мужчина усмехнулся, поглядел в ясное осеннее небо.

— У скалолазов есть хорошая песня. «Мы разбивались в дым, и поднимались вновь, и каждый верил: так и надо жить!» Здорово, когда жизнь только начинается!

Женщина взглянула ему в глаза.

— Я очень люблю тебя, Уолтер Квентин Перри.

* * *

— А я не жалею, Уолтер, что нас в «Des Alpes» не поселили. Нельзя возвращаться туда, где был счастлив. Кажется, эти fucking Nazi хотят устроить там мавзолей доктора Геббельса. Представляю! Неупокоенный дух Колченогого в окружении призраков-альпинистов. Да они его альпенштоками забьют!

От рюкзака отцепили спальник, бросили на каменный порожек. Сели рядом, прижимаясь плечами. Женщина достала сигареты, ее муж — термос с чаем.

— Если бы не Дядя Сэм, нас бы и в Швейцарию не пустили. Ты ведь читал, Уолтер, из городов выселяют евреев и куда-то увозят, а здесь хотят поселить немцев из Тироля. Богемский Ефрейтор входит во вкус… Ты не удивился, сержант, что я тебя сюда притащила? И в Рейх, и на эту скалу?

Он ответил не сразу. Отхлебнул душистый чай, кинул взгляд на узкую, еле различимую ленту дороги.

— Сюда — чтобы поговорить без помех. А в Рейх… Мне ехать не хотелось, но тебе здесь что-то нужно, Марг. Значит, нужно и мне.

Маргарита фон Дервиз, стряхнув пепел, взглянула искоса.

— Всегда подозревала, что сплю с умным мужчиной… За нами начали следить сразу, как только мы пересекли границу. Ты наверняка заметил, работают грубо. У «стапо» сейчас превосходная техника, но очень надеюсь, что здесь они нас не услышат. Кое-что ты должен узнать, Уолтер… Помнишь те жуткие книжки про Капитана Астероида и Черного Властелина? Кажется, из-за них и начались все твои приключения?

Перри кивнул.

— Потому и не выбросил, на память оставил. Племянник просмотрел одну и сказал, что такое даже кролику читать вредно.

— Военные секреты Гитлера — и описание инопланетной техники. Ты сам мне рассказывал, как эти мифические параболоиды заставили Ефрейтора прыгнуть — и начать вполне реальную войну в Судетах. Одна из тех капель, что опрокидывают ведро… Уолтер! Эти книги изданы в США. Их напечатали те же парни, что финансируют твой Фонд адмирала Фаррагута. Это организация полковника Эдварда Мандела Хауса. Недавно узнала, что в Европе ее называют «Ковбои». Здесь всех возглавляет Уильям Буллит, посол Штатов в Париже… Ты, кажется, не очень удивлен, сержант?

Перри, закинув голову, поймал взглядом маленькое, похожее на локон-завиток облачко.

Ты меня не любишь, Дженни…

Это понял я случайно

В день, когда ты примеряла

Белый свадебный венец.

Все прервалось, не начавшись,

Замолчало, не играя —

Ты меня не любишь, Дженни,

И всему теперь конец.

— Мне это уже когда-то объясняли, Марг. Вначале я очень удивлялся, а потом все сложилось в картинку. Эта картинка мне очень-очень не нравится! Мне казалось, что они сдерживают Гитлера, но на самом деле его прикармливают — и дразнят, словно бойцовую собаку перед большой грызней. Одна Мировая уже была, Марг. Зачем всем нам еще вторая?

Ладонь, затянутая в твердую кожу, легла на его плечо.

— Поэтому мы и приехали сюда, мой Уолтер. В Германии есть те, кто способен свергнуть Гитлера. Очень трудно! Немцы этого мерзавца боготворят. Нужно действовать осторожно, шаг за шагом, искать союзников — и готовить переворот. Вместо Рейха возникнет новая, Свободная Германия, которая подаст руку Свободной России. А потом… Потом настанет час Единой Европы, без границ и без вражды… У «Бегущих с волками» есть очень влиятельные друзья. Я хочу с ними встретиться.

2

Подруга-паранойя, вцепившись в плечо, тянула назад, на залитую холодным дождем улицу, но Харальд отмахнулся. Инстинкт сильнее страха, раненому Волку — ползти в берлогу. Остановился, цепляясь за скользкие перила, вдохнул поглубже, пытаясь поймать верткую боль. Кости целы, голова на месте… Жив!

Обтянутая черной кожей дверь. Кажется, добрался… Хотел позвонить, но, в последний момент передумав, полез за ключом. Долго возился, беззвучно ругаясь, пальцы не слушались, отказывались гнуться. Наконец, услыхав щелчок, потянул дверь на себя.

Порог. Неяркий свет в прихожей. Ингрид. Ее взгляд — светлое утреннее небо.

Харальд пошатнулся, но девушка успела схватить за плечи. Втащила внутрь, помогла нащупать спиной стену. Сняв с него мокрую шляпу, бросила, не глядя, на пол.

— Если бы вы были моим мужем, герр Пейпер, я бы устроила скандал, а потом написала в первичную организацию НСДАП. Вы хоть на часы смотрели? Вы…

Не договорив, охнула, закусила губы. Протянув руку, осторожно коснулась окровавленной щеки.

— Ранен… Сильно ранен? Да не молчи ты, Харальд!..

Он попытался ответить, но в глаза плеснуло горячее желтое пламя. Рот наполнился болью, и он не сказал, выплюнул с кровью пополам:

— Н-не знаю! И не вздумай никого звать. Умру — брось здесь, уходи!

И сполз на пол, цепляясь за стенной линкруст.

Огонь. Боль. Тьма.

* * *

— …Не рассчитал, заряд очень сильный, даже стены разнесло. Вначале думал, только щеку задело — стеклом, а потом чуть сознание не потерял. Ушел на высоту, а перед глазами — желтые пятна. Неба нет, земли нет, ничего не вижу… Как добрался, сам не знаю. Сделал себе укол, как раз хватило, чтобы аппарат спрятать — и сюда добраться.

Он рассказывал тьме, и тьма слушала, отвечая легким, еле различимым шелестом. Сын колдуна никак не мог понять, одобряют ли его, или напротив, гневаются. Сам себя не осуждал, рассудив трезво: такого еще никто не делал, ни проб, ни ошибок. Его попытка — первая. Удачная! Прочее — неизбежные издержки.

— Все три заряда — в цель. А накрыло возле окон самого фюрера, очень уж хотелось убедиться… Думаю, не заметили. Ночь, во дворе никого не было, охрана на улице, возле ворот. Сообразят, конечно, но не сразу. Потом станут искать, только не меня, а тех, у которых марсианские ранцы. Первого возьмут за штаны Геринга, кого же еще? Давно пора, слишком высоко взлетел, Толстяк! И — начнут бояться, до озноба, до смертной икоты. Новый кабинет Ефрейтор устроит в берлинской канализации. Не поможет, s-suka!

Тьма не спорила, только гладила его ладонью по лицу, стараясь не задеть рану. И это было очень приятно. Потом где-то вдали, у невидимого горизонта беззвучно вспыхнула красная предрассветная Луна. Волк Мельник попытался привстать, уползти подальше, забиться в пыльную траншею. Не смог. Белая Волчица уже рядом, ее клыки — возле самого горла. Волк закрыл глаза. Добивай!

— Что мне делать, Харальд? — спросила Волчица, тычась ему в морду мокрым носом. — Кровь у тебя только на лице, и еще синяк на плече. Но ты ранен…

— Контужен, — поправил он, не открывая глаз. — Не страшно, Ингрид, отлежусь. А ты пиши — в первичную организацию. Пункт первый! Диверсионная группа Германского сопротивления под руководством товарища Марека Шадова осуществила показательный акт…

— По радио уже сообщили. Спи. Я рядом посижу.

* * *

Потом был белый потолок, люстра на бронзовых цепях и чье-то лицо. Не Ингрид. Светлые волосы, внимательные темные глаза, слегка вздернутый нос, узкие маленькие губы.

— Она отдыхает, — негромко проговорил доктор Отто Ган. — Сутки рядом с вами дежурила. Врача мы все же вызвали, это мой двоюродный брат. У вас сильная контузия, герр Пейпер, так что придется еще полежать. Сводку Центрального Комитета Германского сопротивления я уже составил, мне Ингрид объяснила, что к чему.

Улыбнулся, головой покачал.

— А я считал вас худшим из нацистов! Извините ради бога!.. В Берлине сейчас паника, ничего похожего не было и когда подожгли Рейхстаг. Гитлера никто не видел, говорят, уехал в Мюнхен. Даже по радио не выступил.

Харальд оскалился в ответ, попытавшись приподняться, но доктор Ган надавил ладонью на плечо.

— Лежите!.. Убийство Гейдриха мы решили в сводке пока не упоминать — без вашего разрешения.

Вначале он не понял. Затем привстал, сбросив чужую руку.

— Что? Как вы сказали? Гейдриха?

Доктор кивнул.

— Позавчера.

Харальд Пейпер, упав на подушку, сжал кулаки. И — рассмеялся, отпугивая боль:

— Vishi brat, vishi brat, shta si uradio? Такую операцию провалил! Ну, почему мне так не везет, доктор Ган? Все я рассчитал, все учел, так нет же, попался честный и наивный!

Поражения следует признавать. Мельник Теофил, прикрыв глаза, беззвучно шевельнул губами:

— Крабат!.. Кра-абат!..

3

Лейтенант Рудольф Кнопка взбунтовался в двух шагах от Вандомской площади. Стал по стойке «смирно» прямо посреди тротуара, вскинул подбородок.

— Я подам рапорт, госпожа Мухоловка!

Анна оценила — и вид, и голос, и взгляд. Крепко обиделся парень! Но потакать не собиралась. Распустились тут!

— Кому именно, Руди? Шарля в Берлине уже наверняка известкой присыпали.

Прохожие спешили мимо, не обращая внимания. Париж остается Парижем. Молодой крепкий парень вытянулся во фрунт перед симпатичной девушкой с тростью в руке. Не диво, на соседней улице сразу двое на коленях стоят.

— Рапорт подам полковнику Александру Пахте, руководителю Европейского бюро Национального Комитета. Он скоро сюда приедет. Вы, госпожа Мухоловка, игнорируете мои знания и опыт. А ко мне прошу обращаться исключительно по званию.

Ясно…

Во всех газетах на первых полосах — черные обгоревшие окна Рейхсканцелярии рядом с фотографиями Гейдриха. Руди притащил на встречу чуть не дюжину выпусков, и парижских, и зарубежных. Вначале намекал, заглядывая в глаза. Анна проигнорировала — по причине только что помянутых знаний, а особенно опыта. Полковника же она отыскала в Нью-Йорке. Фамилия памятная, брат умученного кровавой диктатурой социалиста Арнольда Пахты. Ни рыба ни мясо этот полковник, только другого взять негде.

Анна Фогель прищурилась. Ох, Руди, Руди! Рапорт он подаст, мастер пустой бутылки! Подошла ближе, хотела взять за ухо, но, передумав, сжала пальцами плечо.

— Ваши знания и опыт никто не игнорирует, лейтенант. Напротив! Именно вам поручается разработка важнейшей операции.

Взяв за лацкан, оттащила подальше от кромки тротуара.

— Нужно провести резонансную акцию у нас в столице. Ничего не взрывать, мы у себя дома. Но узнать должны все. Чтобы в каждой газете было, а нацистов — столбняк хватил. Ясно?

Подождала, пока проморгается, улыбнулась.

— На разработку — неделя сроку. Слово «резонансная» понятно?

— Т-так точно! — Лейтенант Кнопка сглотнул. — То есть… Я в словаре посмотрю. А что именно требуется?

Секретный агент Мухоловка искренне восхитилась. Талант! Щелкнула ногтем по лейтенантскому лбу:

— Думайте!

Хотела еще добавить, уже по поводу дисциплины. Не успела. Руди подобрался, сжал губы — и, схватив ее за плечи, резко развернул спиной к стене, сам же шагнул вперед, прикрывая. Анна, не промедлив, расстегнула сумочку, где скучал «номер один». Знания и опыт — одно, а вот реакция у парня отменная.

…Двое — шкафы средних размеров в одинаковых плащах. За их спинами, приткнувшись к тротуару, — роскошное светлое авто, лупоглазое чудище с трехлучевой звездой на капоте. Передняя дверца открыта.

— Госпожа Фогель, вас просят пройти в машину. — Левый шкаф, по-немецки, но с сильным акцентом.

— Просят! — Правый, нажимая голосом. По-французски.

Руди уже успел расстегнуть пальто, Анна — нащупать рифленую рукоять. Шкафы переглянулись.

— Про мячик, значит, велено напомнить, — левый задумался. — Из этого, как его…

— Из каучука. Который прыгает, — пришел на помощь второй. — И не дергайтесь, вас под прицелом держат.

* * *

На заднем сиденье было темно, кто-то озаботился, задернув шторки на окнах.

— Садитесь, — велела женщина в дорогом кашемировом пальто. — Долго вас не задержу, госпожа Фогель.

Подождав, пока гостья устроится, откинула пепельницу на дверце, щелкнула платиновой зажигалкой. Головы не повернула, так и смотрела вперед.

— Пора заканчивать нашу глупую вендетту. Бедняга Жожо в больнице, номера у меня больше нет, а по вашему поводу мне уже звонили из американского посольства.

Говорила негромко, без малейшего выражения, стараясь не дрогнуть лицом.

— Поскольку все затеяла я, мне извиняться первой. Виновата! Наслушалась Жожо с его сказками об апашах. Старик боялся потерять работу в кабаре… Но решение мое, моя и вина.

Мухоловка кивнула.

— Принимается. Я тоже виновата, госпожа Веспер. Оказалась рядом с хорошим парнем и не стала его проверять по-настоящему. Странно только, что мы столкнулись в «Paradis Latin». Тесен мир!

— Американцы решили, что «Апаши» вышли на тропу войны против «Ковбоев», — женщина поморщилась. — Идиотские названия! Войны никакой не будет, у нас общий враг — Гитлер. А кабаре… Вы — балерина, а я, представьте себе, хотела в чем-то превзойти собственного мужа.

Затушила сигарету, повернулась.

Глаза в глаза!

— Я на вас не в обиде, госпожа Фогель. Пусть Марек будет счастлив. Но есть двое, которые могут сломать ему жизнь, теперь они — ваша забота. Первый — его брат, он страшный человек. Второй… Он еще страшнее. Она…

Наклонилась, дохнула в лицо.

— Не догадались? Гертруда Веспер, моя дочь!

4

Слева! Справа!.. Кейдж помотал головой, глазам не веря. Собор, знакомая брусчатка площади Святого Бенедикта, дома с закрытыми ставнями, черепичные крыши. Толпа слева — и справа толпа. Откуда столько? Если вместе сложить, и полтысячи наберется. Полиция… Полиция? За все эти дни для репортера «Мэгэзин» здешние правоохранители исчислялись количеством один, голубоглазый, с носом-лепешкой. Теперь побольше, целых пять, причем не жандармы, обычные ажаны. Редкой цепочкой — между двух волн.

Зонтики, суровые, мрачные, насупленные — против Сжатых Кулаков. Пока еще молчат, взглядами меряются. Над теми и другими — знамя, одно и то же, французский «триколор».

Криса позвали к отцу Юрбену, он и пошел, ни о чем не подозревая. Даже фотоаппарат не взял. Во вчерашних новостях — ничего особенного. В Париже — показ мод, в Берлине — похороны Гейдриха, в России — пятилетка, над Испанией — безоблачное небо.

— По-зо-о-о-ор! — Зонтики, в две сотни глоток.

— По-зо-о-о-ор! — эхом, Сжатые Кулаки.

Волны всколыхнулись, дрогнули, исторгая из глубин наскоро нарисованные транспаранты. На одном: «Руки прочь от Испании!», на втором… И на втором — «Руки прочь от Испании!»

— Правительство предателей… — Зонтики, густым слитным хором.

— …в отставку-у-у! — басом, Сжатые Кулаки.

Крис вытер пот со лба.

* * *

Двери открыл сержант Мюффа — при полной форме и тяжелой кобуре на поясе. Взглянул — как прицелился.

— Заходи!

Крис, уже ничему не удивляясь, переступил порог. Знакомая комната, деревянный стол, куча газет, открытый точно посередине молитвенник в кожаной обложке. Хозяин, Черный Конь, от стола справа. Кулаки на столешнице, тяжелая челюсть — тараном. Слева — сам гражданин Максимилиан Барбарен, руки в боки, шляпа набок. На гостя и не взглянули, друг другом заняты.

— Ты подожди, Кретьен, — шепнул на ухо сержант. — Пусть пар выпустят.

Крис, стараясь ступать бесшумно, свернул налево и прилип к ближайшей стене.

Кулак отца Юрбена взметнулся вверх.

— Брат мой во Христе!..

Тр-р-ресь! Стол подпрыгнул и зашатался. Одна из газет с легким шелестом спланировала на коврик.

— …Только милосердие заставляет меня удержаться от кровавого классового насилия. Иногда начинаешь жалеть, что человеческие жертвоприношения отменены!..

Мэр дернул крепким подбородком.

— И не сомневался. Вы, кюре, — людоед! И вожак людоедов.

— Я-а-а?!

Кейдж и Мюффа переглянулись. Сержант указал пальцем на мэра, потом на себя…

— Да я тебя сейчас!!!

Успели! Схватили за плечи, Жан-Пьер — власть светскую, репортер — духовную.

— Saperlipopette! — рявкнул жандарм жандармским голосом. — Всех арестую, кровь Христова в Пресвятую Пасху через Рождество!

Бах! Молитвенник бессильно ткнулся кожаной обложкой в пол.

* * *

«…Мятеж и смута в Испанской республике выявили внутреннюю несостоятельность испанского государства. В течение последних трех месяцев оно распалось и фактически перестало существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между Французской республикой и Испанией. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Испания превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для Франции и французского народа…»

Крис положил газету на стол. Ясно…

— Читайте, читайте, сын мой! — вздохнул священник. — Сегодня, увы, знаменательный день. Золотыми буквочками — в Историю. Гвоздиками! Не так ли, tovarishh мэр?

Барбарен дернул густыми бровями.

— Коммунисты, между прочим, вышли из правительства и осудили. Это на второй полосе, вверху.

Лошадиные тридцать два оскалились.

— «Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки пред народом, и сказал: невиновен я…»[76] Читайте, Кретьен!..

«…Правительство Французской республики не может безразлично относиться к тому, что население Каталонии, Наварры и Басконии, единокровное своим братьям, проживающим во Франции, брошено на произвол судьбы и осталось без защиты. Ввиду такой обстановки Правительство Французской республики отдало распоряжение Главному командованию дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество…»

— Началось еще вчера, — негромко проговорил Мюффа. — В приграничных департаментах введен особый порядок управления…

Не договорил, словно предлагая самому догадаться. Репортер пожал плечами.

— Oh, yeah! Меня, кажется, арестовали?

Власти переглянулись, но промолчали. Крис полез во внутренний карман пиджака, нащупал книжечку с орлом и надписью «United States of America».

— Не надо, Кретьен, — понял его кюре. — Вы совершите побег — прямо из моего дома. Через окно.

— Мотоцикл ваш я подгоню, — прибавил Барбарен. — Бензин еще остался? Ничего, заправлю.

Репортер поглядел на Мюффа, но того именно в этот момент очень заинтересовали цветы на подоконнике.

* * *

— А чего вы хотите, Кристофер? — удивился Мюффа-младший, наливая компот в большие глиняные чашки, украшенные многоцветной поливой. — Эндогамия, кросс-кузенные браки… Прошу!

За окном уже вечерело, компот же, прямо из кухни матушки Мюффа, оказался необыкновенно вкусен.

Поль-Константин водрузил тяжелый кувшин, тоже поливной, темного блеска, на стол и только после этого соизволил пояснить.

— Близкородственные. Я архивы пересмотрел, и которые в мэрии, и при соборе. Приезжих в Авалане трое на сотню: наша семья, отец Юрбен, доктор, аптекарь, гражданин Барбарен с супругой, отец покойной мадам Натали. А прочие — потомки переселенцев времен «короля-солнца». Их там было полсотни семей. Все они теперь двоюродные-троюродные, а такие браки даже церковь не приветствует.

Присев в старое рассохшееся кресло, достал пачку «Gauloises caporal», на дверь оглянулся.

— Я закурю. Брату не расскажете? Он меня сразу, хуком справа.

Крис пообещал, поклялся и приоткрыл форточку. За окном — ни то, ни это. Облака, в просветах — бледное предвечернее небо, робкие солнечные лучи. Весь день не лило, капало, черные тучи толпились на юге, ближе к Пиренеям, за которыми небо безоблачно.

— Вот я и говорю, Кристофер, — отрицательный наследственный фон. Сейчас новый термин появился — «генетический». Не слыхали?

Репортер «Мэгэзин» развел руками. Младший Мюффа продолжал удивлять.

* * *

Арестовали гражданина США Гранта торжественно, с зачтением официальной бумаги и потрясанием стальными наручниками. Составляя документ, долго спорили, что именно записать: задержан или интернирован. Сержант предлагал второе — звучит красиво, а главное загадочно. Затем Жан-Пьер, вернув наручники на пояс, лично отвел жертву произвола (Крис не удержался — махнул в воздухе американским паспортом) в одну из комнат, где был книжный шкаф, пустой стол, кресло и стул о трех ногах. Ключ проскрежетал в замке, тяжелые шаги Закона затихли в коридоре, после чего дверь без всякого шума вновь отворилась. Отец Юрбен поглядел сочувственно — и благословил.

А через два часа младший Мюффа принес кувшин с еще теплым компотом.

— Я это к тому, Кристофер, что Авалан — идеальный средневековый город, и с точки зрения демографии, и в архитектурном плане, и в каком угодно. А то, что мы сейчас наблюдаем, — психическая эпидемия, характерная именно для Средневековья. Experimentum in anima vili[77], уж извините за такую жесткую формулировку.

Все эти дни репортер почти не общался с Полем-Константином. Как выяснилось, зря. Парень оказался умен не возрасту, начитан и глазаст. По-английски говорил бегло, очень гладко и почти без акцента, потому и «Кристофер», не «Кретьен». По поводу же происходящего имел собственное, весьма оригинальное мнение.

— Феномен таких эпидемий совершенно не изучен. Но мы наблюдаем все признаки, упоминаемые в средневековых хрониках: панику, массовые галлюцинации, навязчивые идеи. Это заразно, вы, Кристофер, тоже видите трещину в небе. И я вижу, хоть и знаю, что там нечему трескаться. Не удивлюсь, если и Зеленый Камень в часовне начнет творить чудеса. Подобное, увы, не лечится, даже святые не справлялись. Эпидемия съедает саму себя, вместе с больными.

Вынеся диагноз, молодой человек затушил сигарету в горшке с геранью и отправил окурок в форточку. Оглянулся, поглядел неулыбчиво.

— Или вы, Кристофер, верите в планету Аргентина, которая через пару дней свалится нам на головы?

Кейдж не знал, что и ответить. Слово «эпидемия» звучало хоть и страшно, однако привычно, за него можно зацепиться разумом.

— Если эпидемия, то… В чем причина, Поль? Должен быть разносчик, «нулевой пациент».

— Именно! — Палец младшего Мюффа взлетел к потолку. — Сразу видно, вы, Кристофер, образованный человек, я не сомневался, что вы меня поймете. По этому поводу…

Отошел к форточке, вновь достал пачку с белым крылатым шлемом на лиловом фоне.

— Отец курил, а маме не нравилось, она и брата так воспитала. А Жан-Пьер… Ну, прямо жандарм какой-то!

Щелкнув зажигалкой, затянулся от души.

— Все просто, Кристофер. Крайне неустойчивая система, достаточно легкого толчка, чтобы все завертелось, а потом и покатилось. Приезжий, Гамельнский крысолов! Пришел, удивил чем-то — и пошло-поехало: Черные Тени, трещина в тверди, красная планета. Так все средневековые эпидемии начинались. Еще в прошлом веке в австрийской Польше целые деревни вымирали. Ни с того ни с сего — вдруг убил.

Кейдж невольно сглотнул.

— Это, значит, к примеру… Я?

Поль-Константин, отправив сигарету прямиком в форточку, подскочил ближе.

— Браво, Кристофер! Вы рассуждаете, как настоящий ученый. К примеру — вы! Идеальная кандидатура, полностью подходите под архетип. Пришелец из очень далекой земли умирает — и естественно не находит покоя, такого даже отпевание в земле не удержит! Если по-старинному, «заложный покойник», традиционный фольклорный персонаж.

— А-а… — начал было Кейдж.

— А вас здесь таким и считают, Кристофер, разве не знаете? — искренне удивился Мюффа-младший. — Разбились насмерть на шоссе, поселились у колдуньи, общаетесь с призраками, ходите в проклятую часовню.

Репортер решил предпринять еще одну попытку:

— А-а…

— А вы, естественно, ничего не чувствуете и не понимаете. Для самого себя вы — живой человек. Ну, почти… Компоту еще налить? Мама сегодня постаралась.

Кристофер Жан Грант собрал воедино все остатки мужества.

— Да, конечно. Компот просто замечательный, передайте матушке большое спасибо… Поль, а что значит «почти»?

Мюффа-младший, вручив налитую до краев чашку, улыбнулся.

— Обязательно передам, ей приятно будет… У «заложного покойника», Кристофер, ничего не болит. Боль-то он чувствует, если, к примеру, ущипнуть, но все хвори исчезают. Допустим, у вас не в порядке зубы…

Компот плеснул прямо на пол, но Кейдж даже не заметил. Надавил пальцем на щеку, подождал немного, попытался опять… Один сверху, слева, второй снизу… В Париже безобразничали, и в поезде ныли, он даже таблетку выпил. В Лавеланете подумывал зайти к стоматологу…

Дверь отворилась, и вошел жандарм Мюффа. Принюхался, дернув расплющенным носом…

— Кретьен, ты иди, там тебя мэр с мотоциклом ждет. А я здесь педагогикой займусь.

И сжал кулак.

