«Моя вселенная – Москва». Юрий Поляков: личность, творчество, поэтика

© Коллектив авторов, 2014

© «Литературная газета», 2014

© Оформление ИПО «У Никитских ворот», 2014

* * *

Личность

Лариса Васильева

Во здравие!

Заметный признак наступающей весны ХХ века – появление в 1956 году поэтического ежегодника «День поэзии». Он сразу стал популярным среди читателей и писателей. Главный редактор избирался на один год голосованием в секции поэзии Москвы. Рукописей слали множество. С каждым годом всё больше.

Прошло более 20 лет. И в 1978 году председатель секции поэзии Владимир Цыбин при выборе главного редактора «Дня поэзии» сказал:

– Среди главных редакторов альманаха до сих пор не было ни одной женщины. Непорядок. У нас равноправие. Предлагаю… (и назвал моё имя). Также предлагаю её сроком на два года. В порядке исключения. Справится.

Проголосовали дружно. Так попала я на литературные «галеры» и сразу решила, что буду многое в альманахе делать в порядке исключения. Изучила предыдущие номера. Отметила: ни разу «День поэзии» не начинался большими подборками молодых поэтов, никогда нигде прежде не публиковавшихся. Очень разных. Исключительных по манерам. И если в 1979 году их подборки я поставила почти в начале номера, то в 1980-м начала альманах прямо с молодых. Раздел назывался традиционно, пушкинской строкой: «Здравствуй, племя младое, незнакомое!»

Так впервые в альманахах «День поэзии» за 1978 и 1979 годы появились имена Геннадия Красникова, Татьяны Ребровой, Владимира Урусова, Ирины Васильковой, Ивана Жданова, Александра Ерёменко, Григория Зобина, Владимира Ведякина, Михаила Попова, Натальи Хаткиной. Вызывающе откровенные в лирико-эпических проявлениях. Дерзкие, но не переходящие границ элементарной нравственности.

Выбирала их из множества рукописей. И был среди них Юрий Поляков. Отлично помню, как взяла в руки его рукопись. Прочитала первое стихотворение.

Вдова

Она его не позабудет —

На эту память хватит сил.

Она до гроба помнить будет,

Как собирался, уходил,

Как похоронку получила

И не поверила сперва,

Как сердце к боли приучила,

Нашла утешные слова…

И на года, что вместе были,

Она взирает снизу ввысь…

А ведь уж как недружно жили,

Война – не то бы разошлись.

Дрожь – верный признак сильного впечатления. Всего три строфы, а передо мной открылась огромная жизнь и два сильных, разных, чужих, но неразделимых характера. Как будто роман прочитала. Такая романная поэзия встречается нечасто. Немногие могут в коротком стихотворении выразить эпоху. Анна Ахматова могла.

Течёт река неспешно по долине,

Многооконный на пригорье дом,

А мы живём, как при Екатерине.

Молебны служим. Урожая ждём.

Преодолев двухдневную разлуку,

К нам едет гость вдоль нивы золотой.

Целует бабушке в гостиной руку

И губы мне на лестнице крутой.

Думаю – в этих восьми строках вполне укладывается «Обрыв» И. А. Гончарова или «Дворянское гнездо» И. С. Тургенева.

Иван Бунин мог написать подробный любовный роман в восьми строках одного стихотворения.

Снова сон, пленительный и сладкий,

Снится мне и радостью пленит, —

Милый взор зовёт меня украдкой,

Ласковой улыбкою манит.

Знаю я – опять меня обманет

Этот сон при первом блеске дня,

Но пока печальный день настанет,

Улыбнись мне – обмани меня!

Ощущение романа в коротком стихотворении «Вдова» Юрий Поляков подкрепил другим стихотворением, присланным им в подборке для «Дня поэзии», где я почувствовала несомненное острое, совестливое чувство родины и ощущение долга перед поколением, прошедшим войну.

Ответ фронтовику

Не обожжённые сороковыми,

Сердцами вросшие в тишину, —

Конечно, мы смотрим глазами иными

На вашу большую войну.

Мы знаем по сбивчивым, трудным рассказам

О горьком победном пути,

Поэтому должен хотя бы наш разум

Дорогой страданья пройти.

И мы разобраться обязаны сами

В той боли, что мир перенёс.

…Конечно, мы смотрим иными глазами —

Такими же, полными слёз.

Разумеется, в подборке Полякова мне не хватало поэтичности, некой тайны, некой, я сказала бы, невыразимости словом некоего чувства. Но это был бы не Поляков. Впрочем, при первой встрече он восполнил нехватку романтики необыкновенно поэтичным внешним обликом: высокий, стройный, я бы даже сказала, поджарый, с копной тёмно-русых кучерявых волос, красавец! Тонкая нитка губ явно проявляла собой упрямство характера. Светлые глаза смотрели умно и насмешливо. На моё сообщение, что вижу в нём будущего прозаика, отреагировал спокойно, будто принял к сведению.

Не знаю, как назвать моё к нему неизменное отношение. В нём есть, с моей стороны, малоприятная для самолюбивых людей, а Поляков как раз такой, смесь придирчивой учительницы, подмечающей недостатки и указывающей на них, с матерью, гордой успехами сына.

Поляков с лихвой оправдал мой диагноз. Он стал не просто прозаиком, а сильным в своём поколении мастером. Вышел за пределы поколения. Сумел определиться во времени с мощным гражданским темпераментом. Боец, не предающий своих идеалов, как бы порой ни были они не ко двору конъюнктуре момента, притом умеет Поляков остро чувствовать именно эту конъюнктуру и противостоять ей.

Судьбе было угодно отправить меня вместе с ним в командировку на Сицилию. К тому времени Поляков был уже широко, и даже скандально, известным прозаиком. Автор популярного журнала «Юность», он прошумел публикацией произведений «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», где, по мнению курирующих литературный процесс партийных чиновников, «осквернил нашу советскую действительность и возвёл поклёп на нашу Советскую армию». При этом время было такое, что чем искренней и честнее говорил прозаик о действительности, тем бо́льший успех у читателей он получал. Как раз в то время, когда мы оказались у вулкана Этна, он переживал успех от публикации в «Юности» своей повести «Апофегей», само название которой в то время выглядело вызывающе: непонятно, завлекательно, вроде бы скабрёзно.

Наверно, я не буду абсолютно точна в деталях, ибо каждое воспоминание индивидуально, но дух момента постараюсь передать точно.

Имя пригородного посёлка под Катаньей было Ачериале. Название отеля, где нас поселили, отражало имя хозяина: «Альфредо Мауджери».

Итальянские имена и названия для российского уха звучат певуче, завораживающе. Запоминаю их навсегда без особой надобности. Английский язык знаю много лучше, чем итальянский, но в нём часто имена и фамилии напрочь забываю. Думаю, Поляков со мной согласится, что итальянский и русский языки звучат похоже, хотя объяснения этому нет. Впрочем, в языкознании можно найти научное понимание сходства далёких друг от друга языков, но мне понятней простое, далёкое от науки объяснение: когда Божие Слово разлетелось по Земле, рассыпавшись на слова, словеса, словечки, то где-то рядом находившиеся созвучия оказались далеко одно от другого. И сегодня живут так, как живут в пределах и России, и Италии.

Это отступление от темы моего очерка тем не менее имеет к нему непосредственное отношение, и я даже готова выделить его в короткий рассказ с отдельным названием.

Кармелло

Этна – самый большой в Европе действующий вулкан. Я увидела из окна самолёта гигантскую чашу кратера, наполненную огнём, и ослепительную реку, вытекающую из кратера.

Нас было четверо. Один – известный в СССР специалист по итальянской литературе. Он сразу предупредил делегацию, что не будет нам переводить, потому что не является переводчиком, а сам есть литератор. Сделал, правда, исключение для главы делегации – одного из секретарей Союза писателей. Эти двое были привилегированной частью группы. Командировочные деньги на поездку находились у главы делегации. Он сообщил, что раздаст их утром следующего дня, потому что сейчас вечер, а по старинной примете (я о ней прежде не слыхала) вечером лучше не оперировать с деньгами.

Вторая, непривилегированная часть делегации состояла из меня и Юрия Полякова.

Делегация сидела за ужином в ресторане гостиницы, разделившись на две части: мы с Поляковым – справа от прохода, а глава делегации с итальянистом – слева. Последний наслаждался тем, что находится в Италии (можно понять), что может в ресторане показать всем (кроме нас более никого не было) своё блистательное произношение, наконец, тем, что выбирает блюдо со звучным названием и понимает, какое во время еды получит удовольствие.

– Кармелло, Кармелло, – распевал наш итальянист имя официанта и долго, скрупулёзно объяснял ему, что будет заказывать, меняя решения, капризничая, отказываясь от заказанного блюда, вновь выбирая.

Он явно раздражал пожилого официанта с лицом усталой птицы. Официант явно предпочитал меня и Полякова. А мы сидели без копейки и оба были изрядно голодны.

Я ползала взглядом по меню. Наконец выбрала самые дешёвые бутерброды с сыром. Но и на них не было денег.

Сделать пять шагов к руководителю делегации мы с Поляковым считали ниже своего достоинства, неизвестно, впрочем, почему. Юрий ворчливо сказал:

– Глупо. Если бы я имел возможность свободно менять рубли на местную валюту, то накормил бы ужином весь городок.

В Москве он был при деньгах.

– Кармелло, Кармелло, – заливался соловьём советский итальянист и вновь, и вновь менял заказ.

Кармелло оставался невозмутимым, выражая раздражение лишь неторопливостью, с которой подходил к их столику. Когда Кармелло, через мой английский, понял, что мы с Поляковым сидим без денег, он почему-то широко улыбнулся мне. Улыбка сделала его унылое лицо почти прекрасным. Он быстро отошёл от нас и через несколько минут, ещё не обслужив наших привилегированных спутников, принёс нам с Поляковым по огромному блюду, где была знаменитая итальянская паста со множеством моллюсков всех видов, с диковинными овощами, и отдельно хлебные лепёшки, а также бутылку белого вина со звучным названием «Belissimo».

Поляков, поджав губы, удивлённо смотрел в свою роскошную тарелку и не рисковал начинать. Я тоже не рисковала. Кармелло захотел всё поставить на свои места. Он наклонился ко мне и внятно, чётко, но специально для меня, сказал по-английски:

– Ваш ужин я включил в презент гостям от хозяина за то, что вы выбрали его отель. У нас в ресторане старший официант имеет право раз в неделю определять, кому из гостей он отдаёт бесплатную привилегию. Я выбрал вас. Приятного аппетита.

Быстро объяснила я Полякову появление блюд. Он ещё быстрее понял всё. И вот уже мы чокаемся белым вином, не слушая глухого ворчания возмущённого итальяниста, всё ещё ожидающего своего блюда.

По сей день мы с Поляковым помним имя и лицо старшего официанта Кармелло.

Тонкий народ итальянцы. Особенно сицилийцы.

А теперь несколько строк на главную тему моего очерка: Юрию Михайловичу Полякову – 60 лет. Возраст вроде бы серьёзный, но смотря для чего возраст. В сравнении с моими годами – Полякову ещё многое предстоит.

Он сложный, но не противоречивый, последовательный во мнениях.

Увлекающийся, как поэтическая натура, но постоянный – в серьёзных чувствах.

Прозорлив, но может быть легко обманут лестью случайной ловкой сотрудницы, имеющей свои служебные интересы.

Искренен, смел, открыт навстречу всему, что ждёт его в действительности.

Проза и драматургия Полякова сегодня ни с чьей современной не сравнима в мастерстве и таланте: как говорится, между строк воды не выжать, всё густо.

Остаётся пожелать ему одного – здоровья во всех трёх ипостасях:

физического,

душевного,

духовного.

Постскриптум

Эффектное слово. Модное. В словаре иностранных слов определяется как перевод с латыни: «написанное после», а также как приписка к оконченному письму, обычно обозначаемая латинскими буквами P. S.

Сегодня это слово сильно расширило свои границы, и припиской его не назовёшь. Даже популярная телепередача, названная «Постскриптум», вроде бы отражает своего рода послесловие к каждому из событий, развивающихся на экране, а реально – вполне отдельное самостоятельное телепроизведение.

Назвав так главу в очерке о творчестве Юрия Полякова, задумала я определить написанное этим писателем в круге всей русско-советской литературы. Сегодня критические статьи не слишком заметный жанр. В пору моей юности всё было иначе. «Литературная газета», которую ныне возглавляет Поляков, до краёв переполнялась критическими статьями, где было мало критики, но много комплиментарных сочинений по поводу тех или иных произведений современников. Менее всего стремлюсь к комплиментам, хотя и пишу на юбилей. Мой постскриптум написан после и по поводу собрания сочинений Юрия Полякова в пяти томах. Идёт речь о писателе особого рода, вольно или невольно поставившем точку в литературном процессе времени.

Собрание сочинений в пяти томах построено нетипично. Когда-то увидев в поэте прозаика, я пропустила исторического публициста, а они в Полякове неразделимы. Каждая повесть или роман – в той или иной степени публицистика.

Составляя пятитомник, Юрий Поляков посмел, или, точнее сказать, позволил себе необычное построение. Так, первый том содержит три повести: «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками» и немалую подборку стихотворений. Ныне модно соединять два жанра, поэзию и прозу. Я тоже поддалась искушению в своих книгах и заметила некую несомненную стереоскопичность, когда проза и поэзия дополняют друг друга и даже, бывает, спорят.

В первом томе Николай Скатов (серьёзное имя) предваряет три повести коротким эссе, с первых строк заметив нечто очень важное в работах Полякова – иронию, вспомнив, как Александр Блок называл её болезнью, очагом страшной заразы. Поставив Юрия Полякова перед этой «заразой», Скатов тонко заметил, что именно иронический смех способен спасти от возможности окоченеть и окостенеть в обществе. В конце своего предисловия Скатов говорит о Полякове так: «Он не боится обвинений в прошлых ошибках, ибо они говорят не о бесплодности метаний, а о мужественности поисков одного из живых, чутких и талантливых детей нашего времени».

После подобного аванса можно, побронзовев, вступить в жанр литературного повествования, и, очевидно ощущая это, Поляков не спешит ввести читателя в свою солдатскую повесть «Сто дней до приказа», а публикует нечто под названием «Как я был колебателем основ». Жанр этого «нечто» определить невозможно. Клубок, где, не смешиваясь, соединяются воспоминания о времени и людях с исповедальными страницами, и тут же политические взгляды и невесть откуда налетевшие строки о девочке, желавшей понять, во что нужно верить.

Всё захватывающе – не оторваться, пусть даже порой раздражает безапелляционность понятий и лёгкость в разговоре о самом тяжёлом. Но тут как раз весь Поляков.

Не нравится? Не читайте. Не ходите в театры на его пьесы. Вообще забудьте о том, что есть такой.

Так нет же. Магнит Полякова возвращает к себе и не хочет отпускать.

В конце концов, мне есть что читать и перечитывать. Я вообще погружаюсь в четыре Евангелия и каждый раз по-разному познаю глубину их, могу и не могу познать. А ещё с интересом читаю словари и энциклопедии. Зачем мне Поляков?

Однако, необъяснимо вдруг начиная искать точку в процессе, называемом советской литературой, я неизменно открываю наугад подаренный мне Поляковым его пятитомник и застываю под градом невообразимых ассоциаций:

«Бусыгин обрушился на Краснопролетарский райком, как ураган “Джоанн” на курорты атлантического побережья. Знакомясь с аппаратом, он сразу заявил: “Кто не чувствует сил работать в новых условиях, пусть поднимет руку!”»

Готова захлопнуть книгу с этим обыкновенным, вроде бы, абзацем, ни о чём мне не говорящим, но не захлопываю, почему-то зная: не просто так здесь вся эта «обычность».

И верно, далее следует:

«Никто, разумеется, не поднял руки, ибо последним человеком, осознавшим, что не может работать в новых условиях, был отрёкшийся от престола государь император Николай Александрович».

Да, ничего не скажешь, круто завернул. Зашелестел страницами истории. Связал несвязываемое. Соединил несоединимое.

И ведь это всего лишь вырванная из контекста цитата.

Полякову ни к чему критика. Его либо принимают как есть, либо не принимают. Не умрёт он от скромности и, зная свою силу, вспоминает:

«Мудрый Сергей Владимирович Михалков, когда-то давно поддерживая меня в борьбе за публикацию “Ста дней до приказа”, сказал в своей обычной насмешливо-серьёзной манере кому-то из партийного начальства:

– Вы с Поляковым поаккуратнее. Он последний советский писатель».

Вот ты и припечатан, Юрий Михайлович: последний. Точка на времени.

«Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Пословица отлично подходит ко всему твоему творчеству.

Дай тебе Бог.

2014 г.

Вера Галактионова

Вчера была война

Как-то поэт Константин Ваншенкин сказал, что его поколение вошло в литературу под стук протезов – многие отвоевавшие ребята в гимнастёрках спешили в аудитории, по истёртым половицам Литинститута, опираясь на костыли. Так было в доблестной юности наших отцов – победителей фашизма. А наше поколение на здоровых ногах вышло из литературы.

Родившиеся в послевоенные годы и окончившие славный институт, дети Победы не удержались в перевёрнутом литературном мире – в мире узаконенного, жёсткого глумления над русским словом. Лишь единицам подготовленных профессионалов, выживающих затем на грани безвестности, кое-как удалось состояться в творчестве – стать писателями, «широко известными в узком кругу».

Это определение принадлежит поэту Олжасу Сулейменову. Он, как секретарь правления СП СССР, успел принять в Союз писателей небольшую группу русских молодых литераторов – авторов двух-трёх первых книг, перед самым развалом державы. И благодаря этому нас, заподозренных в любви к Державе, уничтожать затем было уже немного сложнее. Хотя самим фактом своего существования в литературе мы, конечно же, мешали воцарившемуся вскоре беззаконию – когда повсюду в России величалось ничтожное. И когда последовательной критикой либералов, идеологических киллеров от глобализма, убивалось профессиональное – всё самое талантливое, добротное, искреннее, верное своей ограбленной стране и своему народу, выброшенному на обочину жизни.

«Мы взлетели, нам плёвое дело, а Россия ушла из-под ног». Так писал поэт и прозаик Николай Шипилов о судьбе литераторов, чьё творчество сформировалось в восьмидесятые годы. Он окончил свою жизнь в Белоруссии, отступив из ельцинской Москвы; в столице последней четверти ХХ века издаваться русскому талантливому писателю было уже невозможно. Мерилом литературного мастерства в России надолго стал отрицательный отбор. И если слово «антихрист» понимать как слово «анти-истина», то это его убийственное дыхание сметало у нас, переворачивало с ног на голову оценочную шкалу в любом виде искусства, начиная с 1991-го года.

Строго-то говоря, при правлении Б. Ельцина в русскую литературу можно было вполне легко и непринуждённо вбежать, даже не отерев грязной обуви, – по ковровой дорожке, которую режим расстилал перед всяким оголтелым русоненавистничеством. Однако вышло так, что режим сам споткнулся о творчество Юрия Полякова: путь талантливого прозаика, драматурга и публициста был строго перпендикулярен этой ельцинской ковровой горизонтали. Его статья «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!», направленная против расстрела Белого дома, появилась уже 6 октября 1993 года, в «Комсомольской правде». А в декабре того же года в той же газете было напечатано совершенно пророческое эссе «Россия накануне патриотического бума».

Его опыт выживания в собственной стране в невыносимых для русского художника условиях, право же, достоин изучения. Юрий Поляков словно обладал изначально не просто умением ходить по минному полю, но ещё и обжить его, даже кое-где засеять…

«Наша стая не в раз поредела. Кто погиб, кто в борьбе изнемог…» – писал тот же Николай Шипилов, прошедший через войну в Приднестровье, через защиту Белого дома – и через бездомье в Москве. (Кажется, нас всех тогда вытесняли из своих домов, начиная с великого патриота Валентина Распутина, едва отстоявшего свою московскую квартиру. А вытеснение из жилья – это вытеснение из жизни…). Но при этом в произведениях Ю. Полякова нет противопоставления себя – миру: даже такому миру! Писатель в нём, по его словам, «…обязан попытаться понять всех. Ведь у самого последнего негодяя есть своя правота перед Богом, а у самого морального человека – свои помрачения сердца…»

Эта позиция ничуть не мешала ему говорить во всеуслышание, на любых уровнях, о лживости внедряемых повсюду оценок – и открыто настаивать на истине, что было весьма опасно. Ведь даже многие маститые писатели с достойными именами в конце ХХ века отошли в сторону от участия в литературном процессе. За это их, то одного, то другого, сажали подремать в какую-нибудь комиссию, никому не мешая. Он, старец, и сидел там – в одиночестве, «от патриотов», и подрёмывал, когда бойко распределялись премии и гранты… Новые хозяева жизни даже понемножку подкармливали их, известных и заслуженных, за идеальную безгласность. А рисковать подкормкой на излёте своих лет, в такое трудное для писателей время, литературные патриархи в основном не решались. Разводили руками: «Коль всё бесполезно, чего уж тут… Плетью-то обуха – нет! Не перешибёшь…» Они смиренно уносили, утаскивали драгоценную Россию с собою, в гроб, куда собирались улечься вскоре. А нам нужна была Россия живая…

Подлинные произведения русской литературы в это время, конечно же, создавались. Но прорывались они к свету исключительно редко. С авторами таких сочинений режим боролся, как с партизанами, прячущимися по дремучим лесам, но совершающими краткие вылазки, – чтобы отбить часть местного населения, угоняемого в рабство западной идеологии. Такая писательская дерзость режимом не прощалась. За нею следовала какая-нибудь карательная акция… И тогда-то безбоязненно отстаивающим литературные «други своя» оказывался никакой не патриарх литературы, а самый молодой писатель нашего поколения – Юрий Поляков. Да, художник, который взлетел гораздо раньше нас, с самых первых своих, очень ранних, произведений. Но та высота, которую он набрал загодя, ещё при Советской власти, сделала его недосягаемым для литературных критиков-киллеров и киллеров-критикесс, плотно усевшихся во все «демократические» жюри, во все комиссии, на все трубопроводы государственного финансирования, во все редакции, – руководить литературным процессом и вершить, вершить тот самый отрицательный отбор.

Они и вершили – двадцать лет кряду, нарекая русскими писателями отъявленных графоманов и заваливая все прилавки магазинов либо макулатурой, либо антирусской поэзией и прозой. (Куда только теперь девать весь этот дикий, непомерный объём их деятельности? Ведь начнут, пожалуй, сваливать всю эту генетически модифицированную книжную гадость в сельские библиотеки, отравляя светлых отроков и отроковиц России вредоносной эстетикой. И задарят, чего доброго, Крым печатными отходами ельцинизма – тем, что русской литературой никогда не являлось и являться не могло…)

Конечно, они, люди литературной власти, опоздали сбить его влёт, писателя Юрия Полякова, имевшего «досадную» привычку называть чёрное чёрным, белое белым. Рано взлетев, он, совсем не намного, но опередил во времени их полное, агрессивное всевластие – имена вершителей литературных судеб были значительно мельче, чем имя Полякова. Далее – могли его оклеветать, замалчивать им написанное, не публиковать, мстить за каждое слово литературной правды. Но стереть, вымарать из литературного процесса, как прочих, менее известных русских писателей патриотического направления, вершителям судеб уже было не под силу.

Для прозаика Юрий Поляков удивительно рано увидел и осмыслил социально значимые точки опасного перегрева партийной системы. Его «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба» читала и знала вся огромная страна – СССР. На эти произведения гневалась изрядная часть партийной номенклатуры, уверенная в непогрешимости своего правления. Она грезила о писателе, который бы замурлыкивал и обласкивал бы всё, происходящее в стране, безо всякого разбора, – Юрий Поляков воссоздавал модель общества предгрозового, шагающего бездумно, почти безмятежно, к своему распаду. Разморённое благодушием перезревшего социализма, коллективное сознание отворачивалось от грядущей беды. А произведения Юрия Полякова, увлекая живостью и остроумием письма, вдруг показывали в итоге: беда разрушения государственных устоев жизни совсем рядом.

Все ранние произведения Юрия Полякова отображали то, что происходит в благословенном обществе равных возможностей, которое вот-вот пустят по ветру ленивые люди-начальники – и сноровистые люди-пройдохи. («Козлёнок в молоке», «Апофегей»). Однако самый дальновидный роман Юрия Полякова, «Демгородок», я бы переиздавала сегодня не столько для широкой публики, сколько для служебного пользования, – то бишь, для спецслужб.

Конечно, по самым первым чьим-то публикациям, мы, не будучи даже знакомыми, довольно хорошо знали цену тому, кто как пишет. И если в науке дорого то, что можно воспроизвести опытным путём, в литературе, как и в любом творчестве, – всё наоборот: ценно то, что воспроизвести невозможно. Самая старательная гладкопись ничего не стоит в сравнении с авторской, неповторимой, особенностью стиля. А самое правильное мировоззрение, облечённое в безликую или в подражательную форму, не способно оживить художественное произведение ни в малейшей мере. Так вот, удивляло и заинтересовывало сразу: детали в прозе Юрия Полякова – невоспроизводимы. Они увидены автором с самого неожиданного ракурса. Невоспроизводимы ироничные извивы, некие особенные смысловые виньетки, которые разъять на части и рассмотреть, как это выстроено, невозможно. Не случайно ведь с полным профессиональным уважением относились к прозе совсем ещё молодого Юрия Полякова большие мастера прозы – и Анатолий Ким, и Владимир Личутин.

Меж тем, в литературе начала XXI-ого века творилось что-то уж совсем невообразимое, сразу – по всем направлениям. Разгул либерализма в стране был таков, что у начитанных людей волосы вставали дыбом – от текстов новоявленных, официальных кумиров, представляющих литературу России на всех международных уровнях. «Кумиры» сидели во главе столов, рядом с губернаторами российских городов, на их роскошных приёмах. Прижимались перед телекамерами к первым лицам Государства. Пьяные от своей неожиданной значимости, они призывали наш терпеливый народ ко всё большему и большему покаянию – за то, что он никогда не совершал…

Патриотический фланг, не принимающий участия в модном истязании и бичевании традиционных русских ценностей, оказался втиснутым в крошечную резервацию, разместившуюся на печатной площади всего лишь двух литературных журналов. И такая литература не интересовала ни одно книжное издательство, потому как финансово поддерживалось государством лишь то, что идеологически было направлено против государства…

Какие-то слабопишущие писатели-подготовишки вдруг выскакивали из ниоткуда и занимали статусные должности в писательской иерархии, поучая ремеслу всех прочих. Образовалась даже целая прослойка банкетных писателей, которые брать литературные премии научились раньше, чем писать. И обнаружилось какое-то странное отсутствие мужских людей – носителей вполне определённых качеств: в конкурентной борьбе за собственное преуспеяние померкли вдруг в литературных деятелях, вчера ещё – очень приличных товарищах, и честность, и благородство, а главное – подевалось куда-то чувство ответственности за сам литературный процесс.

В этой вот круговерти и кутерьме в главные редакторы «Литературной газеты» пошёл писатель Юрий Поляков. И его газета взяла на себя страшно неблагодарную роль – отражать всё, именно – всё, происходящее в русской литературе. Но что можно было в ней отразить, когда она не двигалась никуда, а лишь кружила на одном месте, отработанно и чётко? Так кружит лодка, если грести только левыми или только правыми вёслами.

Чтобы литературная лодка двинулась вперёд хотя бы чуть-чуть, требовалось привести в движение вёсла двух сторон. По тем временам, в самом начале третьего тысячелетия, задача эта была немыслимо рискованной, поскольку с патриотической стороны уже и уключины были давно вышиблены – и выброшены вон за ненадобностью…

Упорядочение литературного процесса страны силами одной газеты – в этом, кажется, не был заинтересован уже никто, кроме Полякова. Одни не прощали ему, что он печатает либералов, другие – что печатает патриотов. Но сама мозаика литературной жизни России была на страницах газеты всё же явлена миру.

Тут не плохо задуматься о роли личности в истории литературы, а именно – о личности, наделённой способностью гармонизировать пространство, а не разрушать его вдребезги. В одном из интервью Ю. Поляковым обозначена его позиция по этому вопросу следующим образом: «Статьи, точно предохранительные клапаны, позволяют литератору выпустить излишний социальный гнев, ярость оскорблённой нравственности, мимолётную обиду на подлости эпохи. Это необходимо, ибо настоящий художник не должен валить в своё произведение шелуху сиюминутности, но отбирать осмысленные зёрна бытия».

Так или иначе, а литературная лодка перестала вертеться в одном и том же заколдованном кругу. Она двинулась вдруг, приводя в ужасное негодование литературных хозяев жизни – безраздельных монополистов на протяжении двух десятков лет! И на протяжении двух десятков лет не сумевших создать ничего нового в стране, кроме демократического своего, литературного ноу-хау – романов домохозяек. Да, да, ту самую домохозяйку, которая должна была при коммунизме управлять государством, либералы усадили строчить романы. Дали ей роскошное денежное довольствие и научили несчастную кричать повсюду: «Мы, писатели!», «Мы, русские писатели!».

А ведь все эти люди почти четверть века занимали чужие, не свои, места! Из года в год съедали чьи-то литературные судьбы, вытесняя собою настоящих литераторов! Брали не своё, пили чужое, ели чужое, сидели не на своих стульях. Вполне успешно сидели…

Да и сейчас, когда любить Родину уже не зазорно, те же вершители судеб вдруг переобулись в патриотизм! Схватили рулевое весло и ну грести, поднимая брызги доверху. Орут о себе с экранов: «Наконец-то мы, патриоты, у власти! И так-то мы, патриоты, добры, что теперь печатать будем исключительно своих оппонентов – тех, кого печатали эти противные либералы все 25 лет!»

…Иногда я перечитываю стихотворение Юрия Полякова «21 июня 1941 года. Сон». «Сегодня я один за всех в ответе…» Но каждый раз кажется мне, что это – о предчувствии войны, захватнической и беспощадной, в нашей отечественной литературе рубежа веков, в нашей многострадальной культуре. «И знаю я один на белом свете, что завтра белым свет не назовёшь…»

Датировано стихотворение 1975-ым годом. Да, тогда уже Юрий Поляков действовал, как предостерегающий, – движимый желанием исправить, спасти, настоять на правде. «Что я могу перед такой бедою?! Могу – кричать, в парадные стучась. Спешите, люди, запастись едою и завтрашнее сделайте сейчас!..»

Да, сумел Юрий Михайлович сделать завтрашнее загодя, вступив в литературу очень рано. Сумел помешать окончательному разрушению шкалы литературной ценности – и умеет сейчас отвечать на атаки всё ещё властвующих негодяев.

Освобождая от лжи и грязи литературное наше пространство, пядь за пядью, он воюет без геройства. И вообще, воюет, вроде бы – не воюя: без пафоса. Временами даже весело… Как это написано им в конце того самого, пророческого, стихотворения – про войну? «Я так скажу: фашист кичлив, но шаток – одна потеха русскому плечу…»

2014 г.

Александр Проханов

Как хороши, как дивны были реки!

Дорогой Юрий Михайлович. Помнишь, как мы плыли с тобой на теплоходе по чудесным русским рекам, по восхитительным весенним разливам? По сторонам зеленели леса, по берегам пели соловьи. Мы проплывали мимо восхитительных монастырей, любовались чудесными фресками. На нашем ковчеге были монахи, лётчики, философы, художники. Как нам было хорошо с тобой в этом русском братстве, на этом русском священном корабле среди единомышленников и братьев по духу.

А ещё помнишь, Юрий Михайлович, то кромешное время, когда меня, грешного, травили собаками, гнали по всем закоулкам, по всем углам, не пускали меня никуда, клеймили, называли фашистом, я был исчадием ада, мною либералы и демократы пугали детей, я был прокажённый, а ты, ведя программу на телевидении, пригласил меня в свою передачу. И как я был восхищён этим поступком! Как я увидел в тебе единомышленника и брата, человека бесстрашного, человека русской воли и русской красоты.

Помню, Юрий Михайлович, когда достопочтенная «Литературная газета» вручала мне премию Дельвига, удостоив меня «Золотого Дельвига», я сидел взволнованный, ожидая награждения, и смотрел на тебя. А ты хлопотал, вскакивал, убегал за кулисы, возвращался. И с каждым твоим возвращением ты всё молодел, глаза твои наполнялись мальчишеским восхитительным светом. И когда награждение состоялось, как мне дорого было чокнуться с тобой и принять от тебя поздравления.

Ты возглавил «Литературную газету», которая была для меня не просто газетой. Советская «Литературная газета» была для меня школой. Она посылала меня во все горячие точки, начиная от Даманского и кончая Афганистаном. Она учила меня социальному взгляду, социально-политической военной журналистике. Она учила меня представлениям, связанным с ответственностью художника и писателя, трогающего самые острые, больные и грозные темы Родины. И когда произошло непредсказумое, когда стал рушиться Советский Союз, «Литературная газета» из высоколобой, пускай свободомыслящей и либеральной, но всё равно абсолютно достойной и во многом центристской газеты превратилась в гнездовье радикальных либералов. Оттуда ушли все приличные люди, и там образовался клубок змей, который травил в том числе и меня, опытного сотрудника газеты, принадлежащего к этому цеху. Как страшно мне было видеть это массовое предательство, вероломство, падение и разрушение этого исторического печатного органа. И когда ты пришёл туда, я наблюдал за тобой, как трудно было тебе оказаться в этом ядовитом скопище, среди этих каракатиц, которые выпускали на тебя тучи чернильного смрада. Но ты своими усилиями, своим тактом, своей мудростью, своим умением обращаться с людьми выправил этот накренившийся на борт ковчег русской журналистики, придал ему устойчивое положение, сбалансировал духовные и политические силы, которые пребывали в этом ковчеге. И теперь он плывёт ровно, целеустремлённо и истинно по намеченному тобой маршруту.

Когда я смотрю на сегодняшнюю «Литературную газету», перелистываю большие, знакомые мне даже по запаху её листы, смотрю на профиль Пушкина и на профиль Горького, который ты вернул на страницы газеты, я думаю, что у этого корабля есть прекрасная статуя. И как ни странно, эта статуя каким-то загадочным образом повторяет твои черты и в фас, и в профиль. Я думаю: Боже мой, неужели тот художник, который своим резцом создал эту статую, так хорошо знал и любил тебя? Дай Бог тебе дальнейшего счастливого плавания.

2014 г.

Владимир Личутин

«…И замыслил он побег»

Я и Юрий Поляков разных «отраслей» (возрастов). Я уже закончил школу, он – детский сад. Я – с берегов Белого моря, из студёных земель; он – из московских подворотен; я, безотцовщина, мыкался в поисках доли, как и миллионы сверстников, и случайно не пропал в траве забвения; он – шёл ступью московского школяра, пусть и на скудной выти, но без перебоев; учёба учёбой, но обед по расписанию. Я ошибался, жил по наитию, не представляя своей тропы в будущее, по которой можно было не свалиться в яму; он – видел перед собою сияющее советское солнце, а комсомольские заветы были ему державою…

Пропадая в писательском кабачке и невольно присматриваясь к писательской публике, я порою обращал взгляд на кудрявого вальяжного парубка с чистым русским лицом; не хватало лишь бумажного цветка в петлице и тальянки через плечо: «Эх, дайте в руки мне гармонь, золотые планки», – и все девки у ног. И кто-то однажды объяснил, что это Юрий Поляков, поэт, автор нашумевшей повести «Сто дней до приказа». Внешностью он походил на юмориста Евдокимова с Алтая, в те поры бойкого, окучивающего «Смехопанораму» артиста, словно бы сам Василий Тёркин, весельчак и гармонист, располневший после окопов, вылез на московские подмостки тешить городскую публику. Похожесть Полякова с Евдокимовым была настолько поразительна, что я долго полагал их за братовьёв с деревенского порядка. Думал: надо же так угораздить, ну прямо вылитые. Конечно, «брательники» отличались от Василия Шукшина, острого на язык русачка в кирзачах, сухощёкого от призатаённой внутренней хвори, с печальным прощупывающим взглядом, которому так личила деревенская фуфайка и рубаха с опояской. Простонародный язык, народный юмор крепко сближали алтайцев, и эта близость Евдокимова к либеральной полумещанской московской публике была несколько обидна для меня, простеца-человека, и вызывала недоумение: откуда в этом хвате, рядящемся под крестьянского ваню-дурачка, столько чувственной земной силы, и не иначе как Евдокимов играет особую роль, носит маску, чтобы при удобном случае снять грим и объявить: «Это я, Евдокимов, пришёл дать вам волю!» Но, увы, любимый народом алтаец ушёл, не задержавшись на земле, странно погиб на русской дороге, вызвав массу недомолвок и стойкое убеждение, что тут без нечистой силы не обошлось.

И хотя Поляков не деревенщина, городской выкройки литератор, с особенным столичным характерным фартом, но манера прощупывать явление, даже самое крохотное и заурядное, не только зорким взглядом, но и сердцем и душою, выискивая скрытые причины его, ставит, как может показаться странным, в один причудливый ряд Полякова с Шукшиным и Евдокимовым. Они умудрялись сыскать в простеце-человеке ту изюминку, то любопытное редкое качество, что из заурядной личности, кургузой и невзрачной внешне, вылепливает образ, выпирающий из серой житейской среды, чем и вызывает невольное любопытство читателя (тут не место делать сравнительный разбор произведений).

…Страна катилась под откос, Горбачёв, Лигачёв и Яковлев с приближёнными референтами и цековскими чиновниками, с полковничьей прислугою из Комитета и с комсомольскими развращёнными щелкопёрами усердно спихивали государство в перетряску и хаос; но не только чужебесы помогали разгрому Союза, но и русские литераторы, не догадываясь о том, невольно включились своими произведениями в эту рассорицу. Мстительные внуки троцкистов по работам Ленина изучили теорию революций, и в помощь им пошло всё, что действует на умы и сердца, доводит до психоза и беспамятства. Как стенобитные орудия, пошли в дело «Окаянные дни» Бунина, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, «Кануны» Белова, «Печальный детектив» и «Людочка» Астафьева, «Пожар», «Живи и помни» и «Прощание с Матёрой» Распутина, «Белые одежды» Дудинцева, Гранин и Рыбаков, Приставкин со своей злоумышленной «Тучкой золотой…» и Трифонов с жильцами из серого дома на набережной. Всякое сердитое слово было в строку, а разрушительным пафосом заполнилась почти вся пресса, журналисты старались, смолов доброе зерно, накормить народ мякиною и высевками: чёрное выдавалось за белое, ложь за правду, предательство и измена за честь и стойкость, фарисейство за искренность. Прочитывались произведения под особым нигилистическим, русофобским мелкоскопом, чтобы любого крохотного червочку превратить в змия-дракона огнедышащего, а талантливую русскую работу, приправленную невольной печалью, – в ядовитое блюдо. Чтобы, прочитав, отравились и выблевали даже остатки почтения и любви к Родине. В конце восьмидесятых в пропаганду революции шло всё, где можно было вычитать хоть малейший изъян в праведности советской власти.

Что там говорить: цинизм удушающим облаком окутывал страну, и не было такого противогаза защититься от него. Боксёр Коротич переплыл Днепр и окопался в Москве, превратив её в ринг, своим «Огоньком» поджигая русскую историю и народное предание. Добрые советские люди с нетерпением ждали, когда же наконец этого сатанёнка приберёт дьявол… Украинцы злорадно хихикали над Москвою: де, вы нам Чернобыль, мы вам Коротича. Такую силу имел в те времена пробравшийся «с западенции» яковлевский лазутчик. Либералы старались перещеголять друг друга в цинизме, забыли праведное предупреждение русских мыслителей девятнадцатого века: дескать, либералами, отринувшими Бога, под надсадные вопли о свободе личности творятся самые гнусные дела.

Вот в эти дни великих национальных смятений и сомнений и появились «Сто дней до приказа» Юрия Полякова. Помню, мы летали в Западную группу войск для выступлений в частях. И офицеры с чувством какого-то негодования вдруг вспоминали эту повесть, как упрёк нам, писателям, будто мы и были её авторами и предателями. Я эту работу тогда не читал, и слава Богу. В армии служил три года и, несмотря на трудности солдатского быта, остался ей благодарен на всю жизнь. Она выбила из меня остатки фальши, освободила личность, содрала с меня кислую шерсть эгоцентризма и гордыни, приучила к трудностям, то есть сделала из меня настоящего мужика, которого высади на необитаемый остров – он и там выживет, того самого солдатика, который сварит суп из топора и щи из кирзового сапога. А вся эта бесконечная гугня о дедовщине была запущена лишь для того, чтобы в годы нестроений замутить армию, сделать её козлом отпущения в невзгодах, выскоблить из неё неколебимую верность отечеству и превратить в сброд, гуляй-поле, где царствуют жёсточь и анархия. Дедовщина – это особое качество любой армии мира, она была, есть и будет всегда: «дед» – это первый помощник взводного командира, его тыл и подмога; другое дело, когда нарушаются главные человеческие качества – совесть, стыд и жалость, когда научение «молодяжки» дисциплине и порядку незаметно переходит в садизм, в сладкое, как чесотка, наслаждение, разрушающее не тело, но душу, когда переступается самое изначальное, что и отличает от зверя: «Остановись, человек, это же брат твой!»

Критика общего советского дела тогда считалась за норму, и Поляков, как писатель резкого, афористичного ума, не оглядываясь на последствия, живописал то, что, наверное, видел, но под либеральным углом зрения.

И позднее, когда вулкан либерализма назрел в России и пролился гноем, Юрий Поляков опомнился и, наверное единственный из литераторов, прилюдно повинился в содеянном, мол, кабы знать, что моя повесть поможет этому дьявольскому замыслу разрушения великой страны, когда будет попрана жалость к простому человеку и восторжествует антимораль, я бы её не напечатал…

…Познакомился я с Поляковым и довольно близко сошёлся много позднее, уже после танкового расстрела Белого дома, самой проклятой страницы русской истории, явившейся нашим стыдом и пределом нравственного падения, когда было варварски погублено более тысячи русских святых душ.

Трагедия девяносто третьего вывернула наизнанку сущность либерала – светоча демократии, не только как безбожника и неотроцкиста, презирающего своё отечество и народ, но и бездушного эгоцентрика, вокруг которого, как барина и господина, обязана вращаться в услугах вся «низкая» Россия…

«Ребята, хотите жить, – раздавите гадину!» – кричал по радио в те дни «асфальтовый фермер» Юрий Черниченко.

Явлинский: «Президент должен проявить максимальную жёсткость в подавлении».

Новодворская: «Мы блуждаем в хищной мгле, и очень важно научиться стрелять первыми, убивать… Убей гадину или заказывай себе гроб!»

Окуджава: «Я наслаждался этим (расстрелом). Я терпеть не мог этих людей, и даже в таком положении никакой жалости у меня к ним совершенно не было».

Неврастеничная артистка Ахеджакова требовала с экрана телевизора, театрально заламывая руки: «Борис Николаевич!.. Что же это за проклятая конституция… А где наша армия? Почему она нас не защищает от этой проклятой конституции? А мне ещё говорят: легитимно, нелигитимно».

«Россия, ты сошла с ума!» – вопил подвыпивший Юрий Карякин, узнав, как отнёсся народ к либеральной спайке, прокатив её на выборах в думу.

За расстрел Белого дома президент Ельцин и его соучастники были преданы иерархами русской церкви анафеме 30 сентября 1993 года (она вступила в силу 3 октября, в день пролития невинной крови). Наверное, узнав о проклятии церкви, Ельцин и Черномырдин похихикали и тут же забыли, лишь на миг замерев душою. Но увы… И они, и многие, кто участвовал в расстреле иль подстрекал кремлёвского очковтирателя «раздавить гадину», скоро отъехали на тот свет. Никто из ныне живущих на земле не видал Вседержителя, но лучше его не гневить.

Слава Богу, что толковище, активно участвующее в революции девяносто первого, было неоднородно; оказались в той среде социалисты, либералисты, монархисты, националисты, коммунисты, государственники и дети сатаны, русофобы, масоны, содомиты, хасиды и черносотенцы. Некоторые заблудились окончательно и утонули в нетях забвения, другие, в ком не умерло здравое чувство и не померкла душа, скоро опомнились, побороли соблазны и революционный угар и выплыли на стремнину русских вечных смыслов. Затулин и Бабурин, Павлов, Киселёв, Леонтьев, Полторанин, Миронов, Болдырев, Кургинян, Глазьев, Шевченко и Мамонтов, Александр Кондрашов и Пушков, Замостьянов и многие сотни мыслящих деятелей на просторах России, кто пришёл в ум и ужаснулся содеянному, замыслили и исполнили побег из либеральной трясины на русский берег и примкнули к патриотам-государственникам… Благодаря их здравому уму и мужественным поступкам началось постепенное умирение распалившегося зла.

Вот и Юрий Поляков оказался средь деятельных промысли-тельных участников движения за новую Россию. Наконец-то пришла пора собирать камни, но не с тем чтобы снова метать их в своего брата, как в девяносто третьем, а закладывать в фундамент государства. Ведь мы-то, кто внизу, полагали, что лишь сванидзе с гайдарами и чубайсы с рыбкиными при власти и варят свою бражку под знакомый мотив: «Возьмемтесь за руки, друзья…» Ведь эти «мэнээсы», карточные шулера, партийные чиновники мелкого разлива и хищники из подполья рванулись к власти наперегонки, расталкивая неловких локтями, под знаменем разрушения исторической России, с лозунгами семнадцатого «Кто был ничем, тот станет всем», с неукротимым желанием скорой добычи «Отнять чужое и поделить меж собою», чтобы из глотки рвать, безжалостно копытить такую немилую им землю, под шакальим девизом Чубайса: «Больше наглости!» И самовлюблённый честолюбец, неврастеник Ельцин с замашками гоголевского городничего отыскался в их же колоде.

А иные, кто покинул волчью стаю, поразившись её безмерной жестокости, пошли в будущее с замыслом эволюции духовно закисшей системы, постепенного совершенствования великого Отечества, с душою, жалостной к униженным и оскорблённым.

Уже вскоре после расстрела Верховного Совета, когда многие впали в уныние иль замкнулись в растерянности, как жить дальше, иные фарисеи-богомольники взялись ретиво проклинать тех русских подвижников, которые призывали встать на защиту Белого дома (дескать, бедные мальчики, они напрасно погибли, и во всём виноват не Ельцин, ибо всякая власть от Бога, а провокатор Проханов с его газетой «День»), – так вот, Юрий Поляков, тогда далёкий от «красно-коричневых», выступил с яростным обличением «гидры либерализма», совершившей преступление, не имеющее срока давности, его мертвенной сущности, когда плотское «я», встав на котурны, пожирает самого Бога и даже помыкает его заповедями. (Так им кажется и поныне, ибо для них совесть и душа – объекты смешные, непонятные, невидимые и малопочтенные, не приносящие прибытка.)

Увы, забыто: будущая история принадлежит Богу, а минувшая – совести. История прошла, маячит где-то за горизонтом, и её уже никогда не догнать и не познать в истине, как бы ни пытались мудрейшие из мудрейших; но, чтобы представить её, хотя бы мысленно приблизиться к её отражению, нужна душа чистая, душа сокровенная и откровенная, напитанная не столько знаниями, религиозной верою и догматами, сколько любовью и национальным искренним чувством.

Каждая власть, презрев законы национальной этики, кроит историю под свой закон и право, создаёт мифы и внедряет их в народное сознание с завидным упорством. И даже такие блестящие мыслители, как историк Карамзин, немало потрудились, чтобы навести тень на плетень. Изменник Курбский стал человеком приятным во всех отношениях, а Иван Грозный, кому Русь складывала торжественные песни, вдруг в мнении Кремля превратился в изверга, кровопийцу и душегубца, тот, самый великий в нашей истории, глубоко православный царь, создавший русское государство, считавший великий русский народ самым древним на земле, ведущим свой род напрямую от Адама и Евы.

Алексей Михайлович, при царстве которого не стихали бунты и волнения, случилась жесточайшая крестьянская война под водительством Степана Разина против неистовых володетелей, отнимающих у народа волю и право, когда десятки тысяч восставших были повешены и посажены на кол, тот самый великий князь, что притащил на Русь иноземцев и с их помощью затеял церковный раскол, раздвоивший русскую веру и народное сознание, раскол, не потухающий и по сю пору, но принимающий новые, самые изощрённые формы, – так вот этот царь дворцовыми угодливыми захребетниками был назван Тишайшим. И миф этот закрепился.

Пётр Первый в представлении всех властей оказался великим реформатором, и этот миф поддерживается изо всех сил. (Единственная, кто сказала о нём правду, была Екатерина Дашкова, президент академии.) Его исполинский облик возвышается на стрелке Москвы-реки под самое небо, одним своим видом возвещая рабичишкам, кто на этой земле истинный хозяин.

Да, когда-то по прихоти своей в чужеземной стороне Пётр помахал топоришком, может, и отесал пару шпангоутов, на большее бы недостало сил, ибо молодой государь был слаб здоровьем, да и эта игра в плотника скоро бы прискучила ему; но, вернувшись в Москву, он уже палаческим топором самолично, для устрашения Руси, отсёк семьдесят шесть голов. Этот случай и поныне потрясает воображение, удивителен даже для европейской жизни, где всякого зла случалось, но западные историки почему-то не обратили на него взгляда, словно бы учёные головы, пугаясь петровского лютого топора, были повёрнуты в нарочито заданную сторону. Но создателя государства Ивана Грозного они по сю пору усердно мажут дёгтем и линчуют на всех перекрёстках Европы, с усердием сочиняя небылицы, лишь потому, что Грозный боролся с изменниками и ересью жидовствующих, а протестант Пётр поддержал её и нарочно распахнул окно на Запад, припустил на Русь гиль и сором. Это Пётр окончательно, почти на двести лет закабалил, надел петлю на шею русского мужика; это в его бытность пошли на добровольный костёр десятки тысяч крестьян, только чтобы не изменить православной вере, приняли мученический терновый венец, уподобляясь Христу; это в бытность Петра были сронены колокола и церковь лишилась голоса; был изгнан с престола патриарх, а его место заняли лихоимцы-чиновники. Но именно Пётр Первый, как творец кровавой революции, при котором население России уменьшилось на миллион, был назван Кремлём «великим реформатором», а «низкая» корневая Русь дала ему самый гнусный и тёмный чин «антихриста». Через сто лет это звание «начальника легиона тьмы» перейдёт к Наполеону, пошедшему усмирять Россию.

Ещё многое можно поведать, перечисляя царственный ряд, чтобы понять, насколько по-разному смотрят на историю власть и народ. У «тёмного низа», надо сказать, взгляд на историю более точный, ёмкий, мудрый, освящённый христианскими чувствами и религиозным сознанием, лишённый низкопоклонства. В создании изустной памяти участвовали не только десятки миллионов людей, но и их родовое знание, нажитой трудовой опыт, их мораль, национальная этика и эстетика, о чём напрочь забыла придворная знать, поклонившаяся Западу, добровольно пошедшая к иноземцам в услужение дорогою предателя Курбского и постепенно утратившая родовой язык, а значит, и русскую душу.

Двор сочинял историю из своих потребностей, чтобы упрочить власть, листая чужие умысленные книги, а народ вытягивал историю как бы из небытия, из потёмок, где слепой безнациональной душе нечего делать: она вмещалась в духовные стихи, былины, песни, сказания и сказки, – и этот нажитой духовный опыт простонародья не вместится и в сотни томов.

Но и эта история однобокая. Если господа писали о минувшем, глядя с вершины горы вниз, то взгляд их невольно спотыкался о кромку обрыва и замирал, боясь опуститься на дно пропасти, к самой земле, где обитали «тёмные жуткие массы».

Деревня же хранила минувшее, глядя снизу вверх, и вершина горы, где происходило множество событий, где текла иная, сытая господская жизнь, оставалась в мареве, тумане, приобвеянная легендами, мифами и досужими литературными побасёнками борзописцев. Оттуда доносились лишь слухи.

Значит, настоящая история могла бы возникнуть где-то в синтезе, спайке всех впечатлений, открытий и накопленных знаний, при несомненной любви и почтении, и религиозном сознании, и русском всеохватном благодетельном чувстве, именуемом совестью, – но этому слиянию постоянно мешает спесивый «верх», крепко опечатанный подспудным страхом и сомнениями в несовершенстве чёрного «низа». Поэтому истинная русская история запечатана, замурована, и, увы, ключа к ней пока не сыскали.

И понимание истории разное у «верха» и «низа». «Верх» чтит, предположим, царя Алексея Михайловича. А в народе его не знают, но славят и помнят Степана Разина, как образ героя-мученика, добровольно пошедшего на крёстные муки, ради народной воли повторившего путь Христа.

«Верх» чтит немку Екатерину Вторую, которую Пушкин называл женщиной греха (и хуже того). Народ же поклоняется Емельяну Пугачёву, но не как разбойнику, но простецу-человеку, наделённому гениальным даром вождя и воина, умевшему собирать под свою руку десятки тысяч христиан, по задаткам своим действительно способному стать русским государем.

А если вернуться в наше время?

Двойственность взгляда на историю можно проследить по Михаилу Горбачёву. Блюдолизы готовы были целовать след его ноги, даже принялись собирать золото на памятник, и один чудак внёс двенадцать килограммов, о чём и сообщил по телевизору. Может, мамону хотели отлить для поклонения? Но никто не подумал, как охранять его: тут без полка десантников не обойтись. Хорошо, эта затея скоро стухла.

Простой народ окрестил генсека «Миша Меченый», «бес», скоро уловив тайную подкладку его души и тёмного замысла. Ведь «меченый» человек, с кровавой печатью на лбу, по народному представлению – чёрный человек, мелкий бес, слуга дьявола. И прозорливый простец-мужик оказался куда вглядчивей и ближе к пониманию сущности человека, его бездушия и нравственной пустоты, чем председатель Комитета Андропов со своей армией служивых и «сексотов», который и вытащил Горбачёва во власть. А может, и знал, да умышленно скрывал и доставил его в Москву, как стенобитную машину разрушения?

Первому президенту России по смерти скоро слепили несуразный памятник-надолбу в стиле языческих идолов. А народ называл Ельцина: «алкаш», «серый валенок, которому нельзя доверить даже овец пасти», «идол», «беспалый», дескать, «лучше бы захоронили его вместе с царскими останками, всё меньше расходов».

Кремлёвским очарователям, прежде чем крепить память по умершим, надо бы погодить, прислушаться к народному гулу, о чём витийствует народ по стогнам и весям, и мотать на ус; тогда бы, глядишь, и не ушибались, падая носом в грязь курам на посмех.

Почему я вдруг обратился к истории? И при чём тут Юрий Поляков, который смышлён, талантлив и здрав умом? Смута в столице вдруг обнаружила, что для государства и его благоденствия правда о России не менее, а порою, может, и более ценна, чем миллионная армия под ружьём и газопровод, ибо она выстраивает православную, стойкую к невзгодам душу.

И вот, много места отдавая на страницах «Литературной газеты» русской истории, Поляков невольно выдвинул газету на передние рубежи защиты родины от посяганий. Газета стала хранителем и охранителем коренных основ отечества, его рубежей, пытается выстроить национальные предания и вспомнить исторических героев с позиций русской морали, любви и совести. До Полякова газета умирала, превращалась в трупище околелое, в «гроб повапленный», и вот встрепенулась, задышала, добрые токи пошли от неё в культурную среду, вызывая толки и перетолки, народ зароился вокруг «Литературки», противясь «чаадаевщине» («как сладко родину ненавидеть») и возбуждаясь к России поклончивым чувством: «Быть русским – какой восторг!»

Человек бывает по душевной организации тёплым иль холодным, но чаще всего ни то ни сё, ни Богу свечка, ни чёрту кочерга, ни мясо ни рыба, колеблется в ту сторону, куда ветер поклонит, как Бог на душу положит. Так вот, Юрий Поляков – человек душевно тёплый, хотя и пытается скрывать свою истинную натуру по известной поговорке: «Сладкое разлижут, горькое расклюют». Он раздумчив, но осторожен, как истинно московское дитя, чтобы не угодить впросак, правду-матку не режет, старается соблюсти приличие и добраться до корня дела, до самой сути явления, вытащить причинно-следственную связь его, «откуда ноги растут», разобрать по косточкам и волотям, а после, прикинув возможные варианты, собрать в груд и сделать вывод. Это уже работа ума иронического, стиля гротескного, но не ради того, чтобы зло посмеяться, унизить ближнего, но пробудить уснувшее, глубоко спрятавшееся человеческое.

Как скорняк кроит меховую выворотку из лоскутья, примеряя куски, покромки и пластины и смётывая поначалу их на живую нитку, чтобы увидеть подергушку в целом, так и Поляков отдельные примеры и факты набрасывает на одно жизненное полотно, выявляя из частного целостную картину происходящего, рисует её так, чтобы понятно стало и несведущему человеку, далёкому от политики.

Писатель Поляков таланта редкого ныне, единичного, поручительного и учительного, он стоит наособицу по своему письму, и повторить его сатиры сложно. Его мысли становятся афоризмами, легко проникают в народ, возбуждают своей искренностью «чувства добрые», не только уводящие от зла, но и заставляющие противостоять ему.

Юрий Поляков и «Литгазету» строит на началах православного национального сознания: «Кто любит Россию, тот любит Бога». Не порывая полностью прежних связей с «чаадаевцами» и либералами-сектантами астафьевского толка, Поляков умудрился потиху заузить былые «семейные узы» газеты, расширить её кругозор, дать ей живого, открытого дыхания, припустил в тесто русских дрожжей. И взгляд газеты поочистился от тусклой пелены, стал много шире и яснее.

И сразу Поляков нажил себе недругов; они стали усердно лаять из-за углов и подворотен, как несытые псы, кусать в пяты, выясняя: чей ты? Но он растревожил не только нигилистов и пацифистов, западенцев и развращенцев, но и солдат «инвалидной команды» из патриотического стана, кто «штык точил, ворча сердито», и не знают, увы, сердешные, в какую сторону направить его жало, и оттого засыхают в бездействии на корню в своей покосившейся караульной будке, и ещё пуще злятся и дуются на человека, который самоволкою выбрал верную тропу. Им тоже хочется доброго дела, но не знают, как подступиться, душа их ноет, но, заблудившись средь трёх сосен, они постоянно ударяются лбом, набивая шишки, и оттого ещё более сатанеют от безысходности. Да ещё эта проклятая зависть душит. Уж так Поляков удачлив, подозрительно удачлив, и всё как будто достаётся ему даром, словно бы изловил случаем волшебницу-щуку в проруби, и она, потаковщица, из вражьего стана разведчица, пьесы ему строчит, романы клепает, коттеджи ставит, а он, такая протобестия, знай себе полёживает на печи-самоходке, бока почёсывает, закидывая в рот сибирские пельмешки.

Нарисуешь подобную картину да и взвоешь от неладной доли, что через пень да колоду. И правда, что человек, которому завидуют, слишком много места занимает, воздуху отнимает, и невольно возникает желание его пообрезать да заузить, сделать себе вровню, а и меньше того.

…И вот братцы-патриотцы, внося рассорицу-пересортицу, невольно обнимаются с антагонистами-либералистами, оправдывают Ельцина и Черномырдина, расстрелявших Верховный Совет…

Последнее прибежище либерала – якобы достигнутая в России свобода слова. Братцы мои, какая там сво-бо-да-а?! На телевидении наследники Собчака и Гайдара так укупорились, набились слоями, как шпроты в банке, что чужому и за версту не подступись. Пробовал народ в девяносто третьем высказать своё мнение с экрана, так за свободу слова получил пулю в лоб. Пятьдесят шесть гробов за одно лишь намерение мирно объяс ниться с либералами. Если на Красной площади лишь выкрикнуть: «Банду коррупционеров под суд», – тут же заметут в кутузку, как экстремистов. И снова панельная кухонька два на три с закрытой форточкой, как в семидесятых, где язык твой не связан страхом, – хорошо, если нет прослушки и топтуна под балконом, – вот и все достижения нынешнего режима для русского человека. Либерал, ратуя за свободу слова для себя, окопался, как плодожорка, в каждой волости государства и давай обгрызать его жадно, с хрустом, ныне именуя себя патриотом.

И потому «Литературная газета» и её редактор Юрий Поляков будут до той поры в осаде, пока не опомнится Кремль и не разберётся толково, куда идти и что надо строить на русской земле.

2014 г.

Юрий Козлов

Рычи, Россия!

Так получилось, что написание статьи о писателе, общественном деятеле, главном редакторе «Литературной газеты» Юрии Полякове (в этом году ему предстоит пережить 60-лет-ний юбилей) пришлось на время «русской весны», возвращение Крыма в состав России и вспыхнувшую с новой силой дискуссию об особенностях российской интеллигенции.

В середине тридцатых годов автор утопического романа «Мы» Евгений Замятин утверждал, что будущее русской литературы – это её великое прошлое. К счастью, он ошибся. Советская литература не ударила в грязь лицом. Более того, литературная жизнь в СССР по своему идейному наполнению и влиянию на общество не шла ни в какое сравнение ни с прежними временами, ни с тем, что мы наблюдаем сегодня, когда литература в гораздо большей степени, чем некогда церковь, отделена от государства. Однако реакция немалой части интеллигентной публики на такое благое и светлое дело, как воссоединение с Крымом, невольно заставляет думать, что настоящее и будущее российской интеллигенции мало чем отличается от её прошлого, которое, к глубочайшему сожалению, в отличие от литературы, трудно признать великим.

Определение В. И. Лениным интеллигенции как «говна нации» в полной мере относится и к самому вождю мирового пролетариата, явившему миру квинтэссенцию ненависти не только к несправедливому на его взгляд тогдашнему устройству мира, но и к своему народу и государству. Их, впрочем, «своими» Ленин никогда не считал. Грубо говоря, в треугольнике «интеллигенция – народ – государство» никакая гармония, никакой здравый смысл изначально невозможны. Предлагаемый со стороны интеллигенции выбор невелик. Или устойчивая, транслируемая социальными сетями и СМИ, обострившаяся сегодня из-за крымского вопроса ненависть к народу и государству.

Или неутолимое желание безжалостно реформировать косное, продажное, воровское государство вместе с отупевшим, рабствующим народом, не опираясь ни на какие общечеловеческие правила и принципы, как это делали в семнадцатом году Ленин, а в начале девяностых Гайдар. Ленин едва не бросил Россию в крематорий мировой революции. Гайдар – в не менее эффективный крематорий рынка, спаливший в девяностых и нулевых годах не один миллион человеческих жизней.

Всем же прочим, кто относит себя к образованному сословию, но не желает существовать внутри этих на первый взгляд разнополярных, но в действительности единосущностных, растирающих «жизнь и судьбу» в пыль жерновов, предназначены наказание забвением, либеральный бойкот, а в менее «вегетарианские» времена – «философский пароход», лагерь, ссылка, а то и расстрел. Неформат – он и есть неформат.

Творчество Юрия Полякова – это удивительно талантливая, исполненная победительного юмора и точнейших наблюдений попытка разобраться в двойственной, но изначально враждебной государству и народу природе российской интеллигенции. Причём как той её части, которая формирует общественное мнение, определяет презрительно-брезгливый по отношению к власти дискурс, так и той, которая находится во власти и действует в отношении государства и народа аналогично, но иными средствами. Уж кто только ни ужасался нашей работающей исключительно «на вынос» экономической системе, а также телевидению, театральным постановкам, странным, оплаченным из казны фильмам и перформансам, специфическим авторам, призванным представлять страну на различных международных мероприятиях. Но нет! Всё остаётся как было.

Поэтому произведения Юрия Полякова, как во времена позднего СССР, так и в сегодняшней России, мягко говоря, не пользуются успехом у либеральной интеллигенции, предъявляющей писателю взаимоисключающие претензии. Либералы во власти – за излишне злую, по их мнению, критику власти. Либералы вне власти – за конформизм и мнимое сотрудничество с властью. Писателю не прощается даже не столько доказательство однокоренной сущности власти и так называемой оппозиции, сколько то, что он позволяет себе смеяться и издеваться над «священным» и ни при каких обстоятельствах не подлежащим отмене правом современной российской интеллигенции: ненавидеть государство, презирать власть и одновременно сытно жрать из их кормушки.

Этого они Юрию Полякову простить не могут.

Зато его книги читает народ, и если есть сегодня в стране по-настоящему народный писатель, то есть такой, кого независимо от того, нравится или нет то, что он пишет, читают все, то это именно Юрий Поляков. Только один читатель голосует за него тиражами и полными залами на встречах и конференциях, а другой (либерально-интеллигентный) – угрюмым молчанием и «критическим» бойкотом.

Людвиг Гумплович, польский философ девятнадцатого века, считающийся одним из основателей социологии, в труде под неполиткорректным названием «Борьба рас» вообще утверждал, что представители так называемых элит во многих государствах являются либо потомками завоевателей этих государств, либо представителями этнических, религиозных или культурных меньшинств. Можно вспомнить норманнов в Британии, варягов, монголов и немцев на Руси, европейцев в Новом Свете, наконец, хазар в волжских степях. Все политические элиты, развивает эту мысль современный философ и политолог Александр Дугин, таким образом, есть результат внедрения в народы представителей других этносов, некогда покоривших местное население и создавших особую властную прослойку, преобразовавшуюся впоследствии в политический класс. Эта прослойка закрепляет свою победу в системе управления государством, создавая для «своих» привилегии в экономике, культуре, медийном пространстве и шоу-бизнесе. Власть, в соответствии с данной теорией, является не выражением народного духа или религиозной мысли, а ксеноморфной, как пишет Дугин, отчуждённой организацией. В самом деле, как иначе можно объяснить поздравительные телеграммы прогрессивной российской общественности в начале прошлого века японскому императору по случаю победы в Цусимском сражении или недавние рекомендации видного политолога американскому флоту нанести ядерный удар по Севастополю, а президента России запереть в сумасшедший дом?

Во второй половине семидесятых годов я работал в отделе публицистики знаменитого тогда журнала «Юность» и помню, с какими тягостными мучениями двигались к публикации две феноменальные для советской действительности повести Юрия Полякова: «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба». Для тогдашнего СССР эти произведения были одновременно чем-то вроде глотка чистого воздуха и лакмусовой бумажки. Это было освежающее прикосновение к самым заскорузлым и болезненным язвам нашей жизни. В них ставились гораздо более серьёзные и судьбоносные, нежели в произведениях Василия Аксёнова, Анатолия Гладилина, Анатолия Кузнецова, не говоря о Викторе Ерофееве, Евгении Попове или Сергее Довлатове, вопросы, причём не местного (для прячущей в кармане фигу интеллигенции), а поистине общенационального значения. Я помню, как цензура, армейское начальство и редакция выкручивали руки писателю, требуя смягчений и переработок, пугая его переходом в статус «непубликуемого». Но он всё это выдержал, не пошёл на уступки, хотя это и затянуло публикацию крайне нужных в то время обществу произведений на годы.

Советская власть относилась к Юрию Полякову терпимо, но настороженно. О его противостоянии с армейскими, комсомольскими, главлитовскими и прочими ревнителями социалистической непорочности историки литературы могут сочинять монографии и защищать диссертации. При этом сам он никогда не выставлял себя жертвой режима и страдальцем за истину, хотя вытерпел от власти в те годы куда больше, нежели многие «светочи» свободы и демократии, публично сжигавшие и разрывавшие зубами свои партбилеты.

Личность и творчество Полякова невозможно понять и правильно оценить без глубокого осмысления двух ключевых для него понятий: искренность и компромисс. Писатель всегда искренен в своём неприятии «свинцовых мерзостей» действительности, но при этом допускает возможность компромисса, если видит эволюцию власти в направлении здравого смысла, постепенного очеловечивания самой власти. Здесь уместно вспомнить знаменитый афоризм близкого по духу Юрию Полякову французского философа Жозефа де Местра: «Злоупотребления ведут к революциям, но любые злоупотребления несравненно лучше любых революций». Или строчку Иосифа Бродского: «Но ворюги мне милей, чем кровопийцы». Это воистину печальный выбор. Однако краденое имущество в редких случаях можно вернуть. Отнятую жизнь – никогда. Не заблуждаясь относительно природы человека, настоящий писатель всегда выбирает меньшее из зол.

Поляков вполне мог бы конвертировать свою (подтверждённую!) репутацию «борца с режимом» в премиальные и прочие блага ельцинской эпохи. Однако вместо этого он ошарашил общественность двумя беспощадными по отношению к творческой и политически активной (её ещё иногда называют «демшизой») интеллигенции произведениями – романом «Козлёнок в молоке» и повестью «Демгородок».

Такого сеанса разоблачения литературной и политической «магии» Юрию Полякову простить никак не могли. Потому что он снова преступил все грани интеллигентных «приличий», а именно показал народу, что властители дум, не важно, патриотических или либеральных взглядов, обладают одним, опять-таки сущностным, сходством: они организованы и действуют по принципу сплочённой замкнутой секты. Особенно когда речь идёт о материальной реализации патриотических или либеральных взглядов посредством распределения между «физическими лицами» различных благ: имущества творческих организаций, дачных участков, литературных премий, беспрепятственного доступа к государственному «корыту».

Ошеломляющий успех у читателей и – одиночество писателя на творческом Олимпе. Либеральная интеллигенция вынесла Полякову вердикт в духе хрестоматийного: «В общем, ты виновен, ибо я говорю, что ты виновен». Поляков – уникальная фигура в современной российской литературе. Писатель-оди-ночка, любимый народом, но холодно отстраняемый как патриотическим, так и либеральным «крыльями» творческой интеллигенции.

При этом нельзя говорить о том, что, блистательно анализируя родовые, психологические и прочие травмы и комплексы образованного сословия, писатель идеализирует русский народ. Нет, в романах «Замыслил я побег…», «Грибной царь», в повести «Небо падших», в своих пьесах он откровенно показывает его недостатки: вороватость, социальную и политическую пассивность, нелюбовь к труду, приверженность принципу «од-нова живём!», прочие нехорошие национальные особенности. Но, детально исследуя противоречивое метафизическое сосуществование интеллигенции и народа, писатель однозначно отдаёт свои симпатии представителям простого народа. Да, народ вынужден, хитря, выгадывая, обманывая и приворовывая, выживать при любой власти. Особенно если власть не оставляет ему иных вариантов. Но любая власть всецело и исключительно существует за счёт народа. Их дворцы, яхты, футбольные клубы и морозно-вентилируемые шубохранилища означают отсутствие у народа детских садов, поликлиник, санаториев, бесплатного образования, достаточных для существования пенсий и далее по списку. Эта мысль, как пепел Клааса, бьётся в каждом произведении Юрия Полякова.

Чем яснее начинает осознавать необходимость изменений во внутренней политике власть, тем чаще мы видим на экранах телевизора, а то и рядом с первым лицом государства этого писателя. Но их близость пока что ситуационна. Поляков, несмотря на всю свою публичную сдержанность, спокойствие и достоинство, неизменно на шаг впереди власти. А потому полного доверия ему нет. Есть презирающие власть, но милые её сердцу либеральные литераторы. Есть презираемые властью, но вынужденно и почти всегда безответно взывающие к ней писатели-патриоты. И – представляющий исключительно самого себя Юрий Поляков. Он для власти всего лишь полезный «попутчик». Останься у власти Медведев, Поляков мгновенно исчез бы с телевизионных экранов. Если некоторые патриоты, как, скажем, Никита Михалков, социально, да пожалуй что и духовно, близки власти, про Полякова этого сказать никак нельзя. Например, у него никогда не было ни малейшего обольщения Западом как «землёй обетованной» и неким моральным (демократическим) абсолютом. В его произведениях нет положительных героев из числа «новых русских». Едва ли кто злее и откровеннее описывал уродства русского капитализма, обнажал внутреннюю сущность представителей нынешней элиты.

Хочется верить, что воссоединение с Крымом положило конец политике предательства национальных интересов. Но ужасает глубина нерешённых и нерешаемых социальных конфликтов, ублюдочная культурная политика, ежегодный рост количества миллиардеров (сейчас их в России, кажется, 112), размах воровства и коррупции в среде «государевых людей». Чего стоят одни заграничные имения бывших и действующих губернаторов и членов правительства, о которых, правда, мы узнаём только когда губернатор успевает покинуть свой пост или когда ему там бьют по морде грабители. Крымская операция Путина приблизила его к народу, но резко отдалила от либеральной интеллигенции. Мне кажется, Путин во власти сегодня так же одинок, как Юрий Поляков в литературе. Но если настоящий писатель по большому счёту всегда одинок, глава государства никак не может себе этого позволить. Полковнику, несмотря на бурные славословия, уже сейчас почти никто не пишет. Чтобы пересчитать его искренних, а не конъюнктурных сторонников во властном истеблишменте, хватит пальцев на одной руке. Не сомневаюсь, что Путин знает истинную цену как якобы не боящимся санкций своим соратникам, так и либеральной и патриотической интеллигенции. Они – опора ненадёжная и ускользающая. Значит, пришла пора опереться на одиноких, самодостаточных и решительных. Тех, кто пока в стороне. Пусть они молчат. Но они любят свою страну и умеют работать. Даже самая воровская и антинациональная власть не может обойтись без государственников, тех, кто хочет делать дело и не хочет воровать. Внутренняя политика в России должна сделаться столь же решительной и нацеленной на справедливость, как внешняя. Если такое произойдёт, это станет вторым после Крыма чудом, свидетельством снизошедшего на власть божественного прояснения.

Опять хочу процитировать де Местра: «Человек, предоставленный самому себе, слишком порочен, чтобы быть свободным». Эта мысль – главный нерв практически всех произведений Юрия Полякова. Писатель, вослед де Местру и Исайе Берлину, на примере своих героев исследует внутреннюю логику развития двух разновидностей свободы – негативной и позитивной. И что очень важно, в этом ему помогает богатый жизненный опыт человека (условно) тоталитарного СССР и – (условно) демократической и рыночной современной России. Негативная свобода, насильственно объединяя народ во имя провозглашённых идей, «зажимает» отдельно взятую личность в определённых рамках. В то же самое время она позволяет развивать в интересах общества (совокупности личностей) социальные государственные институты: образование, науку, здравоохранение, спорт, дворцы пионеров, культуру, космические и биосферные (вроде переброски сибирских рек в Среднюю Азию) мегапроекты. В условиях негативной свободы изначальное несовершенство человеческой природы (теоретически) реализуется в таких страшных вещах, как тоталитаризм и его худшее проявление – фашизм, стремлении к ложным и изначально недостижимым (как, к примеру, построение коммунизма к 1980 году) целям. Общество негативной (тоталитарной) свободы, таким образом, исторически обречено. Особенно в условиях информационной войны, когда неизменно проигрывает тот, кто говорит правду. Советская пропаганда не говорила правду о своих социальных достижениях, равных для всех граждан возможностях самореализации, но лгала о пролетарском интернационализме и неизбежной победе коммунизма.

Юрий Поляков мастерски и с большой болью исследовал жизнь человека в обществе негативной свободы, выявляя точки «неприемлемого ущерба» для жизнеспособной, в общем-то, позволяющей относительно неплохо существовать подавляющему большинству народа системы. Его герои своими судьбами показывали, что и как необходимо изменить в государстве, чтобы избежать краха, избежать той самой революции, которая, как утверждал де Местр, всегда хуже любых злоупотреблений. Сегодня мы видим такую революцию на Украине. В драматических обстоятельствах выбора между конфликтующими целями герои Юрия Полякова всегда остаются людьми. Они, как главный герой романа «Грибной царь», делают выбор в ущерб себе, но во благо ближних, тем самым подтверждая божественный принцип непотерянности любого человека для добра, милосердия и некоей высшей справедливости. То есть всего того, что зачтётся на ожидающем каждого Страшном суде. В то же самое время талант писателя не позволяет Полякову отклониться от мысли, что традиционные человеческие ценности – свободу личности, социальную справедливость, равенство граждан перед законом – невозможно гармонизировать в пределах одной системы принципов, в данном случае социально-тоталитарного СССР. И Юрий Поляков вослед классикам русской литературы решает вечный конфликт между личностью и несовершенством любой общественной системы посредством самоопределения личности в условиях неизбежного выбора между добром и злом, а также неизбежных при этом утрат.

Однако не менее тупиковым и, в сущности, ставящим перед человеком те же проблемы оказывается и общество позитивной свободы, то есть бескрайней и безбрежной свободы личности в ущерб любым ограничениям со стороны государства. Здесь деградация идёт ещё более ускоренными темпами, что мы сегодня наблюдаем в виде разгорающейся борьбы за признание прав сексуальных меньшинств, бесполое воспитание детей, сознательного разрушения такой естественной формы человеческих отношений, как семья, оправдания скотоложства и педофилии, наступления на саму природу человека.

В последнем по времени «трёхкнижном» романе «Гипсовый трубач, или Конец фильма» Юрий Поляков проводит мысль, что некое относительное равновесие в мире негативной и позитивной свобод было возможно, пока существовали две конфликтующие общественные системы. Соревнуясь друг с другом, они давали возможность значительному числу людей существовать без превосходящего меру насилия над своей природой и представлениями о достоинстве и справедливости.

Современная Россия испытала на себе полномасштабное воздействие как негативной, так и позитивной свободы. Оба эти пути оказались тупиковыми.

В конце двадцатых годов в СССР была очень популярна пьеса Сергея Третьякова под названием «Рычи, Китай!». Там речь шла о том, как страна-великан, угнетаемая и попираемая колонизаторами, поднялась на борьбу, чтобы навсегда сбросить цепи рабства. В 1924 году случился знаменитый ваньсяньский инцидент, когда капитан английской канонерки, наведя орудия на уездный город Ваньсянь, выступил в роли судьи, расследующего конфликт на бытовой, как сказали бы сейчас, почве между портовыми рабочими и сотрудником английской фирмы.

Сегодня России предстоит решать примерно те же проблемы, что некогда одурманенному опиумом Китаю, хотя, конечно, наше положение, благодаря ещё имеющемуся у нас ядерному оружию, всё же лучше, чем у тогдашнего Китая. Но отношение к России со стороны Запада примерно такое же. Тут ни убавить, ни прибавить.

В последнее время президент Путин и некоторые другие люди во власти заговорили о том, что Россия – это некая отдельная цивилизация, у неё свой (третий?) путь, своя миссия, своё (уникальное?) место в мире.

Приблизившийся к своему шестидесятилетию Юрий Поляков – русский писатель, драматург, поэт, публицист, общественный деятель, главный редактор «Литературной газеты» – давно предвидел этот путь. За внешне спокойной, философичной, полной остроумных и глубоких афоризмов, образной и сюжетной прозой этого автора звучит тот самый рык (кстати, герой повести «Демгородок» так и зовётся – адмирал Рык), который поначалу задавленно и едва слышно, но в последнее время всё отчётливее издаёт Россия. Что поделаешь, истинная литература – всегда предвидение и пророчество, неважно, в какой жанровой или сюжетной «упаковке».

Китаю для обретения себя потребовалось почти сто лет.

Хочется верить, что Россия обретёт себя быстрее и без тех страшных потрясений, которые терзали её весь прошлый век. Именно к этому призывает своим творчеством и всей своей общественной деятельностью один из самых популярных и любимых народом писателей Юрий Поляков.

2014 г.

Владимир Ерёменко

Мягкая сила

Мы с Юрием Поляковым одного года рождения и знаем друг друга больше половины прожитой жизни. Вокруг его имени всё время идёт общественное бурление. Известного писателя, яркого публициста стараются затащить то в один, то в другой политический лагерь. Им пытаются руководить и использовать в своих интересах разношёрстные пассионарии, поднявшиеся на обломках советских общественных организаций и творческих союзов. Но Поляков, никому не отказывая впрямую, спокойно отдалялся от навязчивых псевдореволюционеров и упрямо гнул свою линию.

Это его мягкое, но уверенное сопротивление вызывало злобное раздражение у людей, наивно записавших его в свой лагерь и уже подсчитавших дивиденды от использования его имени. Патриоты обвиняли его в гнилом либерализме, либералы клеймили за патриотизм. Но было очевидно, что в основе этих оскорблений лежит неистребимое поляковское нежелание ходить строем и элементарная бытовая зависть бездарей к таланту.

Сегодня мы часто видим Полякова на экране телевизора, читаем его острые публицистические статьи, и каждое его слово проникнуто заботой о благосостоянии народа, об охранении великой русской культуры, о могуществе и справедливом устройстве нашего государства.

Могу с уверенностью сказать, что взгляды зрелого Юрия Михайловича Полякова мало чем отличаются от воззрений молодого Юры Полякова. Воспитанный в простой народной среде, терпевший вместе с родителями нужду и скудный быт советских рабочих общежитий, он, в отличие от избалованной нашей интеллигенции, прекрасно знает цену заработанному собственным трудом хлебу и цену лживым посулам, заманивающим народ в ярмо псевдодемократических свобод.

Но сегодня мне не хочется сотрясать воздух патетическими фразами. Лучше я вспомню несколько эпизодов из наших встреч, путешествий, долгих бесед и забавных приключений, в которых Юрий Поляков предстаёт в не совсем привычном для читателей и коллег виде.

Штурм Шипки

В начале восьмидесятых годов прошлого века группа молодых советских писателей была направлена в Болгарию для знакомства с братской литературой и её молодыми представителями. Среди трёх десятков отечественных литераторов были и мы с Поляковым. Неделю откупались в Чёрном море под Варной и должны были ехать в Софию, где нас ждала официальная часть турне. В последний день на море хозяева устроили дискотеку, на которой мы отплясывали до полуночи. Наконец веселье завершилось, и мы с Юрой, разгорячённые, отправились в автобус, который нас должен был доставить в отель.

В автобусе назревал скандал. Большая часть группы требовала, чтобы завтра с утра мы, нигде не останавливаясь, ехали в Софию, дабы успеть к открытию магазинов. Болгарка, сопровождающая нас, растерянно тыкала пальцем в программу:

– По плану мы должны заехать на Шипку и почтить память героев, отдавших жизни за свободу Болгарии.

– Тогда у нас останется мало времени на покупки, – парировали приверженцы торговли.

В то время выбор в советских магазинах был значительно скуднее, чем в болгарских, и понять людей, впервые попавших за границу и мечтавших приодеть себя и близких, конечно, было можно. Но не всё измеряется вещами.

Святослав Рыбас и Сергей Лыкошин пытались это объяснить нашим товарищам, но те и слушать не хотели. Мы с Поляковым тут же встали на сторону друзей, требовавших посещения святыни. Скандал вспыхнул с новой силой. После яростного спора был найден компромисс. Выезжаем в четыре утра, по дороге заворачиваем на Шипку, и далее вожделенные софийские магазины. Спать оставалось два часа.

В полной темноте мы подъехали к знаменитой горе, которую штурмовали наши предки. Большая часть компании осталась досыпать в автобусе, а мы приступили к восхождению.

Поднимались в кромешной темноте. Тяжёлое дыхание и шорох шагов тревожили тишину. Время повернулось вспять. Каждый был наедине с собой и своими мыслями. Подъём закончился, и стало понятно, что мы на вершине. Еле заметно забрезжил рассвет. В туманных сумерках подрагивали фигуры поднявшихся. Нас было не больше десятка. Постепенно темнота уходила, и мы молча, как старинное кино, наблюдали открывавшийся до самого подножья великий холм, свидетель подвига наших предков.

Из тумана проглянули золотые купола храма Рождества Христова, который в честь победы русского оружия построили матушка генерала Михаила Скобелева Ольга Николаевна и граф Николай Игнатьев. Рядом с храмом белела крыша автобуса, где спали наши товарищи.

Когда мы спустились к подножью, то к нам подошёл старичок болгарин – сторож при храме. Он был удивлён таким ранним визитом. До открытия храма оставалось больше часа. Внимательно оглядев нас, он махнул рукой и разрешил пройти в церковь.

Надо сказать, что почти все мы вышли из комсомола, а многие были уже членами Коммунистической партии, но это не мешало нам посещать храмы, правда, старались это не афишировать и прикрываться любовью к древнему искусству и архитектуре. Помню даже, как Сергей Лыкошин учил нас в трудные моменты споров с идеологическим начальством креститься незаметно в кармане.

Молча разбрелись по церкви. Мы с Юрой спустились в нижний придел. Здесь на белых мраморных плитах увидели золотом писанные звания и фамилии офицеров и безымянное число нижних чинов, погибших на Шипке.

Поляков тихо подозвал меня к одной из плит.

– Посмотри!

На табличке было выбито: «Поручик Лыкошин и 14 нижних чинов».

Мы позвали Сергея. Он долго стоял перед мемориальной плитой, а затем объяснил:

– Это брат моего прадеда. Мы думали, погиб под Плевной, а оказывается, здесь. Вернусь, расскажу отцу.

Эта близкая, телесная сопричастность к истории, к великому подвигу отцов потрясла нас. Никакие силы не могли провести Сергея мимо могилы его героического родственника. Цепь нелепых случайностей выстроилась в неумолимую закономерность.

Вечером руководство Болгарии устроило приём в честь советских молодых писателей. Мы знакомились с нашими сверстниками – литераторами Болгарии. Звучали приветственные речи. И вдруг мы услышали:

– Мы благодарим вас за то, что нашли время посетить великую святыню Болгарии.

От стыда мы опустили глаза. Не было сомнений, что сопровождавшая нас болгарка рассказала своему руководству, какое сражение приключилось в нашей высокоинтеллектуальной группе вокруг посещения Шипки.

Сегодня, вспоминая тех, кто в кромешной тьме поднялся на вершину, я с удивлением отмечаю, что их имена сегодня на слуху у наших читателей, а имена тех, кто остался у подножья, бесследно канули в лету.

Очевидно, что для того, чтобы оставить след в литературе, одного умения складывать слова мало.

Хирург по наитию

Честно говоря, я собирался упустить этот эпизод из повествования о Полякове, как-то он не ложится в юбилейную тематику, но неожиданно Юрий сам вспомнил о том случае, причём в большой и солидной компании. Глядя на меня, он сказал:

– Однажды ты спас мне жизнь.

Юра заинтриговал окружающих, и ему пришлось рассказать о происшествии. Я же когда-то давно записал эту историю и теперь просто повторю её.

Это случилось во время того же путешествия по Болгарии. Мы ехали из Софии в Пловдив. Дорога неблизкая, и нам выдали по пакету с сухим пайком.

Через несколько часов пути мой сосед, тогда ещё не такой известный писатель, Юрий Поляков проголодался. Он раскрыл пакет, придирчиво осмотрел припасы и споро облупил варёное яичко. Покрутил его перед носом, затем скромно приоткрыл рот, чтобы сделать интеллигентный надкус, но тут автобус подбросило на колдобине, и рука вогнала яйцо в разверзшуюся от толчка пасть, словно снаряд в орудийный ствол. Я было захохотал, веселясь от комичности произошедшего. Но Поляков начал судорожно махать руками, жестами показывая, что не может избавиться от ставшей враспор затычки. Через несколько секунд лицо его побагровело, в зрачках заметался ужас. Веселье моё улетучилось. Понимая, что жизнь друга на волоске, я принялся дубасить его по спине, надеясь вышибить злополучное яйцо, но оно оказалось много крупнее гортани, и его заклинило намертво. Лицо Юры стало синеть, глаза вылезали из орбит. Не зная, что ещё предпринять, я толкнул сидевшего впереди прозаика Святослава Рыбаса.

– Юра подавился! – с отчаянием в голосе прокричал я.

Рыбас повернул голову, глянул в фиолетовое лицо Полякова, затем сунул руку в карман и достал испанскую наваху, с которой никогда не расставался. Раскрыв нож, он протянул его мне и спокойным, не терпящим возражения тоном произнёс:

– Полосни его по горлу.

От вида сверкающего лезвия глаза лишённого возможности говорить и дышать Полякова, казалось, готовы были лопнуть. Устрашась перспективы быть зарезанным, тело его пронизала страшная судорога. Волна прошла от самых пяток и, словно бичом, хлестнула в голову. Яйцо выбило, и оно, просвистев над макушками молодых писателей, вдребезги разбилось о лобовое стекло и запорошило ошмётками водителя, сосредоточенно ведущего по горной дороге машину.

Поляков в изнеможении откинулся на сиденье, лицо его стало розоветь, из глаз текли слёзы счастья.

Много позже я рассказал этот весёленький случай своему родственнику, известному хирургу. Тот совершенно серьёзно выслушал и без улыбки прокомментировал:

– Решение совершенно правильное. В таких случаях надо делать трахеотомию, разрезать горло, иначе человек задохнётся.

Кстати, эту историю Поляков напомнил в присутствии владельца навахи Святослава Рыбаса, сегодня известного писателя, автора фундаментальных исторических трудов и, как теперь говорят, видного общественного деятеля. Глядя, как Рыбас заливисто хохочет, вспоминая нашу задорную молодость, меня так и подмывало спросить:

– Слава, а не носишь ли ты и сегодня боевую наваху?

Контрабанда

Наша малочисленная группа уже выходила из храма Рождества Христова на Шипке, как в собор вошла женщина и открыла церковную лавку. Первый к прилавку, как наиболее воцерковлённый из нас, подошёл Сергей Лыкошин, по-хозяйски оглядел витрину и не спеша выбрал несколько крестиков и небольших пластмассовых иконок.

– Подарю кому-нибудь, – объяснил он.

Мы последовали его примеру.

Когда вернулись в автобус, то большая часть группы продолжала дремать, а проснувшиеся попеняли на нашу медлительность.

Через пару дней мы уже покидали Болгарию. В вагон зашли советские пограничники и таможенники. Прозвучал дежурный вопрос:

– Контрабанда, оружие, наркотики, предметы культа есть?

И надо же, в первом купе нашей группы вместо твёрдого «нет» застенчивый девичий голос пропел:

– У меня есть иконки.

Несколько удивлённый таможенник приказал:

– Показывайте.

– Ой, у меня где-то в вещах, я сразу не найду.

– Сами покажете, или будем обыскивать?

Через пару минут таможенник объявил:

– Предметы культа изымаем, по происшествию составим протокол. Ещё кто везёт предметы культа?

И вдруг Юрий Гейко – лихой рубаха-парень, от кого мы никак не ожидали робости, потупив очи, сознался:

– Я тоже везу иконки.

Сегодня Юрий Гейко один из самых известных среди автолюбителей журналист.

Началась паника, цепная реакция. Усугубляло положение то, что наша группа ехала по путёвке Центрального Комитета комсомола. Возглавлял её наш друг, заведующий отделом культуры Михаил Кизилов. Ныне он главный редактор журнала «Смена».

Миша стоит в коридоре вагона бледный и понимает, что заведующим отдела ЦК он уже не будет.

В следующем купе расположились мы с Поляковым, Лыко-шин и Рыбас. Зашёл таможенник с пластмассовыми иконками в руке и, задумчиво оглядывая нас, произнёс заученную фразу про контрабанду.

Мы вчетвером, не сговариваясь, чтобы слышали все наши товарищи в вагоне, громко выпалили:

– Мы члены партии и контрабанду не везём.

Таможенник одобрительно кивнул и двинулся дальше. Проверка пошла как по накатанному.

Но составленный протокол дамокловым мечом завис над нашими коллегами и судьбой Кизилова.

На столике нашего купе стояла внушительная корзина с болгарскими деликатесами и вином, закупленными нами на последние деньги. Мы тяжело вздохнули. Впереди сутки пути. Кизилов всё понял, взял корзину и удалился.

Вернулся он минут через десять с пустыми руками, но весёлый:

– Протокол при мне разорвали.

Сейчас трудно представить, что дешёвенькие иконки могли сломать жизнь человеку. Так было, но не надо и демонизировать прошлое. Люди всё понимали и легко обходили тупые запреты.

Сегодня, оглядываясь на прошлое и вспоминая наши страстные споры, я с абсолютной ясностью вижу истоки убеждений Полякова. Мне понятно, почему возглавляемая им «Литературная газета» является сегодня самым ярким сподвижником русской культуры, истинным поборником великих исторических свершений российского государства, защитником нравственных и религиозных традиций нашего народа. Ныне читатели это воспринимают как естественную позицию газеты.

Когда же Поляков только стал главным редактором, то более однобокое издание в нашей культуре трудно было найти. На страницах приветствовалась только прозападная либерально-демократическая позиция. Когда Поляков просил сотрудников взглянуть на литературный процесс шире и публиковать, хотя бы для объективности, высказывания Юрия Бондарева, Валентина Распутина, Василия Белова и других почвенников, то на него смотрели как на предателя и считали дни до его отставки.

Ничего, стерпелись. Некоторые ушли, их место заняли единомышленники. Поэтому не случайно те, кто разделял взгляды Полякова в молодости, и сейчас печатаются на страницах газеты. Среди них и Святослав Рыбас, иногда и мне удаётся выступить в газете. Доживи до наших дней, думаю, и Сергей Лыкошин печатал бы свои охранительные статьи в «Литературной газете».

В Болгарии мы познакомились с нашим сверстником, замечательным писателем Николой Петевым. Особенно крепко с ним сдружился Сергей Лыкошин.

Не так давно раздался телефонный звонок, и я услышал голос Полякова:

– Передаю трубочку.

Я услышал родной голос Николы. Друзья сидели в московском ресторане, вспоминали былое и планировали, как будут развиваться дальше болгаро-российские литературные связи.

Положив трубку, я подумал о том, сколько сил интриганы в Союзе писателей потратили на то, чтобы рассорить Полякова и Лыкошина, и всё напрасно. Дело, о котором радел Сергей, с лёгкостью продолжает Юрий.

Сегодня уже нет с нами и Николы Петева. Светлая ему память.

Мистические совпадения

В жизни моей семьи и семьи Юрия Полякова есть любопытные совпадения. Мы с Юрой знаем друг друга очень давно, а вот наши жёны познакомились только лет десять назад, когда мы стали близкими соседями. А могли бы встретиться ещё в начале восьмидесятых годов, когда, совершенно случайно, одновременно выходили наши с Юрой книги в издательстве «Современник». Обе супруги пришли в редакцию забирать вёрстки книг своих мужей. Причём разминулись на десять минут. Об этом нам рассказал заведующий отделом Олег Финько.

Наши первые внуки родились с разницей в несколько часов. Сейчас Егор и Оля друзья и им уже по десять лет. Причём Поляковы и мы с женой во время рождения первенцев были за границей. И мы, и они были уверены, что вернёмся к рождению внуков, но наши дочери поторопились.

Ну и самое приятное совпадение, что наши жёны тоже подружились, и это заметно облегчает общение и украшает нашу жизнь.

Мы вместе отмечаем семейные праздники, ходим на концерты. А уж премьеры спектаклей и фильмов Полякова посещаем в обязательном порядке. И очень приятно бывает услышать со сцены какой-нибудь афоризм, фразу, родившиеся в наших беседах.

Однажды моя жена Лариса рассказала Юре, как в монастыре случайно увидела на столе записку одной из послушниц, которая готовилась к исповеди. Там был такой грех: «Гневалась на кошек». Полякову это понравилось, и он, с разрешения Ларисы, вставил эпизод в спектакль «Одноклассники».

Мне кажется, что настоящий писатель работает всегда. В голове его крутятся слова, мысли, сцены и постепенно рождается произведение. Поляков, конечно, не исключение. Время от времени он задумывается и спрашивает:

– Как тебе фраза?

Видно, что он долго обкатывал мысль, доводя афоризм до совершенства. Но он также постоянно учится и на плохих примерах.

Порой я с удивлением наблюдаю, как он не отрываясь смотрит какой-нибудь сериал.

– Юра, как ты можешь тратить время на эту чушь? – не выдерживаю я.

– Мне интересно, как режиссёр выберется из болота, в которое сам себя загнал, – невозмутимо отвечает Поляков.

Роман Полякова «Грибной царь» к сбору грибов не имеет никакого отношения. Но мысль о великом, самом большом белом грибе, который человек может так и не найти за всю свою жизнь, скрепляет ткань романа.

Юрий и Наталья Поляковы страстные грибники. Уверен, что идея романа пришла Полякову во время неторопливых, раздумчивых походов по лесу. Нет сомнений, что помимо корзины грибов он каждый раз приносит из леса неожиданные повороты сюжета, захватывающие интриги, искромётные фразы.

Мы тоже любим собирать грибы, но страсть Поляковых не знает удержу.

Как-то раз я торопливо собирался на работу. Зазвонил телефон. Раздался голос Полякова:

– Ты знаешь грибные места?

– Поговори с Ларисой, – впопыхах ответил я, сунул трубку жене и выскочил из дома.

Вечером, когда я вернулся, меня в доме у Поляковых ждала большая сковорода белых грибов и довольные грибники.

Жена моя серьёзно отнеслась к вопросу соседа. Вспомнила о наших друзьях, живущих под Вереёй в знаменитом грибном месте, и уже через полчаса Юра, Наталья и Лариса рванули за сотню километров искать удачу.

Наши друзья до сих пор с восторгом вспоминают, как к ним неожиданно нагрянула компания. И всё совпало. И они были дома, и погода стояла прекрасная, и грибы не подвели, и нежданное застолье удалось.

Секретарская музыка

Как-то довелось нам с Поляковыми плыть по Волге на пароходе вместе с оркестром Плетнёва. Замечательная была поездка. Мы останавливались в поволжских городах, спускались на берег и вечерами слушали в прекрасных залах чарующую музыку, исполняемую виртуозами.

Но однажды, вместо вожделенной классики, ведущий концерта объявил, что будет исполнена симфония одного из руководителей Союза композиторов. Автор присутствовал на концерте и внешне напоминал крепкого хозяйственника.

Минут через десять внимательного прослушивания мы с Поляковым начали ёрзать. Примитивная музыкальная тема, навязчивые завуалированные повторы тоскливо пронизывали невыразительное произведение.

Дирижировал оркестром наш приятель, замечательный музыкант Александр Сладковский.

Наконец симфония подошла к финалу. Оркестр встал, Сладковский раскланялся, автор тоже, публика похлопала. Избранные потянулись на фуршет.

Мы подошли к Сладковскому. Юра его потянул за рукав и, чтобы посторонние не слышали, вполголоса спросил:

– Саша, в нашем кругу есть так называемая секретарская литература. Это, как правило, крупное произведение, где всё скроено правильно, но примитивно и, самое главное, – бесталанно! А как у вас?

– То же самое, – кивнул Сладковский, – дирижирую, а сам пальцами щупаю, сколько ещё страниц осталось.

– Так ты что, до концерта не смотрел партитуру?

– Зачем? Всё предсказуемо.

Правда дороже

Турне по Волге спонсировала фирма, выпускающая водку «Кауфман». Поэтому после каждого концерта в волжских городах был фуршет, во время которого на фоне баннера с изображением бутылки выступали приглашённые. Единственным напитком, естественно, была водка «Кауфман».

Народ наш простой и искренний. Как-то в одном из городов в разгар торжества местный градоначальник вдруг не выдержал и поставил на наш столик водку местного разлива.

– Что этот «Кауфман»? Только цена запредельная. Вы попробуйте нашу, родную.

Мы с Поляковым махнули по рюмке и благодушно поддержали патриота. Местная публика была в восторге.

Но тут перед нами возникла разъярённая физиономия представителя фирмы-спонсора.

– Эх, – горестно вздохнул Поляков, – ссадят нас на берег. Ну и ладно, зато наша водка всё равно лучше.

Молодецкие игры

По вечерам музыканты оркестра, как правило, отдыхали на верхней палубе. Мы сидели в сторонке и беседовали, а молодые исполнители дурачились, придумывая подвижные игры. Как-то они принялись играть в слона. Участники делятся на две команды. Одна команда изображает из себя слона, на которого должны запрыгнуть все соперники. Если слон довезёт их до определённой черты, то – победа, если развалится и рухнет на землю – проигрыш. Игра достаточно опасная. Но это не останавливало вошедших в раж музыкантов. Виолончелисты, тромбонисты, скрипачи, пыхтя, возили на спинах друг друга. В азарте они вытащили в круг дирижёра Александра Сладковского.

В молодости, когда я занимался борьбой, мне доводилось играть в слона. Тонкостей в игре не много, но их надо знать. Иначе можно получить травму. Скрепя сердце я решил поддержать Сладковского. Когда вышел в круг, то с изумлением увидел рядом Юру. Сладковскому за сорок, нам с Поляковым за пятьдесят, но опыт побил молодость. А главное, обошлось без потерь.

Таким Полякова трудно представить его читателям. Иногда после спектакля или концерта мы долго не можем выйти из зала. Читатели и зрители узнают Юру и подходят, чтобы высказать ему свою признательность. Поляков терпеливо выслушивает, отвечает на вопросы. Не было случая, чтобы он торопливо ускользнул от поклонников. Рядом с ним всегда самый преданный ему человек – Наталья. Она покорно ждёт, пока муж освободится.

Но настоящего Полякова плохо знают и его коллеги по литературному цеху. Некоторые заскорузлые псевдопатриоты обвиняют его в прозападных настроениях. С улыбкой вспоминаю, как замечательный писатель Владимир Личутин, уписывая за обе щеки заливное из судака на поляковской даче, с удивлением отметил:

– Юра, да у тебя настоящая русская кухня. А болтают…

– И украинская, – невозмутимо ответил Поляков, – Наталья ведь украинка.

Записные либералы, в свою очередь, упрекают Полякова в махровом патриотизме. Это звучит как донос, ведь сегодня слыть патриотом становится всё опаснее.

Но Юрий Поляков неторопливо и спокойно идёт своим путем.

2014 г.

Станислав Митин

Работа над ошибками

Вечер. Я сижу в режиссёрском кабинете ленинградского Театра юных зрителей и размышляю над тем, чем бы порадовать этих самых зрителей в конце сезона 1987 года. Мои размышления прерывает заведующая литературной частью театра Маша Ланина. Она кладёт мне на стол свежий номер журнала «Юность» с предельно коротким комментарием, звучащим как приказ: «Прочти! Обязательно!» Я тут же раскрываю журнал: «Юрий Поляков. “Работа над ошибками”». «Школа?» – морщусь я. Здесь стоит пояснить: в то время для ТЮЗа школьная тема была сугубо «производственной» и заинтересовать ею зрителя было делом практически невозможным. «Школа – чётко отвечает Маша, – но какая! Читай!» И уходит. Я начинаю читать: «Учение, или, как теперь принято говорить, учёба – это, по-моему, многолетняя изнурительная война между классной доской и школьным окном. Начинается она – как и Вторая мировая – 1 сентября, с переменным успехом идёт весь учебный год, и только к маю распахнутое, весеннее окно одерживает прочную победу. Тогда Министерство просвещения объявляет перемирие, продиктованное якобы заботой о детях и в дальнейшем именуемое “каникулами”…»

Блестяще, с юмором написанная история молодого учителя литературы Андрея Михайловича Петрушова, бросившего вызов заскорузлой школьной системе, настолько отличалась от уже опубликованного на злополучную «производственную тему», что на следующее утро, разыскав номер телефона автора, я бросился звонить ему в Москву. На предложение срочно написать пьесу приветливый голос ответил отказом (Поляков работал тогда над ставшей впоследствии культовой повестью «Апофегей»), но сказал, что готов предоставить такое право театру. Вдохновлённый неожиданным поворотом событий, я на одном дыхании за очень короткий срок написал инсценировку, и мы с молодыми актёрами театра приступили к репетициям.

Позже к нам присоединились мастера – народные артисты России И. Соколова, Н. Иванов, А. Хочинский, И. Шибанов. Все роли распределились наилучшим образом, кроме одной – главной. В труппе театра не нашлось «Петрушова». Но мне повезло. После окончания высших сценарных курсов в театр вернулся прекрасный актёр, мой однокурсник Игорь Агеев. Сегодня он известный сценарист, автор фильмов: «Гений», «Неспортивная история», «Камышовый рай», «Агент национальной безопасности», «По имени Барон», «Самые счастливые» и др. Игорь с энтузиазмом откликнулся на моё предложение сыграть прогрессивного учителя, бывшего журналиста.

Заинтересовавшись творчеством неизвестного мне до той поры московского писателя, я узнал, что «Работа над ошибками» не первое его произведение. В том же журнале «Юность» уже были напечатаны две повести: «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба». «Проглотив» и их за один день, я решил во что бы то ни стало перенести всё прочитанное на сцену. Так зародилась идея создать трилогию: «Школа-Комсомол-Армия». Забегая вперёд, скажу: из этой затеи ничего не вышло. И совсем не по творческим причинам.

Однако вернёмся к «Работе над ошибками». После трёх месяцев ежедневных «комнатных репетиций» и двух недель сценических я отважился пригласить в театр автора повести. К моему удивлению, автор буквально на следующий день прибыл в Ленинград, и мы показали ему спектакль. После показа я как всегда был готов немедленно ринуться в бой, желая в нелегкой схватке с писателем отстоять право на своё режиссёрское видение его прозы. Но, к счастью, отстаивать ничего не пришлось. Ю. Поляков не стал от возмущения топать ногами и кричать, кто позволил «вражине-режиссёру» исказить высокохудожественное выстраданное детище?! Не стал размахивать перед моим носом тростью (бывало и такое!), требуя снять своё благородное имя с афиши! Напротив, он активно включился в работу, помогая состояться нашему замыслу. За что я ему искренне признателен.

Спектакль «Работа над ошибками» оказался моей последней работой в ленинградском ТЮЗе. А.В. Бородин – художественный руководитель московского молодёжного театра пригласил меня на постановку сказки К. Гоцци «Любовь к трём апельсинам». Так я оказался в Москве. Параллельно с репетициями спектакля мы Юрой Поляковым, с которым к тому времени успели подружиться, начали писать сценарий по повести «Сто дней до приказа» для Центрального телевидения. Но тогдашняя, конца восьмидесятых, бдительная военная цензура посчитала крамолой показывать на телеэкранах то, что происходило в казармах, и картину благополучно прикрыли. Мы не стали отчаиваться и засели за новый сценарий – по ставшей знаменитой повести «Апофегей». И тут нас тоже ждало разочарование. Нам дали понять, что время «Апофегея» ещё не пришло, что надо подождать, не уточнив, правда, сколько. Ждать, как выяснилось, пришлось двадцать с лишним лет. Четырёхсерийный телевизионный фильм с таким названием (сценарий Ю. Полякова и Ст. Митина, режиссёр Ст. Митин) появился на канале «Россия» лишь в 2013 году. Несмотря на прошедшие годы, эта повесть, судя по многочисленным отзывам телезрителей у нас в стране и за рубежом, не потеряла своей актуальности и сегодня. Кто-то из англичан точно подметил: «Если вопрос поставлен правильно, он будет стоять долго». После выстраданного «Апофегея» мы с Поляковым решили не останавливаться на достигнутом и написали ещё два киносценария по его произведениям: «Небо падших» (по одноимённой повести) и «Женщины без границ» (по одноимённой пьесе). А в самое ближайшее время приступим к экранизации романа «Гипсовый трубач». Прочитавшие эту трилогию наверняка запомнили тонкие, остроумные наблюдения автора: «Знание вызывает печаль, невежество – смех», «Мозг вмещает ум не чаще, чем объятия – любовь!», «Счастье – всего лишь предбанник горя» и др. Работа над сценарием только началась, а я уже с грустью думаю, что и она когда-нибудь закончится. Ну, ничего, закончится она, надеюсь, начнётся другая. Очень на это надеюсь…

… И вот наконец долгожданная премьера спектакля «Работа над ошибками». Переполненный зал ленинрадского ТЮЗа. На сцене декорация «школьного лабиринта», в котором легко заблудиться и из которого далеко не все находят единственно верный выход. «Лабиринт» спрятан за частоколом сухих деревьев, служащим своеобразным театральным занавесом. На сцену выходит главный герой – молодой учитель литературы Андрей Михайлович Петрушов с учениками, и спектакль начинается…

Прошло много лет, а я до сих пор помню праздничную атмосферу той премьеры. Помню, как зрители (учителя, ученики, родители) живо реагировали на происходящее. Может быть потому, что это была ИХ ШКОЛА, ИХ КЛАСС. Это были ИХ ПРОБЛЕМЫ. Они узнавали, они смеялись, задумывались, сопереживали, аплодировали… и долго не расходились. Им хотелось поделиться впечатлениями от спектакля, поговорить о школе. Так стихийно возник диспут. Спорили до хрипоты. До позднего вечера.

Диспут впоследствии стал неотъемлемой частью спектакля. Трудная, совместная «работа над ошибками» ТЕАТРА и ЗАЛА продолжалась более десяти лет.

2014 г.

Сергей Мнацаканян

Звено в цепи…

О Юрии Полякове можно рассказать многое. Его творческий путь начался в советские годы, продолжился в девяностые годы ХХ века, где писатель заявил о своей протестной позиции к той либеральной власти, что разрушала страну, в нулевые годы он – ещё молодой тридцать третий редактор великой российской газеты, основанной Александром Пушкиным и его другом – бароном Антоном Дельвигом. С его приходом «Литературная газета», которая находилась при последнем издыхании, ожила, поднялась и стала в итоге одной из самых заметных газет новой России. В начале десятых годов Поляков – один из самых известных российских писателей и знаменитый драматург. Тираж его книг перевалил за шесть миллионов экземпляров, не считая книжных тиражей во Франции, Армении, Казахстане, Китае и других странах. Пьесы Полякова идут только в России более чем в пятидесяти театрах. Можно ещё многое рассказать о нынешнем юбиляре, но об этом могут рассказать другие очевидцы и друзья по жизни нашего юбиляра.

Дело в том, что сам я в последние годы предался занятиям мемуаристикой, а воспоминания требуют временной дистанции, писать о слишком близком не получается: ещё не отстоялись события и даты, ещё не возникло той ретроспективы, которая необходима мемуаристу. Может быть, поэтому мне захотелось вернуться в уже далёкое прошлое, вглядеться в почти неразличимые черты нашей жизни тех советских времён, когда в давней поэтической тусовке середины семидесятых годов ХХ века появился очень молодой поэт Юрий Поляков. Вспомнить какие-то грани и чёрточки его жизни, которые известны немногим, да и от немногих скоро никого не останется… Ещё совсем недавно он служил в армии, работал инструктором райкома и учителем в школе, а вскоре стал корреспондентом возобновлённой газеты «Московский литератор», где главным редактором работал Саша Юдахин, мой хороший приятель и товарищ по поэзии.

Трудно поверить – шёл 1979 год, тридцать пять лет тому назад. Тогда мы и познакомились, и мне понравились многие черты моего молодого – для меня тоже ещё совсем молодого – товарища и поэтического собрата.

Внимательный, аккуратный, трудолюбивый молодой человек – наверное, это правильная характеристика двадцатипятилетнего поэта.

Уже тогда проявились несколько его человеческих качеств – верность дружбе, хотя друзья подводили и предавали его в течение десятилетий, настойчивость и необыкновенная работоспособность.

В 1980 году мы работали вместе в редакции «Московского литератора», я сменил на этом безумном посту Сашу Юдахина, а Юра продолжал работать корреспондентом газеты. Я бы даже подчеркнул, что главным корреспондентом нашего небольшого издания. В те годы «МЛ» был по-настоящему популярной писательской газетой. Его читали все московские писатели и обсуждали каждую неправильно поставленную запятую. Помню, однажды мы поздравили с 99-летием одну когда-то известную, но лет сто назад забытую поэтессу. Оказалось, что уже год как она покинула нашу поэтическую планету. Был скандал. Но все почему-то смеялись… Мы отметили этот скандал в нашей подвальной редакции на улице Качалова (сегодня это Малая Никитская улица) распитием двух бутылок хорошей советской водки. После моего ухода на Высшие литературные курсы (это была моя тайная, но внешне достойная капитуляция) главным редактором газеты стал Юра.

Однажды мы встретились в кабинете заведующего редакцией поэзии самого крупного советского издательства «Молодая гвардия». Заведовал редакцией поэт Вадим Кузнецов. Вадим Петрович был «родом из комсомола». Дальневосточник, он приехал в Москву работать инструктором ЦК ВЛКСМ, если вы ещё помните, что означает эта аббревиатура, а потом, будучи энергичным стихотворцем, спланировал на своё тогдашнее кресло. В те годы большое значение придавали связи поколений, их протяжённости в советской истории, и вот Вадим Петрович, посмотрев на меня, посмотрев на Юру, мистически изрёк:

– Ребята, вы только подумайте, мы три поколения советских поэтов… Я старше Сергея на десять лет, а Юра моложе тоже на десять лет… Какая потрясающая неразрывность времени… Каждый из нас, – с пафосом заключил Вадим Кузнецов, – это звено в неразрывной цепи, – он любил философские обобщения.

В это время готовилась к печати первая книга Полякова в замечательной поэтической серии «Молодые голоса». Каждая серийная книжечка насчитывала всего 32 страницы, но в те времена это было «томов премногих тяжелей». Эта серия выпустила в жизнь немало настоящих поэтов. В ней помимо нас с Юрой были изданы Таня Бек, Коля Дмитриев, Лариса Тараканова, другие наши товарищи по, как тогда любили говорить, поэтическому цеху. Многие стали известны, но многие забыты навсегда.

Юра сохранил на многие годы память о том, как Вадим Кузнецов относился к своим молодым коллегам. Когда Вадим ушёл из жизни, Поляков, уже будучи редактором «Литературки», поместил в газете мемориальную подборку стихов Вадима Петровича. Надо учесть, что «ЛГ» – это газета живой литературы, и посмертные публикации появляются здесь крайне редко.

А в те годы будущий главный редактор великой газеты, основанной Пушкиным, писал кандидатскую диссертацию на тему жизни и творчества погибшего на фронте поэта Георгия Суворова. Может быть, эта работа и определила трогательную привязанность Юры Полякова в первую очередь к писателям и поэтам именно фронтового поколения.

Поэты-фронтовики отвечали Полякову взаимной теплотой и дружеской поддержкой.

В те годы эхо Великой Отечественной войны ещё не заглохло в сердцах советских людей и во многом определяло человеческие отношения и ценности временно победившей страны.

Очень хорошо относился к Юре Виктор Иванович Кочетков, тоже один из реальных участников войны. Одно время он был избран секретарём писательского парткома и от души помогал молодым. Вообще это было время взаимоподдержки. «Талантам надо помогать», как написал поэт Лев Озеров, умный, остроносый, язвительный, он ещё отличался великолепным каллиграфическим почерком. И это назидание, как ни странно, в те годы работало безотказно.

Трогательно вспомнить дружеские отношения молодого поэта и прекрасного лирика Владимира Соколова. Могу вспомнить обоюдную симпатию этих двух поэтов. Причём надо учесть, что Владимир Николаевич человеком был проницательным и часто жёстким и просто обаять его было невозможно, если он сам не разрешал эту обоюдную человеческую приязнь.

В трудные для страны, а для поэтов – вдвойне, 90-е годы ХХ века Юра помог издать Соколову книгу стихов.

По сценарию Полякова был отснят телевизионный документальный фильм, посвящённый семье поэта, «Мастер и Марианна».

Дружба эта не прервалась после смерти поэта.

По просьбе Марианны Евгеньевны Поляков «пробивал» установку мемориальной доски, посвящённой памяти Владимира Соколова, и это он издал практически полное собрание сочинений Соколова в одном томе.

А я иногда думаю: ну ладно, в советской стране всё приходилось «пробивать», но почему на то, чтобы что-то «пробить» в нашей нынешней антисоветской стране, надо ещё больше усилий и часто напрасных неоправданных хлопот?

Говоря о Владимире Соколове, хочу вспомнить, что это он рекомендовал молодого поэта в Союз писателей СССР. Владимир Николаевич хорошо относился к талантливым людям, был он человеком душевным, сокровенным – в прекрасном платоновском смысле.

Вторую рекомендацию написал Юрию Полякову поэт-фронтовик Константин Ваншенкин. Был он полной противоположностью Владимира Соколова. Я его помню как человека эгоистичного и даже временами капризного. Как мне кажется, Ваншенкина несколько испортила ранняя слава. Но слава-то была на самом деле, и слава настоящая. По отношению к нему Юра в течение десятилетий вёл себя безукоризненно, как и по отношению к Соколову. Помогал старшему коллеге в трудные минуты, издал несколько его книг, подписал в печать за несколько дней до смерти поэта последнюю газетную полосу со стихами Константина Яковлевича – одного из последних мэтров советской эпохи.

Вот это «помогательство» всегда было свойственно нашему нынешнему юбиляру. Вспоминается несколько забавных эпизодов, связанных с этим Юриным качеством. Вот один из них.

Один из наших общих приятелей, которому Юра, сам будучи молодым поэтом, помог издать поэтическую книжку, подписал её на полном серьёзе так: «Этого я тебе никогда не забуду…» Прочитав этот автограф, мы долго смеялись. Непонятно, что это было: благодарность или угроза?

Ещё в круг наших общих приятелей с давних лет входил знаменитый москвич Саша Аронов. Он хорошо улыбался, и его бородатая физиономия собиралась в обаятельную «гармошку». Саша был в некотором смысле лицом «Московского комсомольца».

Интересно, что первая книга стихов Саши Аронова была напечатана на пишущей машинке Юры Полякова. Тогда они были соседями по Орехово-Борисовскому району. Саша очень хорошо относился к Юре, и это отношение было обоюдным.

Из своих ровесников Юра в 70-е годы (да и потом) особо отличал Колю Дмитриева – поэта из Подмосковья. Коля тогда стал самым молодым членом Союза писателей, ему помогал поэт-фронтовик Николай Старшинов. Дмитриев много лет работал школьным учителем, как некоторое время и Юрий Поляков. Когда к молодому поэту из Балашихи (куда он переехал из другого подмосковного местечка) пришла начальная известность, появились и первые деньги. Коля не выдержал этого испытания – и время от времени запивал. Как итог, три инфаркта и относительно ранний уход из жизни – в 53 года. Конечно, смерть Дмитриева пробила очередную брешь в его поколении. Юрий Поляков, который дружил с Николаем, остро пережил уход товарища и не остался безучастным к его посмертной судьбе. Он просил о переименовании одной из балашихинских улиц, чтобы увековечить имя поэта в родном Подмосковье, помогал с открытием музея, а главное – нашёл возможности издать прекрасный том ушедшего поэта – практически полное собрание сочинений – и написал к этому тому предисловие под названием «Зимний Никола». В этих отношениях не было прагматизма, только душевная приязнь, как и в отношениях со многими близкими людьми – коллегами и друзьями по жизни.

Дружил Юра и с мощным внешне Вадимом Сикорским. В своё время он занимался в его поэтическом семинаре в ЦДЛ. Вадим Витальевич был крупный мужчина, говорил басом, а писал в основном лирические миниатюры от четырёх до шестнадцати строк, безумно увлекался всевозможными окололитературными красотками. При этом в его душе, как я теперь понимаю, зияла незарастающая рана: он дружил в эвакуации с сыном Марины Цветаевой – Муром. Вадим Сикорский был из немногих свидетелей последних дней жизни Марины Ивановны и её сына перед уходом Мура на фронт.

Когда Вадима Сикорского – уже в десятые годы нового века – не стало, Юра написал посвящённый ему скорбный некролог.

