Олег Ермаков

ГОЛУБИНАЯ КНИГА АНАРХИСТА

© О. Н. Ермаков, 2018

© Состав, оформление, «Время», 2018

* * *

Все мы тут кролики разных возрастов и категорий и скачем — прыг-скок — по стране Уолта Диснея.

К. Кизи. Над кукушкиным гнездом

А Россия мне — как сон.

И. Соколов-Микитов. Чижикова лавра

Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красавица?

Из кинофильма «Морозко»

И руки сна неодолимо

Под звуки музыки текут.

Неизвестный автор. Из сна

Большой автомобиль

…Большой автомобиль проплывал мимо, отъехав от кафе, да вдруг начал тормозить, хотя они и не махали, надеясь на дальнобойщиков или какую-нибудь «буханку» из райцентра, это Вася заметил по поводу одной такой машины, что, мол, «буханка», а девушка сначала подумала вообще о каком-то древнем транспорте, ну, там, о какой-то телеге, что ль, с будкой, как в кино про Русь босую, лапотную или даже недавнюю советскую. Он ей объяснил. Она засмеялась, он тоже:

— А ты подумала, что рлжаная?

Вася иногда картавил слегка.

— Хуу-угу! — откликнулась она, кивая, лишь бы позабавить этого остроносого рыжика.

— Ты прикольная, — заметил Вася.

— Нет, живая, — возразила она.

— В смысле? — спросил Вася.

— Слетевшая с иголки! — выпалила она.

Он удивленно вытаращился на девушку.

— Так ты… торлчала? Вальчонок?

— Была пришпилена. В коробке под стеклом.

— Хм, меня вон тоже хотели замариновать…

И в этот момент внедорожник и затормозил, проехав в туманном сиянии фонарей, фар. Вася глянул и отвернулся. И тогда водитель сдал назад, поравнявшись с молодыми людьми, остановился. Сквозь стекло ничего не было видно. Но Вальчонок-то видела — вдруг увидела.

Вот что это было.

Первобытная река, мутная, текущая где-то в степи или в саванне, с редкими толстоствольными деревами, желтоватой, пыльной, и в этих водах кто-то плыл — звери, мощные гривастые львы, олени; а другие животные шли берегом, шли, куда-то шли и шли, пока не появились столбы, ворота, это был вход, и вспыхнула догадка, что это знаки покинутой цивилизации, но кто же сейчас здесь всем распоряжается? — как тут же явился ответ: Черные обезьяны! И сразу вдали запылило, клуб пыли приближался — это был джип, за рулем сидела черная обезьяна, а позади еще несколько черных обезьян, и они горланили по-человечески: «Вешать! Вешать и стрелять! Вешать! Вешать и стрелять!»

Ну, это обычное у Вальчонка.

Она покосилась на спутника. А вдруг и он?.. Ведь она знала его всего каких-то два-три часа. Она с любопытством смотрела, смотрела. Но он ничего не говорил, не удивлялся, не прятался. Ей-то, пожалуй, и захотелось куда-нибудь шмыгнуть — вон, какие-то склады у дороги, что ли. Да Вася стоял. Ей всегда, конечно, странно было, что никто не обращает на такие вещи внимания.

Вдруг стекло, туманное и как будто жидкое, поехало вниз, в глубине автомобиля замаячило лицо и послышался голос:

— Ребята, куда путь держим?..

— Мы? — спросил Вася.

— Автостопщики?

— Мы?.. А… Ну да. — Вася никак не мог собраться с мыслями. — В сторону… в сторону… этого… Брлянска.

После некоторого молчания голос вновь раздался:

— До самого Брянска не довезу, но по дороге подброшу.

Вася оглянулся на девушку.

— Ты… поедешь, Вальчонок?

Она обернулась, как будто за нею стоял кто-то еще.

— Хахаха, — засмеялась она и полезла на заднее сиденье.

Вася открыл переднюю дверцу и сел.

— А рюкзак? — спросил водитель.

Вася оглянулся.

— А!..

Он забрал рюкзак, поставил его рядом с девушкой и наконец уселся. Автомобиль тронулся.

В салоне было тепло, уютно. Вальчонок хихикала. Водитель, темноволосый мужчина средних лет в «аляске», ловил ее отражение в зеркале. Но молчал. Лицо его было хмурым, каким-то замороженным. Вальчонок — а хорошо ее назвал сразу, как только услышал имя, Вася — старалась не смотреть на его отражение. Она глядела в окно. За окном туманилась поздняя зима, унылая, плачущая уже. Вася глядел вперед. Что у него на уме? Как только они познакомились на Соборном холме в городе, куда этот Вася притащился с рюкзаком, чтобы встретиться с тем фотографом и взять у него денег, потому что у него не было денег совсем и он убегал, она узнала, где он ночует. Ночевал Вася на чердаках

…пятиэтажных домов, скрываясь от людей. Они его преследовали из-за одной вещи. Но никак не могли захватить врасплох. И как-то подослали гулящую, она пыталась соблазнить его, но сообщники выдали себя, закашляв. И Вася кинулся к выходу на крышу. Они ворвались на чердак и погнались за ним. Он побежал по гремящей железной крыше, они — следом. Закричали, что он сейчас разобьется. Расшибется в лепешку!..

Но Вася ушел. И на улице потом старательно очищал куртку от прилипшего голубиного помета и пуха, всякого сора.

Как же ему это удалось? Вальчонок хотела у него спросить, да забыла, а сейчас вспомнила.

— Вася, Вась, — тихо зашелестела она губами, приближаясь к нему. — Куда ты подевался с крыши тогда?

Он оглянулся, шмыгнул носом.

— Чего?.. Когда?.. Ты что?

Водитель посмотрел в зеркало.

— Ну, ну… с крыши, когда на чердак они вылезли? Ты что, не помнишь? Забыл, да?

Вася шмыгнул носом.

— С крыши? — напряженно спросил он. — Отстань, не знаю.

Она отстала, поняв, что Вася остерегается водителя. Да, ему надо было осторожничать. Видимо, в этом и было дело, ага. Ему нельзя было ночевать на чердаках, а он это делал постоянно, жевал булку, читал книжку под гульканье голубей. Жаль, что ей пока не удалось поучаствовать в этой его жизни. Он понравился бы Мартыновне. Но к моменту его появления на Соборной горе Мартыновна уже исчезла, как и обещала. Ее любили птицы, голуби, потом эти… воробьи и синички. К ней всегда подходили люди с фотиками и щелкали, а однажды даже на кинокамеру снимали, наверное для кино. Перед возвращением Матушки в Дом из Москвы, где Ее поновляли, лечили, чистили, хотя Она и так чиста, как первый снег на ветке и даже чище. Но такую игру устроили. А Мартыновна уже сказала, что как Матушка вернется, она исчезнет совсем, бросит всех нищих соборных, надоевших ей хуже редьки, и попов, и ментов, гоняющих братию из угла в угол, да вон еще и казаков каких-то в лохматых шапках, с сизыми носами. «Я тебе брошу!» — грозил ей Мюсляй, забиравший у ней почти всю денежку, что дали добрые и злые люди. И показывал кулак. Этот Мюсляй откуда-то притащился с Генералом, доходягой при деньгах. Жили все тогда под землей, в теплом большом туалете с кафельной плиткой, c дверями, там был такой коридорчик длинный, туда и приносили свои мешки, картонки, да спали. В самом сердце города — в туалете возле собора на горе. У Генерала были деньги и медали, но ничего не осталось, все раздербанили внуки и правнуки, разворовали, а самого Генерала убили, повезли в деревню и убили, сбросили в подвал, да он выжил, вылез и пошел по земле. И где-то и повстречал этого Мюсляя. За то прозвали его, что глаза его как мюсли, это Белочка сказала, а он считает, что они нарочно искажают его истинное прозвище — Мыслитель. Ибо любит говорить много и непонятно. И если услышит, что его так кличут, по-Белочкину, то и прибить может, а кулак у него аховский, зимой он в кожане, в унтах, как летчик, голос громовой.

— Не самое лучшее вы время выбрали, — сказал тяжело водитель, опуская стекло. Он распечатал пачку, видимо только что купленную в кафе, щелкнул зажигалкой и закурил.

— В смысле? — переспросил Вася.

— Даже март не начался.

— А мы… мы поближе к югу и тянем, — сказал Вася.

— Брянск… А дальше? — спросил водитель. — Там Украина. В Крым?

— Нет, — сказал торопливо Вася и засмеялся. — Зачем нам Крым?

Водитель посмотрел на него.

— Интересно. Всем он нужен, а вам — нет?

— Земли и так хватает, — отозвался Вася. — Можно и в Сочи погреться у моря.

Водитель покачал головой и ответил:

— Не-эт, земли всегда мало.

— Вы не космонавт? — спросила Валя.

Водитель посмотрел на нее в зеркало, с шумом выпустил струю табачного дыма:

— Пфф-фа!..

Вася кивнул.

— Вот именно.

— В космосе тоже идет борьба, — сказал водитель.

— Между землей и небом война, — напел Вася. — Все как в «Левиафане».

— Это по Звягинцеву, что ли?.. — поинтересовался водитель. — Он же обманщик и русофоб. Север другой. Север не знал крепостного права. Люди там сильнее, а у него сплошь хапуги и алкаши. На севере свет.

— Нет, это по Гоббсу, — заметил Вася.

— А вы, дяденька, с севера? — спросила Валя.

Водитель хмыкнул.

— Нет, — сказал он. — Но бывал там, в Архангельске и на Соловках, на экскурсии. Монахи, конечно, основательно устроились. Каналы, башни. Особенно красиво, когда подплываешь: эти все купола вылупляются из моря.

— Крласота гулаговская, — сказал Вася. — Солж расписал ее здорово.

— Это кто?

— Солженицын.

— Ну… Тут надо смотреть вперед, а не ковыряться в прошлом.

— Не все прошлое говно, — сказал Вася.

— Это слишком нехорошо сказано, — ответил водитель. — Зачем же ругать все скопом?

— Так вы сами сказали.

— Я имел в виду Солженицына.

— А правда, нет ночей? И прям светло как днем? — спросила Валя.

Водитель хмыкнул.

— Правда. Неужели по телевизору не видела? Или вон по Ютубу?.. Светло, хоть шей. На куполах и крестах свет солнца даже в час ночи.

— Ой! — воскликнула Валя. — Вася, поедем туда.

— Там еще зима в полном разгаре, — ответил с неудовольствием Вася. — И полярная ночь вообще. Прлоклятье, — добавил он с отчаянием.

— А когда же наступит день, чтобы без тьмы? — спросила Валя.

— Летом, — сказал водитель.

Некоторое время все молчали, как будто прислушиваясь к ровной работе мотора, шуму дороги, ослеплявшей их радужными сполохами фар. Но встречных автомобилей уже было меньше. А вокруг простирались сероватые поля, уходящие в черноту. По холмам светились иногда деревни.

— А-у-нас-давно-уже-эта-ночь-давно, — пробормотала скороговоркой Валя. — Не-видать-ни-зги.

Водитель поймал ее изображение в зеркале.

— Ничего, утром рассветет, — сказал он.

— Нет-нет-нет, — затараторила Валя. — Нету-почти-света. Мартыновна улетела. Хотя Матушка вот и вернулась. Но там сейчас ее накроют. Рясами, платками, грязными поцелуями. Фу, пакость какая. На сто шагов не подпускала бы никого. Давно говорила Мюсляю, надо купить лампу, лампу керосиновую. Ходишь и спотыкаешься. Не видно. Нет свету. Так он не разрешил. Ага, а себе на табак берет сколько хочет да на вино. А мне на лампу не дал. Прибью, говорит, и тебя, и лампу. Потому как сам-то из угля весь, угля тьмы, а в сердце чернила. И глаза из гуталина. Страшный. Уже хватился и меня ищет.

— Чудно, — пробормотал водитель и посмотрел на Васю как только можно дольше.

— Чудно, что есть места с тем фаворским светом, а есть без него, — отозвалась Валя.

— Хватит тебе, — попросил Вася.

— Ребята, а вы вообще откуда едете? — спросил водитель.

Они молчали. Так в молчании и ехали дальше. Вася начал клевать носом, и Валя увидела, как мужик с бородой в подпоясанной рубахе спускается по камням к реке — к Днепру — и зажигает керосиновые лампы: одну, другую, третью, — и трепещущие огоньки тех ламп отражаются в темных водах…

Автомобиль мягко подпрыгнул, и Вася очнулся, ошарашенно вытаращился вперед, потом посмотрел на водителя и проговорил с некоторым удивлением:

— Лев Толстой приснился.

Водитель мельком глянул на него.

— Что говорил?

Вася подумал и пожал плечами.

— Ничего.

Помолчав, добавил:

— Керлосиновый сон.

Еще через некоторое время автомобиль начал тормозить и остановился.

— Все, — сказал водитель. — Здесь я сворачиваю. Дорога на Брянск — прямо.

— Спасибо, — ответил Вася. — Денег у нас нет.

— Я догадался, — сказал водитель.

— Хорошо, — сказал Вася и начал выбираться из автомобиля.

Пассажирка не двигалась. Водитель оглянулся. Девушка спала, положив голову на рюкзак.

Он соскочил с поезда возле открытой террасы со столиками, сразу подошел к светловолосой девушке, обнял ее. Она запрокинула голову: о, это ты? Он принялся целовать ее чудесное светлое лицо, расспрашивать: как ты здесь?

Голос диспетчера: «Это уже опасно, надо спешить!»

Мы стоим, не разнимая рук.

Снова диспетчер: «Его качества могут рассеяться».

Она: «Иди, иди».

Он: «Подожди, сейчас… Как это место называется?»

Она: «Что?»

Он: «Как этот город называется?»

Она (с удивлением): «Основная Теория».

Он (всматриваясь в ее лицо и сопротивляясь силе, утягивающей в некое жерло): «Сколько лет вы здесь живете?»

Она (как бы не понимая): «Что?.. Сто сорок».

Он: «Сто сорок?»

Она: «Семьдесят».

И все, его затянуло обратно в поезд. По лицу потекли даже слезы. Смешно, он думал, что уже никогда не попадет на эту станцию. Никогда уже не попадешь туда, на эту станцию, и не увидишь светловолосую девушку. Он не знал, что все железные дороги соединяются и есть специальный атлас этих дорог, станций, полустанков. По ним можно все проследить. И она это знала, хотя и не была светловолосой девушкой.

Проснулась

Проснулась Валя от сильной качки, как будто они уже добрались до северного моря и плыли теперь к Соловкам. Но нет, все было то же: впереди водитель, рядом с ним Вася.

— Ой, — произнесла она. — Мм… Тут нет нигде остановки?

— Здрасьте, — сказал Вася. — Остановки по расписанию.

Валя засопела.

— Но мне… уже надо, — сказала она.

— Куда, в супермаркет? — спросил Вася. — Или в библиотеку?

— А где мы? — спросила Валя, глядя в окно.

За окном не было ни огонька.

— Хых, — отозвался Вася.

— Ой, я больше не могу, остановите, — попросила Валя и захныкала.

— Чего ты?

— Не могу, обоссусь, — сказала Валя.

Водитель расхохотался и затормозил. Валя тут же выскочила на улицу и, отбежав немного в сторону, присела, спустив штаны и подхватив полы куртки. О, блаженство. Даже в этом величие Семидесяти Двух.

Подойдя к автомобилю, она не спешила занять свое место. Водитель курил. Вася оглянулся.

— Ну, чего?

— Хотела спросить, — проговорила Валя, — спросить…

— Что?

— …Забыла, — призналась она и села.

Автомобиль тронулся.

Через некоторое время впереди засветился какой-то огонек.

— Огонек! — воскликнула Валя.

Огонек приближался. Из тьмы вырастал дом. Автомобиль остановился.

— Все, — сказал водитель, — приехали.

Валя сидела не шевелясь. Вася тоже. Потом он задвигался, открыл дверцу и вышел, заглянул к Вале и взял рюкзак. Валя все сидела. С улицы доносился лай.

— Ну ты чего? — спросил Вася. — Так и будешь торлчать?

— А чего это такое? — спрашивала Валя. — Чего? Куда нас завезли? Темень какая…

— На северный полюс! — воскликнул Вася.

К автомобилю кто-то шел с фонариком.

— Вон, керосинщик какой-то крадется, — пробормотала Валя.

— А мне как раз… — начал Вася и замолчал.

— Юрьевич! — позвал подошедший мужик.

— Все нормально, Эдик, добрался, — ответил водитель. — Привез тебе помощников.

Эдик направил луч на Васю, тот отвернулся, заслоняясь ладонью.

— Вижу одного только, — пробормотал мужик и перевел луч на автомобиль.

Валя пригнулась, стараясь спрятаться за спинкой переднего сиденья.

— Давай, выходи, — сказал ей Вася.

— Куда мы приперлись? Ну куда? Зачем? А что скажет Мюсляй? Ой, Матушка, спаси и сохрани.

— Выходи уже.

— Не выйду. Хочу назад, в город.

— Вальчонок…

И это имя возымело магическое действие. Девушка покорно начала выбираться. Мужик Эдик осветил и ее. Она зашла за Васю. Но был он щупл и невысок даже в своем толстом матерчатом пальто, так что скрыться полностью ей не удалось.

— Валя и Вася, — представил их Юрьевич и, обернувшись к мужику, попросил куда-то их отвести.

Еще он передал мужику сумку с покупками, за что тот поблагодарил его. Между ними состоялся короткий смутный диалог, Эдик спрашивал, как там прошла встреча на высшем уровне, Юрьевич устало отвечал, что так и прошла… как обычно… в стиле вешать и стрелять. Эдик посмеялся, заметил, что ничего лучшего они придумать не могут.

Вася и Валя пошли за тем фонарщиком по замерзшим к ночи ледяным и снежным комьям. Мужик привел их в вагончик, нашел керосиновую лампу и зажег ее.

— Ой, керосинка, керосинка, я же говорила, говорила, — забормотала Валя.

— Ты ничего не говорила, — возразил Вася. — Это я видел.

— Свет будет, — сказал мужик, — ну завтра там, послезавтра. Провода оборвало. С тех пор и не протягивали пока… Кхм. — Он кашлянул в кулак. — Значит, располагайтесь. Вон койки. Печка, а дровишки на улице… Айда покажу.

Вася сходил с ним и вернулся с охапкой поленьев. Мужик ушел. Вася сгрузил поленья у железной печки.

— Посмотри, есть там ножик или чего-нибудь, — попросил он.

Валя взяла лампу, но вместо того, чтобы искать нож, залюбовалась горящим гребешком под стеклом. Вася ждал. Валя любовалась. Потом она обратила внимание на тени.

— Опа-па, ты похож, похож на… на… карлика! — воскликнула она. — Или на кота. Нет, на пингвина.

Вася посмотрел на тени.

— А я… я… на матушку Татиану. Копия! Видал?

Вася поднял руку и помахал ею. Потом другую.

— Ну пингвин и есть! — воскликнула она.

— Жирный пингвин прячется в расселине, — пробормотал Вася.

— А ты живешь на чердаках? — подхватила Валя.

— Блин, какая-то угарная сказка, — сказал Вася.

— Про пингвина на чердаках! — отозвалась Валя и хлопнула в ладоши.

Вася встал и сам принялся искать нож. И нашел столовый тупой ножик. Взяв его, он начал щепать лучины, ударяя по ножу другим поленом. После долгой возни ему удалось подпалить поленья. Вагончик наполнился дымом. Валя закашляла и выскочила на улицу. Но понемногу дым рассеялся, тяга установилась, из трубы повалило густо, бело. Вася позвал девушку. И она вбежала в вагончик и присела перед печкой, протягивая руки, ухая. Потом сказала, что хочет чаю или какао. Вася в ответ фукнул. Рассказал, что ненавидит какао, напиток тоталитаризма. Его мучили этим какао в лагере.

— Да я сразу поняла, ага, ага. Вижу: сиделец.

— Да нет, — сказал Вася, — это был пионерский лагерь. Меня туда упекла мамаша. И меня пичкали какао, зараза, и всяким дерьмом застарелым советским. Там, речевками разными, песнями про костры-Ленина, игрой «Зарница», хотя я уже тогда никого не хотел убивать. Прлоклятье. А я еще и пионером не был! — воскликнул он с отчаянием. — Недорос. Но мамаша договорилась. Она у меня бегемот. Уже все на ладан дышало, весь этот монстр гнилой. …И снова — несет гнилью.

Валя слушала его, поглядывая с сомнением.

— Врешь ты, — заключила она. — Враки, враки все.

Вася уставился на нее с удивлением.

— Я-а? Врлу? Прло какао Ленина? «Зарлницу»?

От волнения и возмущения он начал сильно картавить.

— Ху-гу! Сидел, сидел! Они тебя подстерегли, схватили. Ночевал на чердаках, ходил по крышам. А они этого не любят. Не любят, не любят. — Валя помотала головой.

— А-а… Да нет, — отвечал Вася, успокаиваясь. — В тюрьме не сидел…

— Сидел! — упрямилась Валя. — Сидел!

Вася смотрел на нее.

— Сидел! — повторила она.

— Не в тюрьме, — тихо ответил Вася. — Слушай, я уморился, как гусь на перелете через Гималаи. Из Москвы ехал, потом на гору с церквушкой забирался, ждал Никкора… А он приперся с какой-то чувихой, приехал в ваш город свадьбу снимать, а сам втюрился в невесту, хых. Хых-хых, хых-хых!.. — Вася не мог остановиться и смеялся.

— Тот, с фотиком? — спросила Валя и тоже начала подхихикивать, глядя на Васю.

Вскоре они смеялись на два голоса. И вдруг Вася оборвал смех.

— Вот дерьмо… зараза…

А Валя еще продолжала смеяться, захлебываясь, тряся вьющимися локонами.

Вася озирался с опаской на окно, потом встал и вышел. Походив где-то, вернулся. Валя все еще смеялась.

— Да замолчи ты уже! — потребовал Вася.

Валя взглянула на него и зажала себе рот ладонью, продолжая хихикать.

— А телефон у этой невесты оказался невыключенным после последнего разговора, — проговаривал вслух свои тревожные мысли Вася. — Проклятье. И ее жених все слышал. Их шашни — да и ладно бы. Но и разговоры с нами, со мной. Это засада. За нами могут идти по следу. Он обязательно наведет, зараза. Да и если самого Никкора прижмут к стене, он сразу расколется, сдаст с потрохами. Надо отсюда выметаться. Вот что! — Он решительно посмотрел на девушку, разомлевшую от печного тепла, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами.

В тепле от нее, от ее одежды пахло затхло. Видно, она давно не мылась. Но, правда, Вася привык к этим тяжелым запахам. Да уже и отвык, пока добирался до этого города. Воля — как воздух, дышишь и не замечаешь. Но разве это воля? Еще нет, еще нет. Воля впереди.

— Нам надо уходить, — сказал Вася.

— Да, — тут же согласилась Валя. — Здесь тьма, тьма, тьма. Пойдем туда, где белые ночи.

Вася встал, взялся за рюкзак, позаимствованный на одной остановке, и сказал, что бумагу оставит, обменяет ее на одеяло. Он вытащил рулон проклеенной полиэтиленовой пленкой бумаги, который оказался в этом рюкзаке у какого-то дачника на остановке, и, стащив с железной койки ватное одеяло, сложил его и сунул в рюкзак.

— Больше ничего брать не будем, — сказал он.

— А лампу? — спросила Валя.

— Ладно, — согласился Вася.

— И ножик, — добавила Валя.

— Ок! — ответил Вася.

— Ты мне — я тебе, — сказала Валя. — Но что ты им оставишь?

— Как что, бумагу.

— Бумагу?.. Стены оклеивать?

— Что хотят, то и пускай делают, хоть поэму пишут.

— Иих, — вздохнула глубоко Валя и вдруг твердо сказала, что этого мало.

— В смысле?

— Мало-мало-мало. Мыло-мама-раму-рыло… Хи-хи. Я им оставлю шарф.

— Ты что, дура?

Валя пожала плечами.

— Наверное.

Вася смотрел на нее.

— Без спросу ничего не трогай, так говорила Мартыновна, — объяснила наконец свою позицию Валя.

— Хых-хых-хы-хы! — засмеялся безудержно Вася. — Хыхыхыхы.

— Кроме шуток, правда говорила.

— Так говорил Заратустра! — выпалил Вася.

— Да-а-а? — переспросила Валя. — Какой еще…

— Немецко-персидский придурок.

— Хорошая кличка, — одобрила Валя. — Не то что наш Мюсляй. Уж он-то чужого не упустит. У него не руки — магниты даже на бумажные деньги: все липнет. Он подчистую обобрал Генерала. И нас обдирал как липок. Страшенный зверь. Спаси-оборони, Матушка-заступница.

— Ага… жди, оборонит…

— Типун тебе на язык, как говорит Мартыновна.

— Если б только типун — да и ок, я согласен. Но они сразу руки заламывать, наручники, в кутузку… в обиде за бога на нас с Бакуниным.

— Твой дружок?

— Хых-хыхы!.. Да, так, знакомый один. Ну хорош, пошли… Да не разматывай свой шарф.

— Я без того не пойду.

— Хыхыхы!..

— Проси — и воздастся, а без спросу…

— Слышал, слышал. Так говорил ваш Антизаратустра. Ну, я не знаю… Хочешь — оставайся.

— Нет, я с тобой, — поспешно сказала Валя, снимая длинный шарф и кладя его на стол.

— Так шарф забери! На улице не май.

— Нет.

— Вот же черт!.. Ладно… Тут у меня есть сколько-то… одолженного у Никкора.

И Вася полез в карман, достал бумажные деньги. Мельче сотенных бумажек не было. И Вася решил, что за старое драное одеяло и тупой ножик — это слишком дорого. Тогда они взяли и лампу. Вася смотрел на рулон бумаги и бормотал:

— Надо забрать…

— Зачем?

— От дождя укрываться. Ты знаешь, в Японии вообще дома из бумаги.

Валя засмеялась.

— Не веришь?

— Откуда такое взял?

— Да я про Японию все знаю. У меня и кличка — Фуджи.

— А! Вот! — воскликнула Валя и сделала такое движение руками, как будто ловит что-то в воздухе.

Ловила — и поймала.

— И еще неизвестно, куда лучше ехать, — сказал Вася. — На юг в Украину или на восток к японцам.

— В белые ночи, — ответила Валя.

— Чего?.. На север? Там холодина собачья. Да и все та же Рашка грязная и зачумленная рабством.

В это время послышались шаги. В вагончик заглянул давешний мужик.

— Ну че? Все у вас тут на мази? О, печка тянет. Молодцом. Чаек можно вскипятить в чайнике. Вот, я принес. И заварки прихватил с хлебом и сахаром. — С этими словами мужик поставил на печку чайник с водой, положил на стол кулек с сахаром и батон. — Кружки вон. Так… А что это? — спросил он, указав на рулон бумаги.

Вася замялся. Валя ответила:

— Для поэмы!

Мужик внимательно посмотрел на нее, щурясь, сдвинул камуфляжную кепку на затылок, обнажая лоб, переходящий плавно в лысину, и тихонько присвистнул.

— Так вы батраки или поэты?

И тут Вася ответил:

— Вольные стрланники.

Мужик не смог удержаться и засмеялся.

— И хто? — спросил он сквозь смех.

Вася собрался с духом, чтобы не картавить, но вовремя нашел синоним:

— Путешественники.

— Вольные? — уточнил мужик.

Вася хотел ответить утвердительно, но вдруг задумался, задумался и ничего не сказал. Зато сказала Валя:

— Калики мы перехожие, дяденька.

Мужик снова засмеялся.

— Оно и видно! Завали меня буина.

— Кто такой? — тут же навострилась Валя.

— Буина-то? — спросил мужик. — А еще узнаете. Ох, ну, бляха-маха, цирк. Лады. Ужинайте и смотрите тут не очень раскочегаривайте печурку-то, а то и петух ночной закукарекает.

И он ушел. Чайник стоял на печи да шипел, и они решили все-таки почаевничать, а потом уже и отправляться в путь-дорогу.

— Что ты там про калек объясняла? — вспомнил Вася.

Валя запела:

— Сорок калик их со каликою-у-у… Оне думали думушку-у-у… А едину думушку крепкую-у-у…

Вася с любопытством наблюдал за нею. Валя преображалась, ее лицо обретало какую-то ясную целостность.

— А итить нам, братцы, дорога не ближнея-а-а… Итти будет ко городу Иерусалиму… Святой святыни помолитися… — Тут она как будто проглотила слово. — …гробу приложитися… Во Ердань-реке искупатися-а-а… Нетленною ризой утеретися-а-а… Итти селами и деревнями-и-и… Городами теми с пригородками-и-и… А в том-та веть заповедь положена-а-а… Кто украдет, или кто солжет… Едина оставить во чистом поле-э-э… И окопать по плеча во сыру землю-у-у…

В это время запел и задребезжал чайник, Вася протянул руку, взялся за дужку и сразу отдернул руку, замахал ею и с проклятьями выскочил на улицу, сунул руку в снег. А Валя тем временем обернула дужку тряпкой, сняла чайник, сбила ножиком крышку и сыпанула в бурлящую воду заварки.

Вася вернулся в вагончик, с неудовольствием глядя на Валю.

— А ты не такая уж глушенная, как кажешься, — сказал он ей.

— Так если железо горячее, — ответила она, — тряпку надо взять, Фуджик.

— Хм. Да ты знаешь хотя бы, что такое Фуджи? — с раздражением спросил Вася, разглядывая обожженные пальцы.

— Не-а.

— Гора. Самая крутая гора в мире.

Валя захихикала.

— Чего ржешь? Ее фотографируют и рисуют все кому не лень. Вулкан! Фуджи — по-японски крутизна.

Валя повалилась на койку, продолжая смеяться. Вася взялся левой рукой за дужку, обернутую тряпкой, налил в кружку чая, посластил его и принялся пить. Хотел отломать кусок батона, но вспомнил о ножике и откромсал пласт.

Отсмеявшись, к нему присоединилась и Валя.

— Да-а… — бормотал Вася, — зараза… обжегся на ночь глядя… На улице ветер… Может, они и не видели, как мы садились в эту машину… А если и видели, откуда знают, куда мы? Тем более свернули… Интересно, сколько кэмэ мы уже проехали?

Валя сербала чай. Она расстегнулась, стащила большую вязаную шапку с помпоном, смешно вытягивала губы и громко прихлебывала.

Вася покосился на нее.

— Как лошадь.

Валя повела крупными карими глазами и промолчала.

После чаепития она стала деловито застегиваться, озираться.

— Да не, — сказал Вася, — слушай… Лучше нам пока остаться.

Валя взглянула на него и покачала головой.

— Не-а, надо уходить.

— Почему? — удивленно спросил Вася.

— Не знаю, — призналась она и вдруг прижала руки к груди. — Фу-у-джик, пойдем, а? Ну пойдем отсюда? Чего ты? Пойдем.

— Да постой ты… Нас вон чаем угостили, кров дали… Вижу, сколько Вальчонка не корми… Нет, останемся. Куда мы? А тут печка, чайник.

— Его можно купить, — быстро сказала она.

— Успеется. Вот накопим деньжат, закупим продуктов, палатку. А может, лодку. И тогда по весенней воде — и ускользнем. Пока лед еще на реках.

И они остались, вынули из рюкзака одеяло, поставили в угол рулон бумаги, сняли верхнюю одежду, обувь и легли на скрипучие железные койки. Вася задул лампу. В печке догорали дрова. Пахло дымком и грязной одеждой. Валя звучно скреблась в голове.

— У тебя что, вши? — спросил Вася.

— Не-а, — ответила Валя, продолжая чесаться. — Это от жары.

Молчали. По снегу кто-то подбежал к вагончику. Замер. Валя и Вася тоже затаились. Кто-то прошел вдоль вагончика, снова приблизился к двери. Послышалось дыхание. Потом шаги удалились, и все стихло.

Вскоре Вася засопел, всхрапнул, что-то пробормотал…

Мрачные ущелья

…мрачные ущелья, но не в горах, и стены ущелий были не каменные, а какие-то костяные, что ли, и колонны тянулись, да костяные и бамбуковые, внушительные, гигантские. И летел рядом с ними, медленно поднимался, озираясь и говоря себе, что надо все запомнить, надо запомнить. Со стороны, видимо, был похож на комарика.

Щелк! Щелк! Жжжж, вторая серия.

Фабрика. Работницы в синих косынках, синих передниках. У одной из девушек робко интересуется, какой сейчас год. Она удивленно смотрит.

— Как «какой»? Вы чего?

Ну, начал что-то мямлить про память, обстоятельства… Она озадаченно улыбнулась и отошла к подружке, зашептала ей…

Появился мастер или даже начальник цеха. Надо уносить ноги. Как же это делается здесь? А так — буквально: оторвались ноги от пола и полетел по цехам, ввергая в смятение работниц и рабочих. Выход! Выход! Где же выход?

Увидел и рванул к нему, выпорхнул, как мотылек в форточку. На улице понял, что находится в Москве. Да вот какого года Москва?

Уже скромно шагал и не решался ни у кого спрашивать ничего. Но вот заметил женщину в беретке с сумочкой. И обратился к ней с тем же вопросом. Она шарахнулась, но все-таки бросила:

— Газеты читать надо!

И тут осенило. Конечно! Это лучший способ незаметно узнать время. Принялся искать газетный стенд и вскоре увидел его. Под стеклом газета. Но медлил, не подходил. И вот по какой причине.

Дело в том, что, когда начинаешь что-то читать, это означает скорое завершение всего. Обычно сразу все и уплывает из рук. Любопытная особенность, о которой надо еще поразмышлять. Впрочем, уже и сейчас можно сказать следующее. Текст, как правило, структурирует сознание, поток образов, мыслей. Следовательно, это действует на вольный полет бессознательного, как разряд электричества.

Ну в общем, поборов страх, приблизился к стенду. И сразу прочел, что газета вышла в 1937 году.

Валя еще вставала попить. Смотрела в окно. Потом и она затихла в зрительном зале. Вдруг над головами сидящих замелькала тень.

— Это птица! — крикнул кто-то.

— Да, да! Птица пролетела!

— Кто-то умер!

И действительно, в третьем ряду обнаружили мертвого человека. Старуху с петлей на шее. Все собрались возле нее, заглядывая брезгливо и участливо… И внезапно она открыла маленькие, злые, цепкие, черные глазки и уставилась на меня.

— Вы оба умерли, — произнесла она сдавленно.

Утром их разбудил Эдик. Он постучал в дверь, не дожидаясь ответа, распахнул ее и вошел. Начал шуметь, укорять, что так поздно встают, — да еще и не встают вовсе, а дрыхнут на седьмом небе, так дело не пойдет, здесь не санаторий и не пионерский лагерь…

— …с какао, — тут же подхватил Вася.

— Борис Юрьевич вас принял подсобными рабочими, так и вставайте подсоблять. — Мужик посмотрел на часы и сказал, что дает им двадцать минут, ладно, полчаса на завтрак и ждет вон у того краснокирпичного здания.

А где взять воды, не сказал, ушел, хмуря русые брови и кругля синие маленькие глазки. Вася обошел вокруг вагончика, но воды не обнаружил. Тогда он набил снегом пустую жестяную банку из-под помидоров, валявшуюся под столом, взялся щепать полено, долго не мог развести огонь, а Валя все валялась на койке, закутавшись в рваное ватное одеяло, и не желала выползать на холод.

— Ты че, не умеешь? — хриплым со сна голосом спросила она. — У меня бабка за пять секунд печь затопляла. И я могла. Потом разучилася.

Вася посмотрел на нее и ничего не ответил. И снова зажигал спички. Наконец огонек занялся.

— Я, — сказал Вася, распрямляясь, — знаешь сколько кострлов на своем веку зажег?

— Сколько? — поинтересовалась Валя, следя за ним из своего кокона.

— Столько, сколько положено индейцу.

Валя почтительно замолчала.

Вася поставил банку со снегом на печку.

— Дерьмо, зараза, проклятье, — заругался он. — Разве за полчаса тут управишься? Мы что, в армии? Или на заводе?

— А ты служил?

— Нет.

— А на заводе?

— Нет. Нет. Нет. Я с детства люблю одно.

— Что?

— Чего нет.

— А чего нет? Чего? Ну чего?

Вася усмехнулся.

— Скажи — и тебе захочется.

— Фуджик, пожалуйста, ну скажи.

— Волю вольную. Врубаешься? Как твои сорок калек… Хотя небось богомольцы. А это уже рабство. Где ты научилась этим песенкам всяким?

— А? А?.. Ммм… Ммм… — Валя зевнула. — В туалете.

— Хыхыхыхыхы, — Вася смеялся. — В консерваторском, наверное? У Сани Муссолини мамка уборщицей в консерватории работает, так он приобщался к классике… пока грибов не обожрался и не попробовал какой-то пруд перейти, как ваш боженька. Затонул.

— Не-а. На Соборной горе. Там был врытый в землю туалет, теплый, просторный, хороший, с коридорчиками, мы в них спали, и нас не выгоняли святые отцы. Генерал говорил, что это прям бункер. И водичка — пожалуйста, мойся скоко хошь. И розетка. Мюсляй включал кипятильник, чай варили, вьетнамскую эту лапшу заваривали. Вку-у-усно.

— Хыхыхыхых-хы, — смеялся Вася. — Ляпота. Русь святая. Оказывается, вон где она. А Никкор что-то, мол, куда мы едем, на поиски ее. А она уже здесь. Хыхыхыхых-хы. Хыхыхых-хых. И все хорошо. Попы на лимузинах, патриарх на вертолетах-самолетах-поездах с часами, за которые можно пенсионеру десять лет жить. Или какому-нибудь поэту-художнику, они народ не требовательный. Или…

— Мне! — воскликнула Валя.

— И тебе, — сказал Вася, вставая и уходя.

Вернулся он с большим комом снега, опустил его в банку.

— Наверное, это он и постарался? — весело спросил Вася.

— Чего?

— Ну, святую такую Русь учредить для вас на той горе? Он же тут у вас много лет служил, делишки свои обделывал с продажей сигарет, водки. И с тех денег да хоромы-туалет отгрохал? Хыххыхыххыхых.

— Кто?

— Да патриарх ваш!

— А ваш?

— Что?.. Наш? Мой патриарх — Бакунин. На все времена. Форевер. А если копнуть глубже, то Чжуанцзы.

Валя выпростала из своего кокона руку и перекрестилась.

— Ты как гусеница, кстати, в этом одеяле. Может, превратишься и в бабочку. У китайского патриарха есть про это. Мол, однажды он уснул и приснился себе бабочкой, а когда проснулся, не мог врубиться, то ли он в самом деле Чжуанцзы, которому лишь приснилась бабочка, то ли он все еще бабочка, которой снится Чжуанцзы.

Валя перестала креститься и шептать молитву и удивленно уставилась на Васю.

— О-о-о, — протянула она.

— Ага, — отозвался Вася.

Валя понемногу выползала из одеяла. Железная печка быстро согревала настывший за ночь воздух в вагончике. И наконец, она скинула одеяло и, проведя рукой по лицу, потянулась. Вася, глядя на нее, хмыкнул.

— Как по-писаному… Ну и кто там у вас пел-то?

— Мартыновна, — ответила Валя. — Она этих песен знала уйму.

— Откуда?

Валя пожала плечами. Волосы у нее были всклокочены, как у льва грива или у рокера с бодуна. Вася отвернулся.

— Фуджик, — позвала Валя, когда они уже пили вчерашний разогретый чай. — Крилю не ругай, а?

— Какого?.. — спросил Вася и вдруг сообразил. — Патриарха?

— А то буду крыть твоего Буку.

Вася засмеялся.

— Ну и пожалуйста. Они уже померли. И полиция их не охраняет, как твоего Крилю. Хотя охранять его должны серафимы шестикрылые. Нет — полицейские с автоматами, как босса политического, а не батюшку. Хыхы!.. Ладно, Вальчонок! Жизнь покажет, кто, чей патриарх прав. Но только фишка-то в чем? В том, что… Ну, не будем об этом. А то еще ляпнешь.

— Скажи, не ляпну.

— Ляпнешь.

— Не-а.

— Да-а. Все!

Когда они доели батон и весь сахар и допили настоявшийся за ночь горький чай, Вася встал и надел свое пальто с цигейковым воротником. А Валя заупрямилась. В теплом вагончике разомлела и не хотела куда-то еще идти. Вася ее убеждал, что идти просто необходимо. Иногда надо ради большой свободы придушить маленькую. Валя хныкала, она вообще ни о чем ни с кем не договаривалась, спала, а проснулась уже здесь, а раз Вася о чем-то договаривался, то и пусть сам теперь отвечает. Вася отвечал, что им здесь необходимо пожить до половодья и перелетных птиц, скопить деньжат и двинуться дальше, в теплые края.

— Птицы сюда, а мы отсюда?

— Да. Поменяемся местами проживания.

— Нет, не пойду.

Вася плюнул и пошел один.

В краснокирпичном здании был гараж и там копался в тракторе какой-то мужик в измазанном комбинезоне. Вася поздоровался. Тот посмотрел на него и ответил. Вася с изумлением узнавал в нем вчерашнего Бориса Юрьевича.

— Ну что, устроились? — спросил Юрьевич.

Вася кивнул.

— А где подруга?

Вася засопел, глядя под ноги.

— Ну… Еще не собралась, — сказал он наконец.

— Хорошо, — ответил Юрьевич. — Вон на стенке вешалка с робами, выбирай для нее и для себя, переодевайтесь и поступайте в полное распоряжение Эдуарда Игоревича.

Вася снял пару грязных брезентовых курток и штанов и снова отправился в вагончик. Валя входила в разрушенную башню и в одном проломе видела залитые солнцем руины какого-то города, а в другом — берег моря. Посреди башни грудой лежали щиты, шлемы и мечи с копьями, на шлемах колыхались перья, и с одного султана на другой перелетала бабочка.

Он растолкал ее. Валя распахнула глаза, и в них что-то нездешнее мерцало и струилось, так что Вася оторопело молчал.

— Ты чего? — спросила Валя.

— Ничего, робу принес. Одевайся, пошли.

— Роба для рабов, — сказала Валя, с неудовольствием глядя на брезентухи.

— Мы не рабы, — сказал Вася, — а временнообязанные.

— Мама мыла раму, мылом мыла рыло.

Вася натягивал штаны, потом куртку. Валя к робе не притронулась.

— Как хочешь, но я тебя кормить не собираюсь, — сказал Вася и вышел, хлопнув дверью.

Эдик тоже спрашивал про Валю, Вася отвечал, что у нее что-то болит, что-то ей нездоровится, короче. Эдик хмыкал и объяснял, что к чему.

— Вот это шед, — говорил он, указывая на сооружение с двускатной железной крышей и какими-то ящиками внутри. — Один шед, за ним второй, там третий, четвертый. Пошли.

Они вошли внутрь шеда. Резко пахло. Сквозь сетчатые окошки ящиков глазели новозеландцы. Красные. Какие-то карлики, с ужасом подумал Вася. Но это были кролики. В шедах они и обитали. Вася и Валя должны были убирать за ними, поить и кормить их. Вот и все. За это их тоже будут кормить и поить, а еще и приплачивать по пять тысяч. Эдик отвел Васю в дальний угол фермы, где была яма для кроличьего навоза. Вонь стояла невидимым атомным грибом над ямой. Также Эдик показал склад кормов. Кролики были не дураки поесть. В рацион входило много всего: картошка сырая и вареная, сено, солома, брюква, силос, зерно, костная мука, мел, морковь, капуста, соль, ну а летом еще трава, ботва и зеленые ветки.

— Ну и все, поэт, начинай, — сказал Эдик, почесывая русые бакенбарды и ухмыляясь. — Проходишь по шеду и насыпаешь вот столько корму в железные миски, вделанные в клетки. А в другую мисочку — водички. А в эту пазуху — сена. А вот из этого желоба какашки сметаешь, сметаешь — сюда. В ведро. И на тележку с обрезанной бочкой. Ну? Усек? А когда в бочке порядочно наберется какашек, гарцуешь к яме.

Эдик доставал сигареты, закуривал.

— Давай, я погляжу, — сказал с дымом.

Вася зачерпнул комбикорм из ведра и насыпал в миску.

— Много-то не сыпь! — сказал Эдик. — Во-о-т. Так. Сам откуда?

Вася быстро взглянул на него, шмыгнул носом.

— Я-а? — спросил, отводя глаза.

— Ну не кроли же. Они известно откуда — с Новозеландии!

— А я из Австралии, — решил отшутиться Вася.

— Откуда? — переспросил Эдик.

— Оттуда, — ответил Вася.

Эдик пристально посмотрел на него, щурясь.

— Ладно, астронавт, давай продолжай. Приду — проверю.

И он ушел, а Вася ходил сначала между нижним ярусом клеток и насыпал корм, потом взял стремянку и принялся то же делать на втором ярусе. Новозеландцы прядали толстыми ушами и куда-то то убегали, в еще одну будто комнатушку в клетке, то возвращались, тыкались носами в сетку, шевелили усами. Наверное, их беспокоил новый кормилец. Красные кролики были хороши. Действительно, шерсть у них отливала красным, ну точнее светлым шоколадом… Или какао?..

— Вот бы наши удивились, — бормотал Вася. — Зараза… Жалко, нет фотика все запротоколировать, а то и не поверят. Красные в клетках. Ххы-хы-ыыы. При Сталине за такое расстреляли б.

Позже Эдик пришел проверить, что тут наработал Вася. Посмотрел и заругался. В некоторых мисках корма было меньше, а в других больше, и в нескольких мисках уже почти не было воды. Вася снова принялся возиться с кормом. До обеда не управился. А есть уже хотелось зверски. И он направился к гаражу. Но там уже никого не было. Тогда он пошел к небольшому щитовому домику, выкрашенному в салатовый цвет. Подергал дверь, постучался. Никто не открыл. Вася озирался. Направился к другому дому, кирпичному, двухэтажному, с крышей под черепицу. Черный рослый пес встал, увидев его, и подошел к ограде.

— Вот зараза, — шептал Вася, косясь на собаку. — Настоящая собака Баскервилей.

Пес обнажил белые клыки и тихонько зарычал.

Дверь вдруг открылась, и на крыльцо вышла женщина в джинсах и клетчатой рубашке, с распущенными светлыми волосами. Вася поздоровался и спросил, где здесь вообще есть магазин. Женщина ответила, что до ближайшего магазина далековато, пешком не пойдешь. Из-за женщины выглядывала девочка с косичками и бантами, рассматривала с любопытством Васю.

— Что же делать? — спросил Вася.

Женщина посмотрела на часы.

— О, уже время обеда. Вы ведь новый работник? Обед вам дадут у Эдуарда Игоревича, его мама готовит. — С этими словами она показала на светло-зеленый домик.

Вася оглянулся и ответил, что уже был там, дергал дверь — закрыто.

— Да-а? Странно. Хорошо, сейчас я позвоню Надежде Васильевне.

Она попросила девочку принести телефон. Та убежала и вскоре вернулась с мобильником. Женщина позвонила. Некоторое время она молчала, разглядывая Васю, потом слегка улыбнулась и заговорила. Вася ждал, прислушиваясь и поглядывая на пса.

— Ну вот и все, можете идти, — сказала женщина.

Вася снова пошел к салатовому дому с желтыми наличниками. И только взошел на крыльцо, собираясь взяться за ручку, как дверь открылась. В дверном проеме появилась старая женщина в домашнем халате, с повязанной белым платком головой — узлом назад. Она держала пластмассовую коробку в руках, покрытых пигментными пятнами, как и лицо. Взгляд ее был суров.

— Здрасьте, — пробормотал Вася.

Старуха кивнула, протягивая коробку.

— На, держи токо так, а то разольешь, — сказала она.

— А что это? — спросил Вася.

— Еда, что ж еще, — ответила она и посмотрела за Васю. — А где еще один едок?

Вася тоже оглянулся.

— А-а… Сейчас придет.

— Помойте и назад принесите, — сказала старуха и закрыла дверь.

Слышно было, как она звякнула задвижкой. Вася даже не успел поблагодарить. С теплой коробкой он пошел в вагончик. Где-то тарахтел трактор. Вокруг простирались белые поля, точнее, желтоватые уже после долгой зимы. Дорога куда-то уходила. На старых березах каркали вороны. Жизнь была полна тоски и зимней безысходности. Ну, то есть пейзаж… А значит, и жизнь. Вася поежился, бормоча свое: «Проклятье, дерьмо, зараза».

В вагончике

В вагончике воздух снова настыл. Валя сидела, закутавшись в свое и Васино одеяло.

— Вот блин! — воскликнул Вася. — Ты хотя бы печку топила. И чего мое одеяло стащила?

— А что, Фуджик? Что? Нельзя, да? Тебе жалко? Жалко?

— Не жалко…

— А я знаю, ты не жадный!

— Откуда ты меня знаешь? Мы знакомы второй день… Хм. — Вася сам был удивлен.

— Знаю, вижу.

— А вот и не знаешь, — отрезал Вася, ставя коробку на стол и раскрывая ее.

Сразу пахнуло вкусно. В коробке, оказывается, были отделения: для хлеба, для супа, для картошки и жареной колбасы.

Валя потянула носом и откинула одеяла.

— Ой, вкуснотища-то какая у тебя!..

— Только не для тебя, ясно? — строго спросил Вася. — Нюхать можешь, конечно, сколько влезет. А есть я буду один. Ибо сказано твоим Антизаратустрой: кто не работает, тот не ест.

Валя хлопала глазами.

— Васечка, Фуджик… — лепетала она. — Говорится и по-другому: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?» Вот как. А еще и так: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» Это любимые речи Мартыновны, про птиц особенно. И все у нас это любили, такие-то слова. Даже Мюсляй, нехристь, повторял, что ага, ага, мы как птицы небесные, пусть и подают нам, голубей же кормят батонами.

Вася безжалостно принялся есть. На ясные карие глаза Вали навернулись слезы.

— Ва-а-ся-а… ты же не такой злой, ты же лучше, зачем так-то себя уродоваешь?

— Ладно. На этот раз так и быть, — сказал Вася. — Иди в зеленый дом с желтыми окошками. Там бабка Васильевна тебя ждет. Но учти, не пойдешь со мной в шеды — ничего больше не получишь.

— Пойду, пойду, — бормотала Валя, торопливо обуваясь. — В шведы, так в шведы, с тобой куда хошь.

— Хыхыхыхх! — засмеялся Вася. — Хыхыхыхх!.. Засел у тебя в голове север.

Валя вышла из вагончика, но тут же вернулась.

— А что ей сказать? От кого я? От тебя?

— От себя. Мы в работниках с тобой у фермера Бориса Юрьевича. Вот и все. По пять тысяч нам будут платить, да еще кормежка. Чем плохо? К половодью получим тысяч десять да и отчалим. Главное, здесь документов не требуют.

Валя снова исчезла, но опять показалась.

— Фасечка, а может, ты за моей коробкой сходишь? Ну? Нууу? А то я боюся. А потом уже вместе будем ходить. Обещаю, обещаю, обещаю. Но не клянусь.

Вася перестал есть.

— Почему это?

— А потому. Потому что от лукавого. И надо только говорить: да и нет, но не клясться. Грех клясться. И небом грех, и Иерусалимом. И даже своей головой нельзя. Потому как не сделать ни одного волоса самому ни белым, ни черным…

— А рыжим? — спросил Вася.

— Он все может.

— Кто, боженька?

— Не поминай, Вася, имя всуе. Семьдесят Второй этого не любит.

— Чего? Кто-кто?

— Ох, Фасечка, сходи, а? Ну пожалуйста, по-жа-луй-ста. А? А?

— Нет, не пойду. Она подумает, что я хочу за себя и за тебя уплетать. Не пойду. Баста.

Валя покорно вздохнула и вошла в вагончик.

— Ты чего?

— Боюся.

— Хыхыхх!.. В туалете под землей жизнь проводить она не боится, вместе с гоп-компанией-то? Там небось у вас и убийцы, воры, насильники всякие. Кликухи какие: Мюсляй, Генерал, Мартыновна… И милостыню клянчить не в лом. А тут — ну белоснежка прямо, дюймовочка. Хыхыхх!

Валя молча сидела и разглаживала ладонью одеяло. Вася передернулся и продолжил обед. Потом бросил ложку.

— Челрт! Проклятье! Ешь, я ко второму не притронулся. Только вымой потом все и отнеси бабке.

И он вышел из вагончика, нахлобучив вязаную шапку. Отправился в шеды. Шведы. Хм. Хых, хы-хы-хы…

До вечера он работал; закончив с кормом и водой, выметал катышки навоза по желобам, собирал в ржавое ведро и ссыпал в разрезанную надвое железную бочку на колесах и с приваренными трубами, потом катил эту тележку в самый дальний край фермы, перебрасывал навоз в яму, дурея от нестерпимой вони. А это еще зима, конец зимы. Что же будет летом?

— Хорошо, что мы к тому времени сдернем отсюда, — говорил Вася. — По рекам в Киев. А то и в море. И прощай, Рашка-замарашка. Рашка-смирительная-рубашка. Почему я в ней должен мучиться?! Только бы Никкор не сдал меня. Убегу, как Бука. Томск — Иркутск — Япония — Америка — Англия… Но, пожалуй, в Японии я и останусь. В бумажном домике. С видом на Фуджи… Хыхыхыхыхыхх!.. И Кропоткин так же убежал. Правда, через север… А! Снова север. Может… может, где-то на севере есть еще неопознанные острова… ну хотя бы один островок… свободы? В южных водах есть один «остров свободы», но свободу там кастрировал Кастро. Как обычно у коммунистов и прочих им подобных… проклятье. Что Пол Пот со свалками черепов простреленных в джунглях, что Мао, что эти мордастые корейцы Чим Бым Ым… Ни Бе Ни Ме про голодающих и мерзнущих сограждан. Зараза…

Эдик проверил его работу, похмыкал, велел убирать чище.

Идя к вагончику, Вася увидел, что из железной трубы струится дымок, и улыбнулся, потер нос. А в окне вагончика желтела горящая лампа.

В вагончике было тепло. Вася сразу скинул робу. И тут же увидел коробку пластмассовую и помрачнел. А Валя ему улыбалась, сидя на койке.

— Кхм, ну… снова. Валентина?

Валя аж вздрогнула и вытаращилась на него.

— Валентина! Ты чего не отнесла коробку?

Он заглянул внутрь, все было вымыто. Валя отмалчивалась.

— Сколько времени? — спросил Вася. — Пора уже топать за ужином?

Валя пожала плечами.

— У тебя, что, нет часов?

Она покачала отрицательно головой.

— Хы. Хы-хы… И у меня нет, — сказал Вася. — Отобрали. Как же мы будем узнавать время?.. Вот дерьмо… И солнца нет.

Просидев в вагончике еще минут двадцать, Вася решил пойти за ужином. Он позвал Валю, но та снова не хотела идти. Они начали препираться. Вася в сердцах бросил коробку на пол. Потом поднял.

— Ладно, подруга, хых, пора прекращать это путешествие. Уезжай завтра.

— Куда?

— Да в туалет свой!..

Валя подняла брови и сказала, что туалет уже закрыт и ликвидирован, а вместо него наверху в другом месте поставили такую железную будку.

— А где же вы тусовались? — спросил Вася.

