Виталий Манин

Шишкин

Введение

Шишкин на фоне пейзажа — так изобразил художника Иван Крамской на портрете, написанном в 1873 году. Художник — вполне реальное лицо, некий путешественник в поисках нельстивых природных мотивов, а пейзаж весьма условен. Едва намеченный и наверняка не шишкинский, он служит лишь фоном, вовсе не характеризующим замечательного живописца. Мы попробуем увидеть фигуру Шишкина не на фоне реального ландшафта, а в связи с русским пейзажем второй половины XIX века.

Иван Крамской Портрет художника Ивана Ивановича Шишкина. 1873 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Поэтично ли творчество Шишкина? Безусловно. Художник обладал мужественной поэзией, что выразилось в изображении мощной и суровой русской природы, сумрачных и диких лесов. Шишкинская поэзия специфична, ни на что не похожа, и, видимо, поэтому ее своеобразие затрудняло разгадку и оценку творчества художника. При таком повороте речи, естественно, встает вопрос о характере поэтичности. Почему в ней отказывали Шишкину? Был ли он имитатором или ему дано было природой нечто, что сделало его художником? Обо всем этом ниже. А сейчас вспомним, что произведения Шишкина не были обделены вниманием и при его жизни, и долго после нее. Его популярность устойчива и широка. Она же, видимо, сыграла с Шишкиным злую шутку: благодаря необычайной восприимчивости публикой его искусства, оно стало восприниматься как банальность. В 1930–1950 годы ни один вокзальный ресторан или провинциальный дом культуры не обходился без примитивных и бездарных копий его картины Утро в сосновом лесу. Выпускались конфеты, на обертке которых воспроизводилась та же картина. Между тем хорошие репродукции произведений Шишкина не издавались. Таким образом, опошлялось творчество, достойное трезвого и беспристрастного суждения. Искаженное представление об искусстве мастера вошло в сознание наших современников: стало почти хорошим тоном криво улыбаться при упоминании имени Шишкина.

Дубки. Фрагмент. 1886 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Учеба

Иван Иванович Шишкин родился 13 января 1832 года в Елабуге — глухой российской провинции. Его отец был купцом, человеком достаточно культурным.

В 1844 году Шишкина определили в мужскую гимназию Казани, об учебе в которой можно было бы и не упоминать, ибо из четвертого класса он ушел, если бы не произошедшее там знакомство с другим учеником — Александром Гине, ставшим впоследствии, как и Шишкин, известным пейзажистом.

Свое влечение к искусству молодой Шишкин удовлетворил, поступив в августе 1852 года в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где до января 1856 года обучался под руководством Аполлона Мокрицкого. Об этом художнике следует сказать особо. Мокрицкий не был пейзажистом. Областью его творчества был портрет. Однако отношения заботливого учителя и послушного ученика сохранялись и в период обучения Шишкина в петербургской Академии художеств.

Будучи академиком, Мокрицкий придерживался строгих правил рисунка и построения формы, то есть того, что молодой его выученик прочно усвоил на всю жизнь. Но тот же академический метод предполагал твердое исполнение правил, а не поиски нового. В одном из своих писем Мокрицкий наставлял Шишкина — уже ученика Академии художеств — казалось бы, о противоположном: «Трудитесь и думайте более о предмете, нежели о „способе“»[1]. Это поучение прочно вошло в творчество Шишкина. Мокрицкий обращал внимание на то, «что» изображать, Крамской в дальнейшем считал это недостаточным и предлагал задуматься над тем, «как» изображать. Предостерегая ученика от использования чужой манеры, Мокрицкий рассматривал ее не в качестве индивидуального свойства художника, а как клишированную особенность изображения натуры. При таком понимании манера утрачивала свой смысл, и Шишкин в дальнейшем отказался от нее в пользу разнообразного и вечно меняющегося натурного видения.

Вид в окрестностях Петербурга. 1865 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Скалы на острове Валаам. Кукко. 1859 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Четыре года Шишкин прожил в Петербурге, обучаясь в Академии художеств у Сократа Воробьева, слабого художника, сына талантливого пейзажиста Максима Воробьева. На этюды студенты выезжали на Лисий Нос, в Дубки, на легендарный остров Валаам; по сути дела, этюдная практика окончательно сформировала Шишкина-рисовальщика. В 1857 году он получил малую серебряную медаль за четыре рисунка, в которых показал себя виртуозом. В том же году был награжден второй малой медалью, а в 1858 году получил большую серебряную медаль за три рисунка и восемь этюдов, исполненных на Валааме. Малая золотая медаль была присуждена за картину Вид на острове Валааме (1858). В следующем, выпускном, 1860 году Шишкин получил большую золотую медаль за картину Вид на острове Валааме. Местность Кукко и тем самым заработал право на заграничную командировку.

Уже в этот студенческий период Шишкин внес много нового в пейзажный жанр, существенно повлияв на его дальнейшую эволюцию. Это направление возникло из штудий на природе, из этюдного подхода к предмету изображения. Не только Шишкин, но и другие пейзажисты склонялись к подобному частному, близкому к натуре, освоению природы. Этот принцип заметен и в раннем творчестве Алексея Саврасова (Вид в окрестностях Ораниенбаума, 1854; Дубы, 1855; Летний день. Деревья на берегу реки, 1856). Кажущаяся бесстрастность натуры коснулась Шишкина в его академическом творчестве (Камни в лесу. Валаам, 1859 или 1860; Вид на острове Валааме, 1858; Вид на острове Валааме. Кукко, 1859–1860). Множество рисунков и гравюр второй половины 1850-х годов сделаны на основе такого же метода.

Вид на острове Валааме. Этюд. 1858 Киевский музей русского искусства

Камни в лесу. Валаам. Этюд. 1856 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Картина Камни в лесу. Валаам кажется вариантом саврасовского Вида в окрестностях Ораниенбаума. По этим натурным произведениям видно движение пейзажного образа от философского мирозданческого осознания природы, от «вселенского» образа, от воплощения исторического времени к конкретному месту действия, к переживанию предметов, к изображению фрагмента места, а не обозрению местности. Наслаждение обступившей человека природой стало главной темой ранней фазы реализма — натурализма.

Естествоиспытательский интерес художника сказывался во внимании к материальной предметной сфере природы: к лугам и лесам, травам и цветам, пням и камням, кустарникам и мхам, в которых проявлялась идея живой жизни, вечного произрастания природы. За малым, предметно конкретным и ограниченным таилось нечто большее, нежели сами предметы изображения. Во всяком случае, малое представлялось самодостаточным, чтобы привлечь внимание искусства. Но даже в таком, казалось бы, суженном представлении о цели пейзажного жанра просматривались две тенденции. Одна — натуралистическая, как бы метафизически погруженная в самое себя, другая — тяготеющая к сельскому пейзажу, где природа виделась глазами селянина, бытовой, жизненно необходимой средой крестьянского обихода. Это, по сути дела, продленная во времени поэтическая венециановская традиция, развитая кругом его учеников, в полную силу проявилась в 1860-х годах. В среде «натуралистов» произведения Шишкина и Саврасова прозвучали достаточно веско. Шишкин сохранил эту версию пейзажного образа в дальнейшем творчестве, уделяя ей не меньше внимания, чем панорамным композициям. Саврасов отказался от ее в пользу интимного пейзажа. Шишкина влекла жажда художественного исследования природы. Он сосредоточил внимание на фрагментах природы, в связи с чем тщательно осматривал, прощупывал, изучал каждый стебель, ствол дерева, трепещущую листву на ветках, воспрянувшие травы и мягкие мхи. Воодушевление естествоиспытателя руководило кистью художника. Таким образом был открыт целый мир ранее неведомых предметов, поэтических вдохновений и восторгов. Художник открывал обширный мир непримечательных составляющих природы, ранее не внесенных в оборот искусства.

Этот процесс «первоначального реализма» шишкинского творчества был отчасти прерван заграничной командировкой, но затем возобновился в новом обличье.

Вид на острове Валааме. 1859 Государственная Третьяковская галерея, Москва

На краю березовой рощи. Остров Валаам. 1859–1860. Литография

Пейзаж с гуртом овец Частное собрание

Из переписки с Мокрицким можно заключить, что у Шишкина не было особого желания ехать за рубеж. Италии он предпочитал Крым. Нежелание путешествовать по чужим краям нельзя объяснить не чем иным, как робостью провинциала и русским нелюбопытством, из которых, обычно с течением времени, проистекал квасной патриотизм. Обучение в Академии художеств у посредственного живописца Сократа Воробьева почти ничего не прибавило к знаниям, полученным в Училище живописи, ваяния и зодчества. Академизм как эпигонское явление, с ходом времени превращающее некогда живое и прогрессивное искусство в склеротический канон, присущ был и российской академии, жизнь которой находилась под тяжким прессом чиновничьей бюрократизации художественного обучения. Вояж Шишкина по Германии был стремителен. В мае 1862 года художник прибыл в Берлин, затем переместился в Дрезден, но уже в конце мая он — в Швейцарии, а с 5 по 15 июля жил в Праге, путешествовал по Богемии. В октябре он осел на зиму в Мюнхене. Задача, стоявшая перед ним, была типична для каждого пенсионера Академии художеств: ознакомиться с европейским искусством, заметить новое, пройти школу живописи у известных мастеров и представить академическому синклиту несколько самостоятельных работ в качестве отчета о двухгодичной командировке. Отношение молодого художника даже к признанным авторитетам не отличалось большим почтением. Скорее, оно было критическим или, вернее, испытующим. Мастерство немецких художников он оценивал трезво, признавая их безусловные достоинства, а у некоторых отмечая недостатки, определенные с точки зрения последовательной передачи натуры и естественности изображения. Русского пенсионера не устраивала «неоконченность» письма, что он весьма решительно отклонял не только во время учебы и совершенствования в Германии, но и всю свою последующую жизнь. В работах пейзажистов он замечал отсутствие гармонии, а также то, что «поэтическая сторона искусства нередко убита здесь материальностью красок»[2]. О произведениях жанровых он заметил: «…отсутствие мысли в картинах этого рода весьма ощутительно»[3]. Таким образом, Шишкин отметил те недостатки, в которых его самого долгое время обличала русская критика. Отсюда следует, что выработанный впоследствии метод художником был вполне осознан. В суждениях Шишкина просматривается приверженность отработанным в петербургской Академии правилам натурного письма. Отработанность и законченность натуры — одно из требований академизма.

Вид на острове Валааме (Местность Кукко). 1859–1860 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Буковый леев Швейцарии. 1863-1864 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Вид в Швейцарии. 1866 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

Мельница в поле. 1861 Дом-музей И. И. Шишкина, Елабуга

Еще будучи в Мюнхене, Шишкин увидел несколько восхитивших его этюдов Рудольфа Коллера. Лестные отзывы о нем повлекли молодого художника в Цюрих, куда он прибыл в конце февраля и где поступил для обучения в мастерскую швейцарского мастера. Отзыв его о Коллере был таков: «Сила его рисунка превосходит всех виденных мною художников этого рода. Живопись сильная, сочная, и окончательность доведена до последней степени»[4].

Летний пейзаж. 1867 Костромской государственный объединенный художественный музей

Успешные занятия у Коллера вдохновили Шишкина. Своему товарищу по Академии Ивану Волковскому он сообщал: «От моих рисунков здесь просто рот разевают, да немного того и от моих этюдов. Говорят, что мало бывало здесь художников таких»[5]. А спустя две недели, измученный хандрой, он писал: «Я, кажется, уже умер для искусства»[6]. Между тем Шишкин действительно преуспел в рисунке. Работы, выставленные в Дюссельдорфе, получили признание и были быстро распроданы. Обнаружившаяся еще в раннем возрасте виртуозность рисунка не покидала Шишкина и в дальнейшем.

Стадо в лесу. 1864 Государственная картинная галерея Армении, Ереван

Шишкин в Швейцарии и Германии взял за правило работу на пленэре. Так им писались не только этюды, где он осваивал колорит и намечал для будущих полотен цветовой тон, с натуры так же прорабатывались картины.

Тевтобургский лес. 1865 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Русское искусство на рубеже 1850-1860-х годов находилось на переломе от академизма романтического типа к натурному реализму или попросту — к реализму. В Германии, Австрии и Швейцарии происходил аналогичный процесс. Во Франции, где в мае 1864 года побывал Шишкин, реализм наступил гораздо раньше.