Не могу не упомянуть о ещё одной нашей общей дружбе – с фронтовым офицером морской пехоты Северного флота Виктором Федотовым. И здесь то же самое: бескорыстная помощь ещё одному старому литератору, которого, как и многих, новая эпоха выбросила из жизни. Виктор Иванович даже удивлялся такому вниманию со стороны успешного и в новое время писателя, но это внимание, конечно, помогло ему в последние годы его жизни.

Эти люди в возрасте много лет чувствовали к себе внимательное отношение Юры Полякова.

Ну и, конечно, как и все молодые поэты, Юра не отказывался от возможности присесть за столик кафе Пёстрого зала и ресторанного Дубового зала ЦДЛ. Тогда ЦДЛ воистину был храмом советской литературы, здесь завязывались дружбы, наживались лютые недоброжелатели, и никто не отказывался от возможности испить свою чашку спиртного. Часто в целях борьбы с зелёным змием продажа водки запрещалась дирекцией дома, и доброжелательные к писателям буфетчицы, которые тоже вошли в историю литературы, разливали водку в кофейные чашечки. Частенько мы пересекались в этих богемных пространствах и не отказывались от очередного возлияния из бутылки той самой «амораловки», которую потом до боли знакомо распивали герои поляковского романа «Козлёнок в молоке».

Незаметно он стал автором нескольких поэтических книг, из них запомнились «Время прибытия» и «Разговор с другом». Частенько мы вместе выступали от Бюро пропаганды художественной литературы Союза писателей. Помню, что особым успехом пользовалось стихотворение «Иронический автопортрет» – о «кабинете поэта», рейсовом автобусе, устроясь на сиденье коего молодой Поляков сочинял свои стихи:

Всё время спешащий,

беседующий сам с собою,

С тоскою смотрящий

хорошеньким девушкам вслед,

Зашоренный службой,

стреноженный милой семьёю, —

Таков рядовой современный советский поэт.

Нет! Он, как и был, выразитель, певец и так далее,

В нём Дантов огонь подугас, но ещё не зачах,

Он ищет любовь в заурядном семейном скандале,

Он душу народа исследует в очередях…

Он пишет о БАМе, о храме,

о старенькой маме,

Про трубопрокатный

и трепетный девичий стан,

Он может всплакнуть над берёзкою,

ставшей дровами,

Воспеть лесорубов,

недовыполняющих план.

Он пишет в автобусе, поезде и в самолёте,

Использует также троллейбус, метро и трамвай,

Поэтому эпоса вы у него не найдёте:

Сложил три куплета – и хватит,

приехал, вставай!

Вот так он живёт

и прижизненной славы не просит,

Но верит, конечно:

в один из ближайших веков

Прикрепят, быть может,

к автобусу сто сорок восемь

Табличку:

Здесь жил и работал поэт Поляков.

Я помню и то давнее лето 1980 года, когда хоронили Леонида Мартынова, провожали в последний путь могучего сибирского поэта.

Из начальства на панихиду пришла разве что Римма Казакова – и то, как я предполагаю, по своей секретарской обязанности. Все хлопоты легли на плечи молодых поэтов. Мы вместе с Игорем Селезнёвым – он исчез из поля зрения в нулевые годы ХХ века, Юрием Поляковым, Виктором Широковым, ныне покойным Сашей Медведевым выносили из ЦДЛ нелёгкий гроб поэта и сопровождали его на кладбище. Прошёл дождь, было сыро, под ногами разъезжалась мокрая глина…

Конечно, оборотившись в прошлое, я назвал только некоторые детали, привязанности, дружбы, которые характеризуют нашего сегодняшнего юбиляра. В ноябре 2014-го ему исполняется 60 лет. Давно ушли его старшие товарищи – поэты фронтового поколения. Что их связывало многие годы? Думаю, что есть правильные слова: верность и надёжность. Поэты-фрон-товики не подводили своих молодых товарищей. Подводили и предавали ровесники. Но это уже не юбилейная тема.

А в той прекрасной и незабытой жизни начинались непредсказуемые 80-е годы ХХ века. Юра начал писать прозу. Вся страна прочитала его первые повести «Сто дней до приказа», «Работа над ошибками», «ЧП районного масштаба»… Конечно, любовь к поэзии остаётся вечной любовью его жизни – жизни уже известного прозаика, но стихи он, как я это вижу, не пишет уже давным-давно, разве что тайно…

2014 г.

Бахытджан Канапьянов Г. Алма-Ата, Казахстан

На стыке веков

Бог дал мне интерес к слову.

Юрий Поляков

«Что есть время? – вопрошал Фёдор Достоевский. – Время не существует, время есть цифры, время есть отношение бытия к небытию».

Каково творческое время наиболее известного русского писателя, коренного москвича Юрия Михайловича Полякова? Это время на стыке веков, в котором многие персонажи его произведений родом из эпохи бытия страны Советов. И сохранили ненароком, поневоле, невзначай, но по воле автора неистребимую память об этом, несмотря на то что уже совсем иная эпоха, совсем, как говорится, другой пейзаж и другие декорации за окном-windows бытия нового столетия.

Более сорока лет, начиная с первых поэтических публикаций, существуют и живут в современной литературе поэзия и проза Юрия Полякова, перевоплощаясь в кино- и телеверсии, в сценические постановки в театрах Москвы, России и зарубежья.

Более шести миллионов экземпляров книг Ю. М. Полякова, разных и хороших, – вот данные интернета, библиотек и реестра книжных палат. В оригинале и в переводе, на языках ближнего и дальнего зарубежья – от армянского до китайского.

В чём секрет неизменного успеха на литературном поприще, отечественном и мировом? Раскрыть его нам вряд ли удастся, ибо творческая мастерская любого Мастера – это всегда великая тайна и вселенская загадка. Не только для нас, читателей, но и для него, писателя, который всегда и везде «обречён на одиночество».

Однако предпосылки всего этого отчасти можно определить, зная не понаслышке судьбу и биографию Юрия Михайловича Полякова.

Самое главное, на мой взгляд: он никогда не предавал время своего становления, то самое время «отношения бытия к небытию». Вспоминается та самая весенняя капель поэзии, где в падающей капле с крыш ещё пока неосознанно виден сквозь свет фонаря отсвет будущих морей и океанов.

Прекрасное эссе «Как я был поэтом», которое я искренне рекомендую начинающим пиитам, молодым поэтам века двадцать первого, взять и прочесть в качестве настольного пособия, воистину может заменить и зримо напомнить о тех поэтических семинарах и совещаниях молодых поэтов, которые давно уже канули в вечность.

«Человека, который хоть недолго был поэтом, я узнаю с первого взгляда, – пишет Юрий Поляков. – И не важно, кем он стал после своей поэтической кончины – журналистом, прозаиком, политиком, инженером, бизнесменом, генералом, бомжом… Как заметил Флобер, на дне души самого жалкого бухгалтера лежат обломки великого поэта. А всё дело в том, что поэт счастливый невольник слова».

Действительно, «как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя». Первые поэтические сборники величиной с ладонь с внушительными по нынешним временам тиражами в двадцать – тридцать тысяч экземпляров, а то и все сто тысяч, разлетались по бескрайней стране Советов, по всем союзным и автономным республикам, да и сами авторы этих поэтических книг, молодые и красивые, странствовали «от Москвы до самых до окраин».

И эти встречи с читателями и с собратьями-поэтами запоминались на всю оставшуюся жизнь. В Москве, на Золотом кольце России, в Коктебеле и в Ялте, на Алтае и во Владивостоке. Вспоминаю встречи и в моей «горной окраине», в городе у подножья гор – Алма-Ате. Как бормотал когда-то Осип Мандельштам: «Халды-балды, поедем в Алма-Ату».

И по строчкам узнавали друг друга, «сменив слова на запахи и звуки». И свято верили, что потомки «души восстановят по стихам». Это уже из посвящения прекрасному поэту Сергею

Мнацаканяну – «Менделееву периодической системы русской и советской поэзии», как точно охарактеризовал его Станислав Лесневский.

А между тем уже были написаны и «Сто дней до приказа», и «ЧП районного масштаба». И ждали своего звёздного часа, задолго до перестройки и гласности. И трижды не правы те, кто, анализируя постсоветскую историю, утверждает, что именно пресловутая перестройка стала творческим ландшафтом для написания этих культовых произведений Юрием Поляковым.

Наоборот, публикация этих повестей в журнале «Юность» предвосхитила и помогла «властной гласности» быть гласностью. И не наша вина, во что всё это обернулось. Писатель и гражданин Юрий Поляков был и остаётся верен этим нравственным принципам русского интеллигента. Он человек поступка. И может элементарно не подать руки первому лицу государства, которое мы потеряли.

Однажды на книжной выставке-ярмарке «По Великому Шёлковому пути», что проходит раз в два года в Алматы, зашёл разговор у книжного стенда среди издателей о переводной литературе в Казахстане. Слово за слово, стали выяснять, кто из ныне здравствующих зарубежных классиков переведён на язык казахской литературы. Классика прошлых веков не в счёт, ибо почти вся она переведена на язык Абая и Мухтара Ауэзова и не раз издавалась и переиздавалась. От Гомера до Вознесенского.

Стали перечислять по пальцам: – Паоло Коэльо. Роман «Захир».

– Стихи Федерико Майора, бывшего Генерального секретаря ЮНЕСКО.

– А Поляков? – спросил кто-то из посетителей ярмарки, указывая на стенды российских издательств, где наряду с другими изданиями выделялись книги автора «Замыслил я побег…» и «Гипсовый трубач».

– А мы его больше знаем по фильмам и спектаклям. А книг в переводе пока ещё нет.

– Интересно было знать, как зазвучат его образы на языке казахов…

В переводе известного казахского писателя-переводчика Марала Хасенова, в творческом активе которого есть добротные переводы рассказов Ивана Бунина и Габриэля Гарсиа Маркеса, впервые на языке казахской литературы заговорили герои и персонажи повести Юрия Полякова «Небо падших». А казахские драматурги Шахимарден Кусаинов и Багдат Айнас создали инсценировку по повести «Подземный художник».

Это первая встреча писателя Юрия Полякова с казахским читателем. Полагаю, что не последняя.

2014 г.

Юрий Архипов

Реалист

Вообще-то в современных писателях трудно бывает угадать их профессиональную принадлежность: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…»

Юрия Поляков – один из немногих, в ком я почувствовал писателя – большого, настоящего, – прежде чем прочитал его хоть строчку.

Познакомились мы зимой 1987 года, когда оказались за одним обеденным столом в переделкинском Доме творчества. Расклад столов случился причудливый. Как в хорошем (или дурном?) сценарии, мне были посланы все мои оппоненты последнего времени. Величественная Светлана Семёнова, с которой мы заочно поспорили в «Литературной газете» о романе. Поспорили резонансно: на годовом собрании объединения критиков (были тогда такие) начальство принялось меня «прорабатывать», выдвинув дежурное обвинение – подрываю, мол, престиж многонациональной советской литературы. Спасибо, спас своим громогласием Митя Урнов.

Слева от меня сидел Арсений Гулыга, известный знаток немецкой философии, в пух и прах раскритиковавший мою главу о западногерманской прозе в академической «Истории немецкой литературы». Тут уж на выручку мне бросился редактор тома И.М. Фрадкин, в своём отклике показавший, насколько приблизительны бывают в своих суждениях о художественной литературе специалисты из смежных областей.

Справа восседал пижонистый журналист Александр Кикнадзе, которого я как-то обыграл в ЦДЛ в блиц со счетом 5:1, о чём и поведал в одном шахматном издании. Грузинское ретивое в нём взыграло, и он, заметив жующего обидчика, вызвал меня на матч из 100 партий – за отдельными баталиями оного всегда молча, но с большим интересом наблюдал Арсений Тарковский (матч закончился вничью: 50 на 50).

Ко всему прочему, за столом оказалась престарелая поэтесса, почему-то именно меня избравшая объектом своих гимназических виршей: смущаясь и краснея, подсовывала мне записочки с плодами своих вдохновений.

Меня, помнится, поразило, как мало времени понадобилось Юре Полякову, чтобы разобраться во всех тонкостях моих отношений с этими людьми. И какие посыпались с его стороны шпильки-подначки – незлобиво-добродушные, но острые, меткие. В них уже были всполохи истинного художества, которые и побудили меня потом взяться и за его прозу, и сходить в театры на его пьесы.

Вскоре после этого, в начале печально знаменитых девяностых, мне пришлось спасаться от нищеты гастролями в немецких университетах, где славистам всего желаннее были мои лекции о современной русской литературе. Тут уж мне пришлось вникнуть в творчество Юрия Полякова основательнее и вполне оценить его буйную метафорическую стихию.

Она, как я убедился, уходит корнями в ту прозу 20-х годов – от Булгакова и Зощенко до Бабеля и Олеши, – что была ближе к поэзии, чем к печатной публицистике в духе соцреализма. Подобные процессы происходили тогда и на Западе. Для пояснений немецким славистам я привлекал для сравнения Роберта Музиля – вершину интеллектуальной прозы XX века. Его модель метафоры: «Общество этого человека действовало на меня как слишком тугой воротничок». Подобные блёстки сопоставлений ментальных ощущений с физическими встречаются у Музиля, говорил я немцам, примерно один раз на три страницы, а у Полякова трижды на одной странице – и приводил им примеры из «Козлёнка в молоке», «Апофегея» или грандиозного социально-критического романа «Замыслил я побег…». Говорил я и о том, что Юрий Поляков – это живое и редкостное опровержение устойчивой обратной перспективы – уж так почему-то устроено наше читательское восприятие, что предшествующие, былые творцы – классики – кажутся нам крупнее, значительнее нынешних. Отчасти это связано с подражаниями известным образцам, а любые подражания всегда слабее оригиналов. Так, например, бум вокруг «Мастера и Маргариты» вызвал волну подражаний, получивших даже весьма шумный, но, увы, кратковременный успех и быстро канувших в Лету. А вот «Козлёнок в молоке» Полякова не только выдерживает сравнение с «Театральным романом» Булгакова, но и явно затмевает его накатом остроумнейшего бурлеска. Ничуть не уступает «Зойкиной квартире» или «Багровому острову» и поляковский «Хомо эректус» – одна из самых успешных пьес современного театрального репертуара.

Вообще намечается явная диахронная линия в нашей сатирической литературе двух последних веков: Гоголь – Чехов – Булгаков – Поляков.

Продолжения ждём-с.

Прародитель Гоголь всё пытался исправить, починить русскую жизнь – в частности, своими «Выбранными местами из переиски с друзьями». И, может быть, зря русская жизнь к нему не прислушалась. Всегда прозорлива и конструктивна и публицистика Юрия Полякова, представляющая собой ударные материалы «Литературной газеты», которой он руководит. Недаром его так любят приглашать в качестве эксперта на всевозможные телевизионные дискуссии-шоу.

Одного литературного дара тут мало. Нужно основательно знать жизнь во всех её проявлениях – от бытовых нужд «маленького человека» до государственных забот и упований. Нужно быть реалистом.

Признаюсь, я извлекаю из этого его реализма немалую личную пользу. Чуть приходит, к примеру, очередное загадочное письмо от начальства – за разъяснениями к нему, Полякову. Или узнать, какой лучше купить компьютер. Или где его починить. Или что лучше применять при гипертонии, и т. д. и т. п.

Припадаю всякий раз к его знанию реальности – в полной уверенности, что лучшего оракула мне не найти.

2014 г.

Сергей Есин

Ещё раз о важности бытия

Подумать только – Юрию Полякову уже шестьдесят лет! Бог мой, как недавно всё это было! Его знаменитая повесть, всколыхнувшая и ЦК, и политуправление армии, «ЧП районного масштаба», принесшая Полякову ранг знаменитого писателя, вышла в одно с моим «Имитатором» время, в 1985 году. Почти вчера, куда же ты летишь, время! Мы ещё вместе подумывали устроить какой-нибудь диалог по поводу недавнего совместного юбилея двух рифмующися работ.

Судьба, правда, раскатывала нас по разным дорогам, да и старше я Юрия на пятнадцать лет. Я пришёл в Литературный институт, а Поляков без излишних отвлечений продолжал заниматься литературой и общественной деятельностью. Вообще-то счастлив должен быть писатель, если хотя бы одно его произведение стало достоянием целой страны.

Изредка наши пути с Поляковым всё-таки пересекались. На съезде Союза писателей, на Комсомольском, Поляков говорил о потерявшей авторитет организации. Я на недавно состоявшемся собрании писателей говорил о том, что во всех организациях, имеющих дело с книгой, в которых по тридцать лет сидят и возглавляют их одни и те же люди, благополучия быть не может. Думаем, видимо, и разглядываем действительность во многом одинаково.

В своё время мы оба баллотировались в Думу – и оба не прошли. Здесь нужен особый талант и особое умение лавировать, а иногда и заискивать, которым, наверно, оба мы не обладаем. И как же хорошо, что этого ничего не случилось.

Десять лет назад, когда я так же, как сегодня, писал небольшую статью о Полякове, – уже тогда я высказал мысль, что не очень-то он вообще, как свойственно крупному писателю, прижился, даже возглавляя «Литературную газету», в писательской, а особенно в московской, ничего не прощающей и завистливой среде. Он как-то и в молодости выскочил в первый ряд, и никто ничего от него подобного не ожидал. Выскочил и вдруг принялся играть первые роли. Да и кто ожидал этого, когда по Дому литераторов бродили юноши из вполне интеллигентных семей, а тут счастливый выскочка с рабочей окраины! Правда, в советское время всё иногда могло происходить несколько по-другому, хотя о понятии «социальные лифты» и не говорили. Я вон тоже, при вполне, казалось, интеллигентных родителях, первый человек в семье с высшим образованием. Поляков тогда был поэтом, выпустил сборник, закончил пединститут имени Крупской, который теперь стал педуниверситетом.

Да все мы в молодости были поэтами! Правда, до сих пор, пожалуй, только Поляков, да ещё Станислав Куняев, с которым Поляков воюет по поводу Литфонда, могут часами бормотать в застолье зарифмованные горячие мысли изо всей антологии русской и советской поэзии. По себе знаю, как поэзия может помочь прозе, и своим студентам в Литинституте, будущим, конечно, знаменитым прозаикам, всегда говорю: читайте поэзию – и можете не читать Донцову.

Пожалуй, даже в этой юбилейной статье я не стану перечислять всего, что написал Поляков, публике это известно, а недруги знают наизусть. Многие его книги я читал, а пьесы, идущие в академических театрах Москвы, то есть на первых, ведущих сценах, видел. Здесь счастливое совпадение внутреннего интереса публики и той серьёзности слова, в отличие от сегодняшних драматических поделок, которая отличает классику от литературного ширпотреба. Всё-таки литература держится на слове, на умении говорить великим языком. В своих пьесах Поляков умеет ещё и говорить репликами и репризами. Собственно, здесь, в умении говорить и в умении думать, узел всего творчества Полякова. Своим студентам, повторяя Пушкина, я всё время твержу: проза – это мысль, мысль и мысль.

Какие мысли бродят в курчавой голове уже немолодого Полякова, мы прекрасно знаем по его книгам, телевизионным выступлениям, по его публицистике. Попутно скажу: и человечество в своей основе, и читающая публика в основном не любят предательства. Надеюсь, понятно, о чём я говорю. Особенно быстрого перерождения. Взрослый и седеющий Поляков по своим мировозренческим свойствам так и остался социалистом, как и полагается взрослому мальчику с московской окраины.

2014 г.

Игорь Волгин

Тридцать лет после приказа

В самом начале 80-х один мой родственник, работавший в ГлавПУРе (кто забыл: Главное политическое управление Советской армии) спросил меня «как литератора» – читал ли я Юрия Полякова и что думаю о его творчестве. Вопрос, пояснил вопрошавший, возник вследствие того, что в ГлавПУР поступила на заключение рукопись «Ста дней до приказа», и армейское начальство было крайне возмущено не только содержанием повести, но и самим фактом её появления.

Юрия Михайловича я знал тогда не столь близко, повести, разумеется, в глаза не видел, но, движимый чувством корпоративной солидарности, уверил своего собеседника в высоких достоинствах произведения. То есть использовал приём, в оценочном плане противоположный классическому «я Пастернака не читал, но…» и т. д.

Время доказало, что я не ошибся.

Юрий Поляков – писатель, разумеется, актуальный. Но не в том смысле, в каком на эту почётную роль претендуют авторы как гламурного, так и детективного чтива. Он прежде всего писатель социально обеспокоенный. Начав с художественной констатации недугов, глубоко поразивших позднее советское общество, автор «ЧП районного масштаба» – в отличие от многих своих коллег – отнюдь не пришёл в восторг при виде порядков, указанное общество заменивших. Напротив, «насмешливый реализм» Полякова стал ещё трезвее и жёстче, а ирония – безоглядчивей. Будучи одним из самых убедительных изобразителей генетических пороков нашего недавнего прошлого, он в то же время не склонен радостно топтать идеалы, которые совпадают с чувством справедливости и правды и которые, по его убеждению, попраны торжествующим социальным свинством.

Подобное мирочувствование – нравится нам это или нет – проистекает из глубинных потребностей национальной жизни и сопряжено с историческими переживаниями нынешних дней.

Недавно, возвращаясь из зарубежной командировки, на пересадке в Праге я разговорился с соотечественником, технарём, – как выразились бы в старину, не чуждым литературы. Он был весьма лапидарен: из всех современных писателей отдавал предпочтение Юрию Полякову. С такой категоричной оценкой можно бы и поспорить, но факт остаётся фактом: Поляков – один из самых читаемых в России авторов. Я, конечно, имею в виду тех писателей, чей профессионализм и вкус не приносятся в жертву вожделениям невзыскательной публики.

Далеко не всегда я разделяю оценки, даваемые обозревателями руководимой Ю. Поляковым «Литературной газеты»: в первую очередь, по отношению к тем или иным текстам или именам. При этом, однако, ни у кого не отбирается право на противоположную точку зрения. Это важно, ибо то, что Ахматова называла «добрыми нравами литературы», не очень характерно для нашего пишущего сообщества. Стоит вспомнить того же «Козлёнка в молоке».

Слава богу, Юрию Полякову, прозаику и драматургу, не приходится повторять горькие слова Маяковского:

Подмяв моих комедий глыбы,

сидит главрепертком Гандурин.

– А вы ноктюрн сыграть смогли бы

на этой треснувшей бандуре?

Ни Главреперткома, ни Главпура давно уже нет. Тем выше собственная ответственность писателя. Юрий Поляков, мне кажется, об этом не забывает.

2014 г.

Екатерина Глушик

Талант. Страстность. Поступок. И это всё о нём

Его романы – это энциклопедии русской жизни. Не каждому писателю удаётся через частное показать общее. Чтобы и детали времени, и собирательность образов и явлений.

Середина девяностых. Моя приятельница, язвительная дама со вкусом и стилем, доктор биологических наук, скупая на хорошее словцо в адрес кого бы то ни было, с каким-то истерическим торжеством картинно берёт со своего массивного старинного стола книгу и выкидывает руку в мою сторону:

– Возьмите, Катя, читайте! Если умрёте, я не виновата. Я вас предупредила. Я сама чуть не подохла от хохота.

Беру истрёпанную книгу «Козлёнок в молоке» Юрия Полякова. Издана в текущем году, но вид – словно лет двадцать ходила по рукам. Я оказалась едва ли не сотой читательницей этого экземпляра, как мне позднее с тем же торжеством сообщила Тамара Борисовна.

Имя Юрия Полякова было мне знакомо, читала его «Сто дней…», «Работу над ошибками». Но в девяностые я перестала читать вообще. Пошёл какой-то макулатурно-обличительный вал, поражающий убогостью вторичности и скудостью изобразительных средств. И я уже просто боялась открывать издаваемые книги: со страниц на тебя набрасывались пошлость, безграмотность, предательство, авторы свои комплексы выплёскивали на тебя, к тому же и обвиняя тебя во всём, в чём виноваты сами.

И «Козлёнок в молоке» был первой за несколько лет прочитанной мною современной книгой. Прочитанной, перечитанной, цитируемой.

Так я открыла для себя новое имя известного писателя – по наводке. Потом я бегала в магазин издательства: со станции «Маяковская» к Садовому кольцу, потом налево, огромное здание мрачного вида – типография, скупала этих «Козлёнков» на подарки. Для меня этот роман придал новую актуальность расхожей фразе «книга – лучший подарок».

Позднее мне посчастливилось и познакомиться с Юрием Михайловичем, и услышать добрые слова в адрес моих работ, что я очень ценю. Он вообще в какой-то степени мой крёстный отец, потому что тоже работал учителем, тоже пришёл в литературу не из Литинститута, то есть вошёл без среды. И как-то у меня это отложилось: можешь и ты попробовать. А поскольку он первым опубликовал и мой рассказ на страницах «Литературной газеты», то он и вдохновил, и создал некоторую почву под ногами.

Его отличает искренность, порыв и добродеятельность. Если он может сделать доброе дело – обязательно его сделает, не упустит такой шанс. Но это не добренький блаженненький дядька, без разбору потакающий чьим-то желаниям. Умение отделить зёрна от плевел – тоже умение, которое не всякому творческому человеку свойственно. Витать в облаках главный редактор такой газеты, как «Литературная», попросту не может себе позволить.

Он умеет без мнения со стороны понять, «что такое хорошо и что такое плохо». Сейчас без указания, без ориентиров на мнение уже боятся критики и слово молвить: надо прежде знать – ругать или хвалить того, о ком высказываешься. И вот с таким мнением свыше – без запинки то восхваления, то порицания. А Юрий Михайлович видит и слышит без всякого навигатора.

Юбилейный вечер Проханова в ЦДЛ. По желанию Александра Андреевича музыкальным сопровождением романсы и русские народные песни поёт никому не известная певица Светлана Твердова. Поляков стоит в проходе, потому что ему надо ехать на телепередачу, и, чтобы не вставать посреди выступления и не покидать зал почти демонстративно, он стоит у выхода. Я встречала и размещала гостей, потому знаю, что он заглянул ненадолго, спрашиваю, не забыл ли о том, что ему уже идти. Он: «Хочу ещё одну песню в исполнении этой певицы послушать. Вот это голос!» И потом дал публикацию о Светлане Твердовой в газете, поддержал уникальную певицу.

Он рад всему хорошему, что происходит в нашей литературе и стране. Очень живо и искренне переживает за происходящее вокруг: и в городе, и в редакции, и в стране, и в мире… Редкий случай, когда творческий человек не завистлив, когда он не ревнив, не мелочен. Его могут не то что обругать, а бывает, и оскорбить печатно. Но, если человек талантлив, он всё равно будет его публиковать! Не называю издание, которое позволяло себе не заслуженные Поляковым уничижительные оценки. И вот произведения редактора этой газеты попадают к Полякову. Он их печатает, а самому обидчику говорит, что тот талантлив.

Юрий Поляков – человек поступка, жеста. Он только что назначен на должность главного редактора «Литературной газеты». Я – человек со стороны, но большая поклонница газеты «Завтра», её редактора Александра Проханова, перечитала всё, что у него вышло. Проханов под полным запретом, на него наложены клятвы в прессе, он из литературной публичной жизни вычеркнут. С простодушием несведущей в политических и творческих хитросплетениях провинциалки спрашиваю на одном из мероприятий в ЦДЛ Полякова: а почему бы не дать интервью с Прохановым в «Литературке»?

Юрий Михайлович прямо говорит: я не хозяин в газете, я её главный редактор. Мне не дадут опубликовать такое интервью. Через какое-то время я опять: а почему бы?

Поляков говорит:

– Делайте беседу, а я найду случай и повод её дать.

Проханов, которому я сказала, что хочу сделать с ним беседу для «Литературки», не верит, что публикация состоится. Но наговаривает блестящий текст, который я потом разбавила своими куцыми вопросами. У меня тогда и диктофона своего не было – я одалживала. Время идёт, беседу не дают. И вот всё-таки – публикация! Поляков провёл её как армейскую операцию. Признавался, что его вызывали и чуть не топали ногами: как так? Слетите с кресла! А он сказал, что он знал, на что шёл, готов и расстаться со своим местом, но Проханов – большой современный писатель, и «Литературная газета» не может идти на поводу политических мнений и печатать исключительно либералов, как многие годы велось.

И «Литературная газета» Полякова была первой, кто «снял клятвы» с Проханова. Это был личный поступок Юрия Полякова! Этакий бросок на литературную амбразуру. Осознанный, продуманный.

У него удивительное чувство слова. Выработан свой стиль – сочетание тонкой иронии, сарказма, юмора и внимательность к деталям, в то же время такие широкие мазки характеров, событий. Писатель и публицист – разные сферы. Сочетать мало у кого получается. У Полякова получается блестяще. Помнится, ходила по страницам изданий, где он становился колумнистом. Получала наслаждение от чтения. И от того, какая тема выбрана (хотя серьёзность, а то и трагичность тех или иных тем не могла насладить), и как она подана, раскрыта. Ты убеждался, что не один думаешь так, что буквально твои мысли и чувства излагает кто-то, но несравнимо более талантливо: и разящие, и щемящие, и призывающие на бой со злом и несправедливостью. И не митинговыми банальными фразами бросается, а говорит эмоционально и продуманно, свежо и мудро.

Талантливый человек, возможно, и не во всём талантлив, но он понимает, в чём он неплох, и не в свою сферу не лезет. Это вкус и достоинство, не позволяющие выставить себя посмешищем. А то смотришь: адекватный серьёзный человек, а вот убедили прихлебатели, мол, до чего вы хороши, когда поёте! И затянул человек козлиным голоском, и весь образ – на свалку кумиров. Сам Поляков рассказывает, что занимался живописью и даже был хвалим. Но рисуют они на занятиях, к примеру, руку. Его сосед и друг рисует – рука у него живая. А Поляков рисует: всё то же, всё так же, но рука на его листе – мёртвая. Он это видит, сам понимает и перестаёт заниматься живописью. Никто не сказал. Сам! Не окружающих обвиняет, что не дают хода таланту. Дать себе не совсем высокую оценку – это тоже поступок.

Он никогда не рисовался, мол, я выше политики, как очень ловко под эту присказку умеют убежать от ответственности за происходящее иные художники. Он был и остаётся выше дрязг, но не выше борьбы.

Это тот поэт, который сам обязывает себя быть гражданином, за личным благополучием не укрывается от проблем страны и её граждан. Да даже и не обязывает, а такое состояние – неравнодушия и причастности – для него естественно, органично. Как всегда было для больших русских писателей.

2014 г.

Дмитрий Каралис, Санкт-Петербург

Из писем Московскому другу

Грибной царь

1

…Я уже писал тебе однажды о прозе вашего Юрия Полякова и с большим удовольствием пишу вновь. На этот раз хочу поговорить о романе «Грибной царь», и не только о нём.

Начну с того, что у нас в Питере книготорговцы категорически не спешат открывать для читателей добрые, неподдельные имена сильных авторов. Утвердилась глупая столичная мода – подай читателю с душком, со скандальчиком, с вывертом, чтобы всё было как на похоронах бандита: и не хочется смотреть на покойника, а тянет.

Ты, конечно, заметил, что влетевшие в последние годы в издательский бизнес господа ровным счётом плевать хотели на автора. Зачем нам автор? Нам нужны деньги! Автора мы придумаем сами.

«Вот ты, который с чёлочкой, иди сюда! Писать умеешь? Хорошо. Как твоя фамилия? Слабовато… Ну, ничего, исправим. Обреешь голову и будешь Снопофф. А какую бы ты хотел? Херофф? Пока не дорос. Оправдаешь Снопоффа, будешь Хероффым.

А вот ты, бледноногая, хочешь в писательницы? Ах, ты юноша? Ничего, расширишь ориентацию. Фамилию не спрашиваем, будешь Дуней Копейкиной. Соавтором у тебя будет – Дэн Фрэй Мугли, чернокожий гермафродит, ребёнок вождя африканского племени, учившегося в советском ветеринарном институте. Не волнуйтесь, писать за вас будут другие, ваше дело – тискаться в телевизоре и жаловаться на запрет свободной любви. Будете авторами школьных романов про свободную любовь в тоталитарном обществе. Серия будет называться “Большой секс в маленькой школе”. Перевод на все европейские языки обеспечен!»

Вот такая дурь вполне по душе современным издателям. И что ни год, то новые имена крупным шрифтом. Что у вас в Москве, что у нас в Питере: Стогофф! Макс Фрай! Сорокин! Гришковец! Уродофф! Повыпендриваются, как муха на стекле, и пропал автор. В лучшем случае запустят книжный проект по второму кругу: «Не Уродофф». Кстати, не удивлюсь, если «Большой секс в маленькой школе» подхватят, напишут и выпустят уже в этом году, назвав культовым романом, а его авторов – знаковыми или харизматическими. (Как не вспомнить стопку чистых листов бумаги, которую признали за гениальный роман всех времён и народов, из «Козлёнка в молоке» Юрия Полякова? А ведь автор угадал нынешнюю ситуацию на сто двадцать процентов!)

Этим, с позволения сказать, издателям кажется, что великая русская литература, задавленная цензурой и идеологией, все предыдущие годы лишь блукала в потёмках, пока они не взяли её в оборот и не заставили шагать, широко раздвигая ноги, навстречу общечеловеческим ценностям.

Кстати. Один эстонский критик собрал образ современного русского народа из произведений самих же российских авторов и получил такое, что чужая мать наплачется: «…паноптикум педерастов, лесбиянок, педофилов, наркоманов и пьянчужек» (см. журнал «Октябрь» № 3, 2005 г., с. 185). Браво! Честь и хвала русским писателям начала двадцать первого века!

2

Но вернусь к делу.

Юрий Поляков написал густой, как лесная чаща, роман о современной российской жизни. Я читал его два раза и, думаю, перечитаю ещё не раз.

После первого прочтения ходил с радостной улыбкой: вот она, русская проза – жива, афористична, метафорична, полифонична! И что ни персонаж, что ни эпизод, то наша живая жизнь на перемене веков – живее некуда!

Второе неспешное прочтение доставило мне наслаждение, схожее с наслаждением от чтения высокоградусной русской классики. Вспоминался и Михаил Афанасьевич, и Николай Васильевич… Смаковал, как смакуют хороший коньяк, – маленькими глотками с подобающими паузами, во время которых не только вдыхаешь букет напитка, но и воображаешь синюю утреннюю гору, на которой рос виноград, видишь звонкий ручеёк, бегущий меж скал, и слышишь скрип телеги, на которой много лет назад ехал старый виноградарь…

Не было ни единой страницы, которую хотелось бы пропустить, не читая. Написано мощно, современно, каждое слово на своём месте, точность в описаниях поразительная! Детали – то, без чего литература превращается в беллетристику, – блестящие!

Авторских щедрот в романе хватает: и по богатству языка, и по разнообразию формы. (Читал и завидовал, как может завидовать писатель писателю!)

Вот литой, как латынь, абзац сменяет наивная реплика юной героини. А вот стремительный диалог, вольно летящий без ремарок, соседствует с рассуждениями автора о судьбе солдат, стоявших в войну на грибных ныне местах; и от этих неспешных авторских размышлений делается почему-то грустно.

Вслушайся, как точны слова и с какой неторопливой ритмичностью движется фраза: «Когда-то, в войну, здесь стоял пехотный полк. Стояли недолго: солдатики только и успели понарыть землянок, нарубить дров, изготовиться к зимовью и пустить дымы, как вдруг началось наступление. Что стало с полком? Дошёл ли кто из приютившихся в землянках бойцов до Берлина? Воротился ли домой? Неведомо. Колхозницы развезли по хозяйствам дрова, разобрали накаты из толстых брёвен, а почва принялась год за годом заживлять, заращивать военные язвины. Но рукотворность этих впадин всё ещё была очевидна, и дед Благушин показывал возле овражков маленькие приямки – прежние входы в землянки…»

Согласись, русская литература жива, пока пишутся такие строки!

У Полякова абсолютный литературный слух – это было заметно в его первых вещах (помнишь «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа»?..). Абсолютный!

Благословенна книга, которую тянет перечитывать.

Если взять за основу жанровую классификацию: рассказ – событие, повесть – судьба, а роман – эпоха, то «Грибной царь» – блестящий симбиоз всех трёх литературных жанров.

Эпизод с рыночным торговцем (бородатый очкарик в бейсболке, который, отложив книгу Рене Генона «Царство количества и знамение времени», продаёт главному герою пакет белых грибов и в разговоре обнаруживает осведомлённость о Грибном царе) может быть прочитан как отдельный рассказ, от которого пробегут мурашки по коже – столь интригующе и ёмко он выписан. Я вижу судьбу этого грибника-интеллектуала во всех мельчайших подробностях, хотя автор и подвёл к нему героя лишь на полторы страницы разговора.

Судьба Весёлкина, бывшего сослуживца по армии, а ныне конкурента по бизнесу нашего главного героя, добротно укладывается в жанр повести, явись автору охота выделить его судьбинушку из хитросплетений романа.

А всё многообразие персонажей, судеб, характеров, поступков, настроений, рассуждений, событий, отношений между мужьями и жёнами, родными братьями, начальниками и подчинёнными, властью и народом, чиновниками и просителями, любовниками и любовницами, боссами и их секретаршами, матерью и пьющим сыном, батюшкой возводимой церкви и спонсором, – весь набор коллизий, составляющих роман, ясно характеризует современную эпоху. Я бы сказал, яснее некуда.

3

О чём роман «Грибной царь» с подзаголовком «Вся жизнь и 36 часов почти одинокого мужчины»? Или, как любит спрашивать Борис Стругацкий на своих семинарах у молодых писателей, метящих в фантасты: «Про что кино?» Не что происходит на страницах романа, а про что пишет автор?

Отойду чуть в сторону, чтобы затем приблизиться. Что в хорошей литературе значит фабула, содержание?

Замысел «Ревизора», подаренный Пушкиным молодому Гоголю, укладывался в его рабочей тетради в несколько слов: некто приезжает в город на ярмарку, его принимают за другого, губернаторша с ним кокетничает, а он сватается за дочь… Ну и что здесь смешного или поучительного? До Гоголя комедии с подобным содержанием, когда мелкого чиновника принимали за крупного, уже писались, но следа в литературе не оставили.

Известно: один и тот же анекдот может рассмешить, а может вызвать зевок – всё дело в мастерстве рассказчика, в исполнении.

Фабула «Грибного царя» проста, как палка: герою показалось, что на его жизнь готовится покушение, но через тридцать шесть часов страха, волнений и суровых контрмер выясняется, что он никому не нужен…

Кстати, в «Старике и море» схема произошедшего тоже немудрёная: поймал старик большую рыбу, в лодку втащить сил не хватило, и пока тянул улов к берегу, акулы обглодали добычу до скелета. За что Хемингуэю в 1954 году дали Нобелевскую премию? За такую простенькую, в общем-то, историю?

Нет! Дали за мастерство! За то, как он эту историю рассказал! За тот гимн человеку и силе его духа, что пропел бывший военный корреспондент с седоватой бородкой. В постановлении Нобелевского комитета по литературным премиям так и сказано: «…за высокое повествовательное искусство».

Вот и роман Юрия Полякова написан так, что нет ни единой страницы, которую хотелось бы пропустить, пролистнуть, пробежать по диагонали… Проза Полякова, изящная с самых первых его повестей, в «Грибном царе» расцветает удивительной силой не растратившего себя на пустяки человека.

В романе – русская жизнь последних, «реформаторских» лет. Есть воспоминания советского времени, из которого выросли герои – кто-то служил в армии, кто-то работал на оборонку, кто-то командовал народом, кто-то этим народом был… Жизнь настолько выпуклая, что кажется, можно дотянуться рукой до происходящего, а герои – вот они, наши с тобой знакомые, только Поляков зачем-то изменил им фамилии и слегка залегендировал прошлое. Самую малость.

А теперь вернусь к вопросу: «Про что кино?»

А про всё, что случается в нашей жизни! Про любовь. Про измену любимых. Про измену самому себе. Про дружбу и предательство. Про силу и бессилие денег…

Не побоюсь сравнить роман с энциклопедией русской жизни нашего смутного времени – настолько он всеохватен. Деталей и деталюшек, эпизодов и эпизодиков, сцен и сценок в романе великое интересное множество. Как не вспомнить, что вся большая драматургия пишется маленькими сценами!

4

Главный герой романа вырос в рабочей семье: коммунальная квартира, пионерское детство, сбор металлолома, комсомол, армия, курсант Военно-космической академии им. Можайского. Женитьба, служба в ГСВГ (помнишь Группу советских войск в Германии?), возвращение в Союз. Во времена горбачёвской борьбы за трезвость его, капитана-ракетчика, увольняют из армии. Не пьяница, просто загремел после обмывания афганской медали своего сослуживца в комендатуру – несчастный случай такой. И через несколько лет Миша Свирельников, пройдя все ступени дикого капитализма, вписался в новую жизнь – стал бизнесменом.

Формально главный герой он, ибо с ним происходят события, занимающие тридцать шесть часов его нынешней жизни. Фактически же истинный герой романа – русская жизнь на перемене веков, тот групповой портрет общества, который добротно и несуетно выписал Юрий Поляков.

Сразу оговорюсь: «главный герой» романа не синоним «положительному герою».

Да, Михаил Дмитриевич Свирельников, чья жизнь описана на трёхстах пятидесяти шести страницах книги, вызывает некое сочувствие, его тревоги достойны сопереживания, мне интересно знать, чем закончатся его неприятности, но сказать, что мне с этим парнем хотелось бы выпить и закусить, поговорить по душам, – не могу. (И в жизни всё меньше людей, с кем тянуло бы поговорить, выслушать их заботы, разделить нехитрые радости: кто-то купил машину, кто-то продал, какого-то обманули, кто-то сам сорвал куш… Разговоры всё чаще становятся не по душам, а по делам, скучные в своей приземлённости.)

Думаю, значительная часть женщин, прочитавших роман, вообще назовёт героя нехорошим словом, добавив про кобелей-мужиков, у которых одно на уме.

Но Поляков и не тщится придумать положительного бронзовеющего героя в том пространстве московской жизни, где разворачиваются события романа. Он не ставил задачи явить обществу героя, достойного пьедестала, – в белом фраке, сшитом из высоких моральных принципов. И писал он не для благосклонных улыбок слабого пола. Но писал-то честно! И коль есть женские романы, то вот вам мужской роман! «Нате!» Получите! Посмотрите, какой бестолковой, по большому счёту, жизнью живут современные русские мужчины, вписавшиеся в бизнес. Посмотрите, русские мужики, сами на себя! Узнаёте, бизнесмены грёбаные?..

Тут хочется заметить, что в русском языке слова «работа» и «бизнес» вроде и синонимы, но далеко не синонимы. Работа – она для денег, но и для дела, для души, для общества, для некой общей цели. Бизнес – однозначно для денег и ради денег. Главный критерий успешности в бизнесе – финансовый результат. Красота, которую создаёт садовник или отыскивает в хаотическом мире фотограф, – пустяк, если не имеет солидной материальной оценки. Обманутого или обездоленного утешают: «Бизнес есть бизнес!» Иными словами, правят миром деньги, и если тебя «просчитали» и выбросили, то был на это высший финансовый смысл. «Это бизнес, старик!..»

Говорю это к тому, что большинство героев романа – ушибленные бизнесом люди, потерявшие в своё время работу.

Но какие, однако, симпатяги встречаются среди доброй сотни персонажей! Пусть иногда и мельком, но как греет душу их взгляд, улыбка, фраза, жест, поступок, вынужденное молчание… Это – люди работы, дела, не бизнеса. Мы видим их в каждодневной жизни, и, если бы не они, пришлось бы сто раз на дню кричать «караул!» и лезть в петлю.

Попытка слепить положительно-идеальный образ там, где его быть не может по определению, не удалась и Гоголю. Вспомним искусственно взращённого Штольца, вспомним судьбу второго тома «Мёртвых душ».

Вспомним, наконец, Драйзера и его трилогию о финансистетитане-стоике Фрэнке Каупервуде со стальными глазами, написанную сто лет назад… У них невозмутимый бизнесмен Фрэнк, шагающий к успеху по головам, у нас – бывший капитан ракетных войск Миша, переженившийся в сорок лет на подружке своей дочери и не знающий, по большому счёту, на хрена ему эти огромные деньги. По бл…м ходить?.. На джипе по Москве разъезжать? Расширять своё унитазное дело? Помогать церковь строить?.. Ему бы не бизнес – ему бы хорошее дело, работу.

5

Поляков силён выдумывать и складывать новые слова – неологизмы, придавать им неожиданный смысл, отчего филологических жемчужин – мелких и крупных – на страницах романа хватает.

Вот, например, об умилительном восторге позднего отцовства: «Ведь подумать только: от тебя, полузаморенного пенька, вдруг отпрыскивается новый, зелёный побег, маленький и живой!»

Или: «Глядя на эту красотку, вздыхали даже седые режиссёры, давно растратившие свои мужские пороховницы на блудливых помрежек и ногозадиристых студенток ВГИКа».

А вот ещё: «Милиционеры оглядели двор, пожали плечами и, решив, наверное, что драка умордобоилась сама собой, утарахтели».

Или «выдвиженец» – сам догадайся, про какой орган сказано. Хорошо, что в романе нет политики в том плоском смысле, когда автор устами своих героев знакомит читателей с личными взглядами на происходящее в стране и мире. Удержаться от морализаторства и прямого осуждения тех или иных вывертов власти удаётся немногим современным писателям. Литература жива характерами, героями, и у Полякова государственная политика (как и её отсутствие) прослеживается в их судьбах.

Если говорить не о сверхзадаче, а о сверх-сверхзадаче творчества, то романы, подобные романам Полякова, выполняют важнейшую для литературы роль – они поддерживают планку, задают высоту. В чёрные смутные дни кто-то должен печься о сохранении литературы как вида искусства. Так медицина во времена нашествия Чумаков и Кашпировских, лечивших по телевизору ото всех болезней сразу, сохранила себя как науку.

А соблазн вылечить весь народ стаканом «заряженной» воды был, и нешуточный!

Кто в России пишет сейчас столь художественно, смачно, ярко? И чтобы пять лет класть на роман? Разве что русские классики так писали. Зато и папиросная бумажка не влезет между словами, между эпизодами. Швов не видно – ручная работа, монолит! Пять с плюсом!

Юрий Поляков положил в здание русской литературы двадцать первого века изящный и крепкий камень – роман «Грибной царь». Что приложится рядом? Кто напишет лучше?..

Если судить по гамбургскому счету, к которому в литературе призывал Виктор Шкловский, то Юрий Поляков без всяких натяжек стоит в современной литературе очень высоко. Я бы назвал его лидером. Но не продаж (впереди него Веллер, пошедший на спад Пелевин и ещё пара имён, меняющихся от степени нахрапистости рекламных кампаний), а качества письма. Что касается продаж, то Поляков уверенно входит в пятёрку самых продаваемых и читаемых современных прозаиков, а значит, русский народ не потерял интереса к вкусной, хорошо написанной прозе.

…Ты ведь знаешь, как можно проверить литературное произведение на вшивость: надо вынуть из него сюжет и посмотреть, что осталось. Если с вытаскиванием сюжета сухой остаток отсутствует, то говорить не о чем. Если что-то осталось, значит, это литература…

Удачный сюжет, который движет в «Грибном царе» действие, можно опустить, но ощущение от романа останется. Останутся живые люди, останется ощущение радости и горя, надежды и безнадёжности, ностальгические мотивы и радостные улыбки от удачных фраз…

6

Писать рецензии стало немодным. Читатель всё равно не верит, что каждая выходящая книжка или журнальная публикация – новый «знаковый роман культового писателя», в котором «зашифровано дерзкое послание человечеству». «Сколько их может быть, знаковых и культовых? – чешет затылок бедный читатель. – Из каких щелей вылезают эти дерзкие шифровальщики? Какие тайные знаки подают человечеству и что шифруют?»

Литература и беллетристика усиленно скрещивается с таблоидами и кроссвордами для умственно отсталых.

Листая «шифрованные тексты», ловишь себя на мысли, что с таким же успехом можно листать стопку чистых листов бумаги, которая в сатирическом романе Юрия Полякова «Козлёнок в молоке» успешно выдавалась за шедевр мирового масштаба и в конечном итоге получила престижную международную премию. Как ни шифруй нуль, он всё равно останется нулем.

Общий книжный вал выглядит столь мутным, словно и не в России с её славными литературными традициями происходит дело. Более того, в Россию, в её историю, в наш народ чаще всего летят плевки этих «культовых писателей» и дерзких шифровальщиков.

Почему так происходит?

Потому что чем гаже такой писатель выскажется о России, тем больше шансов напечататься на Западе, стать «культовым», получить приглашение на международную книжную ярмарку, а то, глядишь, и премию. Прозудеть эдаким чёртом, потусоваться хотя бы годик-другой, чтобы имя запомнилось, а дальше как карта выпадет: можно стать грантовым демократом и ездить по европейским университетам с лекциями о своей роли в русской литературе или пристроиться при какой-нибудь партии ковать деньгу и сочинять предвыборные обещания.

Если коротко, то суть, мораль их произведений в том, что нынешняя Россия, которую изволили победить великие цивилизованные государства во главе с США, есть страна ничтожная, амбициозная, населённая народом бестолковым, сильно пьющим, ленивым, трусливым, жадным, коварным, далёким от креатива и, естественно, заражённым биологической ксенофобией, ненавистью и подозрительностью ко всему нерусскому, что отчётливо проявляется в нелюбви к богатейшим людям собственной страны, которые сподобились иметь не простые, как лапти, фамилии, а международные. Посмотрите, господа, до чего докатился этот народец! Злобно завидуют олигархам, усердием и смекалкой в короткие сроки нажившим миллиарды и возглавившим списки самых богатых людей планеты! Не гордятся, понимаешь, ими, а наоборот – готовы продать и предать. Сброд, а не народ! (Думаю, именно из таких произведений эстонский критик и создал свой паноптикум современных литературных героев, населяющих российскую литературу.)

О чём мы, цивилизованные райтеры, болеющие за демократию в этой дремучей стране, и сигнализируем в своих произведениях. Без наших произведений цивилизованный мир, чего доброго, впал бы в заблуждение, будто разорена приличная страна, а не империя зла, как назвал в своё время СССР товарищ Рейган.

Именно такого рода произведения и переводят на Западе. Западному читателю, который не в последнюю очередь налогоплательщик-избиратель, внушается: видите, какую сволочь мы победили и теперь на ваши деньги приучаем к демократии!

Одна из бывших соотечественниц, после того как помыкалась по свету и устроилась в Голландии, вдруг вспомнила на одном литературном сайте, как её не приняли в Союз писателей Санкт-Петербурга (причем с формулировкой «до следующей книги», о чём она умолчала), и слепила из этого обыденного факта жуткую историю про угнетение по национальному признаку, закончившуюся шипением в адрес бывшей родины: «Не добили гадину Россию в начале 90-х, пожалели, а зря!» По типу, прогрессивная русская писательница в изгнании учит своих читателей гуманизму, толерантности и политкорректности…

Помнишь, в СССР любили издавать западных авторов, пусть не всегда даровитых, но антибуржуазных, прокоммунистических, осуждавших войну во Вьетнаме, неофашизм, реваншизм и поддерживавших борьбу венесуэльского народа с нефтяными монополиями. Авторам иных взглядов и убеждений угодить на советский книжный прилавок почти не удавалось.

Сейчас в таких диссидентах по отношению к западным книжным прилавкам оказалась большая часть российской литературы. Сейчас, чтобы тебя перевели на Западе, надо не ведро с чистой водой предъявить, которой в России ещё хватает, а цистерну зловонной жижи…

7

Ты видишь, я коснулся не только литературы. Жизнь задаёт вечные вопросы. Кто окажет духовное сопротивление? Где люди духа? Куда мы идём? Где отцы нации?

Кто даст ответы на эти вопросы? Писатели? Но писатель не лечит, он лишь обнаруживает болезнь.

Да и много ли сделают писатели, если литература профанируется по всем каналам телевидения? У нас в Питере, например, на 5-м канале образ русского писателя, властителя дум, представлен лысым псевдохулиганом с придуманной как бы заграничной фамилией с окончанием на «офф», вся известность которого заключается в том, что он прилюдно татуировал свои гениталии и теперь, настрадавшись, как бы (это «как бы», признак неуверенности в себе, повторяется в его тирадах через слово, как и вопросительное «да») завоевал право публично рассуждать на любые нравственные темы.

А лучшая петербургская проза, по понятиям власти, – это бандитские саги в декорациях Петербурга.

То, что ещё недавно казалось дурным тоном, гадостью, нонсенсом, сегодня процветает в телевизионном экране, захлёстывая безвкусицей миллионы людей от мала до велика. А ваши две московские тётки! Даже говорить не хочется…

У каждого писателя-фронтовика была биография: война, блокада, великий труд во имя Отечества. Что у большинства нынешних? В беллетристику хлынули люди без биографий, асфальтовые мальчики, обкуренные девочки, сбиваются бригады литературных рабов, серии, сериалы, проекты.

Злоба, жестокость, кичливость, хвастовство, чувственность, гордыня. Где увеличение любви посредством искусства, к которому призывал Толстой? Подделками под искусство зарабатывали во все времена. На этот факт сто лет назад особо гневался Лев Николаевич в статье «Что такое искусство?». И главный признак искусства приводил, и четыре основных приёма подделки под него – читаешь как про сегодняшний день.

Литература, как одна из форм самосознания народа, нынешнее растерзанное самосознание русского народа и отражает. Старые смыслы уничтожены, новые не предложены.

Ренессанс русской литературы начинается и никак не начнётся. Процесс идёт, но его давят.

Кто давит и по каким причинам, я напишу тебе в следующий раз. Главное, не унывать. Нас мало, но мы в тельняшках и потому в большинстве!

– Должен понимать: вчера коммунизм строили, сегодня – капитализм, завтра ещё чего-нибудь придумают… А мы должны Россию строить, как бы это ни называлось! Понял?

Так говорит один из героев Юрия Полякова, относящийся к происходящему в Отечестве «как к какому-то дурному партийному уклону, вроде хрущёвской кукурузомании, который когда-нибудь обязательно исправят и осудят…»

Припомни вкус молока

О вкусах, как ты знаешь, не спорят – их навязывает нам реклама. Последние лет пятнадцать нас так усиленно приучали к мысли, что в красивых упаковках с пятнистыми коровками и деревенскими домиками продаётся молоко, что мы почти поверили – да, таким оно и должно быть на вкус. И когда вышло распоряжение маркировать эти пакеты надписью «молочный напиток», многие были удивлены и даже растеряны.

Подобная картина сложилась в книгоиздании. Последние годы критики дудели в разные дудки и били в литавры, выдавая за литературу то, что литературой по определению являться не может.

Если покопаться на стеллажах любого крупного книжного магазина, то квазилитературы, изготовленной из воды и различных вкусовых добавок, обнаружишь с избытком. Откровения попзвёзд. Театральные анекдоты с вековой бородой. Рассуждения юмористов о своём нелёгком, но почётном труде. Интересно, о чём эстрадник-юморист, всю жизнь читавший со сцены чужие тексты, может самостоятельно написать книгу? О том, как напивались на гастролях, просыпались в чужих номерах и падали с кроватей? Очень смешно, просто обхохочешься. Как увидишь на обложке знакомую глуповатую физиономию, так сразу и возвышаешься добрым, искренним смехом. Школа жизни! Нравственный опыт поколений! Духовные откровения мыслителя эстрады.

Или вот в разделе «бестселлеры» книжного супермаркета стоит «книга о любви». Автор – польский врач-гинеколог. Открываешь – на каждой странице гинекологическая терминология. Реклама уверяет, что это новый взгляд известного польского писателя на отношения мужчины и женщины. Может быть, взгляд гинеколога на отношения полов в чём-то и нов, но к литературе вряд ли имеет отношение. Доктора Антон Чехов и Михаил Булгаков не дадут соврать, что литература исследует человеческую душу, а не гениталии.

Но появляются книги, заставляющие поклонников литературы вспомнить вкус молока. «Гипсового трубача» Юрий Поляков писал четыре года. Думаю, большинство критиков и авторов, играющих в современную литературу, не порадуются этой книге, постараются её не заметить. Зачем молочному комбинату сообщать о натуральном молоке, если он его не выпускает? Лучше промолчать. Какой такой Поляков? Автор «ЧП районного масштаба», «Апофегея», «Козлёнка в молоке», «Ста дней до приказа», «Работы над ошибками», «Неба падших», «Грибного царя»? Ах, да-да, слышали. Знаете, это не актуально. Там нет ни слова о ГУЛАГе и страданиях творческой интеллигенции под пятой деспотического режима, о «врождённой ксенофобии русских» и горьких слезах академиков и музыкантов, всю жизнь помнивших о своём пресловутом пятом пункте в анкете.

Кстати, в «Гипсовом трубаче» есть о творческой интеллигенции и мифах, которые сама творческая интеллигенция и создавала вокруг своих страданий. Очень точно и едко написано.

Сюжетный посыл романа обозначен в аннотации: «Автор популярных женских романов и скандально известный режиссёр отправляются за город писать киносценарий. Они рассказывают друг другу множество смешных и грустных историй, вспоминают любимых женщин и случайных знакомых. Но в их беззаботное существование неожиданно вторгаются события, связанные с…»

Тут я ставлю многоточие. Мне очень хочется, чтобы ты как можно скорей прочитал эту книгу и порадовался, что литература в России жива. Скажу только, что основное действие романа происходит в старинной подмосковной усадьбе, где среди древних ветеранов культуры и поселяются в номерах-люкс наши соавторы. Один из них чем-то напоминает кинорежиссёра Станислава Говорухина. Второй, не от хорошей жизни пишущий под женским псевдонимом любовно-эротические романы, слегка тюхлеватый, но гордый, скорее образ собирательный, но выпуклый и яркий.

Уверен, что новый роман Юрия Полякова, как всегда, растащат на цитаты, будут смаковать отдельные фразы и перечитывать. Лично я прочитал два раза – сначала с лёгким возбуждением от настоящего, подзабытого (так пьёшь первый стакан деревенского молока), второй раз – маленькими глотками, с наслаждением от сочных диалогов и афористичных высказываний одного из главных героев – кинорежиссёра Жарынина: «А гибель государства, чтоб вы знали, коллега, начинается с телевизионного диктора, который иронизирует, читая новости. Это конец! Дальше – чертополох в алтаре…» Или: «Это только бездарь страдает от геморроя, а талант всегда страдает от власти. Любой. Назовите мне гения, не пострадавшего от власти. Не назовёте!» Режиссёр позволяет в романе и такие суждения о нашем некогда доблестном КГБ: «Я тоже обратил внимание, какие они там все аккуратненькие. Поэтому и империю сдали так бездарно! Аккуратисты должны работать в аптеке, а не в тайной полиции… Променяли, подлецы, первородство державохранительства на чечевичную похлёбку крышевания. Вы вспомните генерала Калугина! Государство, которое дозволяет человеку с такой рожей работать в органах, обречено!» Иногда ироничный режиссёр приписывает свои суждения французскому поэту Сен-Жон Персу: «Суд – это такое место, где у закона можно купить столько справедливости, на сколько тебе хватит денег», «Искусство – это придуманная правда». И не столь важно, кто действительно это сказал – лауреат Нобелевской премии Сен-Жон Перс или Юрий Поляков устами своих героев.

Яркие запоминающиеся истории, которые рассказывают при работе над сценарием фильма соавторы, заставляют вспомнить «Декамерон», но написанный современным и удивительно живым языком. При этом Поляков неукоснительно выполняет правило: занимательность – вежливость писателя, и сюжет причудливо, но неуклонно движется в стенах старинной московской усадьбы, и куда он вынесет наших героев, до последней страницы – загадка.

Рекомендую тебе найти и прочитать! Припомнишь вкус натурального молока.

Твой Дмитрий Каралис

2014 г.

Лидия Сычёва

Карандаши и демиурги эпохи

1988 год, окраина Москвы, Солнцево. В здании местного райкома партии проходит встреча авторов журнала «Юность» с читателями. В уютном зальчике с бархатными креслами тесно, многие стоят в проходах – собрались старшеклассники нескольких окрестных школ, учителя. В президиуме – несколько человек. Ярче всех выступает Юрий Поляков, чья повесть «Сто дней до приказа» про дедовщину в армии мгновенно сделала автора знаменитым. Он говорит о перестройке, гласности, нравственных проблемах. Ещё запомнился Гелий Рябов с рассказом о том, как расстреливали царскую семью. Аудитория слушала ораторов затаив дыхание, с напряжённым, звенящим вниманием…

Память – наша «машина времени», позволяющая совершать путешествия в прошлое. В райкомовском зальчике я сидела среди своих учеников, внешне не отличаясь от них – это был первый год моей работы в школе и второй месяц жизни в Москве. Если бы мне тогда сказали, что через десятилетия я буду писать мемуар про эту встречу (да и вообще буду что-то писать!), я бы, конечно, не поверила. Но чудо жизни есть – ни один думающий человек не будет этого отрицать! Оглядываясь в прошлое, мы видим ступени судьбы. На главных дорогах случайных встреч не бывает.

Перестройка – время надежд. И тревог. Даже я, зелёная учительница истории, чувствовала – что-то пошло не так. Это понимание не могли родить жизненный опыт (его не было), рассудительность (достояние зрелости, а не молодости), знание расклада сил (в те времена я и не подозревала, сколь глубока пропасть между «почвенниками» и западниками, государственниками и либералами, патриотами и космополитами). Но была интуиция, а ещё то, что называется чувством Родины.

Перестройка – ранняя зорька нашего всероссийского «майдана», растянутого на десятилетия. И до антимайдана, то есть до возвращения Крыма в марте 2014 года, было ещё очень далеко. Нас ожидали парады суверенитетов, кровавые бойни в Средней Азии, две чеченские войны, взрывы домов, захваты заложников, ужасы Беслана и Дубровки.

Юрий Поляков – первый известный писатель, которого я увидела вживую. В этой встрече было много символичного: и то, что она проходила в партийном здании, и то, что автор «ЧП районного масштаба» хорошо знал комсомольскую работу, и направление журнала, который он представлял, и читательская аудитория… Зачин для закрученного литературного сюжета: как дарование ведёт по дороге судьбы, чем испытывает и награждает.

Мои впечатления от встречи были читательскими и человеческими: 1) Поляков – москвич (я не знала его биографии, но поняла это из ответов на вопросы); 2) государственник – судя по масштабу проблем, о которых он говорит.

Ныне, в пору интернета, когда любая информация доступна, легко найти старые фотографии и документы. Очевидно, что Поляков с тех времён, пройдя определённый путь, изменился. Но внутренне, по сути, два корневых качества, отмеченные мной, остались прежними. Просто они стали ярче, очерченней и определённей.

Москвич-либерал и москвич-государственник – два полярных социокультурных типа. Москвич-либерал смотрит на Россию как на место работы, его миссия – оцивилизовывать «совок» и «быдло», кои не понимают своего настоящего счастья – стать европейцем, разделяющим (по крайней мере, ментально) радости гомосексуальной любви и право развитых демократий бомбить Белград и Ирак. Задача литератора-либерала – относиться с особым цинизмом к «этой стране» и её населению, воспевать олигархический капитализм как высшую стадию развития человечества и падать ниц, подобно Смердякову, перед любым «застранцем» – «и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы, умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе».

Москвич-государственник, напротив, смотрит на Россию как на родной дом, который нуждается в постоянной заботе, опёке и участии. Совестливый столичный житель всегда испытывает чувство вины перед провинцией – у неё и возможностей проявить себя меньше, и голос её не всегда слышен в первопрестольной, и жизнь в глубинке беднее и тяжелее.

Писатели помнят «Литгазету» до Полякова – издание узкой группки москвичей-либералов, рупор антирусской пропаганды, отражающий клановое мировосприятие космополитической интеллигенции. И это в словоцентричной стране, с мировыми достижениями в области литературы! Случайность? Мол, тут не до литературы, когда идут залоговые аукционы, «тревожные собственники» делят между собой заводы, а транши МВФ банально разворовываются! Вовсе нет. Советники советовали, исполнители исполняли: все культурные стержни должны быть сломаны, колодцы ценностей загажены, слова девальвированы… А страна – уничтожена.

«Литгазета» Полякова, конечно, другая. Это издание с государственным взглядом, с широким представительством – здесь не только московская, но и провинциальная жизнь в её социальном и культурном многообразии. На страницах находится место для весьма пёстрого спектра мнений, но у газеты есть своё направление, лицо. Разумеется, издание делает команда – коллектив редакции и авторов. Но любой журналист знает: главный редактор – «водитель» газетной «машины». От его воли, способностей, подготовки, самочувствия зависит то, в какую сторону движется «автомобиль» по медийным ухабам и новостным колдобинам.

В общем, «Литгазета» Полякова отличается от предыдущего периода своей истории примерно так же, как правление Путина от «лихих» 90-х.

Конечно, к Путину есть претензии. К Полякову – тоже. Причём и «справа», и «слева». Иногда – обоснованные. Поскольку – «и на солнце есть пятна».

Тиражная газета в руках – это «мягкая сила», требующая аккуратного обращения. Именно этим можно объяснить дипломатичность, политкорректность и компромиссность некоторых редакционных тезисов. Свободный художник может себе позволить резкость и определённость высказываний, главный редактор ограничен множеством обязательств и условностей. Политика без дипломатии невозможна.

Литературный фестиваль «Библиобраз», осень 2009 года, Калининград. В большом выставочном павильоне встреча Юрия Полякова со студентами-филологами госуниверситета, старшеклассниками, преподавателями. Писатель отвечает на вопросы, говорит о том, что успешный литератор – это не обязательно продукт «массовой культуры». Приводит примеры качественной беллетристики из прошлого века. Но, конечно, не обходит вниманием и «пипы» – персонифицированные издательские проекты. Для молодых людей тезисы из нашумевшей статьи Полякова «Писатели и пипы» звучат как откровение. Оказывается, нет никакой «стихии рынка» по вытеснению серьёзной литературы из общественного сознания. А что есть? Продуманная акция, исполненная по всем правилам манипуляции общественным сознанием.

Почему же «неандертальцы вытеснили кроманьонцев»? Почему пипы одержали верх над писателями? Перечитайте Полякова – его статья совершенно актуальна, хотя много воды утекло со времени её опубликования! Автор попал в яблочко. И, вскрыв причины, взялся за планомерную борьбу по санации литпространства. Помогая писателям из провинции, последовательно критикуя наш «жёлтый» (а временами и «жовто-бла-китный») телеэкран, поддерживая талантливую молодёжь.

Многие деятели «чистого искусства» брезгуют публицистикой, надеясь обессмертить себя художественными творениями. Что ж, в добрый путь! Но кто-то должен делать и грязную работу, выгребая завалы и мусорные кучи из общественного сознания. Публицист – чернорабочий культуры. Статьи Юрия Полякова на злобу дня – дневник борьбы за национальное достоинство, государственность, внятную идеологию. Особенно показательны в этом смысле 90-е годы, время, когда в медийном пространстве доминирование либеральной идеологии было почти абсолютным. Такие работы Полякова, как «Россия накануне патриотического бума» (1993), «Почему я вдруг затосковал по советской литературе» (1993), «Грешно плевать в

Чудское озеро» (1995), «Не чуя страны» (1997), «Фабрика гроз» (1998), «Импичмент, который всегда со мной» (1999), «Россия в откате» (2003), «Ярмарка тщедушия» (2003), и многие другие – это не только подробная, весьма детализированная летопись страны, но и горячая, страстная публицистика сопротивления.

Читаем Полякова:

«Именно Б. Ельцин привёл во власть таких политических недотыкомок, как Гайдар, Бурбулис, Козырев, Немцов, Чубайс, и многих других. По их вине давно назревшие реформы были превращены в обираловку, а приватизация в грабёж».

«Вы посмотрите, допустим, на Чубайса! Человек, которому всю оставшуюся жизнь надо бы грехи замаливать и сиротам помогать, каждый раз выкатывается на экран телевизора, точно победитель какого-нибудь пивного состязания».

«А чем телевизионные разоблачения козней оппозиции сегодня отличаются от разоблачения козней мирового империализма в застойные годы? Одним: в передачах того же Н. Сванидзе ненависти к внутреннему супостату, к “красно-коричне-вым” (попросту говоря, голодным) гораздо больше, чем у достопамятного В. Зорина к врагу внешнему…»

Публицистика Полякова – наглядный урок юношеству: не надо бояться начальства и сильных мира сего. Если ты прав, если твой голос неподкупен и действительно «эхо русского народа», а не отзвук зарубежных грантов, тебя поймут и услышат на родине. Жизнь меняется только потому, что мы её меняем. Сами. Будучи хозяевами судьбы и страны.

И ещё одна встреча. 2010 год, Дальневосточный международный форум журналистов, остров Русский. В том, что известность главного редактора «Литературки» простирается от Москвы до самых до окраин, нет ничего удивительного. Другое дело – непоказное уважение со стороны читателей. В том числе и самых взыскательных из них – писателей.

Дальневосточники – народ нравный, суровый. На остров Русский (мост тогда ещё не построили, и мы шли на пароме) меня сопровождал морской офицер, поэт Владимир Тыцких. Эта романтичная переправа не только дала мне редкую возможность полюбоваться видами горячо любимого мной Владивостока, но и прислушаться к дружеской беседе двух писателей на самом краю России…

Владимир Тыцких – многолетний организатор Дней славянской письменности и культуры на Дальнем Востоке, Юрий Поляков в 2009 году возглавил оргкомитет фестиваля «Славянские традиции» в Крыму и вообще поддержал это важное начинание, ну а я с 2009 года веду сайт «Славянство. Форум славянских культур»… Ещё одно доказательство неслучайности случайных встреч! И, конечно, в «русской весне», в воссоединении Крыма с Россией, в том, что оно произошло столь просто и естественно, есть частица усилий всех, кто трудился на славянское единение. Юрий Поляков – заслуженный работник культуры автономной республики Крым…

Успешный драматург, популярный писатель, влиятельный журналист, общественный деятель, медийная фигура – думаю, никто не будет спорить, что Поляков – «литературный тяжеловес», лицо, во многом определяющее современную культурную политику в стране. Но народ любит писателя не за его влиятельность, а за книги. Из многих дарований Полякова, мне кажется, самое любимое читателем – дарование сатирическое. Ирония без глумления – редкий талант в отечественных пенатах. (Вспомним многолетнее телевизионное облучалово страны пошлыми «юмористами». Может ли народ после таких экспериментов над общественным сознанием сохранить самообладание?!)

В жизни Поляков – человек серьёзный, в книгах – хулиган. Перечитайте его роман «Козлёнок в молоке» о надувании мыльных литературных пузырей – эту энциклопедию «смутного времени» с множеством узнаваемых деталей и социальных типов. Дело Салтыкова-Щедрина живёт и побеждает!

Известно, что у настоящего писателя можно найти ответы практически на все вопросы бытия. Жизненно-литературная программа Полякова определена давно, и, надо отдать должное, он её последовательно выполняет. Что ж, не будем ему мешать! (Сам Поляков, между прочим, многим помог, в том числе и автору этих строк.) Лучше не скажем, поэтому просто повторим вслед за автором: «По большому счёту, писатель – всего лишь карандаш, которым эпоха выводит необходимые ей слова. Ты можешь ощущать себя охренительным демиургом, замыкаться в замок из слоновой и даже мамонтовой кости, но именно эпоха “затачивает” тебя, условно говоря, с красного или синего конца и, помусолив, утыкает в чистый лист бумаги. Твоя задача – не сломаться под её нажимом».

2014 г.

Анатолий Пшеничный

Юрий Поляков

…А где нормальные фамилии –

Как будто ужасов кино:

Кругом чубайсы в изобилии

И черномырдиных полно!

Всё сосковцы перед шахраями –

Перекрестись и будь таков!..

Но есть пока что и по правилам:

Вот друг мой – Юра Поляков…

Из шуточной песни о Ю.П. – 1994 г.

Юра Поляков – мой давний товарищ и собрат по «молодёжной поэтической сборной» – рано и заслуженно стал «большим известным писателем». Уже тогда – в далёкие 80-е годы, на самых разных «совещаниях молодых» – и всесоюзных, и московских – этот парень был заметнее всех нас не только своей статной фигурой, но и врождённым умением спокойно и обстоятельно отстаивать свои позиции. Почему-то у меня, сына фронтовика, начинавшего свою поэтическую стезю с военной тематики, образ Юры Полякова после его участия в наших литературных баталиях ассоциировался со спокойным и уверенным в себе пулемётчиком в окопе: такого с наскока не пройдёшь и танком не переедешь. И главное – Поляков мало говорил о себе, но всегда готов был поддержать тех своих литературных собратьев, в чьих стихах и прозе он точно и зорко видел настоящую литературу. Потому что сам был настоящим. Потому что только настоящие не завидуют своим литературным сверстникам, читают не только «себя любимого», но и книги своих сотоварищей, искренне радуясь их творческим удачам. Это сейчас, в русский «ледниковый писательский период», когда наши творческие союзы затоплены толпами людей, которые «не писать не могут и писать не могут», сериями выпускающими свои «произведения» толщиной в соответствии с собственными кошельками – не найти среди этих «писателей» читателей себе подобных и почитателей настоящей литературы, пусть не так «сладко» изданной, но всё же не раздавленной тоннами «блестящей обложками» макулатуры. А Юра, издавший тогда замечательные поэтические сборники («Время прибытия», «История любви»), будучи редактором славного и выжившего во многом благодаря ему «Московского литератора», публиковал и пропагандировал стихи тех своих сверстников, в которых видел продолжение большой русской поэзии: Николая Дмитриева, Татьяну Реброву, Геннадия Красникова, Лидию Григорьеву и многих других, в разной степени оправдавших его прогнозы…

…А где писатели нормальные —

Или повымерли давно?

Кругом – романы криминальные

И сериальное «оно»!

Слепят обложечки блестящие

В разделе «Всё для дураков».

Но есть пока и настоящие,

Вот друг мой – Юра Поляков!..

Мне кажется, Юрий Поляков никогда не делил настоящую литературу на жанры. Поэзия, проза, драматургия, критика воспринимаются им как единый творческий взаимосвязанный процесс, различающийся только способом выражения писательского замысла, глубиной выдоха творческой энергии и размерами изображаемого полотна. Его переход к созданию прозаических произведений был естественен и логичен. Жизненный опыт, как постоянно работающий компрессор, давил на душу и сердце – поэтических размеров не хватало для полного выдоха. А сказать хотелось о многом. И сказать по формуле из одного замечательного советского фильма: «Я тебе правду скажу, только ты не обижайся…». Тебе – это Родине, стране, где правда воспринималась тогда как «несогласие с генеральной линией…».

Появились «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа» – дерзкие своим правдивым спокойствием повести, выверенные собственным опытом армейской и комсомольской жизни. И это была не просто литература, это были неудобные для власти вопросы, поставленные ребром и требующие ответа. Написанные не крикливым диссидентствующим «городским сумасшедшим», а патриотом своей страны, талантливым писателем нового поколения. Тогда многие из нас, дружившие с Юрой, слегка вздрогнули за его будущее. Но образ спокойного бойца с пулемётом в окопе оказался вполне реалистичным. Танки не прошли, атаки захлебнулись (а было их немерено). Юра Поляков выстоял и навсегда вышел из окопа. Одна за другой выходили книги, которые сразу же становились жизненно необходимыми даже тем, кто читать отвык, но думать не разучился. Начались съёмки фильмов, постановки спектаклей. Русская литература не остановила своё необходимое Отечеству и народу движение.

Писатель Юрий Поляков никогда не подстраивался под потребности власти, общества, истории. Ни одной конъюнктурной книги в его библиографии! И это при том, что все его повести – о самом насущном, сегодняшнем, близком и понятном всем, живущим с ним в одном времени и пространстве. Он просто жил и живёт среди своего народа, будучи его кровной частичкой. Но не всякому человеку Господом нашим дано сказать за всех о том, о чём думает каждый, но не может выразить это так, как может сделать это талантливый и одновременно смелый писатель: образно, ярко, доступно – так, «чтобы даже генерал понял». Талант и душевные человеческие качества Юрия Михайловича Полякова востребованы сегодня и во власти, и в обществе, и в литературе. «Врождённый порок» человеческой справедливости и писательской ответственности и сегодня не даёт ему – главному редактору главной российской писательской газеты, члену самых серьёзных общественных организаций нашей страны – права на сытое и равнодушное «пребывание в должностях». «Шестьдесят не девяносто – время есть ещё для роста!» У него и у нас – его читателей и друзей – всё впереди!

…Уедем за город с товарищем,

Где даже сосны выше туч,

Затопим баньку и заварим щи

И «распечатаем сургуч»!

Потом – «о книжицах, о девицах…»

И нет счастливей мужиков!

Куда от нас удача денется? —

Скажи мне, Юра Поляков!..

2014 г.

Сергей Шаргунов

Поле Полякова

Вспоминаю, как летали с Поляковым в Киев, к Табачнику, тогда министру образования, защитнику русского языка. Обстоятельная дискуссия, неторопливые чаепития. Жёлто-осен-ний свет над красивым городом. Мягкость разговоров. Украина, казалось, отдышалась после площадных страстей. Ужин в ресторанчике, стилизованном под мазанку. Поляков, своим спокойствием органично вписанный в антураж, компанию, даже время года. Прошло немного времени – пламя, стрельба, кровь, ярость…

Можно ли это было предсказать? Наверняка. Вот и Поляков тогда говорил о глубине раскола между странами, коварстве исторического времени и о том, как мало убеждённых весомых сил, настроенных на союз с Россией. Но дело не в предсказаниях. Дело просто в том, что, едва я собрался написать о Полякове, почему-то вспомнилась та осенняя поездка и та белостенная хата с грубым деревянным столом, заставленным закусками. А почему?

Может, потому что обманчивое благодушие золотистого Киева, через несколько шагов подхваченного и унесённого чёрнокрасной стихией, в моем подсознании слилось именно с ним, с Ю.М. Поляковым, чья консервативная основательность – лишь первая часть его литературы и публичного образа, степенный пролог к чему-то совсем другому – всё опрокидывающему вихрю. Поляковский ироничный прищур, закатные ироничные лучи ещё мирного Киева, точная земная ирония поляковской прозы – всё это щели, за которыми мечется пожар.

В жизни Поляков чуть лукавый, чуть смущённый, чуть надменный. Он часто выглядит закрытым, обычно спокоен, даже вальяжен, но ощущается его взрывчатость.

Так и в его книгах – за мастерски отделанным текстом вынашивается взрыв, и вот – случается, превращая будничных людей в безумцев, а скучные житейские реалии в полнейший абсурд.

И вот ещё. О чём бы Поляков ни писал – и сколь бы ни был в прозе жизнелюбив, – всякая страница пропитана горечью по поводу человеческого несовершенства. Фирменная ирония всякий раз маскирует потрясение драмой человеческого существования. Тайная горечь не сводится к ущербности социума и даже к понятным первопричинам (любой грешен, смертен и так далее), здесь есть что-то иррациональное, связанное с загадкой искусства. Поляков избывает горечь через безжалостную насмешку, в которой фатализм природного поэта, настойчиво провоцирующего дуэль со всем родом людским и отдельными его представителями всех поколений и станов.

Однако тут не ледяная поза гордеца-одиночки: герой Полякова непрестанно «ищет человека», очаровываясь и разочаровываясь, язвительный прежде всего к самому себе. Поэтому-то род людской отвечает автору симпатией – читателей много, книги издаются крутыми тиражами и постоянно допечатываются. И больше того, странно, но в книгах Полякова яд нигилизма в конечном итоге оказывается жизнеутверждающим.

Видимо, так получается потому, что у Полякова есть и кое-что другое, пожалуй ставшее приёмом, превращающим книгу в удачу. Вслед за смутой наступает очищение. То и дело «проза жизни», густая, подробно и точно прописанная, порой совсем неприглядная, достигнув гротескного предела, сменяется тонким, «светлей лазури», лиризмом.

Лиризм, в котором так много недосказанности и застенчивости…

Между прочим, Юрий Поляков начинал как поэт, и поэт хороший. Его первая книга стихов «Время прибытия» 1979 года у меня на книжной полке.

Если упростить и попытаться назвать главное, что привлекает в Полякове, я бы перечислил так: смелая и точная сатира; бодрый яркий язык, остроумные метафоры; умение высказывать просто и изящно серьёзные суждения; эротизм, любовные коллизии, живописание близких каждому историй легкокрылой страсти и жестоких разочарований. И, наконец, Поляков читается на одном дыхании. Как будто смотришь увлекательный фильм.

«Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба» вышли с задержкой в несколько лет, только с перестройкой, стали знаковыми для эпохи, но если перечитать, остаются актуальными и сегодня, правда, нынешние реалии во многом бедовее и бредовее.

Всё-таки корни имеют значение (Поляков, как известно, родился в рабочей семье и испытал немало). Знание и понимание «народной среды», её забот, страданий и праздников не подделаешь, подлинность материала в литературе всегда чувствуется, и это тоже причина симпатии к Полякову широкого читателя.

А особенно я люблю повесть «Работа над ошибками», кстати во многом предвосхитившую «Географ глобус пропил» Алексея Иванова. Здесь и всегдашняя поляковская откровенность в изображении внутренних движений людей и их поступков, и социальный слепок школьных нравов, но главное – именно в этой повести так много свежего растерянного лиризма.

Роман «Козлёнок в молоке», дико смешной и увлекательный, оказался убийственно точен. Фантасмагория «приключений самозванца» находит ежедневное подтверждение в литературных и общественных реалиях. «Симулякры» стали массовым явлением. С распространением интернета возможность из пустоты надувать авторитет превратилась прямо-таки в необходимость.

Мне нравятся «Небо падших», «Замыслил я побег…», «Грибной царь», пьесы. Но отдельно хотелось бы сказать о трилогии «Гипсовый трубач».

Роман не просто кинематографичен – закручен вокруг сочинения киносценария режиссёром Жарыниным и литератором Кокотовым. В книге все подряд рассказывают притчи и травят байки. Многослойность составляет именно многоголосица: говорят женщины, мужчины, древние старики, бизнесмены, киллеры, неудачники и олигархи, бывшие одноклассники и брошенные жёны, второстепенные и пятистепенные персонажи. У каждого своя занимательная история, которая становится очередной главой. Автор умело проводит читателя вслед за собой через этот пёстрый поток имён и фабул.

Кроме того, что сюжеты головокружительны, это, как всегда у Полякова, сборник афористичных и острых фраз. Нет пустот, лишних слов и предложений, зато множество неожиданных образов. «Жена свинцовым шагом подошла к мужу, взяла его под руку, и они пошли, напоминая двух конвоиров, ведущих друг друга на расстрел…»

Поляков пишет о мерзости действительности, о подлости человеческой натуры, но всё перетекает в очевидный плюс, солнечное приятие жизни, здоровое обаяние. Эта проза подчас напоминает Рабле с его похотливыми и чудесными гигантами. Вакхическое упоение дарами природы…

Показывая, как кругом совсем плохо, он странным образом вселяет оптимизм, даёт выход. Сложно сказать, за счет чёго. Вероятно, за счёт правдивости и витальности. Мнимые цитаты из французского поэта Сен-Жон Перса позволяют, быть может, найти ключ к самому автору. «Жизнь, как заметил неутомимый Сен-Жон Перс, – трагедия, сочинённая комедиографом. Только большим художникам удаётся передать эту глумливую странность бытия. Обычно или зубоскалят, или рыдают. Настоящее искусство – плачущая улыбка».

Юрия Полякова – безусловно, самобытное явление современной отечественной словесности – на протяжении многих лет пытались игнорировать премии, финансируемые крупным бизнесом. Впрочем, он находится на том уровне читательского признания, когда над премиями может посмеиваться, а его отсутствие в том или ином шорт-листе – это лишь повод усомниться в адекватности той или иной «культурной инстанции».

Очевидно, что замалчивание или принижение Полякова – как правило, месть за талант, помноженный на прямоту, за консерватизм его «Литературной газеты», за здоровое сочетание вольномыслия и государственничества, всегда отличавшее большого русского писателя.

Поляков сам по себе. Он и один воин на просторном разнотравном поле литературы.

2014 г.

Творчество

Владимир Куницын

Феномен Юрия Полякова

1

В 1978 году в гостиной Центрального дома литераторов происходило знакомство с творчеством трёх молодых поэтов – Елены Матусовской, Лидии Григорьевой и Юрия Полякова. Помню экспрессивные, страстные, напористые строчки Григорьевой, изысканные, мудро-печальные и тонко сплетённые стихи Лены Матусовской (к огромному сожалению, так рано ушедшей из жизни).

Было любопытно, что сможет в этом своеобразном поэтическом турнире только что вернувшийся из армии, совсем ещё молодой паренёк. Глядя на его по-солдатски подтянутую фигуру, простую причёску и застенчивый вид, как-то мало верилось, что ему удастся противостоять уже искушённым в эстетических вопросах поэтессам.

И что же? Поляков и в самом деле прочитал очень простые, какие-то беспомощно открытые по форме стихи, но в них была неожиданность – они были отнюдь не банальны по мысли, и в них ясно чувствовался не умозрительный, а реально освоенный духовный опыт.

Когда мы, несколько человек, собравшихся «на Елену Матусовскую», вышли на улицу и, заметив, что она притихла, стали несколько фальшиво уверять её в победе, она остановилась и задумчиво сказала: «Нет, в этом мальчике есть что-то настоящее, и стихи его лучше».

А потом началось уверенное и всё ускоряющееся восхождение Юрия Полякова на литературный Олимп. Казалось, что кто-то подсадил его на счастливый эскалатор. То тут, то там я слышал его имя, он становился известным, и, наконец, к концу восьмидесятых его обняла настоящая слава. Названия его повестей стали нарицательными, от «ЧП» до «Апофегея». Прокатились по кинотеатрам экранизации, пошли дискуссии и обсуждения. Читатель признал Юрия Полякова. Признал и, кажется, полюбил.

Но не тут-то было с профессионалами, а особенно с профессиональной, маститой, престижной критикой. Она молчала и, более того, молчала с какой-то полупренебрежительной улыбкой. Даже и не разбираясь в предмете, она скептически не доверяла всеобщему успеху поляковских повестей, подозревая в самой очевидности этого успеха некий каверзный подвох со стороны удачливого автора. Невнятно, но поползло по критическим кулуарам прилипчивое словечко – «конъюнктурщик». Полякова заподозрили в ловком подыгрывании толпе и не менее ловком умении чувствовать «жареную» тему. Наша элитарная критика не приняла его всерьёз.

Каюсь, что и меня как критика долгое время смущал шумный успех его прозаических вещей. Мне казалось – ну что же писать о человеке, у которого и так всё великолепно складывается, когда столько талантливой, но трудно пробивающейся к читателю молодёжи? С другой стороны, эта некая чванливость нашей литературной элиты, думается, проистекает из недоверия к эстетическим вкусам широкого читателя, почти кастовой привычки узурпировать право окончательной оценки, и если эта оценка расходится с мнением читателей, как бы много их ни было, то, по мнению касты, тем хуже для самого читателя.

Хорошо ли, плохо, но я не придерживаюсь этого кастового принципа, и для меня всегда было важно, как читают писателей. И если читают много и взахлёб, то почему? И кто виноват в этом «безобразии» – автор или публика?

Не так давно я попал на творческий вечер Юрия Полякова. Шёл я на него с долей скепсиса – кто сегодня ходит на встречи с современными писателями? Даже самые громкие имена собирают полузалы. Но меня ждал сюрприз. Большой зал в ЦДЛ

был набит битком. С живейшим интересом внимали люди тому, что говорил со сцены писатель Поляков, а поскольку я заглянул в этот зал перед окончанием встречи, обмануться в настроении публики было невозможно. Более тысячи экземпляров книжки Юрия Полякова были буквально расхватаны в считаные минуты перед самим вечером. Ничего не скажешь, это впечатляло. А если учесть, что книжный голод фактически кончился, если вспомнить, какое великолепное созвездие писательских имён стало за последние шесть лет доступно практически любому, если вспомнить, как затоварен нынче книжный рынок… Короче говоря, окончательно вызрело желание понять причину столь явного читательского успеха Юрия Полякова, понять, за что любит и ценит публика этого автора, в тридцать семь лет выпустившего двухтомник своих избранных произведений – кстати, тоже своеобразный феномен в нашей литературе. Итак, в путь…

Юрий Поляков – интеллигент в первом поколении, хотя, зная его сегодняшнего, в это трудно поверить. Кажется, этот человек стремительно сделал сам себя, не в первый раз подтверждая ту истину, что талантливый русский, если он не лежит на печке, а имеет вкус к работе, способен на огромные рывки в своём развитии.

Юрий Михайлович родился в 1954 году в Москве в семье рабочих и до шестнадцати лет имел возможность вникать во все многообразные радости заводского общежития. Думаю, этот факт в его биографии оказал мощное влияние на последующую творческую жизнь. Кто прошёл через коммунальный рай, тот по себе знает, что уж чему-чему, а умению постоять за себя он учит. Жизнестойкость и врождённая наблюдательность, напитанная богатыми впечатлениями бытового коммунизма, – это уже кое-какая оснастка для предстоящих литературных заплывов.

Писательство, как известно, дело одинокое. Пока сидишь за письменным столом. Но когда готовая рукопись уже в руках… Я не знаю, с чем можно сравнить энергию, которая подчас требуется автору для того, чтобы удачно пристроить своё новорождённое дитя. Кстати сказать, энергия эта требовалась и Пушкину, и Гоголю, и Некрасову, но беда, если, кроме такой энергии, у автора почти ничего за душой и нет. Тогда вместо писателя на литературном небосклоне появляется пуленепробиваемый штурмовик. Иногда целые эскадрильи «штурмовиков» поднимаются из провинции и летят бомбить столицу с ее многочисленными журналами и издательствами. А если серьёзно, то даже и у талантливых провинциалов, непременно решивших завоевать столицу, вырабатываются некие психологические комплексы, не самым благотворным образом влияющие на их непосредственное творчество. Отрываясь от корней, питавших их талант, они, даже и добившись поначалу известного успеха, зачастую теряют себя, без остатка перевариваясь в стальном желудке беспощадного мегаполиса.

У Юрия Полякова вышло иначе. Юный отпрыск из среды гегемонов в стране гегемонии не штурмовал столицу и не вступал ни внутренне, ни внешне в противоречие с породившей его классовой структурой. Искренне впитывая всё лучшее в этой среде и аккумулируя нарастающее поэтическое волнение, он естественно прорастал через неё в среду иную, явно и тайно вожделенную всегда, при любых социальных укладах. Духовный рост так же необходим и нормален, как и физический.

Ну давайте переберём цепочку фактов из его биографии. Школа, филологический факультет педагогического института им. Крупской, работа учителем литературы в школе, армия, райком комсомола, журналистика – от корреспондента до главного редактора в газете «Московский литератор» (с 1979 по 1986 гг.). И дальше – так называемые «вольные хлеба».

А параллельно? Общественная работа в институте, первые публикации в прессе, ещё в студенчестве, комсомольская работа – секретарь комсомола Московской писательской организации. Первые книги – в 1980-м выходит сборник стихов «Время прибытия», и сразу – премия им. М. Горького за лучшую первую книгу. В 1981 году вторая книга стихов «Разговор с другом» и членство в Союзе писателей СССР. В этом же знаменательном году, без отрыва от работы в газете, защитил кандидатскую диссертацию о фронтовой поэзии (напомню – кандидату наук двадцать семь лет). Ещё книги – в 1983 году литературоведческая «Между двумя морями» и в 1985 году – сборник стихов «История любви». И ещё литературные премии – им. В. Маяковского, премия Московского комсомола, всесоюзная премия Ленинского комсомола. Избирается секретарём Союза писателей РСФСР, кандидатом в члены ЦК ВЛКСМ. И наконец – знаменитые повести: «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей», вошедшие, между прочим, в школьные программы по литературе, а также «Парижская любовь Кости Гуманкова».

Успех громкий и ошеломительный. Но есть и ещё один ряд, самый важный, как мне кажется, многое объясняющий в этом феномене Юрия Полякова.

Теперь, внимательно прочитав его, я уже не нахожу его успех неожиданным. Более того, я уверен, что он логичен и закономерен. Почему?

Как уже говорилось, он не вступал в противоречие и конфликт с системой, его породившей. Наоборот, Поляков искренне искал в ней своё сыновье место. Как и большинство из нас в своё время, он простодушно поверил в святость и незыблемость идейно-нравственных координат, так активно и торжественно внедрявшихся в наше сознание всеми доступными государству средствами. Зачем сегодня отрекаться от светлой и чистой, романтической веры нашей юности! Да, мы верили в особую миссию нашей страны, мы верили, что строим подлинно справедливое общество. И сегодня, зная историческую подкладку этой веры, у меня всё равно не повернётся язык назвать эту веру слепым идиотизмом тёмных фанатов!

Наверное, из этой веры источался и комсомольский пыл Юрия Полякова, и ясный, естественный патриотизм его первых стихов, и взволнованная, сыновья благодарность к фронтовому поколению, к которому он, не знавший войны солдат, относился, судя по его стихам (а позже по диссертации о фронтовом поэте Георгии Суворове, погибшем в 1944 году), – с глубочайшим почтением. Поляков абсолютно и искренне вписывался в систему, и система не преминула приласкать своего «хорошего парнишку».

Но вот ведь парадокс – чем теснее и крепче она его обнимала, осыпая премиями, лауреатствами, публикациями, должностями, тем вернее подводила к отрезвлению. Вспомним – этот молодой человек, пробивавший себе жизненную тропу от порога рабочего общежития, входил в неё не со стороны, не с мясистой руки могущественного папаши, он прорастал, продирался через неё в её тесном чреве, барахтаясь в главных её артериях. От рождения наделённый талантом острой и умной наблюдательности, он весьма быстро – к чести его – понял, что тот огонь романтического доверия, который связывал с парадным обликом этой системы, и подлинная, нутряная жизнь системы – страшно далеки друг от друга. И, как водится, чем искреннее и сильнее первое чувство, тем стремительнее разочарование.

Да, не случайно система испокон века подозрительно косится на писателей. Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит. Осыпь ты его наградами или спрячь под нары, а он, глядишь, высмеет тебя же за свои лавры или подаст голос из-под нар, да на весь мир! Куда спрячешь талант и чем его купишь, если этот талант – глаза, зрение, видящее и проникающее всюду духовное око. Достоевский вернулся с каторги с «Записками из мёртвого дома», Солженицын – с романом «В круге первом». Система и боится писателя, и не может без него. Но даже и прикормленные, верно ей служившие, мстили ей правдой в посмертно оставленных, покаянно-искупающих дневниках и воспоминаниях.

Кажется, слово «диссидент» выходит сегодня из моды. И внешние, и внутренние диссиденты утратили былое различие. Кстати, есть неплохое русское слово, точно выражающее суть этого явления, – сопротивленец.

Так вот, эти бывшие диссиденты-сопротивленцы, и писатели в том числе, ставили себя как бы вне системы или над ней. Порывая или отрекаясь от этой системы, они и в творчестве своём невольно занимали как бы отстранённую позицию по отношению к той жизни, в которой, как в болезни, маялось большинство из нас. В такой отстранённости есть свои плюсы, но и большие минусы. И самый большой минус – в том, что подпольный, а затем и легальный читатель не мог не чувствовать в авторе «человека со стороны», даже если этот человек говорил о твоей жизни некую правду. Возникал невольно психологический барьер, на котором было как бы написано: «Да, ты, может быть, и прав, но ты уже не со мной, ты не рядом со мной, а потому, браток, чувствовать, что чувствую я, ты уже не можешь». И, возможно, не случайно из всей диссидентской литературы, ставшей сегодня доступной широкому читателю, не выпал в бестселлеры ни один роман. Не стал всенародно признанным ни один писатель. Задержанные книги таких прозаиков, как, скажем, М. Булгаков или А. Платонов, я к диссидентской литературе, разумеется, не отношу. Интересно и то, что когда разрешили печатать «из столов», то и тут диссидентский лагерь ничего существенного читателю предложить не смог.

Я завёл этот разговор к тому, что как раз у нашего-то бывшего комсомольского вожака и романтика, никогда диссидентом не бывшего и никогда не пытавшегося встать над системой, заначки в столе оказались. Как смекалистая игла, пройдя сквозь основные полотнища нашей социальной жизни – педагогику, армию и аппарат (пусть и комсомольский), Поляков обрёл бесценные и реальные знания о подлинном лице господствующей системы. И он разглядел её не извне, а, что очень важно, – изнутри, ещё соединяясь с нею собственными кровеносными сосудами. И потом, когда опыт осядет в первых повестях, – читатель поймёт и оценит именно это. И поверит автору как с в о е м у, а не стороннему разоблачителю.

Я бы не решился назвать то, что показал Юрий Поляков в своих произведениях об армии, комсомоле и педагогике, – инакомыслием. Скорее это взгляд нормального человека на ненормальные обстоятельства. И надо сказать, что именно в этой нормальности авторского взгляда я и прослеживаю ту мужественную эволюцию автора от удобного винтика системы до самостоятельности зрелой личности, способной отречься от навязчивого диктата социальной мифологии. И в том, что эта эволюция также была искренна, меня убеждает тот факт, что повесть Ю. Полякова «Сто дней до приказа» была написана им в 1980 году, когда автору исполнилось лишь двадцать шесть лет. Не знаю, у кого хватит смелости обвинить его в конъюнктурщине. Повесть «ЧП районного масштаба», так славно раздевшая комсомол, – в 1981 году. «Сто дней» пролежали в столе семь лет, «ЧП» – четыре года.

Насколько мне известно, у Ю. Полякова были возможности издать эти вещи за рубежом, как это делали многие в ту пору. Но он этого не сделал, и это тоже логично и тоже укладывается в русло его эволюционного пути, о котором сказано выше.

И что же? Даже с таким опозданием опубликованные, они всё равно пришлись ко времени и были первыми произведениями современной художественной литературы, возвестившими широкому читателю о неуставных отношениях в армии, дедовщине и о смертельной болезни, поразившей младшего товарища нашей славной руководящей партии. Смешно, но поначалу комсомол принялся за бока своего бывшего товарища, а затем уже вручил ему за «ЧП» премию Ленинского комсомола. И так бывает.

Журнал «Юность», кстати сказать, опубликовавший все повести Ю. Полякова, напечатал «Сто дней до приказа» в 1987 году, вскоре после того как приземлился на Красной площади небезызвестный Руст, а следом за приземлением полетели головы высшего военного командования СССР.

В этот-то смутный момент ГлавПУР ослабил свою легендарную бдительность, больше, по-видимому, приглядываясь к новому министру обороны Язову, нежели к литературным сюрпризам. Однако, как свидетельствует автор повести, министр Язов долго не мог успокоиться по поводу её, наотрез отвергая обвинения Советской армии в язвах дедовщины, которые бросала ему возмущённая открытием многоголосая читательская аудитория. Министр оказался менее убедителен, чем писатель.

Вникая в стихи Юрия Полякова, я ловлю себя на мысли, что это стихи не поэта, а прозаика Полякова. Стихи его, как я уже говорил, очень простые по форме, безыскусны, напоминают рифмованное изложение впечатлений, бытовых зарисовок, какой-то дорогой автору мысли. Это развёрнутые в поэтической форме вехи «личного опыта», как точно назвал сам поэт свой последний сборник. Но при всём том эти стихи настолько открыты по лирическому чувству, так обезоруживающе искренни, что поднимаются до поэтического факта. В конце концов, у нас так много поднаторевших в эстетических хитростях поэтов, но зачастую пробиться к душе и сердцу этих поэтов, к их истинным, человеческим ощущениям, замаскированным сложными метафорами и ритмами, столь бывает трудно, что такая распахнутая, как у Полякова, душа лирического героя иной раз кажется просто благодатью.

Ну вот, наудачу стихотворение «Что случилось, братцы?!»:

Душа

как судорогой сведена,

Когда я думаю

о тех солдатах наших,

Двадцать второго

на рассвете

павших

И даже не узнавших,

что – война!

И если есть

какой-то мир иной,

Где тем погибшим

суждено собраться,

Стоят они там

смутною толпой

И вопрошают:

– Что случилось, братцы?!

Стихотворение небольшое, но вдумайтесь, сколько в него вмещается смысла и чувства. Здесь как бы спрессована судьба тысяч и тысяч наших молодых соотечественников, безвинно погибших, даже не поняв, что они уже погибли, и никогда не узнавших, какая война началась с их гибелью. И всё же они, первые, погибли уже на войне. Душу действительно сводит судорогой боли от этого неизживаемого несчастья, от этого невинно детского вопроса – что случилось, братцы?

Я уже упоминал, как привержен был Ю. Поляков в начале своей поэтической работы к фронтовой и солдатской темам. Кстати, на этих темах, как на самом надежном тесте, можно проверять любого поэта на искренность и нравственное право вообще писать стихи. Тем более если о войне пишет молодой человек, её не знавший. Этот принцип очень точно срабатывает и в прозе. Есть уже целая литература, написанная молодыми прозаиками о Великой Отечественной, о людях, прошедших войну. Я помню блестящие рассказы В. Крупина, написанные им в конце семидесятых годов, прозу Я. Шилова,

П. Краснова и многих других. Здесь требуется особый талант человеческой и патриотической сопричастности к судьбам отцов и дедов.

Совсем в иной тональности пишет поэт о своём солдатском опыте. Но и здесь, в явной самоироничности по отношению к службе, а вернее, как бы к игре в солдаты, в войну, в которую, конечно же, не верится, автор словно бы помнит о той войне, настоящей, и с ней соизмеряет свою нынешнюю солдатскую службу.

В сапоги задвинув ноги,

Застегнувшись на бегу,

Выстроимся по тревоге

В две шеренги на снегу.

Знаем, что комбат проверит,

Как умеем мы стрелять.

Взглядом недовольным смерит

И пошлёт нас

досыпать!

А над нами – звёздный трепет.

Тени чёрные ракит.

Мы-то знаем:

враг не дремлет —

Он, всего скорее, спит!

Главный враг для нас с тобою —

Мартовские холода,

Ведь тревога боевою

Стать не может никогда!

В темень «трассерами» лупим —

Все мишени наповал…

Молодым я был и глупым.

Ни черта не понимал.

По стихам Полякова, как по клавиатуре, можно пробежать всю его биографию и приметить все основные вехи духовного мужания. По ним, пусть и задним числом, можно догадаться об истоках его прозы, увидеть знакомые по этой прозе ситуации и бытовые сюжеты.

Я был инструктором райкома,

Райкома ВЛКСМ.

Я был в райкоме словно дома,

Знал всех и был известен всем.

Или:

Молоденький учитель,

Я у доски страдал,

А ученик-мучитель

Вопросы задавал.

Или:

Мне снится сон.

Уже в который раз:

Осенняя листва в морозной пыли,

Приспело увольнение в запас,

Друзья ушли,

а про меня забыли!

Поэт Ю. Поляков ещё раз убедил меня в том, как велико, как огромно значение в поэзии открытого лирического чувства. Как много искупает искренность и как она заразительна. В конце концов, я не знаю, что важнее – эстетическое наслаждение от поэзии или способность её делать читателя добрее. Разумеется, в идеале эти две ипостаси поэзии сливаются воедино.

В заключение разговора о поэте Юрии Полякове, который теперь уже стихов не пишет, я хочу процитировать его давние, написанные в 1975 году, полюбившиеся мне строчки:

Ты помнишь, мы в Мураново брели

Вслед за бегущей к горизонту тучей,

Нисколько не робея той земли,

Где жил поэт российский Фёдор Тютчев.

Шёл дождь из ярких солнечных лучей

Со звонким градом птичьих песнопений.

Он становился ярче, горячей,

И ветерок струился всё степенней.

До немоты прозрачная река.

Как из другого мира тени рыбьи.

Речной травой обвиты облака,

Плывущие в мгновенно-яркой зыби.

А солнце всё лилось, и всё лилось,

И эти струи нас с тобою грели.

Я из твоих выпутывал волос

Звенящие градинки звонких трелей.

И стёрлась непонятная черта,

Как будто бы пришёл конец разлуке.

И я впервые Тютчева читал,

Сменив слова на запахи и звуки.

К сожалению, поэты так редко пишут о счастье. Об этих самых, быть может, драгоценных мгновениях в человеческой жизни. Особенно редко они делают это сегодня.

Конечно, главная доля успеха выпала на прозаические произведения Ю. Полякова. И здесь пригодился «личный опыт». Но одно дело знать, и другое – решиться об этом написать. И армейская тема, да ещё со столь критическим уклоном, и особенно быт комсомольских аппаратчиков – даже трудно представить себе какого-нибудь маститого писателя, рискнувшего бы взяться за столь непрестижные и, в общем-то, с первого взгляда дохлые темы. Я уж не говорю о пресловутой педагогической. Во-первых, это темы заведомо социальные, во-вторых, если они и отражались в литературе, то непременно с лоснящимся от фальшивого жира советизированным враньём. И в-третьих, чтобы написать об этих срезах общественного пирога, необходимо было знать предмет изнутри, и не на время написания повести, как это делал, скажем, тот же Илья Штемлер (устраиваясь поработать в универмаг или таксопарк), а прожить часть своей жизни по-настоящему и учителем, и райкомовским функционером, и послужить в армии, хлебая вместе со всеми густой борщ дедовщины, а не заглядывая в казарму через плечо часового.

Решиться решился, но как это сделать интересным и нужным читателю, сделать фактом художественным?

Мне кажется, Ю. Поляков в чём-то даже и рассчитал свой успех, будучи не только практиком, но и теоретиком литературы (как-никак, кандидат филологических наук, имевший опыт литературоведческой работы). Взявшись за эти темы, он, видимо, понимал уже, от чего необходимо отказаться в своём творчестве, учтя богатый негативный опыт советской литературы. И прежде всего, как следует из первых повестей «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», – от метода социалистического мифологизма (то есть социалистического реализма). Разве не соцмифологизм был любимым методом литературы на протяжении почти века, если начинать с «Матери» Горького Максима? Да что там литература, вся наша жизнь была сплошным мифотворческим шаманством!

К слову сказать, социалистический мифологизм, как ведущий метод, породил к жизни, совсем по принципу ответной реакции, мифологизм и иного толка.

Появилась литература, резко уходящая в сторону от совкового быта, как бы оторвавшаяся от конкретной и нелюбимой социальной почвы. Она полностью погрузилась в индивидуальную человеческую экзистенцию, ища хоть какой-то опоры в личном ощупывании культурных раритетов и интеллектуальном гурманстве. Это был тот же мифологизм, но с обратным знаком. И человек в этой разрежённой среде также воспринимался не более чем миф.

Кстати сказать, миф агрессивен и к чисто художественным литературным средствам. Он, например, не любит живую, конкретную, говорящую деталь, он старается вытоптать её, как свидетеля своего вранья, или же окарикатурить эту деталь наподобие того, как поганится человеческое лицо, отображённое в кривом зеркале.

Я не утверждаю, что и в той и в другой мифологизированной литературе не было правды. Доля истины в ней есть. Но, на мой взгляд, лишь доля.

А был и третий путь, «третья правда», как назвал свою повесть замечательный русский прозаик Леонид Бородин. Правда бесстрашного взгляда в упор, в самые зрачки жизни, без истерических шараханий и от дерьмовых куч её, и от святых, светлых слёз. Эта правда не живёт подозрением к жизни, не живёт и презрением, она пытается искренне сострадать ей.

И по этому третьему пути не так уж мало прошло и идёт высокодостойных людей. Исповедуя в своём творчестве принцип золотого сечения, на мой взгляд, они ближе всего стоят к полноте художественной правды.

Прозаик Юрий Поляков, как представляется, сознательно отказался от первого и второго пути, зная их очевидные слабости, да и к формальному новаторству у него вполне чёткий подход – новаторство не как литературная самоцель (буду новатором!), не как заранее заданный алгоритм, а как естественно диктуемое самим жизненным материалом оформление его. Честный разговор о жизни всегда нов и всегда важнее литературных фокусов, как бы они ни были эффектны.

В этом смысле его проза, конечно, ближе к третьему пути и третьей правде.

Да, он немало сделал для размифологизации и армии («Сто дней»), и комсомола («ЧП»), и педагогики («Работа над ошибками»), и темы власти («Апофегей»), и загранвояжей («Парижская любовь Кости Гуманкова»), но, может быть, одним из первых советских прозаиков он пытался превратить эти не очень-то заманчивые для других писателей темы – в бестселлеры. Во всяком случае, повести «Апофегей» и «Парижская любовь», воодушевлённый стартовым успехом, как мне кажется, он уже писал сознательно «на публику», тонко чувствуя своего читателя, догадываясь, чего тот от него ждёт, и азартно оправдывая эти ожидания.

И здесь вновь встаёт вопрос о новаторстве. У нас традиционно как-то пренебрежительно и с оглядкой умеют относиться к авторам, умело работающим в контакте с публикой, не стесняющимся рассчитывать заранее свой успех у неё. Так было с В. Пикулем, Ю. Семёновым… В то же время любой писатель, как бы он ни относился к принципам своего творчества, не может не желать читательского интереса, иначе дело его обесценивается. С лёгкой руки Пушкина «хулу и похвалу», а также «суд толпы», как нравственный императив, вменялось русскому писателю презирать. Эта высокая независимость духовного состояния творца, конечно же, и до сих пор (и вечно!) будет определять главное в миссии художника. Но в том-то и беда, что принцип этот со временем переродился, благодаря неверному его истолкованию, в этакую элитарную мораль, вообще отрицающую за читателем право на голос и влияние. Да и Пушкин под «толпой» и «судом глупца» имел в виду совершенно определённую часть своих читателей.

Представляется, что Юрий Поляков эту тенденцию отчётливо осознал. Одним из первых. Но мало понять, надо ещё суметь реализовать это знание в художественной форме, не теряя при том лица и достоинства.

Мне импонирует то, что Ю. Поляков пошёл для писателя самым трудным путём – он прежде всего сосредоточился на слове, языке, лексике своих произведений, начал искать свой стиль, свою манеру изложения, доверившись органике таланта. И опять этот расчёт оказался верным. Могут устареть драматические коллизии, потерять социальную остроту некогда горячие конфликты, может уйти с политической арены даже сам предмет разговора, как это случилось недавно с комсомолом, но – остаётся слово, оно живёт уже как самоценный организм, храня в себе лексическую генетику явлений, становясь помимо художественного фактом общественной памяти.

Именно поэтому и сегодня повести «Сто дней» и «ЧП», написанные двадцать лет тому назад, перекрытые более крутыми событиями нашей действительности, – читаются с не меньшим интересом.

Вообще говоря, оценка любого бестселлера в читательском восприятии начинается со слов – «легко», «интересно», «приятно читать». И что уж тут зазорного, если автор умеет так писать? И уж тем более если в эту нарядную, яркую упаковку он способен, как это получается у Ю. Полякова, вложить вполне серьёзное знание о нашей жизни, сказать о волнующей многих и многих проблеме, и сказать честно и трезво?

Надо сказать, что разрешить эту трудную задачу Ю. Полякову помогло отменное знание и вкус к конкретной жизненной детали. И солдатский быт, и аппаратный, и повседневный он воспроизводил из сцепления остро и точно подмеченных молекул реальности, которые в целом производят исключительно достоверную картину описываемой жизни, ту атмосферу узнаваемости и убедительности, которые не могут не вызывать в читателе доверия к автору.

Но помимо владения конкретной деталью Ю. Полякову присущ дар иронично и смешно эту деталь обыгрывать. От детали чисто бытовой он легко переходит к психологической, подчас давая в короткой миниатюре объёмный портрет того или иного персонажа. Вот, скажем, как в «ЧП» он рисует в нескольких предложениях вполне выпуклый и живой облик третьестепенного героя, водителя секретаря райкома Шумилина, некоего Ашота: «Задумавшись, он вышел на улицу и, подойдя к пустой машине, огляделся: Ашот, непринуждённо облокотившись о стену, охмурял выбежавшую в соседнее здание околотковскую секретаршу. В руках он держал бумажку с телефоном, и это не оставляло ни малейшего сомнения в дальнейшей судьбе девушки. Увидев начальника, водитель кивнул головой, что можно было понять и так: “Заводи, сейчас поедем…”»

Или: «В горком едем? – уточнил Ашот. – «Откуда ты знаешь?» – «Я не знаю. Я чувствую».

Легко и с юмором делает автор психологические наброски, однако в этой непринуждённости и кажущейся легкости явно виден не только литературный талант, но и стиль, соединявший в себе весёлый лаконизм и трезвую наблюдательность отличного психолога.

«Поседелый учитель математики Борис Евсеевич Котик стоял возле двери и подозрительно, как суровый капитан, оглядывал вернувшихся из увольнения учеников. Пропустив в класс последнего, он медленно и со значением закрыл дверь, словно задраил люк подлодки, отправляющейся в автономное плавание». На мой взгляд – превосходная картинка! Кстати, в сжатой метафоричности языка явно заметен прошлый поэтический опыт Юрия Полякова.

Или: «– Кто следующий? Заходите! – распорядился заведующий, похожий на хирурга, которому перед многочасовой сложнейшей операцией нужно быстренько вправить грыжу случайному пациенту».

А вот – социально-психологический портрет: «В пятидесятые годы она была третьим секретарём Краснопролетарского райкома комсомола и по призыву ушла на производство на небольшой завод, где и проработала до пенсии. Возможно, переходу способствовал и ультиматум мужа, Петра Филипповича Шумилина, догадывавшегося о существовании супруги лишь по некоторым предметам женского туалета в квартире. О косметике и парфюмерии речь не идёт: в те времена комсомольские богини были убеждены, что “Шанель № 5” – это улица и дом в Париже, где живал Владимир Ильич Ленин». И смешно, и точно! О серьёзном, но легко. И вообще, Ю. Поляков действительно смеясь расстаётся со многим из нашего замороченного прошлого, как это может делать нормальный и духовно выздоровевший человек, не мстя и не глумясь над этим подчас идиотическим прошлым, а как бы понимая его истинную цену.

Очень трудно определить жанровую окраску повестей Ю. Полякова. Скажем, в «Апофегее» так сложно переплелись и драма, и элементы трагедии, и фарс, и сатира, и бурлеск, и бытовой реализм, и переплелись так органично и неразрывно, что кажется, будто автор создал свой новый жанр, в котором пока один и работает.

«Кафедральные старички с пониманием переглянулись: в молодости они тоже мечтали стать честными летописцами эпохи, но хотелось бы знать, что понаписал бы тот же Нестор, когда б у него за спиной дежурил сержант НКВД с наганом. А доцент Желабьев покачал головой и с нежной грустью поглядел на симпатичную дурочку, которая наивно полагает, что историки пишут чепуху исключительно по причине незнания истории…»

Да и само название повести – «Апофегей» – это прежде всего о полном апофегее нашей запутавшейся в абсурдах жизни.

Продолжая разговор о том, как пишет Ю. Поляков, я должен с радостью заметить, что от повести к повести он пишет всё насыщеннее и ярче, явно прогрессируя в художественном плане. И, как мне кажется, на день сегодняшний вершиной его литературной работы над выработкой своего, поляковского стиля является последняя повесть – «Парижская любовь Кости Гуманкова» (1991).

Уж не знаю, какой у автора юмор – галльский, раёшный, лукавый, но читал я эту повесть о нашей дурацкой жизни, ни разу не оторвавшись и смеясь порой до слёз. Аналогов ей в современной прозе, работающей в похожем жанре, по-моему, нет.

Тут уж перлы остроумия идут один за одним, сплошным косяком, и не пустого, зубоскального остроумия, что особенно располагает к автору, а опять же прочнейшим образом замкнутого или на психологическую обрисовку персонажей, или на восхитительную совдействительность, оказывается, неисчерпаемую на юмористические сюжеты, если посмотреть на неё тем самым взглядом нормального человека, о котором я уже говорил.

Описывается в повести поездка нашей тургруппы в Париж. Автор блестяще разработал саму драматургию сюжета, уже в него заложив массу комических возможностей. Кажется, он спрессовал в сюжете все типичные ситуации подобных загранвояжей недавних и «благословенных» застойных времен. Здесь и вычисление всеми участниками поездки обязательного стукача, с взаимными подозрениями (один комический узел), и разнообразнейшая палитра чувств советских людей, впервые столкнувшихся с роскошно гниющим Западом (второй узел), и свой «соскочивший» (невозвращенец), и, как в романах Агаты Кристи, где убийца всегда из самых не подозреваемых, штатный стукач, и трогательная любовная интрига, и Париж, Париж, не подготовленный к сногсшибательной изворотливости поднаторевшего в борьбе за существование светлого ума советского человека!

Что же так привлекает в стиле прозаика Ю. Полякова? Может быть, его виртуозное умение сталкивать в одной фразе живую, разговорную речь с затёртыми штампами устойчивых словесных оборотов, которые в этом столкновении приобретают неожиданно смешной и ироничный смысл? Особенно если это штампы из надличностного языка, рождённого в бюрократических потугах аскетичного государства. Подобных «столкновений» мы в избытке найдём и в «Стадиях», и в «ЧП». Или же это умение в сжатой, чрезвычайно экономной форме через лексику героя дать мгновенное представление о его профессиональной принадлежности, образе жизни и уровне интеллектуального развития. Посмотрим, как блестяще это делает Ю. Поляков:

«– Здорово, хлопцы! – поприветствовал генерал хриплым басом и, небрежно отдав честь, поздоровался за руку с вытянувшимися во фрунт Буровым и Другом Народов. – Как настроение?

– В Париж торопимся! – тонко намекнул на непунктуальность вновь прибывших Друг Народов.

– Ничего – теперь уже скоро, – утешил генерал Суринамский. – Три часа – и там. Десантируетесь прямо в Париже… А мне на танке три недели ехать!

Полководческая шутка вызвала дружный и старательный смех.

– Ну, мамуля, давай прощаться! – поскучнев, сказал генерал и придвинул к себе Пипу для прощального поцелуя. – Отдыхай. Осваивай достопримечательности. На Эйфелеву башню не лазь – хлипковата для тебя. В магазинах с ума не сходи – у нас в “Военторге” всё есть. Ну и за дисциплиной в подразделении приглядывай! – Обернувшись, он пояснил: – Я, когда в командировку убывал, часть всегда на супругу оставлял. И полный порядок».

В этом отрывке, до краёв наполненном психологической информацией, мне особенно нравятся два точнейших слова – «старательный» смех и «придвинул» к себе Пипу. Вот этот точный, лаконичный, очень выразительный авторский язык и создаёт, как мне кажется, ощущение той поразительной лёгкости, с которой читаются вещи Ю. Полякова. Но надо ли говорить о том, какая тщательная и труднейшая работа со словом за этой лёгкостью стоит?

«– Месье Плюш? – опасливо спросил я.

– К вашим услугам! – ответил он на чистом русском языке.

– Вам привет от Мананы!