5

…Домик, домик, улочка, трубы, над ними — дымок колечком. За домами — снова дым, но труба уже заводская. Что еще? Церковь, Дом Божий, рисовать даже не пытался, обозначил крестиком, как на карте. Небо, тучки… Птички? Не стоит, дело у нас происходит ночью. А вот Луну можно, даже нужно. Не Красную, простую — убывающий серп, буква «С».

Харальд поглядел на то, что вышло, и не одобрил. Одуванчик по сравнению с ним — талант! Итак, дано… Город с населением не менее полумиллиона, таких в Рейхе несколько, и…

— Вы не то взрывали, герр Пейпер, — негромко проговорил доктор Отто Ган. — Следовало начинать с Елисейского дворца.

Сын колдуна, с трудом оторвавшись от картинки, моргнул недоуменно.

— Вы о чем, доктор? А-а, Испания! Пусть Елисейским дворцом занимаются сами французы…

И — не сдержался.

— Вы что, в самом деле считаете, что в наши дни Добро борется со Злом? Гитлер — Черный Властелин, а вокруг взвод Капитанов Астероидов? Нет, доктор! Со Злом борется еще более страшное Зло. И выбирать приходится не наименьшее, а — свое. По крайней мере, не выстрелят в спину.

Потер ноющий висок, пристроил бумагу поудобнее и вновь занес карандаш. Итак, город, просто Город. И… И террорист с марсианским ранцем, тоже один. Его назовем… Ночной Орел![78] Орлы, конечно, по ночам не летают, но это получше, чем какая-нибудь Черная Моль или Летучая Мышь!

* * *

Врач был суров. Сидеть разрешил, но только в кресле, не за столом. Читать нельзя, писать тоже, зато можно рисовать. О том, чтобы перебраться куда-нибудь, не могло быть и речи. Квартира, впрочем, надежная, Ингрид поселили сюда не кто-нибудь — рыцари-госпитальеры. И подъезд правильный, и консьерж у входных дверей. Поэтому Харальд рискнул, пришел — приполз! — хоть и не пускала паранойя. Может, у братьев-рыцарей и в самом деле осталось еще что-то святое?

Пока ему везло. Читать, правда, не позволяли, радио — новости раз в сутки, а все прочее заменял лично доктор Ган, пока Белая Волчица наводила порядок в рыцарских рядах.

Пейпер не сетовал, работал. Ночной Орел! Условие: действует один, без поддержки, иначе не интересно. Задача: Ночного Орла уничтожить, еще лучше — поймать. Ваши действия, гауптштурмфюрер?

— Я не мешаю? — осведомился доктор Ган. — Могу помолчать, но все равно не уйду, иначе вы радио включите.

Прежде всего — опрос агентуры, сбор всех слухов, сплетен, услышанных где-нибудь в автобусе разговоров… Харальд потер лоб, представив девятый вал донесений. Бессмысленно! Полезные мелочи даже не заметишь среди завалов чепухи и бреда.

— Не мешаете, доктор, напротив, воссоздаете привычную обстановку. Что вам еще непонятно? Гитлер расплатился куском Испании за Швейцарию, Австрию, Мемель и все прочее. Расчет простой: Франция увязнет на Пиренеях, как при Наполеоне. А Муссолини рассорится с Англией, британцам ни к чему итальянская база на Балеарских островах.

Да, база… Следующее направление — поиск «гнезда», Ночной Орел должен где-то спать, хранить еду и оружие. Если агентура не подскажет — что? Сплошные обыски? Город разбить на кварталы, привлечь армию? Не поможет, марсианский ранец позволяет устроить базу хоть в тридцати километрах от Города. Или в соседнем, что еще лучше. Обыски, понятное дело, озлобят население, о таком обязательно узнают за границей…

— Герр Пейпер! Разрешите совсем детский вопрос?

— Сколько угодно!

Гауптштурмфюрер отложил рисунок в сторону. Можно не продолжать. Уже ясно: один-единственный Ночной Орел способен держать в страхе не просто Город — Рейх! Даже не он сам — его тень, только лишь вероятность, что в какую-то из ночей Орел вылетит на охоту. Как говорят англичане, in being.

Ах, да! Можно зенитные пулеметы поставить на каждую крышу. И еще ночные дежурства — с трещотками. «Спите спокойно, жители славного города Берлина!»

— Герр Пейпер, вы очень циничный человек. Я не осуждаю, просто хочу понять. Вы и в самом деле не видите в мире ничего, кроме зла?

* * *

Ингрид не рассчитала или просто задумалась. Три ложки сахара на стакан чая — это уже точно по-русски. Но Харальд не возражал. Пусть! Зато можно посидеть вдвоем за столом (благо, врач не видит!) на кухне, при тусклой желтой лампочке. Тактичный доктор Ган, даже не дождавшись, пока чайник закипит, поспешил распрощаться.

Девушка только и успела, что переодеться и смыть косметику. Сидела задумчивая, усталая, в синем стеганом халате и пушистых тапочках. Даже курить не стала, покрутила сигарету в пальцах — и бросила прямо в пепельницу.

— Доктор Ган разрешил рассказать, Харальд… Но, боюсь, тебе будет неинтересно.

Мельник ответил серьезно:

— Зато интересно тебе. Говори!

Баронесса фон Ашберг с силой провела по лицу ладонью.

— Давай считать, что это притча… Их было четверо, трое мужчин — и девушка. Никто не знал, что делать дальше, какую дорогу выбрать. Беглецы… Но иногда побег — единственное средство, чтобы выжить и по-прежнему мечтать. И они пошли тропой Памяти, от замка к замку, от руин к руинам. И, наконец, добрались до маленькой часовни, где узнали ответ на все вопросы. Двое из них уехали в Испанию, двое — вернулись в Германию. Когда одну из них, девушку, везли на смерть, ей не было страшно. Она вспоминала часовню, старый витраж и Камень Безупречный под ногами у Пресвятой Девы… Тебе уже скучно, Харальд? Или, может быть, смешно?

Гандрий Шадовиц, потомственный колдун, взял за руку ту, что видела Грааль.

— Не смешно, Ингрид. Но у всякой притчи должна быть мораль. Для начала подумай, Кто именно тебя спас? Чей Зеленый Венец укрыл тебя, ученица? И главное — ради чего? А потом представь, что в твоих пальцах — мякиш из пумперникеля.

6

…Она все-таки сумела вынырнуть к воздуху и свету. Попыталась вдохнуть. Раз, другой… Тщетно — широко открытый рот глотал пустоту. Не было сил даже для того, чтобы застонать. Она прижалась лицом к влажной от пота простыне, открыла глаза, ничего и никого не видя, еще раз попробовала поймать малый клочок воздуха…

Рука мужчины легла на плечи — и все вернулось: воздух, свет, его лицо, зеркало на стене — и те, что в зеркале. Анна отвернулась, нащупав простыню, и нырнула под темный непроницаемый свод.

«Не привыкла еще, — подумала. — Прости!»

Его губы нашли и там, скользнули по лицу, по шее, ниже. Анна, вздрогнув, резко отстранилась и попыталась сказать вслух:

— Мы же работать собрались!

Выговорились только первые два слова, но heer kapitein оказался чуток.

— Понял. Глаза закрываю. Когда умоешься и оденешься, дашь сигнал — три синих свистка.

Перед тем, как завернуться в простыню и соскользнуть с кровати, Анна Фогель не удержалась и поцеловала своего мужчину еще раз — за то, что вернул ей мир.

* * *

— А репетировать мы будем? — не без тайной надежды поинтересовался Марек, прихлебывая из глиняной кружки наскоро заваренный чай. — Или, может, завтра?

Мухоловка, последовав его примеру, пробежалась пальцами по столу, словно по клавишам. Тук-тук-тук! Раз-два-три!..

— Еще как! Иначе уволю тебя, а потом уволят меня саму. Ты продашь рамы на дрова и купишь «Прекрасную Катрин»[79], а за обезьянку сойду и я.

Чай пили за столом в большой комнате-каюте, встрепанные, с влажными, как и брошенные на кровати простыни, волосами. В окошках-иллюминаторах — ясный день, и Анна мысленно поблагодарила колокольчик за молчание.

— А тебя-то кто уволит?

Секретный агент Мухоловка задумалась.

— Ну… Вероятно, глава нашего Европейского бюро Александр Пахта. Настоящий полковник — строг, зато несправедлив. Заставит ползать по-пластунски от забора до обеда, а потом отчислит со службы с занесением выговора на надгробие. Всю полировку испортит!

Марек рассмеялся.

— Это будет обидно! Надгробие — какое оно? Из белого мрамора?

Кружка в руке превратилась в кусок льда, в глаза плеснул отсвет Серебряной дороги. И только через долгую-долгую секунду она сообразила: Марек ничего не знает, совсем ничего!

Поправила прядь на лбу, скрывавшую шрам, выдохнула и только тогда улыбнулась. Шутить так шутить!

— Из лабрадорита. Выговор запишут прямо под орденами, они там в два ряда.

Не сказала — подумала, понадеявшись, что ее мужчина не услышит.

* * *

— Я прокачал ситуацию…

— Что ты сделал, Марек?

— Так мистер Мото говорил, мой шанхайский шеф. Проанализировал! Подобных операций мы с ним не проводили, но, думаю, Анна, для захвата связного нас двоих мало. Нужна хорошо подготовленная и вооруженная группа. К monsieur contre-amiral обращаться нельзя.

— Нельзя, связной нужен нам самим. Я найду людей, Марек, а время и место сообщит один гауптштурмфюрер СС. Его босс, Генрих Гиммлер, сцепился с Толстым Германом, но сам воевать пока не решается. Значит, нужны мы.

— Монсальват, планета вне времени и пространства… Ты в такое веришь, Анна?

— Потрошение покажет. Только на этот раз нас будут ждать. Без крови не возьмем, мой Марек.

— Но ведь возьмем?

* * *

Сердце кольнуло, когда малявка, прямо с порога, глядя ясными глазами, пожаловалась, что забыла зайти в магазин. Сняв ранец, положила на стул — и заявила, что сбегает за пирожными к чаю. Быстроногий Кай подхватился, накинул плащ, поцеловал девочку в макушку… Когда шаги стихли за дверью, Герда присела за стол — и взглянула прямо в глаза. Сердце уже не кольнуло, ударило корабельным колоколом.

Мухоловка, взгляд выдержав, выждала немного.

— Слушаю!

— Вы обманули меня, синьорина Анна, — негромко, без всякого выражения проговорила Гертруда Веспер. — Я не буду на вас обижаться, просто больше не стану верить. Ни в чем.

Помолчала, сжав губы — один в один Марек! — поглядела в залитое дождем окно.

— Раньше думала, обманывают только плохие. Нарочно, чтобы обидеть. Теперь знаю — все обманывают. Ящерица… Она очень хорошая, но предала папу. Не хотела — ее саму обманули. Мне ее очень жалко, но поверить ей больше не смогу. А вы почему так сделали, синьорина Анна? Из-за анатомии?

Анна Фогель поняла — ее не услышат. Любое слово сейчас покажется ложью.

— Меня не обманывал только Кай. Но он тоже предал — Снежную Королеву, мою маму. А теперь ему придется выбирать. Не хочу!

Встала, дрогнув губами, всхлипнула.

— Мне только десять лет, синьорина Анна! Почему я должна решать за всех?

Отстранилась от протянутых рук, мотнула головой.

— Не надо! Еще больнее будет. Я сделаю все сама, синьорина Анна. И никого не обману. Сказка про Снежную Королеву кончилась. Если Каю… Мареку станет так же плохо, как мне, вы ему поможете. А сейчас я очень постараюсь — и улыбнусь.

7

Калитку открыла женщина, немолодая, смуглая, в длинном, до самой земли, платье и белом платке. Тяжелые бронзовые серьги, на шее — ожерелье, не из камней, не из бусин…

Кейдж снял шляпу, поздоровался, уточнив, от кого он и зачем, и только тогда сообразил: черный жемчуг, очень крупный и не шариками — каплями, в цвет густых бровей.

Пускать его не спешили. Женщина, взглянув внимательно, поджала губы.

— Иностранец. Наверняка из Америки.

Чуть подумав, поставила точку.

— Журналист.

Кристофер Жан Грант развел руками, признавая очевидное. На душе сразу полегчало. Сейчас его пошлют, а он пойдет. И даже спасибо скажет.

* * *

В Тулузе, Розовом городе, словно в сказочной стране Кокейн, было все, в том числе американский консул. Переночевав в первом же попавшемся отеле, Крис узнал у портье адрес, повязал галстук (получилось с третьего раза), бодро выбежал на улицу… и никуда не поехал. В отличие от помянутых Лорен «Простаков за границей», репортер «Мэгэзин» наивностью уже переболел. Ни одна страна мира, кроме разве что страшной Sovdepija, не осмелится арестовать гражданина США без согласия посольства. Бодрый утренний воздух пахнул горечью, в ушах вновь зазвучал приторный до омерзения напев.

Любовь не знает и не любит громких слов.

Ей доверяет наши тайны тишина.

И если вдруг пришла любовь,

Тебя услышит и в молчании она.

Вероятно, когда предъявят ордер, он («Мы теперь — семья»!) должен, гордо выпятив цыплячью грудь, процедить сквозь зубы:

— Я требую уважения! Esigo rispetto!..

Немного подумав, Кейдж отправил с главного почтамта телеграмму в Нью-Йорк большому боссу (крестному отцу!) мистеру Джеймсу Тайбби и принялся за работу. Репортер обязан доводить дело до конца, пусть даже он маленький, пьющий и плохо изъясняющийся на языке Вольтера.

* * *

— Откуда узнали адрес, mister? — без всякой симпатии поинтересовалась женщина с черным ожерельем. — Сен-Сиприен[80] — не ближний свет.

— Oh, yeah! — охотно согласился Кейдж, по-прежнему держа шляпу в руке. — Профессиональный секрет, мадам, но вам расскажу. Дома у меня есть несколько знакомых девушек. И по работе, и так…

«Кстати, очень симпатичных», — как верно отметил неведомо куда сгинувший младший босс.

— Порой им приходится, увы, рисковать, и они пользуются услугами профессионала. Настоящего, не из тех жуликов, которые раскладывают перед клиентами карты «Таро» и светят в глаза волшебной лампой мистера Аладдина. За ваш адрес я заплатил двадцать долларов. Мне объяснили, мадам, что оно того стоит.

Хозяйка, отступив на шаг, усмехнулась уголками губ.

— Не боитесь, mister?

Потомок бесстрашных кажунов набрал в легкие побольше воздуха:

— Боюсь.

Женщина, что-то решив, взяла за руку, повела в глубь тенистого маленького дворика, усадила на деревянную скамью. Подумала немного — и внезапно взглянула в глаза. Кейдж едва не отшатнулся, в зрачки словно плеснули темным огнем.

— Mister! Я действительно кое-что умею, но если все так серьезно, вам нужно не ко мне, а в полицию. — Хозяйка, наклонившись к самому лицу, заговорила громким шепотом: — Или к врачу, или, если вы верующий, в наш собор, к мощам святого Сатурнина. Вы пришли не за приворотом, не от сглаза избавиться, а за жизнью или смертью. Нельзя с этим шутить.

Помолчав и не дождавшись ответа, вновь обожгла взглядом.

— Дело ваше, mister. Деньги беру уже после работы. Но для начала вам имеет смысл поговорить с… с братом, он в этом деле понимает больше моего. Я отведу вас к нему и оставлю. К сожалению, брат — нелюдим и редко выходит к клиентам. Подождете ровно полчаса, потом я постучу в дверь, вы откроете и выйдете, даже не оглянувшись. Если он там, все равно уходите, пусть и посреди разговора. И не вздумайте с ним здороваться и прощаться!

— O'key, — согласился Крис, стараясь не подать виду. — Или как тут у вас говорят, «ок»![81]

Ее пальцы, пробежав по черным жемчужинам, замерли.

— Даже если вы мне не верите, отнеситесь к тому, что увидите, очень серьезно. Это не волшебная лампа мистера Аладдина.

* * *

Кейдж, мысленно повторив «Не здороваться!», перешагнул порог. Сзади с негромким стуком захлопнулась дверь. Комнатка была небольшой и очень чистой. Круглый стол на витых ножках, два простых некрашеных табурета, голые белые стены, маленькое окно — и еще одна дверь, в дальнем затененном углу. Чего-то не хватало. Он пристроил шляпу на подоконнике и, наконец, понял: распятия. Здесь, на юге, в древней Окситании, его увидишь везде, в самой маленькой каморке.

За серыми двойными стеклами — солнечный осенний день. Вчера вечером, добравшись до тулузских пригородов, Крис остановил мотоцикл и долго смотрел на красный, словно кровь, закат. Небо было ясным и чистым. Ни трещинки…

— И что вы там видите, молодой человек? — негромко проговорили сзади. Крис, мысленно отметив, что петли у дальней двери смазаны на совесть, обернулся.

— А я вижу, что вам тут совсем не место. Молодой человек! Ну зачем вам хироманты и гадалки? Почему вы не гуляете по набережной нашей красавицы — Гаронны и не говорите хорошие слова милой девушке с рыжими волосами?

…Длинный, чуть ли не до колен не пиджак — сюртук, смешная круглая шапочка на макушке, седая борода — и молодое, без единой морщинки, лицо. Глаза самые обычные, темные, с легкой хитринкой.

— Кстати, вы не поздоровались. Ах да, вас предупредили! И вы, по виду такой солидный, несмотря на возраст, в хорошем костюме и новом галстуке, отнеслись к этому серьезно? Какие нынче суеверные юноши! Ну, садитесь, садитесь, вам же не терпится узнать, обманщик я или нет. Прошу!

За столиком устроились лицом к лицу. Кейдж присмотрелся — и ничего особенного не заметил. Пожилой, бородатый — и языком молоть горазд. С рыжей девушкой, конечно, угадал…

— Послушайте! А кого вы думали здесь найти? — Бородач словно читал его мысли. — Волшебницу из Аэндора, вызывающую дух пророка Самуила? Молодой человек! Вы не хуже меня знаете, что все предсказатели — обычные циркачи. Знаете, но все равно чего-то ждете. Хотите фокус? Да пожалуйста!

Рука с длинными скрюченными пальцами метнулась через стол, к лицу гостя. Острый ноготь указательного замер у подбородка.

— Сюда! Именно сюда вас кусала очень красивая смуглая девушка и при этом грозно рычала.

…Он на спине, Анжела — сверху, на обоих ни клочка одежды, руки скользят по мокрому от пота телу. «Я тебя, загрызу, Кейдж, я черная-черная пантера! Начинаю! Р-р-р-р-р!»

Кристофер Жан Грант поймал губами непослушный воздух.

— Это… Это очень хороший фокус, мсье.

Палец взлетел к темному потолку.

— О! Хороший! Я, молодой человек, очень долго учился. Но — фокус. Я попал в точку — и вы начинаете верить всему. Так и зарабатывают на хлеб с маленьким кусочком масла. Ну, что вы там принесли? Давайте, устраивайте вашу проверку, позорьте мои седины!

И — отвернулся, бородой к дальней двери. Кейдж, пожав плечами, полез во внутренний карман плаща.

— Нет, да, нет и да!

Рука заледенела.

— Нет — письмо от мужчины. Позавчера. Металл, огонь и запах бензина. Да — письмо от девушки. Твердая рука и горячее сердце. Нет и да — мыльница, из которой вы брились. Женщина лет сорока. Еще не решено.

Кейдж зажмурился. Письмо от Джорджи, письмо от Камиллы, половинка мыльницы из ванной Натали Кабис, брошенная в чемодан при поспешных сборах. Нет, да, нет и да!

Открыл глаза — и наткнулся на чужой насмешливый взгляд.

— Только не требуйте от меня объяснений, юноша. Ясность предсказаний — враг хорошего заработка. Кроме того, не поймете. Я мог бы рассказать вам сказку про бедного кота, которого нехорошие люди заперли в железный ящик, но это очень страшная сказка. Вы зачем-то пришли. Спрашивайте!

Крис открыл рот, попробовал раз, попробовал два… Получилось с третьего.

— Я… Я жив или мертв?

Бородач, неспешно поднявшись, с шумом втянул ноздрями воздух.

— Молодой человек! Вынужден сообщить: у вас жар. Для начала закажите в хорошем ресторане рюмку граппы, потом плотно покушайте и отправляйтесь гулять на берег Гаронны, чтобы ветер прочистил вашу бедную голову. Нет, это даже не смешно, это грустно. Деньги отдайте моей правнучке, у нас семейное дело, как говорят в вашей Америке, business.

Шагнул в тень, к дальней двери поближе.

— Если сомневаетесь, молодой человек, купите зеркало и уткнитесь в него лбом! Неужели вам все-таки нужен ответ? Пожалуйста! То же, что и с вашей мыльницей, только, скорее, да и нет.

— Что?!

Плечи под сюртуком нетерпеливо дернулись, но оборачиваться седобородый не стал.

— Вы еще здесь? Чего ждете? Объяснений? Да — потому что вы здоровый и крепкий юноша с хорошим аппетитом. Нет — потому что вы меня все-таки видите.

Тень сомкнулась. Крис вскочил, бросился вслед, к темной двери, протянул руку… Отдернул.

…Краска — масляная, по штукатурке[82].

8

Тупой «амис» дернул квадратной челюстью в сторону ближайшей скамьи, но Харальд покачал головой.

— Нет, все-таки доползу до конца аллеи без палки. Если уж решил, то решил. Буду падать — не помогайте. Сам!

Американец взглянул холодно, оценивающе, без тени симпатии, словно готовясь сделать ставку. They shoot horses, don't they? Подумал, не переставая жевать вечный chewing gum, и внезапно протянул ладонь-лопату.

— Yes-s-s!

Пейпер прикинул, сколько на кону. Судя по взгляду, три-четыре «никеля». Рысак не в форме.

— Да, с осенью точно не повезло. За последние полвека среднемесячная в сентябре не меньше +13, если днем. В этом году точно на пару градусов меньше. А еще осадки! Я недавно анекдот слышал. Обсуждают два берлинца погоду. Один говорит: «Гольфстрим виноват», второй: «Понятное дело — еврей!» Первый поправляет: «Гольфстрим — течение». А второй: «В масонстве?»

— Yes-s-s!

* * *

К боковому входу в Тиргартен его подвезла Ингрид, она же вручила жуткого вида клюку. Подруга-паранойя билась в истерике, и гауптштурмфюрер даже не пытался ее успокаивать. Именно так нелегалы и горят — на самом элементарном. Но выхода не было, до конца аллеи он, пожалуй, доберется на своих двоих, оправдав ставку, но дальше придется ковылять. То и дело вспоминалась элегантная трость на вешалке в парижской мансарде. Сестра-Смерть его поймет. Вот уж повезло с невесткой, которая номер второй! Истинно родственная душа. Ох, брат, брат, кого же ты в семью тащишь?

Встреча же с «контактом» требовалась до зарезу. Яичко дорого к Христову дню. Именно сейчас, когда еще не утихла паника и не снято оцепление на Вильгельмштрассе, его, начальника штаба Германского сопротивления, выслушают всерьез. Выгоревший до черных кирпичей кабинет рейхсканцлера — аргумент очень эффектный, но он лишь первая косточка домино. Американцы, конечно, тупые (тупы-ы-ые!), но аналитики первоклассные. После смерти Геббельса фюрер не спешил с выбором нового гауляйтера Берлина, желая найти верного человечка. Геринг же упорно сватал своего. Толстяк, похоронив Колченогого, входил в опасную силу, оттесняя заплывшим жиром плечом всех прочих, и прежде всего — Агронома. И тут — бах! Кто защитит перепуганного до мокрых кальсон Ефрейтора? Только лучшие из лучших, черномундирные СС, белокурые арийцы, броня и секира нации[83]. А вот Служба безопасности рейхсфюрера, где Гиммлер не был полным хозяином, пока вне игры. Когда еще такого Козла сыщешь?

Новый расклад! И новый игрок — Германское сопротивление. Выслушают!

* * *

— Только недавно узнал, почему Белый дом — белый. И, знаете, очень удивился.

Свои «никели» американец выиграл. Конец аллеи, последняя скамья. Харальд с наслаждением присел и закинул голову, прижав затылок к холодной решетчатой спинке. Теперь можно и перекурить. Следующий рывок — вверх по лестнице к квартирным дверям. Не хотелось показывать слабость перед Белой Волчицей.

— Оказывается, его сожгли англичане в 1812 году, пришлось красить. Тогда и Капитолий сгорел, верно?

— Yes-s-s! — выразительно помолчав, подтвердил «контакт».

Оборачиваться гауптштурмфюрер не стал, так и смотрел в серое осеннее небо. Пепел стряхивал не глядя. Слушай, тупой «амис», слушай!

— А Уайтхолл — просто Уайтхолл, никто его не жег. Как-то, понимаете ли, несправедливо.

Ответа на этот раз не дождался. Штаты и Британия — «нации-сестры», не разлей вода, в прошлой войне давили «джерри» в едином строю. Победители!

— Передайте своему руководству следующее… Центральный Комитет Германского сопротивления исходит из того, что основной конфликт нашей эпохи — противостояние между Британской империей и Соединенными Штатами Америки. Его смысл — борьба за мировое господство. Прошлая война была в целом неудачной для США: в Европе закрепиться не удалось, а Британия пусть и ослабла, но сохранила свои колонии. Сейчас — новый тур борьбы.

По небу бежали тучи, и Харальд прикинул, что осень — не слишком подходящее время для Ночного Орла. Следующий удар следует наносить не сейчас, попозже, когда все утихнет и успокоится. И не повторяться, найти такую цель, чтобы весь Рейх тряхнуло.

— Сражаться с Британией ваша страна не желает, и это разумно. Зачем еще раз красить Белый дом? Империю собираются втянуть в две больших войны — на Тихом океане и в Европе, столкнув с Японией и Рейхом. Поэтому «Шредер, Рокфеллер и К°» дает кредиты Гитлеру, а «Пратт и Уитни» и «Дуглас» подбрасывают технологии. Но сейчас появился еще один игрок — Монсальват. У него свои, пока не слишком понятные цели, а главное — совершенно невероятные возможности. Уверен, правительство США об этом уже очень серьезно задумалось.