Набравшись опыта и живописного уменья, размышляя о России, Шишкин стал осознавать необходимость в пейзаже национального колорита. Этот процесс начался с того, что пенсионеры поняли невозможность для них, русских, проникнуться проблемами иной жизни, почувствовать дух не своей природы, усвоить во многом чуждое национальное миропонимание. К тому же из России неслись заклинания друзей вернуться на родину, оставить чужие края. Не успел молодой пенсионер приехать в Мюнхен, как получил письмо от Павла Джогина: «Приезжай скорей, бросай немцев и их …природу, в наш лес пошли — хорош он!»[7]. Слова Льва Каменева о том, что швейцарский пейзаж можно написать только родившись швейцарцем, дополнялись тоской по родным местам. Из России неслись заклинания Волковского: «Когда посмотришь голландцев, то укладывай свой чемодан и бери свои этюды, да и поезжай домой». И тут же припасенный к этому случаю стишок:

«Как ни тепло чужое море,

Как ни красна чужая даль.

Не ей поправить наше горе,

Размыкать русскую печаль»[8].

Однако возвращение в Россию еще не было близким.

Сколько бы Шишкин ни трудился у Коллера и других мастеров, он не мог избежать посещения мировой известности — Александра Калама, жившего в Женеве. Калам был почетным вольным общником петербургской Академии художеств. Его картины и рисунки становились обязательными штудиями для учеников. Подражание Каламу было не только не зазорным, но едва ли не обязательным для каждого выпускника Академии. «Под Калама» часто получали задание писать ученики Московского училища живописи, ваяния и зодчества, где в свое время учился Шишкин. Путешествуя за границей, молодые русские художники не забывали посетить швейцарского мастера. Шишкина, вероятно, еще в Петербурге предупредили об обязательности этого маршрута, но он до последнего оттягивал посещение Женевы. Когда же наконец выбрался из Цюриха в феврале 1864 года, то Калама на месте не застал и работ его почти не видел. А в марте 1864 года пришло известие о смерти Калама.

Дюссельдорфская Академия художеств, куда в 1864 году направился Шишкин, была весьма популярна в странах Северной Европы и собрала под своей крышей многих выдающихся художников. Международный состав дюссельдорфского круга живописцев обеспечил родство художественных принципов, утвердив тем самым в блоке северных стран Европы и в России методы позднего романтизма в его немецком варианте.

В роще. 1869 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Шалаш. 1861 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

В Дюссельдорфе Шишкин встретился со Львом Каменевым и Евгением Дюккером. На короткое время Каменев с Шишкиным съездили в Брюссель и Антверпен посмотреть выставки произведений художников. Втроем художники совершали поездки в окрестности города и в легендарный Тевтобургский лес.

В пластическом решении тевтобургских полотен Шишкина нет ничего от академической коричневой тональности. Напротив, контражур освободил цветовую гамму от бурных оттенков, придав ей светлое и радостное звучание. Разумеется, сохранены чередования освещенных и затемненных мест — непременное условие романтической патетики, но в данном случае игра светотени — от натурного наблюдения, а не от академического приема. В тевтобургских пейзажах Шишкин стремился зафиксировать яркое впечатление, подчеркнуть своеобразие лиственного леса и таким образом добиться редкостного пейзажного вида. В тевтобургских полотнах отчетливо ощутимо восхищение богатством и роскошью природы, то самое восхищение, которое будет присутствовать во многих шишкинских пейзажах.

Своему пребыванию за рубежом Шишкин подвел итог картиной Вид в окрестностях Дюссельдорфа (1865). Судя по каменистой местности, свидетельствующей о невысоких предгорьях, художник работал около городка Экхардт. Дюссельдорф, расположенный на Рейне, имеет плоские равнинные окрестности. Впрочем, картина имела собирательный характер. Некоторые более ранние этюды, вошедшие в картины швейцарского периода, узнаются и в немецком цикле. Так, прячущаяся за склоном полуразвалившаяся избушка Вида в окрестностях Дюссельдорфа в следующем году была повторена художником в картине Вид в Швейцарии (1866). Не вызывает сомнения, что картина Вид в окрестностях Дюссельдорфа являлась итоговой. Более того, она подводила черту под определенным творческим периодом, после которого начинается другой художник, постепенно становясь Шишкиным, известным в русском искусстве замечательными произведениями.

Дуб. Этюд для картины Вид в окрестностях Дюссельдорфа (1865) Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Полотно Вид в окрестностях Дюссельдорфа во многих отношениях замечательно. Оно полно воздуха и обширного пространства. К далеким сиреневым горизонтам устремлены густые лесные массивы. Огромную роль играет небо — просторное и светоносное, оно сияет перламутровыми оттенками синеватых и розоватых тонов. В нем таится эмоциональный смысл картины. Движение воздушных стихий, вызванное грозовым сгущением воздушных масс справа, разрежается слева нежными светоносными переливами кучевых облаков. Пространство — этот богатый дар природы — прорезается органным звуком солнечных лучей, высвободившихся из грозовых туч и внесших смятение в темные гущи бескрайних лесов. Романтическую взволнованность в панорамном обозрении пространства можно рассматривать как остаточный след романтизма. Широкая панорама природы — это не окно в мир, а богатое и просторное мировое пространство, потрясающее монументальностью и значительностью. Мощные кроны деревьев на переднем плане «держат» композицию полотна. Тщательно прописанный передний план выполнен сочным, плотным цветом, разреженным прозрачными лессировками в просторном небе. В картине нет утомительной монотонности цвета: светлые тона перемежаются с темными, создавая живое движение цвета, теплые тона тактично растекаются по холодным, а вся красочная симфония озвучивается легкими вкраплениями красного.

Тема подвижной, пульсирующей жизнью природы, закрепленная в панорамном строении ландшафта, — лишь слабый отклик на «идеологию» романтизма. В картине Шишкина, как и у некоторых других поздних романтиков, преобладает оптимистическое восприятие необъятного мира. Не торжество над человеком, не угнетение его дикими и грозными стихиями, как в пейзажах дюссельдорфцев, а дружественное согласие человека и природы — таков лейтмотив шишкинского произведения.

В панораме шишкинского творчества Вид в окрестностях Дюссельдорфа занимает особое место. Это не означает, что он ниже по своим художественным достоинствам, чем последующие работы реалистического плана; это не значит что Вид, отмеченный юношеской свежестью восприятия, совершеннее последующих произведений. Картина отмечена свойственным романтическому мировосприятию пафосом восторга перед мирозданием. Художника привлекло не столько обаяние конкретной местности, сколько возможность представить картину мира, где земная и небесная материя кажутся торжественными проявлениями Божьего творения. Нельзя сказать, что в дальнейшем Шишкин оставил без внимания свой «мирозданческий» опыт и углубился в конкретную природную материю. Создание стройной философии мира не было его призванием, но в созерцании родных просторов его размышления о мироздании привели к образу русской земли, необъятной в своей обширности, непоколебимой и вечной.

Вид в окрестностях Дюссельдорфа. 1865 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Подводя итог пребыванию Шишкина за границей, можно с уверенностью сказать, что он возвращался высоким профессионалом. Удивительно, что, внутренне сопротивляясь восприятию чужого искусства, но понимая тем не менее необходимость овладения его полезным опытом, Шишкин именно за границей выпестовал свой взгляд на творчество, определил для себя тематику будущих произведений. Это почувствовал Джогин, писавший Шишкину: «Ты идешь по новой дороге — значит, честь и слава тебе… Оставайся только самостоятелен»[9]. Это знание своего будущего, пожалуй, главный итог пенсионерской командировки Шишкина. Жизнь на чужбине обострила его чувство родины, осознание «родных осин».

Идея земного блага

В каталоге юбилейной выставки 1891 года Шишкин, как бы возвращаясь к началу своей биографии, а именно к пенсионерской командировке, писал: «Не видя затем для русского пейзажиста особой пользы в изучении чуждой ему природы, художник не без больших хлопот, конечно, получил, однако, разрешение возвратиться ранее шестилетнего срока в Россию для более плодотворного изучения своего русского пейзажа»[10]. Шишкин не вполне справедлив к заграничной учебе, но верно, что без родной природы национальный пейзаж невозможен. Для этого необходимы такие факторы, как особое психологическое восприятие, специфически эмоциональное отношение к тем или иным объектам природы и, конечно, своеобразная и типичная местность.

После бури. Мери-Хови. 1891 Львовская картинная галерея

Впервые после заграницы Шишкин обратился к ярко выраженному русскому сюжету в картине Полдень. Окрестности Москвы. Братцево (1866), оконченной спустя год после возвращения. Вместе со Львом Каменевым художник провел лето на этюдах в подмосковном селе Братцево. Для Шишкина все было новым: виды Подмосковья, равнинное раздолье, освещение, частые дожди и грозы. Ко всему надо было привыкать, отвыкая от швейцарских впечатлений. Картина Полдень. Окрестности Москвы. Братцево явилась вариантом или первым приступом к известному полотну Полдень. В окрестностях Москвы (1869).

В 1867 году художник снова отправился на легендарный Валаам. Для него остров был не только воспоминаниями юности, но и попыткой зарядиться там сюжетами, проверенными долгой академической практикой. На Валаам Шишкин поехал совместно с семнадцатилетним Федором Васильевым, которого опекал и обучал живописи (лежащий у мольберта художник на картине Церковь. Валаам, вероятно, Васильев).

Лиственный лес. Этюд. 1894 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

Философия шишкинского пейзажа, утвердившаяся на многие годы, исходила из восхищения натурой, в которой виделось проявление вечной жизни природы. Может быть, вследствие такого понимания пейзажной задачи уже в начале пути сформировались два фактора, обусловившие все творчество художника. Это — особое внимание и самое пристальное изучение предметного плана и как следствие этого — любовная проработка переднего плана картины.

Как самостоятельный предмет изображения мощные замшелые камни, подточенные старостью иссушенные стволы деревьев, травы, цветы, грибы и папоротники появились в этюдах Камни в лесу. Валаам (1858–1860), Вид на острове Валааме (1858), Береза и рябинки (1878), Камни, Мухоморы, Гнилое дерево (1890). Переселяясь затем в картины, они становились самостоятельным предметом восторженного удивления.

Ивы, освещенные солнцем. Конец 1860-х-начало 1870-х Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Упоение материальным миром, желание передать его на холсте почти физически осязательно не только свидетельствовали о натуралистических пристрастиях художника, но стали ведущим методом его творчества.

В этом смысле картина Рубка леса выбивалась из намеченной схемы и вместе с тем смыкалась с ней фактографичностью. Она не завершала предыдущий период, ибо начинала новый, связанный с темой русского леса.

Облачный день Костромской государственный объединенный художественный музей

Эпопея русского леса, неизбежной и существенной принадлежности русской природы, началась в творчестве Шишкина, по существу, с картины Рубка леса (1867). Для определения «лица» пейзажа Шишкин предпочел хвойный лес, наиболее характерный для северных областей России. Напрашивается вопрос, почему лесной пейзаж более национальный, чем равнинный с «печальными огнями русских деревень»? Хвойный лес — принадлежность северо-западных и восточных губерний — может быть, более отвечал условиям жизни населения, сосредоточенного в этих местах. Географическая среда, как правило, выразительно характеризует национальный склад народа. Разумеется, не только среда, внешний облик природы, но и особая эмоциональная тональность, которую художник вкладывал в пейзаж, воплощают идеологию национального пейзажа.

Лес перед грозой. 1872 Таганрогская областная галерея

Шишкин стремился к изображению леса «ученым образом», чтобы угадывалась порода деревьев. Но в этой, казалось бы, протокольной фиксации содержалась своя поэзия бесконечного своеобразия жизни дерева. В Рубке леса это видно по упругой округлости спиленной ели, которая кажется стройной античной колонной, сокрушенной варварами. Стройные сосны в левой части картины тактично окрашены светом угасающего дня. Излюбленный художником предметный план с папоротниками, сочной травой, сырой землей, разорванной корневищами, зверьком на переднем плане и мухомором, контрастирующий с торжественным и гулким лесом, — все это внушает чувство упоения красотой материальной жизни природы, энергией произрастания леса. Композиционное построение картины лишено статичности — вертикали леса пересекаются, разрезаются по диагонали ручьем, поваленными елями и растущими «враздрай» наклоненными осинами и березами.