– Благодарю, – безрадостно улыбнулся он и глазами показал на стеклянный шкафчик, где, словно в тесной очереди за дефицитом, спрессовались дублёнки и кожаные пальто. – Для дамы?

– Да! – в один голос ответили мы.

Месье Плюш с равнодушием навек охладевшего мужчины внимательно осмотрел Аллу, задержав бесстрастный взгляд на груди и бёдрах…»

Нет, эту вещь Ю. Полякова можно цитировать бесконечно и с удовольствием. И, конечно, эпилог, где рассказано о том, как сложились судьбы наших разных, но равно симпатичных автору героев уже в перестроечные годы. Вот тут автор не сдерживает свой сатирический темперамент, характеризуя с помощью персонажей повести день сегодняшний. И может быть, только здесь, в финале, появляется на его губах горькая усмешка, столь понятная нынешнему читателю.

И ещё об одном языковом аспекте прозы Юрия Полякова хочется сказать подробнее. О лексике. В этой связи вспоминаются публикации всё в той же «Юности» необычайно популярного среди молодёжи в конце шестидесятых годов Василия Аксёнова. Его рассказы и повести особенно выделялись среди прочей прозы новой лексикой. Аксёнов вводил в речевой оборот доселе неведомую широкому читателю словесную атмосферу джазменов, студенчества, спортсменов, деклассантов, художников – словом, лексику молодых «шестидесятников», как бы фиксировавших в своём отдельном языке совершавшиеся перемены в советском обществе под воздействием хрущёвской «оттепели». Это был особый, оригинально оттиснутый в литературной форме отпечаток той духовной свободы, которую молодые особенно энергично пытались усвоить и закрепить. Но, как ни странно, несмотря на безусловно яркий талант Василия Аксёнова, лексика, им внесённая в литературу, не прижилась.

Может быть, причиной тому была узость самой социальной прослойки, которую он выражал, а может быть, – и, мне кажется, это главная причина – в огромной степени В. Аксёнов сам был автором этой лексики, он её создавал, сочинял, не столько опираясь на реальный язык, сколько на свой литературный дар и фантазию.

У Ю. Полякова (беру лишь лексический аспект в творчестве этих разных писателей), также огромное значение придающего социально-психологической окраске речи своих персонажей, подход принципиально иной. Лексическое богатство его произведений, буквально насыщенных словечками, оборотами, распространёнными поговорками, обмолвками и анекдотами, питается прежде всего скрупулёзным и точным отражением реально бытующего в жизни так называемого неофициального языка, творимого самим советским населением. С одной стороны, это избавляет автора от упрёков в кастовой закрытости его лексики, с другой – решительно приближает автора к читателю, который в этой знакомой до боли бытовой лексике чувствует себя как дома и через неё в авторе узнаёт «своего». Независимо от возраста.

Кажется, Михаил Ромм заметил однажды, что чем кинематографичнее проза писателя, тем он талантливее. Формула спорная, потому что вряд ли в неё можно «уложить» Пруста или Гессе, и тем не менее доля истины в этом утверждении есть.

Ю. Поляков пишет так, что героев его видишь как живых – вспомним хотя бы цитированный выше отрывок о генерале. Причём видно всё, вплоть до мельчайших движений и жестов. Неудивительно, что кинематографисты обратили внимание на повести Ю. Полякова и все их экранизировали («Апофегей» и «Парижская любовь» также будут сниматься).

В 1987 году вышел фильм «Работа над ошибками» (режиссёр А. Бенкендорф), в 1988 – «ЧП районного масштаба» (режиссёр С. Снежкин) и в 1989 году «Сто дней до приказа» (режиссёр X. Эркенов). Все они так или иначе интерпретировали повести Ю. Полякова по-своему, но любопытно, чем это закончилось.

X. Эркенов, уйдя от реализма поляковских «Ста дней», чем они и подкупили читателя, в кинематографические изыски а-ля Тарковский и Антониони, совершенно не смог донести смысла поляковской повести до зрителя. Фильм не получился, по-моему, именно оттого, что режиссёр уж очень рьяно потянул одеяло на себя.

В фильме «ЧП районного масштаба» режиссёр С. Снежкин, наоборот, попытался обострить и развить главную мысль автора повести. В картине есть блестящие находки, такие как гульба комсомольских вожаков в бане; супружеская сцена в квартире Шумилина, когда идёт параллельный текст – слова, произносимые жене в момент близости, и мысли за кадром – то, что на самом деле думает Шумилин о своей благоверной в эту минуту. Сцена страшной разоблачительной для героя силы. Наконец, режиссёрская находка со знаменем райкома. В повести знамя не фигурирует. Это знамя позволило С. Снежкину снять поразительную по символической мощи сцену, когда Шумилин, вновь обретя это знамя, а с ним и пошатнувшуюся карьеру, идёт один по пустынным улицам, словно во главе колонны, но за спиной у комсомольского вожака – ни души.

Но вот что интересно: жёстко доведя разоблачающий пафос повести Ю. Полякова до логического конца, решительно и, отдадим должное, талантливо расправившись с комсомолом в этой картине, режиссёр также и отошёл от важного момента, который в прозе Ю. Полякова был. Я имею в виду большую неоднозначность образа Николая Шумилина в литературной основе. Автор увидел в своём герое не только циничного функционера

(как это сделал режиссёр, и с позиции той задачи, которую он перед собой поставил, возможно, С. Снежкин был прав), но и человека, искренне болеющего за своё дело, человека от природы неплохого и даже совестливого, а от этого и страдающего.

В картине С. Снежкина почти весь груз разоблачения системы лёг на плечи чиновников. В повести Ю. Полякова больше разоблачается сама система, уродующая своих работников, и даже таких, как Н. Шумилин, пытающихся эту систему хоть как-то облагородить. Совсем не случайно и в начале повести, и в конце с такой тревогой прислушивается к своему сердцу Н. Шумилин – к нему уже постучалась иная система жизненных координат, куда большая, чем мелкие хлопоты о карьере и номенклатурном благополучии.

Самым «поляковским», как представляется, оказался фильм «Работа над ошибками» режиссёра А. Бенкендорфа. И в повести, и в фильме без нажима, но твёрдо главной нравственной доминантой всех событий стал поиск исчезнувшей рукописи давно умершего писателя Пустырёва. На этом своеобразном оселке благородства и проверяются персонажи повести и фильма. Казалось бы, чисто драматургический ход обрёл очень симпатичную духовную окраску. Высокая, объединяющая героев цель – те же координаты жизни, без которых столь легко заблудиться в страшноватеньком житейском лесу. И фильм бережно сохранил эту дорогую интонацию повести, сделав верный акцент не на разоблачительстве прогнившей советской школы, а на добрый, человеческий мотив, так явно в повести звучащий.

Да и в целом, заканчивая разговор о повестях Юрия Полякова, мне кажется, художественное достоинство их не столько в социальной заострённости, а в том, что автор сумел уйти в них от разоблачительной однобокости, от крайности разрушительства, оставив за своими героями право на личную судьбу, право на выбор, на свободу. И потому персонажи его не замерли в схемах, а остались живыми. А значит, к книгам его читатель непременно вернётся вновь.

Может показаться, что Ю. Поляков – активно печатающийся автор. На самом деле пишет он не так уж и много, трудно, медленно, каждую повесть не один год. Несмотря на то что произведения его переведены на английский, китайский, французский, болгарский языки, а в 1987 году, по опросу «Комсомольской правды», его «Сто дней до приказа» входили в тройку наиболее популярных книг (наряду с М. Булгаковым и А. Рыбаковым), – спектакль, поставленный в Ленинградском академическом театре им. А. С. Пушкина по повести «ЧП районного масштаба», был запрещён на стадии генеральной репетиции и расклейки афиш. И было это в 1988 году. Не был снят и фильм о современной партократии, сценарий которого Ю. Поляков писал в соавторстве со старейшиной советской кинодраматургии Евгением Габриловичем.

И всё-таки выбор делает читатель. Пытаясь разобраться в феномене популярности Юрия Полякова, я ещё раз понял, как важно писателю не примыкать ни к каким политическим лагерям – ни к правым, ни к левым, а пытаться работать на уровне правды, видя в человеке не функцию, не социальную маску, не аргумент в идеологической схватке, а живую личность прежде всего; как важно сохранить в себе самом нормальный, ничем не замутнённый взгляд на мир.

Может быть, именно потому, что Ю. Полякову в полной мере присуща эта нормальность, к нему и тянется в наше замороченное время читательское сердце. Ведь не случайно же при повальном охлаждении к современной литературе сохраняется к его творчеству стойкий интерес.

2

Да, его не любит критика. Ни та, ни эта. И на доске почёта, иллюстрирующей рассуждения о литпроцессе, портрета Юрия Полякова не встретишь ни с той, ни с этой стороны доски. Странно и даже отчасти инфернально столь упрямое молчание о нём, учитывая то, как творчески активен и заметен автор не только в собственно литературной действительности, но и в социально-общественной тоже.

Его охотно печатают все – от «Завтра» до «МК». Каждая новая художественная вещь Полякова выходит в журнальных вариантах и фрагментами в газетах, а его книги выдерживают тиражи, не снившиеся многим детективщикам. Он писатель не просто читаемый, а ещё и перечитываемый. Большая, прошу заметить, редкость. Его произведения включены в школьную и вузовскую программы, по ним пишут дипломы и диссертации, кстати, не только в России. Но критика молчит о нём. И не любит его. И не вставляет даже в пресловутые «обоймы», словно подозревая в нём холостой патрон. Последнюю литературную премию он получил за свой прозаический дебют, за первую свою нашумевшую повесть «ЧП районного масштаба» в 1986 году. С тех пор ни-ни – и это сейчас, когда литературных премий от Букера до Антибукера легко насчитать ещё с полсотни. Как тех, так и этих.

Да что там критика или жюри литературных премий! Он везде как бы свой, но и чужой, словно провалился в психологическую щель, поймавшую его на одиночестве всепонимания. И в самом деле, в его произведениях нет заведомо отрицательных героев. Скажем, явно не любит он профессиональных либералов (повесть «Демгородок»), но всё равно жалеет их по-человечески. Любопытная фигура – писатель Поляков! Симпатизирует патриотам и государственникам, но более убийственной сатиры на самодовольное почвенничество (Медноструев из «Козлёнка в молоке») я, наверное, не встречал. Поляков – человек, проходящий сквозь все многокрасочные нынешние идеологические лагеря и не ставший ничьим «лагерником». При том, что ведь и убеждений своих не скрывает – почитайте его блестящую публицистику последнего десятилетия! И назовите хотя бы пару имён, да хоть самых громких имён, способных выдержать с Ю. Поляковым соревнование в таланте, темпераменте, убеждённости и своевременности слова. Перечислю лишь несколько его статей – «От империи лжи – к республике вранья», «Паруса несвободы», «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!», «Наши гостомыслы», «Словоблуждание», «Право на одиночество», «Десовестизация»… Уже сами названия говорят о многом.

Так что эта стойкая нелюбовь к нему, и не только в критическом цехе, – это уже не «ЧП районного масштаба», и даже не «Апофегей», а какой-то неприличный казус, намекающий на драму не самого Ю. Полякова, а тех, кому чужая способность к плодотворному одиночеству, рождающему внутреннюю свободу, бередит память о своей собственной несвободе. Да ещё на фоне непрекращающегося и даже крепнущего успеха Полякова у читающей публики. Успеха безусловного и оттого ещё более подозрительного. Наша критика очень не любит, когда читатель признаёт и принимает писателя сам, по внутреннему порыву, без её, критики, нудных и настоятельных рекомендаций… Какое-то странное желание назначать талантом в виртуальной литературной игре, вместо того чтобы этот талант увидеть в реальном художественном процессе и осмыслить. В этом парадоксе стоит, мне кажется, пошуровать аналитической кочергой…

Сам Юрий Поляков в одном из интервью причисляет своё творчество к «гротескному реализму». Подбрасывает ключ. Подберём этот ключ и заглянем в труды М. М. Бахтина, великолепно знающего этот предмет. Цитирую: «Специфический тип образности, присущий народной смеховой культуре во всех формах её проявления, мы назвали условно «гротескным реализмом». И далее: «Гротескный образ характеризует явление в состоянии его изменения, незавершённой ещё метаморфозы, в стадии смерти и рождения, роста и становления. Отношение к времени и становлению – необходимая конститутивная (определяющая) черта гротескного образа. Другая, связанная с этим необходимая черта его – амбивалентность: в нём в той или иной форме даны (или намечены) оба полюса изменения – и старое и новое, и умирающее, и рождающееся, и начало и конец метаморфозы». И ещё одна мысль М. М. Бахтина, поразительная по точности наблюдения, имеющая пусть не прямое отношение к «гротескному реализму», но всё же многое объясняющая и в нём. Бахтин утверждает, что на всех этапах своего исторического развития празднества были связаны с кризисными, переломными моментами в жизни природы, общества, человека… Грубо говоря, смеховая культура особенно мощно обогащалась в трагические эпохи. Думаю, ни у кого уже не осталось сомнений, что на наш век пришёлся сам пик гротескного бытования России. Так или иначе, но элементы гротескного реализма различимы в произведениях А. Платонова и М. Булгакова («московская» линия» в «Мастере и Маргарите», «Собачье сердце», «Роковые яйца» и т. п.)

Однако сказать, что метод этот за последние десятилетия смог прочно прижиться в русской литературе, – нельзя. Вот почему ещё так любопытна попытка Ю. Полякова не только сохранить традиции этого метода, уходящие в глубь мировой литературы, но и развить их, утвердить на почти пустынном (в этом смысле) поле отечественной словесности. Причём строго придерживаясь и второго определяющего слова – реализма. В отличие от современного постмодернизма и литавангарда, на дух не принимающих жёсткую правду реального, телесного, бытового мира, творящих свой гротеск и шарж исходя из виртуального представления о «почве» (лидер – В. Пелевин), – прозаик Поляков, соединяя концы и начала метаморфоз, остаётся точнейшим реалистом и в психологическом анализе персонажей, и в бытописательстве, что само по себе куда как сложнее для автора, чем свободная необязательность сочинённого вранья. Ценность этой достоверности понимаешь лишь со временем. Его первая по-настоящему гротесковая, имевшая феноменальный успех повесть «Апофегей» теперь, через десять лет после выхода, оказалась единственным достоверным литературным свидетельством жизни партаппарата эпохи застоя. Никто более не удосужился проникнуть в жизнь этого организма, сыгравшего не последнюю роль в новейшей судьбе нашего Отечества.

Разумеется, жизнь теперешняя по части гротеска весьма облегчает труды гротескного реалиста Ю. Полякова. Однако не отменяет претензий к высокому профессионализму, которые предъявляет этот жанр по определению, требуя просто-таки виртуозного стилистического и образного мастерства. Наверное, оттого так короток список практиков этого метода в литературе. Тут требуется особый талант, самобытный склад, особое, смеховое чувство языка. Поляков пародиен, но это не интертекстуальное пересмешничество, а понимание того, что жизнь движется и развивается, как бы пародируя самое себя. И потому неудивительно одиночество этого писателя в нашем поле «гротескного реализма».

Мне кажется, всё здесь сказанное имеет наибольшее отношение к последнему, только что вышедшему в журнале «Москва» и в издательстве «Молодая гвардия» роману Ю. Полякова «Замыслил я побег…». Вероятно, кто-то помнит бурные критические дискуссии 70–80-х по поводу вдруг объявившегося в советском искусстве «амбивалентного» героя. Заявленный ещё

А. Вампиловым в «Утиной охоте», этот персонаж вбежал в кинематограф («Осенний марафон», «Полёты во сне и наяву»), бурно расплодился в прозе тогдашних сорокалетних, от Р. Киреева, В. Маканина, А. Афанасьева до А. Кима и В. Гусева, ярко обозначая – теперь это особенно ясно – народившийся тип интеллигентного обывателя, впавшего в вялую, как похмельный сон, оппозицию не только к засмердевшей государственности, не только к лицемерно провозглашаемым нравственным постулатам (нигилистическое раскачивание грани между добром и злом – это скорее в пику двуличности общественной морали), но в оппозицию и к самому себе. Амбивалентный герой 70–80-х констатировал драму государственного самоедства, окончательный крах социальных иллюзий и неизбежность близкой общенациональной трагедии.

Новый роман Ю. Полякова «Замыслил я побег…» ставит жирную точку в судьбе амбивалентного героя последних десятилетий. Впервые в новейшей литературе он показывает, как амбивалентный человек, в поляковской терминологии – «эскейпер», становится в свою очередь причиной гибели целого строя, эпохи, причиной краха некогда великой державы. Главный герой романа не более чем обыкновенный обыватель, даже порой симпатичный и милый человек, из тех, что и составляют большинство. И слабости его так понятны: ну не может человек ни жену ради любовницы бросить, ни наоборот, тихо живёт с обеими, эдакий Штирлиц постельного фронта. И на баррикады он не поспешит, хотя и друга своего с баррикад уводить не станет. Он, ворчливо уступая течению, будет плыть по нему, не сильно-то задумываясь, куда его несёт, не помогая и не сопротивляясь потоку. Но он и есть та болотная кочка, та амбивалентная трясина, на которую падающая государственность опрометчиво пытается опереться. Некогда оппозиционный амбивалентный персонаж в романе Ю. Полякова вдруг предстаёт довольно зловещей фигурой. Эдакой трухлявой дырой от гражданского общества, залогом любого, даже самого кровавого и гнусного развития судьбы отечества.

Вот вам и простенькое бытовое безволие, а также отсутствие элементарного мужества! В кризисные эпохи такая мелочь может стоить державе всего. Впрочем, Башмакову в романе противостоит Рыцарь Джедай, который, искренне желая творить добро, активно изменять жизнь к лучшему, всё время совершает нечто обратное задуманному, нанося вред и себе и близким людям. Тип вообще достаточно новый в нашей литературе. И он тоже своего рода «эскейпер». Но если Башмаков всё время уходит от вызова времени, то Джедай решительно отвечает на каждый вызов, не зная по-настоящему ответа. И это тоже разрушительно. Саморазрушительно. Рыцарь, пройдя сквозь очарование либеральной идеей, гибнет в сожжённом Белом доме. А с Башмаковым читатель прощается в тот момент, когда тот в буквальном смысле повисает между небом и землёй, как бы трагически реализовав метафору всей своей жизни.

Вообще «Замыслил я побег…» – своего рода ироническая сага, в которой перед нами проходят десятки ярко выписанных характеров, судеб, вращающихся вокруг семьи Башмаковых. Почти за каждым характером – социально-нравственное явление. К явным удачам автора я бы отнёс и Катю Башмакову, и Борьку Слабинзона, и его деда-генерала Бориса Исааковича, и настоящего полковника Анатолича, и такого узнаваемого Нашумевшего Поэта, и парторга-дворянина Волобуева-Герке, и революционера-инвалида Верстаковича, и жёсткого «нагибателя» эпохи Аварцева, и ещё многих других героев поляковской саги… А безногий фронтовик Витенька, чью тележку разломал в детстве Башмаков, Витенька, в конце романа вырастающий в буквальном смысле до раблезианских размеров и протягивающий огромную ладонь, чтобы спасти погибающего «эскейпера», – чем это не символ эпохи победителей, подло поверженной, но всё же великодушной к слабым, неверным наследникам?

Так зададимся всё-таки вопросом: открыть и вживую показать нового социального героя – это для писателя много или мало? И стоит на это обращать внимание критике или же умолчать и этот очевидный факт? Я в общем-то догадываюсь, почему критики не любят Ю. Полякова. Нелегко понять, как ему удаётся совмещать в одном повествовании сразу несколько эстетических, событийных, жанровых, идейных слоёв. Его книги легко и весело прочитываются на профаническом уровне, но они же могут быть прочитаны в довольно сложном философско-знаковом аспекте. Вот и в этом романе – на фоне заурядной семейной драмы развёрнута целая энциклопедия русской жизни последних десятилетий: от Брежнева до Ельцина, от застоя – до разгрома. Развёрнута в едином, живом, оформленном блестящим языком потоке. О языке поляковской прозы нужно вообще писать отдельно, ведь его тексты уже давно разносят на цитаты, а его неологизмы входят в общенациональный язык. И ещё очень важно: в его прозе нет партийного надрыва, а есть неизменно глубокий, ироничный и очень здравый смысл. Вот отчего я считаю роман Ю. Полякова «Замыслил я побег…» явлением в современной русской прозе. И вот почему его расхватывает, как горячие пирожки, читатель, оголодавший от отсутствия живого и правдивого слова о нашей, а не забугорной судьбе. Такой бы пылкой любви да нашей критике, давно окосевшей от цеховой предвзятости…

Максим Замшев

Московская вселенная Юрия Полякова

Сказать, что Юрий Поляков писатель московский, – это значит высказать всё и при этом многое утаить. И дело здесь вовсе не в месте рождения, не в месте действия его жизни и произведений, а в том особом ощущении русской действительности, которое испытываешь от его творчества. Это ощущение настояно на запахе городской пыли, на пропитанной еле различимыми шорохами ночной московской тишине, на знаменитой московской рефлексии, являющейся предтечей как человеческого угасания, так и невиданных духовных взлётов.

Выражать свою мысль красиво, точно, без обиняков – свойство Полякова-писателя и Полякова – общественного деятеля. Быть явной, грандиозной, масштабной столицей, субстанцией прямого действия – основная характеристика нашего города. Равно как для творчества и убеждений Полякова характерна многоракурсность, честная игра с потаёнными смыслами, а Москва вся пронизана сокровенными поворотами улиц, оазисами дворов, разнообразием точек, с которых она открывается алчущим взглядам. Поляков сосуществует с городом в своих текстах с хоть и драматичной, но органичностью, и столица платит ему за это благосклонностью.

О городской и деревенской литературе написано немало. Литературоведение минувшего века, словно устав от прошлых хитросплетений противостояния западников и славянофилов, провело новую черту размежевания, оставив по одну сторону «деревенщиков», а на другой половине поместив «урбанистов». Так, вероятно, было проще справиться с многообразием соков, питавших литераторов, разлить их по разным баночкам, баночки надписать и избавиться от страхов перед необъяснимым. Почти автоматически первым приписывались «почвеннические» взгляды, а вторых густо мазали краской космополитического либерализма. Тех, кто не соответствовал, обрекали на существование во втором ряду или, попросту говоря, не замечали.

Начало творческого пути Полякова совпало с окончательным размежеванием советских литераторов. Две главных литературных группировки, «почвенников» и «либералов», оформились и отошли друг от друга на почтительное расстояние. Полагаю, что Полякова, как писателя, нацеленного на эстетическое, а не на идеологическое восприятие мира, не могло это не удручать. Да, принадлежность к клану всегда гарантировала легитимность литературной биографии вне зависимости от способностей и достижений, но людей одарённых она отягощала искусственными установками, а порой просто душила. Поляков выбрал одиночество, причём не одиночество ухода и самоизоляции, а то независимое творческое состояние, когда всё, что окружает тебя, приобретает центростремительные тенденции, но не поглощает. Его выбор – поиск своей тропы во всём, тропы не сиюминутной дерзости, а длительных неутомимых исканий. Отсюда и город у него свой, неспешно угаданный, найденный, как сокровище, по-особому организованный, рассматриваемый и оцениваемый умными глазами автора и отражающийся в пытливых очах его героев.

Что вообще такое писатель-урбанист? Есть ли это естественная категория для авторов-горожан, стремящихся писать о том, что они могут наблюдать воочию? Чего в этом больше: убеждённости в правильности координат или боязни провалиться, описывая то, о чём знаешь лишь понаслышке? Сам Юрий Поляков отмечает, что по рождению он москвич и для него намного естественней помещать своих героев в московские обстоятельства, нежели в какие-либо иные. Конечно, с авторской точкой зрения не поспоришь, но я осмелюсь предположить, что в этом поляковском высказывании только малюсенькая верхняя часть его личного московского айсберга. Сравнение с айсбергом не случайно. Москва – холодный город. Не промозглый, как иные города русского северо-запада, а именно холодный. В этом холоде – его гордость, его воспитание, его порода, его нежелание открывать сразу своё неоспоримое очарование. И прежде чем найти ему место среди слов, создать из лексических конструкций ему достойную оправу, надобно его растопить и расположить его к себе. И это касается не только проникновения города в текст, но и в жизнь каждого москвича – потенциального литературного героя. Ведь как только взрослеющий городской подросток или же приехавший покорять первопрестольную юнец погружаются в московские уличные водовороты и омуты, столица начинает болезненно царапаться в их души и тела, пока не разроет себе то место, на которое рассчитывала. А там уже – приживётся или не приживётся, состоится ли резонанс или выйдет болезненный визг, любовь получится или ненависть! Всяко бывает… В огромной, многоплановой, многонаселённой чувствами и персонажами московской стране прозы Юрия Полякова описание и анализ этого увлекательного внутреннего священнодейства – как раз то, с чего стоит начать по ней увлекательную экскурсию.

Большинство героев Полякова – уроженцы имперской столицы. И когда бы по воле автора ни заставал их читатель, в какой бы возрастной поре и состоянии, ему всегда разрешат подглядеть за тем, как город вселялся в человека, как формировал его и чем это кончилось.

Вот фрагмент романа «Замыслил я побег…»:

С этого дня Башмаков уже почти не открывал учебников (что привело впоследствии к позорному провалу на первом же экзамене), а если и открывал, то книжная мудрость проплывала мимо, как серый сигаретный дым, в котором угадывались лучисто-шальные Оксанины глаза. Натомившись и натосковавшись за целый день ожидания до ломоты в теле, Башмаков мчался на Красную Пресню, покупал эскимо и ждал возле проходной «Трёхгорки». В нескончаемом потоке ткачих он выискивал глазами Оксану, и когда наконец находил, то испытывал совершенно несказанное чувство. Ближе всего, но тем не менее плоско и приблизительно это чувство обозначается замызганным словом «счастье».

– Мороженое купил? – спрашивала Оксана. Он молча вынимал из-за спины эскимо.

– Устала как собака, – доверительно сообщала она и слизывала сразу полмороженого. – Куда пойдём?

– Может, в Сокольники? – предлагал Башмаков, сладко мертвея от предчувствия долгих поцелуев в пустых аллеях.

– Нет, сначала надо где-нибудь глаза пронести!

«Пронести глаза» означало пошляться по магазинам – ГУМу, ЦУМу или калининским стекляшкам, поглазеть на товары, которых тогда, кстати, было ещё довольно много, прицениться и, конечно, ничего не купить. Башмакову родители выдавали на всё про всё полтинник в день, а Оксана ползарплаты отправляла матери и младшим братьям в Тулу или сама ехала туда с сумками, набитыми мясом, колбасой, фруктами и сладостями. Оксанин отец пять лет назад завербовался на Север – подзаработать, и его буквально через месяц зарезал в драке расконвоированный зэк.

Как тонко здесь вплетён город в трогательную канву юношеской любви! Причём вплетён не намёками, а целым сонмом конкретных деталей и мест. Понятно, что герой навсегда запомнит Красную Пресню с её Трёхгоркой как мекку щемящего ожидания, Сокольники – как территорию, где можно избавиться от стеснения, а стекляшки Калининского – как пока ещё прикрытые ворота в возможную будущую серьёзную и обеспеченную жизнь. Уверен, что все три упоминаемых района выбраны не случайно. Каждый из них обладает особой московской сакральностью. Красная Пресня – это родина бунта, кровавое подбрюшье центра, вечное сплетение живой истории и живой жизни; Сокольники – наглядное подтверждение заложенной в Москву привольной парковости, смелой идеи пригорода в городе, своеобразной столичной изюминки; Калининский проспект (Новый Арбат) – это воплощение советского модерна, олицетворение вечного городского обновления, прямая дорога на Кремль и начало дороги на Запад. И вот всё это значимое, и при этом не выпирающее, тайно-протяжённое входит в героя, романтизируется, крепнет, насыщает обычную житейскую историю первой влюблённости урбанистической легендарностью, делает из частной общей, узнаваемой, а впоследствии уже чуть ли не личной для всякого читателя. Теми же маршрутами пробавлялась не одна московская история, далеко не одна… И сколько ещё их повторится на тех же улицах и проспектах…

Я положил трубку. Но душа уже опустела. Мне даже показалось, что на полу валяются дохлые бабочки, похожие на разбросанную колоду порнографических карт. Такую же колоду я выменял в седьмом классе за японскую шариковую ручку, которую подарил мне один соискатель; ему моя мама печатала диссертацию. Кажется, у них что-то было… Во всяком случае, столько денег на кино и мороженое мне не давали ни до, ни после… Защитившись, соискатель исчез, уехал в свой город, а постоянные заказчики ещё несколько месяцев интеллигентно удивлялись, что, такая обычно аккуратная и внимательная, мама сажает одну опечатку на другую.

Это из романа «Козлёнок в молоке». В нём также мы чувствуем, как герой и город врезаются друг в друга, сплетаются цепко и надолго, но не по собственной воле, а в силу обстоятельств вынужденных. Казалось бы, эпизод едва ли не случайный: обычное воспоминание героя, а сколько в нём городского подтекста, ощущения неизбежных и горьких закономерностей столичной жизни описываемых лет (имеются в виду 50–60-е годы прошлого столетия). По нему можно догадаться о стеснённости жилищных условий простых москвичей тех времён, когда детей приходилось отправлять в кино, хотели они этого или нет, в случае «неординарных» личных обстоятельств; за буквами как будто проступает краска стыда матери героя, ни под каким видом не признающейся сыну, для чего дядя аспирант так долго засиживался, а картина школьного мальчишечьего обмена тех лет будоражит и мою память о том своеобразном натуральном хозяйстве, в котором большинство предметов вожделения нельзя было купить, а лишь привезти из-за границы или выменять у кого-то, кому тоже привезли. В текст искусно вмонтирована целая палитра московских нравов, московских обычаев, и чужак аспирант не приживается в ней, исчезая бесследно, как ненужная краска.

Московская вселенная Юрия Полякова – это во многом вселенная подтекста, вселенная размышлений. У этой вселенной свои короли и принцессы, свои шуты, свои чернорабочие. И если кому-то покажется, что она организована чересчур хаотично, то это лишь оттого, что всю сразу её невозможно охватить.

Стоит сказать, что проза Юрия Полякова совершенно по-новому показывает нам москвича. Ни для кого не секрет, что «москвич» и в словесном, и в культурологическом обиходе давно уже нечто большее, нежели просто житель столицы. Отношение к москвичам острое и подчас совершенно противоположное. Одно дело, когда житель столицы начинает служить срочную службу где-нибудь в глухой российской глубинке, а другое – когда его расположения с придыханием ищут провинциалки с целью стать супругой обладателя вожделенной столичной прописки.

Для Полякова москвич – это родной человек, современник, земляк, человек общей с ним доли. Я полагаю, что Юрий Поляков оправдал коренного москвича, развеял устойчивый в стране миф о надменности и некой хамоватости жителей столицы. Образы москвичей у писателей одного с Поляковым поколения, придерживающихся либерально-постмодернистских взглядов, чаще всего получались искусственными. В них не было ничего узнаваемо московского, скорее общеинтеллигентское или же общелиберальное. Поляков придал своим московским героям черты той беззащитности, которые отличают человека внутреннего от любителя внешних эффектов, всегда замешанных на духовном вакууме. Его герои остаются обманутыми чаще, чем обманывают сами. Они обманываются не из губительного простодушия, а из-за невозможности изжить из своих характеров старомосковскую черту: верить людям до последнего, поскольку неверие унижает самого себя. Кто-то скажет: не все москвичи такие. Конечно, не все… Из стольких-то миллионов! Но Полякова интересуют как раз такие, добрые и хорошие люди. Его городская вселенная строится на них, и на их фоне остальные её обитатели видны с фотографической чёткостью во всей гамме своих добродетелей и пороков.

Москва Полякова – это город, где живут люди, построившие свою судьбу на том, чтобы никому сознательно не делать зла. Своим фактом рождения в первопрестольной они отвечают за этот город, за его настроение и за его микроклимат, за то, чтобы зло в нём не восторжествовало. Таков Башмаков из «Замыслил я побег…», таков Свирельников из «Грибного царя», таков Кокотов из «Гипсового трубача», таков герой «Козлёнка в молоке». Им, может быть, чуть-чуть недостаёт пресловутой пассионарности, но она искупается их «старомодностью» и их позитивной чувствительностью. Москвич Полякова с детства потрясён величием своего города и охвачен желанием жить с ним в гармонии, поскольку он вечен, а рядом с вечностью надо выглядеть соответствующе. При этом Москва для него не что-то изолированное, с ней никак не сочетается новое словечко «мегаполис». Она многолика, в ней всё: и уют, и необъятность одновременно. Она – концентрированный образ страны. Через Москву герои Полякова постигают Родину, они не противопоставляют столицу глубинке, а, наоборот, умиляются их несходству как разности чего-то внутренне одного и того же. Вот фрагмент из «Гипсового трубача», великолепно характеризующий московскую неагрессивную наивность главного героя, литератора Андрея Кокотова:

Чтобы проветрить помещение, Андрей Львович с треском открыл балконную дверь, с прошлой зимы заклеенную бумажными полосами, затвердевшими от высохшего клея. Большая, во всю стену, лоджия выходила в парк. Достававшая до третьего этажа рябина уронила свои ярко-рыжие гроздья на металлические перила. Кокотов глубоко вдохнул грустный осенний воздух и стал счастлив. В эмалевом небе светило нежаркое солнце. Внизу уступами уходили вдаль три прямоугольных пруда, наполненные тёмной водой и белыми кудлатыми облаками. А дальше открывался настоящий русский простор с красно-жёлтыми лиственными и сине-дымчатыми хвойными перелесками, палевым жнивьём и фиолетовыми пахотами, простодушными деревеньками и золотой монастырской колоколенкой, похожей отсюда, издалека, на клубный значок, воткнутый в твидовый пиджачный лацкан. Андрей Львович ощутил вдруг в самых дальних, клеточных глубинах своего тела такую тоскливую любовь к этой земле, что тёплая слеза умиления скатилась, холодея, по щеке.

Однако, в отличие от своих толерантных домовых, сама московская вселенная писателя Полякова отнюдь не бездейственная. И её активность отнюдь не ограничивается тем самым скоблением в молодые сердца, о котором я писал выше. Да, она или проникает в соискателя её милостей, делая того своим достойным слугой, или же оставляет вместо себя тоскливую пустоту неудачникам, но в случае, если кто-то пытается покорить её грубо и бесцеремонно, она может стать безжалостной. В прозе Полякова этот конфликт показан с разных сторон, но он всегда есть, хоть порой и осознанно отведён на второй план. В первую очередь в связи с этим вспоминается повесть «Небо падших». Любопытно, что начинается действие не в Москве, а в Петербурге, в купе поезда, в нём два героя. Одному из них, из той самой породы застенчивых москвичей, отведена роль слушателя, второму, «крутому» бизнесмену Павлу Шарманову, – рассказчика и одновременно главного действующего лица разворачивающейся в его монологе истории. Он типичный покоритель Москвы, из тех, кто считает, что в Москве деньги лежат под ногами, и только высоколобые, избалованные и чувствительные москвичи могут их не замечать. Вот как он говорит о начале своего восхождения к бизнес-вершинам:

А вечером, натолкав в сумку учебники и конспекты, я побегу на Ходынку – сторожить авиационный музей под открытым небом. «А что там сторожить?» – спросите вы. Понятное дело, первый сверхзвуковой истребитель на себе не утащишь, и даже отвинчивать нечего – всё, что можно, уже открутили. Главная задача – не допустить превращения вертолётных кабин в сортиры, потому что стремление нагадить в любом плохо освещённом замкнутом пространстве – видовая особенность человека разумного. За это мне полагалось сорок рублей в месяц. А ещё в нехолодное время года за пятёрку можно было в большой грузовой вертолёт пустить бездомную парочку – покувыркаться на брезенте, постеленном поверх вороха пахнущего бензином московского сена. Плюс повышенная стипендия. Я был отличником. Почти отличником. Если сложить всё вместе, то выходило совсем неплохо. А иначе иногороднему студенту в Москве не прожить.

Заметьте, Поляков снова верен себе в подробностях московской топографии. Ходынка – далеко не рядовое для Москвы место. А для повести она один из многочисленных символов. Коммерческая биография героя, начавшаяся на пропитанном кровью поле, в итоге кроваво и заканчивается. Шарманов покоряет Москву во всём. Женится на москвичке, становится хозяином города и жизни, мастерски проходит между всех рифов опасного времени. Всё? Москва отдалась ему? Не тут-то было. Она просто затаилась, чтобы присмотреться, а потом, почуяв предателя, исторгла. В чём Шарманов предал Москву? Во-первых, он предал свою жену, променяв её на роковую красавицу Катерину, во-вторых, предал её патриархальность, пристрастившись к западным излишествам, в-третьих, он не разглядел, что в Кате столица предложила ему не себя, а красивую подделку, копию венецианского изготовления (героиня родилась в Венеции), и когда он в ярости разбил эту хрупкую статуэтку, она в отместку расправилась с ним. (В финале повести герой погибает от рук конкурентов.) Мотив отторжения Москвой тех, кто не принимает её правила и пытается навязать свои, звучит в «Небе падших» очень пронзительно и с нескончаемой суровой правотой. В «Козлёнке в молоке» он инструментован мягче, но всё равно остаётся лейтмотивно тем же. По сути, Виктор Акашин хоть и парадоксальным, не совсем самостоятельным образом, но так же вероломно пытается навязать Москве своё, абсурдное, беспардонное. И Москва так же абсурдно и не церемонясь отвечает ему, перемешав судьбы всех, кто связан с ним по роману, столь же хаотично, как гадалка колоду карт перед гаданием.

Москва в произведениях Юрия Полякова – город хоть и величественно неторопливый, но проживающий насыщенную, полную изменений, иногда и фатальных, безмерную во временной перспективе жизнь. Писатель очень остро чувствует: архитектурно-ментальная одиссея его города находится в постоянном внутреннем конфликте из-за того, что его пытаются изменить, нарушить что-то в нём, а он с переменным успехом сопротивляется, оставаясь при этом прекрасным независимо от новых отметин на своём измученном теле.

Москва для Полякова прекрасна, как женщина. И в том нет ничего вечно бабьего, того, что иные культурологи любят приписывать отечественному миросозерцанию. Нет и прямого обожествления. Для творческого метода писателя характерна многослойная прозрачность. Его тексты никогда не выглядят утяжелёнными, перегруженными смыслами и подтекстами, но в то же время самих этих смыслов и подтекстов достаточно много. Просто выстроены они в строгом соответствии, в гармонии и не мешают, не путают читателя, а создают должные объём и глубину. Так и отношение Полякова к Москве как к женщине включает себя весь чувственный спектр отношения мужчины к противоположному началу. Присутствует и нежная влюблённость, как в «Грибном царе», когда восхищённая нежность автора к городу контрапунктно поддерживает лирическую историю героев.

Они свернули в переулок. Шёл игольчатый искрящийся снег. Москва была совершенно безлюдная, пустая, словно огромный ночной склад. На запорошенном тротуаре виднелись только их следы, пятившиеся и терявшиеся за поворотом. Казалось, в городе больше никого нет и никогда не было.

– А сюда билеты всегда есть! – философски заметила Тоня, кивая на погашенный театр имени Гоголя.

– Постоянно, – согласился Свирельников, даже не знавший о существовании такого театра.

Потом, когда, миновав казаковскую церковь, где в ту пору располагались мастерские, они вступили на улицу Радио, Тоня кивнула на старинное, с колоннами, здание за узорной оградой.

Какое детальное и внимательное описание города, какое преклонение перед его атмосферой! Разве обнаружишь такое у среднестатистического равнодушного стилиста!

Есть в прозе Полякова страстная наблюдательность к сокровенным городским обычаям, очень похожая на то, как тщательно, с замиранием сердца изучает мужчина привычки объекта своего вожделения.

Дело в том, что Олег в дошкольный период своего существования однажды сильно подвёл отца. Труд Валентинович, как обычно, вёл сына из детского сада и остановился на Солянке возле ларька, где собирались после работы окрестные мужички и куда изредка прикатывал на своей тележке инвалид Витенька, столь поразивший некогда детское воображение Олега. Отец остановился с закономерной и вполне невинной мыслью выпить конвенционную кружку пива. В процессе взаимной притирки Людмила Константиновна после долгого сопротивления всё-таки сделала уступку неодолимому родовому башмаковскому влечению к выпивке и разрешила мужу одну кружку пива после работы. Она-то и называлась «конвенционной». Труд Валентинович вроде бы на это согласился. Но демоны искушения не дремали и в тот вечер явились в виде двух мужичков, купивших в гастрономе бутылку «Зубровки» и подыскивавших третьего. Кстати, напрасно утверждают, будто русский народ в пьянстве не знает меры. Знает. И эти стихийные, совершаемые по какому-то подсознательному порыву поиски третьего – тому свидетельство. Разве нельзя выпить бутылку вдвоём? Конечно, можно. А поди ж ты…

Иногда, читая городские страницы Полякова, почти реально слизываешь с губ вкус горького разочарования от перемен, которые произошли за время разлуки, отъезда. Почти такое, какое испытывает мужчина, встречаясь с бывшей любимой после многих лет, мучительно узнавая и не узнавая её. Вот подтверждающий это фрагмент из «Козлёнка в молоке»:

Столица в самое сердце поразила меня обилием нищих и иномарок. В моей квартире лежал толстый слой пыли, напоминающей тополиный пух. Стоявшая в кухонном шкафу непочатая бутылка «амораловки», из тех двух, что мне прислал когда-то Арнольд, походила на древний сосуд из погреба. Я бросил свои скудные пожитки и первым делом заспешил в Дом литераторов, как блудный сынишка, припасть к милосердным коленам родной словесности… Однако в ресторане сидели какие-то мордатые ребята в красных кашемировых пиджаках и радужных спортивных костюмах. К литературе они имели такое же отношение, как сапёрная лопатка к демократии. На вокзале я поменял всю имевшуюся у меня кумырскую валюту – эчигелы – на рубли, денег хватило как раз на чашечку кофе с бутербродом. Наливая мне кофе, сильно постаревшая буфетчица долго вглядывалась в моё лицо, наконец вспомнила меня и заплакала: оказывается, она не видела живого писателя уже несколько месяцев…

Конечно же, все обращения автора к городу не оторваны от содержания, они всегда интегрированы в сюжет и поэтому не выглядят вычурно – каждое место, каждая уличная сцена происходит там, где нужно и когда нужно.

Особо мне хочется выделить мотив ухода в московском тематическом калейдоскопе Юрия Полякова. Уход как ментальный выход изучается писателем со всех сторон. И как уход, переходящий в бегство, и как уход, обречённый на возвращение. В этом ракурсе уход человека из города для Полякова – не просто передвижение персонажа, это всегда акция, наделённая не только прямой, но и косвенной фабульной функцией. И столице в этом процессе отводится далеко не статистическая роль. Она у Полякова столь очеловечена, что мотивирована как живое существо. И не прощает, когда её малодушно покидают, видя в этом предательство, но всячески поощряет уход за добычей, за славой, принимая роль смиренно ждущей и готовящейся к торжественной встрече. Отъезд героя из Москвы или же приезд его в Москву неизменно связаны с изменениями в его судьбе. Так, вне Москвы застаёт Шумилина из «ЧП районного масштаба» новость о происшествии в райкоме, не в Москве герой «Апофегея» Чистяков добивается взаимности от возлюбленной, ещё не подозревая, какой трагический изгиб внесёт в его жизнь это обстоятельство. А Башмаков из «Замыслил я побег…», бегущий весь роман, как выясняется, от себя самого, в финале попадает в своё московское детство. Финал этого романа – одно из самых сильных впечатлений в моей читательской карьере:

Не плачь, шкет!

Голос был мужской, тяжёлый и пространный, как колокольный звон. Эскейпер ощутил порыв густого табачно-одеколонного ветра, с трудом поворотил голову и обмер: перед ним возвышался инвалид Витенька, выросший до невероятных размеров. Его тележка величиной с платформу для перевозки экскаваторов занимала весь проезд, от тротуара до тротуара. На груди висела медаль «За отвагу» размером в башенный циферблат. Бурое морщинистое лицо, почти достигавшее балкона, напоминало растрескавшуюся землю, поросшую какими-то пустынными злаками, а перхоть в волосах белела, словно газетные страницы, брошенные в лесную чащу. Глаза же у Витеньки были не голубые, как прежде, а зияли чернотой потухших кратеров.

– Не плачь! Видишь, я без ног, а не плачу!

– Я боюсь!

– Не бойся. Я тебя схороню!

– Но я не хочу прятаться. Я эскейпер…

– Да какой ты, к едреням, эскейпер! Тележку-то мою зачем разломал? Ну ладно, я тебя простил. Прыгай! – Витенька подставил бугристую ладонь с мозолями, похожими на вросшие в почву сердоликовые валуны.

– А куда ты меня спрячешь?

– А вот куда…

Витенька быстро сжал пальцы, словно поймал пролетавшего мимо невидимого ангела, и поднёс кулак к уху. На тыльной стороне ладони Башмаков увидел огромную синюю наколку: «ТРУД».

– Прыгай, не бойся! Всё равно ты никуда не убежишь, а я спрячу. Тебе у меня здесь хорошо будет, как у мамки. Никто не найдёт…

Спешно оставивший Москву герой «Козлёнка в молоке» наказан за бегство тем, что город злобно меняет обличье, словно мстя ему за то, что он его бросил, и только когда вернувшийся беглец проходит череду испытаний, город возвращает ему его любовь и себя.

Описание города у Полякова проникнуто подлинной поэзий. Эта поэзия не в красивости, а в точности и лаконичности слов, в безошибочности угаданной атмосферы. Вот фрагмент того же «Козлёнка в молоке»:

На улице я зажмурился от солнца и вдохнул неизъяснимый воздух раннего московского лета, настоянный на свежей тополиной листве, выхлопных газах и сырых подвальных сквозняках. Так бывало в детстве, когда после долгого гриппа в первый раз выходишь из дому, чтобы отправиться в поликлинику. А друзья за время твоей болезни даже немного подросли…

Лирический тон здесь не в размягчённости, а в узнаваемости городского воздуха, запаха, вкуса. Повесть «Работа над ошибками» буквально пропитана Москвой, её атмосферой. По этой повести можно изучать Москву тех лет, ту Москву, которая уже никогда не вернётся. Москва во времени, в неизбежных изменениях проанализирована Поляковым досконально. Что называется, и по диагонали, и по вертикали. Москва его ранних повестей элегична, спокойна, патриархальна, затем город изменяется, ощеривается, обрастает новыми подробностями, чаще неприглядными. Но вся его мимикрия – это лишь внешнее, писатель проносит через все книги веру – столицу империи невозможно погубить, она – вечный город, и в последнем по времени написания романе «Гипсовый трубач» мы чувствуем, как сам автор постепенно примиряется с изменённым обликом первопрестольной, наблюдая его не как данность, а как шаг, ступень в бесконечном движении.

Для меня важным является то, как Поляков показывает Москву советских лет. Современные писатели за идеологизированностью и ангажированностью, а порой просто за скудостью художественного окоёма вырывают из тех лет картину очередей в продовольственные магазины, унылого обихода, всеобщей апатии. Поляков находит для Москвы 70–80-х годов иные тона, он чувствует вживлённые в город коды эпохи, ощущает его скрытую силу и невозмутимую готовность к романтическому подвигу. Всё тревожное и негативное, что происходит в городе его юности, есть следствие не органического зла, а скорее наивных заблуждений и духовной торопливости. Москва у Полякова не навязывает свою византийскую эклектику, а предлагает сжиться с ней читателю, преодолеть скепсис по отношению к ней, а все её градостроительные и политические выверты воспринимать как капризы близкого человека. На этой основе вырастает идея Москвы как имперской культурной столицы. Она не в давящем и всепоглощающем величии, а в первичности вязи её топографии и узорчатой красоте мягкого доминирования, в притягательности ландшафтов, пейзажей и завораживающей поэтичности.

Я возьму на себя смелость предложить читателю поразмышлять над природой стиля прозы Юрия Полякова. Его стиль – это зеркало гуманитарных установок москвича, стремящегося к постоянному развитию. К развитию, основанному не на толчках и прорывах, а на накоплении эстетического капитала и вложении его в нечто формально замкнутое, в рамки художественной формы. Ещё отмечаемая Есениным «московская вязь» («я люблю этот город вязевый») словно с московской карты перенеслась на страницы книг Полякова, и по этой вязи можно бродить хоть с закрытыми глазами. Никогда не заблудишься… Почему? Да потому что литературная интуиция тогда хороша, когда развивает интуицию у читателя. А те, кто живёт в Москве, скоро понимают: без интуиции, без предвидения этот город не понять и не сродниться с ним по-настоящему. В том, чтобы стать москвичом не по факту, а по общей с городом кровеносной системе, лучшего помощника, чем Юрий Поляков, не сыщешь.

Последним штрихом в понимании творчества Юрия Полякова как ментально-московского является его поэзия. В его Московской вселенной – это своеобразная «вишенка на торте». Это то, что довершает его московский творческий портрет. Не удержусь, чтобы не процитировать одно из его московских стихотворений целиком:

Московская юность

Ещё ты спишь, рассыпав косы,

Любимая…

Но мне пора!

Я выхожу в открытый космос

Из крупноблочного двора

И улыбаюсь сквозь зевоту

Всему, чего коснётся взгляд:

Вокруг меня компатриоты,

Подобно спутникам, летят,

С часами суету сверяя,

Гремя газетой на ветру,

Докуривая и ныряя

В метро, как в чёрную дыру.

Тоннель из тьмы и света соткан,

Но к солнцу лестница плывёт.

Растёт уступами высотка,

Напоминая космолёт.

Строку задуманную скомкав,

Я застываю впопыхах,

На миг влюбляюсь в незнакомку

С печалью звёздною в очах.

И вновь спешу, прохожий парень,

Мечту небесную тая.

Я твой неведомый Гагарин,

Москва, Вселенная моя!

Москва, по Полякову, не только на земле. Это не только город. Это нечто большее, понятийное, судьбоносное. К ней надо стремиться, надо быть достойным её имени, она выталкивает из себя весь негатив, если воспринимать её как Вселенную, как космос, соотносить себя с ней и её с собой в той идеальной пропорции «золотого сечения», которую может определить только художественный текст.

2014 г.

Надежда Кондакова

Поэт бронзового века

Интересное это дело – при жизни литератора писать о нём как поэте, так сказать, завершившем свой поэтический путь, но успешно, и даже я бы сказала – сверхуспешно! – продолжившем путь литературный – в прозе, драматургии, публицистике.

В принципе в литературе это явление нередкое. Однако гораздо чаще встречается два других случая – лирический поэт и прозаик сосуществуют в одном лице всю жизнь, как Бунин и Набоков, либо – прозаик, добившись успеха на новой ниве, напрочь отказывается от себя-поэта, «сжигает» в прямом и переносном смысле свои стихи, как это сделал, например, Леонид Леонов.

Юрия Полякова в этом контексте я бы соотнесла с Мариэттой Шагинян, которая начинала как заметный символистский поэт, была признана в этом сообществе, издала в начале ХХ века две поэтических книги, одна из которых – «Orientalia» (1913) выдержала 7 переизданий. В дальнейшем Шагинян стала широко известным советским прозаиком, литературоведом, публицистом, но от поэтического своего начала при этом никогда не отказывалась. Так, в первый том прижизненного девятитомника («Художественная литература», 1971) она включила свои стихи 1906–1921 годов, предпослав им автобиографическое вступление «Писатель о себе».

Юрий Поляков тоже публикует в первом томе своих собраний сочинений стихи из первых четырёх книг, изданных в 80-е годы прошлого века, сопровождая публикацию весёлым и остроумным очерком «Как я был поэтом», тем самым значительно облегчив работу исследователя этого начального периода своего творчества.

Итак, сначала цитата: «Человека, который хоть недолго был поэтом, я узнаю с первого взгляда. И не важно, кем он стал после своей поэтической кончины – журналистом, прозаиком, политиком, инженером, бизнесменом, генералом, бомжем… Как заметил, кажется, Флобер: на дне души самого жалкого бухгалтера лежат обломки великого поэта. А всё дело в том, что поэт – счастливый невольник слова. Он и в быту разговаривает совсем не так, как другие, – не просто обменивается информацией, а наслаждается, упивается рождением внезапного словесного смысла… Он кожей чувствует, что иной раз крошечный промежуток между словами значит куда больше, нежели сами слова. Для него слово – это живая белка на великом древе, соединяющем землю и небеса. Для большинства же слово – это просто шапка, пошитая из мёртвых беличьих шкурок…» Так Ю. Поляков начинает рассказ о том времени, когда он писал стихи, начинал печататься, «был поэтом». И сразу задаёт ориентиры пространства, в котором, по его мнению, заключены сами понятия «поэт» и «поэзия». Сравнение поэтического слова с живым существом, соединяющем землю с небом, не случайно. Особенно актуально это звучит сегодня, когда шапками «из мёртвых беличьих шкурок» заполнены не только толстые литературные журналы и самодельные сборники стихов, но и обширные пространства его величества Интернета.

В конце 70-х – начале 80-х годов начинающему стихотворцу было, с одной стороны, проще – количество пишущих и желающих напечататься было столь же велико, как и ныне, но разница между участниками различных литобъединений и семинаров, руководимых известными поэтами, такими, скажем, как Б. Слуцкий, А. Жигулин, В. Соколов, А. Межиров, Ю. Левитанский, Е. Храмов, И. Волгин, и самодеятельными стихотворцами (сегодняшними участниками «стихиры») – была значительной. Примерно, как между выпускником музыкальной школы и самостоятельно научившимся бренчать на фортепиано. Но, с другой стороны, молодым в те времена было много сложнее, чем сегодня: чисто профессиональные критерии отбора стихов для публикации были строже нынешних (я здесь намеренно не говорю об идеологической составляющей). Но если уж ты достиг некоего стихотворческого уровня, если был замечен и одобрен старшими поэтами, то перед тобой открывался не скажу чтобы ровный, но достаточно определённый путь – к первой книге, затем – ко второй. Далее уже всё зависело от тебя лично – от способности к развитию своего природного дарования, от простой работоспособности, от умения переплавить автобиографическое в личностное, единичное – в характерное.

Именно эту способность молодого поэта к саморазвитию определил в напутственном слове к первой публикации, а затем – и к первой книге Юрия Полякова его «старший собрат по перу» (как он сам себя назвал) Владимир Соколов.

«Ю. Поляков, когда появилась его первая основательная публикация, окончил институт и уходил в ряды Советской Армии. За это время обострилось чувство любви, природы, дружбы. Особенно глубоко осозналось, как это всегда бывает в первой молодости, единственность всего, что тебе даётся в жизни:

Конечно, счастье – это тоже тяжесть.

И потому чуть сгорбленный стою.

Не умер бы я, с ней не повстречавшись,

И жизнь бы прожил. Только не свою!

Но ведь если поэт хочет прожить «только свою» жизнь, он не только намерен, но и обязан быть самобытным», – завершает мэтр свой комментарий, деликатно не замечая ассоциативной переклички процитированного четверостишия со своими, широко известными стихами 1976 года:

Это страшно – всю жизнь ускользать,

Уходить, убегать от ответа.

Быть единственным – а написать

Совершенно другого поэта.

Собственно говоря, в этом и состояла суть ученичества в те баснословные года. Любимого поэта надо было пристально читать, знать наизусть и, сближаясь с ним на минимальное расстояние, одновременно отталкиваться от него. Так Есенин учился у Блока и Клюева, а акмеисты – у Иннокентия Анненского. Это всё же иной тип ученичества, чем простое подражание стилю того, кто тебе дорог в литературном пространстве. Может быть, поэтому среди тщательных учеников Бродского нет ни одного самобытного поэта, зато среди его ранних «учителей» такой есть – Евгений Рейн, и это свидетельствует о том, что сам нобелевский лауреат был учеником, избравший с первых шагов – путь не подражания, а самобытности.

Я думаю, Юрий Поляков не случайно оказался в ареале Владимира Соколова, поэта по преимуществу городского, даже можно сказать, «московского», и при этом, может быть, самого тонкого и достоверного из поэтов России.

Соколов появился на свет в Лихославле Тверской области, но в ранние годы переехал на московское жительство и полюбил, и воспел наш город, как никто другой. Он высмотрел в нём такие милые подробности старины, так искренне полюбил все её «украшенья и увечья», «таинственную глубину» московских двориков, «бочком» выползающие из переулка трамваи, аллеи «в белом трауре зимы», все эти Таганки и Ордынки, Лихоборы и Маросейки. Не отринул при этом и урбанистические её пейзажи, «кружевную сталь» портальных кранов, «белоснежные башни» новостроек – «большой строительный каркас зимы».

Юрий Поляков родился на Маросейке, это его «малая родина». Жил в коммуналке, в заводском общежитии. Он человек городского быта, городского взгляда на вещи. Москва для него – не как для большинства из нас, появившихся на свет в провинции, вожделенный город «сбывания» детской мечты и юношеской фантазии. Его Москва – многомерная, многоплановая. Подобно Владимиру Соколову, он видит её сразу во всех временах, и во всех – приемлет.

Я ищу девятнадцатый век

В подворотнях,

Как неярким апрелем припрятанный снег

От лучей посторонних.

Старый дом. В нём уже не зажжётся окно:

Новоселье – поминки…

Мне шагать через век – от Бородино

До Ходынки.

Есть в модерне какой-то предсмертный надлом…

Переулки кривые.

Революция за поворотом. Потом

Сороковые.

Где-то рядом автомобили трубят

И дрожит мостовая.

Мне в глаза ударяет высокий Арбат.

Я глаза закрываю.

Поляков, может быть, самый московский поэт своего поколения.

Сегодня редко мыслят «поколениями», скорее – противоборствующими «школами». Как говорится, «распалась связь времён», и победивший индивидуализм вытеснил из обихода на обочину этот пресловутый возрастной водораздел, оставив, как плеяду – лишь поэтов «военного поколения», да знаменитых «шестидесятников».

Хотя, честно говоря, и со «школами» всё не просто; тот же Соколов сказал когда-то как отрезал:

Нет школ никаких. Только совесть,

Да кем-то завещанный дар,

Да жизнь, как любимая повесть,

В которой и холод и жар.

Вот и я думаю, что, по большому счёту, в русской поэзии «школ» нет, а поколения – есть. Взять хотя бы, к примеру, такое отличие, как музыкальные предпочтения одного и того же возраста в разные времена, или же – модные веянья, одномоментные книжные открытия, теперь вот – компьютерные игры и гаджеты. Те, кто в 18 лет дурел от «Th e Beatles», вряд ли понимают, почему спустя всего четверть века люди того же возраста сходят с ума от рэперов.

Есть общность людей одного возраста и в жизни, и в литературном процессе – конечно, когда сам «литературный процесс» не размыт профессионально, не смешан в болтушке времени, как неудобоваримый коктейль высокого умения с отчаянным дилетантством.

Литературные сверстники Юрия Полякова возникли на авансцене в середине 70-х и к началу 80-х уже оформились в поколение; именно тогда у большинства из них вышли первые книги: Геннадий Красников (1981), Андрей Чернов (1980), Игорь Селезнёв (1981), Владимир Салимон (1981), Марина Кудимова (1982), Михаил Поздняев (1984), Олеся Николаева (1980); можно назвать ещё несколько имён, может быть, ныне менее убедительных. А также добавить к списку – моих ровесников Татьяну Бек, Евгения Блажеевского, Петра Кошеля, Владимира Урусова, Александра Щуплова, бывших всего на 3–4 года старше тех, кто родился в начале пятидесятых.

Самыми ранними и успешными в этой генерации считались дебюты Олега Хлебникова (1975) и Николая Дмитриева (1975)

В предисловии к уже посмертной книге последнего Ю. Поляков написал: «Николай Дмитриев был и остаётся самым значительным открытием моего поэтического поколения… Прошло без малого 30 лет, а во мне до сих пор живёт светлая, почти счастливая оторопь от первого прочтения стихов Николая Дмитриева. Я вдруг понял, что столкнулся с одним из тех редких случаев (известных мне в основном по классике), когда слова не сбиваются в стихи усилием филологической воли, а таинственным образом превращаются в поэзию, как вода – в вино…»

Сегодня без перечисленных выше поэтов трудно представить любую честную хрестоматию конца ХХ – начала XXI века. Но «хрестоматийность» Николая Дмитриева была очевидна уже при его вхождении в литературу, не случайно многие его стихи наперебой цитировали в критических статьях, взять вот хотя бы это:

В пятидесятых рождены,

Войны не знали мы, но всё же

В какой-то мере все мы тоже

Вернувшиеся с той войны.

Летела пуля, знала дело,

Летела тридцать лет подряд

Вот в этот день, вот в это тело,

Вот в это солнце, в этот сад.

С отцом я вместе выполз, выжил,

А то в каких бы жил мирах,

Когда бы батьку снайпер выждал

В чехословацких клеверах.

Характерно, что опыт родителей, участвовавших или не участвовавших в Великой Отечественной, но ставших её трагическими современниками, так или иначе тревожил многих в поколении Ю. Полякова. И это закономерно: всего десять или меньше лет отделяло дни их рождения от событий, перекроивших и потрясших весь мир. Воистину не было в отечестве нашем семьи, которую так или иначе не задело бы это античной выделки время. И в пятидесятые оно ещё не стало историей – всё было слишком горячо и болезненно.

Поэтому перекличка поэтов в желании сказать свое слово, примерить опыт старших на свою жизнь, была естественной. «Без вас будет пусто на свете…» – писал Геннадий Красников, обращаясь к фронтовикам, и пафос этого стихотворения понятен нам и теперь, когда истончилась до совсем малых величин жизнь военного поколения. Юрий Поляков нащупал в те времена другую интонацию: «Конечно, мы смотрим глазами другими на вашу большую войну…» – и тут же в свойственной ему парадоксальной манере добавил: «Конечно, мы смотрим другими глазами. Такими же, полными слёз!» И в этом тоже была не преувеличенная правда уже отчасти романтизированного послевоенного времени. В другом стихотворении ощущение уходящей в историю эпохи выражено пафосом уже иной выделки:

Порой война теряется из вида:

Уже комдивы – нефронтовики.

И всё ж у мира, как у инвалида,

Болит ладонь потерянной руки.

Этой сильной метафоре из первого сборника Юрия Полякова, вышедшего в 1980 году, могли бы позавидовать и старшие поэты. Молодогвардейская книжка «Время прибытия», изданная в серии «Молодые голоса», была тоненькой, всего 30 страниц, но при этом вышла она тиражом 30 000 экземпляров. Поистине фантастические цифры для любого сегодняшнего стихотворца. Но так выходили практически все книги этой серии!

Владимир Соколов своё предисловие к стихам Полякова завершил на подъёме:

«Размышляя о поэзии молодых, я думаю, сколько в ней свежести чувств, как они, хоть и не всегда, да умеют, как представляемый мною поэт, естественно сочетать живое движение природы и живое движение души: “Наши тела, порывы, помыслы и слова – всё быть должно красиво, как дерева…” Стихи Ю. Полякова отличаются остротой поэтической мысли, стремлением взглянуть на привычное по-новому; я думаю, что они вызовут интерес у широкого читателя».

И Соколов не ошибся. Будучи всего на полпоколения старше Полякова, я не раз оказывалась вместе с ним в литературных поездках и на больших поэтических вечерах, где наряду с маститыми и знаменитыми часто выступали и молодые поэты.

Так вот свидетельствую: выступления юного Юрия Полякова действительно «вызывали интерес». Сейчас, через сорок лет перечитывая его первую книгу, вижу, что в ней есть стихи, которые не только не потускнели с годами, но и укрупнились, обрели во времени какую-то новую ауру. Вот, скажем, восемь строк, озаглавленных просто – «Перед прощанием»:

Сначала я забуду звуки голоса,

Её привычку теребить кольцо,

Потом глаза, походку, руки, волосы,

Улыбку, всю её, в конце концов.

Лишь силуэт, почти что невещественный,

Останется, реальностью тесним,

И с той минуты никакая женщина

Не сможет никогда сравниться с ним!

На мой взгляд – эта лирическая миниатюра, имеющая в анамнезе без сомнения и пушкинское «я Вас любил, любовь ещё, быть может…», достойна любой антологии любовной лирики. Здесь так же благородно, благодарно и возвышенно написано о разрыве, о прощании двух существ, любивших друг друга, но почему-то навсегда расставшихся. Такие стихи можно написать только в молодости, в неутраченной свежести и яркости всех ощущений жизни.

И вместе с тем, в восьми строчках – лирическая повесть о первой любви, о драгоценных её ощущениях, сохраняющихся, как правило, на целую жизнь. Если вдуматься, поймёшь, что уже на этом этапе Юрий Поляков мог сменить жанровую ориентацию. Но не сменил, хотя пространство стихотворения ему порой было маловато.

Старичок бредёт по новой улице

(Все дома равны как на подбор),

Под ноги глядит себе – любуется:

Старый парк, особняки, собор.

Следом я иду,

сосредоточенно

Думая про ту, что всех милей.

Замечаю: домик скособоченный,

Несколько старинных тополей.

А за нами – мальчуган,

Уверенно

Едущий на папе в детский сад,

Видит, как шумит большое дерево,

Срубленное год тому назад.

Стихотворение называется весьма необычно – «Из истории московских улиц». Несмотря на то, что оно целиком держится на присущей стихам лирической антитезе, здесь также угадывается большее, чем история города, это скорее рассказ о жизни, которая в каждом возрасте воспринимается человеком по-разному. И в ряде других стихотворений первой книги Полякова сквозь увеличительное стекло времени я вижу это неистребимое свойство прозы – описательную рефлексию с опорой на меткие детали и подробности. И тягу к психологическому анализу – в придачу.

Давно кем-то в простоте замечено, что поэзия – это то, что нельзя пересказать прозой. В теоретической работе Николая Гумилёва «Анатомия стихотворения» есть тот же посыл. Говоря о законах, по которым слова влияют на наше сознание, Гумилёв говорит: «Поэтом является тот, кто учтёт все законы, управляющие комплексом взятых им слов. Учитывающий только часть этих законов будет художником-прозаиком, а не учитывающий ничего, кроме идейного содержания слов и их сочетаний, будет литератором, творцом деловой прозы».

Так вот, самое время сказать, что Юрий Поляков, на мой взгляд, родился поэтом. Поэтическое мироощущение вкупе с другими составляющими «законов поэзии» были свойственны ему имманентно. Это в самом начале увидел и многоопытный Вадим Сикорский, в чьём семинаре занимался Юрий, и тот же Владимир Соколов. И Римма Казакова, и Константин Ваншенкин, писавшие впоследствии о стихах младшего коллеги.

В те времена, на которые приходятся первые публикации Полякова, версификационный уровень начинающих в целом был ниже нынешнего. И на этом общем фоне его стихи выделялись законченностью мысли, стремлением к классической завершённости лирического сюжета, для которой в русской поэзии характерны поэтические обобщения, формулы, содержащие квинтэссенцию мысли и по форме близкие к афоризму. Этим умением высекать из лирического стихотворения искры внезапно открывающихся смыслов обладали лучшие из лучших профессионалов поэтического пера старшего – военного поколения, к стихам которого особенно присматривался молодой Юрий Поляков. Межиров и Винокуров, Гудзенко и Луконин, Наровчатов и Михаил Львов… Они не были прямыми учителями, но книги их, прочитанные не наспех, становились своего рода учебниками. И уроки старших пошли юноше впрок. Вот, к примеру, ещё одно стихотворение из первой книги:

Была разлука из неодолимых,

Когда в былое верится едва.

Но я нежданно в письмах торопливых

Вдруг для своей любви нашёл слова.

Рукой заледенелой на привале

Царапал «Здравствуй…» и валился спать,

Но там, где слёзы раньше подступали,

Слова вдруг научились проступать.

Всё здесь – и неточная первая пара рифм, и сведённое в одном предложении «нежданно» и «вдруг» – выдаёт начинающего стихотворца, но последние две строки – уже говорят о приближении автора к художественной зрелости, его готовности состязаться с мастерами на поэтическом турнире, каковым и является литературный процесс. Примеров такого рода в ранних стихах Ю. Полякова достаточно много. «Чужая жизнь! Какая суета! // Как скроено и сшито неумело! // А жизнь моя, она не прожита // И потому логична до предела»; «Простое платье и лицо простое, // Цвет беглых глаз как будто голубой. // Она нехороша. Некрасотою // Всех женщин с несложившейся судьбой…» Склонность к афористичности сохранится и в более поздних стихотворениях поэта, более того, видоизменившись, преодолев лирическую романтичность и вобрав в себя долю иронии или сарказма, она станет приметой и поляковской прозы. Не случайно впоследствии из таких ёмко сформулированных мыслей и замечаний возникнет книга «афоризмов» Юрия Полякова. Но не будем забывать: родоначальником этого прозаического «жанра» были всё же стихи.

На большой, разнообразной карте русской поэзии довольно чётко прослеживаются три художественных пути – три ветви одного поэтического древа.

Первая – это стихи, сильно и прочно связанные с биографией автора, можно сказать, прямо вытекающие из неё. Вслед за универсальными Пушкиным и Лермонтовым (совместившими в себе все направления) эту личностно-биографическую ветвь плодотворно выращивали Некрасов, Есенин, Маяковский, отчасти Ахматова и Блок. Их творчество коррелируется с их биографиями довольно чётко. Яснее всего об этом сказано у Сергея Есенина. Пунктиром прочертив основные вехи своей жизни, он подытожил: «Что касается остальных автобиографических сведений, – они в моих стихах».

Вторая ветвь, напротив, удалена от личной жизни художника настолько, что по ней вряд ли можно реконструировать биографию или восстановить жизненный путь человека, это поэзия, отстранённая от внешних событий и катаклизмов биографии, как бы пренебрегающая ими. Таков, скажем, Хлебников, Бальмонт, Саша Чёрный, Гумилёв, Игорь Северянин, ну и, как апофеоз, – Черубина де Габриак с придуманной для неё «биографией».

Однако чаще всего русские лирики стихийно избирают третий путь, как бы камуфлируя, тщательно запрятывая в стихи факты своей жизни и вынося наружу скорее свои переживания и тайные мысли по поводу этих фактов, свои «пережевывания» их – и вовсе не потому, что эта фактология приятна или нелицеприятна, а потому, что такова природа таланта этих поэтов – уметь сказать главное, говоря «вокруг да около». Их биографам достаётся трудная работа – по крупицам выискивать в стихах намёки на то или иное жизненное обстоятельство, угадывать в них события, имевшие место быть в тот или иной период жизни поэта, связывать текст и контекст эпохи. Таковы Цветаева, Волошин, Мандельштам, Пастернак, Тарковский, Мария Петровых.

Военное поколение поэтов, на которое, как я уже заметила, внутренне ориентировался Юрий Поляков, не могло уйти от своей биографии далеко.

И хотя Межиров однажды задиристо провозгласил:

Стихотворцы обоймы военной

Не писали стихов о войне,

а Самойлов, Левитанский, Панченко, Окуджава, Ваншенкин и другие представители яркой плеяды подхватили этот мотив, в конце концов, сошлись на том, что все они писали о жизни, «о жизни, не делимой на мир и войну».

От своей биографии никуда не могли деться и значительные поэты, лично испытавшие «обиды века» – раскулачивание семьи, высылку родных, лагерный ад – или как-то соприкоснувшиеся с этим – это Твардовский в своей поздней лирике, Жигулин, Шаламов, Чичибабин.

Я уже не говорю об опыте «шестидесятников», на глазах у публики выстраивавших поэтическую биографию в тесном переплетении с личной биографией…

Таков был общий контекст живого литературного процесса, открывшегося перед Юрием Поляковым в момент его вхождения в литературу. Так что, если говорить об эйдолологии молодого поэта, можно смело очертить круг тем, крепко связанных с фактами личной жизни и биографии советского юноши, окончившего школу, пединститут и отслужившего в армии. Стихи Полякова о его службе в армии появляются уже в первой книге, а во второй, названной, на мой взгляд, несколько простовато – «Разговор с другом», они весьма естественно составляют часть книги. Каких-то особенных взлётов и открытий от армейских стихов в мирное время ждать не приходится, тем более мы знаем, что в сознании поэта-Полякова уже зрела его армейская проза «Сто дней до приказа», где искренность его отношения к той действительности, в которую он оказался погружён на время службы, перевешивала культ её романтического восприятия. Но несколько стихотворений армейского цикла всё же стоит отметить как пережившие время. Среди них – уже процитированные выше «Слова», «Возвращение», «Из дневника рядового».

В эссе «Как я был поэтом» Юрий Поляков вспоминает: «Я отлично помню, как посмеивались собратья-поэты над моими армейскими стихами, над их открытой патриотичностью. Кстати, я уходил в армию, страдая совершенно типичным для столичного образованца недугом – насмешливой неприязнью к своей стране. Это был непременный атрибут тогдашнего интеллектуала, вроде нынешней серьги в ухе гея. После института мне нужно было попасть в Германию, хлебнуть армейской жизни, чтобы “сразу подобреть душой”:

Душой понять однажды утром сизым,

Что пишут слово Родина с большой

Не по орфографическим капризам…»

В концовке Поляков вывел литую формулу того, зачем мужчине должно пройти этот путь. В наши дни, говоря о патриотической линии в творчестве того или иного поэта, часто ставят в «поперечный» пример как бы сомневающееся в ценности «патриотизма» лермонтовское стихотворение: «Люблю Отчизну я, но странною любовью…» Меж тем, именно эти стихи убедительнее всего свидетельствуют о том, что любовь к Отчизне изначально, природно присуща поэту, её не победит ни «слава, купленная кровью», не усилят, но и не уменьшат «тёмной старины заветные преданья». Люблю – «за что, не знаю сам» – вот кредо поэта. Можно сомневаться в эффективности власти, государства, парламента, участкового милиционера, но не любить за это «родину» – значит быть калекой.

В 1981 году в издательстве «Современник» вышла в свет вторая книга Юрия Полякова. Разговор о второй книге любого поэта всегда труден. Очень часто вторая книга по сравнению с дебютной – провальна, как минимум – слабее первой. Этому даже есть объяснение. Если первая – опыт всей предшествующей ей жизни человека, всех его смятений, «душевных мук», поисков и открытий молодости, то во второй, как правило, недалеко отстоящей по времени от первой, виден плод чисто литературных усилий или повторений, сказанного поэтом ранее. Юрий Поляков – не исключение. И если бы не лучшие стихи из первой книги, можно было бы говорить о растерянности поэта после раннего дебюта. Отмеченная Владимиром Соколовым «свежесть чувств» как-то незаметно подсыхает, искренность поэтического волнения – сменяется констатацией, вроде «спасибо, жизнь, за то, что ты добра» или «а игры тем и хороши, что жизнь в них познаётся».

Однако и во второй книге поэта по-прежнему живы и волнующи стихи о любви, которых у молодого Ю. Полякова, надо сказать, немало.

«Происхождение отдельных стихотворений таинственно схоже с происхождением живых организмов. Душа поэта получает толчок из внешнего мира, иногда в незабываемо-яркий миг, иногда смутно, как зачатье во сне, и долго приходится вынашивать зародыш будущего творения, прислушиваясь к робким движениям всё ещё неокрепшей жизни», – эти слова Николая Гумилёва уже из другой его теоретической работы, «Жизнь стиха», как нельзя лучше описывают рождение любовной лирики.

Толчок из внешнего мира, связанный с любовным очарованием и разочарованием, испытывал на белом свете почти каждый. Но переживания, которые частный человек обычно скрывает, поэт ставит во главу угла, если, конечно, он искренен, безогляден в своем творчестве и не боится обычной тривиальности жизни. Если способен чувствовать так, как сказано в по-

ляковской метафоре: «Полюбить, словно высунуть голову из окошка летящего поезда…»

Третью свою книгу Юрий Поляков так и назвал – «История любви», и вышла она в издательстве «Современник» в 1985 году, когда поэту едва исполнилось тридцать. История – вообще-то наука описательная, она ищет логику там, где прежде событиями командовали неподвластные уму чувства, острые ощущения или стоящие за этим роковые обстоятельства. С возрастом – острое убывает. Грустное стихотворение «Первая любовь» – как раз об этом.

Её, наверно, можно миновать.

Влюбившись сразу вдумчиво и зрело,

И навсегда утратить благодать

К ней возвращаться —

к первой, неумелой,

Загадочной, застенчивой, слепой,

Чтоб испытав,

как счастье убывает,

И, вспомнив удалое «Есть любовь»,

По-взрослому поправиться: «Бывает».

В стихотворении «Зрелость», открывающем книгу, есть и более смелое признание:

Когда, не раз душой поранясь,

Поймёшь:

помимо наших воль

Любовь приносит боль и радость,

Но чаще – почему-то —

боль!

Боль, как двигатель внутреннего сгорания, придающий ускорение жизни, часто лежит и в основе творчества. И, понимая это, мятежный лирический герой (мы не забыли ещё этот тыняновский эвфемизм лирического «я» поэта?!) начинает искать в жизни «бурю», надеяться на неё, ждать её!

Дождик моет старинные камни,

По беседке гуляет сквозняк

Стань поближе ко мне. Ты близка мне

Невозможно и вымолвить – как!

В чёрных лужах вода пузырится,

Воздух пахнет промокшей сосной.

Я-то думал, что не повторится

Никогда это чудо со мной.

В другом стихотворении поэт размышляет уже не о чуде надежды, а о горечи убывания любви, о том, что остаётся на её пепелище:

Остаётся смятая кровать,

Пахнущая нежным

смуглым телом,

Остаётся право ревновать

И возможность заниматься делом.

Остаются шпильки на полу,

Странный взгляд,

на прежний не похожий,

И совет «не ворошить золу»,

И последний поцелуй в прихожей…

А позже появляется и – робкая вера в то, что должны появиться слова, «возвращающие любовь», что пройдёт желание разбираться в причинах разрыва: «пусть остаётся тайной, почему мы, полюбив, однажды разлюбили…» Одним словом – сначала переживается, а затем и пишется – подлинная «история любви». Финал её часто – предсказуемый:

В доме пахнет безлюдьем,

Хоть все лампы горят.

Мы с тобою не будем

Разбираться, кто прав,

виноват.

Багровея от пыла, Выяснять,

чья правей правота.

Это всё уже – было,

Дипломатия и прямота.

И уходы с возвратом,

И прощенье с улыбкой змеи…

Это страшно, как атом —

Расщепленье семьи.

Или вот ещё один вариант завершения любовной истории, записанной на скрижалях отдельной человеческой жизни и обеспеченной «личным опытом» всё того же «лирического героя»:

…И вот, смиряя гордый нрав,

В сердцах – не напоказ —

Я говорю:

– Прости меня,

Прости в последний раз!..

И ты с усмешкой на устах

Простишь меня опять.

Одна любовь умеет так

Бессмысленно прощать…

Необыкновенно весомо здесь слово «бессмысленно». В одном определении – целая повесть. Впрочем, ёмкость поэтического слова всегда изумляет. Пишущие стихи это знают, те, кто любят настоящую поэзию, – тоже.

Читая именно любовную лирику Полякова, я из нынешнего своего далёка явственно вижу, как менялась не столько лексика и музыка, сколько энергетика его стихотворений. Для меня совершенно ясно, что он сам первый ощутил это состояние – «охлаждение возраста», убывание поэтического восторга перед жизнью, невозможность возврата в прошлое. Поэзия Юрия Полякова никогда не была «глуповатой» (по Пушкину), но непосредственной (а именно это, я думаю, имел в виду классик) – была. И даже малая толика утраченного должна была насторожить поэта. И, видимо, настораживала.

Отчётливо помню, как все мы, пишущие в те годы, воспринимали провокативно-притягательные строки Межирова: «До тридцати поэтом быть – почётно, и срам кромешный – после тридцати!»

Четвёртая книга Полякова «Личный опыт» («Советский писатель», 1987) появилась как раз «после тридцати». И вот что удивительно – в ней рядом со старыми, что называется, «апробированными временем» стихотворениями впервые появились стихи без рифм, без внешних признаков традиционного русского стиха. Это сегодня верлибры пишет каждый второй, а тогда в России адептов свободного стиха было – раз-два и обчёлся! И обращение «традиционалиста» Полякова к верлибру я понимаю именно как его настороженность – ввиду исчезающей внутри поэта музыки, мятущейся энергетики ритма, понимаю – как неуверенный поиск новой опоры в творчестве.

В то время Юрием Поляковым уже были написаны первые повести, вскоре принёсшие ему оглушительный успех. Но и стихи были ещё рядом, совсем близко. Вот такие:

«Разбилось лишь сердце моё…» —

это из романса.

Теперь так не говорят,

теперь скажут: «Инфаркт!» —

и уж конечно не по причине любви.

«Разбилось лишь сердце моё…» —

это метафора.

Но почему же тогда,

возвращаясь домой

после нашей последней встречи,

я слышал,

я чувствовал,

как слева в груди

дробно и жалобно

стучат друг о друга осколки?

«Разбилось лишь сердце моё…» —

это из романса.

В верлибрах Юрия Полякова уже отчётливо проглядывает ирония. Они бестрепетны и холодны, глаз автора подобен скальпелю опытного хирурга, точно знающего место боли. И если в прежних стихах поэт был страдающим лицом, в крайнем случае – соучастником событийного ряда, сострадателем на ярмарке жизни, то теперь он видит её как бы со стороны.

Наверно, когда-нибудь

(люди очень пытливы!)

на срезе сердца

можно будет рассмотреть

любовные кольца.

Наверно, когда-нибудь

(люди очень внимательны!)

по толщине этих колец

можно будет отличить

испепеляющую страсть

от скоротечной инрижки.

Наверно, когда-нибудь

(люди очень изобретательны!)

пустоту сердца

можно будет прикрыть

изящной

текстурой —

так называют

полированную фанеру,

на которой нарисованы

изысканные узоры благородной древесины.

…Но мы-то знаем,

что под фанерой всего лишь

прессованные опилки.

Так заканчивается последняя книга поэта-Полякова.

«Я не люблю иронии твоей, // Оставь её отжившим и не жившим, // А нам с тобой, // Так горячо любившим, // Ещё остаток чувства сохранившим, // Нам рано предаваться ей…» – завет этого некрасовского стихотворения уже нарушен. Ирония прочно вторгается в общее литературное пространство, вытесняя и даже высмеивая прежние романтические состояния лирического «я» поэта.

Примерно в том же временном отрезке я тоже пережила своеобразную «ломку» и очень хорошо помню то свое душевное состояние. Боязнь самоповтора, с одной стороны, с другой – ощущение, что рифмовать можешь «легко и километрами», а с третьей – предположение, что всё на свете «уже сказано». До тебя.

Мы не знали тогда, что это грозная поступь «постмодернизма» уже слышна в России и русский литературный процесс, девственный в этом смысле, готовится дать свой ответ на вызовы постмодернистского времени. Оно оказалось не за горами. Тем более что в подземных кладовых русского андеграунда созрела и готова была занять свои места на сцене другая часть того же самого поколения, к которому принадлежал Ю. Поляков и все выше поименованные поэты.

Грозный призрак «главного постмодерниста» страны Д.А. Пригова уже бродил по литературным гостиным и мастерским художников, собирая вокруг себя как одарённых, так и малоодарённых стихотворцев, узревших в новых веяньях возможность «пробиться», «выйти в люди» и «сорвать банк». Вот как об этом времени вспоминает Ю. Поляков: «Уже набирала силу и поэзия, строившаяся на уклонении от “совка”, молчаливом неприятии советских мифологем, а то и на зашифрованном, убранном в подтекст их осмеянии. Из этого направления потом вырос, вырвавшись из-под цензуры, литературный соц-арт, именуемый почему-то “концептуализмом”».

Из андеграунда в мейнстрим начали перемещаться и поэты группы «Московское время», хорошие, разные… Сергей Гандлевский, Бахыт Кенжеев, Александр Сопровский… Они тоже родились в 50-х, но пришли в литературу с другим опытом и другими жизненными установками. Позже Гандлевский скажет: «Речь идёт о категорическом неприятии советского режима: об убеждении, что объективной реальностью… жизнь не исчерпывается, потому что за ней стоит тайна… Мы любили литературную традицию и в то же время с подозрением относились к снобизму “хранителей ценностей” и “жрецов всего святого”».

Мне кажется, в этом обобщении есть доля позднего лукавства. «Категорическое неприятие», выразившееся в поступлении и затем учёбе в самом советском учебном заведении страны – МГУ, представляется мне несколько смешным. А что касается «тайны жизни», то за пределами «объективной реальности» в стихах того же Николая Дмитриева её ничуть не меньше.

Самым же громким явлением той поры, пожалуй, стала другая группа, с поспешной руки К. Кедрова несуразно названная «метаметафористами». Ровесник Юрия Полякова – Алексей Парщиков, прибывший в Москву с Украины, родившиеся на несколько лет раньше на Алтае – Иван Жданов и Александр Ерёменко. На мой взгляд, это были самые талантливые из «новобранцев» поколения, и они в целом достойно завершили формирование поэтической плеяды «родившихся в пятидесятых».

В последующем, правда, состоялось ещё несколько запоздалых поэтических «открытий» в этой генерации. Михаил Анищенко, ушедший в мир иной совсем недавно – ровно накануне своего признания и триумфа. Или, тоже ныне покойный петербуржец Геннадий Григорьев, которого суровый критик В. Топоров назвал «бесспорно лучшим поэтом своего поколения».

А если окинем взором всю огромную страну, то добавим к уже названным и Юрия Казарина из Екатеринбурга, и Юрия Кабанкова, и, наверно, при этом кого-нибудь обязательно забудем.

Что и говорить – талантливое, яркое, пассионарное поколение поэтов родилось в России после большой войны и сформировалось в достаточно сытое и благополучное время, позже названное политиками – «застоем».

Я думаю, что в совокупности это поколение ничуть не уступает знаменитым «шестидесятникам», а может быть, даже коллективно превосходит их в глубине и метафизичности постижения истории, в трагедийности взгляда на жизнь и личностной цельности, в широте русской географии, представившей эти таланты.

Это нам выпало присутствовать при крушении советской цивилизации: одним – оплакать её, другим порадоваться этому, третьим – замолчать на долгое время, четвёртым – спиться и погибнуть. Но литературную бронзу заслужили все поэты Бронзового Века.

«Я последний советский поэт…» – написал в конце своей недлинной жизни Михаил Поздняев.

Расставшийся с поэтической Музой Юрий Поляков – один из этого советского «бронзового» поколения. Без него – оно неполное.

2014 г.

Александр Неверов

Между небом и землёй[1]

Читатели «Труда» раньше всех получили представление о романе Юрия Полякова «Замыслил я побег…», вышедшем недавно в издательстве «Молодая гвардия». Его фрагменты печатались в «Труде». В редакцию пришло много писем, их авторы делились своими впечатлениями, настойчиво интересовались, чем всё закончится. В частности, уйдёт ли герой книги по фамилии Башмаков от жены к молодой любовнице или нет? И это свидетельствовало не столько о читательской непосредственности, сколько об умении автора изобразить героев так, что они воспринимаются чуть ли не как реальные люди, к чьей судьбе нельзя остаться равнодушным.

Об умении Полякова писать увлекательно, искусно выстраивая действие, завязывая сюжетные узлы, задавая нужный ритм, особо распространяться нет смысла – его книги расходятся получше многих детективов. Ещё и потому, что им свойственно качество, которого в большинстве своём лишено криминальное и прочее массовое чтиво: сюжеты и герои Полякова прочно связаны с сегодняшней действительностью, являются её, а не какой-то потусторонней реальности отражением. Речь, понятно, идёт не только о фиксации узнаваемых примет – за этим стремление понять, что же всё-таки с нами случилось за последние десятилетия, «почему страна, казавшаяся несокрушимой, вдруг взяла и с грохотом навернулась, словно фанерная декорация, лишившаяся подпорок». Вопросы трудные и даже мучительные.

Они, конечно, так или иначе затрагиваются в современной литературе. Но разговор ведётся либо на уровне конкретного человека или социальной группы, либо на уровне общих, глобальных явлений и тенденций – скажем, в жанре фантастики или антиутопии. Поляков, кстати, отдал дань и тому, и другому. Я имею в виду его роман «Козлёнок в молоке» и повесть «Демгородок». Соединить эти два взгляда, два подхода пока не удавалось никому. Впрочем, а вправе ли мы ждать этого от текущей словесности? Жизнь развивается так стремительно, сдвиги в обществе и сознании людей столь велики, а будущее непредсказуемо, что требовать от писателя угнаться, вместить, понять это в полном объёме, да ещё и отразить, так сказать, в формах самой жизни, – вряд ли реалистично. И тем не менее Юрий Поляков совершил такую рискованную попытку. Не дожидаясь, пока пройдёт время, всё отстоится, история всех рассудит, люди и события предстанут в их истинной сущности, реальном масштабе – историческом и нравственном. Что же мы видим в зеркале романа? Прежде всего главного героя. Башмаков – типичный представитель поколения сегодняшних сорокалетних, чья юность пришлась на застой, а зрелость – ну, известно, на что… Обычная биография: учёба в вузе, работа в райкоме комсомола, затем в закрытом НИИ. Здесь его застаёт перестройка. После бурного пира демократии со сжиганием партбилетов и прочим в том же роде наступает неизбежное похмелье: НИИ приватизирован, кандидат наук Башмаков оказывается на улице. Перебивается случайными заработками: «челночит», собирает подписи на выборах, сторожит автостоянку. Наконец удача оборачивается к нему лицом – Башмаков устраивается в банк… Это внешняя биография, анкета. Что касается характера, то он раскрывается прежде всего в отношениях с женщинами. Башмаков рано женился, вскоре родилась дочь. Однако основная фабула романа разворачивается вокруг подготовки героя к уходу из семьи. Эта попытка – не первая (не считая мимолётных связей на стороне). Башмаков даже не столько мечется между женой и другими женщинами, сколько плывёт по течению – ведь решает не он, а кто-то за него. И это касается жизни не только личной… С подобным героем мы уже встречались лет двадцать назад в прозе Киреева и Маканина, Кима и Гусева, в фильмах Балаяна и Данелии. Тогда мы впервые задумались над этим психологическим и социальным феноменом. Того героя называли «амбивалентным». Поляков предлагает свой термин – «эскейпер», то есть беглец. «Гражданин убегающий» –

так, помнится, назывался, как сказали бы сегодня, культовый рассказ Маканина. Роман Полякова продолжает давний разговор, но уже на новом историческом витке. Как и «амбивалентный» герой, Башмаков неплохо вписывался в «застойную» систему: работал и старался ни с кем не конфликтовать, выполнял супружеские обязанности и крутил служебные романы, сидел на партсобраниях и тихонько поругивал «проклятых коммуняк с их трёпаным социализмом». Впрочем, иначе и быть не могло – выбора система не оставляла. А когда она рухнула и выбор появился? Было уже поздно: структура личности оформилась окончательно и закостенела. Отвечать на постоянные вызовы нового времени у Башмакова нет уже ни сил, ни желания. Состояние и мысли эскейпера, пожалуй, характерны для многих наших соотечественников, однажды ощутивших себя жертвами чудовищного обмана и несправедливости: «нужна обломовская неколебимость, нельзя суетиться, устраиваться и приспосабливаться к этой несправедливости, искать в ней своё новое место, ибо любой человек, сжившийся с ней и вжившийся в неё, становится как бы новой заклёпкой в несущих конструкциях этого постыдного сооружения – тем самым увековечивая его».

А может быть, старая система рухнула потому, что в силу биологических и социологических закономерностей доминирующую роль в обществе стало играть поколение эскейперов, которых система сама же и сформировала? В какой-то момент их количество перешло в качество – «человеческий материал» стал иным. Новое вино забродило, и старые мехи не выдержали?.. Впрочем, есть в романе и антипод главного героя по прозвищу Рыцарь Джедай. В отличие от «ни холодного, ни горячего» Башмакова, он весьма эмоционален, активен и энергичен. Его как магнитом тянет на баррикады и в иные горячие точки. Он сначала отстаивает демократию у стен Белого дома, а через пару лет там же гибнет, защищая уже Верховный Совет. Однако, как показывает автор, сейчас не его время – пассионарность Джедая вязнет, как в болоте, в равнодушном и сонном безволии окружающих.

«Замыслил я побег…» – своего рода краткая энциклопедия нашей жизни двух последних десятилетий. Биография героя, круг его родственных связей и знакомств дают автору возможность представить впечатляющую по широте панораму советского и постсоветского общества, галерею портретов различных социальных типов. Это комсомольские и партийные функционеры, учителя и врачи, учёные – технари и гуманитарии, «профессиональные» демократы и митингующие пенсионеры, разного масштаба бизнесмены и откровенные уголовники. Причём картина эта живая, динамичная: некоторые персонажи перекочёвывают из одной группы в другую. Скажем, генерал, профессор Военной академии становится завсегдатаем митингов оппозиции; вчерашний парторг предстаёт сегодня потомственным аристократом, активистом Краснопролетарского дворянского собрания, а бывший комсомольский секретарь – едва ли не бомжом… Часто эти фигуры вполне узнаваемы, как, например, Нашумевший Поэт и другие «властители дум» – слепые поводыри слепых, амбициозные и безответственные. Здесь Поляков в полной мере проявляет себя «гротескным реалистом» – так он сам и критики определяют этот творческий метод. Гротеска, абсурда и вправду хватает в нынешней повседневности, так что порой автору и выдумывать особенно не надо – достаточно художественно воспроизвести ту или иную жизненную ситуацию…Так чем же всё закончилось? В заключительной сцене романа Башмаков, убегая от внезапно появившихся вместе жены и любовницы, пытается перелезть на соседский балкон – путь, не раз им опробованный. Но – оступается, едва успев уцепиться за край цветочного ящика. В таком положении – между небом и землёй – автор оставляет эскейпера. И это – не только закономерный финал его межеумочного существования, но и метафорическое выражение состояния всего нашего общества. Состояния, в котором долго пребывать невозможно.

Юрий Рябинин

Русская трагедия[2]

В последнее время часто говорили, что литература наша не реагирует адекватно на современную действительность. Потому что действительность эта настолько непостижима и абсурдна, что даже литература растерялась. Многие писатели замолчали. Кто-то укрылся в разных отвлечённых жанрах – в лучшем случае в исторической прозе, а то и вовсе во всяких «кримифэнтэзи». Ещё хуже, когда иной автор замахивается на роль рупора эпохи, а выходят у него частушки или анекдоты, раздутые до размеров романа, этакие сочинения на злобу дня, столь же ценные, как дилетантские поздравления в стихах ко дню рождения.

Но, похоже, период растерянности литературы отступает. Потому что уже иногда появляются произведения, в которых нынешнее безвременье не только изображается отчётливо и без прикрас, но и по-настоящему глубоко анализируется, объясняется: а почему же это происходит с нами и с нашей страной? где выход? в чём разгадка?

Роман Юрия Полякова «Замыслил я побег…» – одно из таких произведений.

Для того чтобы изобразить жизнь всего нашего общества на протяжении последних десятилетий, автор строит своё повествование как рассказ об одной семье. Причём жизнь главного героя – Олега Трудовича Башмакова – прослеживается с самого его детства. Этот Олег Трудович поистине был рождён для счастья. Сыну вполне бесперспективных, незначительных во всех отношениях родителей, ему выпадает почему-то удача за удачей. Он заканчивает престижный институт, он необыкновенно счастливо и выгодно женится: жена состоит из одних достоинств, а тесть вдобавок ещё «сидит на дефиците», как раньше говорили; он с помощью тестя занимает вначале одну синекуру, затем другую. Это не говоря уже о всяком сопутствующем материальном тлене, без которого был немыслим престиж по-советски: дом – полная чаша, загранпоездки, дежурные возлюбленные, выгодные связи и т. д. и т. п. Одним словом, жизнь его устраивается с точки зрения советского обывателя сверхидеально.

Но приходят другие времена. И очень многие, кто прежде чувствовал себя вполне комфортно, не вписываются в новые правила жизни. Но здесь Юрий Поляков делает замечательное наблюдение: перемена общественно-политического устройства нашего государства и даже переоценка в некоторых случаях моральных ценностей вовсе не обязательно сопровождаются сменой тех представителей истеблишмента, кто исповедовал старые моральные ценности и кто стоял на страже прежнего нашего общественно-политического устройства. У Полякова в романе проходят несколько персонажей, которые были в обойме «до», но и которые остаются на плаву «после». Особенно в этом ряду выделяется фигура парторга НПО «Старт» Волобуева, который в 60-е по заданию райкома ходил по Москве с ножницами и стриг патлы стилягам, в брежневскую эпоху стоял на страже чистоты партийных рядов от неблагонадёжных, с его точки зрения, лиц, для чего проверял, а не импортный ли лейбл на пиджаке у кандидата, но вдруг в конце 80-х вспомнил, что по материнской линии он восходит к старинному дворянскому роду Герке, и пожелал отныне именоваться Волобуевым-Герке, а после закрытия за ненадобностью НПО уже просто – фон Герке, «естественно, монархист», сделался заместителем директора департамента кадров в коммерческом банке.

С другой стороны, в новое время удивительным образом не вписываются те, кто не имел никаких перспектив и при старых порядках. И здесь Полякову удаётся изобразить самый, пожалуй, колоритный образ – инженера Каракозина. Это тот самый советский джинсовый интеллигент, кухонный вольнодумец, любитель походов и бардовской песни, которому по плечу решительно всё – от обивки дверей до завоевания сердец недоступных, своевольных красавиц, но который не может только заставить себя делать вид, будто он не замечает, что король голый. И когда начинаются перемены, он принимает в них активнейшее участие. Он находится на острие событий. Казалось бы, вот оно, его время, наступило. Если раньше человек такого типа жил по-настоящему, дышал полной грудью лишь вне государственного присмотра – где-то, скажем, в лесу у костра или на той же кухне, то теперь он может открыто, во весь накал реализовать себя. Теперь он наконец может быть социально значимым. Не тут-то было. Едва подёрнулась тиной демократическая мешанина, снова революционеры Каракозины оказались на своих кухнях, а хозяевами жизни стали Волобуевы-Герке, Верстаковичи, Докукины, Юнаковы, Аварцевы – целая череда образов, срисованных Поляковым с натуры.

Традиционно считалось, что верность однажды выбранным убеждениям – это положительное свойство человеческой натуры. А те, кто меняет убеждения вместе со сменой начальства, всегда почитались людьми беспринципными, недостойными уважения. Юрий Поляков в своём романе изображает новый порядок вещей, который мы ещё стыдимся признать нормой, но который уже почти всех подчинил. И признание его нормой – это, по всей видимости, лишь вопрос времени. Да, на глазах одного поколения отступают традиционные моральные ценности. Но кто установил, что эти ценности должны вечно оставаться незыблемыми? Да, раньше считалось доблестью быть пусть бесполезным, пусть и не востребованным в силу своей природы, но неизменно «благородным», симпатичным пустоцветом Каракозиным, нежели всегда востребованным Волобуевым-Герке. Теперь будет считаться по-другому. Ничего особенного. Возможно, человечество преодолеет благородство в нынешнем его понимании точно так же, как в своё время преодолело матриархат. И то, что пока воспринимается как нечто отрицательное (не в жизни уже, а только у некоторых писателей!), завтра всеми будет признано как вполне положительное. Если бы кто-то 15–20 лет назад предположил, что партийные и советские номенклатурщики скоро навыпередки бросятся соревноваться, кто из них больший почитатель западных порядков, а их идеологическая обслуга шеренгою выстроится в храме, того бы, конечно, принудительно отправили лечиться. Однако теперь, когда именно так всё и есть, это редко кого уже удивляет. Больше того, под это подведена идейная база: человеку естественно менять взгляды, – то и дело приходится слышать от умных людей, – только негибкий умом обскурант, невзирая на реалии, может упорно стоять на своём.

Вот о чём уже не предупреждает нас, а прямо информирует роман Юрия Полякова. Да, мы переживаем смену моральных ценностей. И это нужно по крайней мере знать.

Но главный герой Полякова Олег Трудович – это вовсе не каракозинский тип. И кризис у него наступает совсем на другой почве. Вот он-то по-настоящему негибкий умом. Принципов он особенно не придерживался и раньше. Зато раньше и рассуждать не требовалось. И не поощрялось. Поэтому к концу века мы получили целое поколение людей, готовых исполнять, но не способных осмысливать, готовых идти куда им будет указано, хоть на очевидную собственную погибель, но не способных воспротивиться губительному указанию, восстать против него. Олег Трудович, смолоду занимающий вполне завидную нишу, в сорок с лишним лет неожиданно для себя оказывается ничем. Ещё более неожиданно для него видеть, как находит себя в новых условиях его жена, как легко, без проблем вписывается в новую жизнь его дочь, не обременённая инфантилизмом угара советской эпохи. Но Олегу Трудовичу выпадает-таки ещё один шанс. Его опять устраивают. Раньше его устраивал тесть, теперь его устраивает собственная дочь. Новая его ниша отвечает уже новому понятию «престижного»: она по сути лакейская, но зато доходная. И вот тут с ним происходит почти то же, что произошло с героем драйзеровской «Американской трагедии», только, естественно, с русскими современными особенностями. Это только по поговорке от добра добра не ищут. Но в жизни, едва встречается большее добро, его всегда предпочитают тому, что уже имеешь. Олегу Трудовичу выпадает вдруг настолько перспективный, с его точки зрения, шанс решительно переменить всю свою жизнь, что он уже не может не воспользоваться им. Его несёт. И он бежит. Причём убегает он не столько к своей очаровательной, безмерно богатой новой возлюбленной, которая, кстати, ровесница его дочери, не столько даже к беззаботной, благополучной жизни во дворце на Кипре, сколько от сложных проблем настоящего, которые требуют от него конкретных решений, инициативы, ответственности, на что он органически не способен. Но, оказывается, он и убежать не способен. Потому что это тоже решение, это тоже инициатива и, уж конечно, это немалая ответственность. Круг замыкается. И автор оставляет своего беглеца-«эскейпера» повисшим на пальцах на балконе буквально между небом и землёй. Между жизнью и смертью. Полякова не раз уже упрекали за столь странный финал. Но это блестящий финал на самом деле. «Эскейпер» не может погибнуть. Точно так же, как он не способен и жить. В этом романе не может быть ни трагичного конца, ни счастливого. Зато миллионам «эскейперов» есть теперь о чём подумать.

Александр Щипков

Здравый русский смысл, или православие по умолчанию

Интересно, все ли нынешние читатели Юрия Полякова помнят о том, что его «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба» когда-то проходили по разряду неподцензурной литературы?

Мы привыкли к тому, что советскую неподцензурность многие конвертировали в статус профессиональных «мучеников режима», заняв почётное место в рядах работников нового, либерального агитпропа. Ведь партийность литературы в 90-е никто не отменял. Менялась лишь расцветка знамён: вместо красных – триколоры. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на лауреатов «Русского Букера».

К счастью, к Юрию Полякову эта многоцветная эквилибристика никакого отношения не имела. Для него инакомыслие было не профессией, позволяющей менять работодателя, а внутренней позицией, которая не зависела от направления политических ветров. В его публицистике, в романах 1990-х и нулевых, в руководимой им «Литературной газете» мы встречаем принципиальную критику пещерных нравов постсоветского общества.

Девяностые и нулевые стали временем, когда большая литература оказалась отделена и от общества, и от государства. Образованному читателю было заявлено, что он нуждается не в серьёзной словесности, а в «умной беллетристике», поскольку и креативный менеджер, и бывший интеллигент теперь так заняты в производстве смыслов, что не имеют времени на вдумчивое чтение.

Роман идей стал признаком плохого вкуса. Вместо него издательский и культуртрегерский агитпроп предложил необременительную беллетристику с периодическим «интеллектуальным» перемигиванием, свидетельствующим о том, что школьный курс всё ещё не забыт «образованным читателем». Его, читателя, холили и трепали по щеке.

Юрию Полякову эта фальшивая умилительная интонация оставалась абсолютно чуждой. Он не пошёл по лёгкому пути «умной беллетристики» – того сорта литературы, которой так жаждали поглупевшие к концу 90-х бывшие интеллигенты. Правда, беллетристический арсенал у Полякова богатый, ему не откажешь в умении закрутить интригу, сложить головоломку из житейских обстоятельств, его криминальным сюжетам позавидовали бы иные детективщики. Но литературность никогда не приносилась им в жертву ремеслу.

Наоборот. Тайные пружины и колёсики действия в конечном счёте помогают Полякову взять читателя за пуговицу для серьёзного разговора. И читатель любого ранга, от бывших мэнээсов до нынешних сисадминов, часто на этот крючок попадается.

Не будет преувеличением сказать: блажен тот пишущий муж, который, будучи ловцом сюжетных историй, остаётся и ловцом человеков.

Проза Полякова, как неоднократно отмечали критики, стала энциклопедией «эпохи первоначального и окончательного накопления капитала». Но разговор об общественном Поляков всегда ведёт на равных, предлагая доверительную интонацию.

Авторы массовой литературы сделали образ креативного менеджера своим вечнозелёным брендом. А Юрий Поляков описывает нового гегемона совсем по-другому, без притворного сочувствия.

Например, герой романа «Грибной царь» – владелец фирмы «Сантехуют» и участник коммерческих войн – всё время катится по наклонной. И дело не в одном только хроническом адюльтере, но и в беспринципности. Он – жертва обстоятельств, им же самим и созданных. К тому же типу относится и Башмаков из романа «Замыслил я побег…», и другие поляковские герои постсоветского периода.

Интереснее всего наблюдать этих героев на психологических изломах. Словно проверяя ножку гриба: червивый или нет? где здоровая часть, а где тёмные пятна начинающегося распада?

И не только роман «Грибной царь» с его мощной буколической метафорикой, но и остальные романы и повести дают материал для, так сказать, органического исследования души.

При этом авторская зоркость подспудно передаётся читателю и никогда не утомляет последнего. Тому есть несколько причин.

Во-первых, и «Грибной царь», и «Замыслил я побег…», и «Возвращение блудного мужа» – психологическая проза, наполненная гротеском. Соединение гротеска с психологизмом относится к числу трудных литературных задач, но в случае успеха результат ошеломляет. А Юрий Поляков прекрасно умеет это делать.

Во-вторых, привлекает фирменная авторская манера вести повествование на грани анекдота, не срываясь ни в карикатурность, ни в безбрежную стихию карнавальности, где любые вопросы растворяются, но не решаются. Смех у Полякова не имеет ничего общего и с постмодернистской «всеобщей теорией относительности». Это смех хорошо нацеленный и продуманный. Но – и это важнее всего! – никогда не уничтожающий до конца объект осмеяния, будь то какой-нибудь ресторатор, сантехнический бизнесмен или вытянутый школьным другом к лучшей жизни неудачник.

А это ведь не что иное, как христианский принцип: «ненавидь грех, но не грешника».

Подход к слабому и грешному человеку выдаёт в Полякове настоящую, внутреннюю религиозность. И можно лишь посетовать на то, что об отношениях писателя с православной традицией критики вспоминают редко. Без учёта этих отношений очень многое в книгах Полякова не может быть понятно до конца.

Взять хотя бы один простой факт. В условиях социальной деградации, когда герой опускается всё ниже и ниже, в авторском голосе наряду с осуждением всегда слышна поддержка: мол, пал – так вставай. И мерзость новорусского запустения вызывает у Полякова не уныние, но здоровую насмешку. Автор всегда где-то рядом. Он готов поделиться неброской, но надёжной житейской мудростью и всегда способен поддержать непутёвого героя, а заодно и читателя, который узнаёт себя в герое.

Поэтому любой человек у Полякова имеет шанс спастись. Остаётся в живых семья Михаила Свирельникова, повисает на балконных перилах Олег Башмаков, возвращается к супруге Александр Калязин…

Закономерно и то, что рассказ почти всегда ведётся от третьего лица. Поляков – осознанно или нет – не даёт заплутавшим и сбившимся с пути вести историю «от себя», не хочет делать своего персонажа центром мира. Ведь с точки зрения христианского сознания мир не гомо-, а теоцентричен. И как бы ни были сильны навязанные народу принципы «бери от жизни всё», «после нас хоть потоп», «умри ты сегодня, а я завтра» – всегда есть ещё и другой голос, и его любой человек, родившийся в России, время от времени слышит.

Да, за русским человеком есть Кто-то ещё. В первом приближении это автор, улыбающийся, как Додо из кэролловской сказки. При более внимательном взгляде становится ощутим и другой взгляд. Взгляд Бога. Господь тихо стоит за кромкой жутковатого мира новой России, утонувшей в бесплодных влечениях и развлечениях. Его присутствие тем более ощутимо, чем менее прямо высказано.

Вот почему человек у Полякова не является «мерой всех вещей», и писатель подчёркивает это выбором формы повествования. Но зато он никогда не бывает и одинок по-настоящему даже в самых отчаянных ситуациях.

Впрочем, явных знаков Его присутствия у Полякова тоже достаточно.

Например, «эскейпер» сантехнического бизнеса Олег Башмаков со смешным отчеством Трудович, доставшимся ему от эпохи «бытового авангарда», в детстве был тайно крещён. Правда, «в купель он лезть не хотел, крепко ухватил батюшку за епитрахиль – и тот пробасил, что паренёк вырастет рукастый». Крещение отложилось в сознании «нового русского», а это значит, что для Господа он не потерян и имеет шансы не сорваться с балкона своей беспокойной и неправедной жизни.

Тема возрождения церкви также близка Юрию Полякову. Он сохраняет в читателе надежду на пробуждение народа к вере, хотя это пробуждение идёт непросто. Во многом из-за того, что прорабы перестройки и постперестройки успели и церковную тему вывалять в политической грязи: «Рыжеволосый парень, из тех, что в революцию разбивали рублёвские иконы о головы новомучеников, кричал, надрываясь, в мегафон: – До семнадцатого года здесь была сельская церковь Зачатия Праведной

Анны в Завьялове. А в селе Завьялове жили триста человек. Теперь в нашем микрорайоне двадцать тысяч – и ни одного храма! Позор подлому богоборческому режиму! Долой шестую статью конституции! – Позор! – кричали старушки. – Долой!»

Но как бы цинично ни выглядела политизация русской трагедии, главное – это то, что храм всё-таки начинают восстанавливать. И однажды ударник капиталистического труда просыпается «от тугого колокольного звона, волнами прокатывавшегося сквозь бетонные коробки спального района».

«– Открыли церковь-то, – зевнула Катя. – Окреститься, что ли? – Тогда грешить нельзя будет, – предупредил Башмаков, притягивая к себе жену».

Герою, конечно, далеко до подлинной веры: «А если поверить в Бога и начать бегать по утрам? – подумал Башмаков». Но пусть только во время утренних пробежек мимо храма, он всё же «репетирует крёстное знамение», хотя и смотрит «со снисходительной иронией на спешащих к заутрене». Рано или поздно он придёт в храм.

Иногда Юрий Поляков мимолётным штрихом обозначает православную мерку человеческих поступков, замечая, что молиться о счастливом адюльтере способен только законченный атеист. Или возвратился домой блудный муж после ток-шоу «Семейные катастрофы»: «Жена была на кухне – стряпала. На сковородке шипели, поджариваясь, как грешные мужья в аду, котлетки» (с. 666). А может – нет-нет да и пошутить насчёт «нормального православного телосложения» какого-нибудь батюшки.

Встречается у Юрия Полякова и целая история воцерковления. Например, в «Грибном царе».

Заместитель секретаря парткома по контрпропаганде Вениамин Иванович Головачёв по прозвищу Труба сперва был ярым атеистом. По заданию райкома он организовал «Антипасху» с пением антицерковных куплетов в исполнении ВИА «Пер-петуум-мобиле». Но затем на полигонных испытаниях попал под утечку ядерного топлива. С диагнозом «лейкемия» Труба списан из клиники домой как безнадёжный пациент. Почитав Евангелие, уверовав и воцерковившись, бывший контрпропагандист находит в себе силы пойти в храм. Случается чудесное исцеление. А спустя некоторое время Вениамина Головачёва (Трубу) рукополагают. Начинается новая жизнь.

Отец Вениамин занят бесконечными просьбами о материальном содействии храму и общине, но в личных целях спонсорскими щедротами почти не пользуется. Даже разговаривает по обмотанному скотчем разваливающемуся мобильнику. Для сантехнического предпринимателя Михаила Свирельникова это настоящее испытание: осуждать или не осуждать? Вроде и хитрован, но не вор и не сребролюбец.

Батюшка жалуется: «Не дают мне денег, Миша! Думают, себе прошу. На жизнь. А я если на жизнь и беру, то чуть-чуть. Чтобы жена не сердилась. Устал я канючить, Миша. Прости!» – и бежит за Свирельниковым, «подхватив рясу и пачкая кроссовки в жиже», чтобы вручить новый крестик на тесёмке. «– Спасибо, отец Вениамин! – сквозь горловой спазм проговорил директор “Сантехуюта” и неожиданно для себя поцеловал Трубе руку, пахнущую олифой».

Так выглядит у Полякова церковная тема…

Есть в мире «острый галльский смысл», а есть и здравый русский смысл. Как бы ни было враждебно этому смыслу наше смутное время, он никуда не денется. Этот смысл продолжает жить и в людях, и в русской истории, и в Церкви, и, конечно, в литературе. Юрий Поляков один из тех, кто может нам это гарантировать.

Можно ли назвать Полякова православным писателем? Если иметь в виду формальную внутрицеховую специализацию, то, вероятно, нет: тематика его прозы гораздо шире. Аналогичным образом и Михаил Булгаков, наверное, не попал бы в цех фантастов. Но Юрий Поляков, безусловно, является православным человеком, и это накладывает отпечаток на его литературную идентичность.

Православное мироощущение определяет систему координат его литературного замысла, который вмещает в себя и милость к падшим, и сочувствие к униженным и оскорблённым, и особого рода нравственную критичность.

В конце концов, это и есть, наверное, самое важное. То, что русский писатель является православным не в силу «специализации», а просто по умолчанию.

2014 г.

Павел Басинский

Юрий Поляков: Небеса для падших[3]

Пять лучших вещей Полякова: «Козлёнок в молоке», «Замыслил я побег…», «Небо падших», «Демгородок» и «Парижская любовь Кости Гуманкова». Эта золотая пятёрка, как мне кажется, является своего рода визитной карточкой писателя. В целом же феномен Юрия Полякова всегда представлялся мне ясным и простым, как полёт надёжного международного авиалайнера. Пункт приземления хорошо известен и командиру корабля, и его пассажирам. Все системы проверены на земле и отлично работают, а несколько степеней защиты самолёта, разработанного профессиональными конструкторами, позволяют почти не сомневаться в том, что катастрофы не будет. Топлива закачано ровно столько, чтобы, тяжело поднявшись в воздух, небесная машина с уже пустыми баками мягко коснулась своими вовремя выпущенными шасси бетонной полосы там, где это и положено, с точностью до десятка метров. И вообще: самолёт летит на автопилоте, командир потягивает кофе и на грани фола шутит со стюардессами. А теперь представьте себе, что они забыли отключить связь с салоном, и весь этот разговор, хохоча, слушают ещё и пассажиры.

Вот таким мне виделся когда-то Поляков. Точная сбалансированность творческой беззаботности и ответственности. Каждая вещь жёстко структурно выверена, но не настолько, чтобы герои оказались жертвами этой структуры, «богами из машины», появляющимися в нужном месте и с нужными словами. Нет, его герои живут, дышат и говорят индивидуальным языком. А ниточки, связующие их с автором, столь тонки и прозрачны, что кажутся обрезанными. Между автором и героями установлены приятельски-уважительные отношения, которые сразу же подкупают читателя, ненасильственно вовлекаемого в разговорчивую компанию. В отличие от большинства тягомотных опусов современных прозаиков, вспоминающих о необходимости диалога в художественной прозе на пятнадцатой примерно странице текста, а до этого насилующих зажатого в угол читателя полуторастраничными предложениями, в синтаксической схеме которых не разобрался бы и Розенталь, проза Полякова очень разговорчива и даже по-хорошему болтлива.

Кстати, о болтливости.

Поляков написал только два романа, в то время как некоторые прозаики моложе его имеют в своём активе по пять-шесть. Но беда в том, что все эти романы имени Букера не имеют к жанру романа ни малейшего отношения, оставаясь просто более или менее большими текстами с более или менее очевидными художественными достоинствами. Подлинный роман, как гениально открыл М.М. Бахтин, невозможен без многоголосья, втягивающего в себя автора как равноправную единицу диалогов и только потом вовлекающего в свой «разговорчивый» космос ещё и читателя, который поневоле становится соавтором произведения. Роман, «о себе», «из себя», «собою» написанный, – это такой же эстетический ужас, как длинная очередь исключительно за туалетной бумагой.

«Беда, что скучен твой роман…» – писал Пушкин в эпиграмме на Булгарина, автора далеко не самого худшего романа ХIХ века «Иван Выжигин» (потом Пушкин отзывался об этом первом серьёзном русском романе куда более уважительно). Роман Булгарина помимо дурного литературного языка страдает описательностью и авторским моральным нажимом на читателя. Но главное: все его герои, от столичных аристократов до степных кочевников, говорят одним языком. «…Возьмись-ка за целый роман – и пиши его со всею свободою разговора или письма, иначе всё будет слог сбиваться на Коцебятину[4]», – советовал Пушкин А.А. Бестужеву в письме 1825 года. И, наконец, в письме ему же высказался наиболее ёмко и точно: «Роман требует болтовни».

Итак, «лёгкость пера необыкновенная». Она, впрочем (и это знает любой профессионально пишущий человек), достигается огромным трудом и многолетней тренировкой стиля, которая, собственно, и называется мастерством. Это когда рука поставлена настолько уверенно, что можешь позволить себе что-то ещё, некий художественный каприз, скрытую многозначительность и даже фирменную самопародию на собственные прежние вещи, чем всегда баловались подлинные мастера.

Плюс зоркость социального зрения. Неизменное попадание в десятку там, где речь идёт о наиболее острых общественных и даже политических проблемах. Поляков открыто и не смущаясь принадлежит к школе социальных реалистов. Не случайно его произведения, начиная с повести «ЧП районного масштаба», напечатанной в «Юности» в 1985 году и сделавшей автора в один день знаменитым, обсуждались не только в газетах и журналах, но на комсомольских собраниях, в армии («Сто дней до приказа»), просто на живых читательских встречах, где обычно принято говорить не о метафорах и не о «роли точки с запятой как смыслообразующего элемента авторского идеостиля» (почти буквально цитирую название одной из диссертаций), но о жизни, её проблемах, поднятых писателем.