Она ответила, что в одном доме после пожара, там кое-что уцелело, крыша, стены, только все сильно обгорело, но они натаскали досок, Мюсляй достал молоток, гвозди, целлофан на окна, а печка там была, вот и зажили. Одна сердобольная женщина, Адамовна, дала им старый диван и раскладушку, одеяла. Другой житель Соборной горы подарил топор. А матушка Татиана вручила две иконы: Одигитрию и Герасима Болдинского. Вот и зажили. А прежних владельцев того дома и той земли уже нет: спьяну и погорели насмерть.

— Ну вот туда и поезжай нафиг.

— Да на чем же я уеду отсюдова, Фуджик? — плаксиво спросила она.

— Фермера попроси.

— Так он же не таксист? И денег у меня нету.

— Я дам на дорогу. Никкор мне кинул чуток.

Валя посмотрела на печку, вытянула руки и пощупала идущий от нее жар. И встала, надела куртку, шапку. Вместе они пошли к щитовому домику.

Дверь на этот раз была открыта, в окнах уже горел свет. Вася прошел в сени, там постучал в другую дверь.

— Давай! Заходь! — крикнули.

Он вошел. В освещенной кухне у стола стояла Надежда Васильевна в фартуке.

— Здрасьте, — снова поздоровался Вася, держа коробку.

Старая женщина зыркнула на него и промолчала.

— Чего рано приперся? — крикнул из комнаты, где на разные голоса тараторил телевизор, Эдик. — Ужин в семь. То бишь в девятнадцать ноль-ноль. Еще двадцать минут.

Вася потоптался. По телевизору с сексуальной возбужденностью ведущая горячо палила про Сирию: «Боевики ИГИЛ, запрещенной в России, взорвали центральную библиотеку иракского города Мосул. В результате взрыва в здании возник пожар. Во дворе библиотеки боевики развели костер из книг и рукописей. Всего ими было сожжено…»

— Иди погуляй! — крикнул Эдик сквозь трескотню ведущей.

— Судок-то оставь, — потребовала Надежда Васильевна.

Вася вернулся к Вале, голодно взглянувшей на него из-под наползшей на лоб шапки.

— А ты и вправду Вальчонок, — сказал Вася. — Рано пришли.

И они пошли по тракторным колеям. Над полями нависало свинцовое небо. Было уже почти темно. Но снег как-то все и подсвечивал.

— Мистическая картинка, — бормотал Вася, — жалко, нет моей «Фуджи». Выложил бы в Фейсбуке.

Валя посмотрела на него, странно блестя глазами, но ничего не сказала.

Снег хрустел

Снег хрустел и железно скрежетал под их ногами. В сумраке плыла шеренга больших берез, как будто флотилия кораблей с мачтами, покрытыми водорослями. Они шли и шли, пока вдруг не оказались на берегу реки.

— Река?! — воскликнул Вася.

Он начал спускаться по склону в снегу. Валя остановилась и сверху наблюдала за ним. Вася осторожно ступил на лед, укрытый снегом. И вдруг в тишине раздалось мелодичное: «Длон-длон-длон». Вася замер, потом оглянулся. Валя рылась за пазухой — и достала мобильник, посмотрела на дисплей — и ее лицо стало фосфорически синим, как у героини «Аватара». У Васи и возникло такое чувство, будто он парит верхом на драконе, сорвавшись со скалы… ну или сам по себе, как обычно, зачем ему летающие животные?

И Валя заговорила по телефону. Отвечала: «Да?! Да! Да…» и: «Нет! Нет. Нет…»

Вася карабкался на берег, цепляясь за лед, снег. Валя уже закончила переговоры и убрала трубку.

— …Х-ххых!.. У тебя мобила? — задыхаясь, спросил Вася.

Валя кивнула.

— Фу!.. — Вася дышал тяжело. — Твоя?

Валя кивнула.

— Откуда? — допытывался Вася.

— Подарили мне, подарили, и все.

Валя сторонилась, глядела исподлобья, сжималась.

— Хыхых…

— Подарок, подарок, — бормотала девушка, отступая и даже как будто собираясь убегать.

— Так… что ж ты молчала? — спросил Вася. — Там же есть часы. Ты что, глупенькая, да? Дай посмотрю.

Валя отступила еще дальше и покачала головой.

— Да только посмотрю.

Но она отступала.

— Ну, я всегда знал, что это мафия, — сказал Вася. — Нищебродский Кремль. У вас, наверное, и пахан свой имеется? Президент? Премьер? Сладкая парочка рокировщиков-фокусников. И Дума?.. С кем войну ведете? С украинскими нищебродами? Или сирийскими? С американскими?.. Да, у них тоже есть бомжи. Но хоть книг не жжете. Не жжете? Как игиловцы?

— Не-а, — отчужденно сказала Валя.

— Ладно, нафиг мне не нужен твой мобильник. Но ты хотя бы время по нему смотри, ага?.. И не говори никому, где мы. Понимаешь?

Валя кивнула, но тут же спросила почему.

— А-а, долго объяснять. Но, короче, меня схватят. За мной охотятся.

— Кто? — широко раскрыв глаза, спросила Валя.

— Мафия, кто ж еще, — сказал Вася. — Но… хотел бы я знать, где ты будешь брать деньги для пополнения баланса. Работать-то не желаешь. А попрошайничать здесь не у кого. Или у тебя там, в подкладке, вшиты банкноты?

Она отрицательно покачала головой и тут же спросила, что это такое.

— Банкноты?.. Бумажки банковские. Деньги, зараза-дерьмо-проклятье…

Они пошли назад. Вася споткнулся и, не удержавшись, упал, заругался.

— Проклятье!.. Надо фонарик.

— Фонарь, — подсказала Валя.

— Хыхыхы… Смотреть керосиновые сны.

На этот раз Вася вошел без стука. Васильевна была в кухне, а из комнаты доносился возбужденный спор какого-то ток-шоу. Слышались выкрики о музыкантах, поддерживающих хунту, о национал-предателях Бабченко, Макаревиче, о русофобе Невзорове. Но тут же Эдик переключился на другую программу, воскликнув: «А пошли вы все на хер!..» Следом за этим заскрипели тормоза, раздался душераздирающий крик и загрохотали выстрелы.

Васильевна указала на коробку. Вася взял ее со стола и торопливо пошел прочь.

— Так где второй-то? — резко спросила Васильевна.

— Там, — ответил Вася. — В смысле, тут.

— Ну так пусть забирает, сейчас заполню.

Вася вышел на улицу, набрал холодного воздуха, выдохнул, кивнул на дверь и сказал Вале:

— Зовут.

Валя быстро перекрестилась и вошла в дом. Вася, глядя на это, просмеялся по своей привычке:

— Ну примадонна, а не попрошайка.

Вскоре Валя появилась со своей коробкой, и они отправились трапезничать в вагончик. Прежде чем усесться за стол, Вася зажег керосиновую лампу и затопил печку. Валя тем временем молилась да крестилась и шептала «Отче наш иже еси на небесех…» и так далее.

Наконец они открыли свои коробки.

— Что это у нас? — пробормотал Вася, беря ложку.

— Макароны, — сказала Валя.

— Ххыхыхых!.. Как в тюрьме…

Валя быстро на него взглянула. Вася поймал ее взгляд.

— Что смотришь? — спросил он. — Как прокурор?

— Ничего, — ответила Валя, отводя глаза.

Позже, когда они улеглись на свои койки в натопленном вагончике, Валя спросила:

— А ты там, на берегу, говорил… говорил…

— Что? — осоловело спрашивал Вася.

Тепло и сытость разморили его, да и целый день труда, физического труда, к которому он вовсе не был привычен.

Валя молчала, вздыхала.

— Что… — снова пробормотал он, уже почти засыпая.

— Про Фуджу, — сказала Валя. — Это твоя баба?

— Фуджи — это… это вулкан.

— Ты сказал… сказал… жалел, что нет тут твоей Фуджи, — почти дословно воспроизвела его реплику Валя.

— Да?.. А, это… это камера… Фирма такая японская, производит их. Камеры. Так они и называются — «Фуджи».

— Для кино? Ты киношник? Кинокамера?

— Хыхыхых, — засмеялся Вася. — Нет, я человек пока. А «Фуджи» — фотик. Но у меня его изъяли… Как и вообще всю технику. Ну комп, мобилу. Только велосипед не взяли. А зря. Я на нем могу въехать в мавзолей… Или в ворота Кремля врубиться в знак протеста. Хыхыхыхых…

— Гора… фотик… камера… — бормотала Валя.

— Да это мне тот фотограф дал кличку — Фуджи, потому что люблю фотики этой фирмы. А я ему дал кличку Никкор, он любитель «Никона». Свадьбы снимает.

— А ты?

— Я? Нет. Я так… свободный художник. Любитель.

— А кем ты работал?

— Хыхыхыхых!.. Хыхыхых!.. — Вася зашелся своим смехом. — А ты?..

— Я-а-а? — изумленно спросила Валя.

— Ты, ты, ты.

Она не отвечала.

— Тоже, как видно, свободный художник, художница, — заметил Вася.

— Фуй, как жарко, — сказала повеселевшая Валя, стаскивая свитер, потом и темно-голубые штаны толстые спортивные со светло-синими лампасами, трико, две рубашки, пока не осталась в одних трусиках и черной футболке. — Счас бы закурить сигаретку.

— Да ну, — возразил Вася, — развешивать сеть для рака. Легкие и будут такой сетью — обязательно поймаешь. Моя тетка курила, как героиня Гарика Сукачева, только не трубку, а папиросы все. И ей отрезали легкое. А она все равно курила. Ну и в одно легкое набилось порядочно этих с клешнями, задушили ее. Нет. Мне воздух нравится! Синее небо…

— А на Соборной же горе ты курил? — напомнила Валя.

— Чтобы согреться, расслабиться, — сказал Вася. — Ну… сам не знаю зачем. Ты закурила, тогда и я. Так просто… А вообще не курю.

Вася уже плохо различал ответ Вали. Она еще что-то говорила, ерзала на кровати, скрипела пружинами.

Набрел в солнечный и заснеженный день на заросли шиповника за холмами. «Одет в рубище, но за пазухой нефрит», — проговорил кто-то.

Сполохи алых плодов в зарослях шиповника и были похожи на блики печные. А дао и есть плавильная печь, где одно перетекает в другое. А вообще эти заросли напоминали какой-то сад. И я снова подумал о Чжуанцзы. Ведь он служил смотрителем сада. Озирался. Не появится ли? Кто-то же сказал про нефрит и рубище. Не появится ли садовник? Чжуанцзы. Он же и служил смотрителем сада… только какого-то другого. А потом и эту должность бросил, чтобы спокойно скитаться по Поднебесной в заплатанной одежде из грубого холста, в сандалиях, подвязанных веревкой. Хо-хо!.. Бедность, а не рабство.

Но когда вышел на мост, то увидел, что льда нет, совсем нет, вот удивительно-то, правда. Стал смотреть. А в воде резвятся рыбки. Вот радость! Хых!..

— Ты же не рыба, откуда тебе знать? — cнова спросил кто-то.

И тогда возмущение охватило меня и предчувствие какого-то счастья.

И я сказал в воздух:

— Но я и не шиповник, а знаю его радость!

Хы-хы-хы… Хы-хы-хы…

Вася заворочался, всхрапнул и разбудил Валю. Она привстала, озираясь, и снова уронила голову.

…Капает. Кап-кап-кап… То ли дождь, то ли с деревьев. Сыро. А в домике хорошо, сухо, тепло, ах, ах, как хорошо!.. Но… Но кто-то дергает угол. Ну? Ну?.. Лень посмотреть, так устала, что до сих пор не хочется лишний раз…Так устала убегать, все убегала по снегу, по снегу. Ладно, привстала, смотрю в оконце. Никого. И внезапно замечаю дырку. В моем новом легком домике. Ах да! вечером перед оконцем торчали две жабы. Две, две, две жабы. Как они могли сжевать угол домика?.. Так он же бумажный?! Ой, ой, а если… если огонь-огонь-огонь, мамочки, Матушка!.. И в это время снова кто-то взялся дергать… Дерг, дерг, дерг. Силуэт на стене. Кто это? Кто это? Мышь! Злобная мышь!.. Как дала ей щелбанец сквозь бумагу! Мышь подскочила как ужаленная и, крикнув, исчезла.

— Жалко, нет такой должности, — говорил утром за чаем Вася, — фотограф снов. Вот это было бы круто. А свадьбы — что… Одно и то же, козлиные прыжки, фужеры, костюмы, платья…

— Безо всего было бы лучше? — спросила Валя.

— Ну. Как Адам и Ева. Какая там была самая первая свадьба?.. Хыхых… Среди гостей змий, потом всякие зверушки, да? Лев с овцой, олень с волком, птица Сирин, павлин-мавлин… И же-э-э-э-лтогрывый ле-э-э-в да синий вол, исполне-э-э-э-нный очей, — запел, блея, Вася.

Валя зажмурилась.

— Ой, какая песня! А как дальше?

Вася посмотрел на нее удивленно.

— С ними золотой орел небесный, чей так светел взор незабываемый.

— А всю песню?

— Ты что, прикалываешься? Это же Бэ Гэ.

Глаза Вали расширились.

— Бэ Гэ-э?..

— Боб Гребенщиков. Не слышала?

Она покачала головой.

— Ну дела… И кино не смотрела «Асса»?

— Не-а.

— Где же ты жила?.. Ну не в туалете же на Соборной горе ты родилась?

Валя покачала отрицательно головой.

— А где?

— В деревне.

— Ну и что?! — воскликнул Вася. — Ломоносов тоже в деревне родился. На севере, кстати. Знаешь такого?

— Слыхала, — уклончиво ответила она.

— Да по большому счету сейчас без разницы, деревня или город. Коммунисты все стирали-стирали это различие, а тут пришел мистер Интернет и сразу уравнял всех, как «кольт» когда-то на Диком Западе. Но интернет лучше. Пускай стрельба идет словами. И третья мировая. А она уже развернулась в сети паутины. Там есть свои мухи и пауки. Меня вот сцапали, как муху.

— Ты на муравья похож, — возразила Валя.

— И что, в твоей деревне не было интернета?

— Это с экранчиком-то?.. Было такое у Сашки Мордвина, сам собрал, мы ходили смотреть, как он с актером переписывается. С этим… знаменитым… Кирпичом… Ну, про банду кино такое было.

Вася нетерпеливо мотнул головой.

— Я телевизор не смотрю, а кино у меня по ночам бесплатное и самое крутое.

— Сны? — догадалась Валя.

Вася посмотрел на нее и кивнул.

— Жаль, что с фотиком туда не проникнешь.

— А я их и так зырю, — сказала Валя.

— Ну, свои и я вижу, — ответил он.

— Нет, и чужие, — сказала Валя.

Вася поднял брови, потер нос.

— Хыхы, так тебе и фотик не нужен… Ну, что мне снилось?

— Не хочу говорить, — ответила Валя.

— Почему?

— Потому, — ответила она и вдруг перекрестилась.

Вася начал было мелко смеяться по своему обыкновению, но вдруг замолчал и удивленно взглянул на девушку. Ее жест озадачил его, но он никак не мог вспомнить, что же снилось…

— Ладно, давай собирайся, пойдем трудиться.

— Я позже приду, — сказала Валя.

— Нет, — ответил Вася. — Хватит таскать меня за нос.

Валя прыснула в ладошку.

— Я-а? Я тебя таска-ю-у?

Вася стал серьезен, свел рыжеватые брови к переносице, почесал конопушки на остром носу.

— Валентина, слушай меня предельно внимательно. Я всегда был человеком умственного труда…

— К-какого? — слегка заикаясь, спросила девушка.

— Такого, — ответил он и постучал себя кулаком по лбу.

— П-принимал решения? — спросила она, робея еще сильнее.

— Прлежде всего — думал, — ответил он и снова постучал себя по лбу.

Девушка кивнула, лучисто глядя на него.

— Как наш Мюсляй. Он тоже говорит, что думает за всех.

Вася не выдержал и зашелся своим хихикающим смехом.

— Мыслитель из туалета в горе!.. Я уже жалею, что не встретился с ним. Может, это новый киник Диоген.

Валя замахала на него.

— Ой, не надо с ним тебе встречаться, не надо, не надо. Он тебя прибьет. И меня.

— За что?

— Что ушла с тобой.

— А ты была его… ну, девушкой?

Валя опустила глаза.

— Что, угадал? — спросил Вася.

Она возвела на него крупные карие глаза.

— Мы все его. Даже Мартыновна. Да она улетела.

— Ясно, пахан, президент вашей нищенской шайки. Ладно, дай мне мысль закончить… Так вот, Валя, и на этот физический труд я соглашаюсь по одной причине: чтобы купить лодку и уплыть.

— Куда?

— Да я уже сто раз говорил.

— Скажи еще.

Вася покачал головой.

— Не скажу. Хочешь — участвуй, а нет — так и давай, возвращайся к своему пахану Диогену. Мюсляю. Или как там его.

— Он сам нас скоро догонит.

Вася взъерошил волосы.

— Хых-ха! За нами гонятся попы, полицейские да к тому же и пахан нищей братии? — Он возвел глаза к закопченному потолку. — А еще и сам боженька? Ну, за мои богохульства? Вот это компания! — Вася встал. — Короче, Вальчонок, или ты сейчас идешь со мной к новозеландцам, или…

Валя посмотрела на него вопросительно, откинула прядь грязных волос.

— К кому?

— Я разве не говорил? Ну новозеландцы, — Вася поднял руки и, приложив их к вискам, помахал ладонями, изображая уши.

Глаза Вали

Глаза Вали расширились.

— Какие зеландцы? — спросила она.

— Новые! — ответил Вася. — Красные! Все, пошли, сама увидишь. Целые толпы Red Rabbits[1]. РэРэ.

— Кого? — совершенно сбитая с толку, если можно применить это выражение к Вале, спрашивала девушка, уже собираясь следовать за таким изощренным представителем умственного труда, знающим языки непонятные.

— Сама увидишь, — отвечал Вася, выходя из вагончика.

И они пошли к шедам. Летел мелкий мокрый снежок, погода была мерзкая. И всюду серели непроглядные небеса. На высоких березах остро кричали галки. Никого не повстречав, они подошли к первому шеду, Вася открыл дверь. Валя стояла позади в своем то ли пальто, то ли в длиннополой куртке, в спортивных штанах с лампасами и разбитых кроссовках.

— Заходи, чего ты? — позвал ее из пахучих сумерек Вася.

— Я… я… кхм, кха, — закашляла Валя.

— Ну? — Вася выглянул из дверного проема.

Оробевшая Валя была бледна, ее полные губы беззвучно шевелились. Вася засмеялся.

— Ты как миссионер, приплывший на дальние острова к людоедам. Ну, с молитвой ведь можно смело хоть в огонь, хоть в воду?!

Но Валя не входила, мешкала. И ему пришлось выйти и схватить ее за руку. Валя упиралась. Вася тащил ее внутрь. Оба громко пыхтели. Наконец ему удалось затащить девушку в шед и, захлопнув дверь, встать перед нею. Валя боялась оглядываться.

— Фу… фух, дерьмо, — отдышался Вася. — А ты здорова, подруга… зараза… Будешь навоз таскать, как Геракл из древнегреческих конюшен. Хотя он и не чистил-то навоз сам, а просто пустил две реки… Поступок, достойный героя умственного труда, хоть древнего, хоть современного. Ну, гляди. Вот, вот они, новозеландцы, иммигранты с далекого острова — зайцы! Гляди, это же — хыххыхых — кролики! Red Rabbits! Красные Кролики. Ну, ну. Вот, вот, красавцы, пушистые… Только не улизни за каким-нибудь в нору, как Алиса.

Вася открыл дверцу ближайшей клетки, запустил внутрь руку и, схватившись за теплые уши, поволок кролика наружу. Это был большой кролик почти шоколадного цвета.

— Пусти! Не надо! — крикнула неожиданно Валя и толкнула Васю, так и не успевшего полностью извлечь упиравшегося кролика из клетки.

Вася удивленно смотрел на нее.

— Чего ты? Я просто хотел показать тебе… Чтобы ты сама увидела…

Валя рассматривала сквозь сетку кроликов.

— Ой, точно… коричневенькие какие-то… я таких в жизни не видала…

Вася торжествующе простер руку, как некий патриций.

— Ну вот, владей… лелей… И будь красной Алисой, хыхыхы, нашим ответом проклятым пиндосам.

— Эта порода какая-то заморская, — бормотала Валя, идя вдоль клеток.

— Да, я же говорил: новозеландцы.

Она оглянулась на Васю.

— А это где такое?

— Новая Зеландия? Ты чего, в школе совсем не обучалась?

— Обучалась, — буркнула Валя.

— Новая Зеландия — остров в Тихом океане, — сказал Вася. — Или… в Индийском?.. — Он потер нос. — Проклятье… Земля такая маленькая, а всего не упомнишь. В общем, ниже Индии, около Австралии… Да, за Австралией… у черта на куличках. А на самом деле — как у бога за пазухой.

— Они там живут?

— Ага. Наверное… Ну, раз их так называют. Хотел бы и я там сейчас оказаться. Уж там ни попы, ни жандармы не достанут. Даже корабли американцев с ядерным оружием не могут заходить.

— А там они живут так, сами по себе? — спрашивала Валя, наблюдая, как Вася начинает засыпать корм в плошки, наливать воду.

— Ага, и воду пьют из хрустально чистых речек, и травку хрумкают изумрудную. Новая Зеландия — экологически чистая страна. Хотя у них там и монархия, дерьмо и проклятье. А могли бы анархию учредить. Хы-хы-хы, — Вася начал смеяться по своему обыкновению.

Отсмеявшись, он пояснил, что вспомнилось, как батька Махно мечтал о своем рае: мол, лошади и девушки в травах; а тут вместо лошадей кролики… Измельчали анархисты.

Валя наморщила лоб.

— А… так… это же… ну как так?

— Что?

— Этот же… Махно, он ведь бандюга и жил как давно? — спросила девушка.

— Пропаганда, — сказал Вася. — А жил — да, давненько.

— А говоришь — батька, — сказала Валя.

Вася остановился посреди прохода между клетками с ведром воды, посмотрел на Валю и ничего не ответил. Позже он велел ей сметать катышки новозеландцев в совок, опорожнять совок в ведро. Валя поморщилась и ответила, что нет, лучше она будет поить и кормить новозеландцев.

— Ого, какая цаца, — откликнулся Вася. — Быстро ты забыла свое прошлое, жизнь в смоленском нутре. Ладно, давай. А я послежу.

Валя взяла мешок с кормом и стала насыпать в железные миски, бормоча что-то. Вася с изумлением следил за ней. Она взглянула на него. Вася покачал головой.

— Да ты прирожденный кроликовод, Красная Алиса!

Валя нахмурилась.

— Зови меня Вальчонком, — сказала она.

В полдень к ним заглянул сам Борис Юрьевич. Был он в брезентовых штанах, свитере, вязаной шапке, высокий, немного нескладный, с длинным лошадиным лицом и почти квадратной челюстью, кареглазый. Поздоровался, прошелся вдоль клеток, сунул руку в одну миску, вынул щепоть корма, поднес к носу с горбинкой, то ли природной, то ли образовавшейся от перелома, понюхал.

— Мм… — промычал он, отправляя щепоть обратно и вытирая руку об руку. — А вода свежая?

Вася замешкался.

— Они любят свежую, — сказал фермер.

— Хыхых, — просмеялся Вася. — И рацион у них ничего себе. Гурманы.

Фермер слегка поморщился.

— Вас Эдуард не обучал технике безопасности? — спросил он.

— Какой? — спросил Вася растерянно. — Не совать палец в клетку?

Фермер повел головой.

— Главному правилу? А оно простое: не давайте им кличек и не называйте их гурманами или там зайчиками. Это все.

Он доставал пачку сигарет.

Валя откашлялась и быстро спросила:

— Дяденька, не угостите?

Фермер перевел глаза на нее.

— Ты разве куришь?

— Ага, — откликнулась Валя радостно, вытирая руки о штаны.

— Да ладно тебе, — одернул ее Вася.

Но она уже шла к фермеру, протягивая руку.

— Привыкла с протянутой рукой, — пробормотал себе под нос Вася.

Фермер дал ей сигарету, но попросил в шеде не курить, и сам тоже вышел. На улице они продолжали разговаривать с Валей. Вася сметал веником катышки по желобам, ссыпал их в ведро. Покурив, Валя вернуться не спешила, так что в конце концов Вася выглянул из шеда. Вали нигде и не было. Вася затараторил свое: зараза, проклятье. Но еще поработал: отогнал тачанку в дальний угол, опростал ее. Мелкий гадкий снег все летел докучно, колол лицо, обжигал уши. Вася нахлобучил вязаную шапку, скрывая уши, оглядел пространство и лишь выдохнул:

— Тоска!..

Валя сидела в вагончике. Там было накурено.

— У тебя тут взвод кролиководов, что ли, дымил? — спрашивал Вася.

— Не-а, — откликнулась Валя. — Дядя Боря подарил всю пачку.

Вася увидел на столе пачку «Sovereign» и в сердцах воскликнул:

— Ну и дерьмо же! Зараза. Проклятье.

Валя вытаращила на него и без того крупные ясно-кофейные глаза.

— Чего, а? Чего такого, а? А? Вася? Вася?..

— Ничего, — откликнулся Вася. — Но это конкретная засада.

Валя испуганно моргала.

— Какая? Какая, Вася?

— Такая, такая, — в тон ей отвечал он. — «Соверен» — значит «Монарх». Ну и монета, конечно.

Валя смотрела на него.

— Это все знаки! — воскликнул Вася.

— К-какие? — заикнувшись, спросила она.

— Собаки Баскервилей! — ответил Вася ожесточенно.

— Это чего такое?

— Стозевно, лаяй, обло… озорно… Чудище такое, Вальчонок. На цепи в волосатой руке депутата там, мэра, губернатора, попа, само собой. Оно-то, зараза, за мной и гонится.

— Кто? — спросила Валя, таращась на него.

— Ну чудище… Собака. Обло… Баскервилей.

Валя хихикнула вроде, но, взглянув в напряженные глаза Васи, примолкла.

Пора было отправляться за обедом. А Вале приспичило… Она поспешила в дощатое сооружение, стоявшее неподалеку. Вася не стал ее дожидаться, пошел один. Взял у Надежды Васильевны один контейнер, та предложила забрать и второй. Вася заупрямился было, но Надежда Васильевна в сердцах сказала, что некогда ей возиться, мол, бери сразу и уходи, а то еще та грязь притащит.

— Какую грлязь? — спросил недоуменно Вася. — На улице снег.

— Такую! — сердито выпалила женщина и сунула ему второй пластмассовый контейнер.

Пришлось Васе взять обед и на Валю. А та и не показывалась. Вася шел, поглядывая исподлобья на унылые окрестности, и вдруг отчетливо вспомнил свой сон про шиповник. Он даже остановился, соображая.

— Хых… Так это сам Чжуанцзы и был, — пробормотал он и добавил восхищенно: — Вот зараза!.. Смотритель шиповника, правда. А настоящий работал смотрителем сада лаковых деревьев. Чего это такое, кто знает… Потому Вальчонок и крестилась. Неужели в самом деле?..

Валя была в вагончике.

— Ой, Вася, я токо собиралась пойти, а ты тут как тут. Ой, спасибачки, — говорила она.

Вася поставил контейнеры на стол.

— Ты руки-то помыла?

Она закивала энергично.

Вася тоже шагнул к рукомойнику, звякнул штырьком, заругался:

— Дерьмо, зараза! Проклятье. Воды нету. Не могла, что ли, принести? Чего ты такая ленивая?

Схватив ведро, он пошел за водой и так и забыл спросить о Смотрителе шиповника — точно ли она дозналась о нем? А Валя уже уплетала второе, гречку с поджаркой и подливой. В вагончике пахло этой гречкой.

— Вася, — говорила она с набитым ртом, — а кто такая эта… про которую ты рассказывал… ну… Красная…

Вася наливал воду в рукомойник.

— Шапочка?

— Не-а, — ответила она, покачав головой из стороны в сторону. — Эта… ну, с кроликами…

— Алиса, — вспомнил Вася, моя со звоном и хлюпом руки.

Он уселся за стол, раскрыл свой контейнер, взял ложку, хлеб, начал хлебать суп.

— Кто, Вася? — снова спросила Валя.

Он покосился на нее и ничего не ответил.

— Ну кто, Вася?

Вася вздохнул.

— Откуда ты вообще свалилась?

— Я-а-а? Ниоткуда. Ниоткуда.

— А по-моему откуда-то, откуда-то.

— Откуда?

Вася хмыкнул.

— Это я у тебя и спрашиваю.

— Так откуда? — снова спросила Валя.

Вася посмотрел на нее и начал мелко смеяться.

— Ну я-то откуда знаю? Это ты должна знать.

Валя пожала плечами.

— Хорошо, как называлась твоя деревня, твой район какой? Область? Страна? Континент? — спрашивал Вася. — Планета?

Валя вдруг стала очень серьезной.

— А зачем это тебе?

Она подозрительно щурилась.

— Да просто интересно, и все, — ответил Вася.

Валя молчала, сосредоточенно попивая кисель.

— Не скажешь? — спросил Вася, принимаясь за гречку.

Валя кротко вздохнула, глядя в стол.

— Ну и я не расскажу про Алису, эту очень любопытную штучку.

Валя молчала.

— Про ее приключения в норе, во дворце у Королевы, во время чаепития, в лесу, в поезде, на линиях шахматной доски… Классные приключения.

Валя отмалчивалась.

Второй трудовой день тянулся долго. Пришедший с проверкой под вечер Эдик разразился бранью. В последнем шеде еще не было убрано, и миски для воды пустовали. Валя их как-то пропустила. И кролики целый день не пили. Эдик пообещал выставить с фермерского подворья этих бродяжек, за что их только мамаша кормит. Валя и Вася уныло выслушивали ругань. Наконец Валя попросила его:

— Дяденька, не надо уже, ведь сказано же было: не судите да не судимы будете, ну? И сказано было благодарить ненавидящих вас и молиться за обижающих. Ну-тка я и помолюся.

Тот запнулся и уставился на нее. А Валя, полуприкрыв глаза, продолжала нараспев:

— Ай вы нуте-ка, ребята, / За царей — Тут она проглотила слово, — … молити, / За весь мир православный! / Кто нас поит и кормит, / Обувает, одевает, / Темной ночи сохраняет, / Сохрани его… — Снова проглотила слово.

Эдик оглянулся с изумлением на Васю.

— Хм… бл… кх-а… Чего это она?

Вася пожал плечами. А Валя напевала, покачиваясь:

— От лихого человека, / От напрасного от слова, / Сохрани… помилуй! / Что он молит и просит, / То создай ему… — Она открыла глаза и, ясно взглянув на Эдика, спросила: — О чем вы, дяденька, молите?

Эдик почесал подбородок.

— Э-э-э… Ишь, как шпарит. Ты бы так и работала складно, девка. В самодеятельности, что ли, выступала?

— Хыхы, — просмеялся Вася. — Это древняя самодеятельность.

— То песни-молитвы, — сказала Валя.

— Ладно, — откликнулся Эдик, сбавляя тон. — Молитвы молитвами, но здесь не богадельня, ребята. Включу вам свет — все сделайте, приду проверю.

Он погрозил коротким пальцем с грязным ногтем и ушел. Вася усмехался.

— А здорово это у тебя получилось.

Валя поправляла волосы, охорашивалась.

Все доделав, они выключили свет и пошли было к вагончику, но потом повернули к дому Эдика. Уже пора было забирать ужин. В доме работал телевизор: «В Москве прошла акция движения „Антимайдан“, организованная в связи с годовщиной протестов в Киеве, в ходе которых погибли более ста демонстрантов и которые привели к отстранению президента Украины… „Антимайдан“ назвал события в Киеве „переворотом“… По сообщению арабской газеты „Аш-Шарк аль-Аусат“, в руки ливийских радикальных группировок попала часть химического оружия, принадлежавшего ранее Муамару Каддафи, и они уже провели первые испытания этого оружия… Армия Нигерии сообщила о том, что ей удалось вернуть контроль над городом Бага на северо-востоке страны, сотни жителей которого были в январе убиты боевиками исламистской группировки „Боко харам“».

— Ну чего, все чики-чик?! — крикнул из комнаты Эдик, когда Вася и Валя вошли.

— Да, — ответил Вася.

— Эй! Я спрашиваю… — начал Эдик.

Но тут Надежда Васильевна ему сама ответила:

— Да, да, тебе говорят.

Подавая контейнер Вале, она внимательно глядела на нее.

— Хлеба-то хватает? Не стесняйтесь, скажите.

Валя кивнула. Забрав свои коробки с ужином, они отправились восвояси.

В вагончике было холодно. Зажгли лампу. Вася решил сначала затопить печку, а потом ужинать. Но Вале не терпелось, и она сразу стала есть. А Вася, глотая слюнки, разводил огонь. Наконец пламя загудело в железной печке. Вася открыл свой контейнер. Валя разлеглась на койке и курила сигарету.

— Проклятье, — заворчал он, попробовав картошку. — Остыла уже. На чем бы подогреть?

Отыскав железную миску на полке, он переложил картошку в нее и поставил на печку. Вскоре запахло подгоревшей картошкой.

— Возьми тряпку, — предупредила Валя.

Вася обвернул руку тряпкой и снял миску. Шумел огонь в печи, красноватые отсветы бросала лампа.

— Вася, — подала голос Валя. — Что такое… основная… основная теория?

Вася Фуджи поперхнулся и взглянул на Валю, на ее лицо в струйках табачного дыма.

— Не знаю, — ответил он. — Смотря о чем речь. Основная теория в какой области?

Валя мотнула головой, как бы сбрасывая вопрос. Вася снова занялся картошкой. Доев, обернулся к Вале.

— Может, та, про которую Эйнштейн догадался? Великий физик.

— Чиво это такое? — спросила Валя.

— Ну… Теория относительности. Искривление времени-пространства, черные дыры, отклонение света… Даже машина времени.

Валя встрепенулась.

— Ага, — пробормотала она, — машина? Поезд?

— Какая разница. Из этой теории выходит, что можно совершать путешествия во времени. Попадать, короче, в прошлое. Или в будущее. Но сам Эйнштейн считал это лишь… ну, научной фантазией, точнее выводом, который в реальности не имеет смысла. Зачем тебе это?

Валя не ответила.

— Алиса, ну, та штучка с кроликами, как раз и попадала в какие-то искривленные пространства, — сказал он. — Наркоманы ее обожают.

Они укладывались спать. В вагончике было тепло, даже жарко. Вася попросил Валю задуть лампу, но та не двинулась. Он решил пересилить ее лень и тоже не вставал, чтобы загасить лампу. Ей-то дотянуться было ближе. Но она не делала этого.

В доме кто-то был, точно. Точно-точно. Как только они вошли, сразу ощутили чье-то присутствие. В кухне — никого. В спальне — никого. А вот в большой комнате? И здесь — никого. Сервант. Стол. Стулья, телевизор, диван. За шторами — никого. Они сели на диван. Между ними оказался чемодан. Он лежал на диване. Она прикоснулась к выпирающим округлостям чемодана. И отдернула руку, взвизгнув: кожа чемодана дышала. Он тут же рванул крышку… Ах!

В чемодане лежал, подтянув колени к самому подбородку, человек.

— Кто ты такой?!

— Извините, извините, — бормотал человек.

— Вор!!!

— Извините…

— Полицию…

— Не надо, я прошу, прошу вас. Я ничего не взял, ничего, совсем, клянусь. Умоляю.

— Не клянись!

— Почему?

— Таково поучение!

— Хорошо, не буду. Я никогда больше не буду клясться. Никогда.

— Точно?

— Клянусь… То есть — нет. Но обещаю, да, вот-вот, обещаю. Даю слово. Слово можно давать?

— Слово?.. Это не клятва.

— Тогда я пошел?

— Ну смотри же.

— Да, да.

Он ушел, а они еще ходили по дому, считали деньги из шкатулки, доставали цепочки, медальоны, все проверяли, рылись в шкафах, перебирали ложки. Как вдруг она спохватилась: где котенок? Но и котенок был здесь, он вылез из-под комода, позевывая розоватой крошечной пастью, потягиваясь.

И тут раздался стук. Или звонок. Они открыли дверь. На пороге стоял тот вор, на руках он держал медвежонка.

— Вот, я же обещал отблагодарить, пожалуйста, берите.

— Это же медведь!

— Медвежонок.

— Но он вырастет и станет медведем.

— Ну, тогда вы можете отдать его в зоопарк или в цирк.

— Какой цирк…

— Никулину.

— Он же помер?

— Его сыну.

— Нет, постойте…

Но вор убежал. А медвежонок перевалился через порог и стал играть с котенком.

Валя открыла глаза и увидела освещенный потолок, повернула голову. Лампа горела на столе. Она посмотрела на Васю. Тот ровно дышал. Приподнявшись, она потянулась к лампе и попыталась задуть огонек, но красноватый гребешок пламени продолжал трепетать.

— Фу! Фу!

Нет, не угасал. Тогда она догадалась прикрутить огонек, а потом уже легко его задула.

Обыкновенная вроде бы женщина, а на самом деле — пантера. С кем-то вдвоем мы уходили от нее и оказались в тупике. Обернулись. Она шла неторопливо, мягко ступая, пластично. Вот снова — да обычная, лишь весьма тренированная, спортивная грациозная женщина. Но я взглянул на ее перчатки — сквозь них прорезались стальные когти и даже на ладонях — острые тонкие шипы. Сейчас она исполосует своими лапками нас обоих.

В отчаянье я крикнул:

— Как с тобой справиться?

И она засмеялась и ответила:

— Тридцать вторым воображением!

Тогда я схватил ее и отшвырнул: таково мое тридцать второе воображение. И она не смогла меня цапнуть. Мы спаслись.

Вася за чаем

Вася за чаем вспомнил этот сон и спросил Валю, что это она толковала про семьдесят второе? Валя честно расширила глаза и, прикладывая руки к груди, спрашивала:

— Я-а? Когда-а? Когда, Фасечка?..

Вася махнул рукой и начал собираться на работу.

В шеде было холодно, пахло сеном, кроличьей мочой.

— Эй, новые зеландцы-голодранцы! — воскликнула входя Валя.

— Шубы-то у них богатые, — возразил Вася. — Еще не спущены.

Валя принялась вытаскивать миски, Вася взялся за веник, совок.

Вскоре у шеда раздались голоса, дверь распахнулась, оба обернулись, приглядываясь. В дверях стоял Эдик.

— Ну что, трудовые резервы?! — воскликнул он, проходя внутрь. — Завтракают ушастые? — Он оглянулся. — Заходите, выбирайте!

В шед прошел маленький мужчина в синей куртке, шапке с меховым отворотом и козырьком. Его маленькие глазки беспокойно шарили вокруг. В нем было что-то определенно хомячье.

— Выбирайте, — повторил Эдик. — Любого новозеландца, рожденного в начале зимы. Все мясистые, упитанные…

Хомяк ткнул в сетку.

— Этого? Точно, декабрьский. Счас сделаем. — Эдик хотел сам достать кролика, но остановился и взглянул на Васю. — Давай-ка, малый, извлеки пациента декабриста для нашего постоянного клиента Николая Маркеловича.

Вася двинулся было к клетке, но вдруг остановился. Исподлобья он глядел на Эдика, на мужика в хорошей шапке.

— Ну! — прикрикнул Эдик.

Оглянувшись на клиента, он улыбнулся и объяснил, что это новенький работник. Вася посмотрел на Валю и решительно распахнул клетку, сунул внутрь руку, схватил кролика за уши и потянул. Тот отчаянно упирался. Вася тащил его за уши. Наконец кролик замахал всеми мохнатыми лапами в воздухе… и внезапно оказался на земле — и рванул в противоположную от двери сторону, к Вале. Та взвизгнула. Кролик проскочил у нее между ног и затаился в углу. Валя на него смотрела.

— Эй, деваха! Свинти-ка декабриста! — крикнул ей Эдик.

— Ай, не могу я, не умею, — ответила она.

— Ну, блин, молодежь!.. — в сердцах воскликнул Эдик и отодвинул в сторону Васю, потом Валю и нагнулся, чтобы схватить кролика, да тот вдруг подпрыгнул высоко, сверкая белками глаз, и кинулся мимо, к выходу. — Держите, вашу мать!..

Валя не двинулась, Вася вроде сделал шаг, но схватить и не попытался. Кролик приближался к выходу. И тогда Хомяк выкинул вперед ногу и прижал кролика к брусу косяка. Подбежавший Эдик перехватил кролика за заднюю лапу и поднял высоко, потом поймал вторую лапу, а другой рукой взялся за уши, быстро оглянулся, положил кролика на крышу одной клетки, над которой не было второго яруса и, кхакнув, резко дернул руками в разные стороны, так что послышался хруст рвущихся жил, костей, мышц и звонкий вскрик кролика.

И все было кончено. Вася и Валя ошеломленно глядели.

— Французский метод у вас безупречен, Эдуард, — проговорил Хомяк.

— Хоть университетов мы и не кончали, — откликнулся Эдик.

И они вышли, унося кролика. Валя посмотрела на Васю. Лицо ее было белее снега, глаза глубоко чернели. Губы растягивались в какой-то улыбке.

— Дерьмо… зараза, — выругался Вася, но голос его был смешно высок и пискляв.

Прочистив горло, он выругался еще раз, но сильно картавя:

— Дерльмо, зарлаза…

Валя ничего не говорила.

— Дай мне сигарету, — попросил Вася.

Но она ничего не отвечала.

— Я бы закурил, — снова сказал Вася. — Выкурил бы целый косяк. Слышь, Вальчонок?

— А? — словно бы очнулась она.

— Говорю, дай мне сигарету.

— Нету, там остались, — проговорила Валя.

Она так и стояла столбом, хлопая глазами. А Вася задвигался, снова взялся за веник, совок.

— Ну что, — рассудительно говорил он, — все правильно, зараза, это же не Кэрролл с его искривленными пространствами. Тут так. Да. В Англии тоже тушат крольчатину. Подают с зеленью, соусом…

Валя закашлялась, зажала рукой рот и выбежала вон. Вася удивленно провожал ее взглядом.

— Хых. Хы-хых-хихи… — начал он заходиться своим странным смехом. — Хыхых-хихи-ха…

Валю он нашел в вагончике. Еще издали увидел дымок над трубой вагончика. Внутри было непривычно в этот час тепло. Валя сняла пальто-куртку. Тряпкой она драила стол.

— Ты перепутала, Вальчонок, — сказал Вася. — Убирать надо шед.

Она посмотрела на него и ничего не ответила.

— Ладно, уже скоро обед, — пробормотал Вася.

Но после обеда Валя отказалась идти с Васей в шеды. Вася убеждал ее, уговаривал, ругался, грозил — все бесполезно. Она отмалчивалась, смотрела в сторону и занималась уборкой: мела веником грязный пол, перемещала с места на место всякие вещи…

Наконец он сдался, согласился вторую половину дня отработать и за себя и за нее и ушел.

В пятницу Надежда Васильевна сказала, что завтра банный день и они могут прийти мыться. И на следующий день они пошли в баню, хорошую, бревенчатую, стоявшую на отшибе у реки. Первой мылась Валя, а Вася сидел на колоде, смотрел на оголившиеся берега, словно истекающие черной кровью. Два дня сильно светило мартовское солнце. А зима, как все последние зимы, была малоснежной и не морозной. Лед на реке набухал, темнел. В воздухе пахло весной. Валя долго не выходила, Вася начал уже беспокоиться, не угорела ли она там… Хотя сам же ее предупредил, что одежду пора выстирать, запах уже нестерпимый. Наверное, она и стирала. И наконец вышла в длиннополой своей куртке и в кроссовках, с голыми ногами, держа куль мокрой одежды. Мокрые волосы были заплетены какой-то замысловатой короной, лицо ярко розовело, карие большие глаза блестели. Вася Фуджи глядел на нее озадаченно.

Валя кивнула на дверь, и он пошел мыться. Ей-то он наказал все выстирать, а самому то же делать не хотелось. Да и смены, как говорится, белья нет. Но все же взялся и он за стирку. И, все закончив, хорошенько выкрутил штаны и надел их. Рубашку и свитер надевать не стал, а пальто надел на голое тело, как и Валя. И потопал к вагончику.

В вагончике было прохладно, Валя ходила в куртке.

— С легким паром! — приветствовала она.

Вася взглянул на нее растерянно.

— Ну, так в деревне говорят всегда, — объяснила она.

— А, как в кино, — ответил Вася. — В этом дурацком… постоянно перед Новым годом крутят… Так и называется, зараза…

Вскоре он почувствовал, что в вагончике все-таки холодно, и посетовал, что Валя не удосужилась затопить печку. Да и вещи надо сушить. Он вышел за дровами.

Железная печка быстро нагревала вагончик. Минут через двадцать стало уже жарко. Валя расстегнула пальто.

— А на что повесим-то одежу? — спросила деловито она.

Вася принялся искать веревку, но обнаружил только моток проволоки и натянул ее через весь вагончик. Валя повесила свою одежду, а потом и Васину.

Вася сходил за очередной порцией дров и, вернувшись, чуть не выронил поленья. Валя ходила в трусиках и лифчике. Он стоял и смотрел на нее. Она зыркнула в его сторону.

— Вася? Чего?

Он кашлянул.

— Вот… дерьмо-то… — пробормотал он, сгружая поленья, и снова посмотрел на розовую Валю.

— Чего, чего? — говорила она. — Жарко-то, душно, аж парит, как летом перед грозой.

Вася сел на свою койку в пальто.

— У тебя же штаны мокрые, Васечка, — сказала она, подходя и трогая штанину. — Вон лужи натекли. Сымай. Сушить надо.

— Ладно! Высохнет, — ответил Вася, но встал, пощупал матрас, потом провел рукой внутри пальто.

Пришлось штаны снять и повесить.

— А в лапсердаке не жарко? Не жарко-то? А? А? — говорила Валя заботливо.

— Нет, — ответил Вася, утирая бусины пота на одной щеке, потом на другой.

Быстро темнело, Валя зажгла спичку, склонилась над лампой. Вася отворачивался. И снова смотрел на ее спину, бедра. Корону она развязала, и мокрые концы волос прилипли к спине.

Гребешок лампы затрепетал под закопченным стеклом. Валя наполнила чайник водой, поставила его на печку.

— После бани положена рюмочка-другая, — проговорила она, — а мы попьем чайку. У нас в деревне пили с липовым цветом.

— Водку? — спросил Вася.

— Чай. А водку и не пили совсем.

— Да ну? — спросил Вася.

Она кивнула.

— Ага. Только самогон да бражку, ежли невтерпеж было.

— Хых-хахы-хи-хи, — засмеялся Вася. — А я уж было подумал, там у вас ислам все приняли, что ли.

Валя посмотрела на него и перекрестилась.

— Или… там и была Святая Русь. Так бывает, ищешь, ищешь, а оно рядом, — добавил он.

— Ты ищешь? Васечка? А? А?

— Я? Да это Никкор чего-то замудрил насчет Святой Руси, мол, в поиски ударился. И меня хотел впрячь. Какая еще… хыхыхых-хи-хи-хи… Я же атеист, Вальчонок. Ни во что не верю. А ищу свободу.

Чайник задребезжал крышкой. Валя насыпала заварки.

— Про Святую Русь — это сказки поповские, — говорил Вася, наливая чая в кружку. — Не было никогда. Русь — это вечные пытки да казни. Вот в это поверишь. Меня, зараза, пытали. Я это сам знаю. Теперь гоняют, как зайца, хых, кролика этого новозеландского. Вот дерьмо-то полное.

Валя протянула руку и погладила его по волосам.

— У тебя снова волосы мокнут, — сказала она. — Сыми лапсердак свой.

По лицу Васи и вправду катился пот.

— Что ты, как казах в пустыни, — добавила Валя.

И Вася засмеялся — дробно, мелко, заливисто, заразительно. Так что и Валя не выдержала и стала смеяться — сочно, хорошо, молодо.

— Откуда ты знаешь? — спрашивал он сквозь смех.

— Так Мартыновна говорила.

— А, эта Заратустра… то есть… хых-хи-хи-ха-хиххи…

И тут Валя сквозь заливистый смех позвала:

— Иди ко мне, иди, иди, Васечка.

Вася сразу перестал смеяться.

— Иди, иди, — звала Валя, ставя кружку на стол, вытирая ладонью губы. — Ну иди, чего? Чего ты?.. Или я к тебе…

И она как-то плавно встала. Да, все ее движения обрели пластичность, выразительность.

— Нет! — крикнул Вася фальцетом.

И Валя остановилась.

— Ой, Фуджик, ты чего?

— Ничего, — буркнул он, — и не называй меня так. Все. Спать.

И он скинул лапсердак и завалился в кровать. Валя еще посидела, допивая чай. Потом задула трепещущий гребешок огня и со вздохом улеглась.

Два безукоризненно одетых господина беседовали:

— Им непременно нужно чудо.

— Чудо? Откуда же взяться чуду?

— Они хотят чуда хотя бы на волосок.

— Хм, где мы его возьмем?

— Вынь да положь.

Мне надоело их слушать, и я вышел из помещения, спустился по лестнице и оказался на дне колодца, образованного высотными домами, — взял и полетел вверх. И от моего полета окна почему-то распахивались и выпадали, разбивались вдребезги внизу. А я летел, яростно летел вверх в звоне стекол.

Валя вначале спала без снов, а потом увидела елку, вросшую в угол дома, с единственной веткой, на которой коричневели тяжелые литые шишки… Тут же неподалеку возились друг с дружкой птенец какой-то лесной птички и черный вороненок. А в небе просто серебрилась одинокая звезда и над крышами каких-то гаражей проступал месяц. И все.

В воскресенье они могли отдыхать, а кроликов накормил-напоил бы один Эдик за хорошую оплату. Но Вася вызвался все делать и в воскресенье. А Валя отказалась, ссылаясь на заповедь о выходном дне: «Помни день субботний, чтобы проводить его свято». На возражения Васи, что день-то не субботний, а воскресный вообще-то, она отвечала, что у евреев была суббота, а у православных — воскресенье, а так просто говорится по привычке. Вася не удержался и высказал сомнения насчет выходного у туалетной мафии с Мюсляем во главе. Ну а Валя отвечала, что теперь она не у Мюсляя. И Вася пошел один. Деньги, ему необходимы были деньги, чтобы уйти дальше.

Когда он вернулся в вагончик на обед, там был Эдик.

— Ну вот, сделаю вам проводку, хватит с керосинкой сидеть. Загорится лампочка Ильича, — говорил Эдик, вертя в толстых пальцах моток синей изоленты.

Вася посмотрел на растрепанную Валю.

Эдик с неудовольствием глядел на Васю, почесывал рыжеватые бакенбарды.

— А что, уже обед? — Он посмотрел на часы. — И верно. Ладно, я потом приду.

Как он вышел, Вася повернулся к Вале.

— Ну? — напряженно спросил он.

Валя повела на него крупными глазами.

— Что же ты его не прогнала? — спросил Вася. — Священный же выходной?.. Или он не на все делишки распространяется, проклятье?

И Валя кивнула.

— Да. Сказано было, ибо не человек для субботы, но суббота для него.

— Хых! Хыхых-хи-хи-хи, — засмеялся Вася.

— Когда свалилась в яму овечка, разрешено было ее вытащить, хоть была и суббота.

— Так ты овечка, упавшая? Падшая?

— Я-а? — спросила Валя, прикладывая руки к груди.

— За волосы он тебя тащил?

Валя начала причесывать волосы.

После обеда повстречавшемуся Эдику с легкой складной металлической лестницей на плече Вася сказал, что Валя очень просила не приходить по случаю субботнего священного дня. Эдик озадаченно глядел на Васю.

— Что за чушь? — проговорил он. — Священного?..

Вася кивнул.

— Да, ради субботы.

— Погоди, — пробормотал Эдик, поглаживая округлый, тяжелый, плохо выбритый подбородок, — она что, еврейка?

Вася пожал плечами.

— Но сегодня воскресенье? — спросил с некоторым сомнением Эдик.

— Она крещеная, — сказал Вася.

— Ну и я, например, — сказал Эдик и достал золотой крестик на цепочке.

— А чего же работаешь в священный день отдыха? — спросил Вася.

Эдик вытаращил маленькие синие глазки на Васю, потом усмехнулся.

— Чего ты мне, парень, тут баки забиваешь, ну?

— Ничего не забиваю, — ответил Вася. — Помни день субботний, чтобы проводить его свято.

— Так… субботний же, — сказал Эдик.

— Суббота еврейская стала воскресеньем христианским.

— Как это?

— Да так. Как и вся библия. Как и сам господь бог. Был еврейским, стал христианским.

— Да?..

— Ну. И Христос был еврейским парнем, а стал православным. Ну и католическим, конечно. Еще и протестантским.

— Как это?.. — опешил Эдик.

— А что такого? Это же общеизвестный факт.

— Христос еврей? — спросил Эдик, прищуриваясь.

Вася в свою очередь вытаращился на Эдика и хохотнул.

— Хых-ха! Ха-ха… А кто же? Ариец?

— Чего мелешь… — пробормотал Эдик с угрозой, сдвигая брови.

— Ничего. Гитлер его и не любил, посылал в Тибет экспедиции за свастикой, зараза. Он же родился в Израиле.

— Кто?

— Иисус Христос. Звали его на самом деле Иешуа Га-Ноцри.

— Кого?

— Да Иисуса Христа. Это известно. Вы тут на ферме, конечно… Хых!.. Но вон телек есть. И в школе, наверное, где-то учились.

— Я, парень, автотранспортный колледж закончил, — сказал Эдик. — Имени Е. Г. Трубицына.

— И что, вам там не рассказывали… хотя бы про Булгакова? Да про него и в школе рассказывают.

— Да я целый сериал с женкой и тещей смотрел «Мастер и Маргарита»! — воскликнул Эдик.

— Там же и про Иешуа было.

Эдик почесал подбородок и длинно сплюнул.

— Там же звезд — куча. А еще второстепенных разных. Хрена ли упомнишь всех. Кто его играл?

— Иешуа?

— Ну.

— Не помню… Какая разница?

— Но, постой-ка. Ты говоришь, что этот… Йе… шу-а и есть Иисус? Так, что ли?

— Да.

— Тогда это же Безруков! Серега! Вот.

Довольно глядя на Васю, Эдик вынимал сигареты, закуривал. Предложил и Васе, но тот отрицательно мотнул головой.

— Безруков его и играл, — продолжал Эдик. — Но мне особенно Панкратов-Черный понравился. Классно играет… Опа! Просыпается с бодуна, а тут столик, водочка, икорка… и этот… Басилашвили собственной персоной. Дьявол. И баба, значит, Маргарита, лихо на швабре упражнялась, как в баре стриптизерши с трубой. Как она потом стекла колотила. Круть! Иногда и сам думаешь, такого бы лекарства пузыречек раздобыть да с авоськой булыганов отправиться в полет к администрации в гости. Перебить им все зеркала-окна-компьютеры.

Вася вопросительно смотрел на Эдика. Тот кивнул.