Паузы Харальд не делал, но «амис» все-таки успел выдохнуть негромкое «Yes-s-s!». Гауптштурмфюрер, бросив сигарету, резко повернулся.

— Передайте своим… Разрушить Германию — значит разрушить европейскую цивилизацию. Кому на радость? Большевикам? Вот с ними Британию и стравите. Пусть воюют с Россией до последнего солдата. Своего — а не так, как они привыкли! Пусть Коминтерн разжигает революцию в Индии и Австралии! А Гитлера отдайте нам. Обещаем не трогать Адди, пока вы не дадите отмашку. Весь мир — Штатам, Германии — Европа. Вам ясно?

Пустая аллея, низкие осенние тучи, острые листья сентября на пожелтевшей траве…

— Yes-s-s!..

9

Верного коня он оставил возле последнего дома перед площадью Святого Бенедикта. Прислонил ветерана к влажной каменной стене, погладил по теплому боку. Спасибо, мистер «Sunbeam», неплохо поездили! Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!..

…Чемодан бросил еще в Тулузе, набив самым необходимым карманы. Потом подумал — и выкинул половину. Без надобности! Незаконченную книгу отправил простой бандеролью в Штаты. Не в редакцию — Эрнесту Хемингуэю.

Прибыл!

Мокрый булыжник, глухо закрытые ставни, запертые изнутри двери. Тихо, очень тихо… Авалан, не деревня, но и не город, умер. Никого, лишь камень и небо.

Кейдж задрал голову, ударил взглядом в зенит. Нет! Исчезло небо, его не дождалось. Трещина — темный зев — от края до края, посреди лилово-красный шар. Низко, уже над самой черепицей, влезешь на крышу, руками трогай.

Аргентина — Армагеддон.

Кристофер Жан Грант хотел поправить сползшую на затылок шляпу, но передумал. Снял — и положил на багажник мотоцикла. Все? Все!

Люблю я Дикси, мою страну.

Здесь я останусь и здесь умру!..

Подошвы ступали беззвучно, словно эхо тоже умерло. Жив был еще ветер, задувал, рвался за ворот, бил в лицо. Воздух затвердел, став ломким и хрупким. Каждый шаг — словно сквозь стекло.

…Здесь я останусь, и здесь умру!

Оглянись, оглянись, оглянись! Наша Дикси!

Площадь — тоже пустая, выметенная ветром, обмытая дождем. Никого, только человек на коленях точно посередине. Издалека взглянуть — Черный Колокол в сдвинутой на нос шапке-биретте с помпоном. Пальцы сцеплены, закрыты глаза.

— Я вернулся, аббе!

Священник не ответил. Крис, чуть подумав, стал рядом, коленями в мокрый булыжник, и тоже прикрыл веки. Молитва на ум не шла, перед глазами беззвучно плыли разноцветные стекла, сталкиваясь, цепляясь острыми краями, кусочек к кусочку, картинка к картинке. Тамплиеры и катары, Монсальват и Монсегюр, Чаша и Камень, проклятие и проклятые. Авалан — город, который умер… Кейдж с силой провел ладонью по лицу, растворяя витраж в желтом неровном огне. Нет, пока он здесь, нет! Точнее — да и нет. Еще не решено!

Открыв глаза, взглянул вверх — на Аргентину, Красное Вино.

— Отец Юрбен! Через час я приду к часовне Марии Девы На Камнях. Двери должны быть отперты. Если нет — все равно сделаю, что задумал. Вы меня слышите, аббе?

Дождался кивка, встал с колен.

Здесь солнце пылает, здесь хлопок растет,

Здесь старая доблесть еще живет!

На юге, на юге, на юге, в Дикси!

* * *

— Мари-Апрель! Мари-Апрель! Мари!..

Кричал на бегу, задыхаясь, глотая воздух открытым ртом. И только увидев груду камней, перегородившую тропу, умолк. Башни не было. Гигантские глыбы укрыли редкий лес, посреди, подпирая разорванное небо, громоздился неровный уродливый курган.

Опоздал…

Кейдж схватился за грудь, пытаясь сдержать бешено стучащее сердце, вдохнул несколько раз.

— Мари-Апрель! Мари! Нам нужно увидеться сегодня, сейчас. Нам нужно…

Не говорил, шептал, еле двигая губами. Руины исчезли, утонув в рое оранжевых искр, невидимый метроном, равнодушно отсчитывая секунды, рубил на мелкие доли оставшийся недолгий срок.

— Мари-Апрель! Я понял, понял! Мы с тобой давно знакомы, я просто не могу узнать! Не могу!.. Скажи хоть слово, я попытаюсь еще раз. У меня больше нет времени! Пожалуйста, Мари!..

На миг ему удалось вновь увидеть мир. Равнодушные мокрые камни, поваленные сосны, исчезнувшая тропа, темная пропасть над лесом, лилово-красный шар.

— Ты говорила о четвертом измерении, Мари! Оно где-то совсем рядом, я просто не успеваю. Мари-Апрель, подскажи, мы обязательно должны с тобой встретиться!

Последнюю фразу выкрикнул — и закрыл глаза. Поздно! Камни не ответят. Он был слеп и глух — и таким уйдет. Прости, Златовласка!

Стрелкам на часах все равно — шли себе и шли, протыкаясь сквозь послушное Время. Каменный курган преграждал путь, возвращаться не хотелось, и он побрел прямо через лес, от дерева к дереву, от одной аллепской сосны до следующей.

Люблю я Дикси, мою страну.

Здесь я останусь и здесь умру!..

* * *

— Вы обо всем подумали, шевалье Грант? Все взвесили?

Рыболов встретил его на пороге часовни, перед отворенными дверьми. Черное пальто до пят, наглухо застегнутое у горла, непокрытая голова — глубокие рубцы, неровная розовая кожа. Темные очки исчезли. Ни бровей, ни ресниц, зрачки бесцветные, словно из оконного стекла. Цепь из темного золота поверх груди, на ней маленькая серебряная рыбка в белой эмали, короткая надпись в несколько букв.

Все прочие: священник, братья Мюффа, врач, аптекарь, еще кто-то незнакомый или виденный лишь однажды, стояли в стороне. Молчали.

— Нечего взвешивать, — ответил один защитник Грааля другому. — До Америки я так и не доплыл, считайте, утонул на полпути. Только к чему вся эта мудрость, шевалье Брока? Когда снаряд падает, мне все равно, какого сорта порох и как звали наводчика. Вы охраняли не святыню, а проклятие. Что случилось тогда, в декабре 1793-го, сказать не могу, но капорет так и не вернулся на место. Может, дело в самом Камне, Он из короны сами знаете Кого. Катары, чьи кости хранились в ковчежце, знали, как с Ним обращаться. Все прочие, и вы в том числе, — нет!

— «И вышел огонь от Господа и сжег их, и умерли они пред лицем Господним», — шевельнул бесцветными губами фон Брок. — Это все я понял и сам, причем очень-очень давно. И что теперь, юноша? Желаете оспорить приговор Божий?

Потомок кажунов, поправив очки, поглядел вверх, на красное чрево беззаконной планеты.

— Да и нет, шевалье Брока. Здесь нужен святой или мудрец, а я даже не знаю, жив ли еще или стал призраком. Тоже — да и нет. Вот с этим-то «и» я разберусь… Отойдите — или сшибу с ног!

Рыболов покачал головой.

— Гордыня! Кару Господню надлежит принимать со смирением. Вспомните! На Суде вам придется отвечать только за себя, а не за город Авалан и не за весь Мир Божий. Впрочем, делайте, что хотите, хуже все равно не станет. Рискните бессмертием души. Отнимаю от вас руку свою!..

Серебряная рыбка исчезла — Август фон Брок, Рыцарь-Рыболов, сорвав ее с цепи, сжал в кулаке.

— Умирайте!

И шагнул прочь, освобождая путь в сырой темный полумрак. Кристофер шагнул вперед… замер. Не страх остановил — собственная малость. Не рыцарь, не праведник, не герой… Трус? Вот сейчас и проверим!

— Я здесь, — шепнули над самым ухом. — Я все время с тобой, ты меня просто не видишь и не слышишь, Кейдж. Я тебя никогда не брошу, мы непременно встретимся в нашем четвертом измерении. Не бойся!..

И дальним-дальним эхом:

— Я люблю вас, дорогой мистер Грант!

Ступени. Порог. Сумрак.

* * *

Как и в прошлый раз, он свернул направо, к еле различимой фреске. Рассматривать не стал, коснулся ладонью холодной стены.

— Вы сделали, что могли, excellence. Не вините себя ни в чем. Никто не в силах остановить огонь от Господа. Вы и после смерти пытались защитить и спасти. Спасибо вам, графиня Селеста! Теперь — моя очередь. Благословите!..

Повернулся, сотворил крест — и сделал три шага к многоцветному высокому окну. Первый — по бурой земле родного палеолита, по серебряной новоорлеанской брусчатке — второй и третий, короткий, по пыльному асфальту Большого Яблока. Двадцать семь лет, не слишком долгая дорога. Вот и причал — Зеленый Камень, Lapis Exilis, под стопами Пресвятой Девы.

Кристофер Жан Грант, кажун из рода кажунов, преклонил голову и молвил так:

— Сын Божий, от Отца рожденный прежде всех веков, Бог от Бога, Свет от Света, Бог истинный от Бога истинного, Ты слышишь меня. Свершил Ты приговор Свой над городом Аваланом и людьми его. Не мне тот приговор оспорить. Грешны все, а я грешнее прочих. Но, сотворен по Образу и Подобию Твоему, говорю…

Зеленый огонь плеснул в рот, потек в глаза, ослепил, едва не сбив с ног.

— …Принимаю грехи их на себя, как Ты принял когда-то. Слышишь! На себя! На себя! И пусть обо мне будет сказано, как сказано о Тебе: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб».

И выдохнул зеленое пламя:

— Amen!

Пригнулся, собирая остаток сил, вжал голову в плечи. Но прежде чем прыгнуть, взлетев над пыльным полом, прежде чем врезаться в тусклое, разом потерявшее краски окно — линзами очков, лицом, ладонями, всем телом, — он успел прошептать на языке пращуров:

Будь милосерд, прости мне зло,

Я, Боже, хрупок, как стекло,

Пред страшной яростью Твоею!

Стекло ударило о стекло.

* * *

— Твой путь не окончен, рыцарь, — молвила королева Златовласка, вытирая шелковым платком кровь с его чела. — Ты сделал, что должно, — а теперь будь что будет. Я же помню обещание свое: мы увидимся, и счастливой будет встреча. Куда бы ни привела дорога, не забывай и верь. Да пребудут всегда с тобой Святой Грааль и Земля Грааля, которым ты послужил. Пусть и в кромешной тьме светит тебе Чаша Господня!

Он попытался шевельнуть губами, но сил не хватило даже не короткое «Грамерси!» Мотор старого мотоцикла заглох, земля метнулась навстречу… Ярко-красная вспышка, тьма — и бесконечное поле под вечным синим небом.

…Он покоит меня на зеленых пастбищах и водит меня к тихим водам. Он душу мою оживляет и ведет меня по путям праведности ради имени Своего. Пусть пойду в темноте долины смерти, не устрашусь я зла…

Глава 11. Монсальват

Мисс Виктория. — «Idi, s-suka!» — Серебряная дорога. — Лекс. — Смерть Мельника. — Неопределенность, ограниченная личной волей. — Монгольфьеры и бомбы. — Неслучившееся. — Стальное небо.

1

— У вас большой опыт оперативной работы, мисс Фогель. Однако планированием операций вы, насколько мне известно, практически не занимались. Но даже не это главное…

Начальник — это тот, кто сам говорит, а других не слушает. Если слушает, он опасный начальник, приходится внимать самому, а то и поддакивать. Последнее Мухоловка проигнорировала (еще чего!), слушала же очень внимательно. Но — отстранившись. Фиксировала каждое золотое слово, спросили бы — повторила, сама же была очень и очень далеко.

— …Цели операции определяет командование, а не исполнители. Если наоборот, дело обычно заканчивается трибуналом. Поверьте моему опыту.

Ни косметики, ни украшений, темное платье с застежкой под горло. Сама же высокая, худая, возраста не пойми какого, но за сорок — точно. Голос прокуренный, хриплый, однако пепельницы на столе нет — и воздух в комнате чистый. На стене, давней памятью, фото в деревянной рамке. Бомбардировщик De Havilland D.H.4, он же Airco, возле него — она же, высокая и худая. Помоложе, но узнать можно с лету.

— На то, как вы провалили операцию по Гейдриху, мы, так и быть, закроем глаза. Но в дальнейшем…

Не приехать на встречу с мисс Викторией гражданка США Анна Фогель не могла. Спорить же с боссом «Ковбоев» во Франции ей никто не запрещал, но умнее промолчать, сделав в памяти очередную зарубку. «Командование» рассчитывало не на труп, а на взаимовыгодное сотрудничество с дальним прицелом. Кого-то на самом верху вполне устраивал модернизированный национал-социализм с Козлиной мордой.

Сама же мисс Виктория не понравилась с первых же слов. У тетки все наоборот, типичный штабник, не маленький, не большой, а посередине. Такие самые вредные.

— Теперь по поводу ваших предложений… Какой смысл в захвате связного, мисс Фогель?

Не хотела, а удивилась. Еще и на такое отвечать?

— Связной, а вероятнее, связная — контакт между Герингом и Монсальватом. Кто такой Толстый Герман, мы представляем, что такое Монсальват — нет. Именно оттуда поступают все так называемые «инопланетные» изделия. Это редкий шанс, мисс Виктория.

Начальственный взгляд плеснул кислотой.

— Ошибаетесь, мисс Фогель. Командование обладает достаточной информацией о Монсальвате. Ваша инициатива избыточна. Занимались бы лучше Национальным Комитетом, какой-то он у вас не представительный, смотреть жалко. Могу, если хотите, порекомендовать хорошего рекламного агента.

Анна не выдержала, отвернулась. Ненадолго, всего на миг. Может, и не заметит.

* * *

За день до этого Мухоловка по поручению Национального Комитета встретилась с несколькими молодыми соотечественниками — эмигрантами-невозвращенцами, горячими, нетерпеливыми и ничего не умеющими. Просились на нелегальную работу, представляя ее в основном по фильмам Альфреда Хичкока. Анна выслушала, потом попыталась объяснить. Поняли хорошо если половину. Один, высокий чернявый, чем-то похожий на (ее!) Марека, упирал на то, что обладает уникальным талантом — умением фиксировать лица. Парень был из семьи циркачей, потомственный Зеркальный Клоун. Присмотревшись к человеку, он мог на малый срок, всего на несколько секунд, стать им: черты лица менялись, текли, застывая почти неотличимой маской. Иным казался взгляд, и даже, в нарушение всех законов природы, цвет глаз. Как это может пригодиться в подполье, клоун не знал, но был уверен, что начальство непременно сообразит — и забросит его с парашютом прямо в родной город.

Показал тут же — на своем товарище, совершенно не похожем на него внешне. Мухоловка лишь ахнула. Зеркальный Клоун, ощущая парашютный ранец за плечами, предложил «зафиксировать» ее саму. Отказаться Анна не решилась. Знала бы заранее, нашла бы, конечно, предлог.

…Немолодая, некрасивая, с резкими неприятными складками на помятом лице. Морщины… Но хуже всего — глаза и то, что в глазах. К такой на улице не подойдешь, остережешься.

Анна конечно же похвалила, даже с улыбкой, но клоун, что-то почувствовав, принялся объяснять и оправдываться. «Фиксация» — не портрет, скорее шарж. Зрители сидят не так близко от арены, приходится подчеркивать самое важное, заметное, чтобы узнали сразу…

Сейчас, в маленькой комнате с фотографией в деревянной рамке на стене, Анна Фогель увидела свой портрет вживую.

Мисс Виктория…

* * *

— Мисс Фогель, вам что-нибудь говорит фамилия Кинтанилья?[84]

Будь это обычный разговор, Мухоловка бы удивилась. Но начальственный ум склонен и не к таким зигзагам, дабы подчиненный не скучал.

— Это легенда, мисс Виктория. И одновременно — удачная операция прикрытия. В годы Великой войны англичане создали разведывательное бюро в Лиссабоне. Его возглавлял Жозе Кинтанилья — шпион, которого никто никогда не видел. Немцы клюнули, бросили все силы на его поиски, чем очень облегчили работу настоящим британским агентам. Не уверена, что такой человек вообще существовал.

На этот раз начальство позволило себе некое подобие улыбки.

— Существовал, не сомневайтесь. Очень молодой и очень талантливый разведчик. Я это вот к чему. Всякую самодеятельность мы прекращаем. На новых территориях Рейха — тех, что Гитлер присоединил за последний год, создается единая нелегальная структура. Ее и возглавит Жозе Кинтанилья. Вы, мисс Фогель, переходите в его полное подчинение, если, конечно, желаете заниматься чем-то кроме дискуссий в Национальном Комитете. Имейте в виду, человек он жесткий и не слишком приятный.

Ударила взглядом:

— Ясно?

Ответа ждать не стала. Порывшись в ящике стола, достала коробку испанских сигарилл, повертела в пальцах. Бросила.

— Операцию по связному будет планировать штаб. Вопрос о вашем участии, мисс Фогель, мы рассмотрим, но ничего не обещаю.

Коробка сигарилл со стуком врезалась в пол.

— И последний вопрос. Личный!

Мисс Виктория встала, жестом удержав Анну в кресле. Подошла ближе, наклонилась.

— Я буду говорить неприятные вещи, а вы слушайте. Есть такое выражение: «В постели с врагом». Врагу иногда приходится улыбаться, варить ему кофе, завязывать галстук — и проводить с ним время до рассвета. Профессия у нас такая! Главное, чтобы в нужный момент палец со спускового крючка не соскользнул. Вы меня поняли, мисс Фогель?

У секретного агента Мухоловки был большой опыт оперативной работы. Лицом не дрогнула.

— Поняла.

Мисс Виктория, взглянув внимательно, поморщилась.

— Боюсь, что нет. Я имею в виду не вашего симпатичного голландца.

2

Ингрид задерживалась. Стрелки настенных часов уверенно перемещались из вечера в ночь, за темным окном шумел дождь, но на лестничной площадке было тихо. Шаги светлоглазой он научился узнавать сразу после того, как хлопнет дверь подъезда. Привык! Может, потому и не вернулся в пропахшую клопами гостиницу еще вчера, как вначале планировал. Там нет маленькой кухоньки, где можно выпить чай перед сном, молча, лишь глядя друг на друга.

…Подруга-паранойя морщилась, но не возражала. В «хитром» клоповнике Пейпер показывал служебный жетон. До взрыва на Вильгельмштрассе это было неопасно, свой у своих, но теперь по городу катились облавы, проверяли всех и вся. И нового жилья не найдешь, сразу возьмут на заметку. В «рыцарской» квартире надежнее, но Ингрид всегда приходила вовремя.

Харальд решил подождать, пока минутная стрелка станет вертикально…

— Спятил? — толкнула в плечо подруга.

Гауптштурмфюрер, резко выдохнув, сбросил прямо на пол пижаму и принялся одеваться. Закрепил кобуру под мышкой, проверил оружие, парабеллум и браунинг-малютку, наскоро завязал галстук, взялся за пиджак… Дверь подъезда негромко хлопнула. Он замер. Ингрид! Ее шаги!..

Девушка вошла молча, не ответив на «Добрый вечер!», долго снимала мокрый плащ, возилась с обувью и, наконец, соизволила бросить взгляд.

— Харальд, не стойте над душой. У меня совершенно нет настроения, и… Ладно, лучше сразу. Пойдемте!

Взяла за руку, потянула за собой. В комнате кивнула на кресло, сама осталась у двери. Сцепила пальцы до белых костяшек.

— Садитесь! Я прекрасно понимаю, что тайн от вас у меня быть не должно. Не тот этап жизни… Так вот, я завела любовника. Звучит пошло до рвоты, но более подходящее слово в культурном обществе не произносится. Да-да, того самого кабанчика с «сигель-рунами» на заднице и неплохим запасом бензина. Не волнуйтесь, герр Пейпер, у меня нет привычки разговаривать ни во сне, ни в процессе. У вас есть вопросы?

Харальд встал, пожал плечами.

— Вопросов нет. Что сказали, правильно. А я сейчас соберусь и уйду.

Не ушел — Ингрид по-прежнему стояла у двери, преграждая путь. В глаза не смотрела, молчала. Но вот дрогнули губы в непривычно яркой помаде.

— Вот так возьмешь — и убежишь? Даже не врежешь мне, как следует? Ты…

Проглотила сразу несколько слов, вдохнула поглубже и внезапно провела ладонью по глазам.

— Несколько дней мы не сможем видеться… Я не смогу. У тебя нервы бегемота, Харальд, и такая точно кожа. Катись!..

Отступила в коридор, отвернулась, еле слышно всхлипнула. Сын колдуна понял, что уходить, ничего не сказав, нельзя, задумался на миг… Подъездная дверь вновь хлопнула, но уже куда громче. Быстрые шаги, не идут — бегут со всех ног. Один, второй, третий…

Харальд выдернул Browning M 1906 из кармана, схватил девушку за плечо.

— Держи! Иди в комнату — и молчи. Если войду не я, поступай, как знаешь, но лучше — сразу в висок. Пыток ты не выдержишь. Прости за все!

В висок и поцеловал, прежде чем вложить оружие в ледяную ладонь и толкнуть в дверь.

— Открывай!!!

Это тоже в дверь — наружную. В три кулака.

* * *

О процедуре ареста в Тайной государственной полиции спорили с момента основания, когда еще никто не называл ее ни «стапо», ни «гестапо». Пейпер, числившийся ветераном, считал, что все должно проделываться как можно тише и незаметнее, иначе зачем называться «тайной»? С ним не соглашалась молодежь, еще не забывшая кровавые побоища на берлинских улицах. Арест — начало следствия, первая, очень важная борозда. «Клиента» следует ошеломить с ходу, поэтому никаких звонков в дверь, только кулаком, если не откроют сразу — ботинком. Начальство, вникнув в проблему, одобрило. После этого и заговорили о «русской процедуре», отработанной и очень эффектной. Рудольф Дильс, тогдашний шеф, настрого запретил, а вот Козел, став руководителем СД, очень заинтересовался.

— Открывай! Ну!!!

Гандрий Шадовиц шагнул к двери. Стрелять нельзя (Ингрид!), ждать, пока вышибут, глупо, лучше — сразу. Прежде чем щелкнуть замком и снять цепочку, вспомнил родную речь, вполголоса, на выдохе.

— Ovo nije smrt!

Перед глазами вспыхнула кроваво-красная Луна — и утонула в зеленом омуте.

* * *

— …Позови ее, Пейпер! Позови девочку, пожалей. Я же тебя знаю, ты ей пистолет дал, поганый параноик. Позови, мы ее не тронем. Ну!..

Колени упираются в пол, рука в болевом захвате. Вот-вот, и треснет кость. Шепот в ухо, чужие мокрые губы.

— Нет на нее ордера, stricher, только на тебя, предатель. Ее на допрос вызовут, если ничего не найдут, может, и выпустят. Позови, Пейпер, не бери грех на душу!

Бить стали сразу, с порога, но пока еще не по лицу. Разогревались…

— Позови!..

Упрямый сорб молчал. Боль осталась где-то далеко, не с ним, у самого края черного горизонта. Думать можно, думать — и вспоминать. Летняя пыльная дорога, человек на коленях, пистолет у затылка… Все справедливо, это ему за Отомара. Посмел поднять руку на старшего.

Крабат! Кра-абат!..

Сын колдуна шевельнул губами:

Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы…

Не допел — кулак в кожаной перчатке запечатал губы.

— Как хочешь, Пейпер… Тогда мы сами.

Гандрий закрыл глаза. Что такое «сами», он знал. Стандартная процедура: выбьют — одним поставленным ударом — дверь, самый большой и толстый (кабанчик!) упадет на девушку, припечатывая к полу, вырвет из руки пистолет.

…Грохот. Выстрел? Нет, крик, ее крик. Не успела.

— Разбирайтесь с девкой, а мы поехали. Вставай, Пейпер, не в храме!

Вздернули за плечи, прислонили к стене. Еще один удар — точно в нос, юшку пустить. Это уже не для него, для Ингрид. С непривычки страшновато.

…В дверях начальник штаба Германского сопротивления все-таки сумел обернуться и поймать зрачками светлое утреннее небо. Вздернул кулак, с трудом согнув налитый болью локоть. Rotfront, товарищ Вальтер Эйгер!

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!

Его сбили с ног, и прежде чем потащить по лестнице, ударили еще по разу каждый, от души. Подняли — и толкнули вниз:

— Idi, s-suka!

* * *

Близорукие глаза смотрели через стеклышки пенсне не с гневом, со снисходительным любопытством, словно на непрошеный сорняк с прополотой грядки. Старались, старались, а он взял-таки — и вырос.

— Я же говорил: в следующий раз не вытащу вас, Харальд! — Агроном пожевал бледными губами. — Что же вы натворили?

В знакомый кабинет гауптштурмфюрер попал не сразу. Сперва заставили умыться, привести в порядок одежду и даже прошлись щеткой по мокрым туфлям. Лицо наскоро осмотрел врач. Не о нем заботился, о хозяине. Тот был чувствителен и не выносил вида крови.

— Разве это мы с вами планировали? Вы, Харальд, предатель и враг Рейха!

Руки на бедра, подбородок вверх. Смир-р-рно!

— Рейхсфюрер! Моя вина перед Рейхом и германским народом безмерна. Влекомый раскаянием, я уже дал подробные письменные показания, где изложил все эпизоды операции…

Мягкая безвольная ладонь коснулась его плеча.

— И оставили брату на память. Всегда ценил вашу паранойю, Харальд!.. Ну, отправляйтесь в свой честно заработанный Ад!

Отступил на шаг и неохотно, словно сомневаясь, поднял правую руку.

— Хайль Гитлер!

Гандрий Шадовиц улыбнулся прямо в стеклышки пенсне.