Повесть «Демгородок», символически написанная в августе-сентябре рокового для России 1991 года, оказалась ничуть не менее яркой и прозорливой социально-политической антиутопией, чем, скажем, прогремевший «Невозвращенец» Александра Кабакова. Пожалуй, в «Невозвращенце» акценты были расставлены более смутно и лукаво. Но «Невозвращенец» с образом России как страны исключительно бездарной, всегда готовой сползти в зловонную яму анархизма, антисемитизма и прочих, с точки зрения «цивилизованного мира», мрачных безоб разий, куда благостней был воспринят нашей интеллигенцией (подозреваю, что неискушённый читатель этой повести просто не понял), чем написанный с неприкрытым сарказмом в отношении двух крайностей – либерального «апофегизма» (прикрывающего прагматические цели) и имперского самодовольства (прикрывающего беспомощность власти перед лицом неизбежной модернизации мира) – всё-таки оптимистический «Демгородок».

Плюс, кроме уже отмеченных ярких диалогов, в которых герои характеризуются собственным языком (попробуйте спутать писателя Ирискина и писателя Медноструева в «Козлёнке…», даже если они говорят по телефону), ненавязчиво внятный язык авторских описаний и рассуждений, в меру коротких, чтобы не наскучить, в меру глубокомысленных, чтобы читатель никогда не чувствовал себя дураком, и почти везде, как смазкой, пропитанных иронией, которая является такой же фирменной чертой поляковского письма, как и почти в каждой вещи сквозная и достаточно лёгкая эротическая тема.

В целом же письмо Полякова можно охарактеризовать так: внутренний заказ всегда совпадает с читательским ожиданием, а замысел всегда совпадает с исполнением. Вот не знаю: хорошо это или плохо? Боборыкин (превосходный прозаик!) писал так, а Горький (великий, но страшно неровный) писал иначе. У Бунина исполнение всегда преобладало над замыслом. У Леонида Андреева грандиозные замыслы всегда подавляли исполнение, которое пищало под пятой замысла, как мышь под ногой слона. Из современных прозаиков, например, Леонид Бородин пишет ужасно неровно, местами гениально, местами провально, но всё это искупается высокой ответственностью внутренней задачи и несомненным трагизмом судьбы. А вот Владимир Маканин, отказавшись от беллетризма в пользу рискованных художественных экспериментов, выиграл на этом поле пять-шесть литературных премий, но, похоже, оказался на грани развода с читателем, который любил его «Отдушину», «Прямую линию», «Ключарёва и Алимушкина». Нет и не может быть «правильной» схемы писательских отношений с читателем. Каждый писатель отвечает сам за себя, как всякий мужчина всегда сам и только сам ответственен за свои отношения с женщиной.

Плюс (и это главное) несомненный читательский и зрительский успех. «Козлёнок в молоке» переиздавался более десяти раз, явление почти неслыханное в нашей литературной ситуации, когда даже громко премированные романы в лучшем случае дотягивают до двух-трёх изданий мизерными тиражами.

Успех не просто результат, но одна из составляющих творчества Полякова. Без читательского успеха он немыслим. В ситуации, когда наша литература жёстко и, на мой взгляд, нравственно несправедливо поделена на «массовую» и «элитарную», на чтиво для «быдла» и лакомство для «интеллектуалов», Поляков сумел остаться в точном смысле слова независимым писателем. Он независим от капризов критики, лоббирующей того или иного автора на ту или иную литературную премию. Он может себе позволить не бояться внезапного равнодушия критических «знатоков», уже сломавших литературную судьбу не одному писателю (вчера расхваливали, вручали премии, а сегодня молчат, точно в рот воды набрали), среди которых и такие вчера громкие имена, как Вячеслав Пьецух, Сергей Каледин, Александр Кабаков.

Но он независим и от поточного метода массолита, вынуждающего коммерчески выгодных авторов отдавать в производство по два-три романа в год. Каждая новая вещь Полякова почти неизменно лучше предшествующей и всегда написана не «просто так», но как результат чётко продуманной темы, знаковой именно для данного исторического времени, обязательно символически обыгранной и прописанной в контексте либо русской, либо мировой классики. Например, «Козлёнок в молоке» может читаться и просто как остроумная пародия на советский и предперестроечный писательский быт, и как жестокая полемика с русским постмодернизмом, объявившим в конце 80-х – начале 90-х годов прошлого уже века о списании в утиль всех традиционных культурных ценностей, об отсутствии в литературе любых иерархий и об относительности всех привычных литературных категорий типа «талант – бездарность», «хорошая литература – плохая литература» и т. д.

И всё же, не будучи писателем сугубо коммерческим, Поляков – один из немногих прозаиков, кто может похвастаться тем, что знает своего читателя в лицо: его возраст, социальный статус, даже, если хотите, семейное положение. Так, «Козлёнка в молоке» прочитает всякий, кто имел хоть какое-нибудь отношение к литературному творчеству, кто хотя бы раз задумался об истоках и причинах творческого успеха, о превратностях литературной (и не только литературной) карьеры. «Замыслил я побег…» будет интересен каждому среднему россиянину, кто вместе со своей семьёй, подобно Ною в ковчеге, преодолевал бурлящие воды перестроечного потопа, не пытаясь что-либо изменить в своей судьбе, но положась на волю Провидения. А «Небо падших» – маленькая, концентрированная сага о новейшем русском капитализме и о том сложном человеческом типе, который сложился в эту эпоху и который сегодня определяет жизнь нашей страны, желаем мы этого или нет. На мой взгляд, повестью «Небо падших» Поляков объединил сразу две читательские аудитории. Эту вещь должен с интересом прочитать как «новый русский», так и тот, кто в силу возраста, обстоятельств и просто душевных качеств оказался на обочине жизни. В процессе чтения эти две аудитории имеют редкую возможность без презрения и раздражения посмотреть друг другу в лицо, как это делают случайно встретившиеся в купе поезда преуспевающий коммерсант и неудачливый прозаик.

Вот из этих плюсов и складывался в моём представлении образ писателя Юрия Полякова. Такая писательская судьба завидна и симпатична. Но есть в ней и какая-то поверхностность, не позволяющая говорить о действительно серьёзном литературном феномене. Ведь что бы ни говорили по этому поводу постмодернистские острословы, но литература в России всё-таки всегда была больше только литературы. С неё всегда больше спрашивалось обществом, но за это и всегда больше отпускалось Богом.

К счастью (для Полякова-человека, скорее, к несчастью), был в его судьбе один момент, который заставил его соскочить с привычной орбиты мастеровитого социально-психологического письма и задуматься о проблемах более глубинных, роковых для всей России. Я имею в виду, конечно, события 1991 и 1993 годов, когда вся страна колебалась перед выбором и в конце концов позволила сделать этот выбор за себя, притом таким людям, которым позволять это делать было ни в коем случае нельзя.

На волне читательского успеха повестей «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа», несших в себе мощный разоблачительный и соответственно разрушительный заряд, Поляков оказался перед искушением, которого не смогли выдержать многие писатели 90-х годов, когда была востребована и парадоксальным образом поощрялась властью именно такая литература. Но Поляков – неожиданно заупрямился.

«Давно замечено, – пишет он в предисловии к своему четырёхтомнику, вышедшему в прошлом году, – что скоропостижная слава обладает уникально оглупляющим эффектом. Став, по выражению кого-то из журналистов, одним из «буревестников» вскоре начавшейся перестройки, я мог бы до сих пор гордо и гонорарно реять над её руинами. Этим, кстати, к своему стыду, я некоторое время и занимался… Но по мере того, как романтика перемен преобразовывалась в абсурд разрушения, я всё чаще задумывался над тем, почему именно мои повести оказались столь востребованы временем и сыграли, вопреки желанию автора, свою роль в крахе советской цивилизации, к которой я испытывал сложные, но отнюдь не враждебные чувства» («Как я был колебателем основ»).

И опять: что бы ни говорили сейчас об относительности всех и всяческих ценностей, но есть в русской литературе «код», завещанный Пушкиным, не набрав который, ни за что её не откроешь и не прикоснёшься к ней, в каких бы хитроумных и причудливых сочетаниях ни складывались циферки на кодовом замке. Этот «код» – покаянный мотив.

И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,

Но строк печальных не смываю…

Известно, что Лев Толстой предлагал более радикальный вариант последней строки: «Но строк постыдных не смываю…» Но это, однако, совсем не пушкинская тональность. Пушкин и нравственные вопросы решал по-писательски, самой атмосферой литературного творчества, цельного от первой строки до последней и в то же время очень менявшегося.

Надеюсь, не надо долго объяснять, что Пушкин здесь назван не в качестве параллели (это было бы просто нелепо), но в качестве примера того, каким образом писатель преодолевает собственные заблуждения, отвечает за них.

В творчестве Полякова как будто не заметно этого перехода, этой внутренней ломки. Он сохранил все фирменные черты своего письма и даже усовершенствовал их. Но между «ЧП районного масштаба» и последней повестью «Небо падших» громадная дистанция. Если в первой повести писатель «колебал основы», то в последней мучительно ищет их.

В одном из интервью он так высказался о замысле этой вещи: «Моя повесть о любви. Странной, трагической, изломанной… Понимаете, судьбы так называемых новых русских отданы сейчас на откуп детективам и другим развлекательночернушным жанрам, которые по своей природе стоят гораздо ближе к кроссвордам, помогающим убить время в электричке, нежели к литературе. А на самом деле “русские мальчики эпохи первичного накопления” ещё ждут своего Достоевского. Есть, конечно, травоядные, питающиеся долларовой зеленью. Их задача – набить поскорее брюхо и отползти из “этой страны”. Но мне как литератору они не интересны… Но есть и другой тип нового русского. Эти люди замысливали свою жизнь иначе – хотели быть учёными, военными, изобретателями, художниками. Радикальные реформы направили их пассионарную деятельность по другому руслу. Им сказали: “Обогащайтесь!” – и они обогатились. Но у многих в душе остались боль и горечь от того, что в сегодняшней России предприимчивый человек может добиться благополучия, лишь обворовывая своих соотечественников и разрушая собственную страну… В этих людях при всём внешнем блеске что-то непоправимо сломалось. И даже великий дар любви оборачивается для них пыткой. Такая любовь не рождает жизнь, а отнимает жизнь…»

Однажды в личном разговоре Юрий Поляков сказал мне, что в главном герое повести Павле Шарманове, приватизировавшем добрую часть отечественной военной авиации, безмерно разбогатевшем и, как водится, погибшем от рук соперников, он пытался вывести образ нового Фомы Гордеева, человека, не сумевшего вытравить в себе совесть и оттого тоже не вписавшегося в капитализм. Мысль показалась мне крайне любопытной (сам я к ней не пришёл). Она дополняла очевидную линию, связанную с историей Манон Леско гениального аббата Прево, ясно прописанную в повести «Небо падших». Но, развивая эту мысль дальше, я пришёл к печальным итогам.

И в «Фоме Гордееве», и в «Деле Артамоновых», и в «Жизни Клима Самгина» М. Горький показал классическую трагедию русского предреволюционного купечества, а именно: вырождение купеческого сословия в третьем поколении. Сильный отец, нажившийся «по старинке» (не исключено, что и с помощью кистеня на глухой лесной дороге), рождает сына, который пытается поставить дело на просвещённые, образованные рельсы, поучившись для этого за границей и т. д. Но вот внук почему-то становится либо революционером, либо проматывает дедовские капиталы в борделях и ресторанах, либо удивительным образом сочетает и то, и другое. Горький не придумал эту схему. О трагической деградации русского капитализма в третьем поколении писал и такой явно не заинтересованный в этой деградации человек, как Владимир Рябушинский, член одной из самых мощных и богатых российских купеческих семей.

В повести «Небо падших» «декаданс», вырождение и, наконец, смерть настигают главного героя в расцвете сил. Роковая и поистине декадентская любовь, с которой он не может (да и не хочет) справиться, крушит все его планы, и заманчивое небо оказывается дном жизни.

В нашей литературе нет вещи с более точным и страшным диагнозом новорождённому капитализму. Не второе и не третье поколение, а самое первое и на самой вершине взлёта! И всё потому, что нельзя обмануть жизнь. Нельзя добиться благополучия, обворовывая и разрушая свою страну, как нельзя стать большим писателем ценой предательства своей духовной родины, какой бы нелепой и нищенской перед лицом цивилизованного мира она ни представлялась.

В «Небе падших» Юрий Поляков закольцевал две темы и две линии. Тему личной судьбы, личной творческой биографии и тему «новых русских» без анекдотической примеси, взятой в самом точном смысле этого слова.

В прозе Полякова вы почти не найдёте откровенной метафизики, повальная мода на которую захлестнула современную прозу с её невыносимой псевдорелигиозностью. Но вот метафизику сложнейших отношений личности и общества, диалектику души человеческой, преломлённой в самых актуальных общественных проблемах, он чувствует прекрасно.

Лев Аннинский

Повороты Юрия Полякова[5]

Вчера коммунизм строили, сегодня –

капитализм, завтра ещё что-нибудь придумают…

А мы должны Россию строить,

как бы это ни называлось!

Юрий Поляков

Когда на рубеже 80-х годов двадцатишестилетний поэт, лауреат премии Маяковского, комсорг Союза писателей и влюблённый исследователь поэзии фронтовиков написал повесть «Сто дней до приказа», в которой с весёлой яростью навалился на армию, прохваченную дедовщиной, а следом написал повесть «ЧП районного масштаба», в которой с такою же яростью высмеял комсомольскую бюрократию (и тот и другой материал Поляков знал по собственному опыту), – этому повороту критики не сразу нашли определение.

Потом нашли. Это – «характерный пример неоднозначности литпроцесса предперестроечного периода» (см. биографический словарь «Русские писатели XX века»).

Не уверен, что этот пример так уж характерен, скорее уникален, а неоднозначность и впрямь бьёт в глаза. Вчера ещё угодивший в цензурный запрет вольно-крамольный автор выворачивает наизнанку аппаратную механику комсомола и именно за этот выворот получает премию комсомола, а потом избирается в состав Центрального комитета!

Кто чем вертит: летящая птица хвостом или хвост летящей птицей?

У Полякова на этот счёт цитируют Честертона:

«Если не умеешь управлять собой, научись управлять людьми».

Какими людьми? Которые не управляют собой, а несутся в потоке?

Может, это не Поляков поворачивается, а реальность вокруг него совершает обороты – непостижимым, непредсказуемым, немыслимым, но чувственно непреложным, то есть чисто русским образом?

Три проекции (три фазы? три точки опоры?) этого по-своему знаменательного движения можно продемонстрировать на примере трёх книг Полякова, написанных на гребне вышеозначенного перевала.

Это завершённый в последний год уходящего века роман «Замыслил я побег…»

Это завершённый в первый год наступившего века рассказ «Возвращение блудного мужа».

И это «Грибной царь», венчающий в 2005 году первую пятилетку нового тысячелетия.

1. Лукавый раб

Ты нарочно дурачишься?

Юрий Поляков. «Замыслил я побег…»

Поскольку на шестой строке романа (и в шестой реплике лежащих в постели влюблённых) описывается женская грудь, да так вкусно, что я не отваживаюсь цитировать, – возникает подозрение, что Поляков либо хочет уловить читательские души на эротический крючок, либо придаёт решающее значение тому, убежит или не убежит от жены Олег Трудович Башмаков на Кипр с любовницей. Весь огромный роман нанизан на это гадание, вернее, продёрнут волнением героя на этот счёт.

Не верю. Он нас слегка дурачит, этот герой. Да и сам он немножко тронут дурачествами эпохи – я имею в виду отчество, отдающее безумствами раннесоветской эпохи и позволяющее нам подтрунивать над героем, выворачивая его отчество по обстоятельствам: от Трусовича хоть до Торквемадовича. Ноуменальными обертонами Поляков вообще владеет отменно: жена, от которой Башмаков хочет сбежать, зовёт его Тапочкин, так что там заложена не только тяжесть башмаков, которыми можно торить пути (впрочем, и стать подбашмачником тоже), но и мягкость тапок, которые нашариваешь, спуская ноги с домашнего дивана.

Не только многозначность имён-кличек – во вкусе Полякова, но вообще словесные сдвиги, стыки и сколы. Как-то он объяснил (применительно к одному из своих героев), что такое жена-филолог: она чаще заглядывает в этимологический словарь Фасмера, чем в поваренную книгу. Автор, видимо, заглядывает и туда, и сюда. Прежде чем рассказать, как жарят грибы, он изучает «тихую охоту» в подмосковном Ельдигине, но меняет пару букв, представив нам почти неотличимое Елдугино, – именно с тем, чтобы убедить нас, будто это издевательская народная перелицовка неприличного слова. Какого именно – не говорит из политкорректности. Но уж отводит душу на названии фирмы, которую возглавляет его обуржуинившийся герой (не Трудович, другой): это название – «Сантехуют»… Клёво!

Но это – попутные забавы. Главный же филологический экзамен звучит так: «Как ты думаешь, “раб” и “холоп” – синонимы?»

Поляков сам профессиональный филолог. «С лингвистическим чутьём у него всё в порядке». Привожу одну из его блестящих формул: «Свободный человек с душой раба – жуткая вещь». Поворачиваю хрусталик: несвободный человек с вольной душой – кто? Да уж точно не холоп. А раб? Если и раб, то лукавый. Или усталый. От необходимости лукавить.

Многозначность фамилии героя, нацелившегося совершить побег от жены, подтверждается не столько в чужих постелях (герой, как и автор, сразу честно предупреждает, что мужчина и женщина, лежащие в одной постели, вряд ли сами понимают, о чём они думают), сколько в смене занятий, составивших его послужной список. На заре биографии – армия. Потом райком комсомола (заворготделом). Потом – по изгнании из райкома – космическая «шарашка» (лужение «Буранов», а точнее, обеспечение замкнутого биоцикла, то есть очищение мочи до полной дистиллированности, – вот что пригодилось при конверсии для разработки биотуалетов, но уже по изгнании из «шарашки»). Далее наш герой – сторож на автостоянке (отвешивает поклоны владельцу, человеку с огромным животом и усами, при лысине). Потом – по изгнании этим кавказски-темпераментным работодателем – челночные рейсы в Польшу (пока не раскурочили польские погранцы и не докурочили родные уголовники). И, наконец, банк! Охранная конспирация в котором столь серьёзна, что засекреченность «шараги» кажется детским лепетом.

Таков послужной список. Сюрреализм? Комедия переодеваний? Сон сумасшедшего?

Отнюдь. Нормальный путь человека в реальности, которая сама ежесекундно выворачивается непредсказуемо. Обкомовцы бегут в церковь со свечками. Райкомовцы поют антисоветские песни. Блюстители партийности упоённо читают самиздат. Бывший главный технолог химкомбината торгует в Лужниках колготками. Аспирантка подрабатывает на панели («учиться надо на что-то!»). Парторг Волобуев, покопавшись в родословной, берёт себе фамилию фон Герке. Спецназовец, участвовавший в 1993 году в штурме Белого дома (вывозил трупы), обиженный, что демократы не дали ему квартиру, идёт инкассатором в частный банк…

Тут наконец брезжит что-то фундаментально-устойчивое! «Те же самые ребята» (из Конторы Глубокого Бурения), которые охраняли членов Политбюро, теперь охраняют олигархов. Конечно, определённые физиономические сдвиги налицо: таких мордоворотов с бычьими шеями и золотыми цепями на шеях при советской власти не было видно. Тем интереснее контраст: боевитый малый, из тех, что в революцию разбивали иконы о головы новомучеников, теперь орёт в мегафон: «Позор подлому богоборческому режиму!»

Поляков влюблённо коллекционирует эти эквилибры:

– Довели вы страну, коммуняки проклятые, с вашей драной советской властью! – подначивает Лебензон.

– Здрасьте! – обижается Башмаков. – Это не моя бабушка, а твоя на Дону советскую власть устанавливала! Моя бабушка гусей под Егорьевском пасла…

Про устанавливавшего в Егорьевске советскую власть дедушку он благоразумно умалчивает.

Он-то, может, и умалчивает. Да Поляков не умалчивает! И выдаёт эти красно-белые балансы с весёлой злостью и отменным знанием дела.

Поскольку Лебензонова тётя – лицо явно еврейской национальности, этот вопрос тоже освещён у Полякова вполне амбивалентно. Но на данный момент существен эквилибр не национальный, а общественно-политический, и потому «напрашивается вопрос», на который явно напрашивается автор романа «Замыслил я побег…»:

– Ты за демократов али за патриотов?

Те и другие представлены на страницах романа в самых ярких и даже забубённых вариантах.

И те и другие тонко, но при полном чувстве меры осмеяны. Кажется, что демократ, орущий советской власти «Долой!», и коммунист, умоляющий бунтарей не разрушать то, что не они построили, должны ненавидеть и убивать друг друга, не разбираясь в нюансах. Однако выясняется, что по ходу самых кровавых столкновений перестройки в 1991 и 1993 годах ни один офицер не «шлёпнул» хоть какого-нибудь «самого завалящего демократа», а если и убивали, то – втёмную, и не из-за принципов, а по той биологически невменяемой причине, по которой в старой деревне шли стенка на стенку, улица на улицу и конец на конец.

Воодушевления борцов за ту или иную идею это ни в коей мере не отменяет. Поляков вроде бы прямо и не опровергает ни тех, ни этих идей. Он только добавляет какой-нибудь штришок, с виду невинный, чем окрашивает всю картину в слегка шутовской оттенок. Например. Последние услышанные Башмаковым слова героического защитника Белого дома (это старый приятель по научной «шараге», кличка – Джедай, ему Башмаков несёт к Белому дому харч – жена из человеколюбия посылает свеженажаренные котлетки).

Героический защитник берёт авоську и принюхивается:

– Котлетками пахнет.

И это бы ничего. Но следует эпитафия Башмакова (то есть Полякова): «Это были последние слова Джедая». И героическая сцена приобретает неуловимо пародийный оттенок.

Похоже, что при том чувстве юмора, каким наделён Поляков как писатель, ему приходится на этот счёт несколько сдерживаться. Он даже предупреждает: я вам не Жванецкий. Это уж точно! Сверхзадача у Полякова – вовсе не развлечение читателя и не высмеивание идиотизма реальности. Сверхзадача – та неуловимая грань, где люди, втянутые в реальную революционную акцию, влипают в роли, о которых сами же говорят: «В революции всегда бывают только козлы и бараны». Говорят – со смехом.

Но иногда и со слезами. Поразителен эпизод со стариком-ветераном, который на демонстрации в ответ на грубость омоновца, что, мол, его мундир с орденами куплен на Арбате, возвышает голос:

– Не сметь! Я генерал Советской Армии!

И тут от волнения природная картавость генерала, давно изжитая в окопах и академиях, даёт себя знать. Омоновец, мгновенно уловив этот изъян, взвивается:

– Ах ты жидяра! Китель чужой напялил и ещё выстёбывается!

Плохо этот эпизод кончается для генерала: смертью инфарктной. А завершает эпизод казачий есаул, соратник генерала по антиельцинской борьбе, – напившись на поминках, казак плачет и обещает за Бориса Исааковича развесить эту жидовскую власть на фонарях.

Плакать тут или смеяться нам, читателям? А может, промолчать проникновенно? Молчит же Башмаков, попав к Борьке Лабензону (внуку генерала) на семейное торжество. «Такого количества печальных глаз, собранных в одном месте, ему видеть ещё не приходилось; не приходилось и слышать столько умных до непонятности разговоров». И ни звука ни про жидяр, ни про «их» власть.

Так что ни в сионисты, ни в антисемиты никого тут записать не получится – при всей накалённости атмосферы. Разве что вышутят генерала за то, что в молодости бегал к логопеду, чтоб не картавить. Зря бегал! Не потому, что на старости лет в разговоре с антисемитом-омоновцем прокололся. А потому, что Андрей Болконский, кумир генерала с лейтенантских лет, наверняка грассировал.

Эквилибр: в России «оказаться антисемитом ещё опаснее, чем евреем». С этих двух флангов Олег Трудович Башмаков неуязвим.

И тут меня осеняет: да он вообще неуязвим.

«Ишь какой хитрый! Не хочет переезжать (это Трудыч рассуждает о задуманном «бегстве» из России)… А кто хочет?»

Иной хочет, а его не выпускают; он делается бунтарём, диссидентом, революционером. Иной же не хочет, но его вытесняют, и он делается охранителем, усмирителем, башибузуком.

А тот, кто понимает, что в основе тут не столкновение идей, а природа – соотношение перелётных и неперелётных птиц (соотношение темпераментов жены и любовницы), – он кем должен сделаться, чтобы удержать внутреннее равновесие?

Смысл характера, описанного Поляковым, не в том, что герой крутится, стараясь выиграть в лотерею перестройки, а в том, что вокруг него всё крутится, а он – остаётся средоточием и базисной основой жизни. Если левые и правые, меняясь местами (и именами), вербуются из одного народа, то какая разница, кому отбить ритуальный поклон: Борису Исааковичу, Шедеману Хосроевичу или Михаилу Сергеевичу – любой из них ненадолго.

А кто надолго?

А вот этот самый бывший райкомщик, сторожащий «Крайслер» Шедеману Хосроевичу и отдающий должное Михаилу Сергеевичу. О его внутренней несдвигаемой непоколебимости эпоху назад можно было сказать: обкомовская, а три эпохи назад – обломовская. Так что семейный диван, лёжа на котором Башмаков соображает, не сменить ли ему жену, так же символичен, как тапочки, которые он надевает, скидывая башмаки.

Верность доктринам – дело наживное. И временное. Можно спутать Гусака с Тереком. Или, как вовремя вворачивает ещё один закидонец: «Я пришёл к выводу, что Ленин и Леннон – это одно и то же лицо, просто историки немножко напутали». «Какой же ты дурак», – тихонько шепчет Тапочкину-Башмакову жена, думая, что он в эту чушь верит. А он не верит: дело не в Ленине и не в Ленноне, а в том, что такими закидонами тешится любовник его жены… о чём и пикировка… но о женщинах чуть позже, а пока закончим о главном герое.

Дело в том, что при его приспособляемости к переворачивающейся жизни (это не хамелеонство, а именно самодостаточное существование в хамелеонской реальности), при его насмешливом отношении к доктринам (которые пожирают друг друга и тем сыты) остаётся открытым вопрос о некоей спасительной идее (без которой не мыслит себя русская душа). У современных теоретиков такая манера письма, как у Полякова, иногда называется фоновой (достоверность мелкого штриха), в ходе чего встаёт вопрос о некоем стратегическом ударе (пусть недостоверном, вроде легенды о Великом Инквизиторе)…

Истинный сын русской классики, Юрий Поляков иногда пробует и эти варианты.

На языке философа… допустим, Шеллинга:

– Сейчас у России нет мифа. И это катастрофа.

(Развитие мысли интересно: «Выходит, у какого народа воображение сильнее, тот и прав перед Историей и Богом?» – «Перед Историей – да. Перед Богом – нет». Но о Боге позже.)

На языке евангелиста, в данном случае Матфея:

– Если свет, который в тебе, это тьма, то какова же в тебе сама тьма?

(Развить бы, вспомнив Иннокентия Анненского: «Не потому, что от Неё светло, а потому, что с Ней не надо света».)

Наконец, на языке психоаналитика, не обязательно Фрейда, можно и поближе:

– Чужая постель – потёмки.

(Я бы развил: своя – тоже.)

Папаша любовницы вносит в постельный вопрос некоторую ясность: «Я навёл справки: вы всегда были большим специалистом по служебным романам». Папаше надо, чтоб Башмаков, рванувший из-под башмака жены, не рванул прежде времени из-под башмака любовницы.

Что же самому-то Башмакову надо?

«В конце концов, должна же когда-то в его жизни появиться женщина, которой управляет он, а не наоборот!»

Но если Гусак всё равно что Терек, а Леннон – то же самое, что Ленин, и полжизни уже прошло в ситуации, где всё наоборот, – то почему я должен верить, будто сильная женщина что-то выправит в типе поведения Башмакова-Тапочкина? Почему очередной служебный роман Трудыча настолько для него важен, что он должен сделать судьбоносный выбор? И с чего это он ведёт себя так опасно: разбивает любимый аквариум (символ домашней незыблемости), растаптывает любимую рыбку (символ мужской неутомимости) и, наконец, поскользнувшись на перилах общего с соседом балкона (где его должны настичь обе претендующие на него женщины), повисает над двенадцатиэтажной пропастью, чтобы сорваться… через секунду после того, как Поляков поставит в романе точку.

Ничего: женщины окажутся умнее и втащат беднягу обратно в жизнь, он воскреснет уже в «Грибном царе», повенчавшись с женой и покрестив прижитого с любовницей младенца.

Но это в «Грибном царе». А пока он висит, мне хочется спросить его: может, ты нарочно дурачишься? Не верю я, что ты – раб и задумал побег, спасаясь от рабства.

А если ты и раб, то не усталый, а лукавый. То есть не раб, а изобретательный русский умелец, как рыба в воде действующий в непредсказуемых ситуациях, а в предсказуемых – орущий, что он сейчас всё бросит, разобьёт и убежит… на край света, естественно.

Но, как сказал поэт, у нас край света – за каждым углом.

На этих условиях я Трудычу верю. Пусть бежит.

Вопрос оборачивается другой гранью: как ему потом из этого кукольного бегства вернуться?

2. Блудный муж

Иди! Котлеток дать с собой?

Юрий Поляков. «Возвращение блудного мужа»

Котлетки – с той же сковороды, на какой жарила жена Тапочкина, отпуская того к Белому дому. Фронт ревности, однако, сужается: там муж уходил в демократическую революцию, тут – на холостую квартиру. Метафора работает: революция – это всегда новая жизнь и, значит, новая женщина. Но мы и без котлеток чуем, что ситуация пахнет всё тем же. Главное – финал обёрнут: там герой должен уйти (и ушёл бы, если б не повис, поскользнувшись на балконе), а тут должен вернуться туда, откуда ушёл.

Имена, конечно, заменены. Башмаков теперь – Калязин, по кличке Коляскин (Тапочкин, пожалуй, выразительнее). Жена теперь Таня (будет и Тоня, а раньше была Катя), но запах стен, оклеенных обоями, тот же. Имена у жён простые и неброские, у любовниц непростые и броские: была Вета, стала Инна (в наследство получены длинные чёрные волосы вразмёт на подушке).

Кроме обёрнутого финала обновлены мотивировки. Прежняя повторена: вожделение, облагороженное страданием. Обновление – степени втянутости. Вета втягивала Башмакова в свои сети, и он, в сущности, не сопротивлялся. Инна втягивает – и он пытается сопротивляться. Дело даже не в том, какой вариант лучше: уютно-кухонный тут или неистово-постельный там. Дело в том, что надо сделать выбор: тут или там? В факте выбора.

Да какой может быть выбор у Тапочкина или у Коляскина, если притворство, обман и глупость – и там, и здесь! И он это знает! И крутится, наблюдая, как бывшие парторги редактируют темпланы порноиздательств, и даже в этом участвует. Но души не продаёт! И подчиняется «шкафандрам»-охранникам, носящим золотые цепи на бычьих шеях, – но к ним не идёт! То есть это всё тот же поляковский круглогодичный тип, который учитывает круговорот подлости и глупости вокруг себя, но всё-таки ни в подлость, ни в глупость без оглядки не втюхивается.

А если и втюхивается – по милости и хватке какой-нибудь неотразимой Веты, – то выдирается обратно, освобождаясь и от милости, и от хватки преемницы Веты по имени Инна.

«Возвращение блудного мужа» – эпизод из «Побега», повёрнутый вспять. Интересно, что внутри «Возвращения» этот отыгрыш реализован через мерзейшее телепредставление о брошенной жене, наглой разлучнице и раскаявшемся гуляке-муже: оказавшись среди зрителей этого телешоу, Коляскин, прохваченный тошнотой, окончательно решает вернуться в лоно семьи. То есть сюжетно это выворот внутри выворота, своеобразное отрицание отрицания на пути к некоей положительности.

К некоей – потому что ничего определённого Коляскину не светит, ни в оголтелую демократию, ни в пещерную патриотичность он не целится, зато наследует от Тапочкина замечательную способность на всякий неожиданный вопрос отвечать вопросом же:

– В каком смысле?

То есть: что бы ему ни предложили, какой бы идеологический пряник ни подсунули, он уточнит, не пахнет ли дело кнутом, или, как формулируют в его кругу, не спрятана ли там бяка. Ибо смыслы в этом балаганчике меняются беспардонно. Как любит говаривать замполит Агариков, поразивший героев Полякова не меньше, чем Черномырдин нас всех: «Жизнь любит наоборот».

Последний оборот, поразивший Коляскина по ходу его теле-перевоспитания, таков. Оказывается, все те несчастные, что мучились перед камерой, выворачивая подноготную: жена, любовница и бегун, – сыграны актёрами, которые подрабатывают на ТВ!

Тут уж Коляскин – прямой преемник Тапочкина. Тот, слушая яростные речи горбачёвцев и ельцинистов в демократическом парламенте, сравнивал всё это с восстанием кукол в театре Ка-рабаса-Барабаса:

«Казалось, вот сейчас бородатый детина, задевая шляпой кремлёвские люстры, вывалится из-за кулис и щёлкающим кнутом разгонит всю эту кукольную революцию. Но детина почему-то не вываливался».

А потому и не вываливался, что и сам – кукла.

Кто же тогда кукловод?

«Настоящая драка идёт за ширмой между невидимыми кукольниками, которые по причине занятости рук, должно быть, пинают друг друга ногами… И из-за ширмы доносятся заглушаемые верещанием барахтающихся Петрушек нутряные кряканья да уханья от могучих ударов».

А что, если и эти могучие кукольники – такие же марионетки в руках ещё более могучего кукловода, и нитки, на которых они дёргаются, уходят ещё выше… в непостижимые небеса?

Тут уж надо размышлять о Вседержителе, но ни Коляскин, ни Тапочкин Всевышнего не опознают, да не очень и ищут. Поляков со Всевышним спознается в третьей книге рассматриваемого цикла. А пока вместо Бога – безногий инвалид Володенька: небесно-голубые глаза, медаль «За отвагу», кружка пива в мускулистой руке.

Сгинул Володенька, герой войны. Коляску его Трудыч попробовал приспособить в хозяйстве, а потом выбросил за бесполезностью.

3. Ни бог, ни царь и ни герой

Вместо рукопожатия Свирельников достал из барсетки и отдал конверт с долларами: аванс.

Юрий Поляков. «Грибной царь»

Свирельников, кажется, единственный из основных героев Полякова, чьё имя не переворачивается в каламбурах, а сохраняется в своей загадочной музыкальности, особенно когда звучит в резонанс с Весёлкиным, его корешем, чьё имя без конца переиначивают: то в Мурзилкина, то в Пистонкина, то в Женилкина, а то и в Мочилкина – в зависимости от степени подлости и кровавости предполагаемого сюжетного поворота.

Одна образная струя объединяет роман о Трудыче и роман о Свирельникове (не считая, конечно, универсального вопроса: «В каком смысле?» – коим встречают герои Полякова вызовы вертящейся вокруг них эпохи).

Один смысл отмечаем сразу и бесповоротно: «постельный опыт», «катастрофически опережающий» прочую жизненную практику. А именно: «телесные причуды дам», называемых в зависимости от их успешности то вагинальными труженицами, то отоспанными партнёршами, то совокупительными чудачками, а около них – соответствующие подвиги кавалеров, всегда готовых к любодеянию, но иногда стыдящихся (тут я, пожалуй, спрячусь за цитату) «своего бессовестного многолетнего скитания по сладким расселинам плоти», а иногда искренне верящих, что «генитальная неверность укрепляет сердечную преданность законному супругу».

Никак не ставя под сомнение ни одно из этих положений (даже отдавая должное читательской завлекательности тех поляковских страниц, которые устами одного из героев он называет «путеводителем по эрогенным зонам», – рискну всё-таки отметить в романе «Грибной царь» некий нюанс, которого не было ни в похождениях Башмакова-Тапочкина, ни в терзаниях Калязина-Коляскина. Те просто отвечали на вызовы естественной нормальной плоти. Свирельников же чувствует, что причастен к куда более серьёзным узам, причем не просто эротическим (этого и у Трудыча хватало), а, так сказать, философским:

«Если, например, каждого индивидуума связать мысленной верёвочкой со всеми его интимными партнёрами, человечество окажется опутанным густой сексуальной паутиной».

Вот что проступило в последнем романе Полякова: глобальный аспект! Мировая паутина, как сказали бы мэтры интернета. Масштабность дел и деяний. Крутость.

Сравнить: Трудыч перебивался с неверных башлей челнока на жалкие деревяшки охранника – Свирельников шуршит капустой, крутит бабки, считает штуки десятками и чувствует себя миллионером.

В каком смысле?

В смысле возможностей, конечно. Но и в смысле риска.

Трудыч сравнивал прелести жены и любовницы, не теряя юмора (совместными усилиями они удержали-таки его на этом свете, не дали сверзиться с балкона).

У Свирельникова оставленная жена – не какая-нибудь страшилка из гоголевской «Женитьбы», от которой можно сигануть через балкон, – теперь это почти состоявшаяся леди Макбет, готовая, как убеждён Свирельников, нанять киллера, чтобы угробить бывшего мужа, – по каковой причине киллера нанимает и он сам, – действие романа происходит в ожидании того, чей череп разлетится от контрольного выстрела раньше: его или её.

Обсуждаются даже технические детали: куда стрелять? Если по-деловому, то в голову, а если от души, то в сердце. Неизбежность убийства сомнениям не подвергается: где делают большие деньги, там нет места колебаниям. Тем более что снюхивается с бывшей женой Свирельникова не кто иной, как его давнишний кореш и подлый конкурент – Весёлкин-Женилкин-Мочилкин…

И никаких спасительных идей – про миф там или про свет тьмы?! Никаких! Нет просвета в этой реальности!

Поляков умело нагнетает это ощущение:

«Шоссе сузилось и нырнуло во мрак. Вдоль дороги по обеим сторонам тянутся две темноты: внизу зубчатая, чернильно-непроглядная. Это лес. А над ней другая, сероватая, похожая на тушь, размытую водой. Это поле. Изредка сбоку мелькают, словно угли сквозь пепел, красноватые огни деревенек».

Угли, пепел. Адская тьма. Чёрная бездна.

Но прежде, чем нам в неё погрузиться, – одно историческое отступление. Родственники свирельниковской жены – старые партийцы. Красный Эвалд – настоящий комиссар, пыльный шлем которого пробила чекистская пуля в проклятом 1937-м. Герой?!

Да полно… Копнёшь биографию такого героя – и выяснится, что именно такие, как он, Красный Эвалд, требовали от Сталина жесточайшей чистки рядов (как раньше от Ленина – ликвидации нэпа), и Сталин, «вняв» их советам, для начала вычистил их самих, а уж потом – всех прочих, мешавших осуществить его цели.

В каком смысле? – переспрашиваю я автора, так здорово вывернувшего привычную схему нашей тоталитарной истории. Какие его цели? Это вам не шутки шутить о том, чья тётя устанавливала советскую власть в Егорьевске, и не прикалываться на тему, будто Леннон – это Ленин сегодня. Тут действительно задета проблема, в которой по сей день с болью разбираются историки.

Не углубляясь, скажу, что в смертельной карусели советской истории межвоенных лет полно, конечно, таких красных мечтателей, которые устроили бы не менее кровавую (и более скорую) баню, чем сталинцы, ибо те – безумцы, а эти – прагматики. Цель была – сплотить страну любой ценой, и потому пошли в ГУЛАГ мешавшие этому пылкие ленинцы, которые основали этот ГУЛАГ вовсе не с тем, чтобы попасть туда самим…

Но это – крот истории, а речь-то у нас – о «Грибном царе».

Так вот, в «Грибном царе» этот выворот привычной исторической схемы работает безотказно, в том смысле, что в абсурд выворачивается та спасительная схема, по которой плохие сталинцы одолели хороших ленинцев. Найдите-ка там хороших! Кто одолел, тот и прав перед Историей.

Перед Историей?! – подхватываю я поляковский встречный вопрос. И вместе с ним задаю следующий:

– А перед Богом?

Как, уже и о Боге задумались? Трудыч как-то обходился. А герой «Грибного царя» прикован к фигуре священника, бывшего завлаба, члена парткома в космической «шарашке», отвечавшего за идеологическую контрпропаганду. Дело не в том, что партзавлаб крестился и принял сан, таких превращений и в «Побеге» было на целую коллекцию. Дело в том, какой таинственный скачок происходит в душе человека, когда он…

«Чёрная вспышка в голове и – мгновенная, летучая, уносящая вверх лёгкость… Очнувшись, он обнаружил себя уже на паперти. Сам ли в беспамятстве одолел этот подъём, или ангелы, подхватив, вознесли бывшего контрпропагандиста, – спросить было не у кого».

И спросить не у кого, и объяснить некому… отточие… бездна, отделяющая человека от Бога, даже если и не преодолена, а только обозначена – но именно как бездна!

«Всё совершается где-то там, наверху, помимо нас, в пред-вечности…»

Тотчас – фирменная юмористическая заслонка:

«В передней у Вечности! Здорово! Передняя Вечности!»

Здорово-то здорово. И даже нормально – в контексте глумливой находчивости. Как будто можно отменить или переменить предназначение.

Однако нельзя. Ни переменить, ни отменить.

Гендиректор фирмы «Сантехуют», спрятавшийся от чужих киллеров в лесной чаще, ждёт от своих киллеров донесения, что те угробили его жену. А может, заодно и дочь. Которая ни в чём не виновата. Впрочем, кто знает. Все замараны, все запутаны, все виноваты. Чужая постель – потёмки.

Трудыч как-то ещё удерживал внутреннее колеблющееся равновесие, когда кругом всё крутилось и вставало на голову. Глава «Сантехуюта» чувствует, что он сам поставлен то ли на голову, то ли на уши, то ли уже раком.

«Господи! Ну до чего же странен и страшен человек! И если он сотворён, Господи, по Твоему образу и подобию, тогда понятно, почему так подл, кровав, странен и несправедлив этот Тобой, Господи, созданный мир!»

Кого впутал, того и замарал? Не впутывал бы Всевышнего в свои эрогенно-сантехнические комбинации, так и не корчился бы в сомнениях. Раньше-то как бывало?

Раньше так: «А ты, кстати (! – Л. А.), в Бога-то веруешь? – Наверное… – Как это наверное? (в каком смысле? – Л. А.). – Ну, как сказать. Верю, что кто-то за нами смотрит и управляет. Не может ведь, чтобы всё само собой делалось. Без ГАИ такой бардак начнётся…»

ГАИ, слава богу, можно измерить в рублях и штуках. А Бога – как измеришь?

Гендиректор, схоронившийся в деревенской глуши, идёт в покосившийся чуланчик-нужник. Опасливо ступив на хлипкие половицы, он заглядывает в смертельную глубину, «и всё его утончённое сантехническое существо приходит в негодование… Просто каменный век! Им бы сюда ещё биде с эротическим гидромассажем!»

Это – как ось, пронзающая у Полякова мглу бытия. Вершина уходит в сияющую цивилизацию очищенного эроса – основание тонет в жиже родного сортира. Оклеен сортир картинками из гламурных журналов. Повернул голову – Шварценеггер, ещё повернул – Пугачёва, ещё – Мадонна.

Думаешь: на кого эти ребята работают?

Ответ: на Россию.

А как вниз глянешь, так и вздохнёшь вместе с Поляковым:

– На Россию – это очень опасно.

И ждёшь вместе с ним рапорта от киллеров.

На последней странице романа, сжалившись над читателем, Поляков отменяет теракт и объявляет смертельную интригу забавным недоразумением.

Камень с души!

Гендиректор «Сантехуюта» понимает, что объяснить столь чудесное разрешение не сможет ни отец Вениамин, ни сам Всевышний.

Но, кроме Бога, есть ещё царь, сооружённый воображением героя из детских сказочек о гигантском грибе – о «Грибном царе», настолько волнующем, что он мобилизован в название романа.

Герой подходит к царю, чтобы поблагодарить, гладит холодную влажную кожицу, и… гриб разваливается, выпустив из своего нутра кучу слизи, кишащую червями.

Вот что значит угол зрения. Смотришь в небесную высь – и видишь горний полёт то ли птиц, то ли ангелов. Повернёшь хрусталик – да это же мошкара, кровососы, вьющиеся у глаз.

Расставаясь с Поляковым, будем уповать на то, что при любом раскладе вьющихся вокруг нас идей мы строим Россию. А там, если надо, повернём хрусталик.

Андрей Рудалёв

Человек горизонтальный[6]

Коварство без любви

У современной женщины много личин, и все они коварны и ведут к трагедии. Они, как слои косметики, прикрывают реальность и к тому же ядовиты. Женщины вьют верёвки и пьют соки из мужчин, а потом выбрасывают опустошёнными, уничтоженными, растоптанными. Современные Евы в преизбытке поставляют к столу новоиспечённого Адама яблочные плоды всевозможных сортов. Искушают. Причём даже не по злому умыслу, а исходя из особенностей собственной природы, по-другому они попросту не могут. Сидит внутри червь, «ледник», и он руководит всеми поступками. Три «Плотских повести»: «Подземный художник», «Возвращение блудного мужа» и «Небо падших» Юрия Полякова – примерно об этом. Взаимоотношение полов, плотская любовь, её странности, движение и даже скорее скатывание человека к яме плотоядной страсти – это та тема, на которую автор серьёзно подсел.

Под впечатлением от этих повестей можно бесконечно петь дифирамбы слабому полу, продолжим…

Женщина – ведьма, оторва, стерва, Юдифь, пробравшаяся в стан к врагу и с маниакальным восторгом рубящая голову дикому Олоферну. Она – снежная королева – героиня повести «Небо падших», у которой ещё с детства внутри образовалось нечто ледяное: «ледяной истуканчик, требующий постоянных жертв». От этого не лечат, эта болезнь смертельная, она несёт гибель и страдание всем. Будто античная богиня возмездия Немезида вошла в тело современной женщины и, подсадив мужчину на секс, стала манипулировать им, бесконечно колотя головой о стену, покуда дух не вышибет: «женщины для того и существуют, чтобы обирать мужиков».

Всё это является следствием не столько садистских наклонностей женского пола, а особого таланта мимикрии, приспособления под ситуацию, которая выстраивает к женщине определённую систему отношений.

Женщина унижаема, как та же секретарша и вечная любовница Катерина «Неба падших», потребляемая бесконечным рядом мужчин. Но в итоге своё унижение она выворачивает во мщение, и становится понятно, что всё это лишь комбинации её игры под названием «Человек и Смерть».

В той же Катьке сидит особый «бабский гений», который через свой телесный низ интуитивно сканирует желания, распаляет страсти. Мужчина подчиняется ей, он перестаёт властвовать над собой. Хотя разум его и сигнализирует о движении к погибельной плоскости, он – раб сексуальной страсти, и чувство самосохранения притупляется.

Катерина, хранительница иглы жизни-смерти, не выносит счастья, и под прекрасной личиной бурлят гейзеры ненависти. Она никого не любит и даже любовь к себе своего Зайчугана – бизнесмена Шарманова способна переформатировать в ненависть: «Какая же ты, Катька, стерва! Из-за тебя я убил человека. Женщину, которую любил. Мне будет не хватать её всю жизнь! Ненавижу тебя! Ненавижу навсегда…» Для неё самым большим удовольствием было лицезреть «разъярённое лицо мужика», который кричит ей: «Стерва! Я тебя ненавижу!» Она, как сук-куб, питается этим. Через ненависть достигается оргазм и избавление от ощущения униженности.

Кащеева игла

Одну из повестей сборника «Небо падших» при желании можно представить в качестве современного извода «Крейцеровой сонаты» Льва Толстого. Позднышев, герой-рассказчик

Толстого, также говорит о «властвовании женщин, от которого страдает мир». У Полякова эта тема гипертрофируется до особого проклятья, клейма, поставленного на человечество. Атмосфера «Неба падших» – заключительной повести в книге – разврат, который начинается, как и в рассуждениях толстовского Позднышева, с «освобождения себя от нравственных отношений к женщине, с которой входишь в физическое общение», а потом распространяется повсеместно и своими метастазами охватывает всё общество. Секретарша Катерина для Шарманова именно «трахательная кукла», причём она эту сексуальную страсть может довести до маниакального наваждения.

Любовь здесь преподнесена исключительно в плотской вариации. Секс и ничего более. Произнося «люблю», попросту «хочу», без новой дозы сексуального наркотика начинаю физически задыхаться. Любовь – только лишь сексуальное влечение, которое столь же необходимо, как пища, воздух. Любовь – особый мандат на разврат. Жена с ребёнком Шарманова отосланы на ПМЖ на Майорку, где супруга совокупляется с охранником, но ничего в этом страшного нет, ведь это естественно. Человек не может жить без секса, и неважно с кем! В плотской близости ничего мистического и нет. Это обыкновенный коммуникативный акт, как простая задушевная беседа, только исполненная на языке тела, ну и так далее. Удивила же Катерина на приёме у гинеколога, сказав, что «постельные болезни – это всего лишь разновидность отрицательной информации, которой обмениваются люди во время общения».

Да, это вам не Катерина Кабанова из известной пьесы Островского… Половая страсть, о которой как о «страшном зле» говорит толстовский Позднышев, близится в «Плотских повестях» к своему апогею. Тот же Позднышев определяет понятие «блудник» в качестве физического состояния человека, аналогичного алкоголизму или наркомании. Плотская похоть превращается в неотвязную жажду, без которой начинаются страшные ломки. Всё теряет смысл, обесценивается: «весь мир был послеразвратно сер и тошнотворно пресен» – именно так воспринимает окружающую действительность Шарманов после парижской разнузданной оргии на высшем уровне.

Действительно, мало что изменилось. Женщина, как и во времена создания «Крейцеровой сонаты», осталась «орудием наслаждения», «постельным инвентарём», а тело её – «средство наслаждения».

Вот Шарманов рассуждает, что женщина – «прирученная хищная птица»: когда её отпускают, она охотится на зайцев, но по первому хозяйскому свистку возвращается и ожидает приказа. И тело этой женщины отдано ему в «отзывчивое рабство». С другой стороны, он сам периодически ощущал себя наколотым на булавку жуком, которого Катерина «рассматривает с сочувственным интересом».

Ты можешь кричать: «стерва, сука, гадина, предательница», «трахательная кукла», но в то же время будешь осознавать, что в кулаке у неё зажата игла, и её она в любой момент может разломить. Поэтому без неё никуда, она как воздух, наваждение. Этим и достигается особый головосносящий оргазм, который становится жёсткой наркотической зависимостью.

Да и любовь по Шарманову – это когда ты осознаёшь, что твоя Кащеева игла «зажата в кулачке вот у этой женщины», и создаётся ощущение, что ты не можешь без неё существовать, что повязан с ней навсегда. Ты чувствуешь несвободу, зависимость и это рабство прикрываешь красивыми романтическими словами, возвышенными материями.

Женщины «Плотских повестей»: Лида – Инга – Катерина. Все они гордые, статные, неприступные – роскошные любовницы, в которых бушует огонь страсти, иногда сдерживаемый, но чаще отпускаемый на волю судьбы. Герои Полякова раздваиваются между обычной тихой семейной жизнью, которая ведёт к медленному затуханию, притуплению сил, где всевластвует привычка, и наркотическим дурманом разврата, пробуждающим к новой сладостно-иллюзорной жизни, к буйству страстей. И пусть этот дурман гибелен, но притягателен, восхитителен и заманчив.

В героине повести «Подземный художник» Лиде Зольниковой обитали две внутренние женщины: Оторва и Благонамеренная Дама, говорившая языком мамы-учительницы, женщины «собранной и правильной». Каждая из них по-своему оценивала ситуацию и давала свой совет. Часто вступая друг с другом в спор.

Или вот классическое раздвоение женатого мужчины между любовницей и супругой в «Возвращении блудного мужа»: «неистово-постельной там и уютно-кухонной здесь». До поры это даже доставляет удовольствие, но со временем возникает необходимость выбора, и ты понимаешь, что в годы тихой семейной идиллии «мужской интерес томился и чах». Пора на волю, на охоту, вспарить в небо орлом и начать питаться свежим мясом, а не «сухим гранулированным кормом». Жизнь приобретает новый импульс, в ней появляется возбуждающая на деятельность интрига. Первая близость с Ингой и «острое любовное помешательство» трансформировались в «неизлечимую хронику». При том, что в трактовке, которая превалирует в сборнике, разврат более нравственен, чем обман чувств и жизнь по инерции годами в семье. «Блудный муж» Калязин попал на передачу «Семейные катастрофы», где разыгрывался спектакль слёз, истерик и эмоций на тему «Я ушёл от жены…». Именно здесь промелькнула реплика о нравственности, когда актёр, изображавший бросившего семью мужа, сказал, что «жить с женщиной, которую не любишь, безнравственно…».

Этот правдоподобно сыгранный спектакль и отправил Калязина домой, к «запаху одного жилища», к словам жены: «Наблудился?» – и осознанию того, что простит. Освежились воспоминания, на какой-то момент вернулись прежние чувства, возникла ностальгия по ушедшему времени, духу, аромату прошлого. Ну, а блуд? Это временная хандра, слабость от двухнедельного заболевания гриппом или ОРЗ, не более. Здесь главное – предохраняться. Чеснок и всё такое, ведь микробы активно пробираются к тебе воздушно-капельным путём. Хуже, когда это становится хронической неизлечимой болезнью, как в случае авиационного бизнесмена Шарманова.

Мёртвая улыбка Моны Лизы

Зацикленность на плотском существовании неминуемо ведёт к измене. Из всех нюансов «треугольной жизни» основным в повестях Юрия Полякова является измена в различных уровнях и формах. А ведь за предательство в любви, как сказала Инга из «Возвращения блудного мужа», полагается высшая мера.

Впрочем, также и за чрезмерное горение ею.

Подруга героини «Подземного художника» постоянно внушает ей необходимость измены, соблазняя тем, что «женщина после этого изменяется» и ещё больше любит мужа. Художник из подземного перехода, которому Лидия заказала свой портрет, прочёл в ее глазах тайну – страсть. По его словам, портрет может выдать эту тайну мужу. На протяжении всей повести эта страсть искала выход наружу, целенаправленно пробивалась через асфальт благопристойности.

И в конце повести, уже после гибели мужа, Лидия вспоминает его трактовку улыбки Моны Лизы, её загадки, тайны: «Она тихонько изменила мужу и смеётся над ним». Уже сейчас, вглядываясь в мёртвое лицо супруга, она понимает, что и у Моны Лизы улыбка «мёртвая». Измена ведёт за собой цепь неотвратимых катаклизмов вплоть до смерти. Это и есть высшая мера наказания за неё.

Вообще игра в страстную любовь – это балансирование на грани, практически суицидальное действо. Её, по словам воплощённого суккуба Катерины, можно купить «за любовь, если очень повезёт… Или за смерть, если не повезёт…». Позднышев убивает свою супругу; Шарманов, борясь за собственную жизнь, становится виновником гибели Катерины; погибает после измены жены герой «Подземного художника».

Вообще у Полякова идёт нагнетание семантики смерти, что выражено и в названиях повестей. Вначале спуск вниз к «подземному художнику» за портретом, таящим лукавый прищур страсти. В «Подземном художнике» только ещё зреет губящая страсть, она продирается через гул внутренних спорящих голосов Оторвы и Дамы у Лидии. Причём сама героиня здесь в двух ипостасях: жена и любовница. Срединная повесть «Возвращение блудного мужа» показывает метания по земной плоскости, горизонтали между женой и любовницей. Поддаётся химерам и обманам в виде вульгарного ток-шоу. Герой мечется, он в хаосе чувств и мыслей, не случайно в финале идёт ночевать на вокзал, и неизвестно, куда утром двинется оттуда. «Небо падших» – взлёт любовной страсти к Катерине ради падения, гибели. «Небо падших» – также место потустороннего пребывания грешных душ: Павел и Катерина зависли в воздухе, пытаются взяться за руки, но не могут. Такая вот трёхчастная структура пространства, которую смонтировал Поляков.

Проблема не только в женской или мужской части общества, но и в том, что отечество наше стало «женственным». Его тоже «имеют». Вот оно и адаптируется, становится не поддающимся разумной логике, мстительным к своим членам, плотоядным и подверженным похотливым страстям. Здесь всеми, от самого простого гражданина до Второго Любимого Помощника Президента по кличке «Оргиевич», управляет и руководит либидо – наглядная иллюстрация фрейдистских построений.

Почему так неуклюже многое в России? Ответ прост: «русский блуд – бессмысленный и беспощадный»…

Аналогичная половым, общество повязала система отношений, в которой один даёт, другой берёт. Причём это уже укоренённая традиция деления всех на взяточников и давателей, как и система взаимоотношения полов, испокон веку. Древнейшая профессия и вид деятельности. Мир, где все друг друга используют, иначе никак, иначе пуля в лоб…

Тот же бизнес начинается, как у Шарманова, с «большого грузового вертолёта, оборудованного под шалаш любви», то есть под бордель. Милиция, руководство авиационного музея всё это покрывало – участвовало в отладке системы сексуального спаривания общества… Так же и герой повести «Возвращение блудного мужа» Калязин на заре юного отечественного капитализма ушёл из потускневшего издательства «Прогресс» и вместе со знакомым стал издавать эротический еженедельник «Нюша». Новое общество зарождается в процессе совокупления, что тут такого, всё логично…

Этот взаимный корыстный интерес, эта система взаимоотношений повязывает людей, соединяет вместе. А вы говорите: любовь, она ни при чём, про неё лишь в книгах пишут, и то не во всех.

Не только плотская страсть, но и самые незначительные факты могут серьёзно повлиять на движение истории. Чего стоит хотя бы полулегендарный рассказ Шарманова о своём охраннике Толике, который, нахамив президенту Молдавии, «развалил» Советский Союз. Движитель истории – глупости и банальности, а также человеческие слабости и, естественно, плотский зуд.

Значит, всё дозволено?!

Мир повестей представляет собой погружение в низины порока. Это ступень перед нисхождением в «небо падших», и здесь нет места «небу праведников». Обычно в таких случаях вопрошают: а выход какой? Неужели всё так беспросветно и цель только одна – оргазм? Почему нет ни одного мало-мальски достойного персонажа, а все – участники оргии разврата, который выводится за главный принцип жизни?.. Неужели, действительно, небо падших ничем не отличается от неба праведников? Неужели «всё очень просто» и различие только в том, что на одном пребывают так называемые праведники, а на другом так называемые грешники, одно зовётся ад, а другое рай? А если так, то какая вообще разница во всём? Полюса нивелированы, «добро» и «зло» – не более чем карнавальные маски. Значит, всё дозволено?! Конечно, если принять на веру и за ценность систему плотских построений Юрия Полякова, то со многим можно согласиться. Но… наверное, в жизни есть что-то ещё кроме страсти, похоти, влечения и разврата, постоянной тяги к совокуплению… И если мы это поймём, если уйдём от зацикленности на плотском, то и женщина станет многим больше, чем «трахательная кукла», а мужчина будет не только выступать в шутовском костюме самца, влекомого исключительно сексуальными инстинктами. Я не хочу впадать здесь в религиозный экстаз и начинать взахлёб проповедовать, но человек у Полякова – исключительно посюсторонний, он – малоприятное горизонтальное животное. В действительности всё же это не совсем так, вернее, совсем не так. Кажется, в газете «Красноярский рабочий» наткнулся на рецензию, которая завершается словами: «Нет, все эти страдания современных блудодеев не пробуждают во мне сочувствия, а стилистические изыски способны вызвать кривую усмешку. Вот, для примера: “На сковородке шипели, поджариваясь, как грешные мужья в аду, котлетки”. Вам это нравится? Кушайте на здоровье».

Николай Переяслов

Рабы Вагинальной реальности

(О прозе Юрия Полякова 1990–2000-х годов)

Не исключено, что читавшие две последние вещи Юрия Полякова – повесть «Небо падших» (М.: ОЛМА-ПРЕСС, – СПб.: Нева, 1999) и роман «Замыслил я побег…» (М.: Молодая гвардия, 1999) были в некотором роде разочарованы столь откровенным сужением фокуса творческого внимания этого незаурядного писателя. И действительно – после таких его «политически заряженных» произведений, как «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» или вышедший недавно седьмым (!) изданием «Козлёнок в молоке», упомянутые выше сочинения, казалось бы, и в самом деле свидетельствуют о переориентации автора с остро социальной проблематики на удовлетворение запросов массового, уже почти стопроцентно относящегося к литературе как к одной из разновидностей индустрии развлечений читателя. И на первый взгляд такое восприятие поляковской прозы последнего периода вполне закономерно, ибо основные сюжетные события в ней практически не выходят за границы двуспальной кровати, а уровень анализируемых автором страстей не поднимается выше пояса главных героев да их постоянных или случайных партнёров по сексу. Однако было бы совершенно несправедливо обвинять в оскудении изображаемой жизни самого создателя упомянутых выше произведений (хотя, признаюсь, я тоже испытал этот порыв сразу же по прочтении повести «Небо падших»). Увы, но это не для писателя Юрия Полякова, а только для героя его повести – молодого удачливого представителя российского авиационного бизнеса (а в его лице, читай, и для большинства так называемых «новых русских» вообще) окружающий мир от критериев безграничности и неохватности вдруг сузился до размеров маленького, умещающегося под лёгшей на него ладонью курчавого треугольничка в нижней части женского живота.

Вполне понятной, хотя, как мне кажется, и не совсем убедительной выглядит сделанная в газете «НГ – Ex libris» от 21.10.99 попытка Владимира Березина доказать, что выведенный в повести образ «новых русских» – это образ не настоящих бизнесменов, а «тех, которых придумало массовое сознание, которых создал обыватель, подглядывая за ними в дырочку», тогда как, надо полагать, настоящие «новые русские» не в пример шире и в интеллектуальном, и в духовном, и в культурном планах.

Но… Чего уж там говорить о наших бизнесменах «первого призыва», если даже генеральные прокуроры и министры юстиции не поднимаются в своих «интеллектуальных исканиях» выше пресловутого купания в бане с проститутками! Как бы ни возвеличивал «новых русских» В. Березин, а повесть Юрия Полякова – это такой же обличительный документ существующему ныне строю, как, скажем, и роман Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» – советскому. Но если созданное Солженицыным полотно обвиняло власть России в уничтожении своих хотя и гипотетических, но – ПРОТИВНИКОВ, то повесть Полякова показывает, как эта власть угробляет уже своих собственных АПОЛОГЕТОВ. И дело даже не в том, что поляковский герой погибает в конце повести от рук киллеров и от него остаётся только стопка выстиранных носовых платков, которыми его возлюбленная удерживала в себе его семя. Даже если бы автор и не показал нам его ФИЗИЧЕСКОЙ смерти, мы всё равно были бы вправе говорить об обличительности поляковской повести, так как отнять у человека СМЫСЛ ЖИЗНИ практически равнозначно тому, что отнять у него и САМУ ЖИЗНЬ. А сужение мира «новых русских» до размеров вагины как раз и свидетельствует о том, что больше в этой жизни их уже НИЧЕГО НЕ ИНТЕРЕСУЕТ. Мечта о шестисотом «мерседесе» может подменять собой категорию смысла жизни только до тех пор, пока на его покупку нет денег, однако она теряет свою остроту практически сразу же после приобретения автомобиля, переводя его из категории идеала в категорию обычного средства передвижения. То же самое можно сказать и в отношении квартиры, виллы, личного самолёта, поездок на Канары… Это только нищему кажется, что найди он миллион, и он станет самым счастливым человеком в мире, а на деле чем быстрее удовлетворяются материальные запросы, тем скучнее и неинтереснее становится жить. Потому-то и не разрывает узел затянувшейся любви-борьбы со своей секретаршей герой повести Полякова Павел Николаевич, что эта смертельная схватка – фактически ПОСЛЕДНЕЕ ЧУВСТВО, КОТОРОЕ ЕЩЁ НАПОЛНЯЕТ ЕГО ДУШУ ОСТРОТОЙ ПЕРЕЖИВАНИЯ, напоминая ему, что он всё ещё – ЖИВ.

Восприятие мира как ВИРТУАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ – это своего рода даже роскошь, поскольку таит в себе разнообразие пускай и вымышленных, но всё-таки разнообразных и острых ощущений. Мир же героев Юрия Полякова намного трагичнее, поскольку, вследствие отсечения от него таких ценностных категорий, как УВАЖЕНИЕ КОЛЛЕКТИВА, ТРУДОВАЯ СЛАВА, ГОРДОСТЬ ЗА ОТЕЧЕСТВО, ПРИЧАСТНОСТЬ К ВЕЛИКИМ ДЕЛАМ, ОСОЗНАНИЕ СЕБЯ ЧАСТЬЮ ВЕЛИКОГО НАРОДА, и им подобных, все возможные ощущения в нём сосредоточились в уже упоминаемом нами курчавом треугольничке в нижней части женского живота, переводя восприятие окружающего мира в категорию так называемой ВАГИНАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ. И не менее ярко, чем в повести «Небо падших», это дало себя знать в последнем на данный момент романе Ю. Полякова – «Замыслил я побег…», весь сюжет которого сводится к тому, что собравшийся уйти от жены к молодой любовнице герой собирает свои вещи и вспоминает прошедшие годы.

Несмотря на отсутствие каких-либо нарочито-модернистских прибамбасов, роман несёт в себе такую подробную детализацию эпохи, что она воспринимается чуть ли не как постмодернистский приём скрытого цитирования. Да, впрочем, это и есть цитирование – разве что не столько литературы, сколько всей нашей вчерашней жизни, вчерашней идеологии и вчерашнего искусства…

(Кстати сказать, мы, видимо, зря ломаем копья по поводу такого явления, как постмодернизм. Плох он или хорош, он вряд ли переживёт поколение нынешних сорокалетних. При том уровне литературного образования, которое сегодня получают учащиеся большинства российских школ и даже вузов, кто из них сможет понять и оценить тонкость постмодернистских трюков с явным или скрытым цитированием мировой и отечественной классики? Кто услышит, как в постмодернистской литературе КНИГИ РАЗГОВАРИВАЮТ С КНИГАМИ?.. Для НЕ ЧИТАВШИХ Толстого и Достоевского, Чехова и Гоголя, Пастернака и Маяковского, Булгакова и Олешу перекличка с этими авторами останется абсолютно незамеченной, тогда как сила постмодернистских произведений именно в том и заключается, что к своему собственному голосу их авторы как бы подсоединяют ещё и голоса своих коллег и предшественников, так что, читая роман СЕГОДНЯШНЕГО писателя, мы одновременно с ним читаем ещё и всё то, что было написано по этому поводу ДО НЕГО.

Кроме того, вследствие полного незнакомства завтрашних читателей с пародируемыми и обыгрываемыми ПЕРВОИСТОЧНИКАМИ, для них исчезнет и тот почти детективный интерес, который заключается в выискивании и УЗНАВАНИИ распылённых по постмодернистским текстам цитат и перекличек с произведениями других авторов…)

Так, например, автору уже сегодня приходится объяснять и героине, и своему молодому читателю кое-какие из приводимых по ходу сюжета цитат: «…Он выдернул, пустив слезу, неожиданно вызябнувший из ноздри волос и стал мыть руки, думая о том, что разность поколений определяется не постельной жадностью и не количеством седины, а чем-то иным. Вот, к примеру, он пошутил: “Надо, Вета, надо!”, – а она даже не заметила примочки, на которой выросло его, башмаковское, поколение. Шурик в фильме “Операция “Ы” лупит хулигана-пятнадцатисуточника по заднице прутьями и приговаривает: “Надо, Федя, надо!” Даже учителя так шутили. “Анна Марковна, может, не надо двойку?” – “Надо, Башмаков, надо!..”»

Но это, так сказать, замечание побочное, а сила поляковского стиля заключается, как я уже говорил, отнюдь не в формальном трюкачестве и не в превращении романа в филологический ребус. Она – в том уже упомянутом выше пристрастии к вроде бы второстепенным, но абсолютно точным деталям, которые придают достоверность самому недостовернейшему событию, потому что заставляют читателя почти на каждой строке издавать внутреннее восклицание: «Блин, ну надо же! И со мной так было…» (Или – «И я так думал…»)

Да и сам герой романа Полякова уж очень похож на нас с вами, всё время собирающихся совершить нечто грандиозное, но так до конца жизни и не находящих времени, чтобы повесить в умывальнике заказанную женой полку. Оглядываемся в конце пути – в гении не вышли, страну промитинговали, любимую отдали торгашу из ларька… А от нас-то всего и требовалось, что… «Надо было только протянуть руку, – вспоминает Башмаков одну из своих несостоявшихся любовей. Почему же он этого не сделал? Боялся Кати? Боялся себя? Стеснялся подчинённых? Ерунда! Никого он не боялся и не стеснялся. Просто не протянул руку – и всё…»

Особенность последнего романа Юрия Полякова заключается ещё и в том, что выведенный в нём образ главного героя является таким же ЗНАКОВЫМ (или, как писали в школьных учебниках, ТИПИЧНЫМ) для нашего времени, как образы Онегина, Печорина, Обломова и других ЛИШНИХ ЛЮДЕЙ СВОЕГО ВРЕМЕНИ для соответствовавших им исторических эпох. Конечно, способность на совершение ПОСТУПКА КАК ТАКОВОГО в первую очередь зависит от силы личности самого человека, но немало для её формирования делает и эпоха. «Чем гениальнее правитель, тем раздолбаистей народ», – говорит в романе друг главного героя – Джедай, намекая этим на сформировавшую их брежневскую эпоху. От этой неспособности на поступок рушится жизнь и самого Башмакова, и любящих его людей, и всего государства. Ну вот, например, подходящая случаю сценка: «До позднего вечера слушали ораторов и скандировали что-то упоительно антиправительственное. Митинг закончился принятием резолюции о немедленной отставке Ельцина. После этого люди успокоились и пошли по домам…»

Поразительно, но при всей непохожести личных судеб преуспевающего бизнесмена Павла Николаевича из повести «Небо падших» и постоянно выпадающего из полосы удачи Башмакова из романа «Замыслил я побег…» у них обоих выработалось восприятие мира исключительно как ВАГИНАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ. И так же, как для героя гоголевского «Невского проспекта» Пискарёва, СОН, в котором он видит свою любимую, становится главным источником сердечной радости, а стало быть, и смысла жизни, так для героев поляковской прозы главным содержанием жизни становится СЕКС. Но секс не ради секса, а ради слияния с тем ЕДИНСТВЕННЫМ ПАРТНЁРОМ, которого каждый из нас ищет всю жизнь. Именно поэтому одержанная в конце концов победа в затянувшемся любовном поединке с Екатериной (одержанная, заметим, ценой ЕЁ ЖИЗНИ) подводит своим фактом роковую черту и самому Павлу Николаевичу. А вставшая во весь рост необратимость разрыва с женой как бы выталкивает собой из жизни и сорок лет убегавшего от принятия ответственных решений (даже имя себе такое придумавшего – «эскейпер», то есть «убегатель») Олега Трудовича Башмакова. Да и жил ли он, если разобраться, этот такой похожий на нас и такой НИКАКОЙ человек? Был ли он? И случайно ли его смертельное падение с балкона так удивительно похоже на вываливание из окна гостиницы набоковского Лужина? Помните?

«…Дверь выбили. “Александр Иванович, Александр Иванович!” – заревело несколько голосов. Но никакого Александра Ивановича НЕ БЫЛО».

Точно то же можно сказать и о героях последних книг Юрия Полякова. Потому что от вагинальной реальности остаётся наяву не больше, чем от реальности виртуальной. Разве что – куча носовых платков с засохшими на них следами человеческого семени. Да и те, понятно, можно выстирать и сложить в ящике шкафа стопкой…

P. S.

Хотя Юрий Поляков и пишет сегодня едва ли не лучше всех своих литературных сверстников, он тем не менее умудряется вызывать своими произведениями самые разноречивые и не совпадающие друг с другом мнения и даже споры. Так было, когда он опубликовал повести «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба» и «Апофегей». Так случилось и с последним на данный момент романом – «Замыслил я побег…». В упрёк писателю поставили и умение приспосабливаться к требованиям рынка (хотя всем бы нам такое умение!), и потакание вкусам массового читателя, и сужение собственного кругозора до размеров двуспальной кровати… А между тем этим своим романом он сделал практически то же самое, что и Михаил Юрьевич Лермонтов повестью «Герой нашего времени», – то есть показал очередную трагедию лишнего человека с поправкой на уже наше с вами время. Разница между героем поляковского романа Олегом Трудовичем Башмаковым и лермонтовским Печориным заключается только в том, что, чувствуя свою невостребованность в эпохе, герой повести Лермонтова ещё пытается провоцировать её на какие-то ответные действия некими откровенно дерзкими поступками, то есть как бы дразнит её от отчаяния, а герой романа Полякова уже не способен даже и на это, а потому он от своего времени просто убегает.

Что же касается вышедшей на передний план постельной темы, то до размеров постели сузился, на мой взгляд, вовсе не кругозор писателя, а сам современный мир, из которого для большинства людей ушли почти все другие человеческие ценности.

Несмотря на свою кажущуюся статичность (а главный герой романа весь роман собирает вещи, чтобы уйти от жены к любовнице, да вспоминает при этом свою жизнь), новая книга Полякова читается с неослабным интересом, в ней имеется бездна сатирических эпизодов, а главное, столько узнаваемых деталей, что кажется – она вычитана автором из жизни каждого из нас. Казалось бы, писатель всего-то только и сделал, что собрал на страницах своей книги анекдотические ситуации из российской действительности последних полутора десятилетий (в чём его тоже упрекают недоброжелатели), а из этого с катастрофической обнажённостью становится видно, как мы проморгали и профукали свою державу…

Как читать Юрия Полякова?..[7]

1

Думаю, всё чаще выступающий в роли литературного критика молодой и многообещающий прозаик Роман Сенчин не совсем прав, говоря в статье «Не без юмора» («Литературная Россия» № 40 от 7 октября 2005 года), что «о произведениях Полякова критики очень мало и редко пишут» и что «его романы и повести не вызывают публичных дискуссий». Автор, по-видимому, успел подзабыть о тех критических бурях (или же, по своей молодости, просто не застал их), которые клокотали в нашем обществе на рубеже 90-х годов вокруг «ЧП районного масштаба», «Ста дней до приказа», «Демгородка», «Козлёнка в молоке» и других произведений этого яркого и, пожалуй, самого талантливого из родившихся в 1950-е годы писателей прозаика. Подобные страсти в истории российской литературы можно припомнить разве что в связи с постановкой булгаковской пьесы «Дни Турбиных» в 1920-е годы или солженицынским «Архипелагом ГУЛАГом». А то, что ни демократические, ни патриотические СМИ не разразились «круглыми столами», посвящёнными обсуждению таких вещей Полякова, как «Небо падших», «Замыслил я побег…» или только что вышедшего романа «Грибной царь», говорит лишь о том, что со страной и её народом происходят некие глобальные, и боюсь, что уже необратимые перемены. Сегодняшняя Россия стремительно утрачивает свою коллективистскую ментальность и начинает жить по ворвавшимся к нам с Запада законам индивидуализма. Нет больше единого всероссийского «хора», каждый отныне поёт свою собственную «арию», дудит в свою индивидуальную «дуду». Поэтому и публичные дискуссии, которые ещё недавно сотрясали собой практически всё общество, раздробились и распались в наши дни на множество независимых друг от друга и порою никак между собой не перекликающихся частных мнений, высказываемых без малейшего расчёта на то, чтобы вызвать ими какой-либо общественный резонанс. Общественный резонанс – это ведь, прошу прощения, не что иное, как пиар, а кто же сегодня станет кого-то пиарить бесплатно? (Тем более – себе самому же в убыток!..) Поляков – он ведь для очень многих пишущих является не столько коллегой по творчеству, сколько конкурентом, причём довольно-таки серьёзным конкурентом, о котором лучше не только не спорить на газетно-журнальных страницах, ещё больше раскручивая тем самым его популярность, но вообще – помалкивать, не упоминая о его существовании и способствуя этим его тихому забвению…

Однако же всё это вовсе не значит, что произведения Полякова не читаются, а если даже и читаются, то из-за отсутствия какой-либо их определённой «эмоциональной окраски» (всё тот же Роман Сенчин) не вызывают в читателях ни потрясения, ни восторга, ни даже раздражения. (Хотя уж последнее-то, как мне кажется, они вызывают даже с некоторым избытком – я убедился в этом на своём собственном опыте, опубликовав несколько положительных рецензий на повесть «Небо падших» и роман «Замыслил я побег…», которые чуть не поссорили меня со многими вчерашними друзьями!..) Просто, по-видимому, публичные дискуссии рыночной поры очень жёстко регламентируются владельцами средств массовой информации и хозяевами ведущих издательств (как, впрочем, и самими их потенциальными участниками), а потому они протекают главным образом не столько на страницах ведущих периодических изданий, сколько в коридорах творческих союзов, в редакционных кабинетах да около барных стоек.

– Ну что ты носишься с этим Поляковым! – с нескрываемым раздражением выговаривали мне товарищи по Союзу писателей России после опубликования мною нескольких доброжелательных откликов на роман «Замыслил я побег…». – Да разве же это у него – роман? Так… Собрал с миру по анекдоту, свалил их в кучу, вот и всё его творчество…

– Ради бога! – отвечал я своим оппонентам. – Кто не даёт воспользоваться этим приёмом другим писателям? Я нисколечко не возражаю, если вы тоже покажете мне свою кучу анекдотов – но только так, чтобы из неё получилась отчётливая картина последних пятнадцати лет нашей истории. Пожалуйста, нарисуйте мне самую что ни на есть частную-пречастную жизнь вашего героя, но чтобы по ней было видно, как мы профукали свою великую державу. У Полякова-то из его «анекдотов» выкладывается вся перестроечная эпоха, да так ярко и красочно, как настенное панно из мозаики, надо только научиться его правильно прочитывать…

…Друзья мои недовольно фыркали и отходили в сторону, скорее всего оставаясь при своём изначальном мнении. А я понял, что нужно писать не рецензию на новый роман Полякова, а нечто вроде методического пособия по чтению произведений этого неординарного, но довольно поверхностно прочитываемого всеми автора.

2

Посмотрим же, о чём надо в первую очередь помнить, знакомясь с новым романом Юрия Полякова. На мой взгляд, наибольшая сложность его прозы заключается в том, что главное в его повестях и романах содержится не столько в самих перипетиях их сюжетов и даже не столько в тех идеях, которые напрямую декларируются автором и его персонажами по ходу прямого развития событий его произведений, сколько – в тех второстепенных, казалось бы, деталях, которые, составляя собой побочный фон повествования, как раз и придают ему на самом деле по-настоящему жизненную полноту и узнаваемость. То есть – в обрывках разговоров и воспоминаний, в мимолётно отмеченных изменениях окружающей реальности, в выплывающих между делом подробностях вчерашнего быта, в случайно попавших в авторское поле зрения сценках уличной жизни, в личных наблюдениях над тем, как меняют человека любовь, деньги, власть или внезапные трудности, в тончайших нюансах человеческих характеров и множестве других «мелочей», без которых настоящая литература превращается в мёртвые, искусственно сотворённые из россыпи случайных слов тексты. Сюжет в произведениях Полякова – это по большей части не более как путеводная нить, тропинка для того, чтобы, как по знаменитому саду камней, провести читателя по территории романа или повести, дав ему возможность увидеть каждую из разложенных по ходу этого странствия мыслей. Пространство поляковских произведений настолько плотно нашпиговано правдой жизни, что этого сразу даже не замечаешь. Это как с водой, которую чувствуешь на теле, когда она льётся на тебя редкими дождевыми струйками, но которую совершенно не ощущаешь вокруг себя, когда плаваешь в тёплом море или озере. Так и имеющиеся в тексте художественные образы или приметы окружающей эпохи – на них обращаешь внимание только тогда, когда они редки и не сливаются в сплошной фон, а когда из них соткано практически ВСЁ произведение, то большинство из них обнаруживаешь, только оглянувшись на прочитанное ещё раз.

Формула «лицом к лицу лица не увидать» во многом характерна как раз для такой прозы, как последние романы Полякова. Но именно эти не замечаемые при первом прочтении штрихи и детали как раз и несут на себе тот внесюжетный поток романной информации, в который как раз и «упакованы» авторские наблюдения и размышления над действительностью сегодняшней России.

Вот, например, он рассказывает нам о судьбе частного детектива Алипанова, работавшего некогда в следственных органах, а после увольнения создавшего своё агентство. «Его следственная бригада, – говорит он, – занималась убийством знаменитого шоумена, который вёл на телевидении передачу “Где взять миллион?”, и докопалась до таких интересных вещей, что разогнали сразу весь отдел. Позвонил кто-то из кремлёвских около-семейных и страшно орал. В общем, всем приказали написать заявления и предупредили: если в прессу просочится какая-нибудь информация о причинах смерти популярного ведущего, то за их собственную жизнь, а также за безопасность родственников никто не даст и рваного “мавродика”…»

Этим информация о случившемся с Алипановым фактически и исчерпывается, но разве в этих нескольких строчках не отражается, как в капле росы, криминально-правовая картина жизни всей России – по крайней мере, того, где следует искать настоящих бандитских «паханов» и так и не отысканные до сих пор концы многих преступлений?..

А вот герой «Грибного царя», вспоминая свои пионерские годы, едет по Москве на деловую встречу, и на минуту его джип останавливается на одном из перекрёстков. «На светофоре, – сообщает автор, – к машине подошла прилично одетая нищенка с замызганным спящим младенцем на руках. Свирельников полез в карман, но тут к женщине подковылял инвалид и, подпрыгивая на единственной ноге, ловко огрел даму костылём по спине. Побирушка заверещала на всю улицу, а спавший младенец открыл мутные глаза и бессмысленно улыбнулся. Михаил Дмитриевич слышал в какой-то телепередаче, что уличные попрошайки дают младенцам снотворное, чтобы те не мешали работать.

– Что это они? – удивился Лёша, трогаясь.

– Сферы влияния делят, – ответил Свирельников…»

Тоже, как видим, совершенно эпизодическая на первый взгляд сценка, но в ней, словно в миниатюрном романе, уместились сразу несколько полновесных трагедий: нищенки, которую изгнали с «элитного» перекрёстка, не дав возможности заработать; одноногого инвалида, проводящего свои дни в попрошайничестве и вынужденного бороться даже за это жалкое место под солнцем; младенца, уже с ранних лет накачиваемого снотворным и вырастающего в будущего наркомана-попрошайку; ну и, конечно же, – самой России, «опущенной» до уровня страны бомжей и побирушек…

Самое главное в прозе Полякова проговаривается как бы между делом, в коротких абзацах-паузах между развитием основного (и, надо отдать должное, весьма мастерски выстроенного) сюжета. Так, ни на минуту не прекращая улаживать свои предпринимательские проблемы, разбираться в запутанных отношениях с женой, любовницей, дочерью и сомнительным товарищем, выпутываться из следственного дела, помогать батюшке строить церковь и вариться во множестве других ин-

трижно-денежно-интимных дел, Михаил Свирельников успевает ещё и думать над тем, какой была его судьба в России раньше и какой она стала теперь. «Странно… Очень странно, но, сравнивая свою советскую, скудную, боязливую жизнь с нынешней, Михаил Дмитриевич, почти не сознаваясь себе в этом, приходил к выводу, что та, прежняя, была лучше, во всяком случае – справедливее и честнее. Бога не помнили, со свечками по храмам не стояли, а жили-то праведнее!» – признаётся он сам себе, и я не думаю, что это признание очень уж расходится с тем, что думает по этому поводу сам Поляков. Об этом – тоже необходимо помнить, читая его романы…

3

Да, текст «Грибного царя» (как, впрочем, и романов «Замыслил я побег…», «Козлёнок в молоке», а также ряда многих других произведений Полякова) действительно переполнен анекдотами и анекдотическими ситуациями, которые при ближайшем рассмотрении оказываются призванными не столько для того, чтобы похохмить и повеселить читателя, сколько для того, чтобы создать максимально выразительную характеристику перестроечной и постперестроечной эпох. В большинстве случаев эти анекдоты относятся к тому литературному жанру, который имел в виду А.С. Пушкин, когда, давая в начале своего романа характеристику Онегину, заметил, что «он рыться не имел охоты // в хронологической пыли // бытописания земли; // но дней минувших анекдоты // от Ромула до наших дней // хранил он в памяти своей», – подразумевая под понятием «анекдоты» некие вполне самодостаточные краткие эпизоды, в которых раскрываются характеры конкретных исторических личностей или же самой сопутствующей им эпохи; однако наряду с ними встречаются в романе Полякова и анекдоты, так сказать, уже более близкого нашему сегодняшнему пониманию образца. Так, в связи с рассказом о депутате-гомосексуалисте Болеславе Брониславовиче Жолтикове он как бы мимоходом сообщает: «Ходил даже такой анекдот о новом российском флаге: красный цвет символизирует кровь, пролитую за свободу, белый – чистоту помыслов реформаторов, синий – количество “голубых” в Думе, правительстве и администрации президента, а всё вместе повторяет торговый триколор “Пепси-колы“», – и мы понимаем, что эти строчки выступают здесь не как заурядный эпизод-смешилка, а как некий резонатор, помогающий вывести образ отдельного персонажа на уровень широкого социального обобщения.

Читая гротескную прозу Полякова, надо постоянно иметь в виду то обстоятельство, что даже стопроцентно анекдотические ситуации несут в его произведениях некую заключённую в их глубине потаённую правду о времени, государстве и людях. Даже чисто идиотические, на первый взгляд, эпизоды всплывают в поляковской прозе не ради своей самодостаточности, а почти исключительно для того, чтобы – пускай и с сатирическими или полуироническими интонациями – подвести читателя к неким серьёзно-болевым размышлениям о судьбе Отечества. Именно так происходит в эпизоде, касающемся воспоминаний героя о годах его службы в Западной группе войск, когда, чтобы попасть на службу, ему приходилось пересекать Гамбургское шоссе, по которому транзитом из Западного Берлина в ФРГ мчались невиданные иномарки с фирмачами. «Одно время, – вспоминает он, – солдатики-азиаты взяли привычку по пути из части на полигон, останавливая машины, просить у западников сигареты и жвачку. Те, кстати, охотно тормозили и угощали, с естественнонаучным интересом разглядывая узкоглазые, коричневые рожи “русских”. Когда об этом узнало начальство, разразился жуткий скандал. Особист топал ногами и кричал, что вот так, за сигареты, и продают родину, а кишлачные попрошайки хлопали своими туранскими глазами, не понимая, почему им грозят трибуналом и дисбатом. Где они были, эти особисты (не раз потом думал Михаил Дмитриевич), когда Горбачёв продавал родину за общечеловеческие цацки, а Ельцин за рюмку водки? Где, чёрт побери?!»

О том, что данный эпизод написан не ради одной только иронии, а относится к той сфере размышлений, которые действительно тревожат писателя, говорит цитируемое Сергеем Чуприниным в сборнике «Оттепель. 1960–1962. Страницы русской советской литературы» (М., 1990) выступление секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильичёва «Творить для народа, во имя коммунизма», прозвучавшее на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства 17 декабря 1961 года, в котором он, в частности, говорил следующее: «В идеологии идёт и ни на минуту не прекращается схватка с буржуазным миром, идёт борьба за души и сердца людей, особенно молодёжи, борьба за то, какими будут они, молодые люди, что возьмут с собой из прошлого, что принесут в будущее. Мы не имеем права недооценивать опасность диверсий буржуазной идеологии в сфере литературы и искусства…»

То есть – представители тогдашней власти прекрасно видели, куда всё клонится, но, в силу своей интеллектуальной или духовной ограниченности, фактически ничего не сумели сделать для того, чтобы предотвратить произошедшую впоследствии, на рубеже 1990-х годов, трагедию разрушения СССР. Как ни печально признавать, но, выдержав все тяжелейшие испытания, все тяготы и войны, мы не смогли противостоять соблазнам западной цивилизации и продали свои завоевания (а с ними, в общем-то, и своё Отечество) за «впаренную» нам в качестве тридцати сребренников синтетическую импортную колбасу, «сникерсы» и иноземные шмотки. А началось всё с того, что наши идеологи не нашли ничего равносильного, что можно было бы противопоставить таким «идеологическим диверсиям», как песни четвёрки «Битлз», американские джинсы и те самые сигареты и жвачка, из-за которых топал ногами поляковский особист. И вся эта соблазнительная мишура разъела души подрастающих поколений сильнее, чем ржавчина наши ракетные установки, так что, когда грянула перестройка и демократы начали топтать социалистические ценности, за них уже почти некому было заступиться. Всем хотелось вкусить свободы и изобилия…

Казалось бы, что плохого в том, что люди хотят жить не хуже, чем их западные соседи? Жевать резинку, курить Marlboro, ездить на BMW и «мерседесах», пить виски?.. Да вроде бы ничего. Все ведь хотят в этой жизни быть по-своему счастливыми. Только вот цена за это счастье оказывается порою непомерно высокой…

«У каждой страны, у каждого народа, у каждого человека своя правда, которая другим кажется ложью, – говорит, размышляя надо всем случившимся с Россией, герой романа Юрия Полякова Дмитрий Свирельников. – И это нормально. Ненормально, когда страна, народ, человек начинают верить в чужую правду, а свою, родную, воспринимать начинают как ложь. Тогда всё рушится… Всё!»

Сохранение вот этой самой «своей» (для исторической России) правды и развенчание правды «чужой», протащенной к нам тайком через западные таможни и разрушающей нечто главное в судьбе и характере нашей страны и народа, как раз и является одной из самых постоянных художественных задач писателя Юрия Полякова, начиная, пожалуй, с его «Козлёнка в молоке», «Неба падших», «Подземного художника», «Замыслил я побег…», «Возвращения блудного мужа» и вплоть до «Грибного царя». И, читая поляковские книги, надо постоянно иметь в виду тот факт, что его ироническая интонация не даёт ни малейшего основания считать, что автор относится к сказанному им о судьбах своих героев или тем более о судьбе нашего разрушенного Отечества без настоящей боли. Ирония – это не суть писателя, а не более как «жёлтая кофта» Маяковского, в которую «от насмешек душа укутана».

4

Анализируя изобретённый Поляковым метод гротескного реализма, мне подумалось о том, что творческая индивидуальность писателя во многом обуславливается самим фактом наличия в стране некоей устоявшейся идеологической Системы, без которой у автора просто не может быть какой-либо ярко выраженной гражданской позиции. Существуя в рамках такой Системы, пишущий может выступать в качестве её певца и глашатая, а может быть её закоренелым оппонентом и противником; может восхвалять её успехи и достоинства, а может, как говорится, «держать фигу в кармане», обхихикивая в своих произведениях её промахи и недостатки; может служить ей верой и правдой, а может, как Солженицын, всю жизнь против неё бороться. Но главное – что у него при этом есть ТОЧКА ПРИЛОЖЕНИЯ СИЛ, объект для творческого проявления своей любви или ненависти, на фоне которого становятся яснее видны и он сам, и его жизненная позиция[8].

В последние годы Система в её классическом виде (тоталитарная власть + идеологическая верхушка + карательные органы) ушла в тень, чёткая государственная идеология отсутствует, единого гражданского общества в стране нет, и писателю приходится говорить главным образом лишь о каких-то частных проблемах частного персонажа. Из-за этого литература стала мельче, утратила свою социальную остроту и значимость, и быть услышанным широкими читательскими массами стало в наши дни намного труднее, чем в годы идеологических строгостей и цензурных запретов.

Наиболее сильно и ярко талант Полякова проявляется именно тогда, когда он вступает в единоборство с Системой и начинает действовать закон о том, что «сила действия равна силе противодействия». Это хорошо видно на примере таких политически заострённых вещей, как «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Сто дней до приказа», «Апофегей», «Демгородок» и особенно – «Козлёнок в молоке», героям которых приходится тягаться с такими монстрами, как бюрократия, солдатчина, а то так даже и сама государственная идеология. Но именно серьёзность сопротивления как раз и способствует пробуждению в них неких до поры дремавших душевных качеств, наполняющих и их собственную судьбу, и сюжет произведения тем верховным смыслом, который подталкивает читателя к стремлению быть похожим на литературного героя и подражать ему в своей реальной жизни.

Когда же Система не видна и полуразмыта (или же автор и его герои сознательно отводят глаза, чтобы не замечать её несправедливостей), тогда на передний план выходит сугубо личная, индивидуалистическая тема, сводимая главным образом к ненасытимой жажде сексуального удовлетворения. И тут читатель должен иметь в виду ещё одну особенность поляковской прозы. Будучи потрясающе наблюдательным писателем и зная жизнь как бесконечное множество переплетающихся между собой нюансов, Юрий Поляков почти всегда пишет только о том, что практически мгновенно узнаётся читателем как его собственный, индивидуально неповторимый человеческий опыт, а потому и принимается им как безоговорочно абсолютная жизненная правда. Если же что-то в произведении Полякова откровенно «выпирает наружу» и представляется неестественно раздутым, значит, это сделано автором специально для того, чтобы читатель обратил на это внимание и задумался над его сутью. Именно такова, на мой взгляд, гипертрофированная и почти исключительно плотская (если не сказать: скотская) сексуальность многих его персонажей, встречающихся нам в таких вещах, как «Небо падших», «Подземный художник», трилогии «Замыслил я побег…», «Возвращение блудного мужа» и «Грибной царь», отчасти в «Козлёнке в молоке», а также во многих его пьесах. Вышедшая на первое место маниакально преувеличенная сексуальная озабоченность, являющаяся явно ненормальной для обычных людей, призвана сигнализировать нам о том, что это – по сути, единственное, что ещё оживляет собой жизнь человека, отрешившегося (или же отрешённого) от Системы и создаваемых ею проблем. Не случайно у нас постоянно звучала раньше фраза о том, что нельзя жить в обществе и быть от него свободным, – это действительно так, и, освобождаясь от общества и порождаемых им проблем, человек как бы оказывается на необитаемом острове, где его не волнуют никакие другие вопросы, кроме диктуемых собственной плотью. Хорошо ещё, если перед ним стоит задача ежедневного добывания прокорма, решение которой забирает на себя хотя бы часть его сил и времени, а если проблема с питанием и защитой от окружающей среды полностью решена, тогда на первое место, затмевая собой душу и разум, выходит единственно томление в паху – постоянное, жгучее и неутолимое. Именно это мы видим на примере главных героев повести «Небо падших», а также «эскейпера» Олега Трудовича Башмакова из романа «Замыслил я побег…» и некоторых других персонажей, включая главного героя романа «Грибной царь» Михаила Дмитриевича Свирельникова. Только этим можно объяснить почти обязательное наличие в большинстве поляковских произведений несоизмеримо юных по возрасту любовниц главных героев и то, что мир его прозы порою сужается до размеров единственно вагинальной реальности. И это – уже не гротеск, а красноречивый пугающий символ, предуп реждающий нас об опасности перерождения человека мыслящего в человека исключительно трахающего. Впрочем, одна из пьес Юрия Полякова так и называется – «Хомо эректус».

5

Если оглянуться на пару-тройку десятилетий назад, то можно отчётливо увидеть, что искусство в СССР носило в высшей степени обобщающий характер, и достаточно было описать или изобразить на экране пять-десять типичных для того времени человек, чтобы в них отразились характерные черты ВСЕГО НАРОДА. А вот сегодняшнее искусство кажется в своём подавляющем большинстве абсолютно нетипичным и безжизненным, ибо основными его персонажами (как в литературе, так и в кино) стали представители неимоверно узкого общественного круга, представленного главным образом различными теневыми магнатами, работниками тайных спецслужб, тузами мафии, киллерами и другими «экзотическими» персонажами современной России. Безусловно, такие люди наверняка тоже имеются в определённых слоях нашего общества, но они представляют собой от силы 1 % от всего населения, а поэтому и воспринимаются не как мои реальные современники, а как некие искусственно созданные модели человечков, этакие гомункулусы, в которых просто невозможно узнать ни себя, ни своих современников. А ведь главная цель искусства именно в том и состоит, чтобы каждый читатель или зритель УЗНАЛ в изображённом художником персонаже СЕБЯ и СОВПАЛ с героем по переживаниям, иначе ведь он ни за что не поверит в ту идею, которую автор хотел донести своим романом или фильмом до адресата.

Юрий Поляков – один из тех немногих современных писателей, кто создаёт в своей прозе максимально узнаваемую картину жизни, дающую читателю возможность узнать изображаемые в произведении чувства и переживания и принять авторские выводы за свои собственные. А с ними – принять и ненавязчиво, исподволь высказываемую тоску по недавней коллективистской ментальности, в рамках которой мы всё происходящее в стране воспринимали как часть своей собственной биографии, с равной степенью серьёзности переживая за то, как идут дела у строителей Байкало-Амурской магистрали, хлопкоробов Ферганы, зимовщиков Антарктиды или учёных Новосибирска. Именно тогда, в условиях коллективистского менталитета, писатель в России был больше, чем писатель, потому что представлял собой духовного водителя народа – того самого горьковского Данко, который ведёт людей через дебри пугающе-тёмного леса-века.

Жить в условиях коллективистской ментальности – это значит руководствоваться принципом: «Раньше думай о Родине, а потом – о себе», – и пока мы не возвратимся в координаты этого принципа, ни о каком возрождении России не может быть и речи. Это хорошо знали наши враги, с первых же минут перестройки бросившиеся так реорганизовывать систему воспитания подрастающих поколений, чтобы из них вырастали исключительно индивидуалисты-единоличники. Именно об этом, вспомнив свою пионерскую юность, думает главный герой «Грибного царя» Михаил Свирельников, недоумевающий, за что демократы разогнали пионерские организации. «Они-то со своими горнами и барабанами кому мешали? Ну и маршировали бы себе дальше, собирали бы металлолом, бабушек через дорогу переводили, советовались бы там в своих отрядах! Кому это вредило? Значит, вредило! Значит, правильно Федька говорит, что где-то в закулисье решили: не хрена с детства к коллективу приучать, не хрена товарищей-выручальщиков плодить! Человек – волк-одиночка!..»

Кажущаяся ироничной и отчуждённой от проблем сегодняшнего «маленького» человека, проза Юрия Полякова на деле глубоко человечна и направлена именно на то, чтобы возвратить этому миру его полноту и наполненность, напомнить людям о таких главных (но всё более сдвигаемых на обочину жизни или подменяемых искусственными суррогатами) ценностях, как настоящие любовь и дружба, осознание своей необходимости стране и делу, чувство единства со своим народом и тому подобные категории… Вокруг новых произведений Юрия Поля-

кова сегодня ещё и потому и не закипает публичных дискуссий, что хозяева газетно-журнальных площадей боятся выносить на всеобщее обсуждение те вопросы, которые так остроумно и бесстрашно затрагивает этот автор в своей прозе. К примеру, о том, что «евреи на самом деле никакие не евреи, а засланные из другой галактики биороботы с единым центром управления и задачей подчинить себе человеческую цивилизацию». Или же – об идущем сегодня в российской политической верхушке соперничестве гееполитики с геополитикой. Или о том, почему «страна с разогнанной армией, пустыми заводами и заросшими сорняком полями, страна, растерявшая половину своих земель и неумолимо вымирающая, впала в обжираловку», открывая на каждом углу японские, китайские, ирландские и иные бары да рестораны?..

Книги Юрия Полякова – это не энциклопедии, а скорее «истории болезни» российской жизни конца XX – начала XXI веков, по которым грядущие поколения будут изучать и само наше время, и тип русского человека этого времени. Спору нет, Солженицын – крупнейший писатель современности, но если от литературы сегодняшних дней уцелеют только романы Полякова «Замыслил я побег…» или «Грибной царь», значит, мы уже не исчезнем в веках в безвестности…

Галина Ореханова

Золотое перо драматурга[9]

Человек отличается от всех других созданий способностью смеяться.

Аддисон

Юрий Поляков, пожалуй, единственный в своём роде крупный современный русский писатель, представитель классической русской традиции, талант которого расцвёл в годы российской смуты. Она обрушилась на нашу землю нежданно-негаданно, когда история мира подошла к рубежу на стыке II и III тысячелетий. В это время литературный процесс в Отечестве словно бы замер. Так отразилось то моральное состояние, которое переживала духовная интеллектуальная элита страны, потому что не в силах была не только принять как данность, но и осознать тектонический сдвиг отечественной действительности и масштабы развала ещё недавно монолитного и мощного Советского государства.

«Похоже, мы оказались недостаточно готовы и плохо вооружены, чтобы встретить наступление нового морального знания», – признавал в середине 90-х годов один из наиболее остро чувствующих и понимающих суть происходящих процессов исследователь литературы Валентин Курбатов. «Человек почувствовал себя, – писал он, – наедине с нравственно небывалым материалом и с неприятной внезапностью осознал, что личная мировоззренческая культура его повреждена и не справляется с функциями осмысления».

Ещё не пришёл в мир русский художник, способный, подобно Карлу Брюллову, отразить «Гибель Помпеи», когда рушилось величественное здание советской цивилизации, ломались государственные основы, летели в бездну завоевания народа, низвергали статуи, вдребезги разбивались судьбы людские и смятенная толпа металась, залитая зловещими отблесками пламени горящего «Белого парохода», отражаясь в зеркале древних вод реки Москвы.

Юрий Поляков – живой свидетель всенародной трагедии. В отличие от очень многих таких же свидетелей, среди которых много замечательных русских писателей, он не замолчал, он продолжал однажды избранный, свой путь на дороге русской литературы и упрямо шёл по нему, накапливая силу пера.

Почему именно так сложилась судьба художника? Что способствовало развитию его таланта? Чем и как озарён его путь? Какие тайны хранит?

На эти вопросы нам и предстоит ответить.

Юрий Поляков, дерзко и самобытно заявивший о себе ещё в пору забронзовевшей стабильности Советского государства, блеснув яркими сатирическими повестями «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа», а затем и острогротесковой повестью «Апофегей», в годы слома писал много и хорошо. Не останавливаясь в своей поступи, он набирал тот уровень мастерства, который блистательно проявился в романах и повестях «Козлёнок в молоке», «Замыслил я побег…», «Небо падших». Растерявшемуся обществу писатель предложил свой смелый, не покорившийся новым обстоятельствам взгляд на уродливые гримасы новой жизни и был не только понят читателем, но и получил в ответ его благодарное признание. Более того, именно в это время плодоносное древо таланта прозаика Юрия Полякова выбросило новую ветвь – открывшийся дар драматурга, и теперь уже Слово писателя зазвучало и с театральных подмостков, с экранов кино и телевидения.

Ничего удивительного в этом не было. «Клетка» драматурга изначально заложена в природе дарования Юрия Полякова: прозаическую ткань его произведений отличает (и в первую очередь это и покоряет читателя) не только мастерство диалогов, но и удивительно точный, гибкий, грациозный в своём способе отобразить суть жизненных явлений, богатейший язык, буквально напоённый и пропитанный соками искрящегося и облагораживающего авторского юмора, самоиронией героев его произведений. Мудрый и проницательный взгляд художника, замечающий самые сокровенные движения души своего современника, спокойно утвердился в жизни общества, не отягощая, казалось, измученное его самосознание. Казалось…

Настоящего писателя делает время. Драматурга – тем более. Известно, что как драматург Юрий Поляков состоялся, будучи в буквальном смысле призванным сценой. Это произошло в пору всеобщей растерянности конца 90-х годов, когда театр предоставил свою сцену неумелым, порой и порочным сценическим экспериментам и мучительным «изыскам» в надежде найти как новые формы театрального языка, так и новую драматургию. Корифеи советской сцены, давшие в своё время миру высокие образцы драматического искусства с его образом героической личности, психологическими исследованиями внутреннего мира героев, с проблематикой нравственных поисков, в наступившие жестокие времена стали «пугать» экспериментаторов, потянувшихся к лицедейству и скоморошеству. И корифеям было «отказано от дома». В нём воцарилась пошлость. Именно так «на театре» в большинстве своём стали понимать его назначение. На сцену буквально хлынули всевозможные интерпретаторы классики, появились новые её варианты, не имеющие никакого отношения ни к Пушкину, ни к Гоголю то «Пиковая дама», то «Старосветские помещики»; громко заявила о себе «драматургическая беспомощность».

Время взывало к жестокой и беспощадной сатире, но не находилось Поэта, как это бывало в мировой литературе в трагические времена. Поэта, который бы сумел «ухватить» дух времени, создать соответствующий жизни его сценический «портрет».

Настало время Фарса. Это чувствовали деятели театра, его прихода на театральные подмостки ждал зритель. Но если кто-то и сумел ответить на их ожидания, отразив на сценической площадке реалии новой страдающей России, то это были русские писатели, блистательный сатирический дар которых – на все времена: Булгаков с его «гротескным реализмом» «Собачьего сердца», «Зойкиной квартиры», «Мастера и Маргариты», с его «Мольером» и «Кабалой святош», с лёгким и ироничным «Полоумным Журденом»; Гоголь с бессмертным «Ревизором»; Островский, русский Шекспир, с комедиями и героями вновь выходящих на арену русской жизни сословий; Чехов, с неизменной и во всё проникающей мудростью усмешливой грусти: «Скверно живёте, господа».

Современных авторов, равных им по силе дарования, действительность не представляла.

В это-то время театр и востребовал сверкающий юмором, порой – горькой и острой сатирой, порой – оживляющим смехом, самобытный, фонтанирующий умным, проницательным, точным словом талант Юрия Полякова. На его творчество обратил внимание известный актёр, назначенный художественным руководителем Московского театра имени Рубена Симонова, Вячеслав Шалевич. Прочитав роман «Козлёнок в молоке», Шалевич был покорён, сражён самобытностью дарования писателя, потребовал немедленного перевода «Козлёнка» на подмостки театра. Так состоялся драматургический дебют Юрия Полякова, собственной авторской рукой переделавшего роман в комедию. Как известно, в русской литературе живёт эта устоявшаяся традиция: достаточно вспомнить подобные опыты Михаила Булгакова.

Вслед за «Козлёнком в молоке» на сцену по воле автора отправился герой повести Полякова Костя Гуманков, благодаря которому явилась зрителю великолепная комедийная пьеса «Парижская любовь Кости Гуманкова», увы, так и не поставленная. Позже для Московского театра Сатиры была написана злая, беспощадная, шокирующая сатира «Хомо эректус, или Обмен жёнами», а для МХАТа имени М. Горького совместно со Станиславом Говорухиным «Контрольный выстрел». Позже Юрий Поляков принёс в театр новую феерическую комедию «Халам-бунду, или Заложники любви».

Вячеслав Шалевич сделал неоценимый подарок современному зрителю – «ахнув», соприкоснувшись с творчеством Юрия Полякова, он не только нашёл «хорошо сделанного», ироничного, интереснейшего, противоречивого героя именно своего времени, по которому давно тосковал театр, но почувствовал особый «аромат» комедийного дара драматурга, углядел, что Поляков знает и любит театр, хорошо понимает театральную специфику, чутко ощущает актёра со всеми его чаяниями и надеждами. Он открыл комедиям Полякова дорогу на сцену.

И теперь мы можем с уверенностью сказать: да, на русскую сцену пришёл драматург, чуткий к проблемам своего века и своей страны, и от него не ускользнули ни драмы, ни язвы, ни несуразица и отвратительные гримасы «слома веков», искорёжившие нашу жизнь на рубеже XX и XXI столетий. Он отразил её в такой талантливой и увлекательной форме, что оказался способным говорить с современниками о самом больном и насущном, вызывая неизменный интерес к своему творчеству и находя понимание зрителей. Но! Когда мы говорим о «феномене Юрия Полякова», о его «гротескном реализме», было бы неосмотрительно не заметить той печали, поистине чеховской грусти, которая пронизывает ткань произведений писателя, печали, в природе которой с разящей откровенностью признался он сам, написав в предисловии к четырёхтомнику своих произведений:

«Давно замечено, что скоропостижная слава обладает уникально оглупляющим эффектом. Став, по выражению кого-то из журналистов, одним из “буревестников” вскоре начавшейся перестройки, я мог бы до сих пор гордо и гонорарно реять над её руинами. Этим, кстати, к своему стыду, я некоторое время и занимался…

Но по мере того как романтика перемен преобразовывалась в абсурд разрушения, я всё чаще задумывался над тем, почему именно мои повести оказались столь востребованы временем и сыграли, вопреки желанию автора, свою роль в крахе советской цивилизации, к которой я испытывал сложные, но отнюдь не враждебные чувства».

Необходимость повторять это уже однажды публиковавшееся признание автора обоснованна. При первом же приближении к драматургии Юрия Полякова нельзя не увидеть острой социальной направленности в главном конфликте его пьес – он заложен в столкновении старого и нового образа жизни, советского и демократического менталитета. Этот конфликт для писателя чрезвычайно важен, это не только ключ, которым он открывает двери в наше новое бытование. Этот конфликт даёт нам возможность лучше понять и самого автора в его глубинной сути, обнажает источник искренних страданий его как гражданина, неравнодушного не только к истории своей страны, но и глубоко озабоченного её будущим. Этот подтекст пьес Юрия Полякова мгновенно воспринимается читателем как пронзительное лирическое исповедание, роднящее драматурга с его народом.

Серьёзные исследователи творчества писателя, размышляя о «гротескном реализме» Юрия Полякова, справедливо приводят нас к философским открытиям М.М. Бахтина, которые дают нам возможность глубже понять не только природу «гротескного реализма», но и «эффект» Юрия Полякова в современной драматургии: «Гротескный образ характеризует явление в состоянии его изменения, незавершённой ещё метаморфозы, в стадии смерти и рождения, роста и становления. Отношение к времени и становлению – необходимая конститутивная (определяющая) черта гротескного образа. Другая связанная с этим необходимая черта его – амбивалентность: в нём в той или иной форме даны (или намечены) оба полюса изменения – и старое, и новое, и умирающее, и рождающееся, и начало, и конец метаморфозы». Вот почему так интересны характеры и герои Юрия Полякова, написанные с такой лёгкостью пером, отточенным до предела, что становятся завораживающе интересными, но закрытыми в своём страдании и духовных поисках, суть которых откроется зрителю далеко не сразу. Это характеры, данные в развитии, ломающиеся на исторических поворотах, или, напротив, умеющие держать удар, ощущающие всю мерзость жизни и своего преображения. Эти герои под пером драматурга дышат, более того – наполняют зрителя энергией жизни, привлекают его магнитом жизнелюбия и человеческого обаяния. И во многом симпатию, которую зритель испытывает к ним, определяют чары самоиронии, которой наделены персонажи драматурга, и более того – именно эту самоиронию воспринимает зритель как собственную, дающую ему возможность и корить себя, но и не терять уважения к самому себе. И здесь-то и играет свою решающую роль авторский язык, характер письма Полякова, оттенками и нюансами которого писатель владеет виртуозно.

Михаил Михайлович Бахтин дал истории искусств понятия смеховой культуры, средневекового смеха, карнавального смеха, подтолкнул нас в оценке творчества драматурга к пониманию в нём того самого единства человеческой культуры, которое подразумевается как длящийся диалог, начавшийся задолго до нас, в который призваны вступить и мы. Без этого понимания мы могли бы не уловить внутреннюю связь смеховых культур, не выйти на ту позицию, которая даёт мощные импульсы энергии культуре в трагические эпохи развития человечества, способствует рождению ярчайших национальных дарований, наделённых умением смеяться и заражать очистительным смехом.

Кризис рабовладельческой демократии древних Афин вызвал к жизни сатиру «отца комедии» Аристофана. Кануны упадка Римской империи ознаменовались разящей сатирой Ювенала, эпохе Возрождения, сменившей мрак Средневековья, сопутствовала свободомыслящая и человечная сатира Рабле и Эразма Роттердамского, Боккаччо и Сервантеса. Эпоху Просвещения обогатила рационалистическая и скептическая сатира Вольтера и Свифта. В пору накопления антифеодального, свободолюбивого пафоса Россия дала миру уникальные сатирические дарования Гоголя и Салтыкова-Щедрина, позже, в преддверии и в пору революционных катаклизмов, – гениев смеха XX века: Чехова и Булгакова, наделённых таким глубинным одухотворённым лиризмом, что тот, неизменно врачуя общество, облагораживает остроту и горечь насмешки над «мерзостью жизни», отражаясь болью и гневом высоких душ её сочинителей. Каждый из русских писателей дал мировой культуре неподражаемые образцы национальной комедии. Более того, мастера русской сатиры внесли в мировую культуру ту вдохновенную тональность поэтической музыкальности, которая позволяет в русской комедии почувствовать биение сердца народного, ту вечную и неразгаданную «тайну русской души», которая и определяет не только настрой русской комедии, но и её всемирный успех.

Поэтом был Гоголь, поэтом был Чехов, поэтом был Булгаков, и сегодня, читая Юрия Полякова, мы не сможем не ощутить того «русла русской комедии», в котором развивается его творчество.

«Вишнёвый сад» Антона Павловича Чехова. Гениальная пьеса о том, как бесконечно дорог удивительный и прекрасный мир Родины, родного дома, о тех, кто не хочет, потому что не может, с этим миром расстаться, о тех, кто, может быть, и смешон, и глуп в своей любви с точки зрения тех, кто нахрапом ворвался в твой дом.

Разве не эту же боль потери отчего дома переживаем мы, когда смотрим спектакль «Белая гвардия», когда горько смеёмся над фарсом «Зойкиной квартиры» Михаила Булгакова? И разве могла бы состояться драматургия Юрия Полякова такой, как она состоялась, и обрести полнокровную жизнь на сцене, если бы не унаследовала идеалы и традиции русского театра? Образ отчего дома, дорогой и близкий, встаёт перед нами и в пьесе Юрия Полякова «Контрольный выстрел» (авторское название «Смотрины»). Всё развитие пьесы, социальная её подоплёка, вся драма трагедии разрушения – здесь, на этих страницах, в этом доме: «Контрольный выстрел», название пьесы, не оставляет сомнений. И тот же колорит, та же щемящая тревога, столь хорошо знакомая по «Вишнёвому саду», то же настроение грядущей, да что – грядущей?! Уже наступившей трагедии разрушения, та же драма крушения отчего дома звучит и в следующей пьесе «Халам-бунду, или Заложники любви». Трагедия, драма, драма трагедии… Что это? С какой стати? Ведь пьесы Юрия Полякова названы предельно точно: «комедия», они легко и весело читаются, и их смешно и занятно смотреть. Но помнится, что и Чехов поставил это точное и ёмкое слово «комедия» в названии «Вишнёвого сада». Смех сквозь слёзы…

Так и Юрий Поляков пишет комедии, и смех его порой веселит нас, порой одаривает тёплой сентиментальной слезой, но порой и пугает гневным сарказмом, и больно ранит: гротеск его беспощадной сатиры – нелёгкое зрелище. И уходя со спектакля, такого как «Контрольный выстрел», невольно вспомнишь гениальный афоризм бессмертного Гоголя: «Чему смеётесь? Над собою смеётесь!.. Эх вы!..» «Хомо эректус, или Обмен жёнами» – названа одна из последних комедий Юрия Полякова. Читателю, привыкшему к изяществу эротического рисунка его писательского письма, сбалансированного и выверенного, восхищённому изысканным умением мастера пройти по грани, отделяющей пошлость от лёгкого милого флирта, пусть и порой достаточно смелого в своих проявлениях, такому читателю нелегко принять откровенное наступление бесстыдства, обнажённого в этой пьесе. Уже самим названием драматург предупреждает читателя: разговор предстоит жестокий, «на ножах». Потому что слишком жестоким и беспощадным стал мир, в котором мы оказались, мир, в котором пошлость, цинизм и растление становятся нормой и вот-вот, кажется, поглотят нас навсегда. И здесь талант Полякова вырастает до щедринских масштабов, здесь писатель срывает все и всяческие покровы приличия с явлений, в которых видит особую опасность. Вереница женских образов, созданных драматургом, девушек из хороших семей, их подруг, жён простых смертных и академиков, вдруг оказавшихся на обочине жизни, бизнесменов, депутатов и журналистов и их подруг, секретарш, бухгалтерш из офисов олигархов, журналисток и молодых и пожилых учёных дам, – эта вереница разнообразна и самобытна. Женщины бывают симпатичными и не очень, но всегда узнаваемы как типичные представительницы нашего времени. Они – предмет любви и страсти его героев – зовущие и непривлекательные, любящие и изменяющие, провоцирующие на добрые, высокие душевные движения героев и вызывающие их отвращение. Для всех них находится место в комедиях Полякова, и всех их автор по-своему любит, понимает, жалеет, прощает слабости и промашки. Но есть одна категория женщин, к которым автор особо пристрастен, – студентки. Те из них, которые выходят на панель. Здесь драматург беспощаден. Его слово взвивается, как хлыст, бич, как нагайка. Удары, которые он наносит с отчаянием и болью. И всё же наносит! Потому что нет для писателя Юрия Полякова высшей ценности в мире, чем одухотворённое знание, несущее миру свет и, он в этом абсолютно уверен, истинную свободу.

Тема Любви, может быть, больше всего сближает Юрия Полякова с Михаилом Булгаковым. Как трагична, как загнана в угол, как бесправна Любовь в булгаковской «Зойкиной квартире», как тоскует, страдает и плачет Мечта о высокой и чистой любви!

Героини комедий Юрия Полякова также бесправны – условия жизни и обстоятельства, в которые они поставлены, лишили их надежд на высокое и чистое чувство, будь то Даша Кораблёва из «Контрольного выстрела» или её соперница Инна Константиновна, женщины сомнительного предприятия «Хомо эректус» или даже милый «синий чулок» Елена – «заложница любви» из прелестной комедии «Халам-бунду».

Да и можно ли в комедии вообще, по определению, говорить о Любви?!

Можно. Прочти, читатель, маленький изящный шедевр Юрия Полякова «Левая грудь Афродиты», или вспомни о «страданиях молодого Вертера», героя инсценировки романа «Козлёнок в молоке», или, наконец, постарайся понять и простить героиню самой отчаянной и жестокой комедии драматурга «Хомо эректус» Машу, и ты поймёшь, как высока и прекрасна Любовь, как волнует и возвышает та романтическая стихия, что кружит головы героям, созданным воображением нашего влюблённого в жизнь драматурга. Читая его комедии, думая о его героях и героинях, ты вспоминаешь мелодии любви «Вишнёвого сада», и «Чайки», и «Трёх сестёр», и «Дяди Вани», ты согласишься с известными в России постановками чеховских «Трёх сестёр», «Дяди Вани», «Орестеи» Эсхила знаменитым зарубежным режиссёром Петером Штайном, утверждавшим в год столетия легендарной встречи в «Славянском базаре» основателей великого русского Художественного театра, что сегодня «Россия остаётся последним оплотом театрального искусства».

Всё живо здесь, в России, театр по-прежнему живёт традицией, заложенной вдохновенным чеховским гением, покорившим театр XX века, и это чувствуем мы в комедиях Юрия Полякова: здесь все – герои, и нет ни главных, ни второстепенных, и они строят великие планы, и верят в небо в алмазах, пусть и живут на авось, и порою ведут пустые разговоры, и сочиняют глупые проекты, и это сердит и раздражает олигархов, которые вдруг совершают что-то безрассудное, хорошее и снова становятся прожектёрами, как герой «Халам-бунду». А главное – встретившись с ними, вы верите, что все они – люди, способные на глубокие и сильные чувства. И возникает надежда – за этой непонятной и загадочной Россией будущее мира!