— Да, парень. Это только на первый взгляд тут все тишь да гладь да божья благодать. Боря из кожи вон лезет, крутится… Баба его Светлана… видел?

Вася кивнул.

— Ну вот, — продолжал Эдик, затягиваясь, — еле тут держится, боится. Я вот, например, один. Ну, не считая мамки. Моя сбежала в город. И Светланка Борина намыливается.

— А чего тут бояться? — спросил Вася.

Эдик усмехнулся.

— Знаешь, что такое Управление сельского хозяйства? Это кодла такая мордатых с авторитетами, прущими из пиджаков с такой силой, что те аж трещат!

— Авторитеты? — не понял Вася. — Бандиты?

Эдик расплылся в улыбке, сдвинул синюю бейсболку на затылок.

— Это еще не бандиты, дружок, но, может, хуже бандитов: бездонные! — И он похлопал себя по животу, а потом протянул руку и ударил легонько по животу Васю, дохнув приятно алкоголем. — Ну, у тебя совсем авторитет отсутствует! Так вот эти ребятки с авторитетами запросто пустят по миру. Все на банкетах да ежемесячном отстегивании мяса держится. А так натравят проверяющих свору, санэпидемстанцию, полицию, судебных приставов. Вон, знакомого фермера просто пожгли, и все. А у другого цирк устроили. Он получил кредит по программе «Развитие животноводства». Чтобы гасить кредиты, надо сначала выйти на прибыль, не все же так просто и быстро, как ловля блох в яйцах. А чиновники стали требовать быстрого возвращения. Ну и напустили приставов, те коров за бесценок загнали, дойное стадо стоимостью в одиннадцать миллионов они враз разбазарили за миллион семьсот тысяч. А? Врубаешься? Тут же и продавали возле фермы. А потом гулянку закатили. Да уехали, пьяные и веселые. Так-то. И самое интересное, виновных хрен могут найти. Ну, фермер этот не выдержал, всю семью положил и себе черепушку снес из «Сайги» двенадцатого калибра… А ты говоришь, суббота да этот Йе-шу-а. У фермеров нет ни пятниц, ни суббот. Надо бабки делать, как учит президент. А то завтра пойдешь с голой жопой.

— Да? — спросил Вася. — Я слышал только, как он учил мочить в сорлтире.

— Нет, про бабки тоже учил, один бывший депутат и журналист из Питера, он в документальном фильме рассказывал. Тогда президент еще в свите Собчака работал. Ну и однажды воскликнул: мол, бабки, бабки надо делать!.. Это Юрьевич по компьютеру видел. Все правильно. Бабки еще никому не мешали. Да и в сортире всякую шваль гасить надо. Вон их сколько: америкосы, хохлы-бандеры, на востоке китаезы.

— Хых-хых-хи-х-хихи, — зашелся Вася.

— Ты чего, э? — спросил Эдик, отступая немного и смеривая его взглядом.

— А Управление сельского хозяйства? — напомнил сквозь смех Вася.

— Этих… на этих я бы поля вспахивал, — отозвался Эдик, выстреливая окурок в грязь. — Вот запряг бы — и пошел, и пошел вручную, с плугом, потом с бороной. У нас что тут хреново, агрохолдинг наезжает, зарится на земли. А в Управлении зять директора этого агрох… х…!

Вася продолжал заливаться.

— Да чего ты заходишься? — спросил Эдик.

— Ох… зараза… дерьмо… проклятье… Сейчас. — Вася переводил дыхание. — Только вот… что… Вот. А разве это Управление сельского хозяйства не часть системы?

— Ну. Допустим. — Эдик хмуро смотрел на Васю. — И чего?

— А кто же за всю систему отвечает? Кто ее выстроил и напустил полицейских? Не президент?

— Вон чего, — откликнулся Эдик. — Ты, случаем, не из этих ли, макаревичей там разных, жидобандеровцев, а? А то прикидываетесь… дурачками религиозными, суббота, то се, Йе-шу-а, там.

— Да прлосто сам ход мышления интересен.

— Чего ход?

— Ну логика.

Какая логика?

— Какая логика? — спрашивал Эдик, набычиваясь и багровея.

— Да ты сам же про фермеров, один сгорел, другой расстрелял, и вас донимают! — воскликнул в отчаянье Вася. — Вот дерьмо-то! Зараза!

— Э, псих, ты чего оскорбляешь? Мочевины, что ли, принял? Маде ин Новая Зеландия?

— Я не оскорбляю, — поспешно ответил Вася. — Прлосто у меня прлисказка такая… прлоклятье…

— Присказка, — ответил, мрачно двигая челюстью Эдик. — Ты фильтруй базар, ушлепок. Кто ты такой здесь есть? Гастарбайтер, бродяжка. У тебя даже документов не потребовали. Работай молча, понял?

— Да я и работаю, — ответил Вася. — Вот, иду.

— Ну и иди себе потихонечку. Давай-давай. Знаешь, как поется в песенке: «Ковыляй потихонечку… тра-та-та… А меня по-забу-у-дь. Отрастут твои ноженьки тра-та-та как-нибу-у-дь».

Вася пошел к шеду, продолжая пребывать в сильном изумлении. Когда он вернулся в вагончик, никаких проводов натянуто не было. Он заглянул внутрь. Валя сидела, уставившись в окошко и закутавшись в одеяло, как скво племени апачей. Печку ей, видимо, надоело топить.

— Хм, так и просидела? — спросил Вася.

Она повернула голову, посмотрела на него и ничего не ответила.

— Ясненько, — сказал Вася. — Созерцание мух — лучшее занятие в священный день. Похоже, и электрик проникся пониманием и так и не вкрутил лампочку Ильича. Был он вообще здесь?

Валя отрицательно покачала головой.

— Хых-хы, — просмеялся Вася. — Из-за идеологических разногласий электричество отменяется.

Валя вздохнула.

— Ну, и с лампой Аладдина поживем. Да и не долго уже осталось. Лед вот-вот вскроется. Не знаю, правда, где лодку взять. Придется просить Бориса съездить в город какой-нибудь. В какой мы вообще области находимся?

Валя молчала.

— Ну, тебе-то точно все равно, у тебя на уме Основная Теория. Или что у тебя на уме? Слышишь ты?

— Звонок, — сказала Валя.

— Звонок?.. Кто звонил?

— Мюсляй.

— А я уж подумал, Семьдесят Второй! — воскликнул Вася.

Валя тут же перекрестилась.

— И что же он изволил сказать? — спросил Вася.

— Ну-у-у… — протянула Валя и задумалась.

— Ох, Вальчонок, ты, как живодер, тащишь кота за… за хвост.

— Он приказал, приказал мне вернуться.

— Хых!.. А, да, там же в ставке и генерал. Ну а ты же дезертир, Вальчонок. Да, самый настоящий дезертир. Дерьмо, зараза. Ты его послала?

Валя отрицательно покачала головой.

— Зря, проклятье. А что же ты ему сказала? — вдруг заволновался Вася, наклоняясь к Вале.

Она повела на него большими темными глазами, сморщила нос.

— Что? — не отступал Вася. — Ты ему сказала… сказала, где ты? С кем ты?

Валя опустила глаза.

— Дерьмо! Проклятье! — воскликнул Вася. — Ты сказала? Все сказала? Да?

Валя кивнула. Вася задохнулся. Схватил кружку, налил из чайника старого чая, залпом выпил. Мгновенье он молчал. И с грохотом опустил кружку на стол. Снова поднял и — ударил по столу. И еще раз стукнул. Валя каждый раз вздрагивала и испуганно глядела на Васю. Таким она его не видела. Вася сорвал шапку с головы. Глаза его блуждали, волосы были всклокочены, как будто и его вытаскивали из ямы.

— Ты же дура-а! Пустая бабья башка! Зачем, дерьмо, зараза, проклятье, надо было все рассказывать?! И про меня?!

— Ну Васечка… Васечка, Фуджик…

— Не называй меня Фуджиком! — заорал он и схватился за одеяло на ее плечах.

Валя сжалась, по ее щекам текли слезы.

— Фуджи — это вулкан! — кричал Вася. — И ты сейчас в этом сама убедишься, нищебродка!

— Васечка, не надо, — гнусаво просила Валя.

— Как ты могла выдать меня с потрохами? — бушевал Вася, бегая возле Вали и дергая за одеяло.

— Но… но, Ф… Фасечка, — лепетала Валя, — Фасечка, я не знала, я же не знала.

— Что ты не знала? — орал он в ярости, скаля зубы и нацеливая острый свой нос ей прямо в лицо, словно собираясь всадить его, как клюв. Но бросая ее и снова бегая взад-вперед.

— Н-ничего, н-ничего, Ф… Фасечка-а-а…

Вася резко остановился.

— Как ничего?.. Совсем ничего?

Она закивала, роняя крупные горючие слезы.

— Н-ничего. Софсем. Фася.

Вася задумался, потирая нос.

— Но ты сказала… сказала… это… что мы на ферме?

— Да, — ответила она, кивая и всхлипывая.

Вася молча ходил взад-вперед. Остановился.

— Давай сюда мобильник, — потребовал он.

Валя испуганно глядела на него.

— Мобильник.

— Фасечка…

— Я сказал… Или мобильник, или выметайся. Хотя — нет, можешь оставаться с новозеландцами. А я ухожу.

И он начал тут же собираться. Хотя все уже было собрано: рулон бумаги в рюкзаке. Оставалось взять спички, лампу, может одеяло, нож. Топор. Кастрюлю или чайник.

— Ммм… ы-ы-ы, — хныкала Валя.

— Потому что твой Мюсляй, зараза и дерьмо, ошивается около попов, — ожесточенно говорил Вася. — А мне дело и шьет попяра, понимаешь? Отец Никита. Хых-хы-хи-хихи… Какой он мне отец? Я вообще не знаю отца. Мамаша Гиппопотамиха нагуляла с кем-то… Специально, чтобы было кому под старость ложку супа поднести. Ну, пускай теперь сама себе подносит. Они все заодно. И если какая-то зацепка есть, а она есть — перехват моего звонка сюда, в город, Никкору, он свадьбу приехал снимать, и я ему позвонил, чтобы стрельнуть немного деньжат… Так вот и ниточка. Или сам Никкор проболтается в Москве ребятам. Что, мол, видел Васю-анархиста. Это я и есть. И поп Никита со следаком помчатся сюда. Сначала в город, разнюхают, что мы с тобой под собором встретились, а там этот Мюсляй, зараза. Он и заложит окончательно. На ферме, мол.

Вася схватил рюкзак. Валя тоже встала и в накинутом одеяле пошла к выходу.

— Куда? — спросил Вася.

— Я здесь не остануся, Фасечка. Не, не. Я с тобой. На мобиблу. — И с этими словами она протянула ему мобильник.

Вася еще медлил.

— Возьми, пожалуйста, ну, ну, пожалуйста, — говорила Валя. — Она твоя, бери, бери, на. Ты же хотел фоткать сны. Вот и фоткай, а я не умею совсем. Твоя мобибла, — повторяла она, произнося это слово на свой лад.

Она сунула мобильник ему в карман. И взяла со стола лампу. Они вышли из вагончика.

— Погаси лампу-то, — сказал Вася. — Заметят.

— Фу! Фу!

Валя дула в стекло, усердно раздувая щеки. Наконец огонек угас. Они стояли возле вагончика. В чистом небе уже проглядывали звезды.

— Куда пойдем, Фасечка? — бодро спросила Валя.

Вася озирался. Задирал голову.

— Вон Большая Медведица. Вон Малая. В ее хвосте Полярная звезда. Там север.

— Туда?

— Нет. Нам надо наоборот — на юг. — Он повернулся и указал в мглистые поля. — Туда… Проклятье. Мы даже не запаслись провизией. Хлеба нет. Только заварка. Соль. Спички… Надо было хотя бы поужинать на дорогу… Ты ему сказала, в какой мы области?

Валя энергично покрутила головой.

— Нет! Нет, Фасечка!

— А, ну да, у тебя же Основная Теория… А по какой дороге мы уехали?

— Нет! Нет!

— Хм, хм… Ладно. Давай пока поужинаем. Заправимся и пойдем. Это разумно.

И они вернулись в вагончик. А после ужина и вовсе решили никуда пока не уходить. Кругом снег и грязь, хлеба нет, лодки нет, да и речка еще не вскрылась. Снова в вагончике щелкали дрова в железной печке, а потом тихо горела лампа.

В полете пересек Днепр, — да, это был Днепр, — и оказался на цветущем берегу. Деревья стояли в пурпурных цветах, по ветвям прыгали птицы. А Днепр еще сковывал лед, только на самой середине студено чернела вода. Я уже не летел, а шагал. Повстречал крестьян. О чем-то их расспрашивал. И наконец, вышел к зданию в полях. Мне необходимо было предпринять штурм. Почему я не делал этого, как прежде — взлетев? Не знаю. А здесь я поднимался по лестницам на чердак. И это мне удалось. Крыша этого здания была куполом. Я проник на купол. Но над ним каменел еще один купол. И там находилась охрана. В руках у меня появилось какое-то оружие. Им я и смог уничтожить нескольких охранников. Так я прорвался на второй купол. Потом — на третий, последний, и вот оттуда можно было уже взлететь. На третьем куполе тоже находились какие-то люди. Некоторые из них ложились в стеклянные гробы, говоря, что это родильные камеры. Одному человеку сообщили, что пришло разрешение. «Решение получено!» И он тут же принялся стаскивать с себя одежду и с улыбкой бросился с купола в туман. Да, туман стоял стеной. Ничего нельзя было увидеть. А как хотелось. И тогда я вспомнил про что-то… Да, у меня есть лампа. Нет, это была не лампа, а мобильник. И тогда я навел крошечное окошечко на туман и сфоткал все, надеясь, что после рассмотрю получше…

Валя видела …пещерное жилище, уютное, комфортабельное, перед ним — небольшой пруд, даже не пруд, а разлитая чистая вода. По этой воде к пещере подъезжал белый автомобиль, навстречу выходили старые еврей с еврейкой, некрасивые, горбоносые. Автомобиль развернулся и уехал. А я слышала девичий голос. Какая-то девица комментировала: «Вот здесь мы живем, тихо, укромно…» Наверное, моя подружка. Как ее звать? Ах, Рита. Из соседней деревни, дочка училки.

Старики входят в жилище, сквозь резные двери видны их лбы, глаза. У-у, евреи таинственные, евреи жутковатые, они видели Семьдесят Второго.

Донг-дзонг! Клинк-клинк! Телефон. Мобибла. Где-то в пещере. Что же делать? Что делать? Побежала по воде, разбрызгивая…

Дзонг-дзонг! Клинк-клинк!..

Это страшно и чудесно.

Дзонг-дзонг! Клинк-клинк!

Как звонок Семьдесят Второго.

А может, звонок Мартыновны?

Улетевшей с голубями…

И я подумала, что жаль, нет мобиблы, а то бы я сфоткала голубя, вот этого…

Утром Вася отнесся ко всему спокойнее. Действительно, никто не знал, куда именно они поехали. Никкору он рассказал, что хочет по рекам уйти на Украину, во время разлива там границу не отыскать между Беларусью и Украиной. Граница по середине реки вроде бы. А в разлив — где та середина? Даже если Никкор его заложит, никто не догадается, где он временно осел с побирушкой с Соборной горы. Не будут же они прочесывать все перелески и кусты до границы с Беларусью?

— Ладно, Вальчонок, мы еще поработаем на ферме, — говорил он за чаем. — Вот и потеплеет, и лодку купим.

Валя согласно улыбалась. Бродяжка, она как собачка, которую приласкал случайный прохожий — и та уже не хочет от него отставать. Хоть Вася вчера и разбуянился, но и пальцем ее не тронул. Тогда как Мюсляй уже прибил бы. Даже брат в деревне ее бил, хоть и был младше. Младший, да злой, со свинцовыми кулачками.

— А по мобиле будем узнавать время, — сказал Вася. — Звонить опасно, да и некому. Я не помню номеров своих корешей. Одного только Никкора и смог вспомнить, и с чьей-то мобилы позвонил. — Вася нахмурил светлые рыжеватые брови, достал мобильник и начал просматривать контакты. — Хых, это кто «Мры»?

— Мюсляй, — отозвалась Валя, прихлебывая чай.

Вася не удержался и стал мелко заливисто смеяться.

— А чего тогда Мры? — спросил он.

Валя пожала плечами.

— А кто такой «Лбю»?

Валя в отчаянье посмотрела на него.

— Ну не надо, Фасечка…

— Извини, ты права. А то я уже сам, как следак поганый, хых, хы-хы… — И он ударил себя по уху, да так, что сморщился, затряс головой. — Вот дерьмо, проклятье!.. Звенит!.. — Он ковырял пальцем в ухе. — Все, я только впишу Никкора. Так, ладно… Вот, «Никкор». Хоть я не фанат этой фирмы. Моя любимая фирма — «Фуджи». У них самые крутые фотики и вообще… все на уровне. Моя камера «Фуджи» дома… Ну, то есть у следака с тем попом. Ее изъяли вместе с компом, зараза. И диски, флешки. Что они думали там найти? Фотки экстремистов-анархистов с отрезанными головами? Поваренную книгу? Ну, не ту фигню, которую перевели в девяностые годы, там уже ни черта не оставалось от оригинальной версии Уильяма Пауэллома, а воссозданную и вообще заново написанную «Полную русскую поваренную книгу анархиста» выпуска двухтысячного года. Третьего года… Да, проклятье, ее они там и нашли. А еще и Эдварда Эбби, экоанархиста. Хоть он и не запрещен. Но ведь как раз он сказал, что патриот должен всегда быть готов защищать свою страну от своего правительства!.. Хых! И научил всех только с бензопилой и гаечным ключом бороться против бульдозеров, прущих на лес. Крутой мэн! А к нему прицепом Толстой, Бенджамин Такер, Бакунин, Кропоткин…

Валя слушала его, хлопая глазами и перестав пить чай. Вася осекся, поглядев на нее.

— Вот, лекцию тебе прочитал, — пробормотал он. — Понравилось?

Валя кивнула.

— Токо я не поняла, Фасечка, зачем тебе поваренная книжка? Ты кем работал?

Вася засмеялся.

— Все анархисты повара, — ответил он. — Коктейль Молотова любят подавать на подносе зажравшимся буржуям. Знаешь, что это такое?

Валя отрицательно покачала головой.

— Выпьешь — и крышу сорвет. Напрочь.

Валя напряженно глядела на него. Потом снова покачала головой и сказала, что не верит ему, не верит, что он может кого-то отравить или напоить таким зельем, как Наташка из Заднепровья, клофелином мужиков опаивала, тырила у них денюжку. Вася тоже всматривался в Валю, в ее крупные карие глаза.

— Ну и подружки у тебя, — пробормотал он. — Не, мое средство другое. Но тоже действенное. Слово. Да. Думаешь, из-за чего за мной гонится Собака Баскервилей Обло-Стозевно-и-Лаяй?.. Из-за слова.

Валя перекрестилась. Вася на нее уставился.

— Чего крестишься-то? Что я такого сказал?

— Про слово, — ответила Валя.

Вася некоторое время молчал и глядел на Валю.

— Ну слово… И что?

Валя пожала плечами и снова перекрестилась.

— Хых-хи-хи… Да не одно, правда, было, а много… На целую статью об экстремизме, зараза. — Он посмотрел на мобильник. — Э-э, уже пора к нашим ушастым друзьям-алисоманам. Да, Вальчонок, как только мы будем вне зоны Собаки Баскервилей Обло-Стозевно-и-Лаяй, я тебе мобилу-то сразу верну, не думай.

Валя покрутила головой.

— Нет, Фасечка, фоткай сны-то.

— Сны?.. Думаешь, это так просто? Тут даже с моей «Фуджи» не справиться.

Через день утром, когда они пришли забирать завтрак, Эдик велел им после обеда никуда не высовываться, печку не топить, на стук не открывать, да лучше он их снаружи запрет. На вопрос Васи почему, ответил, что сегодня праздник, международный женский день и на ферму прибудет сельскохозяйственное начальство с голодными авторитетами. А Вася с Валей никак официально не оформлены, и потому могут сразу возникнуть проблемы — на лишнюю полусотню кэгэ мяса в месяц. Вася тут же ответил, что все понял и со всем согласен, они будут, как партизаны.

Отвозя тачку с кроличьими отходами в дальний угол фермы, Вася заметил куст вербы, осыпанный мохнатыми почками с желтой пыльцой, и наломал веток. Валя первой ушла в вагончик, и он, поставив тачку возле шеда, последовал за ней. Войдя в вагончик, спросил, нет ли тут какой банки, вот поставить?

— Что это? — спросила Валя. — Ой, верба. — Она перекрестилась. — Но до Вербного воскресенья еще далеко?

Сегодня восьмое марта

— Сегодня восьмое марта, — сказал Вася. — Гражданский… то есть светский праздник. Вот. — И он протянул вербу Вале.

Та вытаращилась на него.

— Ой, что это?

— Ну букет, — сказал Вася. — Не розы, конечно, хых-хы-хы-хы-хи-хи-ха-ха…

Валя взяла прутья с изумленной растерянной улыбкой.

— Фася…

Вася Фуджи, ну а сокращенно Фася — все смеялся. Смех у него был какой-то потешный, но заразительный, интересный. И Валя тоже начала смеяться, сверкая белками глаз, краснея щеками.

— А мне розы и никто не дарил, — говорила она сквозь смех. — И вербу.

— А что дарили?

— Ну… один раз тюльпан.

Как только они начали обедать, явился Эдик и запер их на замок. Валя попыталась что-то ему сказать, но он уже ушел. Примерно час спустя послышался шум моторов. Валя, конечно, приникла к окну и стала комментировать.

— Хо-го! Едут. Гробы-тарантасы, иноземные марки. Раз, два, три… Ишь, ишь, так и сверкают. Однажды мне сон такой был… ужас. Какой-то вот дворец прямо, люстры там всякие, колонны, окна огромадные… И происходило там, мамочки, что-то такое… такое… Просто жуть. Кровопролитие. Кто-то кого-то избивал вусмерть. А потом топает какой-то такой… главный, а за ним его полицаи. Он такой высокий, лицо красивое. А у его подчиненных — ой: у одного лысая голова, как тыква, у другого подбородок, ровно требуха, болтается и выпученные глазья…

— Чего выпученные? — не расслышал Вася.

— Глазья. И вот этот главный останавливается перед одним таким мужчиной… ну вроде тебя, таким невзрачненьким…

— Хых!

— И да говорит ему, а что нам с тобой делать-то?.. А его сподручные орут: разодрать на куски, порубить! И этот начальник им отвечает так: нет, его — в печь. И того мужчину подхватили под белы рученьки да и поволокли к огромной железной печке. И он завизжал прям как поросенок, когда приходил к мамке сосед Жердяй с наточенным немецким штыком — бить его… потом опаливать соломой, лампой… И кричит: ай, ай, не надо!

— Кто?

Валя посмотрела на него.

— Ну не поросенок же, — проговорила с укоризною Валя и снова обратилась к окну. — А, вылазиют… Вон, господа… И бабы с прическами… У одного букет каких-то белых цветов. Хозяин их встречает. Наш Юрьевич. В кустюме. Ага, ага… А цветы, видно, его женке. Или дочурке. Смотрят, курят. Фоткаются. Уходят в дом.

— Ну и что с тем было?

— С кем с тем?

— Да которого в печку потащили?

— А!.. Ой, страсть, правда, я глядела ни жива ни мертва. Вот за что его так? И он как закричит, мол, стойте, стойте, есть ли у вас дети? Детки? Ну а тот командующий отвечает: а что такого, если имеются? И тот: я могу быть для них учителем начальных классов. И командующий вдруг сказал, что хорошо. И его отпустили пока. А лицо так и рдеет от печного жара-то. И поплелся он по залитому кровью полу, забился между колонн, в себя приходит, а я тут вроде рядом, все слышу. И к нему подходят две девицы, разговор у них завязался… И тут как подскочит человек с седой такой острой бородкой да как заорет: сесть-лечь-встать! Сесть-лечь-встать! И тот учителишка и давай ложиться, вставать, приседать. Вроде и смех. Но тут и ужас. Тот с бородкой: ты, говорит, обдолбался? Укурился? И заглядывает ему в глаза, пальцами веки оттягивает, заглядывает. А тот говорит, что и не курит, вроде тебя, мол, курил, но левое легкое заболело и прекратил. Тот с бородкой интересуется: а теперь болит? Нет. Перестало. И он, с бородкой ему говорит дальше: ты правильно сделал, что не убегал, а побёг бы — так тебя все равно Две Серые догнали бы. И отошел этот с бородкой. А учитель у девиц спрашивает: это, мол, кто такой-то? А они отвечают тихонько, что Начальник Мировой Стражи. И тут вдруг грохотанье. Я глянула в окно, а там кареты едут одна за другой, одна за другой, и лошади какие-то такие особенные, из какого-то вороненого материала, вот как эти машины. Правда, много больше, едут и едут. Это тот владелец с красивым лицом, хозяин дворца-то куда-то выезжал.

Валя замолчала.

— И что?

— И все, — ответила Валя.

— Ну и сны у тебя, Вальчонок, — сказал Вася. — Вот бы сфоткать. Куда там Сальвадору Дали!.. Мне тоже всякие занятные снятся.

— А это что за дядечка?

— Дали?.. Ну, один испанец с прибабахом, усы торчком, хвост пистолетом, рисовал пианино с девятью или десятью сияющими Лениными и все такое, как будто сны не сны или видения. Ему за это отваливали бабок порядочно. Но он все равно заканчивал жизнь в одиночестве, больной, парализованный, чудом спасся в загоревшемся замке.

— Как? — заинтересовалась Валя.

— Свалился с кровати и пополз к двери.

— А вот если наш вагончик загорится? — вдруг спросила Валя. — Будет чудо или нет? Как мы отсюда выскочим?.. И вообще… я уже хочу поссать.

Вася начал смеяться по своему обыкновению, приговаривая: «Вот дерьмо, зараза, попались».

— Давай разобьем стекло, — сказала она.

— Потерпи.

Еще примерно через час Валя сказала, что уже не может больше терпеть. Вася посоветовал мочиться в ведро и отвернулся.

— Но в нем же воду носим? — сказала Валя.

— Отмоем. Вон один писатель американец по системе йогов собственную мочу пил, и ничего. Затворник, буддист высоколобый.

И она присела над ведром, зажурчала звонко.

— А ты, Фасечка, не хочешь?

— Нет.

— Да перестань, не стесняйся.

— Сказал, нет.

— Ну, я не стану глядеть и уши заткну.

Вася засопел зло.

В вагончике уже было холодно. Они накинули на себя одеяла и сидели, как индейцы.

— Надо твой сон записать, — сказал Вася. — А то так и забудется. Интересно же. Но нет ни ручки, ни карандаша, зараза…

— А я нашла, есть, — откликнулась Валя. — В этом… шеде. Под окошком, на полочке. Вот, шариковая ручка. И пишет. На.

Вася взял ручку и достал из рюкзака рулон бумаги.

— Ты там будешь писать?

— Да, — деловито ответил он.

Но писать не давала пленка, которой бумага была оклеена. И тогда Вася ножом ободрал пленку с краю и, пристроив рулон на столе, действительно начал что-то писать.

— Ой, Фасечка, — бормотала Валя, — ну и ну. Вот бы наши все подивились, Мартыновна… Людка… Мои сны записывают.

Вася молча старательно выводил буковки на грубой бумаге.

— Ты прямо так все и пишешь? — спрашивала она, стараясь заглянуть.

— Не мешай, — буркнул он.

— Ой, ну не знаю даже… Я еще чего-нибудь вспомню. И новые буду все запоминать.

Когда наступили сумерки, Валя хотела зажечь лампу, но Вася остановил ее.

— А может, завесим окна одеялами? — предложила она. — Да и печку затопим, есть как раз дрова.

Вася ответил, что надо еще подождать. Ему тоже не хотелось никому попадаться на глаза… Начальнику Мировой Стражи.

— Нет, но классный был у тебя сон, — сказал Вася. — Мне уже кажется, что это я в нем и был, в твоем сне. И только сейчас об этом узнал. Хых! Хых… Мне должен был присниться такой сон. А приснился тебе.

— Следующий раз я получше буду приглядываться, — ответила Валя. — Так ты учитель?

— Ну, закончил сдуру пединститут, — откликнулся нехотя он. — Там с Никкором и познакомился. Только он после двух, что ли, курсов, свалил. А я остался.

— Фасечка, — проговорила озадаченно Валя. — А я тебя так кличу, без отчества. Нельзя же.

— Чего?.. Хых! Хых! Хы-хи-хи, — зашелся Вася.

— Нет, ты мне открой свое отчество, — настаивала она.

— Да ладно тебе!.. Хых-хи-хи…

— Ну Фасечка.

— Может, и отца у меня не было.

— Как так? — ахнула Валя.

— А что ты ахаешь? Ну? Ну? В вашей мифологии это возможно.

Валя хлопала в сумерках глазами, сверкала белками из-под одеяла.

— Не врубаешься? Ну, как это называется? Непорочное зачатие.

Валя быстро перекрестилась.

— Так то было чудо, — сказала она. — И голубь слетел от самого Отца. Голубь Святаго Духа…

И она начала напевать:

— Во славном было городе Вифлееме, / Во той стране было иудейской / На востоке звезда воссияла — / Народился Спаситель, Царь Небесный. / … — Тут она как будто съела слово. — …во убожестве приложился, / Во убогих яслях возложился, / Никто про его, света, не ведает. / Спроведали персидские цари…

И в это время на улице послышались громкие голоса, крики, смех и вдруг захлопали петарды, в вышине начали вспыхивать звезды фейерверков. Валя и Вася смотрели в окна. На их лицах мерцали отсветы.

— Совпало, — сказал Вася.

— Эти-то бесятся, — ответила Валя. — А пастухи и персидские цари ликовали.

Вася промолчал.

— И чего кричат? — продолжала Валя. — Не вешать ли и стрелять? Они и стреляют, обезьяны на джипах.

Покричав и порадовавшись фейерверкам, все снова ушли в дом. Но вскоре совсем поблизости от вагончика раздались голоса, мужской и женский.

«Какой-то сарайчик». — «Да». — «Пойдем туда». — «Нет». — «Почему нет?» — «Может, это хлев». — «Да нет, скорее какая-то подсобка… Ну-ка».

И кто-то подергал дверь, потом звякнул замком. Глаза Вали в темноте сверкнули.

«Закрыто, черт!..» — «Ладно… Прохладно. Пойдем в дом». — «Нет, нет… Давай… иди… ну…» — «Ах, перестаньте, Геннадий Иванович». — «Ну, ну… чего ты?..» — «Тут мокро, холодно, Геннадий Иванович… И вдруг кто-то придет?» — «Да ладно, козочка, ну иди давай, ты же козочка, а?.. Иди… юбочку так… так… ну… ну…»

На стену надавили.

«Геннадий Иванович… вы… вы… как же… Лучше уж в машину». — «Нет, на воле… нет, здесь… На природе… Люблю…» — «Так грязно… И холодно…» — «Это хорошо… хорошо… Она мать-земля… Давай, ну, давай, козочка… козочка».

Послышался нервный, но мелодичный смех. Потом кряхтение и ритмичное громкое дыхание. И тут Валя чем-то грохнула в стену. Наступила мертвая тишина.

— Что за хрень!.. — воскликнул придушенно мужчина.

— Кто здесь? Кто? — спрашивала женщина.

К окну кто-то приник. Валя накрылась одеялом с головой. Вася тоже.

— Ничего не видно, — проговорил мужчина.

— Пойдемте, пойдемте отсюда, Геннадий Иванович, пожалуйста.

— Я еще разберусь… что тут за бункер Гитлера.

Шаги удалялись. Все стихло.

— Вальчонок, — прошептал Вася.

— Чиво? — отозвалась Валя.

— Чем это ты?

— Поленом.

— Зачем?.. Нас могут найти, зараза, проклятье.

— Забоялася, что этот боров завалит дом.

— А если сейчас вернутся с факелами, фарами, прожекторами?

Валя молчала.

— Нет, я думаю, ты полная дура. А я дурак, что связался с тобой. Чего ты вообще ко мне прицепилась? Сидела бы себе спокойно в нищебродском скиту на горе посреди города. Давала Мюсляю. Генералу.

— Он старичок. И ничего я не давала…

Автомобили разъезжались поздно. В небо ударил еще один фейерверк.

И все стихло. Вася и Валя ждали, когда Эдик отопрет замок, но он не приходил. Валя зажгла лампу и начала возиться с дровами. Вася сидел неподвижно, потом не выдержал и пошел к ведру, ударил сильной струей. В вагончике пахло мочой. Вася отобрал у Вали нож и сам настрогал лучин, зажег огонь. Просохшие поленья быстро разгорались.

— Вот дерьмо-то, зараза, — бормотал Вася. — Сидим тут, сами как новозеландцы.

Валя прыснула в ладонь. Вася покосился на нее.

— А что? Так и есть, — говорил он. — Рлусские здесь как новозеландцы, в своей стране. Вся эта клика Россию и превратила в такой вагончик. Попы и чиновники построили себе рлай. Ну и капиталисты, конечно, лояльные к так называемому президенту, а на деле — обычному царю. Вот кому живется весело, вольготно на Руси. А остальные — новозеландцы в шедах. Сиди и жди, когда явится Эдик и умертвит французским способом, сдерет шкуру. Строили, строили, и наконец построили — Шед. Круто. Назло шведу, надменному соседу. Соседи тихонько строят капитализм с социалистическим лицом, ну а мы с грохотом и блеском — новый столыпинский вагон. Путинский. А на что мы еще способны? На что, Вальчонок?

Валя помалкивала. В вагончике стало теплее, и они улеглись на свои койки.

Чтение «Бхагавадгиты». Во время чтения всегда происходит что-то… Все искажается и куда-то обрушивается. Но в этот раз — все продолжалось.

Постучали.

Это были двое мужчин средних лет в строгих костюмах. Я понял, что надо выйти и следовать за ними, этими посланцами.

И мы летим. По воздуху, своими силами. Мысль о том, что если бы этот эпизод показывать в кино, то, конечно, лучше было бы лететь самолетом. Но здесь сам себе режиссер… Кто? Твоя внутренняя птица. И — раз, снялись и уже в воздухе. Внизу поля, деревья, в стороне деревня, дорога, высоковольтные столбы, всегдашняя преграда для полетов, но сейчас меня сопровождают ответственные лица, и проводов, гудящих от напряжения, можно не бояться.

Но мои сопровождающие вдруг по какой-то причине отстают, — отстали, и я сразу запутался в кроне высокого сухого дерева. И они меня потеряли. Из кроны я еле сумел выбраться, ветви твердые, как железо. Дальше простираются зеленые холмы, поля и серые воды, по волнам плывет корабль.

Лететь я почему-то уже не могу. Вот дерьмо, зараза… Пошел по земле. И выхожу… выхожу к монастырю? Монастырь католический, по-моему. Не знаю.

Легко попадаю внутрь, иду через помещения, галереи, затягиваясь сигаретой, через комнаты, в которых спят женщины. Монахини.

Вышел и снова узрел зеленые дали. Простор великий. Интересно, что это? Где? Италия? Испания? Или Россия?

Вижу женщину, она собирает хворост и приговаривает: «Как чудно разжигать огонь во вселенной. Как чудно разжигать огонь во вселенной».

И тут вывернулся откуда-то мужик в серой дерюге, подпоясанной веревкой, с всклокоченными волосами и бородой.

— Ты прощен в последний раз!

Так возвещает он.

Что? Кто? За что? Почему? Я не нуждаюсь ни в чьих прощениях, какого черта…

В вагончике было темно, где-то поблизости посапывала дурочка.

Снаружи храм какой-то чудной: колонны, каменные фигуры голых мужчин, — но внутри русская церковь, там все обшито резным деревом. Красота-а! Дверь за нами закрылась, музыкально прозвучала, как будто это шкатулка старинная. Дрлон-дзон-бом!

Удастся ли выйти? — беспокоится он.

А мне все равно!.. Как же тут хорошо.

Мы взялись за руки и немного покружились. Он спрашивает: а где же твое бальное платье?

Ха-ха!.. Бальное платье!.. Ой, мамочки, описаться можно. Да зачем?! И так хорошо.

Мы снова закружились.

А без одежды будет и еще лучше.

Мы стали раздеваться. В храме-то!..

Проснулись они поздно. Вася нехотя выполз из-под одеяла, позевывая, приблизился к двери, помешкал немного и толкнул ее. Дверь была закрыта. Он тихо заругался и взял топор.

— Ой, Фасечка! Ты чего это? Чего?! — вскричала Валя, протирая заспанные глаза, разгребая спутанные волосы, проглядывая сквозь них удивленно.

Вася молча рубил

Вася молча рубил дверь. Иногда лезвие попадало на гвоздь, и топор тонко взвизгивал. Вася рубил так, что во все стороны летели щепки. Наконец он сумел отделить доску с железным навесом от двери, и дверь открылась. Вася вышел наружу и вдохнул мартовский сырой воздух. Потом он взял ведро, снова вышел и, отойдя подальше, выплеснул содержимое на землю.

— Фася, затопи печку-то, — просила гнусаво со сна Валя.

Но он отвечал, что не надо пока, пусть проветривается.

— Холодина собачья, — канючила Валя.

Но Вася был непреклонен. Его лицо в веснушках было решительным и сосредоточенным, даже острый нос выражал целеустремленность. В сенях дома Эдика и его матери они столкнулись с самим Эдиком, всклокоченным, помятым. Он стоял в облаке крепкого перегара и бессмысленно таращился на вошедших, словно это были инопланетяне или новозеландцы.

— Бляха-маха, — пробормотал Эдик, морщась. — А я-то… совсем забыл… Но… как вы здесь оказались?

— Так, — ответил Вася, колюче глядя на него.

— Нет, кто вас… вам открыл? Ключ же у меня? У меня?

— Не знаю, — ответил Вася.

Эдик сделал движение рукой, как бы протирая изображение.

— Надеюсь, это не привет от белой горячки, — хрипло пробормотал он и пошел дальше, спустился по ступенькам крыльца, почесывая озадаченно шею.

Надежда Васильевна отдавала им контейнеры с завтраком, спрашивая, не мерзнут ли они в вагончике? Долго тепло от печки держится?

Вася после завтрака бродил вокруг вагончика в поисках досок, но ничего не обнаружил и решил позже посмотреть возле шедов или где-то на территории фермы, а в обед уже все заделать.

Когда они работали в шеде, пришел Эдик. Он сразу начал орать. Как смел этот бродяжка порубить дверь? Испортить такой отличный вагон? Дверь там была крепкая и ладная, холода не пропускала. Топи печку и живи королем, жуй крендель с маслом. Кто должен теперь это чинить? Рубить не строить?

Вася молчал.

— Чего молчишь?! — крикнул Эдик.

— А что с тобой говорить? — спросил Вася.

— Хочешь сказать, я тупой?

Эдика со злого похмелья разбирало. Он явно хотел почесать кулаки. Но тут в шед вошел сам Борис Юрьевич.

— Что у вас здесь за митинг? — спросил он хмуро.

Был он в брезентовой куртке, голова повязана косынкой из маскировочной ткани, щеки и подбородок чернели щетиной, веки подпухли, глаза красные.

— Это результат интоксикации, — заметил Вася.

— Ученый, твою мать!.. — воскликнул Эдик. — Посмотри, Юрьевич! На этого гастарбайтера.

— Ладно, что стряслось, — без вопросительной интонации проговорил Борис Юрьевич, слегка морщась.

— Да он взломщик! — крикнул Эдик. — Порубил нахрен вагон.

Борис Юрьевич посмотрел на Васю с некоторым удивлением.

— Даже так, — сказал он.

— Ой, ну вот зачем так-то наговаривать на человека? — подала голос Валя. — Вы, дяденька, закрыли нас на замок, даже поссать не выпускали! Почти сутки-то!

Борис Юрьевич обернулся к Эдику.

— Ну запамятовал, — отвечал тот, хлопая себя по шее. — Задурился вчера с авторитетами.

— И что? — спросил устало Борис Юрьевич.

— Утром Фасечка дверь и прорубил, — сказала Валя. — А то бы я там и насрала.

Борис Юрьевич засмеялся.

— Горшок, что ли, у мамки попросить?! — выпалил Эдик. — Устроили тут детский сад, мля.

— Дяденька, это вы нам устроили каталажку, — возразила Валя. — Как новозеландцам.

— Кому? Как кому? — спрашивал Эдик и даже ладонь к уху прикладывал, чтобы лучше услышать.

— Новозеландцам, — ответила Валя, враждебно поглядев на него, а потом кивнув на клетки.

— Это вы-то новозеландцы? — спрашивал Эдик, щуря синие глаза в белесых ресницах. — Юрьевич, мне тут анекдот припомнился… Встретили Петька с Василием Ивановичем осла, Петька говорит: не пойму, то не корова, не лошадь, уши вона какие. Чё за зверь-то, Василий Иванович? Тот ему: ну кролик это, только очень старый, судя по яйцам.

— Значит, и вы, — ответила Валя.

— Чего? — спросил Эдик.

— Фасечка говорит, да у нас все новозеландцы.

Эдик обернулся к Борису Юрьевичу.

— Слыхал, Юрьевич?.. Эти гастарбайтеры — ох не просты, а с умыслом! Куда метят!

— Ладно, Эдуард, успокойся, — сказал Борис Юрьевич. — Здесь ты сам виноват, что забыл. Надо дверь починить.

— Я? Этим бродяжкам? Бомжам? Пятому элементу?

— Почему… пятому? — не понял Вася.

— А потому, — не унимался Эдик, похмеляясь злыми словесами. — Там таких безродных ослов и показывали, смотавшихся на другую планету. Может, и вы хотите? Ну, раз не нравится? Раз новозеландцами себя ощущаете? Давайте, валите. Может, в Америке будете пиндосами, а не кроликами, что еще хуже.

Борис Юрьевич снова просмеялся, впрочем, как-то невесело, жестко, уныло.

— Я и сам дверь отремонтирую, — сказал Вася. — Только инстрлумент нужен, доска хорлошая, гвозди.

— Найди ему все, — сказал Борис Юрьевич Эдику и вышел. — И пойдем со мной… подлечиться надо.

Эдик тут же просиял и, позабыв обо всем, устремился следом.

— Хых! Ха-ха-хи-хи-хи, — засмеялся Вася. — Вот кому лечиться уж точно позарез нужно. Дебил натуральный. Вместо мозгов вата.

Валя вздохнула.

— Он, Фасечка, затурканный просто, ему отдохнуть надо, уехать куда.

— …в Новую Зеландию! — выпалил Вася.

— Ну нате, нате, — говорила Валя, насыпая корм в миски, — ослики новозеландские, недокормленные…

— Хыхыхх-хы! — смеялся Вася.

— И как же они вас есть могут? — сетовала Валя. — Ушастенькие вы мои. Ослики печальные.

Кролики молча слушали ее, поводя мягкими ушами, сверкая белками круглых загадочных глаз.

Вася все смеялся. В конце концов он заразил своим смехом и Валю. И, отсмеявшись, она запела:

— Трудничкам-рабам Христовым / Попаси вам… — Тут она на миг прервалась, как бы съедая слово, — Фрол-то ваших лошадок, / Василий ваших коровок, / Настасья ваших овечек, / Василий свинок, / Никитий ваших гусяток, / Сергий ваших утяток, / Варвара ваших куряток…

— Ну? Ну, Вальчонок? А про новозеландцев нет? — спрашивал Вася.

Валя улыбалась.

— Не-а. Там дальше про Егория: «Святой Егорий в поле сам он отпущая-а-а… А в дом принимая-а-а». Одних — на волю, других — в дом.

— Так спой сама про новозеландцев, — посоветовал Вася.

Валя подняла брови.

— Как? Это же песня устоявшаяся. Мартыновна говорила, у них в деревне, когда она еще малой была, такую пели.

— Ну и что? Новые времена — новые песни, — отозвался Вася. — Вот пусть Егорий их и отпускает.

— Кого?

— Да новозеландцев — в поле. Или в море.

Валя упрямо покачала головой.

— Нету такого в песне.

— Так будет, — сказал Вася.

Валя посмотрела на него и ничего не ответила.

Оживший Эдик принес доски, инструменты и все положил в вагончике. Вася в обед взялся за ремонт, бурча, что так тут и принято: сами себе столыпинские вагоны ладят новозеландцы. Валя ответила, что это же для тепла, да и какой же вагон без колес? Никуда не уедет. Вася, вжикая ножовкой, сыпля опилки, возражал, что колеса дело плевое. Стоял-стоял столыпин на запасном пути — и вот его модернизируют и опа, наш паровоз, вперед лети, в ГУЛАГе остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас листовка: восемьдесят пять процентов новозеландцев поддерживают и одобряют модернизацию столыпина, вперед, на Берлин! Спасибо деду за победу и лично президенту за новые победы над голландцами, хохлами и пиндосами в Сирии.

Валя восхищенно слушала.

Вася примолк, утомившись работать ножовкой, смахнул с носа опилки.

— Фасечка, ты так много знаешь, — сказала Валя. — Против кого ты все время говоришь?

— Да про Обло-Стозевно-и-Лаяй.

Валя поежилась.

— Ой…

— Еще бы, — согласился он, примеривая отпиленную доску к двери. — Чудище хитрое, изворотливое. Под предлогом защиты обирает новозеландцев, бодается рогом со всем миром, чтобы еще страшнее было.

— А у него рог есть?

— А как же.

— Один? — уточнила Валя.

Вася на миг задумался.

— Нет, тогда это будет единорог — зверь благородный, а этот зверь паршивый, вонючий, с прилипшим к шерсти дерьмом. Два у него рога. И два подбородка.

— Черт? — спросила Валя.

— Черт — детская выдумка против него. Нет, у него рога не параллельно, а перпендикулярно.

— Как это? — не поняла Валя.

— Так, — сказал Вася и приложил к носу одну ладонь, к ней вторую.

— Как у этого… ну… ну… такого… в панцирях… маленькие глазенки.

— Носорога?

— Да! — воскликнула Валя и захлопала в ладоши.

— Ну… может, чуть и смахивает, — сказал Вася, — но только настоящий носорог невиннейшее создание, а Обло-Лаяй — монстр выбивания денег. А что еще надо попам и министрам? Бизнесменам? Генералам?.. А носорогу ничего не надо, лишь бы не мешали пастись.

— Он травку кушает?

— Да уж не детей со старухами и прочей голытьбой.

— И ты… мы… от него убегаем? — спросила Валя.

Вася ничего не сказал, еще подпилил доску и принялся ее приколачивать к двери.

Солнце редко появлялось в небе, но снега все равно таяли, поля лежали уже темные, курились в полдень, а снег серел по оврагам да на северных склонах взгорков. Однажды Валя вошла в шед и сказала, что река двинулась. Вася пошел на берег смотреть. Точно, река вскрылась, как дивная вена, и по черной воде поплыли гипсовые обломки и куски ваты, бинтов. Это было выздоровление после затяжной нудной болезни холодов да снегов. Ноздри острого Васиного носа трепетали, ярко проступали веснушки, глаза пьяно синели. Он тихо посмеивался, посмеивался, пока не расхохотался в полный голос… Оглянулся.

Сон распахнулся внезапно синей морской водой. Простор, небо! Никаких тебе электрических проводов. Лети в любую сторону! И я ринулся над морем. Мчался стремительно, догонял стаи лебедей и сопровождал их, летел рядом и разглядывал увесистых белых напряженных птиц. Сворачивал к птицам помельче, куликам, уткам. В ушах звучала какая-то музыка. Можно было лететь в любую сторону.

Но вдруг я почувствовал тоску, какую-то тоску по берегу. И тогда направился к далекой суше.

Как жаль! Гармония невероятно свободного сна искажалась, все принимало какой-то карикатурный характер. На суше стоял американский полисмен, он охранял вход, над которым было написано: «Диснейленд». Туристы рассаживались по кабинкам. Соседи говорили о каком-то профессоре. К нему мы и собирались в этих кабинках на рельсах? Говорили, что знаменитый этот профессор сейчас оперирует женщину по имени… Диотима!

«Та самая Диотима, излагавшая свое учение красоты Сократу?» — спросил я у соседки. Старушка посмотрела на меня. Один глаз у нее был затянут кровавой пленкой. Она протянула программку. Там было написано: «От нравов он должен перейти к наукам, чтобы увидеть красоту наук и, стремясь к красоте уже во всем ее многообразии, не быть больше ничтожным и жалким рабом чьей-то привлекательности… а повернуть к открытому морю красоты и, созерцая его в неуклонном стремлении к мудрости, обильно рождать великолепные речи и мысли, пока наконец, набравшись тут сил и усовершенствовавшись, он не узрит того единственного знания, которое касается прекрасного… Прекрасное это предстанет ему не в виде какой-то речи или знания, не в виде какого-то лица, рук или иной части тела, не в чем-то другом… а само по себе, всегда в самом себе единообразное…»

Я опустил руку с программкой.

«Что же получается? В море я по своему желанию повернул к берегу пошлости и никуда не взошел по лестнице иерархии красоты? Как досадно и печально!» — воскликнул я.

Моя соседка лишь посмотрела на меня и поправила шляпку.

«Но что же случилось с мудрой мантинеянкой Диотимой? Что за операция ей понадобилась?» — спросил я.

Женщина лишь вздохнула.

Вася мгновенно сейчас на берегу вскрытой, как вена, реки вспомнил свой сон и ударил себя по голове.

— Дерьмо, зараза! Болван! — заругался он. — Она же и была Диотимой.

И он принялся усиленно вспоминать эту женщину. Но лицо ее как-то расплывалось. Только затянутый кровавой пленкой глаз он и смог вообразить. Почему же не сфотографировал ее, эту легендарную женщину? Или сфотографировал?.. Нет, только лебедей и смог снять, и то уже не в полете, а опустившихся на воду.

— Нет, нет, — бормотал Вася, возвращаясь, — следующий раз я буду умней… — Он приостановился. — Вообще не поверну к берегу? К пошлому берегу… Но тогда бы я и не встретился с Диотимой? А зачем мне она? Если верить программке, то и надо было дальше следовать лебединой тропой. Дурак.

И он с неудовольствием смотрел на вонючие шеды, на вагончик, как будто мог бы и не вернуться сюда из своего захватывающего полета.

— Ты не помнишь, сколько мы здесь уже тусуемся? — спросил он Валю.

Та пожала плечами.

— Уже март заканчивается, — проговорил он. — Интересно, когда же нам заплатят? Река вон вскрылась. Пора готовиться. Расслабляться нельзя. Обло-Лаяй рыщет. Никкор в любой миг может следаку все рассказать… Ну, указать направление, раскрыть план. И тогда на границе они перегородят речку сетью. Дерьмо, зараза. Ты еще не передумала, Вальчонок?

— Чего?

— Ну уходить из этих мест, из этой страны.

Валя сдула локон со щеки и кивнула. Но потом поинтересовалась, как же они попадут в заграницу, если у них нету никаких бумаг, документов, паспортов?

— Как, у тебя нет загранпаспорта?! — воскликнул Вася.

Валя растерянно глядела на него.

— А русский? — спрашивал Вася.

Она развела руками.

— Как еще тебя Обло-Лаяй не схватило за шкирку?.. Не переживай, Вальчонок, у меня тоже бумажки нет, вот, только рулон стыренный с нашими снами. И нам нужна лишь лодка. Это наше паспортное средство, хыхы-хы-хы…

— А Мюсляю паспорт не дадут для заграницы? — спросила Валя.

— Да у него, наверное, тоже нет никакого документа? Кто ж ему даст заграничный.

— А по реке он может?

— Откуда он узнает? Рек много. И дорог тоже.

Еще через два дня в полях запели

Еще через два дня в полях запели, зажурчали жаворонки. Эдик целыми днями готовил технику, ходил по уши в мазуте, как черт. Иногда они с Борисом Юрьевичем забивали новозеландцев, и те висели вниз ушами, истекая кровью, — чем бескровнее крольчатина, тем лучше, — на перекладине между шедами. Валя тогда вообще к шедам не приближалась. Борис Юрьевич сердился и грозил ее уволить за прогулы. Но Вася старался в такие дни, работал за двоих. Он снимал мертвых новозеландцев, и Эдик вместе с Борисом Юрьевичем ловко и быстро обдирали их и свежевали. И потом Борис Юрьевич отвозил на стареньком джипе с крытым кузовом тушки в город. Некоторые заказчики сами приезжали, и тогда Эдик демонстрировал свое искусство, если заказчики не возражали. Кроме французского способа, у него были методы такие: колотушкой по затылку, американский — электричеством: тонкий металлический штырь вводят в ягодичную мышцу, а другой втыкают в височную область, — штекер в розетку, и все готово; перелом шеи; воздушный способ: большим шприцем запустить в вену уха порцию воздуха.

Наконец Вася спросил у Бориса Юрьевича про зарплату.

— Да вы же на полном здесь обеспечении, — ответил Борис Юрьевич. — Васильевна разве плохо вас кормит?

Вася насупился.

— Да нет, шучу, — сказал Борис Юрьевич. — Все как обещано. Пять?

Вася кивнул.

— Иди к Светлане, она выдаст.

— А Вале?

— Ну и ей, разумеется… Три тысячи пятьсот.

— Почему?

— Штрафы за прогулы.

— Но… я же за двоих работал, — пробормотал Вася.

— Иди и не спорь, — внушительно ответил Борис Юрьевич.

Вася отправился к дому. Снова на него тяжко лаял пес. Появилась молодая женщина в клетчатой рубашке и джинсах и спросила, что ему нужно. Он объяснил.

— Сколько? — спросила она.

Вася ответил. Женщина повернулась, собираясь уйти, но вдруг остановилась и устремила взгляд синих глаз на Васю в брезентовой робе, большой вязаной шапке.

— Но почему не десять? Вас же двое?

Вася замялся.

— Ну, ей урезали…

— За что?

— За прогулы. Хотя они и вынужденные, проклятье.

— В смысле?

Вася растолковал, что к чему.

— Вот как? Хм… — откликнулась женщина и ушла.

Вернулась она очень быстро с тысячными купюрами и, отдавая, сказала, что сама не может этого терпеть. Вася поднял глаза на нее.

— Пересчитайте, — велела она.

Вася посчитал, было десять бумажек. Он снова возвел глаза на женщину.

— Но…

— Все в порядке. Финансовый директор здесь я, — сказала она и закрыла дверь.

Вася пришел в вагончик и бросил на стол деньги.

— Вот, — сказал он.

Валя посмотрела на деньги.

— Ого, скоко…

— Да копейки на самом деле, — возразил Вася.

Валя брала бумажки и с улыбкой их рассматривала.

— Ой, нет… Это же прям зарплата. Оклад, — говорила она с восхищением. — Я никогда не получала.

— Да ну?.. Что, сразу на паперть после школы?

— Ну не после, но… — Валя замялась и не стала продолжать.

— Говори спасибо его женке, сам-то он назначил тебе штрафы, а она отменила.

— Давай купим вторую мобиблу, — сказала Валя.

— Зачем?

— Чтобы и я могла фоткать сны.

Вася глядел на нее. Глаза у Вали лучились.

— Нам надо купить лодку, продукты, — сказал он. — Сапоги.