— И вам, рейхсфюрер, не болеть!

3

Слух еще спал, но глаза уже видели. Мир был неярок и лишен формы: пятна, разводы, острые звездочки, колеблемые не то ветром, не то невидимой рябью. Нащупав очки, он привычно полез за чистым платком, который всегда носил в левом кармане пиджака. Не нашел и слегка огорчился. Хотел подышать на стекла и огорчился вновь: под пальцами было сухо. О том, что воздух не заходит в легкие, он догадался только через несколько долгих… Минут? Часов? Время тоже спало.

Потом сообразил, что стоит, под ногами нечто ровное и гладкое, сообразив же, принялся вспоминать собственное имя. Не получилось, тогда он вновь взялся за очки, повертев в пальцах и надвинув на нос. Пятна отступили, сливаясь в темный небесный полог, нашли свое место звезды, самые обычные, какие увидишь в ясную осеннюю ночь, но то, что рядом, по-прежнему оставалось тайной. Это казалось очень странным, даже обидным, ведь он близорук. В детстве, в его счастливом палеолите, туман перед глазами порой доводил до слез.

И тут вернулся звук — близким громом, сквозь который пробивались неразличимые пока слова. В зрачки ударил неяркий блеск старого серебра. Он увидел. Он вспомнил.

…Серебряная дорога в темных ночных небесах, и он на ней, Кристофер Жан Грант. Крис. Кретьен. Кейдж. Кажун из рода кажунов.

Можно делать первый шаг, но он не торопился. Захотелось оглянуться, посмотреть на то, что осталось за спиной…

— Не надо, не надо! — отсоветовал шепот под левым ухом. — Правила такие. Вы, мистер Грант, идите, идите, стоять нельзя. И вообще, вы здесь не очень надолго, так что пользуйтесь моментом.

Он махнул рукой, прогоняя чужой голос, словно осеннюю муху. Слева засмеялись.

— Не попали, не попали! Я здесь и не здесь, я везде и нигде. Я тенью скольжу по прозрачной воде; мой голос так сладок в ночной тишине… Извините, мистер Грант, прицепилось. Я тут вообще не по вашу душу в самом прямом смысле этого слова. Но вот встретил, как не помочь? Вы смотрите, смотрите, запоминайте!..

Тот, кто был репортером модного еженедельника, внял совету. Любопытство умирает последним, даже после надежды. Взглянул, уже на ходу, оценил. Серебряная лента, широкая вблизи и подобная нити у горизонта. Над головой — ночное небо, безоблачное, словно в Испании, внизу — безвидная мгла. И — никого, ни рядом, ни дальше, сколько хватает глаз.

— Пускают многих, — поняли его за левым ухом. — Но большинство, как и вас, всего на минутку. Полюбоваться, так сказать, напоследок. Не смею предсказывать, каким будет приговор, но то, что сюда, — оч-ч-чень, я вам скажу, симптоматично.

Кристофер Жан Грант попробовал шевельнуть губами, вспоминая полузабытые слова.

— Кто… Кто вы?

В ответ — легкий веселый смех.

— Я? Я здесь и не здесь, я везде и нигде, в сыпучем песке и в текучей воде… Ой, опять Фирдоуси, извините. Работаю я тут, мистер Грант. Это, если вам интересно, Подножие Небес. Именно Подножие, самое-самое начало пути. И то, что вы, мистер Грант, очутились на Filo di Luna, совсем, знаете, неплохо. Для вас!

Он посмотрел вперед, скользнув взглядом по бесконечной серебряной ленте. Прикинул расстояние в милях, затем попытался без особой нужды перевести в километры.

— Далеко, очень далеко, мистер Грант! — согласились за левым ухом. — Мне не так давно чудное словечко подсказали. Квадрильон! В чем ни считай, хоть в спичечных коробках, все равно много. Но вы не расстраивайтесь. Тех, которые закоренелые, у кого приговор вилами на боку написан, отправляют не сюда, а прямиком на Десятое небо. Да-да, в Эмпирей, к самой Лучезарной реке. Взглянуть одним глазком, прочувствовать. Зачем, спросите? Да чтобы потом, попав куда-нибудь в Злые Щели, клиенты страдали не только от боли, но и от мысли, что уже никогда и ни за что! К мукам телесным некоторые штукари привыкают, а вот к такому — уж извините. Пе-да-го-ги-ка!

Внезапно он сообразил, что может вспомнить все, что с ним случилось — жизнь от первого крика до последнего «Amen!», но тревожить незажившее Прошлое пока не решился. Здесь, на бесконечном серебряном пути, было спокойно, и Кристофер Жан Грант мельком позавидовал тем, кому предстоит пройти свой квадрильон. Есть цель, есть дорога, есть небо над головой. Что еще надо?

— Ну, полюбовались? — радостно шепнули слева. — Прошлись? Запомнили? Тогда исчезаю, сейчас вам еще кое-куда предстоит заглянуть. Но там я вам, мистер Грант, не попутчик, себе дороже! А на прощанье — совет. Оч-чень, замечу, полезный. Ис-клю-чи-тель-но!

Голос затяжелел, налился металлом, ударив густым колокольным басом:

— Соглашайтесь на все, что предложат, мистер Грант. На все, абсолютно на все! В этих местах делают предложения, от которых очень опасно отказываться. И не мудрствуйте. Иначе — Ад!

Неведомо откуда взявшееся эхо подхватило, повторив на тысячи голосов:

— Ад! Ад! Ад! А-а-ад!.. Да-а-а!

Серебро ушло из-под ног.

* * *

Белое, черное, черное, белое…

В лазарете Святого Джеймса

Я увидел малышку свою,

На столе, что белее снега,

И спокойную, как в раю.

Черные пальцы на горле, белые от ненависти глаза, черные пятна на белом щербленном лезвии. Джек, для своих — Жак-Живорез, старший брат.

— Ты перепутал дорожку, ты не туда пришел, миста. Это твоя большая ошибка, белый-белый мальчик! Ничего, и для тебя найдется черный-черный гроб!..

Больница Святого Джеймса через дорогу. Два санитарных авто с красными крестами у тротуара, пеньки от поваленных ураганом пальм. Анжела умирает. Еще вчера надежда теплилась, как малая свечка у образа Черной Девы в соборе Сен-Луи, но теперь счет шел не на часы, на минуты. Почти всю дорогу Кейдж бежал. По улицам не проехать, Великое наводнение отступило, но завалы только начинали разбирать.

Напротив входа и встретились: белый паренек в сбившихся на нос очках и расстегнутой рубашке и широкоплечий nigger с обезображенным шрамами лицом.

— Молись своему богу, са-ар!..

— Остынь, Жак! Не время…

Тяжелая и черная, словно могильная плита, ладонь падает на плечо Живореза. Чарльз Робинсон, Большой Чарли — отец. Смотрит недобро, щурит левый глаз. Правый пуст, даже привычная повязка исчезла.

— Ты очень плохой человек, Кристофер Грант. Наша семья тебя никогда не простит. Но сейчас пойдем, девочка хочет тебя видеть.

…Улица, двери, коридор, тяжелый душный воздух, резкий запах лекарств. Снова дверь — и двор, долгие ряды наскоро сколоченных деревянных коек под брезентовым навесом. Больница переполнена, но за стенами по крайней мере можно дышать.

Серая простыня. Серое лицо. Холодные пальцы. Анжела открыла глаза только на малый миг. Узнала, попыталась улыбнуться.

— Не плачь, Кейдж, любимый, просто вспоминай иногда! Это было, и это останется с нами. Я забираю свою половину…

Пыталась еще что-то сказать, но Крис не услышал. Оттащили, пнули в спину — и плюнули вслед.

— Убирайся! И не вздумай приходить на похороны, там и зароем.

Он постоял в стороне, возле кирпичной стены несколько долгих минут, еще на что-то надеясь. Бог любит всех. Может, Он вспомнит о рабе Своей Анжеле хотя бы сейчас? Но вот отчаянно закричала ее мать. Большой Чарли, схватив жену за плечи, прижал к груди, словно ребенка, Жак-Живорез закрыл ладонями лицо…

Отпусти ее душу, Боже,

Проводи ее в те края,

Где счастливой она быть сможет,

Только пусть не забудет меня.

Черное, белое, белое, черное…

4

Трость она чуть не забыла в конференц-зале. Вспомнив в последний момент, ухватила, сунула под мышку, отругав себя от души. Сегодня — трость, а завтра? Теряешь форму, Сестра-Смерть!

Пресс-конференция бюро Национального Комитета в Париже неожиданно затянулась. Журналистов пришло не много, зато каждый с целым списком вопросов. Поначалу Мухоловку такой интерес удивил. В газетах — репортажи о митингах в освобожденной от испанского ига Каталонии, радостно улыбающиеся лица на снимках, девушки в национальных одеждах, осыпающие цветами усталых «пуалю». Тут же — гневные статьи о надменных кастильских идальго, веками угнетавших братский народ. Про Наварру и Страну Басков писали меньше, поминая «реакционных офицеров», «жандармов» и «фанатиков», продолжающих упорное, но совершенно бессмысленное сопротивление. Кому интересна горстка бессильных эмигрантов? Однако после первых же вопросов Анна поняла в чем дело. Взорванная Рейхсканцелярия! Добрые французы прямо-таки млели от мысли, что у соседей-бошей дела идут не гладко. Помянули Германское сопротивление и его вождя Вальтера Эйгера, затем вспомнили (не к ночи будь!) Козла. Ушла же она, когда кто-то особо настойчивый спросил об Анне Фогель. Не в Европе ли та, что ославила Ефрейтора на весь мир? Не сыплет ли песок в германские подшипники?

— Гитлер — scheisskerl! — радостно откликнулась пара излишне смелых, вогнав весь зал в столбняк. Сестра-Смерть улыбнулась — и проскользнула к выходу.

Heer kapitein обещал подать авто к главному входу в «Гранд-отель», но сначала хотел заехать в мастерскую. «Антилопа Канна», простояв пару месяцев во дворе, слегка прихворнула. Анна пыталась возражать, но Марек (ее Марек!) был тверд. От стеклянных дверей гостиницы — только на «Лоррен Дитрихе». И пусть все видят!

Мухоловка решила не спорить. Ее мужчина прав. Увидят — но не заметят, дорогих авто здесь целое стадо. Примелькались!

Оставалось еще полчаса, и Анна решила провести время с толком. Один из ее друзей еще по первой парижской стажировке настоятельно советовал встретиться с полезным человеком — здесь же, в «Гранд-отеле», в баре, на втором этаже. Насколько полезным, Мухоловке и предстояло узнать. Судя по описанию, некто скромный и неприметный, даже без фамилии, что уже настраивало на серьезный лад.

Лифт был рядом, но Анна предпочла подняться по лестнице. Еще несколько дней — и лететь трости из окна-иллюминатора! Или пожалеть, на память оставить?

* * *

— Добрый день! Вы — Лекс?

Нужный человек обнаружился сразу. Бар почти пуст, а скромный и неприметный сидел на самом видном месте, за маленьким столиком как раз напротив двери. Анна, присмотревшись, узнала без особого труда. Точно как на фото: глаза чуть раскосые, словно у японца, утиный искривленный нос, темные волосы, резкие складки возле губ, крепкие широкие плечи. И скромность непростая: серый пиджак из дорогой ткани, на запястье тяжелый серебряный браслет, черная рубашка не из случайного магазина.

— Здравствуйте, госпожа Фогель! — Неприметный встал, кивнув на пустующее кресло. — Прошу!

…По-немецки, без малейшего акцента, словно школьный учитель.

— Начнем, пожалуй, с этого.

На столике — две маленькие глиняные рюмочки в изморози. Сестра-Смерть не удивилась. В досье и про них сказано.

— «Уникум»? Венгерский ликер? Проясняет разум и успокаивает нервы? Чем могу быть полезна столь выдающемуся человеку, господин майор?

Любитель «Уникума» взглянул с упреком.

— Лекс! Просто Лекс, госпожа государственный советник третьего класса. Мы оба с вами отчислены со службы. Я давно в отставке, прирабатываю частным консультантом по разным вопросам и надеюсь быть полезным вам. Обычным клиентам говорю, что расчет — по средам…

— …А чек желательно выписать на один из швейцарских банков, — улыбнулась Мухоловка. — Но сейчас это уже неактуально.

Просто Лекс кивнул.

— Поэтому с вами рассчитаемся после победы. Рекомендации нужны?

Сестра-Смерть наклонилась, поймав взглядом взгляд.

— У майора Ива Вансуммерена очень непростая биография. Но он всегда ненавидел немцев. Мой покойный шеф считал, что это — личное.

Консультант потер плечо.

— Отчасти… Вы в сложном положении, госпожа Фогель. Национальный Комитет пока даже не бумажный тигр, если пользоваться китайской идиомой, он — просто бумажка. А ваша личная армия не слишком велика. Каучуковым мячиком Гитлера, увы, не сразишь. Сейчас руководство «Ковбоев» навязывает вам Кинтанилью. Тот еще подарок… Но даже не это главное. Прежде чем вступать в битву, хорошо бы понять, кто с кем воюет.

Взяв рюмку со стола, откинулся на спинку кресла и улыбнулся, еле заметно, кончиками губ.

— Давайте все-таки проясним — и успокоимся.

Анна прикоснулась к холодной глине.

— Сейчас… Но все-таки — кто с кем?

— Война идет на трех уровнях, госпожа Фогель. Европа — самый нижний и наиболее понятный. Театр марионеток: злодеи, герои и простаки. Но веревочки тянутся наверх… Nunc est bibendum![85]

Мудрость была горька.

* * *

Растерялась, потому и ответила не сразу.

— Н-нет, не ушиблась. Вы очень вовремя.

Лететь трости из окна! Анна спешила, пробираясь через вечный водоворот «Гранд-отеля» и думая о вещах важных: чем закончить «demonico», где пошить костюмы, каким освещению быть. Предательница-трость, учуяв слабину, прыгнула под ноги. Упасть не дали, чьи-то крепкие руки успели подхватить.

— Спасибо, officer!

Обратилась, как уже привыкла, чем очень смутила молодого симпатичного ажана.

— Что вы, мадемуазель, до офицера еще очень далеко. Вас проводить?

Мухоловка, наконец-то став на ноги, чуть не расколотила трость о каменный мозаичный пол. Сдержалась, кивнув на близкие стеклянные двери.

— Все в порядке, меня встретят. А вам еще раз…

— Репетируете?

Анна пришла в себя быстро — секунды за две. «Гранд-отель» — целый мир, а мир, как известно, тесен.

— Можете попробовать еще раз, мне понравилось.

…Бежевое платье haute couture, огонь бриллиантов на высокой шее, прическа под Бэт Дэвис, изящная сумочка, тяжелый перстень-саркофаг… Снежная Королева была поистине неотразима. Ну как такой не ответить? Мухоловка вдохнула поглубже — и вдруг поняла: не ей сказано. Ажан побледнел, вытянулся в струнку. Сглотнул…

— Ильза… Простите, мадам Веспер. Случайно вышло, честное слово!..

Ледяной взгляд заставил беднягу умолкнуть, приморозив к полу. Анна же, осознав и оценив, поспешила на выручку.

— У нас уже почти все готово, мадам Веспер. Я как раз прикидывала, где лучше поставить софиты. Вам обязательно пришлю контрамарку.

Поглядела на растерянного ажана и не удержалась:

— Две!

Королева осталась Королевой. Удостоив кивка, повернулась к парню.

— Ну, что молчишь? Поблагодари актрису… Марек!

И улыбнулась сквозь снег.

5

…Небо заштриховали черным карандашом, очень тщательно, не оставив ни одного пробела. Лишь слева, над неровной волнистой линией горизонта — ровный круг, не от руки, трафаретом. Там тоже нет белого, но цвет не черный — темно-красный. Вот и домик, четыре черточки — стены, еще две — крыша. Вместо трубы — ручки, ножки, огуречик — смешная фигурка в большой рогатой каске. Хакен-кройц на груди, точечки-пуговки на сером мундире и очень тщательно изображенный карабин за квадратными плечами. В стене окошко — неровный прямоугольник, перечеркнутый крест-накрест. Решеточка… А поверх всего — неба, красной луны, домика с решеткой — детская ладошка, обведенная зеленым карандашом.

— Не надо рисовать такое, Одуванчик. Ты еще не умеешь, ты маленькая. Вырасти!

— Я не хочу расти без тебя, tata. Я маленькая, но моя рука с тобой. Хочешь, нарисую мельницу, такую, как ты рассказывал? И скажу слова из книжки? Или нарисую так?

Стена и окошко исчезли, превратившись в дверь, четыре наскоро соединенные линии. В ней тоже окно, но очень маленькое, как и решетка под верхним срезом. Поверх двери — большой амбарный замок с кружком-прорезью для ключа. Стальная дужка смотрит вверх. Отперто, выходи!

— Нет. И не снись мне больше, Катарина. Это очень опасно. Я обязательно вернусь, маленькая. Ne bojte se od mene!

Спящий перевернул рисунок, превратив его в ровный бетонный пол. По краям альбомного листа беззвучно вознеслись вверх стены, но уже настоящие, тяжелого красного кирпича. По красному — грязно-белое, пахнущая сыростью известка. Он сам на полу, в мятой рубашке и брюках, сложенный пиджак под головой. Потолка нет, вместо него черное беззвездное небо и красная луна, не кружком, буквой «С». Сверху посмотришь — отверстый каменный склеп.

— Готов дать подробные и исчерпывающие показания, — сказал он следователю, но тот лишь ухмыльнулся:

— Следствие уже закончено, герр Пейпер. В связи с этим я вас и пригласил. Распишитесь!

Тот, кто спал на бетонном полу камеры-склепа, стер ластиком чужое лицо. Ничего подписывать он не стал, потому и оказался в карцере. Не страшно! Пусть они его боятся. Главное, не убили сразу, при аресте. Могли! Агроном — личность нежная, со слабыми нервами, такой и назад повернет с полпути. Приказать бы не решился, намекнуть же — вполне. Кто помешал? Ингрид! Ее бы тоже не пощадили, но двумя трупами непременно заинтересовалась бы городская прокуратура. Рейхсфюрер пока еще не всевластен, Берлин — не его крепость.

Мысли он тоже стер, оставив главное: камера-склеп, высокие кирпичные стены, черное небо и красная закатная Луна. Бесшумно, одним рывком, вздернув себя с пола, встал, выставил вперед руки. Кувырок, резкая мгновенная боль, зеленый огонь в глазах…

— Во-о-оля-я! — радостно провыл Волк, вздымая морду к черному небу. — Иду-у-у!..

Прыгнул. Нет, взлетел!..

* * *

— Зачем ты так, Харальд? — спросила у него светлоглазая. — Ты же все понимаешь, все видишь. Из-за жены и твоей Катарины? Но я не стану мешать, они вернутся, и я уйду. Тебе ничего не нужно делать, только не отталкивай, позволь быть рядом.

Волк Мельник оскалился.

— Нет, ученица! Ты не должна ничего просить! Ты не должна никуда уходить. Ты должна побеждать — и брать все, что пожелаешь. Сейчас ты слабая, девочка-паинька из хорошей семьи. Я не стану тебя жалеть, я перегрызу тебе глотку. Знай это — и готовься. Только один будет властвовать на мельнице. Только одного возьмет под свою длань Черный Бог!

— Не напугаешь, колдун из маленького городишка! — блеснула клыками Волчица. — Твоя мельница — ничто, скорлупка, и бог твой давно забыт. Попробуй, справься со мной!

Волчьи глаза сверкнули зеленым огнем.

— Пробовать не стану. Убью!

— Убей!..

Мякиши — раз и два!

* * *

…Он нагнал Волчицу у края старой траншеи. Опрокинул на землю, не дав укрыться в темной, пахнущей тленом глубине, ударом лапы перевернул на спину. Еще миг — и клыки вонзятся в белую шерсть, окрасятся алым, он услышит предсмертный хрип…

— Нельзя быть слабой, ученица! Ты этого так и…

Не договорил — горла коснулась сталь. Его горла. Слева, справа… Белая Волчица, неспешно встав, дернула мордой.

— Оглянись, колдун!

…Копья — со всех сторон, еще более черные, чем ночь. За ними тени в латах и шлемах-бацинетах. Окружили, сомкнули кольцо.

— Грааль! — оскалилась Белая. — Я хорошо учусь, оборотень. С каждым днем моих защитников все больше. Беги, прячься за мельничное колесо. Найдем тебя и там! Ну, кто из нас умрет?

И тогда воззвал Мельник к Черному богу, вспомнив то, что написано в книге «Корактор». Проговорил — пропел! — нужные слова, точно, как учил дед. Ударился оземь — и обратился вихрем. Взметнулась потревоженная пыль, укрывая его от черных призраков. Вихрь закрутился, вытягивая узкой стрелой. И — в небо, прямо к закатной Луне. Быстрее, быстрее…

Не успел! Вместо красного полумесяца — белый холодный огонь. Ночь исчезла, небо пошло рябью, наливаясь светлым металлом, потекло — и застыло железным кованым Ликом. Губы сомкнуты, плотно закрыты глаза. Но вот веки, дрогнув, поползли со скрежетом вверх. Взгляд, равнодушный и беспощадный, ударил точно в сердце.

Мельник умер. Но за миг до того, как все исчезло за непроницаемой зеленой завесой, успел услышать ее негромкий голос:

— Грааль — не чаша и не камень, Харальд. Грааль — дверь. Знаешь, что за этой дверью?

* * *

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер привстал, оторвав налитое болью тело от холодного бетона, помотал головой.

Молодец, ученица! Умница!..

Прошелся по камере-склепу — четыре шага от двери до стены, поглядел вверх, где за известкой и камнем скрывалось недоступное небо.

Улыбнулся.

Ничего, справишься, товарищ Вальтер Эйгер!

6

Кейдж остановил мотоцикл на вершине холма. «Sunbeam» очень старался и все-таки одолел подъем, хотя никакой дороги не было, лишь тракторная колея среди высокой зеленой травы. Крис, погладив верного коня по горячему боку, повернул ключ зажигания. Отдыхай, старина! Оглянулся, скользнув взглядом по редкому кустарнику, росшему по краям. И тут ничего! Закрыл глаза, вспоминая: площадь Святого Бенедикта, истертый булыжник, острый шпиль собора, улицы-ущелья, дома под красной черепицей, белые ставни. Все это здесь, на этом самом месте! А еще была осень, серые тяжелые тучи, лужи на каменной мостовой.

Открыл глаза, ловя зрачками яркий солнечный огонь. Осень исчезла вместе с городом. Лето, бездонное синее небо, безлюдный пустой холм, роща возле подножия, где стоял дом братьев Мюффа, дальше — лес, знакомые алеппские сосны. И — трава, густая, некошеная, не топтанная никем.

Дорога, где он встретился с метнувшейся ему навстречу землей, уцелела, но была совершенно пустой. Даже бензином не пахло. Воздух свеж и равнодушно чист. Потом Кейдж увидел тракторную колею, обрадовался — и поехал вверх по склону. Но и тут, в самом сердце исчезнувшего Авалана, не нашел ничего, кроме зелени и неба.

Хотелось закричать, позвать, но Кристофер Грант уже понял — не откликнутся. Лето не молчало, ветер перебирал высокие стебли, шелестел листьями, где-то вдали перекликались невидимые птицы. Молчали — люди. Их просто не было.

Дикси не привыкли сдаваться. Кейдж вновь поглядел на солнце, пытаясь поточнее вспомнить сгинувший город. Собор сзади, мастерская папаши (гражданина!) Барбарена — направо. Значит, ему налево и вниз, прямо сквозь заросли травы. Он догадывался, что часовню не увидит, руин и башни-донжона тоже. Зато есть озеро!

Туда!

Верный конь вздрогнул, напрягся, собираясь в нелегкий путь. Потомок кажунов поправил очки, сжал упрямые губы. Вперед!

* * *

— Vivat, маста!

Поздоровался, как привык в детстве, на родном наречии, но тот, кто сидел в кресле, понял. Поднял руку, кивнул:

— Vivat! Я ждал вас, шевалье Кретьен.

Рыболов изменился. Исчезли давние раны, кожа на лице разгладилась, став розовой и чистой, бесцветные зрачки налились небесной синью. Очки — адские стекла — пропали без следа, пальто же осталось, как и маленькая рыбка в белой эмали. Кресло стало иным — выше, массивней, уже не дерево — золото.

Трон…

Кейдж слез с мотоцикла, уложив верного коня на траву, шагнул ближе. Подумал немного — и преклонил колено. Сидящий в кресле улыбнулся.

— Встаньте, шевалье! Вы догадались. Я не ваш знакомый, но тоже — Рыболов. Обращайтесь ко мне, как считаете нужным, в этих местах титулы уже ничего не значат. А вот без проводника — трудно. Вы почтили Lapis Exilis, стали его защитником, пусть и не на долгий срок. Поэтому мой непременный долг — вас встретить… Садитесь!

Крис, вспомнив первый разговор с Рыболовом Адские Очи, устроился прямо в душистой траве. Тот, кто его встретил, сойдя с трона, присел рядом. Взглянул прямо в глаза.

— Здесь нет королей, Кретьен. Я — такой же грешник, как и вы. Когда-то я основал Орден Братьев-Рыболовов и теперь встречаю каждого, кто был у Зеленого Камня, чтобы напутствовать и предостеречь. Вас ждет Ад, брат мой!

Небо на миг почернело, кровь обратилась в лед. Кристофер Жан Грант исчез. Когда же Солнце и небо вернулись, он понял, что лежит в траве, открытыми глазами в зенит. Приподнялся, опершись на локоть, попытался вдохнуть и только тогда вспомнил, что давно уже не дышит.

— Краешек вам уже показали, — голос Рыболова звучал равнодушно и сухо. — Именно краешек, умирали не вы — ваша любимая. А вы видели это словно в первый раз, здесь боль всегда свежа, а память спит… Дальше будет куда хуже, вы станете вновь и вновь переживать самое страшное, чему даже нет имени на Земле. Привыкнуть нельзя. Кругов Ада много, но муки непереносимы везде.