Да, Юрий Поляков не Карл Брюллов, написавший трагедию гибели города Помпеи могучей кистью, с размахом титанов эпохи Возрождения, и даже почти двести лет спустя мороз страха и ужаса леденит душу зрителя, застывшего у полотна. Герои Юрия Полякова – обычные люди, захваченные вихрем российской смуты. Страдающие, тоскующие, бунтующие в тайниках усталой, измученной души, они хотят жить. Даже олигархи, тип новый для России, в комедиях Юрия Полякова – люди. О них много писала российская критика, упрекая писателя в поверхностности и легковесном подходе к решению важнейших общероссийских проблем.

Но зададимся вопросом: сопоставимы ли масштабы разрушения, ставшие предметом внимания этих, таких разных, русских художников? Мы – свидетели крушения целой советской цивилизации, и Поляков, наш современник, свидетель. Оттого и боль душевная наша страшнее, мучительней, тупее, оттого и осознание драмы нашей взывает порой к безутешному отчаянию; но измученная душа несмотря ни на что тянется к спасительному источнику. Не есть ли он смех? Смех, с его очистительными слезами и инстинктивной любовью к жизни. И, может быть, он и даст нам силы устоять в надежде, вере и верности и в любви? Не раз бывало так на Руси.

Ирония по отношению к миру, в котором живём, ирония по отношению к собственной жизни – это чуть ли не обязательное условие сегодняшнего искусства, сегодняшней культуры. И Юрий Поляков как чрезвычайно чуткий, умный, талантливый художник чувствует веление времени.

Оптимизм, стойкость веры, зоркость социального зрения, резкое отрицание обывательской успокоенности и неприятие низости, наконец, жажда приносить пользу и быть нужным Оте честву в наше нелёгкое время – вот движитель таланта его, вот то, что составляет кредо драматурга-сатирика, создателя смешной и жизнеутверждающей современной комедии. Но где источник того оптимизма, который питает столь жизнелюбивый и дерзкий талант?

Возьмём на себя смелость прозорливца и ответим на этот вопрос: в детстве Юры Полякова этот источник. В том счастливом и беззаботном советском детстве, когда рождались в душе дерзновенные планы и мечты и верилось – всё по плечу! В детстве, о котором Алёша Карамазов, стоя у заветного камня, говорил: «Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома… Если много набрать таких воспоминаний с собой в жизнь, то спасён человек на всю жизнь».

Думается, что и дерзновенная сатира молодого Юрия Полякова, открывшая его читателю и принесшая ему славу в советское время, во многом определялась силой той уверенности, которую давало ему «воспоминание… вынесенное ещё из детства». Это чувство внутренней свободы и ощущение почти подсознательной веры в силу и мощь своей великой страны помогло и в переломные времена не только не потерять ориентиры творчества, но и выстоять, и набрать высоту. Это оттуда, из детства и юности, безудержная любовь к русской литературе и её идеалам, преклонение перед великой культурой и вера в её могущество в деле преобразования мира. А иначе бы не было ни того языка, который фонтанирует своим богатством и красотой в комедиях Юрия Полякова, не было бы той культуры и уважения к знанию, не было бы высоких помыслов, идеалов и светлых надежд, которыми проникнуто всё творчество писателя.

В своё время великий Гоголь гениальным словом «Мёртвых душ» сетовал, что «не признает современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и вознести её в перл создания; ибо не признает современный суд, что высокий восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим движением и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного скомороха!..»

Юрий Поляков – признанный талант, и своим временем, и читателем. Хотя бы в этом мы, кажется, усвоили какие-то уроки русской жизни. Правда, кривлянье и скоморошество в большой чести ныне на современных театральных подмостках, но, может быть, напоминание Гоголя прояснит помутнённое сознание, подскажет, куда обратить взор?

Талант Юрия Полякова в трудные времена набрал силу и высоту, он умеет в беде постигать правду жизни. Непреложна истина: периоды подъёма и веры в свои силы неизбежно сменяются временем растерянности и даже уныния. Но и оно проходит. Величайшее счастье художника, если он сумел выразить не только боль народную, но и его надежду и тем самым продвинул общество к правде, справедливости, к пониманию ценности каждого человека, несущего людям добро.

Мария Фомина

И смех, и грех, и слёзы, и любовь: драматургия Юрия Полякова[10]

Заполненный до отказа громадный амфитеатр Московского театра Сатиры. Аншлаг, который, кстати, повторяется на этом спектакле из представления в представление. Зал постоянно взрывается хохотом, который не часто услышишь на пьесе «про нашу жизнь». Смеются буквально до колик. Но при этом ухитряются каким-то образом вслушиваться в реплики персонажей. Они очень часто не только остроумны, но и остросоциальны. Подчас – афористично-метки. А во время монологов героев, которые вдруг оборачиваются к нам своей другой, куда как несмешной стороной, зал притихает. Слышны даже сдерживаемые всхлипы особо чувствительных зрительниц. Потом долгая, искренняя овация.

И какие-то иные, чем до спектакля, лица публики при «театральном разъезде после представления новой комедии».

Что же это было? Новый Гоголь, никак, народился? Ну, про то, положим, мы – современники – судить не можем, тем более что Гоголи, что и говорить, как грибы не растут. Но ведь и мастерски выполненные сатирические пьесы – главный, что называется, конёк отечественной драматургии – тоже появляются у нас отнюдь не часто… А вот перед нами словно бы образцовое сочинение для театра, так именующегося. И поставленное при этом Андреем Житинкиным с точным пониманием и умелым применением всех законов жанра. Тут всё не в бровь, а в глаз, начиная с эпатажного до дерзости названия «Хомо эректус».

Сюжет на первый взгляд фриволен до скабрёзности: три пары – бизнесмен с женой-домохозяйкой, журналист с женойпсихокультурологом и депутат – как бы с молодой женой (а на самом деле нанятой проституткой) – собираются вместе в доме бизнесмена, чтобы устроить сеанс свинга. То бишь временного сексуального обмена партнёрами.

Начавшуюся было вакханалию в момент разрушает появление «широкоплечего парня со свёрнутым красным знаменем» – это радикально настроенный коммунист, член «Боевого мытищинского подполья». Объявление «Молодая свободолюбивая пара без вредных привычек и комплексов хотела бы встретить Первое мая в обществе единомышленников» – он принял за сигнал собраться на явочной квартире.

Васю-бойца связывают – и дальше начинается, нет, не отнюдь садо-мазо, а «свинг по-русски»: от разговора о том, что бизнесмен с говорящей фамилией Кошельков сделал с заводом Васи, переходят к обнажению не тел – душ. При этом все оказываются перед всеми кругом виноваты – и все, включая даже «полуотмороженного» бизнесмена, – страдают. Так уж заведено в русской литературе. Но здесь герои не только исповедуются публично, не только мучаются сами и мучают друг друга – они ещё шутят, насмешничают, походя вынося приговор себе подобным и обществу, в котором живут. Элемент «достоевщины» не растворяется, а практически бесшовно вкрапляется в мозаику социально-трагикомической диарамы нашей жизни. Достоевский – «Скверного анекдота» или «Униженных и оскорблённых» – причудливо сплетается с мотивами из Островского, Чехова, Зощенко, Булгакова. А всё это вместе – узнаваемая с первых фраз авторская манера, «характерные» мысли и чувства Юрия Полякова. Его материал, его образы, его юмор, его социальная озабоченность. Его любовь к женщине – красивой, чувственной, страдающей. Его привязанность к жизни. И его «страсть и ненависть к Отчизне».

…И вот выясняется, что пламенный борец за народное освобождение Вася, произносящий пламенную речь о трёхголовой гидре капитализма (первая голова – делец КОШЕЛЬКОВ, вторая – депутат, златоуст и трибун ГОВОРОВ, третья – «журналюга» ГРАНКИН), и сам далеко не чист на руку.

Все они в пьесе – грешники, терзаемые страстями, хотя во многом «жулики и воры». И все – страдальцы и жертвы. Обстоятельств, чувств, общества. А в финале все герои, и даже бессердечный Кошельков, оказываются способными на подобие раскаяния. И вместе – почти «соборно» – они поют «Степь да степь кругом», лирико-трагедийное повествование о ещё одной жертве судьбы и любви.

Пьесы Полякова настолько зримо-театральны, настолько диалогичны – и в мастерстве построения разговоров персонажей, и в ассоциативном разговоре писателя с его читателем/ зрителем – что, по сути, в значительной мере обречены на сценический успех. Пожалуй, все московские его спектакли, которых уже немало, можно в той или иной степени отнести к режиссёрским удачам. В случае «Хомо эректуса» – это зрелищная, энергичная, не оставляющая зрителю ни минуты эмоционального простоя постановка. С простым и в то же время эффектным сценографическим решением изобретательного Андрея Шарова, с зажигательным, напористым музыкальным сопровождением.

Причём нарастание зрительского сопереживания, равно как и властно забирающее тебя в плен чередование смеха и грусти, веселья и сострадания – не дозируются на каких-то закулисных весах ни автором, ни режиссёром, как это порой бывает даже у знаменитых драматургов и постановщиков. Вернее, если эта поверка алгеброй художественного расчёта гармонии целого и присутствует – то пребывает незаметной, как сплавление мазков в красочном слое у старых мастеров, не превращается в манипулирование сознанием зрителя. (В то время как при просмотре ряда нашумевших театральных опусов подчас явно мерещится циническая установка их создателей: вот здесь «публика-дура» должна засмеяться, а здесь облиться слезами).

В спектакле Житинкина присутствует тонкая, психологически выверенная актёрская игра – явление при постановках пьес Полякова в целом практически неизменное. Что, если вдуматься, ничуть не удивительно: ведь играть этих героев «темно и вяло», не прочертив рисунок роли как историю судьбы персонажа, играть их «вполсвиста» – мягко говоря, трудно. За каждым, пусть даже проходным, сугубо «служебным» (каковых у Полякова, заметим, крайне мало), широким мазком написанным персонажем – просматривается линия жизни, глубокий бэкграунд, остаётся поле для читательского-зрительского додумывания. И одновременно режиссёрская «делянка», конечно же.

Режиссёр, вот уже сто с лишним лет являющийся, как известно, полновластным «хозяином» спектакля, в последние годы доминирования постмодернистской трактовки этой его функции – очень часто превращается в соавтора драматурга, а иногда – почти заново сочиняет пьесу (и тут особенно сильно достаётся классике, создатели которой не могут возразить или обратиться в Страсбургский суд). Мы повсеместно наблюдаем своего рода новый «тотальный театр». На этом фоне, ставшем почти мейнстримом режиссёрской практики, по крайней мере в обеих столицах, бросается в глаза, что постановщики, берущиеся за Полякова, не претендуют на переосмысление его замысла, на «перекодировку». Они, словно сговорившись, отнюдь не перелопачивают пласты смыслов, а стремятся бережно донести до зрителя и сюжет, и мысли, и слова драматурга.

Следующая драматическая вещь, о которой мы будем говорить, тоже была отдана «в хорошие руки».

«Заложники любви, или Халам-бунду» – спектакль по этой пьесе поставлен в МХАТе им. М. Горького режиссёром С. Кутасовым в оформлении одного из старейшин русского сценографического цеха В. Серебровского. Традиционность декорационного решения сразу же погружает в атмосферу старорусской жизни: типичная профессорская квартира с множеством книжных стеллажей, а также африканских масок (профессор – специалист по мифологии), всё в благородно-коричневых тонах, и во всём царит «пристойная скудость» – согласно авторской ремарке.

Почти идиллическая поначалу семейная картина: дед с бабкой и внучка Леночка. Поляков мечет в зрителя стрелы своего добродушного – до поры до времени – остроумия (любящие старички пикируются: «Сидишь, как Ядрило на туче, и поучаешь», «старый Перун» и т. п. – истинные перлы). Но вот проблёскивают первые признаки общественно-исторического конфликта: «Как вы жили?» – с ужасом вопрошает Леночка, слушая рассказы о суровых временах. «Так же, как сейчас. Пили чай с вареньем», – совсем по-розановски отвечает профессор Куропатов. Напевая африканскую песнь с загадочными словами «халам-бунду», он сидит на стремянке, в которую воткнуто дикарское копьё. Этому копью ещё предстоит «выстрелить», как всегда стреляют все ружья, развешанные Поляковым в его спектаклях.

Леночка предъявляет претензии своим «предкам» за то, что они её воспитали гордой, скромной и честной. Ибо время требует быть «хитрой, жадной и общедоступной». Скоро становится понятна и причина таких ламентаций: Леночку уволил её новый русский босс Юрий Юрьевич, которого не устроило… как скромно она одевается.

Начинается пьеса, как у Рэя Куни, кормящего сегодня подавляющее большинство отечественных театров, а затем – и очень быстро – выливается в острый спор поколений о жизни. И тут же начинает звучать социальная тема (обманувшие и обманутые, новые русские и старые русские). Причём все это проистекает стремительно, в почти бурлескном водовороте, перемешивающем сатиру с комедией положений.

Юрию Юрьевичу срочно понадобилась квартира Куропатовых, которую он готов снять или купить за колоссальные деньги, – его «заказал» деловой партнёр, и ему нужно убежище. Когда семейство отказывается, всех домочадцев берут в заложники. Но охвативший их поначалу «стокгольмский синдром», испытываемый к новоявленному террористу, улетучивается вместе с серьёзной ссорой между бизнесменом-охотником и алкоголиком-изобретателем. Последний – это Леночкин отец, бывший микробиолог, ныне занятый собиранием грибов для французского ресторана. По ходу дела выясняется, что этот не справившийся с новой жизнью «бывший», ко всему прочему, ещё и граф, в которые его назначил «районный предводитель дворянства» (sic!). Так что дуэль происходит по всем правилам «дуэльного кодекса генерала Дурасова», упоминание которого – один из многих комических рефренов пьесы. Первый акт заканчивается на эффектно-драматической ноте – то самое «заряженное» копьё, кажется, вот-вот вонзится в тело одного из дуэлянтов, – нигде не теряя по ходу типичного для поляковских текстов лёгкого дыхания и блёсток ненатужного остроумия («Душа по нашим временам такая же роскошь, как золотые часы “Ролекс”»; «в соседнем районе – уже два графа, а у нас ни одного»; «зоологическая честность»; «народ разорвёт вас на ваучеры!» – подобные примеры можно множить и множить).

Социальная сатира, смех сквозь слёзы, живая комедия положений – вот что удаёся соединить вместе Полякову в своих пьесах. И рядом – вечная тема русского психологического театра: душа человека, человек и общество. Как сохранить душу живу – уже в обществе «тотального гуманизма» и ещё более тотального потребления? И как же всё-таки ужиться в одном государстве обманувшим – и ими обманутым? Этот вопрос стучит в сердце автора, хотя он скрывает горячность своей социальной позиции за маской ироничности. Но ироничности не поверхностно «приколистской», «стёбной» (тут впору вспомнить об известной шутке про эволюцию стилей: «эпоха модерна – это когда разум заменяет веру, а эпоха постмодерна – это когда стёб заменяет разум»). Ироничность Полякова имманентно присуща авторскому взгляду на мир, человека и самого себя. Она тёплая, а не теплохладная, человеческая, а не сверхчеловеческая. Потому что если не смеяться – то можно сойти с ума или сделать «контрольный выстрел» – в белый свет или в себя, уже нелюбимого.

Профессор тем временем почти весь второй акт мхатовского спектакля продолжает, как Ядрило на туче, сидеть на своей стремянке. Ровно столпник, верховный судия нравственности, член неподкупного ареопага русской народной интеллигенции. Но автор не был бы самим собой, если бы не снизил ситуацию долгого сидения комическим эффектом от такового: ключ от наручников, которыми профессор прикован к стремянке, потерян, и бедному деду не добраться до туалета. Вот это всегдашнее столкновение духовного верха и телесного низа, морального и потешного, лирики и эксцентрики – ещё одна фирменная черта поляковского писательского почерка.

«Сидеть на стремянке и ругать жизнь – а что вы можете?» – приговаривает своих пленников Юрий Юрьевич, из офиса которого унесли не «малый чёрный квадрат» Малевича (который «плохо подделать невозможно»!), а добытую в африканском сафари львиную шкуру. Правда, со временем выяснится, что Малевич – всё же поддельный, что всё имущество бизнесмена записано на бывших родственников, и даже грудь его секретарши – силиконовая.

Верный своим принципам, Поляков, как правило, всем своим героям даёт надежду на преображение, на изменение жизни, на любовь. (И мы должны быть благодарны такой авторской щедрости, ведь счастливая любовь, особенно семейная, – редкость в литературе. И особенная редкость – в русской литературе, где кроме Афанасия Ивановича с Пульхерией Ивановной, Наташи с Пьером да Китти с Левиным нужно сильно напрячься, чтобы вспомнить намёки на семейное счастье.) И при этом не забывает держать зрителя в напряжении стремительными и парадоксальными поворотами вплоть до самого конца. Вот «выстреливают» африканские маски. При появлении чернокожих дикарей на знаменитую мхатовскую сцену падают сверху «лианы» и опускается задник с олеографическим видом Африки. А сами «дикари», оказывается, пришли за шкурой убитого льва – тотема их племени, да и не совсем они дикари – как выяснится позже, у них есть и мобильник, и факс. Только магическая казнь «вора» священной шкуры может их устроить. Или же, на худой конец, – женитьба человека, убившего священного льва, на девушке из племени тунгаев. А поскольку Фёдор Тимофеевич – почётный член племени тунгаев, принятый туда самим вождем Иатуаллой, то – вуаля – Леночка «согласна дать согласие» на брак с Юрием Юрьевичем («этим, прямо скажем, не лучшим представителем белой расы»).

Итак, всё завершается счастливым «халам-бунду», под который в лубочную картинку, как «на югах», Ю. Ю. и Леночка вставляют свои головы (в пьесе они, правда, стремительно раздеваются, но театр предпочёл более целомудренный финал).

Почему Юрий Поляков – «наш» драматург»? Прежде всего потому, что он любит своих героев. Он не препарирует их с брезгливой миной постмодернистского экспериментатора, не издевается над ними с людоедской усмешечкой пожирателя стилей и слов. Его персонажи – не гомункулы, выведенные в стерильной лаборатории «актуального» творчества, скорее напоминающей прозекторскую, где и сам демиург-автор давно уже мёртв.

Это живые, хотя временами и чуть схематизированные – до типажности – люди. И даже самым скверным из них автор оставляет глоток надежды. Ты умер – но не до конца, ты можешь воскреснуть и обрести другую, лучшую жизнь. Конечно, автор не выражается таким образом, для этого он слишком не любит пафос и морализаторство, но он искусно подводит к подобной мысли и своих героев, и будущих зрителей.

И ещё Поляков – «наш» автор, потому что он продолжает мейнстрим русской словесности. В сжатой формуле этого главного русла – милость к падшим, вера, надежда и любовь. И последняя из них – наиглавнейшая. Именно любовь преображает отрицательных поначалу персонажей. Любовью движутся героини Полякова. И пусть поначалу это может быть ревнивое, страстное, себялюбивое чувство. Сквозь очистительный огонь саморазоблачения пройдёт эта любовь – и закалится, и преобразится. И только совсем не способные на преображение героини лишаются не только права на любовь, но даже и права на осуществлённую корысть, их главную страсть.

Поляков-драматург – достойный и почти единственный продолжатель театральной традиции Зощенко и Булгакова. Его женщины грешны и преданы любви – как булгаковская Зоя Пельц. И хотя персонажи его говорят языком сегодняшней улицы, а зачастую и молодёжным сленгом, Поляков – очевидный потомок классической линии в русской драматургии. Не потому только, что смеётся над общественными язвами, как Гоголь, или умеет подмечать комическое в повседневности, в «трудовых буднях» нашего капитализма с бесчеловечным лицом – почти так, как это удавалось лишь Чехову. Пожалуй, его герои, но в большей степени героини (юная образованная переводчица, секретарша или «чужая, милая, неверная жена») – пусть не совсем достойные, но всё-таки наследницы по прямой Татьяны Лариной и Наташи Ростовой, Лизы Калитиной и Анны Карениной, Грушеньки и Аксиньи.

Самая грустная из всех трагикомедий нашей жизни у Полякова – это «Контрольный выстрел», «семейная комедия в двух актах», написанная писателем совместно со Станиславом Гово-

рухиным, который и осуществил её постановку на той же сцене горьковского МХАТа. Этой работой известный кинематографист и общественный деятель, кстати, дебютировал на сценических подмостках.

Сценически она решена в традициях русского психологического, подробного, внимательного к деталям театра, а сценографически – в духе той самой старой доброй живописно-иллюзорной декорации, мастером которой является В. Серебровский и которую пытаются исключить из современного драматического театра.

«Контрольный выстрел» – современная антисказка, история про золушку из семьи советских академика и профессорши. Это история хорошей девочки Даши, которая любила, да вышла замуж. Но не за того, кого любила первой любовной горячкой, – одноклассника, ныне героического, но бедного моряка, а за весьма платёжеспособного олигарха Корзуба. Правда, он олигарх образованный, с характером и харизмой, с убеждениями. В своём монологе с авансцены он заявляет о праве сильного у таких, как он: «Когда всё рухнуло, одни сломались, другие струсили, а я – нет! Из тех, с кем вместе начинал, троих отстрелили, один спился, двое за бугром отсиживаются. А я работаю. Не болтаю о справедливости, о великой России, а работаю до кровавого пота».

По ходу пьесы Корзуб становится – прямо как вспомянутые им Мамонтов, Морозов и Третьяков – благотворителем и благодетелем всех домочадцев Даши: бабушка, занимающаяся современным сленгом, издаёт на его деньги свой роман; мать-актриса получает долгожданную роль в «Трёх сёстрах»; отец-полковник, запивший оттого, что у него из части увели… танк, становится генералом. Все счастливы? Как сказать. «Старые русские» с натугой принимают «классово чуждого» Корзуба. О чувствах Даши зритель может только гадать. А от брошенного ею Алексея зрители нетерпеливо ждут контрольного выстрела.

Который в пьесе так и не прозвучит: Даша, кинувшаяся было в его объятия, в итоге ускользает в «мерседес» олигарха, а Алексей и сочувствующий ему дедушка-академик остаются с открытым ртом, как в немой сцене гениального драматурга, в этом году отметившего своё двухсотлетие. «Дьявол! Дьявол! Он купил нас всех… Он разрушил нас…» – плача, восклицает бабушка-писательница. Финал пьесы горше, современнее и правдивее, чем может предполагать читатель, уповающий на хеппи-энд.

Благоразумную героиню ждёт помолвка в ресторане для новых русских «Голодный диггер» на берегу подземной реки Неглинки, Алексея – возвращение на корабль Черноморского флота, который «потихоньку ржавеет».

Орфей спускался в ад за своей Эвридикой. Современная Эвридика должна поспешно спуститься в гламурное подземелье новорусского пира во время чумы и остаться с нетерпеливым и властным… Аидом.

Поляков признаётся, что зрители не раз высказывали ему претензии по поводу финала пьесы. Почему же не прозвучал этот столь ожидаемый «очищающий» выстрел? Ведь жажда справедливости, осуществляемой, например, героем «Ворошиловского стрелка» (фильм Говорухина, соавтором сценария которого выступал Поляков), очень сильна в народе. На эти не оправдавшиеся зрительские ожидания у Полякова есть универсальный ответ: «Скажите, а лично вы в кого выстрелили в те лихие времена?»

…И повисает в воздухе вопрос зрителя, и вспоминается одинокая фигура недавнего стрелка-неудачника, якобы готовившего покушение на всесильного «серого кардинала» из… арбалетов. И, наверное, у кого-то в бессильной ярости сжимаются кулаки и ходят на скулах желваки. Но…

В этой недоговорённости и неудовлетворённости есть тоже глоток надежды. Надежды на искупление греха равнодушия, приниженности или апатии.

Если в «Халам-бунду» очевидна победа «старых русских» над «новыми русскими», победа любви над духами разделения и злобы, то в «Контрольном выстреле» точки над i автор предлагает расставить зрителю. Финал здесь столь же открыт для размашистого полёта воображения, как и финалы романов «Замыслил я побег…», «Козлёнок в молоке» или пьесы «Одноклассники».

Последняя по времени создания пьеса Юрия Полякова – «Одноклассники». Она уже поставлена в нескольких театрах страны, но об этом расскажем чуть позже.

Сюжет её строится вокруг встречи одноклассников, ныне сорокалетних, столь типичной для времени активности социальных сетей в интернете.

Главная героиня – прежняя «красавица, комсомолка, отличница», а ныне скромная учительница по имени Светлана, навещающая мать своего несостоявшегося жениха Ивана. Иван – жертва афганской войны, которого исходя из ведущихся о нём разговоров мы поначалу склонны считать героически погибшим. Но спустя некоторое время мы вдруг – ох уж эти поляковские «вдруг», всякий раз круто разворачивающие ход действия, – неожиданно узнаём, что Иван выжил, но прикован к инвалидному креслу, полностью недвижим, бессловесен и вовсе не реагирует на окружающее (не человек, а «теловек», по образному выражению одного из персонажей).

Следом происходит наше знакомство с другими одноклассниками, собирающимися в квартире Ванечки в день его 40-ле-тия. И здесь автор предлагает ещё один вариант художественно-социологического очерка современной эрэфовской действительности, ещё одну страницу в сочиняемой им (со времен «Козлёнка в молоке» и «Замыслил я побег…») энциклопедии российской жизни. В образах одноклассников запечатлены основные собирательные типажи современной России. Тут и новорусский провинциальный олигарх Черметов, которого все по старой школьной памяти называют Черметом (в прозвище слышится то ли чёрная металлургия, то ли отзвук имени нечистого), предмет запоздалых вожделений стареющей городской «королевы красоты»; и некогда школьный гений, поэт, а ныне запойный бомж; и новоиспечённый батюшка; и предприимчивый эмигрант, австралийский гость; и новое поколение в лице отвязной дочери Светланы – этакого плода педагогики общества потребления и чёрного квадрата телеящика. (А вот выяснение вопроса о том, чьим «плодом» она является де-факто, составит в дальнейшем одну из главных интриг пьесы). Классический для Полякова конфликт новых (Чермет) и старых русских (прежде всего Светлана, мать Вани, с гордостью именующая себя православной коммунисткой, да в той или иной степени и все остальные «разноклассники») нарастает исподволь. Его кульминацией становится непристойное предложение Чермета: спасти мужа Светланы, неудачно занявшегося бизнесом и серьёзно задолжавшего некоему Мочилаеву (ещё одна отличная говорящая фамилия внесценического персонажа, в лучших традициях Гоголя и Булгакова), если та, в которую он когда-то был мальчишески влюблён, отдастся ему прямо на глазах «теловека» Ивана, его некогда счастливого соперника.

Ещё неожиданнее оказывается развязка конфликта: Светлана вот-вот готова во всеуслышание объявить, что Ольга – не дочь её законного, нелюбимого и, как оказалось, подловатого мужа, а плод скоротечной ночи страсти с юным Черметом. Но вдруг, к огорчению меркантильной отроковицы, она произносит совсем другое. Отец девушки – не кто иной, как её «любимый, единственный Ванечка», тоже проведший с ней единственную ночь… А какова же истина? Драматург намеренно не отвечает на этот вопрос однозначно, предоставляя каждому в зрительном зале решить его в соответствии с собственным мироощущением.

А что же Иван, так сильно повлиявший когда-то на всех своих одноклассников, по сути, идеальный герой, к которому, как к собственной совести, обращаются с исповедальными монологами персонажи пьесы? В самом финале он… бурно, макабрически хохочет. Над кем, над чем он смеётся?

Над одноклассниками, с их грехами, страстями, комплексами? Над своей трагической и жестокой судьбой? Над нами всеми? Ответ повисает в воздухе, как и в одной гениальной русской пьесе. И, ровно как и в ней, заставляет всерьёз задуматься: о поколении, о стране, о человеке.

Как всегда у Полякова, в игровой и динамичной форме преподносится весьма серьёзное социально-психологическое содержание. Но оно – и в этом магия писательского дара – не «грузит» нашего отвыкшего от душевной работы читателя-зрителя, а втягивает, вовлекает в сопереживание.

Поистине, сочувствие ему даётся как благодать.

А каково, как уже было замечено, многообразие социальных типов, характеров, судеб! Точно все страты общества выстроены перед нами – но не в сухой статистике социологического очерка, а в живых, запоминающихся характерах. Мятущиеся грешные мужчины. Грешные, но ещё более страдающие, а главное – способные на любовь и жертву женщины.

Драмы жизни одноклассников бросают отсвет на трагедию страны. А мы, отсмеявшись и поплакав, переживаем вместе с персонажами пьесы самый настоящий очистительный катарсис. Можно только гадать, как сложатся дальше жизни героев, случится ли их духовное перерождение, начало которого происходило на «территории» пьесы. Однако зерно этого перерождения уже заронено.

Спектакль «Одноклассники» был поставлен в 2009 году в театре Российской армии главным режиссёром театра Борисом Морозовым.

Зрителя малой сцены театра (по размеру и качеству акустики не уступающей многим большим сценам) в имперском здании театра, построенного в пору сталинского ампира в виде гигантской пятиконечной звезды, ждало пронзительное по реализму и достоверности зрелище человеческих переживаний врёмен «упадка и гибели империи». Кризис общества и народа накладывается в спектакле на пресловутый кризис среднего возраста и наш общий непредсказуемый экономический кризис. Одноклассники, враз ставшие «разноклассниками», не сводят счёты – они пытаются разобраться, «что же стало с Родиной и с нами». Они радуются встрече, страдают, расковыривают старые раны, выворачивают душу наизнанку. Порой начинает казаться, что это уже и не игра, а сама реальность. Или, по выражению одной зрительницы, «наша страшная жизнь».

И всё-таки – это прежде всего искусство. Просто мы уже отвыкли от того, чтобы текст «про жизнь» был не о ментах и бандитах, не о рублёвках и барвихах; чтобы актёры не истерически кричали, имитируя «страх и трепет», а вживались в образ и играли при этом «на разрыв аорты» – и своей, и зрительской. Чтобы зритель смеялся – но не утробно, а весело и при этом по-настоящему остроумным репликам. А вскоре столь же искренне всхлипывал, с подзабытой стыдливостью сдерживая слёзы сочувствия страдающим героям спектакля. Чтобы режиссёр ни на йоту не отступал от духа и буквы играемого текста, не пытался самовыражением затмить пьесу, а просто и мужественно следовал заветам русского психологического театра. Который скоро станет, наверно, таким же реликтом, как и реалистическая декорация.

А мы видим перед собой почти минималистскую обстановку квартиры Евгении Петровны, скромно обставленную, окаймлённую стенками из прорезанного треугольниками картона, сквозь которые мерцает свет. Стены хрупки, как сама наша жизнь, в которой тоже случаются любовные треугольники наподобие того, что стал мелодраматическим центром спектакля.

Актёры акцентируют то, что автором пьесы подано более сдержанно: гротескные эскапады Феди, завывающего, как и положено поэту, свои стихи; грубоватую чувственность Аньки; брутальность и «сексапил № 5» бритого наголо Чермета, который своими терзаниями, своей мужской привлекательностью становится в спектакле почти вровень с главным соперником – идеальным героем Ваней. Зрительный зал все три часа спектакля ни на секунду не отвлекается от происходящего, никто не шуршит шоколадкой, не шушукается с соседями. Мы становимся свидетелями столь редкого ныне сопереживания и ещё более редкого катарсиса. Ведь на сцене не каннибал, подробно рассказывающий о своих обедах, пусть даже в облике хорошенькой женщины. Да и какое нам дело до его, Ганнибала Лектора в российском изводе, кулинарных предпочтений?!

Нас уже не удивишь ни инопланетянами, ни людоедами, ни оборотнями – в погонах и без. Удивительной может оказаться как раз простая история про то, как мальчик девочку любил. И если даже два мальчика – то это не пикантная подробность, а вечная тема в искусстве. Вот так вот свежо, искренне, без тоскливой безнадёги, столь типичной для нашего нового театра и кино, рассказать всезнающему, уставшему, раздражённому – на жизнь, на погоду, на время – зрителю историю о провинциальной учительнице…

Для этого надо, чтобы в одном месте сошлись «отличный текст» (ещё одна зрительская реплика), русская школа актёрской игры и режиссёр – профи высшей пробы, готовый смиренно «самоумалиться», сделать свою работу невидимой, растворив её в живой ткани спектакля.

Трактовка театра Армии, кажется, почти идеально легла на текст пьесы.

От смеха к слезам, на качелях живых человеческих чувств, зритель, как и герои спектакля, проходит через очищение – к надежде на преображение. И долгие аплодисменты – это награда не только за сюжет и игру. Это и благодарность за возможность так легко, смеясь и вздыхая, задуматься о времени и о себе.

Когда говоришь о текстах Полякова, ловишь себя на мысли, что выжимка сюжета, голый пересказ фабулы, как всегда это бывает в случае настоящей литературы, предельно обедняет смыслы и коннотации произведения.

Чего стоит одна только сочная афористичность его реплик, где подлинно комическое сплетено в теснейших объятиях с глубокомысленным! И тут опять напрашиваются историко-культурологические сопоставления с текстами Булгакова или Эрдмана. Сравните, для примера:

«Когда я пустой, я задумчивый, философия нападает, на социализм тянет…» Это из «Зойкиной квартиры». И: «Проснусь зимой среди ночи в подвале и чувствую: не могу жить без Родины. Аж трясусь!» Это «Одноклассница».

«Вся российская интеллигенция соберётся у вашего гроба, гражданин Подсекальников. Цвет страны понесёт вас отсюда на улицу» – эрдмановский «Самоубийца». «Куда ни плюнь, попадёшь в совесть русской интеллигенции» – поляковский «Хомо эректус». Чувствуете, что называется, общую «группу крови»?.. Цитировать Полякова, как и его выдающихся предшественников на ниве русской сатирической комедии, хочется бесконечно. Вот ещё один «парафраз». «Взглянуть на жизнь с марксистской точки зрения – такая из жизни получается гадость» (Эрдман, «Самоубийца»). «Эти подлецы вместо социализма с человеческим лицом сделали нам капиталистическую козью морду…» (Поляков, «Халам-бунду»).

В пьесах Полякова, так же, как и у Булгакова, Зощенко или Эрдмана, дух времени схвачен не только через темы разговоров персонажей, но и через сам их язык: нэпмански-мещанский – у отцов-основателей комической социальной драматургии ХХ

века; или через сленг улицы, которая не то чтобы «корчится безъязыкая» – просто создаёт свои ответы на вызовы природной среды нашего общества тотального потребления (почти по Т. Бодрийяру). Поляков не менее профессионального лингвиста чуток к словесному сору эпохи, но он писатель, поэтому из этого сора у него произрастают цветы «маргинального фольклора» и рождаются его собственные неологизмы: «ГРАНТократия» (это о современных влиятельных культуртрегерах, живущих на западные гранты); «соросята» (о том же), «молчание кремлят», «десоВЕСТИзация», «хаосмейкеры». Они как будто бы отражают всю историческую эклектику эпохи – празднование 8 марта вкупе с Рождеством и Пасхой, 23 февраля – с 4 ноября. Примеры снова можно умножать и умножать – автор на редкость изобретателен в сочинении идиом для нашей невеликой эпохи.

Для ценителей эротической линии в творчестве Полякова у него всегда наготове имеются всевозможные «наркотические женщины» и «женщины с обещающей походкой», для суровых противников режима – высказывания о либеральной интеллигенции, которая «часть той силы, которая, желая добра, неизменно творит зло».

«В коммунистическом государстве любви нету… а исключительно только одна проблема пола» – так ли уж отличается эта реплика персонажа «Мандата» от высказываний олигарха Кошелькова, сделавшего первоначальный капитал на ловле крыс и подбрасывании их в соседний ларёк: «Машина для мужчины – то же самое, что нижнее бельё для женщины» – или: «Разберусь с заводом. Прижучу гегемонов. Пойдут инвестиции. Получишь свою щипаную норку».

Любовь при капитализме также подвергается энтропии не только времени, но и социальных обстоятельств. И так же, как его великие предшественники, Поляков любовью проверяет своих героев. И так же, как они, не только смеётся над своими бизнесменами, депутатами, журналистами, новорусскими жёнами, жертвами модных подиумов, писателями, литкритиками – и жертвами, и палачами одновременно – но и сочувствует. Вынуждая своих читателей переходить от смеха к состраданию – и наоборот.

Зойка у Булгакова оказывается сильна в итоге не только своей предприимчивостью, но и способностью любить, героини Полякова – в абсолютном своём большинстве – живы любовью. Мужчины же у него часто ведомы нежной женской ручкой к возрождению через любовь. Как и в самой российской действительности, мужчины в прозе и драматургии Полякова – часто слабее душевно и даже социально, а шанс на лучшую долю даётся им через очистительную и преображающую силу страсти. Через сильную женскую натуру, по счастью оказавшуюся рядом.

Что отличает драматурга Юрия Полякова от других современных авторов пьес «из наших дней»?

Прежде всего то, что он всегда оставляет своему читателю (и зрителю спектакля) свет в конце тоннеля. Оставляет надежду на духовное преображение своих героев.

Щедрый автор изливает на них благодать своего сочувствия, попутно осыпая блёстками неподдельного остроумия.

Его смех – это не натужное хохмачество, не стёб вперемежку с издёвкой. Это ситуационный юмор комедии положений, это искрящееся живое человеческое веселье, но выраженное часто в остро-афористической форме. И, пожалуй, не менее часто это юмор, переходящий в злободневную сатиру.

У Полякова – и прозаика, и драматурга – поистине «лёгкое дыхание». Его читатель не вязнет в узорочье нарочито густых словесных ковров, но и не становится жертвой напрямую воспринятой стилистики соцреализма – как это бывает и у «новых деревенщиков», и у «старых неоавангардистов».

Даль свободных романов и пьес, кажется, просматривается до горизонта – однако развязка сюжета угадывается не чаще, чем у опытных детективщиков. Герои – типажны и узнаваемы, но не схематичны. Современность языка персонажей – очевидна, арго вкрапляется в речь, однако не переходит в поток унылого мата.

Поляков всегда говорит о человеке и обществе, но без занудства и морализаторства. Столь распространённый в современной литературе образ страдающего и ноющего полуинтеллигента, не способного никого сделать счастливым, и прежде всего самого себя, – не герой поляковского «повествования в отмеренных сроках» о постсоветской жизни.

Даже если тот или иной персонаж зависает на время в «прикроватной» обломовщине или проваливается во временное инобытие пьянства – демиург-автор выволакивает его оттуда за шкирку раскаянием – или пронзает кинжальным остриём любви.

Если сатира бичует пороки общества, то её поляковский извод осмеивает их, как бы резвяся и играя. Его смех помогает нам, смеясь, расставаться с нашим настоящим.

Талант Полякова – очень русский. Автор не презирает человека, не истребляет его. Он, повертев его в руках так и сяк, вдоволь насмеявшись, – жалеет его и даёт ему шанс всё-таки превратиться из хомо эректус в хомо сапиенс.

Поляков – из тех добрых писателей, которые стремятся к катарсическому финалу. Удушливый чад антикатарсиса, тянущий читателя-зрителя в демоническое озлобление и даже отчаяние, глубинно чужд его душевно-чувственному складу.

Смерти героя не предвидится. (Ведь даже трагический финал «Побега…» кажется открытым: а вдруг герой, сорвавшись с высоты, уцелел? Вдруг будет продолжение его истории?)

Слава Богу, и автор живее всех живых. Его витальность почти физически ощутима в текстах романов и пьес. В драматургии Полякова смерти нет. «Это всем известно». А есть вера, надежда, любовь. Есть всепобеждающий смех. Не демонический хохот «вольтерьянок и вольтерьянцев», не ёрническое посмеивание постмодерниста, перемигивающегося со всеми, в том числе и с самим собой. Смех весёлого русского человека, оказавшегося на рандеву с историей.

Может быть, даже слегка задетого её тяжёлым колесом. Но не утратившего от этой исторической травмы способность остро подмечать смешное. И при этом не клеймить презрением того, кто смешон. Даже если смешна сама российская жизнь в её эрэфовской ипостаси.

Россия ведь у нас не только грустна. Вот Поляков и смеётся, но – в лучших традициях Гоголя и Булгакова – не над Россией, не против неё, а – ЗА неё.

В его пьесах есть вечный круговорот жизни, есть смех, есть слёзы. Грех. Раскаяние.

И есть любовь-целительница.

Чем порадует нас ещё весёлый и приметливый автор? Будем ждать – и надеяться, что пьесы его будут расширять свой сценический ареал, будут собирать полные и восторженные залы по городам и весям нашей – всё ещё – необъятной страны.

2014 г.

Михаил Айвазян-Чердынцев

Классический выбор пути Юрия Полякова

Современному российскому читателю трудно определиться в огромном океане книгоиздательской продукции, выходящей как в отечестве, так и за рубежом. Действительно, при отсутствии привычных для советского человека сдерживающих начал, книжный рынок буквально завален издательской продукцией. Нами уже забыты и навсегда ушли в далёкое прошлое такие важные понятия, как издательское рецензирование, обсуждение рукописей, редактура, и даже само слово «цензура» стало чем-то вроде жупела.

Всё чаще читатель обращает своё внимание не на само произведение, а на очевидно агрессивную и наглую рекламу. Мы теперь всё чаще стали реагировать на упоминание того или иного автора или книги в передачах по телевидению, на результаты литературного конкурса, на рейтинги различных шорт-листов премий и прочую подобную обывательскую лживую ерунду, которая устраивается издательской корпорацией и, конечно, скрывает в себе, прежде всего, упрямое желание торговой финансовой выгоды. Никаких других насущных проблем современного литературного процесса все вышеупомянутые акции не решают, личность автора становится всё более анонимной, а литература превращается в продукт потребления.

Однако наряду с десятком имён популярных авторов, часто меняющихся по составу, есть ещё ряд имён, чьи произведения занимают в читательском сознании достойное высокое место и, как правило, определяют тот художественный уровень литературы, которым так гордилась и гордится наша страна.

Напомню, что литература, как отражение коллективного национального сознания, и должна, прежде всего, ставить важные и подлинные вопросы бытия, которые действительно волнуют общество и интересны читателю.

В ХХ веке было популярно такое выражение: «Важнейшим из искусств… считается кино и цирк». Добавлю здесь, что сегодня в обществе интерес вызывает не только сам мировой кинематограф, достигнувший за последние годы значительных технических и эстетических высот, но и всё, что связано с этим видом художественного осмысления действительности. А именно: книги, музыка, фотографии, костюмы и т. д. Особого уважения и внимания заслуживают немногие современные произведения разных жанров, посвящённые внутренней и тайной для обывателя кухне создания будущих экранных шедевров.

Поэтому любая премьера художественного фильма, как правило, предваряется всевозможными рассказами, интервью, печатанием сценария и документальным повествованием о трудностях при съёмке, о загадочных поисках истины при подготовке того или иного «шедевра». То есть сама «повседневность творческого процесса, его быт» обладают для нас неким сакральным и почти неуловимым художественным смыслом.

Сегодня у зрителей и читателей вызывает неподдельный интерес технология возникновения любого художественного явления, тайна самого процесса – от замысла до производства.

Вспомним, например, фильм-шедевр Федерико Феллини «Восемь с половиной», раскрывающий зрителю невидимые миру акты закулисных сцен, замысел возникновения и создания сценария, предполагаемый процесс съёмки самого кино, а главное – представляющий нам экзистенциальные грани повседневных отношений на фоне возможного будущего шедевра.

В мировой литературе не очень много создано подобного, но всё-таки за два века появилось несколько точных художественных произведений с сюжетами о том, как появляются и существуют в нашей жизни шедевры кино. Это и романы о кино Дж. Фитцджеральда, и «Вечер в Византии» Ирвина Шоу, и даже затерянный в нашей культурной памяти отечественный фильм «Начало», когда-то своевременно откликнувшийся на общий интерес к повседневности процессов бытования кинематографа на просторах «Великой державы», разваливающегося тогда на наших глазах СССР.

К таким произведениям, открывающим «закулисье» процесса создания художественного произведения, можно, безусловно, отнести «Гипсового трубача» Юрия Полякова.

Но для начала немного об авторе.

За долгие годы писательской карьеры Юрия Полякова мы привыкли к тому, что каждое издание его нового произведения сопровождается значительным общественным и читательским интересом, и, кстати, даже скандалами, связанными с особым критическим взглядом писателя на значимые события и явления, происходящие в жизни российского общества и государства. Отметим, что (от первых повестей «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба» до романа «Гипсовый трубач») трудно найти какие-либо насущные и важные проблемы нашего общества, которые писателем не были бы высокохудожественно рассмотрены, а иногда даже решены.

Уже устоявшаяся и свойственная автору художественная публицистичность достигает в его произведениях необходимой ныне философской общности и почти незаметной высокой художественной типологии при одновременном адекватном и глубоком изображении. Писательское зеркало, так тщательно протираемое автором и столь близко приставленное к нашему лицу, даёт реальное видение наших пороков. Безусловно, творческий мир Юрия Полякова есть значительное достижение в сегодняшней российской и мировой литературе.

Читательская популярность, которую Ю. Поляков когда-то заслуженно приобрёл и которая не теряется по сей день, массовые тиражи его книг, экранизация его произведений, успешные постановки его многочисленных пьес, без всяких громких рекламных кампаний, думается, говорят сегодня сами за себя.

Поэтому при оценке сегодняшнего литературного процесса фигуру Ю. Полякова не стоит обходить без серьёзного внимания и значительного критического интереса. Славу богу, современные российские писатели ныне перестали меряться местами и размерами своей значимости. Хотя по-прежнему существуют бесконечные списки одних и тех же литераторов, как бы «с точки зрения» самих этих писателей отражающих лживое состояние и даже «художественные достижения» современной отечественной словесности. Правда, эти выдуманные списки уже надоели вдумчивому читателю и не вводят его в заблуждение, несмотря на значительные усилия и дорогостоящие рекламные издательские акции.

История литературы упрямо, нелицеприятно и порой мгновенно забывает всех представителей попсовой культуры и авторов так называемой скрытой, политически ангажированной макулатуры. Иных уже нет, а другие, увы, почему-то далече.

Когда-то, в незабываемые 60-е годы, один из самых выдающихся российских критиков и мыслителей опубликовал свою известную статью о «возникновении фальшивой рядности имён в искусстве» и вообще о значимости «громких» авторов в ХХ веке.

Статья называлась «К понятию гения» (см. сб. «Искусство нравственное и безнравственное». М.: 1969). Тогда она сразу вызвала шквал различных отзывов со стороны литературных профессионалов и много раз с того времени была переиздана и цитируема.

Открытый критиком «принцип рядного перечисления» одних и тех же персонажей и употребление ими одних и тех же приёмов, скрывающих часто пустоту самих произведений или, что ещё хуже, их ангажированность, научила российского человека относиться с подозрением ко всяким подобным вывертам и шокирующим выпадам в тексте. И сегодня надо трезво относиться к любым голым политическим заявлениям и антиэстетическим акциям некоторых «модных» авторов.

Читатель, да и всякий потребитель современного искусства значительно вырос в наши дни в процессе художественного осмысления и постижения окружающей его непростой и переламывающейся на его глазах социальной действительности. Всё труднее стало его обманывать. Употребление различных и хорошо уже известных уловок не приносят ныне ни тиража, ни гонорара, ни славы, так «творцами» всегда желаемыми. Скажем прямо, в последние 20 лет, в связи с ослаблением внимания правительственных организаций к отечественной культуре, одновременно стал угасать и интерес к отдельным её деятелям. И тут, конечно, стоит признать, что попытки у нас в стране искусственно подправить и ограничить состав представителей современного литературного процесса, надеюсь, уже не обладают прежней эффективностью. Главными критериями художественной ценности и востребованности творца всё отчётливее выступают реальные тиражи, подлинные гонорары, бескорыстное внимание критики и спонтанный интерес большинства российского читательского сообщества.

Поспешим с вами к страницам нового романа Юрия Полякова «Гипсовый трубач», уже в названии которого заложены давно скрываемые, но фундаментальные проблемы современной России: необходимой аутентичности и художественной значимости искусства. Оказывается, в прошлом мы часто принимали за высокое бесчисленные гипсовые и недолговечные скульптурные и иные объекты когда-то задуманной и принятой к осуществлению нашего эстетического воспитания «программы советской монументальной пропаганды». До сих пор мы удивляемся стойкости всех этих «девушек с веслом», «трубачей», «Ильичей», «пионеров» и других красочных предметов, изготовленных, как правило, из гипса и разбросанных по всей территории нашего необъятного отечества.

Нет сегодня, пожалуй, ни одного населённого пункта, где нельзя было бы обнаружить эти застывшие в прошлом веке художественно-идеологические артефакты. То есть в течение многих лет мы были окружены гипсовыми поделками. Но и только! Внутри данные произведения бессодержательны и пусты.

Так вот роман Ю. Полякова – именно о наших привычных, живых проблемах. О губительном взаимодействии между современным обществом и не желающим уходить от нас бесчувственным гипсовым прошлым. О доставшихся нам от прежней жизни идолах-подделках.

Но прежде всего давайте отметим одно из главных и важных составляющих читательского успеха произведений писателя – это мастерское владение пером, художественно отточенное чувство языка и глубина бытописания, которые так свойственны таланту именно Ю. Полякова.

С первых страниц романа повествование захватывает нас своим глубоким постижением российской действительности. Коротко сюжет: два творца, режиссёр и писатель-сценарист, едут в Дом ветеранов культуры (кино) писать сценарий для будущего фильма. Отметим здесь, что писатель, известный драматург и сам сценарист, Ю.М. Поляков хорошо знает до мелочей этот процесс совместного созидания, не один раз им в прошлом уже пройденный.

В своём художественном постижении поставленных проблем автор, отправляя наших героев в путь за очередным «шедевром», легко находит среди нашей обыденности незатёртые сюжетные ходы, убедительно изображая многообразные коллизии.

Действие романа разворачивается в Доме ветеранов культуры, куда до сих пор в нашей реальной жизни отправляются в творческие отпуска современные представители отечественного кинематографа. Как ни странно, эта практика командировок досталась нам от культурного наследия советского периода. Следует отметить, что ныне ни у одной другой творческой организации столицы нет подобных условий, а жаль! Общение молодых и пенсионеров (не стариков, а именно отошедших от непосредственной работы людей), мне кажется, дало бы обеим сторонам очень много полезного с точки зрения понимания теперешнего творческого процесса соответствующей сферы.

Применив подобные условия, ну, скажем, для нынешних художников или композиторов, удалось бы избежать многочисленных рецидивов «безобразного и гипсового», что мы, к сожалению, часто наблюдаем, всматриваясь в явь современной художественной культуры.

Автор постепенно на протяжении всего романа подводит читателя к мысли, что творческие достижения, их востребованность и прагматичность неразрывно связаны со многими нравственными принципами общества, его совестливым отношением не только к будущему, но и, конечно, к прошлому. В том числе и к тем пожилым, казалось бы, уже никому не нужным людям, когда-то создававшим отечественную культуру ХХ века. Думается, что для дальнейшего развития нашего искусства и перспективного становления современного общества этот вопрос совсем не лишний.

Но вернёмся к самому роману, к его удачным и значительным типологическим историям, так знакомым нам по жизни. Именно узнавание повествовательной интриги, бытовых и бытийных коллизий представляет для читателя главный интерес и ключевой момент в его привязке к сюжету. Сами по себе события и поступки, которые происходят в каждой главе «Гипсового трубача», не удивляют нас, но художественное постижение и необычные каждый раз концовки этих отдельных сюжетов выводят нас на кардинальные нравственные обобщения, подтверждающие существование вечных истин и торжество подлинной правды.

Стоит взглянуть только на названия перечисленных в трёх томах глав, как перед нами раскрываются все современные проблемы искусства и в целом недостатки российского общественного бытия. Например: «Первый звонок судьбы»; «В торсионных полях»; «Триумф Телемопы»; «Поцелуй чёрного дракона»; «Тайна Ализонских рун»; «Убить человека»; «Профессия хороший человек»; «На дне»; «Игровод и Писодей»; «Из истории урюковых революций»; «Гаражное вино»; «Мужелюбица и Мужелюбница»; «Семито-арийские страдания»; «Зилоты добра»; «Девятая Малера» и т. д.

Итак, два профессиональных деятеля современной культуры отправляются в долгое путешествие на «корабле» Дома творчества за «золотым руном» – новым произведением искусства. Здесь, на пути их следования, главными препятствиями к достижению желаемой ими цели встают конкретные преграды.

Ю.М. Поляков хорошо знает сегодняшний писательский и общественно-государственный мир и не скрывает всех тех тайн, которые тщательно прячут российские политики. Как известно, любое устройство закрытого творческого объединения у нас часто основывается по принципу «корабля», структурно и идеологически повторяя собственно государственное устройство, но в миниатюре. Все проблемы, которые имеются в социуме, от отдельной семьи до министерства, можно встретить в той или иной мере и на творческом «корабле».

Именно типичность всех раскрываемых в романе личных и общественных вопросов привлекает интерес читателя и является главной интригой повествования. Наверное, нет смысла перечислять все человеческие пороки и недостатки, представленные на страницах «Гипсового трубача». Их в нашей жизни оказывается так много, что диву даёшься, как мы до сих пор ещё существуем…

И всё же при всей узнаваемой «вкусности» описания, а также остроте сатирично-художественного изображения российской действительности в романе Ю.М. Полякова, ещё более невозможно оторваться от страниц с неожиданными коллизиями в судьбах его героев.

Безусловно, персонажи «Гипсового трубача» навсегда типологически войдут в нашу жизнь, нашу память, апеллируя к нравственным максимам и, главное, к вере в справедливость, к пониманию высшей разумности и предопределённости всего, что с нами сегодня происходит. Писатель, увлечённый типологичностью, закономерно придумывает аллегорическое обозначение своим главным героям – «Писодей» и «Игровод».

А мы с вами, читатель, ещё не раз сталкиваясь в нашей жизни с необычными событиями, вскрикнем: «Да это уже было описано у Юрия Полякова в его романе!»

Например, мы хорошо знаем низкий уровень отечественного здравоохранения. Но главный герой романа перебарывает серьёзное онкологическое заболевание благодаря успешному лечению за рубежом. Или возьмём противостояние обитателей Дома творчества рейдерскому захвату их помещения. Кто из нас не сталкивался с подобным? Ю. Поляков не только высвечивает всю подноготную подобного события, но художественно его обобщает и находит нелёгкое, необычное решение этой действительно жизненно важной социальной проблемы.

Обратимся к заключительным страницам «Гипсового трубача», где парадоксально раскрываются все основные сюжетные интриги, державшие нас долгое время в напряжении.

Всё внезапно рушится, как гипсовые подделки, и обнаруживается пустая, губительная и лживая внутренняя суть многих персонажей. За фальшью, обманом и бесконечной игрой открывается иная сторона жизни. В ней, как и в бывшем нашем государстве, «гипсовость» исчезает под напором подлинной реальности, ломается само народное «гипсовое» существование, как и судьба романных героев. А вслед исчезнет и сама Родина, идеалы которой мы никак не можем забыть, в то время как они оказались пустой декорацией, а советские люди – всего лишь неудачными актёрами.

Вновь относительно рейтингов современных писателей. Огромные тиражи книг Полякова, их реальное общероссийское распространение, почти мгновенная подписка на его собрания сочинений, в течение многих лет аншлаги на постановках его пьес, идущих как у нас так и за рубежом, – думается, лучшая реклама, которой, всем известно, писатель не занимается. Ему некогда! А жаль! К тому же, не лишним будет отметить, что Ю.М. Поляков сегодня, пожалуй, единственный писатель в современной литературе, использующий и развивающий принцип «гротескного реализма».

Этот термин когда-то родился в работе М.М. Бахтина о Рабле при описании борьбы старого и нового в искусстве. Но в сегодняшнем мире гипсовая доминанта жёсткого нового «арта» над классической традицией всё чаще приводит к дегенеративности и упадку. Думается, именно в этом заключена основная причина разношёрстных поисков современных авторов. Но всем своим творчеством Ю.М. Поляков в который раз антимодернистски актуализирует мощнейший потенциал когда-то найденного и оригинально осмысленного им метода классического «гротескного реализма», подтверждённого ныне и самой нашей жизнью.

Так какие выводы способны мы будем сделать после прочтения «Гипсового трубача»? Куда дальше поплывёт наш «корабль-государство», и мы с вами, претерпевшие колоссальные испытания, как раз представленные в последнем романе Ю. Полякова? Что нас ждёт впереди? И имеем ли мы вообще право на существование?

На все эти вопросы Юрий Поляков не даёт ответа, но ставит перед нами вопросы, заставляя размышлять о них вместе с ним.

Да, мы – русское единое многонациональное сообщество. Как успешно пройти сквозь исторические перипетии, которые нам ещё предстоит пережить в новом столетии?

Да, укреплённое здравыми силами российское государство возникнет из огня испытаний ещё сильнее и краше. А все социально-политические коллизии, описанные в романе, будут вновь и вновь встречаться нам, но как подлинные, а «не гипсовые» события. Потому что без конкретных трудностей не бывает единого в своих устремлениях общества.

Культура – это один из краеугольных камней в основании любого государства. А наша русская культура? Тут как на сцене: «не читка» требуется, «а полная гибель всерьёз».

Как тут не вспомнить знаменитое определение назначения русской культуры, её всепобеждающего движения в мировой истории: «Русская литература победит! И не потому, что она русская… А потому, что она никогда не ставила себя выше других».

Вот об этом кардинальном для нас понимании сегодняшних глобалистских реалий – новый роман Ю.М. Полякова.

2014 г.

Владимир Яранцев

Не бояться быть большим[11]

Проще всего было бы назвать этот немалый текст сатирой на корыстолюбие и гедонизм «хозяев жизни» и апатию и мелкодушие аутсайдеров жизни. Но настоящая сатира никогда не была одномерной, простым фельетонным зубоскальством. В России же это всегда был «смех сквозь слёзы», художественное исследование душ не мёртвых, а кающихся, совестливых. Так что и сатирическими-то назвать такие произведения нельзя, даже если на это всё указывает.

В романе Юрия Полякова «Гипсовый трубач» на это указывает многое. В первую очередь фигура главного героя Кокотова, в самой фамилии которого звучит что-то легкомысленно-поверхностное и одновременно расчётливо-авантюрное: два «ко-» здесь – как два «чи-» у героя гоголевских «Мёртвых душ». И действительно, выходец из простонародной семьи, вдруг почувствовавший тягу к сочинительству, в кризисные годы он начинает стряпать пошлые «женские романы» под псевдонимами Аннабель Ли, Пэт Сэлиндж и т. д. для серии «Лабиринты страсти» исключительно ради денег. Отчётливо при этом сознавая всю чудовищность сочинённой литпродукции, губительной и для читающей публики, и для себя как писателя и человека.

Опустошение и самопоругание неизбежно привели бы конъюнктурщика к алкоголизму и гибели, если бы не «Гипсовый трубач». Написанный Кокотовым в лучшие часы жизни, этот честный рассказ его и спасает: режиссёр Жарынин приглашает его писать совместный сценарий для своего фильма именно на основе «Трубача». Этот сюжетный ход предопределил судьбу не только бедного Кокотова, но и всего романа, более чем 1000-страничного его текста. Ибо сценарий совсем не то, что роман и лит. проза вообще. Как объясняет сам автор в послесловии, его не пишут, а «набалтывают», «наговаривают, наборматывают». Звучит, конечно, не очень симпатично, даже самообличительно: не бросает ли писатель тем самым недоброжелательной критике кость-подсказку, что роман несерьёзен, излишне «болтлив», перегружен побочным материалом – рассказами, байками, анекдотами и прочей второстепенностью?

Но Ю. Поляков не побоялся этой «кости», сознавая, что нашёл ход весьма выигрышный, настоящий «клондайк», позволяющий строить повествование на нескончаемой «побочности» и дать наконец своему перу подлинную свободу, одновременно развернув целую панораму жизни нынешнего общества в большом и в малом. Будущий сценарий позволяет «наболтать» такое количество весьма далёкого от произведения Кокотова, на какое не всякое самое разговорчивое СМИ способно. Здесь и «сюжет для короткометражки» Жарынина о вражде двух «собачников», покупавших из питомника животных, одно страшнее другого, чтобы насолить друг другу, и про банкира, который сначала «горько оплакивал свою порушенную карьеру» в горкоме партии при советской власти, а после 1991-го, сказочно разбогатев, «славил КПСС», и про «три позы Казановы», тайна которых помогла одному комсомольцу счастливо жениться, сначала едва не погубив его за связь с иностранкой…

И без того нарастающий вал этих вставных новелл разной степени сатиричности, казусности или анекдотичности грозит перерасти в лавину, когда Ю. Поляков поселяет соавторов в «Дом ветеранов культуры» – ДВК «Иппокренино». Там что ни «насельник кущ», то одна сплошная история, которую можно рассказать сразу, как биографию «последнего русского крестьянина» Агдамыча, обладателя декоративной усадьбы для натурных съёмок фильмов сельхозной тематики, или по частям, как о Болтянском-«Болте», «любимом фельетонисте Сталина», одна семейная сага которого о своём отце и братьях тянет на отдельную повесть. А ещё в этом заповеднике обломков советской цивилизации живут «казак-дантист», любитель компьютерных игр Владимир Борисович; «самая красивая женщина советского кино» Ласунская; Жуков-Хаит, полуеврей-полуруссий, чередующий фазы своей идентичности; Проценко, былой «гений рампы», ныне ворующий продукты из холодильников; «комсомольский старик», поэт Бездынько, которому завидовал Асеев; вдова сына Блока, прима Саблезубова и прочие комические старухи и старики, смеяться над которыми, однако, грешно.

Тут-то и является та самая амбивалентность романа, его контрапункт, при котором сатира и юмор могут обернуться едва ли не соцреализмом. Способствует такому нежданному превращению центральная в романе история битвы за «Иппокренино», которое вышеперечисленные «насельники кущ» ни за что не хотят отдавать в руки акуле бандитского бизнеса Ибрагимбыкову. Угроза потерять свой коллективный рай в чудном уголке природы с целебным источником, вода которого превосходит все нарзаны и боржоми, вполне реальна, ибо акции ДВК, вложенные в мошеннические «мавродики» и «чемодурики» (следует гротескная история спасения Чемодуровым своей финансовой пирамиды путём грандиозной аферы с «оленьими» чудо-грибами, в которую влип директор ДВК Огуревич на горе его обитателям), оказались заложенными под её же недвижимость.

Неравная битва со всемогущим бандитом, который может подкупить и ТВ, и судью, и чиновников из «Федерального управления конституционной стабильностью» («ФУКС»), можно сказать, героизирует «насельников», бесстрашно судящихся с Ибрагимбыковым. Воодушевившись, и сам Ю. Поляков делает рискованный сюжетный ход, вкладывая в руки Жарынина смертоносный кинжал мстителя, и кровь обоих погибших – режиссёра и капиталиста – тут отнюдь не кинематографическая. «Набалтывание» синопсисов – вариантов сценария «Гипсового трубача» – вдруг становится сценарием судьбы, литература и кино уступают место реальной жизни. Так что недоумённый читатель спрашивает и себя – верить или не верить, и писателя: шутка это или нет?

Нечто подобное происходит и с Кокотовым, который обнаруживает, что неопасная с виду болячка оказывается симптомом онкологического заболевания. И вновь амбивалентность: героя легко излечивает от недуга инопланетянин, в этом феерическом романе, полном «стругацких» гротесков, вполне уместный, не «картонный». Выздоровления, однако, не происходит, и читатель вновь должен настраиваться на серьёзный лад. Впрочем, знакомый с «Апофегеем» и «Демгородком», поставившими Ю. Полякова в ряд «патриотов», такими «качелями» от «смеха» к «слезам» не удивится, а только ещё раз окинет взглядом это тысячестраничие. И увидит, как много тут антилиберального под маской шуток и эксцентрики, почти ильф-петровских, почти гайдаевских. И совсем не самодуром выглядит «председатель российского фонда Сэроса» Альбатросов, прогнавший «мерзавца» Кокотова с его рукописью якобы антисоветского «Тимура и его команды». Переделка гайдаровского шедевра в угоду «демократам» получилась, наоборот, просоветской, про-сталинской: чтобы убить тирана, Тимур, сторонник восстановления монархической династии, приказывает своей команде «учиться, учиться и учиться» – только так можно, став знаменитым, попасть на приём к вождю и убить его специальным ударом китайских кунфуистов «поцелуй чёрного дракона». Учёба продлилась ровно до смерти Сталина, который, оказывается, всё знал и сам теперь попросил убить его, чтобы не стать жалким инвалидом. Так что разгневанный «сэросовец» прав, угадав смысл кокотовского произведения: «Ты хочешь сказать, что все хорошее в этой стране – от Сталина?» Кокотов и хотел бы стать «демократом» по всем статьям, да не может, что-то ему мешает – природная честность или наивность, прирождённый реализм или ненависть к рыночному укладу жизни, в том числе в искусстве. Или ещё что-то?

В романе много эротики, пожалуй, чрезмерно много, тем более на единицу такого долгоиграющего текста. Точнее, много нагого женского тела – прекрасного и не очень, вожделенного до исступления и желаемого вынужденно, что представлено в отношениях Кокотова с Натальей Павловной Обояровой и Ниной Валюшкиной. И если первая, роковая, шикарная, «рублёвская», постоянно ускользает, даже в ситуации полной доступности (героя настигает половое бессилие), то вторая доступна и телесно, и душевно, т. к. и нероковая, и нешикарная. Казалось бы, типичный любовный треугольник. Но с подтекстом, отражающим, с одной стороны, большие притязания и возможности героя, его идеализм и прекраснодушие (не зря фамилия Натальи Павловны «Обоярова», а называет она его своим «рыцарем»), а с другой – его подлинное лицо, реальное состояние тела и души, его зеркало (не зря «Нинёныш» крайне честна, порядочна, преданна и чужда всяким «Рублёвкам» и однополой любви).

Эта «человеческая» эротика явно противопоставлена «книжной», всем этим «Преданным объятиям», «Полыньям счастья», «Сумеркам экстаза» – всем сочинённым Кокотовым семнадцати романам о чужих страстях и экстазах. И только в «Гипсовом трубаче» он рассказал о любви настоящей, потому что случилась она с ним самим в пионерском лагере, где он был вожатым. А мужчиной стал на свидании со своей будущей женой возле фигуры этого трубача – одной из эмблем советизма и соцреализма. И это вновь даёт повод поразмышлять о том, все ли фальшиво, пафосно, мертво было в советской цивилизации, если настоящую любовь герой испытал в той ещё жизни, пионерской, «тимуровской», по-настоящему живой. Кстати, Наталья Павловна тоже из той, пионерской эпохи, ибо была подростком в отряде Кокотова, тайно влюбилась в него, и уже в новой эпохе тщетно стремится свои детские «эротические фантазии» воплотить во взрослые отношения, вопреки социально-сословному неравенству обоих.

Но вот многозначительная деталь: на встречи с Кокотовым она неизменно приносит фаянсовую фигурку гипсового трубача, но в знак ли неудовлетворённых фантазий? Скорее характеризуя своего «рыцаря», обозначая промежуточность героя, который очень хочет, но почему-то не может. И не только потому, что возникают всяческие помехи их близости (то бракоразводные дела с очередным мужем, то внезапная томительная исповедь о всех своих мужьях и «жёнах», то немощи телесные и душевные Кокотова), а потому что сам Кокотов таков. Он «гипсовый» по своему советскому прошлому, и «трубач» по своей человеческой сути – неугомонный, творческий, «фаллический», живой человек с живыми желаниями. «Гипсовый» тут не значит «закостеневший», «замшелый», «совковый». Наоборот, это своего рода корсет – разумное, сдерживающее начало, генетически заложенное в человеке и писателе до «новорусской» эры.

Так думать позволяет одно из речений, скопом приписываемых героями поэту Сен-Жон Персу: «Искусство – это безумие, запертое в золотую клетку замысла». На самом деле это афоризм не настоящего Сен-Жон Перса (А. Леже), Нобелевского лауреата, жившего в первой половине XX века, а того самого Жарынина, который эту клетку для Кокотова открыл, выпустив «безумие» их сценарного искусства на волю. Тем самым и определяется роль этого взрывного режиссёра-говоруна в романе: провоцировать Кокотова и сам роман на бесконечность переделок, перетрясок, перестановок в сюжете и действующих лицах сценария и всего романа. Не будь этой непрерывной череды историй о Пэт Сэлендж, покупающей оргазм Мэрилин Монро, о «голой прокурорше» с любовью правоохранительницы к преступнику, о «Скотинской Мадонне», о «старом козаке Розенблюменко» и многих, многих, многих других, не ввязались бы соавторы в запутанные дела ДВК и не ждал бы их столь необычный исход.

Сам же роман венчает не столько эпилог с «концом фильма» (известный в литературе жанровый оберег писателя от упрёков в волюнтаризме), сколько послесловие самого Ю. Полякова «Как я ваял “Гипсового трубача”», воспринимаемое как часть романа и его подлинный конец. Хотя искушённому в творчестве писателя не привыкать: «Козлёнка в молоке» предваряло «Как я варил “Козлёнка в молоке”», а «Парижскую любовь Кости Гуманкова» – «Как я писал “Парижскую любовь”». Но здесь всё-таки случай особый. Оказывается, что роман этот весьма давнего («древнего») происхождения, задуманный ещё в середине 70-х из лирики пионерлагерных лет, когда автор был, конечно же, вожатым. Увы, Ю. Полякова, как нарочно, отвлекали всякие другие дела, в том числе пребывание в ДВК (в действительности: «Дом ветеранов кино»), где он познакомился со знаменитым сценаристом Е. Габриловичем на почве написания сценария о перестройке, запрещённый уже перестроечной цензурой.

Прошёл будущий автор «Гипсового трубача» и через тернии политических страстей («Надо ли писателю участвовать в политических битвах? Убеждён: надо!») и непонятного охлаждения к старинному замыслу, и через искус «Грибного царя», романа на вечную тему успеха ценой нравственного распада. И только спустя тридцать лет «лагерная тема» дождалась своего часа – свидетельство заветности, рыцарской верности ей. Но вот что важно: «Трубач» не состоялся бы без слияния с сюжетом о написании сценария в «Иппокренино», ибо только тогда писатель, условный Кокотов, раскрепостился и снял с себя комплекс «Трубача» лагерного, сделав его всероссийским, трубящем о темах главных, злободневных. Оставалось «насытить текст жизнью», «сделать литературу из жизни», что, добавляет автор, делать гораздо сложнее, чем «литературу из литературы».

Если Ю. Поляков есть и в Кокотове и в Жарынине, то верно и обратное, скажем мы в стиле парадоксов С.-Ж. Перса и оксюморонов «Гипсового трубача». Кокотов сочинял одновременно пошлые «женские романы» и свой реалистический рассказ, вместе с Жарыниным они добивались той меры правды жизни и искусства, которая порождает шедевры. А Ю. Поляков дал волю «разрастаться и ветвиться» вставным историям в своём романе, отдал всё на откуп «вольной самореализации текста» и – ценное добавление – «отдался на милость самостийного слова». «Забубенный реалист», каким Ю. Поляков себя называет, пожалуй, остерёгся бы так говорить, ибо знатоку так легко увидеть здесь след модернистов-футуристов, апологетов «само-витого слова». Да и свой, тогда ещё не персовский афоризм из «Козлёнка в молоке», наверное, подзабыл: «Иногда проще избавиться от избыточного веса, чем от избыточного слова».

Тем не менее, зная об этой опасности сползания в модернизм и, не дай бог, в постмодернизм, писатель проходит по краю пропасти, оставаясь в рамках стилистики чародеев слова из «южной школы» – Булгакова, Ильфа и Петрова, Бабеля, Олеши (хотя есть уступка и В. Хлебникову, под чьим влиянием автор называет Кокотова «писодеем», Жарынина «игроводом»). Ярче же всего это проявляется в иронической афористике псевдо-Сен-Жон Перса, чем, по его признанию, автор грешил в молодости. Можно, наверное, провести отдельное исследование по этим порой задорным, порой мудрым, порой хулиганским речениям, проследить их историю и роль в становлении языка прозы Ю. Полякова вообще и данного текста в частности, «персизмам», которые можно принять и за квинтэссенцию прозаического мышления писателя, и за эффектные украшения «дискурса» чересчур разговорчивого режиссёра.

Однако то, что автор явно пристрастен к этой форме слово-говорения своего героя, удачно соперничающего с Кокотовым в знании жизни и искусства, очевидно. Слишком уж часто этот Перс мелькает на страницах романа, даже когда всем ясно, что это лишь ширма для разглагольствований Жарынина: «Судьба подобна вредной соседке по коммуналке, то и дело подсыпающей в твою кастрюлю дуст». То, что это не случайный приём в книге Ю. Полякова, говорят вынесенные прямо на обложку избранные перлы этого якобы французского остроумия. Вблизи скульптуры гипсового трубача это создаёт впечатление, что он, трубач, трубит эти фразы совсем не пионерской умудрённости, вроде: «Деньги – самый лучший заменитель смысла жизни» или «Дурной климат заменяет России конституцию». Такое соизмерение огромного романа с крохотным афоризмом свидетельствует о гибкости этого отнюдь не «гипсового» текста, а едва ли не набоковского, как утверждает М. Задорнов в другом обложечном «афоризме». «Гипсового трубача» Ю. Полякова можно, наверное, и сжать до афоризма, и «разжать» до огромного тома-«кирпича». Можно и заново отредактировать, добавив новые главы в это 2013 года издание, по сравнению с книгами 2009–2012 гг. (они и составили все четыре части новой книги), показывающее, что словесному совершенству данного текста нет предела.

Главное, что Ю. Поляков не боится быть большим, увесистым, реалистичным, позволяя смелое вторжение иных, нереалистических дискурсов. Как это произошло с инопланетянином-целителем. Или в последнем «синопсисе» с уменьшающей таблеткой, отведав которую, любовник бегает по голому телу любимой, как муравей, а она его прячет в спичечную коробку от посторонних глаз. Огромного «Гипсового трубача»–2013 в «коробочку» афоризмов всё-таки, пожалуй, трудно спрятать: слишком уж достоверны люди и коллизии, изображённые в нём, слишком уж прозрачны иные прототипы (например, Меделянский, автор детского «змеюрика», растиражированного им до степени коммерческого бренда и полного умопомрачения). И это пример того, какой неисчерпаемой может быть проза, замешанная на самом «забубенном» реализме. А именно такое, реалистическое впечатление оставляет эта весёлая книга с печальным эпилогом.

Пётр Калитин, доктор философских наук, профессор

Н-е-а-сущее антиномичноистинное эвристическое кредо Юрия Полякова[12]

1

Я думаю, многие российские писатели читают Юрия Михайловича Полякова «из-под полы»: под покровом своего сакраментального одеяла – в свете незабвенного Алёши Пешкова и его отважного подсвечника Кости Иночкина, читают – по невольной советской, если не соцреалистической привычке: «благородного» раздвоения – хотя бы в собственно-интеллигентском неглиже…

Трудно, трудно стало в родном Отечестве нынешнему «инженеру», и «технологу», и даже «директору» человеческих душ: Россия-то «вдруг», ей-ей, с «прогрессивным» вывертом догнала-таки, правда, не хрущёвскую Америку, а за-д-нее: саму себя – более, чем столетнего капиталистического «комильфо». И ладно бы речь шла об ажурно-коньячной выдержанной капитальности – нет, об элементарном, бытовом социоэкономическом дежа вю: с литературно-классической и просто философской подоплёкой – уже тогда «справно» обнажившихся и в лучшем случае: «вечных» вопросов – á la Ф.М. Достоевский. Или М.Е. Салтыков-Щедрин. Или граф Л.Н. Толстой…

В результате – в «прогрессирующем»: д-остатке – мы получили именно их, гениальных, в наши завзятые современники и – творческие, ни много ни мало, конкуренты. И мы сие, кто – бессознательно, а кто – и архетипично – почувствовали – и не только номинально, но и пре-ми-у-м: ат-ер-иа-ли-з-ов-ан-но! – осенились – их доминантно: утешительным духом. Вплоть до самого м-а-к-с-и-мо-гор(е) – ьковского – п-лезира…

А многие, повторяю, полезли «благодатно» просвещаться – и под своё интимное одеяло. В том число – «вдруг» – поляковскими произведениями.

2

Да, Юрий Михайлович Поляков – едва ли не единственный живущий сегодня русский писатель, который решил действительно потягаться с нашей золотой классикой: непосредственно – на их свободно-эвристичном поле. Этим, кстати, весьма и весьма существенно объясняется общеизвестный «загадочный» факт, можно сказать, «у-ли-ц-ного» премиального небытия (и даже не меона!) автора «Козлёнка в молоке», «Неба падших», «Грибного царя»… Не имеют же – «в натуре» – премий тот же Достоевский или Салтыков-Щедрин: лишь одно имя – глобально-историческую пространственно-временную, да и метафизическую синекдоху.

Иначе говоря, Ю.М. Поляков обходится только собою, «тайно»-свободным – и ещё – «вдруг»: вдруг – Божиим вспоможением – успешно развёртывая и как не сказать: раскручивая?! – предметно: объективную картину российского мiра – по-своему вопрошая: отвечая – на его с-о-т-к-ров(ь) – ен-но предста-вит-ельную н-и-жизнь-н-и-смерть – на его «концовочное»: безмолвственно-народное – по-пушкински – недоумение…

Более того, Ю.М. Поляков выбирает и для золотой классики редкий путь: прямо-сатирического дерзновения – с его – едва ли не порнографичным теперь (не в пример сексу!) – обнажением перво-последних смыслов и мега-… То-то, и за этот эвристичный и, понятно, опасный – разоблачительный – кураж не замечают нашего наглядно: «загадочного» и «небытийного» – автора. И поделом: ведь с а-в-т-ор-ич-но: «извозчичьей» – как выразился создатель «Дневника провинциала в Петербурге» (в V главе) – «колокольни» – видны только «коротенькие», но в «быстрый оборотец» фразы и, страшно произнесть, «мысли» – например, о том, что «общество хочет жить», и в «оазисе… двух вещей: пирога с капустой и утки с груздями» – вновь по приоритетному наблюдению М.Е. Салтыкова-Щедрина (и его третьего Письма к тётушке). Или наоборот: что умереть надобно, и, разумеется, с клиническим-с интересом-с для читателя…

И куда здесь втиснуться сатире?! – разве в то самое сакраментальное – «из-под полы» – неглиже: я, мол, не я – она сама пришла… И без утки…

3

Безусловно, наиярчайшим и – яр-к-о-ст-н-ы-(и) – м образом сатирическая: классически – оригинальность Ю.М. Полякова сказалась и – троекратно! – (с учётом даже издательской особенности его выпуска в 2008, 2010 и 2012 годах) – в романе «Гипсовый трубач». Да, уже на уровне маркетингового хода наш автор не удосужился ком-(у) – п-ак-т-уаль-но: «прогнуться» – перед тотальным ныне – к-у-пец! – потребителем, торжествующе желающим всего и сразу, и – про-да-ва-ж-но… Ю.М. Поляков, напротив, принципиально поверил своему – золотому! – Читателю, «пионерски» подготовив его к должно: креационистической – «девственности» текста – сродни аутентичной, собственно авторской – и модернистской – установке, которую Ю.М. Поляков буквально раскрыл в главе «Гиптруб».

И наши непотребительски: живые ожидания сполна оправдались: мы – «вдруг»: вдруг – оказались причастниками своеобразнейшего литературного рая, где едва ли не каждому (!) феномену – что российской?! – и советской – (не без захода и в дореволюционную) – реальности – по-Адамовски даётся исключительно своё – первозданнейшее (и «пионерски») название: от творческого работника как «уродливой женщины» (гл. «Проклятье псевдонима») до «лобастых» автобусов как «бычков с красными флажками вместо рогов» (гл. «Как Кокотов стал мужчиной»); от «продажного вдохновения» нынешних молодых торгашей (гл. «Гиптруб») с апогеем в у-лиц-е официозных современных «извозчиков»-писателей (гл. «Из истории урюковых революций») до «покалывающей бодрости» «газированной крови» (гл. «Рыбка плывёт – назад не отдаёт»); от молодой жены как «иллюзии бессмертия в постели» (гл. «Кеша») до «новых могил» как «толпы праздничных демонстрантов» (гл. «Три возраста смерти»). Не говорю о старости как «налоговой полиции» (гл. «Зазеркальная женщина»), «стареющей комсомольской богине» со «стратегическими запасами неизрасходованного, но почти просроченного либидо» (гл. «Пророчество синемопы») или просто «супружеских надгробиях» тел (гл. «Весенник зимний»)… Даже о рае как «туристической фирме» (гл. «Зазеркальная женщина») и «пьянстве без похмелья» (гл. «Польский вермахт и ипокренийский бювет») Ю.М. Поляков высказался с целомудренно-дерзновенной неожиданностью…

Боль, классическая: и по-гоголевски, и по-салтыковщедрински – боль стоит за этим – всегда ошеломляюще-остроумным и – квантовым – потоком поляковского вдохновения – весёлым модернистским тайфуном смывающего любые постмодернистские заклятия «исчерпанной»: ей-ей, до не-пред-вид-ан-ной бездны! – новизны…

«В искусстве всё было. Вы же не отказываетесь от понравившейся вам женщины только потому, что у неё до вас «было»? С вами-то будет по-другому, если вы настоящий мужчина. И в искусстве всё будет по-другому, если вы настоящий художник» – устами «режиссёра» романа Жарынина (гл. «Однажды в России») – наш автор формулирует и своё – органично: антиномическое – эвристичное кредо, которое как раз традиционно: и в оригинальную диковинку! – противостоит – постмодернистски: ветхой – обвет-шалой – а-в-т-ор-ич-ности – а также её – не менее за-у-кон-ному – однозначно-«реалистическому» аналогу.

На поверку – ещё одна: методологическая – причина (= «вина») – закономерного творческого одиночества Ю.М. Полякова среди современных российских писателей: он для них – н-ест(ь) – н-ест(ь) – в-енно, и – сугубо! – н-и-свой-н-и-чужой. Будучи н-и-постмодернистом-н-и-традиционалистом – с воистину: вызывающей – не слиянно – всеотзывчивостью: н-и-вашим-н-и-нашим (см. гл. «Любовь и картошка»). И без достоевски: «розовых» – е-д-и-нств = «гармонизаций». Если не гени-т-альных г-(н) – о-р-м-о-н-и-з-аций – согласно нынешней профанации ещё той – на-у-родной! – Речи о Пушкине.

Таким образом, и боль, классическую русскую боль Ю.М. Поляков неожиданно и антиномично: модернистски – сопрягает со здоровым, живительным национальным смехом: «Наши русские Ломоносовы, как сперматозоиды: из миллионов один до цели добирается, остальные гибнут невостребованные» (гл. «Последний русский крестьянин»). «Русские люди могут воспользоваться своим талантом лишь в том случае, если талант больше их безалаберности» (гл. «Первый брак Натальи Павловны»). И там же: «чем роскошнее нация, тем ничтожнее её избранники…»

4

Так – с классической: не-пред-вид-ан-ностью – и н-е-а-суще-! – антиномической – зиждительностью – креационистической бездны – адекватно с-о-т-крываются в романе – вновьи-вновь – вечно: ак-д-уальные – смысло: вопросы – о нашем всегда: трагичном (= «проклятом» = «последнем») и – оптимистичном – н-е-бо-с-т-ь-ии во всей его мессианской суете и имперском «ничего себе»…

Но «прогрессирует» – с эсхатологически: эффективной – о-дно-з-л-ачностью – «прогрессирует» – в России – ещё М.Е. Салтыковым-Щедриным предсказанная (в четвёртом Письме к тётушке) «простая сытость» – и именно от её подлинн-о = тотального «озверения» погиб СССР – по т-оч-еч-ному диагнозу Ю.М. Полякова (главы «Змеюрик, его друзья и враги»; «Змеюрик и развитие капитализма в России»).

Да, автор «Гипсового трубача» воистину н-е-а-суще и с бездонно-антиномическим логосом конкретизирует: до посредственн-о-быд-л-енного! – апокалипсиса – многие прозрения золотых классиков, которые и представить не могли беспредельно-! – очевидные последствия того же «розового» – г-ум-а-н-ус-ного – «великодушия» по отношению к «нормальным» человеческим потребностям, скажем, в еде или любви, под «тяжестью» которого как раз и рухнул СССР (гл. «Опасные руки»). И продолжает – кон-гени-т-ально: е-д-и-но – рушиться уже русская цивилизация. Вернее, «пиария» (поляковский неологизм)…

«А теперь власть, хлопая честными глазами, говорит: “Да, наш строй – отстой, а режим – дрянь, так уже сложилось. Это потому, что человек по натуре («нормальной»! – П.К.) – исключительное дерьмо. Но не будем отчаиваться! Навоз – природное, экологически чистое удобрение, пусть каждый возделывает свой садик, и, может, потом, лет через двести, вырастет что-нибудь приличное!” Что скажешь в ответ? Ничего. В чём упрекнёшь? Ни в чём. Как с этим бороться? Никак…» – таковы во всех смыслах Последние признания главного героя романа, Андрея Львовича Кокотова (гл. «Зилоты добра»). К нему не слиянно и – с-о-т-борно присоединяется со-главное лицо Дмитрия Антоновича Жарынина: «…У вас нет чувства мерзкого бессилия перед злом?… Прав, прав старый пёс Сен-Жон Перс: “Демократия – это подлость в законе”. Тоталитаризм благороден, он берёт всё зло на себя, и люди могут жить в добре. А демократия раздаёт зло людям как бесплатные презервативы. Скажите-ка мне, что страшнее – один кровожадный тигр или тысячи голодных крыс?.. Тигра можно накормить, приручить, приласкать… Тысячу крыс не прокормишь и не приручишь! Они всегда хотят жрать…» (та же г-лава).

И что же остаётся делать? О-быд-л-енно и – «самобытно» смиряться с беспредельно: потребительским (= «демократическим») – апокалипсисом: без Христа?! Ведь человек всегда будет хотеть «нормально» жить и – г-л-ав-н-еть… Или начать индивидуальный террор – в духе Жарынина?! Ведь «в стране торжествующего зла» – «добрый уголовный кодекс» (та же г-лава)… Или же не отчаиваться: ни тихо, ни громко – и возделываться в официозно-навозные: vi-ё-p-ерсоны: 1 к 100 %?!.

Бессилие – тотальное смыслополагающее: ни-х-или-(а) – стически! – бессилие – нарастает эсхатологическим обвалом к концу поляковского романа… Подл-инн-о рушится благородный: во зле – СССР… Подл-инн-(ИНН) – о распыляется уже прир-ученная к «розовой»: г-ум-а-н-ус-ной – «несправедливости» русская сверхнация (гл. «Слёзы императрицы»)… Подл-ИНН-о пропадает втуне и – про-да-ва-ж-но – любое правдивое слово – при всей авторской вере в его классическое всемогущество… И всё же, всё же «жёлтые листья, оторвавшись от веток, летели, трепеща, по чистому воздуху, точно бабочки-лимонницы» (Эпилог. XII. Подвиг игровода)…

5

Ю.М. Поляков не был бы самим собой, о-дно-з-л-ачно и «нормально» удовлетворившись «пиром», откровенно-потребительским пи-а-ром: к-рай-не— «побеждённой» – России. И даже его лейтмотивная сексологическая тематика неожиданно оборачивается отнюдь не «жирной», как сказал бы М.Е. Салтыков-Щедрин, е-т-и-ной данью торжествующей масскультовой: о-быд-л-енности – а весёлой, зиждительной формой истинно-русской: индиви-дуальной – от-чаянности – с эсхатологизированным восста-нов-ь-ле-нием «супружеских надгробий» тел, по меньшей мере, в судьбе Кокотова.

Не говорю об его раковом: исцелении – и постсмертном обретении России, способной-таки отчалить «чёрт знает куда» (Эпилог. I. Нос на ввоз). Или по спасительному фарватеру…

Далеко не случайно только в начале второй части («дубль два») Ю.М. Поляков набрасывает одноз-н-ачно-непримечательный портрет своего главного персонажа (гл. «Коитус леталис»), чтобы лишь в начале эпилога подчеркнуть: усугублённо – его вящую «интересность» и – мужественность – после вынужденной пластической операции (II. Шантажистка Валюшкина). Так сама природа Кокотова – н-ест-ь-н-ест-ь-в-енно – прошла клиническую, специфически-современную инициацию, подвижнически преисполнившись стыдом за свою былую интеллигентскую трусость и покаянно: креационистически – вырвавшись из её тупика – пока, правда, только на кладбищенский весенний простор (Эпилог. XII. Подвиг игровода; XIII. Конец фильма)…

Но сохраняя – н-е-а-суще – свою «национальную амбивалентность», и без «мозгляковой», о-дно-з-л-ачно-до-то-ш-л-(н) – ой логической стадии, равно как и без просто иррационально-«хаотической» самоидентификации (главы «Третий дубль»; «Семито-арийские страдания»)…

Потенциал, антиномично-истинный эвристичный – потенциал человека – орга-нич-т-н-о и теургически: с-от-крылся – автору «Гипсового трубача» – в современной России. Её «расчисленный хаос бытия», словом, н-е-бо-с-т-ь-ие – объективно: запульсировало – в «режиссёрском» сердце Ю.М. Полякова. Всевозможность – сродни Провиденциальному «вдруг»: вдруг. Всесилие – сродни «пробочному» революционному выхлопу (гл. «Человек-для-жизни»; Эпилог. V. Так говорил Сен-Жон Перс)… И всей российской истории с её постоянно-тождественной креационистской «тьмой»: «новой светлой жизни» (гл. «Первый звонок судьбы»). То-то, и т-оч-еч-ные оксюмороны: понятия! – живо и – буквально: навеки – преисполнили – победоносно «блестя тайной» – весь мiр – всю целомудренную: не-пред-вид-ан-ность, и не «чисто»: «реалистического» или «вымышленного» – (тем б-оле-(оле) – е, с постмодернистской бес-у-смыслицей!) – современного русского романа – а н-е-а-суще-бездонной и – живительной – перспективы – «Гипсового трубача».

И нам необходимо – методологически, орга-нич-т-н-о и – спасительно – привыкать к антиномично-подвижнической тайне нынешней России, о-быд-енно и – мужественно – разверзаясь в её эвристичности – до нормально: безд-ум-ного! – логоса. И адекватно: победоносного! – вызова любому бес-у-пре-дельному по-ис-требительству.

Иначе и теперешнюю нашу – для многих уже в-т-орую – Родину – с тотал-ь-итар-но-за-е-т-и-ной: де-мо-н-о-к-р-а-т-д-остью – у-г-ум-а-нус-им: у-с-част-ь-лив-н-о и приватизирован-но – в индиви-дуально: местечковом! – душке «героев» – так называемой прозы сорокалетних, особенно целой тетралогии В.И. Гусева (начиная с романа «Спасское-Лутовиново») – тоже амбивалентно предостерегавшей… И, увы, о-дно-з-н-(л) – ачно! – реально-канунной перед крахом СССР…

6

«Ненормально, когда страна, народ, человек начинают верить в чужую правду, а свою, родную, воспринимают как ложь. Тогда всё рушится…» – дерзновенно предупреждал Ю.М. Поляков и в романе «Грибной царь» (38 гл.), придавая этой чуждости непротиворечиво-тотальный по-ис-требительский характер. И не без «аккуратно выстриженных гитлеровских усиков на лобке» (39 гл.). Или на омоновском лбу – не важно (см. «Замыслил я побег…», гл. 22). И предвосхищающая естественномайданут-ую(т) – модернизацию именно по-ис-треби-д-ельной враждебной «правды». Любого логического и диалектического: к-рай-не – (все)е-т-и-нства…

Но тянутся – «вдоль дороги по обеим сторонам тянутся две темноты: внизу зубчатая, чернильно-непроглядная. Это лес. А над ней другая, сероватая, похожая на тушь, размытую водой. Это небо…» (39 гл.). И есть: н-есть! – надежда, что в такой антиномично-и-креационистически-зиждительной а-бис-сии, или п-рос-с-т-о двойной бездне, нас, рос-с-ов, сугубо не завоюют (там же)… Даже мы сами, уже «свободно» забывшие, «зачем надо было насмерть биться на Куликовом поле…» Неужеди ради нынешнего де-мо-н-о-к-р-а-т-д-ост-н-ого «ярма общечеловеческого прохиндейства»?! (28 гл.)

«Неужели весь этот кошмар (постсоветской действительности – П.К.) случился в Отечестве исключительно для того, чтобы процветали обходчики, вроде Геры, закусонские и свиридоновы?» – задаётся схожим эсхатологическим вопросом и рассказчик «Козлёнка в молоке» (Эпилог на небесах: 2 гл.)…

Ю.М. Поляков на протяжении всего своего постсоветского творчества не устаёт мужественно (и порой отчаянно) заострять: обнажать, да-да, может быть, и воистину Последние вопросы нашего исторического, да и экзистенциального бытия. Отсюда – консервативно-предохранительный тон его – посюсторонне-тёплой – иронии. Отсюда и лейтмотивное – «слишком человеческое» – пристрастие к откровениям постельного ню. А «вдруг»: вдруг – да и приспособимся: плодотворно – с сексо-логическипривычным задором – и к апокалипсически: разверзнувшимся – тайно-б-(л) – уд-ням сегодняшней России?! Её очевиднейшей и, надеюсь, креационистической а-бис-сии: власти – социума – народа – личности. И самой: н-ест(ь) – н-ест(ь) – в-енно-безд-ум-ной – природы… Антиномично-истинного: по-халкидонски! – смыслополагания в n-ной ортодоксальной степени…

Иначе «через год, максимум через два нас всех (олигархов и т-о-п-vi-ё-p-ерсон – П.К.) на вилы поднимут…» – вещает г. Шарменов (уже в начале повести «Небо падших»), правда, погибая по нынешним временам «нормально», «адекватно» – «благодаря» «роскошному», тридцатипулевому расстрелу… Благодаря по сути самым о-быд-л-енным: по-ис-треби-д-ельно – притязаниям: е-т-и-ного – самца. Благодаря и нашей убийственной: глам-урно и – «свободно» – за-п-а-д-л-о! – живот-но-(во) – сти…

7

И всё-таки ожидаемое: официозно – и не за-у-кон-н-о-е! – восстание народное в прозе Ю.М. Полякова – произошло! – в романе: «Замыслил я побег…» – и строго индиви-дуально: в не-а-суще-антиномическом – воистину – лице Олега Трудовича Башмакова…

Не случайно наш автор постоянно сопрягал его с психологической «амбивалентностью» (что, кстати, отметило показательное множество критиков, правда, без учёта её антиномично-ло-госной составляющей) – и на сугубо конгениальном фоне внешнесоциальных явлений (см., например, гл. 16)… Всё последовательно и методично подводилось – (и опять же при оттеняющей помощи целого сонма оксюморонов: понятий – с их «смертельно ласковым» запалом (см. гл. 29)!) – к буквально: конечному и – эсхатологизированному – «новому» – бунту: не бунту – между небом и землёй. И с «совершенно сухими»: «внутренними» – слезами… Но «прыгай, не бойся!» – искушает его пост-военный, мирно-«застойный» архетип: «Витенька» – обречённого на гибель – в духе Жарынина! – советского героизма. – «Тебе у меня здесь хорошо (выд. мной – П.К.) будет, как у мамки…» И о-дно-з-н(л) – ачно. Как в к-рай-не=по-ис-треби-д-ельной лав-очке супермаркета… Как в мог-(ст) – ильно-глам-урной – утробе…

Но вот что сверхудивительно. В «Грибном царе» – устами священнически: мистериально – преображённого коммуниста Головачёва – отмечается благополучный исход башмаковского бунто: бу-д-то! – висения – после которого он – уже не без коковской аллюзии – тоже «переменился», повенчавшись с прежней женой и крестив своего незаконного ребёнка от молодой любовницы Веты. «Да-а, сложно живут люди!» (гл. 18). В анти-номично-истинном стиле: «цветущей сложности» – если воспользоваться выражением К.Н. Леонтьева…

Ю.М. Поляков – опять же дерзновенно исповедуя своё эвристическое кредо – неслиянно и непосредственно: в двух романах – соединяет забалконное восстание, вернее, вос-ста-нов-ь-ление Олега Трудовича с его биографическим и зараз покаянно: нормальным – спасением. На поверку – тождественно-логосное и орга-нич-т-н-о-е усугубление и в метафизическую (между небом и землёй), и в православно-антропологическую, и в бытовую, житейскую а-бис-сию сегодняшней – не-пред-ви-д-ан-n-ой! – России. Н-ест(ь) – н-ест(ь) – в-енно, с элементарно-физическими и – н-е-а-суще-отрождающимися до обновлённого покаянно я: не-я – муками, весьма далёкими от оного – и помаяковски! – обречённого архетипичного «хорошо», по праву «нормальному» чреватого вытаскиванием из «пробоин» ящика с землёю гвоздей (см. там же)… «Естественно» и г-ум-ан-н-ус-н-о чреватого нашим убийственным! – сн-Я-тием со своего антиномично— и «безумно»: без-дн-ум-н-о – истинного креста Истории.

Такова (почти) невозможная и потому наверно единственно цветущая – в натуре – перспектива: ортодоксально-креацион-ист-n-ого – преображения России и прежде всего каждого из нас – в постсоветско: советском – неклассически: классическом – творчестве Ю.М. Полякова. И в собственно жизни…

Так классическая «бессмысленная вечность»: боратынского – «Недоноска» оказалась самоотверженно и – зиждительно преодолённой в пассионарно-распятом русском: н-е-бо-с-т-ь-ии. И «весело» – в модернистски: стра-ст-(ш) – ном! – «полёте»… И вновь-вновь – не в за-у-кон-но-обвет-шал-ую(т) при-(у) – мер-у «нормально»-«роскошного» персонажа… Е.А. Боратынского…

Владимир Бондаренко

Одинокий беглец на длинные дистанции[13]

Юрий Поляков, несомненно, один из самых популярных в народе писателей перестроечного периода. Впрочем, он и сам себя какое-то время осознавал «буревестником перестройки». Вышедшие в журнале «Юность» в 1985–87 годах повести «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа» сделали его знаменитым на всю страну. Самое важное, что эти повести шли не вослед времени, не столько описывали происходящее, сколько формировали его. Сегодня анализировать повести, не учитывая прямого их воздействия на миллионы всклокоченных людей эпохи ранней перестройки, поверивших в разумные перемены, просто невозможно. Говорить о ранних повестях Юрия Полякова надо примерно так же, как говорят о знаковых спектаклях раннего «Современника» или Таганки – с учётом ауры их воздействия на умы свидетелей брежневского застоя. И никакие издёвки эстетствующих критиков не вычеркнут эти повести из истории русской литературы. Впрочем, на Руси традиционна знаковость во времени тех или иных литературных произведений без особого учёта их художественности. Достаточно вспомнить «Что делать?» Николая Чернышевского или «Как закалялась сталь» Николая Островского. Литература прямого действия. Последователи и завистливые эпигоны могут сколь угодно улучшать стилистику, углублять психологию героев. Но им в этой истории литературы ничего не светит, важно первое слово правды, как бы коряво иной раз оно ни было произнесено. Важен впервые зафиксированный образ героя. И потому куда более усложнённый и оснащённый современным литературным инструментарием «Стройбат» Сергея Каледина, продолжающий вроде бы тематику «Ста дней до приказа», уже не прозвучал. Обществом услышан не был. Да и забылся вскоре. Как и сам автор.

Юрию Полякову забытьё не угрожало. Впрочем, он и сам не позволил бы себя забыть. Не тот характер. В литературу вместе с перестройкой пришёл открытый, напористый, целеустремлённый писатель. Одна беда, лишённый в то время, как и всё его поколение, своей идеологии, национальной концепции развития. Былые идеологи превратили в надоевшие штампы идеи социализма. Ничего нового не возникало. Отсюда и произрастал «эскапизм» самого автора и его героев, отсюда и спасительная ирония. Отсюда и раннее одиночество Юрия Полякова. Как он сам сказал недавно в беседе со мной в газете «День литературы»: «У меня так получилось, что я всегда был сам по себе. Когда печатался в “Юности”, я всё время чувствовал чужесть тех людей, которые группировались вокруг журнала. У них были иные взгляды на жизнь. Помню, уже в начале перестройки на каком-то сборище в “Юности” такую вакханалию устроили по поводу событий в Вильнюсе. Они всё это говорили, а я сидел и думал: “Боже мой, я-то думаю совершенно по-другому”. К сожалению, недолгий период сближения с руководством Союза писателей на Комсомольском проспекте тоже закончился пониманием, что я для них чужой. Я всё-таки противник крайностей… Это моё одиночество чувствовали всегда и те и другие. И в ПЕН-клубе меня никогда своим не считали, смотрели как на врага, и на Комсомольском проспекте видели чужака… Для одних я был недостаточно космополитичен, для других недостаточно патриотичен. Видимо, это моя судьба. Которую мыкать мне до конца дней своих. Писатель, идущий своей дорогой, обречён на одиночество. Я своё одиночество осознал уже давно…»

Он одинок не только среди правых и левых. Он одинок среди эстетствующих авангардистов и среди народничающих традиционалистов. Он соединил увлекательность, занимательность и лёгкость восприятия массовой культуры и классическую литературную традицию, следование собственному стилю, трагичность, глубинный психологизм серьёзной литературы. В результате Поляков не стал своим среди беллетристов и высокомерно отстраняем интеллектуалами… К сожалению, и в поколении своём он тоже не нашёл близких по духу, по задачам, по мировосприятию товарищей. Он был один с самого начала. Если бы их тогда, юных и талантливых, в середине восьмидесятых собралось хотя бы с пяток вместе: Юрий Поляков, Михаил Попов, Вячеслав Дёгтев, Юрий Козлов, Вячеслав Артёмов, Александр Сегень, – может быть, общей энергией они бы и изменили литературное пространство. Уверен, для того и нужны в юности литературные объединения и группы – не только для собственного быстрого роста, но и для своевременного перераспределения литературного пространства, для изложения собственной художественной картины мира… Нет, каждый из молодых в те годы выбирался в одиночку. Каждый из них не попадал, да и не стремился попасть в литературные стаи. Да и куда, в какую стаю было попадать тому же Юрию Полякову? И «Сто дней до приказа», и «ЧП районного масштаба», и «Работа над ошибками» мгновенно были отнесены прессой к так называемой разоблачительной литературе. Сам молодой писатель без своего согласия зачислен в крутые ниспровергатели и очернители… Опытные политтехнологи во главе с секретарём ЦК КПСС по идеологии Александром Яковлевым, уже задумавшим свой переворот, умело использовали весь задор, весёлую иронию, сроднённость со своими героями молодого автора как ещё один губительный заряд по державе. На чувства самого Юрия Полякова политтехнологам было глубоко наплевать. Его, как кумира молодых, выставили даже на первый план, в передовой окоп. Дабы увести за собой целое поколение таких же инженеров, мэнээсов, студентов, тогда ещё читавших «Юность» молодых работяг. В своём, на мой взгляд, лучшем романе «Замыслил я побег…» Юрий Поляков, по сути, и описывает свои злоключения в перестройку. Я бы его сравнил сразу с двумя героями романа. Многое в характере и отношении к событиям Юрия Полякова напоминает главного героя Олега Башмакова, но никуда не уйти ему и от рыцаря Джедая. Если одному своему герою Юрий Поляков щедро дарит собственную иронию и одиночество, то другому доверяет свой романтизм. Амбивалентность самого Юрия Полякова, как бы демонстрирующая угрюмым критикам восьмидесятых жизненное воплощение реального героя из прозы сорокалетних, на самом деле скорее вырастает не из литературы, освоенной им в детстве (читать он предпочитал романтиков и фронтовых лириков), а из смутного времени восьмидесятых годов. Последние советские романтики, в школе верившие в приближающийся коммунизм, мало знакомые с уходящим в прошлое (и, как оказалось, в будущее) холодом и голодом, споткнулись о бытовую неустроенность и всевозрастающую ложь геронтократии, не желающей уходить добровольно от власти. Романтическая лодка разбилась о быт, наткнувшись на айсберг лжи, пошла ко дну.

Герой первых повестей Юрия Полякова – не разрушитель. Не угрюмый ненавистник всего советского и даже не нигилист, ни в коем случае не борец с режимом. Он любит свою страну, любит свою власть, но постепенно теряет к ней доверие. Поколение Поляковых могло оказаться спасительным поколением хунвейбинов, очищающих государство от циничных партократов, но не оказалось у нас в России своего Дэн Сяопина. Сплошные Волкогоновы и Яковлевы…

Может быть, блистательный успех первых повестей, умело раскрученный идеологами развала страны, и сделал бы из Юрия Полякова ещё одного Приставкина или Пьецуха. Если бы не собственное скорое отрезвление. Это и было первое серьёзное испытание Юрия Полякова: не дать увлечь себя паутиной новой лжи, отказаться от обслуживания разрушительного ельцинского режима. Всего три года разделяют 1987-й, время публикации в журнале «Юность» повести «Сто дней до приказа» у Полякова и моих «Очерков литературных нравов» в журнале «Москва», когда Юру стремительно объявили «буревестником перестройки», а меня – её «врагом номер один»; и 1990-й, время возникновения газеты «День», где в первом же номере встретились две наши с Юрой статьи. Совпадающие по главным пунктам. Может быть, это разочарование в навязываемой стране колониальной демократии способствовало рождению по-настоящему серьёзного русского писателя? Осталась у книг Юрия Полякова былая лёгкость чтения. Осталась спасительная ирония, осталась сентиментальность, но пришла трезвость мысли. Пришло осознание государственности, пришло литературное мастерство, пришла сложность реальных характеров, пришла трагедийность.

Юрий Поляков как бы по второму кругу входил в литературу со своим «Демгородком», с «Козлёнком в молоке». Теперь ему в литературе сам чёрт не страшен. Ещё до «Кыси» Толстой и до кабаковских литературных антиутопий, до постмодернистских изобретательств Пелевина, легко и изящно он творит ультра-авангардный «Демгородок», используя умело весь запас постмодернистских приёмов, и быть бы ему вновь обласканным демпрессой, если бы он затолкал в придуманную им лагерную зону старых коммуняк или же ретивых поклонников «Памяти». Но Юра почему-то умудрился в августе 1993 года в журнале «Смена», в самые напряжённо-кровавые дни, в повести «Демгородок» с изящным бесстрашием выдуманным переворотом смести с власти легко угадываемого Ельцина и всех его сатрапов – более того, по велению своего ума и сердца упрятал их в строго охраняемую зону. Всё своё ехидство развернул в сторону столпов демократии. Естественно, сразу же появились и разоблачители. Ниспровергатели таланта Юрия Полякова. Его попробовали списать за ненадобностью. Спешно перечёркивали всё его творчество. Но читатель оказался умнее демократических ниспровергателей. На их глазах писатель заматерел, стал намного богаче его изобретательный язык, с сюжетом вообще Юрий Поляков делал всё, что хотел, и всё получалось. Хотите детектив – найдёте у него такой, что злодея не разгадает до конца никакой знаток Шерлок Холмса. Хотите постмодернизм – вот вам каскад приёмов, весь сюжет переворачивается вокруг самого себя, всё становится игрой, весь мир разыгрывается, словно колода карт. Но сквозь литературную игру читатель доискивается до трагедии, в шуточках прячется драматизм сегодняшнего человека.

Любовная драма, сентиментальный роман, социальная сатира, антиутопия – всё помещается на пространстве небольшой повести «Демгородок»… В самое нечитаемое время, когда люди были готовы к гражданской войне, когда противостояние президента и парламента, а по сути – двух половин народа, достигло опасного предела, все жадно накинулись на августовский номер «Смены». Повесть «Демгородок» ксерокопировали, передавали друзьям, зачитывали до дыр, боясь скорого запрета…

Каково было действующим государственным чиновникам, каково было обслуживающей их придворной культурной элите читать про себя талантливо написанные «гадости» и разоблачения в канун октябрьских событий? А ведь все персонажи легко угадывались, это ещё более подчёркивает тогдашнее бесстрашие автора. Роман Арбитман в исступлённо-либеральной тогда «Литературной газете» устроил писателю маленький погром: «Итак, поражение ненавистной “дерьмократии” на Руси, которое так долго обещали народу большевики, состоялось. Пусть на бумаге, но состоялось… Юрий Поляков на бумаге отыгрался за все обиды, общественные и личные… Как выяснилось, писателю благоприятствовала атмосфера полуправды, в которой можно было показать себя на правах “разрешённого” обличителя… Пока существовали “белые пятна” и закрытые области, легко и приятно было делать полшага вперёд и открывать Америку. Когда игра в догонялки кончилась и читателя требовалось привлекать чем-то иным, кроме оперативности “отклика”, Юрий Поляков был бессилен… Оказался без работы…»

Сегодня, когда Юрий Поляков, «бессильный и безработный», является уже много лет главным редактором той самой «Литературки», тотально провалившейся именно из-за её ис-ступлённо-радикального либерализма, читать эти лживые строчки критика даже смешно. Что ни слово, то явная ложь. А написана и опубликована эта ложь в форме доноса была сразу же после октябрьского расстрела Дома Советов, когда ещё шли аресты противников ельцинского режима.

Мол, берите тёпленьким этого паршивца Полякова, осмелившегося издеваться над дерьмокрадами… Не случайно после статьи Арбитмана имя Юрия Полякова на долгие годы было вычеркнуто из списка авторов этой газеты. Какую «торопливую оперативность отклика» в ранней прозе писателя заметил Арбитман, если первые повести Полякова пролежали запрещёнными в столе: одна – восемь лет, другая – четыре года? И почему же писатель оказался в 1993 году бессилен, если опубликовал как раз самый «оперативный отклик» ещё в преддверии октябрьских событий? И в чём же заключалась полуправда его прозы?

Думаю, в том заключалась полуправда, по мнению тогдашней «Литературной газеты», что написана была проза Юрия Полякова, как ранняя, так и поздняя, – без ненависти к людям.

И даже без ненависти к власти. В «Ста днях до приказа» – без ненависти к армии. В «ЧП районного масштаба» – без ненависти к комсомолу. В «Работе над ошибками» – без ненависти к школе. Да, с иронией, даже кое-где с ехидцей, но без ненависти. Без лютой злобы в сердце. А Роману Арбитману, так же, как и другим его радикально-либеральным коллегам по разрушению культуры, от писателей требовалась и требуется ненависть ко всем устоям и традициям, ненависть к человеку вообще. К его святыням и идеалам… И потому Юрий Поляков даже ранними своими повестями очень быстро оказался для демократов недостаточно разоблачителен. Хотя он даже падших героев-демократов в том же остросатирическом «Демгородке» не бьёт наотмашь. Не по причине осторожности или недостаточной идеологичности. Когда надо, он не хуже Нины Андреевой не позволяет себе поступаться принципами. Это уже характер писателя, чисто поляковская особенность. Он и в иронии, и в сатире, и в публицистике своей, и в самом убийственном ехидстве – мягок и сентиментален. Может быть, поэтому его недолюбливают нынешние критики. Сентиментальная ирония, сентиментальная трагедия и прекрасное знание языка улицы. Он не выдумывает слова. А внимательно слышит и видит. Реализм у него сидит где-то в печёнке, и потому Полякову не страшен никакой постмодернизм, всё может использовать не во вред реальному характеру, реальной жизни. Когда сейчас упорно ищут новый реализм, мне становится смешно – его ведь давным-давно открыл Юрий Поляков, легко и весело, без излишних потуг, соединяя классическую традицию реальности жизни и постмодернистский камуфляж.

И ещё есть у него интуитивное предвидение будущих событий. Наш литературный Нострадамус. Юрий Поляков как бы видит своё время и даже трогает его на ощупь. А потом проверяет на перспективу. Не получилось стать предсказателем в октябре 1993 года, не совпал избавитель Отечества адмирал Рык с образом реального генерала Руцкого – ничего, можно и подождать. Хорошая литература пишется не на день и не на год. Главное, писателю было ясно, что на смену проворовавшимся демократам вскоре придёт новый жёсткий порядок, а адмирал его будет наводить, лётчик или же чекист – не так важно. Он ведь и избавителя Отечества в своей повести тоже по головке не гладит, запаса иронии и на него с избытком хватает.

Читая Юрия Полякова, я часто думаю – и всё-таки, почему его так любят читатели: за весёлую иронию, когда можешь при чтении и живот от смеха надорвать, или же всё-таки… за любовь, которая почти исчезла из талантливой литературы, сохранившись лишь на страницах дамских романов?.. А у Юрия Полякова она прямо-таки неизбывна, неиссякаема. От народных корней, что ли, этот любовный оптимизм? Был бы он выходцем из выморочной и высушенной интеллигенции, подобно Виктору Ерофееву, то всю романтику любви давно бы уже разложил как надо, по сексуальным составляющим. Это герой Юрия Полякова мог бы сказать по нашему телевидению: «А у нас в России секса нет». Ту, реальную телевизионную женщину, не обнаружившую секса в России, обсмеяли тысячи раз, не заметив её тогдашней правоты. В России тогда ещё царила любовь – разная любовь: и возвышенная, и срамная любовь, и порочная любовь. А вот секса не было. Так и в прозе Юрия Полякова, я бы сказал: этого нынешнего секса нет, а вот любви самой разной: и благородной, и срамной – навалом. Читатель, соскучившийся по любви, и раскупает все книжки Полякова на любые темы. Ибо у Полякова сюжет всегда многоэшелонированный. Детектив сменяет социальная сатира. Семейная сага дополняется производственным романом. Романтика дополняется трагедией. Но всегда есть отчётливая любовная линия. В каком-то смысле вся его проза – о мужчине и женщине и о том, как непросто найти и удержать друг друга. Это мужская проза о любви. Часто с трагическим финалом. В моей любимой повести «Демгородок» после всех споров о дерьмокрадах и бунтовщиках, после погружения в социальную антиутопию, после едкой сатиры и весёлых анекдотов остаётся для верных читателей ещё грустная лирическая линия. Он и она, русский офицер и богатая студентка из Кембриджа. А после литературного переодевания – ассенизатор, вывозящий дерьмо из домов дерьмокрадов, и бедная поселенка под номером 55-Б, не имеющая никаких шансов когда-нибудь выехать из строго охраняемого Демгородка. Ещё после переодевания: жених, готовящий побег, и беременная невеста, согласная на побег с любимым. Ещё постмодернистский виток: и это уже агент спецслужбы адмирала Рыка и интриганка, скрывающая тайну счёта, где хранятся неисчислимые деньги. И, наконец, в финале повести: гибнущая на руках Михаила его любимая Лена. После всех неимоверных приключений и разоблачений Мишка стоит пригорюнившись в своей деревне неподалёку от разрастающегося демгородковского кладбища, затем пробирается к небольшому серому камню с надписью: № 55-Б. «Стоит сколько можно, а потом сломя голову бежит…» И весь остаток жизни проводит у этого камня. Как в старину: любовь до гроба. Сюжет русской сказки.

Юрий Поляков сознательно не выпадает из традиций русского классического романа. Ему с его лёгким пером куда легче было бы порвать со всеми традициями, без натужности и фальшивости тех же кабаковых или татьян толстых. Но мы уже запомнили, что Юрий не из родовитой интеллигенции, а из простого народа. Родители – рабочие. Родом из рязанских деревень. Нынешний парадокс. Но именно люди из простонародья сегодня сохраняют истинное эстетство. Вкус к красоте традиций. К гармонии классики. Юрий – эстет. Тонкий ценитель изящ ной словесности именно в русском преломлении. Выросший в рабочей среде. А затем в армейской и комсомольской. С такой анкетой он легко мог бы влезть на последний железнодорожный состав секретарской официальной прозы. И поехать по накатанным рельсам соцреализма, а позже легко соскочить, подобно Алексиным и Ананьевым, и перейти в ряды разоблачителей «скотского времени». Подобно дочке Вадима Кожевникова и сотням других литературных прилипал. Думаю, помешал талант и любовь к прекрасному. По-настоящему традиции ценит тот, кто ценит и понимает красоту. И тогда время Тургенева или Гоголя незаметно и незатейливо переливается во время Юрия Полякова. И восстанавливается литературная цепь времён. А через литературу сохраняется и душа народа. Вот потому и считаю, как бы ни осуждали меня скептики, Юрия Полякова народным писателем. Он не выше народа и не ниже его. Каков народ нынче, такова и его литература. А пишет Юрий Поляков при этом как Бог на душу положит. Не разбирая героев на левых и правых. Как чувствуется, как дышится, так и пишет. Стихийно связанный с народом, он чувствует и стихию народной жизни. Потому можно считать его роман «Замыслил я побег…» стихией народной жизни девяностых годов, энциклопедией характеров времён перестройки. И одновременно – семейной русской сагой, тоже традиционной для русской литературы. Через жизнь семьи смотрим мы на события в романах Льва Толстого, Николая Лескова, Михаила Шолохова. Жизнь семьи – в прозе Трифонова и Бондарева. И вот жизнь семьи в романе Юрия Полякова. Полуразрушенная семья в полуразрушенном обществе. Спасение в иронии, в наплевательстве, в пофигизме. Даже хищник Аварцев воспринимается как что-то новое. Может быть, или сами хищники пообломаются, или в сопротивлении с ними вырастет новый тип героя. А наш герой Олег Трудович даже спорить с новым хищником не в состоянии. Единственный способ сопротивления: на самом деле выпасть с балкона тринадцатого этажа вниз. С балкона на землю, под защиту давно упокоившегося фронтовика-инвалида Витеньки с его инвалидной коляской. Сам писатель признаёт: «Вот мой герой – Олег Трудович Башмаков. Это фактически Григорий Мелехов, но родившийся уже после колоссальных потерь генофонда – Первой мировой войны, 20–30-х годов, Великой Отечественной. То есть такой ослабленный, непассионарный Мелехов, также оказавшийся в революционной ситуации и тоже между двумя женщинами; и сам он ни от чего вроде не зависит, но при этом зависит от самого времени». Этакий «Тихий Дон» эпохи перестройки. Люблю крупные замыслы и смелые сравнения. Даже хоть частично осуществлённые крупные замыслы движут всю нашу литературу. Не можешь дерзать – не пиши… По крайней мере, анализ поколения в романе налицо. Другого такого романа о перестройке на сегодня нет.