— Зонтик, — откликнулась Валя. — И тебе, и мне.

— Зонтики?.. Хыхыхы-хых, — просмеялся Вася.

— Ну как дождь пойдет? Где на лодке спрячешься?

— Да рулоном укроемся.

— А сны расплывутся? Ты же записываешь.

— Так сверху еще и пленкой можно. Дешево и надежно. Надо составить список. — Вася очистил новый клочок на рулоне и оторвал его, уселся за стол, взял ручку. — Первое…

— Сигареты, — сказала Валя.

Вася пристукнул кулаком по столу.

— Еще чего! Мы будем дышать волей полной грудью, а не дерьмом, заразой.

Валя хихикнула и ответила, что не сказала бы, будто у Фасечки грудь полная, — скорее впалая.

— Это потому, что здесь мне дышать нечем, — ответил Вася и решительно записал пункт первый: — Лодка. Пункт второй…

— Лампа, — подсказала Валя.

— Лучше уже электрический фонарик, — возразил Вася.

— Так это покупать надо.

— А лампу ты хочешь стырить?

— Не-а, взять… А взамен… взамен что-нибудь оставить. Рюкзак.

Вася постучал себя по лбу шариковой ручкой.

— Скажи еще лодку обменять. Нет, фонарик купим. Потом веревку.

— Лодку тянуть?

— Хыхыхы-хы, — засмеялся Вася. — Новые бурлаки?.. Лодка сама нас тянуть будет.

Валя всплеснула руками.

— Так мы и мотор купим?!

— Да хотя бы на лодку и провиант хватило! — отозвался Вася.

— Долго плыть, Фасечка?

— Не знаю. Надо и карту купить… Только так все делать, чтобы не догадались. Лодку — скажу, для рыбалки. И ты, смотри, молчи. Ни гу-гу.

Большой город какой-то, размах… Дома высотные. Набережная. Река. По реке идет кораблик, яхта такая. Вдруг начинает тонуть. Никто не реагирует. Да и как-то нет никого… И затонуло судно. Я успел все сфоткать, удивляясь чему-то… Да, вот тому, что фотографирую. Здесь какая-то такая действительность, что не пофотографируешь. Ну или так: это занятие абсолютно бессмысленно почему-то…

Жалобный гнусавый протяжный плач. Что за голос такой? Где эта жалобщица?

Коза. Идет берегом реки и плачет. У нее длинное тело в лохмотьях, рога. Надо и ее сфоткать. Да тут затвор перестал срабатывать. Затвор? Так это фотик? «Фуджи»? Но было что-то другое… другое…

Улица приводит на окраину. Заправочная станция. Заправщик интересуется, что нужно. Провод. Спрашивает: зачем? Чтобы перегнать фотки. «Куда?» — «Одной девушке». — «Она в другом городе?» — «Она вообще в другом измерении». Заправщика это сообщение не удивило. Он сказал, что здесь, на заправке, и в городе таких проводов нет.

Мучительно раздумываю, как быть…

После очередного забоя новозеландцев Вася попросился с Борисом Юрьевичем в город, сказал, что хочет кое-чего прикупить. Тот предложил написать список, да и все, зачем зря ездить, но Вася ответил, что ему надо обязательно самому поехать, он должен купить лодку.

— Какую лодку? — не понял Борис Юрьевич.

— Резиновую. Для рыбалки.

— У Эдуарда есть, с «Ямахой».

— Я хочу свою.

Борис Юрьевич потер в задумчивости нос.

— А в шедах?

— Вальчонок все сделает, а что не успеет — вечером я.

— Ну ладно. Через полчаса загрузимся и поехали.

Валя испугалась, когда прибежал Вася и сказал, что отправляется в город за покупками. Она стала проситься в город.

— Вот прлоклятье, тебе-то зачем?

— Надо, надо, Фасечка, обязательно.

— Ну? Объясни толком.

— Купить кое-что.

— Да я куплю.

Она покрутила головой.

— Почему это не куплю? Тебе что, наркота нужна?

— Прокладки! — выпалила Валя.

Вася начал смеяться.

— А мне не дадут? Указ такой вышел? Мужчинам прокладки не продавать? Гомофобия в голову ударила Обло-Лайя?.. А цветы? Или «Шанель номер пять»? Что, подруге? Жене? А где справка? Хых-хы-хы-хы… Это не снилось Оруэллу.

— Прокладки без номеров, — сказала Валя.

— «Шанель номер пять», Вальчонок, не прокладка.

— А что?

— Духи, Вальчонок, духи, выпущенные мадам Коко.

Валя прыснула.

— Ой, ну и кликуха!

— Коко Шанель? Да это имя одной бабы, Вальчонок. Она духи придумывала, наряды, то, се. У тебя никогда не было французских духов?

— Не-а.

— Может, ты Маугли?.. Ладно, я побежал.

— Я с тобой! — воскликнула Валя, вскакивая.

— А кто будет в шедах новозеландцев кормить-поить?! Меня только на таких условиях берут в город. Ты — здесь, я — там.

— Я тоже поеду.

— Заладила! Прлоклятье!.. Ну куда? Зачем? Куплю я прокладок.

— Фасечка, не оставляй меня, пожалуйста, Фасечка.

— Ты думаешь, я свалю?

— Я боюся.

— Чего?

— Новозеландцев убитых.

— Так мы их и увозим, в городе по ресторанам раскидаем.

— Француза боюся.

— Какого еще?.. Эдика, что ли?.. Вот дерьмо-то!.. Да какой же он француз? Морда кривичская. Они тут все кривичи. Нашествия Наполеона у него нет ни в одной черте. Видно, пращурка в лесах отсиживалась. Нет. Или ты поедешь, но тогда в городе и пойдешь снова на паперть, или ты останешься. Все. Быстро решай. Ну?!

— Нет, нет, Фасечка, хорошо, хорошо. Только мобиблу купи еще.

— Да зачем тебе?!

— Сны, Фасечка…

— Какие еще сны? Это же невозможно, ты что, не понимаешь?

— А я их вижу.

— Что ты видишь?

— Фоточки снов-то. Ты фоткаешь, я их вижу.

Вася вдруг остановился на пороге, пристально посмотрел на девушку.

— Да?.. Так у меня нет провода для перегонки… для отправки, — пробормотал он и, закинув на плечо лямки рюкзака, вышел.

Красный старый переделанный джип с большим кузовом, плотно закрытым металлической задвижкой, уже стоял возле дома. Вскоре появился Борис Юрьевич в кожаной куртке, кожаной кепке, черных джинсах, заправленных в полусапожки на шнуровке. Он потрепал по башке пса и вышел за ограду, окинул взглядом Васю и, кивнув ему, сел за руль и сразу завел мотор. Вася устроился на сиденье рядом. Прогрев немного мотор, Борис Юрьевич тронул машину, поехал, разбрызгивая лужи и грязь.

— Когда-нибудь засыплю дорогу щебенкой, — пробормотал он и быстро покосился на Васю. — Не веришь?

Вася пожал плечами.

— Самому с трудом… — проговорил Борис Юрьевич.

Автомобиль катил

Автомобиль катил по ухабистой грунтовой дороге, в приоткрытые окна доносились журчащие песенки жаворонков. Солнце блестело в лужах. Снег уже повсюду согнало. Поля курились, ожидая плуга.

Молчали. Вид Бориса Юрьевича был угрюм. Он надел солнцезащитные очки. Потом попросил Васю достать из бардачка сигареты, закурил. Вася приспустил стекло. Борис Юрьевич усмехнулся.

— А мы вот курим с Эдиком, — сказал он. — Потому что здесь, как на фронте. Это не я придумал. Эдик. А он знает в этом толк.

Вася покосился на него.

— Воевал?

Борис Юрьевич кивнул. Еще некоторое время молчали, слушая врывающиеся трели жаворонков. Вася не хотел спрашивать, но не удержался и спросил:

— На Донбассе?

Борис Юрьевич посмотрел на него.

— Почему ты решил… Нет, в Чечне. С тех пор у него дикая аллергия на мусульман.

Снова молчали.

— Интересно, — вдруг сказал Вася, — а какая вера в Новой Зеландии?

Борис Юрьевич хмыкнул, пустил дым вверх.

— Кроссворд, что ли, в вагончике остался? — спросил он.

— Да так просто…

И снова они молчали. Выехали, наконец, на трассу. Борис Юрьевич включил приемник. Автомобиль набирал скорость. В новостях сообщали, что после ремонта и модернизации запущен Большой адронный коллайдер, а в Охотском море, в трехстах километрах от Магадана продолжаются поиски членов экипажа затонувшего автономного траулера «Дальний Восток», что указами Президента России Владимира Путина городам Старая Русса, Грозный, Гатчина, Петрозаводск и Феодосия присвоены звания городов воинской славы…

— Интересно, — опять подал голос Вася, — Грозному — за какую по счету войну?

Борис Юрьевич сразу не ответил, но позже сказал:

— Да, в качестве одного доброго совета. Не надо вообще что-либо говорить на этот счет Эдику. Ответ может быть непредсказуем.

— Я так понял, что с ним лучше вовсе не говорить, — откликнулся Вася.

— Нет, ну почему… Эдик хороший парень, по-своему добрый, отзывчивый, верный. И мастер на все руки. Мастер стрельбы тоже. Что в наших условиях немаловажно.

Колеса шуршали по асфальту, из приемника доносилась песня Газманова, потом пошла песня Скляра из группы «Ва-банк», пелось о том, что надо взять Манхэттен, ну а потом Берлин.

— Люблю этих ребят, — проговорил Борис Юрьевич, постукивая в такт пальцами по баранке.

— А я нет, — ответил Вася.

Борис Юрьевич навел на него темные стекла очков, в которых вспыхивали солнечные искорки.

— Дело вкуса.

Вася хотел разразиться целой речью по поводу этой группы и этой песни, но сдержался, подумав, что лучше промолчать, не влезать в идеологические споры, а то как бы это не навредило всему предприятию.

В город они въезжали под коротким веселым апрельским дождем. «Дворники» смахивали капли. Дождь стучал по капоту, крыше. Борис Юрьевич сказал, что разумнее всего будет высадить Васю на рынке, где много павильонов и с лодками и с продуктами, одеждой. А тем временем он раскидает мясо, завернет еще в одну контору и через час подъедет за Васей. Так и поступили.

Вася пошел к павильонам в своем зимнем драповом полупальто с цигейковым воротником, в большой вязаной шапке, с рюкзаком на плече, обругивая себя, что не надел брезентовую куртку. Но она была ужасно изгваздана.

— Хы, а теперь потей, дерьмо, зараза… — бормотал он и хотя бы шапку стащил с потной головы и сунул в карман. Но большая шапка торчала из кармана, почти вываливаясь. Пришлось переложить ее в рюкзак. На Васю насмешливо глядели какие-то черноволосые смуглые мужики, покуривающие у павильона с мягкой мебелью.

— Э, что ищешь? Валенки? — спросил один из них.

И остальные заулыбались. Вася посмотрел на него и ответил, что ему нужна лодка.

— А, ледокол? — спросил этот смуглый мужчина с тонкими усиками, попыхивая сигаретой, сверкая золотым перстнем в луче снова выглянувшего апрельского чудесного солнца. — На рыбалку в Ледовитый океан собрался?

Остальные смеялись.

Вася нахмурил белесые брови, глядя на них исподлобья.

— Правильно. Готовь телегу зимой, а ледокол летом. Так у вас, русских, говорится?

— А ледоруб в любое время года, — сказал Вася, внезапно вспомнив одно историческое убийство, которое вовсе не одобрял, как всякое убийство, а тем более политическое, но жизнь такова, что приходится попадать ей в тон.

И он попал. Все усачи и безусые оценили черный юмор и рассмеялись, зацокали языками.

— Ну тогда тебе туда, — сказал другой, пожилой смуглец с пышными и как будто пересыпанными солью и перцем усами, указывая направление.

Вскоре Вася дошагал до охотничьего павильона, пытливо взглядывая сквозь стекло и стараясь определить, не очередной ли усач там торгует. Ему хотелось обойтись без юмора при покупке лодки, черного ли или какого другого.

Продавцом там работал сонный вялый молодой мужик с туманными серыми глазами. Вася приободрился и сказал, что ему нужна лодка. Хорошей грузоподъемности, с веслами, недорогая.

— Да?.. — еле слышно спросил продавец. — И что?..

— Вот, хочу купить, — сказал Вася.

— За сколько?

— Ну… А за сколько есть?

Продавец меланхолично вздохнул и ответил, что есть и за четыре тыщи и за двадцать четыре. Это смотря для каких целей, ну, где будет рыбалка, на каком водоеме, в речке, на озере, а может, и на море? И для скольких человек, можно для одного, а можно для четырех и больше.

— А для двоих? — спросил Вася.

Продавец кивнул.

— Элементарно.

Он указал на лодку в мешке.

— Сколько? — сразу спросил Вася.

Продавец слегка поморщился.

— Ну, сколько… Семь тысяч.

У Васи брови взлетели.

— Ого, нет, — сказал он испуганно. — А подешевле?

— Ну-у… Вот подешевле.

И Вася купил лодку Jilong Fishman за пять тысяч рублей. Он затолкал мешок в рюкзак и вышел, испытывая необыкновенные чувства нереальности происходящего. Лодка! Наконец-то он стал владельцем лодки. Сколько лет мечтал. Да все как-то руки не доходили. Подростком зачитывался книжкой одного поляка «В одиночку через океан». Его захватили истории этих упорных ребят, работавших кто лесорубом, кто врачом, и вдруг слышавших зов — зов океана, все бросавших, работу, семьи, закупавших продукты. На лодку, яхту, байдарку, плот — и вперед, в неизвестность, за солнцем. Может даже, именно эта книжка заразила его анархизмом, да. Одиночка в океане и есть анархист.

Ален Жербо не знал войны и поражений, бороздя океанские воды в 1941-м. И свою смерть от лихорадки встретил словами о том, что это его последнее путешествие. Лучше умереть от лихорадки в океане, чем валяться с распоротым животом в окопе. Один парень вообще сам себе смастерил паспорт и был единственным представителем своего государства. Портовых чиновников приводил в изумление его документ. Ну и один врач отправился через Атлантику как раз на резиновой лодке, без воды и еды. Пил морскую и дождевую воду, ел летучих рыб и планктон. И выжил.

Но Вася не собирается экспериментировать таким-то образом, тем более он не один… Хотя еще неизвестно, возьмет ли эту странную Валю. Тут на него как будто просветление нашло. Да, в самом деле, думал он, кто она такая? Откуда взялась? С Соборного холма? Как легко и быстро она к нему приклеилась. Как будто век ждала. А он? У него была несчастная любовь к украинской Оленьке, которая училась в Москве на факультете иностранных языков, осваивая японский, дружила с забавным анархистом в растянутом свитере с оленями, а потом упорхнула ближе к Стране восходящего солнца — во Владивосток, ну а для Васи солнце и зашло. Именно Оленька заставила его полюбить фотоаппараты «Фуджи», у нее была камера быстрой печати… Сейчас — ни камеры, ни Оленьки. А только какая-то придурочная деваха на ферме, и сам Вася в чужом провинциальном центре, с лодкой, хых-хы-хы… Что с ним происходит?

Ладно, надо еще закупить продуктов. И он вышел из своего странного нового состояния.

Вася нашел продуктовый магазин и накупил супов в пачках, вьетнамской вермишели, консервов, чая, сушек, сгущенного молока, спичек. Что еще?

Выйдя из магазина с двумя ношами — рюкзаком, набитым продуктами, и мешком с лодкой, — Вася стоял, озираясь. Что еще? Тут на глаза ему попался парфюмерный ларек, и он вспомнил про «Шанель номер пять».

— Вот дерьмо, зараза… — пробормотал он, сопротивляясь этой мысли. — Еще тащись туда с этими баулами, а?.. — жалобно продолжал он вслух. — Денег и так в обрез.

После некоторой борьбы он все-таки направился туда. Как вдруг на пути ему попался ражий мужик с масляными темными глазами в растрескавшейся кожаной куртке, синих вытертых на коленях до белизны джинсах и в огромных белых разбитых кроссовках, в синей бейсболке. С ним была какая-то чумазая бабенка с красными нездоровыми щеками, в трико, резиновых полусапожках и в старой черной куртке. И эта бабенка так и зыркала на Васю. И только он приблизился к парфюмерному ларьку, как послышался оклик:

— Эй, постой-ка.

Вася оглянулся. Это были они, тот мужик и бабенка.

— Мне некогда, — сразу ответил Вася и вошел в ларек.

Здесь густо благоухало мылом и дешевыми духами. Но Васе уже было не до них. Он обернулся и посмотрел в окно. Те двое стояли поблизости, дожидались. Мужик казался Васе знакомым. Где же они сталкивались? Вася напряженно соображал.

— Что интересует?

Вася вздрогнул, услышав женский голос, оглянулся на продавщицу, миловидную, синеглазую, выкрашенную блондинку.

— Шанель номер пять, — машинально произнес Вася.

— О, как раз есть. Духи в масле. Пожалуйста.

— Сколько? — рассеянно спросил Вася.

— О, семьсот пятьдесят рублей.

Вася, как будто придя в себя, отшатнулся.

— А чего это такое, в масле?

— О, ну как же? Это отсутствие спиртовой основы. То есть практически сразу, минуя стадию выветривания спирта, вы уловите истинный аромат. И он будет более стойким. А распространенное мнение, что такие духи оставляют там пятнышки и все такое, — неверно. Ничего и не оставляют, если пользоваться грамотно. Наносим в район пульсирующих точек.

Вася ошалело смотрел на девушку.

— Пульсирующих?

— О, ну да. Яремная впадинка, за ушками, на запястье, хм, под коленками. И стойкий ароматный шлейф обеспечен на весь день. Но! — воскликнула девушка, вскинув указательный палец. — Один нюанс. Сказать?

Вася, как болванчик китайский, кивнул.

— Наносить надо на чуть влажную кожу. А потом выждать минутки две, чтобы парфюм впитался в вашу кожу.

— Это не мне, — сказал Вася.

— О, в кожу вашей супруги.

— Она мне не супруга, — испуганно отреагировал Вася.

— Мама? — тут же догадалась с ослепительной улыбкой белокурая.

— Хыхы-хы, — засмеялся Вася.

— О, что такое? — немного растерялась продавщица.

— Нет, — сказал Вася, снова оглянувшись на окно и заметив тех двоих. — Масла не надо. Попроще чего-нибудь. Подешевле.

— О-о-о, — протянула девушка. — Приходите завтра.

— Ладно, — согласился Вася.

По его лицу катился пот. Он поправил ремень сумки с лодкой на плече и вытер пот.

— Обязательно зайду. Но… Да! — вспомнил он и спросил, густо краснея. — А прокладки у вас есть? Ну, такие… короче, дамские.

Девушка улыбнулась и ответила, что есть. Вася купил прокладок. Посмотрел в окно.

— А сейчас… мне надо выйти. Нет ли другой двери?

Глаза девушки начали расширяться, кожа лица — и так-то светлая — бледнеть.

— Дерьмо, зараза, — бормотал Вася, — меня там ждут враги, понимаете?

— М-может, вызвать полицию, — слегка заикаясь, произнесла девушка.

Вася дернулся как ужаленный.

— Нет, спасибо!.. Видно, придется получить по шее. Или лишиться зуба.

— Ну я не знаю, — сказала девушка, бледнея еще сильнее. — Есть боковая дверь… но она завалена коробками.

— Я все разберу! — воскликнул Вася.

— Нет, все-таки… — начала она.

Но Вася уже прошел за прилавок и принялся передвигать коробки. Дверь освободилась.

— Вы спасительница одинокого мореплавателя, — сказал Вася и, схватив свои баулы, выскользнул из ларька и сразу шмыгнул налево, за угол.

Там были пустые коробки, пакеты, железная тачка на цепи. Вася перебежал за другой ларек, оттуда — за третий, и так ушел по лабиринтам ларьков, сопровождаемый тревожно-вопросительными взглядами торговцев. Уж слишком странен был вид востроносого рыжеватого малого в зимнем полупальто с рюкзаком и мешком, явно спешащего стать невидимым. По раскрасневшемуся его лицу бежали ручейки пота. В одном месте вынырнула белая собака с полувисящими розовыми ушами и носом в крапинку.

— Ххы! — выдохнул Вася, и собака завиляла хвостом.

Он торопился, понимая, что сейчас эти двое войдут в ларек и девушка им скажет, что посетитель ушел в боковую дверь, и тогда они побегут за ним, но есть надежда, что в другую сторону, — а если в эту? И собака трусила за ним. Он оглянулся и увидел ее.

— Вот дерьмо, зарлаза, — проговорил он.

Собака еще дружелюбнее замахала облезлым хвостом. Вася завернул за угол очередного ларька, благоухающего шаурмой, и столкнулся с мужиком в растрескавшейся кожанке.

Тем временем Валя

Тем временем Валя задавала корм новозеландцам, иногда приоткрывая дверцу, чтобы почесать кролика или крольчиху между ушей, некоторых из них она почему-то отличала и даже давала клички. Был здесь Василек, удивительный новозеландец с глазами, отливавшими почему-то синевой. Другой носил кличку чудную нерусскую — Бернард, потому что был черным. А совсем недавно Вале и приснился такой-то сон. Совсем короткий: в какой-то квартире из комнаты с солнечным окном белый кролик резво кинулся в комнату с зашторенными окнами, в полутьме стал почему-то невидим, а когда выбежал, шлепая лапами по половицам, то был уже черным, и так и не стал белым, и кто-то ласково позвал его: «Бернард!». Проснувшись, Валя первым делом это чудное имя и вспомнила, а потом и весь сон. Был крольчонок Акробат, он любил кувыркаться, бегал по клетке, когда Валя приближала к ней свое лицо, прижав уши, и кувыркался. Это было чудно. Одну толстую крольчиху Валя звала Попадьей, так она напоминала одну важную супругу священника, служившего в соборе. У попадьи, женщины, не крольчихи, были просто гигантские груди — как колокола, шутила Мартыновна. Она никогда не подавала денег, но — кусок пирога, яблоко или конфеты, а то и пакет молока, говоря при этом, что деньги известно на что будут пущены. Особенно Вале нравилась молодая крольчиха по кличке Звездочка — у нее дырка в ухе была в виде звездочки. Эта Звездочка любила вылизывать шершавым языком ладонь Вали. Наверное, там соль выступает, думала Валя. А новозеландец Полтора Уха — одно ухо у него было как бы надломлено, всегда повисало, — тоже вроде наладился лизать ее ладонь, да взял и укусил, ладно хоть не за палец, а за мякоть, рана плохо заживала. Надежда Васильевна, заметив гноящийся рубчик, дала пузырек с жидкостью и велела промывать, дала и бинт. Понемногу ранка затянулась. И с тех пор Валя любила подкрасться незаметно к клетке Полтора Уха и дать ему щелбанец сквозь сетку. Полтора Уха подскакивал и каким-то особенным образом прихрюкивал — возмущался. Хотя в основном новозеландцы были тихонями, поедали себе корма, шевеля ушами, поводя глазами, пили воду; ну, когда вместо комбикорма им давали цельную морковь, можно было услышать хрумканье. Впрочем, по графику, разработанному Борисом Юрьевичем, случалось это не часто. Но своим любимцам Валя нет-нет да и подсовывала это лакомство.

В шед кто-то зашел, Валя оглянулась. Это был Эдик. Ночью ему снились горы, каменная деревня над пропастью и речкой, он оказался в одном из этих домиков, прилепившихся к склонам. Напротив сидела смуглая женщина в платке. Пришел мужчина с мотыгой. Эдик ждал удобного момента, чтобы выхватить мотыгу, недоумевая, где он оставил свой автомат. Но мужчина был настороже. Он спросил, что солдату здесь надо? «Я тебе дам молока», — сказала женщина, поглаживая руки с вздутыми венами на коленях. Мужчина явно готовился употребить свою мотыгу. Эдик покачал отрицательно головой. «Можешь идти», — сказала женщина. И он вышел. Медленно шел улицей между каменных домиков. И ему удалось выбраться оттуда. И уже он летел в самолете. Но в самолете были чужаки: мужчины в белых длинных одеждах, с замотанными головами. И самолет летел совсем не туда, куда ему было нужно. Нет, нет, не туда. Он немел от ужаса.

— Как тут у тебя продвигаются делишки? — спросил Эдик, медленно проходя между клетками.

Валя молча глядела на него.

— Ну что ты смотришь, карие глазища? — насмешливо спрашивал он, подойдя уже вплотную и взирая сверху.

Валя разогнулась.

— Толстеют наши шоколадки! — воскликнул он, щелкнув по ближайшей сетке пальцами. — Да, а вот как раз у меня тут… — говорил он, запуская руку в карман синего комбинезона и внимая что-то. — О-па! Шоколадка завалялась. На, бери. Ну, чего испугалась? Думала, как фокусник, выхвачу зайца за уши? Новозеландца?

Смеясь, он протягивал Вале шоколадку.

— Бери, бери, твой-то тебя не балует. Хотя, я смотрю, он какой-то вообще… лох печальный, а?

— Он учитель, — ответила Валя, принимая суровый вид.

Эдик присвистнул.

— У-чи-и-тель?.. Ну и ну. А похож на ученика, двоечника. Как это говорится, вечный студент, да?.. Ну держи, держи, чего ты?

— Маме отдайте, дяденька, — попросила Валя.

Эдик ухмылялся, почесывая бакенбарды.

— Да она у меня не последняя. Бери и кушай. И не называй меня так. Не маленькая уже. На. Ешь. — И он почти ткнул шоколадкой ей в лицо.

Валя взяла, глядя в сторону.

— Давай, давай, кушай. А то вернется твой лох печальный, отберет, хоть и учитель.

— Я потом, — сказала Валя.

— Нет, ты сейчас, — настаивал Эдик.

— Ну, это… мне работать надо, дяденька.

— Блин! Я же тебе сказал? Сказал, а?

И Валя принялась разворачивать шоколадку, шуршать золотцем. Эдик, прищурясь, наблюдал. Она осторожно откусила краешек плитки.

— Да ты не стесняйся… И ничего и никого не бойся. Лоха своего не бойся. Никого. Это я тебе говорю. Бьет он тебя?

Валя испуганно замотала головой.

— Ладно. Но если что — мне говори. О’кей?

Валя кивнула.

— Договорились, — внезапно почти сладким голосом протянул Эдик и погладил темную прядь ее волос.

Валя отшатнулась.

— Ну, ну, ровно жеребчик, — вкрадчиво задушевно продолжал Эдик. — Зачем же так?.. Как будто необъезженная, а? Ну, ну, будь хорошей, во мне-то сил поболее, чем в лохе печальном.

Бледнея, Валя отступала. Эдик приближался. Она еще ела шоколадку как бы во сне.

— Нет, ну точно, как необъезженная кобылка-то. А? А? Ну, не дури, иди сюда. Все будет хорошо, знаешь, как в песне поется.

Валя дернулась от его рук, ударяясь о клетки. Шоколадка выпала.

— Э! Ты клетки свернешь, кобыла! Ну чего? Не строй из себя цацу!

По щекам Вали потекли слезы.

— Дяденька, дяденька, — бормотала она, еще дожевывая шоколад.

— Да что за черт! — не выдержал Эдик. — Что? Необъезженная?

Валя, внезапно сообразив, что он имеет в виду, закивала энергично и вправду делаясь похожей на лошадку, пони.

Эдик выпятил нижнюю челюсть.

— Да ну?..

— Вот истина, — откликнулась она и перекрестилась.

Эдик напряженно соображал и вдруг рванул ширинку, обнажаясь.

— Ладно, хоп! — голос его звучал придушенно, яро. — Но я же говорил… говорил, что у меня еще есть… На-ко, давай…

И он схватил Валю за волосы.

Да, перед Васей

…Да, перед Васей как будто из-под земли вырос тот мужик. Темно он смотрел в лицо Васе.

— Куда спешим, уважаемый? — хрипловато спросил он.

— Куда надо, — ответил Вася, собираясь пройти мимо.

Но мужик заступал ему дорогу, качая головой.

— Да понятно. Только есть один вопросик. Постойте. Так. Про одну деваху. Вальку с Соборной горы.

— Что? Какая… — начал было Вася, но тот оборвал его.

— Не надо, уважаемый, ага? Белочка видела, как вы ее уводили. Да?

Стоявшая позади него бабенка ответила боязливо и в то же время как-то нагло:

— Он самый.

— Вот видите, уважаемый?

Манера говорить у этого человека тоже была странной, смесью глубокой приниженности и в то же время чего-то холодного, жестокого. Так в прогретой июльской реке иногда попадаются ледяные слои родников. От его голоса и бросало сразу в жар и в холод.

— Никуда я никого не уводил, — ответил Вася. — Люди не лошади, а я не цыган, прлоклятье.

— А? Не понял…

— Эй, ну что, приобрел ледокол? — вступил в разговор кто-то еще.

Все обернулись. Это был один из тех диванных горцев, с пышными усами, как бы пересыпанными солью с перцем. Он улыбался. Выпуклые темные глаза были насмешливы.

— Да, да, — ответил торопливо мужик в кожанке, стараясь загородить невысокого запарившегося Васю в полупальто.

— Э-э, зачем не даешь человеку сказать? — спросил горец.

— Я-а?.. — переспросил мужик в кожанке. — Да что вы!.. Пусть говорит.

Голос его был угодлив.

— Ну так что? — спросил горец.

Вася улыбнулся ему и, перехватив удобнее лямки, пошел.

— Купил, — говорил он, идя рядом. — За пять тысяч. С веслами, сиденьями…

Горец важно кивал.

— А насос?

— И насос есть в комплекте.

— Рыбку будешь ловить, а? Сетью? — спрашивал, посмеиваясь, горец.

— Нет, зачем, — отвечал Вася. — Так просто.

— Как просто?

— Удочкой.

— А, — откликнулся горец, махнув тяжелой рукой, заросшей черными волосками чуть ли не до ногтей. — Тут у вас и рыбки-то нет, э, совсем, да? Настоящей. Форели, как в горах, в чистых ручьях, знаешь?

— Что?

— Какая чисты-ая там вода, э? — Горец причмокнул. — Хрусталь!..

— Да, знаю.

— Откуда? — не поверил горец.

— Бывал там, ездил автостопом еще студентом.

— А? Где именно?

— В Пицунде.

— Тэ!.. — воскликнул горец, снова отмахиваясь. — Там все пасутся. Есть места настоящие. И электроудочками, как у вас, там рыбу никто не выбивает. Мы любим свои реки, свою землю.

— Мы тоже, — ответил Вася неуверенно.

Горец засмеялся, показывая крупные зубы, играя глазами.

— Э, дорогой, не смеши. И не сердись. Но у вас земля как мачеха. Или забитая дурочка, э?

Вася и сам так считал, но сейчас не хотел уступить самоуверенному горцу.

— Лучше бы сказать: забытая. Потому как дали неоглядные, народу мало…

— А я слышал, дельные люди и советуют Путину: перенеси Москву на Урал. Тогда и видно будет лучше, э?

Вася покосился на горца и ненароком повел глазами дальше: позади маячила та парочка. Черт, они шли за Васей.

— Ну, — сказал Вася, — тогда уж точно век Европы не видать!

— Ха-ха-ха! — засмеялся горец. — А ты себе на уме, рыбачок.

Они снова оказались перед павильоном с выставленными на улице креслами и диванами, затянутыми пленкой. Те же торговцы покуривали у входа. Увидев Васю, они заулыбались.

— И где твой ли-едоруб?! — воскликнул парень с тонкими усиками.

Но тут в соседнем ларьке врубили оглушительную музыку и все потонуло в ритмах, визгах. Морщась, горцы заругались, наверное, — по крайней мере, такие были у них лица. И Вася прошествовал дальше, не отвечая на реплику.

Выйдя на тротуар возле большого магазина «Байкал» с синей чайкой вверху, Вася остановился, огляделся… Сразу заметил мужика в кожанке и его спутницу. Но разговор с горцем как-то по-особенному настроил его. Он вдруг почувствовал нелепость всей этой беготни по лабиринтам ларьков. От кого и почему он должен скрываться?.. Ну, да, есть, конечно, причины. Но неужели и эти нищеброды посягают на его свободу? В том, что это знаменитый Мюсляй, Вася уже не сомневался. Действительно, у него глаза были как сливы. Хотя, кажется, его прозвали так не за глаза. Свободный человек не обязан отвечать любому прохожему, если, конечно, тот не в форме полицейского. И хотя Васина свобода была ворованной, он решил вести себя именно, как свободный человек, и баста. Ведь этот Мюсляй ничего не знает.

И он спокойно смотрел, как тот приближается. Вытер пот со щек, пригладил рыжеватые взъерошенные волосы. А Мюсляй не сразу подходил, а как-то топтался, озирался, принюхивался. Кажется, знакомство Васи с горцами сбило его с толку…

Наконец, он направился к Васе. Бабенка потащилась было следом, но тот ее остановил одним властным жестом. Вася смотрел на него, пытаясь определить, сколько ему лет и что это вообще за человек. Мюсляй был высок, коренаст, темен. На всем его облике лежала какая-то темная печать, тень и особенно на лице, странно нечистом. Лет ему было, вероятно, сорок или сорок пять. Он остановился возле Васи, бросая взгляды на него и вокруг.

— Что еще? — не выдержал Вася.

Мгновенная улыбка блеснула зубами, белками глаз. Зубастая была улыбка. Желтозубая. И тут же исчезла.

— Нет, ничего, — ответил Мюсляй.

Голос его был крепок и груб.

— Я же сказал, — проговорил Вася.

— Ну, конечно, конечно, — заискивающе ответил Мюсляй. — Я понял. Она могла уйти и с кем-то другим.

— Тогда… что вам надо? — спросил Вася.

— Ничего. Просто хотел узнать, если можно, где собираетесь рыбачить?

— Рыбачить?.. Речек да озер много, — ответил Вася.

— А откуда вы родом?

— Ну… какая разница, кто откуда.

Мюсляй кивнул.

— Все так, все правильно. Был бы, как говорится, человек хороший. А вы как раз из таких.

— Хых-хы, — просмеялся Вася. — Это еще неизвестно. Кто есть кто.

— Ху из ху, — подхватил Мюсляй, ощериваясь в улыбке. — Нет, оно сразу видно бывает. У кого есть дом, у кого его нету. Кто сам по себе, а кто подневолен.

— Да? — спросил Вася, с беспокойством глядя на него.

Тот кивнул.

— Да. — Он снова кивнул и повторил: — Да. У вас вот дома-то скорее всего и нету.

— Хых-хы!.. Это почему же?

Мюсляй пожал плечами, развел большими руками с грязными выпуклыми ногтями.

— Не знаю. Хотя интересно было б и узнать.

— У меня дом есть, — сказал Вася. — В деревне.

— В какой?

— Ну… в Ивантеевке, — брякнул Вася, предполагая, что звучит это вполне по-деревенски.

Мюсляй ухмыльнулся.

— Это же в Подмосковье? И не деревня, а город. Я знаю.

— Ну… поселение, — пробормотал Вася и начал краснеть.

— Так это вы оттуда к нам за лодочкой-то приехали? — делано изумился Мюсляй.

— Да, здесь у вас дешевле, — тут же нашелся Вася.

— Думаю, что разницу, если такая имеется, расходы на бензин пожрут, — ответил Мюсляй.

— Дерьмо, зараза, — пробормотал Вася, еще гуще заливаясь краской, что вообще обычно у рыжих тонкокожих людей.

— Ась?

— Да жарко, — объяснил Вася, знавший за собой эту особенность.

— Ну, если так одеться, — заметил Мюсляй. — Или в Ивантеевке еще зима?

Вася уже изнемогал от этого разговора. Вот пытка-то! — восклицал он в душе. И краснеешь как рак. На этом еще следак играл. Рыжим никакой детектор лжи не нужен.

— Да нет… просто… на всякий случай, — бормотал Вася, запинаясь и чувствуя себя нашкодившим школяром, пойманным директором или грозным завучем.

Он утер потное лицо.

— Да, вдруг придется заночевать на обочине, под кустом, — подхватил Мюсляй. — Тут путешествия такие, это уж точно. Ко всему надо быть готовым. Наша зона повышенного риска. Родина.

Вася глянул на него исподлобья.

— Так ведь? — спросил Мюсляй. — Как Мексика?

— Не знаю, я там не бывал.

— Мне она тоже только снилась, — сказал Мюсляй, улыбаясь. — Вдруг попал в горы ихние, книжку нашел, открываю, а там написано, что в двадцать втором веке процветать будут… эти… инки и янки.

— Инки и янки? — невольно заинтересовался Вася.

— Ага, — откликнулся добродушно Мюсляй.

— Похоже на анаграмму.

— Ась? Чего? — переспросил Мюсляй, но в его глазах промелькнуло что-то такое, заставившее Васю усомниться в его непонятливости.

— Анаграмма вам приснилась, — повторил Вася.

— Да, упустил, — сказал Мюсляй, — не только в двадцать втором веке, там было написано, но и в двадцать четвертом. То есть, выходит, америкосы и тогда будут рулить?

— Инки жили в Южной Америке, — заметил Вася.

— Ну, все равно американцы же. Соседи. У них и территории похожи, если вспомнить школьный атлас.

— Точно! — воскликнул Вася. — Анаграмма и здесь: Южная и Северная Америки. Материки очень похожи.

— Во, — сказал Мюсляй, посмеиваясь. — Значит, правду прочитал. А мы, извиняюсь, снова будем в…

Но договорить он не успел, его прервало появление джипа.

Вася с облегчением подхватил свои мешки. Мюсляй зорко глядел и опасливо сторонился, готовый пуститься наутек. Борис Юрьевич вышел, открыл кузов, спрашивая, все ли купил Вася, тот отвечал утвердительно. Мюсляй, отступив, глядел на номера. Потом обратился к Борису Юрьевичу, приниженно сгибая шею:

— Теперь на рыбалку?

Борис Юрьевич посмотрел на него, перевел взгляд на Васю. Тот уставился под ноги.

— Ну да, — ответил фермер.

— А речка там, в Ивантеевке, у вас рыбная? — поинтересовался Мюсляй.

Вася быстро взглянул на него, потом на Бориса Юрьевича и торопливо пошел к дверце, потянул на себя.

— Почему в Ивантеевке? — переспросил фермер. — У нас своя река. Рыбы не так много, но есть.

— Борис Юрьевич, поехали? — сказал Вася.

Тот с легким удивлением взглянул на него.

— А, — ощерился в улыбке Мюсляй. — Я и смотрю, номера-то у вас не московские. А где, извиняюсь, деревня? Может, мне эти места знакомые?

Борис Юрьевич подходил к дверце, открывал ее.

— Деревни там уже нет, — сказал он.

— Ба! — воскликнул Мюсляй, идя следом за ним. — А что, так, в палатках живете? Еще же нет рыбалки хорошей? Вода мутная?

— Да зачем в палатках. Там ферма.

— Так вы фермер? — догадался Мюсляй.

— Да.

— Во! Не видел живого еще фермера, хотя все о них говорят, — сказал Мюсляй. — Так, постойте, а нет ли у вас работенки какой?

Борис Юрьевич смерил Мюсляя взглядом.

— Работа всегда есть, — сказал он.

— Так, может, договоримся? Я бы на сезон со всем удовольствием. Не скажете адресок?

Борис Юрьевич полез в боковой карман и достал визитку.

— Вот.

— Так, может, сразу и сговоримся? Я и поеду? — обрадовался Мюсляй.

— Мест нет больше, — ответил Борис Юрьевич.

— А я могу и на колени к нему сесть. Или пусть он ко мне.

— Дерьмо, зараза! — выпалил Вася со своего места.

— До первой патрульной машины? — спросил Борис Юрьевич.

— Я могу и в кузов лечь, — не отставал Мюсляй. — Буду все делать, навоз разгребать, дрова колоть, воду таскать, коров пасти, землю рыть.

Борис Юрьевич приподнял ладонь, останавливая этот напор.

— Ну, ну. Хорошо, звоните или приезжайте и поговорим.

Мюсляй радостно улыбался, разевая широкий рот.

— Договорились, командир. Заметано. Буду. Ждите! Пока-пока! — крикнул он уже Васе, пригибаясь, черно заглядывая сквозь стекло и взмахивая крупной пятерней с грязными ногтями.

И джип отъехал.

— Знакомый? — спросил Борис Юрьевич, выруливая на дорогу.

— Дерьмо! Зараза! — отозвался тут же Вася.

Борис Юрьевич удивленно посмотрел на него.

— Прицепился, откуда-то вылез, из какой-то помойки, нищеброд, бомж, моральный калека.

— Да?

— Да! По всему видно — сволочь отъявленная, — продолжал горячиться Вася. — Он вам всю ферму разворует.

— Хм… Да тут такое дело, — проговорил Борис Юрьевич, — приличные-то люди не идут. Не хотят ни хрена на земле работать. Разучились.

— Еще бы, — тут же подхватил Вася, — как однажды выразился Лукашенко: крестьян давили-давили, яйца и пропали.

Борис Юрьевич рассмеялся.

— Лукашенко?

— Ну или Черномырдин, — ответил Вася. — Два сапога пара.

— Но в точку. Ведь так и есть! — воскликнул Борис Юрьевич. — Какой, например, Эдик крестьянин? Он строитель. Или, допустим, я. Авиаинженер.

— Вы? — удивился Вася.

— Да.

— Вот это да. Что же вас привело?..

— Мечта.

— О земле?

— О свободе. Просел наш авиазавод, совершил жесткую посадку, сломал шасси, переломал крыло, а то и оба сразу. И все. Я в эту сферу и подался с мечтой о свободе. Ну, мол, как это обычно говорится в кино и книжках. Небо — свобода.

— А у меня — море, — сказал Вася.

— А у меня теперь — земля, — откликнулся Борис Юрьевич, ведя машину.

— «Земля и воля», была такая народническая организация, — сказал Вася. — А еще «Хлеб и воля», труд Петра Алексеевича Кропоткина.

— Террористы, — откликнулся Борис Юрьевич, снова с интересом взглядывая на Васю.

— Ну нет, сначала готовили революцию, крестьянскую, — сказал Вася. — Да либералы, как обычно, начали мямлить, ссылаться на реформы, молиться на прогрессивные тенденции, зараза. И все провалили.

— Революция все равно случилась, — напомнил Борис Юрьевич.

— Уже не та. А у «Земли и воли» программа была проста: анархия и коллективизм. В семнадцатом году власть перехватили… как в «Маугли». Волки охотились, а Шерхан прыгнул и сбил вожака, того и сместили. Власть перехватили шерхановцы да шакалы.

Борис Юрьевич посматривал на Васю, словно впервые видел, и, посмеиваясь, качал головой.

— Потом этот оскал Шерхана, зараза, все увидели: кровавые решетки ГУЛАГа, — продолжал Вася. — Вот вам воля. А хлеб? Страна полей голодала. Украинцы на улицах помирали, как собаки.

— Голодомор?

— Голодомир, — отвечал Вася, позабывший уже и о Мюсляе, и обо всем, что ему угрожало. — Вечный Голодомир и построили. Империю партчиновников и танков.

— Ну, голодомор это хохлы любят раздувать…

— Про пять-то миллионов мумифицированных? То же и про нас можно сказать, — возразил Вася, — любим раздувать, например, голод блокады.

— Ты что! — воскликнул Борис Юрьевич.

— А что? Как хохлы — так раздувают, как мы — так вещаем истину.

Вася рванул в этот спор, как застоявшийся жеребец. Его глаза метали синие молнии, краска то бросалась в лицо, то угасала. Некоторое время слышны были только проносившиеся мимо машины и шуршание шин по асфальту.

— А ты случайно не хохол? — поинтересовался Борис Юрьевич.

— Случайно нет, — сказал Вася и вдруг засмеялся по своему обыкновению: — Хых-хы-хы… «Я родился в таможне, когда я выпал на пол. Мой отец был торговец, другой отец — Интерпол…»

— Ну и насчет голодомира… Колхозы были крепкие. И наш завод процветал, можно сказать. Да, не у всех были тачки, не все ездили в Турцию. Но был… как бы сказать? Был какой-то настрой, нерв такой, дескать: я имею право!

— А я слышал о тех временах такой анекдот, — тут же парировал Вася. — Имею ли я право на жилье? Конечно. А имею ли я право на свободу совести? Еще бы. А имею ли я право жить, где хочу? Имеешь, имеешь. Отлично, тогда могу ли я… Э-э, нет, товарищ, не можешь.

Борис Юрьевич усмехнулся, попросил достать из бардачка сигареты, закурил.

— Ты-то моложе, не видел этого, — проговорил он назидательно.

— Хых-хы-хы, — нервно смеялся Вася. — Вас, фермеров, давят, а вашему внуку кто-то то же самое скажет: да не давили, ты слишком молод, хы-хы, не жил и не видел.

На самом деле Борис Юрьевич был старше Васи лет на пять-семь.

— А старшие господа как раз и говорят, что дух былого сейчас и возрожден, — продолжал Вася. — Колхозников всегда давили. Теперь оседлали вас. Или нет? Вранье?

Борис Юрьевич затягивался сигаретой, угрюмо глядя вперед.

— Например, все эти разговоры, зараза, об импортозамещении, — не отступал Вася. — Как оно на деле?

Борис Юрьевич мрачно кивнул.

— Разговоры о том, что теперь русская свинина спихнет с прилавка бразильскую и всякую прочую, а русские яблочки будут румянее польских, — брехня одна, — сказал он. — Вместо польской и американской продукции прут турецкую. Это как с курортами. Чартеры в Турцию намного дешевле полетов в тот же Крым. Ясен пень, какое направление выберет гражданин. Не знаю, как там у турецких фермеров, а у нас удавка налогов, проверок да просто наездов…

Борис Юрьевич говорил как бы мимо воли. Не он говорил, а в нем что-то говорило.

— Оно, как в той сказке, — продолжал Борис Юрьевич. — Кормил мужик двух генералов, и сейчас кормит — именно генералов, а не всех. Всех россиян — турецкий крестьянин да китайский кормит. Ему и барыш на развитие. А здесь тебе дают кредит на льготных вроде бы основаниях и тут же требуют отдачи. Или кредит на картошку, а ты из-за погоды решаешь не картошку, а развести птицу. Все, статья, нецелевое использование. Технадзор, Роспотребнадзор… уф! Ну это мое хозяйство, по сути, мелкое. Но если посмотреть в целом? По всей стране?.. Вот, к примеру, зерно. Конечно, мировые проблемы легче решать, чем проблему зерна. Тут как? Производители, как всегда, в убытке. До трех миллионов отборного зерна Россия теряет в год. Вдуматься! — Тут Борис Юрьевич отпустил одной рукой руль и постучал себя по виску. — Три миллиона. А из-за чего? — Он свирепо взглянул на Васю.

— Из-за чего? — спросил тот.

— Да, как обычно. Торговая сеть виновата. Эти торговцы берут больше, чем надо, а потом просто возвращают нереализованное тебе обратно, и все. По той же цене, что и брали. Такие правила. А срок годности уже вышел. Кому такое зерно? Запаривать свиньям… А от зерна свинина слишком жирная. Короче, его просто выбрасывают, больше никто париться с этим не хочет. Ну?! А проценты? Это страна банкиров. Однозначно. У китайского фермера один процент годовых, а у нас не меньше восьми — десяти. Ну и что? Конкурент я ему? Да еще он этот процент будет выплачивать лет тридцать, а? Хотел бы я знать, как это все называется?

— Тоталитаризм, зараза, — тут же заявил Вася. — Сиречь госкапбеспредел.

Лицо Бориса Юрьевича сморщилось.

— Чего? — спросил он, косясь на Васю сквозь дым.

— Государственно-капиталистический беспредел. Это то, что мы построили. Хотя лично я в этом и не участвовал.

— Хм. А где же ты все это время жил? На Ямайке?

— Ну, или скажем так, мой вклад был подневолен и минимален.

— Как это Эдик сказанул? Пятый элемент? — спросил с хмурой улыбкой Борис Юрьевич.

— Ну, он-то тот еще государственник, прлоклятье, — отозвался Вася с ожесточением.

— А ты, значит, антигосударственник?

Вася не удержался и кивнул.

Борис Юрьевич посмотрел на него, поднял козырек кожаной кепки вверх, чтобы лучше видеть, и снова посмотрел.

— Да?

— Да, — сказал Вася, — я — последователь Чжуанцзы.

И по его веснушчатому лицу расплылась блаженная улыбка.

— Ну, и здесь не выдержали конкуренции, — пошутил Борис Юрьевич.

— Да нет! — тут же с жаром возразил Вася, сияя. — Есть конкуренция, да еще какая! Кропоткин, Бакунин, Толстой.

— Бакунин?.. В смысле… анархист?

— Да, — с той же улыбкой подтвердил Вася.

— Хм… А при чем здесь Толстой?

— Так он и был анархистом, — сказал Вася.

— Лев Толстой? — уточнил Борис Юрьевич. — Который Николаевич?

— Да.

Борис Юрьевич растерялся.

— Так он же… он же «Войну и мир» написал.

— Ну написал.

— Как это «ну»? Он же прославил победу русских под началом царя.

— Русских и прославил, а царя — не очень-то.

— Но ведь… подожди… Анархисты ведь ни черта не выиграли бы у Наполеона?

— Стихийные силы помогали. Дед Мороз.

Борис Юрьевич с веселым недоумением поглядывал на Васю, крутя баранку.

— Ну и диковинные же у тебя представления!.. А я и не знал, что такого-то работника нанял.

— Это не у меня диковинные представления, а у Льва Николаевича. К нему и надо предъявлять прлетензии, зараза. Он, например, говорил, что любое правительство — сборище одних людей, насилующих других.

— Да? — переспросил Борис Юрьевич.

— Да. Это чингисханы с терлеграфом. Так он говорил. Точнее, так говорил Герцен, а Толстой это с удовольствием повторял. А сейчас я бы уточнил: чингисханы с интернетом, яхтами, «БМВ», Куршевелем и «Лайфньюс», НТВ, Первым каналом с откормленным Соловушкой-разбойником. Без тюрем, казней, убийств, обмана, унижения — нет никакой власти. Войско — собрание дисциплинированных убийц, зараза. А война — просто схватка за право нескольких кучек господ доить и унижать подданных. Войско нужно для охраны прежде всего кучки господ. А еще нужна гипнотизация. Для этого есть два рода суеверий: религия и патриотизм. Ххыхы, посмотришь на картинку в телевизоре перед пасхой или там рождеством, где прлезидент рядом с патрлиархом, и — вот она, лучшая иллюстрация этой мысли нашего сиятельного графа.

— Погоди, это тоже Толстой говорил?

— Хых, хы-хы… Про телевизор он еще не успел сказать. Но про религию и патриотизм — да, ручаюсь головой, хоть Вальчонок и не советует ничем ручаться.

— Ну все-таки… это вряд ли, — недоверчиво проговорил Борис Юрьевич. — Не мог он такого говорить. А как же его Болконский да Кутузов? Наташа Ростова. Бал. Там еще охота на волка… Бородино. И все это… Платон… как его…

— Карлатаев, — подсказал Вася.

— Карлатаев? — переспросил Борис Юрьевич.

— Да. Карлатаев.

— Ну вот именно. Еще Кутузов встал на колени перед Одигитрией. Иконой из Смоленска. Разве это не патриотизм все? Не религиозность?

— Ну так и было. И он это и описывал, проклятье, — отвечал Вася, глядя вперед, на мокрую сияющую под солнцем дорогу. — Но это еще не значит, что так и думал.

— Это почему же?

— А он сам говорил, что истинное христианство — против государства.

— Как это?

— Да очень прлосто! Христос говорит: не убий, а государлство — убивай. Христос учит, там, щеку другую подставлять, ну, не противиться злу насилием, а государство? Вон, на Украине режут православные православных, и церковь с государством только их поощряют.

— Так и что это у нас, не христианство, по-твоему?

— Я тут не большой специалист, — ответил Вася. — Но по Толстому — не христианство. А если и христианство, то совершенно глупое и бессильное. Ну, если хохол с крестиком режет русака с крестиком, а то и русак с крестиком режет русака с крестиком? Это и есть, зараза, момент истины. Зачем такое христианство вообще? Свечки продавать да булочки? Еще и водой торговать.

— Ну, это ты хватил. Воду не продают.

— Есть продажа и не за деньги, за рейтинг там. Церковь по меньшей мере демонстрлирует бессилие. Войны она не останавливает. А государство их разжигает. Тогда и нечего поддерживать такое государство, дерьмо, зараза.

— Ну! Снова хватил… Ты, Василий, я смотрю, отъявленный экстремист.

И тут Васины глаза пыхнули тревожной синевой. Он резко замолчал.

— Без государства мы никто, — решительно продолжал Борис Юрьевич. — Так, сброд какой-то. Разве войну выиграли бы? Если в первые полгода три миллиона в плен сдались? Вот что значит, ослабли скрепы в головах, мол, не поймешь, чья власть. Но государство всех и сжало в единый кулак. Там и приказ Сталина: сдался в плен — ты дезертир, семью — под арест. А есть возможность таких красноармейцев накрыть огнем — так накрывать. — Борис Юрьевич ударил ладонью по рулю, словно там где-то, на этой дуге, и укрывались красноармейцы, окруженные врагом и готовые сдаться в плен из шкурнического страха. — И правильно. Нам только дай послабление. Все растащим, разбежимся кто куда, нагоним самогонки… Я уж насмотрелся на исконную нашу братию. Вот, говорят, Путин закручивает гайки? Так колеса уже в разные стороны разъезжались! Кто куда. Чечня в халифат. Татары там чего-то все недовольны. Сибиряки вообще ненавидят москвичей, я с одним разговаривал. Поэт оказался. У вас, говорит, там своя тусовка, премии только своим москвичам и все блага. Москва вообще как другое государство. Государство в государстве. Какие зарплаты. Какой-нибудь программист зашибает тысяч двести. В месяц. А он, поэт, всю жизнь пишет книжку и получает в итоге двенадцать, там, тысяч. Ну или двадцать. Да и остальные нищие по сравнению с москвичами. Сколько можно этот кагал кормить? Ведь по офисам тьма бездельников. А какие запросы! Отдых за границей и все такое. Осточертела, говорит, эта Москва. Зачем она нам? У нас есть готовая столица — Новосибирск. — Борис Юрьевич посмотрел на Васю. — Ну и что прикажете с этими вольнодумцами делать?.. Вот президент и вытягивает их всех по струнке вертикали, — при этих словах он медленно поднял палец к крыше кабины, — а по горизонтали ужимает, ужимает…

Внезапно он замолчал тоже, посмотрел в зеркало заднего вида.

Послышался характерный сигнал

Послышался характерный сигнал, а затем металлический голос: «Водитель джипа, остановитесь!» Борис Юрьевич снова посмотрел в зеркало.

— Да что там такое, — проговорил он и сбросил скорость, свернул к обочине и остановился.

— Что? — спросил, бледнея Вася.

— Не знаю. Полиция.

Вася дернул ручку дверцы.

— Куда ты? — удивленно спросил Борис Юрьевич.