Нетрудно заметить еще одну особенность Рубки леса: ее литературные переклички — свойство, примечательное для искусства передвижников. Картина ассоциируется со стихотворением Некрасова Плакала Саша, как лес вырубали. Однако Шишкин не перекладывал литературный сюжет на язык живописи. Если внимательно всмотреться в картину, то станет ясна чисто внешняя, сюжетная связь с произведением Некрасова. Смысловые же акценты существенно смещены.

Березовая роща. 1896 Ярославский художественный музей

У Шишкина глухому лесу приданы вполне житейские интонации, прозаические моменты: дровосеки, дымок от костра, распиловка дерева тактично вписаны в торжественный строй картины природы. Некрасов же прибегает к метафорам, олицетворениям, символам.

Летом 1868 года Шишкин уехал на родину, в Елабугу, чтобы получить благословение отца на венчание с Евгенией Александровной Васильевой, сестрой художника.

На покосе в дубовой роще. 1874 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

В сентябре того же года Шишкин представил в Академию художеств два пейзажа, надеясь получить звание профессора. Вместо этого художник был представлен к ордену, чем, видно, был раздосадован.

Тема русского леса после Рубки леса продолжалась и не иссякала до конца жизни художника. Летом 1869 года Шишкин работал над несколькими картинами, готовясь к академической выставке. Картина Полдень. В окрестностях Москвы выбивалась из общего строя. В сентябре-октябре 1869 года она экспонировалась на академической выставке и, видимо, не была приобретена. Поэтому Павел Третьяков в письме к художнику просил его оставить картину за ним. Шишкин с благодарностью согласился отдать ее в коллекцию за 300 рублей — сумму, предложенную Третьяковым.

В некоторых этюдных и эскизных набросках к картине фигурировали слова «простор», «воздух» как варианты названий картины. Следовательно, художник вкладывал в тему некий смысл, связанный с духовным состоянием человека, с ширью и мощью родных просторов. Уже в XX веке немецкий философ Мартин Хайдеггер, размышляя о категории пространства, заметил, что в этом слове звучит другое — простор, то есть нечто простирающееся за границы, некая свобода от преград: «В просторе и сказывается, и таится событие»[11]. Какое же событие происходит в картине Шишкина? Художник сделал акцент на небе. Оно огромно, ему уделено две трети полотна. Прошел дождь, и кучевые облака не освободили еще небесную синь. Они клубятся, играя сиреневыми оттенками, отороченные нежным белильным ажуром.

В картине Полдень. В окрестностях Москвы прозвучала тема, охватившая не только творчество Шишкина, но и значительную часть русской пейзажной живописи. Тема благодарения, восприятия жизни как блага, имеющая неявный христианский источник. Идея блага стала одной из центральных проблем философии и искусства второй половины XIX века. О нем говорили и Михаил Бакунин («…нет зла, все — благо. Для религиозного человека …все благо и прекрасно… Благодать… рассеивает туман, отделивший его от солнца»[12]), и Иван Киреевский («…у нас есть благо, залог всех других: у нас есть Надежда и Мысль о великом назначении нашего отечества»[13]), и многие другие русские демократы. Отношение к жизни как благу вовсе не воспринималось альтернативой мотиву печали и скорби, имевшему не меньшее распространение в пейзаже. Сосуществование этих двух начал отчетливо видно в передвижническом искусстве.

Рубка леса. 1867 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Величественная панорама России

Создание в 1871 году Товарищества передвижных художественных выставок способствовало более целенаправленной организации художественной жизни. Вместе с тем оно придало творчеству части художников тенденциозность, разделившую искусство по идеологическим ориентациям. В искусстве Шишкина не содержалось резких социальных интонаций. Чем же в таком случае привлекла его передвижническая организация? Почему он так охотно вошел в нее и сотрудничал, не предавая ее, до конца жизни? Прежде всего, в Товариществе состояли его друзья и знакомые, товарищи по духу, что в искусстве играет существенную роль. Демократизм мировоззрения, общность социального происхождения стали вескими аргументами в пользу объединения единомышленников. И, наконец, последнее, весьма существенное соображение — формирование передвижниками национальной школы искусства, не сводимой только к русской сюжетике, а имевшей национальную специфику миропонимания. Завершение оформления национального самосознания поставило русскую школу на особое место среди национальных искусств Европы.

Вечер. 1871 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Однако показанную на первой передвижной выставке картину Вечер (1871) нельзя отнести к удачам художника. Картина с крестьянками, возвращающимися с работы, скорее жанр, чем пейзаж. Пейзаж с людьми был довольно распространен в искусстве 1860-1870-х годов. Человеческое присутствие играло двоякую роль: во-первых, как оживление пейзажа и, во-вторых, людские фигуры являлись как бы мерой, которой зрительно измерялся масштаб изображенного пространства. Но существовало еще одно неявное обстоятельство: присутствие людей одухотворяло природу, увязывало жизнь природы с жизнью народа. В таком подходе усматривалась своя философия: жизнь человека в окружении природы возвращала его к первозданным истокам, придавала естественность его бытованию на земле. Вечный зов природы оборачивался в пейзажном жанре своеобразной религией природы, а художник виделся послушником, проникающимся ее таинствами.

Все казалось благополучным в жизни Шишкина, но в действительности назревала и разразилась личная трагедия. Чахоткой заболела жена, ее брат, Федор Васильев, уже находился на излечении в Крыму. Рождение детей обострило течение болезни Евгении Александровны, и она скончалась год спустя после смерти брата. Смерти преследовали Шишкина: в 1872 году умерли его отец и маленький сын Владимир, а в 1875 году — другой сын, Константин. Что в таких случаях делает русский человек? От запоя Шишкина спасло творчество и окружение друзей. При подготовке посмертной выставки Васильева он сблизился с Иваном Крамским, ставшим его взыскательным критиком.

На выставке Общества поощрения художников в 1872 году среди членов жюри разгорелся спор, кому отдать первую премию: Шишкину за картину Мачтовый лес в Вятской губернии или Васильеву за Мокрый луг. Крамской предложил учредить на этот раз две первые премии, одну из которых отдать Васильеву. В письме к Васильеву Крамской очень верно сформулировал два разных принципа: «Вещи взаимно исключают одна другую или взаимно заменяют. Большей противоположности трудно себе вообразить. Одна — Шишкина — объективная, по преимуществу, другая — Ваша — субъективная»[14]. Главная же особенность Соснового бора (под таким названием ее приобрел Третьяков) состояла в том, что в образе огромного и внушительного хвойного леса воплотилось все своеобразие национального пейзажа.

Прогулка в лесу. 1869 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Став одним из учредителей Товарищества передвижных художественных выставок, Шишкин сдружился с Константином Савицким, Иваном Крамским, позже — в 1870-х годах — с Архипом Куинджи. Лето 1873 года Шишкин провел в Козловке-Засеке под Тулой совместно с Савицким и Крамским. Общение с последним приносило Шишкину много пользы. Крамской восхищался множеством отличных этюдов, ежедневно приносимых Шишкиным, а последний, казалось, не мог без советов Крамского и шага ступить. Содружество имело для Шишкина огромное значение: Крамской стал своеобразным катализатором для его искусства. Шишкин не без робости показывал этюды, приводившие Крамского в восторг силой и ясностью непосредственного восприятия природы.

Крамской писал Федору Васильеву: «Шишкин нас просто изумляет своими познаниями, по два, по три этюда в день катает, да каких сложных, и совершенно оканчивает. И когда он перед натурой… то точно в своей стихии, тут он и смел и ловок, не задумывается, тут он все знает»[15]. Очевидно, у каждого из художников был свой дар. Шишкин обладал превосходным натурным видением.

Болото. Полесье. 1890 Национальный художественный музей Республики Беларусь, Минск

Козловка-Засека — не первое место, куда выезжали для летней работы сдружившиеся Шишкин, Крамской и Савицкий. Лето предшествовавшего, 1872 года художники провели под Лугой на станции Серебрянка. В том году Шишкин закончил картины Лесная глушь и Полдень. Перелесок. Огромное количество этюдов, написанных Шишкиным в данном месте, вовсе не означало, что они служили для картин, исполненных в том же году. Сам факт выбора места для летней практики имел немалое значение для художника.

Лес весной. 1884 Серпуховский историко-художественный музей

Картина Рожь (1878) выбивается из череды лесных пейзажей и более соотносится с Полднем. В окрестностях Москвы, нежели с Сосновым бором, Рубкой леса и прочими аналогичными работами в творческом прошлом и будущем художника.

Церковь. Валаам. 1867 Частное собрание, Москва

Картина — строение античной ясности. Все типично и все характерно для русского пейзажа, для русской жизни, совершающей круговорот в природе и повторяющей смысл своего бытия.

Образ складывается из значительности темы и совершенства художественного исполнения. Работая в реалистической системе координат, Шишкин нигде не погрешил против натуры, правдивой и убедительной ее передачи. Картину отличает равновесие цветовых масс, композиционных опор и рисуночных очертаний. Но главное — это ритм огромных сосен, уходящих в условной перспективе вдаль, куда устремляется и дорога, отороченная сочной зеленью травы. Слабеющие в цвете дали усиливают притяжение плотного желто-оранжевого поля. Стремление к предельной натуральности, достоверности впечатления заставляет художника перечислять частности, не прибавляющие полотну убедительности. Излишне сухая тщательность исполнения первого плана и засохшее, видимо, от удара молнии дерево ничего не добавляют к картине русского приволья. Но в том-то и заключается шишкинский метод, что он строит зрительно убедительный образ посредством упоенного описания жизненно достоверных предметов. Шишкин — поэт земных благ. Он не может пройти мимо их почти физического осязания. Запахами земли, зноя напоен воздух. Здесь художник прибегает к ассоциациям и тем обогащает картину природы.

Пейзаж. 1896 Вологодская областная картинная галерея

Внешне реалистическая картина Рожь, в истоке которой, без сомнения, лежал натурный прототип, вызывала желание символизировать как образ в целом, так и отдельные его детали. Именно по этой внутренне скрытой причине ритмическая организация картины звучала симфонией, торжественные, упругие стволы высоких сосен рисовались античной колоннадой, налитое поле — символом благополучия, а вся панорама в целом — Божьим даром, ниспосланным русскому народу за его терпение и труд.

Лесная глушь Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Продолжением «величественного» пейзажа стала картина «Среди долины ровныя…» (1883), созданная по мотивам одноименного стихотворения Алексея Мерзлякова. Таким образом, возникает еще один ответ на вопрос, что такое мотив. В данном случае это как бы первоначальный импульс к развитию темы, исполненной в духе поэтического произведения. Казалось бы, что образ уже задан, оставалось переложить его на язык живописи. Однако это не так. Импульс, исходящий из стихотворного произведения, требовал детальной разработки живописной темы, чего поэт не мог сделать средствами стихотворной речи. Художник разработал зрительно убедительную картину, наполненную запахами равнины и прохладой затухающего дня. Однако стихотворный импульс дал поэтический настрой живописной речи — случай для Шишкина совсем не характерный. Картина «Среди долины ровныя…», непохожая на шишкинскую тематику, более тяготеет к произведениям Куинджи, отмеченным романтическим пафосом. Определенная доля патетики живописной речи, равно как и мотив созерцания, некоего философского раздумья, в картине безусловно имеется. Шишкин всю жизнь изображал по преимуществу лес. А здесь — одно-единственное дерево на все безбрежное пространство картины. В немецком искусстве и литературе образ леса обременен массой легенд, фантастических преданий, мистических рассказов. Отзвуки такого отношения к лесу слышны в немецком и скандинавском пейзаже. У Шишкина лес изображается обычно без всякой романтики, трезво и впечатляюще, со всеми его естественными приметами. В картине «Среди долины ровныя…» удаление в сторону романтизма кажется непривычным, но торжественным и монументальным. Пейзаж явно сочиненный, а не воспроизведенный, как обычно у художника. Одиноко растущий дуб — это, скорее, символ. Равнина как бы интернациональна. В ней просматриваются и русские пространства и, вероятно, европейские. Достаточно сопоставить мощное одинокое дерево с дубами, написанными художником за границей (Дуб), с российскими дубами (Дубы, Дубовая роща, обе — 1887), чтобы понять, что за образец взяты давние швейцарские впечатления. В романтизме процесс рождения образа так и происходит. Художники, отталкиваясь от натурных впечатлений, затем создают условный образ, приближенный к символическому пониманию, соединяющему в себе превосходные качества натуры. Взгляд на обширную панораму в картине открывается с небольшой возвышенности. В отсутствие низкой, «лягушачьей» перспективы художнику трудно достичь монументальной убедительности, но выбранная точка зрения имеет определенные преимущества. Равнина не читается узкой полоской, как в Полдне… а разворачивается безбрежной широкой плоскостью навстречу взгляду зрителя. Такая композиция многое открывает для обозрения и переживания. Визуальное однообразие равнинной плоскости разбивается композиционными приемами. Ближний план с сочно написанными полевыми травами и цветами придает образу физическую убедительность и материальную ощутимость дыхания реальной природы. Средний план, где возвышается мощный дуб — царь природы, частично освещен солнцем. Перемежающиеся освещенные и затененные полосы равнины создают динамическое впечатление игры света, разбивающего однообразие плоскости. Синеющий дальний план, слева посеребренный извилистой рекой, накрыт светоносным небом с клубящимися кучевыми облаками, прописанными гаммой сиреневых, синеватых, фиолетовых и желтоватых цветов. Таким образом равнина, террасами нисходящая к горизонту, возвращается тяжелым, но просветленным небом. Сложное построение картины, основанное на чередовании планов, контрасте вертикалей дуба, дороги, реки и горизонтальной равнины, тяжелых зеленых плоскостей и облегченного светлого неба, не только создает динамическую панораму обширной земли, но и располагает к раздумьям, спокойному обозрению, охватывающему Божий мир и в целом, и по частям.