Кейдж встал, покачнулся, но все-таки сумел удержаться на ногах. Рыболов, оставшись сидеть, поглядел снизу вверх.

— Осознали? Поэтому слушайтесь! Будет Суд, и на нем вы должны покаяться. Искренне, от всей души, лгать там нельзя. В чем именно, я вам скажу после… А пока присядьте, берегите силы.

Он послушался, даже не попытавшись спорить. Рыболов пододвинулся ближе, коснулся рукой плеча.

— Успокойтесь! Я для того и здесь, чтобы помочь. Вы поняли, где мы с вами находимся?

Кейдж с силой провел ладонью по лицу. Хрупок, как стекло… Очки со стеклами «минус», треснувшие под каблуком.

— Находимся? Думаю, маста, там же, где и графиня Селеста. Я только не представлял, как это выглядит. Хорошо, что над нею светит солнце. И… И теперь я понимаю, почему живые видят Тень!

Брат-Рыболов кивнул.

— Вы догадливы, Кретьен. Но вас здесь не оставят, придется выбирать. А вот из чего именно… Вы хоть поняли, что с вами случилось?

Кейдж поглядел в небо, сжал кулаки и с трудом выговорил то, во что до сих пор не мог поверить:

— Я умер…

Небо осталось все тем же, безоблачным и синим, и так же ярко горело летнее солнце.

— Разбился на мотоцикле, когда ехал из Лавеланета. Тормозной след… Мне прямо об этом сказали, а я не понял. «Ты не мог выжить…» И зубы перестали болеть. А что было потом — не скажу. Может, мне все привиделось перед смертью — и город, и люди, и девушка с рыжими волосами. А может, я и в самом деле пришел туда неупокоенным мертвецом. Мсье Брока сказал: «Отнимаю от вас руку свою!..» Он, как и вы, Рыболов, наверняка понял все сразу. Возможно, именно он меня держал на самом краю, не позволял уйти.

Попытался улыбнуться:

— Не знаю! Это так, маста?

Пальцы, лежавшие на его плече, сжались, сдавив до боли.

— Да и нет! Смотрите!..

Синева исчезла, небо, беззвучно дрогнув, изменило цвет. Серая твердь, трещина с неровными краями, бездонный черный провал — и планета Армагеддона в самом зените.

Аргентина!

* * *

…Лилово-красная тень, мягкий теплый голос — воском в уши.

— Когда-нибудь эта участь постигнет всех, шевалье Кретьен, может, очень скоро. Сроки нам знать не дано! Но пока гибнет лишь один город. Не спрашивайте, за что, история с Зеленым Камнем — лишь одно из объяснений. Ответ ищите в Книге Иова, и ответ очень прост. Его — Высшая воля! И не нам, Им сотворенным, судить!.. Авалан исчезнет — с лица Земли, из Истории, из памяти. На его месте будет именно то, что вы видите: трава, кустарник, безлюдный холм. Таков Его приговор, Кретьен. Но где, в каком из миров, это случится? В реальности? В вашем воображении? Пока этого не знает никто, даже Он. Да и нет! Если город — лишь ваше видение, ваш Авалан-Авалон, станут не-бывшими, сгинув без следа, все, когда-то в нем жившие, даже те, кто удостоился Райского блаженства. Их сотрут, вычеркнут из Бытия и Небытия. Если же это происходит в реальности, то грешники — все, кто сейчас в городе, понимаете? — погибнут без покаяния, их ничто уже не спасет. Ад — каждому, вне зависимости от заслуг и грехов. А решать придется вам, Кретьен, ибо вы сотворены по Его образу и подобию. Вас не накажут в любом случае, вы в своем праве. Неопределенность, ограниченная вашей личной волей, преобразуется в неопределенность реального мира — и будет вами же устранена. Торопить не стану, вначале попытайтесь понять.

Он ответил — твердо, как и умер:

— Уже понял. Вы — не рыцарь Грааля. А выбирать я ничего не стану!

Аргентина — Красное Вино, рухнула с небес.

7

Вид у Руди был настолько несчастный, что Мухоловка, улучив паузу между выстрелами, пододвинулась ближе и, претворяя давнюю мечту, взяла парня за ухо.

— Лейтенант, не раскисать!

А поскольку ухо было рядом, пропела громким шепотом:

Мой несчастный Арлекино убит.

Между ресниц

У него запекся выпавший снег,

Майн фройляйн Диц!

Песню, разудало-солдатскую и совершенно бестолковую, спел вчера на привале сам лейтенант Кнопка, как он пояснил, в целях поднятия духа личного состава. Дух едва ли поднялся, петь Руди оказался не мастак, но Анне понравилось, может быть, именно отсутствием всякого видимого смысла. Один в один — вся их нынешняя операция.

Я пою в кругу взъерошенных глаз

Вдвоем с тобой.

Наплевать, что завтра выведут нас

Отсюда в бой!

Стрельба на шоссе не стихала, бой тянулся уже девять минут (контрольный срок — десять), значит, все пошло не так. Она же, командир секции «С», могла лишь наблюдать — и успокаивать упавшего духом лейтенанта. Секцию, к его крайнему расстройству, оставили в резерве, на опушке елового леса в полусотне метров от расстреливаемой колонны. Ради чего — поди пойми. «Для нейтрализации возможного прорыва», — мудро молвил самый главный, капитан Телль. Интересно, куда? В хвойную чашу? Но приказ — есть приказ, а на войне, как на войне.

Я вернусь, чтобы выбрить полголовы

У этих птиц.

А потом я лягу в поле травы,

Майн либен Диц!

Физиономия Руди стала чуть менее кислой, и Анна разжала пальцы. Тоскует, оставшись не у дел, бедняга. Но как помочь? И тут же, не глядя, протянула другую руку, левую. Их с Мареком ладони встретились на полпути. Пока все живы, никто даже не ранен, что очень хорошо, даже замечательно. Жаль, остальное гораздо хуже.

Таинственный «штаб» не слишком раскачивался. Уже на следующее утро в мансарде зазвонил колокольчик-рында. Приказ был ясен: на сборы шесть часов, в группу же брать только соотечественников, служивших в армии и желательно холостых. Heer kapitein допил кофе и отправился будить «Антилопу Канну».

Я пою в кругу заснувших друзей

Свой гимн-совет.

И двенадцать ритуальных свечей

На голове.

Мечта Зеркального Клоуна сбылась. Пусть и без парашюта, и не в родной город, зато — в настоящий бой. Парень оказался капралом, а в придачу — призовым стрелком. Удалось найти еще пятерых, включая незаменимого Руди. Пилота-испытателя Крабата она взяла под свою, командирскую, ответственность. Один да пять, да еще двое. В указанное время за ними заехал автобус с задернутыми шторками. Дальше был военный аэродром, транспортный «Dewoitine» с молчаливым экипажем, облака в иллюминаторе, а уже ближе к ночи — еще один аэродром «где-то во Франции» — как определила Анна, южнее Мюлуза, недалеко от пограничного Рейна. Там группу переодели в старую немецкую форму без знаков различия и назвали секцией «С». Тут-то и начались неприятности лейтенанта Кнопки — заместителем назначили не его, а одного из добровольцев, тоже лейтенанта, бывшего командира пехотного взвода. Мухоловку никто не спрашивал, все решил «штаб». Узнав об этом, Кнопка стал похож на рождественскую елку, которая, всеми забытая, простояла до Пасхи.

Так и началась — не операция, а не пойми что. Сначала — просто, теперь же, когда бой на шоссе затянулся, перехлестнув все намеченные сроки, еще и с кровью.

Монгольфьеры собирают толпу,

А бомбы — нет.

Но являют панацею от всех

Возможных бед.

Вместе с оружием, немецким BMP-35, Анне выдали артиллерийский бинокль, прекрасный «Цейс». Но сейчас он не нужен, серый осенний вечер еще только начался, и колонна видна как на ладони. Три автобуса — четырехосных «Штилле», два военных грузовика и три легковушки, одинаковых черных «мерседеса». С одним из грузовиков разобрались сразу — граната в кузов, расстреляли легковушки, но бой и не думал стихать. «Штаб» и капитан Телль (уж не Вильгельм ли?) явно переоценили свои силы.

Я бы тоже бегал рядом с тобой,

И падал ниц.

Я пою со ртом, набитым травой,

Майн либен Диц!

Целью операции была не безвестная связная, а сам рейхсминистр Имперского министерства авиации Герман Геринг. В маленьком Уберлингене, спрятавшемся среди холмов на северном, немецком берегу Боденского озера, должно состояться большое совещание с участием руководства Люфтваффе и лучших пилотов. Туда собиралась прибыть и таинственная посланница — «Бегущая с волками». Атаковала же Толстого Германа Армия Гизана, боевое крыло Швейцарского сопротивления, о котором уже неоднократно писали газеты. Что Сопротивление именно швейцарское, Анна усомнилась сразу. Оберсткоммендант Анри Гизан был и в самом деле уроженцем кантона Во, бойцы вооружились штатными Schmidt-Rubin M1889, но все прочее предоставила прекрасная Франция.

Ты смеешься, но не можешь уйти.

Под светом ламп,

Мы найдем с тобой другие пути,

Майн кампф, майн кампф.

То, что в колонне Геринга нет и быть не может, Сестра-Смерть поняла, как только капитан Телль разъяснил задачу — министров доставляют на такие мероприятия совсем по-другому. Смутило и как все организовано. Ночью секцию «С» перебросили тем же военным транспортом на маленький, уже швейцарский, аэродром, где ждал отряд капитана Телля. Немцев там не было, только местная охрана, из «своих». Вручили оружие — и так же скрытно, без единой стычки провели горными тропами через границу, к Боденскому озеру. Но дальше началась кустарщина: залегли без особых затей у шоссе и принялись ждать. Дважды проезжал патруль на мотоциклах. Не заметили, просто очень повезло. А когда бой завязался, и удалось подбить первую машину, выяснилось, что у солдат охраны — несколько пулеметов, а в отряде всего два, причем один замолчал почти сразу. Засада превратилась в осаду. Анне даже подумалось, что «штабу» нужна не победа, а кровавая бойня, дабы явить Армию Гизана миру. Как говорят французы, presentation. А Геринг — обычная морковка для тех, кто сейчас атакует несговорчивых немцев.

И, слюнявя пальцы через один

В клею страниц,

Мы с тобою будем так хороши,

Майн фройляйн Диц!

В левое ухо дохнули, и Анна решила на миг пренебречь командирскими обязанностями. Повернулась — и еле сдержалась, чтобы прямо посреди боя не поцеловать своего мужчину, хотя бы в щеку. Все эти безнадежные минуты heer kapitein, идеальный солдат, безмолвствовал и, точно выполняя приказ, наблюдал за противником.

Мухоловка улыбнулась:

— Говори!

Дисциплинированный парень и тут смолчал, просто кивнув в сторону шоссе. Сестра-Смерть посмотрела и сама. Все то же: машины, несколько недвижных тел на асфальте, у дальнего кювета, куда немцы перетащили пулемет, — неяркие вспышки. И уже надоевшее «трах-тах-тах!». Можно вновь взглянуть на (ее!) Марека, а заодно разъяснить обстановку.

— На фронте — без перемен. Стреляют!

И почти сразу, эхом — засидевшийся без боя лейтенант Кнопка:

— Мухоловка! Госпожа Мухоловка!.. Они… На прорыв!

Развернулась, поднимая тяжелый BMP-35. Где?

— Прямо на нас, Мухоловка! На нас!..

Да, прямо на них. Редкая цепь — военные, штатские, в центре какая-то женщина в светлом платье. Капитан Телль не ошибся.

— Приготовиться! Стрелять только по команде! Гранаты!..

Монгольфьеры собирают толпу,

А бомбы — нет…[86]

8

Еле слышный нежный напев («Любовь не знает и не любит громких слов…»), тяжелый дух гниющего мяса. Черные туши на крюках, грязный кафель стен, лампы под решетчатыми колпаками. И, желтым неопрятным пятном — большеухая голова с жидкими прядями в бриолине. Сигара — толстый бурый обрубок, едкий дым в глаза.

— От моих пгедложений не отказываются, мистег Г-грант. Вы говогите, где эти сучки Бьегк-Г-грант, а я, так и быть, сдегу с вас не всю кожу.

Меер Лански, отступив на шаг, вдыхает сигарный аромат, полощет им рот. Кристофер Жан Грант не может последовать примеру — крепко держат, и слева и справа.

— Ну, не вегю я, что ты, сученыш, не знаешь, где Камилла, моя племянница — и твоя fucking невеста. У меня к ней много вопгосов. Не меньше, чем было у пагней Джона Г-гувера.

Во рту — солоно, десны разбиты, но сейчас это к месту. Кейдж плюет кровью — точно на дорогую шелковую рубашку.

— Esigo rispetto, уг-год! Разрежь свою фамилию на четыре части — и каждую завинти…

Кулак врезается в живот, очки с негромким стуком падают на пол, острый камень тяжелого перстня рассекает скулу. Твердь уходит из-под ног…

— А, знаете, смело. Но — не поможет, мистер Грант. Не поможет!

…Зеленое пламя, плеснув в лицо, дрожит, съеживаясь и обступая со всех сторон. Что-то мягко толкает в спину.

— Устраивайтесь поудобнее. Кстати, здесь можно дышать.

Огонь исчез, обернувшись мягким светом электрической лампы. Комната, горящий камин, кресло — и он, Кейдж-кажун, в кресле. Напротив еще одно, в нем некто неприметный и серый. Бесцветные губы — и яркие зеленые глаза.

…И можно дышать! Дышать, дышать…

Неприметный не торопил. Наконец, пристроив на коленях папку в кожаной обложке, раскрыл, вынул первый лист.

— Уполномочен довести до конца предварительное следствие. Могу узнать, отчего вы, мистер Грант, отказались беседовать с дознавателем?

— Он… — Кейдж с трудом поймал нужное словно (дышать, дышать!). — Он… Он лгал! Он — не рыцарь Грааля, рыцарь не может предлагать такое. Даже думать…

— Ошибаетесь, мистер Грант.

На широкой ладони — тяжелый темно-зеленый камень. Темный, мертвый…

— Узнаете? Вы все-таки утонули возле Азорских островов. Прежде чем покушаться на мироздание, неплохо бы в нем разобраться. Помните, из Чьей короны Lapis Exilis? А что говорит по поводу Грааля ваша же Католическая церковь? Так что и рыцарь самый настоящий, основатель Ордена Рыболовов — и я настоящий, совершенно реальный. До Суда — вы в полной моей власти. Вам уже намекали на Книгу Иова? «Вот, он в руке твоей, только душу его сбереги». Именно ваш случай. Душу конечно же сбережем и доставим, куда надо — под конвоем. Итак…

Кейдж попытался выговорить Имя Того, чрез Которого все сотворено, но рот свело болью.

— Не получится, — понял его неприметный. — Обстановка не располагает… Вы, мистер Грант, отказались выбирать. Решение, достойное самого Понтия Пилата. Что ж, оприходуем души без вас.

Крис мотнул головой.

— Нет… Нет! Я уже выбрал. Тогда, в часовне!

— Ого! — без всякого выражения уронил неприметный. — Ага! Решили уподобиться? Все грехи — на себя? Кстати, именно в этом вам надлежало бы покаяться, причем со всей искренностью. Может, и зачли бы, смягчили приговор. Но своим упорством вы, мистер Грант, лишь облегчаете работу следствию. Шестой круг, как минимум, еретики и лжеучителя. Но если еще улик подсобрать…

— Я уже выбрал! Выбрал! Слышите? Принимаю грехи их на себя…

Хотел крикнуть, но смог лишь прошептать. Воздух стал куском льда.

* * *

…Холод и тьма, тело исчезло, рассыпавшись на мелкие снежинки. Никого и ничего, лишь вдали немигающим холодным огнем — яркая зеленая звезда, изумрудное Око.

— Это Джудекка, малыш. Понял? Дно мира под слоем сверхтяжелых магм, где дробятся даже атомы. И я тебя сюда упеку. Мне все равно, умен ты или глуп, Кристофер Жан Грант, главное — упрям не по чину. Гордыня! По Образу и Подобию, говоришь? На Его власть замахнулся? Ты — никто, битое стеклышко под каблуком. Последний шанс — кайся, прямо здесь, сейчас! Может, еще и обойдется. Если нет, сам тобой займусь. Ну?

— Принимаю грехи их на себя! — прозвенела снежинка. — На себя!..

— Ах, ты!..

…И снова — кресло, мягкий свет лампы, горящий камень. Все как было, только в зубах у неприметного — папироса в гармошку. Зеленый Камень на ладони, взгляд тонет в глубине самоцвета, рождая неяркие всполохи.

— Что же выходит? Неопределенность, ограниченная личной волей… Чепуха, никакой метафизики, никакого кота в ящике. Раз — и все сняли, легко и просто. Представляете, какое сейчас цунами пойдет, мистер Грант?

Он ответил, даже не думая:

— Понятия не имею. Сами голову ломайте. И не хулите Грааль, Он — как огонь. Не запятнаете.

Неприметный скривился — и внезапно дернул губы в усмешке.

— Чушь какая! Грехи на себя!.. Если вас осудят, значит, признают слова истиной — и ваш любимый Авалан спасен. Не осудят — тем более, создадут непереносимый прецедент. Уподобился, всех спас — и даже награжден. Проигнорировать не смогут, все уже, так сказать, на скрижалях… Но!..

Смяв в кулаке папиросу, кинул на пол. Щелкнул костлявыми пальцами.

— А если ни награды и ни наказания? Стоит себе городишко — и пусть. Никто и не заметит, а заметит, решит, что Его воля. Простил, ибо милостив!.. И никакого «на себя». Нет тела — нет дела! «Вот, он в руке твоей, только душу его сбереги». Делаем ящик побольше, восстанавливаем неопределенность…

И — оскалился.

— Только вы, мистер Грант, не радуйтесь. Рано! Грехи-то на вас!..

…Зеленое Око. Черная, беспросветная тьма. Синее небо в легких перистых облаках.

* * *

Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

Если только конь хороший у ковбоя…

Газ до упора, курс — на горизонт! Старичок «Sunbeam» рычит, подпрыгивая на ухабах. Дорога мчится навстречу, вьется серой лентой. Слева и справа веселые зеленые деревья — и скучные телеграфные столбы…

Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

То всегда найдет он счастие свое.

…Еще столб, но со стрелкой. «Авалан». Авалан? Название показалось знакомым. Ну, конечно, Авалон — сказочный остров, где могила Артура. «Весь Святой Грааль за один час!»

Кристофер Жан Грант подивился совпадению — и забыл, оставив Неслучившееся за спиной. Дальше, дальше, дальше! Лети вперед, «Sunbeam»-ветеран! Мы самые быстрые, самые смелые. Мы — Дикси! А что зубы ноют, ерунда!..

Мы ворвемся ночью в дом,

Мы красотку увезем…

Дорога пошла под уклон, и Крис, не допев развеселый куплет, понял: пора снизить скорость. Ой, пора!.. Сжал пальцы на ручке газа… Не успел — земля метнулась навстречу.

А потом была боль, рот, полный крови, пальцы, впившиеся в придорожную пыль — и еле различимый шепот:

— По-мо-ги-те…

9

Покойный министр Дивич любил повторять: каждая случайность имеет не только фамилию с именем, но и спину — дабы прислонить к кирпичной стенке. Секретный агент Мухоловка была с ним полностью согласна. Приказ отдать успела — стрелять только по тем, кто в фельдграу и серо-голубом, и секция «С» наверняка пыталась его выполнить. Только что толку? Сначала одна граната, потом сразу три. Затем погиб ее заместитель, пехотный лейтенант…

Случайность…

Она присела возле тела Старухи, положив указательный и средний пальцы в ямочку между горлом и большой мышцей, прижала… Mortus est. Почему-то вспомнилось: мортус — еще и уборщик трупов во время чумы. Глухая, покрытая смолой маска, тяжелый плащ до земли…

Сзади, на шоссе, по-прежнему стреляли, горстка уцелевших еще огрызалась возле горящего грузовика, и Мухоловка могла лишнюю минуту побыть у трупа ефрейтора Русской армии Маргариты фон Дервиз. То, что именно она — связная «Бегущих с волками», Анна даже не сомневалась. Значит, все насмарку. «Ковбои» не спешили делиться тайной Монсальвата, а она не сумела вовремя повернуть руль. Полный провал…

Мухоловка старалась думать именно об этом, потому что знала, что — кого! — увидит рядом с телом принцессы Марг. Наконец, заставив себя встать, повернулась и сделала шаг — к трупу в костюме из дорогой темно-коричневой ткани «с искрой». Не присела, не наклонилась даже. Стала рядом и застыла, окаменев. Твой мортус пришел, маленький убитый Вальтер!

…Черная ночь, зыбкий электрический огонь фар, негромкий шум мотора. «Знаешь, Анна, я танцевать совсем не умею. То есть всякое обычное умею, а танго — нет». Скачет всадник, к горам далеким, плащ взлетает ночною тенью. Синьорита глядит с балкона, черный веер в руках порхает. Ты скажи мне, о синьорита, что за слезы твой взор туманят…

Когда-то она подарила своему рыцарю три секунды. Вот они и закончились. И не только для Квентина.

Мухоловка, с трудом оторвав взгляд от уже успевшего подернуться желтизной лица, рассудила, что командование надо передать именно Мареку, а лейтенант Кнопка пусть ходит в заместителях. Обидится — и ладно, не впервой! Умирать же придется не здесь, где-нибудь подальше. Пусть думают — случайность. Случайность по имени Анна Фогель… Любимая игра — после каждой серьезной операции звать к себе Смерть, свою сестру. Все продумать, найти десяток новых причин, представить, ощутить леденящий холод — и вновь прогнать Костлявую прочь. Но на этот раз она достанет из кобуры Mauser М.1910, в просторечии «номер один».

— Госпожа Мухоловка! Мухоловка!..

— Вы бы уже определились, Руди, — не оборачиваясь, вздохнула Анна. — Столько лет знакомы… Теперь вы — заместитель, заканчивайте все, а я…

— Так точно! Но… Там пленные.

Мухоловка прислушалась. Сзади все еще стреляли, но уже иначе, одиночными, с большим интервалом. Значит, бой кончился, добивают раненых — и пленных, которых приказано не брать.

— Пойдемте, лейтенант.

* * *

Лицо Марека не понравилась ей сразу — растерянное, непривычное, совсем чужое. Анна, отметив это просто как факт, подошла к двоим в серовато-голубой форме Люфтваффе. Мужчина с капитанскими погонами лежал, прижимая руки к животу. Темное пятно под ладонями, белое недвижное лицо… Ясно! Рядом — женщина… Нет, совсем молодая девушка. Руки подняты, вывернуты карманы. Блуза, кепи, шинель без знаков различия, на поясном ремне незнакомый прибор — пластиковый коробок с двумя кнопками и маленькой лампочкой. Глубокая царапина на щеке, огромные синие глаза, такие же растерянные, как у Марека.

— Отведите за опушку. Руди, распорядитесь.

Сестра-Смерть отвернулась от обреченных. Пленных не брать, приказ есть приказ. В форме, значит, комбатанты…

«Анна! Не надо! Пожалуйста!..»

Ее мужчина смотрел в сторону, но беззвучный крик — сквозь закушенные до синевы губы — она расслышала. Удивилась, все еще не понимая, вновь поглядела на умирающего капитана, скользнула взглядом по коробке-прибору (надо бы забрать!) на поясе синеглазой…

«Пожалуйста…»

Пожалуйста…

«Я от ящерицы письмо получила, уже третье. Ее арестовали, хотели судить, но потом выпустили. И даже орденом наградили». Орден Мухоловка не заметила. Вероятно, под шинелью…

«А еще ей очень-очень плохо, и я не знаю, как помочь».

Анна Фогель прикрыла веки, впуская в душу тьму. Только что она убила Квентина, через несколько минут умрет сама. Тебе нужна твоя ящерица, heer kapitein?

Нащупала расстегнутую кобуру, выдохнула, открыла глаза.

Н-нет!

Мухоловка разодрала холодеющие губы:

— Крабат, с этой минуты ты командир, действуй. Раненого оставь здесь. Девчонку переодень, спрячь, а потом отпусти. Все! Меня больше нет, ясно?

Сорвала голос, и уже ни о чем не думая, шагнула к ближайшим деревьям. Второй шаг сделать не успела. Зуммер! Тонкий и резкий, словно комариный писк.

— Не уходите! — Синеглазая, нажав на одну из кнопок странного прибора, махнула рукой. — Сюда, все сюда! Все, кто хочет жить! Скорее!..

Анна бы пошла дальше, к близкой Смерти, но Марек не позволил.

* * *

Секция «С», восемь минус два: пехотный лейтенант и молодой рыжий парень, фамилию которого Анна не запомнила. Плюс один — синеглазая с царапиной на щеке. Семеро. Умирающему капитану — не судьба.

— Станьте плотнее, я — в центре! Мы должны все попасть под защитный купол…

Мухоловку поставили рядом с пленной, плечом к плечу. Она не спорила — все равно. Смотрела на близкое шоссе, на горящие машины, на трупы, на светлое платье Маргариты фон Дервиз. Квентина не видела, словно кто-то, сжалившись, опустил непрозрачную завесу.

— Внимание! Никому не двигаться. Включаю!..

Мир исчез, скрывшись за густой синевой. Девушка в форме Люфтваффе застыла, держа прибор-коробок в поднятой вверх руке. Мухоловка не слишком удивилась. Марсианские ранцы, параболоиды, лучи смерти…

— Ваши ударят? Чтобы все — с концами?

Спросила негромко, но синеглазая услыхала.

— Ударят… В машине документы и опытные образцы. Нас было двое, мой товарищ погиб…

Помолчала — и выдохнула:

— Лучше бы меня! Он — ученый, а я — военный летчик, присягала фюреру. Теперь все понимаю, но поздно, поздно…

Синева колыхалась у самых глаз, дышать было трудно, а откуда-то сверху, с невидимых небес, доносился негромкий низкий гул.

— Не поздно! — отрезала Мухоловка. — Уходите от них. И пусть ваша Аргентина оставит Землю в покое! С Гитлером в любом случае разберемся, но крови будет больше.