Вася затравленно посмотрел на него, часто дыша, оглянулся на окно. От дороги простиралось поле в прошлогодней жухлой траве. Только метрах в ста торчали кусты, и дальше снова тянулось поле. Вася сник, опустив голову, забормотал свое: «Вот дерьмо-то… зараза…»

Борис Юрьевич надвинул кепку на лоб, достал документы и открыл дверцу, встал и пошел навстречу полицейскому. Вася схватился за голову и зажмурился. Посидев так с минуту, он открыл глаза и огляделся. Увидел в зеркало, что было и у него сбоку, полицейскую белую машину с синей мигалкой, как в кошмарном сне или голливудском фильме. Потом разглядел и полицейского в бушлате с белыми светоотражательными полосками на рукавах. Он что-то говорил Борису Юрьевичу, показывая на машину. Вася отклонился в сторону, подумав, что и его отражение они могут увидеть, и вжался в кресло. Он готов был прыгнуть на водительское место, схватиться за руль, повернуть оставленный ключ зажигания и рвануть наутек. Когда-то его учил ездить один фашист, бывший одноклассник, но так до конца и не доучил, они чуть не подрались из-за расхождений во взглядах на государство. Фашику, разумеется, была ближе позиция официальных патриотических государственников, а не разглагольствования рыжего анархиста.

Но это было бы безумием. И Вася, бледнея и потея, ожидал, когда же подручные Обло-Лайя выволокут его из джипа, защелкнут наручники и потащат в свой автомобиль. Обидно было до слез! Так все хорошо складывалось. Добрался до этого города, смог увидеться со свадебным фотографом, который готовился здесь к съемке торжества, перехватил у него даже деньжат, хоть и маловато, но зато устроился на ферму прямо на той реке, которая и впадает в Днепр, сулящий волю вольную. И дождался уже половодья. Вот и лодку купил, продукты. Дальше — только оттолкнуться веслом. И на тебе… дерьмо, проклятье, зараза.

Прихвостни Обло-Лайя почему-то не спешили его хватать. Куражились. Ясно было, что бежать ему некуда. Или этого они и добивались? Чтобы подстрелить. Или догнать и отдубасить всласть.

— Власть дубасит всласть, — пробормотал Вася с кривой улыбкой.

А что будет с этой дурой, с Вальчонком? Станет крестьянкой?..

— Ххыхы, хы-хы, — тихонько засмеялся и заскулил Вася. — Ххыхы-ыыы…

Вдруг раздались решительные шаги. Вася оглянулся. Это был Борис Юрьевич. Вася смахнул с носа капельку пота. И мимо проехала полицейская машина, издав электронный и какой-то энэлошный звук на прощание. Вася сразу это понял. Да! Да! Они уехали!..

Борис Юрьевич хмурился. Взглянул на Васю, усаживаясь, повернул ключ зажигания и почти сразу поехал, так что Васе даже захотелось остановить его, зачем же, мол, так быстро — вдогонку за Обло-Лайя.

— Так-то, — проговорил Борис Юрьевич, играя желваками.

— Н-надо за ними следовать? — запинаясь, спросил Вася.

Борис Юрьевич посмотрел на него, усмехнулся.

— А ты, я смотрю, чего-то сробел больно?

Вася тут же попытался принять безразличный вид.

— Хотя да, лучше, как говорится, перейти на другую сторону, увидев, — отвечал сам себе Борис Юрьевич.

Вася даже решил вообще не вызнавать подробности этого происшествия. Но Борис Юрьевич сам сказал:

— А что не поинтересуешься, чего нас тормознули эти чистоплюи?

— Ну… это… — промямлил Вася, — наверное… хм…

— Правильно, из-за грязного номера. Цирк? Я им говорю, так чистенький-то был номер, когда со двора выезжал, а на повороте я выходил и тряпкой протирал, зная, как это бывает, помнишь? Ну. А поездив по современному городу, областному вашему центру — по уши извозюкался, выше фар. Ну? там же у вас такие, черт дери, колдобины, что трактор провалится. На танках только и ездить. Как будто это не Сирию, а нас бомбят все, кому не лень: турки, пиндосы, мы сами.

Васины глаза понемногу начали загораться синевой.

— Действительно, зла не хватает на эту ораву чинодралов, — не унимался Борис Юрьевич. — Ну сделайте уже что-нибудь с этими удолбанными дорогами, а? Один мудрила рассуждает: у нас-де, страна резких перепадов температур. А Финляндия не с перепадами? Или, там, Норвегия? Да Канада. Родственник, брат жены, алкоголик, уехал в Канаду и шлет оттуда фотки ихних дорог: любо-дорого посмотреть. А это Йеллоунайф, Северо-Западная территория, зона уже арктическая.

— Алкоголик? — переспросил Вася с любопытством.

— Ну да. Как вернулся из Афгана, так и не просыхал. Сначала — праздник, потом уже поминки по тем, с кем он там… Затянулись поминки. А был талантливый портной. Как говорится, от бога. Светка рассказывала, ему кройка не нужна была, на глазок все делал. Когда в Ташкенте еще в учебке был, генеральскую семью обшивал. Его хотели там и оставить, да он всеми правдами и неправдами добился, чтобы с ребятами в команде лететь дальше, куда их и готовили. Ну и попал. И вот допился до постоянного тремора.

— Так в Канаду его портным взяли?

Борис Юрьевич махнул рукой.

— В него влюбилась по уши одна женщина, музыкантша из Питера, которой он по чьей-то просьбе то ли платье, то ли брюки с пиджаком шил… Мужицкую силу он так пока еще и не пропил. Длинный. Жилистый. Она первая укатила туда, а потом его вызвала. Он не хотел. Не очень-то эту женщину и любил. А потом случился приступ белки, показалось ему, что на дворе тысяча восемьсот двенадцатый год и надо бить французов, — отправился к французскому посольству, там его и повязали, упекли в дурку… как это?.. Кащенко.

Вася вздрогнул и начал бледнеть.

— Ну, тогда наш портной и решил рвануть за океан, авось там все переменится.

— Переменилось?

— Да, не пьет, в завязе полном. Открыл мастерскую, шьет канадцам меховые куртки, штаны, шапки.

— С тремором?

— С тремором. А заказчики всегда есть. Левша он и в Канаде Левша.

— Вот это анекдот.

— Почему? Правда. Придешь, Светка тебе его фотку покажет с эскимосами… Жалко его, конечно.

— Кого? — не понял Вася.

— Ну портного.

— Хыхы-хы, — просмеялся Вася. — Ему завидовать надо, а не…

— Завидовать? Да он же ее не любит!

— Кого?

— Ни Канаду, ни свою женщину.

— Да?.. Вот зараза… Тогда чего не возвращается?

— Того. Боится, что снова запьет.

— Ну и ну… проклятье… цирк какой-то, правда, — бормотал Вася, качая головой.

— Сам гляжу на нас и удивляюсь. Хоть бы и эти гибэдэдэшники. Срубили с меня штраф. Мы, говорят, все прекрасно понимаем, но вы нарушили правила, извольте заплатить. Как машины, ей-богу. Как будто роботизация всей страны состоялась. Ну или роботизация этих всех силовиков, судей, чиновников.

— Так Толстой о том и говорил! — воскликнул Вася, сверкая глазами.

— Как?

— Он тогда уже предвидел. Чингисханы с телеграфом — это и есть предупреждение, что явятся и настоящие роботы. Вот они и пришли, дерьмо, зараза.

— А, опять песня про анархию. Это ты зря. Напрасно. Перестань. Детские забавы. И злые. Вон, слышал как-то, питерские анархисты «Невский экспресс» подорвали?

— Брлехня, ребят за митинги против войны в Чечне повязали, — тут же ответил Вася. — Это Каленов и Зеленюк. Они черные копатели, да. Но не подрывники. Дело уже давно прекратили шить. Не извинившись, конечно. А чего? Ну, подержали чуть за жабры стальными когтями.

— А не подержишь — так и будут подрывать и подкапывать. Это хорошо, что, несмотря на выверты либералов там разных, у нас остается призыв в армию. Хорошо! Спесь-то с задротов надо сбивать. Пусть и стальными, как ты выразился, когтями. Такая власть нам и нужна, — убежденно сказал Борис Юрьевич.

Автомобиль свернул с шоссе и начал наматывать апрельскую грязь. Вася хотел возражать, но как-то запнулся, примолк, смотрел вокруг. В приоткрытые окна снова потекли трели жаворонков. Одного он увидел: тот взлетел вверх и повис, отчаянно работая жемчужными в солнце крыльями и журча, а потом резко сорвался и косо спикировал в жухлую траву.

— Хыхы, как Шива, — сказал Вася, лыбясь, щурясь на солнце.

— Мм?

— Жаворлонок, — пояснил Вася. — А смотришь: многорукий бог.

— Аа?.. Мм… — Борис Юрьевич улыбался, поглядывая в небо. — Точно.

Автомобиль въехал в обширную лужу, Борис Юрьевич сбросил скорость и медленно форсировал ее.

— Скоро сев начнем, — проговорил он. — Мне апрельские поля нравятся как-то по-особенному. Есть в них что-то такое… женское. Ты не деревенский?

— Нет.

— И я. А вот, видно, что-то такое теплилось, как говорится. Мне в школе особенно понравился почему-то Некрасов, его «Кому на Руси жить хорошо». Как вот отправились эти семеро мужиков искать счастья, ну то есть счастливого человека. Некрасов деревню знал и любил. У моей мамы был хороший голос, и как застолье, ее просили спеть. Мне больше всего нравилось, как она одну песенку пела: «Меж высоких хлебов». Знаешь? — И Борис Юрьевич, по виду, манерам и речи абсолютно городской человек, поскрипывая кожей куртки, запел приятным, чуть хрипловатым баритоном: «Меж высоких хлебов затерялося / Небогатое наше село. / Горе горькое по свету шлялося / И случайно на нас набрело». — Он замолчал и потом продолжил говорить: — И мне сказкой это казалось. Маленькие избенки, а хлеба огромные. И какой-то стрелок забрел туда. Да и застрелился. Сейчас мне даже этот стрелок нашим Эдиком представляется.

— Хыхых-хы, — засмеялся Вася.

Борис Юрьевич посмотрел на него.

— Напрасно смеешься. Парень ты, как видно, с головой. Вот и подумай. Я тебе скажу, но не для всех. У Эдика была попытка суицида.

Вася тряхнул чубом, как конь.

— Толстой предупреждал и об этом. Чингисханы с телеграфом всегда дело к войнам сводят, не могут без этого. Война — зримое подтверждение пользы насилия. Даже если миллионы ухлопали, все равно выдают это за пользу. Никакая анархистская банда, зараза, не укокошит столько миллионов, сколько убили в одной Второй мировой. Воюй, а потом сам со своими демонами разбирайся.

— Вот ты снова, — сказал Борис Юрьевич с упреком. — Великая Отечественная — наше все, святое, как Пушкин. Хотя мне больше по сердцу Некрасов, — вспомнил он, снова настраиваясь на задушевную волну. — Работал на заводе, пока тот совсем не развалился, а как услышу эту «Меж высоких хлебов», так и начинает что-то саднить. Мама у меня деревенская, а отец рабочий, горожанин до мозга костей. Пролетарий. В деревне мамы я одни каникулы и провел однажды. Там на холме разрушенная церквушка торчала, а внизу была пасека. Мы однажды с соседским пацаном туда забрели, хотели меда потырить, ну и отделали нас пчелки — мама не горюй. У него морду разнесло: бульдог бульдогом. У меня шею набок своротило. Инвалиды… Только теперь мне сдается, это не яд был, а то, что вот горчило… тоска такая. И как завод накрылся медным тазом, я и рванул… Ну, не сразу. Не так-то просто из города вырваться. Еще в разных конторах прозябал. И вот — вырвался…

В голосе Бориса Юрьевича слышались и горечь, и радость, и удивление.

— Не жалеете? — безжалостно спросил Вася.

Борис Юрьевич крутил баранку, смотрел вперед.

— Нашли свободу-то? — не отступал Вася.

Борис Юрьевич глубоко вздохнул.

— Свободу?.. Иногда это точно есть, как разряд грозы. Разрыв такой. И в нем дышится, как древнегреческому богу. Хм. — Борис Юрьевич усмехался. — Ну, как-то так и бывает. Но… вообще поставить бы на въезде такие пугала, чтоб чинуш понос сразу пробирал, как появятся. Есть теория, что «Летучий голландец» команда покинула из-за низкочастотных звуков. Нельзя ли попытаться изобрести такое устройство? Я над этим работаю, — то ли пошутил, то ли сказал правду бывший авиационный инженер. — А в правительство посадить нового Некрасова.

— Хых, он же был картежник, все законопроекты продул бы.

— Да хотя бы ввели туда Мельниченко, например.

— Поэт такой? Новокрестьянский?

— Фермер, рубит правду-матку. Кроликовод, кстати. Дельный мужик. Смелый. У него хозяйство было: магазин, пекарня, мельница, цех по изготовлению мебели, рыбный цех, швейная мастерская. Ну, местные казачки захотели его крышевать, тот не дался, они его и пожгли.

— Хыхыхы, — засмеялся Вася. — Все символично в Обло-Лайя. Ряженые торжествуют. Кто френч Сталина напяливает, кто папахи. Никто не стесняется, не возмущается. Потому как мышление дремучее, феодальное. Ну, на уровне девятнадцатого века точно, зараза. Все вперед, мы — назад, в потемки. А жив хоть этот Мельниченко? В тюряге парится? Или уже свалил куда-нибудь?

— Да жив. Новое хозяйство, из кроликов шьет шубы. Я тоже собираюсь такой цех открыть, да с прошлыми долгами никак не расплачусь, увяз… А мне как-то чудной сон привиделся. Дело было так. Мужик какой-то в лодке плыл, веслом правил и пловцов собирал. Ну, чистый Мазай. А эти как зайцы. — Борис Юрьевич, улыбаясь, закурил. — И меня взял в лодку. Смотрю, у него борода такая мокрая, раздвоенная, длинная, — как у Некрасова, сообразил. И оробел, конечно, молчу. И вот мы вплываем вроде в долину. А посредине остров. Причаливаем. «Кто такие?» — вроде спрашивают. Ему ответ: «Крестьяне». И тут я смотрю, у мужиков крестики, у кого с ладонь, у кого совсем маленький, у одних на шее на веревке, у других в карман засунут. И крестики эти березовые. Я себя невзначай оглядываю: нету. Ни в карманах, нигде… Ну, думаю… Постояли. А тот лодочник с мокрой бородой Некрасова лег в лодку бородой кверху и заснул. И мы пошли так невзначай по острову. Узнаем, что температура здесь всегда двадцать пять градусов. Смотрим: островитяне-дети играют в мячик. И вдруг слышим: пение церковное. Глядим, точно, церковь стоит. И там люди поют, мужчины и женщины. Идем дальше и приходим к озеру — вода чистейшая, бирюзовая. Красота! И несколько мужчин рыбу ловят, смеются. Тут еще подошли люди и устроили для нас танцы. Танцевали по двое, мужчина с женщиной. Музыка откуда-то бралась, не знаю… И не полилась музыка, а понеслась — зажигательная. Танцоры ей под стать. И было в этих танцах что-то такое индийское, что ли, а сами мужчины и женщины и дети смуглые, черноглазые, все длинноволосые. Ничего выразительнее тех танцев я в своей жизни не видел. Движения танцоров были потрясающе красивы и как-то мудры. Словно в каждом движении… ну, книга. Или какая-то картина… Стали они и нас приглашать на танцы. Мы дичимся. Какие танцы, да? Переминаемся с ноги на ногу в своих сырых рубахах, мокрые штаны с пузырящимися коленями подтягиваем, лыбимся… Потом нас просветили кое в чем. Оказалось, на острове строго-настрого костры запрещено разводить. И вот странно. Да из чего их разводить? Остров весь в шелковистой траве-мураве, а ни одного деревца. Ветерок дует, и остров переливается, как конь гривой играет. У воды песочек белый. Кроме гражданских, там были и воины. С одним у меня состоялся разговор. Он опустил свою саблю и вынул из-за пазухи какие-то свитки. Я понял, что сейчас он посвятит меня в премудрости счастливой жизни. И первое, что он сказал, было вот что: христианство — это ислам, а буддизм — это христианство… И вот нанесло дымком! — Борис Юрьевич даже в отчаянье бросил руль и вскинул обе руки, так что автомобиль несколько мгновений катился сам по себе. — Первым обеспокоился мой собеседник, он оглянулся, потянул носом воздух. Да и так уже был виден дым. Он тут же сунул свитки за пазуху и, выхватив саблю, бросился на дым. Я издалека уже видел наших мужиков, они жарили на камнях рыбу… И со всех сторон бежали другие воины. Я кинулся по берегу, думая спастись в лодке. Да лодку уже далеко отнесло, и лодочник с некрасовской бородой так там и дрых. Я закричал ему, но он и в ус не дул. И что мне оставалось делать? — Он посмотрел на Васю. — Правильно, я проснулся.

— Вот это да, — сказал Вася. — Как будто этот сон мне приснился.

— Нет, — возразил убежденно Борис Юрьевич. — Это был крестьянский сон. Я помню, как мы восхищались жирной землей и думали развернуться там, посеять хлеба, разбить сады. Это же настоящий рай! Температура какая. Все-таки, как ни крути, почему фермеры во Франции преуспевают? Или в Италии? В Испании? Да там тепло. То же и в Америке. Снег выпадет — они в шоке. А здесь зона рискованного земледелия.

— Неизвестно еще, — ответил Вася, — может, и не рай вовсе.

— Почему так думаешь?

— Да кто его знает, зараза… — откликнулся Вася печально. — Раз там были гоблины с саблями. В раю — анархия.

— Ну да. А господь, как говорится, бог? И там святые, ангелы. Это же целое министерство.

— Значит, не рай, — подытожил Вася.

— Нет, но как там было красиво… И пели здорово. А танцы? — возразил Борис Юрьевич с каким-то детским упрямством, с легкой обидой и большой надеждой.

— Да это, может, были покойники, — предположил Вася. — Остров блаженных покойников… ххыыы, хыыыхыхы, хыхыхх… — И он, по своему обыкновению, зашелся смехом.

Глядя на него, начал смеяться и Борис Юрьевич.

— А правда, — говорил он сквозь дым и смех, — хха-ха, ведь те мужики наши были с крестами.

— Ну!.. Хххы-хыхы-хы-хы, — подтвердил Вася.

— И тогда, выходит, я один был живой и спасся!..

— Да! А-ха-ха-хыхы-хыыы…

— И на том свете нет мужику счастья! Такова, выходит, заключительная часть «Кому на Руси жить хорошо». Тот же лодочник и был Некрасов. Прислал с того света…

— Хыхы-ыыыхы, — смеялся Вася. — Может… он вас в карты и проиграл, зараза.

Борис Юрьевич сморщился от нового приступа смеха и ударил кулаком в плечо Васю. Тот аж качнулся, продолжая смеяться.

Впереди показались строения фермы, унылые березы в отдалении, на берегу разлившейся реки.

— Скоро и здесь будет остров, — сказал Борис Юрьевич. — Ну, почти остров. Полуостров. Так что правильно ты купил лодку. Хотя такого наводнения, как в одиннадцатом году, и не обещают. А тогда здесь был настоящий остров. В шеды ходили в броднях.

Автомобиль затормозил у ограды перед домом. Вася забрал рюкзак и баул с лодкой и потопал к своему вагончику. Внутри никого не было. Да еще не наступил вечер, и Валя, видимо, вовсю трудилась в шедах. Надо было идти ей помогать. Правда, Вася надеялся, что она припасла ему обед. Но на столе было пусто. Он достал буханку хлеба, колбасу, лук, бананы и наскоро перекусил, запив этот обед из чайника холодной водой. Переодевшись, отправился в шеды, хотя и было искушение тут же накачать лодку и оттащить к реке, испытать ее на воде. Но все-таки он пересилил себя. В первом шеде никого не было, ну, кроме новозеландцев. Вася бегло осмотрел кормушки-поилки, желоба для экскрементов. Видно было, что Валя здесь поработала. А вот в следующем шеде все сделано было лишь наполовину. Вася заругался.

Нет, горбатого лишь могила исправит

Нет, горбатого лишь могила исправит. Попрошайка — как вор, никогда не станет трудиться. На дорогах Васе попадались настоящие воры. Один поделился своей мудростью: «Ничего тяжелее шариковой ручки не держал, в натуре, и держать не буду, ибо — западло». И, чуток подпив, позабавил песенкой, которую гнусаво так мурлыкал: «А колокольчики-бубенчики бом-бом, / А-да на работу я и завтра не пойду, / А-да пусть работает Иван, / Перевыполняет план…»

Вася заглянул и в следующие шеды, но и там Вали не было. Он принялся за дело, начал сметать кроличьи катышки по желобам, засыпал комбикорм в миски, наливал воду, злясь на Валю. Работы было много, так что в конце концов пришлось включить свет. В сумерках Вася покатил тележку с отходами в дальний конец дворища. Закатный огонь дотлевал за березами и рекой, окрашивая воду. И этот закатный свет напомнил почему-то Васе сон фермера. Зовущий был свет, так вдруг почувствовал Вася. И он снова подумал о лодке и даже заулыбался. В воздухе попахивало дымком.

Пора было идти за пайкой. И Вася решил докончить потом.

В доме, как всегда, гремел телевизор: «Еще один шаг или даже прыжок в гонке за самостийностью и незалежностью. Верховная рада Украины приняла закон об осуждении коммунистического и нацистского тоталитарных режимов, запрещающий коммунистическую и нацистскую символику. Политики спешат все смешать и откреститься от нацистского вектора, который явственно прослеживается во всех их действиях и решениях последнего времени. Происходит фашизация всей жизни этой страны».

Вася не хотел брать и Валину порцию, пусть сама приходит, но Надежда Васильевна настояла, чтобы он взял. С двумя контейнерами Вася пошел к вагончику. В окошках не видно было ни зги.

— Да куда она запропастилась, проклятье! — сердито воскликнул Вася, осматриваясь внутри.

В вагончике уже было плохо видно, и он зажег лампу. Тут же спохватился, что так и не купил фонарик. Из-за этого Мюсляя, беготни. Вася открыл свой контейнер, взялся за ложку, зачерпнул рисовой каши с мясной подливкой, отправил в рот… Жуя, уже по-настоящему вдруг забеспокоился о Вале.

— Ну где эта дурочка?

Он бросил ложку, встал и вышел, но тут же вернулся и задул лампу. А потом уже пошел по ферме, озираясь. В доме Бориса Юрьевича весело горели окна. Иногда пыхали разноцветными сполохами, — наверное, там смотрели телевизор. Вася приостановился, было, чтобы понаблюдать за этой игрой, но тут раздался тихий топот — к ограде подбежал дебелый пес и зло задышал, и Вася сразу пошел прочь. Снова обошел все шеды. Потом направился в мастерскую. Оттуда хотел пойти к складскому помещению, но вдруг передумал и подался прямо к реке… Вода уже темно синела посередине, а по краям чернела. От реки веяло холодом, но и каким-то просторным обещанием. Вася вдыхал полной грудью этот воздух и невольно шептал:

— Крласота…

Очнувшись, он прошел вдоль воды, потом поднялся на берег, озираясь. Заметил первую звезду, но ее тут же закрыло облако.

Вася вернулся на ферму — и еще издали увидел керосиновые отсветы в окнах вагончика. Быстро зашагал туда.

Но это были не отсветы керосинки, а свет фонарика.

— А я думаю, где это все? — сказал Борис Юрьевич.

Вася смешался.

— Ходил смотрел, — пробормотал он.

— А я чего пришел, — сказал Борис Юрьевич. — Вон, принес вам ящик. — Он высветил лучом в углу небольшой телевизор. — Все равно стоит без дела. А вам будет веселее. Да и нельзя же отрываться от общей, так сказать, жизни.

— Хых, на керосине работает? — тут же спросил Вася.

— Да-а… Эдик чего-то филонит. Я же ему сказал, подключи ребят. Ничего, завтра это мы устраним. Да будет свет, как говорится. Прохладно на ночь глядя, — добавил он. — Пора бы и подтопить печурку. Вообще, если надолго и серьезно решите обретаться у нас, так и насчет домика покумекаем. Что ж, как на вокзале. Будем строиться, расширяться, птицу заведем, давно об этом думаю, может, и коров… Если вот испытания эНДэ увенчаются успехом.

— Что это такое?

— Ну я же тебе говорил. Низкочастотный Дристальник.

Вася вглядывался в смутное лицо Бориса Юрьевича, слегка лошадиное, с крупным носом, выпуклыми глазами, губастое.

— Я думал, вы шутите, — решил сказать он.

— Какие шутки? Нет, конечно, — возразил Борис Юрьевич. — На кону ферма. Завтра будут испытания, сам увидишь.

— На ком? — спросил Вася.

— Что?

— Ну испытания.

Борис Юрьевич хмыкнул.

— На собаке, конечно. На нашем Джеррике. Так что предварительно в гальюн не забудь сходить. Эдуард уже предупрежден.

— Спасибо, что сказали.

— Всегда пожалуйста. Ладно, не буду мешать вашей трапезе.

И Борис Юрьевич ушел. Вася уже не хотел есть и, оставив все, вернулся в шед. И тут же увидел силуэт в дальнем углу. Валя сидела на корточках у клетки и, сунув руку внутрь, почесывала, видимо, кролика. Вася даже не мог некоторое время слова вымолвить.

— Вальчонок?! — наконец окликнул он.

Та обернулась.

— Черлт! Где тебя носило? Я всюду искал. Думал, может, в речку сорвалась. Ты что? Что случилось?

— Ничего, — сказала Валя.

— Хых! Хы-хы… Да уже ночь на носу. А еще не все сделано. Чем ты тут занималась? Ну?

Валя молчала и гладила кролика, высунувшегося из клетки.

— А я лодку купил, провиант… Но не знаю, — вдруг проговорил он. — Разговорился по дороге с Борисом Юрьевичем. А он, оказывается, хороший человек. Телевизор вон припер нам с тобой. Ну я-то зомбиящик давно не смотрю. А тебе будет интереснее. Хотя и я иногда посмотрю на ужимки и прыжки Обло-Лайя. Врага надо знать в морду лица.

Вася подошел к Вале, заглядывая ей в лицо.

— Тут как? — спросил он. — Все нормально?

Валя кивнула.

— Какая-то ты квелая, — заметил он. — Не больная?

Она отрицательно покачала головой.

— А где пропадала?

Валя пожала плечами.

— Так… ходила.

— Вместо того чтобы делом заниматься, — сказал Вася. — Ну все, хватит дебаты разводить. Там ужин ждет. Давай быстро все здесь закончим и пойдем.

И Вася приступил к делу. Понемногу стала ему помогать и Валя. И они довольно быстро управились, выключили свет в последнем шеде и пошли в вагончик.

В вагончике Вася зажег лампу.

— Вон — телек, — сказал он и посветил лампой в угол. — Керлосиновый телек, хыхыхы. Будем смотреть керосиновые сны сегодня… А я фонарик забыл купить. Но это не забыл. — И он достал из рюкзака пакет. — Держи.

Валя заглянула в пакет, достала пачку прокладок.

— Хотел тебе «Шанель номер пять» приобрести, — сказал Вася. — Но… там не оказалось… нужного номера.

— Мне? — пробормотала Валя растерянно.

— Да, — ответил Вася. — На дворе двадцать первый век, а ты как Маугли. Хотел приобщить тебя к западной цивилизации… Но еще приобщимся. Пути, как говорится у вас, неисповедимы. Добраться до свободной страны, а там можно и в Париж уехать.

— В Париж?

Валино лицо растянула печальная и недоверчивая улыбка.

— А что? — продолжал Вася, берясь за ложку. — …Остыло, зараза!.. Поедем, попросим политического убежища, издадим нашу керосиновую поэму. Заживем, как хемингуэи. Будем шляться по кабачкам, заберемся на Монмартр, пройдемся по Елисейским полям.

— Елисейским?

— Ну… Правда, вот Борис Юрьевич предлагает нам здесь строиться и жить…

— Нет, Фасечка, нет! — с жаром воскликнула Валя.

— Нет? А он говорит, домик срубим.

— Не нужен нам домик здесь!

Мерцающие в сумраке глаза Вали были огромны.

— А где? На Елисейских полях?

Валя тут же кивнула. И Вася начал смеяться.

— Уйдем отсюда, Фасечка, — попросила Валя.

— Уйти-то всегда можно. А можно и пожить.

— Нет, нельзя, Фасечка, ну никак нельзя, не надо.

— И что это тебе вдруг так загорелось? — спросил Вася, глядя на Валю.

Валя молчала, насупившись, мешала ложкой рис…

— Что случилось-то?

— Ничего, — сказала она. — Только… новозеландцев вот жалко. А этот их терзает.

— Эдик сам жертва, — сказал Вася.

Валя посмотрела изумленно на него.

— Нет, побыть здесь еще и ничего бы, — рассуждал Вася. — Затеряться в просторах лесов и полей. Может, там чего и произойдет за это время. Очнутся от сна Морозки. Ведь он, как Морозко, наслал чары. И одурелый народ только кивает сомнамбулически, как болванчик китайский. Есть такой китайский роман «Сон в красном тереме». А теперь — русский вариант сна. Перевод на язык осин и кваса. Усадил Россию, как дурочку, в санки, запряженные свиньями и собаками, и та гогочет, а стервы в телеящике орут про тройку Гоголя. И всех уверяют, что в сундуке в санках позади дурочки — алмазы. А там сюрприз будущего! Пырхнет в небо воронами, хых! И нету. Ни Морозки, ни алмазов, ни будущего. Только казаки в косматых папахах да штанах с лампасами. Матрешки. Водка. Медведь в зоопарке. Поп в рясе на «мерседесе». Бутафория Святая Русь, а больше ничего.

Валя нехотя ела, глядя во все глаза на Васю. И тот вдруг встряхнулся, как будто в себя пришел.

— Проклятье!.. Но о нас теперь знают на твоем Соборном холме. Я встретил, кажется, твоего Мюсляя.

В сумраке лицо Вали начало бледнеть. Вася описывал внешность того человека в растрескавшейся кожанке и вытертых до белизны на коленях джинсах и его спутницы. Валя молча кивала.

— Так точно — он? — спросил Вася.

Она кивала.

— Вот дерьмо-то, — бормотал Вася. — Конечно, можно и послать его подальше. Или хочешь к нему вернуться?

Валя в отчаянье замотала головой, на ее глаза навернулись слезы.

— Ну, еще решим. Посмотрим, что да как, — сказал Вася. — Бориса Юрьевича я попрошу не принимать Мюсляя. Да, может, мы еще здесь новую «Землю и волю» учредим. Имени Некрасова. И отсюда начнем расколдовывать страну. Хых, хыхыхы… Но надо же было столкнуться именно с ним? Как в кино… этом… ну, Тарантино…

Когда Вася предложил ей отнести контейнеры, лицо Вали исказилось ненавистью и ужасом. Она наотрез отказалась. Вася настаивал. И тогда она взяла контейнеры и вышла, но очень быстро вернулась.

— Ого, — удивился Вася. — На метле, что ли, слетала?

Они устраивались спать. Вася погасил лампу и быстро уснул. Сразу полетел, а-ха-ха, хы-хы-ыы! И это был полет на лыжах с какой-то девочкой в красной куртке, в белой вязаной шапке, из-под которой бились две косы. Но она смогла невысоко взлететь с трамплина. Так это обычно и бывает. Спутники всегда остаются внизу или куда-то пропадают. Полеты проходят в одиночестве. Вот где осуществляется мечта об океанском одиночестве. И полеты похожи на плавание. Разгребаешь воздух руками. Правда, мешают электрические провода. Раньше проводов было густо. Провода в несколько этажей. Лабиринты проводов. И они трещат и гудят от напряжения. Этот треск — треск смерти. Иногда приходится буквально ужом извиваться, чтобы не коснуться проводов и пробраться выше. Выше! Об этом всегда думаешь. Этого всегда желаешь — забраться очень высоко и проверить: что там есть? Что? Но сейчас полет над долиной, мимо живописных заснеженных гор. Это Альпы. Да! Ведь до полета он был… в Швейцарии. На лыжной базе. Там все и началось. Внизу железнодорожные мосты над пропастями и реками, будки смотрителей, горные приюты, церквушки, домики селений… Внезапное приземление! Какие-то люди. Что говорят? Среди них очень высокий человек. Просто великан. И вдруг он обращается ко мне на чистом русском языке: «А ты умеешь летать?» Не успеваю ответить, так как он уже протягивает руку, чтобы схватить меня, и приходится взмыть вверх. Несусь прочь. В ушах шумит ветер. Это великан его и наслал. Трещат деревья, как будто пронизаны током. И меня бросает порыв ветра в рощу на горном склоне. Тут я затаиваюсь. Все утихает. И я вижу двух черных кроликов. Они то ли перешептываются, то ли просто едят траву и поглядывают на меня. И вместе с ними мы отправляемся вниз. Окраина какого-то городка, немецкого или австрийского. Виден полицейский участок. Я резко сворачиваю. Один кролик прыгает в магазинчик и притворяется сувениром, другой скрывается в подворотне. В переулке встречаю компанию четверых. Один из них юный шейх, читает Коран на арабском. Я начинаю повторять за ним, чтобы запомнить. Какая глупость. Зачем мне Коран, если я и в Библию не верю ни капли. Но, возможно, так мне удастся провести всех и затеряться. И в очередном проулке появляется некто мрачный, в плаще, с темным лицом, в синей шляпе. Мы вырабатываем условия схватки. Шейх легкомыслен. Темный явно сильнее и хитрее… Иду по склону горы, зеленая трава. Вниз спускаются солдаты. Кто-то говорит, что в каком-то пункте меняют старые автоматы на новые. Зачем мне? Я ненавижу и старое оружие, не то что новое, зараза. И на склон выпрыгивает огромный кролик, черный, огромный, как пантера! Все в шоке. А я подхожу и треплю его по голове, по ушам и призываю остальных: «Не стреляйте!»

Все эти побеги, страхи, схватки, — в них что-то блаженное, кайфовое, потому что небо нирванически синее, воздух чист, краски счастливые.

«Не стреляйте… не стреляйте…»

И они не стреляют, горные альпийские стрелки.

Вале снился ужасный сон.

В деревянных купальнях для детей возился крокодил, слышны были вопли, визг, животное хватало детей, изворачивалось, мелькал его бледный живот в крапинках, лапы бороздили воду. А потом на полу в комнатке диванный валик в целлофане внезапно ожил, и целлофан обернулся кожей, а сам валик — акулой, она разинула пасть, пытаясь схватить летающую черепаху…

Вася проснулся, полежал в темноте. Что-то его беспокоило. Он приподнялся, вгляделся. Валя была на месте. Попытался уснуть, но почувствовал, что надо выйти. Слишком много чая выпил на ночь. Позевывая и почесываясь, он вышел, накинув пальто. В туалет решил не идти, а отлить неподалеку на землю. Земля уже оттаяла и быстро все впитывала. Ферма тонула во мгле. Но что-то как будто мелькало, двигалось. Словно земля ходуном ходила. И — снег, что ли успел выпасть? Светлые пятна лежали там-сям… И они двигались… Вася протер глаза. Вдруг что-то ткнулось в его голую ногу, мягкое и холодное. Вася вздрогнул. Это отскочило, зашлепало по грязи. Так и забыв помочиться, Вася кинулся в вагончик. Зажег лампу и выскочил на улицу, пошел, озираясь. И в круг света вскоре попал — кролик, новозеландец, красный. Потом другой, третий. Кролики разбегались от человека с лампой. Попадались среди них и белые. Белые занимали один шед. А сейчас и они, и новозеландцы бегали по ферме. У Васи голова закружилась. Ему почудилось, что он так и не проснулся. Пытаясь выругаться, он закашлялся и вдруг вместо обычного своего ругательства вымолвил в невольном восхищении:

— Крласотааа! — И засмеялся. — Хыхыхыхыыы!.. Хыхыхы…

Васю била лихорадка. Он побежал к шедам. Двери были распахнуты. И из дверей выбегали все новые и новые кролики. Тут же он хотел закрыть двери, но передумал. Хотел побежать будить Эдика, но вдруг увидел выходящего из крайнего шеда человека. Вася поднял лампу. Круг света не доставал. Вася готов был крикнуть, но внезапно узнал эти очертания… И он пошел навстречу и уже высветил Валю, это была она, с растрепанными волосами, улыбающаяся.

— Вальчонок?! — сдавленно воскликнул Вася.

Та молча смотрела на него.

— Но я же видел, что ты спишь… — уже робея, пролепетал Вася.

Она помотала головой.

— Не-а!.. Ухугуу! Не-а!

— Так это ты их выпускаешь? Ты что?

— Пусть бегут! — ответила радостно Валя. — Пусть, все, все.

Вася разглядел в ее руках новозеландца.

— А этот?

— Это Бернард, — сказала она ласково.

— Черлт, — пробормотал завороженно Вася, трясясь в одних трусах, хотя и в накинутом пальто. — Здорово! Хыхыыхы!.. — И тут же он оборвал смех. — Так. Значит, решено. Пошли.

— Куда? Куда, Фасечка? — спрашивала Валя.

— Скорее, — торопил Вася.

Они вернулись в вагончик, распугивая кроликов. Вася поставил лампу на стол, достал мобильник.

— Два часа. Быстро собираемся и отчаливаем. Где рюкзак? Одеяла забираем. Оставим по сотне, больше они не стоят. — Вася хватал одеяла и запихивал их в рюкзак. — Тут я купил и пленку. Но бумагу возьмем, под себя постелим. Давай, давай, не стой соляным столпом.

— Ой, Фасечка! — воскликнула испуганно Валя и перекрестилась.

— Не лезет уже в рюкзак ничего. Тогда так. Бумагу и лампу ты понесешь. Я все остальное.

Они еще возились в вагончике, собираясь. Наконец вышли. Впереди шел Вася с рюкзаком и баулом, за ним Валя с горящей лампой и кулем из бумаги и одеял.

— Да погаси ты! — прикрикнул Вася и тут же спохватился. — А керосин там в бутыли? Забыли?

Валя дунула в лампу, оставила свой тюк, пошла обратно и вскоре вернулась с большой бутылью. Они продолжили путь к реке. То и дело из-под ног шарахались кролики. Белые кролики плавали льдинками или снеговыми шапками всюду в ночи.

— Хыхы, — задушенно смеялся Вася.

И вот они притащились к разлившейся черной реке. Вася озирался, перенес баул с лодкой под взгорок и велел Вале зажечь лампу, а сам стал разбирать лодку.

— Так, так… дерьмо… зараза… — бормотал он. — Где насос? А? Вот, вот… Ну, молись, чтоб успели. А то с нас спустит шкуру Эдик. Да и Борис Юрьевич по головке не погладит. Наделала ты делов, Вальчонок!

И Валя и вправду стала молиться:

— Ай, должны мы Богу молиться, / Христа милости просить / За Васильево здоровье, / Да за военного человека. / Когда наделяет его сам Господь Бог / Умом, разумом, здоровьем, / Всякой Божьей благодатью, / Да сам Христос Бог Царь Небесный, / Мать Пречистая Царица да Богородица…

Вася под ее пение накачивал лодку, остро пахнувшую резиной, медленно округлявшуюся. В воду что-то бултыхалось. Вася оборачивался, шмыгал носом, утирал мокрое лицо рукавом пальто.

Вдруг позади на ферме залаял Джерри. Лай у него был громовой. Вася замер, обернувшись. Замолчала и Валя.

— А топор мы взяли? — спохватился Вася. — Поищи-ка там…

Валя принялась копаться в вещах. Лай смолк. Может, на крыльцо кто-то вышел, осмотрелся и, ничего не заметив, ушел, успокоив пса. Но ведь новозеландцы и белые прыгали кругом, разбегались во все стороны.

— Да спаси, Господи, да помилуй / Всей от скорби, от болезни, / Да от лихова человека, / Да от невернова языка, / Все от слезнева рыданья / Да святым ангелам на радость. / Телесам, рабам на радость… — продолжала Валя.

И лодка была готова. Вася переводил дыхание. Вставил в пластмассовые уключины весла. Потащил лодку к воде.

— Иди держи, а я буду вещи носить, — сипло сказал он.

И Валя придерживала спущенную на воду лодку, а Вася таскал вещи, укладывал в лодку.

— Все? — спросил он.

Валя молчала.

— Так… Так… А топор? Топор-то нашла?

— Нет, Фасечка.

— Проклятье, зараза. Придется идти.

— Не ходи, Фасечка! Не надо! Не надо! Так будем с Божией помощью.

— Ну да. А костер? Или жердей срубить? Пойду, — сказал он решительно.

И только направился назад, как вновь залаял Джерри, да уже лаял беспрестанно, не умолкая, чего обычно за ним не водилось. Может, кролики уже бегали перед его носом, и он просто не мог вытерпеть такой наглости. Вася остановился. Послушал и вернулся к реке.

— Давай, садись.

— Ой!..

Валя оступилась и одной ногой ушла в воду.

— Ну, проклятье! Садись же!..

Она снова попыталась занять место в лодке и ушла под воду и второй ногой.

— Ох, ой, Фасечка…

— Ну!

Он подтащил лодку. И Валя наконец уселась. Вася с натугой принялся спихивать лодку и от напряжения пукнул, засмеялся зло. И вот лодка была на воде. Вася занес одну ногу, встал на резиновое дно, потом занес и другую, плюхнулся на деревянное сиденье, схватился за весла и начал грести. На ферме все не унимался пес.

Лодка уходила в черную воду

Лодка уходила в черную воду, Вася греб неумело, плескался, но весеннее течение уже подхватило их и понесло, не очень быстро, но повелительно. Они и не заметили, как лай отдалился, остался в стороне… позади. Вася греб и греб. По берегам вставали куртины кустов, отдельные деревья. Река хлюпала и будто дышала глубоко и тянула, тянула лодку за собой. Дальше, дальше. И вдруг Вася перестал грести. Лай уже раздавался далеко где-то в ночи, в полях апрельских, по которым разбегались новозеландцы.

Вася переводил дыхание, шмыгал носом. Валя молчала затаенно.

— Что мы наделали… — пробормотал Вася.

— И ничего, Фасечка, — отозвалась Валя.

— Как ничего, — возразил Вася. — Пустили мужиков по миру.

— Там есть и крольчихи с крольчатами, — ответила Валя.

— Чего?.. Я говорю про фермеров, — ответил Вася.

— И-и, хорошо, хорошо сделали, Фасечка, — сказала Валя певуче. — Ты же сам все про свободу да волю. Вот и у нас, и у новозеландцев волюшка.

— Хых, хы-хы… А фермерам? Борису Юрьевичу? Да и Эдику с Васильевной? Это же полное разорение. Ты понимаешь?

— Понимаю, понимаю, Фасечка. Да только они все одно погорят.

— Как это?

— Так, в огне. Я видела. Огненного мальчика видела в окне.

— В каком окне?

— В таком. Вместе с девочкой. А это к диву. То и будет им диво. Это точно, я знаю, Фасечка… Огненный мальчик…

Васю передернуло.

— Помолчи уж, — потребовал он и снова взялся за весла. — Уноси, уноси нас, река.

И она их уносила.

А вскоре, оглянувшись, они увидели в ночи сполохи, как будто где-то там приземлилась летающая тарелка и стала шарить прожекторами. Это были лучи фар. Что это было, кто знает. Может, какие-то охотники на джипах куда-то ехали, а может, на ферме поднялась тревога. И Вася налег с новой силой на весла. Валя посмотрела вверх и указала рукой на прорвавшуюся сквозь облака звезду. Вася тоже задрал голову. И Валя тихонько запела:

— У раю пресветлого / Пролегала путь-дороженька. / Шли-пошли два ангеля, / За собой ведут душу грешную, беззаконную…

Вася шмыгнул носом.

— А мне и снились два таких джентльмена в костюмах, при галстуках, сопровождали меня в полете.

— Денноет ангиль проглаголовал: «Что же ты, душа, мимо раю прошла, / Да во рай не зашла? / Али ты, душа, за скупостью, / Али за глупостью, / Али за спесью, душа, / Али за гордостью?» — напевала Валя.

— Ну, ну, давай, пой дальше-то. Бурлаки на Волге чего пели? Чтоб легче было. Пой, Вальчонок. Ученые доказали, что песня нейтрализует страх. И точно… хых… По лесу идешь и насвистываешь.

И Валя напевала под плеск весел:

— Ничего-то душа не ответила, / Денноет ангиль проглаголовал: / «У нас во раю хорошо житье, / Хорошо житье, житье доброе: / Травы-те растут шелковые, / Цветы-то цветут лазоревые; / У раю стоят древа кипаристовые, / На древах-то…»

Что-то бултыхнулось в черную воду, и Валя замолчала. Вася перестал грести. Слушали. Вода тихонько плескалась у лодки. Вася вытер лицо рукавом, скинул пальто и взялся за весла.

— …На древах-то сидят птицы райские / И поют стихи херувимские; / Во когтях-то держат дела добрые, книги златые, / Читают оне страсти-ужасы.

— Хичкок какой-то! — выпалил Вася возбужденно.

— В раю душенька взвеселилася, / Со… с женихом обручалася, / Золотым венцом венчалася.

Вася снова перестал грести.

— Как же это? Там же в начале про душу грешную? Беззаконную? И в рай?

— Да, — ответила Валя.

— Где логика?

— Там все не так, все по-другому, — сказала Валя.

— Бессмысленно как-то, — пробормотал Вася и налег на весла. — По Бакунину, короче, христианство есть безусловное нарушение здравого смысла…

Черная река уносила их в неведомую ночь. Иногда Вася переставал грести и прислушивался. Уже нельзя было различить лая. И никаких иных звуков не слышно было, кроме плеска и дыхания реки. Вася снова греб, молотил пластмассовыми лопастями по воде. Они долго плыли. И уже ночь начала таять, тьма редела. Проступали очертания берегов. И тут Вася увидел на коленях Вали кролика.

— Вот дерьмо-то! — воскликнул он. — Вальчонок, откуда это?

— Я взяла, — сказала Валя. — За пазухой несла.

— Зараза, да на кой черлт он нам? Это же обуза!

— Это Бернард, Фасечка, — ответила Валя.

— Берлнарлд? Хыхыхы, — просмеялся Вася. — Откуда ты знаешь?

— Из сна. Мне приснилось.

— Это же имя какое-то… ну, католическое, из враждебного лагеря. Антиправославное. Бернард у ваших конкурентов числится в святых. Да, кажется, породу собак в его честь и назвали: сенбернар. Ну, святой Бернар. Спасители. Выкапывают заблудившихся из-под снега. Хыхыхы… А у нас святой кролик? Хыхыхыхыыы, — смеялся Вася. — Хыхыхы… Спасатель на водах.

Валя, глядя на него, тоже начала хихикать. Таково было обычное воздействие Васиного смеха.

— Но как такое могло тебе присниться-то? Ты же православная? Или какая? Какая у тебя слава? Правая или какая?

Валя перекрестилась и ответила:

— Такая.

— А католики по-другому крестятся? Одним пальцем, что ли? Или наоборот, как в зеркале?

— Не знаю, Фасечка… — Голос Вали дрожал.

— Ты все еще боишься? — спросил Вася.

— Замерзла я очень, Фасечка, — сказала она.

— Так надень мой лапсердак.

— У меня ноги, ляжки, жопа замерзла, — сказала Валя.

— А, ты же промокла, черлт, проклятье, дерьмо, зараза… Надо подальше уйти. Могут гнаться по берегу на машине.

— Да мы на другом берегу будем, — возразила Валя.

— Хых, хы, у Эдика есть лодка с мотором, — вспомнил Вася. — Ну потерпи еще.

И он снова греб и греб, пока уже совсем не рассвело и стали хорошо видны грязные берега в жухлой траве, кусты, деревья, обрывы. Вася озирался, подняв весла, лодку поворачивало в разные стороны, вода из черной стала бурой. Там-сям несло клочья грязной пены, ветки, кору. Вася смотрел на Валю, набросившую его пальто, на темного кролика, сидевшего с прижатыми ушами на ее коленях, на керосиновую лампу слева от нее, на рюкзак позади нее. Океанского одиночки из него не получится. Низко нависали серые небеса. Вася собирался с силами. Сейчас он в полной мере почувствовал, как устал — зверски устал, вымотался. И то, что он видел, казалось ему странно знакомым. Эта мутная холодная вода, грязные берега, небеса, лодка, лампа, дурочка. Это все совпадало с чем-то — когда-то виденным или кем-то задуманным. Наверное, в этом направлении и шла Васина жизнь. То есть — в правильном, раз было ощущение этого совпадения. Наверное, это и есть то, что называется судьбой. Это бегство по России от Обло-Лайя, кроличья свобода, река… Сейчас Вася был уверен, что Обло-Лаяй и есть Россия. Другой России не было никогда и не будет. И он мечтал только об одном: вырваться из ее тисков, перестать чувствовать на спине ее горячее дыхание, смыть ее песьи слюни. Хотя встреча с фермером и была каким-то прорывом, буквально прорехой света, которая однажды ему снилась. С кем-то вырыли яму, очень глубокую. Кажется, не просто копали, а что-то расчищали, искали, но так ничего и не нашли. Все поднялись по веревке, а он остался, сидел, оглядывался… и вдруг начал стучать в одну стенку, земля обваливалась, он взялся снова за лопату, решив углубиться в сторону, — и обнаружил небольшую камеру. Стены там были покрыты мозаикой. И ни окна, ни выхода… Внезапно что-то сверкнуло в стенке. Первая мысль: золото!.. Приблизился, наклонился. Это был свет, крошечная дырочка, прореха с игольное ушко, очень яркая.

И сейчас ему почудилось, что в это игольное ушко ярчайшего света и можно куда-то проникнуть!

Вася сидел сгорбившись, пытаясь разобраться в этих чувствах. Это было каким-то озарением… Или результатом гонки, страха, бессонницы, усталости…

Но здесь был какой-то поворот.

Где?

Вася оглядывался.

Нет, конечно. Наваждение. Бежать, бежать без оглядки. Ну а пока схорониться. Отлежаться. Вася высматривал лес. Но вокруг простирались поля. И только где-то далеко чернели щетиной леса. Встряхнувшись, Вася взялся за весла. А грести не было никаких сил. Но он греб. И река ему помогала все-таки. Весеннее течение было сильным. Мимо проплыло дерево. Вася греб и греб, тупо, усердно, не чуя уже рук. Болела спина, плечи выворачивались как будто. Шею сковало. Вася уже и не глядел вокруг… и увидел вдруг сполохи серебра и черни, разогнул спину, вытянул шею. Впереди прямо из воды вырастала березовая роща. Он направил лодку прямо туда. Лишь бы дотянуть. Вася уже не завидовал океанским одиночкам, безумным мореплавателям. Он был сыт по горло этой романтикой плаваний.

Лодка достигла рощи, сначала той, что отражалась в воде, и серебро это все заволновалось, закачалось. А потом уже лодка вошла и в настоящую рощу, поплыла прямо между берез, ткнулась в сук, затем напоролась на корягу, но — обошлось, вода не хлынула в лодку. Вася лавировал среди берез, отталкивался рукой от стволов, ломал ветки, Валя пригибалась, подавленно молча. Это было похоже на блуждание в лабиринте. Только лабиринт был березовый. Вася ненароком вспомнил крестики тех мужиков, про которых рассказывал фермер… Бедняга фермер. Его все прижимали и обдирали. А окончательно разорили те, кого он приютил. Как же так вышло?.. Вася и сам не знал. Да что уж теперь… Как говорится, снявши голову, о волосах не плачут. Или — плачут, но лишь здесь, в этих березовых лабиринтах.

Вася оглянулся назад, чтобы проверить, видна ли река. И не увидел большой воды. Так куда он пробирается? Может, кружит на месте. Где земля, где река?

И в этот миг раздалось грубое: «Кракх!» В вышине замелькали черные крылья, будто чернь берез собралась и сорвалась птицей. Это был ворон. Он летел над кронами.

— Вот дерьмо-то, — бормотал Вася. — Где суша? Должна же эта вода кончиться?

Он вытащил одно весло из уключины и попытался измерить глубину, но не смог достать дна.

— Все, — сказал Вася, — я больше не могу.

Он вогнал лодку между двух берез, покачал ее, проверяя, крепко ли она застряла, и сказал, что они будут ночевать прямо здесь, на воде, то есть дневать, ну, отдыхать. Валя чуть слышно спросила, а как же костер? Ей нужно высушить обувь, носки, штаны… Вася велел ей снять все мокрое и завернуться в одеяло, постелив бумагу.

— Ой, нет, — пролепетала Валя, — а как же наша поэма?

— Какая, прлоклятье, еще поэма? — спросил Вася.

— Бумага размокнет, — ответила Валя.

— Она проклеена пленкой… Ладно, постелим на дно целлофан.

Так они и поступили. И на целлофан положили бумагу. Валя стащила обувь, носки, штаны, хотела снять и трусики, но Вася остановил ее, сказав, что они на ней и просохнут. Валя завернулась в одеяло. Вася укрыл ее и вторым.

— Ну, — спросил Вася, — тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, крласавица?

— Еще нет, Ф-Фасечка, — ответила она.

Губы ее прыгали, плечи тряслись.

— По тексту не так, — сказал Вася. — А вот как: не видишь, старый хрыч, совсем продрогла? Дерьмо, зараза.

— К-какой же ты старый, — возразила Валя.

— Ты что, «Морозко» не смотрела? — спросил Вася.

— С-смотрела… — отвечала, трясясь, Валя.

— Эх, — посетовал Вася. — Надо было купить этого дерльма, водки, зараза. Сейчас бы согрелись. Или там бренди, рома, спирта, что пили эти морские волки… Хотя, какие мы волки? Хых, ха-ха…

Валя молча глядела из своего кокона на Васю, понемногу согреваясь и переставая трястись. Вскоре она уже глубоко спала, разомкнув полные губы. Вася смотрел на нее, озирался по сторонам, прислушивался. Лодку слегка покачивало, слышно было, как она трется о колени берез, шуршит. Вася никак не мог заснуть. Припоминал подробности бегства и восхищенно открывал глаза, а потом покаянно качал головой.

В саду полугнилые яблоки, но все равно одно срываю и ем. Потом набираю дров и отношу в дом. Зажигаю в печке огонь. Сижу, смотрю… Слышу, что кто-то прошел в комнату из кухни. Иду. Вижу: две курицы. Прогоняю их. Кыш! Выхожу из дома. Какой-то человек, заговариваем с ним, косить уже или не косить, подождать? Вода в озере чистая. Широкая гладь. А тут кто-то говорит, что в дом вошла странница, что в дом вошла странница, что в дом вошла странница. И тут же возле дома две умершие бабушки: баба Катя из Птахино и баба Варя из Пересны. И они знают, кто вошел в этот дом. Знают. А мне не говорят. Ну? Лица их настороженно радостные, благоговейные. Они боятся заглянуть в дом. Ждут. Говорят, что сейчас увидим… увидим… сияние. Сияние. Я поднимаю голову и вижу глубокое синее небо над озером и селом. Ах, увидеть бы ту странницу! Кто это? Мартыновна? Я приближаюсь к одному окошку. Прикладываю ладони к стеклу, чтобы не мешал внешний свет… Смотрю, смотрю… Вижу беленую печку, занавески над лежанкой, связки лука, золотистого, круглого. На луковицах-то и есть сияние. Крынки с молоком или так, пустые. Мешок картошки. Кошку. И шерсть ее сверкает. Ну где же, где же странница. Ой, как страшно и… хорошо… Хорошо… А она-то уже ушла, ушла куда-то… далеко…

Ворон снова летел над березами

Ворон снова летел над березами, каркал. Но уже и Вася его не слышал, спал.