Пейзаж с озером. 1886 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

Заросший пруд у опушки леса. Сиверская. 1883 Государственная Третьяковская галерея, Москва

На берегу моря. 1889–1890 Этюд для картины У берегов Финского залива (Удриас близ Нарвы) Государственная Третьяковская галерея, Москва

«На севере диком…». 1891 Киевский музей русского искусства

Ко времени появления «Среди долины ровныя…» были созданы аналогичные по масштабу и по духу куинджиевские полотна На севере (1876), Радуга (1878), Лунная ночь на Днепре (1880), Лунная ночь на Дону (1882).

В картинах Куинджи ощущалась бренность человеческого бытия, сопоставленного с величием небесных пространств. У Шишкина тоже величие, но только земных горизонтов. И та же бренность человеческой жизни рядом с бесконечностью земли. Философия вроде бы одна, но соизмеримость человека с природой разная.

У Куинджи человек — часть вселенной, у Шишкина — прикреплен к земле. Шишкин не выходил в своих размышлениях за границы знаемого, видимого, связанного с повседневным материальным бытом. У Куинджи — философия вселенского бытия, у Шишкина столь же патетичная философия касается земной принадлежности человека.

В 1891 году Шишкин создал еще одну романтическую картину «На севере диком…». На сей раз по стихотворению Лермонтова. Стилистика этой картины вполне в духе Куинджи. Это было время тесной дружбы двух художников. Они вместе включились в подготовку обновленного устава Академии художеств, предполагая войти в ее члены. Александра Комарова сообщает: «С Куинджи Шишкин был в самых лучших отношениях, обезоруживаемый его уступчивостью; Куинджи бывал постоянно у Шишкиных, чуть не каждый день, как свой человек; после обеда поднимались разные интересные вопросы, например, об искусстве как религии будущего»[16]. О последнем замечании есть смысл задуматься изучающим творчество Шишкина и Куинджи; вероятно, каким-то образом его отголоски слышны в знаменитой максиме Достоевского «красота спасет мир». Религия имеет силу убеждения и влияния на человека, искусство располагает этими же качествами, выраженными в специфической форме прекрасного. Может быть, куинджиевские отвлечения в поисках вечной, космической красоты, обращенной к земле, к миру людей, являлись некоторыми попытками создать религию прекрасного и вечного. Может шишкинскую картину «Среди долины ровныя…», обращенную к самочувствию человека в безбрежном мире, тоже можно отнести если не к поискам религии, то, по крайней мере, к приближению к проблемам философским, а не конкретно изобразительным.

Зима. 1890 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Картина «На севере диком…» испытала заметное влияние куинджиевской декоративной пластики. Племянница Шишкина свидетельствует об этой картине, «к которой даже Куинджи приложил руку — маленькой кисточкой с кадмием посадил точку — огонек вдалеке»[17]. Эта, кажущаяся ничтожной, поправка на самом деле оживила картину, создав яркий контраст цветов и тем самым эффект куинджиевской романтической живописи. Очевидно, Шишкин хотел испробовать себя на путях романтического творчества, увлеченный вселенской философией Куинджи. Картину «На севере диком…» он обсуждал с Куинджи детально, строя композицию и намечая цветовые решения.

Старые липы. 1894 Омский областной музей изобразительных искусств

«Среди долины ровныя…». 1883 Киевский музей русского искусства

Ширь лесов

В 1880-1890-х годах образ родины занимал многих художников. Одни специально ставили перед собой подобную задачу, другие, изображая веси и села России, стремились к выражению типичных черт родной земли. Национальное самосознание не могло подразумевать одного-единственного понимания облика русской земли. Облик этот был многолик, и не каждому удавалось отметить его наиболее характерные свойства.

Шишкин достаточно емко сумел выразить этот образ в картинах Полдень… и Рожь. В 1884 году он еще раз обратился к таежной России в картине Лесные дали. Шишкина нельзя назвать «художником леса». Такая характеристика была бы неточной для его творчества и не дала бы полного представления о смысле его образов. Изображая лики лесных дебрей и лесных просторов, Шишкин наделял их разным эмоциональнопсихологическим содержанием. Лесные дали не исключение.

Бурелом. 1886–1887 Смоленский областной музей изобразительных и прикладных искусств

Художник воплотил величие и безбрежность российских лесных просторов. Но это не только таежные леса, это русская земля в своем характерном выражении, переданная не столько типично и обобщенно, сколько характерно. Парение орла в небе как бы намекает на орлиный размах бескрайних горизонтов. Дали покрыты сиреневой дымкой, но солнечный рассеянный свет, сочащийся сквозь воздушное марево, зажег леса и поляну на склоне возвышенности ровным светом. Лесные дали не напоминают грозные лики лесных чащоб и могильников, столь свойственных череде шишкинских образов 1880-х годов. Мера цвета и света в обрисовке природы соблюдена безукоризненно.

Сосновый бор. Мачтовый лес в Вятской губернии. 1872 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Если допустить, будто Шишкин — только художник леса, то и этого достаточно, чтобы открыть в нем бесконечное число значений, метафор и образов. Лес открывал художнику тайны не только природы, но и человеческого бытия. Дело здесь, разумеется, не в ассоциациях, к которым Шишкин не прибегал. Его изобразительное изъяснение — прямое и непосредственное — нельзя считать лишенным своей философии, своего волнения и восторга, своей подпочвы.

В предисловии к воспоминаниям Сергея Волконского Марина Цветаева нашла многозначительные слова о лесе. Для одних, не художников, дерево — элемент природы. Цветаева вывела поэтическую формулу: «Дерево, это псалом природы». Далее, говоря о многозначительном отношении Волконского к дереву, Цветаева пишет, что его любовь «к дереву подробна. Не только понятие дерева он любит, на каждую особь — своя любовь. Любя древесное бытие, тем ревностнее лелеет, он его трогательный земной быт»[18].

Действительно, возможно ли любование предметом, абстрактное или условное? Трудно представить, чтобы Шишкин смог показать реальное бытие леса вне реальных его форм. Именно поэтому любовь его к лесу так «подробна», так тщательна и так восторженна. Отношение Шишкина к дереву народно потому, что оно не только не ограничено прагматизмом, то есть пропущено только через ощущение практической пользы, но еще опоэтизировано, как жизнь величайшего Божьего дара, коим является природа, доставляющая человеку наслаждение и материальную пользу и служащая предметом раздумий о человеческой жизни и ее составляющей — жизни леса. Жизнь леса и человеческая жизнь нерасторжимы. Не зря ведь одно из лучших произведений художника Корабельная роща ассоциируется с деятельностью и жизнью человека, с той полезной ролью, которую играет дерево, олицетворяющее у Шишкина характер человека. На дерево как бы перенесены свойства людей, повсюду видится языческое поклонение лесным великанам. Олицетворение природы легендарно, народно по восприятию мрачных лесных чащоб и веселых перелесков, огромных дубов, подобных витязям, и разливам рек, величественно раскинувшихся среди бескрайних лесов. На первый взгляд парадоксальна ассоциация образов Шишкина с легендарными образами Виктора Васнецова, но у образного мира двух земляков существует как бы один источник и одна природа.

Сосны, освещенные солнцем. 1886 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Сила Шишкина не только в знании, но и в умении, в способности наслаждаться разнообразием и богатством природы. Художник умел охватить пейзаж панорамно, представить его типичные проявления. Не менее таланта он проявлял в изображении красот дубовых веток, лесных травинок и полевых придорожных цветов. Даже строение лепестков и пестиков увлекало живописца. В этом и проявлялась философия Шишкина. Его творчество демонстрирует уравновешенность духа, некую нравственную устойчивость без тени внутреннего разлада, метаний или уныния. В драматичных по смыслу произведениях ощущается мощь образов, отсутствие банальностей и мелочности мысли.

Еловый лес. Этюд. 1889-1890 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Бурелом (Вологодский лес) был написан в 1888 году. Драматичное действие разворачивается будто на сцене. Поваленные еловые деревья создают сложную картину движения. Вертикали пересекаются косыми линиями. Замшелые выкорчеванные пни, острые сучья, торчащие в строгом ритме, обломанные ветви создают сложную композицию, отмеченную контрастами света и тени. Мрачный задник угрожающе вздымается над лесным хаосом, царящим на высветленной прогалине с болотистым ручьем. Стволы объемны, упруги, скульптурно выразительны. Цвет колеблется от резких контрастов до тончайших тональных переходов. Шишкин показал экспрессивную картину гибели леса, борение жизни и смерти, видимых и скрытых сил природы. Нет сомнения, что художник прибег к прямому изображению, но даже оно вызывает ассоциации, кажется иносказанием. Преодоление единичного изобразительного смысла — свойство любого большого искусства.

Еловый лес. 1892 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Бурелом полон экспрессии, заключенной в экспозиции, в рисунке, в светотени, в ритме. Обычно экспрессия Шишкину не свойственна, и здесь она — свидетельство широты его живописно-пластических возможностей.

Несмотря на то, что лес уподоблен поверженному гиганту, художник строго следует натурному впечатлению в обрисовке упругих гладкоствольных елей. Но именно натуральность в обрисовке прочных стволов создает второй план значений, усиливающих сюжет особым смыслом, своего рода подтекстом.

Обычно олицетворение, если оно предусмотрено художником, содержится в структуре изображения. Очевидно, изображение имеет потаенный смысл, если оно вызывает ассоциации. Перемещение и взаимодополнение смыслов происходит в картине Лесное кладбище (1893). Изображен своего рода лесной могильник, захоронение старых, отживших свой век деревьев. Ощущение кладбища возникает помимо замысла автора. Его же прельщает совсем другое — пластическая красота замшелых стволов, заключенных в бугристые объемы. Колорит картины радостный, контрастирующий со смыслом, ассоциацией. Солнечное освещение леса внушает оптимистическое восприятие. Красивое свечение на зеленом покрове опушки говорит об упоении виденным. Пластическая задача привлекала художника не меньше, чем второй план предметных значений. Художник вполне сознательно использует вторые смысловые ряды натуры, чтобы создать впечатляющий образ жизни и смерти природы. Образное обогащение происходит как бы на двух уровнях: на сюжетном, откровенно смысловом, и живописном, облекающем замысел в пластическую одежду, скроенную словно по фигуре смысла, и от этого заставляющем любоваться эстетично пригнанной к нему живописной пластикой.