Синеглазая промолчала, но ответ все же пришел. Земля содрогнулась — раз, другой, третий. Купол, неслышно колыхнувшись, поменял свет на молочно-белый. Полыхнуло жаром, воздух загустел, став вязким и горьким… Секунды тянулись, цепляясь одна за другую, молоко вновь подернулось синью…

— Все!..

Девушка в серо-голубой шинели опустила руку. Мир вернулся, но уже совсем другой, черный, обугленный, подернутый едким чадом. Ни шоссе, ни машин, ни дальнего леса. А вместо неба — тяжелый литой металл. На картинке в альбоме Небесный Монсальват казался не слишком большим, с облако. Нет! От горизонта — до горизонта, ровной недвижной плитой. Что на ней, не разглядеть — из-за дыма, клубящегося над обезображенной землей.

Мухоловка, пересчитав уцелевших, решила напомнить Мареку, что теперь главный — он, но не успела. Heer kapitein подошел сам, обнял, прижал к груди. Она хотела закрыть глаза, но заставила себя смотреть. Еще ничего не кончилось, даже для нее. Надо немедленно уходить, там, где было шоссе, — только обгоревшие трупы. А ей умирать нельзя, хотя бы до первого привала…

— Прощайте!

Синеглазая девушка, сбросив шинель, отбежала в сторону, к близкой еловой опушке.

— Простите меня! Я не хотела, чтобы так! Отомар, прости!.. Взметнула вверх руки — исчезла в упавшем со стальных небес ослепительно-белом луче, уносясь к серой тверди. Анна Фогель посмотрела на мужчину — и отогнала стоящую рядом Смерть, свою сестру.

— Отомар… О-то-мар!..

А потом удивилась:

— Знаешь, ног не чувствую. Совсем…

Стальное небо дрогнуло — и упало, распластав по земле.

Глава 12, она же Эпилог

А. То, что было

Болотные солдаты. — Пассифлора. — Мы не увидимся с тобой. — Понтуаз. — 11-я интернациональная. — Мэри Эйприл.

1

…Нас не тешат птичьи свисты, здесь лишь топь да мокрый луг, да молчащий лес безлистый, как забор, торчит вокруг.

Бергермор, «болотный концлагерь», один из самых первых, основанный личным приказом Германа Геринга, гордился своими традициями. Их не счесть, от идеально ровного строя заключенных до ухоженных цветочных клумб возле низких кирпичных бараков. Но более всего — формой. В Дахау и особенно в недавно открытом Бухенвальде новоприбывших начали одевать в полосатые робы, словно в немом американском кино. В Бергерморе над этим смеялись. Здесь все, как в самом-самом начале — зеленые мундиры, зеленые брюки-галифе, зеленые фуражки с твердым черным козырьком. Заключенные носили полицейскую форму, старую, еще середины 20-х. Ее, невостребованную и списанную за ненадобностью, конфисковали на одном из складов в Мюнхене. Это очень нравилось охранникам, многие из которых в прежние годы отрастили на «зеленых» большой зуб. Мундиры рвались, ломались козырьки, но администрация неведомыми путями пополняла убывающий запас.

— Равняйсь! Смир-р-рно!..

Болотный солдат Харальд Пейпер, начальник штаба Германского сопротивления, стоял в зеленом строю — один из многих, неотличимый, впаянный в ряды. Идеально чистый мундир (за этим следили особо), фуражка, сдвинутая чуть назад, к стриженому затылку, тяжелые ботинки без шнурков, лопата на плече.

Утро, развод на работы, привычный напутственный лай дежурного «фюрера».

— Внимание! Внимание!..

Сын колдуна не слушал, помня начальственную мудрость до буквы, словно заклинание из книги «Корактор». Запрещалось абсолютно все, за любое нарушение полагалась…

— Экзекуция!.. Повторяю! Эк-зе-ку-ция!..

Этим хмурым ноябрьским утром «фюрер» лаял особенно громко и зло. То ли с похмелья, то ли в карты проиграл. В охране Бергермора служили худшие из СС, подонки, сами чудом не угодившие в зеленый строй. А вот заключенных подбирали особых. Дахау начинал с мюнхенских бездомных и попавшихся на мелком воровстве цыган — задумка очень неглупая, добрые немцы ничуть против такого не возражали. Сюда же, в самое сердце болот, отправляли настоящих врагов — «красный» рабочий актив и «черных» гвардейцев Штрассера. Потому и охрана лютовала в меру. Бойцы Красного и Черного фронтов могли ответить…

— Петь в строю категорически запрещено! Повторяю…

Пейпер не удержался, хмыкнул и, понадеявшись, что стоящий рядом «эсэсман» не заметит, легко толкнул локтем соседа по строю. Каждое утро — одно и то же, причем с совершенно предсказуемым результатом. Сосед понял, еле заметно кивнув, но и «эсэсман», плечистый курносый детина, был начеку. Нахмурился грозно — и внезапно подмигнул.

— Шаго-о-ом марш!..

Подошвы ударили в холодную серую землю, колыхнулись ряды лопат. Солдат болотных рота, с лопатами в болота — идем!..

— Раз-два, раз-два, равнение держать!..

Харальд Пейпер, бывший гауптштурмфюрер СС, бывший «старый боец» с золотым партийным значком, бывший сотрудник «стапо», бывший югенбудовец, бывший, бывший, бывший — был совершенно спокоен. Ингрид, товарищ Вальтер Эйгер, на свободе, действует — как и те, неизвестные, кто за эти недели успел примкнуть к Германскому сопротивлению. О них уже писали, сообщали в новостях, шептались по баракам и по курилкам охраны. Значит, не зря!

— Раз-два, раз-два!..

Харальд поглядел на соседа. Пора? Тот еле заметно двинул подбородком. Пора! И тут же резкий удар в бок. Бдительный охранник увидел и… нетерпеливо дернул рукой, отсчитывая такт. Раз-два!..

…Три-четыре!

Нас не тешат птичьи свисты,

Здесь лишь топь да мокрый луг,

Да молчащий лес безлистый,

Как забор, торчит вокруг.

Солдат болотных рота,

С лопатами в болота — идем…

Все сразу, слаженно, в единый мощный голос. Спелись! Колонна загустела, слилась воедино, наполняясь самой опасной силой — силой последнего отчаяния, когда даже страх смерти — позади. Раз-два, раз-два!.. Три-четыре!..

Поутру идут колонны,

На работу в злую топь,

И сердца у заключенных

Выбивают глухо дробь…

Шагавший во главе строя «фюрер» делал вид, что ничего не слышит. А может, и сам пел. «Эсэсманы» Бергермора всерьез обижались, когда кто-нибудь называл «Болотных солдат» песней заключенных. Теперь это их песня тоже! Запрещай, не запрещай… Козел (гори он в Преисподней!) требовал закрыть строптивый концлагерь, но где-то на самом-самом верху не решились. Пусть уж лучше поют!

Топь, болото, торф проклятый —

Здесь и птица не живет.

Мы — болотные солдаты

Осушители болот.

Болотный солдат Харальд Пейпер начинал очередной круг своего личного Ада. День за днем, неделя за неделей, без праздников и выходных. Подъем в сером сумраке, чистка зеленых мундиров (не дай господь, пятнышко!), построение, марш на болото, мокрый торф, на обед — вареная брюква. Он здесь — навсегда, во всяком случае, так решил трибунал. Судили не за подполье, не за взорванную Рейхсканцелярию, даже не за позабытого всеми Хуппенкотена — за дезертирство. Но и этого вполне хватило. Навечно, как у Данте в книге первой!

Сын колдуна, поймав зрачками красную закатную Луну, оскалился по-волчьи. Навечно? Еще поглядим!

— Раз-два, раз-два!..

Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы,

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!

Болотные солдаты,

Идем среди проклятых — болот…

2

Уолтер Квентин Перри шел по серебристой дороге, не останавливаясь, не глядя по сторонам. День, ночь, Солнце, ущербный оскал Луны, огонь звездных россыпей… Дальше, дальше! Смотрел только вперед, на горящий холодным огнем металл, узкой лентой тянущийся в самую сердцевину Небес. Идти было легко и просто, словно ранним утром по горной тропе где-нибудь в Теннесси, в окрестностях Пэлл Мэлла. Ничто не мешало, не тянуло вниз — ни имя, ни память. Все это исчезло, оставшись далеко отсюда, на холодной осенней земле, рядом с телом убитой жены. Когда Марг упала, он даже не успел все понять до конца, поверить, осознать. О собственной смерти Уолтер даже не думал, ведь этого просто не могло быть. Он просто споткнулся о камень, упал рядом с Марг, попытавшись дотянуться до нее налитой болью рукой, — и каким-то образом очутился здесь. Дорога, серебряная стрела над бездной, не удивила, он уже ее видел, и в снах, и наяву. Где-то в невероятной дали остался черный зев пещеры на вершине Волка, красные искры-пчелы, спальники, которые они с Анной бросили на ровный твердый камень.

— Я чуть-чуть! Надо же проверить, как это у них.

Это он помнил, как и свой первый шаг на ровное светящееся серебро.

— Дальше не надо, Вальтер! — попросила сероглазая, но он почему-то не послушал. А Марг не стала слушать его, и они впервые по-настоящему поссорились.

— Это же нацисты! Что нам там делать? Какая разница — Гитлер или Геринг? Как ты их различаешь, Марг? По цвету шерсти?

— Бильярдные шары тоже одинаковы, Уолтер, но один толкает другой, а потом падает в лузу сам. Мои друзья подкармливают Толстого Германа, как бойцового петуха перед схваткой. Пусть сцепится с Бесноватым! Потом дойдет черед и до Борова, и так — одного за другим. Это тактика, Уолтер, тактика!

Он не поверил своей Марг, и тоже впервые. Но оставить ее не смог, поехал на какое-то сборище в маленький городок, что у Боденского озера. И когда первые пули попали в их «мерседес», Перри успел подумать, что во всем виноват только он сам, ибо блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей. Даже сейчас, шагая по серебристой дороге, он время от времени пытался объясниться с женой, доспорить, убедить. Но спорить не с кем, Filo di Luna пуста, ни человека, ни тени. А вокруг — темный воскресный день, который никак не кончается.

Остановился Уолтер всего один раз, когда заметил прямо посреди серебряной ленты маленькую бронзовую веточку. Листьев нет, только цветок: венчик, пять тычинок, десять лепестков.

…Пять тычинок — пять ран, десять лепестков — десять заповедей. Знак Тернового венца, цветок страстей Господних.

Уолтер Квентин Перри поднял пассифлору, сжал в руке — и пошел дальше, отсчитывая свой квадрильон.

3

Черный шарик врезался в ладонь, погас белый многоугольник (Иге, ля ге, сэн!..), но Отомар Шадовиц поверил не сразу. Взвесив нагулявшийся каучук в руке, еще раз пересчитал то, что вышло, и только после констатировал:

— Восемьдесят. Рекорд, однако!

Положил подарок мастер Дэна на стол — да и взглянул с опаской. Скоро и сам летать начнет.

— Дрессировщик, — откликнулась Анна. — Покормить не забудь!

Купленное на днях кресло вписалось точно между столом и корабельной рындой. На стуле девушке сидеть было трудно, и Марек, несмотря на ее протесты, съездил в мебельный. Под правую руку поставили табурет, завалив его накопившимися за последние дни входящими и исходящими. В результате получился командный пункт: пилот-испытатель Крабат — и начштаба Ведьма при нем.

— Отдохнули? — Анна на миг задумалась. — Отдохнули! Значит, работаем. Что у нас там дальше?

С документами возиться Отомар не любил, но деваться некуда. И торговля картинами, и война — прежде всего бумаги. Национальный Комитет вошел во вкус: слал инструкции и планы, в ответ требуя отчетов. И не откажешься, noblesse oblige. Герои!

Из отряда капитана Телля выжили только двое, и оберсткоммендант Анри Гизан счел рейд не бывшим, даже не упомянув в очередной сводке. Секция «С» хоть и понесла потери, но вернулась, и Александр Пахта, настоящий полковник, прославил и живых, и мертвых в отдельном приказе — само собой, без имен, фамилий и указания места. «Где-то в Германии» патриоты Сопротивления провели первую успешную операцию. «Капитана Крабата», не слишком раздумывая, назначили руководителем боевого крыла — будущей национальной армии. Марек слегка очумел, но Анна посоветовала не обращать внимания. Капитан (хорошо еще — не Астероид!) и его воинство сражались пока лишь на страницах газет, о реальной боевой работе говорить было рано. Зато бумаг заметно прибавилось.

Под стопкой документов и газет — рисунки. Тарантелла: sposa, l'amor nuovo, demonico. Когда Марек убегал по делам, Анна бралась за карандаш. Вставать без посторонней помощи она уже могла и даже пыталась ковылять по мансарде, опираясь на трость. Кусала губы, вытирала пот со лба, падала. На эскизе афиши, который так и не успели отправить в типографию, красный грифель вывел: 1 июня 1937 года. Премьера… Отомар не спорил, помогал, чем мог. В кабаре их не забыли. Несколько раз забегали двое молодых и красивых — Бабетта и Каде, тигр прислал букет белых орхидей и большой шоколадный торт «Слава Парижа». Однажды заехала Ильза. Сочувствовать не стала, пожала Анне руку и предложила обсудить освещение сцены. На ее афише значилась иная дата: март. «Эльза и Жожо. Апаш — танец смерти!»

О том, что случилось на узкой лесной дороге, почти не вспоминали. Огненный серп, упавший со стальных небес, разрубил жизнь пополам. Прошлое осталось в Прошлом.

* * *

— Кажется, мотор, — Анна отложила в сторону свежую «Le Matin» с очередной сводкой Центрального Комитета Германского сопротивления. — Легковушка. Это Гертруда.

Отомар прислушался.

— Точно! Сейчас чайник поставлю.

Виду постарался не подать, но на душе было тревожно. Недавний разговор с monsieur contre-amiral Мареку чрезвычайно не понравился. Грандидье-старший без всяких околичностей поинтересовался, как он, бывший муж бывшей матери, думает обеспечить будущее девочки. Отомар не сплоховал, ответил, но дважды повторенное слово взволновало не на шутку. Как бы ни поступила Она с ним самим, но «бывшей» Ильза не была. А еще он заметил, что в их последнюю встречу Герда ни разу не назвала его Каем. Только «Марек» и лишь однажды, не слишком уверенно — «папа». Сказка про Снежную Королеву кончилась.

Знакомые быстрые шаги на лестнице, медное «дин-дин-дин»…

— Здравствуй, Марек! Я ненадолго, раздеваться не буду, — Герда оглянулась и без всякой охоты прибавила: — Добрый день, синьорина Анна!

Садиться тоже не стала. Расстегнула верхнюю пуговичку пальто, прошла к столу. Обернулась.

— Вечером сюда приедет дед, но лучше скажу сама…

Помолчала, сжав и разжав кулачок, вскинула голову.

— Через неделю мой день рождения. Одиннадцать…

Отомар конечно же помнил и уже наметил, что купить в подарок.

— В этот день monsieur contre-amiral подпишет все бумаги. Он меня удочеряет, теперь я — Жертюд Грандидье, и у меня будут мама и папа. С госпожой Веспер…

— С кем? — Марек ахнул.

Девочка упрямо сжала губы.

— С госпожой Веспер… Мы договорились. Я буду видеться с ней дважды в месяц — и еще неделю летом. Она согласилась.

Подошла ближе, взглянула в глаза:

— А тебя дед… отец не хочет знать. Я очень старалась, но ты ему совсем не понравился, Марек. Я же просила бывать в Пасси почаще, взять у него ссуду, меньше спорить…

Провела по лицу ладошкой, но закончила твердо:

— Я хочу, чтобы у меня была семья. Пусть такая! Марек, мы… Мы больше… Мы не увидимся с тобой!

Подбежала, обхватила руками за пояс.

— Кай!..

Затем отошла назад, к медному колокольчику, и уже спокойно, ледяным холодным голосом:

— Afscheid, beste meneer Alderweireld! До свидания, синьорина Анна!

Дверь негромко хлопнула.

* * *

— Не думай пока ни о чем, мой Марек. Только о том, что она жива — и ты жив. Это — главное.

— Да… Значит, придется жить дальше. Но как?

4

Природа не спорила с Судьбой. Еще вчера над Понтуазом шел мелкий холодный дождь, но к вечеру распогодилось, и теперь Мост-над-Уазой заливало яркое солнце, золотя последние, самые упрямые листья на черных деревьях. Старинная церковь Сен-Маклу, строгая поминальная служба, приглушенный печальный перезвон колоколов.

Бом… Бом… Бом… Бом…

Похороны под осенний листопад…

От церкви до кладбища решили идти пешком — невелик Понтуаз, в давние времена — сторожевой пункт на Уазе, теперь же один из парижских пригородов. Именно здесь, рядом с могилой жены, предстояло навек упокоиться сэру Базилю Захароффу, баронету, человеку без Родины, Европейскому Призраку. Когда-то молодая девушка убежала к нему из-под венца. Теперь же глубокий старик, переживший всех и вся, сам спешил к ней.

Процессию выстроили строго по рангу: родственники и наследники, гости при званиях и чинах, деловые партнеры — и все прочие. Друзей у Призрака не было… Женщине досталось место точно посередине, в первых рядах «прочих», но она и не думала протестовать. Пусть суетится и нервничает усатенький Адди! Она пришла попрощаться.

Бом… Бом… Бом…

Королева в трауре… Простое темное пальто, черная шляпка, кожаные перчатки, ни следа косметики, с пальцев сняты кольца. Смерть не терпит суеты. Ильзе Веспер незачем толкаться у гроба, в нем лишь прах. Истинное наследство Призрака — не деньги, не акции «Компании морских купаний», не дома и замки. История! Минувшее и Грядущее, судьба всей Старой Европы.

«И да поможем мы Ему, Господу нашему! Амен!» «Амен, сэр!»

Бом… Бом…

Женщина задумалась и даже не заметила, как процессия тронулась с места. Помог Марек, легко коснувшись локтя. Она, поблагодарив кивком, еле заметно улыбнулась парню. Не звала, сам отпросился со службы, даже поругался с начальством. Ей очень повезло в тот августовский день, в шумном холле «Гранд-отеля». «Меня зовут Ильза. А как ваше имя?»

Марек-поляк ничего не знал ни о дочери, ни о ее работе, ни о том, что случилось в прошлом. Только настоящее, только сегодняшний день — и предстоящая ночь. Зато не отказывала ни в чем. Недавно ей исполнилось тридцать, новому Мареку (нет! просто Мареку!) — двадцать два. Симпатичный наивный ажан не должен смотреть на календарь — только ей в глаза!

О том, что она собралась на похороны в Понтуаз, Ильза обмолвилась ночью, якобы случайно. Наутро Мареку предстояло заступить на дежурство, но парень здесь, рядом с ней! Значит, не ошиблась.

Бом…

Шли очень медленно, было время подумать о многом, подвести очередную черту. Все делалось правильно. После того, как кольца Гиммель исчезли в глубине банковского сейфа, женщина не допускала промашек. «Структура» росла и крепла, словно библейский Левиафан, среди «Апашей» (название откровенно коробило) Ильза считалась четвертой. Пока… Не к спеху, пусть другие первыми идут под пули.

И с дочерью, наконец, решилось, пусть и не так, как задумано. Странно, но именно теперь, когда Ильза согласилась подписать все страшные документы, девочка, наконец, оттаяла. «Мы будем постоянно видеться, мама. И — никакой школы в Провансе. Разве я плохо придумала?» Дочь Королевы росла истинной Королевой.

А еще порадовали вести из Германии. Бергермор, концлагерь на болоте, колючая проволока в четыре ряда, охрана — черные мундиры. Рейху нужно больше торфа, герр Пейпер. Arbeit macht frei!

О'Хара больше не снился, да и вспоминался редко. Живой Королеве лучше, нежели мертвому псу, похороненному на участке для невостребованных трупов. Продавайте оружие могильным червям, босс!

Ледяной трон — Зеркало Разума.

Бом… Бом… Бом… Бом…

Ильза Веспер шла в погребальной процессии, провожая Учителя, но ее дорога вела не на маленькое кладбище Шато-Боленкур, не к старым, вымытым осенними дождями надгробиям. Мертвые хоронят своих мертвецов. Живые подхватывают эстафету — и спешат дальше. «Луковицу можно чистить бесконечно», — сказал как-то Призрак. Снежная Королева, его наследница, возьмет ледяной нож — и разрубит тайну на мелкие дольки.

«Судьба Европы давно уже решается не в Европе, госпожа Веспер». Мы исправим это, сэр!

Бом… Бом… Бом…

* * *

Молодому ажану-полицейскому предстояло разбирательство в комиссариате, а вечером — очередной неприятный разговор с матерью. И сам повод — чьи-то похороны на окраине Парижа — не слишком весел. Чужие лица, чужие судьбы, чужие могилы…

Но рядом с ним — Ильза, и Марек-поляк чувствовал себя самым счастливым человеком в мире.

5

…Взводим ударник, флажок предохранителя — вертикально, затворную задержку — влево. Удерживаем, вынимаем затвор…

Чистка укороченной винтовки Mauser 98k, она же «Mauser-kurz» не только важна сама по себе, но и способствует развитию внимания, сосредоточенности, а также тренирует память и укрепляет любовь к отечественной поэтической классике.

Слышишь? Выгляни в окно!

Средь дождя и мрака

Я торчу давным-давно,

Мерзну, как собака.

Ну и дождь! Потоп кругом!

Барабанит в небе гром.

Спрятаться куда бы?

…Отделяем крышку магазинной коробки вместе с подающим механизмом… Аккуратнее, аккуратнее, не «морковки» в лед вбивать! Берем выколотку… Где она? Вот она!.. Защелку крышки магазинной коробки — утопить, подать назад…

До чего же ливень зол!

Мокнут шляпа и камзол

Из-за вздорной бабы.

Дождь и гром. В глазах черно.

Слышишь? Выгляни в окно!

Рядовой 1-го Немецкого батальона 11-й интернациональной бригады camarado Андреас Хинтерштойсер, закончив неполную разборку «курца», взялся за масленку. Настроение — под стать Шиллеру, а заодно и местной погоде. С безоблачного испанского неба лило уже неделю подряд, форму (то, что здесь ею именовали) не успевали сушить, да и негде. Батальон занял позиции в разбитом бомбами Вильяверде, южном предместье Мадрида, где и чистой, не из луж, воды не найдешь.

Три дня боев, сегодня — пехоте передышка, отвели в близкий тыл, разместив в подвале сожженного универсального магазина. От взвода, которым командует Курц, — не карабин, а Тони, уцелела ровно половина.

К черту! Выгляни в окно!

Холод сводит скулы.

Месяц спрятался. Темно.

И фонарь задуло.

Хинтерштойсер вошел во вкус. Чистка оружия среди прочего напоминала, что где-то в бескрайнем мире существует Порядок, все делается правильно, согласно уставам и наставлениям, а не как в этой Испании, через…

Язык прикушен. Зарок! До конца войны — никаких «Verdammte Scheisse!» А то еще за пруссака примут.

…Через непонятно что!

Увлекся — и очень удивился, почувствовав чью-то ладонь на плече.

— А?!

Сообразив, вскочил, испачканные в масле руки — по швам. Смир-р-рно!

— Camarado взводный! Рядовой Хинтерштойсер производит чистку личного оружия. Третий раз подряд, потому что делать все равно нечего, патроны не подвезли, консервы кончились!..

Друг Тони поглядел невесело.

— Вольно, позор 11-й интербригады.

Пододвинув ближе к столу пустой ящик, умостился — и рукой махнул.

— Патроны привезут. А консервов не будет. Деньги выдали, по двадцать песет на нос. Говорят, в центре рестораны еще работают, как раз на чашку кофе хватит. И еще у нас новый ротный. И знаешь, кто? Француз! Немцев тоже не завезли.

Интернационалист Хинтерштойсер сглотнул. Ходи теперь под лягушатником, verdam!.. Нехорошо, ох, нехорошо!

— Знаешь, Тони, по ком я скучаю? Догадайся с трех раз.

Курц дернул плечами.

— С одного. По господину обер-фельдфебелю. Только ты это, Андреас, напрасно, он бы здесь не выжил, застрелился на третий день. Одна хорошая новость — Ингрид письмо прислала…

* * *

Планы были грандиозные. Испания — это степь и горы. Степь, считай, потеряли, против марокканцев без танков и гаубиц не устоишь. А в горах можно и нужно держаться. Для начала — создать горнострелковый батальон, три месяца на подготовку — и в рейд по Сьерра-Морене, до самого моря. Зимой, пока не ждут! Именно этому учил полковник Оберлендер, альпинист и диверсант. Курт и Хинтерштойсер, два-скалолаза-два, хоть и чистили регулярно sitzungssaal, но считались в полку не из худших. Но уже в Альбасете, где собирали добровольцев, все стало кристально ясно. Какой там горнострелковый! Удивляло лишь одно: почему на фронте до сих пор еще воюют? Так и спросили у командира 11-й, товарища Андре Марти. Тот, хоть и француз, но ответил честно. У мятежников такой же точно бардак. Генерал Санхурхо надеялся на итальянскую пехоту с танкетками и немецкую авиацию — легион «Кондор». Не вышло, не допустила пролетарская солидарность! Значит, остается ждать, чей бардак перебардачит. Понятно, товарищи интернационалисты?

Хинтерштойсера так и тянуло спросить, где была пролетарская солидарность, когда французы границу перешли и Каталонию оттяпали? Сдержался, потому что место это вслух поминать нельзя. Зарок!

За три недели боев в предместьях Мадрида бригада растаяла наполовину, как и взвод Курца. В соседней, 12-й интернациональной, дела шли еще хуже. У товарища Марти бойцы хотя бы не разбегались.

А над всей Испанией — безоблачное небо. Дожди начались с конца октября, а два дня назад в воздухе закружились первые парашютисты-снежинки.