Специальная служба, эти люди, офицер и рядовой преследуют меня. Причина мне известна: я умею летать. Скрываясь, бегу и ныряю в лабиринт. Дальше — в лабиринте, те — за мной. Вот более широкое место. Но здесь какие-то мастера. Что они делают? Сшивают некую сферу, как бы сами небеса. Хыхыхы!.. Надо вырваться, — начал разрывать ткань, временами впадая в экстаз от предчувствия неслыханной свободы; ткань утончилась — и тут я понял, что сверху воды и если я прорву пленку, то они хлынут. Что же предпринять? И эти из службы поимки таких, как я, тут как тут — цап! Ведут за руки по лабиринту. Но когда мы выходим, они смотрят куда-то в сторону, отпустив мои руки, и я — прыг! Побежал, за углом схватил сажу и вымазал ею лицо. И они пробегают мимо черной стены, в которую вжимаюсь я. Я почти свободен. Но еще в каком-то замкнутом пространстве. Из него надо выбираться. Как? Как?..

Иду дальше и натыкаюсь на старый стол без одной ножки, вместо ножки полено. И на этом столе среди всяких тряпок, каких-то обломков, перьев сумка матери. Точно, это ее сумка, привезенная из Болгарии, ярко-коричневого цвета. Она ездила в Болгарию по путевке, приперла оттуда палас, кучу кофточек себе и платок полоумной бабке, а мне подарила комбинезон с оторванными пуговицами, его она купила в комиссионном магазине. У нас такие не продаются, говорила она. Пуговицы пришила, срезав их с моего старого костюмчика. Бегемотиха. Моя мамаша — Бегемотиха. Неповоротливая, жадная, как и полоумная бабка, подарившая мне на день рождения пробки от шампанского. Изорвать, что ли, эту проклятую сумку? Или попытаться спрятаться в ней? Да в ней-то она и отнесет меня в службу поимки. И я слышу, как она приближается, сопит своими огромными ноздрями…

Вася и Валя спали полдня. Первым очнулся Вася и сразу увидел верхушки берез. Обвел взглядом свое ложе. Увидел Валю. Пошевелился, сел. Вода, березы. Или вода, березы. В глазах, а точнее в сознании у него двоилось. Может, действительно, березы, вода, лодка, эта девушка? И все остальное? Вася чихнул. Потом еще два раза. И разбудил Валю.

— Хорошо, что ты проснулась, — сказал он.

Валя хлопала глазами, наверное, тоже не в силах осознать в полной мере эту действительность.

— А то мне уже мерещится, что я это вижу во сне, — добавил Вася. — Но… чувствую уже зверский голод. Вот голода во сне я никогда не испытывал. Это один мой друг, Кирилл Дхарма, как-то заметил, что все, может, и в самом деле иллюзия, но вот голодный желудок — реальность. Он не дурак поесть, потому и позволяет себе такие выпады против учения. Ну, как некоторые мусульмане. Мол, пророк запретил пить пальмовое вино, а про водку ничего не говорил, ххыыы… И про анашу не говорил. Вот они и обдалбливаются. Ну, Вальчонок! Доброе утро! То есть день… Новый день после нашего потопа. Хы-ыы. Давай будем обедать уже.

— Здесь? — сипло спросила Валя.

— Ну. А что? Березовые хоромы. У китайцев красный терем, у нас — березовый. Чем плохо? Мне нравится. Только бы еще горелку, баллончик с газом. Вот что надо.

Валя зашевелилась, начала выбираться, зевая, отбрасывая пряди волос с лица. Вася просил ее достать из рюкзака хлеб, консервы, сыр. Валя послушно начала копаться в рюкзаке и вдруг испуганно посмотрела на Васю.

— Ой, а мне надо, Фасечка.

— Чего?

— Ну… поссать! — выпалила Валя.

— Как всегда, — посетовал Вася. — Где я тебе горшок возьму? Проклятье. Давай перекусим, и я погребу куда-нибудь. Должна же здесь быть земля. Не всемирный же это потоп, зараза.

— Но я уже не могу терпеть.

— Ну ты кувыркнешься в ледяную водичку! Или лодку затопишь… А где наш святой?

Валя тут же перекрестилась. В панике она посмотрела на Васю.

— Бернард, Бернард, — стала звать.

Кролика нигде не было видно.

— Бернард, Бернард, — все заунывнее и жалобнее звала Валя.

И кролик вдруг на самом деле вылез из вороха вещей. Валя схватила его и поцеловала между ушей. И снова поцеловала.

— Ты хотя бы элементарную гигиену соблюдай, а?

— Чего?

— Ну, может, у него глисты.

— Бернард чистый, — истово ответила Валя.

— Мол, у святых не бывает глистов?

Валя перекрестилась, прижимая другой рукой кролика, себя и кролика и перекрестила.

— Ну, в общем — защеми как-нибудь, — сказал Вася, отталкиваясь от берез.

Ему быстро удалось высвободить лодку, и он взялся за весла.

— Куда ж нам плыть?..

И он поплыл наугад. Лодка тыкалась в стволы берез, терлась о кору, цепляла и ломала сучья. Иногда брызги от весла долетали до лиц Вали и Васи. Валя только пыталась защитить от брызг Бернарда. Вася греб, а она все-таки достала хлеб, отломила корку и дала кролику. Тот, не мешкая, принялся уплетать корку, прижав уши.

— Я вижу, чужеродец этот тебе роднее соотечественников, — заметил Вася, сглатывая слюну.

Валя тут же отломила кусок хлеба и потянулась к Васе.

— Что ты, что ты, Фасечка, на, кушай.

Лодка качнулась.

— Эй, осторожнее! — крикнул Вася. — Корова!

Но Валя все-таки сумела дотянуться. И Вася вцепился зубами в кусок хлеба, потом перехватил его рукой, бросив весло, и начал уплетать. Валя улыбалась, глядя на него и кролика. Торопливо прожевав, Вася начал грести. И вдруг лодка уткнулась в упавшее дерево.

— О! — воскликнул Вася, работая одним веслом и причаливая к дереву боком, хватаясь за сук. — Давай вылезай и писай.

Валя оглянулась, надула губы, но начала выбираться из своего кокона. На ней была куртка. Валя осторожно выставила голую ногу, ступила. Дерево прочно держалось на воде, уйдя, видимо, сучьями в землю. Подобрав полы куртки, Валя спустила трусики и присела. Вася отвернулся. Вскоре послышалось звонкое журчание. Благополучно Валя вернулась в лодку.

— Ну вот! Теперь обедать! — воскликнул Вася. — Только отплывем чуток отсюда, — добавил он, потянув носом воздух.

И, отплыв немного в сторону, он открыл две банки шпрот. Нож был где-то в рюкзаке, и хлеб они ломали, куски макали в оливковое масло, цепляли бронзовые рыбинки пальцами, потому что и ложек пока не нашли.

— Хлеб и рыба, — бормотал Вася, — самая вкусная еда на свете.

— Семьдесят Второму спасибо.

— Кому? Опять какие-то твои фантазии? Кто это такой? Скажи уже. Ну? Чья кличка? Какой-нибудь нищеброд воротила вроде Мюсляя?

Валя не отвечала. Кролик тоже ел хлебные корки.

— Ты зря ему так много хлеба скармливаешь, — заметил Вася. — Ему надо вон коры надрать, пусть хрумкает. А то нам еще долго плыть. Как бы самого твоего Бернардика и не слопали.

Валя с ужасом взглянула на Васю.

— Что ты, Фасечка?!

— А что, ну съедим святого. Как будто вы не едите своего Христа. Ведь так? Как это называется-то по церковному? Вино, мол, кровь, хлеб — плоть. Лев Толстой был по жизни не людоед. Выступал против войны. А любая война и есть людожорство. И против этого вашего хлеба-вина на крови он тоже возражал. Что, мол, за дикое варварство? Пусть даже и символическое, мыслимое. А может, оно и хуже еще. Варварство-то в мыслях, зараза.

Поев, Вася окунул руки в воду и потер их, снова окунул, потом понюхал.

— Воняют. А мыло мы взяли? Ты взяла мыло? Там, возле умывальника? Нет?

Валя отрицательно крутила головой.

— Вот же проклятье, — бормотал Вася. — Мы превратимся в неандертальцев.

— Не превратимся, Фасечка, — отвечала Валя, — не-а.

— Ты-то хоть знаешь, о ком речь?

— О косматых из пещеры, — сказал Валя. — То неправда, Фасечка. Нас сразу сделали людьми.

— Чего? Хыхыы… Откуда ты знаешь?

— Мартыновна говорила.

— Верить певичке из сортира на Соборной горе?

— Еще отец Григорий говорил.

— Кто такой? Нищеброд или поп?

— Батюшка из сельского прихода. Он пешком в собор ходил. Всегда в пыли ряса да брюки, башмаки. Лик загорелый, волосы седые, грива, как у льва прям! Ух ты! И глаза синие-синие, как у тебя, Фасечка.

— Обрадовала. У меня поповские глаза?.. Да я с этими подхалимами Обло-Лаяй ничего общего не желаю иметь, даже глаз.

Валя перекрестилась. Вася уже налегал на весла, лодка пробиралась среди берез.

— Ой, Фасечка, не кротом же ты хочешь быть?

— Нет, конечно.

— Так вот мы и сотворены с глазами, с руками, с ногами. А этот… Обло?

— Это монстр, Вальчонок! — воскликнул Вася. — Как говаривал Петр Алексеевич, безымянный зверь о шестистах головах, превосходящий уже Людовика Одиннадцатого и нашего Грозного. То бишь Ваньку Кровавого. Но теперь мы знаем его имя: Обло-Лаяй из породы Баскервилей. Потому что англичане и все прочие шведы тоже хороши, блин. Вон, история Сноудена чего стоит… Или Буш, надувший весь мир со страшным оружием Хуссейна и смешавший Ирак с пылью и кровавым говном или расхерачивший Афган, целую страну, из-за двух своих вавилонских башен. Да их тайные тюрьмы для моджахедов, где их пытают, к примеру, тяжелым роком. Вот, черлт, выверты монструозного сознания! Мол, это же музыка, не гвозди. Но распять можно и музыкой. Или ихние полицейские чуть что фаршируют свинцом своих черных по малейшему подозрению. Это же параноики государства. Этому с удовольствием учатся наши бывшие менты, а сейчас тоже полицейские. Только у наших все черные. Но всякие анархисты, лимоновцы — чернее. Хотя лимоновцы скурвились. Ребята в тюряге, а писатель-лидер брызжет слюной восторга на лапы Обло-Лаяй.

Голос его повеселел после сна и трапезы.

— А Обло-Лаяй наш, ну, у него тоже глаза, кстати, — продолжал Вася. — И руки-ноги. Как говорится, и он по образу и подобию сделан. Но только монстр, не человек. Ибо человеческой природе противны его законы, его суды, палачи, войны, поборы, ложь. И он-то, Вальчонок, нас и гонит. И все эти попяры у него на службе. А еще свора цепных журналюг, ведущих, писак, ряженых в папахах, патриотов с оловянными осоловелыми от кваса глазами, бизнесменов с лоснящимися от нефти и природного газа ряшками. Да глупый народ. Ведь только дебил кличет на свою голову дубину. Народ и кличет Сталина! Еще вон и Грозного! Похлебаем лаптем щей с кровушкой, гы! Лишь бы всем насолить, показать кузькину мать, проклятье… Козью морду всем и кажем. Я и говорю тебе, Вальчонок, понимаешь ты или нет: наваждение, сон в березовом тереме.

— Со-о-о-н? — протяжно переспросила Валя.

— Ага. Значит, что? — спросил он, отталкиваясь веслом от дерева.

— Что?

— Во сне только и можно одолеть этот морок, — заключил Вася. — Кирилл Дхарма говорил, что у тибетцев есть такая практика: сновидческая работа. Ну, работа со снами.

— Соснами?

— Хы-хы… А знаешь, раньше был такой город в древней Руси: Снов. Стоял на речке Снов… Может, мы по ней и плывем?

Валя испуганно посмотрела на мутную воду в отражениях берез.

— Ой, Фасечка, — пролепетала она, — страшно-то… А куда ж мы? Куда, Фасечка?

И в это время лодка выскользнула из отражений берез на простор.

— Во! — воскликнул Вася. — Крласота!

Валя оглянулась.

— Ху-гуу! Ух ты! — воскликнула и она.

— Давай, спой чего-нибудь из репертуара своей Митрофановны.

И Валя на миг прикрыла глаза — и запела:

— Восходила туча сильная, грозная, / Выпадала книга Голубиная, / И не малая, не великая: / Долины книга сороку сажень, / Поперечины двадсяти сажень. / Ко той книге ко божественной / Соходилися, соезжалися…

Валя закашлялась.

Вася улыбался.

— Ну, то есть мы в той книге?

Валя пела:

— Читал сию книгу сам Исай-пророк, / Читал он книгу ровно три года, / Прочитал из книги ровно три листа.

— Значит, мы блуждаем в первой строчке! — выкрикнул Вася.

И кролик посмотрел на него.

— Эй, новозеландец! На родину плывем. Ибо у каждого родина — свобода.

Валя пела дальше, там шел перечень вопросов: от чего, мол, начался вольный свет? Звезды? Ночи? Ветры? Помыслы? Кровь-руда? Цари? Князья-бояре? «…крестьяны православные?»

— И от чего? — спросил Вася, загребая левым веслом, чтобы выровнять ход лодки в холодных мутных апрельских водах с сором.

Ответы были в том духе, что солнце от лица божества, как понял Вася, — Валя в этом месте слова проглатывала, но можно было догадаться; звезды от его риз, ночи от его дум, от него и ум-разум, а кровь-руда от черна моря, кости от камней, мир-народ от Адама, цари от его головы, князья от его мощей, а крестьяне от его колена.

— А? Вот как, — откликнулся Вася. — Тут хитро все пропето. Мол, цари от Адама. А он же, Адам, напортачил там в саду? И получил пинка. Тут и началось: князья-цари… Проклятье. Это мне нравится. А может, и была там анархия, в саду этом? А ведь похоже, что да. Ну, если Адам сделал свой выбор. Значит, свобода выбора была, хоть тень большого начальника и маячила. Только зачем же он пнул-то его? Зачем так грубо и несправедливо?.. — Вася осекся. — Хотя, черт его знает. Может, он настоящей свободы и лишился, Адам. Впал в вечную зависимость от бабенки этой, Евы. И пошло-поехало: князья-цари, зараза, компартия, Гитлер, Сталин с Берией, Трумэн, атомная бомба… Об этом еще Бакунин предупреждал, да и Прудон, да, особенно он, француз крутой, сидевший в парижской тюряге, мол, что монархия, что демократия — все едино, власть человека над человеком мерзкая штука, рабство, и все! — Вася сильнее начал грести, чтобы обогнать корявую длинную ветку. — Но тут-то и нету высшей, так сказать, математики, логики. Уф!.. Обогнал. Да. Ведь все это начальник сада предвидел? То есть на сто процентов знал, что Обло-Лаяй вылупится из грешка. Зачем же позволил? И! — Тут Вася бросил на мгновенье одно весло и вскинул руку с торчащим указательным пальцем. — Значит, он и есть автор Обло-Лаяй, «Малыша», ГУЛАГа, Освенцима. Так же?

Валя вздохнула и ответила:

— Не знаю я, Фасечка.

— Ну как?.. Я про зло, насилие и ложь тебе…

И Валя пела:

— Мне во сне много виделось: / Кабы с той страны со восточной, / Кабы с другой страны со полуденной, / Кабы два зверя собиралися, / Кабы два лютые собегалися, / Промежду собой дрались-билися, / Один одного зверь одолеть хочет.

— Да это все сказки какие-то… И видишь, тоже сны… — досадливо заметил Вася, работая веслами.

Валя пела:

— Это не два зверя собиралися, / Не два лютые собегалися, / Это Кривда с Правдой соходилися, / Промежду собой бились-дрались, / Кривда Правду одолеть хочет. / Правда Кривду переспорила…

— Вот брехня-то! — воскликнул Вася, возмущенно синея глазами из-под спавшего чуба.

Валя пела:

— Правда пошла на небеса…

— Хых! Хы-хы, — засмеялся Вася.

— …А Кривда пошла у нас вся по земле, / По всей земле по свет-русской, / По всему народу христианскому. / От Кривды земля восколебалася, / От того народ весь возмущается; / От Кривды стал народ неправильный, / Неправильный стал, злопамятный: / Они друг друга обмануть хотят, / Друг друга поесть хотят.

— Вот это да! — закричал Вася. — Хых-хы-хы-хы! Точно, людоеды!

Валя допела:

— Кто не будет Кривдой жить, / Тот причаянный ко… — тут она запнулась, мгновенье молчала, словно съела слово. — Та душа и наследует / Себе Царство Небесное.

Вася бросил весла и зааплодировал.

— Круто по-настоящему, Вальчонок! Я уже люблю «Голубиную книгу». Название и впрямь хорошее. Только я бы добавил: «Голубиная книга анархизма». Есть же «Поваренная…» А будет «Голубиная…» Ведь анархия, Вальчонок, это мир. А государство — война. Не дураки ее придумали, книгу эту. Хоть попы, наверное, ее лапали.

— Батюшки, они разные бывают, — сказала Валя. — К примеру, отец Григорий. Он всегда, как придет пешком из своего села, давал Мартыновне баночку с медом. Пасеку там держал, коло церкви прямо. А Мюсляй брезговал. Ему кто-то сказал, что у отца Григория коло пасеки кладбище, и пчелки с цветов на могилках и собирают медок-то, и потому медок этот подарок от мертвецов. А мы ели, и ничего, скусный. Отец Григорий любил с Мартыновой лялякать. А как мне токо слово, два скажет, да перекрестит и руку даст лобызнуть, так я потом неделю как на крыльях летаю, и тут, — Валя стукнула кулачком между грудей, — такое прям чувство… ну, как будто что-то вдохнули — хрусталь. И он так и сияет, в первый день аж дыхание перехватывает. Потом помаленьку угасает вроде… Да как в Дом Матери зайдешь, так и снова вспышка, но уже послабее, конечно. Даже когда Одигитрию с Москвы после лечения ихнего красками да скребками разными привезли, даже от Нее не бывало такого, как от отца Григория. Что же это? А ты говоришь всякое… Не говори, Фасечка, ладно? Ты бы вот с ним сам встретился, понял бы, ага. Может, к нему и пойдем?

— Ты что, совсем сдурела? — ответил Вася. — Я от попов и бегу. Поп Никита меня засудить хочет. Объединился со следаком Мирзоевым. Следак — морда нерусская, наверное, мусульманин, а туда же, в одну дуду с батюшкой, мол, как это так я смею говорить про ихнего боженьку? Про Иешуа этого.

— Это который?

— Ну, ваш Иисус Христос собственной персоной.

— Ой! — воскликнула Валя и прикрыла ладонью рот.

— Проклятье…

— Не говори так, Фасечка, — попросила Валя.

— Дышать нечем! — ответил в сердцах Вася. — Как в склепе. Вся эта ваша религия — замогильная. Ну и кадите себе мертвечиной в церкви, чего всю страну в склеп-то превращать? В морг православный, да хоть и католический, любой. Дайте воздуху. Пошли прочь. Не верил и не верю. Так хочу. В этом моя свобода. Так у меня сердце бьется.

— Ну, Фасечка…

— Так нет же, агрессоры в рясах снуют всюду, зараза, в школы прутся, в политику лезут. А какая должна быть политика церкви? Ну ведь как дважды два: любите друг друга, да? И все. А разве любовь в этих ряшках в рясах? Да ты видела хотя бы взгляд вашего патриарха? Это же генерал натуральный. Маршал. Только со слащавостью.

— Фасечка!..

— А что? Маршал и есть. И за ним воинство. Ведь дело-то кровавое, как о том проповедовал Михайла Александрович, Бука, ибо в жертву приносится человечество ради ненасытного божества. Сколько было костров, пыток, а? И все ради Христа. Ну? Цирк! Он же про любовь, а эти — дубиной, огнем. Шизофрения вселенская — вот что такое ваша религия! Ладно, ладно, сейчас обходятся без этих-то страстей. Но война продолжается — со здравым смыслом, война за умы и сердца, а в конечном счете — за бабки, бабки! Баксы! Хыхыхы!.. А там, где борьба за бабки, там и кровь. Ведь что такое золотой запас России, Вальчонок? Что такое все эти заводы, нефтяные потроха, золотые россыпи? Это наша кровь. И кровь тех, кто был раньше. Твоих дедов и бабок, и моих, хотя я и не знал их. Так почему это все должно принадлежать вашей поповской верхушке? Или кремлевской? Попы есть пауки. Так говорил Бука.

— Отец Григорий не такой, — тянула свое Валя. — У него огород, яблони и вишни, пасека. А ездиет он на мотороллере. Дни свои проводит в трудах, — продолжала она. — И ездиет по деревням, соборует какую старушку, или так, освящает чего-нибудь, говорит слова чистые, всем помогает. Я о нем слышала от людей, что в собор-то приходят из разных мест. Его любят. Хоть один поп соборный и говорил, мол, дескать, ага, необразованный этот Григорий, темный, шофер да и только.

— Шофер?

— Он раньше токо шоферил, на грузовике, што ль. Возил там в колхозе картошку, ну, всякое разное. И лихоманка с ним приключилася. Трясун напал. А скорее всего недобрые напустили.

— Вальчонок, ну ты и впрямь темнота. Смеешься, что ли?

— Откудова я знаю. Всяко бывает. У нас соседка была бабка Зинка, про нее говорили, подколдовывает. И раз бабушка глядь, а та — шасть с нашего двора, от Марты, и та слегла, не встает, помыкивает. Тогда смекнули, эге, ну-ка, и позвали батюшку Михаила, тот окропил, молитву воздвиг, и все, Марта повеселела, встала, снова доится.

— Хыхыыхы, — с возмущением засмеялся Вася. — Хы-хы-хы!..

— А Григорий шофер начал чахнуть, бледнеть, худеть. Трясется и трясется. Врачи от него отказ сделали. Помирай, мол, дескать, ага. И тут к нему явился монах в желтом.

— Взаправду или как?

— В видении. Или во сне. Но бывают сны, как видение. И он сказал ему…

— Кто кому? — переспросил Вася, выгребая на середину, вытягивая шею, чтобы лучше видеть мокрые апрельские поля.

— Монах тот Григорию. Иди, говорит, в церкву и молись. И пропал. А Григорий так и сделал все ж таки, хоть и неверующий был совсем, как вот и ты, Фасечка. Да уже помирал ведь. И враз трясун сняло. А там и тело окрепло. И глаза прояснились. И выздоровел. Так и приклонился к церкви. И вдруг ему священник и сказал: да пора тебе уже и самому священнический сан принимать. Так и стал батюшкой Григорием. Это Мартыновна все вызнала.

— А, какие-то темные сказки.

— Ну правда же, Фасечка! — возмутилась Валя.

— Ну присказки. Вот со мной ничего не случалось никогда. Я и не верю. А верю Буке с Кропоткиным и собственным глазам. Да и не верю, а просто — знаю. Знаю, что они правы. А это все, что ты тут разводишь на киселе, — мутная пропаганда Обло-Лаяй.

Валя даже отшатнулась, так, что и лодку качнула.

— Чего удивляешься? Религиозный маразм на руку Обло-Лайе. На лапу, хыхыхыыхыы… Ведь тот, кто верхом, — не менеджер, скажем, высшего звена, а священный государь. Всякая власть — от бога. Да? Удобно же. Только куриных мозгов не хватает сообразить, что тогда и власть Адольфа Гитлера оттуда же. От того же, так сказать, субъекта. Или не субъекта? Что это вообще такое?.. Никто не знает. Вот ты, Вальчонок, знаешь, можешь сказать по-русски?

— Что, Фасечка? — подавленно спросила Валя.

— Что это такое ваш, ну, господь бог всевышний? Скажи так, чтобы я, дурилка картонный, врубился, понял. А то все трындят, галдят, как белены объелись, бог-бог-бог. Поэты стихи пишут и пишут, особенно сейчас, как с цепи сорвались: бог-ангел, тю-тю-тю, слюни сладкие до пупа. Поклоны бьют. Свечки ставят. Морозко и тот со свечкой, глазки свои хладные потупил, стоит, бороду из ваты чешет, микрофончики в ней, как блохи. В январскую стужу очереди за водой. Потом, там, на поклон всяким костям, тряпкам, иконам. А что такое это, ну одним словом, а? а? Вот скажи мне сейчас же, не раздумывая и не придумывая. Ну?! Ну!

В глазах Вали как будто свет пошел сквозь кофейную гущу. И она ответила:

— Семьдесят Второй!

Вася в замешательстве перестал грести.

В глазах Вали стояли слезы. Вася хотел уточнить, но тут донеслись странные звуки — как будто войско писарей приближалось, верхом на своих столах с писчими приборами да бумагами, и допотопные перья в их руках скрипели, выводя некие письмена. Вася озирался. Валя задрала голову, смахнула с ресниц слезы. И наконец они увидели в небе сдвоенные два треугольника птиц.

— Лебеди? — подал голос Вася.

— Не-а, — откликнулась Валя.

— Ну не утки же…

— Это гуси, — определила Валя, тихо улыбаясь.

— А мне тут сон был про лебедей… — проговорил Вася.

— Они кричат по-другому, — сказала Валя. — Вот тебе и сорок калик со каликою.

— А, те страннички, — вспомнил Вася.

— Это уже иная еще песнь, — сказала Валя.

— Споешь?

— Не-а, очень уж долгая, да я всю и не взяла в толк, в память. Там про то, как собрались калики перехожие эти из пустыни Ефимьевой, из монастыря, да и пошли в Ерусалим с посохами. Там в пути под Киевом им князь Владимир, што ли, попался… — И Валя негромко запела: — Ездит он за охотою, / Стреляет гусей, белых лебедей, / Перелетных малых уточак, / Лисиц, зайцов все поганивает. / Пригодилося ему ехати поблизости. / Завидели его калики тут перехожие, / Становилися во единой круг, / Клюки-посохи в землю потыкали, / А и сумочки исповесили…

Треугольники пролетали

Треугольники пролетали над ними, уходили дальше вдоль разлившейся мутной реки, гуси подавали скрипучие голоса, успокаивали друг друга. Или, может, в самом деле писцы записывали, что видели: реку и маленькую лодчонку с гребцом и девицей, а еще с черным кроликом, ну, вернее, с красным. Таковы были словеса этой новой «Голубиной книги».

Валя замолчала, закашлявшись.

— Ну, — спросил Вася, налегая на весла и синея глазами, — и чего там было дальше? Порубил их Красное Солнышко своими стальными лучами?

— Какое солнышко?

— Да Владимир. Если под Киевом, то скорее всего он.

— Нет. Он приветил их, отослал к молодой княгине Апраксевне, чтоб она им милостыню подала, накормила. Они и пошли в Киев. Там их хорошо приняли. Но княгиня положила глаз на ихнего одного калику, красавца молодого Касьяна Михайлова. К себе в спаленку зазывала. Тот ни в какую, ох. Она тогда смухлевала, подкинула там чарочку из драгметалла в его котомку, и на выходе их затормозили, все проверили, у него нашли, тогда в поле Касьяна зарыли по самые плеча. И дальше калики пошли.

— Хыхы, я и подозревал, чем кончится встреча с Солнышком. Он же был крутой авторитет.

— А княгиню в гноище бросила болезнь, скрутило. Те калики в Ерусалиме побыли, назад топают, а Касьян им в поле кричит. Они к нему. Живой! Только кудри по земле рассыпаны. Отросли. Шесть месяцев прошло, а он жив. Откопали и снова в Киев. А Владимир тот говорит, что к княгине уже не ходит, дышать там у нее нечем. Но повел, нос зажимает. А Касьян так идет…

— …без противогаза, — вставил Вася.

— Ху-гу! — откликнулась Валя. — И в общем вылечил он ее, и все хорошо стало… Пора уже причалить куда, Фасечка.

Вася молча повернул лодку к ближайшей земле. Вскоре лодка ткнулась в грязный берег, Вася первый вылез, вытянул лодку по мокрой земле, помог выбраться Вале с кроликом. Она поспешно отошла в сторонку и присела. Кролик сидел на жухлой траве, шевелил ушами. Вася тоже справлял малую нужду, отдуваясь и глядя в серые небеса. Валя прошлась по берегу, оглядываясь, странная в куртке, с распущенными волосами, с голыми белыми красивыми ногами. Вася невольно на ноги засмотрелся. А Бернард принялся потихоньку уписывать прошлогоднюю траву.

— Хы-ы, ничего прикольнее я в своей жизни не видел, — бормотал Вася. — Ну и картинка… Комиксы.

— Ну что, — крикнул Вася отошедшей далековато Вале, — айда в кораблик!

Валя оглянулась, потом нагнулась, что-то собирая.

— Надо куда-то в лесок заплыть, — сказал Вася. — Чай сварганить, то, се. Здесь нет дров, только вон кусты. И насквозь все видно. А если Эдик с фермером рванут за нами на «Ямахе»? Вот дерьмо-то будет…

Валя вернулась к воде, в кулачке у нее желтели цветы мать-и-мачехи. Откуда-то налетели чайки, загалдели, носясь над водой. Даже Бернард навострил уши и, кажется, попытался увидеть, кто это в небе орет так.

— Это чайки, ослик, — объяснил Вася.

— Ху-гу! А он не знает их? — спросила Валя. — Там их нету? В его Зеландии?

Вася пристально посмотрел на Валю.

— Вальчонок, он же в клетке родился. Рожденный в клетке, как же ты не понимаешь? Или делаешь вид?..

— Что, Фасечка, что?

Вася с подозрением смотрел на нее.

— Да ничего. Про калик ты умно рассказывала. А тут не врубаешься?

— Ху-гу! — воскликнула Валя. — Чего ты, Фасечка? А? А?

— Да ничего, — ответил Вася. — Неужели ты думаешь, что этот Бернард прибыл сюда прямо из Новой Зеландии, ну?

Валя уже держала кролика на руках, сунув цветы в карман.

— Крошка моя, — бормотала Валя, почесывая кролика.

— Ты в несознанку не уходи, отвечай по существу, — потребовал Вася, непримиримо сурово синея глазами.

— А? А?

— Отвечай. Ты действительно думаешь, что этот кролик родился в Новой Зеландии?

Валя растерянно хлопала глазами.

— Фасечка… да ты же сам это говорил.

— Да? Это же была шутка. Метафора, черлт возьми, проклятье. Это еще, допустим, тюльпаны могут везти из Голландии, раньше возили, пока эти хряпы не сбили «Боинг» своей дурой. Понимаешь? Тюльпаны — да. А кроликов — кто же повезет? Их когда-то завезли, ну породу такую. И они стали плодиться, размножаться. Этот Бернард уже насквозь русский. Как Марк Бернес, хыыы. Или как черные, африканцы в Нью-Йорке — стопроцентные янки. Ну или девяностодевятипроцентные. Неужели ты этого не понимаешь?

Валя в смятении посмотрела на Васю.

— Но… он же не с Африки?

— Кто? Бернард?..

Вася дернул себя за рыжеватый чуб.

— Так он и не черный, а красный, — сказал он. — Скорее индеец, хыхыыы. Из племени ушастолапых. Хыыы. Хы-хы-хы…

Вскоре Васин смех перекинулся и на Валю, и они смеялись на два голоса. Только Бернард еще оставался неуязвим для заразительного смеха Васи. И он лишь шевелил ушами и поводил туда-сюда круглыми глазами.

Под вечер они увидели небольшой лесок и решили остановиться в нем. Причалили. Валя взяла кролика и пошла в лесок. Вася взвалил рюкзак, сунул под мышки весла и последовал за нею, оскальзываясь. Войдя в лесок, — это был смешанный лесок: березы, тощие елки, ольха, — Вася огляделся и сказал, что надо уйти поглубже. Но он так устал, что еле на ногах держался, поэтому сбросил рюкзак, сел прямо на лесную подстилку, опустив голову… Валя сунула ему кролика и пошла к реке. Вскоре она вернулась с ворохом вещей. Вася бессильно наблюдал за нею. Кролик уже бегал деловито среди деревьев. Валя снова ушла. Оставалось перетащить лодку. Но лодка была легкой, и она без труда ее потянула сначала по земле, да вдруг сообразила, что след остается, и подняла лодку. Когда она вошла в лесок, Вася спал, привалившись к стволу старой елки в наплывах смолы.

…в Южную Азию, приблизился к двум зеленым горам-вратам. За ними, за этими шапками из мягкой зелени расстилается какой-то удивительный ландшафт. Но некая сила выталкивает меня из врат-гор. Я еще раз пытаюсь туда проникнуть. Получилось! Подлетаю к горным склонам с пещерами и одиночными деревьями. В пещерах явно кто-то обитает. Перед склонами высится какое-то каменное изваяние. Приближаюсь и прикладываю ладонь…

— Бернард, Бернард!

Васю как будто током ударило. Он ошалело таращился. Елки, бледные березки, рюкзак, вещи, весла, лодка.

— Бернард! Берна-а-а-рд!

В лесу кто-то ходит. Вася с трудом соображает, кто это может быть.

— Бе-э-э-э-рна-а-рд!

И несколько секунд ему кажется, что он находится там, куда однажды его сопровождали двое в строгих костюмах, и где-то поблизости католический женский монастырь. Да, женский. Вот и слышен женский голос: «Бернард!» И значит, рядом море.

Но это было не так. Вася уже понимает, где это. Думает, что пора заняться лагерем, разжечь костер, поесть горячего, напиться чаю, чаю, чаю… А сил у него нет ни капли. И он продолжает сидеть и слушать отчаянный зов Вали: «Берна-а-ард!» Голос ее удаляется, блуждает. Какая же это глупость. Этот Бернард какой-то и все, все. Что за морок? Ведь это Вальчонок, придурковатая девица с Соборного холма? Почему же она бродит здесь и зовет какого-то Бернарда?

Быстро вечереет.

Но Вася уже снова спит.

Концерт под открытым небом. Праздник города, что ли. Тут и я захотел каким-то образом поучаствовать. Взял и взлетел. Это происходило прямо на улице, на проезжей части. На время концерта ее перегородили. Люди шокированы.

Опасаясь, как бы постовой не подбил меня снизу пулей, лечу прочь, сворачиваю и вижу церковь. За мной бегут. Как всегда. Всех это заводит.

Влетаю внутрь, чтобы скрыться. Но преследователи входят за мной. К ним навстречу идут священники. Качают головами. Нет, нет, они не могут выдать меня. Нет. Нет, тут надо разбираться. Успокойтесь. Мы все узнаем и вам сообщим. Мы не оставим этого так просто.

Хм, хм. Вот тебе и на, кто бы мог подумать, что меня сюда занесет. А главное, что попы будут защищать меня. Невероятно.

Меня отводят в боковую комнату.

Кого-то ждут.

И в комнату входит патриарх Кирилл. Но он еще не патриарх. Или уже не патриарх.

Ну и ну.

Он внимательно смотрит на меня. Спрашивает, сам ли я это делаю или кто-то или что-то мне помогает? Сам. И по своей воле? По своей. Он просит меня сделать это прямо сейчас. За ним толпятся священники.

Что ж.

Мелькает опасение, что все уже ушло и я ни черта не смогу… Медленно начинаю наклонять туловище, еще не отрывая стоп от пола. Все смотрят. Тишина. Наклоняюсь сильнее, сейчас или упаду, или… И мои ноги отрываются от пола. Так! Я зависаю над полом под углом. Слышны удивленные вздохи. И тогда я начинаю подниматься вверх. Просто вверх, и все. Кто знает, как это происходит? И вот уже они задирают свои бороды, глядят снизу, а я под люстрой и смотрю сверху.

Обогнув люстру, опускаюсь на пол перед Кириллом. Он оглаживает бороду и говорит, что я должен сослужить хорошую службу…

Но в это время в дверях шум. Что такое? Снова толпа. В комнату впускают Никкора. Это он. Нет сомнения. На боку фотографическая сумка, шапка-«жириновка». Но сумка его набита фотографиями и какими-то плакатами, брошюрами. Он выкладывает все на стол. Это какие-то мои изделия, художества. С Никкором у меня хорошие отношения. С чего это он вдруг вздумал?

Священники рассматривают эти «грамоты подметные». Им даже что-то нравится. Кто-то одобрительно кивает.

Все выходят для совещания в другое помещение.

Наконец является один священник и объявляет, что принято решение выдать меня.

Я даже не пытаюсь спорить. Ничего другого и не ожидал от них. Удивительно даже, что они сразу не сделали этого. И меня выводят к толпе. И в это время — раз! — меня как-то перехватывают. Кто это? Не знаю.

Мы в автомобиле. Мордовороты с короткими стрижками. Впереди рядом с водителем босс. И почему-то на меня не обращают внимания, как будто меня здесь и нет, хыхыы… А допрашивают какого-то парня. Он называет мой адрес. Да! Именно мой. Что такое? Зачем? Я с удивлением смотрю на окровавленного бедолагу. Он мне незнаком. Босс оборачивается и кивает. Несчастного начинают забивать. Автомобиль мчится по проспекту, сворачивает, проулки, перекресток, торговый центр, поликлиника, мой дом, подъезд. Все выходят. Кроме бедняги, он попросту мертв. Они уделали его. Но почему меня не узнали?

И внезапно вижу себя в этом авто: сижу, забинтованный с ног до головы, как мумия.

В этот миг один из стриженых выходит из подъезда и направляется к машине. Видимо, что-то забыл. Хлопает себя по карманам. Открывает дверцу — и кругло таращится на меня.

Что, что делать?

Что?

Что?..

Вася открывает глаза уже в сумерках. Рядом никого. Пахнет хвоей. Холодно. Он ежится. И тут же слышит — как будто бархатный шмель летит по реке. «Бржжжж! Бржжжж!» Шмель приближается. Как будто зависает — и летит дальше. Вася соображает, что это моторная лодка. С усилием он встает и вытягивает шею, стараясь разглядеть среди стволов и веток реку и моторку. Воду он видит. А больше ничего. Надо выйти из леса. Но вместо этого он опускается и снова сидит. Нет, холодно! Вася встает, встряхивается. Надо сбросить это оцепенение.

А где же… Вальчонок?

В лесу тихо. Только где-то в стороне, в полях, как будто лает собака. Вася сразу думает про Обло-Лаяй, потом про Джерри.

— Вальчонок! — зовет он сипло, прокашливается и снова зовет, срываясь на фальцет: — Ва-а-льчонок!

Никто не отвечает. Вася топчется, наконец принимается за устройство лагеря. Стелет на землю бумагу, ломает деревца и сооружает каркас шалаша. Сверху накидывает целлофан. На бумагу бросает одеяла, запихивает внутрь рюкзак. И чувствует, что сам взвоет сейчас от голода. Он лезет в рюкзак, но тут же думает про Валю и, чертыхаясь, выбирается наружу и снова зовет. В лесу тихо. Некоторое время Вася пребывает в ступоре. Снова встряхивается.

— Разведу костер, — бормочет он, принимаясь ломать веточки с елки, но тут же останавливается. — Нет… Проклятье.

Огонь-то может и увидит Валя, но его же увидят и другие? Тот, кто плыл на моторке? А если не огонь, так дым почует. Это же просто везение, что Вася заснул, а Валя ушла, и они не успели развести костер. Это какая-то выдумка тридцать второго воображения. А может, и самого первого. Ведь все элементарно. Хых…

Но где Валя с ее семьдесят вторым? Как ее найти? Может, это тоже воображение? Более сложное, чем у Васи? Ну Бернард, эти песни-рулады про калик перехожих… Он опять подает голос. Звучит он достаточно жалко.

Вася думает, думает, пытается включить и тридцать второе воображение. И наконец вынимает из шалаша лампу, зажигает ее, озирается.

— Да, — бормочет. — Это лучше, чем костер. Чуть что, можно быстро задуть. И не пахнет.

Хотя на самом деле сильно воняет от лампы керосином. Васе этот запах нравится после того керосинового сна. С лампой он ходит вокруг лагеря, круг света выхватывает еловые лапы, стволы берез, лесные завалы, ямины. Но, пожалуй, лучше лампу-то оставить маяком в лагере. И Вася возвращается, вешает горящую лампу на сучок от обломанной высоко над головой ветки. Отходит, смотрит. Хорошо видно. Идет дальше. Оборачивается. Огонек мелькает среди лап, стволов. Он снова зовет Валю. Никто не отвечает. Вася идет дальше, спотыкаясь на кочках. Вдруг вспоминает, что Валя так и не надела сырые штаны свои. С голыми ногами и ушла.

— Вот дерьмо-то…

На кой черт ей этот кролик. Вася уходит по лесу, озирается. Ни Вали, ни кролика, разумеется, и ни огонька лампы. Он идет обратно. Долго идет, а огонька так и не видит. Кажется, и он заблудился. Ну, ну, что делать? Тридцать второе воображение, помоги! Хых… Но ничего не идет в голову.

И тут словно бы подключается ко всему происходящему чье-то другое воображение. И вот что оно выдает:

Шмель возвращается. Снова бархатное вкрадчивое неясное гудение. Приближается. Вася в отчаянье глядит в ту сторону, откуда оно раздается. Видна с реки лампа? Видна?

Шмель гудит уже достаточно громко. Он где-то рядом. Вася таращится в темноту. На миг звук жутко прерывается. Этот миг, как провал, пропасть, в которую все готово обрушиться, вся экспедиция за волей вольной, весь замысел о свободе. У Васи перехватывает дыхание. Но, видимо, это порыв ветра снес на секунду звук мотора, нет, он гудит по-прежнему ровно, бархатно. Хороший, видать, мотор. Лодка тянет дальше, вверх по течению. Удаляется. И тогда Вася идет туда, откуда и доносился звук мотора. Вскоре он оказывается на берегу реки. Теперь ему понятно, в какую сторону надо идти. Он спускается вниз по течению, всматриваясь в лес. Всматривается до боли в глазах. И видит сверканье. Это как сияние той земляной дырочки! Лампа. Он идет, стараясь никуда не отклоняться, но временами огонек пропадает. Но как же огонек не заметили с лодки? Или с воды и не увидишь? Или этим людям на моторке нет никакого дела до огоньков, Васи и его спутницы с кроликом? Как узнаешь?

Вася выходит прямо к лагерю. С робкой надеждой прислушивается. Тихо. Снимает лампу с сучка, заглядывает внутрь шалаша. Никого. Ни Вали, ни ее дурацкого Бернарда.

— Прлоклятье…

Прокашлявшись, он кричит. Крик уходит в ночь. Никто, никто не отзывается. Если бы она была поблизости, то, конечно, давно уже услышала бы.

Что же предпринять? Чье-то воображение помогло ему отыскать лагерь. А Валю?

Что ему сейчас нужнее — Валя или лагерь? Лагерь можно и днем отыскать, решает Вася, и, сунув за пазуху буханку хлеба, в карман банку рыбных котлет, а в другой банку вареной кукурузы, он уходит примерно в ту сторону, где в последний раз видел Валю, светя лампой. Идет и время от времени бьет ножом по краю лампы.

— Плевать на них, дерьмо, зараза, — бормочет он и снова бьет в свой импровизированный колокол. — Плевал я на тебя, слышишь, Мирзоев? И ты, поп Никита!

Вася споткнулся и растянулся в полный рост, но тут же подскочил, схватил лампу. Она продолжала гореть. Стекло не разбилось.

Вася шел среди деревьев, позванивая, выкрикивая имя Вали, и вдруг лес остался позади. Он стоял на опушке, понурившись. Достал початую буханку черного хлеба, отломил кусок и начал рвать его крепкими зубами, торопливо жевать, чувствуя себя каким-то животным, хоть и волком — только хлебным. Ну. Вот Обло-Лаяй его и ловит. Идет где-то по следу. Ибо никогда они не будут дружны, волк хлебный и живоглот Обло-Лаяй, привыкший лизать сапог Хозяина.

Впереди смутно вырисовывался холм. Вася решил взойти на него. Пока шел по склону, разрывая прошлогодние травы, обходя кусты, заморосил дождь.

— Этого еще не хватало, — проговорил он.

Наконец одолел склон и огляделся с холма. А что увидишь? Когда-то ему попадалось сообщение о потустороннем шумерском мире. Там ни рая, ни ада, а одна пыль, пыль и сумерки, в которых бродят неприкаянно тени умерших. Вот что-то такое и видел он сейчас. Только вместо пыли дождик и грязь. Где-то река. Он пытался ее разглядеть. А позади лес с шалашом. Эх, как все ладно уже пошло. Сумели устроиться на ферму, отчалили… Правда, Васе жаль было Бориса Юрьевича. Лучше бы тот ему не рассказывал свой сон. Вася давно заметил: как узнаешь чей-то сон, так уже чувствуешь с человеком какую-то такую связь, тайную, особенную. Вася любил смотреть сны. В них было то, чего так не хватало в мире обычном, дневном.

Но они бы прибили Валю. Чью же сторону он должен был взять? Да и в этом действе, учиненном Валей, была радость. Уж кто-кто, а Вася знал тяготу клетки. Да и Эдика надо было проучить.

— «Свобода — здоровье души», — повторял Вася вольтеровскую максиму, чтобы укрепиться, настроиться на нужный и единственно верный лад.

Так вот сейчас он свободен.

Но не совсем.

Вот отыщет Валю, тогда… Что тогда? Ну, тогда его свобода возрастет точно. Ведь свобода невозможна, если ближний мучается. А Валя страдает наверняка без штанов. Это признал бы Вольтер. И все остальные апостолы анархии. Хотя Вольтер и не апостол. Но про свободу хорошо сказал. Ведь все и больны, по сути. Больны в той степени, в какой лишены свободы. И здоровы настолько, насколько свободны. Больные и полубольные — все. А здоровых здесь и нет. Нет. Отсюда и грызня. Зачем же чье-то воображение придумало этот мир? Этот тусклый мир пыли и грязи.

Постояв на холме и посветив в ночи лампой, Вася повернул и пошел назад. У него оставалась надежда, что в шалаше он найдет Валю с ее дурацким кроликом или без него. Лицо его было мокрым от дождя. Шел он, покачиваясь и зевая. Внизу взял направление на лес, но через некоторое время вышел к какой-то роще, а не к лесу. Подошел ближе. Да, роща, березы смутно белеют во тьме.

Внезапно кто-то шарахнулся прочь, побежал, треща кустами, чухая. Вася вздрогнул. Ему тут же припомнился здоровенный кролик из сна, и он даже чуть было не позвал его, но одумался.

Войдя в рощу, он наткнулся на какую-то железку, дернул ногой и порвал штанину. Нагнулся, ощупал ногу. Ну точно, разорвал. Лампа уже угасала, но он еще сумел при ее свете разглядеть, что набрел на крест. Крест торчал среди прошлогоднего бурьяна, как мачта увязшего в земле корабля. Вася прошел дальше и снова набрел на кресты. Рядом стоял и обелиск с железным венком. Кладбище.

Возле одной могилки была покосившаяся скамеечка, и Вася опустился на нее. Доска заскрипела, но выдержала. Вася пребывал в тоске. Вон чем обернулась его борьба за свободу в этой стране. Полным дерьмом.

Лампа начала пыхать. Огонек умирал. Вася наблюдал за этим угасанием. Наконец огонек совсем замер. Все. Вася еще сидел, сгорбившись. Сейчас он пытался убедить себя, что, как говорится, баба с воза, коню легче… Кто ему эта Валька? Зачем? Откуда она взялась на его голову? Ведь он исповедовал веру одиночного плавания в океане. Ему никто не был нужен. Одному легче достичь берега свободы. Поэтому он предпочитал не якшаться с единомышленниками. Точнее, не действовать с ними сообща. По этой причине он не был на Болотной, когда сорвавшееся с цепи Обло-Лаяй кинулось крушить так называемую демократию и весь этот либерализм. Митингами здесь ничего не добьешься. Митинги — это прошлый век. В двадцать первом веке надо захватывать интернет и умы. Ведь это и есть ноосфера. Тихо и медленно, с кротовьим упорством рыть ход в паутине умов — к свободе. Создавать ноосферу свободомыслия. Такова стратегия Васи Фуджи. А от любого насилия его тошнит. Но это не спасло самого Васю. Обло-Лаяй схватило его за шкирку.

— Да какое мне сейчас дело до всего этого, — проговорил Вася, пытаясь потянуться.

И скамеечка не выдержала и рухнула под его тяжестью. Чертыхаясь, Вася встал. Надо было куда-то шагать. Куда? Да все равно. И он пошел, понурясь, с погасшей лампой в руке. Сейчас ему нужна была не абстрактная какая-то там свобода, а Валя, дурочка с Соборной горы. Вася хотел ее найти. Совсем не потому, что с нею было бы проще выбираться из этой страны. Напротив, труднее. Но… Вася уже не мог ее оставить. Да! Эту дурочку с прозрачно-карими доверчивыми глазами.

Неожиданно он вышел на дорогу. Она шла от кладбища. Постояв, Вася двинулся по ней уже как сомнамбула, зомби. Но нет, на самом деле он определил, что дорога идет в нужном, как ему мерещилось, направлении. По дороге проще идти, чем по травам и кустам. Прошлогодние травы хоть и полегли, но цеплялись, спутывали ноги. Внезапно Вася понял, что уже светает. Да, увидев — увидев дом и реку внизу. Река! Это была она. Значит, не все потеряно. Река приведет к тому лесу, где осталась лодка. Только надо было определить теперь, в какую сторону по реке идти. Вася стоял и смотрел на реку, дом. Но что за дом? Хутор какой-то?

Внезапно Васе пришла мысль, что и Валя могла выйти сюда, к этому единственному в ночи жилью. Это было как-то просто, не в духе тридцать второго воображения, — но, может, как раз, в духе семьдесят второго — в духе высшей, как говорится, простоты.

Удивительно, но Вася, понимавший, что светиться в его положении опасно, взял и пошел к дому. Точнее — потащился. Ноги он еле передвигал. Полупальто на нем обвисло, мокрое от дождя. Вязаная большая шапка сползала на глаза. Башмаки были мокрые, грязные. Лампа ударялась о ногу. После сидения на кладбище его била мелкая дрожь. Вася озяб изрядно. Из-под плетня вдруг выкатилась с лаем белая ушастая собачка. Вася посмотрел на нее и продолжил свой путь. Он открыл калитку, взошел на мокрое крыльцо. Постоял еще в нерешительности. Но дождь припустил сильнее, и Вася вытянул руку и постучал. «Тук-тук-тук!» Собачка прыгала на ступени, тут же с визгом соскакивала, лаяла. Вася снова постучал. Стоял, ждал. Никто не открывал. Вася опустился на корточки, привалившись спиной к двери. По крайней мере, здесь, под навесом, можно было переждать дождь. Только мешала вертлявая и голосистая собачка. Откуда-то ей отвечали и другие собаки. Наверное, здесь не хутор, а целая деревня.

Но у Васи просто уже не было сил куда-то идти. Никаких сил не осталось. Ноль сил, ноль мыслей, ноль, ноль, ноль всего. Ничего. Пусто. И он впал в забытье на этом крыльце.

Разогнался на велосипеде… а педалей нет, а вот обрыв… эй! аа! Огромная долина… Но, пролетев, плавно приземлился. Посреди долины какой-то объект… Какое-то живописное сооружение… Не поддающееся определению. Вот. А дальше — дальше цветущие белым деревья. И огромные разноцветные букеты, величиной с эти деревья, ого. Ветер! Несколько букетов валятся. Появляются женщины, маленькие, как мотыльки. Поднимают кое-как букеты, упираются, толкают руками. Летит дятел в чисто-белом оперении. Из его клюва вырывается парок дыхания. Да, холодновато. Чистый дятел с кровавой шапочкой летает туда-сюда. Потом стучит. «Тук-тук-тук!»

— Тук-тук-тук!

Вася распахивает глаза. Кто-то толкает его в спину. Собачка, пристроившаяся тут же, возле Васи, взвизгивает и, вспомнив о своих обязанностях, принимается лаять, но как-то неубедительно. Вася встает, отступает на шаг. Дверь — дверь со скрипом открывается шире, шире. И в сером свете тусклого дождливого утра видно заспанное, но какое-то чисто-прекрасное лицо с прозрачно-карими глазами, выпуклыми губами. Вася молча глядит — и не удивляется.

Губы размыкаются.

— Фа-а-сечка…

Вальчонок льнет к Васе Фуджи

Вальчонок льнет к Васе Фуджи, теплая со сна, поразительно живая, какая-то ясная и премудрая. Ее упругие нежные губы касаются холодной щеки Васи, подбородка, уже пробитого короткой невидимой щетиной.

— Ой… Укололася.

Валя тихо хихикает. От ее щек, волос пахнет печным дымом, деревенским уютом. Вася млеет еще пару секунд и наконец приходит вполне в себя и отталкивает дурочку.

— Ты здесь?!

— Аха, Фасечка, — отвечает с улыбкой она.

— Проклятье! Я тебя всю ночь ищу.

— Ой, Фасечка… Я чичас, — просительно говорит Валя и быстро сбегает по крыльцу и спешит к дощатому туалету в огороде.

Вася успевает заметить на ней какой-то цветной халат, синюю телогрейку, остроносые черные калоши.

Через некоторое время она возвращается. Щеки ее сияют.

— Ну чиво ты? Заходи в хату, Фасечка.

— Погоди. Что это за дом? Чей?

— Ай, ну тети Татьяны.

— Какой еще…

— Такой, Фасечка. Пошли, пошли, ты же совсем захолонутый.

И она подталкивает Васю вперед. Тот и вошел в сени, а потом в дом.

Вася хозяйки не увидел и залез на печку, еще теплую со вчерашней протопки, раздевшись до трусов по Валиной воле, она с него и буквально сдирала сырую одежду. Кинула потом ватное одеяло. И Вася свернулся кренделем, сотрясаясь еще долго так, что чудилось и кости бряцают. А Валя его одежду развешивала у печки. Он бормотал, что не понимает, как это она тут всем распоряжается, что, мол, скажут хозяева, где они вообще? Валя отвечала, что уже все рассказала о нем тете Татьяне и та переживала, что Вася где-то в лесу в непогоду. А сейчас она сама спит, потому что у нее бессонница, по ночам она шьет, а потом полдня спит. Произошел такой сбой в организме, и все, ничего не попишешь. Васе это было на руку. Да, да, дд-да-ддддд… И он еще трясся на печке, пытался что-то выведывать у Вали… Но уже язык не поворачивался. Уже нет. Уже да…

Лицо известное, но при этом ласковое. Как ее зовут? Это же… это же… ну, мать очень знаменитого полководца-летчика… нет, космонавта. Юрия Алексеевича. Мать Гагарина. Она ничего не говорит. Морщинки у глаз. Смотрит. И вдруг поднимает руку. Поднимает. Тянется к моему лицу. Да, к моему, а к чьему же еще? Кто тут есть? К моему. И вот ее пальцы касаются моих губ. Они на моих губах. Проникают к зубам. — И она надавливает на зубы. Так!.. Мой страх сменяется… сменяется неясной какой-то… ага… радостью. Над головой престарелой женщины проступают звезды и силуэт человека. Колонны вокзальные, что ли. Зал ожидания. Голоса…

Щелк, щелк.