Сосновый лес. 1889 Частное собрание

Особая образность шишкинского живописания природы сказывается также и в том, что второй план смысловых значений словно проступает через натурное изображение, через специфическую избранность натурного описания. Уже говорилось, что в картине Рожь сосны кажутся торжественными античными колоннами, некими остатками величественных сооружений. Подобное же отношение к дереву — к сосне и ели, как к колонне художник сохранил во многих своих работах: Бурелом, Корабельная роща и других. Изображению дубов соответствует другая интерпретация: они словно антиподы елям и соснам, их отличает эпическая мощь. Мордвиновские дубы — это некие аналоги васнецовским богатырям. Подтекст прочитывается и в этих натурно емких и точных изображениях деревьев, но как бы с иным знаком, с другой эмоциональной и смысловой принадлежностью. В подобных непроизвольных уподоблениях не видится ничего намеренного. Дело в том, что художник как бы выявляет внутреннюю сущность изображенных предметов. Олицетворение, понимаемое как некое сходство природных предметов с человеком, объясняется идентичной животворностью этих двух организмов, производных великой природы. Единородность сущностей человека, дерева, травы, не только сообщает им подобность, но и служит базой для художественного олицетворения, то есть для проявления скрытого смысла предметов.

Многие молодые художники жаждали советов Шишкина. Около него клубилась молодежь, с которой он выезжал на этюды, которую учил рисунку. Среди учеников выделялась Ольга Антоновна Лагода.

В лесу графини Мордвиновой. 1891 Государственная Третьяковская галерея, Москва

События разворачивались стремительно. В 1880 году Шишкин женился на Лагоде, а в июне 1881 года у них родилась дочь Ксения. Через месяц Ольга Лагода умерла. Шишкин, бросивший было пить, опять впал в уныние. Теперь у него на руках остались две дочери, одна из которых находилась в Елабуге у матери художника. Заботы о родившейся малютке взяла на себя сестра Лагоды — Виктория Антоновна. Быт, казалось бы, опять стал налаживаться. В 1885 году Шишкин выехал на лето в Сестрорецк, где написал свои знаменитые дубы.

Лирика

Несмотря на то, что лирика не была стихией Шишкина, он отдал ей дань. Среди работ Шишкина имеется одна, мимо которой обычно проходят исследователи. А она очень «шишкинская», поскольку в ней отчетливо обозначена тема леса, и вместе с тем представляет некое исключение, ибо в ней отложилось вроде бы не свойственное художнику состояние, близкое «унынию» произведений русских художников 1870-х годов. Картина эта называется Первый снег( 1875). Все в ней сыро, мокро, вязко и тоскливо. Все необычно точно по ощущению, даже невольному осязанию изображенных хлябей, тяжелого, обмякшего снега, проступающей воды, не принимаемой землей, серого, сумрачного неба и неверного света, вносящего беспокойство в панораму поздней осени. Кажется, что реализм Шишкина достиг здесь апогея. Он ничего не утрирует, не акцентирует, не преувеличивает. Настроение создается самой унылой естественностью сырого промозглого леса. Натурализм поднялся здесь до своих вершин.

Первый снег. 1885 Киевский музей русского искусства

В 1880-е годы Шишкин создал удивительно тонкие по колориту работы, отличающиеся чувствительным переживанием природы. Одна из них — Перед грозой (1884), другая — Туманное утро (1885). Однако «настроенчество» Шишкина тяготело не к новому лиризму, а к старому, к семидесятым годам. Левитановские пейзажи вызывают массу ассоциаций. Природа в них становится как бы выразителем музыки человеческой души. При посредстве ее состояний человек размышляет о жизни. Шишкин безусловно усилил эмоциональное и лирическое звучание своих пейзажей, но они по преимуществу выражали состояние природы и чувства человека, отзывающегося на это состояние.

Туманное утро. 1875 Нижегородский государственный художественный музей

Туманное утро — редкостное в творчестве Шишкина произведение, казалось бы, не похожее на остальные, на привычную эпичность его полотен. Однако редкостность — впечатление кажущееся. Диапазон шишкинского творчества достаточно широк. Знакомство с многочисленными произведениями это подтверждает. Можно назвать и другие «настроенческие» пейзажи, совсем в духе нового искусства 1880–1890 годов и не менее эмоционально обостренные, такие, как Перед грозой или Дождь в дубовом лесу, и изящные, почти салонные композиции (Сумерки. Заход солнца, 1874; Прогулка в лесу, 1880; Осень, 1892). Однако лирические пейзажи все же оставляют странное впечатление: несмотря на остроэмоциональное ощущение природы, они продолжают быть столь же эпичными, монументальными, как и стержневые работы художника. Кажущийся случайным сюжет, частный мотив неизменно нагружен ощущением значительности. К примеру, предчувствие грозы у Федора Васильева (Перед грозой) сопряжено с изяществом исполнения, верностью и красотой цвета, легкой и чуткой живописью. И это вопреки угрожающему грозовому сюжету. В 1880-е годы уже проявилась тенденция мыслить в живописи цветовыми массами. Подробности рисунка поглощались обобщенным письмом, детали едва обозначались. Такую манеру предпочитали Василий Поленов, Илья Репин, Исаак Левитан, Константин Коровин. У Шишкина подобных поисков нет. Он придерживался старых живописных приемов: создания иллюзии натуральности. С одной стороны, обилие деталей делает картину природы убедительной, с другой — обременяет лишними подробностями. Так, в картине Перед грозой засохшие деревья справа или бурый конский щавель слева ничего не добавляют к общему впечатлению надвигающейся грозы. Зато вода, средний план с лугом, освещенным неверными солнечными лучами, дальний лес и мрачное темно-синее небо написаны выразительным тягучим мазком. Контраст между залитым солнцем лугом и свинцовым набрякшим небом создает впечатление надвигающейся угрозы светлому лику природы. С известной натяжкой пейзаж Шишкина, в отличие от левитановского пейзажа настроения, можно квалифицировать как пейзаж впечатления. В пейзаже, безусловно, выражено концентрированное психологическое состояние человека, испытывающего приближение грозы. В нем необычайно остро отражены онемение природы, замершей перед бурей, тревожная тишина. В этом целостном переживании трудно отдать предпочтение настроению художника или реальному состоянию природы. Это естественно. Произведениям Шишкина, несмотря на некоторое единообразие, свойственно многоголосие.

Пейзаж. Этюд. 1884 Костромской государственный объединенный художественный музей

Перед грозой. 1884 Государственный Русский музей Санкт-Петербург

Вершины

В 1890-е годы колорит живописца достиг той меры, которая не позволяла перейти грань между реальностью и вымыслом. Простые, казалось бы, сюжеты отличались глубиной эмоционального переживания. Картина В лесу графини Мордвиновой. Петергоф (1891) с некоторой натяжкой может быть отнесена к «пейзажу настроения». С холста встает дремучая Россия. Мир леса исполнен предчувствий. Таинственная темнота его вызывает мрачные воспоминания, создает беспокойство. Легкость исполнения, то есть то, что считается мастерством, доставляет эстетическое удовольствие совпадением смысла и характера интерпретации сюжета.

Дубы Петра Великого в Сестрорецке. 1886 Национальный художественный музей Республики Беларусь, Минск

Картина Дождь в дубовом лесу (1891) завершает «настроенческий» пейзаж в творчестве Шишкина. Художнику удивительным образом удалось передать влажное дыхание природы и самочувствие человека, выраженное через состояние погоды. Природа, как бы посвежевшая от дождя, дышит. Художник нигде не форсирует настроение. Цвет также предельно натурален, не допускает гиперболы. «Подробное» знание леса и вообще природы, тщательная проработка деталей, увлечение природной материей вовсе не несет в себе некого натурализма или неумения обобщать. В «подробном» живописании содержалась своя эстетика. Не поняв этого, невозможно разобраться и оценить творчество Шишкина. При этом художник в общей композиции никогда не терял чувства масштаба. В картине Дубовая роща (1887) кора дубов прописана предельно точно. Морщины «завинчены» вдоль стволов в стремительном движении. Трава с цветами на переднем плане выписана столь же внимательно. Кажется, каждый дубовый лист отмечен своим блеском. И в этом тщательно переданном предметном мире звучат своя выразительность, свое обаяние, своя красота. Между тем обилие деталей, скрупулезная их выписанность не затмевают впечатления величественности композиции, не отвлекают на себя внимания. Дальний план — убывающий в силе цвета лес, стволы дубов и розовеющее в перспективе небо — написан почти эскизно, что не замечается, так как выразительные дубы обретают символическое значение. Они подобны циклопическим существам, замершим во внутреннем борении. Два дуба слева будто переплелись в схватке. Их конвульсивные мощные ветви сцепились в борьбе. Барочная форма ветвей дополняется завинченным рисунком коры, подобным берниниевским колоннам. Несмотря на видимую устойчивость и монументальность композиции, она вся во внутреннем движении, беспокойна. Беспокойство ей придают тени, движущиеся по стволам деревьев и по поляне; разбегающиеся, будто отклонившиеся в схватке дубы; мощные, сцепившиеся в борьбе ветви, величиною со ствол; цветовые массы то сгущающиеся, то разряжающиеся. В целом же ансамбль композиции, рисунка и цвета рождает ощущение титанической мощи природы, где каждое дерево — символ титанической борьбы. Впечатление архаичности пейзажа подкрепляется его безлюдностью. За видимой натуралистичностью исполнения возникают ассоциации, вызывающие образы фантастической мощи. В картине содержится какое-то вненациональное, неситуационное значение. Через предмет просматривается сокрытый ассоциативный слой. В этом странном сочетании предельной натурности реализма и определенной символичности, скрывающей смысл реальных значений, рождается барочный образ Дубовой рощи. Отгадка этого феномена лежит, видимо, в том, что искусство, в каких бы художественных формах оно ни воплощалось, таит в себе некие общие закономерности, способные проявиться помимо установленных методологических условностей творчества. Так, символ — не обязательная принадлежность символизма, ассоциации — вовсе не противопоказаны реализму с его пафосом предметности, а экспрессия, даже в ее острых формах, присуща не только экспрессионизму; импрессионизм заложен уже в реализме, особенно в пленэрной его фазе. Смена формы не означает утраты сущностных категорий искусства, способных проявиться почти в любой форме искусства. Между тем художественные доктрины, методологические концепции связывают свободное проявление художественной истины.

Дождь в дубовом лесу. Фрагмент. 1891 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Срубленный дуб в Беловежской пуще. 1892 Ярославский художественный музей

Дубовая роща. 1887 Киевский музей русского искусства

Мордвиновские дубы. 1891 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Кажущийся бескрылым, натуралист Шишкин, будто не способный возвыситься над предметом, оказывается художником достаточно широкого диапазона, овладевшим золотым качеством искусства — быть свободным в своем волеизъявлении.

Дубы. Вечер Этюд для картины Дубовая роща. 1887 Государственная Третьяковская галерея, Москва

На какое-то время дубы стали для Шишкина предметом восхищения и размышления. Это не означает, что хвойные леса отодвинулись в сторону. Но совершенно очевидно, что вослед картине «Среди долины ровныя…» дубы в его творчестве заняли особое место. Об этом свидетельствуют Дубки (1886), Дубы (1887), Дубовая роща в Петергофе (1891), Дождь в дубовом лесу (1891), Мордвиновские дубы (1891), Осень. Дуб (1892). Внушительные дубы мордвиновской усадьбы действительно достойны восхищения. Причем художник, общаясь с деревьями, как бы одушевлял их. Они становились вполне понятными живыми существами. Дуб, оставаясь феноменом прекрасной и вечной жизни, принимал на себя роль символа, повествующего о мощи животворных сил природы; ему, таким образом, придавалось переносное, а не только прямое значение, так же, как в фольклоре, в литературных преданиях. При этом не возникало потребности гиперболизировать формы дерева. Формы дуба сами по себе достаточно красноречивы, и по этой именно причине они вошли в фольклор. Царственное величие мордвиновских дубов передано художником с поразительным мастерством. Огромные кроны деревьев проработаны обобщенными массами. Сам выбор мотива и его подача с низкой точки зрения возвеличивают гигантские деревья. Они не только придают композиции центричность и устойчивость, но занимают всю поверхность холста, приковывая к себе внимание зрителя.