* * *

— Не жалеешь, что сюда приехал? — спросил Курц у друга-приятеля. Тот подумал — и ответил честно:

— Нет. Без нас бы здесь еще хуже стало. Но… Знаешь, на что все это похоже? Обратный траверс на «замке» Норванда. Хоть болтайся на веревке, хоть на ней же удавись… Дома, в Германии бы, пострелять!

В жестяных кружках — чай. Или кофе. Об этом чуть не поспорили, но потом решили — не стоит, правды все равно не узнать. Зато горячий.

— Ингрид очень повезло, — вздохнул Курц. — У нее родственники — по всему Рейху, и все бароны с маркизами. Потому и выпустили, побоялись связываться… Я бы и сам пострелял. Узнать бы, кто этот товарищ Вальтер Эйгер! Эйгер, Андреас, понимаешь? Это же кто-то из наших!..

— Excuse me, are you… are you mister Kurtz?

Как подошел — не заметили. Невысокий, в подрезанной шинели без погон, ремень сидит косо (в sitzungssaal!), короткие волосы — торчком, фотоаппарат на ремне, на носу — стеклышки… Горные стрелки переглянулись. Английский оба учили в школе, в родном Берхтесгадене. Но когда это было!

— Понял! — Гость наморщил лоб и заговорил по-немецки, спотыкаясь, но вполне понятно: — Господин Курц! Господин Хинтерштойсер! Я вас узнать… узнал по газета. I mean…

Хинтерштойсер поглядел на фотоаппарат.

— Journalist!

— American, — не отстал от него друг Тони.

Гость растерялся, но ненадолго. Улыбнулся, развел руками.

— Я есть! Кристофер Жан Грант, «Мэгэзин». Интервью — нет, меня все равно не печатать. На первый этаж через улица piano есть. Хочу играть для бойцы 11-я бригада some jazz. Я жить in New Orleans и уметь немного.

— Oh, yeah! — по-американски восхитился Тони. Хинтерштойсер же прокашлялся — и завел неплохо поставленным тенором:

Хайди-хайди-хайди-хай!

Ходи-ходи-ходи-хо!..

Командир взвода camarado Курц взглянул сурово:

— Пр-р-рекратить неорганизованное пение! Бойцов — собрать, мистеру Гранту организовать все условия. Чего стоите, горный стрелок? Бего-о-ом!..

…Ходи-ходи-ходи-хо!

Хиди-хиди-хиди-хи!

О-о-оп!..

6

Время залечило раны, шрамы на лбу и на щеках стали почти незаметны из-за морщин и глубоких складок, только на месте левой брови так и осталось ровное белое пятно. И, контрастом всему — черные мальчишеские глаза. Берет набекрень, грязная шинель нараспашку, желтые ремни — крест-накрест, тяжелая кобура на поясе.

— Почему сюда приехал, спрашиваете? Испанцы мне не родня, мсье Грант. Не слишком-то я их и люблю, признаться. Один в один наши алжирцы. Неприятный народ! Но когда страну убивают, и никому до этого нет дела, когда твоя Родина становится палачом… Нет, я лучше умру испанцем!

Кейдж строчил в блокноте, догадываясь, что и этот его репортаж завернут. Уже четвертый, предыдущие утонули в редакционном болоте, не успев даже пустить пузыри. Большой босс Джеймс Тайбби ничего объяснять не стал. Пишите, мистер Грант, пишите!

— А воевать я не люблю. Мне и прежней заварушки хватило, до сих пор расхлебать не могу. Сейчас поставили на роту, а там — одни боши, 1-й Немецкий батальон… Как ими командовать — после Вердена и Бойни Нивеля? Только вот офицеров не осталось, выбили…

Ради этого человека Крис и приехал в 11-ю интернациональную. Из-за Курца и Хинтерштойсера тоже, но о горных стрелках писать не собирался — мсье Кальмар исчерпал тему до дна. Хотел только познакомиться — и джаз сыграть. Сам же и виноват! Трус, как и было сказано. А вот бывший лейтенант французской армии его очень заинтересовал. В штабе о нем шептались, не человек — легенда.

— Вы, мсье Лорес, упомянули прошлую войну. А вот скажите…

Черные глаза весело блеснули.

— Уже напели? Ну, во-первых, если Лорес, то не «мсье», а «камарадо», мы сейчас все испанцами обернулись. А во-вторых… Да, случилась со мной 1001 ночь! Только не пишите, ладно? Так расскажу…

Достал мятую пачку пахитосок, щелкнул зажигалкой. Репортер «Мэгэзина» послушно закрыл блокнот.

* * *

История, услышанная в штабе, действительно походила на сказку. Молодой офицер был тяжело ранен во время майского наступления 1917-го. Подлечился, получил свою медаль, вернулся в родной Оран. Жизнь, хорошо ли, плохо, покатилась дальше. И лишь совсем недавно — обрушились Небеса.

— Ночью проснулся, мсье Грант, — и себе не верю. Лежу и повторяю: Андре Кабис, Андре Кабис… Мое имя! Настоящее, понимаете? А затем и жену вспомнил, с которой в начале той войны обвенчался. Закричал, позвал, а потом испугался до холодного пота. Утром совсем уже собрался в больницу, врачам на милость сдаваться. Но решил все же проверить — послал телеграмму в Авалан, это недалеко от Тулузы.

Кейдж невольно кивнул. Авалан-Авалон, указатель на дороге. Тесен мир! И вообще история сразу же показалась странно знакомой, потому и решил разыскать бывшего лейтенанта. Слышал уже. И не просто слышал!..

Может, и в самом деле — арабская сказка?

— Но окончательно поверил, когда со своей Натали встретился. С ума сойти! Полжизни, считай, в двоеженцах ходил. В Авалане меня давно похоронили, а Натали не верила — ждала. Сольвейг! У нее и пластинка с песней есть, подарили добрые люди. Натали сказала, что видела меня ночью — нынешнего, со шрамами. А сама почти не изменилась, красивая, молодая… Не погибну, вернусь — и в третий раз жить начну… Печатать об этом не стоит, мсье Грант, все равно не поверят. Мне б рассказали — посмеялся… А играете вы здорово, бойцам очень понравилось!

Крис спрятал блокнот. Сам бы смеяться не стал, но конечно бы не поверил. Впрочем, и с ним самим происходило нечто не менее странное — такое, что ни одна газета в номер поместить не рискнет.

* * *

Первая странность — выжил. «Чудо!» — развел руками врач в больнице Сент-Жозеф де ла Грав[87]. «Чудо!» — констатировал молодой жандарм с расплющенным носом, составляя протокол. Мотоцикл, считай, вдребезги, а у него, бесшабашного ковбоя (Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!), руки-ноги целы. Расплатился сотрясением мозга, ребрами — да еще зубами, включая двух саботажников, — который сверху, слева, и который внизу. Про чудо уже потом заговорили, две недели пролежал без сознания, священник даже приходил соборовать. Не это испугало — выжил. Однако там, за темным пологом беспамятства, осталось что-то очень-очень важное.

— Не вы первый, — успокоил врач. — Человек в бреду иногда целую жизнь прожить успевает. Вы, мсье Грант, все время свою знакомую звали. Мари-Апрель — может, помните такую?

Он не помнил — и помнил. Рыжая девушка, Аметистовая башня, руины замка, старая часовня…

«Будь милосерд, прости мне зло, я, Боже, хрупок, как стекло…»

Многое стерлось, уйдя в глубины Памяти, как только он открыл глаза: имена, лица, названия. Мари-Апрель осталась — как и лилово-красный шар над черепичными крышами.

Авалан-Авалон…

Порой Крису казалось, что все это не просто случилось с ним, но по-прежнему происходит, где-то совсем рядом, протяни руку.

«Только вы, мистер Грант, не радуйтесь. Рано! Грехи-то на вас!..»

— Пройдет! — обнадеживал эскулап, назначая успокоительное.

Не прошло, но отступило. Слишком многое навалилось, как только ему разрешили читать. Джорджи погиб, куда-то исчезла Великолепная Лорен, мисс Младшая Сестра отменила свадьбу, в его палату приходили серьезные люди в штатском, расспрашивая о каждом дне, проведенном на французской земле. Большой босс ничего объяснять не стал. Поблагодарил за соболезнования — и отправил в Испанию. Жизнь, точно как у лейтенанта Кабиса, покатилась дальше, однако Неслучившееся все еще было с ним, не уходило, стояло рядом.

«Я люблю тебя, Кристофер Жан Грант! Жаль, если я так и останусь для тебя призраком чужой невесты», — сказала Мари-Апрель.

«Останусь навсегда Вашей верной невестой…» — написала Камилла Бьерк-Грант.

Было? Не было? Да — и нет.

* * *

Американцы должны были приехать ближе к вечеру, и Кейдж с сожалением констатировал, что останется без фотографий. «Contax II» героически погиб вместе с мотоциклом, а старый проверенный «No. 1A Pocket Kodak» всем хорош, но сумерки не по его линзам. Добровольцы из Штатов — еще одна причина его командировки. В 11-й интернациональной бригаде земляков — едва ли взвод, присылают же целых пять сотен. Даже название уже есть — Батальон Линкольна[88]. Крис, решив дождаться, немного подумал — и устроил второе отделение some jazz. В брошенной квартире на первом этаже сидеть было негде, стояли вплотную. Потомок кажунов выдохнул — и врезал: от «Моего солнышка» («…с тобой, любимая, мне всюду Рай, ты лучик солнца не отбирай!») до страшного и прекрасного «Лазарета» («…где счастливой она быть сможет, только пусть не забудет меня»), а на бис, по личной просьбе Хинтерштойсера — «Минни-попрошайку»:

Хайди-хайди-хайди-хай!

Ходи-ходи-ходи-хо!

Хиди-хиди-хиди-хи!..

Угадал точно. Не успели стихнуть аплодисменты, как с улицы послышались автомобильные гудки. Батальон Линкольна! В дверях немедленно возникла пробка, не хуже чем при рождественских распродажах на 5-й авеню. Когда Крис все-таки выбрался наружу, разгрузка уже шла полным ходом. Испанская бестолковщина успела заразить его земляков, и репортер «Мэгэзина» не жалел о несостоявшейся съемке. Пожар в цирке Барнума во время наводнения куда как фотогеничнее.

…Из кузова выгружали нечто весьма по виду тяжелое. Всем заправляла девушка в сдвинутом на ухо берете, невысокая, изящная, но отнюдь не бесплотная. Под брезентом что-то подозрительно гремело и стучало, но та, что в берете, уверенно отправляла вниз мешок за мешком. Уже стемнело, и Кейдж подошел ближе, стараясь не мешать. Лица не разглядел, лишь свитер и форменные брюки при ремне. Все были заняты, и он уже собрался идти дальше, как вдруг…

— Ай-й-ай!..

Рука ли сорвалась, нога ли соскользнула…

— Держитесь, мисс!

Иное хотел сказать: не «держитесь», а «удержу», но и того не смог. Все, что сумел, — в последний миг развернуться спиной. Холодный булыжник толкнул в затылок, в глазах потемнело…

— Мари-Апрель, ты как?

Сначала спросил, а после и узнать решился. Было, не было, да или нет… Она! Рыжая прядь из-под берета, зеленые глаза с загадкой, нос бы чуть побольше, губы поменьше, но — симпатичная до невозможности.

Приподнял голову, все еще не веря.

— Ты! Мари… Мари-Апрель!

— Здравствуйте, мистер Грант! — улыбнулась Камилла Мэри Эйприл. — А я все думала, как мне к вам подойти? Вы — такой суровый!..

В. На этот раз — не хеппи-энд

События даны в обратной последовательности

«Кажется, я ее видел». — Шанс. — № 415. — Штурмбаннфюрер. — Лейтенант Рудольф Кнопка.

5

В гостиничном номере пахло гарью, мужским одеколоном и дешевыми сигарами. Электричество в очередной раз отключили, на столе горела уже виденная Крисом «лампарилья» — сплющенная снарядная гильза, заправленная бензином и солью. Огонь рождал тени, и, вероятно, по этой причине, лицо его собеседника, невыразительное и при дневном свете, и при электрическом, приобрело неожиданную значимость. Даже голос звучал иначе.

— Вы приезжаете сражаться во имя идеала, но при первой атаке вам становится страшно. Не нравится грохот или еще что-нибудь, а потом вокруг много убитых — и на них неприятно смотреть, — и вы начинаете бояться смерти — и рады прострелить себе руку или ногу, чтобы только выбраться, потому что выдержать не можете. Так вот — за это полагается расстрел, и ваш идеал не спасет вас…

Кейдж молча кивнул. Приходилось видеть и такое.

— Но это на фронте… Пленных русских летчиков мятежники рубят на куски, диверсантов сжигают заживо. Я вас не пугаю, Крис, но у каждого — своя война. Вы — журналист.

— Плохой журналист, — честно признался Кристофер Жан Грант. — Если я вам нужен, берите!

Говорили по-французски, английским сидевший за столом не владел. Звали его Роберт, фамилию же свою он назвал настолько небрежно, что Кейдж решил ее не запоминать за полной бесполезностью.

— Вы, кажется, семейный человек?

Спрошено так, что стало ясно — и это знает. Но Крис все же ответил:

— Сегодня утром мы с Камиллой… с Мари-Апрель обвенчались. Не скажу, что это не имеет значения. Имеет! Но я ее спросил, не возражает ли она… Ну, в общем, если меня пошлют за линию фронта. Я не обрадовал жену, но она согласилась… Ничего! Вернусь, сыграю ей джаз, как и обещал.

— Поздравляю.

С чем именно, человек по имени Роберт уточнять не стал[89].

* * *

С Джозефом Харрингтоном, более известном, как Монстр, они столкнулись три дня назад, совершенно случайно, в коридоре Рабочей больницы Маудес, в прежние годы — Лечебницы Святого Франсиско де Паула, что неподалеку от ипподрома де ла Кастельяна. Почти в буквальном смысле — Монстра везли на каталке. Парень умудрился поймать грудью дюжину осколков, поэтому радостное «У-у-у!» прозвучало не слишком громко. От него-то Кейдж и узнал, что Лорен Бьерк-Грант, Мисс Репортаж, жива и здорова. Но — не больше, на все уточняющие вопросы Джо отвечал исключительно посредством мимики. Зато слово «Госдепартамент» выговорил на удивление ясно и четко.

Этим утром Кейдж заехал к Джо в больницу еще раз — пригласить на свадьбу. Не вышло — врачи стали стеной. Монстр тоже сказал: «Поздравляю», но куда более искренне и выразительно, чем тот, чей адрес он нацарапал на клочке бумаги.

— Шпион из меня, вероятно, тоже никакой, но я очень постараюсь. Джо считает, что это нужно нашей стране. Я подумал, может, действительно нужно? То, что на фронте уже ничем не помочь, даже мне ясно. Днем сообщили, что португальские войска перешли границу у Заморы и Саламанки, итальянцы высадили десант возле Валенсии…

Роберт закурил, но не сигару, как можно было предположить, а обычную мятую папиросу. Потянулся к неровному огоньку «лампарильи», поймал, затянулся от души.

— Вы правы, уже не помочь. Французы вот-вот возьмут Бильбао… Крис! Я — резидент советской военной разведки. Сейчас такой редкий момент, когда сразу несколько стран объединились, чтобы спасти остаток Испании. Как вы догадываетесь, вовсе не из филантропии. Слишком сильная Франция никому не нужна. Только времени совсем нет, такая вот беда! Приходится импровизировать, делать все, так сказать, na kolenke…

— Oh, yeah! Кажется, догадался, — улыбнулся Кейдж. — Хотите помирить злых испанских парней, чтобы они вместе провели матч против французов?

Роберт наклонился над столом:

— А они не слишком хотят. Очень уж злые, Крис! Переговоры ведутся через посредников. Мой контрагент с той стороны — полковник Строцци, итальянец. Писать ему не рискую, нужно кое-что срочно передать на словах. Вы репортер, гражданин США. Даже если схватят, есть шанс, что не тронут, побоятся. Это, как вы понимаете, полное нарушение журналистской этики…

— Согласен, — перебил потомок кажунов. — Видел я эту этику. Сказал бы где, но за такие слова меня мама по губам лупила.

Разведчик выдвинул ящик стола, заглянул — и выудил старую мятую газету. Зашелестел страницами…

— Про вас?

Кристофер Грант понял, что самое время краснеть — до самых кончиков ушей. Внизу знакомая подпись: Жермен де Синес, вверху же, крупным кеглем… Ну, ясно, что не герой.

С ответом, однако, промедлил, чем весьма удивил собеседника.

— Недовольны? Неужели мало хвалы воздали?

Что-о-о?

В неярком дрожащем свете «лампарильи» буквы вели себя плохо: прыгали, толкались, падали набок. Кейдж сорвал с носа очки, тщательно протер…

* * *

«…Дорогие читатели! Дорогая неизвестная мадемуазель за океаном! Мне, всеми признанному и знаменитому, сейчас очень хорошо. Я выпил рюмку прекрасного коньяка, заказал ужин в ресторане и подсчитываю будущий гонорар. Я — герой! А этот, маленький, в очках… Что с него взять? Подумаешь, в очередной раз рискует жизнью, чтобы кого-то спасти! Рискует жизнью — фи! Как это, мадам и мсье, некрасиво и немодно! Герои должны хорошо питаться, носить одежду из приличного магазина и спать на мягком матраце не менее восьми часов в сутки. Дорогая мадемуазель! Поверьте, герой — я, великий Жермен де Синес! Зачем он вам нужен, этот трус, побоявшийся даже поставить свою подпись под статьей? Может, его уже и убили, почему бы и нет? Такие долго не живут, им не пишут писем, их не ждут, за них не выходят замуж. Вы тоже так считаете, дорогая неизвестная мадемуазель?»

* * *

— Ah! Piccolo americano occhialuto! — низким басом изрек усатый итальянец, наставляя карабин. — Questi stupidi americani non parlano nessuna lingua normale!

Схватил за плечо, оттащил к ближайшей стене.

— Beh, come comunicare con voi?

Было темно, и кроме усов Кейдж разглядеть ничего не смог. И слово разобрал только одно.

— Lingua? Ну, я по-французски могу…

— Cosi hanno bruciato all'Inferno, il francese![90]

Не угодил! Крис поднапрягся.

— Einige sprechen Deutsch.

Ствол карабина опустился вниз.

— Это уже лучше, signore, — проговорил усач на языке Гете. — А то до вас был тут один американец, только и умел, что рычать. Я же в зоопарке не служу!

Карабин к ноге, широкие плечи вразлет:

— Сержант Никола Ларуссо! Выполняю совершенно секретное задание!

Окинув взглядом, прищурился недовольно.

— А что, кого покрупнее найти не могли?

Кристофер Жан Грант развел руками. Такая вот беда! Сержант Ларуссо гулко вздохнул:

— Ну, делать нечего. Идите за мной, signore, только осторожнее, стреляют, причем непонятно кто. Не война, я вам скажу, а bordello Negro. На всякий случай: пароль сегодня особый, сам signore полковник придумал.

Поднял вверх палец:

— Santo Graal! Вам, signore, перевести?

— Не надо, — ответил шевалье Кретьен. Подумал и добавил:

— Грамерси!

…В кармане — недочитанное письмо от Хэма, такое же непонятное и странное, как и все, что случилось с ним, Кристофером Жаном Грантом, уроженцем Сен-Пьера, приход Кэлкэшу, что в Луизиане, Штате Пеликанов.

Не было, было. Да и нет.

«…Книгу твою, Кейдж, еще редактировать и редактировать, — писал Эрнест Миллер Хемингуэй. — И это никакая не журналистика, а чистой воды фантастика. Но ты прав: по глотку вина можно оценить весь урожай — выдуманный тобой город, его гибель — судьба всей Европы — мира! Ночью я вышел на балкон, пил виски, смотрел в небо и пытался найти Аргентину — Красное Вино. Не хочу тебя огорчать, Кейдж, но, кажется, я ее видел…»

4

Кнехт — два стальных причальных «грибка» — вынырнул из тумана очень вовремя. Еще несколько шагов, и Анна бы упала — прямо на мокрый темный бетон. Ноги перестали слушаться, трость же, словно желая отомстить за несостоявшийся полет из окна, налилась свинцом. Мухоловка, закусив до боли губы, прикинула, сколько до «грибков». Десять шагов? Нет, больше… Меньше! Девять, восемь, семь…

Она уже почти прошла свой сегодняшний квадрильон. Такси отпустила за двести метров до нужного причала. Пожилой усатый шофер переспросил, причем дважды. Не ошиблась ли мадемуазель? Причал пуст, вечер вот-вот обернется промозглой осенней ночью, к тому же этот (о-ля-ля!) туман…

…Два, один, минус один, минус два. Дошла!

Темный металл наверняка уже успел напитаться холодом, но Мухоловка, ничего не чувствуя, прислонилась онемевшей спиной и закрыла глаза. «Вы из железа, Анна». Маргарита фон Дервиз ошиблась: железо — мягкое, но огонь и молот превращают его в сталь. Сегодня — двести метров, завтра — больше…

…Фуэте! Через неделю! Preparation в IV позиции, двойной pirouette en dehors… И обязательно — при Мареке, ее Мареке! При нем — не упадет.

Но это — через неделю. Долгие-долгие семь дней, упражнения, тяжелая трость в руке, кровь на губах. А пока — Гавр, знакомый причал — и полным-полно времени. Такси подъедет только через час…

Ночь. Набережная. Туман.

Настоящий полковник Александр Пахта уперся, не желая отпускать ее одну, еле-еле уговорила. В портовый город на берегу Ла-Манша они приехали, чтобы встретить целую делегацию. Осмелевшие члены Национального Комитета спешили вернуться из Нового Света в Старый. У Анны имелся свой интерес. Этим же рейсом во Францию должен прибыть Джозеф Зутин, ресторатор и антифашист.

«Оставьте его в покое, никто не трогай костей его». Гитлер — это война! Зачем вам война, мистер Зутин? Спросить — не спросит, но переговорить обязательно надо. Сражение идет на трех уровнях…

Лайнер опоздал из-за шторма в неспокойной Атлантике, но Мухоловка все равно решила приехать на знакомый причал. Зачем, не стала объяснять даже самой себе. Просто пройтись. Просто взглянуть на туман. Сквозь туман…

Ну, а если Европа, то пусть она будет,

Как озябшая лужа, грязна и мелка,

Пусть на корточках грустный мальчишка закрутит

Свой бумажный кораблик с крылом мотылька…

Проговорила вслух — и вдруг поняла, что вполне в силах оторвать спину от черной ледяной стали и сделать шаг сквозь серую пелену. Два… четыре!

Мухоловка, глубоко вздохнув, достала из кармана недавно купленного пальто сигареты, зажигалку…

— Если можно и мне, мисс! В следующий раз я угощаю, даю слово!

…Руки в карманах, трехдневная щетина, шарф-удавка, шляпа с огородного пугала набекрень, плащ даже не с чужого плеча — с ближайшей помойки.

Бродяга!

Здороваться не стали. Анна, протянув пачку, высекла кремнем маленький синий огонек. Вначале курили молча, но затем тот, кто пришел из тумана, пододвинулся ближе, заглянув в глаза.

— Плохи дела, мисс? Совсем плохи?

Мухоловка пожала плечами.

— Жива.

Без всякого восклицательного знака, просто как факт. Но бродяга не отставал.

— Бросьте! Ко мне просто так не приходят. Спрашивайте, мисс!

Анна Фогель вдохнула горький дым.

— Скажу сама. Ждете прощения, хотите отсюда уйти? Не стоит, я там уже бывала. Ничего хорошего, поверьте. Оставайтесь на земле, здесь все-таки есть надежда — даже для таких, как мы!

Бродяга, поправив шарф-удавку, поглядел вверх, в густую безвидную пелену.

— Думаете, он погиб? Тот парень, что молился за вас? Но разве вы его хоронили, мисс?

Ответить она все-таки смогла, пусть и не сразу.

— Нет. Не хоронила…

* * *

О том, что случилось у Боденского озера, газеты Рейха не написали ни слова, что было вполне понятно. Некрологи печатались — разбросанные с большим интервалом, но с одинаковым резюме: «в авиационной катастрофе». Иностранная пресса заговорила о неудачных испытаниях нового транспортного самолета. Не удивил Анну и внезапный приезд Кирии. Однако нигде, ни здесь, ни за океаном, никто ни разу не помянул Маргариту фон Дервиз и Уолтера Квентина Перри.

— Значит, не спешите, — негромко проговорил бродяга. — Вы были там — и вернулись, мисс. Дайте вашему парню шанс.

Она не стала спорить. Сигарета давно погасла, вокруг неслышно колыхался туман, а с невидимых небес на всех, на живых и на мертвых, смотрела пустыми равнодушными глазами Мать-Тьма. Внезапно девушке очень захотелось услышать гул мотора, увидеть желтый огонь автомобильных фар…

«Госпожа Фогель! Анна, вы здесь? Анна!..»

В тот вечер лейтенант Рудольф Кнопка первый раз назвал ее по имени. В первый — и в последний.

Не у всех есть шанс…

3

Два стрелка, три пистолета, и у каждого — свой голос. Рдах!.. Ррдаум!.. Тох!..[91] Летите, пули! Ростовые мишени, две в корпус, в голову — одна.

— Марек! Всегда вам говорил: цельтесь животом, напряжение — в точке попадания, руки не двигаются. И не тычьте оружием в цель — стряхивайте. Представьте, что вам дали градусник. Локтевой сустав и кисть зафиксированы, палец продолжает общее движение руки.

Рдах! Рдах! Рдах!..

— Теряю форму, мистер Мото. В Шанхае было больше мишеней…

Рдах! Рдах!..

— …Но для Желтого Сандала, думаю, сойдет.

Рдах!

Отомар Шадовиц, сын народного учителя из маленького саксонского города Шварцкольма, иногда задумывался о странном. Он, двадцати семи лет от роду, темный шатен, роста чуть выше среднего, телосложения спортивного, без особых примет, существует. Но какой он — настоящий?