Сколько уже раз пытался это сделать, да. Пытался? Сделать? Да? Ну, это… вот проникнуть. Куда? Туда, на верхние этажи.

Да?

Попытки заканчиваются ничем: пустотой. Однажды вон уперся в небеса — глиняный купол, правда, там вырисовывался люк, ведущий дальше, но я так и не сумел им воспользоваться почему-то… вот дерьмо-то… зараза…

Ну, так давай! В этот раз получится.

Щелк. Иду по дороге, обгоняю путника — и взлетаю. Путник неожиданно тоже. Ого! Это случается редко, обычно все только смотрят. Резко сворачиваю и падаю, паря, в долину. Какие-то римские руины, пустые арки. Тот прохожий где-то затерялся.

Щелк. Помещение в современном многоэтажном доме. Что-то вроде собрания, повестка неясна. Все выходят из подъезда, обговаривая подробности предстоящего полета. Но я не удержался. Лечу один вверх мимо окон. За мной кто-то тоже поднимается. Смотрю, кто это. Мой бывший одноклассник и друг детства Тюлин. Давненько не виделись. Привет! Задерживаемся у последнего окна, под самой крышей небоскреба, разглядывая комнатку, захламленную и убогую, и спящего на диване грязного, измученного, небритого парня. У него лицо наркомана. Открываем окно. Парень глядит, протирая глаза. А мы, усевшись на подоконнике, принимаемся увещевать его. Он слушает, уже понурившись.

— Можно же обходиться без этого?

— Чем тебе вообще не по нраву действительность?

— Да, посмотри на нас. Нам и безо всякой этой дряни интересно.

С этими словами мы просто соскальзываем с подоконника вниз. Удаляемся под взглядом того парня, подбежавшего к окну.

Но сразу рядом с небоскребом начинается полоса проводов. И все же мы как-то умудряемся пробираться дальше, выше, пока не попадаем в здание, расположенное где-то очень высоко. Это как бы обширная башня, пустая внутри. Много людей. Какие-то распорядители их сортируют.

С чего это и мы решили войти в толпу?

Распорядитель резко говорит, что вряд ли нам повезет. Впрочем, попробуйте.

И мы медленно возносимся внутри башни в веренице мужчин, женщин, детей.

Наверху очередная служительница, пожилая женщина. Я излагаю ей мое «дело». Суть его такова: в тоталитарной стране, в Ираке, живет молодая женщина, которая не может встретиться с возлюбленным. Служительница интересуется, не я ли возлюбленный? Отвечаю утвердительно. «Хорошо», — говорит она. Я готовлюсь… Меня зовут в светлое помещение. Справа ванны с людьми, некоторые из них явно мертвы, а некоторые живы. Веселенькое местечко. Какой-то небесный морг! Полуморг-полуморильня.

— Налево! — скомандовали мне.

Оглядываюсь. За стеклянной перегородкой невысокий лобастый седовласый распорядитель. Он смотрит на меня и говорит, что, верно, мне не все захочется рассказать о себе. Мгновенно с великой охотой соглашаюсь.

— Но тем не менее ты готов?

— Да.

Распорядитель приближается ко мне со шприцем. Ну, вот шприц. Что это? Лечебница? А?! Рывок…

В лицо Васи ткнулось что-то, наоборот, мягкое. Открыв глаза, он видит пушистую мордочку. Насколько дневная действительность бывает добрее снов. В первое мгновение ему почудилось, что это беглец, Бернард собственной персоной. Но нет. Мордочка слишком маленькая. Котенок.

Внизу раздавались голоса. Пахло вкусно картошкой и жареным салом с луком. Вася протирал глаза. Где он? В Ираке? Или в каком-то чужом деревенском детстве? У него деревни не было. Мамаша загоняла его на все лето в лагерь, да и все. Вася пощекотал котенка и пошевелил ногами. О, ноги болели. Да, ведь всю ночь он шатался в шумерских потемках…

— Фасечка, — подала голос Валя, отдергивая цветную занавеску. — Ты проснулся? А я и слышу — шуршит чё-то… Счас.

Она подала ему сухую одежду. Вася медленно натягивал на себя штаны, постанывая от боли в ногах. Потом надел рубашку, слез с печки и сразу увидел женщину на коляске. У нее были короткие, скрывающие уши соломенные волосы, светлые глаза. Одета она была в малиновую рубашку и синий джемпер и укрыта зелено-голубым пледом. Близоруко щурясь на Васю, она пробормотала:

— Где-то мои очки… Сейчас.

Она, видимо, хотела съездить на своей коляске в комнату, но Валя ее опередила, проворно вышла и вернулась с очками на голубом шнурке. Женщина поблагодарила ее и нацепила очки на длинный нос с хрупкой горбинкой. Глаза ее сразу увеличились и стали зеленоватыми.

— Я как в том фильме, — проговорила с улыбкой женщина и продолжила, делая голос страшным: — Подыми-и-те мне ве-э-ки.

Контраст с персонажем, которого имела в виду она, был разительный, и Вася сразу отозвался своим фирменным смехом: «Хых-хи-хы-хи-хыыы-хи!». Засмеялась и Валя.

— А что, — говорила женщина хрипловато-мягко, — ночью сидишь, шьешь… всяко-разное в голову лезет.

— Ой, как вы тут одна, ху-угу! — воскликнула Валя. — И не закрываетесь!

— Ай, — ответила женщина, махнув рукой. — Так наездишься на своей тачанке, что уже и нет сил. Да и кто тут ходит, все свои. Хотя в соседнюю деревню и прибился один… Зык. Вроде как он сидевший. А кто-то кличет его так: Язык. Не поймешь. Но тут дело-то какое: у него язык раздвоенный…

Валя выкрикнула свое: «Ху-угу!» — и перекрестилась несколько раз. Вася задержал взгляд на ней. Была она снова в синем халате, покрытом ромашками. Лицо умыто. Волосы причесаны и убраны в хвост. Как будто и не Вальчонок.

— Ага, говорят, в тюрьме его за что-то так наказали свои же. Или проиграл он им в карты. Или сказал лишнего. Может, и хотели вовсе-то отрезать. Да рука сорвалась. Ну, тут всякое говорят. Так он раз пришел и ко мне.

— Матушка-Заступница, — пробормотала Валя.

Женщина ласково смотрела на нее.

— Какая ты молодая, а уже вся в вере, — сказала она. — Наверное, родители тебя в православную гимназию водили?

Валя опустила глаза, пробубнила что-то невнятное.

— Да, она прямо на Соборной горе обучалась всем этим премудростям, — сказал Вася.

— Пра-а-вда? — спросила женщина, всплескивая мягкими белыми руками.

Валя враждебно посмотрела на Васю. Такого колючего взгляда у нее он еще не видал.

— Нет, тетя, это он так, — сказала она. — Просто… коло собора жила.

— Ох, как там красиво! — воскликнула женщина. — Крепость, сады, дома, Днепр… Я такое хочу вышить бисером. И подарить епархии.

— Хых, мало у них подарков всяких, — тут же отозвался Вася. — От часов до лимузинов.

Женщина удивленно посмотрела на Васю.

— Ох-хо, — произнесла она. — Что же это я, дура старая, заговариваю вас. Давайте кушать! Умывайтесь… Как вас зовут?

— Вася, — ответил Вася.

— Ну вот, Василий, там рукомойник в углу.

И когда Вася умылся и утерся веселым полотенцем с петухами, она помахала ему рукой и сказала, что ее зовут Татьяной Архиповной.

— Давайте и вы подкатывайте к столу, — пригласила она, подъезжая к столу перед окном.

На столе дымилась сковорода с картошкой, пышел жаром чайник, лежали в тарелке желтоватые соленые огурцы с укропом, серел порезанный хлеб и круглились баранки.

— Чем рады, — говорила Татьяна Архиповна, — уж не обессудьте, страннички.

Вася уселся на шаткую табуретку. Села сбоку и Валя. Прибежали две кошки, замяукали.

— Да сейчас, — сказала Татьяна Архиповна, собираясь отъехать на коляске.

Но Валя и здесь ее упредила. Так что Вася снова подивился: вон, оказывается, какой расторопной может быть. Она положила кошкам у печки в два выщербленных блюдца той же картошки. И кошки с жадной молчаливостью принялись уплетать ее. Только Валя вернулась к столу, как с печки шмякнулся котенок в рыжих полосках.

— Ну вот и Гусенок! — воскликнула Татьяна Архиповна. — А ему надо налить молочка… там… в холодильнике… — Женщина смешалась, снова делая попытку отъехать.

Да Валя была тут как тут, открыла холодильник, вынула банку с молоком, налила котенку в железную миску.

— Эксплуатирую тебя, — пробормотала Татьяна Архиповна, — по полной…

Вальчонок радостно засмеялась. Наконец приступили и люди к трапезе. Но прежде Татьяна Архиповна скороговоркой прочитала «Отче наш». Вася слушал и хмурился. А Валя тихо вторила.

…Картошка была — объедение. Вася даже язык слегка прикусил. И вспомнил о том, что говорила Татьяна Архиповна.

— Ах да. Ну так он раз ко мне залез, утащил сало из холодильника, восемь яиц, электросамовар, пуховый платок, что удумали мне подарить Гришко, хоть я и отбивалась… какие с них еще подарки? Если сами беженцы, что успели, то взяли, сбегая от снарядов. Но они в обиду уже вдарились… И забрал.

— И унес? — спросила Валя, как будто не знала привычки таких людей.

Татьяна Архиповна кивнула. Вася сжал кулаки, хотя и был непротивленцем. Нет, подумалось ему, тут бы я воспротивился хорошенько так — да по башке поленом.

— Но больше не приходил. А к другим — постоянно у одного, у Лукьянихи, у Тарасовых, у Давыдова Семенчика что-нибудь да стырит. Вот же какой белорус. Он из Белоруссии заявился. И живет у одной вдовы. Террорист. Все от него в убытке.

— Так это, чего никто не заявит же? — поинтересовалась Валя, наливая Васе чай в чашку с цветиком. — Прям бес какой-то же.

— Ну заявляли, — ответила Татьяна Архиповна. — Серафим его привлек к хозработам. Глава нашей местной администрации Семен Андреевич Серафимов. Поработал Зык-Язык немного и за свое: водка-драки-воровство. Его боятся. Пустит петуха. Или ножиком пырнет. Ему-то что. Посидит годиков семь. У нас ведь как? Украл булку — сиди пять лет, убил человека — столько же. Что булка, что человек… А то и в бега подастся.

— И полиция? — спрашивала Валя, макая баранку в чай.

— А что полиция?.. Участковый Бобер ходит к нему, ведет беседы. Профилактикой называется. Ну. У него тоже дом деревянный… Но, Василий, как же ты мой дом отыскал-то? — обратилась она к Васе.

Вася пожал плечами.

— Да… шел-шел…

— Куда ты шел, Фасечка? — спросила Валя.

— Куда-куда… Так вот и шел.

— Он же тебя искал, — объяснила Татьяна Архиповна, звеня ложечкой в чашке.

Валя застыла с поднесенной ко рту баранкой и посмотрела на Васю.

— Правда, Фасечка?

Вася засопел.

— Нет, правда, Фасечка?

— Ох, ну смешная, — сказала Татьяна Архиповна, — девка. Вы же вдвоем по речке плывете? Как же ему не беспокоиться и не искать?

— А где этот… Бернард, съели уже? — грубо откликнулся на приставания Вали Вася.

И Валя всхлипнула, уронила баранку, закрыла лицо ладонями.

— Бе-э-э… — видимо хотела она повторить имя кролика, но только так вот и блеяла. — Бе-э-э…

— Ой, какие вы чудные туристы все-таки, — сказала Татьяна Архиповна, лучисто улыбаясь, протягивая руку и гладя Валю по плечу. — Ну-ну, кто же с кроликом в поход отправляется, ей-богу, а? Он же враз одичает, забалует, волюшку почуяв. Это же зверек, хоть и ручной. Мой Витек лисенка поймал раз в капкан. Лапку ему зажало, но как-то так вместе с веткой, и не перебило, а травмировало. Он его домой приволок. Начал отхаживать, лангетки смастерил из дощечек. И косточка срослась. Лисенок пожил, да, повзрослев и набравшись силенок, однажды подкопался в сарайчике, где сидел, и был таков. После того случая Витек перестал капканы-то ставить. А я ведь давно ему говорила. У самой ноги перебиты болезнью.

— Ваш муж охотник? — осторожно спросил Вася.

— Сынок.

Валя вдруг перестала хныкать и, вытирая мокрые щеки, спросила:

— Так что ж он не припугнет этого Языка?

Женщина вздохнула.

— Ну, он больше ко мне сам не ходит. А Витек на севере. Уехал, закончил курсы сварщиков, обвыкся, поработал в одной фирме да и завербовался на Салехард. Недавно. Вахтовый метод. А так он за мной ухаживал. Теперь соседка Петровна приходит. Он ей обещал денег. А мне какое-то хитрющее японское кресло, которое чуть ли не летает! — Татьяна Архиповна тряхнула соломенными волосами и засмеялась. — И новый дом собирается строить. С подъемниками какими-то, ой, мамочки. Я уж ему ничего про Языка и говорить не стану, как приедет. Закипит кровь неразумная молодая…

Вася слушал после четырех чашек крепкого горячего чая осоловело. Лицо его было рдяно-бурое, конопатое. Глаза туманно синели.

А за окнами старого дома

А за окнами старого дома сыпался дождь. При мысли о полях, лесах да перелесках и разлившейся реке дрожь пробирала. Но ведь надо было уходить, искать тот лес, шалаш, лодку… Вася собирался позвать Валю, но — язык не поворачивался. Поблагодарив Татьяну Архиповну, он встал, прошел к печке, пощупал свое полупальто зимнее.

— Да как же оно так скоренько-то высохнет? — спросила Татьяна Архиповна.

— Ничего, потом просохнем… у костра, — сказал Вася.

Валя тревожно на него посмотрела.

Вася кашлянул солидно в кулак и наконец-то сказал:

— Собирайся, нам пора.

— Да вы что! — воскликнула Татьяна Архиповна. — Куда?

— На реку, — безжалостно ответил Вася и просмеялся.

— И самому-то смешно, — откликнулась Татьяна Архиповна. — Дождь-то так и сеется. Куда же идти? Никуда не надо идти. Места у меня много. Хлеб есть. Поживите.

Валя лучезарно улыбалась, но тут же пригасила улыбку, взглянув на Васю. Что он скажет. А ему уже смешно стало, что она, чужая и свободная женщина… или девушка, — свободный человек ждет его решения, как будто он над нею начальник. И Вася снова зашелся своим смехом. Скоро ему вторила Валя, а глядя на них, подключилась и Татьяна Архиповна. Котенок Гусенок, напившийся молока, перестал облизывать шерстку на груди и, задрав голову, таращил мутно-голубые глазенки на великанов-людей, издававших странные звуки.

Отсмеявшись, Валя начала убирать со стола, Татьяна Архиповна поехала в комнату, попросив Васю еще подкинуть дровишек в печь, а взять их можно в сенях, там кладочка… или уж лучше на дворе в поленнице, а то до кладочки она и сама доехать может, а вот на двор ей никак не попасть, точнее, скатиться-то по настильчику, сооруженному Витьком, еще она в силах, а вот назад взъехать — никак. И Вася пошел на двор, накинув белесый от солнца и дождей старый брезентовый плащ, висевший у двери. Там его встретила белая собачка с большими лохматыми ушами, гавкнув пару раз, она юркнула в дом, пока он не успел закрыть дверь. Вася шел по грязному двору под дождем. Оказывается, дождь был сильный, так и стучал по брезентовому капюшону. Дым из трубы оседал, стекал по шиферной почернелой крыше в лишайниках и повисал в саду среди голых яблонь и слив с корявыми ветвями. Плетень кое-как держался, готовый вот-вот рухнуть. Дождь со звоном долбил по перевернутому дырявому ржавому ведру, по цинковому грязному тазу, прислоненному к стене дома. Поленница была под навесом из досок, крытых толем. Впрочем, навес уже прохудился, и половина дров была мокрой. Вася набирал сухих поленьев, внезапно испытывая примерно то, что Кирилл Дхарма называл провалом в ничто. Правда, здесь все-таки было что-то: дом, река, деревня. Но на самом деле: где это? И в каком времени? И Вася ясно вспомнил, как однажды ему снилось место в Индии или на Цейлоне: дождь, дымы над хижинами, и он накладывал в ведра глину и подавал кому-то наверх, мимо проходили черноглазые смуглые женщины, глядели…

Примерно то же было и здесь.

В кухне крутилась белая та собачка, звали ее Снежана. Валя ее накормила. И теперь она ластилась к ней и не хотела никуда уходить. Татьяна Архиповна сказала, что это ее звоночек, сразу слышно, если кто идет. Но раз дом полон гостей, да и на улице такая погода, то пусть уж остается с обществом.

Татьяна Архиповна пригласила Валю с Васей в комнату, те вошли. Это было обычное бедное деревенское жилище. Шкаф черного дерева, сервант с посудой, телевизор на тумбочке, иконы. Диван, стулья, кровать за перегородкой, не доходящей до потолка, швейная машинка перед окном. Правда, все было нарядно, потому что всюду красовались вышивки и покрывала. Это-то было необычно. И занавески пестрели волшебными птицами. На стенах висели бисерные пейзажи, чьи-то портреты. Была здесь и самодельная полка с потрепанными книжками и фильмами в плоских пластмассовых коробках с картинками.

— Это тетя Таня сама все мастерит и вышивает, — объясняла Валя. — Хуу-гу, как же красиво. Да, Фасечка?

Вася кивал, осматриваясь.

— Вот, целая россыпь орденов, — сказала Валя, показывая на коробку, наполненную скрещенными георгиевскими ленточками с перламутровыми звездочками и веточками.

— Приколите себе, если хотите, — разрешила Татьяна Архиповна.

— Ни к чему, — буркнул Вася. — Я в Первую мировую еще только лежал за плинтусом.

Татьяна Архиповна улыбалась.

— Ну ведь и необязательно, чтобы уж быть участником… У меня администрация их много к празднику заказывала.

— Заплатили? — спросила Валя, уже прицепившая к халату «орден».

Татьяна Архиповна махнула рукой.

— Да так, чуть-чуть. Главное, что это кому-то нужно.

— Что это за птички? — спросил Вася, останавливаясь у расшитых занавесок.

— Это? Гамаюны, — ответила Татьяна Архиповна.

— Стратим-птица, — сказала Валя.

— Стратим?..

— Ну да, как поется в «Голубиной книге», — пробормотала Валя.

— Да? А что это такое? — удивленно глядя на Валю, спросила Татьяна Архиповна и поправила очки.

Руки у нее были красивые и ногти ухоженные.

— Да ты спой, — сказал Вася.

— Ай, — откликнулась Валя, стесняясь, но тут же немного пропела: — Стратим-птица всем птицам мати. / Почему она всем птицам мати? / Живет стратим-птица на океане-море. / По… — Тут она проглотила слово. — …все повелению / Стратим-птица вострепенется, / Океан-море восколыхнется; / Топит она корабли гостиные… — Валя откашлялась. — Со товарами драгоценными, — / Потому стратим-птица всем птицам мати.

Татьяна Архиповна качала головой, и серый свет переливался в стеклах очков, переплетаясь с отраженными разноцветными лоскутами картинок.

— Ну и ну, вот как?.. Это же… Это же — как? Как это? Не баллады, а…

— Былины какие-то, — подсказал Вася.

— Вот-вот. И ты их знаешь наизусть, Валюша?

— Ху-гу! — ухнула по своему обыкновению Валя. — Это песенки Мартыновны. Она-то их много знала, ага. И все наизусть. Назубок. Ну, зимой-то долго так сидели, вот она и напевала. А у меня память — как магнит, все притягивает, и — накрепко.

— Да-а-а? — спросила Татьяна Архиповна. — А где вы сидели-то?

Валя смешалась, взялась теребить «орден», просительно взглянула на Васю.

— В доме творчества, — сказал Вася. — Для особо одаренных старух. И девиц.

— А где же это? — не унималась Татьяна Архиповна.

— При епархии на горе, — гнул свое Вася.

— Такой есть?

— А что же, — сказал Вася, — не все же им тратиться на мерседесы.

— Ну, на наших дорогах и нужны хорошие машины, — возразила Татьяна Архиповна. — Как без них? В дальний приход и не проедешь. А там где-то совсем в турлах, как говорится, новопреставленный. Как доедешь?

— Вертолетами надо обеспечить это воинство, — откликнулся Вася. — Только мертвому все это зачем? Лететь надо к живым. Вот к вам.

— Ну ко мне-то к чему? Что я такое? Инвалид.

— Хых, хы-хы-хы… Но вы же не с луны свалились, наверное? Вы же гражданка этой страны великолепной, самой духовной и гуманной?

Татьяна Архиповна озадаченно глядела сквозь очки на Васю.

— И, наверное, до несчастья, что с вами приключилось, что-то делали? Работали?

Татьяна Архиповна кивнула и ответила, что да, а как же, бухгалтером в правлении колхоза, у нее и грамоты есть, вымпел, ценный подарок электросамовар. До сих пор работал, пока Зык-Язык его не спер.

— Вот, вот, — подхватил Вася. — Почему же к вам на вертолете не прилететь? Вон, патриарх, писали, летает на вертолете.

Валя перекрестилась. Глядя на нее, перекрестилась и Татьяна Архиповна.

— А вы только креститесь, как заведенные! — с досадой воскликнул Вася.

— Нет, но… у меня вон есть благодарственное письмо из епархии, — сказала Татьяна Архиповна, подъезжая к серванту, выдвигая ящик, копаясь в бумагах. — Вот. Это за «Животворящий крест», вышитый крестиком. Целое покрывало на стол для даров или чего еще.

— Да стол даров должен быть здесь, — ответил Вася.

— Где?

— Прямо в ваших хоромах, — сказал Вася.

Татьяна Архиповна испуганно заморгала.

— Вы как-то все шутите, — проговорила она, переходя на «вы».

— Ху-гу! — подтвердила Валя.

В это время стукнула дверь. С Васи вмиг слетело вдохновение, и он затравленно покосился на дверь. Кто-то топал в сенях. Снежана не лаяла, а, наоборот, виляла усиленно хвостом.

И в кухню кто-то вошел.

— Бог в помощь!.. Жива ты, Архиповна, ай не?

Татьяна Архиповна улыбалась.

— Жива, жива, Петровна.

— Я гляжу, дым-то идет… Но мало ль, чё бывает. Печь затопить силов хватило, а дальше… — Голос оборвался.

В комнату входила пожилая сухая высокая женщина с жилистой шеей и красноватым лицом, быстрыми серыми глазами.

— Во! — воскликнула она. — А у тебе гости?! Здра-а-сте вам.

Вася и Валя поздоровались. Женщина цепко рассматривала их.

— Кто же это такие будут? Не Гришко ль сотоваришши?

— Да нет, Петровна, нет, нет, что ты. Куда ж теперь… Это так, туристы, заблудились на реке, под дождь попали.

— Турысты? На реке? — Женщина улыбнулась, прикрыв жилистой рукой рот с прорехами в зубовном строе. — Эт все одно, что в трех соснах. Река — вниз да вверх, а не в четыре стороны.

— В разлив и все четыре бывают, — откликнулась Татьяна Архиповна.

— Ну, не в этом годе, — возразила женщина, поправляя зеленый платок, завязанный сзади узлом. — Снегов было маненько.

— А дожди всю осень шли, — напомнила Татьяна Архиповна. — Болота и напитывались, как губка. А сейчас отдают.

— В низинах лес затоплен, — подал голос Вася.

— А и где же ваша лодка? — спросила женщина.

— Да ты садись, Петровна, — предложила Татьяна Архиповна.

Та уселась на стул, отнекиваясь, впрочем, но уже заинтригованная, как всякий деревенский житель, новичками.

— Там, — ответил Вася, — в леску.

— Ну, как грится, сверху-то крыша есть? Там, палатка? — спрашивала Петровна, переводя быстрые глазки на Валю.

— Да все есть, — ответил Вася.

— Так… это… а к нам в гости?

— У них член экипажа пропал, вот искали и пришли, — объяснила Татьяна Архиповна, уже притягивая какую-то материю, вынимая из шкатулки нитки, иголки, чтобы по привычке заняться рукоделием.

— Во-о-на как, — откликнулась Петровна и быстро оглянулась. — А где ж? На печке?

— Да не нашли, — ответила Татьяна Архиповна.

— Ай-ай-ай! — воскликнула Петровна. — Да как же это? И где же это он? А вы сидите? А там дождь, холод! Розыск надо объявлять.

— Ничего не надо, прлоклятье, — тут же отозвался Вася. — Это просто зверек. Кролик.

Валя с возмущением взглянула на него и ответила:

— Как это просто? Новозеландец Бернард! Надо объявлять розыск.

Глаза ее сверкнули решимостью.

— Ишь, ишь ты, — проговорила Петровна жадно. — О как, о. Ну и ну ты. Иностранец?

— Да, — сказала Валя.

— Новозеландец? — переспросила Татьяна Архиповна озадаченно.

Она-то думала, что речь о кролике, а теперь уже засомневалась.

— Да! Такой темно-темно-рыженький, просто красненький, шоколадного такого прям цвета.

— Негритянской национальности? — спросила Петровна.

— Такой национальности нету в природе, — поучительно сказала Татьяна Архиповна.

— Ну?! — удивилась Петровна. — А эти, из Африки? Черненькие?

— Африканцы, — сказала Татьяна Архиповна.

— Сватья из Немыкарей грит, у них Лев Кузьмич, ну, что на карьере работал бригадиром, потом замом, а одно время и дирехтуром, то исть как бы, ну…

— Исполняющим обязанности? — подсказала Татьяна Архиповна.

— Ага! Им. Исполняюшшим. Так сватья грит, нанял сабе этого африканской национальности. И пол-лета тот у него робил. Под именем Абамка.

Татьяна Архиповна прыснула в ладонь.

— Так-то Абрахамка, а все — Абамка. Добрый, мол, работник, а главное — непьюшший. Ну, потом донесли, конешна. Оказалось, мигрант без паспорта. Или с просрочкой… А ваш?

— Да кролик это, вот дерьмо-то, — раздраженно-встревоженно сказал Вася. — Порода такая. Новозеландская.

— И с именем? — спросила Петровна, вытягивая жилистую шею.

— Ну кличка такая, вот она дала, — объяснил Вася.

— Бернард, — подтвердила опечаленная Валя.

В глазах ее стояли слезы.

— Чудная кличка, — сказала Петровна. — И что ж ты по нему так убивашься?

Валя смахнула слезы.

— Он был… у-у-умный, д-д-добрый… глазастый… ласковый…

— Хм, хм, — хмыкала Петровна и значительно смотрела на Татьяну Архиповну. — Точно ли кролик?

— Да! — воскликнул Вася с излишней горячностью.

Она и на него посмотрела с подозрительностью.

— Хватит тебе уже! — прикрикнул Вася на Валю.

Но та продолжала всхлипывать.

— Ну, кролик — это не бяда, — сказала Петровна. — Хуже, ежели человек пропал, а вы скрываете.

— Ничего мы не скрываем! — ответил Вася.

— Кролик — это ладно, — сказала Петровна, — а вот человек — другое, даже ежели нег… тьфу! — африканской национальности, как тот Абамка. На реке и утонуть, конешна, недолго. Или поревновать… заспорить… Всяко бывает.

— Да, да, — подтверждала Валя, всхлипывая и тем только усиливая фантазии жилистой сухой Петровны.

— Люди разные, — продолжала Петровна. — Один реагировывает так, а иной… Да! — воскликнула она, воспламененно взглядывая на Татьяну Архиповну. — Зыка-Языка-то наконец брать хотели!

Татьяна Архиповна оставила свое рукоделие и поверх очков посмотрела на Петровну. Та во все глаза глядела на Татьяну Архиповну и уже сидела подбоченясь, дожидаясь ахов-охов, вопросов. Татьяна Архиповна молчала, только смотрела.

— Ну? — словно бы дернула ее за язык Петровна, как удочку заправский рыбак.

— Правда? — наконец спросила та.

— А как же! Как этот дождь правда или твоя неходьба! — торжествующе воскликнула Петровна. — На него же давно написал Медун. Тот у Медуна овечек на шашлыки крал, одну, потом другую, в лес уводил и там жрал с самогонкой и дружками-то, что повадились к нему, охотнички какие-то, с городу. Шкуры потом находили, костришше. А наш-то Бобер ни фу-фу. Токо вон с тобой срам развел, а Языка взять — рука коротка да дрожит. Против овец молодец, а с молодцом сам овцом. Хоть и Бобер. Ха! — Петровна прикрыла рот, искрометно глядя на всех. — Ну, Медун до области добрался. Оттуда, видать, надавили, и ночью сёдня группа хватов этих, мальцов дебелых у панцирях да шлёмах с автоматами и накрыли его.

Петровна замолчала, выдерживая паузу, наслаждаясь своим информационным господством, как какой-нибудь телеведущий в патетических местах.

И Татьяна Архиповна так и сказала:

— Ой, Петровна, ты как Малахов! Или этот… «Приз в студию!»

Петровну это сравнение ничуть не смутило, наоборот, она еще выше задрала свой нос туфелькой.

— Какой ужо тут приз, — сказала она, — ежели Язык-Зык той, если он собственной персоной взял да и был таков! Ушел!

Тут уже Татьяна Архиповна всплеснула руками.

— Как?!

— Ушел! — победоносно повторила Петровна, словно от опасности избавился ее любимый родственник.

— Нет, но как же… — бормотала Татьяна Архиповна.

— А так же. Ушел, как есть ушел со своим раздвоенным жалом. Ох, видать, то не спроста, Акимиха и говорила, ой, не спроста то, такой-то язычок у молодца, а то, что он гаворил, дескать, хотели наказать дружки или хто там в турьме той, али несчатливая случайность прямо, — ложь, ложь самая и есть. А это у него от рождения и при содействии самых темных сил. Акимиха, она профессорша, по моныстырям все ездиет, с ранья уже молитвы читает, постится, хучь еле ноги волочит, шатает ея, а она нет. Книги у ней от деда ишшо, а он был самый что ни на есть раскольник, старовер.

— Раскольник же, — сказала Татьяна Архиповна.

— Ну. А может, оне-то и веру хранили, а не эти в золоте. А те — в золе!

— Хорошее сравнение, — не утерпев, одобрил Вася.

Петровна посмотрела на него.

— Нет, но подожди, как же это все могло получиться? — спросила Татьяна Архиповна.

Петровна развела руками.

— Н-да! Вот тебе и на! Вот тебе и хваты-перехваты. А к тебе они не входили?

— Ко мне? Зачем? Нет.

— Ну как. Заодно. Зачистить, как грится, ха! — Петровна прикрыла рот рукой. — Можа, ты опять за свое резиновое ремесло. Так же эта статья называется? Против резиновых хат?.. И вишь, незнакомцы у тебя и есть.

— Туристы, — сказала Татьяна Архиповна с беспокойством. — Василий и Валентина.

— Ну, хто знает, можа и турысты, а можа и опять эти… беженцы. Поди докажи, а? Ты вот никак досказать им не можешь. Что дважды два — прими и помоги кому бедовому. А Бобер хорош, ну хорош гусь, гусь, а не Бобер. Да? Скоко терся около тебе, вынюхивал, мурзилка. Что да как. И — раз. Здрасьте-пожалста. Статейку шьет. Тому Зыку не шил, небось. А безногой бабе — нате.

— Но в голове не укладывается, — сказала Татьяна Архиповна. — Как можно было упустить его?

— Просрали добры-то молодцы, хваты-перехваты, уж не обессудьте за мое такое высказывание, — сказала Петровна.

Татьяна Архиповна покачала головой.

— А теперь — и где он, той Зык-Язык? — Петровна развела руками. — Ишши ветра в полях да перелесках. Можа, в свою Белоруссию и подался. Или где тут окопался. Смотри, Тань, не ровен час явится. Запирайся. — Она посмотрела на Валю с Васей. — И вы на лодочке-то поосторожней, выходит дело. А то… — Она откашлялась. — Значит, как дождь перестанет, и снова в путь-дорогу? И куды? Далёко?

Вася, изнемогая, смотрел на докучливую бабу.

— На самый восток, — сказала Валя, позабывшая о свежей своей печали под натиском новых сведений. — В Японию.

Вася метнул на нее испепеляющий синий взгляд. Посмотрели с удивлением и Татьяна Архиповна с Петровной.

— То есть… — пробормотала Татьяна Архиповна.

— Да шутит она, — сказал Вася резко.

— Хуу-гу! — воскликнула Валя.

— А куды же?

— К Елисею, — ответила Валя.

Вася посмотрел на нее.

— Это же к которому? К родственнику? — не унималась Петровна.

— Хуу-гу!

— И где же такой проживает?

— Место то так и называется, — ответила беззаботно Валя. — Елисейские поля.

— Вона… Не слыхала про такое, — откликнулась Петровна. — Чай, ужо в Белоруссии самой? Нет ли?

— Да, на границе, деревня так называется, — нашелся Вася.

— Ну да… Тогда хорошо. Токо раненько вы в путь подались, — сказала Петровна. — И воды какие, и непогодь, грязь. То ли дело лето: цветики и птички. Ох, ну ладно. — Она поднялась. — А то заговорилась. Пойду. Гости-то турысты ай тебе не помогут?

— Поможем, поможем, — тут же ответил Вася.

— Ну и ладно. Отплата ваша такая будет, — согласилась Петровна. — Там, водички натаскайте, дровишек в сени и ближе к печке. Помои на задний двор. Ты, Тань, как, сделала уже? Большое-то дело?

Татьяна Архиповна отвернулась. Петровна поманила Валю и, как та приблизилась, сказала, что судно стоит там-то, а в него лучше сразу влить микстуры зеленой такой, ну, зелье для растворения отходов, выходящих из человеческого тела и отшибания зловредных запахов прямо ароматом хвои. Валя понятливо кивала.

— Ты же не терпи, не крепись, Тань, — предупредила Петровна. — Вон мужичонку за водой на колодец, а сама и сходи. Или хочешь, я подожду?

Татьяна Архиповна покачала отрицательно головой, глядя в пол.

— Не сейчас.

— Ну, не разводите тут большой театр с конями на крыше, — предупредила Петровна. — Все мы люди, все мы человеки, так созданные. Хучь и оторопь порой возьмет. Ведь сказано, мол, по образу и по подобию? Тут и позадумаешься. Ну? Что же это? Так-то и есть? И тама? — И Петровна задрала голову к потолку, натягивая жилы на шее еще сильнее.

— Не все понятно, — проговорила Татьяна Архиповна.

— Так!

Петровна встала и пошла из комнаты.

— Подожди там немного, — попросила Татьяна Архиповна и поехала за нею следом.

Дверь в комнату прикрылась, но не плотно. Доносились приглушенные голоса. Вася разобрал, что хозяйка о чем-то просила Петровну, убеждала ее, а та отвечала, кажется, про них-то и отвечала, что турысты «того», особливо деваха… Татьяна Архиповна возражала и снова о чем-то просила. Наконец хлопнула дверь. Татьяна Архиповна вернулась в комнату.

— Ну вот, — проговорила она и вспомнила. — Ах, дверь-то забыла.

— Что? Давайте я, тетенька! — вызвалась Валя.

— Да, лучше все-таки запереться, — сказала Татьяна Архиповна.

— От этого Зыка-Языка? — уточнила Валя.

— Да… и от него тоже, — рассеянно ответила Татьяна Архиповна.

Валя сходила и закрыла на засов дверь. Вася попросил хозяйку не церемониться и сказать, когда надо пойти за водой и дровами. Та отвечала, что за дровами можно будет пойти чуть позже, а за водой так и не надо, есть еще вода и в бачке, и в бидоне.

— Нет, пусть натаскает, — возразила Валя.

— Лучше не надо, — откликнулась Татьяна Архиповна. — Дождь не перестает.

— А он дождевик наденет, тетенька.

— Ах, да ладно, отдыхайте.

— Нет, вода — это святое, — не отставала Валя.

— Ну хорошо, — сдалась хозяйка. — Потом… как стемнеет.

Вася пытливо посмотрел на нее. Кажется, он начинал догадываться, о чем так просила эта женщина соседку. Но тут уже его атаковали старые демоны погони. Он старался теперь уяснить, что же думает о них эта женщина с такими непривычно красивыми в деревне руками? Злился на Валю, лезшую со своими репликами. А вдруг здесь уже побывали Борис Юрьевич с Эдиком на джипе? Расспрашивали, не появлялись ли беглецы-разорители? Может, они уже и заявили, и теперь Обло-Лаяй их ищет с удесятеренным энтузиазмом. Обло-Лаяй напало на след Васи Фуджи.

Но… нет, тогда бы Петровна проговорилась. Да и сама Татьяна Архиповна, наверное, поинтересовалась бы: не те ли вы беглецы?

Вася выждал удобный момент и спросил насчет Бобра: что это за персонаж такой?

Татьяна Архиповна нахмурилась.

— Наш участковый Бобров.

— Здесь живет? — холодея, спросил Вася, уже готовый сорваться и уйти в дождь — в дождь так в дождь, хоть в метель и шторм, лишь бы подальше от участкового.

Его история тоже началась с посещения участкового. А за ним явились бесноватый поп Никита да следователь Мирзоев с ореховыми глазами.

Татьяна Архиповна не отвечала, снова возясь с нитками, иголкой. Валя спросила, что такое она вышивает сейчас. Татьяна Архиповна сказала, что Николу-угодника. А мечтает — новую Одигитрию.

— Какую такую новую? А? а? — удивилась Валя.

— Такую. Ее же после реставрации в собор привезли, — говорила Татьяна Архиповна. — Два года чистили слои там всякие, что вот за четыре столетия налипли, ну копоть там, свечек, краску других мастеров, так? И я слышала, что Ее теперь и не узнать. Ту-то, прежнюю, я видела еще молодой, когда ездила в город. А сейчас уже приехать да пойти не могу. Даже если и довезет кто на машине, а дальше-то мучения? Там же на крыльцо и не въедешь.

— Пандуса нет, — машинально заключил Вася, напряженно думая о своем.

— Да.

— Я Матушку видала, — тихо и робко сказала Валя.

Лицо Татьяны Архиповны озарилось.

— Правда?

Та кивнула.

— И что же? Так и есть? Другая уже? Говорят… больно суровая?

— Не-а, та же, — ответила Валя.

— Но… как же? Писали даже, что не то выражение… лик изменился до неузнаваемости. Как будто она сердится за что-то.

— Она как была красивая, такой и осталася, — сказала Валя.

— Хм, странное дело…

— Вы, тетенька, красивой ее и вышивайте, — посоветовала Валя.

Вася с тоской смотрел в окно. На улице все шел дождь.

— Когда же кончится, — бормотал он.

— А хотите — телевизор включите. Он, правда, барахлит, чего-то там менять надо.

— Да? — заинтересовался Вася.

— Только сперва… — Татьяна Архиповна замялась.

— Чиво, тетенька? — спросила Валя.

— Ну… может, дровишек со двора в сени принести, — ответила Татьяна Архиповна, жалобно взглядывая на Валю.

Та тут же сообразила и кивнула Васе: мол, иди.

А Вася не понял сразу, сбитый с толку мыслями об участковом, да вот еще о починке телевизора.

— Пойдем вместе, — сказал он.

— Ой, Фасечка! — воскликнула Валя. — Иди один.

— Ты снова филонишь?

— Мне здесь надо быть, — сказала Валя.

— Зачем? — спросил Вася.

— Ой, Фасечка! — воскликнула Валя. — Ну для помощи.

Вася мгновенье сосредоточенно смотрел на нее, повернулся и вышел. Надев плащ, он отправился за дровами и, наверное, час таскал их в сени. Появилась Валя с ведром, шмыгнула на задний двор.

— Вот и просралася тетенька, — весело сказала Валя, возвращаясь с порожним ведром.

Она оглянулась, шагнула к углу дома и поставила ведро под струйку дождевой воды.

— А хорошо здесь, Фасечка, — сказала она.

— Нам надо дальше, — ответил Вася, всходя на крыльцо с охапкой дров.

— А я бы так и осталася.

— Судно подносить-относить?

— Так, Фасечка, тетенька сердечная очень, как наша Мартыновна. А в себе мы не судно-то таскаем? Только и делов, что выбросить. Что у меня, что хоть у тебя, а что и у епископа.

— Хых-хы, что и у патриарха с президентом, — подхватил Вася. — Прямо равенство и братство. Тут и возникает вопрос, как же это ваш конструктор не включил на полную катушку воображение-то?

— Какой конструктор? — не поняла Валя.

— Ну, сами же говорите: мол, человек создан по образу и подобию, так? — говорил Вася, сгружая дрова в потемках сеней и принимаясь их класть в поленницу. — Что, с судном он тоже, конструктор-то создатель? А мы теперь мучайся. Сколько проблем у женщины из-за этого. А если взять по всей стране? Сколько всяких там богаделен, приютов, больниц, где торчат калеки, инвалиды, дауны, ходят под себя, на них няньки орут, санитары трясут за шкирку. Я валялся со сломанной ногой. Черт, ну и морока, зараза, легче подохнуть сразу.

— Ой, Фасечка, что ты говоришь-то, что говоришь?

— Что думаю, то и говорю. И так оно и есть. Тело человека — уже наказание. И если у творения есть тело, то, значит, и у творца? Какое оно? Что это вообще такое? А если нет, то значит, человек создан не по образу и подобию, а вылез из обезьяны. Мне все равно. Хоть из кита… Ты руки не забудь помыть, — предупредил Вася.

Когда включили телевизор

Когда включили телевизор, выяснилось, что по экрану идут полосы и проступает сыпь, словно люди там заболели скарлатиной. Вася спросил, нет ли отвертки. Татьяна Архиповна ответила, что там, в ящичке в серванте у Вити отвертки, изолента и кой-какой инструмент. Вася все достал и, включив настольную лампу, потому что свет люстры был тусклый, приступил к починке.

Татьяна Архиповна сказала Вале, что уже пора и ужин собирать. Вместе они отправились в кухню.

На ужин была гречневая каша с маслом и солеными огурцами, чай, баранки. Трапезы Татьяны Архиповны были скудными.

После ужина Вася еще немного повозился с телевизором, вышел на улицу, спросив, где лесенка, чтобы достать антенну, поправил антенну — и картинка стала ясной, звук отчетливым.

— Батюшки! — обрадовалась Татьяна Архиповна, всплескивая руками.

Вася держался гоголем, посматривал свысока на Валю, а та глядела на него с восхищением. Сели смотреть фильм. Это был испанский фильм про девочку, подсыпавшую отцу, потом бабке, потом тетке яд. На самом деле яд оказался просто содой. Но отец умер прямо в постели с любовницей. Остальные остались живы. Да, бабке она так и не подсыпала «яда», спросила: мол, не хочется ли ей помереть? Ведь имеется и средство хорошее — яд. Бабка уже не говорила, не ходила, сидела в кресле-каталке и только смотрела, кивала, улыбалась. На вопрос деточки она ответила отрицательным покачиванием головы.

— Вот проныра-то, ху-гу! — поделилась впечатлениями Валя.

— Забавная девочка, — сказала Татьяна Архиповна печально.

А Вася вспомнил один эпизод своего детства. Одноклассник Генка Трофимов принес с дачи целый веник мяты для матери, кто-то посоветовал ей пить. А потом, через месяц примерно, поинтересовался, не болит ли живот у матери? Почему он должен болеть? Ну от мяты. А что мята? Да то! Его младший брат признался, что спустил на веник несколько раз…

Да, тот малый был оторва. Родичи были вынуждены сдать его в спецшколу. Он и там норовил всех и все проткнуть своим гарпунчиком, даже и мальчишек, наскакивал и на училок. Сперма в нем бушевала. И позже он сел по-настоящему за изнасилование водителя троллейбуса, женщины, спешившей по пустой улочке ранним утром к своему троллейбусному парку. После отсидки он держался месяца четыре, потом затащил школьницу в отживающем свой век дачном поселочке в пустующий домик, в погребец, и держал ее там три дня, поднимаясь на свет, как говорится, божий подкрепиться, отлить. Уходя, сверху наваливал старых матрасов, и никакие крики были не слышны. Спьяну проговорился родному брату, что, мол, у него медовый месяц с запретной запертой телочкой. Почуяв неладное, Генка проследил за ним — и накрыл. А увидев, в каком состоянии девчонка, безжалостно сдал брата. Да уже и бесполезно было бы все скрывать. Тот кинулся в бега, да был сразу перехвачен… Ясно, что никакая тюрьма не могла унять этот пожар природы, эту яростную весну в одиночной камере, как пел Летов.

И Вася снова начал медитировать на фразе «по образу и подобию». Ему вспомнилась одна картина Сальвадора Дали: мужик в виде корабля — с парусами и форштевнем, удерживаемым с великим трудом канатами…

— Когда-то, — вдруг тихо произнесла Татьяна Архиповна, — когда-то и мне вот так хотелось… Выпить — не соды, конечно.

— Тетенька… — протянула Валя. — Грех-то…

Татьяна Архиповна вздохнула.

— И я уже все приготовила, — продолжала она, решив все рассказать. — Намешала всех таблеток, что были под рукой, все капли, все-все-все, растолкла толкушкой, целый стакан получился, развела потом водой и… выдула это пойло.

Валя перекрестилась.

Татьяна Архиповна молчала, грудь ее тяжело вздымалась и опускалась.

— И чиво? Тетенька?

— Там и снотворное было. Я и заснула. И приснился мне сон такой… Купалась будто я в бассейне таком, знаете, круглом, но полным-полно там было не воды, а жижи такой зеленоватой, и в ней крутились змеи, много змей, они вились, сталкивались, свивались, сверкали глазами, и среди всех выделялась кобра такая, знаете, толстющая, длинная и с капюшоном этим своим, вот она и вздымалась и ныряла, царица какая-то змей, нападала на других, и на меня посверкивала изумрудным глазом, видно, готовилась и ко мне приступить…

— И чиво, тетенька?

— Вот никому я этого не рассказывала, вы — первые. Почему-то вам это можно рассказать, не знаю… И тут явился какой-то, ну служитель, что ли, или кто. Я уж решила, что мой спаситель. А он, действительно, выдернул какую-то там затычку, и вся жижа полезла сквозь решетки, все, со змеями этими. Только слизь на стенках осталась. Служитель приказал мне все вымыть. Дал швабру, ведра. И я привела все в порядок. Тогда он велел мне подняться. Я поднялась. Мы пошли, и вдруг он меня столкнул — но не в бассейн, а куда-то на другую сторону. И тут замельтешило все, какие-то картинки, рожи, всякие предметы, понеслось все и начало так медленно-медленно останавливаться и как будто загустевать. И вот все замерло. Это было такое, знаете, место… Долина, что ли, какая-то. И она вся-вся была заставлена белыми или, скорее, сероватыми, да, каменными кубами, — немного на мел, что ли, похоже… Не знаю. И все там было без движения. Ни-ни! Ничего совсем. Просто вот стоят эти самые кубы, и все. Стоят и стоят. — В глазах Татьяны Архиповны отразился ужас, как будто она прямо сейчас эту долину и видела.

— Брр, — произнесла завороженно Валя.

Наступило молчание.

— И… чиво… тетенька… — решилась проговорить Валя.

Татьяна Архиповна посмотрела на нее.

— И тут какая-то волна подняла меня и вынесла. Слышу — Витек ходит, зовет. Внезапно приехал, хотя и не должен был в этот день. А другу загорелось на рыбалку, ну и он взял уже отгул, и прикатили. Витек меня тормошит, ты что, мол, под снотворным? Тебе плохо? Ну, меня и давай мутить. Прошу воды. Стала пить. Тут и вычистило меня всю, наизнанку, как говорится, вывернуло. — Татьяна Архиповна перевела дыхание. — Так я и поняла, что дикую боль чуть не причинила Витьку-то. Я его глаза видела… родные… Как же я их такой смертынькой пригвозжу?! И все, зареклась даже и думать. А мне нет-нет те кубы и примерещатся. Они-то ведь… живые были.

— Ужас! Тетенька! — крикнула Валя так, что Вася поморщился.

Татьяна Архиповна кивнула.

— Так и есть, голубушка, ужас… И грех. И ведь с той поры я и живу, как будто и мертвая. Мертвая, но живая. По церковному если разбираться, мертвая. А вроде ведь живая? Потеряла я душу? Никого не спрашивала об этом, даже батюшку Иллариона, что однажды на похороны приезжал, ну и ко мне его кто-то подтолкнул, чтоб он мое рукоделие оценил. Даже его не смогла. А вот вас спрашиваю… — говорила Татьяна Архиповна с растерянной тихой улыбкой.

Вася отвел глаза и насупился. И показался себе каким-то червяком. У него не было ни одного слова для Татьяны Архиповны. Отцы-анархисты про то не рассуждали особо, ну, за исключением Льва Толстого. Ни Годвин, ни Прудон, ни Такер, ни Штирнер. Кропоткин да Бакунин все это ниспровергали. А рассуждения Толстого об этом Вася и пропускал, не понимая, то ли он атеист, раз против воскресения-вознесения и всяких там чудес, то ли все-таки крещеный попугай, раз про бога говорит утвердительно вроде бы, как и остальные попугаи. Как-то в нем это уживалось: неприятие Обло-Лаяй и Христос. Хотя сам же он и говорил, что Христос Обло-Лайе и служит. Ну, то есть попы.

Он покосился на Валю. А она-то? Есть ли у этой придурковатой девицы что сказать?

Сказать ей, видимо, тоже было нечего, а вот спеть — да. И она тихонько запела:

— Пошел старец молиться в лес, / Нашел старец молящую, / На камени стоящую-у-у./ Власы у нея-а — дубова кора, / Лицо у нея-а, аки котловино дно-о-о. / И тут старец убоялся ея-а-а. / «А и кто если, жена стра-а-а-шная: / Или скотия ты, или лютый зве-э-эрь, / Или мнение мне, иль престра-а-а-шная смер-э-эрть?» / Она же ему возглаголовала…

Тут ударил ветер в окна, хлестнул дождем, с новой силой дождь забарабанил. Валя прервалась, пугливо глядя на занавешенные окна. Вася молчал. Татьяна Архиповна тоже. И Валя продолжила:

— Иди, старец, не убойся меня, — / Я не скотия и не лютый зве-э-эрь, / Я не мнение тебе, не престрашная сме-э-эрть, / Я богатого купца Киприянов до-о-очь… очь… кх, кх, — кашлянула Валя и снова продолжала чисто и удивительно мелодично. — Я тридцать лет во пустыне живу, / Я тридцать лет на камени стою-у-у-у — / Замоляю грехи великие-э-э, / Замоляю грехи великоблудные-э-э…

Валя снова прервалась, как будто вспоминая слова или вдруг о чем-то думая своем. Запела опять:

— А и тут жена просветилася, / Видом ангельским старцу откры-ы-ы-лася, / И велела она вспоминать ее, / Величати Марией Ягипетско-о-й. / И дала она письмена ему, / Что писала она на камени-и-и: / Житие свое ноготочками…

Пение прервал плач. Это плакала Татьяна Архиповна. Потекли крупные слезы и по щекам Вали. В порыве жалости и нежности она шагнула к Татьяне Архиповне и обняла ее.

Вася не знал, куда деваться. Сидел, понурившись, рассматривал мозоли на ладонях от весел. Потом обратился к фотографиям на стене. Осторожно встал, приблизился. С фотографий на него взирали разные люди. Старик в кепке и белой рубашке, с которой контрастировала загорелая шея. Старуха в платке. Она же с платком на плечах и вместе с другой старухой. А затем — с девчушкой. Что-то во взгляде этой девчушки было знакомое. И тот же взгляд был уже у девушки, сфотографированной с букетом цветов и парнем с оттопыренными ушами и черным витым чубом, в костюме. Да это хозяйка и есть, узнал Вася. Вот она уже с ребенком на руках вместо цветов.

Когда Валя с хозяйкой успокоились, Вася спросил про дом, мол, родительский, наверное?

— Да, конечно, — тихо ответила расслабленным голосом, очищенным слезами, Татьяна Архиповна.

— То есть тут и ваши отец с матерью жили и работали? На земле этой? — уточнил Вася.

— А как же, — ответила Татьяна Архиповна. — Папа был трактористом, мама дояркой. И дед с бабушкой в колхозе работали, он — конюхом, потом, когда лошадей не стало, пастухом, а бабушка Паша — учительницей в начальных классах.

— Правда? — удивился Вася.

— Да. Дедушка ее привез из белорусского Кричева. Она была, так сказать, барышня уездная. — Лицо Татьяны Архиповны тронула улыбка. — А дед, как цыган, ухарь, все с лошадями. На ярмарку за лошадью он туда и покатил, а вернулся — с женой. Ну, на самом деле все, конечно, не сразу сделалось. Это сейчас быстро. А тогда — разведчиков в соседнее село отправляли, те вынюхивали, потом сватов засылали. Свадьбу сразу не играли. Время удобное выбирали, обычно осенью, после всех деревенских дел.

— Мм, понятно, — пробормотал Вася. — Я и смотрю… что-то такое…

— А Фасечка тоже учитель! — выпалила Валя.

— Вот как? — спросила Татьяна Архиповна.

Вася поморщился, косясь сурово на Валю.

— Учитель без учеников, — ответил он. — Не смог в школе работать. Мне прибить этих дебилов хотелось, так и хватануть указкой по лбу. А я же непротивленец. Вот и бросил, ушел, как говорится, от греха подальше.

— Это как же непротивленец?

Вася пожалел уже, что сболтнул лишнего.

— Ну, против насилия.

— А… — Татьяна Архиповна ясно смотрела на него. — То есть… как этот… баптист?

Вася не выдержал и засмеялся.

— Но это им нельзя совсем брать в руки там автоматы и эти… штык-ножики, — проговорила Татьяна Архиповна.

— Да я вовсе неверующий, Татьяна Архиповна, — сказал Вася, отсмеявшись. — Просто мне тошно, когда все едят друг друга, и все.

— То есть?.. — спросила Татьяна Архиповна, широко раскрывая глаза.

— Ну, был такой философ Ницше. Он говорил, что человек — то, что надо превзойти. Ну, мол, надо стать выше, сверхчеловеком. А я говорю, что надо еще стать человеком. Ибо мы все скотие, как спела Валя. Скотие, а не человеки. И скотие такое, особенное — людоедское. Если на земле хоть где-то в диких горах Афгана или Сомали идет стрельба или в США кого-то усаживают на электрический стул, а у нас не оказывают в тюрьме медпомощь преступнику или вон дебилы сбивают «Боинг» с пассажирами, — если это происходит, то здесь, в планетарном масштабе, процветает цивилизация людоедов. Скотская цивилизация, а не человеческая. И все эти президенты, королевы, министры, папы римские и патриархи с раввинами и муфтиями — суть скотие.