Полянка. 1897 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

Поклонники художника с восторгом отзывались об его умении писать разные породы деревьев. Шишкин действительно писал не дерево вообще, а породу деревьев. Но если бы художник остановился только на этом, то он уподобился бы умеющему рисовать ботанику. Прежде всего он писал пейзаж, то есть создавал художественное произведение, а не ботаническую иллюстрацию. Знание при этом служило ему средством в достижении цели. Подобное же отношение было у Шишкина к пейзажу. Его слова, сказанные своему ученику Николаю Хохрякову: «Пейзаж должен быть не только национальным, но и местным»[19], по сути дела проводят главную мысль реализма, что общее, картина мира не может состояться без конкретного, без знания предмета изображения.

Папоротники в лесу. Сиверская. Этюд. 1883 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Дуб. 1887 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Такое понимание задачи видится в картине Дубки (1886). Вовсе не порода деревьев, не дубы стали главным «героем» этого замечательного полотна, а «общий план» природы.

Дубки, местность под Петербургом, куда часто совершали поездки живописцы, стали для Шишкина предметом поэтического восхищения. Художник как бы фрагментировал свою же работу Вид в окрестностях Дюссельдорфа. И вместе с тем в картине — реальная местность Дубки и пейзаж тоже реальный, но уже как бы не «местный», а характерный. Буйные дубы словно олицетворяют цветение жизни, подразумевая ту самую «вершину», о которой говорила Цветаева. Светлая и прозрачная картина мира, оказывается, не имеет местного колорита. Утрачивает ли она от этого национальный облик? И да, и нет. Художник воплотил характерные черты природы, выразил в них свое мировосприятие. Типичный для Центральной Европы вид сельской местности как будто бы скрадывает свойства национального пейзажа. Однако чисто русское восприятие природы и слабые приметы русского ландшафта (большое стадо, унылая деревня справа, равнинная местность) сохраняют национальную окрашенность пейзажа. Для искусства не имеет большого значения, будет ли истина, заключенная в красоте, иметь национальный или какой-либо другой облик. В реализме XIX века прекрасное виделось в национальном. Но последнее не являлось условием прекрасного.

Береза и рябинки. 1878 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Полевые цветы у воды Государственная Третьяковская галерея, Москва

Утро в сосновом лесу. Эскиз Государственная Третьяковская галерея, Москва

В одной из лучших шишкинских картин Утро в сосновом лесу живет все: и мощные размашистые сосны, освещенные золотыми лучами утреннего солнца, и влажный, замшелый покров земли, и сочная листва кустарника, и дыхание сиреневого тумана, обволакивающего лес и растворяющего лесные дали. Все, все дышит, растет, колеблется, произрастает, тянется к солнцу, погружено во влажный утренний воздух. Картина решена композиционно необычно для художника. Лес в глубине — уже не экранный фон, а растворенная в тумане глубина пространства. Колорит — безупречен.

Однако при сопоставлении с этюдом Утро в сосновом лесу (1889) видно, что картина, утратив чуткость первого впечатления, обрела внушительность хорошо организованной композиции. Уравновешенность ее нарушается динамичным прорывом в глубину, оригинально перечеркнутым сломленным деревом. Пожалуй, слабее всего написаны медведи, не продвинувшиеся дальше довольно удачной компоновки в этюде.

Дубовый лесок в серый день. 1873 Государственная Третьяковская галерея, — Москва

Натурный этюд живее и непосредственнее схватывал впечатление от природы. Картина утрачивала эту живость, но она обладала некоторым превосходством над этюдом, ибо ставила проблемы, в том числе и философского, нравственного содержания, чего этюд не мог сделать в силу своей мимолетной, но емкой впечатлительности. Любовь Шишкина к папоротникам, мхам и травам проявлялась почти в каждой большой работе. Они стали как бы непременным условием восприятия полноты жизни. Образ словно лепился совокупностью предметов, среди которых трудно было отделить важные атрибуты от несущественных. Аромат реальности невозможен без натуральности впечатления, вызывающей массу тактильных, обонятельных, зрительных ассоциаций. Но случалось, что предмет обретал вдруг такую значимость, такую силу впечатления, воспламенялся таким восторгом, что превращался в особую тему. Тогда этюд, эта своеобразная запись природы, сделанная впрок для большого полотна, становился самостоятельным предметом изображения. Так возникали этюдные наметки, переросшие в небольшие картины, типичные, кстати, для передвижников, но не для Шишкина: Уголок заросшего сада. Сныть-трава (1884), Сныть-трава. Парголово (1884–1886).

Цветы на опушке леса. Этюд для картины Лес на берегу моря. 1893 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Уголок заросшего сада. Сныть-трава. 1884 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Человек-школа

Крамской выразился как-то о Шишкине, что он «человек-школа». Вокруг него действительно клубились начинающие художники, желавшие воспользоваться уроками мастера. Первый известный пример — Федор Васильев, последний — алтаец Григорий Гуркин, создавший впечатляющие пейзажи своего горного края. В конце 1880-х годов перед Шишкиным открылась возможность педагогической деятельности. Назначенный в 1889 году конференц-секретарем, а затем вице-президентом Академии художеств Иван Толстой понял необходимость академической реформы. Он остановился на мысли о привлечении к преподаванию в Академии передвижников, значительно потеснив старые кадры.

В 1890 году Толстой назначил комиссию по подготовке нового устава Академии. Шишкин в состав комиссии не вошел, но стал одним из главных советчиков вице-президента. В 1892 году Толстой ввел в Совет внештатными членами Илью Репина, Архипа Куинджи, Ивана Шишкина, Василия Поленова, Виктора Васнецова. «Шишкин, — отмечал Толстой, — уже обсуждает с Куинджи и Репиным, как им действовать в Академии»[20].

Отношение передвижников к вхождению в Академию художеств было различным. Куинджи сначала сопротивлялся, но затем переменил мнение. Николай Ярошенко, Григорий Мясоедов, Николай Ге оказались ярыми, непримиримыми противниками Академии. Творчество передвижников подошло в это время к кризисному рубежу. Апогей социально ориентированного искусства, пришедшийся на 1870-1880-е годы, был пройден. Скандалы в передвижнической среде в какой-то мере отражали неудовлетворенность творчеством. Мало этого, в сознании некоторых передвижников преобладала их прежняя непримиримость к идеологии официального учреждения, откуда они некогда демонстративно вышли. Но время стремительно менялось, бывалая вражда нивелировалась, и если академическое руководство предлагало сотрудничество и тем самым признавало передвижничество серьезным фактором художественной жизни, то не было оснований для отказа. Ранее других это понял Шишкин. Его отношение к Академии, далекое от пиетета, тем не менее не было враждебным. Художник участвовал в выставках, имел звание академика, как, впрочем, и некоторые другие передвижники. С согласия Академии Толстой пригласил на профессорские должности Репина, Шишкина, Куинджи, Владимира Маковского и других, что отвечало намерениям последних о создании школы. Пейзажный класс решено было доверить одновременно двум мастерам: Шишкину и Куинджи. Между собой пейзажисты решили, что некоторые занятия будут проводить сообща.

Иван Крамской Портрет художника Ивана Ивановича Шишкина. 1880 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Звание профессора Шишкин получил еще в 1873 году за картину Лесная глушь. Летом 1893 года Академия уведомила, что он назначен профессором-руководителем пейзажной мастерской по новому уставу Академии художеств, утвержденному в том же году. Куинджи также стал руководителем пейзажной мастерской. Два руководителя договорились, что ученики будут распределены по классам соответственно их склонностям. Однако надежды на совместное обучение не оправдались. В 1895 году Шишкин подал заявление об освобождении его от должности профессора-руководителя пейзажной мастерской. Кстати, через два года Куинджи уволили от должности за сочувствие студенческим волнениям.

Корни разногласий Куинджи и Шишкина лежали глубже, чем поверхностное несходство характеров. Суть заключалась в непримиримости художественных принципов. Куинджи — романтик по убеждению, добивался от учеников свободного творческого воображения. Для Шишкина важна была точность воспроизведения натуры. Правда искусства оборачивалась правдой натуры.

Архип Куинджи. Дубы. 1900–1905 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

По договоренности с Куинджи Шишкин подготовил программу обучения пейзажистов, которая выявила несовместимость творческих подходов двух профессоров-руководителей.

Дубки. 1886 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Завершение

Сосны. Солнечный день. Этюд. 1890-е Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Последняя капитальная работа Шишкина Корабельная роща напоминает раннюю картину Сосновый бор в Вятской губернии и, видимо, неспроста. Художник в конце жизни вернулся к образам своей молодости. Образ величественного леса — мощного творения природы — волновал его в течение всей жизни.

Пресса благожелательно встретила картину. В шумном признании ощущалась какая-то неестественность. Во всяком случае, так казалось современникам. Русская живопись последних лет XIX века решительно двинулась в сторону, противоположную передвижникам, и Корабельная роща должна была звучать тоскливым архаизмом на фоне высветленного письма молодых пленэристов и загадочных образов символистов. Действительно, рядом с цветонасыщенными работами Валентина Серова, Константина Коровина, Исаака Левитана Корабельная роща казалась суховатой. Однако статичность композиции и однообразие цветовой гаммы искупались подвижными бликами и скользящими тенями, придающими изображению живую игру светотени. Тем не менее в 1890-х годах работы художника выглядели если не мрачными, то традиционно сумрачными. Колорит картины зависел не от моды, а от смысла темы, ее эмоциональной настроенности. Так что же произошло с живописью художника? Может быть, его глаз имел органический дефект, что не позволяло ему заметить интенсивности цвета новой живописи? Думается, нет. В последние два десятилетия XIX века русская живопись явно обновилась. Она овладела пленэром, заметила цветные рефлексы и цветовые контрасты, сменившие светотеневые противопоставления. Само понятие световой тональности стало забываться. В этих условиях искусство Шишкина удерживалось на среднем регистре светлости, в то время как новая живопись конца XIX века подняла цветонасыщенность на регистр выше. Это придавало ей большую выразительность и богатство цветовых ощущений и понимание натуры как неисчерпаемого источника эстетического наслаждения. В картинах Шишкина ни один цвет не рвет плоскость, не выбивается из общей спокойной тональности полотна. Так чем же захватывают шишкинские картины, если цвет их такой невыразительный?

Деревья Костромской государственный объединенный художественный музей

Нет сомнения, что отличительной чертой творчества Шишкина была эпическая мощь его образов. По своему звучанию основные его произведения — Рожь, Лесные дали, «Среди долины ровныя…», Корабельная роща, Кама близ Елабуги — напоминают хоровое пение, в котором ни один голос не звучит диссонансом. Эпичность — это особый смысл образного постижения мира, свойственный Шишкину и ряду его продолжателей. В связи с этим уместно вспомнить, как оценивал Константин Аксаков эпическое полотно Гоголя Мертвые души и как он сопоставлял эпос с современностью: «Древний эпос, основанный на глубоком простом созерцании, обнимал собой целый определенный мир во всей неразрывной связи его явлений; и в нем при этом созерцании, все охватывающем, столь зорком и все видящем представляется все образы природы и человека»[21].

Важно здесь не столько определение параметров этого явления, сколько понимание «общего субстанционального чувства русского», сравнимого с гомеровским эпосом.

Эпичность представлялась людям во времена Шишкина неким архетипом, в котором проявлена национальная сущность огромной страны. Эпос — это как бы голос всего народа. Шишкин, как никто из пейзажистов, сумел запечатлеть и характер народа, и облик национальной природы. В пейзажном образе художника как бы звучит «дух и образ великого, могучего пространства»[22], именуемого Россией. Шишкинская эпичность — это вместе с тем особый торжественный слог, которым изъясняются о явлениях важных и эпохальных. В образах художника живет эпоха, мнится могучий неторопливый народ, видится огромная бескрайняя страна, которой нет конца и которая все удаляется и удаляется в бескрайние горизонты.

Время требовало синтетического мышления, обуславливающего широту и существенность художественного образа. И хотя классицизм разработал картину мира, Шишкин преломил идею применительно к реалистическому изображению родных просторов. Он запечатлел Россию, этот, по замечанию Михаила Погодина, «особливый мир», ибо «…у ней другие земля, кровь, религия, основания, словом — другая история». Высказаться об этой великой стране синтетически можно было только эпическим слогом, своего рода гекзаметром. Шишкин нашел этот слог и, подобно Гомеру, воспел «особливый мир» России. В творчестве художника произошла «генерализация» (выражение Евгения Баратынского) образа. Он как бы вместил в себя все «частные» лики России, талантливо запечатленные современниками художника, но акцентировал внимание на национальной идее.