Метеор, сын Небесного Камня. Крабат, победитель Мельника. Желтый Сандал, офицер связи. Марек Шадов, муж самой лучшей женщины на свете, шпион и террорист. Доктор Эшке, филолог-германист, ловец инопланетян. Йоррит Альдервейрельд, уроженец Батавии, торговец «дегенеративным искусством» — и тоже террорист. Пилот-испытатель Крабат, учитель сероглазой Ведьмы со смешными веснушками на носу…

Рдах! Рдах! Рдах!..

…И Капитан Крабат — командующий несуществующей армией.

Пшеничное зернышко, рыжий лис, колечко на Ее пальце… Разные лица, разные голоса, и улыбки тоже разные.

— Личных дел в нашей профессии не бывает, Марек. Случаются персональные, с занесением — порции свинца в грудную клетку… Фигурант вам известен лучше, чем мне.

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

— Никакой боевой работы. Фигурант… Анна полностью перегорела… выгорела, прежде чем выстрелить, начинает размышлять. Только бумаги, только штаб! Пусть воспитывает таких, как ее наивный Марек. Очень забавно было наблюдать, как она меня вербовала. А как про Гейдриха расспрашивала, вам бы послушать!.. Политикой Анне лучше не заниматься, нервы не те. Отдохнуть бы ей, но, если верить одной Книге, «отпуска нет на войне»…

Ррдаум!..

— …Или — номер в кабаре. Ей это нравится.

Ррдаум!.. Ррдаум!..

Отомар никогда не лгал, просто менялся, перетекая, словно вода в ручье. Таким и должен быть Крабат-трикстер, проказник, если по-старому — Арлекин, что учиняет разные неприятности себе же во вред — и тем весьма доволен бывает.

Когда же он — настоящий? Пожалуй, именно сейчас, с пистолетом в руке…

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

…Или с верным дружком из черного потрескавшегося каучука, когда мир становится простым и понятным, превращаясь в прозрачный многоугольник, в кристалл, грани которого соединяет лента-мысль. Иге, ля ге, сэн…

— И еще одно, мистер Мото… Анна — профессионал, а на этом человека можно поймать. Гейдрих ее чуть не искусил — красотой возможной операции. Вербовка такого уровня! Думаю, брат рассчитывал именно на что-то подобное. Еще секунда — и я бы выстрелил сам. Винить ее нельзя, в нашей работе быстро сходят с дистанции.

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

— А вы не увлеклись, Марек? Госпожа Фогель — очень привлекательная девушка. У вас с такими, уж извините, взаимное притяжение.

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

— Увлекся, может, очень и очень надолго. Анна — прекрасный человек, она заслужила немного покоя. Но вы знаете, мистер Мото: во всем мире для меня существует единственная женщина. Развода я ей не давал — и не дам. Не одобряете?

— Отчего же? Одобряю.

Ррдаум!..

Пули летят, меняются мишени. «Тройка»: две в корпус, в голову — одна. Настоящее мужское дело.

Тох!.. Тох!.. Тох!..

* * *

— Мне кажется, мистер Мото, вся эта суета с эмигрантскими комитетами, правительствами в изгнании, с армиями по дюжине солдат, не глупость, а часть все того же единого плана. У русского писателя Эренбурга есть книга — «Трест Д. Е. История гибели Европы». К сожалению, до Треста Д. Е. нам пока не дотянуться.

— Не все сразу, Марек. Дотянемся! Две в корпус, в голову — одна… Для Желтого Сандала вы стреляете неплохо, но пора вам, как говорят те же русские, расти над собой. Отныне вы — Белый Бумажный Веер. Скоро вам предложат стать заместителем у Жозе Кинтанильи. Значит, нужно учиться стрельбе с двух рук — и, что важно, эти руки уже не ваши… Не станем нарушать традицию. В иерархии Триад число Белого Веера — 415. С сегодняшнего дня, Марек, это ваш личный номер.

Метеор. Крабат. Шадовиц. Шадов. Эшке. Альдервейрельд. № 415. Две пули в корпус, одна — в голову.

Тох!.. Ррдаум!.. Рдах!..

2

…Мир исчез, превращаясь в детский рисунок на альбомном листе, выцвел, подернулся белизной. Пропал и он сам, Гандрий Шадовиц (ручки, ножки, огуречик). Бумага стала киноэкраном: белый огонь фар, рассекающий ночь, светлые утренние глаза Ингрид, желтая вспышка в окнах кабинета Рейхсканцлера, зеленый строй Болотных солдат. За какой-то миг он увидел все сразу, удивился — и принялся ждать привычной надписи «The End», чтобы потом обсудить фильм с братом…

— Харальд! Харальд!.. Может, вызвать врача?

Сын колдуна мотнул головой, с трудом отлепляя пальцы от подлокотника. Кресло, и он в кресле, дубовые панели, гравюры в темных деревянных рамках, у дальней стены горящий камин: пламя и угли. Рядом, на столике — недопитая чашка скверного кофе. С двух глотков его и сморило.

Агроном.

— Сейчас вам приготовят что-нибудь диетическое — и спать! Завтра пишете отчет, а потом поговорим подробно. Время у нас есть.

Подруга-паранойя тряхнула за плечо, и Харальд наконец-то начал соображать. У кого есть, у кого и не очень. Люди имеют опасную привычку — думать и задавать вопросы. Допустим, по какой такой причине Болотный солдат вместо добычи торфа пьет кофе на вилле, спрятанной в лесу возле озера Тегеннзее?

Взгляд близоруких глаз блеснул укоризной.

— Харальд, я на вас когда-нибудь обижусь. Вы считаете, ваш начальник — совсем дилетант? Вы этапированы на доследование, все документы в полном порядке. А допрашивали вас в связи с исчезновением унтерштурмфюрера Хуппенкотена. Надо же найти человека! А вдруг он к врагам перебежал?

Пейпер отхлебнул холодный кофе.

— К врагам? Я вот подумал, рейхсфюрер, не он ли тот самый неуловимый Марек Шадов?

— Это вы — подумали, — наставительно молвил Генрих Луйтпольд Гиммлер. — А я уже ориентировки разослал. Отдыхайте, Харальд! Вид у вас сейчас, словно вы прямиком из концлагеря!

Болотный солдат оценил шутку. В зеркало лучше не смотреться, а его же собственная парадная форма, привезенная на виллу ради этой встречи, годится сразу для двоих сегодняшних Пейперов. Представилось невозможное: аппельплац, утренняя поверка — и заморыш в разбитом пенсне на левом фланге со свежим синяком под глазом. Болотный солдат Гиммлер! Эк-зе-ку-ци-я!..

Невозможное? Большевики верно говорят: «My rozhdeny, chtob skazku sdelat' byl'ju!»

Агроном читать мысли не умел, но что-то почувствовал. Взглянул очень осторожно.

— Харальд, а может, вас того… В какую-нибудь закрытую тюрьму с самым строгим режимом?

…Болотный солдат Гиммлер! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Пятьдесят отжиманий! Раз, два, три!..

— Нет, рейхсфюрер! Начальник штаба Германского сопротивления должен стать легендой. Вторым Тельманом! Даже не вторым — первым. О нем будут писать в паршивых либеральных газетах, за его освобождение — бороться, фильмы снимать в Голливуде, donnerwetter! Он — знамя!.. И — никаких побегов, в такое никто не поверит. Бергермор восстанет, охрану порвут на части, забьют лопатами, а потом пойдут на прорыв, на пулеметы. Спасется только горстка, лучшие из лучших, истинные герои!.. Свидетели нам не нужны, не правда ли, рейхсфюрер?

Представил все воочию — и оскалился по-волчьи.

Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы,

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!

Агроном выслушал спокойно. Пенсне снял, протер бархоткой.

— Только не требуйте, Харальд, сделать эту песню гимном СС. У меня таких предложений — уже целая папка.

* * *

Из всех документов, которые Пейпер успел просмотреть в кабинете с дубовыми панелями, особенно порадовал доклад знакомого «контакта» из Имперского министерства авиации. Толстый Герман получил письмо от красивой синеглазой девушки. Вероника Оршич обещала очень скоро вернуться с ранцем нового типа и «лучеметом Гарина». Демонстрацию наметила провести прямо в кабинете рейхсминистра. У Харальда даже дух захватило от восторга.

Ночной Орел!

…Только бы не тронула Ефрейтора! Нужен, пока еще очень нужен, без него все начнет валиться. Не убивать — пугать, сводить с ума, чтобы дрожал, прятался. Не мешал!

Шеф-пилот Мария Оршич отстранена от полетов, отправлена под домашний арест… Тоже приятно!

А вот о безвременно убиенном Козле бывший гауптштурмфюрер сожалел до сих пор. Такая игра сорвалась! Анна Фогель обязательно бы соблазнилась. Вербовка века, мечта всякого разведчика! Профессионала просчитать не так и трудно.

Крабат!.. Кра-абат!..

Ничего, они еще встретятся с братом под красной закатной Луной.

Tsome je tvoje vreme![92]

* * *

— Задержитесь на минуту!

Голос Агронома донесся откуда-то издалека. Перед Харальдом была дверь, за нею — коридор, комната, кровать с чистыми простынями…

— Слушаю, рейхсфюрер!

Повернулся, добрел до стола — и чуть не упал. Холодный властный взгляд приморозил к полу.

— Приведите себя в порядок, гауптштурмфюрер!

…Воротничок, ремень, складки… Руки на бедра, подбородок вверх.

Смир-р-рно! Генрих Луйтпольд Гиммлер недовольно пожевал губами.

— Офицер СС должен оставаться образцом в любых условиях, Пейпер. В следующий раз непременно взыщу.

Черная кожаная папка, лист бумаги, несколько машинописных строк, знакомая подпись.

— Ставлю в известность, что моим приказом вам присвоено очередное звание. Поздравляю, штурмбаннфюрер Пейпер!

…Правая рука — вверх, угол — 45 градусов, ладонь выпрямлена, вытянуты пальцы.

— Хайль Гитлер!

Агроном усмехнулся, поправил пенсне:

— И вам, Харальд, не болеть!

1

По украшенному барельефами и гирляндами фасаду ровным бронзовым строем — пять сестер-Муз. Ближе к небу, на крыше, слева и справа, конные стражи-статуи, между ними каменная арка с острым гребнем. А выше всех — лейтенант Рудольф Кнопка в форме альпийского стрелка. Горное кепи сдвинуто на ухо, кобура на поясе, фотоаппарат в руках. Внизу площадь, серый ровный булыжник. Людей мало, до позднего ноябрьского рассвета еще несколько минут.

Государственная Опера.

Когда-то Императорская, с недавнего времени она стала просто городской. Государственная — в Берлине, столице Третьего — Тысячелетнего! — Рейха. Была страна — нет ее, сгинула. Аншлюс! А чтобы не забывали — красный флаг с хакен-кройцем в белом круге, прямо над аркой, рядом с лейтенантом Кнопкой.

— Руди! Руди! Пора!..

Обидеться бы лейтенанту: уже и командир, и боевая группа под началом, а все равно — Руди. Только на обиду времени нет, до рассвета всего ничего. А на площади — патруль в фельдграу, только что вынырнул из-за угла. Может, уже и наверх посмотрели, на конные статуи и острый каменный гребень.

— Руди!..

Кнопка зацепил взглядом минутную стрелку на циферблате наручных часов. Швейцарские, настоящая «Bulova», 17 камней. Нет, уже не швейцарские, там тоже аншлюс.

— Давай!

Красный флаг с хакен-кройцем исчез — сорвало холодным утренним ветром. А еще через миг, ему на смену — тоже красный, но с широкой белой полосой посередине. Лейтенант выпрямился и подбросил ладонь к козырьку. Нет страны, говорите? Есть!

…Красное и белое, память о Крестовом походе — и забрызганной кровью рубахе Герцога, основателя державы, хранителя Святого Грааля. Когда после битвы он снял с себя широкий пояс, на полотне остался белый след.

Резонансная акция!

* * *

Особо трудной свою первую операцию лейтенант Кнопка не считал. Граница оставалась вполне проходимой, в столице хватало друзей и сослуживцев, не ставших изменниками, а здание Оперы практически не охранялось. Сам Руди успел облазить его сверху донизу, пока служил в президентской охране. Иное смущало. Флаг должны обязательно увидеть, иначе «резонансная» теряла смысл. Днем не подберешься, перехватят. Ночью? В прежние годы Оперу заливал яркий электрический огонь, но власти Рейха объявили о строгой экономии. Значит — ждать рассвета, когда и патрули становятся зрячими, и целиться легче. Солнце в ноябре встает поздно.

На крыше вместе с лейтенантом — пятеро. Кнопка хотел отправить всех вниз, однако приказ проигнорировали, вежливо, но очень решительно. Вместе пришли — и уйдем вместе. Никого понятия о дисциплине!

Руди ждал рассвета, надеясь, что патрульные не посмотрят вверх, а если и взглянут, то стрелять не решатся. Не война! А что такое стрельба в мирное время, лейтенант хорошо знал по своей прежней службе. Имелся еще один резон-резонанс. В фотоаппарате, дальномерной «Лейке» — чувствительная пленка, но слишком уж темным было это ноябрьское утро. А снимки нужны — и не только для газет, Кнопка уже предвкушал, как покажет их госпоже Мухоловке. Много лет назад именно на сцене Оперы Анна Фогель танцевала в «Щелкунчике». Может, после этого бесстрашная сероглазая девушка посмотрит иначе на своего верного Руди…

Лейтенант Кнопка стоял возле флага с белой полосой, во весь рост, напоказ. Заметят его — увидят то, что рядом. И пойдет эхо — по городу, по плененной стране, по всей Европе. Резонанс… Восход совсем близко, прямо за темными крышами, но проклятые швейцарские стрелки словно прилипли к белой краске. Скорее бы, скорее…

Внизу уже кричали, гулко топали чужие сапоги, гудели моторы, но Руди, пленник позднего ноябрьского солнца, смотрел только на циферблат. Еще немного, еще чуть-чуть…

Выстрел.

…Лейтенант Рудольф Кнопка умер за миг до рассвета. Восхода не видел, но понял: вот-вот — и взойдет.

Путь мужчины —

огни да битвы,

Цель мужчины —

уйти достойным,

Где, скажите,

найти ему покой?

Ах, где найти покой?

А любовь

мелькает в небе,

Волну венчает

белым гребнем,

Летает и смеется,

и в руки не дается,

Не взять ее никак!

О Аргентина, красное вино!

С. Да и нет

(Обдумать и написать этот раздел автор доверяет своим читателям.)

Авторское послесловие

«Кейдж» — третья книга из запланированного цикла под общим названием «Аргентина», завершающая первую трилогию.

Что-либо объяснять сверх того, что уже сказано в тексте, автор не считает необходимым. В бесконечном сонме Вселенных, сотворенных Высшим Автором и Его подобиями, отныне реален и мир «Аргентины», где живут, борются, любят, умирают и воскресают придуманные автором герои. И это вдохновляет, позволяя сосуществовать с миром Полночи XXI века.

Андрей Валентинов

Благодарности

Автор благодарит Тех, кто был рядом и не рядом, помогая и поддерживая

Ирину Владимировну Цурканенко.

Моих друзей Дмитрия Громова и Олега Ладыженского.

Коллегу из Штата Пеликанов.

Всех, кто помог автору своими отзывами о первой и второй книгах цикла.

Всех, живых и пребывающих в вечной Ноосфере, чьи образы, творчество и поступки позволили роману появиться на свет

Олега Ладыженского, написавшего слова танго «Аргентина».

Александра Юрченко, автора песни «Майн либен Диц».

Группу «Encardia» — за «Tarantella Pizzica Di San Vito».

Всех исполнительниц «Песни Сольвейг» Эдварда Грига.

Героев Немецкого сопротивления, авторов и исполнителей песни «Die Moorsoldaten».

Тень великого Эдгара По.

Мастеров кино, одухотворивших образы героев романа: Ингрид Саттес (Анна Фогель), Татум О'Нил (Гертруда Веспер), Ричарда Хейдна (Кристофер Грант), Луи Жермена Давида де Фюнеса де Галарса (Жермен де Синес и сержант Бришо), Фернанделя (отец Юрбен), Джино Черви (Максимилан Барбарен), Петера Лорре (майор Ив Вансуммерен), Диего Абатантуоно (сержант Никола Ларуссо), а также композитора и музыканта Адама «Нергала» Дарского (Отомар и Гандрий Шадовицы).

Поэтов, писателей, драматургов и кинорежиссеров, чьи произведения довелось прямо или непрямо цитировать в тексте.

И еще очень-очень многих, незримо стоявших возле моего ноутбука.

Июнь — июль 2015 г., Харьков

Примечания

1

Время действия книги — осень 1936 года. «Аргентина» — произведение фантастическое, реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с нам привычной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер.

2

Все упоминаемые в тексте автомобили, мотоциклы, самолеты, фотоаппараты, бытовые приборы и образцы оружия не более чем авторский вымысел.

3

Правильнее «Тоху боху» или «Тоху ва боху», но автор использует привычный «старый» вариант.

4

Автор не разбирается ни в званиях, ни в униформе, ни в истории Schutzstaffel — и не желает разбираться.

5

Здесь и ниже автор использует не язык сорбов (лужицких сербов), а родственный ему сербохорватский, как более понятный читателю. Герой предлагает дочери изучить «тайный» язык. Та не против.

6

Здесь и далее в некоторых случаях обращения «мисс», «мадемуазель», «герр», «мадам», «фройляйн», «фрау», «синьорина», «камарадо» оставлены без перевода.

7

Эрих Фромм. «Адольф Гитлер. Клинический случай некрофилии».

8

Здесь и далее герой будет использовать «низовую» лексику Юга США, в том числе обращения «маста», «аббе», «dude», оставленные без перевода.

9

Образ детства-палеолита — из романа Олеся Гончара «Твоя зоря».

10

Текст танго «Аргентина» написан Олегом Ладыженским, за что автор ему чрезвычайно признателен.

11

Здесь и далее «Пьяный корабль» Артюра Рембо приводится в переводе M. П. Кудинова.

12

Здесь и далее песня «Мрачное воскресенье» приводится в переводе Петра Лещенко.

13

Здесь и далее персонажи будут использовать обсценную лексику, переводить которую автор не считает возможным.

14

«Штирлиц убил Клауса выстрелом в висок». Юлиан Семенов. «Семнадцать мгновений весны».

15

По мотивам замечательного фильма «Mr. Moto's Gamble», 1938 г.

16

Не так, как в нашем варианте Истории.

17

Тем, кто закончил школу после 1991-го. Фрайкор (нем. Freikorps — свободный корпус, добровольческий корпус) в данном контексте — полувоенные добровольческие формирования правого толка.

18

Автор с огромным удовольствием отправляет Вальтера Хуппенкотена досрочно в Ад.

19

Образ Лорен Бьерк-Грант (и, отчасти, ее коллег) взят из художественного фильма «No Time for Love» (1943 г.).

20

Ясно, немчура? Работай, Бога не забывай! (сорбск.)

21

Здесь и далее персонажи пытаются говорить «на голландском» (на нидерландском языке), но будут делать это с ошибками (в данном случае «Going!» — «Иду!», что допустимо.). Реплики на итальянском языке (здесь и ниже) оставлены без перевода, как вполне понятные по смыслу. Героиня пытается сказать, что она — художница по имени Анна, которая приехала в Париж, чтобы работать.

22

О'Генри. «Клад».

23

Он же «Собачий вальс».

24

Песня «Die Moorsoldaten». Здесь и далее использованы переводы С. Болотина, А. Штейнберга и анонимные, из газет того времени. Для знатоков отмечу, что нынешние исполнения далеки от оригинала. «Die Moorsoldaten» — не марш, как можно подумать, а церковный хорал.

25

Не всякий чердак — мансарда. Архитектор Франсуа Мансар впервые использовал подкровельное чердачное пространство для жилых и хозяйственных целей. С тех пор чердачный этаж под скатной крутой крышей носит название мансарда.

26

Что на самом деле происходило в этом поселке, читатели могут узнать, прочитав первую книгу цикла — «Квентин».

27

В дальнейшем — «Киев-3».

28

В 1936 году — еще не музея.

29

Здесь и далее реплики оставлены без перевода, как вполне понятные по контексту.

30

Dude — «чувак, кент, пацан» (Викисловарь). Отсюда и «Yankee Doodle».

31

Желающие могут пересчитать. Фотография рабочего стола сохранилась.

32

«Ковбойская». Музыка Альберта Гарриса, слова Юрия Цейтлина.

33

Псалом 22:2.

34

Для тех, кто не знает. Из книги Мэллори «Смерть Артура». Искаженное французское «grand merci».

35

Желающие могут взглянуть на фотографии.

36

Уважаемые читатели могут сами подумать, для чего это нужно.

37

The Big Easy — непереводимое прозвище Нового Орлеана. Очень условно — Беззаботный город или Большой шанс.

38

Читатели, вероятно, уже заметили, что многие реалии Авалана взяты из произведений Джованнино Гуарески про Дона Камилло, а также из фильмов, по ним поставленным.

39

Будущая «Bella ciao».

40

В нашей истории такими коровами прославился город Салер (Salers).

41

К 1940 году — чуть больше. «Я только что видел все танки США… их у нас почти 400» (сенатор Генри Кабот Лодж).

42

Автору совершенно неинтересна биография Генриха Гиммлера, но приводимые факты в целом соответствуют действительности.

43

Стихи Шарля Бодлера приводятся в переводе В. Левика.

44

Матюрен Ренье (1573–1613). Перевод М. Талова.

45

По-французски конечно же «Marie-Avril».

46

Дирндль (нем. Dirndl) — женский национальный костюм немецкоговорящих альпийских регионов. Пользовался популярностью в Третьем рейхе за свою «народность».

47

Кто устережет самих сторожей? (лат.)

48

Armoire de fer, «предок» сейфа.

49

Здесь и ниже «Ворон» Эдгара Аллана По цитируется в переводе М. Зенькевича. Если кто-то считает, что американскому Ворону нечего делать во Франции, рекомендую классику: фильм «Le Corbeau» режиссера Анри-Жоржа Клузо (1943 г.).

50

В английском варианте: «Hubba hubba, ding ding, don't forget the wedding».

51

Здесь и ниже. Вариации на тему известной песни «Led Zeppelin».

52

Здесь и далее. Будем считать, что в мире «Аргентины» великий Нино Рота написал музыку к кинофильму «The Godfather» на четверть века раньше. В нашем варианте истории он использовал музыку, созданную им в конце 1950-х (потому и не получил «Оскара»).

53

Числа, 16:46.

54

Левит, 10:2.

55

«Эй, добрые люди! Гости пришли, на стол накрывайте!» (сорбск.)

56

В русском варианте: «Береженого Бог бережет!»

57

В английском варианте: «Why will ye disregard your own health, old chap? Please proceed to the ambulance carriage!»

58

Одно из прозвищ «Нормандии». Ее главная соперница, «Куин Мери», — «Английская леди в спортивном костюме».

59

В 1936 году — мэр Нью-Йорка.

60

Марк Твен. «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».

61

Бернарт де Вентадорн. «Кансона». Перевод Валентины Дынник.

62

Клевета! Книга «Иметь и не иметь» — про контрабандистов Флориды.

63

Фильм «Il Deserto dei Tartari» действительно гениальный. А роман Дино Буццати еще лучше.

64

Карло Леви. «Христос остановился в Эболи».

65

Текст Вадима Малкова.

66

Кабаре — авторский вымысел, но лишь частично. «Paradis Latin» существует с позапрошлого века, однако именно в описываемые годы кабаре было закрыто.

67

Перевод Ирины Кривицкой-Дружининой.

68

Ракетчик — супергерой, созданный писателем-иллюстратором Дэйвом Стивенсом. В нашей истории впервые появился в 1982 году.

69

Для тех, кто родился после 1991 года. Стихотворение написал русский советский поэт, семь букв, первая «с».

70

Нав.6:1.

71

4 Цар. 23:18.

72

Екклесиаст. 8:5. Перевод М. М. Дьяконова.

73

Здесь и дальше: Аполлон Майков. «Тарантелла»

74

О музыке Нино Рота к кинофильму «The Godfather» смотри примечание выше.

75

Цитаты из песен В. С. Высоцкого автор специально оговаривать не будет. Если кто-то не узнал, значит, сам виноват.

76

Мф 27, 24.

77

Опыт на малоценном организме (лат.).

78

Александр Ломм. «Ночной Орел» — любимая книга детства, печаталась с продолжениями в «Пионерской правде».

79

Шарманку.

80

В те годы — пригород Тулузы, сейчас — городской район.

81

«Ок» — «да». Отсюда и Окситания, Земля Ок.

82

А что такого? В Тулузе даже Нострадамус жил.

83

«Броня и секира нации». Аркадий и Борис Стругацкие. «Обитаемый остров».

84

Фильм «The Conspirators», режиссер Жан Негулеско, 1944 г.

85

Эту фразу знают даже те, кто никогда не изучал латынь. Хорошо звучит в сочетании с «In vino veritas (feritas)».

86

Александр Юрченко. «Майн либен Диц».

87

В Тулузе.

88

Автор знает, что в нашей истории батальон был сформирован в 1937 году.

89

Один из абзацев в этом разделе принадлежит Эрнесту Хемингуэю. Уважаемым читателям предоставляется возможность отыскать его самостоятельно.

90

Персонаж, будучи не в лучшем настроении, возмущается тем, что прислали американца-очкарика, языков не знающего, — как и все прочие американцы. О французах высказывается крайне негативно.

91

«Голос» пуль взят из произведений Алексея Кулакова. Автор искренне благодарит коллегу.

92

Настанет твой час! (Cорбск.)

Content

Андрей Валентинов
КЕЙДЖ

Испанская фуга

Глава 1. Ночь и туман

Глава 2. Дорога Грааля

Глава 3. Авалан, почти город

Глава 4. Башня и рыболов

Глава 5. Тень

Глава 6. Камень Безупречный

Глава 7. Воитель и Дама

Глава 8. Христос остановился в Оше

Глава 9. Аргентина, красное вино

Глава 10. Пред страшной яростью Твоею…

Глава 11. Монсальват

Глава 12, она же Эпилог А. То, что было

В. На этот раз — не хеппи-энд События даны в обратной последовательности

С. Да и нет

Авторское послесловие

Благодарности

Примечания