Кстати, после прочтения романа «Замыслил я побег…» обратил внимание на сильные финалы в прозе Полякова. Он концовкой может изменить весь сюжет. Может рывком из сентиментальной иронии вывести героя к трагедии. И всегда финалы непредсказуемы. Неожиданны. Даже в такой ещё не многоходовой повести, как «Парижская любовь Кости Гуманкова», завершающей, по моему разумению, период раннего Полякова, вряд ли кто догадается, не дочитав повесть до конца, о судьбе знаковой дублёнки. А значит, и о судьбе всей так и не начавшейся любви главного героя. Финал, как всегда, ужесточает события романа. Превращает семейный адюльтер в человеческую драму. Писатель оставляет своего героя в романе «Замыслил я побег…» висеть в воздухе, удерживаясь за спасительный край деревянного балконного ящика. Но сколько он ещё сможет провисеть: минуту, две? И как его вытащат даже вместе две по-своему любимые им и любящие его женщины? Скорее всего, улетит на землю у них на глазах. Впрочем, в любом случае он раздавлен самим временем, как и всё его поколение, не нашедшее в себе героизма.

Его Башмаков на самом деле – обессилевший советский человек, самой жизнью превращённый в эскейпера. Государство, состоящее из таких людей, не умеющих принимать решения, проживающих жизнь впустую, неизбежно развалится. Но если уж сравнивать с «Тихим Доном», то вслед за опустошённым и усталым Мелеховым шли Мишки Кошевые, а кто идёт за Олегом Башмаковым? Если одни Обломовы привели к Октябрьской революции, то амбивалентные беглецы Башмаковы привели к хаосу перестройки. Писатель любит своего эскейпера. Ибо и сам чем-то близок ему. Добрый, порядочный человек, а что бежит от жизни, от любой ответственности – значит, с детства вложена была в него программа иждивенчества. Нерешенчества. Усталое время с детства закладывало усталость в своих героев. Но и субпассионарии, говоря гумилёвским языком, не спасут положения. Вместо стройной программы выхода из тупика борцы с усталостью тоже не знают, что делать. И мечутся, как доблестный рыцарь Джедай, с баррикад августовских 1991 года на баррикады октябрьские 1993 года. Не Поляковым первым замечено: добрая половина лидеров перекочевала с августовских баррикад на октябрьские, включая самих Хасбулатова и Руцкого. Рыцари-джедаи, готовые и умереть за идею, и позвать других на подвиг, не знают лишь, за какую идею умирать и на какой подвиг звать. Вот и остаётся экзистенциальный подвиг любви. Остаётся выход спасения в семье. Может быть, тем ещё близок мне самому роман Юрия Полякова «Замыслил я побег…», что он уже на ином витке времени завершает исследование последнего кризисного этапа красной цивилизации, который впервые был зафиксирован поколением детей 1937 года и художественно осмыслен прозой и драматургией сорокалетних. Мне, когда-то в конце семидесятых – начале восьмидесятых впервые обратившему внимание на этот феномен амбивалентного безыдеального героя и когда-то не менее жёстко раскритикованному и левой и правой официозной критикой, интересно было наблюдать в прозе Юрия Полякова, чем заканчивается эволюция такого героя, как капитулирует без борьбы целое поколение, лишённое какой бы то ни было идеологии. Писатели, как пророки, рисовали мрачную картину будущего, но ни общество, ни власть имущие не желали слушать. Им нужна была лишь ложь во спасение. Юрий Поляков и сам признаёт свою преемственность от былой прозы сорокалетних, от впервые предсказавших разочарованных во всём и убегающих граждан писателей предвоенных лет рождения: «Ведь Зилов из “Утиной охоты” Вампилова – классический эскейпер, правда, тогда он назывался “амбивалентным героем”. И когда возвышалась, казалось, непоколебимая махина советского общества, на её фоне такой человек вызывал чувство очень доброе, его хрупкость, неумение разобраться в себе и в мире вызывали сочувствие. А когда всё оказалось из картона, стало заваливаться, выяснилось, что эти люди не просто несчастные, но и очень опасные: ни общество, ни их близкие не могут на них опереться. В результате пострадали все – и очень немногие выиграли…» Получается, что Юрий Поляков своим романом поставил точку на уходящем времени. Обломовы нынче уходят со сцены. Что будет дальше?

Нельзя не заметить своеобразный язык произведений Полякова, наполненный аллегориями и метафорами, изящными описаниями эротики, насыщенный тонкой иронией, незаметно переходящей в лиризм. Он – лидер в жанре «гротескного реализма», в романах и повестях писателя, фрагменты которых носят публицистический характер, ярко дана сатирическая картина жизни российской творческой интеллигенции.

У Юрия Полякова, как в своё время у Пабло Пикассо, тоже творчество можно разделить на периоды: красный, белый. Розовый, героический, романтический, иронический, сатирический, любовный. Или по романам: «Сто дней до приказа», «Демгородок», «Козлёнок в молоке», «Замыслил я побег…», «Грибной царь»…

Поразмышляем над его романом «Грибной царь», о СЧАСТЬЕ НЕСЧАСТНОГО ЧЕЛОВЕКА…

Всё могло так и быть. А вернее, обычно всё так и бывает. Заказывает бизнесмен своего конкурента, а по необходимости и свою бывшую жену (к несчастью, в это время в квартире находится и их дочка), и милиция находит три трупа. Так как делом занимался высокий профессионал, следов нет, и тем более подозревать удачливого бизнесмена в убийстве своей дочки никто не будет. Пусть молча страдает сам, если нынешний бизнесмен способен на страдания.

«И тогда он вдруг понял то, что прежде совершенно выпадало из его сознания: в квартире, когда пришли люди Алипанова, была и Алёнка. Она же звонила, что заедет! И дочь стала свидетелем. Таким свидетелем, которых живыми не оставляют никогда! И она тоже теперь лежит там… А Светка щекочет стебельком ползающего на карачках шофёра! Вот и всё! И больше ничего!..» Вот так бы и закончить роман Юрия Полякова «Грибной царь». Впрочем, и в романе «Замыслил я побег…» последнюю точку можно было поставить, когда руки висевшего на высоте многоэтажного дома героя разжались бы и тело шлёпнулось об асфальт. Тоже была бы правда…

Но это был бы другой писатель, не Юрий Поляков. Он и злодеев своих не убивает в традициях старого доброго романа, и героев своих бережёт. У него уж точно и Чапай доплыл бы до другого берега Урала. Да и заголовок «Грибной царь» тогда бы не годился. Грибному царю не нашлось бы работы.

Жёсткий сатирик, блестящий наблюдатель жизни, мастер лепки характеров, но – уходящий от трагичности жизни или в открытый финал, или в добрую сказку про Грибного царя, или в фарсовую концовку.

Наверное, за эту доброту и сентиментальность, скрываемую за едкой сатирой, его и любит читатель. Какую бы жёсткую правду наших дней, узнаваемую в деталях и во всех подробностях, ни сообщал Юрий Поляков, о чём бы ни писал, какие бы запретные темы ни открывал впервые автор, что в советское, что в постсоветское время, мы всегда найдём в его книгах путь к свету, надежда на лучшее остаётся с читателем. Сравните «Сто дней до приказа» со «Стройбатом» Каледина, сравните «ЧП

районного масштаба» с «Иванькиадой» Войновича: там полная безнадёга, определяемая сплошными подонками и мерзавцами, здесь у любого героя есть шанс на спасение. Юрий Поляков, ироничный и насмешливый, протестующий и разгребающий всю нынешнюю грязь жизни, по-прежнему верит в человека. Значит, можно выжить и сегодня?!

Юрий Поляков, о чём бы он ни писал, о пилотах или журналистах, бизнесменах или бомжах, депутатах или уголовниках, с неизбежностью выходит на проблемы выживания современного мужчины, вживания советского человека в новое дикое рыночное общество. Не случайно его назвал Сергей Михалков «последним советским писателем». Так и есть. Добавлю только, что это ещё и чисто мужской писатель, которого очень любят читать женщины, ибо из его романов и повестей они узнают правду о своих мужьях. От прошлого не уйти, да и не хочет никуда уходить от своего прошлого и прошлого своих сверстников Юрий Поляков. Кто сегодня лучше него разберётся в судьбах этого поколения, рождённого в пятидесятые послевоенные годы? Когда-то самого счастливого и безмятежного, благополучного поколения, ныне приходящего к власти в стране? Они все сегодня несчастны, ибо все закончили одну жизнь и начали жить по-другому, все как бы стали живыми покойниками, были советскими завлабами, докторами наук, инженерами, врачами, учителями, преуспевающими писателями, уличными торговцами, и вдруг их первая жизнь умерла, все погрузились на дно вместе с новой Атлантидой – Советским Союзом, многие и не выплыли, но кто выплыл и достиг берега – что ему было делать в этом невиданном и незнакомом мире?

Бандит из нашумевшего фильма «Бумер» отвечает на упрёки в свой адрес: «Не мы такие, жизнь такая». Пусть у Юрия Полякова не встретишь подобных отморозков, стреляющих налево и направо до тех пор, пока самих не перестреляют. Но суть остаётся прежней: не мы такие, жизнь такая. И если ты в нынешнее время выжил – значит, где-то уже совершил подлость, промолчал, отошёл в сторону, кого-то потеснил, мимо кого-то равнодушно прошёл. При всей своей доброте Юрий Поляков предъявляет вполне справедливые обвинения и себе, и своим сверстникам, и всему обществу, тихо выживающему в столь безобразное время. Все мы виноваты, безвинных нет.

Я был на премьере новой его пьесы «Хомо эректус» в театре Сатиры, поставленной талантливым режиссёром Андреем Житинкиным, одним из лидеров современного театра. Житинкин удивлён молчанием прессы, хотя на спектакли с трудом можно достать билеты, и на более тихие его премьеры приходило куда больше театральной критики, все газеты старались отреагировать. А такой успешный и творчески, и коммерчески спектакль, как по чьему-то приказу, обходят молчанием. Видно, по-прежнему «нам нужны такие Гоголи, чтобы нас не трогали…» Сатирический взгляд на общество новых русских, на проказы новой буржуазии. По-моему, такой современной и злободневной премьеры в театре Сатиры не было со времён Николая Эрдмана. Галерея современных сатирических героев: продажный депутат, продажный журналист, студентка-проститутка, отсутствующий наркоман и вновь преуспевающий бизнесмен Кошельков со своей женой Машей.

Юрий Поляков, мастер сюжета, запросто переделывающий своих героев из носителей зла в носителей добра и наоборот, мастер социального гротеска, и в этой пьесе, как в романе «Грибной царь», показал все слои нашего общества; и в центр пьесы поставил всё того же одинокого мужчину, сколачивающего своё счастье на несчастье не только других людей, но и на несчастье самого себя. Автор всегда всевластен над своими героями. И он старается не доводить их до трагедии, посмеиваясь над всеми с добродушной улыбкой, но даёт моменты счастья каждому из несчастных героев. Юрий Поляков, будучи реалистом и социальным психологом, не верит в счастье нынешнего неустроенного разлагающегося общества. Но отводит личную трагедию от каждого из своих героев. Этот в каком-то смысле драматургический вариант романа «Грибной царь» лишний раз свидетельствует о некровожадности писательского дарования автора. Всё видит, всё знает, всё понимает и каждому оставляет надежду на спасение. Лёгкое перо, занимательное чтение, круто раскрученный сюжет, романы превращений с тонким плутовским авантюрным уклоном, соединение серьёзности замысла с живым разговорным языком – это всё с неизбежностью делает Юрия Полякова автором бестселлеров и увлекательных пьес. Его книги с неизбежностью занимают первые строчки в рейтинге раскупаемости, что в советское время, что в нынешний период. Его пьесы обречены на аншлаговые спектакли. Его любят сравнивать с Сергеем Довлатовым: схожий ироничный подход ко всему, насмешка над всеми своими героями. Но у Довлатова нет такой работы со словом, такой социальной сатиры, нет протестности. И нет такого добродушия. Больше цинизма и издёвки. Даже над собой. Я скорее бы сравнил Юрия Полякова с Михаилом Зощенко, который и смеялся, и любил своих героев одновременно, и давал нам социальный срез общества. Как наши тридцатые годы мы узнаём более точно не по политическим плакатам и публицистическим романам Эренбурга или Катаева, а по зощенковским живым героям, взятым из повседневности, так и эпоху перестройки, уверен, будут изучать по поляковским книгам, и будет понятно, почему всё же выжила Россия, в чём-то и изменив своим моральным принципам, в чём-то и проиграв, в чём-то и предав свои же интересы. Не самая лучшая из Россий – скажу я вам, но иного времени у нас нет, и иной России у нас нет. Можно ностальгировать по советскому времени, можно мечтательно вспоминать об эпохе Александра Третьего или Петра Великого, но жить нам приходится сегодня в окружении таких, как Михаил Свирельников, глава «Сантехуюта», и его друзей и недругов. Наверное, от читателей книги в немалой степени зависит и то, найдут ли такие герои своих Грибных царей или же киллеры исправно будут и дальше уменьшать население России. Насколько я знаю, после романа «Замыслил я побег…» и повести «Возвращение блудного мужа» Юрий Поляков хотел было написать то ли рассказ, то ли повесть совсем на другую тему. О том, как встретились два бывших офицера из нашей разрушенной армии, решили организовать общий бизнес и что у них из этого вышло. Триллер наподобие пронинского лучшего романа «Брызги шампанского», где компания друзей, занявшись бизнесом, со временем перестреляла друг друга. Но, увлечённый совсем другой тематикой, скорее исследованием семьи в современном обществе, чем гангстеризацией самого общества, Юрий Поляков очень быстро ушёл с детективной тропы в привычный для себя семейный роман, в изучение характера выживающего посреди нынешнего развала современного мужчины, в психологию своего героя, его отношения с окружающим миром, вернулся на круги своя, тем самым и завершив по времени свою трилогию о разваливающейся семье в разваливающемся обществе. Увы, он жалеет людей в своих романах и пьесах, облагораживая даже совсем отрицательных героев, но он редко жалеет семью. Тут он не врач, а сама боль. По его мнению, в обществе с разрушенными устоями не может быть крепкой семьи. Даже сильный герой не способен удержать её от распада. И детективный сюжет уходит в романе на второй план. Может быть, поэтому и ожидаемая кровь не пролилась. Не за что оказалось убивать. Какие деньги могут принести счастье одинокому и никому не нужному мужчине? Получил от своей юной подружки Светки в подарок предсвадебный половую заразу, называемую хламидиоз, и что его ждёт дальше? Расчётливая тёща с непонятно чьим ребенком? Лёгкие измены новой юной жены и угрюмое одиночество? Может быть, для общества этот диагноз даже пострашнее сюжета о нанятых киллерах? Как пишет Юрий Поляков: «Когда написал “Замыслил я побег…”, был убеждён, что тему мужской судьбы на сломе эпох я для себя закрыл. Я сам этот слом переживал тяжело, в том числе в материальном смысле – как и многие писатели, я обнаружил, что книги перестали кормить. Отсюда и попытка разобраться – что же произошло с людьми, с семьёй во время этой малокровной революции. Потом начинаю писать “Возвращение блудного мужа” и с удивлением обнаруживаю, что опять выворачиваю на ту же тему, что повесть примыкает к “Замыслил я побег…”. Я их связал какими-то второстепенными героями и решил – вот уж точно всё… “Грибной царь” был абсолютно о другом… о двух друзьях, которые вместе служили офицерами, потом вместе пошли в бизнес, и как всё кончилось кошмаром… Я увидел, что опять выхожу на ту же тему. И понял – почему. Роман “Замыслил я побег…” – о человеке, которого время раздавило, он ему проиграл полностью. Но ведь были же и совершенно другие судьбы. “Грибной царь” – история человека, который сумел это время победить, смог реализоваться. А дальше возникает вопрос – какой ценой, чем он расплатился за успех… Тот роман был – что произошло с человеком, которого переехало время, а этот роман – чем же расплачивается советский человек, которому удалось стать постсоветским…»

Расплата ужасная. Если Юрий Поляков прав и подобные кошмары преследуют по жизни всех нынешних хозяев жизни, то из них со временем улетучивается почти всё человеческое. Отменилось одно убийство, но с неизбежностью со временем последует другое, третье. С неизбежностью придётся ломать судьбы людей, даже самых близких тебе. «Не мы такие, жизнь такая». Пожалуй, кроме Александра Проханова с его острополитическими романами, никто так дотошно не исследует в художественной форме переход человека из одного состояния в другое, из советского в рыночное. Юрий Поляков, в отличие от Проханова, более традиционен и по форме, и по содержанию, и потому больше интересуется не состоянием общества, а состоянием человека, конкретно – мужчины в этом обществе. Выживет ли, сломается ли, запьёт ли, погибнет, выживет, какой ценой?

Мужчина на переломе – возраста, времени, пространства, моральных ценностей, материального достатка. Всё взято в самый неясный период. Как Григорий Мелехов в финале «Тихого Дона», бредущий незнамо куда. С той страстью, с которой юный Юрий Поляков живописал недостатки советского режима в повестях «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», теперь он живописует все «прелести» нынешнего режима. Но нет того юного задора в его героях, которые готовы были смело устранять все недостатки советского времени. Усталые герои перестройки уныло и цинично устраиваются кто как может в нынешнюю действительность.

Александр Проханов в своей прозе описывает изначальных противников перестройки, показывает трагедию советских государственников, героев баррикад 1993 года. Юрий Поляков берёт, как правило, героями книг бывших борцов с ненавистной им советской властью, героев баррикад 1991 года и с сатирическим блеском демонстрирует их катастрофу. За что боролись, над чем смеялись? По сути, «Грибной царь» – это не только семейная, не только мужская, но и социальная драма всех героев перестройки. «Размышляя о жизни, Михаил Дмитриевич как-то пришёл к выводу, что социализм от капитализма отличается только количеством дефицита. При социализме дефицита до хрена: икра, автомобили, книги, квартиры, водка, обувь… При капитализме только один – деньги. Зато их отсутствие превращает в дефицит абсолютно всё, поэтому социализм всё-таки гуманнее…» Откровения усталого бывшего перестройщика. Вот почему Юрия Полякова и любят читать все те, кто когда-то в конце восьмидесятых аплодировал Горбачёву, кто в августе 1991 года радовался победе демократии и справедливости. И кто честно признаёт сегодня свой обман и своё поражение. От опустившихся бомжей из бывших инженеров и конструкторов до изношенных капитанов малого и среднего бизнеса, давно уже готовых обменять все свои малые и средние купоны на стабильную жизнь советского времени. Вот почему о нём не любят писать ни левые, ни правые критики. Левые не прощают ему и ранних разоблачительных повестей о надоевших всем недостатках времён застоя, и нынешнего якшания с властью, членства в президентских советах. Хотя почему-то другим подобное членство проходит бесследно для репутации. Правые не прощают разоблачений олигархического режима, прямой насмешки над собой, не прощают разочарования в идеалах первых перестроечных лет, не прощают даже признания в собственной виновности автора. Наши либеральные интеллигенты никогда ни в чём не виноваты. Всегда ответственность за собственные провалы охотно сваливают на других. И больше всего на народ, который их не понял. Юрий Поляков, сам вышедший из рядовых слоёв этого народа, рабоче-крестьянских кровей, никогда не признаёт вину народа. Народ живёт и переносит все идиотства и властей, и интеллигенции, и чиновничества. Народ, скорее всего, смотрит на нашу жизнь глазами, близкими автору, с насмешкой и иронией, с недоверием и усталостью, даже с отчаянием, но без злобы и кромешной ненависти. Как в финале романа народ, отказавшись от пулемётов, находит своего Грибного царя. И если жива Россия, значит, не такой уж и сказочный Грибной царь? Даёт ещё русскому мужику надежду на будущую жизнь! И как нам в нашем большом общественном несчастье необходимы эти моменты личного счастья!

После «Грибного царя» наступил некий период молчания, необязательной мелочёвки. Недоброжелатели ликовали: кончился Юрий Поляков. Не принимали во внимание отдельные части новой эпопеи. И вот наконец в 2013 году вышел целиком в издательстве АСТ толстенный и увлекательный роман Юрия Полякова «Гипсовый трубач». Увлечённые читатели готовы были до этого автора разорвать на части: когда же будет конец? Сюжет прост: писатель Кокотов и скандально известный режиссёр Жарынин отправляются за город писать киносценарий. Они рассказывают друг другу множество реальных и придуманных историй, вспоминают любимых женщин и случайных знакомых. Но в их беззаботное, почти советское существование неожиданно вторгается большая игра, ставка в которой, как и положено при диком капитализме, – собственность на землю в заповеднике… Как признаётся Поляков: «Роман неполиткорректный. Мои герои говорят о том, о чём говорят современные люди. Я считаю, что писатель обязан быть неполиткорректным».

Роман Юрия Полякова «Гипсовый трубач» соединяет в себе черты детектива, семейного романа, социальной сатиры и любовной истории. Можно вспомнить и «Декамерон», и Ильфа с Петровым, и Апулея… Впрочем, Юрий Поляков со своей искромётной иронией и изящной сатирой сам и без великих предшественников способен покорить любого требовательного читателя. В новой авторской редакции 2013 года собраны все части романа, а также рассказ писателя о его создании. Остаётся читать роман и восхищаться. И не заниматься ненужными спорами.

Сатирическая трилогия «Гипсовый трубач» показывает жизнь творческой интеллигенции в России 90-х и 2000-х. Но это скорее лишь фон для традиционных поляковских историй о любви и семье, о сексе и верности, об изменах и ссорах, о жизни и судьбе. Истории перетекают одна в другую, нанизанные на ось сюжета о писателе и режиссёре, которые отправились в подмосковный дом отдыха создавать сценарий для фильма, а оказались втянуты в борьбу за приют заслуженных ветеранов творчества.

Поэт Андрей Дементьев (именно он, будучи главным редактором журнала «Юность», дал путёвку в жизнь поляковским «ЧП районного масштаба», «Ста дням до приказа», «Работе над ошибками») назвал автора «Гипсового трубача» трёхжильным, его роман остросатирическим, а сам Поляков – неполиткорректным… Редактор книги Ольга Ярикова назвала «Трубача» сложносочинённым произведением, а в целом поляковскую прозу – «упругой». И это несмотря на то, что у всех, кто читает роман, из глаз брызжут слёзы от смеха.

…Мне всегда был загадочен одновременно коммерческий, политический и общественный успех при всех властях незаурядного русского писателя Юрия Полякова. Поражала независимость его суждений при достаточно высоком официальном статусе. Прирождённый лидер – скажете вы. Согласен, но таких-то власти и не любят, предпочитая опираться на сереньких мышек. Этим не объяснить редкое сочетание острокритических, сатирических произведений, от которых должны беситься все чиновники и лизоблюды, всегда взвешенных точных аналитических статей, неизменное – может, даже подсознательное – тяготение к патриотической оппозиции и при этом уважительное отношение любых властных структур. Догадка пришла в дни его юбилея. Все официальные средства информации поздравляют его именно 12 ноября. Да и в паспорте чёрным по белому написано – 12 ноября 1954 года. А на самом-то деле родился Юра 13 ноября, как раз на чёртову дюжину. Родители, простые советские труженики из рабочей среды, как и положено по тем временам, считали себя атеистами, но всякой нечисти по старинке побаивались и в приметы верили. Никак не хотели они своего ребёночка записывать на чёртову дюжину. Боялись его несчастной судьбы в будущем. И уговорили в загсе записать сыночка на 12 ноября, дав этим ему хорошую защиту на всю жизнь. 12 ноября – это своеобразный оскаруайльдовский портрет Дориана Грея. Всегда добропорядочный, всегда лояльный, всегда политкорректный. Под знаком 12 ноября идёт у Юрия Михайловича Полякова вся его благополучная номенклатурная жизнь. Под знаком 12 ноября он становится в советские времена комсоргом писательской организации. Под знаком 12 ноября его делают редактором газеты «Московский литератор» и предлагают пойти работать в ЦК комсомола. Под знаком 12 ноября уже в путинское время его назначают главным редактором вконец провалившейся радикально-либеральной «Литературной газеты». И, наконец, под знаком 12 ноября он становится членом президентского совета по литературе. Но все эти годы какой-то чертёнок тащит его с этих официальных кресел в тёмную подворотню. Где жизнь идёт по законам 13 ноября. Тут-то начинается другая, настоящая, подлинная жизнь писателя Юрия Полякова, который на другой день после расстрела Дома Советов в октябре 1993 года пишет статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!», а вскоре публикует совершенно антилиберальную повесть «Демгородок», которую можно считать призывом к свержению ельцинского режима… Тут-то литературный функционер пишет издевательскую, блестящую сатиру на писательские нравы «Козлёнок в молоке», после которой писательская масса дружно отвернулась от автора. Последствия успеха «Козлёнка в молоке» он ощутил на съезде писателей России.

Тут-то автор «Юности» начинает печататься в газетах «День» и «Завтра», в своих полемиках и сатирах становясь наравне с бунтарями Прохановым и Лимоновым… Это будто мне хорошо знакомый добрейший Андрей Донатович Синявский в одной жизни преподаёт в театральном вузе, работает в академическом институте, печатается в толстых литературных журналах. А в другой жизни разудалый Абрашка Терц творит совсем уж непотребные ни для советской власти, ни для добропорядочных граждан сатирические повести и «Прогулки с Пушкиным». Но в Синявском сидел русский подпольный человек Достоевского. У нашего юбиляра никакого подпольного человека нет, рождённые в два разных дня писатели носят одно и то же имя – Юрий Михайлович Поляков. И всё-таки есть в его жизни эти две нескрещивающиеся линии. Одна линия – 12 ноября, в официальный, защитный от всех напастей по желанию родителей день рождения, эта благополучная линия не нарушается при любой власти и без каких-то провалов ведёт Юрия Полякова вверх и вверх по официальной лестнице. Это, условно, линия собаки. Добропорядочного пса, не лукавого, не подличающего, но законопослушного и исполнительного. Её-то и отметят 12 ноября на юбилейном вечере официальные лица. Вторая линия – подлинный день рождения 13 ноября 1954 года, эта линия и сделала Юрия Полякова настоящим писателем, блестящим сатириком, жёстким публицистом, независимым русским мыслителем. Это линия волка, легко перепрыгивающего через все красные флажки. Я давно знаю, как бы ни нашёптывали поляковские недруги и завистники, – эта линия у него главная, с этой линии он не сойдёт. При столкновении 13 ноября с 12 ноября всегда победит линия непредсказуемого вольного творчества. Вот за эту линию жизни я и подниму свой бокал 13 ноября в день его шестидесятилетия. Говорят, высокий британский чиновник Свифт тоже поражал подчинённых и начальников своими вольнодумными ироническими книгами. Говорят, и вице-губернатор Салтыков-Щедрин приводил в недоумение, а то и в ярость чиновных коллег своими резкими сатирическими произведениями. В этом сочетании двух дней кроется разгадка читательского успеха Юрия Полякова. Пишет-то свободные, разящие, ироничные книги автор, рождённый в чёртову дюжину, но прикрывает его, находит пути распространения и пропаганды книг и пьес всегда благополучный, всегда энергичный отпрыск дня двенадцатого.

О нём не любят писать ни левые, ни правые критики, но книжки-то его точно почитывают. А это главное. Да и в своей официальной жизни Юрий Поляков всегда опирается на ту линию, которая идёт от его подлинности. Вот почему «Литературная газета», когда после периода радикального либерализма её возглавил Юрий Поляков, так резко изменилась, обрела вольное русское дыхание. Валентин Распутин даже назвал это подвигом. Я-то думаю, что настоящий день рождения всегда, ещё со школьных времён, заполнял всё содержимое тех должностей и обязанностей, которые торжественно вручались высоким начальством писателю по двенадцатым числам. Но собака щедро делится с волком, а волк водит собаку по своим тайным лесным тропам. Волк с собакой давно уже подружились и вместе расчищают русский лес.

Помню, к пятидесятилетию хотели было Юру чем-то наградить, то ли орденом, то ли медалью, но чиновники рассчитали: для ордена недостаточно заслуг перед властью, а для медали маловато. Сам юбиляр посмеивался: «Нет, всё по Кафке: решили, маловато будет. Надо бы орден дать, допустим, Дружбы.

Всё-таки человек давно в литературе работает, фильмов по его книгам с дюжину снято. Опять же “Литературка” – не “Мытищинская правда”. Короче, документы переоформили и отправили по новой. Прошли они все этапы. Но в распоследней инстанции, перед тем как отдать на подпись президенту, опять спохватились: нет, орден многовато… Медаль! И снова здорово. Третий год волокита тянется. Надеюсь, к 60-летию награда найдёт героя. Смешно!..»

Ну вот, думаю, как раз к нынешнему 60-летию награда и найдёт нашего героя. Впрочем, что для писателя все эти побрякушки? Народное признание, огромные тиражи и само количество изданий – это и есть высшая награда. К 60-летию выпустить более 60 книг, которые не залёживаются на полках, при том, что их никак не отнести к бульварным жанрам: детективам, ужастикам, юморескам, – это и есть настоящий успех писателя, и пусть злобно завидуют все недоброжелатели. Это тоже часть заслуженного признания. В конце концов, если ты к 60 годам не нажил врагов, значит, ты мало чего сделал и зря прожил свою жизнь. Так что я спокоен: у меня, как и у Юры Полякова, как и у других моих друзей, Проханова, Личутина, Лимонова, – врагов более чем достаточно. Жизнь прожили не зря.

Лев Пирогов

Группа крови Юрия Полякова

Однажды мы с женой сидели на – как это называется?.. бенефисе? Да, кажется, на нём, на бенефисе одного актёра. Женой актёра была подруга жены, поэтому нельзя было не пойти. Было познавательно, но неуютно и скучно: актёр был популярным, и это накладывало… отпечаток.

На сцену выходили разные артисты и всё время пели, пели. Что-то такое застольное, задушевное, громко и выразительно. Это было ужасно. Хотя многим нравилось, ведь все они, эти, которые пели, тоже были популярными артистами и, значит, нравились людям.

Это дело нешуточное.

Я очень люблю порассуждать о том, что вот хорошо бы всем нам, людям с развитым вкусом, как-то эдак вот упроститься, смирить гордыню и приучиться любить и понимать то, что любят и понимают люди со вкусом нетренированным. Всяких вот этих вот певцов, например.

Ну вот удивительно же было, наверное, людям две тысячи лет назад, когда появились среди них такие – и стали учить: не стяжайте, не стремитесь к богатству, возлюбите врагов своих… «Как это?» – «А так – возлюбите». – «Не понимаю…»

И всё-таки как-то же люди с этим тогда справились…

Вот и в искусстве – было бы очень неплохо, если бы случилось такое.

Ну да я отвлёкся. Они тогда всё пели, пели – и джазовые, и эстрадные, и в рок-манере, и всё такое. И так, и сяк, и вот эдак. Горлом, глоткой, диафрагмой, октавой. А потом вышла одна женщина…

Это было как в рассказе Виктора Драгунского «Девочка на шаре». Мне даже показалось, что от неё исходит сияние, – настолько она пела тихонечко. Спокойную очень песню. И только пару раз – чуть-чуть так… как бы наддавливала… и сразу тогда звенели где-то там хрустальные колокольчики, приоткрывались туманные завесы – и в прорехи их виднелось… что-то бесконечно далёкое и очень родное – что-то такое, да.

А просто она была оперной певицей, вот в чём дело.

А песенку пела совсем простую: я несла свою беду через озеро по льду – и так далее. Без всяких там «колоратур» пела, просто.

И заставила сердце задохнуться от красоты, только уголок показав её. Что называется, поманив.

Обычно же как? Красоту стараются потолще намазывать. Девяностошестипроцентная красота! Девяностовосьми! Мало?.. Стахановская, тысячачетырестапроцентная красота! Сидишь чёрную икру половником хлебаешь из тазика… Красиво!

Это вот в чистом виде оперная ария – хочет быть такою. Чем тысячачетырестапроцентнее, тем удачнее, тем успешнее у людей, тем лучше.

А песенка про беду…

Нельзя её спеть чёрной икрой – оперным голосом. Но и промычать под нос в святой простоте – тоже ведь не годится! Чтобы уголок показать, нужно и всё остальное от этого уголка иметь… уметь. Но не размахивать тем, что имеешь. Своими умениями.

А точнее говоря – не сводиться к тому, что ты умеешь.

Уметь быть про что-то другое.

А не только про то, про что ты.

* * *

Я вспомнил эту певицу (которую не назовёшь ни выдающейся, ни замечательной – я даже не знаю, как её звали), когда читал роман Юрия Полякова «Гипсовый трубач».

(Был такой смешной случай: в один день мне подарили две книги: одна называлась «Гипсовый трубач», другая – «Бог из глины».)

Собранная из… Впрочем, стоит ли верить автору, который прямо в тексте книги утверждает, что собрал текст книги из нереализованных замыслов, из недописанного, из утиль, так сказать, сырья?

Я поверил. Уж очень мысль показалась красивой. У самого в компьютере копятся брошенные статьи: там абзац, там страничка. Иногда в поисках чего-то нужного перебираешь это ненужное и вздыхаешь: ах, как красиво!.. До того красиво, что однажды я собрал штук двадцать таких абзацев, назвал их «Начала» (получилось похоже на фильм Глеба Панфилова) и опубликовал в одном на всё готовом журнале.

Ну а тут роман. Почему бы нет.

Стилистически многослойный – из-под одного Полякова выглядывает другой, третий… «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется…»

Так вот, что меня поразило. В разгар привычной поляковской опереточной коллизии – вдруг – дуплетом – в сердце и в ещё одно сердце – наповал, навылет – две главы (с опереточными названиями): «Как Андрей Кокотов стал вожатым» и «Как Андрей Кокотов стал мужчиной».

Первая глава – про любовь. Вторая…

А тут надо сказать, что искусство письма про любовь как-то современной литературой утрачено. Настолько, что я с тревогой всматриваюсь в молодые лица: а уж не утрачено ли ими само уменье влюбляться и по-молодому любить, уж не от этого ли? Пишут про томленья и страсти. Какие-то, как правило, половые. Пишут про детские влюблённости – это есть. Очень много – больше приблизительно раз в тысячу, чем диктует производственная необходимость, – пишут про секс.

А про любовь – чувство прекрасное и возвышенное, чувство красивое, в котором красота побеждает и вбирает в себя всё прочее – про такую любовь не пишут. Редко у кого встретишь. И сердце наполняется благодарностью и удивлением: надо же! Как он помнит? Ведь точно – точно так всё и было! Тогда…

Поляков помнит. И эдак проходя, на ходу, походя присев к роялю, ну или вот как та самая певица с туманною завесой и колокольчиками – выдаёт две главы изумительной художественной силы, красоты, чистоты. Хотя вообще-то он про другое. И если спросят: кто главный писатель о любви сегодня? – ну не скажешь же, что Поляков… А кто?

Первая глава о любви – томящейся, непорочной, вторая глава – ну вот вторая как раз о сексе. Но! Я не помню уже, когда и у кого читал (и читал ли вообще?), чтобы об этом писали так чисто, красиво, так… уважительно? Да, пожалуй, – уважительно к тем очень деликатным воспоминаниям, которые есть у каждого… ну, или, по крайней мере, у некоторых. Не помню, чтобы об этом писали так целомудренно. Разве это возможно вообще?

Плюшевый, опереточный, «для народа», из анекдотов сотканный Поляков умеет петь хрустальным голоском с колокольчиками, изредка легонько будто бы поглаживая педаль форсажа. Двигатель не ревёт, он ещё даже не ворчит – он как будто отдалённо взмурлыкивает, но от мощи этого голоса по телу уже бегут мурашки.

А что же будет, если нажмёт?

Мы все умрём?

Поляков пушисто ухмыляется – этак по-путински и попутински же не нажимает. Что будет, если Путин пересажает всех олигархов? И всех либералов? Так, что только одни патриоты-государственники останутся? Скорее всего – пять минут нестерпимого счастья, а дальше… ничего хорошего. Вот он и улыбается загадочно на своих «прямых линиях». И Поляков загадочно улыбается.

* * *

Один мой друг придумал такую фантастическую коллизию для рассказа. Жил-был писатель. Писал книжки. Их издавали, люди читали их. Едешь в метро, смотришь – читают. Только ни в одной газете ничего про это не пишут. Премий не получает он никаких. Спросишь у специалиста-критика, а специалист-критик наморщит лоб: кто это?

Он придумал, а в жизни так сплошь и рядом бывает. Литературный мир в лице своих лучших и авторитетнейших представителей бредит одним, а люди читают совсем другое.

Кто такой Юрий Поляков для литпроцесса? Смешно говорить. Он – особая лига. Скажем, загадочного Пелевина или невозможного Сорокина в общие игры всё-таки принимают. Его – никогда. Он сам по себе. Наедине со своими читателями.

Я тоже ему не критик – читатель. Трудно быть критиком того, что не выдвигают на премии, не обсуждают на профессиональных площадках. А вот читать – наоборот, легче. Поляков – один из очень немногих современных авторов, чьи книги я покупал не для работы, а для того, чтобы почитать.

И как-то даже в голову не приходило сказать что-то вроде «спасибо, вкусно».

Как-то это… Ну, он же, во-первых, литературный начальник. Писать о нём – значит подхалимничать, выслуживаться, «заявлять позицию по вопросам» (о которых не имеешь и представления).

Во-вторых, не забываем: Поляков – писатель «длянародный», не «дляинтеллигентный». И хотя я длянародных люблю, но мою собственную готовность быть длянародным он далеко переплёвывает: читая вещи вроде «Гипсового трубача» или «Грибного царя», не могу избавиться от чувства: «это не моё, не моё, не моё». (А вот, скажем, «Замыслил я побег…» – другое дело!..)

Но даже в стопроцентно не моём «Трубаче…» – на каждой странице улыбаешься или задумываешься. Или – и улыбаешься, и задумываешься. Густо написано.

Сейчас принято писать броско (по крайней мере, хвалят как раз за это – за демонстрацию умений). Связано это в первую очередь с падением общего уровня литературы, как ни странно. (Вроде раньше была «секретарская литература» – казалось бы, чего уж хуже, ан нет, есть чего.) Нынешние представления о литературной художественности отдрейфовали куда-то в сторону самодеятельных литобъединений, где люди красуются «метафорами», «образами» и «сравнениями» – литературным макияжем.

Замыслами, идеями, конфликтами, композициями, героями – не красуются.

Представления о технике письма сместились в область поверхностного украшательства, в сторону той самой «глуповатой поэзии», в которой уже не поймёшь, первое или второе слово ключевое. Выстраивать скелет повествования и наращивать на него мясо смысла мало кто старается, – современный писатель, как правило, чудовищно литературно безграмотен.

Поляков пишет грамотно. И грамотность показывает, что она великая сила. С нею можно прорваться к читателям и через все заслоны, выстраиваемые информационно-издательским лобби перед «чужими» (а он для этого лобби не просто чужой – враг ненавистный!), и через читательскую ленивость («люди перестали читать, вообще ничего не читают»). Ан нет, читают же.

Говорят об «административном ресурсе» (якобы у Полякова он есть), но ведь на «административном ресурсе» можно раскрутить одну, максимум две-три книги; никаких «ресурсов» не хватит на двадцать лет. Чтобы быть любимым читателями, надо их тоже понимать и любить (а не только «литературу»), вот вам и весь секрет.

Впрочем, чтобы любить и понимать читателей, нужно любить и понимать людей, страну, а это уже выходит за пределы как собственно «эстетики», так и «совести». Понимать и любить – не всегда значит принимать и соглашаться, тут всё ох как непросто. Скажем, ты-то можешь понимать и не соглашаться, но других-то как заставишь себя понимать, если они с тобой не согласны? И, скажем, если другим начхать на то, что ты их любишь, то для чего тогда нужна эта любовь? Любить человека, который тебя не любит, можно только одним способом – устраниться. В противном случае будешь его только мучить.

Любовь – это всегда перешагивание через себя.

И очень часто – через других. Какая уж тут совесть.

Какая уж тут эстетика.

Роды неэстетичны.

Например, есть у Полякова одна, на мой взгляд, совершенно неприемлемая, абсолютно не любимая мною черта. Его герой часто страдает подростковым комплексом маскулинности. Этот комплекс с лёгкостью превращает человека думающего и чувствующего в этакого самодовольного типчика, близкого по крови к персонажам фантастики. Они, как кровь другой группы, не могут не отравлять организм, в котором, не забываем, живёт тот самый голос, с форсажем и колокольчиками.

То есть это с моей точки зрения – меня не могут. А другим ничего…

Возникает вопрос: с кем непорядок, со мной или с другими?

Всякий порядочный интеллигент ответит: с другими, конечно. И долг порядочного интеллигента эту мысль до них донести. «Други-ие!.. Алё! С вами непорядок!..» Но вы не бойтесь, я буду за вас бороться, а если не получится победить, стану вас ненавидеть…

Вспоминается случай – мне однажды рассказывали. Работали в редакции некоей весьма популярной газеты двое колумнистов: Поляков и другой ныне дико модный писатель, Быков. По очереди свои колонки вели. Быков регулярно бегал к главному редактору возмущаться: «Вы что? Поляков черносотенец, ему не место в нашей газете!» А тот отвечал ему: «Знаешь, Дима… Вот мы регулярно проводим таргет-группы, просим читателей оценить по десятибалльной шкале интересность всех материалов. Твои колонки набирают в среднем четыре балла, а его – девять. Так что я всё понимаю, но… будем скромнее».

Скромность и смирение в искусстве – тектоническая сила, как уже говорилось.

2014 г.

Михаил Маслин, доктор философских наук, заслуженный профессор МГУ им. М.В. Ломоносова

Роман как национальная Беседа

Для русской идейной ситуации всегда ощущалась потребность в национальной беседе – разговоре «интеллигентных людей на интеллигентные темы», наподобие того, что шёл ещё с перестроечного времени в интеллектуальном клубе под названием «Свободное слово» (его в московском Институте философии вел Валентин Толстых). Клуб собирал на Волхонке, 14, с середины 80-х годов прошлого века философов, писателей, людей искусства и просуществовал вплоть до недавнего постсоветского времени. Почему он пресёкся? Перестройка, как известно, обернулась катастройкой; Институт философии РАН не сегодня-завтра, после 85-летнего пребывания в своём «философском доме», ожидает выселение неизвестно куда; место философов и писателей в интеллектуальных беседах с народом-электоратом заняли политологи, большей частью совсем не интеллектуалы, плохо пишущие и ещё хуже говорящие на своеобразном пиджин-инглиш. Национальная беседа должна была бы переместиться в Государственную думу, но оказалось, что там «не место для дискуссий»; в итоге разговоры между «якобы интеллигентными людьми на якобы интеллигентные темы» переместились в блогосферу (без комментариев).

Странным образом и для искусства интеллигент, задающийся метафизическими вопросами о личном и всеобщем (вроде бы именно он соответствовал бы имеющимся традициям), – оказался неактуальной фигурой. Вопросы типа «Кто виноват?»,

«Что делать?» или «Так что же нам делать?» в царстве попсы звучат как-то неуместно. Кто является массовым героем нынешних сериалов? Главным образом – менты, бандиты, бизнесмены, их любовницы, то есть персонажи, не имеющие никакого отношения к интеллигенции. Массовое искусство утверждает, что все эти интеллигенты – типичные лузеры (если ты такой умный, почему ты такой бедный?); презрение на бытовом уровне окружает и будущих учёных – всех этих «ботаников». Не случайно молодые люди, по данным социологии, стремятся быть не учёными, а преимущественно государственными чиновниками (и зарплата, и пенсия, и льготы, и взятки).

Роман Юрия Михайловича Полякова «Гипсовый трубач, или Конец фильма» необычен уже потому, что его главные герои отнюдь не предприниматели, но обычные советско-русские интеллигенты – писатель Андрей Львович Кокотов, режиссёр Дмитрий Антонович Жарынин, соавторы сценария фильма, и многочисленные интеллигенты – писатели, артисты, художники и др. Это «слишком большое» трёхчастное произведение своим объёмом даже вызвало в блогосфере критику – как же иначе! Ведь поколение «тех, кого выбрало ЕГЭ» привыкло читать и писать главным образом лишь «посты» и «перепосты». Напротив, люди, не отучившиеся читать, должны приветствовать роман как произведение качественной русской литературы, продолжающее сегодня сатиру М.Е. Салтыкова-Щедрина. Сатирическое основание романа, бесспорно, – преобладающее, и это заставляет нас вспомнить о том, что вся современная русская литература своим первоисточником имела сатирическую основу. Ведь современная русская литература, по словам А.И. Герцена, «зарождается в сатирах Фонвизина, чтобы завершиться горьким смехом Грибоедова, неумолимой иронией Гоголя». По словам того же Герцена: «Смех – одно из самых сильных орудий против всего, что отжило и ещё держится Бог знает на чём, важной развалиной, мешая расти свежей жизни и пугая слабых».

Автор романа не просто смешит своих читателей, но также развенчивает, отрицает и по-своему, посредством смеха, преодолевает широко разлившуюся стихию современной российской посткультуры, с её культом насилия, индивидуализма, порнографической телесности, враждебной сфере духовного. Сатирическая первооснова романа имеет и своеобразное просветительское преломление, весьма полезное для тех, кто подзабыл или вообще не знал многие интересные факты из отечественной истории. Так, из текста романа можно узнать, что в раннее советское время существовал проект перевода письменности с кириллицы на латиницу для приближения к мировому пролетариату и «мировой революции», что нехитрое противозачаточное приспособление продавалось в аптеках под названием «колпачок Кафки», а аббревиатура БРИЗ расшифровывается как Бюро рационализаторов и изобретателей. Существовало, например, такое выражение – «толкнуть рацуху», это означает, что можно было представить в БРИЗ рационализаторское предложение и получить за это реальные деньги. Главный герой – писатель, написавший для заработка под иностранным женским псевдонимом 17 эротических романов для серии «Лабиринты страсти». Хозяин серии, «конкретный» парень в малиновом пиджаке, объяснил, что на него работают «только мужики»: «Женский роман – бизнес серьёзный, и баб к нему подпускать нельзя!» И дальше выяснилось удивительное: «никаких, оказывается, Кэтрин Корнуэлл, Ребекки Стоунхендж или Джудит Баффало в природе нет и не было, а есть несколько наших домотканых мужиков, они-то и лудят под псевдонимами все эти книжки из серии «Лабиринты страсти». В офисе хозяина серии герой романа знакомится с бородатой Джудит Баффало, которая «пила с похмельной жадностью минеральную воду и спрашивала хриплым боцманским голосом, как мне название “Алиса в Заоргазмье”». Выяснилось также, что приди буквально на полчаса раньше, герой романа застал бы и Реббеку Стоунхендж, которая когда-то была знаменитым поэтом Иваном Горячевым, писавшим песни и поэмы о строителях Байкало-Амурской магистрали.

В романе в гротескной форме блестяще описан феномен «перевёртывания» и «перекрашивания», хорошо знакомый по нашей постсоветской истории, когда над разработкой текста конституции РФ работали авторы диссертаций по научному коммунизму, когда высшее руководство теперь уже капиталистической страны представляли бывшие руководители КПСС, когда идеологами рыночной «шоковой терапии» были авторы идей «развитого социализма» и т. п. Получилось так, что из политического дискурса «перевёртыши», которых клеймили в первые постсоветские годы, как-то со временем незаметно исчезли. Хотя в жизни сам феномен несомненно сохранился, и роман явственно напоминает о его существовании. Подтверждением служит, например, политическая биография жулика и коррупционера Навального, который «перевернулся» в борца с коррупцией.

Некоторые рецензенты романа отмечают наличие в нём постмодернистских моментов, но это неверно. Роман «Гипсовый трубач, или Конец фильма» – произведение реалистическое, но к нему вполне приложимо определение «фантастический реализм», которое использовал, как известно, Достоевский. Постмодернистской является сама российская действительность, и её сатирическое изображение автором вовсе не означает, что роман специально выдержан в духе каких-то влияний, идущих от Фуко, Делеза и т. п. Ведь «ненаучной фантастикой» буквально пронизана вся отечественная действительность. На каждом шагу человек сталкивается с тем, что живёт в мире не идеальной, а реальной деконструкции, полного искажения смыслов, где борцы с преступностью – преступники; занимающиеся детской благотворительностью – педофилы, а министры – не хранители, а расхитители государственной собственности… Герой романа впервые осознал эту деконструкцию, так сказать, на бытовом уровне, «когда булочная вдруг превратилась в “Мир пылесосов”, кинотеатр “Прага” – в автосалон, “Союзрыбнадзор” – в фитнесцентр “Изаура”, а дом пионеров имени Папанина – в варьете “Неглиже де Пари”». Вполне абсурдна и личная история героя романа писателя Кокотова. Лишившийся какого бы то ни было литературного заработка, он не сразу стал автором женских эротических романов. Этому предшествовала работа учителем в школе, где он долго не продержался, поскольку его «раза два били по бартеру». Это значит, что его били за поставленные им двойки ученики, которые «сбрасывались» и нанимали для битья своего учителя «шпану из соседнего микрорайона».

Гротесковые ходы художественной мысли Юрия Полякова разворачиваются в романе в целые эпические повествования о нашем героическом прошлом, где наличествует не смех как таковой (всегда присутствующий в жизни, даже в самые трагические эпохи), но именно «смех сквозь слёзы». Здесь напрашивается, кстати, объяснение того, почему фильм «Чапаев» более всего любим в народе, во всех его слоях. Ведь фильм в целом рассказывает о трагедии – гибели Чапаева, но вопреки этому именно Чапаев и Петька остаются любимыми героями русских анекдотов, надо сказать, мало понятных для иностранцев. Причём Чапаев-то в этих анекдотах фигурирует вовсе не как супергерой, а чаще всего как Иванушка-дурачок, чуть ли не юродивый.

Роман – национальная беседа углубляется не только в ближайшее советское, но и в более раннее революционное прошлое, во времена гражданской войны. Собственно, художественные образы Дома ветеранов «Кренино» («Ипокренино»), вокруг которого разворачивается основная сюжетная линия романа, есть не что иное, как сама отечественная история в её комическом, а зачастую и в трагикомическом изводе: население жителей Дома составляют «двадцать народных артистов и одиннадцать народных художников». Среди насельников Дома, например, «один песенный лирик, пострадавший от тоталитаризма и ставший поэтом в ГУЛАГе, куда попал как оголтелый троцкист за групповое изнасилование комсомолки, поддерживавшей сталинскую платформу». Выйдя на свободу, этот поэт «построил в своём рабочем кабинете настоящие нары и установил действующую “парашу”. Только так он мог возбудить в себе трепет стихоносного вдохновения».

Архитектоника романа такова, что он состоит главным образом из рассказов и диалогов, раскрывающих личные судьбы героев, тесно переплетённые с историей нашей страны. Это своего рода русский вариант похождений бравого солдата Швейка, но, в отличие от рассказов времён Первой мировой войны, идущих главным образом от лица главного героя, роман Полякова наполнен многочисленными и многообразными историями обо всех и обо всём. Это какой-то один всеобщий бесконечный карнавал, в котором действующие лица противостоят официальной советской и постсоветской культуре, возводятся на пьедестал, развенчиваются, высмеиваются, свергаются и т. п.

Этот карнавал в романе становится особой формой реальности, развивающейся по своим правилам, продиктованным художественным воображением Юрия Полякова. Это и есть то, что можно назвать карнавальной национальной беседой, разговором о не поддающемся рациональным объяснениям жизненном потоке. Автору этих строк вспоминается афоризм одного из его учителей, бурята по национальности, Арчжила Якимовича Ильина, очень остроумного человека. Он любил говорить на семинаре по диамату: «Ребята, жизнь сложнее любых схем, даже диалектических». Если судить по роману Юрия Полякова, то это действительно так. Вряд ли можно найти лучшую, чем у Полякова, литературно-художественную иллюстрацию бахтинским понятиям «карнавал» и «карнавализация». У Бахтина читаем: «Карнавальный смех, во-первых, всенароден, смеются все, это – смех “на миру”; во-вторых, он – универсален, он направлен на всё и на всех (в том числе и на самих участников карнавала), весь мир представляется смешным, воспринимается и постигается в своем смеховом аспекте, в своей весёлой относительности; в-третьих, наконец, этот смех амбивалентен: он весёлый, ликующий и – одновременно – насмешливый, высмеивающий, он и отрицает и утверждает, и хоронит и возрождает».

Особого сатирико-эпического накала в романе достигает образ героя с двойной фамилией Жуков-Хаит. Его личная история одновременно и фантастична, и трагична, и комична, к тому же имеет эротическую предысторию, объясняющую происхождение на свет Божий плода любви еврейки-чекистки Юдифи Гольдман и синеглазого красавца-белогвардейца Алферьева, приведённого к ней на допрос. «Таких глаз, отчаянно-голубых, как васильки Шагала, она ещё в жизни не встречала. Юдифь почувствовала странный озноб, пробежавший по всему телу, и приняла его поначалу за приступ классовой ненависти». И далее читаем: «Девственная чекистка Гольдман отдалась черносотенцу Алферьеву прямо на двухтумбовом столе, заваленном протоколами допросов и бланками приговоров, отдалась с такой бурной искренностью, что узники в застенке трепетали, слыша стоны, доносившиеся из кабинета неумолимой дознавательницы». Думается, что изображению в романе этой эротической истории позавидовал бы Василий Васильевич Розанов, благословлявший деторождение, а в поздний период творчества особенно восхищавшийся иудейской семейственностью и плодовитостью. Из дальнейшего повествования читатель узнаёт, как любящая Юдифь снабдила Алферьева документами умершего красного командира Жукова, как, будучи спасён, черносотенец воевал в Красной армии и как сказались столь своеобразные генетические корни следовательницы ЧК Гольдман и монархиста Алферьева на психическом здоровье отпрыска этой семьи, обитающего в «Ипокренине». Он страдает неизлечимым раздвоением личности, причём «как ни странно, в “арийской фазе” Фёдору нравились стройные дамы с яркой ближневосточной внешностью и, желательно, высшим музыкальным образованием. А вот в “семитской фазе”, напротив, его неодолимо влекло к ядрёным русским простушкам, не обременённым хламом посторонних знаний. В сущности, он стал жертвой той же страстной закономерности, которая некогда бросила чекистку Юдифь в объятья черносотенца Алферьева, а поэта-атеиста Хаита насмерть прилепила к молодой попадье Анфисе. В итоге, поскитавшись по женским расположениям, Фёдор Абрамович завёл себе сразу две семьи: одну – с арфисткой Большого театра Ингой Вишневской-Гехт, черноволосой и худощавой, а вторую со штукатурщицей СМУ № 155 Настей Ермолаевой, дебелой русской красавицей».

Особо надо выделить постоянное присутствие в романе многочисленных, разноплановых и касающихся самых разных сторон отечественной действительности афористических высказываний, которые принадлежат многим героям романа. Они не обязательно связаны напрямую с текстом романа и имеют самостоятельное значение. Из них вполне может быть составлен отдельный сборник афоризмов, который также представлял бы несомненный читательский интерес. Например: «Все советские диссиденты – отпрыски знатных большевиков, служивших по большей части в ОГПУ-НКВД»; «Как известно, великую державу сразили две напасти: дефицит алкоголя и переизбыток бездельников, поющих под гитару песенки собственного сочинения»; «Если чёрт – в деталях, то Бог, конечно, в совпадениях!»; «Он выглядел типичным воякой: брав, подтянут, жилист, а в лице столько мужества, что невозможно понять, глуп он или умён»; «Мужчина берёт, чтобы дать. Женщина даёт, чтобы взять…»; «При Советской власти в дефиците были лишь некоторые товары, а сегодня в дефиците деньги. Следовательно, дефицитом стало то, что можно купить за деньги, значит, абсолютно всё!» и т. п.

Выше были обозначены корневые сатирические влияния на прозу Полякова, хотя в этом столь обширном тексте можно разглядеть и иные параллельные влияния. Их следует понимать не как прямые источники писательского вдохновения, но как аналоги, имеющиеся в русской литературе и философии. Например, параллель с Н.Г. Чернышевским. Тем, кто не читал его роман «Что делать?», следует разъяснить, что никакого «революционного демократизма» он не содержал, иначе он не был бы пропущен цензурой. Вопреки тому, что говорили советские литературоведы о его «революционном демократизме», роман Чернышевского, хоть и написан был в Петропавловской крепости, рассказывал прежде всего о тех самых «первых шестидесятниках», которые исповедовали новую контркультуру, включающую разумный эгоизм, равноправие полов, неформальный коллективизм и кооперацию, свободную любовь и др. Роман Полякова похож на «Что делать?» именно своим рассказом о «новых людях». Авторская ирония включается здесь при создании смеховых конструкций, релевантных двум эпохам, как советской, так и постсоветской. Например, в романе наряду с реально существовавшими аббревиатурами, вроде БРИЗ, соцкультбыт, присутствуют такие аббревиатуры, как «Засрак» (заслуженный работник культуры), «Обвет» (отдел обслуживания ветеранов), МАКС (Международная академия кошковедения и собакознания) и др. Ряд действительно существовавших сокращений теперь требует разъяснения, например соцкультбыт: «Нынче это слово подзабыли, а при советской власти ни один, даже малейший руководитель не мог спать спокойно, пока не догадается, куда бы засунуть проклятую безналичку, определённую исключительно на культуру и досуг. Сидит, скажем, директор крупного совхоза и горюет: новый рояль взамен порубленного комбайнёром, приревновавшим жену к руководителю музыкального кружка, купил? Купил. Лучших доярок в Константиново к Есенину свозил? Свозил. Новых книжек в библиотеку полгрузовика привёз? Привёз. А вон ещё одиннадцать тысяч пятьсот двадцать семь рубликов восемнадцать копеек на балансе болтаются – тоже, суки, в культуру просятся! Вот купить бы на них новую сеялку, а, ить, нельзя – финансовая дисциплина: посадят».

Одно из самых острых сатирических изображений нового постсоветского человека, жаждущего «срубить на халяву» побольше денег, желательно зелёных, в романе представлено в истории с «чемадуриками» (от фамилии Чемадуров). Это прозрачная аналогия действительно имевшей место (и до сих пор не закончившейся!) истории с МММ и её основателем Мавроди, только в её основе – не обычная финансовая пирамида, а детективный сюжет о выращивании особых грибов с целью приготовления из них препарата «от всех болезней». В романе описан массовый психоз вокруг этого препарата и чеков на его приобретение («чемадуриков»), которые стали котироваться на бирже, но затем обесценились и разорили их обладателей. Не менее захватывающим представлен в романе новый вид бизнеса, основанный на сочинении «актуального эпоса» для новых этнократических режимов государств среднеазиатского региона. Некий Жора «за приличное вознаграждение, обложившись мифологическими словарями, монографиями, сборниками сказок народов мира, в ударные сроки срабатывал белым стихом актуальный эпос. Потом его скоренько переводили на национальный язык, записывали на овечьей шкуре, которую потом долго топтали ногами и прятали где-нибудь в кишлаке под кучей кизячных лепёшек. А вскоре мимо этого кишлака случайно проезжала этнографическая экспедиция…» Так эпос становился национальным достоянием, его экранизировали и по нему ставили оперы…

Роман, написанный ещё до событий украинского кризиса 2014 года, можно считать своеобразным сатирическим намёком на него. В Москву приезжает сокурсник режиссёра Жарынина по ВГИКу украинский режиссёр Розенблюменко (бывший Розенблюм), с которым бывшие сокурсники устраивают спор: кто кого перепьёт. Виртуальными призами становятся украинские города и области, Жарынин сообщает: «Только что взял Одессу! Новороссия почти уже наша. Сразу сделал русский язык государственным. На украинской мове теперь можно только петь! Харьков пришлось отдать. Не удержал. Но Крым с Севастополем и Донбасс остались за нами». События, как известно, обернулись так, что Крым не виртуально, а на самом деле присоединился к России. Одна из причин того, почему это произошло, – отсутствие в обществе Украины атмосферы национальной беседы, национального диалога. Вот поэтому карнавальная история Украины близка к завершению, а русская история-карнавал продолжается, и фильму-беседе о ней не видно конца. Роман Юрия Полякова написан именно об этом.

2014 г.

Николай Казаков

Приближаясь к неоднозначности жизни…[14]

(Афористика Юрия Полякова)

Извлечение из классиков принесёт пользу, ведь всегда встретится что-нибудь, что крепко засядет в голову, перейдёт в кровь и плоть.

Ян Амос Коменский

Противоречивость афоризмов – зеркало противоречивости жизни.

Илья Шевелёв

В попытках вырваться из интеллектуальных объятий

«Готовя себя к творческому подвигу, <…> сидел, глядя на чуть подрагивающую белизну экрана» («Гипсовый трубач»). «Первая фраза долго не давалась, сопротивляясь с мускулистым упорством спортивной девственницы» («Гипсовый трубач»).

«Хорошее начало для статьи…» («Работа над ошибками»). «Но, кажется, до меня это уже кто-то говорил» («Козлёнок в молоке»).

«“Город Женева расположен на берегу одноимённого озера”, – прочитал он первую фразу, заскрипел зубами».

Без математики не обойтись

Для начала совсем немного самой общей теории.

Рассуждая в целом о таком уникальном явлении, как афористика, можно сказать, что одной из главных особенностей афоризмов является то, что они в максимально сжатой и ёмкой форме выражают наиболее значимые для людей идеи, передавая от поколения к поколению коллективную и индивидуально-авторскую мудрость. При этом афоризмы не стремятся что-то доказать и аргументировать, они, воздействуя на сознание оригинальной формулировкой мысли, содержат в себе гораздо больше, чем непосредственно написано, и тем самым выступают неким детонатором для интеллектуального сотворчества вдумчивого читателя.

Желание в своём творчестве реализовать все эти качества, то есть быть афористичным, имманентно присуще многим (в том числе и современным) авторам. (Речь, безусловно, идёт о вводных, по классификации Н.Т. Федоренко и Л.И. Сокольской, афоризмах. В своей книге «Афористика» они пишут: «Различают афоризмы вводные, то есть входящие в любой текст произведения, и обособленные, или самостоятельные, входящие в произведения, состоящие из одних афоризмов».)

«Всякий нормальный писатель так же хочет быть афористичным, как всякая нормальная женщина – привлекательной, – замечает Юрий Поляков. И далее продолжает: – Надо сознаться, женщинам это удаётся гораздо чаще… Если после прочтения какой-нибудь книги в вашей голове задержалось хотя бы несколько авторских фраз и мыслей, значит, это приличный писатель и хорошая книга. От плохих в голове остаётся только желудочная тяжесть и обида на первопечатника Ивана Фёдорова».

И с этим сложно не согласиться. Тем более что сам Юрий Поляков, на наш взгляд, является одним из наиболее афористичных современных авторов. Афоризмы в его творчестве играют одну из первостепенных, определяющих ролей, что позволяет говорить об афористичности как черте его идиостиля. Причём об афористичности, явно прогрессирующей от произведения к произведению – от «Ста дней до приказа» до квинтэссенционного «Гипсового трубача».

Требуются веские доказательства? Пожалуйста!

Один мой товарищ по факультету Высшей математики и кибернетики МГУ (сейчас он доктор очень точных наук) любит повторять: «Математика – самая страшная наука. Она не даёт соврать». Готовя этот сборник, я с карандашом в руке, компьютером под рукой и любовью в сердце в очередной раз перечитал все без исключения произведения Юрия Полякова и, как говорят учёные, «методом сплошной выборки» извлёк из них авторские афоризмы.

Картина получилась более чем ошеломляющая! С большим удовольствием хочу её воспроизвести, тем более что нигде и никогда такая информация не публиковалась. Произведения – чтобы не перегружать читателей, приведены только основные! – расположены в хронологическом порядке написания. Первая цифра – количество страниц в произведении, после черты – количество афоризмов (подсчёт произведён с точностью до десятков, а после знака равенства – на сколько страниц приходится один афоризм. Для чего это сделано – об этом ниже). Итак:

«Сто дней до приказа» (1980, первая публикация в 1987) – 80/30=2,67.

«ЧП районного масштаба» (1981, первая публикация в 1985) – 110/40=2,75.

«Работа над ошибками» (1986) – 110/50=2,20.

«Апофегей» (1989) – 110/60=1,83.

«Парижская любовь Кости Гуманкова» (1991) – 110/60=1,83. «Демгородок» (1993) – 115/60=1,91.

«Козлёнок в молоке» (1995) – 285/190=1,50.

«Небо падших» (1997) – 170/130=1,31.

«Замыслил я побег…» (1999) – 476/330=1,44.

«Грибной царь» (2005) – 365/280=1,31.

«Гипсовый трубач» (2008–2012) – 1500/940=1,60.

Сразу предвижу упрёки в том, что стремлюсь «алгеброй гармонию измерить». Но речь-то как раз идёт не о гармонии, точнее, не столько о гармонии (потому что нельзя говорить о равномерном, гармоничном распределении афоризмов по текстам), сколько о насыщенности текстов афористическими высказываниями, о, так сказать, общей тенденции, о степени тяготения к афоризации текста, о создании некоего нового над-текстового афористического пространства.

Чтобы умные ребята (а в первую очередь скорее девчата), притаившиеся в «филологических водорослях» (вслед за Наумом Коржавиным хочу сразу предупредить, что «я пишу не для славистов, я пишу для нормальных людей»), так вот, чтобы специалисты не упрекнули меня в том, что пытаюсь отнять штурвал «Санта-Марии» у Колумба и открыть Америку, признаюсь, что подвигла меня на такие расчёты работа Натальи Калашниковой, посвящённая афористике Виктории Токаревой.

В своих исследованиях, проанализировав тексты Токаревой объёмом в 2051 страницу (заметим, что только перечисленные произведения Юрия Полякова занимают 3431 страницу), Н.М. Калашникова пишет: «В среднем у В. Токаревой одно обобщающее высказывание приходится на 2,94 страницы, у Л. Петрушевской – на 17,88, у В. Войновича – на 21,29, у В. Аксёнова – на 20,2. Основываясь уже на этих простейших статистических данных, можно утверждать, что афоризм – неотъемлемый и характерный элемент стиля В. Токаревой».

А теперь, как любит восклицать со сцены писатель-сатирик Михаил Задорнов: «Готовы?» Произведя несложные математические вычисления, получаем, что в прозе Юрия Полякова один афоризм приходится – «Готовы?!» – на 1,85 страницы! То есть, грубо говоря, каждые две страницы текста украшены афористической изюминкой.

Здесь внимательный читатель и вдумчивый почитатель творчества Юрия Михайловича может удивлённо воскликнуть: неужели в искромётном «Гипсовом трубаче» плотность афоризмов меньше, чем в «Замыслил я побег…», «Грибном царе» или «Апофегее»?

Нет, на самом деле, конечно, больше. Просто если «мелкий шрифт – орудие мошенников» («Гипсовый трубач»), то крупный шрифт – уловка издателей. И если бы «Трубач» был напечатан шрифтом «Апофегея», то мы получили бы коэффициент, близкий к 1,00!

Но в конце-то концов, не надо так уж придираться, когда речь идёт не о выверенном до последнего слова приговоре суда, а о таланте Юрия Полякова насыщать свои произведения афоризмами! Сами понимаете, что полученные данные в достаточной степени условны, на что старый ворчун Сен-Жон Перс вполне бы мог справедливо заметить: «Лучше получить условные данные, чем условный срок».

Да и вообще, пора оставить математику в покое! Она своё дело сделала. Соврать (в данном случае выразимся несколько мягче – «быть голословным») не дала.

Философ иронизма

В статье «Паруса несвободы», опубликованной без малого 20 лет назад, в октябре 1994 года, Юрий Поляков написал: «Я не изучаю Россию, я живу в ней…» И он, как и все мы, видит и очень остро чувствует, что в ней происходит. Но в отличие от большинства из нас, тоже живущих и тоже многое видящих и чувствующих, но не имеющих таланта ярко выразить свои ощущения и переживания на бумаге, Юрий Поляков делает это блестяще.

В концентрированном, отточенно-чеканном (или, наоборот, в игриво-весёлом) виде его переживания и умозаключения реализуются в афоризмах, семантическое поле которых простирается от «вечных» вопросов мироустройства до, на первый взгляд, сиюминутных, приземлённо-бытовых. Но не будем забывать, что афористика такой уникальный литературный жанр, который в руках мастера способен любую сиюминутность и кажущуюся незначительность превратить если не в аксиому, то в теорему, достойную того, чтобы её записали золотыми буквами.

Афоризмам Юрия Полякова абсолютно не свойственны дидактизм, нравоучения и морализаторство. Они скорее общефилософского плана с явным тяготением к иронии, юмору, сатире, где-то, может, даже сарказму и гротеску. Но чего они напрочь лишены, так это глумливости, пошлости и скабрёзности. Я бы назвал Юрия Полякова «философом иронизма», поставив в один ряд с Ларошфуко, Оскаром Уайльдом, Бернардом Шоу, Станиславом Ежи Лецем и противопоставив мрачноватому «философу пессимизма» Шопенгауэру.

Мастерство Полякова-афориста состоит в том, что через призму иронии он может рассматривать практически все базовые концепты этнокультурного сознания. Но при этом он сам делает существенное пояснение: «Ирония приличного человека предполагает прежде всего самоиронию. Это как бы нравственное условие, дающее право смеяться над другими, точнее – и над другими. Этот маленький союзик «и» имеет огромное моральное, этическое значение! Потеряй его – и тогда можно иронизировать, а верней, уже глумиться над чем угодно, даже над тем, что по крайней мере в христианской этике табуировано, например, над смертью, пусть даже врага» («Порнократия»). А высшей точкой, квинтэссенцией самоиронии Юрия Полякова может служить афоризм, который он вложил в уста Сен-Жон Перса: «Ирония – последнее прибежище неудачника» («Гипсовый трубач»).

Для примера тонкой иронии афоризмов Юрия Полякова возьмём всего один, но ключевой концепт. Тот, который, согласно известному высказыванию Максима Горького, «звучит гордо».

«Человек помнит, к сожалению, гораздо больше, чем это необходимо для счастья…» («Гипсовый трубач»); «Незлобив русский человек: ушла жена, тиранит начальство, а он лишь сожмёт зубы и выполняет долг перед Отечеством» («Демгородок»); «Две вещи в жизни человека необъяснимы: почему он пьёт и почему он пишет стихи» («Пророк»). «Человеку, влюблённому в Кандинского, я бы не доверил должности шпалоукладчика» («Гипсовый трубач»); «Русский человек последователен – он должен напиться до ненависти к водке» («Замыслил я побег…»). «Как же искусен, хитёр и затейлив может быть человек крадущий!» («Грибной царь»). «Нет, постель – ещё не любовь. Слияние тел – всего лишь грубое, физическое подтверждение слияния душ. Просто человек так нелепо устроен, что свою душевную нежность вынужден выражать через грубые плотские порывы. Но ещё можно любить глазами…» («Женщины без границ (он, она, они)»). «Счастливый человек всегда не в себе… Он весь – в другом человеке, в том, кого любит. К сожалению, потом люди обычно приходят в себя» («Левая грудь Афродиты»).

Что и говорить, «блистательный щит иронии» («Порнократия»)!..

От прапорщика к… нобелианту

Как вы уже знаете, с лёгкой руки Н.Т. Федоренко и Л.И. Сокольской афоризмы совершенно логично подразделяются на вводные и обособленные. Третьего, как ни крути, не дано!

С обособленными всё ясно: вот автор – вот его «Максимы», вот другой – и вот его «Опыты», третий – «Непричёсанные мысли», четвёртый – «Отрывки из ненаписанного», пятый —… Продолжать можно долго. Хотел было польстить жанру, написав «почти до бесконечности», но, увы, по-настоящему ценная «афористическая бесконечность» ограничена десятками, в лучшем случае парой-тройкой сотен томов.

В книгах обособленных афоризмов (настоящие из них, которые потом входят в «бесконечность», пишутся годами, а то и десятилетиями) автор перед читателями предстаёт как на ладони вместе со своим философско-эстетическим отражением жизни в целом и окружающей действительности в частности. И картина авторского мира, пусть с какими-то даже существенными девиациями, вырисовывается если не чётко фиксированной, то в достаточной степени определённой.

С вводными афоризмами дело обстоит гораздо сложнее. Но и гораздо интереснее. Путешествуя по вводным афоризмам, мы можем проследить, как автор от произведения к произведению творчески взрослел, умнел (или глупел, исписывался, но такой автор для читателей быстро перестаёт быть интересным!), как менялось его мироощущение и мировосприятие.

В предисловии к своему двухтомнику, вышедшему в 1994 году, пытаясь объяснить, почему под одной обложкой помещены на первый взгляд произведения взаимоисключающие: «Сто дней до приказа» и «Между двумя морями», «ЧП районного масштаба» и стихи, «где те же подробности юности осмысливаются в ином свете», – Юрий Поляков пишет: «Никакого внутреннего противоречия тут нет, а есть всего лишь стремление хотя бы на самом элементарном уровне приблизиться к неоднозначности жизни».

Более того, неоднозначную, противоречивую картину жизни автор может рисовать даже в рамках одного произведения, вкладывая неоднозначные, противоречивые мысли и высказывания в уста разных – и не всегда главных! – героев: друзей и врагов, единомышленников и антагонистов, людей порядочных и проходимцев, влюблённых и брошенных. И что интересно, вот как раз у Юрия Полякова практически ни в одном произведении (исключение составляет разве что Павел Николаевич Шарманов из «Неба падших») ни один персонаж-остроумец не является героем главным. Все они проходят этаким интеллек-туально-златомудрым фоном, дополняя, выгодно оттеняя других героев и автора или споря с ними, по ходу действия подбрасывая огранённые фразы-алмазики (или пышущие жаром угольки) в ткань произведения.

Если внимательно приглядеться (и опять взять на вооружение старшую дочку математики – арифметику), то с точностью до… (впрочем, здесь достаточно точности до смысла), то невооружённым глазом видно – у Юрия Полякова от произведения к произведению герои-остроумцы до такой степени, как сказали бы политики, «наращивают своё присутствие», что в «Гипсовом трубаче» Сен-Жон Перс (которого никто из героев и в глаза-то не видел!) начинает восприниматься как реальный человек. И, читая книгу, постоянно, «как обнадёженный девственник» («Гипсовый трубач»), ждёшь встречи с ним, взывая к автору: «Ну почему вы, Юрий Михайлович, не заставили его высказаться по этому поводу?.. А почему по этому?..»

Но автору всегда видней! Мы лишь справедливости и математической точности ради отметим, что искрометнул Сен-Жон Перс 116 (!) раз, что составляет абсолютный рекорд в гипотетическом соревновании с другими героями.

(Заметим, что впервые Сен-Жон Перс, тогда ещё как французский поэт-нобелиант, появился у Юрия Полякова при характеристике бывшего студента-филолога Рената Курылёва, одного из главных действующих лиц в «Демгородке» (август 1991 – октябрь 1993): «Он и здесь в свободное время Сен-Жон Перса читает!» И почти одновременно, но уже как прообраз будущего гипсовотрубачёвского златодумца, Сен-Жон Перс появляется в статье «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» (октябрь 1993): «Как справедливо заметил Сен-Жон Перс, плохому президенту всегда парламент мешает».)

Вроде разобрались с «великим», «неутомимым», «занудой», «людоведом», «пессимистом», «всезнайкой», «старым хрычом», «харизматиком», «ворчуном», «эротоманом», «бабофобом», «злюкой» и т. д. (такими разноплановыми эпитетами награждает Юрий Поляков своего любимца Сен-Жон Перса), и можно переходить к другим героям.

Первым, кто заговорил афоризмами, был прапорщик Высовень в «Ста днях до приказа». Помните, «Дембель неотвратим, как смерть», «Это не служба, а цирк зажигает огни!», «Жизнь пронеслась мимо, обдав грязью…».

Ещё с остроумцами-военными в произведениях Юрия Полякова мы встречаемся дважды. В «Демгородке» (Генерал Рык, он же Избавитель Отечества): «Национальность гражданина определяется его любовью к Родине, а не длиной его носа», «Я всегда подозревал, что демократия – это всего лишь разновидность полового извращения!», «Народу, у которого соборность в крови, партии не нужны!». И в «Грибном царе» (замполит Агариков): «Жизнь любит наоборот», «Если ты такой умный, где твои лампасы?», «Страха бояться не нужно!», «Женщина – человек бессознательный: за оргазм Родину продаст!», «У женщин всегда всё позже!», «У ненадёжных барышень взгляд всегда с охоткой!».

Как сейчас модно говорить, «блок силовиков» представляет сотрудник КГБ Филонов-Спецкор («Парижская любовь Кости Гуманкова»): «Не ищите логики в выездных документах. Это – сюр!», «Не надо пугать человека Родиной», «Взлёт – это лишь повод для посадки!».

Из нескольких сугубо штатских афоризмоносцев явно выделяется Каракозин-Джедай («Замыслил я побег…»): «Окапитализдел народ!», «Гегемоном следующей революции будет не пролетариат, а возмущённый покупатель, которому нечего терять, кроме своих рублей!», «Автомобиль – как жена. Недостатки можно выявить только в процессе эксплуатации».

Внимательный читатель может удивиться: «А что, в произведениях Юрия Полякова нет остроумных женщин? Да быть такого не может!» Конечно, не может! Есть. Яркие, но практически единственные примеры – Надя Печерникова («Апофегей») и Нина Варначёва («Подземный художник»). Наделив их талантом остроумия, автор интуитивно – а может, сознательно? – как бы подчёркивает, что и в реальной жизни женщин-афористок значительно меньше, чем афористов-мужчин (достаточно взять любой сборник современной российской афористики, чтобы убедиться в том, что представительницы прекрасного пола занимают в нём не более 7–12 процентов от общего числа авторов). К слову сказать, именно из уст «умной и язвительной» Нади Печерниковой впервые прозвучало смачное словечко «апофегей».

Так о чём же размышляют наши дамы? Интеллигентно-иро-ничная Печерникова философствует: «Надо быть большим пакостником, – говорила она, имея в виду Бога, – чтобы в конце до слёз забавной жизни поставить такую несмешную штуку, как смерть… А может быть, это тоже юмор, только чёрный?!», «Если у человека сначала отобрать всё, а потом кидать ему крошки, то он будет благодарить и лобызать кидающую руку, не вспоминая даже, что она, эта рука, некогда всё и отобрала», «Людьми может управлять только тот, кому власть в тягость», «Зануда – человек, которому проще отдаться, чем втолковать своё нежелание это делать», «У нас любят пуганых». А чего стоят её замечательные альковные выражения: «голосую за мир», «небывалое единение», «головокружение от успехов», «временные трудности», «введение в языкознание». Очень тонко, но мы ушли в сторону – к афоризмам они, увы, никакого отношения не имеют…

Разухабисто-брутальная Варначёва режет правду-матку: «Ни у одного Штирлица не бывает таких честных глаз, как у гульнувшей бабы! В Библии так и написано: не отыскать следа птицы в небе, змеи на камнях и мужчины в женщине…», «Мужчина становится образцовым семьянином только тогда, когда заводит любовницу. До этого он просто зануда и производитель грязного белья!», «Женщин мужики видят в нас только в тот момент, когда надевают кольцо на палец! До этого мы для них всего лишь более или менее удачная комбинация первичных и вторичных половых признаков», «Чем богаче мужик, тем больше у него должно быть детей. Для справедливости!», «Талант должен доставаться стервам!», «Жизнь безжалостна, как нож гинеколога!», «Нудизм – единственное утешение в нашей нудной жизни!».

Наивно было бы полагать, что Юрий Поляков одобряет, разделяет и поддерживает абсолютно все мысли абсолютно всех своих героев. Богатейшее разнообразие мнений и суждений в его творчестве – это стремление показать нашу жизнь во всём её многообразии и противоречивости. Попытка приблизиться к её неоднозначности.

Согласитесь, удачная попытка…

«Универсальный читатник»

Неутомимый и вездесущий Сен-Жон Перс, кото рый наверняка был знаком с творчеством ещё одного великого остроумца – Козьмы Пруткова, вполне бы мог написать парафраз на его известное наблюдение: «Да, есть, о друг Козьма, такие дела, однажды начавши которые, трудно закончить: а) вкушать хорошую пищу; б) чесать, где чешется; в) писать послесловия. Трудно, но надо! Есть такое слово…»

Да, трудно, но есть ещё одно слово, которое позволяет подводить черту. И слово это «итак»…

Итак, афоризмы Юрия Полякова – это произведения в произведениях. В большинстве своём они обладают дуалистическим свойством, одновременно являясь и контекстозависимыми и контекстонезависимыми, и философским осмыслением жизни в целом и мгновенной реакцией на быстро меняющуюся действительность (что особенно характерно для публицистики). Извлечённые и систематизированные, они создают некое новое целостное интеллектуально-эмоциональное пространство, позволяющее со всех сторон и в мельчайших подробностях рассмотреть духовную картину мира автора, его систему ценностей и антиценностей: «жизнь – смерть», «добро – зло», «правда – ложь», «любовь – ненависть», «талант – бездарность», «радость – страдание», «дружба – вражда», «ум – глупость» и так далее, в центре которой стоит человек во всём многообразии (или скудности) внешних связей и богатстве (или нищете) внутреннего мира.

В заключение можно было бы красиво написать, перефразируя другого (но гораздо менее популярного в наше время)

классика: «афористика Юрия Полякова – зеркало современной российской действительности», – но это было бы несколько однобоко. Потому что афористика Юрия Полякова является зеркалом жизни как таковой. И поэтому – искренне убеждён! – подавляющее большинство его афоризмов будет так же интересно читать и через сто, и через двести лет, как мы сейчас читаем классиков афористической мысли! Проверим?..

И последнее. Иногда мне кажется, что опечатки созданы именно для того, чтобы писать и, соответственно, читать правду. Прав, тысячу раз был прав Зигмунд Фрейд, когда начал изучать наше подсознание (к слову спросить, а кто-нибудь исследовал такую интересную тему, как «Опечатки и подсознание»?). Так вот, хотел взять последний мощный аккорд и написать, что книга афоризмов Юрия Полякова – универсальный цитатник на все случаи жизни. Написал. Посмотрел на написанное и увидел – «универсальный читатник на все случаи жизни». И поразился экзистенциально-подсознательной ёмкости нового слова.

Вам плохо? Читайте афоризмы Юрия Полякова! Вам тоскливо? Читайте афоризмы Юрия Полякова! Вам грустно? Вам непонятно как? Вам вообще никак? Вам – дай Бог! – хорошо?

Надеюсь, намёк вы поняли…

Поэтика

А.Ю. Большакова, доктор филологических наук

Идеология и фразеология

Начнём с очевидного: первые повести Юрия Полякова «Сто дней до приказа» (1979–1980), «ЧП районного масштаба» (1981–1984), «Работа над ошибками» (1985–1986), «Апофегей» (1988–1989) усыпаны советизмами, идеологемами, свернутыми в аббревиатуры: ЦК ВЛКСМ, ЧП, КВН, РК, КПСС, ОБХСС, РУВД, БАМ, ЖЭК, ДЭЗ, КПП, – и даже выдуманными: типа СМТ (Союз музыки и танца), СМЖ (Союз матерей и жен), СОД (Союз одиноких девушек). На первый взгляд их функция ограничена номинативностью, простым называнием без какой-либо попытки придать обозначаемому эмоциональную окраску. Между тем эти аббревиатуры несут у Полякова дух недовоплощённого времени – двойственного, массово-безликого, героического, циничного, аскетичного и по-своему грандиозного и виртуального, как готические шпили сталинских высоток. «А странно… (замечает работающая в ДЭЗе мать Шумилина в «ЧП». – А. Б.) как ни сокращай, всё равно получается нечто, похожее на имена гриновских героев, которых абсолютно не волновали жилищно-бытовые проблемы» [1, т. I, с. 142][15]. Языком аббревиатур передаётся и феноменальность идеологии (выносящей за скобки всё «лишнее» – звуки, краски, чувства), и её переход в стадию фразеологического развеществления, когда изъясняющиеся на идеологическом эсперанто люди перестают воспринимать живое слово. Оно для них подобно отторгаемым в какой-то иной мир «вульгарно-материальным» проблемам, поскольку обнажает уязвимость оторванных от земной почвы идеалов.

Впрочем, речевые знаки (а где знак – там и идеология) советской ментальности, скажем, в «Апофегее» – повести о (не) состыковке советского периода с горбачёвской перестройкой – это не только «священные аббревиатуры» [I, с. 334], но и коды обманутого ожидания. В изображении встречи двух некогда пылко влюблённых на фоне партконференции, должной, по задумке БМП[16], «продемонстрировать небывалое единение краснопролетарского лидера с широкими народными массами» [1, т. I, с. 319], используемая автором аббревиатура ХПН, кажется, обещает хеппи-энд: и в отношениях бывших влюблённых, и в развитии другой «любовной» линии – «власть и народ». Увы, под странным буквенным сочетанием скрывается едва ли излечимая болезнь сына главных персонажей: хроническая почечная недостаточность. Процесс аббревиации, в частности, образования от ФИО партийного лидера Бусыгина Михаила Петровича, «просвещённым» словом заигрывающего с народом, аббревиатуры БМП – с полной перекодировкой семантического ядра («боевая машина пехоты») – раскрывается как нездоровая речевая мутация: признак затяжной болезни страны, сначала переименованной из Российской империи в СССР, а потом и вовсе в усечённое РФ, знаменующее упрощение, разуподобление, утрату национальной идентичности.

В повести-памфлете «Демгородок» (1991–1993) аббревиатуры маскируют не только подлинную суть событий, организаций, должностей[17], вторичность и преемственность установленного адмиралом Рыком тоталитарного режима с прежним псевдодемократическим строем, но и сам факт подмены действительной реальности – мнимой, полную отчуждённость последней от естественных чувств и норм человеческого поведения:

«Конечно, Курылёв знал, что “Принцесса и свинопас” – сложнейшая многоходовая операция, в которой задействовано более полутора тысяч опытнейших сотрудников, включая резидентов, а курирует её лично помощник Избавителя Отечества по национальной безопасности – “помнацбес”. Иногда у Мишки возникало чувство нереальности происходящего: неужели вся эта высококвалифицированная орава уродуется лишь для того, чтобы он, вышибленный из армии подпоручик, мог благополучно завлечь на предусмотрительно раскладывающийся диван эту трогательную кембриджскую уайльдовку и в обстановке страстной неги выведать у неё тайный счёт, на котором её хитроумный папаша хранит денежки, уворованные у доверчивого русского народа?» [1, т. I, с. 101–102].

В романе «Замыслил я побег…» (1995–1999) аббревиатурный метаязык вырождающейся Системы окончательно превращается в пустой, лишённый содержания знак. Означающее отрывается от означаемого, словно уже не существующего. Так, должный знаменовать эру демсвобод Комитет научно-технической интеллигенции в поддержку перестройки и ускорения носит уродливое название КНТИППУ [1, т. III, с. 168]. Как тут не вспомнить о не менее феерическом средстве ускорения – «Антилопе-Гну» из романа Ильфа и Петрова! Так и есть: организация, рифмующаяся с «Антилопой-Гну», оказывается очередным мыльным пузырём смутных времён, а её донкихотствующий руководитель Каракозин – «рыцарь Джедай» – гибнет в «раскуроченном из танковых пушек» Белом доме [1, т. III, с. 291]. Брошенный в массы лозунг «техническая интеллигенция – движущая сила нашей революции» [1, т. III, с. 143] обнаруживает свои подлинные смыслы в сопоставлении с репликой того же Джедая. «Откуда ты взял этих козлов?» – спрашивает Каракозина Башмаков при виде активистов Народного фронта. «А в революции всегда бывают только козлы и бараны», – отвечает Джедай, не подозревая, что вскоре сам окажется в рядах «козлов и баранов» [1, т. III, с. 145].

Тень от такого «снижения» романтизированных клише падает и на постперестроечную фразеологию, отражающую и самоиронию, реакцию «масс» на «демократические» новшества, и распад идеологического пространства как пространства национально-речевого: космическая секретная организация НПО «Старт» переименовывается (самими же её сотрудниками) в «Альдебаран»[18], Лосиноостровское отделение банка – в «Лось-банк», широкую асфальтовую дорогу «изолянты» (политзаключённые) в «Демгородке» с ностальгическим юмором именуют Бродвеем. Последний (топографический) образ вбирает в себя и подразумеваемую соцреалистическую идеологему «светлый путь». Американизмы выступают наследниками советизмов. Вербальные знаки идеологической суррогатности и химерическихс ращений(«господарищи»[19], «благоворот»[20], «нацпомбес»[21]) знаменуют, может, последнюю стадию духовно-нравственной деформации, начавшейся ещё в советские времена.

В повести «ЧП районного масштаба» есть сцена комсомольского собрания на майонезном заводике – обычный идеологический спектакль с заранее отрепетированными ролями и «давно составленным и даже отрепетированным текстом» решения [1, т. I, с. 171]. Несостыковка означающего (идеологических трафаретов) и означаемого (реальной деятельности заводского комитета ВЛКСМ) вскрывает зазор между словом и делом – к примеру, в изображении идущего к трибуне оратора и парадного зачина его речи:

«Деревянным шагом он подошёл к трибуне, ухватился руками за микрофон и, тряся от волнения ногой, начал: – Товарищи! Победным шагом идёт комсомол…» [1, т. I, с. 170].

Куда?

Заготовленное впрок комсомольским функционером «торжественное слово… о больших задачах» [1, т. I, с. 172] майонезного завода, да и всё собрание «майонезной комсомолии» [1, т. I, с. 174], вызывает ассоциации с шукшинским рассказом «Крыша над головой», точнее, с обсуждаемой в нём самодеятельными актёрами одноимённой пьесой о «героическом» сожжении своего дома сельским жителем. С одной только разницей: в повести Полякова отрепетированный спектакль прерывается вздремнувшим было заводским наладчиком:

«– Это – трепология какая-то, а не собрание… Отчётный доклад – фигня! “Мы подхватим! Мы опередим! Мы ещё выше поднимем!..” Чего же не поднять? От слов не надорвёшься. Ноздряков (секретарь заводского комитета ВЛКСМ. – А. Б.) целый день по делам бегал, кудахтал: из райкома приедут, из райкома приедут! Вот и хорошо, что приехали, – пусть послушают. У нас половина молодёжи в общаге живёт, прямо за воротами. Занимается комитет общагой? Не занимается…

– Правильно! Крышу в общаге почините! – вскочил парень из дальнего угла» [1, т. I, с. 173].

У Шукшина персонажи «пьесы» корят главного героя за то, что он, «возводя над собой так называемую крышу, тем самым отгораживается от коллектива». То есть «под крышей надо понимать забор. Крыша – тире – забор»[2, с. 117], – разъясняет плохо соображающим актёрам идею будущего спектакля худрук. Вдохновлённый перспективами получения наград, премий в случае успешной постановки спектакля, он не чувствует, как в его истолковании образ крыши-забора обретает всё более условный и даже пародийный смысл:

«И только тут, на собрании (продолжает вещать руководитель самодеятельности. – А. Б.) Иван осознаёт, в какое болото затащили его тесть с тёщей. Он срывается и бежит к недостроенному дому… Дом он уже подвёл под крышу. Он подбегает к дому, трясущимися руками достаёт спички… И – поджигает дом!»[2, с. 117–118].

Перестроечная ситуация сожжения недостроенного дома, предсказанная русской прозой в 1970-х годах[22], в повести Полякова раскрывается в несколько ином ракурсе. Протекающая крыша цивилизационной общаги – мета беспечного, изживающего себя времени бумажно-словесных деяний. Ещё не у черты. Но уже и не в пространстве районного масштаба:

«Он встал, шагнул из-за стола и увидел вокруг окаменевшую и накренившуюся зыбь моря. Вверху, на фоне безоблачного, цвета густой грозовой тучи неба сияло зелёное с кровавым ободком солнце» [1, т. I, с. 202].

Фабула завязана, казалось бы, на сугубо локальном событии – краже в райкомовском здании, совершённой, как потом выясняется, неким Семёновым, не принятым в своё время в ВЛКСМ. Собственно, и ситуация нелепа, да и говорить не о чем. Шумилин, секретарь райкома комсомола, «охарактеризовал происшествие как досадную случайность» [1, т. I, с. 137]. Можно, конечно (с высоты нынешнего исторического опыта), определить её как отражение – «в малой капле» – грядущего ЧП в масштабе всей Страны Советов. Однако важнее другое: взаимосвязь между песчинкой и пустыней омертвелых слов и дел, «пустячным» небрежением к человеку и сбоем Системы, его отторгнувшей. Шумилин всё-таки не случайно полагает, что «досадная случайность» «бросает тень на славные дела райкома» [1, т. I, с. 137]. «За своё преступление… (говорит он пойманному злоумышленнику. – А. Б.) ты ответишь по закону, но сегодня тебе придётся отвечать перед членами бюро, перед работниками аппарата, перед всеми краснопролетарцами, на которых ты бросил тень своей выходкой» [1, т. I, с. 194]. Справедливости ради отметим, что этот пафосно-казённый тон задан не Шумилиным, пытавшимся как-то «гнуть свою, воспитательную линию» [1, т. I, с. 124], а третьим секретарём райкома со знаковой фамилией «Комиссарова»: «это тень на всю районную организацию» [1, т. I, с. 129]. Шумилин лишь повторяет семантически стёртое клише, которое, уже в силу присущей самому языку антонимии, подразумевает существование некоей образцовой, озаряемой светом непогрешимости Системы.

Так прочерчивается след от «комиссаров в пыльных шлемах» 20–30-х годов, героически отправлявших в мир иной сотни тысяч «необразцово-показательных людей», к комиссарам брежневской эпохи с их формальным отношением к человеку, оказавшемуся в положении изгоя, отщепенца, а потом – оппозиционера, мстителя.

А поводом-то послужила вроде бы малость: когда-то Семёнов не смог объяснить, почему вступает в комсомол: всем в анкетах продиктовали ответ «под копирку», ему же захотелось своего, личного. Попытка закончилась слезами «исповедующегося» и недоверием секретариата. «Что же получается! Прокатили парня за то, что он честно ответил… Правду говорить себе дороже?» – возмущается один из противников бездушного решения [1, т. I, с. 200].

Говоря о «недопустимости формального подхода к подготовке вступающих» в комсомол [1, т. I, с. 199], райкомовские вожди сами же его культивируют. «Тень», отброшенная таким подходом за относительно краткий период в десять – пятнадцать лет, – не только теневая экономика: это – не видимая правящей верхушке жизнь страны и её народа. «Какой там школьник! Перед ним, откинувшись на стуле, сидел здоровенный мужик, зачем-то одетый в ученическую форму» [1, т. I, с. 194]. Пока лишь угадывающаяся в «ЧП» участь выросшего из навязанных ему форм, рано заматеревшего парня развернётся потом в судьбах персонажей новейшей прозы 2000-х. В рассказе В. Дёгтева «Коцаный» герой становится вором-рецидивистом тоже из-за формального подхода к одному-единственному проступку: «Мишка сдуру спёр у одного пьяного сумку, где лежало мыло, полотенце и мочалка. И за это-то он и получил свой первый срок – три года общего режима. Адвокат просил судью дать условный срок, мол, парень исправится, да и в армию ему скоро. Нет! А после суда судья даже бросил вполголоса (но Мишка услыхал), что нечего, мол, жалеть этот человеческий мусор. Из этого паразитического материала, дескать, ничего не получится, сорняк он и есть сорняк. Мишка запомнил эти слова на всю жизнь. И поклялся отомстить»[3, с. 49].

Дихотомия лексико-семантических пластов в «Коцаном» несёт обоюдоснижающую функцию: «Козёл!» – это о судье, «том самом человеке, который упёк Мишку по первой ходке»[3, с. 49]. Именно к этому экспрессивно окрашенному ряду «суд – козёл», высвечивающему вытеснение казённых идиом фразеологией былых отверженных (или новых хозяев жизни?), стягиваются семантические смыслы и в романе Полякова «Козлёнок в молоке» (1993–1995). Стягиваются как к ключевой лексеме, заключающей в себе идею высшего суда и истину библейского табу: «Не варите козлёнка в молоке матери его».

Среди других важных моментов отмечу также обозначившееся уже в «ЧП» сращение идеологических ориентиров (официально-партийных и теневых) и, главное, объединяющий их эффект «крыши». В «Апофегее» герой, облачённый автором в «говорящее» БМП, став первым секретарём райкома партии, сразу же заявляет: «Я очищу район от всей коррумпированной дряни!» [1, т. I, с. 338]. Актуализируемая на уровне читательского бессознательного параллель «новая – власть – новая метла» («очищу – метла») изнутри взрывает популистскую фразеологию «защитника» народных интересов. «Умеет столица жировать. Всю страну прожрёт и не заметит…» [1, т. I, с. 340].

Вслушайтесь, вслушайтесь в эти замечательные слова «скромного партийного функционера» [1, т. I, с. 402] с барскими замашками! А ведь в них зависть властолюбца, который и сам не прочь прожрать всю страну. И прожрал! – как засвидетельствовал дефолт 1998-го, но не финал повести, написанной десятью годами раньше. Тогда более искушённые борцы за идею «ушли» БМП. Его кресло занял гибкий Чистяков, умеющий пожертвовать единственной в своей жизни любовью, «ободряющей улыбкой выпроводить» секретаршу из кабинета [1, т. I, с. 408]. Но уже тогда финал этот, несмотря на относительно благополучную для героев развязку, оставлял чувство какой-то незавершённости, недосказанности, временности, что ли. «Это плохо кончится…» [1, т. I, с. 403] – говорит Надя Печерникова. Не хочу записывать задним числом автора в пророки, но факт остаётся фактом: в безумной эйфории тех лет он оказался одним из немногих писателей, связавших изменение правил политической борьбы с глубинными процессами духовно-нравственной деградации. Кончилось действительно плохо. Тайная, подковёрная борьба за власть вылилась в циничный мордобой на глазах у всего народа – Купряшиных («Сто дней до приказа»), Шумилиных («ЧП районного масштаба»), Печерниковых («Апофегей»), Гуманковых («Парижская любовь Кости Гуманкова»), Курылёвых («Демгородок»), Акашиных («Козлёнок в молоке»), Каракозиных, Башмаковых («Замыслил я побег…») и других Трудовичей[23], забывших старинную мудрость: когда баре дерутся, у мужиков чубы трещат.

Приём семантической актуализации, то есть превращения (воображением самого читателя) отдельного слова, фразы, фрагмента в художественную развёрнутую картину, виртуозно использован писателем и в «Козлёнке» – романе о метаморфозах творческого мышления в период горбачёвской перестройки. «Хватит ходить в коротких штанишках. Партия доверяет нам. <…> Всё будем печатать! Плюрализм…» – «мужественно» обещает Н. Н. Горынин, секретарь правления Союза писателей, страждущий руководящих указаний литературной общественности.

«Толпа некоторое время молча обдумывала сказанное, стараясь понять тайный смысл этих слов и особенно – последнего, незнакомого, подозрительно оканчивающегося на “изм”» [1, т. II, с. 329].

«Толпа», масса как живое воплощение таинственного «плюрализма» с немым изумлением встречает странное, непривычно-опасное слово «перестроечного» дня. Слово всё чаще подменяется паузой, пауза – немотой. Пустоты агонизирующих смыслов заполняются речевыми фантомами – означающими без означаемого: «новое мышление», «плюрализм», «гласность»… Да и вся завязка романа фиксирует прохождение обществом некоей стадии (само)отрицания – и стадии нуля: замирания слова в поисках смысла.

В романе «Замыслил я побег…» рассказывается, как в НПО «Старт» (потом – в «Альдебаране»), занимавшемся космическими разработками, резко срезали финансирование, «научную работу свернули, а зарплату не повышали, хотя тех денег, на которые раньше можно было жить месяц, теперь хватало на несколько дней. <…>

Докукин поначалу регулярно проводил собрания трудового коллектива…

– Надо, надо, товарищи, думать над смелыми конверсионными проектами! Не мы с вами этот рынок придумали… Но в рынке жить…

– По-рыночьи выть! – подсказал из зала Джедай.

– Вот именно. Надо прорываться!.. Например, очень перспективная идея производства биотуалетов для дачных домиков, а также фильтра для водопроводной воды… <…>

И действительно, вскоре были разработаны и изготовлены фильтр «Супер-роса», а также образец биотуалета «Ветерок-I» – изящное обтекаемое изделие из мраморного пластика. Оба приспособления хранились в директорском кабинете. И Докукин во время переговоров с предполагаемыми партнёрами и инвесторами торжественно указывал пальцем на «Ветерок-I» и говорил:

– Это – наше будущее!» [1, т. III, с. 164–165].

С точки зрения проходимца Докукина, «наше будущее» (читай: будущее страны, нации) – изящный биотуалет. Понятно, что такое будущее вовсе не прельщает «автора»[24]. Неслучайно в процитированном отрывке императив «Надо прорываться!» (результат то ли намеренно непонятой, то ли плохо расслышанной реплики Джедая) рассыпается на амбивалентные «жить» и «выть», причём последнее – «выть» – омоним др. – рус. «выть» («участь, доля, рок, судьба»), сохранившегося в рязанском и ярославском диалектах, выстраивает звуковую оболочку джедаевской реплики как парадигму слов «пора» (синоним слова «время»), «ночь» (цветообозначение второй половины суток) и «выть» (не зависящее от воли человека стечение жизненных обстоятельств, предопределяющее его жизненный путь): «По-

рыночьи выть» = «поры ночь и выть (рок, судьба)». Звуковая парадигма этого смыслообразования выводит на первый план идею иллюзорного времени как времени, зашедшего в тупик. Утратив духовно-нравственное содержание, оно превратилось в Кроноса, пожирающего своих же детей. Елин из «Ста дней до приказа», Семёнов из «ЧП районного масштаба», Курылёв и Лена из «Демгородка», Каракозин из «Замыслил я побег…» – судьба их одинакова: все они лишние на празднике чёрного цвета. Даже удачливый Шарманов из повести «Небо падших» (1997–1998), «урвавший свою сосиску у рассеянного и вечно пьющего дяди Вани» [1, т. II, с. 404], и тот признаётся: «Нас всех обманули. Всех!» [1, т. II, с. 463].

Башмаков после увольнения из НПО оказывается в неожиданной для него ситуации:

«Поначалу ему казалось, новая работа найдётся легко и сама собой, как это случалось прежде. Но потом вдруг выяснилось: никто нигде не нужен» (III, 170).

Нагнетание отрицательных местоимений и частиц идентифицирует иллюзорное время как пространство, в котором каждый только за самого себя. Распад советской эпистемы порождает опустошение, пустоту – и в сугубо человеческом, и в ситуативно-социальном и функциональном планах. Характерна, однако, живучесть прежних мифоидеологем уже в сознании (пост)советских граждан:

«…Он бездействовал, и бездействовал по идейным соображениям, ощущая себя жертвой какой-то чудовищной несправедливости… Несправедливость эта была настолько подлой и умонепостижимой, что такое мироустройство просто не имело права на существование и не могло продержаться сколько-нибудь долго. Оно должно было непременно рухнуть, а из его обломков сложиться светлый и справедливый мир, в котором Олег Трудович снова мгновенно обретёт годами заработанное достоинство. Только нужна обломовская неколебимость…» (III, 172).

Герой, ощущая себя обломком былой цивилизации, сохраняет всё те же революционные упования на возможность создания – на руинах прежней жизни – другого, лучшего мира. Ясно, что в рамках такого (гипотетического) мышления отправной точкой становится не поддающееся рациональному объяснению чувство неудовлетворённости, необходимости перемен – и на этой почве строятся зыбкие очертания радужного грядущего («Кто был никем, тот станет всем»), которое должно возникнуть в результате решительного и мгновенного слома уже существующего общественного уклада. Слово не только изобличает антигуманный смысл подобных умонастроений (изображая, указывает), но и самораскрывается как поэтический феномен, не тождественный самому себе. В «Демгородке» в образе адмирала Рыка, пришедшего к власти в результате подавления «Демократической смуты», как и в облике БМП, выделяются черты временщика и временности. Сведение почётного звания героя («Избавитель Отечества») к аббревиатуре «ИО» не только не исключает иной расшифровки (Исполняющий Обязанности), но, наоборот, утверждает подтекстовое содержание как единственно верное. Если мы проследим соотношение «говорящей» фамилии адмирала Рыка («рык – рычание»), её сопутствующих значений (пожирания, поглощения, поедания, кусания), а также иноязычного слова «амнистия» – с просторечным «ам-ам»: «ходят слухи… Об ам…. Об амнистии. Ведь И.О. – великодушная личность…» (III, 10), то убедимся, что ряды усекновения, свёртывания (слов – к слогам, буквам, аббревиатурам) передают состояние бездуховности, даже биологизации неототалитарного существования. На то указывает другое возможное свёртывание почётного прозвища Рыка (в главе о приходе И.О. к власти): «Будущий Избавитель Отечества» – БИО.

Вывернутое в свою противоположность время – это время хищников и прохвостов, регресса от цивилизованных и цивильных методов управления к псевдодемократии и даже самодержавию в самых уродливых, выморочных формах. Мысль об их укоренённости в российской почве не нова. Она относит читателя к образчикам отечественной сатиры ХIХ века. Так, «особое, нелинейное ощущение времени» [4, с. 26] в «Истории одного города» обусловлено у Салтыкова-Щедрина представлениями о параноидальной сущности любой власти как топтания (даже не злодея, а обычного властителя-временщика) на одном и том же, как бы уже внеисторическом месте. Но когда меняются лишь внешние атрибуты, даже благие намерения приводят к разрушению: «Весь мир насилья мы разрушим…» и т. д.

В «Описи градоначальников» города Глупова дана замечательная характеристика «Угрюм-Бурчеева, бывого прохвоста»[25]) и его поистине титанических усилий по разрушению старого мира и построению нового: «Разрушил старый город и построил другой на новом месте»[5, с. 133].

На гиблом месте, добавим мы, имея в виду реформаторский задор БМП и подобных ему «градостроителей».

* * *

В прозе Юрия Полякова повторяющиеся языковые особенности и композиционные приёмы организации текста играют роль своего рода художественных идеологем, вбирающих в себя не только ориентиры, по которым читатель может (должен) судить о духе изображённого писателем времени, но и о его, самого писателя, иерархии нравственно-эстетических ценностей. В этом смысле сематическая актуализация письма, нагнетание в нём отрицательных частиц, использование аббревиатур (нередко в духе народной этимологии) несут в себе не только отображающую (фиксирующую), но и оценивающую функцию, определяющую в равной степени как лирическую, так и сатирическую тональность произведений.

2014 г.

Литература

1. Поляков Ю. Собр. соч.: В 4 т. М., 2001.

2. Шукшин В. Характеры. М., 1973.

3. Дёгтев В. Азбука выживания // Роман-газета. 2003. № 22.

4. Дмитриенко С. Щедрин: незнакомый мир знакомых книг. М., 1998.

5. Салтыков-Щедрин М. Собр. соч.: В 8 т. М., 2003. Т. II.

Небо падших в прозе Юрия Полякова

Я опущусь на дно морское, Я полечу за облака…

М. Лермонтов

В латинском языке для понятия «Мир» издревле имеется одно слово mundus. Однако рядом с ним существует прилагательное mundus – «чистый, красивый, нарядный, элегантный»… Это слово соединилось (контаминировало) с mundus «мир; небосвод со светилами», и тогда последнее стало восприниматься как полный аналог греческого слова, которое означает «вселенную, мир как красоту и порядок». <…> Между тем <…> уже в архаической латыни существовало слово mundus, означавшее «ритуальную яму, вход в подземный мир».

Ю. Степанов

Этот век нас смолол как нацию.

В. Астафьев

Одно из произведений Ю. Полякова о судьбах «гомо (пост) советикус» в стремительно капитализирующейся России так и называется: «Небо падших» (1998). Это – и метафора, работающая, как мы увидим ниже, на уровне глубинных архетипов, и переживаемый символ, открывающий каждый раз заново за видимостью буквальных значений онтологические универсалии и константы. Иными словами, «небо падших» – это концепт-образ, который, перефразирую Э. Гуссерля, можно назвать фактом идеального (духовного) бытия, воплотившего в себе все спонтанности творческого сознания.

По-разному преломляясь в романах «Козлёнок в молоке» (1994), «Замыслил я побег…» (1999), «Грибной царь» (2005) и «Гипсовый трубач» (2007–2012), он охватывает сферу мнимых и подлинных ценностей героев, устремлённых к небесному пределу, но оказавшихся на дне в результате духовно-нравственного или социального краха.

Амбивалентный образ дна-неба возникает ещё в повести «ЧП районного масштаба» (1981). В прологе главный герой – первый секретарь Краснопролетарского райкома комсомола Николай Шумилин погружён волей автора в стихию природных сил (в отпуске он занимается подводной охотой), от которых, кажется, надёжно ограждает Система и которые уже вырываются на волю, затрагивая и собственно человеческую (недоучтённую партаппаратчиками) природу в её бренности и уязвимости:

«Тогда снова тело свела судорога беспомощности, а душу охватил утробный ужас» [1, I, 110].

Повесть открывается описанием дна, сопряжённого с небом, но – и отсечённого от него «гранью двух миров»:

«На дне, между камнями, застыл пучеглазый морской ёрш. Он и сам был похож на вытянутый, покрытый щетиной водорослей камень. Бурая подводная трава моталась в такт прокатывающимся на поверхности волнам и открывала пасущихся в чаще разноцветных рыбок. А ещё выше – там, где по мнению придонных жителей находилось небо, – проносились эскадрильи серебристых мальков. И совсем высоко-высоко, на грани двух миров[26], ослепительное золото омывало синие тени медуз. Но на солнце даже из-под воды смотреть было невозможно.

Человек в маске и ластах зажмурился, потому что после взгляда вверх дно показалось тёмно-зелёным шевелящимся пятном» [1, I, 107].

Как правило, пространственные указатели в прозе Ю. Полякова выстраивают скрытый от внешнего взора мир в вертикальном срезе; в процитированном фрагменте – «дно → камень →ёрш → рыбки → эскадрильи мальков (=самолёты) → небо «придонных жителей» → солнце, просвечивающее водяную толщу». При этом цветовая гамма (в данном случае: «тёмно-зелёный – бурый/ чёрный – серебристый/белый – синий – золотой») переключает определяемые ею объекты из конкретно-живописного плана в круг метафизических образов-символов. Так в «ЧП районного масштаба» темнота (чёрный цвет) традиционно ассоциируется с концом света: «Солнечный свет дрожал и мерцал перед глазами, точно перегорающая электрическая лампочка. Казалось, одно резкое движение – и наступит темнота» [1, I, 109–110]. В «Козлёнке» белая, чистая страница ненаписанной книги (tabula rasa) – с концом одной жизни и началом другой, то есть с концом света и рождением цвета. В «Побеге» «чёрные, обведённые перламутром глаза» серого «сомца» – с «отчаяньем и тоской» как одной из сущностных констант человеческого бытия:

«Эскейпер[27]огляделся и застыл взглядом на бочонке, где метался, как безумный, “сомец”, то ударяясь о прозрачное дно, то почти выпрыгивая из воды. В его чёрных, обвёденных перламутром глазах были отчаянье и тоска. <…> И вдруг, схватив бочонок, метнул его в стену. <…> Гневный стыд… ел сердце. Эскейпер увидел возле кресла трепещущее каллихтовое тельце и с хрустом растёр его ногой по паркету» [1, III, 456].

В последней цитате обращает на себя внимание игра омофонами: «сомец» – и «самец»[28]. Слова эти, конечно, не однокоренные. Тем не менее, в соответствии с открытым замечательным нашим филологом Ю.С. Степановым законом синонимии концептов и по аналогии с применяемым этимологами принципом объединения корней, их значения следует включить в смысловое поле слова «самость», означающего, по Далю, «сущность», а по Юнгу – ядро потенциальных возможностей, признаков и свойств личности, идентифицирующей себя с каким-либо внешним объектом.

В «Козлёнке» роль такого объекта играет «крапивный кустик»:

«Я стоял и разглядывал трогательно-зубчатый крапивный кустик, покрытый серебристо-стрекучими, похожими на младенческий пушок ворсинками. <…> И я не стал срубать прутиком бедненького крапивёночка, я просто каблуком вдавил его в замусоренную землю» [1, II, 172–173].

В «Побеге» уничтожение опредмеченного признака собственной личности (сомца) указывает не только на осознание героем своего ничтожества («гневный стыд… ел сердце») или конфликт «я»-концепции с подлинным «я», но и на разлад с внутренними, даже толком не осознанными духовно-нравственными установками. Скажу определённей: начиная с «ЧП районного масштаба», тема разлада с собой, с обществом становится в прозе Ю. Полякова доминирующей.

В «ЧП» главный герой испытывает душевный дискомфорт из-за того, что в решении вопроса о приёме в комсомол где-то слукавил, и слукавил прежде всего перед собой. Здесь ещё конфликт основан на несовпадении ещё полноценной личности с обществом, где уже началась нравственная коррозия.

В первой по-настоящему крупной повести Полякова «Апофегей» главный герой ради карьеры жертвует своей любовью: даже не жертвует ею, а предаёт. Он знает, что поступил подло, но… Нравственный закон словно опускается на уровень ниже, превращается в некую догму, которая существует для массового человека, но вовсе не для небожителей. Личность и нравственный закон теперь уже как бы начинают сосуществовать в параллельных измерениях. И даже подлые поступки подпитываются надеждой на то, что всё это случайность, которую можно исправить: ведь всегда из одного измерения можно перебраться в другое. К тому же всегда можно списать собственные проступки на Систему: по принципу «все так делают»…

В «Парижской любви Кости Гуманкова» ситуация усугубляется, свидетельствуя о динамике данной линии в поляковской прозе. Герой повести настолько уже свыкся с двойными стандартами, что без всяких колебаний отказывается от борьбы за любовь.

В «Козлёнке» герой вполне осознаёт, что поступает нехорошо, используя Акашина в своём пари. Порой он даже сожалеет об этом. Именно здесь, как и в «Небе падших», наиболее чёткие очертания получает уже намеченная в предыдущих повестях особенность поляковского героя. Это двойственность, привычка к жизни по двойным стандартам: она-то и становится отличительной чертой героя Полякова. Герой этот, впрочем, вполне приспособился к своему внутреннему расколу. Постепенно он привыкает к необязательности соблюдения нравственного закона: к самой возможности преступления его. Такой герой может ощущать стыд, страх разоблачения, он может даже поклясться, что никогда не будет совершать нехороших поступков. Но он никогда не испытывает подлинного, очищающего душу раскаянья. Кается, но не раскаивается.

В «Небе падших» Шарманова настигает возмездие, но это какое-то однобокое возмездие, какая-то ущербная справедливость. В «Грибном царе» герой, заказавший жену и её любовника, вроде бы безумно рад, что в результате заказ не свершился. Однако рад он не тому, что жена осталась жива, а тому, что не произошло попутного убийства дочери. Эта благодарность судьбе не имеет ничего общего с подлинным, очищающим душу раскаянием: с осознанием вины. Герой, как нашкодивший школьник, может сказать, что больше никогда не будет подличать. Он даже зажмурится, как в «Гипсовом трубаче», от стыда, ему даже станет плохо… Однако не от того, что он преступил нравственную черту, которую ни при каких обстоятельствах нельзя преступать, а от того, что какая-то неведомая, неодолимая сила знает всю его подноготную, знает, что он в любой ситуации – лишь персонаж в кем-то выдуманном сценарии: актёр, играющий чужую роль.

«И Кокотов зажмурился от стыда.

В памяти каждого человека есть тупик Позора, куда он изо всех сил старается не заглядывать, предпочитая прогуливать сытые мысли, скажем, по бульвару Добродетели, по проспекту Взятых Вершин, по улице Исполненных Желаний, забредая в переулок Милых Недоразумений или проезд Несбывшихся Надежд… Но только не в тупик Позора! Нет, никогда! Ведь там в мрачных лачугах ютятся тени подло обманутых друзей и гнусно брошенных женщин, чадят, как тусклые керосиновые лампы, преданные идеалы юности и смердит проеденное свободолюбие. Там птицы поют, как плачут, там деревья шелестят, словно ропщут, там идут дожди солёных слез, дуют ветры стенаний и гремят грома проклятий. Но почему, почему неведомая, неодолимая сила тянет, тащит сердце туда, в этот страшный тупик? Почему?..» [13, 1058–1059].

Эта черта и превращает героя Полякова, на какой бы ступени социальной лестницы он ни стоял, – будь то комсомольский вождь или обычный служащий, программист или предприниматель, – из просто удачно вылепленного персонажа русской литературы в литературный тип.

Вернёмся, однако, к процитированному ранее фрагменту из «ЧП районного масштаба». Хотя временна́я горизонталь, пересекающая в нём прочерченную поэтическим воображением ось «дно – солнце», сама по себе нейтральна, она тем не менее несёт важнейшую функционально-эстетическую нагрузку разделения мира на видимый и невидимый:

«А на горизонте, где, как двояковыпуклая линза, смыкались море и небо, виднелся силуэт теплохода» [1, I, 108].

Постепенный переход природного в ноосферическое измерение (на что, в частности, указывает сравнение «серебристых мальков» с «эскадрильей») сопровождается ослаблением метонимии, тяготеющей к внешней изобразительности, и усилением метафоры («двояковыпуклая линза»), обнаруживающей экспрессивное содержание – и главную идею произведения лишь в эпилоге:

«Он встал навстречу вошедшим, шагнул из-за стола и увидел вокруг окаменевшую и накренившуюся зыбь моря. Вверху, на фоне безоблачного, цвета густой грозовой тучи неба сияло зелёное с кровавым ободком солнце. И ещё человек почувствовал, что больше не умеет плавать…» [1, I, 202].

Как видим, пролог («Через мгновение, выброшенный на поверхность, он увидел вокруг окаменевшую…» и т. д.) резонирует в эпилоге всё с той же, теперь уже ключевой фразой:

«И ещё человек почувствовал, что больше не умеет плавать…» [1, I, 109].

Темпоральная сущность образа, выраженная закольцованной композицией как некая константа, раскрывает себя в чередовании различных изобразительных пластов. Передний план настоящего (человек в море) сменяется планом будущего (кража в райкоме), которое, превращаясь в свершившееся настоящее, чередуется с прошлым (непринятие Семёнова в комсомол) и неопределённым будущим, скрывающим свой лик под обрывающим повесть многоточием. При этом память слова отсылает нас не только к недавнему прошлому (в данном случае – к чуть было не утонувшему охотнику), но к более глубинным пластам повествования – к проступающему сквозь текстовую фактуру архетипическому образу креста[29], образованному пересечением временной горизонтали (прошлое – будущее) с вертикалью «дно – солнце» с её на уровне культурного бессознательного семантикой нравственно-эстетических оппозиций «низ – верх», «добро – зло», «низменное – возвышенное».

Существенно, что в последующих произведениях писателя эти оппозиции осложняются символикой исторических напластований. Не крест на золотом шаре (символ духовного торжества имперской власти), а крест, увенчанный «зелёным с кровавым ободком солнцем».