Шишкин умер 20 марта 1898 года, как истинный художник — за работой.

Сначала он волновался из-за отсутствия вестей об открытии музея Александра III, собравшего многие шедевры русского искусства, в том числе и значительные произведения Шишкина последних лет. Затем, не дождавшись племянницы, которая помогала переносить рисунок на холст, Иван Иванович сам принялся за работу. Он задумал большое полотно Лесное царство (Краснолесье). Решение уже определилось в рисунке, и художник торопился приступить к исполнению большой задачи.

Лес. Этюд. 1893 Алтайский краевой музей изобразительных искусств, Барнаул

В мастерской Шишкина работал его ученик Григорий Гуркин. Услышав неестественно громкий вздох Шишкина, он выглянул из-за холста и увидел учителя, медленно сползающего на бок. Он успел подхватить Ивана Ивановича, но уже мертвого.

Так описывает смерть Шишкина его племянница.

Осень. 1892 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Лес в инее. 1890 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Хроника жизни И. И. Шишкина

1832. 13 (25) января родился в Елабуге.

1844. Поступает в Первую мужскую гимназию Казани.

1848. Уходит из четвертого класса гимназии и возвращается в Елабугу.

1852. Поступает в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве, где занимается под руководством А. Н. Мокрицкого.

1856. Оканчивает Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Поступает в петербургскую Академию художеств; учится в классе С. М. Воробьева.

1858. Получает большую серебряную медаль за рисунки пером и живописные этюды Валаама — Сосна на Валааме, Вид на острове Валааме.

1860. Оканчивает петербургскую Академию художеств. В сентябре получает большую золотую медаль и право на заграничную командировку за картины Вид на острове Валааме. Местность Кукко.

1862. 27 апреля выезжает в пенсионерскую командировку в Германию. Живет в Берлине, Дрездене, Праге, Мюнхене.

1863. С марта — в Цюрихе. Обучается в мастерской Р. Коллера.

1864. Посещает Париж. Работает на озере Четырех кантонов. Вместе с Л. Л. Каменевым и Е. Дюккером работает в Тевтобургском лесу на пленэре.

1865. Поселяется в Дюссельдорфе.

Занимается литографией. Пишет картину Вид в окрестностях Дюссельдорфа, за которую получает звание академика. В июне возвращается в Россию. Поселяется в Петербурге.

1866. Участвует во Всемирной выставке в Париже. В селе Братцево под Москвой исполняет работу Полдень. Окрестности Москвы. Братцево (Воздух).

Знакомится с Ф. А. Васильевым.

1867. Исполняет картину Рубка леса.

Летом вместе с Васильевым едет на Валаам, где работает с натуры.

1868. Опубликован первый альбом литографий Этюды с натуры пером и на камне. Летом с семьей Васильева выезжает на отдых в село Константиновка под Петербургом.

После недолгой поездки в Елабугу венчается с Евгенией Александровной Васильевой.

1869. Исполняет картину Полдень.

В окрестностях Москвы, приобретенную П. М. Третьяковым.

Рождение дочери Лидии.

1870. На конкурсе Общества поощрения художников получает первую премию за картину Ручей в лесу.

1971. На первой выставке Товарищества передвижных художественных выставок участвует картиной Вечер.

Рождение сына Владимира.

1872. За картину Сосновый бор. Мачтовый лес в Вятской губернии получает первую премию на конкурсе Общества поощрения художников. Участвует в выставках передвижников и Академии художеств.

1 сентября — смерть отца. Несколько позже — смерть сына.

1873. Присуждается звание профессора за картину Лесная глушь. Печатается первый альбом офортов.

19 мая — рождение сына Константина. Участвует во Всемирной выставке в Вене. Совместно с И. Н. Крамским и В. Д. Григоровичем организует посмертную выставку произведений Ф. А. Васильева.

1874. 6 марта умирает жена — Е. А. Шишкина. Летом живет и работает на станции Сиверская.

1875. Смерть сына Константина.

1878. Избирается кандидатом в члены правления Товарищества передвижных художественных выставок. Летом посещает Валаам, затем живет в Сиверской.

1882. Участвует во Всероссийской промышленно-торговой выставке в Москве. Летом работает с натуры в Сиверской.

1884. Завершает картину Лесные дали. Рисунки углем. Путешествует по Волге, после чего едет в Елабугу. Осенью пишет этюды в Сестрорецке.

1885. Летом выезжает на этюды в Парголово, Сестрорецк, на Карельский перешеек.

1886. На академической выставке экспонирует рисунки углем. Исполняет картины Дубовая роща, Святой ключ близ Елабуги.

Издается альбом офортов. В Сестрорецке пишет Сосны, освещенные солнцем.

1888. Работает в Шмецке близ Нарвы. Пишет картину Бурелом.

1889. Едет в Петрозаводск. Пишет этюды в Мери-Хови и Павловске. Исполняет картины Утро в сосновом лесу, У берегов Финского залива, Лесное болото.

1890. Пишет этюды в Финляндии. Работает над иллюстрациями к стихотворениям М. Ю. Лермонтова На севере диком…, Разливы рек, подобные морям.

1891. Работает с натуры в Мери-Хови. Исполняет картины Дождь в дубовом лесу, На севере диком…

26 января открывается персональная выставка в залах Академии художеств.

1892. Едет в Беловежскую пущу. Выходит Альбом русской живописи. Картины и рисунки И. И. Шишкина.

1893. Исполняет картину Лесное кладбище. Назначается профессором-руководителем пейзажной мастерской Высшего художественного училища при Академии художеств.

1894. Работает с натуры в Шмецке и Меррекюле. Выходит альбом 60 офортов И. И. Шишкина. 1870–1892.

1895. 15 октября освобожден от должности профессора-руководителя пейзажной мастерской.

1896. Участвует во Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде.

1897. 1 ноября вновь утвержден в должности профессора-руководителя пейзажной мастерской.

1898. Завершает картину Корабельная роща. 8 (20) марта скончался в Петербурге.

Полдень. В окрестностях Москвы. 1869

Холст, масло. 111,2×80,4 см Государственная Третьяковская галерея, Москва

Облака над лесом. Офорт. 1878

В истории русского искусства эта картина обойдена вниманием исследователей, а между тем она стала вехой в истории русского пейзажа. Надо вспомнить время ее создания — 1869 год. Еще не появился саврасовский шедевр Грачи прилетели, созданный двумя годами позже. Только начал писать свои первые этюды Федор Васильев, его скромные пейзажи этого времени были, скорее, обещанием на будущее. Работы Куинджи, на которые обратила внимание публика (Ладожское озеро, Вид на острове Валааме), появились годом-двумя позже.

Полдень. В окрестностях Москвы художник писал спустя три года после возвращения из-за границы, не под Москвой, а в деревне Константиновка под Петербургом. Картина пленэрна не только потому, что художник любил работу с натуры. Она в полной мере воздушна: облака пронизаны слабыми сиреневыми, голубыми и желтоватыми цветами. Дали тают в цветном воздушном мареве, лишенные классицистической синевы. Для пленэристов важно открыть и суметь передать не только цветовые рефлексы, но и чуткое колебание воздушной среды со всем спектром тональных переливов. Шишкин показал в картине богатейшие натурные цвета. Огромный купол неба оставляет земле неширокую полосу, и пространственная даль образована посредством сокращения перспективы сырой от дождя дороги, пролегающей по полю спелого хлеба и словно перетекающей в едва виднеющуюся извилистую полоску реки. Типично русский пейзаж с дальней деревенькой и непременной белой колокольней украшает открывающуюся панораму. Это не дикий пейзаж, свойственный последующему творчеству Шишкина, а обжитая земля, озаренная светом мира и покоя. Этот лирический пейзаж, редкий в творчестве художника, ставит его в ряды зачинателей национального пейзажа. Наделенный естественной, а не надуманной красотой пейзаж являет собой то редкостное по миросозерцанию начало, где спокойствие природных горизонтов и величие небесных пространств не омрачено тоскливыми переживаниями, свойственными последующему русскому пейзажу.

Поле. Офорт. 1886

Рожь. 1878

Холст, масло. 107×187 см Государственная Третьяковская галерея, Москва

Трудно определить, какая из работ художника самая примечательная в его творчестве. Если таковой и нельзя назвать картину Рожь, то, во всяком случае, ее можно отнести к этапным, стержневым полотнам. В истории русского пейзажа она, несомненно, эпохальна.

Рожь — это песня земле, симфония на тему самого существенного земного блага. Рожь — это хлеб, символ жизни и конкретное деяние рук человеческих, природная благодать. Торжественные сосны размещены на плоскости холста с удивительным ритмом, придающим картине величественное звучание. Ни в одной другой работе ни Шишкин, никто другой из писавших на подобную тему не достиг такого совершенства, такого величия и симфонизма композиции.

В картине Рожь монументальное осознание пейзажа проявилось в ритмах и формах композиции. Монументальность — категория смысловая и формальная. В шишкинских работах форма вовсе не гипертрофирована, смысл предметов не преувеличен. Напротив, существенность изображенного, очень характерного для России вида придает ему монументальное звучание, сохраненное в формах рисунка, колорите, в композиционной значительности, в ритмах цветовых плоскостей и вертикалей, где каждая деталь подчеркивает общий смысл пейзажа. Вне существенного монументализм не может состояться, сколько бы ни преувеличивалась видимая форма выражения.

Пески. Офорт. 1880

Лесные дали, 1884

Холст, масло. 112,8 X 164 см Государственная Третьяковская галерея, Москва

Ствол сосны. Рисунок. 1890-е Государственная Третьяковская галерея, Москва

Величественный образ родной земли может служить знаком отличия от образов природы других стран. В более позднем отзыве о картине известный в свое время критик Василий Михеев подметил одну примечательную черту творчества Шишкина: «Быть может, сам этот северный „дремучий лес“ менее настраивает душу на лирический порыв, чем море; быть может, бесконечно богатый и разнообразный в своих подробностях, он под тенью своих ветвей так манит к здоровому, спокойному созерцанию его тайн, что личность его созерцателя постепенно исчезает, и только природа леса охватывает всецело художника». Действительно, душевный трепет художника перед красотой сущего мира как будто отсутствует. Шишкин стремился отступить перед прекрасной натурой, предоставив ей право самой очаровывать зрителя. В побуждении к объективной красоте состоял метод шишкинского поэтического реализма. Личность художника при этом вовсе не умалялась. Прежде чем передать красоту, надо было ее отыскать в природе, скомпоновав разрозненные впечатления в стройную и величественную картину. Преобладание сознания над чувством у Шишкина кажущееся. Правда, его творчество, его произведения демонстрируют колебание в мире объективности и эмоциональной ее интерпретации, расходящиеся с беспристрастной натурой.

Сныть-трава. Парголово. ЭТЮД. 1884-1885

Холст на картоне, масло. 35×58,5 см Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Сныть-трава — это шедевр. Оттого, что эта работа — этюд, а не картина, она не становится хуже.

Этюд живее и непосредственнее схватывает натуру, ярче фиксирует впечатление, живое дыхание природы. В шишкинских этюдах Уголок заросшего сада. Сныть-трава, Сныть-трава. Парголово, Папоротники и других следует отметить виртуозность исполнения. Ординарная дворовая кашка, зазвучавшая белым соцветием на фоне сизого забора, становится предметом поэтического вдохновения. Поэтизация прозаического — философия всего реалистического искусства XIX века. Воспевание прозаического вне сильного лирического переживания не могло возвысить прозу жизни до уровня прекрасного. У Шишкина другой подход к прозаическому, он как бы избегал лирических тонкостей, возводя прозу до уровня превосходного. Сочная зелень дает прохладу, ощущаемую в разных оттенках зеленого. Свежесть красок, зажженных солнцем и затененных в углах дворика, не создает контраста, а сияет гармоничным радостным светом, внушающим ощущение полноты жизни.

Вьюнки. Рисунок. 1878 Научно-исследовательский музей Академии художеств, Санкт-Петербург

Утро в сосновом лесу. 1889

Холст, масло. 139×21 3 см Государственная Третьяковская галерея, Москва

Утро в сосновом лесу. Эскиз композиции Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Одной из лучших картин Шишкина, где прочувствовано дыхание пробуждающегося леса, является картина Утро в сосновом лесу (1889). Присутствие медведей придало ей некоторый сусальный оттенок, вызывавший впоследствии иронию критиков. Живописное мастерство художника здесь близко к совершенству; он способен передать краски природы и пробудить звуковые ассоциации гулкого пробуждения леса.

Природа рассматривается не в виде красивого сюжета, а как беспредельная жизнь земного мира, где физическая плоть одухотворена невидимым присутствием самого художника.

Между тем идея картины принадлежала, видимо, Константину Савицкому. В одном из писем он писал: «Затеял как-то картину с медведями в лесу, приохотился к ней И. И. Шишкин и взял на себя исполнение пейзажа»[23]. Судя по этюду, Шишкин начал параллельную работу над темой и решил ее более удачно. Савицкий считал, что в произведении ему принадлежит четвертая доля. Именно так были распределены деньги от продажи.

Дождь В дубовом лесу. 1891

Холст, масло. 124×204 см Государственная Третьяковская галерея, Москва

Деревья. Рисунок. 1870 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Чуткость К СОСТОЯНИЮ ПОГОДЫ В ЭТОМ полотне близка импрессионистической, только в картине нет импрессионистической интимности. И не потому, что формат картины больше, нежели обычная работа французских импрессионистов, что сообщает ей некую монументальность, — сам широкий панорамный охват композиции не позволяет говорить о камерности пейзажа. Шишкин, как обычно, изъясняется не выразительностью мазка, не касанием кисти, не форсированием цвета, не эффектной композицией, а верностью воспроизведения на холсте зыбкой мокрой природы, неустойчивость которой компенсируется стабильной уравновешенной композицией. Последняя, впрочем, как всегда, у художника незамысловата. По краям полотна цвет как бы «разрежается», картинная плоскость отступает в центре, давая возможность глазу проникнуть в неглубокое пространство. Сила Шишкина в натуральности изображения и выборе мотива, что выдвигает его в число самых значительных пейзажистов реалистического направления XIX века, делают его певцов жизни природы.

Корабельная роща. 1896

Холст, масло. 165×252 см Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Чем выделяется Корабельная роща среди других, не менее примечательных современных пейзажей? Прежде всего, именно тем, что сообщает теме величественность и монументальность и наделяет образ ощущением жизненной подлинности. Иными словами, убедительность натуры создается средствами самой натуры: предельной вещественностью и материальностью предметов, не банальной иллюзорностью, а обаянием «лесной» материи, вызывающей массу ассоциаций. Нет сомнения в правдивости и эстетической привлекательности огромных корабельных сосен. Они жизненно убедительны. Они конкретны. Недаром более полное название картины Афонасовский сосновый бор выдает конкретный прототип образа, а не отвлеченное понятие соснового леса с менее условным его изображением. Ощущение величественности и мощи соснового бора создается композицией, «лягушачьей» перспективой, придающей восприятию природы соразмерность человека и природы. Мощные сосны выстраиваются в многорядную колоннаду, напоминающую композиции «предстояния», где праведники открыто и честно окидывают строгим взором зрителя. Композиция центрична, она устойчива, что еще более усиливает впечатление непоколебимости огромного, темного и таинственного леса. Не меньшее впечатление вызывает фрагментарность вида, будто долженствующая снизить ощущение монументальности. Но верхний срез полотна лишь усиливает впечатление тяжелых колышущихся крон, динамическое состояние которых подчеркнуто замысловатым рисунком, чередованием темных и высветленных цветовых масс.

Вершины сосен. Рисунок. 1890-е Государственная Третьяковская галерея, Москва

Указатель произведений И. И. Шишкина

Береза и рябинки. 1878 — 41

Березовая роща. 1896 — 18

Болото. Полесье. 1890 — 22

Буковый лес в Швейцарии. 1863-1864 — 10

Бурелом. 1886-1887 — 28

В лесу графини Мордвиновой. 1891 — 32- 33

В роще. 1869 — 18

Вершины сосен. 1890-е — 63

Вечер. 1871 — 20

Вид в окрестностях Дюссельдорфа. 1865 — 14–15

Вид в окрестностях Петербурга. 1865 — 6

Вид в Швейцарии. 1866 — 10-11

Вид на острове Валааме (Местность Кукко). 1859–1860 — 9

Вид на острове Валааме. 1859 — 8

Вид на острове Валааме. Этюд. 1858 — 7

Вьюнки. 1878 — 57

Деревья — 46

Деревня. 1870 — 60

Дождь в дубовом лесу. 1891 — 37, 60, 61

Дуб. 1887-41

Дуб. Этюд для картины Вид в окрестностях Дюссельдорфа — 14

Дубки. 1886 — 5, 45

Дубовая роща. 1887 — 37

Дубовый лесок в серый день. 1873 — 42

Дубы Петра Великого в Сестрорецке. 1886 — 36

Дубы. Вечер. Этюд для картины Дубовая роща. 1887 — 38-39

Еловый лес. 1892 — 31

Еловый лес. Этюд. 1889–1890 — 31

Заросший пруд у опушки леса. Сиверская. 1883 — 25

Зима. 1890 — 26

Ивы, освещенные солнцем. Конец 1860-х-начало 1870-х — 17

Камни в лесу. Валаам. Этюд. 1856 — 8

Корабельная роща. 1898 — 62-63

Лес в инее. 1890 — 49

Лес весной. 1884 — 22

Лес перед грозой. 1872 — 17

Лес. Этюд. 1893 — 48

Лесная глушь. 1872 — 24

Лесные дали. 1884 — 54-55

Летний пейзаж. 1867 — 11

Лиственный лес. Этюд. 1894 — 16

Мельница в поле. 1861 — 10

Мордвиновские дубы. 1891 -38

На берегу моря. Этюд для картины У берегов Финского залива (Удриас близ Нарвы). 1889–1890 — 35

На краю березовой рощи — 9

На покосе в дубовой роще. 1874 — 18

«На севере диком…» 1891 — 26

Облака над лесом. 1878 — 50

Облачный день — 17

Осень. 1892 — 48

Папоротники в лесу. Сиверская. Этюд. 1883 — 40

Пейзаж с гуртом овец — 9

Пейзаж. 1896 — 23

Пейзаж с озером. 1886 — 24

Пейзаж. Этюд. 1884 — 35

Первый снег. 1885 — 34

Перед грозой. 1884 — 35

Пески. 1886 — 53

Полдень. В окрестностях Москвы. 1869 — 51

Поле. 1886 — 50

Полевые цветы у воды — 41

Полянка. 1897 — 40

После бури. Мери-Хови. 1891 — 16

Прогулка в лесу. 1869 — 21

Рожь. 1878 — 52-53

Рубка леса. 1867 — 19

Скалы на острове Валаам. Кукко. 1859 — 7

Сныть-трава. Парголово. Этюд. 1884–1885 — 56-57

Сосновый бор. Мачтовый лес в Вятской губернии. 1872 — 28-29

Сосновый лес. 1889 — 32

Сосны, освещенные солнцем. 1886 — 30

Сосны. Солнечный день. Этюд. 1890-е — 46

«Среди долины ровныя…» 1883 — 27

Срубленный дуб в Беловежской пуще. 1892 — 37

Стадо в лесу. 1864 — 12

Старые липы. 1894 — 27

Ствол сосны. 1890-е — 54

Тевтобургский лес. 1865 — 12

Туманное утро. 1875 — 34

Уголок заросшего сада. Сныть-трава. 1884 — 49

Утро в сосновом лесу. 1889 — 58 — 59

Утро в сосновом лесу. Эскиз — 42

Утро в сосновом лесу. Эскиз композиции — 58

Цветы на опушке леса. Этюд для картины Лес на берегу моря. 1893 — 43

Церковь. Валаам. 1867 — 23

Шалаш. 1861-13

А. Куинджи. Дубы. 1900–1905 — 45

И. Крамской. Портрет И. И. Шишкина. 1873 — 4

И. Крамской. Портрет И. И. Шишкина. 1880 — 44

Мастера живописи

Крамской

Васнецов В.

Левитан

Врубель

Нестеров

Айвазовский

Куинджи

Саврасов

Репин

Суриков

Богаевский

Шишкин

Верещагин В.

Брюллов

Поленов

Федотов

Серов

Васильев Ф.

Кипренский

Венецианов

Васнецов А.

Юон

Крымов

Левицкий

Борисов-Мусатов

Ге

Серебрякова

Семирадский

Коровин

Щедрин Сильвестр

Грабарь

Боровиковский

Добужинский

Перов

Рылов

Пластов

Братья Ткачевы

Филонов

Ромадин Н.

Жилинский

Тропинин

Жуковский С.

Петров-Водкин

Кустодиев

Сомов

Грицай Алексей Рерих

Маковский В.

Кузнецов П.

Моисеенко

Боголюбов

Иванов В.

Дейнека

Ренуар

Рафаэль

Рембрандт

Леонардо да Винчи

Босх

Моне

Шагал

Ван Гог

Боттичелли

Климт

Веласкес

Пикассо

Микеланджело

Гоген

Тициан

Мане

Сезанн

Тулуз-Лотрек

Бернини

Айец

Рубенс

Давид

Бёклин

Примечания

1

Письмо А. Н. Мокрицкого И. И. Шишкину от 23 апреля 1859 года. — Иван Иванович Шишкин. Переписка. Дневник. Современники о художнике. П., 1984, с. 66 (далее — Шишкин).

2

Письмо И. И. Шишкина Совету Академии художеств. 1864. — Шишкин, с. 91.

3

Там же.

4

Письмо И. И. Шишкина Совету Академии художеств. 1864. — Шишкин, с. 92.

5

Письмо И. И. Шишкина И. В. Волковскому от 3 января 1864 года. — Шишкин, с. 85.

6

Письмо И. И. Шишкина И. В. Волковскому от 24 января 1863 года. — Шишкин, с. 86.

7

Письмо П. П. Джогина И. И. Шишкину от 20 ноября 1862 года. — Шишкин, с. 77.

8

Письмо И. В. Волковского И. И. Шишкину от 28 сентября 1864 года. — Шишкин, с. 104.

9

Письмо П. П. Джогина И. И. Шишкину от 10 апреля 1864 года. — Шишкин, с. 99.

10

Выставка в Академии художеств этюдов, рисунков, цинкографий и литографий И. И. Шишкина. 1849–1891. СПб., 1891, с. 8.

11

М. Хайдеггер. Искусство и пространство. — В кн.: Самосознание европейской культуры XX века. М., 1991, с. 91.

12

Цит. по: В. В. Зеньковский. История русской философии. Т. 1, часть 2. Л., 1991, с. 51.

13

И. В. Киреевский. Критика и эстетика. М., 1979, с. 78.

14

И. Н. Крамской. Переписка. Т. II. М., 1954, с. 34.

15

Письмо И. Н. Крамского Ф. А. Васильеву от 5 июля 1872 года. — Шишкин, с. 253.

16

А. Т. Комарова. Лесной богатырь-художник. — Шишкин, с. 319.

17

Там же.

18

С. Волконский. Мои воспоминания. М., 1992, с. 22.

19

Цит. по: И. И. Пикулев. Иван Иванович Шишкин. М., 1955, с. 130.

20

Архив Российской Академии наук, Санкт-Петербургское отделение, ф. 115, оп. 2, ед. хр. 387, л. 98 об.

21

Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века. М., 1982, с. 42.

22

Там же, с. 53.

23

Письмо К. А. Савицкого к Е. Н. Дюмулен от 4 марта 1889 года. — Отдел рукописей ГТГ, ф. 53/10.

Content

Виталий Манин
Шишкин

Введение

Учеба

Идея земного блага

Величественная панорама России

Ширь лесов

Лирика

Вершины

Человек-школа

Завершение

Хроника жизни И. И. Шишкина

Полдень. В окрестностях Москвы. 1869

Рожь. 1878

Лесные дали, 1884

Сныть-трава. Парголово. ЭТЮД. 1884-1885

Утро в сосновом лесу. 1889

Дождь В дубовом лесу. 1891

Корабельная роща. 1896

Указатель произведений И. И. Шишкина

Примечания