В «ЧП» момент перевёрнутости подтверждается отожествлением «дна» с «тёмно-зелёным шевелящимся пятном». Метафора, по своей природе несущая запрет на указание прямого значения, сопротивляясь локальному истолкованию, обретает пророческий смысл: «светлое завтра» движется вспять, верх оборачивается низом, высокий идеал – опасной иллюзией. Примечательна в этом отношении концовка «Грибного царя»:

«Высоко в небе метались, совершая удивительные зигзаги, птицы, похожие отсюда, с земли, на крошечных мошек. Он долго с завистью следил за их горним полётом, пока не сообразил, что на самом деле это и есть какие-то мухи, крутящиеся всего в метре от его лица. А сообразив, из последних сил улыбнулся вот такому вот – философическому обману зрения. Потом Михаил Дмитриевич с трудом повернул голову и, благодарно посмотрев на своего спасителя,[30]нежно погладил его холодную и влажную, словно кожа морского животного, шляпку:

– Спасибо!

От этого лёгкого прикосновения Грибной царь дрогнул, накренился и распался, превратившись в огромную кучу слизи, кишащую большими жёлтыми червями…» [12, 365].

Всё-всё, чем жил герой романа Михаил Дмитриевич Свирельников, – деньги, власть, положение в обществе, к чему стремился (даже детские мечты), в итоге оказалось распавшимся «философическим обманом».

Подобным образом рассыпаются в прах и мечты о создании киношедевра, о мировой славе и высокой любви у главного героя «Гипсового трубача» Андрея Львовича Кокотова, попадающего по ходу действия в обольстительный плен то к режиссёру Жарынину, вместе с которым пытался «наваять» сценарий будущего шедевра, то к новорусской красотке, разводящейся с богатым мужем. Однако обещания режиссёра оказываются блефом сумасшедшего, первая любовь возвращается к мужу, у Кокотова обнаруживают рак, и ему лишь чудом удаётся избежать летального исхода. Всё, кроме болезни, оказывается перевёрнутой реальностью.

Но если в «ЧП» этот вывод только намечался, да и то – лишь на уровне художнического инстинкта, то в «Побеге», «Грибном царе» и особенно отчётливо в «Гипсовом трубаче» мы видим уже оформившуюся концепцию: прошлое – тупик, будущее туманно, небо, лишённое идеальной перспективы, – дно.

И ещё один немаловажный аспект. Начиная с «ЧП», в традиционном сравнении человеческой жизни с непредсказуемым морем природное в произведениях Ю. Полякова нередко пересекает границу социального, но тут же подавляется и даже становится им (морское дно – дном социальной жизни, небесный предел – миром недоступных вещей). Такая особенность позволяет вписать его творчество в широкий контекст художественной словесности с ярко выраженным социальным началом: от пьесы М. Горького «На дне» (кстати, «ЧП» так и начинается: «На дне, между камнями…»[31]и т. д.) до произведений новейшей русской прозы. К примеру, в романе Ю. Козлова «Колодец пророков» тоже запечатлена социальная История – история героини, в одночасье бросившей семью и ушедшей «в никуда – в омут, на дно, где на исходе ХХ века обосновалось немало граждан России, сдавая квартиры, заполняя за деньги подписные листы за кандидатов в президенты, продавая анкеты у американского посольства, торгуя на улицах швабрами и странными приборами под названием «крошкособиратели», безнадёжно судясь с давно исчезнувшими с лица земли финансовыми компаниями, которым они отдавали деньги в рост»[2, 187].

В «ЧП районного масштаба» бездна ещё не разверзлась, но судьба будущего обитателя «дна» Семёнова, совершившего из-за того, что его не приняли в ВЛКСМ, кражу в здании райкома комсомола, предопределена: суд, колония, вхождение в криминальный мир… Повторяющаяся деталь в описаниях морского дна, «горы́ Ёжик» [1, I, 108] и официозной райкомовской обстановки. На дне морском – это ёрш, живой, пучеглазый, но уже похожий на обросший водорослями камень; на суше – ощетинившаяся зелёными колючками горы Ёжик белая башня цековского пансионата; в сцене райкомовского собеседования с будущими комсомольцами – металлический канцелярский ёж-магнит:

«Все посмотрели на Шумилина. Он поднял скрепку, поднёс её к настольному магниту, напоминающему металлического ежа, усеянного продолговатыми канцелярскими колючками» [1, I, 198–199].

Замешательство Шумилина понятно: человек, пожелавший стать комсомольцем, не смог внятно объяснить, почему вступает в комсомол. И в решении отложить вопрос о приёме Семёнова до следующего заседания бюро он по-своему прав: «Мужчина всегда себя должен в руках держать», а не поддаваться охватившему его волнению [1, I, 199]. И не прав, поскольку, привыкший мыслить в рамках номенклатурных представлений о добре и пользе, не учёл уникальности и необратимости момента. Семёнов на следующее заседание не придёт. Крушение веры в то, что справедливость действительно существует (он ведь шёл в комсомол не потому, что все так делали, а по зову сердца), и вызвало вспышку ярости – кражу со взломом.

В «Побеге» образ дна-неба, деформируясь и уменьшаясь, смещается в квартиру героя, уподобленную аквариуму, в котором, как безумный, мечется «сомец». Точно так же мечется по жизни герой-эскейпер, с ненавистью разбивающий бочонок-аквариум и давящий своего морского «двойника». Пытаясь сбежать от жены, от любовницы, от себя, от страны – от всех сразу! – он поскользнётся на «рыбьей мокряди» (то есть на самом себе) и, сорвавшись с перил балкона, зависнет, уцепившись за край ящика с рассадой, в буквальном смысле между небом и землёй.

Но падение – или взлёт?

Стыд, совесть или, говоря другими словами, те внутренние чувства, которые побуждают нас «к истине и добру, отвращению от лжи и зла» (Даль), внутренние, но заданные извне – зов ангела-хранителя (Сократ), грозный Судия, постоянно оценивающий наши действия (св. Августин), другое «я» или сверх-Я человека (Фрейд), – материализуются в образе Витеньки, чью инвалидную тележку после его смерти сломал маленький Олег Трудович, катая на ней соседских ребят (таких же недоумков, как он сам):

«И тут Олег Трудович услышал:

– Не плачь, шкет!

Голос был мужской, тяжёлый и пространный, как колокольный звон. Эскейпер ощутил порыв густого табачно-одеколонного ветра, с трудом поворотил голову и обмер: перед ним возвышался инвалид Витенька, выросший до невероятных размеров. Его тележка величиной с платформу для перевозки экскаваторов занимала весь проезд, от тротуара до тротуара. На груди висела медаль «За отвагу» размером с башенный циферблат. Бурое морщинистое лицо, почти достигавшее балкона, напоминало растрескавшуюся землю, поросшую какими-то пустынными злаками, а перхоть в волосах белела, словно газетные страницы, брошенные в лесную чашу. Глаза же у Витеньки были не голубые, как прежде, а зияли чернотой потухших кратеров.

– Не плачь! Видишь, я без ног, а не плачу!

– Я боюсь!

– Не бойся. Я тебя схороню!

– Но я не хочу прятаться. Я эскейпер…

– Да какой ты, к едреням, эскейпер! Тележку мою зачем разломал? Ну ладно, я тебя простил. Прыгай! – Витенька подставил бугристую ладонь с мозолями, похожими на вросшие в почву сердоликовые валуны.

– А куда ты меня спрячешь?

– А вот куда…

Витенька быстро сжал пальцы, словно поймал пролетавшего мимо невидимого ангела, и поднёс кулак к уху. На тыльной стороне ладони Башмаков увидел огромную синюю наколку «ТРУД».

– Прыгай, не бойся! Всё равно ты никуда не убежишь… <…> Витенька улыбнулся, сияя зубами, закованными в стальные кирасы, и снова подставил огромную ладонь…» [1, III, 457–458].

Мы не знаем, разобьётся ли эскейпер об «асфальтовое дно» [1, III, 456] пореформенной жизни или жена с любовницей спасут героя, – автор на момент выхода романа в свет предложил два одинаково возможных завершения[32], – однако, какой бы из вариантов ни предпочел читатель, в каждом звучит всё та же художественно выстраданная идея: ну какой ты эскейпер! Куда ты убежишь? За содеянное человек должен отвечать – даже ценой собственной жизни. Только труд – единственное убежище и спасение от всех невзгод.

В. Куницын, комментируя эту, пожалуй, самую яркую страницу новейшей русской прозы, увидел в образе Витеньки – бывшего солдата, безногого обрубка войны – «символ эпохи победителей, подло поверженной, но всё же великодушной к слабым, неверным наследникам»[3, 6]. Всё так. Но, повторим мы излюбленный вопрос героев Ю. Полякова, «в каком смысле»? Почему «наследники», которые должны были зубами цепляться за эту прямо-таки вынянчившую их обломовско-обкомовскую Россию, так пассивно приняли крах вскормившей их цивилизации? А может, и отцы их, пулемётами и лагерями устанавливавшие новый справедливый мир, в чём-то тоже просчитались? Ведь выросло два поколения людей, привыкших воспринимать оплаченные кровью отцов социальные блага как нечто совершенно естественное. А с другой стороны: разве созданная отцами Система не сковывала творческой инициативы молодёжи, не утесняла её энергии? Древнеримский лозунг «Хлеба и зрелищ!» родился не на пустом месте. Человек по натуре – охотник, укротитель «хищных зверей» [1, II, 473], искатель приключений. Хлеб был, и с каждым годом его становилось больше. А вот «приключения» всё чаще сводились к карьерным интригам, лавированию в коридорах двойной морали, эзоповому языку…

Бедный-бедный Чаадаев, объявленный «высочайшим повелением» умалишённым.

Несчастный император, отменивший крепостное право, но не жадность и злобу людскую.

Фанатики-народовольцы, странным образом совместившие метание бомб и кинжальные удары из-за угла с православно-христианской этикой. Что уж тут говорить о Чацких нашего времени – вот уж действительно горе от ума!

другого уже главного героя и наоборот: автор как бы даёт нам понять, что все мы – одновременно герои и не герои. Бальзаковский приём: рассматривается не жизнь человека как члена социума, а жизнь самого социума как героя Человеческой комедии.

Зачем тебе этот эксперимент, спрашивает Акашин героя-рассказчика в романе «Козлёнок в молоке», имея в виду стремление последнего одурачить весь свет. Действительно, зачем? Чтобы выиграть глупое пари? Заполучить «Масонскую энциклопедию» – «такую же никчёмную дрянь, как позавчерашний трамвайный билет» [1, II, 172]?

«Я стоял и разглядывал трогательно-зубчатый крапивный кустик, покрытый серебристо-стрекучими, похожими на младенческий пушок ворсинками. Чтобы ответить на вопрос, я должен был рассказать Витьку про всё. Про моего неведомого папу, про маму-машинистку, печатавшую за занавесочкой до глубокой ночи чьи-то кандидатские и докторские и верившую, что когда-нибудь перепечатает и мою диссертацию. Про то, как я сидел перед операцией в её душной многолюдной палате и она, уже зная, что никогда не будет печатать мою диссертацию, шептала бескровными губами: “По сорок копеек не соглашайся, по сорок копеек за страницу – дорого!” Я должен был рассказать о том, как с третьего раза поступил в университет и как меня любили однокурсники, сынки больших начальников, за то, что я в любое время суток мог достать водку. О том, как однажды после пьяной вечеринки гордая однокурсница, которая настолько мне нравилась, что я боялся дышать в её сторону, сама напросилась со мной в койку. Она никак не могла залететь от нашего общего приятеля, а ей очень хотелось за него замуж, ибо его папа трудился ректором института торговли. Я должен был рассказать о том, как я принёс свою первую повестушку одному классику на отзыв. Он прочитал, похвалил и даже предложил напечатать её под своим именем, выплатив мне пятьдесят процентов гонорара. Я проплакал целую ночь и согласился. <…> Я должен был рассказать… ещё тысячу разных – важных и неважных – историй, событий, случаев, без которых жизнь другого человека, других людей всегда кажется утомительной массовкой, фоном для твоей собственной жизни, единственной и неповторимой, нежной и трепетной, как вот этот маленький крапивный кустик. Я должен был объяснить, что сделав из него, полудурка, знаменитого писателя, я смогу доказать всему миру, но прежде всего самому себе, нечто неизмеримо важное… Впервые в бездарной моей жизни я буду не бумагомарателем, сочиняющим полумёртвых героев…

– Значит, ты интересуешься, зачем мне всё это нужно? – весело спросил я» [1, II, 172–173].

Если мы сравним улыбку Витеньки – инвалида войны из романа «Замыслил я побег…» с притворным весельем героя-рассказчика из романа «Козлёнок в молоке», то увидим людей совершенно разных эпох: человека, открытого миру, и человека, от мира уже отделившегося. Революции, войны, колоссальное перенапряжение народных сил надорвали душу и дух нации. К тому же надо учесть, что «красный проект» вырос и из крестьянского миропонимания, ещё не утратившего органической связи с окружающим Космосом, традициями дореволюционной России, а завершали этот проект люди, воспитанные на ньютоновских представлениях о мироздании. Идеал, лишённый сакральности, божественной тайны, мельчал. Крестьянская мечта о построении царства Божьего на земле постепенно вытеснялась идеей личного благополучия. Система, при несомненном улучшении всеобщего благосостояния, постепенно перерождалась в антисистему. Мифологизированные кумиры при ближайшем рассмотрении оказывались не титанами, а обычными людьми и даже заурядными мещанами. Вот с этим-то, воспитанный на фальшивых легендах и мифах (но когда-то искренне веривший в них), не может, точнее, не хочет смириться повествователь, мечтающий не о «полумёртвых», а о настоящих, живых героях. И именно поэтому ряды падения в прозе Ю. Полякова связаны с образами полёта как дерзания, прорыва к тому самому солнцу, свет которого слепил глаза Шумилину из «ЧП районного масштаба».

Собственно, образ солнца – недосягаемой высоты из той ранней повести – и определяет смысл сверхустремлений советских ли, постсоветских ли героев писателя и одновременно мотив падшего ангела.

«Лицом он походил если не на ангела, то на студента-отличника из фильма семидесятых годов: румяное круглое лицо, вздёрнутый нос и большие очки. Но в зачёсанных назад волнистых тёмно-русых волосах виднелась проседь, совершено неуместная в его розовощёком возрасте» [1, II, 397].

Бывший «студент-отличник», не растерявшийся, не опустившийся в беспределе 90-х, а, наоборот, воплотивший почти все свои честолюбивые замыслы, – чем не завидная судьба?!

Впрочем, «судьба приходит к нам в разных обличьях» [1, I, 440].

«Вниз, вниз, вниз! Разрывая лёгкие, расхлопывая бронхи судорожным тяжким бегом», спасается от погони участник неудавшегося госпереворота, обозначившего черту (пост)советского распада в повести Б. Евсеева «Юрод»[4, 177].

Вверх, вверх, вверх – «больше и выше!» [1, II, 406], – рвутся к финансовой независимости (а значит – к власти и счастью) герои «Неба падших», готовые ради «свободного полёта» рискнуть «своей единственной жизнью» [1, II, 514].

И что же?..

Вот стоят они друг против друга как представители двух несовместимых рас, мужчина и женщина, красивые, сильные, любящие – и ненавидящие друг друга. Кажется, так стояли в «Демгородке» (1991–1993) Мишка и Лена: она – прикрывая «своим телом Рената (террориста из организации «Молодые львы демократии». – А. Б.), а он – толстого лгуна Юрятина (руководителя операции спецслужб по розыску «золота партии». – А. Б.) вместе с его оравой россомоновцев» [1, II, 108]. Но там была драма, роковое стечение обстоятельств. Единство лирического и иронического начал, возвышая «автора»[33]над падшестью мира, внушало надежду на возобновление традиции, что любовь, взаимоуважение, терпимость вернут сему миру естественный облик, утраченный в стереотипах ложных целей. Здесь же – в «Небе падших» – трагедия. Причем трагедия особого рода. Смерть Катерины – возлюбленной Шарманова – не проясняет смысл бытия. А только ярче высвечивает контрасты современной России, в которой самоотчуждённость и эгоизм всё настойчивей проявляют себя в качестве экзистенциальных свойств человека. Не стечение обстоятельств, а свободный выбор героев в осуществлении притязаний собственной гордыни (я умней, я сильней, я главней – следовательно, мне всё дозволено) определяет их поведение. Они сами несут в себе свою гибель, но не в гегелевско-хайдеггеровском понимании бытияв-мире как бытия-к-смерти, или, другими словами, бытия-ксохранению в преображённом виде того, что в старой форме обречено на уничтожение, а в каком-то ином, не совместимом с жизнью, а значит, с самой любовью, смысле.

Вот почему счастливое приземление президента компании «Аэрофонд» Павла Шарманова (во время парашютного прыжка с пытавшейся убить его любовницей) – всего лишь временная отсрочка. В восприятии фиктивного автора, «записавшего» рассказ встретившегося ему предпринимателя о больших деньгах, любви и смерти, видеокадры группового затяжного прыжка в небытие перемежаются с «затекстовыми» реалиями жизни и смерти героя, где тот предстаёт в ореоле античного мифа:

«В “Московском комсомольце” опубликовали большую подробную статью под названием “Смерть Икара”, и я узнал, что во время обыска в квартире Шарманова обнаружили папку с компроматом на очень серьёзных людей из Белого дома, но затем документы исчезли при странных обстоятельствах» [1, II, 518].

И вот почему нелепая смерть героев «Гипсового трубача» – Жарынина и Ибрагимбыкова – фарс, обнажающий нечто подлое, лицемерное в самих свидетелях этого фарса.

Где ложь? Где истина?

Комсомольцы зачитываются самиздатом и поют антисоветские песни. Бывшие коммунисты молятся на иконы свергнутого ими Бога. Главный технолог торгует колготками. Аспирантка подрабатывает на панели…

«Иногда, закрывая глаза, я даже вижу это небо падших, огромное, ультрамариновое, заполонённое миллионами человеческих фигурок, которые с воплями и зубовным скрежетом несутся куда-то вниз. Они знают, что обязательно разобьются, они страстно мечтают об этом, но никогда, никогда они не достигнут земли» [1, II, 518].

Мир – красота или катастрофа? И спасёт ли красота мир?

Увы, сама природа конфликта, вырастающего из такой организации общества, когда человек может добиться успеха, лишь «обворовывая собственное отчество» [1, II, 425], не позволяет Шарманову беспристрастно ответить на этот вопрос. Вероятно, поэтому он – автор и актёр собственной жизни – передаёт свои повествовательные функции «первому встречному». Именно герой-рассказчик, а не сам автор, как правило, обозначает в произведениях Ю. Полякова феномен перевёрнутости – в духе ленинского переворачивания гегелевской диалектики – «с ног на голову» (или наоборот?): «Впрочем, сам я считаю, что жизнь – это всего-навсего экскремент Абсолютного Духа» [1, II, 126]. Для сравнения из «Неба падших»: «СПИД – это всего лишь одно из имён Бога» [1, II, 420]. Собственно авторская позиция заключается не в отстаивании какой-либо идеи, взгляда на мир, а скорее в констатации того, что любой факт, любую любую историю, идею или идеал можно опошлить и обессмыслить.

Показателен в этом плане в «Гипсовом трубаче» вставной эпизод со спектаклем с «перевёрнутым» названием «Гнойное небо» по одноимённой пьесе, сочинённой неким лауреатом престижной премии «Русский Бункер». Для импортного варианта шоковое название успешно было переделано в "Fucken heaven", и в такой упаковке спектакль успешно прошёл по многим международным подмосткам, вызвав у зрителей «брезгливое сочувствие к жуткой жизни “этих странных русских”» [13, 985].

Казалось бы, перед нами – карикатура, пародирующая штампы нынешней драматургии и высмеивающая её бездарность. Но суть – гораздо глубже. Ведь если в искусстве сияющие чистые небеса обращаются в грязные и гнойные, это есть свидетельство неблагополучия в самой реальности. Свидетельство того, что в ней произошёл демонтаж некоего нравственного закона, после чего и восторжествовал принцип «всё можно»: ведь исчезла демаркационная линия, разделяющая добро и зло. Иными словами, если те же герои ранних поляковских повестей ещё осознавали, что творят зло, совершают нехорошие поступки – ведь добро так или иначе существовало, пусть и отдельно от них, – то теперь всё смешалось. Разделяющая нравственные полюса граница исчезла, стёрлась в круговороте людских оплошностей, ошибок и сознательных преступлений через неё. Между небом и дном, оказалось, нет особой разницы. Потому и высокое небо вполне может оказаться «гнойным», былой кумир – негодяем, благородный рыцарь – сущим ничтожеством, трагедия – фарсом…

«Вообразите себе сцену, на которой стоят два мусорных бака. В первом живёт Он, во втором – Она. Страшно матерясь, оскорбляя друг друга и швыряясь тухлыми отбросами, они спорят, кому достанется последняя доза, уже заправленная в шприц. Ради “ширева” Она, выпускница филфака МГУ, была вынуждена орально услужить грязному цыгану, торгующему “дурью”. В отместку Он сладострастно рассказывает ей, как много лет назад, будучи молодым талантливым спортсменом, грязно сожительствовал с её матерью, спортивной обозревательницей газеты “Правда”. Они начинают драться – долго, жестоко, кроваво. Наконец Он (всё-таки в прошлом боксёр) побеждает, вырывает шприц, колется и ждёт “прихода”. Но приходит смерть: подлый цыган впарил им вместо “геры” какую-то гадость. Она же, поняв, что любит его больше всего на свете, в отчаянье разбивает бутылку о край помойного контейнера и вскрывает себе вены. Кровь бьёт фонтаном. Она ложится рядом с любимым и затихает. Через несколько минут на сцену выезжает настоящий оранжевый мусоровоз, парни в комбинезонах, страшно матерясь, хватают умерших за руки-ноги и, раскачав, швыряют в смрадную утробу, которая с жутким хрустом перемалывает и сплющивает то, что ещё недавно было выпускницей МГУ и призёром чемпионата Европы по боксу. Но скоро выясняется, что мусорщики – это ангелы, прилетевшие за душами погибших, чтобы провести их к престолу Господню. Богом же оказывается недобросовестный цыган, он сидит в джакузи с двумя кудрявыми херувимами, глушит виски с содовой и, страшно матерясь, объясняет новопреставленным, что, оценив глубину и бескорыстность их любви, он решил призвать парочку к себе. Спасённые залезают к нему в джакузи. Занавес» [13, 984–985].

Самое страшное и безысходное в нашей жизни то, что она устала быть трагедией, то есть равновесием противоположных сил, одинаково имеющих свою духовную составляющую – свою правду и свою красоту.

Образы устремлённости ввысь, полёта доминируют в плоскости снижения, умаления, уменьшения. В «Козлёнке» земля уподоблена опрокинутому небу, а огромный (но крошечный, если глядеть на него с земли) самолёт – столь же крошечному (но увеличенному) шмелю. «Заветная норка», к которой стремится крошечно-огромное существо (природное ли, рукотворное), кажется некоей щелью мироздания. А повторное сотворение начальной фразы будущего (или уже прочитанного нами?) романа повествователя относит читателя к идее перворождения мира из зияющей чернотой «щели» – кратера, таящего и возможное возвышение «падших». В этом ракурсе тезис философов античности «Космос возникает из хаоса» следует, применительно к исследуемым здесь произведениям, «интерпретировать в соответствии с буквальным смыслом составляющих его слов: “Мир возникает из щели, дыры”» [5, 99]. Унаследованный (очевидно, через Данте) из эстетики позднего Средневековья, этот тезис разворачивается у современного писателя преображением распавшегося бытия в изначальную гармонию, путь к которой по-прежнему – любовь и Божественный свет, способные, однако, как писал А.Ф. Лосев, не только возвысить, но и разрушить человека[6, 203].

Впрочем, границы неба падших как аллегории современного грехопадения в художественных мирах Ю. Полякова и подвижней, и определённей. Художественный образ, вбирая предметную конкретику нашего эклектического бытия, смыкается с вещественным символом: и в самой теме падшести мира, и в истолковании её идеологического подтекста. Неслучайно название повести-памфлета «Демгородок» расшифровывается и как городок (страна) демоса, и как область разгула демонических сил. Двойственные мотивы игры и заигрывания верхов с низами претворяются то в добродушно-ироничных и сентиментально-сказочных пластах повествования, то в откровенно сатирических – в духе щедринской истории о жителях города Глупова. Автор не скрывает, что строительство «Возрождённого Отечества» на костях «антинародного режима» [1, II, 25] не имеет никакого отношения к подлинному благоустройству национальной жизни. Это подтверждают параллели и ряды возможных замещений: строительство Демгородка – вместо АЭС, или посёлка писателей, или Академгородка и т. д.

А что вспоминает герой-рассказчик «Козлёнка» о той поре, к которой приурочено действие романа?

«…Время было замечательное: нашему доверчивому народу уже дали в ручонку погремушку гласности, но пока ещё не отняли от материнской груди социализма» [1, II, 132].

Достаточно чёткая, без каких-либо оговорок характеристика. Тем не менее даже такая – на уровне прямого высказывания – постановка проблемы лишена однозначности. Примечательно название романа-призрака, «принадлежащего» перу нового русского «гения» В. Акашина – «В чашу!» (или, как ныне гово́рят наши братья-малороссы, «до кучи!»). Собственно, к этому единственному слову и сводится весь творческий подвиг Витька́, типичного до недавнего времени выходца из рабочего класса. Через изображение таких же якобы «представителей» народа, терпеливо ждущих своей очереди (в правлении СП, куда за финансовой помощью приходят наш «гений» со своим моральным спонсором), раскрывается и другой смысл «чаши» как символа страны-утопии, страны неисчерпаемых благ: чаша сия – чаша власть имущих, откуда черпают и черпают страждущие.

Иными словами, советскость в прозе Ю. Полякова – не только свойство Системы, но и её мифическая сущность: бездонная чаша, наполненная невесть откуда взявшимися дарами. «Что такое социализм? – иронизирует пишущий заявление о материальной помощи герой. – Гигантская касса взаимопомощи. На том стоим…» [1, II, 211]. Власть в таком ракурсе кажется уже не подавляющей, а раз-дающей, а народ – если и оболваненным, то ровно настолько, насколько ему достаёт прыти воспользоваться распределяемыми в обход очереди благами.

С этой точки зрения весьма сомнительным представляется известный тезис об извечной тяге русских к страданиям и моральному мазохизму. «Кем бы были Татьяна Ларина, Дмитрий Карамазов или Анна Каренина без мазохизма? “Излечить” их от мазохизма – значило бы отнять у них значительную часть эстетической привлекательности» [7, 247].

Конечно, Анка-перемётчица из романа «Козлёнок в молоке» – не Татьяна Ларина, а Андрей Каракозин из романа «Замыслил я побег…» – не Болконский и тем более не Карамазов. Но разве не подтверждают их характеры и поведение как раз то, что столь лелеемый западными советологами «русский мазохизм» (если он действительно составлял уродливую сторону относительно благополучного общества 1970-х – начала 1980-х) давно перешёл в разряд условных – так сказать, ролевых масок «рядового советского человека».

Сущность «советскости» как набора психологических средств и способов относительного благоденствия в стране «культивированного страдания» великолепно передаётся в описании персонажа с уникально редкостной фамилией Шерстяной:

«У него было совершенно особое выражение лица, точно его посадили на кол, но ему неимоверным усилием удалось выдрать кол из земли, и вот в таком недоказнённом, я бы даже сказал, надсаженном виде он и пришёл к своему писательскому начальству со скромной просьбой (в составе удовлетворённых «скромных просьб» Шерстяного уже числились несколько премий, три квартиры, машины и т. п. – А. Б.). Постепенно Шерстяной привык к этому выражению лица, не расставался с ним уже никогда и даже, говорят, спал с перекошенной физиономией, чтобы не терять форму» [1, II, 214].

Пожалуй, лишь «деревенщики» осмеливались на столь резкую критику собственного народа.

Подчеркнём, однако, подавление русских начал режимными, то есть русскости[34]советскостью, не несёт в прозе Ю. Полякова только отрицательный заряд. В «Побеге» дед эмигранта Слабинзона (отметим «говорящее» прозвище персонажа как авторскую характеристику последнего) Борис Исаакович, генерал-майор в отставке, говорит: «Я… не еврей. Я – советский человек» [1, III, 233]. Главную слабину советскости как идеологии, формировавшей характер советского человека, повествователь видит в обожествлении и мифологизации известных политических фигур, в бездумном возведении на пьедестал (всё тем же – народным! – сознанием) очередных начальников. Эти отрицательные, если не сказать резче – холопские проявления коллективного бессознательного раскрываются и на постсоветском материале. Тотальной мифологизации – в восприятии недавнего безработного, а теперь попавшего в банковский «рай» Олега Трудовича Башмакова – подвергается уже не отдельная фигура («финансового гения», местного царька и т. п.), а весь изолированный от большинства сограждан мирок, в коем даже обычный лифт кажется ошеломлённому герою «ящиком для хранения дорогого парфюма». Возвращение же в своё «горькое, выморочное пространство» унизительной нищеты представляется нисхождением на грешную землю с неких заоблачных высот, из сказочного тридевятого царства с молочными реками и кисельными берегами: «Будто он прилетел из какой-то очень чистой, душистой, сытой страны», – «страны, где все люди сыты и веселы и говорят о том, куда бы лучше вложить деньги и стоит ли в этом году снова ехать в Грецию или же попросту взять да и махнуть на Майорку» [1, III, 364–365].

Но опять же подчеркну, критике подвергаются не столько «странные» черты расщеплённого сознания гомо (пост)советикус, а – главным образом – запечатлённые в речевых клише суждения о русском человеке, удобные лишь для идеологических игрищ и забав. «…Незлобив русский человек: ушла жена, тиранит начальство, а он лишь сожмёт зубы и выполняет долг перед Отечеством» [1, II, 35] – это о «простом» моряке, перевоплотившемся в повести «Демгородок» в «избавителя Отечества». В том же духе развенчивается «простота и неприхотливость» агента спецслужб – ассенизатора Мишки, который за свои подвиги в безуспешном поиске «золота партии» не требует никакой награды. Так подспудно актуализируется смысл известной поговорки и одновременно выносится приговор мироустройству, в котором русская мечта низводится до архетипа выживания: общенационального – «чтоб войны не было» [1, II, 120] – и личного: герой-победитель остаётся в «поправленной» избушке на курьих ножках с утешителем-телевизором:

«Газет он не читает, только программу на неделю, но зато очень внимательно: боится пропустить объявление о том, что по многочисленным заявкам телезрителей снова повторяется телеспектакль “Всплытие”. Весь день Мишка ходит в болезненно-сладком ожидании, а перед началом надевает специально выписанные для такого дела очки, хотя со зрением всё у него вроде нормально. Спектакль он смотрит лишь до того места, когда на сцене в окружении пьяных плейбоев появляется роскошно одетая Лена и, замечательно хохоча, говорит:

Когда б вы знали, сколько в банках ваших

хранится в тайне миллионов наших,

Вы б обалдели б…» [1, II, 122].

Обратим внимание ещё на одну особенность художественной индивидуализации концепта «Небо падших»: на использование автором мифологических и фольклорных мотивов, образов, речевых конструкций для развенчания псевдонародных мифов о герое-вожде. В том же «Демгородке» процесс «фольклоризации образа Избавителя Отечества в народном сознании» [1, II, 33] с помощью «научных» изысканий Г. Самоедова входит в явное противоречие с «говорящей» фамилией исполнителя мифопроекта, функционально сводящей на нет любые усилия. В то же время семантический ряд «Самоедов – Избавитель Отечества – Рык» подспудно указывает и на другой процесс: истребление личностного начала, перелицовка истории оборачивается в конечном счёте самоедством.

Сходным образом в «Парижской любви Кости Гуманкова» (1990) прозвище одного из персонажей повести («Диаматыч»), заведующего кафедрой философии, бросает проекцию на официальную идеологию советского общества как речевой пастиш и на пастиш как средство (речевого) умолчания: в частности, через реакцию названного персонажа на фривольное рассуждение Гуманкова о Ленине:

«…Поймав на себе исполненный священного идеологического гнева взгляд Диаматыча, [Гуманков] промолчал» [1, I, 48].

Комический эффект создается и путём визуального уменьшения – низведением фигуры вождя в сферу значков-звёздочек «с маленьким кудрявым Лениным» [1, I, 491], продаваемых советскими туристами[35]в качестве сувениров. А в «Демгородке» – через игру омонимами в упоминаниях об отце героини: «Ленин отец» [1, I, 491], за фигурой которого скрываются начала и концы истории о золоте партии. Интересен здесь приём семантического удвоения: эпиграф о колдуне из гоголевской «Страшной мести» как бы отбрасывает демоническую тень на образный ряд: «Ленин отец = Ленин-отец → адмирал Рык». На эти ассоциации наталкивает портрет «Лениного отца» – «странного типа» с влиянием во всех президентских администрациях, отличающегося скромностью и «патологической скрытностью» [1, II, 102]. Смысловые параллели с фигурой гоголевского колдуна усиливают мотив отрицания, о котором писал ещё А. Белый: «Что есть «колдун»? Неизвестно что»[8, 69][36]. «Ленин (отец)» предстаёт как замаскированное начало русской революции. Мотив прослеживается в смертельном (в прямом смысле слова) для героев поиске материальной базы этой самой революции – мифического «золота партии».

С другой стороны, перекликаясь с публицистическими высказываниями А. Солженицына о том, что ленинская революция распахнула и выстлала путь всем нациям, кроме одной [9, 117], мотив этот заостряет вопрос о русских талантах и их невидимой миру лепте. Вспомним (не)вероятную карьеру поэта-«классика» Эчигельдыева в «Козлёнке в молоке». На самом деле всеми своими «творческими» успехами автор поэмы о «весенних ручьях» созидания, братства, суверенитета и т. п. обязан переводчику, согласившемуся (добровольно или всё-таки вынужденно?) играть роль литературного раба при (ино)национальном господине. Последний, в силу просвещённого разума, пытается возвысить раба до себя и, когда тот переезжает к нему в республику (чтоб господину было удобней контролировать творческий процесс), обеспечивает его едой, апартаментами и даже наложницами-секретаршами. Правда, титанические усилия создателя нацталантов того стоили:

«После того как был завершён десятый том, классик, ставший между делом уже единственным кандидатом в президенты Кумырской республики, подарил мне третью секретаршу» [1, II, 367].

Межнациональную «идиллию» раскалывает грозная поступь исторического времени (точнее, безвременья), затрудняющего дальнейшую деятельность русского специалиста по «переводу» весенних ручьёв местного разлива с естественно-природного языка на литературно-карьерный: «Национальное самосознание местного населения окрепло настолько, что на базаре меня стали называть русской свиньёй и не давали сдачи…» [1, II, 367].

В итоге к сбежавшему в Москву герою заезжает президент Эчигельдыев с предложением перевести заново поэму о «весенних ручьях». Теперь она гневно бичует «жестокость и подлость русских людей, которые, прожив бок о бок с кумырами триста лет, только в середине двадцатого века под давлением мирового сообщества были вынуждены наконец-то придумать для них письменность» [1, II, 369]. Категорический отказ переводчика озвучить новейшие тенденции национальной мысли (даже за «весь золотой запас Кумырской республики») вызывает гнев владельца «чёрного бронированного “линкольна”»: русский раб в изысканнейшей лексике высокоразвитой национальной личности превращается в… «русского фашиста» [1, II, 368].

Перед нами, увы, печальные плоды – сотворённых руками и головами русских (советских) специалистов – мифов, тешащих национальное самолюбие отсталых ранее, не имевших даже своей письменности народностей СССР. Помощь им со стороны русских, как показывает один из мини-сюжетов «Козлёнка», была своеобразной утечкой мозгов – и не только мозгов. Десятилетиями с одобрения антинациональной большевистской власти уничижению и уничтожению подвергалась история, тысячелетняя культура и ценностные установки русских. Эхо этой политики и отозвалось постсоветскими «ручьями» бесконечных суверенитетов, русофобией, нескрываемым презрением к слишком заботливому «старшему брату».

Прямо скажем: обратный процесс самоутверждения русскости, нередко в уродливых формах, уходит корнями в попранное национальное прошлое. Именно поэтому новые русские в произведениях Ю. Полякова являются в бликах неозападнической карнавализации. В «Козлёнке» – это сицилианская мафия, состоящая из… наших же мафиози; в «Побеге» – русская Принцесса, окутанная «французским ароматом новорусской жизни» (1, III, 292); в «Грибном царе» – некий фирмач Толкачик, возводящий свою «маленькую Венецию» в Подмосковье; в «Гипсовом трубаче» бывшая пионерка обитает в стилизованном под «бель эпок» коттедже, возле которого пришвартована названная её именем на французский манер яхта «Натали». А в ближайшем рублёвском ресторанчике «пионерка» всегда заказывает яблочный штрудель с пышным титулом «Герцог Фердинанд».

Вот в «Козлёнке» взгляд повествователя «случайно» падает на четырёх мужчин, плохонько одетых, сидящих в ресторане Центрального дома литераторов по-плебейски, на худших местах у прохода, и говорящих на какие-то «низкие» (для члена Союза писателей) темы о поставках, «налике», «безналике» и «других вещах, чуждых и даже смешных творческому уху».

«Если бы кто сказал мне в тот миг, что буквально через два-три года эти занюханные барыги, эти серые деловые мыши превратятся в миллионеров, летающих похмелиться на Канары и покупающих дома в лучших районах Лондона, я бы расхохотался и ответил: мой милый, вы ошиблись, семинар сказочных фантастов закончился на прошлой неделе…» [1, II, 197].

Другая не менее откровенная «наводка» – в «Небе падших»: «Поскреби нынешнего российского миллиардера – найдёшь или комсомольского функционера, или активиста» [1, II, 405].

Голос повествователя и голос героя сливаются в едином слове: использование «теневыми» людьми прежних советских структур для создания собственных вызывает эффект идеологического бумеранга. Советскость закономерно переходит в неорусскость, сохраняя в реабилитационной системе попранной национальной идентичности прежние подавляющие механизмы, причём в более жестоком варианте.

Можно сказать, такой перенос – структурообразующий элемент в организации повествования. В «Побеге» репрессированного при советской власти стихотворца избирают в парламентский Комитет по правам человека. И что же? Знаменитый правозащитник, жертва брежневского тоталитарного режима, «все свои выступления гнёт в одну сторону – мол, пока нас гнобили в мордовских лагерях, вы тут перед прежним режимом пресмыкались». Вывод: «Всех, кто не пресмыкается перед нынешним режимом, нужно срочно отправить в мордовские лагеря!» [1, II, 275].

Идеологический, ролевой бумеранг и порождает постсоветскость как новое «химерическое понятие» (Л. Гумилёв). Прежнее подавление русскости рождает новое подавление – причём русских русскими же. Жертвами истории становятся и вновь оболваненный народ, и «гавроши русского капитализма» [1, II, 402], пытающиеся выстроить своё личное светлое будущее, подобно герою «Неба падших», в виде «времянок на руинах советской авиации» [1, II, 406] (читай: цивилизации. – А. Б.).

Ещё до своего печального конца (вероятно, из-за измены телохранителя) удачливый «гаврош капитализма» предлагает своему будущему летописцу: «Давайте выпьем за русский народ! Знаете, когда всё это началось, я думал, через год, максимум через два нас всех на вилы поднимут. Ничего подобного. Наоборот, сын трудового народа Толик меня и охраняет. За народ!» [1, II, 400]. Мнимый апофеоз народа превращается в «апофегей» его же оглупления. История повторяется, принимая всё более изощрённые варварские формы. К примеру, в сцене «печально знаменитого побоища ветеранов войны» [1, III, 278].

Побег из сгущающихся сумерек поствремён. Побег из перевёрнутого мира смещённых идентичностей. Побег из бесконечного тупика исторического самоповтора. Побег из советскости как псевдорусскости и неорусскости как постсоветскости…

Удастся ли вырваться из этого заколдованного круга – в сферу подлинных смыслов и ярких красок? Да где она? Существует ли на самом деле эта бабочка-грёза, очередной мираж житейского счастья, или – реальность того «иного», «другого», «лучшего», что вечно зовёт русскую душу за три моря, за край Ойкумены, в пропасти и бездны томительного в своих извечных загадках бытия?

Интересно религиозно-философское истолкование главного концепта-образа, вложенное автором в уста возлюбленной Шарманова. Именно она накануне своей гибели проясняет суть повести о любви и ненависти:

«– Куда попадают люди после смерти?

– Конечно, на небо! – уверенно ответила она.

– На небо попадают праведники. А грешники?

– И грешники тоже – на небо. Просто есть два неба, совершенно одинаковых… Но на одном живут праведники, поэтому оно стало раем. А на втором живут грешники, поэтому оно стало адом, или небом падших. Всё очень просто.

– А куда мы с тобой попадём после смерти?

– Конечно, на небо падших. Мы будем с тобой, взявшись за руки, падать в вечном затяжном прыжке» [1, II, 509].

Этот диалог оставляет ощущение двойственности: удаль, храбрость человеческая проявляются в погоне за целями, низменность которых осознаётся героями с самого начала. Мотив «земли и неба» в истории обогащения нового русского низводится в сферу обмана и надувательства. «Земля и небо» – так называется кооператив, с которого и начинается затяжной финансовый прыжок героя, умеющего делать деньги буквально из воздуха: взимать плату с жаждущих острых ощущений за прыжок с бесхозной ранее вышки.

Двойные смыслы раскалывают «небо падших», реальность заблудших в ней душ и нераскаявшихся грешников – на подлинную и мнимую, внешнюю и внутреннюю, всё более скукоживающуюся в формы дна, щели, омута, где влачат своё существование неудачники и «удачливые» рабы собственной плоти, велений тела и влечений мятежного духа. Как в «Колодце пророков» Ю. Козлова (1996) и «Отречённых гимнах» Б. Евсеева (2003), «Тени гоблина» В. Казакова (2007), в произведениях Ю. Полякова возникает образ подземной Москвы— ямы, дна как места обитания социально деклассированных и отверженных. В то же время низведение искусства в «щель» подземного перехода – повесть «Подземный художник» (2001) – сочетается с открытием красоты как подлинного лика мира. В эпизоде с написанием портрета героини «рублёвым гением»[10, 14] – так именует жена нового русского своего «подземного художника» – эстетический эффект создаётся объединением в одной реплике «низких» и «высоких» смыслов: «рублёвый гений» и «древнерусский живописец Андрей Рублёв».

В «Колодце пророков» Ю. Козлова подземная Москва конкурирует с безлюдным нагромождением слоистых облаков – «небесным… антигородом»[2, 153]. Небо над столицей уподоблено «перевёрнутому колодцу»[2, 24], а облака кажутся «фрагментами второго над первым городом людей – города падших анге-лов»[2, 211–212]. Через ассоциации с Ницше, Горьким, «Сумерками просвещения» Розанова самораскрывается «феномен так называемого сумеречного сознания»[2, 24] советской интеллигенции 1970-х.

В «Возвращении блудного мужа» образ сумеречного мира создаётся приёмом двойной экспозиции: на катастрофу мнимую накладывается катастрофа подлинная. Волей случая попавший на телешоу «Семейные неурядицы» блудный муж, сам в реальности втянутый в круговорот семейных неурядиц, потрясён откровениями собравшейся публики – бездной человеческих страстей, заблуждений, обмана и поруганных надежд. Каково ж было его удивление, когда в Доме кино он неожиданно встречает всех участников телешоу, оказавшихся просто-напросто нанятыми актёрами: маски сорваны, лица обнажены в откровенной фальшивости тех, кто ещё два часа назад чуть не сорвал его «душу своими муками» [10, 149]. Повествование о «блудном муже», точнее, о бездомности, неприкаянности современного человека, завершается погружением героя на дно подземной Москвы. «Наконец принесли водку. Калязин выпил две рюмки подряд и понял, что сегодня лучше всего ему переночевать на вокзале…» [10, 150].

Мотив утраты реального неба жизни, замены его суррогатами «сумеречного сознания» переплетается с апокалиптическими мотивами «альтернативной истории». Финал крусановского романа «Укус ангела» выводит читателя к самой «кромке творения», заповедной границе «седьмого неба», за которой – провал, обрыв в «кромешную подкладку мира»[11, 331]. Как в «Козлёнке», пересечение запретной границы, нарушение древних законов mundus’a обращает мир в хаос. То мистическое, то гротескно-амбивалентное «небо падших» становится апокалиптическим «седьмым небом» – последним ликом возможного «мира как красоты и порядка»:

«Так длилось то или иное время, но вот седьмое небо на глазах начало меркнуть, стекленеть, будто топился на огне стылый жир, – ещё один тугой, протяжный миг, и сквозь последний предел всё ясней и ясней стали проступать чудовищные образы чужого мира…»[11, 331].

У Полякова мистическое – в подтексте. Это скорее приём остранения, средство философско-психологического проникновения в действительность, словно впервые увиденную. В финале «Гипсового трубача» героя, потрясённого собственной смертностью, посещает космическое видение о пришельце-«богомоле» и внезапном исцелении с его помощью. Ночная грёза вскоре развеивается, и, кажется, на долю страдальца выпадает лишь кратко всплакнуть о чудесном сне. Но мистический настрой не исчезает из повествования о рыцарях наших дней и их необычных судьбах – это и утверждение возможного преображения, и одновременно вопрос:

А куда мы попадём после смерти?

2014 г.

Литература

1. Поляков Ю. Собрание сочинений: В 4 т. М., 2001.

2. Козлов Ю. Колодец пророков. М., 1998.

3. Куницын В. Нелюбимый любимчик // Литературная газета.

1999. 3 ноября.

4. Евсеев Б. Власть собачья. Екатеринбург, 2003.

5. Степанов Ю. Константы: Словарь русской культуры. М., 2001. 6. Лосев А. Эстетика возрождения. М., 1998.

7. Rancour-Laferrier D. Th e Slave Soul of Russia: Moral Masochism and the Cult of Suff ering. N. Y. and L., 1995.

8. Белый А. Мастерство Гоголя. М., 1996.

9. Солженицын А. Россия в обвале. М., 1998.

10. Поляков Ю. Плотские повести. М., 2003.

11. Крусанов П. Укус ангела. СПб., 2003.

12. Поляков Ю. Грибной царь. М., 2005.

13. Поляков Ю. Гипсовый трубач. М., 2013.

Л.С. Захидова, кандидат филологических наук, доцент

Преемник великих традиций[37]

В последнее время перед учителями, родителями и всеми заинтересованными людьми всё чаще встаёт серьёзный вопрос: что собой представляет литература новейшего времени и что читать современным детям, чьи души, безусловно, нуждаются в воспитании? На просторах интернета можно найти разные классификации писателей («живые классики», «мэтры», «премиальные авторы» и пр. Чем не тема для прозы М.Е. Салтыкова-Щедрина или М.А. Булгакова?!), есть даже справочники, демонстрирующие личный выбор их авторов в море современной литературы. На чём основан этот выбор, как правило, не сообщается.

Часто бывает так, что люди, всерьёз занимающиеся изучением литературного процесса, исследующие специфику языка того или иного автора, заняты своей работой и не находят времени на отслеживание «рекомендаций» и списков для чтения «лучших авторов современности». Само по себе подобное определение очень относительно… Обращение к истории литературы убедительно доказывает это. Однако вопрос о современном круге чтения остаётся открытым. Возможно, это и объясняет отчасти отсутствие интереса к новейшей литературе у молодёжи. Желая прояснить ситуацию, на занятиях по культуре речи в НГМУ мы обращаемся к «Литературной газете», которая много лет ориентирует в море разных изданий. Читая эту газету, можно быть не только в курсе всех новинок литературы, но и научиться видеть жизнь вокруг себя и во всём мире. Будущие врачи, призванные продолжать традиции великих медиков, великолепно владеющих словом, вводят «Литературную газету» в обязательный круг чтения. Эту газету буквально расхватывает читающий город. В том, что это издание пользуется такой популярностью в Новосибирске, что содержание «Литературной газеты» интересно большинству горожан, огромная заслуга главного редактора газеты – Ю.М. Полякова.

Небольшой опрос, проведённый среди абитуриентов, студентов и преподавателей НГМУ, показал, что число читаемых в наши дни авторов гораздо меньше, чем предлагает книжный рынок. К числу наиболее ярких и читаемых современных прозаиков относится Ю.М. Поляков, что продиктовано значимостью его творчества, соединившего лучшие черты русской публицистики, очерка, романа и повести.

Нам бы хотелось остановиться на некоторых специфических чертах идиостиля писателя, которые позволяют назвать его одним из самых ярких писателей современности и связывают его творчество с традициями великой русской литературы. Если мы обратимся к творчеству классиков, то творчество Ю.М. Полякова встроится в парадигму: Н.В. Гоголь, М.Е. Салтыков-Щедрин, М.А. Булгаков… И речь не только об иронии и сатире, которые отличают идиостиль писателя, но и в обращении к разного рода культурологическим подтекстам, заложенным в произведениях Ю.М. Полякова. Для появления подтекста произведения автору необходимо максимально точно подобрать «пусковые механизмы» читательского восприятия – лексемы, способные вызывать в сознании определённые образы, целые культурные традиции. Спецификой ряда произведений Ю.М. Полякова и характерной чертой его идиостиля в целом является мифологическое ассоциирование. Со временем эта особенность только усиливается: мифопоэтическая парадигма у писателя имеет ассоциативную связь с мифологическими образами и используется в тексте как средство создания мифологического подтекста и средство обогащения художественного текста дополнительными смыслами (роман в трёх частях «Гипсовый трубач», например, отсылает читателя к мифам советского времени). Мифопоэтические парадигмы охватывают все тексты автора и позволяют говорить о мифопоэтическом типе мышления писателя.

Формирование мифопоэтической парадигмы начинается уже на уровне аллюзивных названий текстов: «Подземный художник», «Возвращение блудного мужа», «Небо падших», «Козлёнок в молоке», «Грибной царь» и другие. Помимо текстов, в которых мифологемы заданы названием, в произведениях могут присутствовать вербализованные и невербализованные мифологемы. Мифологемы у Ю.М. Полякова – это слова, иногда фразеологизмы, крылатые слова, отсылающие нас к мифологическому образу и (или) вызывающие в сознании читателя представления о некоем мифе. Они задают связь с определёнными образами древнегреческой, древнеримской и христианской мифологии. Так, в повести «Небо падших» в оксюморонной рамке задана устойчивая ассоциация «верх – низ», отсылающая нас к мифологической модели пространства. Верху соответствует небо, а низу – земля. Небо в мифологии – важнейшая часть космоса, абсолютное воплощение верха – члена одной из основных семантических оппозиций. Его основные свойства – абсолютная удалённость и недоступность, неизменность, огромность – слиты в мифотворческом сознании с его ценностными характеристиками – трансцендентальностью и непостижимостью, величием и превосходством. Небо находится над всем земным, оно всё видит – отсюда его всеведение. Оно внешне по отношению ко всем предметам мира, поэтому оно – «дом» всего мира. Небо – активная творческая сила, источник блага и жизни, субстанция человеческой души-дыхания, небо – душа универсума, воплощение абсолютной духовности.

«Согласно представлениям язычников, небо – стержень мироздания, символ вселенской гармонии и порядка. Именно поэтому небо уравнивается с Числом… Небо считалось источником жизни… Небо представлялось древним в виде мужского начала, оплодотворяющего землю (фаллическая символика неба)… В ряде случаев значение “небо” соотносится со значением “земноводные”… а также со значением “бог”… С другой стороны, значение “небо” нередко соотносится со значением “пропасть, пучина, зияние” (символ рождения и смерти, дня и ночи)» [Маковский 1996: 229–230]. В названии повести «Небо падших» семантика слова небо в мифологическом понимании отсылает нас к рассмотренным ранее смысловым компонентам, которые можно описать по следующей схеме: НЕБО – высшая точка пространства, часть дихотомии «верх – низ», стержень мироздания, удалённая, недоступная, неизменная величина, активная творческая сила, воплощение абсолютной духовности. С точки зрения христианства, небо – обитель Бога и ангелов, место, куда попадает душа после вознесения. Понятие «падший» соотносится с понятием низа, с христианскими представлениями о падшей душе, то есть с понятием греха.

Название повести проецируется не только на мифологический подтекст, хотя именно он становится доминирующим, но и на денотативный уровень произведения: герои повести связаны с небом по роду деятельности – «Аэрофонд», кооператив «Земля и небо», последний прыжок с парашютом Катьки и героя-повествователя. Само название повести становится эквивалентом целой группы слов, ассоциативно связанных с мифологической семантикой полёта: седьмое небо, падшие ангелы и т. д. Выход ассоциирования за пределы текста позволяет говорить о некоем глобальном концептировании, то есть создании у читателя всестороннего представления об изображаемом объекте: огромная любовь – небо; падшие – грешники.

«Возвращение блудного мужа» – пародирование известной евангельской притчи о блудном сыне, что также отсылает читателя к христианской мифологии. «Блудить» понимается в притче как 1) процесс прелюбодеяния и 2) процесс блуждания души во мраке неверия, но наличие слова «возвращение» в названии повести настраивает воспринимающего текст на позитивное разрешение ситуации. Словарь даёт следующее толкование составляющих названия повести Ю.М. Полякова: «Вернуться – прийти обратно; обратиться к чему-то вновь». «Блудный 1, блудный сын – о непочтительном сыне, ушедшем из родительского дома и затем вернувшемся, а также вообще о человеке, раскаявшемся в чём-то после постигших его неудач»; «Блудный 2, см. блуд. Блуд – половое распутство»; «Муж. 1. Мужчина по отношению к женщине, с которой он состоит в браке, супруг. 2. Мужчина в зрелом возрасте (устар.), а также деятель на каком-либо общественном поприще». Одновременная актуализация в названии произведения двух значений слова муж, а также употребление слова блудный в значении «раскаявшийся» и «распутный» позволяет говорить не только о мифологическом подтексте повести, но и об обыденном, бытовом, понятном рядовому носителю языка, что делает произведение «Возвращение блудного мужа» многоплановым в смысловом отношении.

Мифологический подтекст повести «Подземный художник» определяется семантикой слова «подземный», отсылающего нас к одной из моделей пространства – пространству Мирового древа. Большое значение имеет миф о так называемом Мировом древе, корни которого являются символом «нижнего мира», ствол – «среднего мира», а крона – «верхнего», то есть дереве, которое, по поверьям язычников, находится якобы посредине мироздания и олицетворяет Вселенную [Маковский 1997: 101–102]. Такая модель называется дендроцентрической. Слово подземный отсылает нас к нижнему миру дедроцентрической пространственной модели мироустройства.

Слово подземный вызывает ассоциации с нижним миром, миром духов, что позволяет говорить о некоем мистическом подтексте повести.

Нахождение ключевой фигуры повести – подземного (пишущего портреты в подземном переходе) художника – в нижнем пространстве предполагает, что героиня спускается в нижний мир сознательно, как это делали герои «Одиссеи» Гомера, русских народных сказок, древнегреческих мифов. Путешествие в нижний мир предполагает получение информации о будущем: героиня получает портрет, изменяющийся вместе с внутренним миром героини и открывающий самую страшную её тайну: Лидия не способна любить: «Несколько минут Лидия Николаевна вглядывалась в лицо, живущее на бумаге. Сходство художник схватил изумительно, причём сходство это было соткано из бесчисленных нервно переплетённых линий. Казалось, линии чуть заметно колеблются и трепещут на бумаге. Но больше всего поразило её выражение нарисованного лица, исполненное какой-то печальной женской неуверенности, точнее сказать – ненадёжности… Потому что эта женщина, – он ткнул пальцем в рисунок, – меня не любит!.. Не лю-бит. Эта женщина вообще никого не любит! …Она посмотрела на портрет и вздрогнула от неожиданности: в глазах нарисованной женщины появилась какая-то блудливая поволока…» («Подземный художник»). В выделенных компонентах текста наиболее полно представлена характеристика портретного образа, отражающая, в свою очередь, сущность героини повести. Проявление этой сущности становится возможным именно благодаря перемещению героини в «подземный» мир.

Название цикла «Плотские повести» предполагает наличие некоего диалектического единства. Диалектика мужского и женского начал становится определяющей в текстах цикла, а лексемы с семами «лицо женского пола» и «лицо мужского пола» образуют мифопоэтическую парадигму антонимического типа. «Женщина может выступать как олицетворение судьбы (женское божество)… как существо “верхнего мира”. Женские существа и “женские” явления природы, творящие жизнь на земле, обожествлялись и были предметами религиозного почитания. Так, понятие середины (“пуп земли”), которое считалось священным, нередко отождествлялось с женщиной… Бездна, по представлениям язычников, считалась первоисточником всего живого в мироздании. В антропоморфной модели Вселенной женщина приравнивалась к Бездне… С другой стороны, женщина в мифопоэтической традиции рассматривается как символ нижнего мира, греховности, зла… символизировала тьму, а мужчина – свет…» [Маковский 1996: 146–147].

Именно указанные смыслы реализованы в текстах цикла «Плотские повести»: женщина становится носителем смерти («Подземный художник», «Небо падших»), средством разрушения семьи («Возвращение блудного мужа»), стимулом для изменений героя («Парижская любовь Кости Гуманкова», «Демгородок»). В любом случае женское начало остаётся противоположным мужскому, содержащим в себе целый ряд признаковых характеристик как общеязыкового, так и мифологического плана. Заметим, что мифологические признаки предмета или явления не отражены в словарных статьях, находятся на дальней периферии языкового сознания носителей языка и актуализируются только при определённом контекстном окружении, что, например, происходит в тексте повести «Небо падших»: «Катька же продолжала стремительно падать вниз – в руке её было зажато красное кольцо, вырванное вместе с тросиком… Страшный Катькин крик был прерван встречей с землёй… Какая же ты,

Катька, стерва! Из-за тебя я убил человека. Женщину, которую любил. Мне будет не хватать её всю жизнь! Ненавижу тебя! Ненавижу навсегда…» («Небо падших»). В контексте актуализированы следующие семы слов «женщина» и «Катька»: «лицо женского пола» (общеязыковая сема), «антипод мужского начала» (общеязыковая сема), «способное умереть» (общеязыковая периферийная сема), «источник жизни» (общеязыковая периферийная сема); «источник смерти» (мифопоэтический компонент), «объект ненависти» (ассоциативный компонент), «источник греха» (мифопоэтический компонент), «связанная с бездной, хаосом» (мифопоэтический компонент). Мифопоэтические компоненты в семантике слов «женщина» и «Катька» способствуют углублению образа, а также создают целый ряд ассоциаций мифопоэтического плана, то есть отсылающих нас к мифологическому подтексту произведения.

Мифологический подтекст романа Ю. Полякова «Грибной царь» базируется на двух составляющих – языческой и христианской мифологии. Поскольку языческая мифология является более древней, мы начнём именно с неё.

Отсылка к мифологической семантике обнаруживается уже на уровне названия романа. Являясь производным от слова гриб, слово грибной указывает на мифологический подтекст и трактуется в «Сравнительном словаре мифологической символики в индоевропейских языках» следующим образом: «В мифологической традиции гриб имеет фаллическое значение (сексуальная потенция), а также символизирует плодородие, долголетие, обилие, силу, пищу. Кроме того, гриб символизирует небо, гром, молнию, ураган. Согласно некоторым поверьям, вши, черви, мухи, лягушки, змеи могут принимать обличье грибов… Значение “гриб” может соотноситься со значением “(божественное, абсолютное) время”… Гриб нередко символизирует центр, середину, то есть вселенский Порядок в отличие от Хаоса… Гриб мог символизировать небо, в связи с чем становится понятным переход значений “гриб” → “судьба”. В свою очередь, согласно поверьям язычников, судьба соотносится с понятием “образ”: судьба человека изображалась божеством на лбу человека, на его ладонях, на коре и листьях деревьев… Грибы в мифопоэтической традиции мыслились как стрелы

Перуна, в связи с чем они могут соотноситься со словами, имеющими значение “(божественная) месть, возмездие”…» [Маковский 1996: 130–132].

Учитывая все указанные символические значения слова гриб, можно отметить наличие по крайней мере нескольких семантических реализаций мифологического подтекста: герой видит во сне грибного царя – очень большой гриб, который может исполнить любое желание. Грибной царь превращается в огромное количество червей, которые поражают самого героя, что позволяет говорить о реализации в тексте романа семантики «месть, возмездие»; герой испытывает необычайный прилив мужских сил, что указывает на актуализацию фаллической символики слова гриб; гриб как символ неба отсылает нас в романе к семантике судьбы, а также к абсолютному началу жизни героя, на что указывает и постоянное возвращение в воспоминаниях к детскому возрасту. Рассмотрим контексты, в которых слова грибной и гриб реализуют указанные значения.

Абсолютное начало текста задаёт семантику сна главного героя: «Он бродил с корзиной в ельдугинском лесу… Чаща была безлюдная, даже какая-то бесчеловечная, и его охватило ведомое каждому собирателю тревожно-весёлое предчувствие заповедных дебрей, полных чудесных грибных открытий. Однако грибов-то и не было… Иронично решив, что тоже, наверное, стал жертвой грибного заговора, он начал прикидывать, в какую сторону возвращаться домой, но вдруг заметил среди стволов просвет и поспешил туда… Поляна была сплошь покрыта грибами. Исключительно белыми! …Успокоившись, он присел на корточки и вырвал из земли первый гриб – тугой и красивый… Он долго любовался грибом… Сюда должны нагрянуть толпы соперников и отобрать у него этот чудесно найденный грибной Клондайк. Он заметался по поляне, с жадной неряшливостью вырывая грибы из земли… Когда грибы заполняли подол, он подбегал к коряге, ссыпал добычу в корзину и снова собирал, собирал, собирал… Он опустился возле переполненной корзины… лёг на спину и долго наблюдал за плавной жизнью облаков. Высоко-высоко в небе метались, совершая немыслимые зигзаги, птицы, похожие отсюда, с земли, на крошечных мошек. Он долго с завистью следил за их горним полётом, пока не догадался, что на самом деле это и есть какие-то мошки, крутящиеся всего в двух метрах от его лица.

Внезапно ему пришло в голову, что, если оставить несорванным хотя бы один боровик и дать ему время, из него может вырасти Грибной царь…

Вдруг ему показалось, будто грибы в корзине еле заметно шевелятся… Он осторожно разломил шляпку и обомлел: вся мякоть была пронизана сероватыми червоточинами, однако вместо обыкновенных жёлтых личинок внутри копошились, извиваясь, крошечные чёрные гадючки… Одна из тварей изогнулась и, странно увеличившись в размерах, прянула прямо в лицо… Он рванул на себе свитер и увидел, что множество гадючек, неведомым образом перебравшихся на его тело, уже успели прорыть серые, извилистые ходы под левым соском… Он страшно закричал и тотчас проснулся».

В цитируемом отрывке главенствующая роль по числу употреблений принадлежит слову гриб и его производным. Это позволяет говорить о том, что указанные слова образуют ключевую мифопоэтическую парадигму, семантически значимую в рассматриваемом отрывке и в тексте романа.

Грибы принадлежат виртуальной реальности – реальности сна главного героя, что позволяет говорить о ещё одной мифологической составляющей: «Магическому мышлению сон представлялся как сакрально-сексуальный экстаз – отрыв от всего земного, то есть потеря слуха, зрения, речи, обоняния, а главное – приобщение к божеству, слияние с божеством. Отсюда значение “порядок, гармония, блаженство”. Именно эти последние значения и отождествляются со сном» [Маковский 1996: 302]. Общим компонентом мифологем гриб и сон является компонент божественный, связанный с божеством. Именно этот компонент позволяет утверждать: появление образа-мифологемы гриб как компонента сна героя задаёт на глубинном уровне семантику божественного предопределения. Высшие духовные силы как бы предупреждают героя о возможном развитии событий, заставляют принимать определённые решения, от которых зависит его дальнейшая судьба. Сон героя в начале романа можно отнести к так называемым вещим снам.

Реальность сна в дальнейшем проецируется на структуру всего текста, задавая основные идейные и сюжетные линии: герой стремится к некой мечте, к некоему недостижимому идеальному объекту, а Грибной царь должен стать средством достижения этой мечты. На пути героя к его мечте встречается множество преград, но он их преодолевает, однако в конце романа оказывается, что все преграды созданы самим героем (червоточины в теле и символизируют сущность героя, способного на убийство близких ему людей, и обозначают препятствия, созданные самим героем). Червоточины грибов и гадючки в теле героя романа показывают сущность Михаила Дмитриевича: опасаясь за свою жизнь, он соглашается убить свою жену и её любовника.

Семантику скрытой угрозы содержат в себе компоненты текста «толпы соперников», «отобрать», «с жадной неряшливостью», «заметался» и другие, что также в дальнейшем становится проекцией на текст романа: герой постоянно ощущает угрозу со стороны некоторых сил (преследующая его машина, страх смерти, обращение к Алипанову, примеривание на себя роли киллера, желание, обращённое к Грибному царю, и т. д.).

Проекцией на текст романа становится и мифологема «мошки», которая в тексте отрывка подаётся как «птицы», связывается с понятием «горний», а затем преобразуется в образ-мифологему «мошки» (в конце романа – в мифологему «мухи»). Мифологический словарь отмечает, что мухи (мошки), лягушки, змеи могут принимать обличье грибов, что указывает в словах «мошка» и «муха» на скрытую мифологическую семантику «гриб» [Маковский 1996: 303].

Гриб как знак судьбы появляется в тексте романа только в самом конце. Именно в этом заключительном эпизоде появляются мысли героя о смерти жены и дочери, устроенной им самим, и возникает тема раскаяния: «Он вдруг ни с того ни с сего вообразил себя монахом, пустынником, оставшимся в лесу, поселившимся прямо здесь, где всё и понял, – в землянке или шалаше. Директор “Сантехуюта” представил себя седобородым и похудевшим до той красивой старческой хрупкости, какая бывает на закате только у тех, кто жил честно и совестливо. Михаил Дмитриевич даже увидел это своё будущее лицо, словно проглянувшее сквозь испещрённый, чёрно-белый узор берёзового ствола. От дерева отстал большой кусок бересты с нежно-коричневой изнанкой, издали удивительно напоминающей шляпку огромного гриба». Судьба как знак прорисовывается на коре дерева, что вместе с мифологической семантикой слова лес задаёт мифологическую модель Мирового древа. Интересна в связи с этим трактовка образа-мифологемы гриб: являясь частью пространства среднего мира – мира живущих на земле существ, гриб относится и к нижнему миру, так как вырастает из земли, появляется из-под земли. Именно поэтому гриб как бы обладает способностью предвидеть будущее: в мифологии такой способностью обладали или боги, или представители мира мёртвых. Следовательно, обращение главного героя к Грибному царю – попытка изменить собственное будущее через нижний мир.

«Гриб оказался необычной формы: распространяясь, он упёрся в берёзу и полукругом оброс её – точно обнял.

Да, это был Грибной царь. Самый настоящий Грибной царь! Он, и никто другой…

Михаил Дмитриевич подполз к нему, как нашкодивший раб к ноге властелина, и его лицо оказалось вровень с огромной шляпкой, промявшейся местами, словно жесть старого автомобиля.

– Пожалуйста! – прошептал он, даже не признаваясь себе в том, чего просит. – Ну пожалуйста! – повторил Свирельников и заплакал о том, что чудес не бывает…»

Именно возле Грибного царя наступает момент прозрения главного героя: «А что осталось у него? Мёртвая Алёнка, мёртвая Тоня и живая Светка с неизвестно чьим головастиком в брюхе!» Семантика предвидения будущего становится неотъемлемой частью слова гриб как мифологемы.

Интересен и тот факт, что в контексте романа «Грибной царь» герой оказывается в ситуации выбора между жизнью и смертью; просьба, обращённая к Грибному царю, касается жизни дочери Алёны и жены Тони, которых сам Михаил Дмитриевич и «заказал». Идея доминирования жизни над смертью поддерживается контекстом: «…А дед Благушин вернулся с войны, конечно, не благодаря Грибному царю, а просто потому, что кто-то ведь должен возвращаться домой живым… Ну пожалуйста!» Последняя фраза содержит просьбу сохранить жизнь жене и дочери, и хотя вербально это не выражено, предыдущий контекст раскрывает содержание просьбы Михаила Дмитриевича.

Разрушение Грибного царя после «выполнения просьбы» свидетельствует о том, что наш мир гармоничен, а любое отклонение от гармонии приводит к необходимости уничтожения какой-либо части: сохранив жизнь двум людям, исправив ошибку Михаила Дмитриевича, Грибной царь обрекает себя на уничтожение, превратившись в «отвратительную кучу слизи, кишащую большими жёлтыми червями». Проекция сна на финальную часть романа оказывается перевёрнутой: уничтожен не герой, а Грибной царь, что позволяет рассматривать сон Михаила Дмитриевича не только как задание основных сюжетных линий, но и как предупреждение герою о необходимости сделать правильный нравственный выбор.

Рассмотренный мифологический подтекст связан с языческой мифологией, но в тексте романа присутствует и отсылка к мифологии христианской. Действие романа начинается в день усекновения головы Иоанна Крестителя: «Шла шутейная утренняя передача “Вставай, страна огромная!”, которую вела развязная дама с фиолетовыми волосами, похожая на Карлсона без пропеллера. Звали её Ирма. Она сообщила, что сегодня 11 сентября, по православному календарю день Иоанна Предтечи, и принялась бойко рассказывать про то, как Саломея в обмен на сексапильный танец выпросила у Ирода голову Крестителя… Можно ли утверждать, что именно Саломея заказала Иоанна Предтечу?..» Повторяющееся в контексте цитируемой передачи слово «заказал», употребляемое по отношению к Иоанну, иллюстрирует современную интерпретацию библейского сюжета, одновременно задавая основную тему романа – тему падения нравственности, бездуховности мира, в котором живёт герой. Сам Михаил Дмитриевич воспринимается как некий современный аналог Иоанна, позицию Ирода занимает его друг – Весёлкин, Иродиады – жена Михаила Дмитриевича Свирельникова Тоня, а Саломеи – его дочь Алёна. С другой стороны, позиция Ирода, несущего наказание, может быть занята любым мужским персонажем, который представляет угрозу для Свирельникова: Алипановым, Никоном, отцом Вениамином, шофёром Лёшей, а позиции Иродиады и Саломеи – Нонной, Светкой и любым другим женским персонажем. Интересен тот факт, что в контексте романа поддерживается первая линия аналогий – Весёлкин, Тоня, Алёнка, так как именно их образы возникают в сознании героя при появлении трёх грибов: «…Грибы словно выстроились в некую странную, почти театральную мизансцену, таящую скрытый, но очень важный смысл… Это же он, Свирельников, Светка и будущий, неродившийся ребёнок. А чуть в стороне рос ещё один, почти такой же большой крепкий подосиновик, изъеденный слизнем. Возле него – второй, поменьше, а рядом, почти вплотную, третий – ещё меньше: Весёлкин, Тоня и Алёнка… У “Весёлкина”, “Тони” и “Алёнки” крапчатые ножки были покрыты каким-то красным налётом, словно их обмакнули в кровь…» В романе Ю. Полякова происходит переворачивание мифа об Иоанне Крестителе: гибель Иоанна-Свирельникова заменяется гибелью Ирода-Весёлкина, Иродиады-Тони и Саломеи-Алёнки в представлении героя, но в реальности никто не погибает: христианский миф об Иоанне остаётся нереализованной проекцией, средством задания семантики угрозы и мотива святости героя.

Религиозная семантика задаётся и поддерживается в тексте образом отца Вениамина. Чудесное исцеление смертельно больного отсылает нас к евангельским сюжетам об исцелении кровоточивой (этот сюжет упоминается в тексте романа) и исцелении больных [Евангелие от Матфея: 9, 20; 14, 34]. Однако в контексте романа евангельские сюжеты получают качественно новое звучание: появляется лёгкая ирония, переходящая в сатиру. Отец Вениамин, в миру Вениамин Иванович Головачёв, бывший заместитель секретаря парткома по контрпропаганде, после атеистического прошлого становится верующим человеком. Серьёзная болезнь заставляет его обратиться к Богу: «…в какой момент душевная сила вдруг стала проникать в умирающее тело, оживляя его, Головачёв и сам точно определить не мог. Но однажды утром он встал с кровати и решил дойти до храма без коляски… Головачёв продолжал ходить в храм каждый день… В храме Головачёв стал своего рода достопримечательностью, живым свидетельством милостивого всемогущества Бога Живаго» («Грибной царь» 2005: 135). Храм, который посещает Головачёв, находится в Предтеченском переулке, название которого отсылает нас к уже встречавшемуся ранее христианскому мифу об Иоанне Предтече. Отец Вениамин задаёт тему чудесного избавления, которое касается и главного героя романа – Михаила Свирельникова.

При наличии отсылок к языческим и христианским мифам доминирующим оказывается языческий миф: мифологема грибной вынесена в заглавие романа, Свирельников обращается с мольбой не к Богу, а к Грибному царю, линия Иоанна Предтечи задаёт лишь тематику угрозы и счастливого избавления от неё, тогда как символическое значение мифологемы гриб присутствует практически в каждом значимом фрагменте романа. Доминирование языческого мифологического подтекста в произведениях свидетельствует о том, что языческая символика мифологем является более древней и находится в глубине языкового сознания многих носителей языка.

Исследование мифологем разных типов в произведениях Ю.М. Полякова позволяет интерпретировать его тексты в рамках неомифологической традиции, что обеспечит глубинное понимание текстов художественных произведений и системы его идиостиля в целом.

Перед читателем предстаёт мир, созданный талантливым автором, требующий глубинного понимания подтекста, а также владения определёнными культурными ценностями, без которых невозможно понять ни одно классическое произведение. Книги Ю.М. Полякова полны тонкой иронии, афористичны и доступны талантливому читателю, которого нужно воспитывать в семье, школе, в вузе и в жизни. Думается, не случайно к творчеству Ю.М. Полякова обращаются учёные – исследователи языка. Язык этого писателя по-настоящему яркий, сочный и заслуживающий самого пристального изучения.

Мы остановимся на так называемых ключевых словах художественного текста, которые представляют собой своеобразный каркас, опору при восприятии произведения.

Определения ключевых слов в лингвистической литературе нет, хотя упоминаются они довольно часто. Отмечаются лишь некоторые признаки ключевых слов: особая роль в формировании смысла художественного текста, функциональная направленность.

Ключевые слова воспринимаются и осознаются как таковые читателем текста, их роль близка к роли определённого пускового механизма восприятия языковой личности, который активизирует читательский опыт, знания, затрагивает эмоциональную сферу и, в конечном счёте, помогает процессу осмысления и понимания художественного текста.

Если для автора текста художественно значим не сам факт повторения ключевых слов, а их функция – сюжетообразующая и композиционнообразующая, то для читателя художественно значимым является сам факт повторения ключевого слова. Именно ключевые слова позволяют читателю понять текст. В сознании носителя языка формируется смысл текста, складывающийся из актуализированных в тексте компонентов значений рядовых (не ключевых) слов художественного текста, отсылающих нас, как правило, к реальной или вымышленной действительности, и из смысла ключевых слов, отсылающих нас к эксплицитной и имплицитной информации, представляющей часть значимой для автора индивидуальной картины мира. Ключевые слова так же, как и обычные, требуют от читателя опредёленного навыка дешифровки прозаических текстов, а поскольку они повторяются в тексте два и более раз, то становятся объектом повышенного внимания читателя, являясь одновременно средством передачи авторского замысла. С позиции автора ключевые слова – чаще всего неосознанный повтор, адекватно передающий замысел; для читателя – средство адекватного понимания авторского замысла.

Так как индивидуальный выбор писателя оказывается возможным при условии достаточного овладения всеми лексическими средствами данного языка, то можно отметить, что ключевые слова способствуют пониманию текста не только на вербально-семантическом, но и на тезаурусном и высшем мотивационном уровнях [Караулов 1987: 52].

С точки зрения информативности ключевые слова представляют собой совокупность фактуальной и подтекстовой информации, поскольку при их восприятии требуются дополнительные знания читателя об особенностях авторской концептуальной системы (ИКМ), об ассоциативно-образной структуре личности автора художественного текста, так как без этих дополнительных знаний становится невозможным выход читателя на подтекст. С другой стороны, отсутствие новой информации в повторяющемся слове тоже является информацией, для расшифровки которой требуется более сложный код, включающий информацию о системе произведений данного автора, прочитанных на фоне историко-культурного контекста, философских, психологических, лингвистических особенностей личности автора и т. п. Ключевые слова двойственны по своей природе: не неся новой информации о денотате, они несут информацию об авторе как языковой личности.

Универсальность слова позволяет ему выполнять множество функций. Ключевые слова характеризуются специфическими функциями, выявление которых позволяет адекватно истолковать тексты произведений Ю. Полякова.

1. Ключевое слово сообщает о денотате, называя и характеризуя его определённым образом, обращая внимание читателя на значимость слова и денотата для писателя или персонажа: «…Ну прямо из пятнадцатой школы! Он страшно обижался и переживал, потому что в пятнадцатой школе учились умственно неполноценные дети… Твердила про пятнадцатую школу до самого отъезда дочери…» («Подземный художник»). Сочетание слов «пятнадцатая школа», повторяемое матерью героини повести – Татьяной Игоревной, свидетельствует о негативной оценке персонажем поступков мужа и дочери, а также о значимости соответствующего денотата (пятнадцатая школа – «школа для неполноценных детей») в картине мира персонажа: учительница гордится тем, что её дочь не учится в школе для умственно отсталых, именно поэтому столь частое повторение ключевого словосочетания позволяет, во-первых, показать процесс избавления Татьяны Игоревны от внутренних комплексов, во-вторых, сигнализирует о реальном денотате, представления о котором присутствуют в концептуальной картине мира персонажа, в-третьих, становится неким маркером персонажа с позиции автора. Сочетание «пятнадцатая школа» – знак персонажа, его специфическая черта, которой его наделяет писатель.

2. Ключевое слово отражает микротему авторского текста. Из предыдущего примера ясно, что автор художественного текста выбрал объектом изображения для передачи фрагмента собственного восприятия мира и определённой проблемы дочь учительницы. Микротемами текста можно считать элемент ситуации нереализованности одного героя (матери главной героини) и элемент ситуации достижения собственной цели главной героиней повести – Лидией, что выводит нас на проблему взаимодействия поколений, вечную проблему взаимоотношений отцов и детей. Указанные микротемы пересекаются с другими микротемами: несчастной любви, одиночества, безумия, так как героиня несчастна в любви, одинока в браке. Следовательно, есть основания говорить лишь о формальном достижении цели главной героиней (богатый муж), а ключевое словосочетание «пятнадцатая школа» становится символическим, как чеховская палата № 6: это мир, в котором существуют главные герои повести «Подземный художник».

3. Ключевое слово задаёт определённую эмоциональную тональность текста. Важную роль в этом играет эмоционально-оценочный компонент содержания слова. Слово «оторва», употребляемое автором повести для характеристики внутреннего «я» персонажа, повторяется в тексте более 25 раз, содержит компонент «негативная оценка», передаёт эмоциональную тональность повести. Говорить о тональности повести можно опираясь на окружение ключевого слова. Тогда в процесс анализа ключевых слов войдут слова других текстовых парадигм, например, «оторва – дама». Кроме этого, синтагматика ключевых слов способствует установлению эмоциональной тональности не только самого слова, но и текста в целом: «Не дрейфь, прорвёмся!» – успокаивала Оторва» («Подземный художник»). «Баба должна нравиться мужикам, – вмешалась Оторва» («Подземный художник»). «Правильно! – успокаивала Оторва. – Нечего безотцовщину разводить!» («Подземный художник»). «Ага, до последней нервной клетки! – ругалась Оторва. – Брось его! Спасать пропащего – самой пропасть» («Подземный художник»). «А он нахал!» – хохотнула Оторва» («Подземный художник»). В сочетании с лексемой «Оторва» все подчёркнутые компоненты передают авторскую эмоцию – неодобрение; вместе с тем в тексте присутствует слабое ироническое сочувствие к героине, разрывающейся между цинизмом Оторвы и порядочностью Дамы.

4. Ключевые слова выполняют в художественном тексте композиционно- и сюжетообразующую функции, связывают фрагменты текста и создают некую сюжетную структуру. Так, например, появление целой группы слов, описывающих жизнь главного героя («Алгоритм», «Рыгалето», кружка, пивная и т. п.) в начале и в конце текста повести «Парижская любовь Кости Гуманкова» позволяет создать композиционную закольцованность, вернуть сюжет в исходную точку, что заставляет читателя задать вопрос: «А был ли Париж? А была ли любовь?»

В роли ключевой выступает парадигма глаголов перемещения в пространстве с семантикой «однонаправленное перемещение»: ехать – поехать – приехать. Ситуация душевного смятения, неудовлетворённости и одиночества героя, которого первый раз отправляют за границу, побуждает его повторять глаголы «ехать», «поехать», «приехать» в разных смысловых контекстах. В тексте часто либо пропускается название конечного пункта перемещения (он присутствует как данность в тексте, он слишком важен для героя, чтобы о нём забыть), либо сам глагол перемещения при сохранении названия конечного пункта: «В Париж!»

5. Ключевые слова участвуют в создании микрообраза художественного текста. Так, в романе «Козлёнок в молоке» ключевая фраза «Это надо запомнить!» в разных модификациях участвует в создании образа литератора – первобытного «собирателя»: «Вырвал корешок, надкусил. Горько – сплюнул и выбросил, вкусно – сунул в торбочку и дальше побрёл». Литератору в его деятельности может пригодиться буквально всё, вот почему каждую интересную фразу «…надо запомнить!» Ключевое слово «пиво» участвует в формировании не только целостного образа писателя – героя романа, но и создаёт портрет пишущей интеллигенции в целом: «Всё началось с пива!.. В Дубовом зале Дома литераторов… пили пиво с раками», – а 12 ключевых фраз «Золотой минимум начинающего писателя» не только создают комический эффект, варьируясь от ситуации к ситуации, но и формируют образ Витька – «созданного» гения, подчёркивая при этом авантюрный характер всей писательской деятельности в целом.

«На составление такого словарного минимума, с помощью которого начинающий гений мог бы свободно общаться с себе подобными, в обычном состоянии у меня могли уйти недели, если не месяцы, – ведь эта дюжина фраз (не больше) должна обнимать все оттенки мысли и чувств, вбирать в себя весь культурологический космос и культурный хаос. Да, задуманное мною было под силу, может быть, лишь великому русскому лингвисту и филологу Александру Ивановичу Бодуэну де Куртенэ!..» («Козлёнок в молоке»). «Вскоре я уже бодро стучал по клавишам машинки:

ЗОЛОТОЙ МИНИМУМ

НАЧИНАЮЩЕГО ГЕНИЯ

1. Вестимо

2. Обоюдно

3. Ментально

4. Амбивалентно

5. Трансцендентально

6. Говно

7. Скорее да, чем нет 8. Скорее нет, чем да

9. Вы меня об этом спрашиваете?

10. Отнюдь

11. Гении – волы

12. Не варите козлёнка в молоке матери его!

В итоге на составление лексикона у меня ушло двадцать минут. И всё предшествовавшее развитие мировой культуры! Перечитав список выражений, я остался доволен: если б мне посчастливилось вступать в литературу вооружённым этими двенадцатью фразами, моя судьба могла сложиться совсем по-другому. Впрочем, у меня ещё всё впереди!» («Козлёнок в молоке»).

6. Ключевые слова становятся базой для возникновения целой цепочки авторских и читательских ассоциаций. Ключевое слово «портрет», заданное в эпиграфе и повторяющееся на протяжении всей повести «Подземный художник», становится своеобразным пусковым механизмом для возникновения ряда авторских ассоциаций: изменчивость портрета как отражение сущности героини, Мона Лиза в Лувре и её улыбка, мёртвый Эдуард Викторович с улыбкой Моны Лизы, бессмертие богов и смерть людей и т. д. Читатель, в частности, обладающий опредёленной литературной компетенцией, проецирует собственные литературные ассоциации на текст повести и создаёт собственные ассоциативные ряды, такие, как, например, портрет – Гоголь – мистика – дьявол – душа – сатана – смерть и т. п.

Функциональная значимость ключевых слов в текстах произведений Ю. Полякова очевидна: благодаря им читатель может адекватно понять авторский замысел, реконструировать языковую систему личности писателя.

Библиографический список

1. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. – М., 1987.

2. Новиков А.И. Семантика текста и её формализация. – М., 1983.

3. Поляков Ю. Плотские повести. – М., 2005.

4. Поляков Ю. Плотские повести – 2. – М., 2005.

5. Поляков Ю. Козлёнок в молоке. – М., 2005.

А.В. Флоря, доктор филологических наук, профессор

Тема отцовства в романе Юрия Полякова «Замыслил я побег…»

«Замыслил я побег…» – роман, написанный Ю.М. Поляковым в 1999 г. и запечатлевший общество в состоянии глубокого кризиса. В книге оно реализуется в «мысли семейной», а если точнее, в теме ослабления семьи, родственных связей.

Между прочим, автор взял для эпиграфа к «Побегу» слова А.С. Пушкина из едва начатого наброска «Часто думал я об этом ужасном семейственном романе…». В pendant к ним можно было бы добавить фразу Л.Н. Толстого: «Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная». Жизнь семьи Башмаковых автор через Пушкина сам аттестует как ужасную, но, как мы знаем, она также – самая простая и обыкновенная.

Я не знаю, корректно ли называть персонажей Ю. Полякова «лишними людьми», но к типичному поляковскому протагонисту могут быть отнесены слова из фильма Ю. Егорова «Простая история» – «хороший мужик, но не орёл». Эти «мужики» даже не всегда хорошие, скорее – не плохие, а чаще всего – посредственные, но не орлы – уж точно, за единичными исключениями.

У Н.Г. Чернышевского «лишний человек» нашей литературы именуется «русский человек на rendez-vous». Поляковские персонажи проявляют себя не столько на rendez-vous, сколько dans la vie de famille, в семье.

Квинтэссенцией общественного кризиса является кризис мужского начала. Главные герои романов Ю. Полякова – герои номинальные, язык не поворачивается назвать этим словом Чистякова, Гуманкова, Башмакова, Свирельникова, Кокотова. Верность жёнам и любимым женщинам не входит в число их добродетелей (некоторым исключением выглядит лирический герой «Козлёнка в молоке», но он – человек бессемейный). Они чрезвычайно озабочены постоянным желанием удостовериться в своей гендерной идентичности, которая у них имеет почти единственный оттенок – сексуальный. Это связано с невозможностью по-настоящему реализоваться в других областях – хотя они «вроде не бездельники и могли бы жить». Они способны развивать бурную деятельность, которая отнюдь не становится подлинным делом. Они заняты производством фикций (не хочу злоупотреблять словами вроде «симулякров», но и их тоже), будь то комсомольские мероприятия, бизнес (так называемые успешные предприниматели из «Неба падших» и «Грибного царя» особенно остро чувствуют свою человеческую несостоятельность) или, в чём автор доходит уже до полного сарказма, литературная деятельность (небездарный Кокотов кропает дамские романы, а протагонист «Козлёнка в молоке» разменивается на «эпиграммушечки», причем opus magnum каждого из них становится прямо-таки олицетворением пустоты, мнимости: сценарий фильма, который режиссёр и не думал снимать, и роман, состоящий из одного названия и чистых листов). В своей настоящей профессии (многие из них относятся к технической интеллигенции) эти люди могут делать что-то полезное и даже талантливое, но оказываются невостребованными.

Остается сексуальная сфера, но и в ней их успехи сомнительны. Сама гиперсексуальность этих персонажей только оттеняет их социальную импотенцию (впрочем, и гиперсексуальность иногда бывает искусственной – поддерживается «амораловкой» или «камасутрином»; забавно, что в «Побеге» несостоявшийся жених Даши подстраховывается йохимбе, хотя по возрасту он не должен иметь таких проблем). Они вполне успешно коллекционируют любовниц, но им недоступна любовь в высшем смысле. Они грезят о ней, но не выдерживают испытания ею (как Гуманков), предают её (Чистяков в «Апофегее», отношение Мишки Курылёва к Лене в «Демгородке» тоже не вполне честно) или низводят почти до анекдота (вроде романа Кокотова с бывшей «пионеркой» Обояровой). Иное дело – женщины, которые всегда их превосходят.

«Лузерство» этих персонажей часто проявляется через имена (а иногда через их отсутствие: герой «Козлёнка в молоке» остаётся безымянным). Инфантильный Гуманков именуется Костей, беспринципный Кокотов превращается в Аннабел Ли, то есть теряет столь важную для поляковских персонажей маскулинность, а его подлинная фамилия в этом смысле оказывается ещё «хуже», вызывая ассоциации с продажной любовью; что касается Олега Трудовича Башмакова, то его фамилия и отчество порождают непрекращающийся поток насмешек (в лучшем случае – удивлений) и обыгрываний.

Протагонисты поляковских романов – не слишком хорошие отцы, больше озабоченные pick-up’ом, нежели воспитанием детей – в основном дочерей, которых они, случается, бросают безо всяких рефлексий по этому поводу (Кокотов в «Гипсовом трубаче»).

Достойно внимания, что Ю. Поляков в своих романах воспроизводит вполне фрейдистскую модель: его мужчины не испытывают особой привязанности к отцам (разве что Свирель-ников), зато для них очень важны образы матерей (особенно это видно в «Гипсовом трубаче»), в свою очередь отцы более значимы (в тех случаях, когда они значимы вообще) для дочерей. В «Побеге» таковыми являются отцы двух главных женщин в жизни Башмакова – Кати (Пётр Никифорович) и Веты (Аварцев). Следует сказать, что эти женщины – волевые, умные, смелые – намного превосходят своего рыхлого возлюбленного.

Главные отцы в романе «Замыслил я побег…» – очень разные люди, но все они в конечном счёте в том или ином смысле терпят поражение – семейное или социальное.

Каракозин (и отчасти Пётр Никифорович) не стыкуется с действительностью, потому что она – «застойная» или/и постсоветская, а другие – потому что она – действительность. Перефразируя Н. Михалкова, можно сказать, что отец и сын Баш-маковы плыли бы по течению при любых режимах, просто при советском плыть было легче – по крайней мере, Олегу Трудовичу. Джедай, напротив, хотя обладает волей, всё умеет, отлично ладит с людьми, то есть мог бы в любой реальности чувствовать себя наилучшим образом, всегда движется поперёк. Наконец, Пётр Никифорович занимает промежуточное положение между этими полюсами. Он – обыватель и конформист, но не пассивный, а деятельный, отлично освоившийся в советской реальности, но оказавшийся слишком советским – слишком наивным и порядочным – для реальности антисоветской.

В галерее этих отцов именно Пётр Никифорович по-настоящему соответствует данной роли – настолько, что де-факто он «усыновляет» и Башмакова, отношения которого с собственным отцом не отличаются теплотой и душевностью.

Автор говорит об этих отношениях мало, но тем не менее очень красноречиво.

Труда Валентиновича вызвали в школу, объяснили, что у ребёнка начался сложный переходный возраст, и посоветовали обратить на сына особенное внимание. Он и обратил в тот же вечер, использовав при этом широкий солдатский ремень, оставшийся от одного из мужей бабушки Дуни. Уроки Башмаков снова стал готовить, но любовь от порки только окрепла. Как сказал Нашумевший Поэт:

Свист отцовского ремня

Научил любви меня…

Помимо использованных автором очевидных иронических пассажей обратим внимание на гораздо более существенную деталь: Труд Валентинович использовал для «воспитания» ремень даже не свой и даже не своего отца, а одного из отчимов, то есть образ отца редуцируется здесь до полного исчезновения. Скорее всего, этот один из отчимов тем же методом воспитывал самого Труда Валентиновича. Такое «воспитание» в данном тексте репрезентуется как гротескная «семейная традиция», хотя «корней» у неё, в сущности, и не было: она идёт от фантомного отца.

А вот скандал по поводу первой любви Башмакова.

– Ты больше с ней встречаться не будешь! – объявила мать (…).

– Буду! – огрызнулся Олег.

– Что-о-о? – взревел Труд Валентинович, расстёгивая ремень. – Мы из него человека с высшим образованием хотели сделать, а он из-за какой-то давалки… Эх ты, бабашка!

– Она не давалка!

– Тем более!

Порки не получилось по причине буйного несогласия воспитуемого с такой непедагогической мерой воздействия. На грохот упавшей этажерки и крики Людмилы Константиновны сбежался Дмитрий Сергеевич (сбежался – реминисценция из Саши Чёрного – А.Ф.). Он и оттащил разъярённого, побагровевшего Труда Валентиновича от Олега.

Дело, конечно, не в таких сценах – мало чего не бывает в семье, – а в том, что автор практически не показывает других сцен. Труд Валентинович предстаёт здесь мелким домашним деспотом. Свою агрессию он изливает примитивно и вульгарно. В аналогичной ситуации вразумления Башмакова (в связи с «непреднамеренным расхищением» государственной собственности в виде банки чёрной икры) его тесть Пётр Никифорович изъясняется тоже достаточно грубо, но с присущим ему шармом: – Тварь ты дрожащая и права никакого не имеешь! – сказал по поводу случившегося начитанный башмаковский тесть Пётр Никифорович. Однако именно ему Олег был обязан спасительным словом «непреднамеренное» – то есть он не только обругал зятя, но и выручил – родной отец ограничивался первым.

Оба отца делают одно и то же – но какова разница! Они говорят об одном и том же – о никчёмности Башмакова. Оба прибегают к аналогичным речевым средствам, имеющим отношение к словесности. У Труда Валентиновича это связано с профессией (жаргонизм «бабашка»), у Петра Никифоровича – с его хобби (реминисценция из Достоевского).

Между прочим, оба отца не один раз повторяют мысль о никчёмности Башмакова, но по-разному. Пётр Никифорович, проявляя разнообразие, снова прибегает к цитированию – например, Честертона: «Если не умеешь управлять собой, научись управлять людьми!» В этом просвечивает некоторая надежда на изменение человека к лучшему: «научись управлять людьми» – фраза по смыслу прямо противоположная высказыванию «и права никакого ты не имеешь».

Добавлю, что Пётр Никифорович способен вести с зятем довольно тёплые задушевные разговоры. И, напротив, с родным отцом таковых не наблюдается. В тех немногочисленных приведённых в романе беседах, которые Башмаков-старший ведёт с сыном, запечатлены вульгарность, грубость, мещанское самодовольство и весьма низменные чувства.

Если Пётр Никифорович, хотя и слабо, верит в «перевоспитание» Башмакова (как он это понимает), то родной отец с достойным лучшего применения постоянством именует его «бабашкой», то есть пустым местом, – как будто вколачивая ему этой «бабашкой» (шпоной, которая забивается в текст) в голову убеждённость в собственном ничтожестве.

На свадьбе сына он поучает его: «Так вот, главное в жизни, а тем более в семейной, не быть бабашкой!» Злая ирония судьбы в том, что он как будто «сглазил», или, вернее, «запрограммировал» Олега на положение «бабашки», то есть подкаблучника. Жена-филологиня лингвистически обозначила этот его фактический статус трансформацией фамилии Башмаков в Тапочкин. Злая ирония напутствия Труда Валентиновича усугубляется ещё и тем, что в собственной семейной жизни он был тем же самым предметом. Верная жена, нянчившаяся с ним после инсульта, называла его именно так, припоминая его нечистоплотность, чтобы не сказать – подлость: «Ну что же ты к своей генеральше не уходишь? Иди! Только сначала куда деньги спрятал, вспомни! Эх ты, бабашка!» (Жёны обоих Башмаковых, таким образом, выносят им приговор, констатируя их реальную, а не статусную роль в семье.)

Если Пётр Никифорович поучает Олега Башмакова, имея на то моральное право, поскольку он – человек волевой, состоятельный (во всех смыслах), витальный, порядочный в семейной жизни, то менторские претензии Труда Валентиновича более чем курьёзны. Тем не менее он порицает сына-«лузера», а заодно и воспитывает, демонстрируя другие достойные (его) чувства – например, гражданские.

Процитирую очаровательную сцену, в которой Труд Валентинович предстаёт во всем блеске.

Выпив, он (посетитель бара – А.Ф.) зло прошёлся по демократам, которых уже тогда стали называть «демокрадами».

– А вот и неправильно! – возразил отец. – Страну развалили? А может, так и надо?.. Страна должна быть людям впору! Ты же не покупаешь ботинки семидесятого размера? А страна у нас была семидесятого. Вот и сократили на несколько размеров. Я при коммунистах шестьдесят четыре года прожил (то есть не воевал и не надрывался – Труд! – на стройках социализма – А.Ф.) (…) Я-то знаю, как это бывает, когда пятнадцать лет ждёшь квартиру, а потом вдруг тебя нет в списке…

– Но ведь дали же!

– Дали… Мать твоя теперь каждое утро трындит: «Если бы не я, если бы не я…» Говорит, чтобы я ей отстёгивал за квартиру, потому что ей площадь дали, а не мне! А почему мне кто-то что-то давать должен? Почему? Человек должен заработать и купить!

– А если человек не может заработать?

– Значит, он или дурак, или лентяй! Дурака надо лечить, а лентяя мне не жалко. Голодному человеку надо не рыбу жареную давать, а удочку, чтобы он рыбки наловил!

– Это, кажется, по телевизору вчера Гайдар говорил?

– Ну говорил…

Тем временем кто-то из посетителей почтительно приблизился к столику:

– Валентиныч, в 74-м финал кто судил?

– Тейлор, – мгновенно ответил отец с некоторым даже недоумением по поводу такой лёгкой незначительности вопроса.

– Ага, спасибо. Сынок навестил?

– Сынок. Наследничек. Вот учу уму-разуму!

Этот образчик кабацкого красноречия – сгусток очень выразительных смыслов. Здесь и общее бескультурье, вульгарность, и мещанская высокомерная мизантропия (дураки, лентяи – это большинство прежних советских людей, не «заработавших», то есть не обогатившихся), презрительное отношение к людям (трындит), и диминутивы, передающие снисходительное отношение к сыну-недотёпе (сынок, наследничек), и лозунги из «зомбоящика», и идеологемы, достойные Смердякова («Страна должна быть людям впору», «Лентяя мне не жалко»), оформленные соответствующими пошлыми метафорами про ботинки и страну семидесятого размера, отсутствие патриотизма даже в «футбольно-фанатском» варианте (Тейлор), и феноменальная память – «дар напрасный, дар случайный», растраченный впустую, и приобретённые бывшим «гегемоном» холуйские навыки (он «подрабатывает» в баре, демонстрируя чудеса этой самой памяти и привлекая посетителей).

Деградация его личности (если, конечно, было чему деградировать), на мой взгляд, весьма тонко, иронично передана в этой сцене через обыгрывание двух нюансов, связанных с именем персонажа. Он изрекает не им придуманную, а почерпнутую из неолиберальной пропаганды сентенцию «Человек должен заработать и купить!», корреспондирующую с его именем Труд, но лозунг этот является, особенно в его устах, двойной ложью: во-первых, сам персонаж своим лакейством в баре на квартиру не заработает; во-вторых, речь идёт не о работе в буквальном смысле слова, но о наживе любым способом. (В другом месте у Ю. Полякова есть ещё одно обыгрывание того же мотива: «Работа нетрудная: прийти за час до закрытия питейного заведения, выпроводить засидевшихся гостей, принять у бармена ключи и заступить на пост». Похоже, что человек по имени Труд в жизни вообще не перетрудился.) Другой мотив связан с тем, что человек с «обувной» фамилией Башмаков ёрнически уподобляет страну обуви семидесятого размера.

Мещанин до мозга костей, считающий себя, однако, тружеником, обладающий фантастической памятью и утративший её после инсульта, мелочный семейный тиран, под конец жизни пошедший в лакеи, вкусивший лёгких денег, «съехавший с глузду» (выражение из романа), пустившийся в разгул и умерший жалкой смертью на руках не ценимой им преданной жены, которая подвела его убогой жизни итог его же любимым словечком: «Эх ты, бабашка!» (почти что чеховское «недотёпа») – вот человек, породивший и воспитавший безвольного конформиста Олега Башмакова.

Существенно, что после смерти отца Башмаков выслушивает нечто подобное от своего ровесника Аварцева, полумафиозного «олигарха», который его «усыновляет», став его вторым тестем:

– Олег Трудович, надеюсь, вы понимаете, что девушки случайно в ровесников своих отцов не влюбляются? Конечно, я виноват перед ней… Но что же делать, у меня теперь новая жизнь. И любой нормальный мужик с мозгами за эти годы мог себе заработать на новую жизнь. Это было проще простого, потому что у власти мерзавцы, а деньги кучами валяются под ногами. Надо только нагнуться чуть раньше других или хотя бы одновременно с другими. А вы вообще даже не нагнулись! Одно из двух: вы – или дурак, или лентяй. Чем вы занимались? За державу переживали? На демонстрации ходили? Или у жены под ж… сидели?

– Я ведь могу обидеться и уйти, – тихо предупредил Башмаков, чувствуя, как от ненависти к Аварцеву у него похолодел кончик носа.

Башмаков холодеет от ненависти, хотя Аварцев говорит с ним «по-отечески», даже в буквальном смысле – словами отца. Сходство такое, будто Аварцев стал аватарой Башмакова-стар-шего: совпадает даже разрыв с женой («у меня теперь новая жизнь»); он тоже предпочитает не переживать за державу, а наживаться, пользуясь моментом, и так же презирает людей, и так же вульгарен («у жены под ж… сидели»; он так выражается, потому что не знает термина «бабашка», имеющего тот же самый смысл пребывания у жены под… каблуком), и даже словечки те же: дурак и лентяй.

Впрочем, Аварцев – личность в романе эпизодическая, хотя и достаточно зловещая. Он заступает на место умерших отцов Башмакова – родного, Труда Валентиновича, и символического – Петра Никифоровича (оба тестя заботятся о благе дочерей и тем самым покровительствуют зятю, но Пётр Никифорович делает это с душой, Аварцев же просто покупает Башмакова, глубоко его презирая). Существенно, что в брутальном, почти демоническом Аварцеве больше от родного башмаковского отца.

Между Олегом Трудовичем и отцом не было тёплой связи при жизни. Смерть Труда Валентиновича проявляет то же отчуждение:

«Отец лежал в гробу потемневший и нахмурившийся, словно мучительно вспоминал, кто же не смог забить решающий пенальти в Лос-Анджелесе (при жизни его интересы дальше этого и «пива с бычком», то есть зубровки, не простирались – А.Ф.). Башмаков наклонился и всё-таки (!) коснулся губами бумажного венчика на отцовском лбу. И не почувствовал ничего, кроме холодной шероховатости бумаги».

Есть ещё один важный аспект, на котором я не буду останавливаться, поскольку он требует отдельного разговора и даёт широкие возможности для интерпретации. В кошмарных снах Баш-макова отец почему-то сливается воедино с безногим инвалидом Витенькой. А в финале, когда Башмаков, пытаясь совершить свой последний побег, зависает, цепляясь за балкон, ему является великан Витенька с наколкой «ТРУД» на циклопической руке и говорит отцовские слова, завершающие роман: «Прыгай, бабашка!» Образ, как любят говорить филологи, амбивалентный, но, по-моему, всё-таки зловещий. Великан с чертами отца призывает Башмакова броситься то ли к новой жизни, то ли в бездну смерти. Судя по развязке этой истории – второе более правдоподобно. Развязка даётся в «Грибном царе», где мы узнаём, что Башмакова вытащили две женщины, которых он любил (любил?), то есть произошло обратное тому, чего требовал великан, протягивая к нему ладонь. Так что финал получается аллегорический: женщины вырывают Башмакова из рук смерти.

Труд Валентинович и Пётр Никифорович образуют пару антиподов: родной отец как чужой и неродной в качестве родного. Труд Валентинович профессионально связан с литературой, печатным словом, но сам вызывающе антикультурен, в книги не заглядывает, а его любимое словечко – из сферы техники. Пётр Никифорович по профессии связан с сантехникой, но, напротив, тянется к культуре, много читает и по любому поводу выдаёт цитаты.

Есть и другие различия. Что сделал для сына Труд Валентинович – об этом автор умалчивает, зато постоянно упоминает благодеяния Петра Никифоровича, который то и дело выручает непутёвого зятя из неприятностей, устраивает на работу, дарит кооператив (как выясняется, Труд Валентинович не заработал даже квартиру, которую дали его жене), снабжает дефицитами, вводит в круг бомонда. Отцу, маниакально погружённому в мир футбола, похоже, не до него и вообще ни до кого: он всех отфутболивает.

Труд Валентинович – мещанин пошлый, эгоистичный и глубоко равнодушен к общественным, гражданским вопросам, более «о футболе – и не боле». Пётр Никифорович – тоже мещанин, но с культурными запросами, добродушный, альтруистичный, готовый всем помочь и всех задушить в объятьях и болеющий за державу. Пётр Никифорович был прочно укоренён в позднесоветской реальности, Труд Валентинович, бывший в ней маргиналом, вписался в новую, антисоветскую.

Однако противоположности сходятся, и оба отца терпят крах и погибают: Пётр Никифорович от излишней доверчивости и недооценки чужой подлости, Труд Валентинович – в общем, по той же причине: поверил, что после гибели СССР он сможет взять реванш за былое убожество. Какое-то время ему удавалось играть в успешного представителя «среднего класса», но болезнь жёстко вернула его к действительности.

Мы не видим, чтобы Олег Трудович взял у отца что-то, кроме отчества и фамилии (то и другое стало объектом насмешек и трансформаций), а также «генетическую предрасположенность к блудовитости» (по выражению матери). Зато он явно пытается подражать Петру Никифоровичу, играть в солидность, стараясь соответствовать положению респектабельного родителя. Попытки такого рода оборачиваются конфузом.

Вот описание сватовства самого Башмакова:

Второе (…) съели за разговорами о самом Олеге, его семье и жизненных планах (…)

– Факультет-то у тебя какой? – спросил дотошный Пётр Никифорович (…)

На десерт он вызвал Башмакова в свой уставленный всевозможными подписными изданиями кабинет и спросил напрямки:

– Жениться будешь, поганец, или на аборт девку погоним?

– Я готов! – отрапортовал Олег.

– Единственно правильное решение! – кивнул будущий тесть. – Кооператив за мной.

Это поведение авторитарного, но добродушного, чадолюбивого и щедрого отца, уверенного в себе и знающего себе цену.

Зато Башмаков, играя эту роль, превращает её в пародию, и, делая это в шутку, нарывается на грубость всерьёз – грубость от собственного будущего зятя.

– Ваши планы на будущее, юноша? – чтобы замять неловкость, спросил Башмаков. – Чему посвятим жизнь?

– Борьбе с дураками! – буркнул Костя и вышел из комнаты.

(Эту реплику можно воспринимать как двойную реминисценцию: отсылку и к песне А. Макаревича, и к знаменитым словам Серёжи из повести В. Пановой: «Дядя Петя, ты дурак?»)

Это говорит маленький Костя. Когда он повзрослел, будущий тесть снова сделал попытку взять тот же покровительственный тон – на сей раз в духе своего родного отца – и получил отповедь, хотя и не столь грубую, но более презрительную.

– Кость, а может, не стоило? (идти в офицеры – А.Ф.) – осторожно начал Башмаков. – Вот у нас ребята, твои ровесники, в дилинге по нескольку тысяч баксов в месяц зашибают!

– А кто Россию вытащит и защитит? – Костя посмотрел на Олега Трудовича ясными глазами. – Вы?

(Замечу, что родной отец Кости погиб, и Костю фактически усыновил бездетный Анатолич.)

В романе есть ещё один мотив нереализованного отцовства, связанный с романтиком и патриотом Андреем Каракозиным. Вот это уже настоящий «орёл». В отличие от Башмакова, он – человек пассионарный, активный, смелый, то есть настоящий мужчина, абсолютно не совместимый ни с каким кризисом гендерной идентичности. Но как раз он – лучший из всех – лишён возможности быть отцом в большей степени, чем все остальные – «плохонькие» – мужчины. Его жена «Принцесса» (выражаясь по Есенину, «молодая, красивая дрянь») уходит от него к спекулянту и забирает сына Андрона. Потом, когда Каракозин погибает, она пресекает единственную, посмертную, возможность сохранить какую-то связь Андрона с отцом:

– Я знаю. Мне очень жаль… Очень! – в её глазах показались слёзы. – Он был хорошим человеком…

– Это для Андрона, – разъяснил Олег Трудович, протягивая письмо.

– Знаю. – Она взяла конверт, подошла к камину и бросила, не распечатывая, в огонь (…)

– Андрону лучше ничего этого не знать. Он его почти забыл. Он только-только начал звать мужа папой. И вспоминать не стоит… – тихо проговорила Принцесса.

– Он, наверное, тоже сгорел, – глядя на свёртывающийся в обугленную трубку конверт, вымолвил Башмаков.

(Между прочим, её собственная связь с новорождённой дочерью – совершенно извращённая. Она взяла кормилицу, но присутствует при кормлении, «чтобы у ребёнка не терялся контакт с матерью».)

Каракозин имеет прозвище Рыцарь Джедай – в честь героя культовых «Звёздных войн», то есть он – «инопланетянин», человек не от мира сего. Если другие персонажи недостаточно хороши, то он – слишком хорош. Посредственные или даже ничтожные персонажи как-то сохраняют связь с детьми, хотя бы формальную или ослабленную, но лучшему из них не дано даже этого.

Таким образом, по крайней мере в этом романе, за редкими исключениями, изображены не очень достойные отцы – и это частное, наиболее сильное, яркое проявление их общей человеческой несостоятельности. Вопрос, который возникает в связи с этим, понятен: что такие люди – аморфные, беспринципные обыватели, сосредоточенные на частной жизни, но в ней неверные, ненадёжные, безвольные – могут передать будущим поколениям?

Но идеи должны выражаться в языке произведения. Каким образом это происходит, мною отчасти уже было показано. Сейчас я постараюсь подытожить собственно лингвистический аспект.

Непостоянство, аморфность, неподлинность некоторых персонажей передаётся через их имена. Отчество Олега Трудовича Башмакова постоянно трансформирует Каракозин, а фамилию – Катя. Даже убогий и никчёмный Антон, с которым по непонятной прихоти сошлась Даша, не слишком почтительно замечает несостоявшемуся тестю: «Да, мне Дарья говорила, что у вас очень необычное отчество». Курьёзность имени подчёркивает курьёзность его личности.

Что касается Труда Валентиновича, то его имя выглядит «чудизмом» (выражение автора, выглядит как филологический термин). С одной стороны, это примета времени: он родился «в самый разгул бытового авангарда, когда ребятишек называли и Марксами, и Социалинами, и Перекопами. Так что Труд – это ещё ничего, могли ведь и Осоавиахимом назвать». (Я не исключаю, что Осоавиахима автор позаимствовал из «Ивана Чонкина» В. Войновича – это прозвище мерина, который во сне своего хозяина превращается в человека.) С другой стороны, это имя фальшиво, потому что данный герой – явно не Герой Труда. В силу этого оно скорее напоминает псевдоним. Смерть перечёр-

кивает его, ибо в церкви выясняется, что покойный в крещении был назван Михаилом. Труд Валентинович – олицетворённая профанация и труда, и отцовства.

Как было сказано, Андрей Каракозин тоже фигурирует не под своим именем, а как Рыцарь Джедай, но не потому, что он – пустой человек. Однако это прозвище, которое высвечивает его человеческую сущность, передаёт, хотя и не с отрицательной коннотацией, тот же смысловой оттенок: человек не очень хорошо вписывается в действительность – «застойную», потом «ельцинскую». Не вписывается не из слабости, душевной дряблости, инфантилизма и пр., а, напротив, потому что он слишком силён, витален и благороден.

Отношение Андрея Каракозина к сыну весьма неоднозначно реализуется на антропонимическом уровне. Об отчестве сына ничего не сказано – скорее всего, он будет всё-таки Андреевичем, называя отцом чужого человека и ничего не зная о родном. Сам апосиопезис, то есть фигура умолчания, неупоминание этого отчества, становится знаком его формальности, фиктивности. Даже если оно сохранится, то всё равно не будет выражать своего основного смысла – преемственной связи с отцом. Эта же связь прослеживается и в имени мальчика через парономазию Андрей – Андрон. И снова эта перекличка выражает семантику формальной, ложной связи, а ещё – обманутых надежд отца. Есть ещё один момент: в имени сына присутствует некоторая избыточность. Надежда отца на преемственность вложена и в отчество, и в имя, но именно эта избыточность на уровне формы (интенсивность и завышенность отцовских ожиданий) подчёркивает полное отсутствие преемственности в жизни. И уж скорее всего сын Каракозина никогда не станет Рыцарем Джедаем.

И, наконец, Пётр Никифорович. Это человек солидный и серьёзный. Он не имеет никаких прозвищ, псевдонимов или самодельных имён. Родившись в ту же эпоху «разгула бытового авангарда», что и Труд Валентинович, он избежал её веяний. Его греческое имя под стать отчеству (прозрачный намёк на его происхождение), то и другое олицетворяет незыблемую архаичность. Имя вступает в амбивалентные отношения с именем Труд (как было сказано, это отцы-антиподы): с одной стороны, эти имена образуют антитезу по принципам «архаика – модерн», «подлинное – искусственное», с другой – выражают один и тот же фундаментальный смысл. Ведь Пётр – это камень, положенный во главу угла, но и труд – тоже краеугольный камень, основа основ жизни. Принципиальное сходство между ними в том, что они оба, в сущности, иллюзорны. Труд Валентинович – не великий труженик, а Пётр Никифорович – не такой уж «каменный»: и сердце у него не из камня, и весь его жизненный уклад оказывается прочным и основательным только до поры. Аналогичным образом его отчество, означающее победоносность, в конце концов не получает подтверждения в жизни.

Таким образом, на антропонимическом уровне Ю. Поляков выражает то, что экзистенциалисты называет «неподлинным бытием». Имена передают аморфность персонажей или несоответствие их представлений о себе и притязаний их подлинной природе и образу существования.

Кроме антропонимии, характеры отцов выражаются в излюбленных чертах речевого поведения. Например, Карако-зин-Джедай постоянно трансформирует отчество Башмакова – у Ю. Полякова этим занимаются сильные, уверенные в себе, ироничные мужики (в «Грибном царе» такие процедуры проделывает Алипанов с фамилией Весёлкин).

Книгочей Пётр Никифорович постоянно сыплет цитатами. Такой стиль внутренне противоречив: с одной стороны, демонстрирует индивидуальность героя (поскольку эти цитаты нетривиальны и свидетельствуют о недюжинном уме и подлинном, а не показном интересе к литературе), с другой – это всё-таки чужие слова и мысли.

(Аналогично ведёт себя эпизодический персонаж – профессор философии Юрий Арсеньевич, человек тоже не бездетный и, как замечает автор, счастливый в семейной жизни. Однако это гораздо более слабый человек, потерпевший вследствие гибели СССР профессиональный крах, но усвоивший неолиберальные идеологические клише и неплохо вписавшийся в новую реальность. Таким образом, он сочетает в себе черты Петра Никифоровича и Труда Валентиновича. Приводимые им цитаты не только выражают редукцию его собственной индивидуальности, но и становятся символом бесполезной мудрости.

В этом отношении они родственны фантастической футбольной эрудиции Труда Валентиновича.)

У старшего Башмакова любимое словечко – «бабашка». На нём я уже останавливался, оговорю только один дополнительный и существенный нюанс. Через парономазию оно связывается с другим словечком – «бабатя», то есть гермафродит, из «Парижской любви Кости Гуманкова», где оно употребляется в откровенно аллегорическом смысле. Это образ не сексуальной, а социальной и витальной импотенции. На этом основании Алла отказывает Гуманкову.

– Борец – это (…) тот, кто умудряется вопреки всему жить как человек…

– Как Пековский? – уточнил я.

– Я не люблю Пековского. Успокойся. Но он способен сопротивляться жизни. Он может защитить от неё. Понимаешь? Пусть лучше нелюбимый защитник, чем любимый – как это Машенька сказала? – бабатя.

И Алла посмотрела на меня с таким гневом, что сердце моё похолодело.

Таким образом, сходно звучащие «бабатя» (Гуманков) и «бабашка» (Башмаковы, старший и младший) имеют ещё и одинаковый смысл: ни то ни сё. В том числе и в роли отцов.

Что касается Олега Трудовича, то его речевая манера амбивалентна. С одной стороны, он пытается воспроизводить чужие манеры речи, не органичные для него, и терпит коммуникативные неудачи. С другой – он имеет тягу к филологическим вопросам: например, сочиняет окказиональные слова – послелюбие, эскейпер, – но к нашей теме это имеет косвенное отношение, как общее выражение его характера: пассивность, конформизм в сочетании с попытками сопротивляться этому.

Так что для выражения отцовский темы в романе «Замыслил я побег…» найдены адекватные – достаточно простые, лаконичные, но разнообразные языковые средства, соответствующие характерам персонажей и объединённые общей лингвоэстетической функцией.

2014 г.

Н.Д. Яцук, кандидат филологических наук, профессор

Узуальное и продуктивное словообразование у Юрия Полякова[38]

Дериваты в идиостиле писателя

Одна из особенностей идиостиля Ю. Полякова и вытекающая из этого сложность его анализа состоит в том, что словообразовательные приёмы, которые использует автор, очень часто сочетаются друг с другом. Его новации неоднозначны, они не относятся к типичным потенциализмам или окказионализмам – так что мы предпочитаем называть их просто новациями (если в них есть компонент новизны) или дериватами (когда речь идёт о любых производных словах – с элементом новизны и без него). Добавим, что многие дериваты Ю. Полякова представляют собой вполне узуальные слова с экспрессивными аффиксами – например, «инструкторишка» (Ап), «романище» или «талантище» (КМ), но некоторые из них выглядят необычно – например, «негритянище» (ГТ). Если возможен экспрессивный вариант «кошмара» – «архикошмар» (Побег), то чрезмерно доверчивого «лоха» можно назвать «архилохом» (Побег). Но второе слово нельзя считать потенциальным, поскольку аффиксация осложняется каламбурной антономазией – обыгрыванием имени древнегреческого поэта Архилоха.

Ю. Поляков, как правило, сочетает несколько приёмов, поэтому его дериваты не всегда поддаются однозначной классификации.

Словотворчество писателя можно анализировать с двух точек зрения: как возможность реализации языковых словообразовательных типов (в деривационном аспекте) и как одну из составляющих его идиостиля (в лингвоэстетическом аспекте). В художественных дериватах формальная новизна подчиняется смысловому аспекту, отражающему мировосприятие художника слова, индивидуальную картину мира, характерную для определённого стиля. Именно словотворчество позволяет выявить способы оценки внеязыковой действительности, элементы словообразовательного маркирования социально значимых, с точки зрения автора, произведения, экстралингвистических фактов. Словотворчество определённым образом организует смысловое пространство художественного произведения. По словам Е.С. Кубряковой, «производное слово вводится в текст как ёмкий по своей семантике знак, за которым говорящий легко узнаёт типы отношений и типы ситуаций, в нём обобщённо отражённых, то есть при необходимости разворачивает этот знак в определённую цепочку знаков» [Кубрякова 1981: 190].

Р.Ю. Намитокова под стандартными образованиями понимает «образования, созданные в соответствии со словообразовательными типами языка»; под нестандартными – «образования, созданные с каким-либо отклонением от известного словообразовательного типа или созданные внетипно» [Намитокова 1986: 123]. Согласно исследованиям Д. Гугунавы, узуальными способами словообразования следует признать все лингвистические механизмы, способствующие пополнению или уменьшению кодифицированного словаря. Соответственно неузуальными следует назвать такие способы и средства, которые способствуют актуализации некодифицированного словаря; пополнение и уменьшение здесь невозможны, поскольку до, после и вне актуализации неузуальное слово существует в языке потенциально. В этом виде актуализации наблюдается на уровне слова активность языковой личности, преодолевающей усреднённость нормированной коммуникации [Гугунава 2002].

По отношению к словообразованию Ю. Полякова можно сказать, что основой создания речевых новообразований, как и в системе узуальных слов, являются морфологические способы. Образование новых слов происходит на базе существующих в языке основ и словообразовательных аффиксов, то есть строятся из известного языкового материала и по известному образцу, по аналогии. Заметим, что морфологическое словопроизводство не приводит к появлению в языке абсолютно новых слов, оно обогащает язык лишь новыми видами комбинирования того, что уже существовало по отдельности и раньше. Однако необходимо помнить, что почти любая морфема может сочетаться с другой, но при этом важно наделить новое слово смыслом. Именно эта задача стоит перед автором художественного произведения.

Аффиксация – самый продуктивный способ образования новых слов. По словам Г.О. Винокура, «функция аффикса состоит в том, что он даёт возможность увидеть ту или иную основу в другой перспективе, в одном из боковых освещений, а потому и вообще аффикс может иметь какой-нибудь смысл только тогда, когда он применён к какой-либо основе, а не существует сам по себе» [Винокур 1946: 320].

По данным составленной картотеки можно констатировать, что суффиксация – самый распространённый способ образования окказионализмов. Среди суффиксов наиболее активны в образовании новых слов-существительных суффиксы, обозначающие абстрактные понятия: —изм— (застоизм, поводыризм, лукашизм, идологизм и др.), – ост’– (безласковость, битловатость, гонимость, монстроватость и др.), – изациj— (бурбулизация, пипизация, иронизация, дилетантизация); суффиксы, означающие названия лиц по роду занятий, по профессии (банковчанин, борчиха, зализыватель, побегунчик, покиданец и др.). Обратим внимание на то, что суффиксы с книжной стилистической маркированностью часто используются для придания слову иронического оттенка, сниженной окраски и приобретают устойчивую отрицательную коннотацию.

Экспрессивные морфемы

Экспрессивно-эмоциональная коннотация может быть мелиоративная (положительная) и пейоративная (отрицательная). К мелиоративной оценочности относится выражение ласки, умиления, одобрения, восхищения и др., а к пейоративной – передача неодобрения, презрения, пренебрежения, уничижения и др. Исследователи отмечают, что в русском словаре отрицательное поле значительно превышает положительное, и считают этот факт уже языковой закономерностью [Азнаурова 1990; Телия 1986; Яхина 2008]. Данный вывод вполне можно отнести и к авторским новациям.

У Ю. Полякова употребляются суффиксы с преувеличительным (аугментативным) значением: «В ту ночь Витёк уснул знаменитым (…), не ведая, что угрюмая его слава уже бьёт в дверь здоровенной колотушкой» (КМ); особенно распространен суффикс – ищ-: «Финский домик, где обитал тогда Валентин Петрович, – это просто хижина по сравнению с теперешним весёлкинским коттеджищем в Пирогове!» (ГЦ), в том числе для выражения восхищения: «Хороший парень. Талантище. Такой романище написал!» (КМ); «Что, работаете, негритянище вы мой?!» (ГТ). Однако следует помнить, что поляковские тексты почти всегда ироничны, и данные случаи – не исключение. «Коттеджище» Весёлкина не вызывает добрых чувств не только у автора, но также у «друга» этого Весёлкина. Как известно, «романища» «В чашу» не писал не только Витёк Акашин, но и вообще никто, а Жарынин вообще разговаривает со своим «негритянищем» (литературным «негром») – сценаристом Кокотовым – свысока и насмешливо. Кроме того, Жарынин и Кокотов так и не создали никакого фильма, причём Жарынин, как впоследствии выяснилось, и не собирался снимать фильм – ему нужен был не результат, а сам процесс, вернее, имитация процесса, игра в кинопроцесс. Поэтому, строго говоря, Кокотов не был никаким «негритянищем». Таким образом, слова с аугментативным суффиксом – ищ— передают семантику показного успеха и благополучия («коттеджище»; кстати, Весёлкин – не такой уж преуспевающий бизнесмен) или имитации творчества («талантище»,

«романище», «негритянище»); языковое преувеличение выражает фикцию и пустоту.

У Ю. Полякова встречаются и другие средства передачи усилительного значения: «(…) вновь прибывшая дама – жена большого человека. Именно жена, для самодостаточной начальницы на ней было слишком много золотища и ювелирщины» (ПЛ); «какой-то особенно срамотнющий роман Генри Миллера» (ГЦ), включая префиксацию (при которой относительные прилагательные превращаются в качественные): «Сегодня даже самые раздемократические политологи говорят о том, что президент “лёг у истории на пути, как в собственную кровать”» (П); о Пековском: «стараниями внешторговского дяди одет он был всегда изрядно, даже под брюками в морозы носил не тёмно-синие треники, как мы, грешные, а разымпортные мужские колготы» (ПЛ), иногда с редупликацией: «Что ж, продавца универмага мы узнаём по импортно-разымпортной упаковке, а архивариуса, видимо, по имеющимся у него в распоряжении дефицитным историческим сведениям» (П); «Считай, у хитрого мента теперь самый большой, самый контрольный-расконтрольный пакет акций “Сантехуюта”» (ГЦ), – отметим стилистическое сходство публицистических и художественных текстов, относящихся к разным периодам (между ними может быть более 20 лет).

Вообще аугментативные префиксы встречаются редко и отличаются особой выразительностью – не в последнюю очередь из-за своего экстравагантного вида: «Архикошмар! Страна лохов… Нет, архилохов!» (Побег); «Вот здесь! – ещё ласковее подсказал супергном, показывая обкусанным ногтем, где подписывать» (ГТ). Как было сказано, в слове «архилох» есть антономазия, в слове «супергном» иронический эффект создают оксюморонные отношения между приставкой и корнем.

При образовании новых слов у Ю. Полякова наблюдается тенденция к диминутивности – например: «Но хитрая девочка всё же сообразила: начать надо с мелочей, с колебания почти незаметных устоев, даже – устойчиков» (КМ) (имеются в виду мелкие правила бытового поведения); «(…) перерывах между эстрадными номерами я читал мои эпиграммушечки» (КМ). Эти слова имеют пренебрежительный оттенок, за счёт дополнительных приёмов Ю. Поляков доводит их диминутивную семантику до мизерности: слово «устои» обычно не употребляется в единственном числе – и уже это его снижает, а в слове «эпиграммушечки» сочетаются два уменьшительных суффикса. Говорящий – неудачливый писатель, остающийся анонимным, – невысоко ценит свои «эпиграммушечки» – довольно пошлые стихи, которыми зарабатывает на жизнь.

Зато он мечтает создать (и, видимо, не создаст никогда) своё «главненькое». Как ни парадоксально, даже об этом «главненьком», то есть подлинно серьёзном произведении, он говорит предельно несерьёзно – через анекдот и сексуальный дискурс («альковный язык» героев): «Я никак не мог заставить себя написать эту в общем-то плёвую чепуху, ибо во мне уже несколько месяцев клубился, всё сгущаясь, роман, настоящий роман, главный, “главненький” (…) Но и за роман, за “главненькое”, сесть я тоже никак не мог, ибо оплаченная подёнщина не пускала, висела на душе чугунной гирей (…) Вот в таком крайне буридановом состоянии (то есть в положении осла: эвфемизм – Н.Я.) я и существовал последнее время, маясь между халтурой и «главненьким». Кстати, о «главненьком». Появление этого словечка тоже связано с Анкой. Был такой популярный в ту пору анекдот. Женщина, родившая тройню, показывает младенцев журналисту в той последовательности, в какой они появились на свет (…): “Это – мой старшенький. Это – мой средненький. Это – мой младшенький…” “А это?” – удивляется корреспондент, кивая на мужика в мокрых штанах, который лежит на полу и тоже плачет – просит бутылку. “А это – мой главненький!” – отвечает многодетная мать. Словечко перешло сначала в наш альковный язык, а потом Анка стала величать «главненьким» и мой будущий роман. Его я как-то в ночном разговоре с неосторожной искренностью назвал своей “главной вещью”…»

Этот контекст вызывает серьёзные сомнения в способности героя создать нечто настоящее. Слова с уменьшительными суффиксами подчёркивают камерный – и, откровенно говоря, ничтожный мир, в котором он живёт.

В другом тексте автор иронизирует над неумным фрондёрством интеллигентов, которые в период перестройки «исполняли эти опасненькие песни с неуловимой глумцой и с осуждением, как бы переступая незаметную черту и переводя хоровое пение в разряд контрпропагандисткой работы» (Побег), подчёркивая мизерность этого «бунта».

Ещё один пример – уже из публицистики: «[Не исключено, что сразу же после всепростительного манифеста появятся возмущённые толпы тех, кто по молодости лет или по нерасторопности недооткусил от бюджета…] И они из мучительной обиды могут запросто учудить в стране такую “экстремуху”, по сравнению с которой Зюганов покажется розовеньким голубем социального мира» (П), – то есть не вызывающий у автора симпатии Зюганов покажется «безобидным младенцем».

По данным традиционной грамматики, к основным значениям диминутива относятся «уменьшительное», «ласкательное» или «уменьшительно-уничижительное». В сочетании с другими языковыми средствами диминутив может передавать ещё целый ряд модальных значений. Представленные примеры показывают, что эта форма выражает социально значимые оценки.

Диминутивные суффиксы в произведённых от названий должностей, чинов наименованиях детей имеют иронический оттенок: «Они заприметили развалины гигантского каменного особняка, а среди обломков зимнего сада резвился отряд юных адмиральчат, одетых в форменные тельняшки» (ДГ) – или даже уничижительный, если это взрослые дети высокопоставленных лиц: «Для народца попроще, вроде меня, предназначался его заместитель, маршальский сынок, ласково называемый “атташонком”» (НП); «Наглый министерёныш увел Катьку в уголок – и они весело болтали, очевидно, вспоминая школьные шалости» (НП). Такой эффект возникает из-за несопоставимости детей и постов, которые они заведомо не могут занимать. В «Порнократии» встречается также каламбурное слово «соросята». Но подобные слова у Ю. Полякова редки.

Аналогичный пример: «– Четыре километра, господарищ первый заместитель! – отчеканил совсем ещё молоденький полковничек» (ДГ) – иронический эффект создаётся сочетанием довольно высокой должности и не соответствующего ей возраста. (Как видим, в этих текстах диминутивные новации сопровождаются узуальными диминутивами, которые подчёрки-

вают общую семантику ничтожности: «молоденький полковничек», в общем контексте с «атташонком» употребляются слова «народец» и «сынок».)

На этом фоне аналогичная процедура с названием неодушевлённого предмета производит саркастический эффект: «Красного “крейслерёнка” Натальи Павловны не было» (ГТ), – потому что в названии вещи, в отличие от наименований людей, нет уничижительного смысла – это просто маленький автомобиль (иное дело, если бы машина была вызывающе огромной – тогда бы она вызывала отрицательные эмоции, как вышеупомянутый «коттеджище»). С другой стороны, «крейслерёнок» ассоциируется с «жигулёнком» – не просто уменьшительным, а уменьшительно-ласкательным словом. (Впрочем, как раз по отношению к «Жигулям» Ю. Поляков не испытывает нежных чувств – например, в «Грибном царе»: «На стоянке, размеченной белыми линиями, помещались автомобили, принадлежавшие, очевидно, сотрудникам. В основном жигульня и старенькие иномарки, хотя, впрочем, попадались и дельные экземпляры»).

Это были примеры из художественной прозы, но презрительные диминутивы встречаются и в публицистике – например, в публицистической книге «Порнократия»: «Странно… Ведь все наши премьеры после бухгалтерёночка Кириенко (напомним, что его называют «киндерсюрпризом» – что Ю. Поляков, разумеется, учитывает – Н. Я.) пришли из силовых структур»; «Нынешние «комсомольчики», возникшие после 91-го, (…) – это уже явление новой эпохи» (П).

Вернёмся к стилистической особенности, которую мы отметили выше, – сочетанию в общем контексте неологического и узуального диминутивов: «Мишка втягивал в себя заморский никотинчик, которым в Демгородке баловались только спецнацгвардейцы. Остальные же довольствовались отечественным табачком, произрастающим в абхазской губернии и продающимся на вес в сельмаге с хамским названием “Товары первой необходимости”» (ДГ). Вариант «никотинчик», разумеется, возник как параллель «табачку», упомянутому здесь же. Но табак и никотин – понятия несопоставимые: второе содержится в первом. Диминутивная форма «никотинчик» маловероятна – не потому, что «никотин» – вещественное существительное, а потому, что это химический термин. (Ср.: диминутив «водочка» возможен, но «алкогольчик» – едва ли.)

По смыслу текста, «заморский никотинчик» – хорошего качества, а «отечественный табачок» – плохого, но оба слова диминутивны, этот признак способствует их противопоставлению.

Семантика мизерности с коннотацией ущербности, неполноты передаётся приставкой полу-, весьма продуктивной у данного автора, – приведём примеры из его публицистического текста: «(…) нужна ли им свобода без цензурного слова. И узнаете, что если даже нужна, то исключительно для того, чтобы послать вас в самую нецензурную русскую даль. Да и какая это зачастую свобода слова? Скорее – полусвобода полуслова»; «(…) основной метод управления, используемый “четвёртой властью”, – метод полуправды, полуцитаты, полуухмылки, полуинформации»(П); та же стилистическая особенность: употребление узуальных слов («полуслово», «полуправда») и новообразований по тому же типу (их можно квалифицировать как потенциализмы).

Уменьшительные суффиксы могут иметь расщеплённую или смешанную, то есть сочетающую в себе положительные и отрицательные нюансы (расщеплённую в оценке разных людей, смешанную в оценке одного) коннотацию, использоваться для передачи любовного, умильного отношения нуворишей к источнику своих доходов, но автор с ними не солидарен: «“Да куда же они, Борис Николаевич, денутся – всё равно прибегут к нам со своими кринками, казанами и бурдюками за нашей расейской нефтьюшкой!” [Прибежали… А что толку?]» (П). Это расщеплённая коннотация.

«– Ну как ты не понимаешь, Тугодумыч! Что в первую очередь делает человек, уехавший из этого проклятого Совка? Он создаёт в отдельно взятом районе Нью-Йорка свой маленький, миленький Совочек. А какой же Совочек без ковров!» (Побег). Это говорит Борька Лабензон, который, эмигрируя в Америку, вывозит ковры. Борька демонстративно презирает «Совок» и эмигрантов, которые не могут изжить свою «совковость», однако допускает, что и сам будет испытывать ностальгию. Так что здесь возможна смешанная коннотация.

Диминутивы могут быть откровенно саркастичными, издевательскими: «Долгов у тебя всё больше, а кровушки всё меньше. Ножки дрожат, в глазках темно» (Побег) – здесь они, разумеется, узуальны.

И, наконец, возможно употребление в общем контексте авторских дериватов с уменьшительным и преувеличительным суффиксами: «И вот к тебе (…) то и дело подбегают разные вампиры, вампирчики и вампирища» (Побег).

Очень редко у Ю. Полякова встречаются словообразовательные вульгаризмы арготического типа – когда он пишет о лицах с уголовной психологией: «экстремуха», «растащиловка» («всё это устроено специально, чтобы каждого из нас повязать той растащиловкой, которая бушевала в стране и которая упоминается в школьных учебниках под кодовым названием “либеральные реформы”» – в «Порнократии»).

Лексико-грамматические дериваты

Грамматические (морфологические) новации – это лексемы, в которых семантика и грамматическая форма находятся в противоречии с позиции литературного языка. Невозможное в системе языка (узуса) становится возможным в авторском контексте благодаря творческому развитию значения слова. Грамматические свойства новаций становятся прагматически значимыми, когда в номинации предусмотрен эффект нарушения системной нормы: например, появление неузуальной коррелятивной родовой (для обозначения лиц женского пола по роду занятий) или числовой формы. Эти окказионализмы позволяют автору актуализировать скрытые возможности языковой системы.

В текстах произведений Ю. Полякова грамматическим изменениям чаще всего подвергаются прилагательные. Во-первых, они переходят в другие разряды, изменяя свое смысловое содержание, во-вторых, образуют несвойственные в литературном языке формы степеней сравнения. То же самое относится и к наречиям.

Например, изначально относительное прилагательное становится качественным: приобретает краткую форму и степень сравнения – например, аналитическую: «Когда партноменклатура (в широком смысле этого слова, ибо завкафедрой политэкономии и главный режиссёр театра более “номенклатурны”, чем, скажем, инструктор райкома) открыто взбунтовались против партмаксимума» (П). Отпричастный адъектив тоже может иметь аналитическую сравнительную форму: «Зная, что Принцесса обожает Большой театр, он (Джедай – Н. Я.) свёл там какое-то книжное знакомство – и теперь у него постоянно были самые недоставаемые билеты» (Побег).

У Ю. Полякова преобладают синтетические компаративные формы: «Хотя точка зрения В. Ерофеева на сегодняшний день выигрышнее, товарнее, что ли» (П) – то есть выгоднее: узуальное слово «товарный» такой коннотации не имеет; «Я думаю, (…) что серп выглядит погеральдичнее» (Побег) – предполагается, что существуют наречие «геральдично» и прилагательное «геральдичный» (виртуальные слова); «импульсивный царь (Пётр I – Н. Я.) (…) продолжал всё то, что гораздо спокойнее, разумнее и национальнее начинали осуществлять его предшественники» (П); «Николай Поликарпович, становившийся от спиртного только рассудительнее и государственнее» (Ап); это возможно и с наречием, образованным от прилагательного, которое в одних контекстах бывает относительным («поощрительный приз»), а в других – качественным («поощрительный взгляд»), но не склонно к развитию компаративных форм: «– Что ты делаешь? Что-о ты делаешь?! – всё беззащитнее бормотала она, всё поощрительнее отталкивая (оксюморон – Н. Я.) мои руки» (КМ).

Возможно образование компаратива и от существительного, выражающего качество: «– Чем выше, тем козлее!» (Побег). В принципе, такие словоформы существуют в системе разговорной речи – если точнее, в детской: «змеее», «овцее», «свинее» [Фрумкина 2001: 35].

Семантико-грамматическое использование аффиксов

Ю. Поляков любит с помощью аффиксов подчёркивать оттенки глагольных значений, связанные с различными способами глагольного действия:

смягчительным: «Клязин даже немного подуспокоился» (ВБ); «Михаил Дмитриевич уже привычно подкалымливал» (ГЦ);

результативным: «Король этот потом спился и сгулялся» (Халам-бунду);

ограничительным: наследник «(…) весело рассказывал покупателю про своего усопшего деда, прохорохорившегося на белом свете аж девяносто девять лет» (ГЦ);

начинательным: «Снегур, вернувшись в Кишинёв, ударился в крутейший прорумынский сепаратизм. Прибалты завыделывались. Хохлы захорохорились. Грузины завыстёбывались. Белорусы забульбашили. Армяне закарабашили. Азиатское подбрюшье так вообще охренело. А Россия совсем сбрендила и объявила себя независимой, как Берег Слоновой Кости» (Небо падших). (В последнем фрагменте мы видим, кроме того, авторские новообразования – вульгаризмы как средства речевой характеристики персонажа. Кроме того, здесь мы встречаемся с феноменом виртуальных слов: формы «забульбашили» и «закарабашили» как бы предполагают существование слов «бульбашить» и «карабашить», которых на самом деле нет, – весьма характерное для автора чересступенчатое новообразование.)

Многие из таких слов содержат компонент переноса значения – метонимический: «Милиционеры оглядели двор, пожали плечами и, решив, наверное, что драка умордобоилась сама собой, утарахтели» (ГЦ); «– Не опузырьтесь! – равнодушно посоветовал прапорщик, откинувший брезент» (Сто) (каламбур: не опозорьтесь); «Героя озвездил Клим Ворошилов, давно утративший политическое влияние и ставший всесоюзным коневодом» (ГТ) (то есть вручил Золотую Звезду); «он, наведываясь в Россию по делам, тайком с ней встречался, постельничал и в конце концов позвал замуж» (ГЦ) или сравнительно-метафорический: «Огуревич встрепенулся, задрал голову и сразу пригусарился» (ГТ) (то есть принял бравый вид).

Ю. Поляков может образовать окказиональный глагол от производящего глагола совершенного вида (указывающего на результативность, законченность), присоединяя приставку, обозначающую неполноту (в данном случае действия), – то есть грамматика вступает в противоречие с семантикой: «Олигарху, который уже полуперебрался на постоянное жительство в Италию, было, по сути, фиолетово, кто именно уничтожил город» (ГТ); «Не исключено, что сразу же после всепростительного манифеста появятся возмущённые толпы тех, кто по молодости лет или по нерасторопности недооткусил от бюджета» (П).

Возможно образование и неспрягаемых отглагольных форм: «Захолостяковав, Михаил Дмитриевич стал наряжаться по наитию, однако сегодня, очевидно, с похмелья, интуиция тупо отказывалась участвовать в процессе одевания» (ГЦ); чаще причастий: «Наконец он был полупрощён, но к тому времени стало ясно, что жена беременна» (ГЦ); «Недозаснувший Андрей Львович испуганно вскочил и, наскоро застёгиваясь, открылся: на пороге стояла Валентина Никифоровна» (ГТ); «Только всё это напоминает решительный совет затуберкулёзившему бомжу немедленно отправиться на лечение в высокогорный швейцарский санаторий» (П) (обратим внимание на образование аналогичных слов в художественном и публицистическом текстах). Впрочем, это скорее адъективы – среди них есть и причастия, и отпричастные прилагательные: «Поздно вечером Михаил Дмитриевич, вылюбленный “адвокатессой” до самоощущения яичной скорлупы, пришёл домой» (ГЦ); «Обезлюбевший брак – драма миллионов. Ладно, об этом уже есть кино» (ГТ); «Михаил Дмитриевич, размякнув, раз пять заказывал ошароваренным бандуристам песню про рушник» (ГЦ); «Вскоре Константин Фёдорович встретил опионеренного Мишу в коридоре, остановил, поправил галстук» (ГЦ); «Вовико вытолкал сестричек с хамоватой галантностью, какую обычно позволяют себе мужчины по отношению к отоспанным женщинам» (ГЦ); «А вот как быть нынешним грешникам, начитанным, нателевизоренным и понимающим, что все эти былые мучения» (ГЦ); «Впереди походкой мстителя шёл заматеревший, заквадратевший Мишка Коровин» (Побег); «Но тело, его подлое, вышколенное бегом и выдиетченное до юной стройности тело, ныло и попрошайничало: «Ну ещё один раз. Ну что тебе стоит!»» (Побег) и др. Они тем более связаны с виртуальными глаголами (откровенно говоря, весьма уродливыми: «нателевизориться», «заквадратеть», «выдиетить», которых, к счастью, нет не только в русском языке, но и у Ю. Полякова).

Ироническая окраска и этих словоформ, и контекстов, в которых они встречаются, очевидна (так, например, автор явно смеётся над пристрастием Олега Башмакова к диете, перешедшим в манию). Не требуют комментариев и другие аспекты: стилистически эти новообразования относятся к разговорной речи – и весьма вульгарной, на грани пошлости («отоспанные женщины» и т. п.), но есть в них и оттенок канцелярита (те же «отоспанные женщины», «опионеренный Миша» – как будто пункты бюрократических отчётов; учтём комсомольско-номенклатурный опыт автора).

Например, хотя бы в бюрократическом жаргоне можно представить себе уродливую виртуальную (отсутствующую в текстах Ю. Полякова) лексему «опионерить», относящуюся к организации, со значением «обеспечить достаточным количеством пионеров» («опионерить школу» – столько-то учащихся принять в пионеры). (Ср. с глаголом «обанкомачивать» в романе «Замыслил я побег…»: обеспечивать банкоматами.) Можно представить себе этот глагол и по отношению к человеку («опионерить Мишу» – как в тексте), в значении «принять в пионеры» (по аналогии с «окрестить»). В обоих предполагаемых значениях этот неологизм неудачен, но хотя бы в какой-то степени вероятен, соотносим с языковой системой.

Но практически несопоставимы адъективы начитанный и нателевизоренный как семантически и функционально однородные: первое образовано от глагола, другое – по той же модели – от слишком однозначного существительного, не предполагающего образования от него глаголов. Глагола «нателевизориться» (насмотреться телевизора) быть не может (как есть глагол «начитаться», но нет глаголов «накнижиться», «нажурналиться», «нагазетиться»).

У Ю. Полякова встречаются весьма разнообразные варианты игры со словоформами, чаще всего единичные и узкоконтекстуальные:

«За кофе с сигаретой Игнашечкин наставничал:

– Ты хоть понимаешь, Трудыч, куда попал?

– В банк.

– В бутылк. Ты попал в логово вампиров! Улавливаешь?»

(Побег).

(Кстати, вариант мужского рода – «бутыл» – тоже возникший в результате языковой игры, есть у В. Астафьева в «Печальном детективе». Едва ли персонажи Ю. Полякова об этом знали, но он сам, по-видимому, знает.) Здесь обыгрываются парономазия «банк – банка» (усиленная омоформией: «в банке» – ср. с игрой слов: «– Можно ли хранить деньги в банке? – Можно, если банка очень большая»). Но, кроме каламбура, игра слов «банк – бутылк» обосновывается дополнительно. Во-первых, Олег Трудович Башмаков – сильно пьющий человек, то есть, фигурально выражаясь, он из бутылки и не выбирается. Во-вторых, в тексте развивается метафора «Банки – кровеносная система экономики». Банка и бутылка – сосуды, в которых, в принципе, можно хранить кровь. Банк – сосуд для вмещения крови, которым пользуются вампиры, – это специфическое слово, не совпадающее с аналогичным словом в узуальном значении (финансовое учреждение), образованное путём семантической деривации.

Иногда Ю. Поляков образует множественное число у существительных, которые его не предполагают: «[У меня просто уши от стыда теплятся, когда я слышу по телевизору разные заявления о том, что тот же Хасбулатов чужд русскому народу не в силу политических взглядов, а по причине своего врождённого чеченства.] Когда я слышу такое, у меня возникает вопрос: вы там, в пресс-секретариатах, когда-нибудь думаете?» (П); “Тоня ехидно шутила, что вот, мол, он уставил пол-Москвы “джакузями”, а сам ни разу в этом чуде гигиенической цивилизации не помылся!» (ГЦ); «У него, чиновника, может быть, тоже дома гардероб набит “гуччами” да “версачами”, а лишний раз не наденешь – враги только и ждут повода!» (ГЦ); «впрочем, есть и магазин “Осинка”, торгующий вкусностями и модностями» (П); «что-то среднее между фондами и фрондами» (П).

При этом соответствующие слова могут приобретать обобщённый, собирательный смысл: «пресс-секретариаты» – органы СМИ, «джакузи» – импортная сантехника, «вкусности и модности» – продовольственные товары и одежда; «фронды» – судя по контексту, организации, группы, саботирующие что-либо (в узуальном переносном смысле «фронда» – собирательное существительное, не имеющее множественного числа, с переносным значением «оппозиция чему-н. по мотивам личного или группового характера, ограничивающаяся стремлением противоречить, досаждать» [Ожегов 1986: 745].

В следующем тексте: «Ведь у нас есть политики, наворотившие такого, что не застрелиться – четвертоваться впору, а они живут припеваючи и организуют что-то среднее между фондами и фрондами» (П) – узуальное значение глагола не предполагает категории возвратности, возвратный глагол у Ю. Полякова – гипербола.

Системные авторские новации

Особую группу новых слов составляют системные авторские неологизмы, то есть слова, принадлежащие автору, образованные по продуктивным моделям – прежде всего путём аффиксации.

Граница между системными неологизмами и потенциальными словами условна. Потенциализмы могут быть включены в толковый словарь и не входят в него только потому, что нет необходимости из-за них чрезмерно увеличивать его объём: они встречаются нечасто, а при необходимости большинство людей произведут их одинаково – именно потому, что будут понимать под ними одно и то же. Потенциальные слова семантически однозначны. Системные авторские неологизмы не могут входить в толковые словари прежде всего потому, что они двусмысленны или вообще неопределённы, непонятны вне контекста.

Потенциализмы и системные неологизмы различаются только семантически. Потенциализмы соответствуют типичным, распространённым явлениям, объектам, которые любым человеком или большинством людей были бы названы так же. Системные неологизмы сочинены конкретным человеком, придумавшим или просто описывающим ситуации, которые не всегда распространены, не однозначно типичны. Объекты или ситуации могут быть самыми обычными, но автор выражает специфическое, не общепринятое отношение к ним. Приведём однотипные примеры, связанные с наименованием лиц женского или мужского пола – и мотивированным этими различиями морфемным составом слов.

Итак: «Женщина в брюках – это так же противоестественно, как мужчина без галстука! Гонял он (Чеботарёв – Н. Я.) брючниц и безгалстучников страшно» (Побег). Далеко не все начальники так строго относились к нарушениям официального стандарта одежды. И слова подчёркивают характер ситуации: в ней нет ничего экстравагантного, но она не совсем обычна. Таковы и слова: не узуальные, их трудно представить в толковых словарях, но их нельзя считать не соответствующими словообразовательным моделям и законам русского языка.

Другой пример: «щуплый ветеран (…) провожал красными слезящимися глазками каждую спешащую по коридору белохалатницу» (Побег), то есть пациент-эротоман был неравнодушен к любой женщине в белом халате – врачу, медсестре или санитарке. Ситуация вполне заурядная, а в женщинах, работающих в больнице и носящих белые халаты, вообще нет ничего необыкновенного. Специфика заключается, видимо, в ироническом отношении автора к этой ситуации – неузуальное слово подчёркивает эту иронию.

В пополнении толковых словарей такими лексемами нет никакой необходимости, прежде всего потому, что сами по себе они семантически неясны: «белохалатница» – любая женщина в белом халате – кстати, не обязательно медработник; «брючница» – то ли женщина, которая носит брюки, то ли узкая специалистка по их пошиву; «безгалстучник» – человек, не носящий галстуков по какой-то непонятной причине: то ли из бедности, то ли из принципа. Такие слова лишь затрудняют понимание и совершенно непонятны вне контекста.

А вот слово «икебанщица» (Ап), по-видимому, следует отнести к потенциализмам. Любой человек поймёт это слово однозначно (специалистка по икебанам) и произведёт его так же, как и другие люди. Того же типа и другие слова: «– Главный врач вообще говорил, что я экстрасенска» (ГЦ); «Кстати, вскоре на эту же кадровую красотку всё-таки клюнул один перспективный, но невоздержанный политик из СНГ, и теперь она президентша сувенирного государства» (ГТ); «Деньги у Свирельникова принимала пожилая дама с суровым лицом гостиничной церберши, в давние времена жестоко выгонявшей из номеров робких советских путан и наводившей ужас на озабоченных командированных» (ГЦ); «цербер», то есть привратник, вахтёр, портье, – сленгизм, и «церберша» – не новация Ю. Полякова. Это наименования (часто презрительные или полупрезрительные) женщин, которые сами занимают определённые посты или занимаются определённой деятельностью. К ним же относится странное слово «важниха» (в милицейском жаргоне есть лексема «важнячка»), не имеющее отрицательной коннотации, потому что речь идёт о положительной героине: «Она – следователь по особо важным делам. “Важняк”. Или, если хотите, “важниха”» (ГТ) – поэтому стилистически сниженное новообразование Ю. Полякова не совсем уместно. (Уточнение «если хотите» указывает на то, что «важниха» – не общепринятая сленговая лексема, в отличие от мужского варианта «важняк», упомянутого в том же контексте – и, между прочим, по отношению к женщине.)

Иногда он говорит о жёнах начальников – с явно неодобрительной окраской «наша генералиссимша будет жить, естественно, одна» (ПЛ) – на самом деле генеральша (именуемая в повести Пипой Суринамской – то есть попросту «жабой»). Заметим, что сами по себе такие наименования не презрительны – ср., например, со стихотворением Е. Долматовского «Офицерские жёны»:

Низко кланяюсь вам, офицерские жёны.

В гарнизонах, на точках, вдали от Москвы, Непреклонен устав и суровы законы, По которым живёте и служите вы (…)

Все равно – лейтенантши вы иль генеральши, Есть в спокойствии вашем тревоги печать.

Вам ложиться поздней, Подниматься всех раньше, Ожидать и молчать, провожать и встречать.

Другой пример: «Бдительные жёны (офицерские – Н. Я.) обменялись взглядами, странно сочетавшими в себе насмешку над обмишурившейся «полкачихой» и возмущение наглостью московской вертихвостки» (ГЦ); «полкачиха» – жена полковника, на жаргоне именуемого «полкачом» (а также «полканом») [Грачёв 2007: 416].

Особое положение, видимо, занимают слова с суффиксом – есс—. Этот суффикс относится к заимствованным иноязычным морфемам (фр. – esse), с его использованием образуются женские корреляты от заимствованных существительных мужского рода, обозначающие жену или дочь (барон – баронесса) [Краткая русская грамматика 1980: 203]. Только в этом значении данный суффикс имеет нейтральный характер в стилистическом отношении. В других значениях с ним обычно связывается негативная, уничижительная коннотация. Например, женщины, пишущие стихи, предпочитают называть себя поэтами. По наблюдению А.В. Флори, в известном смысле слово «поэтесса» хотя и не имеет негативного оттенка само по себе, но употребляется у Ю. Полякова именно в уничижительных контекстах и приобретает коннотацию «развратная». Приведём несколько примеров из «Козлёнка в молоке» – романа, где подробно описываются нравы литературного мира: «Вскоре он заявился ко мне с длинноногой юной поэтессой, годившейся ему в дочери»; «Сталин мягко, но твёрдо отверг домогательства Андре Жида, но бойкую миловидную поэтессу (О. Э. Кипяткову – Н. Я.) заметил и даже на прощанье подарил свой «Краткий курс» с тёплой двусмысленной надписью»; «(…) одну смазливую поэтесску (отметим здесь также диминутивный суффикс – Н. Я.), отбившую у неё статного и перспективного прозаика, она (та же Кипяткова – Н. Я.) погубила совершенно изощрённым образом»; «Я даже познакомил в психотерапевтических целях своего безутешного друга с одной молодой общедоступной поэтессой, однако наутро он заявил, что лучше его беспутной жены всё равно никого нет, а эти поэтессы вообще какие-то ненормальные».

Отрицательный смысл у Ю. Полякова имеет даже слово «принцесса» – героиня, или, вернее, антигероиня романа «Замыслил я побег…»: «Вскоре Принцесса сделалась любимицей журналистов. Она открыла благотворительный фонд “Милость” для помощи детям, страдающим церебральным параличом. Фонд организовывал благотворительные концерты и научные конференции, заканчивавшиеся грандиозными фуршетами (…) Когда ныне покойная принцесса Диана была в России, она, разумеется, посетила фонд “Милость” – и все журналы мира обошла трогательная фотография: две молодые красивые женщины нянчатся с изломанным церебральным ребёночком. Подписи были однотипные и пошлые, потому что журналисты давно уже пропили свои мозги на всех этих дармовых фуршетах: “Две милости”, “Две доброты”, “Два сострадания”. И только один Башмаков знал, как надо бы подписать фотографию: “Две принцессы”». Пустая и корыстная особа, по прозвищу Принцесса, предала настоящего героя-романтика ради торгаша. Ю. Поляков довольно зло иронизирует над её показной гламурной благотворительностью. (Вопрос о принцессе Диане оставляем в стороне, отношение автора к ней едва обозначено.)

Другие слова с суффиксом – есс— откровенно негативны, а иногда и презрительны: «Михаил Дмитриевич, вылюбленный “адвокатессой”» (ГЦ); «(…) я выступал на товарищеском банкете участников всеэсэнгового семинара психоаналитиков (…) В меня даже влюбилась знаменитая и достаточно хорошо для доктора наук сохранившаяся психоаналитесса» (КМ).

Первое слово – явный потенциализм, отнюдь не придуманный Ю. Поляковым, в отличие от второго. Однако оно взято в кавычки, как непривычное. Зато психоаналитесса – авторское системное новообразование – дано без кавычек.

Приведём другие примеры: «популярная политесса призывала их вернуться в эпоху первобытного собирательства» (П); «Лебедовский нехотя передал микрофон посуровевшей магессе» (ВБ).

Встречаются выражаемые глаголами и причастиями принципиально допустимые варианты различных способов глагольного действия – финитивного: «(…) как-нибудь отшутиться или отсерьёзничаться» (Побег); длительно-ограничительного: «(…) весело рассказывал покупателю про своего усопшего деда, прохорохорившегося на белом свете аж девяносто девять лет» (ГЦ); интенсивно-результативного: «она сообщала, что обтрезвонились из газеты «Столичный колокол»» (ГЦ) и др.; инхоативного (переход в иное качество): «А те, получив звание официальной жены, добропорядочнели прямо на глазах» (НП);

пренебрежительные, уничижительные формы: «На стоянке, размеченной белыми линиями, помещались автомобили, принадлежавшие, очевидно, сотрудникам. В основном жигульня и старенькие иномарки, хотя, впрочем, попадались и дельные экземпляры» (ГЦ); «(…) для неё работа – такая же рутина, как для какой-нибудь ископаемой ниишницы – кульман: спрячется за чертёжной доской и вяжет или составляет для подружек гороскопы» (ГЦ);

а также слова, весьма вероятные в описываемой ситуации, точно ей соответствующие: «Она в ту пору только-только осваивала (как сама любила выражаться) “спицетерапию”, не рассчитала – и свитер получился слишком длинный, бесформенный» (ГЦ); «– Я, знаете ли, убеждённый трёхрюмочник! Это принцип» (ГЦ); в том числе созданные по продуктивным моделям: «Юный вредитель с лукошком долго и безуспешно искал по обезгрибевшему лесу хоть какую-нибудь дохлую сыроежку» (ГЦ) (ср.: обезлюдевший, обезлесевший); «Подшляпье (гриба – Н. Я.) (…) напоминало нежный светло-жёлтый бархат» (ГЦ) (срав: подножье); «Ну, знаете, какая-то дориангреевщина! – возразил Жарынин» (ГТ).

Итак, Ю. Поляков широко пользуется средствами традиционного словообразования – преувеличительными и уменьшительными аффиксами (главным образом суффиксами), морфемами, передающими разнообразные смысловые и грамматические оттенки, применяет игру слов (каламбурную деривацию), создаёт сложные эпитеты.

Своеобразная лексика Ю. Полякова

Нестандартные способы словообразования выделены в работах Р. Ю. Намитоковой (1986), И. С. Улуханова (1996), В. П. Изотова (1998) и др. Субституция, называемая ещё «замени-тельным словообразованием» [Журавлёв 1982], реаффиксаци-

ей [Моисеев 1987], считается одним из неузуальных способов словообразования. Субституция состоит в том, что новое слово возникает путём замены морфемы или неморфемного сегмента другой морфемой или сегментом. Другая точка зрения представлена в работах В. Н. Немченко, Д. Гугунавы и др. Они считают, что «так называемая заменительная аффиксация должна рассматриваться как обычная аффиксация (префиксация и суффиксация) на базе неполных, усечённых основ» [Немченко 1984: 259]. Исходя из традиционного определения, можно выделить несколько видов субституции: морфемно-морфемную, морфемно-сегментную, сегментно-сегментную [Изотов 1998: 64]. У Ю. Полякова представлена радиксальная (корневая) субституция, являющаяся разновидностью морфемно-морфемной, заключающаяся в замене корня другим корнем. Причём такая замена чаще происходит между компонентами сложного слова. При этом бывает трудно найти слово, от которого образовалась новация автора. Это скорее схемы, чем конкретные слова: «Блистательный щит иронии! Мы закрывались им, когда на нас обрушивались грязепады выспреннего вранья, и, может быть, поэтому не окаменели» (П) – по аналогии со словами «водопад», «камнепад» и т. п. (у А. А. Вознесенского был окказионализм «яблокопад»).

Впрочем, бывает и наоборот: первообразное слово чувствуется очень хорошо, эффект новации основывается именно на этом. Мы имеем в виду каламбурную субституцию – например, на основе парономазии: «Плюс электоратофикация всей страны» (П) и далее: «Чем отличается электоратофикация от электрификации, надеюсь, объяснять не надо» (П); «Большевики, которых сейчас принято изображать шизоидами, свихнувшимися на марксистско-ленинской идиотологии, были на самом деле совсем не глупы»; «А ещё люди в погонах должны воевать в Чечне с сепаратистами, порождёнными не где-нибудь, а тогдашними кремлёвскими геопаралитиками» (П)»; «Тут, слава богу, действительно какой-то «шиношантаж» есть» (ГТ), то есть шиномонтаж («слава богу», потому что хоть плохой, но есть).

Возможен и более сложный способ дерив ации: формально один корень заменяется другим, но очень часто и втор ой корень изменяет своё значение, как в следующем примере: «Евгения Петровна, ну какие мы одноклассники? Одноклассники – это люди одного класса. Богатые… Бедные… Нищие… А мы здесь все давно уже разноклассники!» (Одноклассники). В этом контексте актуализируются разные значения полисемантичного слова «класс».

Приведём и другие примеры оригинальных новаций Ю. Полякова, которые вызывают трудности при их квалификации: «Есть беженцы – жертвы суверенитетомании» (П); «Лампасофобия и погонобоязнь» (П). На первый взгляд, это сложение основ, однако возможна и субституция, которая важна тем, что вызывает ассоциации со словами определённого типа. Например, если слово «сувере нитетомания» образовано в результате сложения, это просто стремление к суверенитету, хотя и очень сильное, но если это субституция – по модели «наркомания», «клептомания» – это уже болезнь, причём психическая. Мы полагаем, что Ю. Поляков ближе ко второму варианту. То же относится и к двум другим словам, особенно к «лампасофобии» (ср.: «демофобия», «русофобия»), которая воспринимается как патология.

По типу словообразования весьма сходны дериваты в следующих фрагментах одного и того же текста: «По этой причине аванс был и оставался единственной разновидностью финансового общения книгопёков с авторами»; «– Однажды, на износе Советской власти, как сказал бы наш великий гулагописец, я полетел на кинофестиваль в Ташкент»; «А кроем пиджака, похожего на френч, и манерами второй зам явно старался походить н а Солженицына. Это сходство с великим гулаговедом было продумано до мелочей и тщательно соблюдалось» (ГТ). Слово «книгопёк» может быть результатом сложения основ. Два других слова, скорее всего, появились вследствие субституции: «гулагописец» – по аналогии со словами «летописец», «баснописец», «борзописец»; «гулаговед» ассоциируется с множеством слов, в том числе и с «лениноведом» (советские конъюнктурщики делали карьеру на ленинизме, а Солженицын сделал себе имя на антикоммунизме).

С «лениноведами» связаны «лениноеды». Это слово создано по устойчивой, хотя и не кодифицированой (разговорной), каламбурной модели. Ещё в советские времена были распространены каламбуры типа «искусствоед», «литературоед» и т. п. (впрочем, был и противоположный пример: «людовед» «Евгений Сазонов»). То есть это одновременно и каламбур (видоизменение известного слова), и субституция – замена первой части, если воспринимать это слово по отношению к ряду других каламбуров. С другой стороны, слово «лениноеды» может быть результатом сложения основ, так как имеет в тексте совершенно определённую мотивировку: «В галерее наивного искусства “Дар” съели Ленина. Точнее, съели торт, изображающий в натуральную величину тело вождя мирового пролетариата» (П). Это ещё один пример отмеченной нами особенности идиостиля Ю. Полякова – сочетания разных мотивировок слова и разных способов его образования.

А вот следующее слово (кстати, из того же текста), при внешнем сходстве с «лениноедом», по-видимому, образовано путём сложения:

«– Ничего я не хочу. Это вы от меня всё время чего-то хотите! Вы мозгоед!

– Вот видите, даже новое слово придумали. Это хорошо. Вас надо просто почаще сердить – тогда с вами можно работать» (ГТ).

Но и слово «мозгоед» не столь однозначно. Это не единственный у Ю. Полякова образ такого рода – ср.: «Телевидение – это Молох, питающийся человеческими мозгами» (КМ). Этим ставится под сомнение похвала Жарынина в адрес Кокотова: слово «мозгоед» не такое уж новое. Кроме того, оно напоминает сложные старославянизмы – у Ю. Полякова таких лексем много – и, кстати, в том же романе, о чём речь пойдёт ниже.

Виртуальные слова

Термин «виртуальные слова» в этой работе употребляется в двух значениях. Мы выделяем два типа таких лексем – конструктивные (пропущенные стадии чересступенчатого словообразования) и денотативные.

Они возникают сугубо лингвистическим путём, у них нет особых объектов реальности, для которых требуются специфические названия. Ю. Поляков создаёт окказионализмы, которые не могли прямым путём быть созданы от узуальных слов русского языка. Они могут быть производными только от других окказионализмов, которых нет в поляковских текстах. Эти окказионализмы лишь подразумеваются, то есть они существуют не реально – в русском языке, а виртуально – в идиостиле автора.

Например: «(…) так стихоносно (…) И строчки даже не сочиняются, а всплывают из сердца, как жуки-плавунцы из придонной травки» (КМ). Категория состояния «стихоносно» отсутствует в лексике русского языка. Она должна была образоваться суффиксальным способом от прилагательного «стихоносный», которого также нет в словарях, но нет и в произведениях Ю. Полякова.

От них следует отличать слова, образованные от поляковских неологизмов, которые эксплицированы в другом или том же тексте: «Что, по сути, означает восклицание “апофегей!”? Собственно, небывалая концентрация в обществе “апофегистов” (ещё их называют “пофигистами”) и привела к краху советской цивилизации» (Как я писал «Апофегей»).

Природа виртуальных слов второго типа – денотативных (которые интересуют нас здесь гораздо больше) – прямо противоположна. Они обычно происходят от узуальных слов, но связаны с какими-то особыми предметами или явлениями, которые придуманы автором, – например: «Споры (…) разделили всех изолянтов на две большие враждующие партии – “оставанцев” и “покиданцев”» (ДГ); «(…) около полусотни “ультрапокиданцев”, опасливо маршируя, вышли за ворота Демгородка» (ДГ). Таких слов особенно много в повести-антиутопии «Демгородок» (1993), где конструируется возможное будущее России после события, которого не было, – победоносного переворота и свержения «демокрадов» (по-видимому, слово автора).

Ю. Поляков довольно подробно описывает это гипотетическое общество: властные структуры, новые обычаи, законы и т. п. – и соответствующие им слова: «(…) указ адмирала Рыка, согласно которому все лица, застуканные при реализации гомосексуальных влечений, ссылались на жительство во Львовскую губернию (…) Достаточно напомнить читателю о появлении в языке таких новых словечек, как “львовчик”, “обльвовиться”, “вывольвить” и других, вошедших нынче во все словари ненормативной лексики» (ДГ).

В новом обществе меняются не только общественно-политические реалии, но и социальные термины: «Избавитель Оте чества предложил отказаться в быту от слов “товарищ” и “господин”, а обращаться друг к другу по-новому – “господарищ”, что как-то больше соответствует тому особому пути, которым двинулась возрождённая Россия» (ДГ), – то есть оно не только антидемократическое, но и антикоммунистическое, и в определённом смысле конвергентное – сочетает в себе худшие черты обеих формаций (буржуазное социальное расслоение и советский бюрократизм). Причём, судя по слову «господарищ», в котором, как утверждает сам автор, сфокусирован дух «возрождённой России», в этом обществе буржуазного больше, чем советского: тень слова «товарищ» едва прослеживается в данном обращении. По мнению А.В. Флори, на «господина» и «товарища» здесь накладывается ещё и слово «господарь» – наименование молдавских правителей (до XIX в.). Это соответствует двум тенденциям идиостиля Ю. Полякова: высмеиванию пуристической архаизации языка (см. ниже) и сложной контаминации, когда новое слово создаётся не из двух, а фактически из большего количества компонентов.

Денотативные виртуальные слова есть и в других произведениях Ю. Полякова. Здесь они уже связываются не с гипотетическим будущим, а с настоящим или недавним прошлым России, но по содержанию равнозначны приведённым выше словам. Это подлинные события или тенденции российской истории, но доведённые до абсурда, изображённые в виде полу-фантастических гротесковых образов – например: «Квартиры, избы и даже коттеджи превратились, как бы это поточнее выразиться, в импровизированные гриборастильни» (ГТ). Здесь Ю. Поляков рассказывает об афере авантюриста Чемодурова, спровоцировавшего большую часть населения России вкладывать средства в выращивание гриба плютея как средства от всех болезней. Кстати, в том же контексте автор употребляет слово «чемодурики» – акции «пирамиды» Чемодурова (по аналогии с «мавродиками»). Семантика одурачивания гротескно просвечивает в этом слове, но жертвы афериста её не замечают! Эти неологизмы Ю. Полякова соответствуют денотатам, которых не было в реальной российской истории (массовое выращивание грибов, акции «грибного бизнеса»), но которые имели в ней аналоги. Здесь проявляется такая черта поляковского художественного мира, как «выдуманная реальность».

Денотативные виртуальные слова могут относиться к особенностям быта, фантазиям, причудам героев: «“Куклограммы”, как и почти всё в их бывшей семье, придумала Тоня. Это была довольно оригинальная воспитательная мера» (ГЦ). Тоня подкладывала дочери или мужу куклу с намёком на обнаруженную провинность: поросёнка с чернильными пятнами или пьяного зайца с бутылкой виски.

Слова сложного состава

Сейчас мы остановимся на более оригинальной и специфической лексике.

Ю. Поляков создаёт ряд сложных слов, связанных с реалиями советской эпохи, образованных различными путями:

а) сложением – основ: «послелюбие» (Побег); в том числе греческих (по типу «новых грецизмов», то есть терминов, создаваемых в наше время не греками из элементов греческого языка): на первый взгляд, к таким словам относится «порнократия» (название публицистической книги), то есть буквально: власть разврата;

новообразования от словосочетаний: «Шумилин первосекретарствовал четвёртый год» (ЧП); «Бусыгин рассказывал о том, как организовано детское питание в том районе, где БМП первосекретарил, пока его не призва ли в столицу» (Ап); «дешёвыми восьмимартовскими духами» (КМ); «Удивительно, но мои слова вызвали не только бурное негодование собравшейся в студии прорабоперестроечной общественности, но и какое-то затравленное недоумение приглашённых на передачу военных» (П);

б) контаминацией разных слов (более выразительна контаминация разных частей речи): «– Ты, Надь, пока иди, – примирительно сказал я. – Мы посельсоветуемся» (КМ);

в) голофрастически – путём слияния фразы в одно слово «Периодически кто-то взрывался “не-плачь-девчонкой”, но довольно быстро запутывался в словах» (Сто дней); «Кто в те годы бывал в Переделкине и видел мирное сосуществование под сенью Литфонда инакомыслящих и как-надо-мыслящих, полагаю, не станет спорить со мной по этому поводу» (П); «На полном ходу мы влетаем в автопарк. Часовой вместо уставного “стой-кто-идёт” приветливо кивает» (Сто дней).

Среди различных трактовок данного способа – контаминации – более всего интересны точки зрения Е.А. Земской и Р.Ю. Намитоковой. По мнению Е.А. Земской, этот приём состоит в соединении двух узуальных слов в третье – окказионализм и от междусловного наложения «отличается тем, что часть одного слова устраняется, то есть не входит в окказионализм, но остаётся в том фоне, который служит двойному осмыслению окказионализма [Земская 1992: 19]. Р.Ю. Намитокова определяет контаминацию как «проникновение первой части (не обязательно морфемы) одного слова в другое и вытеснение из этого другого слова его начала» [Намитокова 1986: 135]. (Примеры междусловного наложения – «десовестизация», то есть «десоветизация» + «совесть»; «свингство», «свинг» – групповой секс и «свинство»; в «Порнократии», на основе слова «сменовеховство»: «И если кто-нибудь (…) создаст партию с лозунгом «Смена всех!» – я тут же вступлю в эту партию, стану “сменовсеховцем”»). Таким образом, при контаминации образуется новое слово, семантика которого включает семантику обоих объединяемых слов.

Однако есть и другое мнение, представленное в исследовании Д. Гугунавы, который не включает контаминацию в состав способов деривации на том основании, что в каждом конкретном слове представлены разные наборы средств и операций, которые всегда могут быть определены через другие способы. Поэтому контаминация (а также наложение) сближаются со стилистическими приёмами, такими, как каламбур, паронимическая аттракция и т. п. [Гугунава 2002].

При контаминации могут совмещаться не две лексемы, а больше, как в одном из принципиально важных для автора слов – «апофегее». В самой повести это гибрид «апофеоза» и «апогея», но в автокомментарии Ю. Поляков несколько усложняет смысловую структуру этого слова: «Именно она, Надя, придумала это слово, составила из “апофеоза” и “апогея”, в результате чего и получился неологизм с той самой фигой, которую многие десятилетия мы держали в кармане… Что, по сути, означает восклицание “апофегей!”? Ничего. Это реакция неглупого, всё понимающего человека на происходящее, всё понимающего, но ничего не могущего или не желающего сделать. Собственно, небывалая концентрация в обществе “апофегистов” (ещё их называют “пофигистами”) и привела к краху советской цивилизации» (Как я писал «Апофегей»).

Приведём другие примеры:

«– Какие ещё хохлоазеры? Откуда они возьмутся? – Уже взялись. На рынках кто торгует? Хохлушки. А хозяева у них кто? Азербайджанцы» (ПХ); «Занимаясь бизнесом, он быстро понял: если хочешь выиграть дело в суде, без еврея-юриста, или, как выражался Вовико, “евриста”, не обойтись» (ГЦ); «Однажды, ему лет девять было, он меня спросил: “Мама, а если скрестить кактус и фикус, получится фиктус?”» (ХБ). В первом случае используется сложение, в остальных двух – контаминация (телескопия, интерференция).

В других случаях Ю. Поляков не объясняет происхождение окказионализма, но оно легко восстанавливается на базе существующих слов, причём окказиональное слово, имея новое значение, несёт в себе и ассоциативную семантику (чаще отрицательную) его составляющих частей:

«Он, “старый брехтозавр”, не умеет даже толком поставить актёру задачу» (ПХ), то есть старый режиссёр с новаторскими претензиями, подражающий Б. Брехту («Брехт» + «динозавр» и, возможно, «брехать» и «бронтозавр» – ещё один случай сложной контаминации);

«Да брось ты, лейтенант! Я-то уж думал, действительно кракодавр какой-то тут обитает, а она вполне даже терпимая женщина! – возразил прапорщик» (Побег) («крокодил» + «динозавр» и, возможно, «кадавр» – труп, а также искусственно выведенный урод в романе А. и Б. Стругацких «Понедельник начинается в субботу»; ещё одна сложная контаминация);

«Тебе лучше лежать, чем говорить, диванозавр!» (Ж) («диван» + «динозавр»);

«– Трудыч, я, полный козлотёпа в этом деле, и то через неделю заметил» (Побег) («козёл» + «недотёпа»).

Подведём некоторые итоги:

1. В прозе Ю. Полякова доминирует ироническая модальность – контрасты, оксюмороны, семантически некогерентные сближения также являются средствами её выражения – в том числе на словообразовательном уровне. Эта установка проявляется и в отношении к созданным автором иронически окрашенным лексемам.

2. Художественная проза и публицистика Ю. Полякова имеют много общих черт, выдержанных в единой стилистике, в том числе на словообразовательном уровне.

3. Стиль Ю. Полякова неоднороден. Он не просто меняется со временем, но создаётся впечатление, что в определённые периоды автор увлекается теми или иными приёмами – возможно, экспериментирует с новыми манерами письма.

4. Стилистическая неоднородность проявляется в том, что некоторые приёмы встречаются лишь в нескольких произведениях, нередко – в одном, и остаются без развития. Иногда автор использует удачно найденные средства и в дальнейшем, постепенно обогащая их репертуар. Он сохраняет то, что действительно плодотворно. Так, в ранних его произведениях практически не встречаются окказионализмы, но они постоянно используются в 1990-е гг. и позже. И вообще словообразовательные выразительные средства поначалу не играют у него большой роли, но затем их значение возрастает.

5. Стилистическая неоднородность лишь отчасти объясняется функциональными причинами – социолингвистическими (комсомольский и аппаратный жаргон естествен в «ЧП районного масштаба», армейский – в «Ста днях до приказа») или художественными (например, в «Демгородке» автор конструирует виртуальную реальность и создаёт для неё специфический язык – конгломерат архаизмов, окказионализмов и обновлённых советизмов).

6. Одна из ведущих тенденций в идиостиле Ю. Полякова – сложная мотивация, то есть использование разных прототипов для персонажей, разных источников для художественных образов, различных объяснений для новых слов.

7. На имагинативном (образном) уровне типичны развёрнутые, даже многоступенчатые, многокомпонентные метафоры. Они часто охватывают несколько смежных фраз, то есть служат текстообразующим средством.

8. Автор часто прибегает к семантической некогерентности. Он любит строить резкие контрасты, объединять несопоставимые предметы, упомянутые в общем контексте. Отчасти это проявляется и в его словообразовании: например, в одном и том же слове могут проявляться морфологические и неморфологические способы: аффиксация, сложение, семантическая деривация, конверсия и др.

9. Ю. Поляков не любит стёртых, банальных слов и предпочитает вносить в них смысловые и эмоциональные оттенки аффиксальным путем. При этом получаются лексемы как вполне системные, узуальные (обычно это потенциализмы), так и индивидуально-авторские (не обязательно окказиональные, но достаточно специфичные). Аффиксация используется и в грамматической функции: для создания словоформ – например, кратких и сравнительных прилагательных. Однако при этом слово часто приобретает окказиональный смысл, то есть мы имеем дело не только с формо-, но и словообразованием путём семантической деривации. Особенно ярко это проявляется в аффиксальном оформлении различных способов глагольного действия.

10. Одна из важных черт идиостиля Ю. Полякова – обновление штампов, в том числе за счёт ресемантизации слов (включая аббревиатуры), то есть автор и в этих случаях прибегает к семантической деривации. Последняя бывает значима и сама по себе – вне изменений на грамматическом и/или словообразовательном уровне. Ю. Поляков любит создавать амфиболию – двусмысленное обыгрывание слов – например, в статье

«Порнократия»: «(…) презирал бы тех, кто с высот общечеловеческих ценностей плюёт на распатроненную нашу нынешнюю армию», то есть не только разруганную, но и лишённую оружия – буквально: патронов.

11. Есть ещё одно явление того же характера: у Ю. Полякова много окказионализмов, но не меньше авторских «неологизмов» вполне традиционного, узуального типа, в которых активно используются экспрессивные аффиксы.

12. Для Ю. Полякова, как особые дериваты, актуальны говорящие имена. Однако этот приём – иллюзорен: имена персонажей обычно не отсылают к конкретным личностям-«прототипам».

13. Словообразование носит у Ю. Полякова, как правило, спорадический, экспериментальный характер. Созданные им слова в основном ситуативны и чётко вписаны в контекст. Однако слово «апофегей» точно вошло в широкое употребление.

Условные сокращения

1. Ап – Апофегей

2. ГЦ – Грибной царь

3. ГТ – Гипсовый трубач

4. ГТ 2 Гипсовый трубач: Дубль два

5. ДГ – Демгородок

6. КМ – Козлёнок в молоке

7. НП – Небо падших

8. П – Порнократия

9. ПЛ – Парижская любовь Кости Гуманкова

10. ПХ – Подземный художник 11. РО – Работа над ошибками

12. Побег – Замыслил я побег…

13. Сто – Сто дней до приказа

14. ЧП – ЧП районного масштаба

15. ХБ – Халам-бунду

16. ХЭ – Хомо Эректус

17. ЛГ – Литературная газета

Библиография

1. Азнаурова Э.С. Коммуникативно-прагматический аспект модальности художественного текста [Текст] / Э.С. Азнаурова // Функциональные, типологические и лингводидактические аспекты исследования модальности. – Иркутск: Иркутск. гос. ун-т, 1990. – 128 с.

2. Бабенко Н.Г. Окказиональное в художественном тексте: Струк-турно-семантический анализ [Текст] / Н.Г. Бабенко. – Калининград, 1997. – 79 с.

3. Белобровцева И., Кульюс С. Роман М. Булгакова «Мастер и

Маргарита». Комментарий [Текст] / И. Белобровцева, С. Кульюс. – М.: Книжный клуб, 2007. – 496 с.

4. Береговская Э. М. Молодёжный сленг: формирование и функционирование [Текст] / Э. М. Береговская // Вопросы языкознания. – 1996. – № 3.

5. Винокур Г. О. Русский язык [Текст]: исторический очерк / Г. О.

Винокур. – М.: Гослитиздат, 1946. – 189 с.

6. Горовая И.Г. Авторские окказионализмы в романе А. Солженицына «Красное колесо» (на материале сложных прилагательных): автореф. дисс… канд. филол. наук [Текст] / И.Г. Горовая. – СПб, 2009. – 24 с.

7. Грачёв М.А. Словарь современного молодёжного жаргона

[Текст] / М.А. Грачев. – М.: Эксмо, 2007. – 672 с.

8. Гугунава Д.К инвентаризации способов словопроизводства

[Электронный ресурс] / Д.К. Гугунава. – Режим доступа http:// www.proza.ru/2002/12/18-40.

9. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В

4 тт. – М., 1981. – Т. 1.

10. Даниленко В.П. Инволюция в языке: варваризация и вульгаризация. [Электронный ресурс] / Дата индексирования: 06.12.2009. – http://www.islu.ru/danilenko/articles/varvar. htm

11. Друговейко-Должанская С. Слова-кентавры [Электронный ресурс] / С. Друговейко-Должанская. – http://www.gramma.ru.

12. Журавлёв А.Ф. Технические возможности русского языка в области предметной номинации [Текст] / А.Ф. Журавлёв // Способы номинации в современном русском языке. – М.: Наука, 1982. – С. 45–108.

13. Земская Е.А. Активные процессы современного словопроизводства [Текст] / Е. А. Земская // Русский язык конца ХХ столетия (1985–1995). – 2-е изд. – М., 2000. – С. 225–226.

14. Земская Е.А. Как делаются слова [Текст] / Е.А. Земская. – М.:

Изд-во Акад. наук СССР, 1963. – 93 с.

15. Земская Е.А. Словообразование как деятельность [Текст] /

Е.А. Земская; Рос. акад. наук, Ин-т рус. яз. – М.: Наука, 1992. – 220 с. 16. Изотов В.П. Параметры описания системы способов словообразования (на материале окказиональной лексики русского языка): дисс. д-ра филол. наук: 10.02.01 [Текст] / В.П. Изотов. – Орёл, 1998. – 341 с.

17. Корносенков С.В. Концепт «интеллигенция» в современном российском языковом сознании: дисс. … канд. филол. наук: 10.02.01 [Текст] / С.В. Корносенков. – Орск, 2008. – 187 с.

18. Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи: из наблюдений над речевой практикой масс-медиа [Текст] / В.Г. Костомаров // Язык и время. Вып. 1. – Изд. 3-е, испр. и доп. – СПб.: Златоуст, 1999.– 320 с.

19. Краткая русская грамматика [Текст] / под ред. Шведовой Н.

Ю., Лопатина В. В. – М.: Рус. яз., 1989. – 639 с.

20. Кубрякова Е. С. Типы языковых значений. Семантика производного слова [Текст] / Е. С. Кубрякова. – М.: Наука, 1981. – 200 с.

21. Липатова Е. Г. Лингвоэстетические особенности российской публицистики 1990-х гг.: дисс… канд. филол. наук: 10.02.01 [Текст] / Е. Г. Липатова. – Орск, 2002. – 192 с.

22. Моисеев А. И. Основные вопросы словообразования в современном русском литературном языке [Текст] / А. И. Моисеев. – Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1987. – 207 с.

23. Намитокова Р. Ю. Авторские неологизмы: словообразовательный аспект [Текст] / Р. Ю. Намитокова. – Ростов-на-Дону: Изд-во Рост. ун-та, 1986. – 154 с.

24. Немченко В. Н. Современный русский язык. Словообразование [Текст] / В. Н. Немченко. – М.: Высш. шк., 1984.

25. Ожегов С. И. Словарь русского языка [Текст] / Под ред. чл. – корр. АН СССР Н. Ю. Шведовой. – М.: Рус. яз., 1986. – 797 с.

26. Словарь русского языка в 4 тт. [Текст] / АН СССР, Ин-т рус.

яз., под ред. А. П. Евгеньевой. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: РЯ, 1981–1984.

27. Телия В. Н. Коннотативный аспект семантики языковых единиц [Текст] / В. Н. Телия. – М., 1986. – 142 с.

28. Улуханов И. С. Узуальные и окказиональные единицы словообразовательной системы [Текст] / И. С. Улуханов // Вопросы языкознания. – 1984. – № 1. С. 44–54.

29. Ушаков Д. Н. [Электронный ресурс]: Материал из Википедии – свободной энциклопедии: Версия 10529869, сохран. в 12:55 UTC 18 августа 2008 / Авторы Википедии // Википедия, свободная энциклопедия. – Электрон. дан. – Сан-Франциско: Фонд Викимедиа, 2008.

30. Флоря А. В. О структуре функционального стиля [Текст] / А.

В. Флоря // Проблемы прикладной лингвистики: Матер. междунар. науч. – практ. конф. / Под ред. А. П. Тимониной. Декабрь 2008 г. – Пенза: Приволж. Дом Знаний, 2008. – С. 323–234. – ISBN 987-5-8356-0815-7.

31. Флоря А. В. «Окно в Париж»: о художественной роли галлицизмов в повести Ю. М. Полякова «Парижская любовь Кости

Гуманкова» [Текст] / А. В. Флоря // Матер. ХХХI межвуз. науч. – метод. конф. препод. и асп. Секция: Стилистика. Функциональные разновидности русского языка / Отв. ред. Д. М. По-цепня. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2002.

32. Флоря А. В. Русская стилистика. Курс лекций. В 3 ч. Ч. 1. Фонетика. Графика. Орфография. Пунктуация [Текст] / А. В. Флоря. – Орск, 2003a. – 135 с. – ISBN 5-8424-0184-3.

33. Флоря А. В. Русская стилистика Курс лекций. В 3 ч. Ч. 2.

Словообразование. Лексикология. Семантика. Фразеология [Текст] / А. В. Флоря. – Орск, 2003b. – 135 с. – ISBN 5-8424-0185-1.

34. Флоря А. В. Русская стилистика Курс лекций. В 3 ч. Ч. 3. Морфология [Текст] / А. В. Флоря. – Орск, 2003c. – 120 с. – ISBN 5-8424-0186-X.

35. Фрумкина Р. М. Вокруг детской речи: методологические размышления [Текст] / Р. М. Фрумкина // Известия РАН. Сер. лит. и яз. – 2001. – Т. 60. – № 2. – С. 35.

36. Чуковский К. И. Живой как жизнь [Текст] / К. И. Чуковский. –

М.: РОСМЭН, 1990.

37. Яхина А. М. Оценочность как компонент значения фразеологических единиц в русском, английском и татарском языках (на материале глагольных ФЕ, обозначающих поведение человека): автореф. дисс… канд. филол. наук: 10.02.01 [Текст] / А. М. Яхина. – М., 2009. – 24 с.

Источники

1. Поляков Ю. Апофегей [Текст] / Юрий Поляков. – М.: Астрель:

АСТ, 2008а. – 220 с.

2. Поляков Ю. Возвращение блудного мужа: Повести [Текст] /

Юрий Поляков. – М.: РОСМЭН-ПРЕСС, 2007. – 320 с.

3. Поляков Ю. Гипсовый трубач: дубль два [Текст] / Юрий Поляков. – М.: Астрель: АСТ, 2010. – 488 с.

4. Поляков Ю. Гипсовый трубач, или конец фильма [Текст] /

Юрий Поляков. – М.: Астрель: АСТ, 2008b. – 381 с.

5. Поляков Ю. Грибной царь: роман [Текст] / Юрий Поляков. –

М.: РОСМЭН-ПРЕСС, 2007. – 461 с.

6. Поляков Ю. Демгородок [Текст] / Юрий Поляков. – М.:

Астрель: АСТ, 2008c. – 253 с.

7. Поляков Ю. Женщины без границ: пьесы [Текст] / Юрий Поляков. – М.: Астрель: АСТ, 2009. – 317 с.

8. Поляков Ю. Замыслил я побег [Текст] / Юрий Поляков. – М.:

Астрель: АСТ, 2008d. – 607 с.

9. Поляков Ю. Козлёнок в молоке [Текст] / Юрий Поляков. – М.:

Астрель: АСТ, 2008e. – 444 с.

10. Поляков Ю. Небо падших: Роман [Текст] / Юрий Поляков. –

М.: РОСМЭН-ПРЕСС, 2007. –320 с.

11. Поляков Ю. Одноклассники: пьесы [Текст] / Юрий Поляков. –

М.: Астрель: АСТ, 2009. – 317 с.

12. Поляков Ю. Парижская любовь Кости Гуманкова [Текст] /

Юрий Поляков. – М.: Астрель: АСТ, 2008i. – 255 с.

13. Поляков Ю. Порнократия: Сб. статей [Текст] // Предисловие А.

Ципко. / Юрий Поляков. – М.: РОСМЭН, 2004. – 443 с.

14. Поляков Ю. Работа над ошибками [Текст] / Юрий Поляков. –

М.: Астрель: АСТ, 2009. – 254 с.

15. Поляков Ю. Сто дней до приказа [Текст] / Юрий Поляков. – М.:

Астрель: АСТ, 2009. – 224 с.

16. Поляков Ю. ЧП районного масштаба [Текст] / Юрий Поляков. – М.: Астрель: АСТ, 2009. – 252 с.

О.П. Глухова, кандидат филологических наук, доцент

Авторская модальность в прозе Юрия Полякова[39]

Проза известного русского писателя Юрия Полякова отличается особой языковой точностью, в ней нет случайно оброненного слова. Наличие скрытых смыслов в высказывании, языковой подтекст, потаённость фразы – всё это присуще текстам Ю. Полякова. Идейно-художественной доминантой творчества этого писателя всегда было изображение нравственно-этической и общественно-исторической атмосферы жизни страны. «Стиль Ю. Полякова складывался из смелого смешения разностилевой лексики, игры семантическими смыслами, иронии, незаметно переходящей в лиризм» [Большакова, 2005, с. 1].

Актуальность нашей лингвистической работы обусловлена обращением к важным теоретическим проблемам метаязыковой субстанциональности художественного текста, в частности, к проблеме выражения модальности.

Предназначенность категории модальности состоит в обеспечении единства и целостности текста как системы. Эта категория играет исключительно важную роль в организации текста, выступая как логико-композиционный компонент высказывания. Авторский замысел воплощается при помощи модальных оценок, анализ которых способствует наиболее глубокому пониманию авторского видения реальности.

Субъективно-оценочная модальность с наибольшей очевидностью проявляется в тех произведениях, где просвечивается личность автора: «коэффициент модальности меняется в зависимости от целого ряда причин – индивидуальной манеры автора, объекта описания, прагматической установки, соотношения содержательно-фактуальной и содержательно-концептуальной информации. Этот коэффициент тем выше, чем отчётливее проявляется личность автора в его произведениях» [Гальперин, 1981, с. 118]. В художественном тексте происходит языковое воплощение личности писателя. Очень редко позиция автора выражается в открытой форме лирических отступлений, связывающих предшествующий фрагмент текста с последующим. Чаще позиция автора скрыта, проявляется в тех или иных формах, приёмах, в том числе и в организации структуры произведения.

В данном исследовании нами будет рассмотрена авторская модальность прозы Ю. Полякова на примере повести «Парижская любовь Кости Гуманкова» и романа «Грибной царь».

Авторская модальность в современной лингвистике признаётся организующей категорией художественного повествования, категорией, в которой воплощается личность автора. В формировании концепции художественного текста участвует авторская оценочная позиция, которая выражается с помощью разнообразных средств. Наиболее значительными средствами выражения авторской модальности, на наш взгляд, являются несобственно-прямая речь, а также ироническая художественная деталь, которые и будут описаны в данном исследовании.

Несобственно-прямая речь вплетается в авторское повествование, одновременно позволяя звучать в нём голосу персонажа, происходит «размывание» границ между речевыми структурами. В следующем примере конструкция с несобственно-прямой речью играет роль эмоционального усилителя авторского описания, когда главный герой Свирельников экспрессивно выражает своё чувство досады и сожаления: Отомстили сестрички! Но почему-то не проходимцу Вовико, отбывшему к месту новой дислокации в Манино, а неповинному Свирельникову. Какое счастье, что обнаружилось это почти сразу и он ещё не успел помириться с Тоней! («Грибной царь», с. 14).

В художественных текстах частотны предложения с несоб-ственно-прямой речью в виде вопросительных предложений. Характерно, что вопросительная семантика в данных случаях устраняется эмоционально-оценочными компонентами содержания и возникает риторический вопрос с нулевой степенью вопросительности: Про деда забыли. Навсегда. А как жить? («Грибной царь», с. 18).

В прозе Ю. Полякова предложения с несобственно-прямой речью в виде вставных конструкций передают внутренний мир персонажа, косвенно оценивают его поступки, поведение, речевую манеру. В примере нами выявлены семантические оттенки, присущие вставным конструкциям, которые помогают почувствовать авторское присутствие: чувства персонажа и автора – сожаление, негодование, возмущение: Бога не помнили, со свечками по храмам не стояли, а жили-то праведнее! (Вот о чём надо спросить Трубу!) («Грибной царь», с. 186).

Значительное место в современной художественной прозе занимают цитатные и аллюзивные включения в форме вставной конструкции в пределах несобственно-прямой речи. В следующем примере цитатные и аллюзивные отсылки выражают мысли не только главного героя романа «Грибной царь» Михаила Свирельникова, но и демонстрируют культурные ценности эпохи социализма, которые являются важными и для автора романа: Ну разве мог он десять, даже пять лет назад согласиться на то, что сделано этой ночью?! Никогда! А Тоня? Тоня?! Окуджавкнутая («Возьмёмся за руки, друзья!») Тоня! «Климтоманка» («Ах, Юдифь! Ах, Саломея!..») («Грибной царь», с. 281). Помимо вставных конструкций внутренняя речь героя в вышеуказанном отрывке постоянно прерывается эмоционально-окрашенными конструкциями, о чём свидетельствует богато представленная лексика: вводная конструкция (между прочим), окказионализм (окуджавкнутая), оценочные слова (климтоманка), номинативы, употреблённые с разной степенью экспрессивности (А Тоня? Тоня?! Тоня!), сниженная лексика (снюхавшись, слизавшись, тварь, дерьмо), лексемы с намеренной несочетаемостью слов (истошно пристойная и укоризненно деликатная).

Одним из средств выражения авторской модальности в прозе Ю. Полякова является ироническая художественная деталь в портретных характеристиках героев и в авторских характеристиках, участвующих в создании образов персонажей.

В повести «Парижская любовь Кости Гуманкова» описываются события в доперестроечный период жизни нашей страны. Основная сюжетная линия повести – любовная. Однако эта повесть описывает не только любовные коллизии главного героя, но и то, как эта любовь «съехала в торговые ряды бесконечных турзакупок и страстей вокруг них, раскрывает психологию граждан, несущих уже в себе знание о распаде советской системы и коммерциализации общества» [Большакова, 2005, с. 224].

Ирония в произведении начинает звучать с самой первой страницы, в первой же фразе намеренно сниженного повествования. «Наш пивной бар называется “Рыгалето”» («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 3). Приводится простонародносмеховое название пивнушки, появившееся у её посетителей в ответ на литературное «павильон». Возникло такое слово в противовес официальным советским названиям, когда «многое в нашей повседневной жизни намеренно приукрашивалось, вселяя почти что алкоголическое чувство сопричастности к выставочно-павильонному воздвижению пирамиды светлого будущего» [Бондаренко, 2005, с. 279], по этому поводу герой в форме риторической иронии замечает: «Это мы умеем: вонючую пивнушку назвать павильоном, душную утробу автобуса – салоном, сарай с ободранным киноэкраном – Дворцом культуры» («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 3).

Иронической оценке автора подвергается всё в повести – от событий, происходящих с незадачливым Костей Гуманковым, описания образов действующих в повести лиц – до воспоминаний детства главного героя.

Наиболее ярко передаётся авторская ирония посредством портретной художественной детали. Так, внешний вид персонажа Пековского, к которому Гуманков испытывает давнишнюю неприязнь, представлен как достаточно гармоничный: И вот Леонид Васильевич Пековский, одетый в серый твидовый пиджак, вишнёвый пуловер и нежно-фисташковую рубашку, постукивая по красной скатерти зажигалкой и скашивая глаза на свои швейцарские часы, с иронической полуулыбкой вещал нам о трудовой дисциплине как основе социалистического производства («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 7). Однако следующая фраза, когда Пековский «притронулся к губам носовым платком, совершенно случайно совпадавшим по тону с галстуком» («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 3), пронизанная иронией автора, стремительно снижает образ персонажа, раскрывает его жизненные устремления.

Ирония автора, полупрезрительное отношение к сильным мира сего, представленным в повести в образах руководителей вычислительного центра «Алгоритм», а также иных руководителей, выражается в их портретных характеристиках, в которых Ю. Поляков часто использует выразительные тропеические средства. Имплицитность иронической авторской оценки в следующих примерах представлена в виде зевгмы: Они уехали, увозя с собой чемодан-динозавр и сроднившегося с ним Гегемона Толю («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 83).

Портретная характеристика товарища Бурова, весьма негативно оцениваемого автором в повести, дополняется художественной деталью, сигнализирующей об исступлённой преданности его высокому начальству, желании выслужиться: Пока генерал Суринамский со свитой покидал зал вылета аэропорта Шереметьево-2, товарищ Буров стоял навытяжку и преданно улыбался («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 24).

Авторской насмешкой охвачен весь образ Бурова – иронично оценивается даже его манера говорить: Товарищ Буров, очевидно, лишь недавно научился говорить без бумажки и потому изъяснялся медленно, но весомо… («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 13).

В следующем примере ироничность слога в описании внешности генерала сочетается с приёмом антифразиса, супругу генерала автор наделяет эпитетом царственная: Тогда состоялся торжественный вход царственной Пипы Суринамской в сопровождении полного генерала, на красном лице которого были написаны все тяготы и излишества беспорочной многолетней службы («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 23).

Далее автор использует приём эффекта обманутого ожидания: Встал толстенький, молодящийся дядя с ухоженной лысиной, одетый в лайковый пиджак и украшенный ярким шейным платком. Всем видом он так напоминал творческого работника, что я сразу догадался: из торговли. Так и оказалось – заместитель начальника Кожгалантерейторга («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 14).

Характеризуя персонажей, автор в некоторых случаях подвергает отдельных героев уничижительной иронической оценке, причём какая-либо деталь внешности выдвигается на передний план, становится доминирующей. Так, например, персонаж Друг Народов получил в повести весьма нелестную оценку из-за своего подобострастия, услужливости, желания всегда угодить вышестоящему начальству. Лексическое наполнение описания его внешности очень выразительно, отметим оксюморон изнывая от подобострастия, окказионализм с манекенской тщательностью, намеренную лексическую несочетаемость слов в словосочетаниях нежно прикладывают пресс-папье, протокольно улыбаясь: А возле нашего могущественного начальника, изнывая от подобострастия, вился довольно-таки молодой человек, одетый с той манекенской тщательностью и дотошностью, которая лично у меня всегда вызывает смутное предубеждение. Похожие ребята на разных там встречах в верхах, протокольно улыбаясь, услужливо преподносят шефу «паркер» или нежно прикладывают пресс-папье к исторической подписи («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 13).

Для характеристики Друга Народов автор использует приём деперсонализации, оживотнивания персонажа, на передний план выдвигается чересчур испуганная улыбка Друга Народов, напоминающая заячью, в дальнейшем «заячьими» становятся и зубы: Но у заместителя руководителя спецтургруппы Сергея Альбертовича – а это был именно он – улыбка напоминала внезапный заячий испуг, что, видимо, резко сказалось на его карьере: какой-то референт в каком-то обществе дружбы с какими-то там странами, – представил его нам товарищ Буров. – Вот и гегемон у нас появился! – улыбнулся заячьими зубами Друг Народов («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 15).

Саркастически оценивает автор торговые набеги российских туристов, оказавшихся за рубежом, которые напоминают безумные гонки. В следующем примере портретная характеристика героини представлена в виде развёрнутой метафоры, в которой живое существо отождествляется с неживым объектом: Казалось, вот сейчас она, Пипа, вдруг превратится в чёрную дыру и всосёт в себя весь магазин вместе с товаром, продавцами и кассовыми компьютерами («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 34). Образ Пипы Суринамской сгущается на протяжении всей повести, обнажается едкость ироничных авторских формулировок, когда она «нежно поглядывала на стоявшую у её ног сумку, раздувшуюся, как свиноматка» («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 65).

Характеристики персонажей становятся объёмными, особенно конструктивными, когда автор подвергает их иронической оценке, используя художественные детали для подчёркивания человеческих недостатков и жадности, зависти, тщеславия, самовлюблённости. Помимо портретной художественной детали для характеристики персонажей автор использует деталь для создания выразительного образа. Так, описывая состояние потерянности нашего человека за рубежом от вида бесконечно огромного количества товара, недоступного ему в своей стране, Ю. Поляков иронизирует, используя приём гиперболического описания, даже гротеска: Торгонавт обессиленно сидел в кресле возле столика с толстыми каталогами. У него был вид человека, внезапно и непоправимо утратившего смысл жизни («Парижская любовь Кости Гуманкова», с. 36).

Авторская модальность, выражаемая посредством несоб-ственно-прямой речи, рассматривает одно и то же явление одновременно с разных точек зрения, благодаря чему оно приобретает большую глубину, в результате субъективации повествования художественная проза становится более личностной, яркой, оценочной. Авторское ироническое видение наиболее ярко прослеживается в портретных характеристиках героев и в авторских характеристиках, участвующих в создании образов персонажей. Художественная деталь, подчёркивая ту или иную черту героя, становится более выразительной, обогащаясь тропеическими средствами: ироническим сравнением, развёрнутой метафорой, зевгмой, приёмами антифразиса, самоиронии, эффекта обманутого ожидания, деперсонализации и др.

Список литературы:

1. Большакова А.Ю. Феноменология литературного письма. О прозе Ю. Полякова. – М.: Маик Наука, 2005. – 317 с.

2. Бондаренко В.И. Счастье несчастного человека // Завтра. – 2005. – № 45. – С. 3–11.

3. Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. – М.: Наука, 1981. – 148 с.

4. Поляков Ю. Парижская любовь Кости Гуманкова. – М: Астрель, 2005. – 207 с.

5. Поляков Ю. Грибной царь. – М: Астрель, 2005. – 461 с.

Т.Ф. Глебская, кандидат филологических наук, доцент

Функционирование конструкций экспрессивного синтаксиса в прозе Ю. Полякова[40]

Синтаксис современного русского языка характеризуется ярко выраженной тенденцией к аналитизму, который проявляется прежде всего в экспрессивных конструкциях. Современный синтаксис представлен довольно широким спектром экспрессивных конструкций. Сюда относят такие явления, как парцелляция, сегментация, лексический повтор с синтаксическим распространением, номинативные предложения, вставные конструкции и другие [1; 2]. Ряд экспрессивных конструкций считается открытым. Конструкции указанного типа в художественном тексте выполняют множество важных для автора и читателя функций, многие из которых уже описаны в научных исследованиях [3–5].

Целью нашей статьи является выявление экспрессивных конструкций и их функционально-прагматических особенностей в творчестве современного прозаика Юрия Полякова.

Объектом нашего исследования является его роман «Гипсовый трубач, или Конец фильма» [6] и «Гипсовый трубач: Дубль два» [7], а также повесть «Работа над ошибками» [8].

На наш взгляд, яркую особенность прозы Ю. Полякова чётко выразил Н.В. Переяслов: «… наибольшая “сложность” его прозы заключается в том, что главное в его повестях и романах содержится не столько в самих перипетиях их сюжетов, и даже не столько в тех идеях, которые напрямую декларируются автором и его персонажами по ходу прямого развития событий его произведений, сколько – в тех второстепенных, казалось бы, деталях, которые, составляя побочный фон повествования, как раз и придают ему на самом деле по-настоящему жизненную полноту и узнаваемость» [9, с. 2]. Нам представляется, что «побочный фон» повествования выражается, наряду с другими языковыми средствами, особенно ярко с помощью экспрессивных синтаксических конструкций, в первую очередь вставных и усечённых.

Вставные конструкции (далее – ВК) представлены здесь разными синтаксическими единицами: словосочетаниями, простыми и сложными предложениями. В отличие от вводных конструкций, выражающих субъективную модальность, ВК представляют собой самостоятельное сообщение, включённое в основное предложение. Функции их в тексте многообразны: уточнение, пояснение, разъяснение, информация в связи с внезапно возникшей ассоциацией и др.

ВК с функцией разъяснения, пояснения, уточнения в произведениях Ю. Полякова можно проиллюстрировать следующими примерами: За первый же мой материал «Путь к сердцу рабочего» (о безобразной работе треста столовых) главный редактор получил сначала выговор на самом высоком уровне, а потом на ещё более высоком уровне благодарность [8, с. 120]; Кроме того в маленькой комнате (её вслед за Борисом Евсеевичем именуют «курзалом») можно обсудить личные и производственные проблемы, пожаловаться на судьбу и директора, примерить обновы [8, с. 42]; В зале стоял тот особый столовский запах, который можно сравнить с пищевой симфонией, где есть главная тема (сегодня это были, несомненно, щи), но при этом имеется множество иных мотивов и вариаций [6, с. 118].

Вставная конструкция может быть выражена самостоятельной предикативной единицей:

– Я бы хотел побеседовать с господином Коко́товым! – потребовал густой мужской голос.

– Коко́товым, – привычно поправил Андрей Львович, ибо почти никто и никогда не произносил его довольно редкую фамилию правильно с первого раза. (Из трёх вариантов ударения все почему-то поначалу выбирали именно тот, который немедленно придавал фамилии легкомысленный, даже блудливый оттенок, что, конечно же, подтверждает давнюю гипотезу о первородной греховности человека) [6, с. 10.]. Функция данной ВК – разъяснение по поводу произнесения фамилии героя.

В романе (особенно в первой части) автор активно использует ВК для передачи реалий прошлой жизни, советского периода: Впрочем, изредка она делала серьёзное лицо, напоминая ему о том, что если с девушкой получится что-нибудь чреватое, он должен повести себя как настоящий мужчина: в серванте для такого случая всегда лежала наготове зелёная полусотенная купюра (немалые по тем временам деньги!)… [6, с. 20]; Развели их без осложнения: потомства они так и не завели (дети, как и пираньи, стоили дорого), а на жилплощадь и совместно нажитое имущество, смехотворное, если быть откровенным, Вероника не имела никаких претензий [6, с. 7]; Егор вскоре женился на милой аспирантке Даше, получил трёхкомнатную квартиру (дополнительные 20 кв. метров полагались за степень) и без промедления стал счастливым отцом, не переставая при этом биться над расшифровкой таинственного текста [7, с. 367]; Андрей Львович неожиданно обнаружил на антресолях две дюжины пыльных бутылок «Пшеничной», залежавшихся там со времён горбачёвской борьбы с алкоголизмом, погубившей Советский Союз. (Как известно, великую державу сразили две напасти: дефицит алкоголя и переизбыток бездельников, поющих под гитару песенки собственного сочинения.) [6, с. 30]; Даже когда Тоню принимали на третьем курсе кандидатом в члены КПСС (тогда, в конце перестройки, вдруг решили резко омолодить партию), один из членов бюро туманно заметил, мол, не следует будущей коммунистке столь безответственно играть чувствами юноши с серьёзными намерениями [7, с. 51].

Вставные конструкции, представляющие детали жизни героя юного возраста, представляют параллельный пласт повествования в романе. Они знакомят молодого читателя (а взрослому напоминают) с той жизнью, которая так отличается от нынешней.

Вставные конструкции могут указывать на процесс творчества писателя, происходящий «на глазах» читателя, где всё ещё зыбко и неоднозначно, где сюжетная линия только начинает проявляться: Некий гражданин (назовём его Василием) выходит, как и вы в прошлом году, вечером во двор своего дома – подышать воздухом [6, с. 36];

А следом за визжащей собачонкой из темноты вышел хозяин (назовём его Анатолием) и произнёс подлейшую по смыслу фразу… [6, с. 36]; Жена (не будем её никак называть), увидев мужа с собакой, устроила ему сцену, переходящую в скандал, а затем в истерику [6, с. 38].

Ю. Поляков использует ВК для обозначения аббревиатур и сложносокращённых слов, но явно не с одинаковой целью, ср.: В двадцатые годы Кознера, сочинявшего в юности стихи в духе Надсона, бросили руководить секцией литературной критики Союза революционных писателей (СРП) [6, с. 69]; Оказывается, чтобы попасть на жительство в «Ипокренино», пожилому деятелю нужно было обладать, во-первых, как минимум, званием «Заслуженный работник культуры» (сокращённо «Засрак»), а во-вторых, собственной жилплощадью [6, с. 179]. Понятно, что такое сокращение вносит в повествование нотки юмора, граничащего иногда с сарказмом. Или явную иронию: Сказано это было с той обидчивой иронией, с какой дамы частенько говорят о своих «однополчанках» (от слова «пол», разумеется), стоящих на ступенях женского совершенства гораздо выше, нежели они сами [7, с. 81].

Примечательно, что ВК в романе встречаются в основном в авторской речи, а в повести – только в речи главного героя, от лица которого ведётся повествование (за исключением лишь одной ВК, принадлежащей речи его коллеги). ВК используются для разъяснения новой номинации героя, возникающей по ассоциации его фамилии и художественного героя: Звонок давно отмобилизовал учителей на шестой урок и оборвал споры о поединке Лебедева и Кирибеевича (шутка Котика) [7, с. 107]; для уточнения лица: Нарушитель (опять Кирибеев!) монолитно сидел на своём месте, образуя со столом единое целое [8, с. 20]. В последнем примере, наряду с уточняющей функцией ВК, проявляется функция модально-оценочная. Информация вставной конструкции является эмоционально насыщенной, оформляется восклицательным знаком и, по сути, выполняет ещё и функцию вводной конструкции: передаёт субъективную модальность. Речь идёт о «трудном» ученике, создавшем ситуацию, которая привела к возникновению множества школьных проблем.

ВК используется автором и для сопоставления некоторых элементов нынешней школьной жизни и той, в которой учился герой: Единственный, кого я не пощадил, – перемазанный синей пастой Шибаев (представляю, что бы с ним было в эпоху чернильных авторучек), ему абсолютно всё равно: сидеть на седьмом уроке или терзать учителя группы продлённого дня [8, с. 79]. ВК формирует у читателя яркий образ ученика и, как следствие, вызывает улыбку. Функцию характеризации выполняет следующая ВК: – Оценки за урок, – объявила Казаковцева и раскрыла тоненькую тетрадь (ставить отметки сразу в журнал она пока не решается), – Таня – «три», Коля – «пять»… [8, с. 10]. Замечание героя, представленное как попутное, подсказывает читателю, что перед ним молодая учительница, робкая, не очень уверенная в себе, что проявляется и в оформлении школьных документов. Подача данной информации как дополнительной, второстепенной объясняется тем, что для Петрушова главным в этой героине является совсем другое: он видит в ней прежде всего молодую интересную женщину, к которой он не равнодушен.

Наконец, ВК в повести используется в качестве необычного способа передачи чужих слов, чужого мнения, которое явно идёт вразрез с учительским (потому-то и появляется здесь восклицательный знак), что в данном случае сигнализирует об удивлении и явном несогласии с таким утверждением: Расходенков возмущённо заявил, что его сын абсолютно не знает и никогда не узнает немецкого языка, но не из-за отсутствия способностей (и слух абсолютный, и память феноменальная!), а из-за профессиональной непригодности преподавателя Лоты Вильгельмовны, которая имела глупость сказать Валерию Анатольевичу, что в условиях школы без репетитора язык по-настоящему не выучишь! [8, с. 81].

Следует отметить, что достаточно часто встречающиеся ВК в начале повести практически полностью исчезают к кульминации сюжета. Когда разгорается конфликт и события начинают разворачиваться динамично – описывается напряжённость ситуации, поиски достойного выхода из неё учителя, главного героя повести, вставным конструкциям, несущим дополнительную информацию, видимо, не находится места. Они исчезают из внутренней речи героя. И лишь в конце повести, как бы подводя итог истории, появляется вставная конструкция с оценочной функцией: И вот я – нет, не тогдашний самонадеянный первокурсник, а сегодняшний неполучившийся учитель – спустился в вестибюль и услышал доносившееся из пионерской комнаты металлическое кудахтанье горна [8, с. 206].

Другой вид экспрессивных конструкций, активно используемых писателем, – конструкции усечённые. Под усеченными, или прерванными, конструкциями мы понимаем высказывания с невербализованной семантикой, с отсутствием интонации законченности. По замечанию И.В. Артюшкова, их можно назвать окказиональными образованиями, в отличие от конструкций полных и неполных, которые можно квалифицировать как узуальные [10]. В усечённой конструкции формальным показателем её незаконченности является многоточие.

Как известно, многоточие обозначает перерывы (прерывания) в предложении, в тексте. Под перерывом нами понимается «наличие такой задержки в процессе изложения мысли или выражения чувства, которая не связана с особенностями синтаксического строения предложения» [11, с. 141]. Повесть Ю. Полякова буквально пестрит этим знаком, трудно найти страницу, где он не присутствовал бы. Большая часть усечённых конструкций сигнализирует читателю о «рассуждениях по поводу» главного героя. Повествуя о какой-либо текущей ситуации, герой повести мысленно возвращается к тому или иному эпизоду из своей жизни или рассуждает по поводу происходящего, даёт свои оценки, комментарии разного плана. Многие из них заканчиваются одинаковой фразой: «Но я отвлёкся», – которая возвращает его (и вместе с ним читателя) к событиям настоящим.

Например, Петрушов идёт по коридору школы и, услышав голос учительницы за дверью класса, вспоминает:

1) Помню, как во время весенней практики Алла обиделась на непослушных ребят, расплакалась и выбежала из класса (…) Вот так живешь, ощущая себя тридцатилетним младенцем, а потом внезапно оглянёшься и увидишь, что друзья твоей юности неузнаваемо изменились (…) Но я отвлёкся… [8, с. 19];

2) А вот в кабинете истории – творческий беспорядок, слышно, как ребята шумно доказывают недоверчивой Кларе Ивановне Опрятиной необходимость установления абсолютной монархии во Франции. И далее герой повести, характеризуя учителя, рассуждает по поводу выбранной ею должности: Дискуссии и педагогические эксперименты – её слабость (…) Никогда не пойму, зачем Клара Ивановна согласилась быть заву чем. Это так же нелепо, как если бы она взялась вести занятия по строевой подготовке вместо нашего военрука (…) Мало того, Опрятина чуть не стала директором! Но я отвлёкся… [8, с. 19];

3) Поэтому те вечера, когда она могла остаться со мной, становились редкими праздниками. А утром она вела себя так, точно никакой наготы у неё нет и не было, и я действительно почти не верил в нашу недавнюю близость, или, как выражаются мои ученики, – «контакт». С Аллой было совсем не так… Но я отвлёкся [8, с. 159]. Наряду с усечёнными конструкциями здесь используется приём синтаксического повтора, который в данном случае является определённой вехой для читателя: обычным способом «возвращения» героя из своих воспоминаний к действительности.

Тот же приём находим в романе: Телефон всё звонил. Андрей Львович встал и побрёл на кухню. [6, с. 6]. Далее целая страница текста представляет воспоминания героя о распаде семейной жизни, вплоть до картины развода с женой:. Вскочив на подножку, она обернулась, показала бывшему мужу длинный язык и, победно хлопнув дверцей, скрылась за непроглядными стёклами, исчезла, так сказать, во тьме своей новой светлой жизни.

А телефон всё звонил… [6, с. 6].

Благодаря внутренним монологам героя повести, заканчивающимся обычно усечёнными конструкциями, читатель чувствует его живую, пульсирующую мысль, лучше понимает его отношение к происходящим событиям, к восприятию жизни вообще. Именно в обрывках «воспоминаний, в мимолётно отмеченных изменениях окружающей реальности, в выплывающих между делом подробностях вчерашнего быта, в случайно попавших в авторское поле зрения сценках уличной жизни, в личных наблюдениях над тем, как меняют человека любовь, деньги, власть или внезапные трудности, в тончайших нюансах человеческих характеров и множестве других “мелочей”» возникает в повести тот фон повествования, без которого «настоящая литература превращается в мёртвые, искусственно сотворённые из россыпи случайных слов, тексты» [9, с. 3].

Вот как представлено прощание со школой главного героя повести, учителя, случайно попавшего в школу, немного здесь проработавшего, но честного в отношениях с детьми и успевшего уже привязаться к ним. Я прощальной походкой шёл по школьному коридору и вспоминал, как пятнадцать лет назад, победоносно сдав вступительные экзамены в педагогический институт, забежал похвастаться в свою школу (…) Я зашёл в свой класс, сел за свою парту… Погоди, где я сидел? Теперь вспомнил! Парты у нас были мощные (…) [8, с. 206]. Перед читателем проходит ряд событий из школьной жизни самого учителя. Воспоминания оформляются «перерывами» внутренней речи с помощью многоточия, им же и заканчиваются: Впрочем, минувшее, пройденное, даже если в нём полным-полно ошибок, всегда дорого, потому что невозвратимо. [8, с. 206]. Именно усечённые конструкции, передающие незаконченность мысли, объясняют читателю его погружённость в воспоминания, дорогие его сердцу, где не всё можно передать словами.

Используются многоточия и в обычной своей функции: для передачи взволнованности, смущения (при разговоре с женщиной, к которой герой испытывает явную симпатию): – Видите ли, Елена Павловна, для того чтобы выяснить этот непростой вопрос, нам нужно встретиться в неофициальной обстановке… Многого не обещаю, но скучно не будет!..

И я понял, что меня повело… Бывают же настоящие мужчины, этакие неразговорчивые небожители, с ходу подкупающие своей глубинной задумчивостью! [8, с. 12]; для передачи возмущения:

– Прежде чем сделать вам такое предложение, я собрал о вас материал.

– Вы за мной следили?

– Наблюдал.

– Ну, знаете… Я…

Однако Жарынин уже повесил трубку, и Коко́тов, слушая гудки, подумал о том, что судьба непредсказуема, словно домохозяйка за рулем… [6, с. 14].

Усечённые конструкции, наряду с лексическими синонимами, используются автором для передачи процесса поиска нужного слова, более точного, более меткого: Но в те несколько мгновений, пока длился этот очный поединок, в сознании Андрея Львовича мелькнуло… Нет, не мелькнуло! Пронеслось… Нет, не пронеслось! Промигнуло! Да, пожалуй, промигнуло всё, что он помнил о Тае [6, с. 243].

Рассматриваемый синтаксический приём применяется для передачи особенностей речи пьяного человека, который затрудняется не в поиске нужного слова (фраза для героя «штампованная»), а в возможности произнесения фразы целиком, на одном дыхании: – Если бы она пришла раньше на полгода… спас бы! Не опаздывайте к врачу, ребятки! Вот… визитки… звоните в любое время! Ночью, утром, в метель… В любое! [7, с. 160]. Ср. подобную фразу, произнесённую этим же героем в другом состоянии: И не падай! Но если что – сразу к ней: утром, ночью, в метель. Спасёт! [7, с. 164].

Кроме описанных экспрессивных конструкций, в произведениях Ю. Полякова встречаются (в гораздо меньшем количестве, чем рассмотренные) сегментированные конструкции, в частности именительный темы/представления, например: Удивительное дело! В сложившейся ситуации все по-своему правы: девятый класс спасает товарища, Стась – карьеру… [8, с. 158]. Примечательно, что все конструкции с именительным темы/представления в повести используются не в диалоге, а в монологической речи главного героя (как и

ВК). Как отмечает Г.Н. Акимова, употребление разговорных конструкций в авторской речи художника слова – это вторая ступень вхождения устных конструкций в литературный язык. Именно на второй ступени вхождения в письменную речь и создаются экспрессивные синтаксические конструкции [1, с. 100].

Такие конструкции становятся синтаксическим элементом художественной речи, которая имеет целью не столько имитировать устную речь, сколько воздействовать на читателя: актуализировать тему, вызывать определённые представления. Например, следующая номинативная конструкция вызывает яркое представление об одной реалии школьной жизни: О, закрытая классная дверь! За ней происходит чудо воспитания и обучения, таинственный процесс взаимообогащения учителя и ученика. Если прислушаться к звукам, доносящимся из кабинетов, можно немало узнать о тех, кто, стоя у доски или расхаживая между партами, сеет в пределах школьной программы разумное, доброе, вечное… [8, с. 16]. Раскрытие этого понятия словами героя не только уточняет возникшее уже представление читателя, но и характеризует самого говорящего его отношением (ярким, эмоциональным) к данному явлению: к школе, учителю. См. также: Они, подбадривая друг друга, склоняются над кроссвордом, испещрённым самой разнузданной площадной бранью, и, наконец, происходит объяснение. О, это первое признание в любви, тихое, робкое, нежное, как дуновение розового рассветного ветерка над камышовой заводью!.. [6, с. 66].

Надо отметить, что все сегментированные конструкции указанного типа эмоционально окрашены.

Что касается повести Ю. Полякова, то надо отметить её чрезвычайную эмоциональность в синтаксическом плане: на каждой странице текста находим в среднем 4–5 восклицательных предложений, а то и 10–14 [8, с. 115, 117]. Экспрессивность и эмоциональность синтаксической организации повести «Работа над ошибками» объясняется, как нам кажется, не только описанием действующих героев определённого статуса – учителей и учеников, людей, по роду своей деятельности и возрасту эмоциональных, активно воспринимающих жизнь, но и собственным неравнодушием к раскрываемой «горячей» теме.

Использование присоединительных конструкций – не очень частый приём писателя, но тоже достаточно выразительный. Как известно, такие конструкции обычно возникают в сознании не одновременно с основной мыслью, а лишь после того, как она высказана. Как писал Л. В. Щерба, «второй элемент появляется в сознании лишь после первого или во время его высказывания» [12, с. 80]. Присоединяемый компонент несет дополнительные сообщения, пояснения и прикрепляется к основному высказыванию посредством присоединительной связи: А вот я вас, дорогой Андрей Львович, везу в другую жизнь! И кстати, попутно дарю ещё один сюжет для нового романа из цикла «Лабиринты страсти». Так, на всякий случай, если мы с вами не сработаемся! [6, с. 62]. Присоединение актуализирует присоединяемые члены предложения, является маркером появления новой, дополнительной мысли: Когда стали выпускать, он ведь в Израиль уехал с детьми и внуками, а потом вернулся! Один. И знаешь почему? [7, с. 165]. Приём присоединения использует автор исследуемых произведений и для подбора более точного слова (ту же функцию, как было указано, может выполнять и усечённая конструкция). Присоединение новой, уточненной информации может сопровождаться оценочной функцией: Скучно, говорит, нет там масштаба! Вот ведь поколение! Железное! Нет, не железное. Титановое! [7, с. 165]. Наконец, присоединительные конструкции могут передавать особый способ речи:

– Нинка? – изумился Андрей Львович.

– Узнал. Еле нашла. Через Союз. Писателей.

– А что случилось?

– Случилось. В прошлом году. Ада Марковна. Умерла.

– Отчего?

– Онкология. Неоперабельная. [7, с. 143].

Таким образом, экспрессивные конструкции в творчестве Ю. Полякова выполняют множество прагматических функций, наряду с эстетической. Это делает его прозу более интересной, насыщенной множеством значимых деталей, несущих на себе «внесюжетный поток» информации, «в который как раз и “упакованы” авторские наблюдения и размышления над действительностью сегодняшней России» [9, с. 2]. Данные конструкции воздействуют на читателя с целью приобщения его к решению описываемых проблем. Приобщиться же к идее автора можно, «лишь собрав воедино все языковые сигналы её воплощения – как открыто выраженные словом, так и те, что скрыты в подтексте» [13, с. 16], что, как нам кажется, достаточно легко удается вдумчивому читателю произведений Юрия Полякова.

Список литературы

1. Акимова Г.Н. Новое в синтаксисе современного русского языка. М., 1990. 168 с.

2. Сковородников А.П. Экспрессивные синтаксические конструкции современного русского литературного языка. Томск, 1981. 255 с.

3. Ковалев В.П. Языковые выразительные средства русской художественной прозы. Киев, 1981. 184 с.

4. Глебская Т.Ф. Вставные конструкции в романе А. Битова

«Пушкинский дом» // Текст и языковая личность: материалы V Всерос. науч. конф. с междунар. участием. Томск. 2007. С. 64–70.

5. Яцуга Т.Е. Регулятивный потенциал стилистических фигур в поэтических текстах З. Гиппиус // Вестн. Томского гос. пед. унта (Тотзк Зйе Рейадодюа! УглуегзЦу ВиИвИп). 2006. Вып. 5. С. 118–123.

6. Поляков Ю. Гипсовый трубач, или Конец фильма. М., 2009. 381 с. 7. Поляков Ю. Гипсовый трубач: Дубль два. М. 2010. 488 с.

8. Поляков Ю. Работа над ошибками. М., 2009. 252 с.

9. Переяслов Н. Как читать Юрия Полякова?.. (Вместо рецензии на роман «Грибной царь. Вся жизнь и 36 часов почти одинокого мужчины»). М., 2005. 11И-: ИНр://2ау1та. ги

10. Артюшков И.В. Норма и явление переходности в синтаксисе

(На материале неполных и прерванных предложений) // Явления переходности в грамматическом строе современного русского языка. М. 1988. С. 58–73.

11. Шапиро А.Б. Современный русский язык. Пунктуация. М.,

1966. 296 с.

12. Щерба Л.В. О частях речи в русском языке (1929) // Избранные работы по русскому языку. М., 1957. 188 с.

13. Кайда Л.Г. Эффективность публицистического текста (средства выражения авторской позиции). М., 1989. 216 с.

1

Впервые опубликовано в газете «Труд» (от 20.01.2000 г.).

2

Впервые опубликовано в газете «Литературная Россия» (№ 15, 2002).

3

Впервые опубликовано в книге: Басинский Павел. Московский пленник (Москва, 2004) под названием «Замыслил я побег…»).

4

А.Ф. Коцебу − немецкий романист сентиментально-морализаторского толка, долгое время живший и служивший в России; отец российского путешественника и писателя Отто Коцебу.

5

Впервые опубликовано в журнале «Дружба народов» (№ 9, 2006).

6

Впервые опубликовано в журнале «Аврора» (№ 1, 2010).

7

Впервые опубликовано в газете «День литературы» (№ 11, 2005).

8

О проблеме взаимоотношений человека и системы см. также в книге Аллы Юрьевны Большаковой «Феноменология литературного письма. О прозе Юрия Полякова». − М.: МАИК Наука, 2005.

9

Впервые опубликовано в качестве предисловия к 5-му тому Собрания сочинений Ю.М. Полякова (М.: Росмэн-Пресс, 2004).

10

Впервые опубликовано в журнале «Невский альманах» (№ 4, 2013).

11

Впервые опубликовано в журнале «Сибирские огни» (№ 12, 2013).

12

Изначальный материал впервые опубликован в газете «День литературы» (№ 6, 2013).

13

Изначальный материал впервые опубликован в газете «Завтра» (04.12.2001).

14

Впервые опубликовано в качестве послесловия к книге «Бахрома жизни» (М.: АСТ, 2013) – собранию избранной афористики Ю.М. Полякова.

15

Цитируется по: Поляков Ю. Собр. соч.: В 4 т. М., 2001. Том и страницы указываются в тексте. Курсив в цитатах, в том числе и из других авторов, мой. – А.Б.

16

Михаила Петровича Бусыгина, первого секретаря Краснопролетарского райкома партии, за гротескными чертами которого проступают узнаваемые очертания известной фигуры.

17

«О прототипе БМП и говорить нечего, его сразу все расшифровали, − отмечал сам писатель в предисловии «Как я писал “Апофегей”». − Это был тогдашний народный любимец Борис Ельцин, заступивший на должность первого секретаря МГК КПСС и наводивший ужас на функционеров своим тонко продуманным жестоким хамством… Он в своей карьерной устремлённости напоминал огромную сенокосилку, срезающую любую голову на своем пути. Так оно впоследствии и оказалось» [1, т. I, с. 310–322].

18

Образовано от искажённого лат. аl(cohol) алкоголь + баран: то есть пьяный (одурманенный) баран.

19

Иронический неологизм, образованный от внутренне оппозиционных: господа + товарищи.

20

«Был даже придуман новый термин «благоворот» – государственный переворот, совершённый во благо народу» [1, т. II, c. 30].

21

Национальный помощник беса.

22

В названии обсуждаемой самодеятельными актёрами пьесы слово «крыша» взято в кавычки. То есть «крыша» как верхняя часть дома, должная защищать человека от непогоды – дождя, снегопада, обретает в семантике шукшинского рассказа прямо противоположный смысл: отгороженности правящей верхушки от действительных нужд страны и недоступности абсурдной партийно-бюрократической логики народному сознанию: «“Крыша” – тире – забор. Это понятно?»

23

Трудович – отчество главного героя романа «Замыслил я побег…» Олега Башмакова.

24

Здесь под закавыченным термином подразумевается не реальный создатель произведения, а образ автора – центр, фокус, в котором скрещиваются и синтезируются все стилистические и композиционные приёмы, используемые писателем (В.В. Виноградов), а также «мораль формы» (М. Фуко), «этос поэтического языка» (Р. Барт) – то есть система идей и нравственно-эстетических представлений, выраженная в «словесном поведении» писателя. Можно сказать и так: «автор» – это овеществлённая в общем речевом стиле незримая фигура спутника героев и персонажей произведения. В приведённом отрывке подлинный лик автора обнаруживает себя на пересечении субъектно-речевых сфер Докукина, Джедая и эксплицитного автора – свидетеля и комментатора увиденного, гаранта подлинности изображаемых событий.

25

Прохвост, стар. профóс – надзиратель; заимств. из ст. – франц. prévost.

26

Курсив во всех цитатах, за исключением оговоренных случаев, мой. – А. Б.

27

Неологизм, образованный от англ. «escape» (убегать, избегать, спасаться) и русскоязычной кальки «эскапист» с целью стилистической нюансировки – придания этому слову оттенка аристократического превосходства: «Это как “эсквайр”.<…> Представляешь, тебя спрашивают: “Вы беглец?” А ты отвечаешь: «Нет, я – эскейпер!»» [1, III, 450−451].Ср.: «Он словно чувствовал себя тайным аристократом, вынужденным скрывать своё происхождение в городе, захваченном торжествующими хамами» [1, III, 250−251].

28

«…Для размножения положено иметь в аквариуме одну самочку… и двух самцов. Но Башмаков, будучи ещё неопытным рыбоводом, по ошибке купил… двух девочек и одного мальчика, которого и стал называть “сомцом”. Олегу Трудовичу очень нравилось это придуманное им новое слово» [1, III, 18].

29

К данному выводу склоняет, казалось бы, нечаянное, но на деле продуманное и весьма осторожное использование в «ЧП» христианской лексики. Так, девушки «из сектора учёта» за глаза называют Николая Шумилина «Николой-угодником» [1, I, 146], то есть покровителем мореплавателей и путешественников; чуть позже автор замечает, что у его героя было «два несчастья, две боли, два креста» [1, I, 150], а сам герой интересуется, «почему его новая знакомая носит обручальное кольцо на левой руке, не католичка ли она?» [1, I, 177]. Подобные вкрапления, вступая в смысловые связи с настойчиво акцентируемыми повествователем «славными» «традициями комсомола тридцатых годов» [1, I, 157], формируют как бы второй, надпонятийный, слабо зависимый от основного содержания слой, доминанты которого – «Никола-угодник – крест – тридцатые годы» – актуализируют на уровне культурного бессознательного ассоциации с храмом Николы Большого Креста на Ильинке в Москве (снесённым не без участия славных комсомольцев в 1933 году) и главным символом этого храма – Большим крестом.

30

Имеется в виду огромный белый гриб, наделённый мистической силой, – Грибной царь.

31

На перекличку с этой пьесой указывает и сам прозаик в «Гипсовом трубаче» [13, 389].

32

В «Грибном царе», изданном через 6 лет после опубликования романа «Замыслил я побег…», мы видим Башмакова «проходным» персонажем. В последнюю минуту его «кукольного» побега, чуть ли не ставшего побегом на тот свет, жена и любовница всё-таки успели «втащить» его обратно в жизнь. Любопытно философское содержание этого художественного приёма по переключению читательского внимания с персонажа как главного героя на

33

Здесь и далее под закавыченным термином «автор» подразумевается не реальный создатель произведения (писатель), а образ автора – центр, фокус, в котором скрещиваются и синтезируются все стилистические и композиционные приёмы, используемые писателем (В. В. Виноградов), система идей и нравственно-эстетических представлений, выраженная в его языковом сознании и в «словесном поведении». Можно сказать и так: «автор» − это овеществлённая в речевом стиле незримая фигура спутника героев и персонажей произведения. В прозе Ю. Полякова речевой лик «автора» нередко расслаивается на: имплицитного автора: он словно бы скрывается за кулисами им же затеянного и им же режиссируемого действа, маркирует своей личностью произведение, свободно перемещается во всех временах и пространствах, легко проникает в потаённые мысли и чувства героев, вскрывает подлинные механизмы их ролевого поведения, под маской авторского «я» вступает с читателем в диалог, убеждает его в своей правоте; эксплицитного автора – свидетеля и комментатора увиденного, гаранта подлинности изображаемых событий; фиктивного автора – героя или персонажа, от имени которого ведётся повествование («авторское я», носитель опредёленной речевой маски).

34

В современном понимании «русскость» и её возрождение в стране, где более 80 % русских, так или иначе составляет альфу и омегу национальной идеи. Русскость − это и весь строй жизни нации, начиная от бытовых деталей до языка и менталитета, в нём запечатлённого, а не только сверхидеи и возвышенные идеалы.

35

Здесь образ «проданного вождя» напоминает об известном демарше советских шестидесятников: «Уберите Ленина с денег!» (А. Вознесенский).

36

«Cтилистическая рисовка “колдуна” частицами “не”» прочерчивает «его контур не линиями, а трещинами в глубину провала, дна которого “никто не видел”» [8, 69].

37

Изначальный материал впервые опубликован в диссертации «Специфика идиостиля Ю. Полякова (лексико-симантический аспект)» (Абакан, 2009).

38

Впервые опубликовано в диссертации «Лексические новообразования в прозе и публицистике Ю.М. Полякова» (Орск, 2011).

39

Изначальный материал впервые опубликован в сборнике статей международной научной конференции «Лингвистические основы межкультурной коммуникации» (Нижний Новгород, 2009).

40

Впервые опубликовано в «Вестнике Томского государственного педагогического университета» (№ 3, 2013).

Content

«Моя вселенная – Москва». Юрий Поляков: личность, творчество, поэтика

Личность

Лариса Васильева Во здравие!

Вера Галактионова Вчера была война

Александр Проханов Как хороши, как дивны были реки!

Владимир Личутин «…И замыслил он побег»

Юрий Козлов Рычи, Россия!

Владимир Ерёменко Мягкая сила

Станислав Митин Работа над ошибками

Сергей Мнацаканян Звено в цепи…

Бахытджан Канапьянов Г. Алма-Ата, Казахстан На стыке веков

Юрий Архипов Реалист

Сергей Есин Ещё раз о важности бытия

Игорь Волгин Тридцать лет после приказа

Екатерина Глушик Талант. Страстность. Поступок. И это всё о нём

Дмитрий Каралис, Санкт-Петербург Из писем Московскому другу

Грибной царь

Припомни вкус молока

Лидия Сычёва Карандаши и демиурги эпохи

Анатолий Пшеничный Юрий Поляков

Сергей Шаргунов Поле Полякова

Творчество

Владимир Куницын Феномен Юрия Полякова

Максим Замшев Московская вселенная Юрия Полякова

Надежда Кондакова Поэт бронзового века

Александр Неверов Между небом и землёй

Юрий Рябинин Русская трагедия

Александр Щипков Здравый русский смысл, или православие по умолчанию

Павел Басинский Юрий Поляков: Небеса для падших

Лев Аннинский Повороты Юрия Полякова

Андрей Рудалёв Человек горизонтальный

Николай Переяслов Рабы Вагинальной реальности (О прозе Юрия Полякова 1990–2000-х годов)

Как читать Юрия Полякова?..

Галина Ореханова Золотое перо драматурга

Мария Фомина И смех, и грех, и слёзы, и любовь: драматургия Юрия Полякова

Михаил Айвазян-Чердынцев Классический выбор пути Юрия Полякова

Владимир Яранцев Не бояться быть большим

Пётр Калитин, доктор философских наук, профессор Н-е-а-сущее антиномичноистинное эвристическое кредо Юрия Полякова

Владимир Бондаренко Одинокий беглец на длинные дистанции

Лев Пирогов Группа крови Юрия Полякова

Михаил Маслин, доктор философских наук, заслуженный профессор МГУ им. М.В. Ломоносова Роман как национальная Беседа

Николай Казаков Приближаясь к неоднозначности жизни… (Афористика Юрия Полякова)

Поэтика

А.Ю. Большакова, доктор филологических наук Идеология и фразеология

Небо падших в прозе Юрия Полякова

Л.С. Захидова, кандидат филологических наук, доцент Преемник великих традиций

А.В. Флоря, доктор филологических наук, профессор Тема отцовства в романе Юрия Полякова «Замыслил я побег…»

Н.Д. Яцук, кандидат филологических наук, профессор Узуальное и продуктивное словообразование у Юрия Полякова

О.П. Глухова, кандидат филологических наук, доцент Авторская модальность в прозе Юрия Полякова

Т.Ф. Глебская, кандидат филологических наук, доцент Функционирование конструкций экспрессивного синтаксиса в прозе Ю. Полякова

1