— А ты? — вдруг спросила Валя.

— Я — тоже, — сказал Вася.

— Но ты же никого не убиваешь, — проговорила Татьяна Архиповна.

Вася вздохнул.

— Но я принадлежу к этой цивилизации скотов, узконосых нервных и мстительных обезьян. У меня на все взгляд, как будто из космоса, — воодушевляясь, заговорил Вася. — И я вижу, что вся планета поражена вирусом. Имя ему — насилие. Это планета насильников.

Валя во все глаза глядела на Васю, глаза ее блестели, на щеках появился румянец.

— Ее, естественно, не покинуть, эту планету, — продолжал Вася. — Остается противостоять скотиям. Только это как-то оправдывает пребывание здесь. Я не хочу быть скотие. Противостоять скотие — значит, противостоять и самому себе, да. Ведь в каждом из нас много этого дерьма. Вот я всегда и говорю: дерьмо, зараза… Хых, хы-хы-хы…

— Наверное, и хорошо, что вы не смогли работать в школе, — заключила Татьяна Архиповна, переходя на «вы».

— Да?

— Да. Вас уже посадили бы.

Вася снова принялся смеяться.

— Но и вообще, нельзя же так, — сказала Татьяна Архиповна. — Детям нужна, как говорится, надежда. А здесь все беспросветное какое-то, знаете, у вас. Ведь есть и хорошие, добрые люди. Какие же они людоеды и узконосые обезьяны? Были на нашей земле и святые, например. Вот Меркурий, потом Авраамий. Или Герасим Болдинский. Уж не говорю про Серафима Саровского или Сергия Радонежского. Ведь не повернется у вас язык и про них то же самое сказать?

Вася напряженно смотрел и слушал. Валя вскинулась:

— Фасечка! Не говори! Нет, нет! Не надо! Фасечка!..

— Сказать можно, что хочешь, — пробормотал Вася. — Но вообще-то вот что. Есть те, кто преодолел в себе скотие. Но жить-то остается на планете скотие. Вот в чем штука. И если попадет в руки инопланетян и те спросят: откуда ты? То должен честно им ответить: с планеты Скотие. Или: Обло-Лаяй. Хых-хы-хы-хи-ха-хы-ха… — Вася зашелся в смехе.

Татьяна Архиповна смотрела на него с недоумением и некоторой опаской.

— Я не все понимаю… — проговорила она. — Но послушайте, уже ведь очень поздно. Ах, я балда. — Татьяна Архиповна тряхнула соломенными волосами. — Это мне привычно полночи не спать, а вам-то каково? Полезайте на печь, погрейтесь на будущую дорогу. Валечка, там в шкафу простыни.

Валя замахала на хозяйку руками.

— Чиво вы, а? Тетенька?! Мы же так, как калики перехожие, примостимся и ага. Да, Фасечка?

— Да.

— Так и поди, полезай, — сказала ему Валя. — А мы тут еще с тетенькой… — Она выразительно закрыла и открыла глаза.

Вася на этот раз понял и пошел, но не на печь, а на двор — воздуху глотнуть и помочиться. Дождь все сыпался. Где-то лаяла собака. Тьма стояла непроглядная. В сенях он столкнулся с Валей, та выносила судно с мочой.

На печке было тепло, потом стало и жарко. Вася косился на Валю. А та постепенно раздевалась, пока не осталась в одних трусиках и лифчике. Вася не раздевался, потел, принюхивался. Долго ворочался. А Валя уже спала. Вася разглядел у нее татуировку под левой грудью: синюю бабочку.

Рисовала карандашом горы. Рисовала-рисовала и взяла да и поднесла лист к окну, посмотрела на свет — а вместо гор-то, смотрю, лицо проступает, лицо, лицо, а потом такая фигура вся. Где карандаш?! Хвать — и быстро обвожу проявившееся. Потом нахожу пластилин и вылепляю эту же фигуру. Показываю кому-то. А люди говорят: ну какая же это Богородица? Кукла. А я не могу им представить рисунка, потому что налепила пластилин прямо на лист тот.

Но это был сон не Вали, а залетевший сюда сон Татьяны Архиповны. И еще даже не залетевший. Татьяна Архиповна заснет позже всех. Но в пространстве снов возможно опережение, это ведь доказано. А Вале снилось другое. Ей снился Лев.

Ей снился Лев

Это было побережье. В склоне виднелась пещера. Стояли воины с копьями. Все ждали врага.

Из пещеры выйдет — вышел — выходит Лев. Ху-угу! Огненно-желтый, свирепый. Нет, он входит в пещеру. И все ждут, что он кого-то выберет. Лев подходит ко мне. Лапой цепляет какие-то доски подо мной. Выбор пал на меня. В первое мгновение меня охватывает ужас. Но делать нечего. Меня торопят. Я надеваю пояс с двумя мечами, следую за львом и вдруг понимаю, что в нем начинает проступать каким-то образом христианский смысл, смысл, мысль, что ли. В это время раздается предостерегающий вскрик. Враг спешит сюда! Лев бежит прыжками по берегу и соскакивает в лодку. Еще в лодку надо погрузить что-то громоздкое, некий короб. С воинами мы опускаем лестницу, возимся с коробом, и тут появляется Враг. Его сопровождают люди, большой отряд. Короб летит в лодку. Мне приказывают занять там место, и вдвоем с тем, кто только что был Львом, а сейчас превратился в человека, в Человека, мы отчаливаем, он быстро гребет, держась берега, и нависшие кусты скрывают нас. Но вот мы замечены. Преследователи со свистом спускают по кустам свой корабль, похожий на греческую триеру, гребцы вспенивают воду, настигают нас. Но мой гребец усилием воли заставляет лодку оторваться от преследователей. И тут-то я понимаю, как мне посчастливилось… посчастливилось увидеть Человека!..

Но и здесь произошла путаница. Это все-таки был сон не Вали, а как раз уснувшего потного всклокоченного Васи.

Что же снилось Вале?

Развилка на реке. На барже везут труп. Баржа сворачивает в левый рукав. Матросы советуются, как им избавиться от трупа. Но это же не труп, нет! Это я! Приходит врач. Смотрит. Листает книгу с картинками, там какие-то китайские цветы, деревья, монахи, горы, птички. И у самого врача уже китайское лицо, немного обезьянье. Тю-тю-тю-ю. Как-то так говорит он. Тю-тю-тю-ю. Смешной. Матрос паренек переводит. Врач предлагает… предлагает… прививку? Ой, нет! Нет! Боюся как огня!.. Тю-тю-тю-ю… Тю-тю-тю-ю… Чиво? Да не прививку, дура, говорит морячок, а уже на нем ряса затрюханная, шапчонка, бороденка, не матрос, а дьячок, что ли. Перевод его такой: прививку тысячелетней смородины, вот. Хых-хы-хых… Согласие мое получено. Приступает. Начинается: прокалывает брови иглой с черной нитью, лоб, вдевает в ушко игольное ростки смородинные, снова шьет по нити уже, капельки крови скатываются, а совсем и не больно.

Так до самого утра сны эти и перелетали по дому, сталкиваясь иногда. И сны другие, смутные, безвидные, тревожные.

Проснувшись от грохота

…Проснувшись от грохота и голосов, Вася сразу вспомнил, что забыл запереть дверь на засов. Или последней была Валя? Он обернулся к ней. Валя лежала, прикладывая палец к губам. Вася утер испарину.

— Гражданка Терехова! Татьяна Архиповна! Мы к вам! Просыпайтесь уже, просыпайтесь. Участковый Бобров, капитан Герасименко и сотрудница Павлова… Давайте, давайте, уже день на дворе, а вы еще, так сказать, седьмой сон видите. Мы здесь ждем в кухне.

— Блин, ей надо помыться. Может, чего еще…

— Павлова, сходи к ней. Или кто за ней тут ухаживает? Бобров?

— Соседка Петровна, товарищ капитан.

— Фамилиё?

— Иванова.

— Давай ее сюда, быстро, одна нога здесь, другая…

— Счас, мигом!..

— Хм, ну и запахи здесь. Как будто рота дрыхла. Она одна проживает же? Никого больше? Те беженцы в городе. Так, так.

— Ну, товарищ капитан, она же без ног, так сказать. В туалет особо, наверное, не разъездишься.

— Да-а уж. Как это фильмец назывался? «Старикам здесь не место». Деревня не для инвалидов. Надо отправлять их в спецдом. Павлова, дверь-то открой, пусть проветривается. Пшикнуть бы чем. Тут надо брать не только нервно-паралитический, но и просто освежитель воздуха за полтинник. Вот чем оснащать полицию. Этим и занимаешься…

— Здрасьте.

— Кто такая?

— Я?.. Ну как же? Бобер же говорит…

— Чего? Кто?

— Извиняюся. Участковый Глеб Бобров говорит, что надо, мол. Вот я и пришла.

— Представьтесь.

— Петровна, соседка.

— Черт!

— Извиняюся. Тамара Петровна Иванова.

— Так, гражданка Тамара Ивановна Петрова… то есть наоборот. Короче, сходите к обвиняемой и приготовьте ее.

— Ох, матушки, Татьянку забирают?!

— Тсс! Что за черт. Никто никого никуда не забирает! Язычок-то прикуси, а то… Бобров?

— Петровна, ты воду мне не мути. Давай иди, умой ее.

— Она ишшо не мертвец, чтобы яе умывать-то!

— Ну, полей ей, то-се. Судно там, может. У тебя же за ней пригляд? Так и давай. Быстрее, у нас нет времени разводить тут канитель. Товарищи приехали из райцентра.

— Забирать?

— Да не забирать! …твою мать!.. Для проведения необходимых по закону процедур.

— Ты, Бобров, не выражайся мне тут. Все официально.

— Понял, товарищ капитан. Но с этим народом… мама не горюй. Они же другого языка не понимают. С волками выть — по-волчьи жить… То есть, тьфу.

— Мама мыло в рыло, — не удержавшись прошептала свою поговорку и Валя.

Вася в ужасе накрыл ей рот ладонью.

— Чего там?

И в это время из-под занавесок, которыми была задернута печка, вывалился котенок Гусенок, решивший, что пора уже есть. Женщина взвизгнула. Видимо, Павлова. Мужчины засмеялись. Видимо, капитан Герасименко и участковый Бобров.

— Киса-киса, — засюсюкала женщина прокуренным голоском.

— Чертяка.

— У нее, смотрю, много живности. Кошки, собака. А все жалуются на нищенские пенсии по инвалидности. Разумеется, если такой кагал кормить. Еще небось в подполье пять кошек.

— Или пять беженцев.

— Ха-ха. А что, надо и проверить… Да стой, Бобров, шучу. Хватит нам и тех пятерых. Ну, где там она? У меня еще побег этого Зыка, потом в Храмцове мужик отрубил руку. Из-за чего, Бобров?

— Да-а… Там любовный треугольник. А точнее, многоугольник.

— О-о? — протянула прокуренная женщина.

Вася уже почуял, как от нее прет сладкой парфюмерией, и представил ее накрашенные губы, намазанные глаза.

— Баба, прошу прощения за выражение, щедрая, всем давала направо и налево, мужик ревновал, но хахали его поили, и вроде он ей спускал это дело…

— В смысле? — удивленно спросила женщина.

— Ну, с рук ей сходило, хотя лучше выразиться по-другому, но не буду уже при даме.

— Хм, эта дама такого наслушается за день службы…

— Но вы же сами, товарищ капитан, предупреждали.

— Да не для нее, а тут еще вон эта инвалидка. Потом жалобу настрочит, журналистов позовет. Ухо востро надо держать в наше время, Бобров ты древнерусский.

— Есть. Понял. Так вот. А один повадился аж с райцентра. Военком. И ставить бутылочку не собирается. Леша на дыбки. А та ему: уйду совсем к военкому. Люблю военного, а не тебя, гражданскую вошь. А он ветеринар, Леша-то этот. Вроде малахольный. Ну а тут взыграло. Вколол себе безбольное. Руку жгутом перетянул. Входит. Руку на стол. Гляди, мол, дорогая и любезная, и — хрясь! Отрубил лапу-то, болван. Кровь фонтаном на печку.

— Логичнее было оттяпать что-то другое.

— Бабе голову?

— Ну и Бобров! Ну и мысли у тебя!

— Так… вы ж по логике, мол. Это логика и есть самая.

— Хм, хм… А вы что имели в виду, товарищ капитан? — поинтересовалась женщина.

— Я? Лейтенант Павлова, я вам потом популярно и наглядно объясню.

— Жду с нетерпением.

— Ну, где…

— Можете входить. Только обувь сымите. Да стойтя же! Понатопчите, грязь-то какая на улице.

— Ладно, Петровна, вымоешь.

— Не пушшу! Она сама лучше выедет.

— Бобров, что тут у тебя за цирк, а?

— Товарищ капитан, подразболтались гайки, так точно. Но раз есть такой запрос и приказ в целом, то затянем.

— Такой запрос уже давно, ты что, телевизор не смотришь, газет не читаешь?

— Так… это… к нам медленно все…

— Ладно, давай ее сюда.

— Гражданка Терехова, въезжайте сюда.

— Вот… Здравствуйте.

— Здравствуйте! Капитан Герасименко. Сотрудница Павлова. Она снимает у вас отпечатки.

— Ба-а-тюшки-святы!..

— Так, а вы гражданка Петровна, свободны.

— Да уж покуда свободная, слава те, как грится.

— Ну и топайте.

— Петровна, иди-ка ты по хозяйству там.

— Да как это? Мне Витек наказал за мамкой-то приглядывать по истине, а не абы как там.

— Кто такой?

— Витек-то?

— Это сын Тереховой, товарищ капитан.

— А. Бобров, удали лишних лиц.

— Все, Петровна, пошли, пошли.

— Нет, но что ж это? Какие такие еще опечатки? Отпечатки? Чего вы с нею собираетесь тут?

— Не твое дело.

— Как не мое? Я соседка!

— Ты что, легитимной власти не доверяешь?

— Какой?

— Такой, какая есть на Москве и всюду.

— Доверяю.

— Ну а мы ее легитимные представители. Потому, давай-ка.

— Не уйду.

— Товарищ капитан?

— Ох, Бобров!.. Либеральничаешь здесь, развел анархию. Но мы еще с тобой это обсудим. Черт с ней. Приступаем к делу.

— Со мной не черт, гражданин начальник, а Матушка да вон Никола-угодник.

— Так. Гражданка Терехова Татьяна Петровна… то есть… Бобров?

— Архиповна.

— Гражданка Татьяна Архиповна Терехова. Вас уже уведомляли о возбуждении уголовного дела под номером… Павлова?

— Номер тридцать тысяч десять.

— Да. По признакам состава преступления, предусмотренного статьей триста двадцать два — два Уголовного кодекса Российской Федерации — фиктивная регистрация гражданина Российской Федерации по месту пребывания или по месту…

— Да они же не граждане Российской Федерации.

— Спокойно. Имейте терпение выслушать до конца. Да и не притворяйтесь, что слышите это впервые или не читали. Документ у вас на руках. Так вот, к-ха, кхм… по месту жительства в жилом помещении в Российской Федерации и фиктивная регистрация иностранного гражданина или лица без гражданства по месту жительства в жилом помещении в Российской Федерации. Все верно?

— Какие же они иностранцы? Ихний дедушка Павел Петрович в Великую Отечественную Белоруссию освобождал, до Берлина дошел.

— Украина — иностранное государство.

— А между прочим, моя бабушка в войну с детьми и моей маленькой мамой, когда они-то отсюда убегали от фашистов и до Чернигова дошли, их украинская семья взяла в хату жить. Осень, снег с дождем, а бабушка с ребятишками босые, кое-как одеты. Пропали бы.

— Гражданка Терехова, это к делу не относится.

— Как же не относится? Как не относится? Они их приняли, обогрели, кормили. А как эти бедолаги с Донбасса пришли — что я должна была сделать? Ну, попросились, я и пустила. Оформила чин по чину временную регистрацию. Регистрация была оформлена законно в паспортном столе, да, был составлен еще этот… договор безвозмездного пользования жилым помещением. Ну? Дом же мой, родительский. Я законная хозяйка. Взяла и помогла хорошим людям. Дедушка, муж с женой, двое ребятишек. Куда им еще?

— Так-то уж и безвозмездно?

— Ну… не совсем, конечно.

— Во, вот! Колись, Терехова, да и быстро дело завершим.

— Моя тут заинтересованность имеется.

— Имеется! Имеется!

— В общении. Я же одна сижу днями, как лесная зверушка. У Петровны свои дела-заботы. А тут сразу пятеро людей. Да все хорошие, добрые.

— Ну и где же они?

— Ну как… Подались в город на заработки. Работы-то у нас нет. Колхоз как развалили, так и все. Копает каждый свои грядки. Мужики там рыбку ловят, кто охотится, кабанчика притащит, тетерева. А они люди работящие, но мужчина не охотник, а инженер. Женщина, Люся, медсестра. А дедушка — ветеран. Ребятишки, Валерка с Юлькой, забавные… А натерпелись, в подвале при обстреле сидели, все рушилось и горело. Бабушку куском столба зашибло, снаряд-то прямо в столб угодил, ей обломком голову и проломило.

— Терехова, вы нам тут байки не рассказывайте.

— Какие же это байки?! Это живая история! Дымится еще, болит, прямо сейчас горит.

— А потому, что все затянули. Бегут мужики, вот такие, как этот ваш инженер, разбегаются, как тараканы. Вместо того чтобы идти в бой на киевскую хунту. Да либералы воют, вяжут президента по рукам-ногам. А то бы давно разобрались. Дали бы разок хорошенько по мозгам «Искандерами», вмиг желание у них пропало бы мирные поселки и города бомбить.

— Ну да, они и говорили, что по кварталам прямо били… Потому как между ихним и соседним домами ополченцы свое орудие установили.

— Терехова, вы эти пропагандистские штучки бросьте. Это кто, тот инженер такое рассказывал? Это же дискредитация, понятно? Унижение чести и достоинства защитников Донбасса, борцов с хунтой.

— Гляди, Татьяна, новую статью себе смастеришь.

— Какую еще статью? Что мне говорили, то и пересказываю.

— Такую статью, за экстремизм.

— А что это такое?

— А вот то самое и есть, что содержится в твоих речах и деяниях.

— Ладно, Бобров. Это другое. Тут у нас ясное дело: фиктивная регистрация, триста двадцать вторая — два.

— Я не вижу тут ничего фиктивного, как вы выражаетесь. А только помощь людям.

— Во крутят-вертят…

— Петровна, тебе слова не давали. А тебе, гражданка Терехова, я же все популярно растолковал, ну? Что ты опять разводишь?

— Вы, Бобров, могли бы мне сразу все объяснить, когда еще только ходили да вынюхивали.

— Это я вынюхивал? Я?

— Ну хватит тут разводить канитель, оперу. Вам уже все сказали. Людей вы зарегистрировали. Они здесь не проживают. Это и есть фиктивная регистрация.

— Но они приезжают на выходные ко мне!

— Они обязаны здесь находиться постоянно.

— Да на какие шиши, прости господи! Где здесь найти заработок? Ну пусть Бобров уступит свое место участкового. Уступите?

— Ты Терехова провокатор.

— А вы тормозите решения президента и премьера.

— Какие такие решения?

— Да такие. Они сами по телевизору обращались ко всем с призывом оказать помощь посильную беженцам. Привечать призывали. По-христиански. Они же христиане.

— Кто?

— Президент и премьер.

— Ну, это только слова, а не закон. Дума такого закона не принимала. А вот триста двадцать вторая — два статья введена. Еще в тринадцатом году. И от нас требуют соблюдения закона и, соответствующе, привлечения к ответственности нарушивших ее.

— А кажное слово царя было законом, потому как — царское.

— Петровна, у нас президент и эРФэ, то есть Российская Федерация, а не царство.

— Короче, Павлова откатает у вас пальчики. Павлова, приступайте.

— О господи, что это?..

— Не беспокойтесь, краска такая. Давайте ваши пальчики… Так… Так… Сюда… Теперь сюда… Так, так.

— Господи, какая гадость, она же не отмоется!

— Отмоется, отмоется. Иначе знаете сколько у нас граждан ходили бы с черными пальчиками? Сплошь и рядом. Не волнуйтесь. Все будет в порядке. Вот так.

— И распишитесь.

— Что это?

— Что вы ознакомлены с тем, что вам избрана мера пресечения в качестве подписки о невыезде и надлежащем поведении.

— Хых…

— Это чего там?

— Кот с кошкой.

Теперь уже Вася зажимал себе рот.

— Да вы чего? Она же безногая женшшина! У ней ноги не действуют совсем уже скоко годов-то! Бобров! Ты же сам знаешь!

— Ты, Петровна, не ори и не митингуй здесь. И не гляди так честно. А то враз прокачаем на предмет самогоноварения и незаконной продажи продукта этого самого гонения, а?

— Нет, но правда, анекдот какой-то просто… Вы думаете, я могу на колясочке своей далеко уехать?

— Мы, гражданка Терехова, ничего не думаем.

— Хых…

— В районном суде прошло заседание по вашему делу, принято решение, что суд состоится в вашем доме, так как в районном суде нет соответствующих приспособлений для доставки в помещение инвалидов-колясочников. А до суда вам избрана мера пресечения в виде подписки о невыезде и надлежащем поведении. И, Бобров, зачитай напоследок, чтобы расставить точки…

— Кхм, кха! «Терехова Татьяна Архиповна, будучи гражданином Российской Федерации, преследуя личные интересы, решила совершить фиктивную регистрацию иностранных граждан по месту жительства, заведомо зная о том, что они не имеют намерения проживать в принадлежащем ей жилом помещении. Понимая, что ее действия будут носить противоправный характер, на предложение иностранных граждан Терехова Тэ А дала добровольное согласие, тем самым выступила принимающей стороной и заключила фиктивный договор безвозмездного пользования жилым помещением».

— Ну… Там же прямо говорится у вас, что безвозмездно…

— А это не меняет сути дела. Да и вы сами признались, что выгода для вас здесь имеется.

— Та же, что и у тех украинцев, которые мою бабушку приютили с мамой и другими ребятишками…

— Ох, и любят у нас по любому поводу козырять Великой Отечественной. Чуть что — так Великая Отечественная. Дед в танке горел, бабка раненых собирала. Но не вы же?

— У меня есть память о бабушке, маме…

— Кроме памяти, гражданка Терехова, надо еще иметь совесть!

— Хых-хы…

— Сколько же у вас тут кошек? Эти крутятся, котенок… Лучше бы на строительство храма лишние деньги переводили. А то иконки везде, верующие вроде. Бобров, ведь решено храм в соседней деревне, откуда этот Зык удрал, возводить?

— Так точно, товарищ капитан. Камень заложили, из центра священники приезжали, пели, святили.

— Во-от. О чем и речь. Ведь как сказано в Библии? Судите по делам. Так и делайте. По существу, а не для вида. Все, поехали дальше.

— Сказано: не судите да не судимы вы будете! — не выдержала соседка Петровна.

— Нет, Петровна, ты точно нарываешься. Смотри, тебя мы судить все равно будем, если уж возьмемся. Никакие тебе заповеди не пособят.

Дверь хлопнула.

— Анчихристы! — выпалила Петровна.

А Вася уже рассмеялся в полный голос.

— Ай. Так у тебе ишшо эти турысты?

— Да.

— Чего ржешь-то? Чего слова не сказал в защиту женшшины?

— Это он с отчаянья, тетенька! — воскликнула Валя.

— С отчаянья… Ржет, ровно лешак какой. Я такей смех на болоте слышала… А Бобер? Ну, паразит! Ведь паразит, азиат!

— Да он вроде наш, местный, — возразила Татьяна Архиповна.

— Как будто здесь не Азия, хыхыхых, — смеялся Вася.

— Да чего они у тебя на печке-то дрыхнут?! Уже дождя нет. Лучше бы воды наносили, дров, полы вымыли. Или ты и этих собираешься прописать, Танька?

— Ну хватит тебе, Петровна. Отстань от ребятишек.

— Хо! Ребятишки. У этого вон бороденка, как у дьяка. А ну, вставайте, делом займитеся. Не думайте, что и вы можете тут сидеть на шее у беззашшитной женшшины.

— Да ничего мы не думаем, тетенька, — сказала Валя, первой соскакивая с печки.

— Во, лохматая. А уже день на дворе.

— Перестань же, Петровна, это я их заговорила за полночь, — объяснила Татьяна Архиповна.

— Ну ясно. Ты-то всех привечаешь и покрываешь. Той Зык-Язык придет, и его сховаешь в погребе?

Татьяна Архиповна махнула рукой. Вася тоже слез с печки, хотя ему и не хотелось встречаться с горластой этой Петровной. Та уже оскалила щербатый рот в жестокой улыбке и рукой не прикрывалась.

— Ишь, ишь, конопатый, котик рыжий, работничек. Что ж ты водички-то бездвижной женшшине не принес? Я же вижу, кончается вода, всю выдули, архаровцы. Давай, бери ведра и на колонку.

Вася начал медленно бледнеть.

— Да погоди ты, не приставай! — остановила ее Татьяна Архиповна. — Дай позавтракать людям.

Вид у Татьяны Архиповны был опечаленный, глаза стали глубоко-темными. Она пробовала оттереть испачканные черной краской пальцы бумажкой. Тут краской заинтересовалась и Петровна, попросила показать руки. Послюнявила бумажку и принялась оттирать их.

— Не! Не бярет, чума. Да, это долго теперь так и будешь проштампованной. У моего, когда снимали тоже, держалось потом. Так он бензином. Есть у тебе? Принесть?

— Фу, не хочу.

— Ну, главное, что ты теперь от их не удерешь никуды. Приковали подпиской-то.

— Как крепостную, — подал голос Вася.

— Ух, я бы этого Бобра так и пришибла бы! Морда собачья.

— Да? — живо спросил Вася.

— Ой, горишь с им встренуться? Прям жалко, что не побалакали, а?

Вася смутился.

— Петровна, да перестань ты нападать на странников-то.

— Так что ж… Завели мене.

— Ну не они же виноваты.

— У тебя только ты виноватая во всем, Танька. Весь мир кувырком, а винится всегда наша Танька. Скажешь, и Бобер масляный и наглый не виноватый, и этот капитанишка кадыкастый, пучеглазый, чуть не пердевший от важной натуги, ни та бабенка крашеная, как блядь?

— Ну зачем ты, Петровна…

— Нет, я-то тебе знаю.

— Павлова эта просто делает, что скажут, — произнесла Татьяна Архиповна, разглядывая пальцы в черной краске. — Да и капитан. И наш Бобер.

— Так завтра им скажут резать младенцев, как при том царе Ироде, а? И будут?

— Будут, — убежденно сказал Вася, — дерьмо, зараза.

Петровна и сама удивилась его спокойному ответу.

— А и пожалуй, что верно, — произнесла она и продолжила, оборачиваясь к Татьяне Архиповне: — Так и про тех иродцев можно баить, ой, винтики-шпунтики? Той же Бобер мог тебе упредить по-хорошему, так, мол, и так, фиктивность, угроза статьи и все такое. Нет! Он на свои задрипанные погоны звездочек ждет, кобель проклятый. Нюхач у него знатный — о! И ходит, ходит, вынюхивает. Мать родную готов засудить.

— Ну тебя-то не судит, — произнесла тихо Татьяна Архиповна.

Петровна тут же как-то сникла.

— Мене… Тут разговор особый, — сказала она и выразительно зыркнула в сторону Васи с Валей.

— А про меня разговор простой, — отозвалась Татьяна Архиповна.

— Ну ничего, Танька, мы ишшо поглядим, кто кого. Суд-то в хате твоей будет. По-соседски пожалуем, здрастье вам. Голос народный подымем. Журналиста позовем. Жаль вот, твой Витек далёко. А отписать ему? Не?.. Ну а чего? Пусть бы и приехал к матке на помощь.

— Это такие расходы, нервы…

— А у тебе не нервы? Вон язвы на ногах открылися… Ты мазью клала? Не забыла? Ведь не было ужо скоко. А как Бобер нюхач свой просунул в дверь — вскрылося. Ну?.. Ладно, сама решай, Танька, взрослая уже. Так я пойду, что ли? Сделаете все, как надо, турысты-страннички?

— Сделаем, сделаем, тетенька, — отозвалась Валя.

И Петровна наконец ушла. Вася пошел за дровами. Валя взялась подсовывать под хозяйку судно в комнате.

Вскоре огонь трещал

Вскоре огонь трещал в печи. Валя с Васей умылись. Полила Валя над тазиком и хозяйке, пытавшейся отмыть пальцы от черной краски. Но подушечки пальцев так и оставались черным-черны.

— Как будто куда залезла, — бормотала Татьяна Архиповна. — В кассу, что ли…

На улице было сыро, грязно, но дождь перестал, в небе плыли облака и где-то пробивалось солнце. Кричали по деревне петухи, лаяли собаки, в саду чирикали воробьи. Кто бы мог подумать, что полчаса назад в этом бедном доме такие речи звучали, как будто нарочно придуманные для какого-то представления.

За столом Татьяна Архиповна больше молчала. Она как будто выдохлась, страшно устала. И глаза ее из светлых и зеленоватых окончательно стали иссиня-черными. Валя пробовала расспрашивать ее обо всем, но Татьяна Архиповна отвечала односложно и крайне неохотно. Помалкивал и Вася, хотя видно было, что многое хотел сказать или даже прокричать, — так пыхали синевой его глаза. Но он сдерживался.

После завтрака Вася взял ведра и отправился на колонку. Снежана сопровождала его. Колонка была через три дома. Один дом пустовал с заколоченными окнами, поваленным плетнем. В другом как раз и жила Петровна. Третий тоже был обитаем, хотя одно его окно было затянуто целлофановой пленкой, а вместо крыльца валялась колода у двери. На плетне болтались жестяные пустые банки из-под разных сортов пива. Вася сделал три ходки, а в четвертую повстречал небритого хмурого черного мужика в спортивных пузырящихся штанах, красной выпачканной куртке, черной бейсболке с замасленным козырьком и надписью «Dizel». Вася первый поздоровался. Тот ответил не сразу, прищуриваясь, рассматривал…

— Что-то фотка твоего лица мне не знакома, — сказал он наконец.

— Да я тут недавно, — ответил Вася.

— В гости пожаловал?

— Можно сказать.

Мужик сумрачно усмехнулся.

— Можно или не можно?

Вася промолчал, нажал на рычаг, и струя ударила в ведро. Мужик спросил закурить, Вася ответил, что не курит. Тогда тот достал сигареты и неспешно прикурил, затянулся, пустил дым, наблюдая за Васей, склонившимся над колонкой.

— И к кому же?

— В гости? — переспросил Вася.

— Или на постоянное жительство?

— Нет. Просто зашли дождь пересидеть. У Татьяны Архиповны, — Вася показал в сторону ее дома с облупившимся голубоватым деревянным фронтоном.

— Ясен пень. В резиновую хату.

— В смысле?

— В том самом и смысле, — сказал мужик. — Тоже беженец, короче?

И Вася вдруг подумал, что так ведь и есть — беженец. В войне, которую развязало государство со своими гражданами. Его так и подмывало подобным образом ответить. Но все-таки опаска пересилила.

— Нет, так, туристы мы.

— Ту-у-ри-и-сты? А что здесь у нас глядеть? Навоза не видели? Хмызника этого?

— В каждом месте есть что-то интересное, — уклончиво ответил Вася.

— Ну? И какой же интерес тут в нашей местности? — не отставал мужик.

— В вашей?.. Татьяна Архиповна, — вдруг сказал Вася.

— Божедомка? — переспросил мужик и длинно сплюнул. — Нашел интерес. Она же ку-ку, что, не заметил?

— Кто, Татьяна Архиповна?

— Ну, эстественно.

— Да нет. Очень разумная. Я думал, учительница.

— Хм, хватил. Инвалидка, овощ. Хохлов этих прописала бесплатно.

— А что, надо было последнее с них содрать? — с интересом спросил Вася.

— Почему последнее?.. Это же южный народ. Там земли не в пример нашей глине, палку всунь — пойдет урожай за урожаем. Горняки тоже зашибают.

— Ну, если сверху железо с огнем посыплется, никакое богатство не спасет, и сам ничего спасти не успеешь, наверное, — ответил Вася.

— Так опять же — хохлы, — отвечал тот, ожесточаясь. — У них природная к нам ненависть.

— К кому к вам?

— К москалям, к кому же еще.

— Хых, Москва далековато…

Мужик внимательно присмотрелся к Васе. Тот взял наполненные ведра, отворачиваясь.

— Постой, постой, — проговорил мужик. — А ты сам-то не из этих укропов и будешь, а? Не из бандеровцев? Постой, говорю. Чего в наших краях забыл?

— Я москаль и есть, — кинул через плечо Вася, уходя с полными ведрами. — Стопроцентный.

— А чего тогда мутишь?.. Бобер тебя видел? Документы у тебя имеются?.. Нет, у Божедомки точно какая-то экстремистическая база. Ты, слышь! Дай полтинник… душа горит…

— Откуда у странника лишние деньги, — бросил Вася, ускоряя шаги.

— Это еще надо посмотреть, какой ты странник…

Придя в дом, Вася вылил воду в большую металлическую флягу и позвал Валю в кухню.

— Вальчонок, собирайся.

Девушка вскинула на него глаза.

— Фасечка?

— Уходим. Хватит. У нас там лодка, продукты.

— Но, Фасечка, я еще полы не помыла… Давай еще побудем у тетеньки? А? Фасечка?

Тот отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, нет. Нам надо уносить отсюда ноги.

— Почему? Фасечка? Тута так хорошо.

— Обло-Лаяй! — коротко ответил Вася.

— Что?

— Уже здесь. Пошли. Скажи хозяйке спасибо.

— Ой, Фасечка… Я… я… не могу.

— В смысле?

— Не могу уйти.

— Как это?

— Так, Фасечка, так. Надо тетеньку посмотреть. Помыть ее. Нагреть водички. У нее ранки на ножках…

Вася растерянно смотрел на Валю, как будто видел впервые.

— Погоди, Вальчонок. Ты что, не поняла, в чем тут соль?

— Хуу-гу, Фасечка, поняла, поняла. Тетенька одна пропадает, ночами сидит, вышивает. Одигитрию будет шить. А я ей расскажу как. Я видела.

— Что ты видела?

— Одигитрию. Сон мне был здесь в первую ночь — такой красивый, такой красивый, Фасечка!

— …Какой? — против воли спросил Вася.

— Две белые мягкие бабочки. Одна летает, другая на земле. И ту, что на земле, жалят осы, пикируют на нее и жалят, звонко жужжат, проворно шевелят усиками, впиваются жалами в бабочку, в ее крылья. А я им как крикну: «Чиво такое?! Чиво тут происходит?!»

Лицо Вали слегка побледнело и стало вдохновенным.

Она продолжала:

— И тут чей-то голос… — Валя побледнела сильнее. — «Лик Богородицы!» — голос Вали пресекся.

Вася ждал.

— И сейчас же бабочка, которую жалили осы, обернулась, показала мне свое лицо. Ой, Фасечка, я не умею сказать про то. Но такое красивое, такое красивое, Фасечка! Вот темные глаза, темные волосы, а крылья таки белые-белые, бархатистые… Ослепнуть можно! Я тут как брошусь топать проклятых ос! А они откуда-то все летят и летят, жужжат так звонко, страшно, жалят меня в шею, в уши, в голову, в руки. Прям надо мной целый черный рой ос. Ужасть! Тут я не выдержала да как побегу, токо косы по спине стукают. Косы как у девочки, я такие носила… Кричу, ой, мамочки! А рой-то не отстает. Летит за мной, осы так и жахают под косы, в лопатки. Даже в пятки! Ну все, конец, кранты, как говорит Мюсляй. И тут… тут как бы силища меня подхватила и помчала по воздуху, аж в ушах засвистело, а тот звон ос отстал… далеко уже где-то внизу… Смотрю, нету ос, нету совсем. И одна я. И так мне хорошо. А внизу океан настоящий. Вот во все стороны. А над ним как будто и сияет то Лицо… Проснулась — и заплакала. Так мне не хотелось просыпаться, Фасечка. Наверное, это был сон тетеньки Тани. Я еще не спрашивала.

— Как это?

Валя развела руками.

— А как мне такое могло присниться? Ну? Ну, Фасечка? Я же Валька-попрошалька. Много чего наделала. И ничего хорошего. Так вот мне и выпал случай. Здеся мое место, Фасечка, здеся и остануся. Служить тетеньке буду. Пусть она вышьет ту дивную бабочку с черными волосами да темными чистыми глазами. Вот, оказывается, Фасечка, зачем я за тобою тянулася.

Вася некоторое время не мог и слова вымолвить.

Наконец собрался с мыслями.

— А как же Бернард? Он ведь, может, в том леску и плутает.

— Ты сам, Фасечка, как Бернард, — сказала Валя и, вытянув руку, погладила его по голове.

Вася дернулся в сторону.

— Ну, ну, Фасечка, чиво ты? Ты такой же рыженький, токо посветлее. А тот в красное больше…

— Ну в общем, Валентина, как хочешь, — сказал Вася. — Только смотри, как бы не ухудшить положение тетеньки.

— Ничего не хуже, чиво это хуже? Молодые руки ей нужны.

Вася вздохнул, хмурясь.

— Ну хорошо, ладно. А ты самой тетеньке-то говорила?

— А зачем? Просто останусь, и все. Так и буду коло нее.

Вася присвистнул от неожиданности.

— Э, нет, подруга. Так не пойдет. Надо у самой хозяйки поинтересоваться. Ну-ка, пошли.

Они вошли в комнату. Татьяна Архиповна шила у окна. Тикали большие настенные часы. На диване сидела кошка с Гусенком, тот тонкой лапкой все норовил сцапать ее усы. Кошка, щурясь, отворачивалась. Татьяна Архиповна взглянула на вошедших поверх очков.

Вася кашлянул, покосился на Валю.

— Татьяна Арлхиповна, — проговорил он, слегка картавя, как обычно в таких случаях. — Погода наладилась. Дров и воды я вам натаскал. Пора и в дорлогу… Мы вам сочувствуем. Жить в такой чумовой деревне не подарок. Да и вообще в таком государстве. Пользуйтесь своими правами, говорит власть и тут же бьет по рукам палкой. Кто-то уже и срлавнивал президента с Николаем Палкиным, хых. Палкин он и есть.

— Путин? — спросила Татьяна Архиповна.

Вася кивнул. Татьяна Архиповна повела головой из стороны в сторону.

— Нет, Василий, зачем же наговаривать, — сказала она вроде бы нехотя, но вдруг продолжила, все больше воодушевляясь, забывая свою печаль: — При нем мы увидели много хорошего. У местного начальства появился страх. Ведь раньше была полная неразбериха. Никто никого не боялся. Делай что хочешь. Удержу нет. Кто ворует, кто стреляет, там взрывают, война эта в Чечне. Мой Витек ведь чуть туда не угодил… Спасибо, Путин войну закончил. А теперь по-другому. Больше порядка, лада. И есть на кого надеяться. Вот скажешь, до президента дозовусь, — они хвосты поджимают. И пенсию повысил. Ну это я, человек ограниченных возможностей, как по телевизору говорят. А другие так и совсем забогатели. Старики толкуют, никогда так хорошо Россия не жила. Глянь, вон почти в каждом дворе машина. И главное, народ думать начал. Все думают. Он в Кремле скажет, а тут у нас думать, судить-рядить начинают. Петровна как услышит чего по телевизору, так со мной потом обсуждает. — Татьяна Архиповна мягко улыбнулась. — А что со мной такая история вышла… так это же тут, на месте наши дундуки затеяли. И главный дундук — Бобров. Предупредил бы, и все. Гришко сразу и выписались бы. Раз такая статья. А они уже и выписались, как узнали. Да ведь дело заведено. Никто ничего остановить не может. А я думаю, таких татьян, как я, у президента ой как много. И к каждой в избу не заглянешь ведь.

Вася потрясенно молчал. Просто молчал, и все. У него не было слов.

— Мы, тетенька, ему плащаницу вышьем, с Одигитрией, — сказала Валя. — Ух, какая выйдет. Я знаю, я видела! И так он про вас и прознает. До патриарха дойдем сперва, а тот ему и поднесет. И не будут вам больше пальчики-то катать-пачкать, не будут, тетенька.

Валя приблизилась к Татьяне Архиповне и, опустившись на колени, взяла ее руку, стала тереть все еще зачерненные подушечки пальцев.

Вася пошевелился, глянул на часы. Все происходящее ему вмиг почудилось самым настоящим сном. Он хотел просто повернуться и, ни слова не говоря, уйти. Все это было выше его понимания. И он окончательно убедился в правильности своего выбора — прочь, подальше, как можно дальше от этой страны снов в березовом тереме. Но все-таки он сказал Татьяне Архиповне, что Валя захотела остаться в этой деревне и пожить. Он отговаривал ее, но все бесполезно. Она такой человек… своеобразный. Ей хочется помочь Татьяне Архиповне. Но возможно ли это в такой ситуации? Может, Татьяна Архиповна ей все объяснит?

Татьяна Архиповна улыбнулась. И снова на ее лице засветились прежние зеленоватые глаза.

— Со мной? Остаться?

— Да, тетенька! — воскликнула Валя. — Я же в такой деревне когда-то и сама жила, ху-гу! Я буду за вами ходить, цыплят разведем, поросенка возьмем. Полы буду мыть, стирать, все делать. И Одигитрию вышьем. Я знаю, я видела какую. Ослепительную!

Татьяна Архиповна вдруг засмеялась и закрыла лицо руками, как будто и сама увидела нечто ослепительное. Вася снова подумал, что руки у нее красивые.

— Но… как же Бобров? — спросила она, отнимая ладони от лица. — Он ведь тут ходит. Я теперь под судом. И дом под судом. Возьмут еще и посадят?

— На это вряд ли пойдут, — вынужден был сказать Вася. — Хотя от этой абсурдной полицейской системы всего можно ожидать.

— Ох, и не знаю, — сказала Татьяна Архиповна. — Как бы вам не навредить. А мне-то уже, как говорится, и терять нечего… Но ведь они потребуют прописку? Первый Бобров и потребует. Снова, скажет, фиктивная?

Васе не с руки было здесь убеждать эту женщину, но он все-таки поделился своими познаниями:

— Вальчонку прописка и не нужна. А вообще, статья двадцать седьмая Конституции есть, там прописана гарантия каждому человеку, который законно находится на российской территории, права свободного передвижения, а также места жительства.

Татьяна Архиповна тряхнула соломенными волосами.

— Да! Я же и говорю: это мой дом, мой. И земля моя. Шестнадцать соток. Сад. Кого хочу, того и пущу.

— Тетенька, меня! — попросилась Валя.

— Да с радостью, моя хорошая. Только… как же твой спутник? И ваш поход к родственнику в Елисейские Поля?

Валя поцеловала руку Татьяне Архиповне.

— Ой, да ну, что ты?! — воскликнула та, смеясь.

Вася вздохнул.

— Ну, я не знаю. Так вот вдрлуг все получилось. Пусть попрлобует, если вы не возражаете. А я что… Один прлодолжу плавание.

Валя вскочила и обняла Васю, расцеловала.

— Фасечка! Фасечка! Ты же еще приедешь, да?

— Хых, ну если из Елисейских Полей отпустят.

На некоторое время стало тихо, только часы тикали.

— Да, — сказал Вася. — Я тогда и потопаю. Спасибо вам, Татьяна Архиповна.

Татьяна Архиповна перекрестила его, Вася было дернулся, но замер. Кивнул и вышел. Валя за ним. Он надел полупальто высохшее, шапку. Посмотрел на Валю. Та молча стояла рядом.

— Так. Послушай, эта женщина живет бедно. А тут лишний рот… — И Вася полез в боковой карман.

Его лицо изменилось. Он сунул руку в другой карман, все карманы обшарил.

— Чиво такое, Фасечка?

— Оба-на! — воскликнул Вася. — Сюрприз. Деньги-то я в рюкзаке оставил. Точно. В жестянке из-под кофе.

— Ну и ладно, Фасечка. Я привычная, я так.

— Привычная. Да ты видела, — он снизил голос, — в какой бедности Татьяна Архиповна?

— Ну и чиво? Схожу куда, попрошу.

— Да уж пока лучше не красоваться тебе. Что же — сразу нахлебницей? Нет, Вальчонок. Если уж ты желаешь этой женщине добра, то надо по-другому. Деньги-то еще есть. И продуктов возьмешь. Все поделим. Кроме лодки.

— Ой, Фасечка, Мюсляй бы все хапнул, да и ладно, а ты думаешь, кручинишься.

— Вот именно, — сказал Вася. — Я же не Мюсляй. Справедливость — краеугольный камень нашего учения. У Толстого, правда, любовь… Но до такого понимания я еще не дорос. А вот справедливость понимаю и принимаю. Поэтому надо все разделить по справедливости.

— Но как, Фасечка?

— Возьми какой-нибудь мешок у Татьяны Архиповны и пойдем со мной.

Валя еще колебалась.

— Ну, ты хочешь порадовать Татьяну Архиповну? — спросил Вася.

— Да, Фасечка! Очень!

— Тогда иди и скажи ей, что тебе надо отлучиться, забрать деньги, продукты. Давай же, Вальчонок. Если так все получилось, то и надо доводить до конца. Да и мобильник тебе верну. Я все ценное в ту банку закатал, чтоб в случае оверкиля не помокло.

И Валя пошла и сказала Татьяне Архиповне, что отправится к реке за продуктами и деньгами. Где бы ей взять мешок? Татьяна Архиповна указала.

Но Валя выглядела опечаленной. Она вертела в руках мешок.

— Пошли, — сказал Вася.

Валя вздохнула.

— Что? — спросил Вася.

— Ох, Фасечка, тетенька так на меня поглядела… ну так поглядела…

— Да и что? — нетерпеливо спросил Вася.

— А то, что у нее, как у Мартыновны, прозрение в глазах. Далеко и много видит. И видит… видит, Фасечка, что…

— Ну?

— …что я к ней и не вернуся. Как вот пойду — так и уйду с тобой. Слышь, Фасечка? А? В глазах у нее то видно. Ну прости меня. Не пойду я с тобой. Оставь все себе. И мобиблу. Тебе-то нужнее… когда еще доберешься до этих… Полей…

По щекам Вали покатились слезы. Вася окончательно посерел лицом и сник. По правде, речи его о справедливости хоть честными были, но не без тайной надежды. Почему-то ему не хотелось делить по справедливости эту странную спутницу ни с кем, даже с такой светлой женщиной, как Татьяна Архиповна. Он и сам удивлялся. Пытался найти объяснения…

— Да, — пробормотал он, краснея, — а я думал, что рано или поздно узнаю про семьдесят второе воображение.

— А? — выдохнула Валя, поднимая на него глаза в мокрых ресницах. — Это, Фасечка, не воображение…

— А что?

— Ну… лестница.

— Лестница?..

В это время с улицы послышался бархатный рокот мотора, лай собак. Мимо проезжала машина. Вася бросил взгляд правее Валиного лица — и увидел в окне красный обшарпанный джип… Джип! Он отстранил Валю и прильнул к окну. Джип! Двухместный, с кузовом. Вася оглянулся на Валю.

— Эдик с Борисом Юрьевичем!

Валя побелела.

— Ф-ф-ф… — пыталась она произнести имя Васи и не могла.

Вася заглядывал вбок, сдвинул горшок с цветами, тот грохнулся и разбился. Сидевший у печи котенок Гусенок подскочил и зашипел от ужаса, каждая рыжая шерстинка на нем дрожала наэлектризованно.

— Ой, ой… — заохала Валя, склоняясь, чтобы все собрать.

Вася схватил ее

Вася схватил ее за плечо.

— Вальчонок! Это они. Они нас ищут. Здесь есть выход на задний двор?

Валя кивнула.

— Пошли.

— Но… Фасечка…

— Мигом! Уходим!

И они вышли. Дверь вывела их в сад. Вася посмотрел по сторонам. Он еще не мог понять, что за чудо такое произошло, если джип не остановился перед крайней избой, то есть избой Татьяны Архиповны. За садом и плетнем лежало поле. За полем уже виднелась рощица.

— Хых! Вот дерьмо-то!.. зараза… Бежим!

И они побежали через сад. Перед кривой калиткой остановились, и Вася снова глядел в сторону. Отсюда виден был дом Петровны, задний двор. Глухая стена. Значит, если никто не выйдет на задний двор или в поле, то они и пробегут незамеченными.

— Бегом!

И они побежали. Валя даже не пыталась возражать. Глаза ее были полны страха. Они бежали через поле, еще не вспаханное, но уставленное пирамидками навоза. Видимо, кто-то возил на поле Татьяны Архиповны навоз понемногу. Наверное, соседка.

Запыхавшись, они перебежали поле и скрылись в рощице. Отдуваясь, Вася выглядывал из-за деревьев. Вроде бы никого не было. Но почему джип не остановился сразу?.. Поистине чудо… И тут до Васи дошло, что скорее всего они увидели на улице кого-то — к этому человеку и поехали. И очень может быть, что этим человеком оказался тот мужик. Когда Вася уходил с водой, он уселся на старую колоду у колонки, наверное, ждать еще одного захода Васи за водой или кого-нибудь еще.

— Дерьмо, зараза… мужик сдаст с потрохами, — пробормотал Вася, оглядываясь на Валю. — Все, хватит отдыхать. Надо бежать.

И они устремились в глубь рощи. Вскоре деревья остались позади. Дальше снова было поле, но заросшее прошлогодней травой и кустами. Они побежали по нему. За полем начиналось редколесье. Тут Вася решил свернуть и идти примерно параллельно реке. Хотя они ее и не видели. Лай собак вдалеке отмечал деревню.

— Только бы собак не пустили, — проговорил Вася.

— Да не фашисты же они! — воскликнула Валя. — Деревенские, русские.

— Свои могут быть и хуже, когда в раж войдут. Да и ты что, русских фашистов не видала?

Валя замотала головой.

— Не-а, Фасечка!

— Ладно, уходим дальше.

И они спешили среди редколесья, перелезали канавы, петляли среди каких-то рукотворных холмиков. Вдруг Вася остановился и просмеялся. Валя глядела на него. Тот показал рукой на рощицу.

— Кладбище, Вальчонок!

Валя посмотрела сначала туда, куда он указывал, потом — на Васю.

— Хыхы, — смеялся Вася, как будто узрел уже Елисейские Поля.

— Чиво ты? — настороженно спросила Валя.

— Это указатель… Мы на верном пути, Вальчонок! Если не пустят собак, уйдем. Видишь, они нас ищут… Надо плыть по ночам. Только бы отыскать лагерь…

Подойдя к кладбищу, можно было попасть на проселочную дорогу. Но Вася предпочел пробираться среди кустов и ям, заполненных водой. Валя молча шла за ним. В одном месте они вспугнули ворона. Тот взлетел, недовольно и надменно каркая. Через некоторое время Вася увидел и вторую примету: холм. Но определить, точно ли это тот холм, было невозможно. Вася колебался, подниматься ли на холм. Осмотреться, конечно, стоило, но ведь и самим можно было оказаться на виду. Вася велел Вале ждать и пошел вверх. Над холмом снова каркал тот ворон. Вася сначала на него и глядел. Потом осмотрелся вокруг. Унылые равнинные пространства расстилались во все стороны, с волнами лесов, перелесками, заросшими полями. Но в этот раз Вася сумел разглядеть воду — благодаря чайкам или еще каким-то белым птицам, кружившимся на одном месте. И вправду, под ними была вода. Лучше всего было туда и пойти. А то ведь так можно и мимо того леска пробежать…

Вася стащил шапку и утер мокрое лицо. Происходящее его не угнетало. Лучше блуждать здесь, по Великой Русской равнине, чем сидеть взаперти у попов и полицейских. Но и в руки фермеров попадаться не хотелось. Жаль, что так все нелепо получилось. Если бы не Валя, то и не было бы еще и этих гонителей. Ну так… что возьмешь с дурочки.

Валя у подножия холма сидела на корточках, терпеливо дожидаясь Васи.

— Слыхал, как поет? — спросила она.

— Кто?

— Ну жаворонок.

— Я только вороньи песни и слышал… Прямо вещим Олегом себя чувствовал.

— Это каким?

— Ну есть же «Песнь о вещем Олеге»: «Как ныне сбирается вещий Олег / Отмстить неразумным хазарам…»

Валя покрутила головой.

— Хых! Песни про калик да всяких древних персонажей ты знаешь, а школьное — нет. Ты училась?

Валя кивнула.

— Остается выяснить, в обычной школе или в древнерусско-еврейско-египетской, — проговорил Вася. — Ну, там князю волхв, колдун предсказал, что он умрет от любимого коня. Князь посмеялся, а потом решил через много лет побывать на могиле коня, ну а там сверху череп. Он ногой стал, мол, пустая все болтовня у волхва. А оттуда змеюка — бамц, и все, отправился к праотцам, и предсказание сбылось. Так, наверное, такой пейзаж там и был: холм, где-то река, вверху ворон этот.

Вася встряхнулся.

— Хых! Тут и бродишь, как в историческом сне. Вот, Вальчонок, посмотри и попробуй понять, в каком мы веке?.. В каком я времени? Бегу куда-то с тобой… Ну куда. Туда же — в Киев в первую очередь. А там может еще и сидит этот князь.

— Вещий Олег? — спросила Валя.

— Он самый.

Валя повела плечами.

— Ой, Фасечка, не пойдем туда.

— Хыхы-хы, — засмеялся Вася, — хыхыхы-ыы… Не хочешь к вещему Олегу?

Валя покрутила головой.

— Колдуна боишься?

Валя кивнула.

— Ты сама-то вещая, — сказал он. — Все верно по глазам Татьяны Архиповны прочитала.

Валя вздохнула.

— Хуу-гу, Фасечка, как жалко тетеньку. И горшок разбили. Кто уберет?

— Да Петровна придет.

— А цветок засохнет.

— Не засохнет, он в земле… Видишь, анархист, как слон в посудной лавке. Попробуй только жить не по законам, прописанным Обло-Лаяй, и начинаются приключения. Да и ты хороша. Освободила новозеландцев. Это похлеще моих пламенных постов в «Фейсбуке». Ты настоящая революционерка, Вальчонок. Метафизическая.

Валя напряженно его слушала, сведя брови у переносицы.

— Ну, короче, не от мира сего, — разъяснил Вася.

— Царство Мое не от мира сего, — тут же откликнулась Валя.

— Твое — точно… — Вася помолчал. — А может, и мое. — И он вдруг пропел: — Неизвестно, где мне место, раз я в этой стороне. / Машинист и сам не знает, что везет тебя ко мне…

— Ой, спой еще, Фасечка, — тут же попросила Валя.

Вася потер нос в конопушках, качая головой, и пропел еще куплет:

— Есть края-а, где не-э-т печали, есть края, где не-э-т тоски. / Гроб хрустальный со свеча-а-ми заколочен в три-и доски. / Да поро-о-ю се-а-рафимы раскричатся по весне. / Машинист и сам не знает, что везет тебя ко мне… Туту-туту-ту-ту, ту-ту-ту-пам-пам.

— Как хорошо, Фасечка!

— Ну да. Это же БэГэ.

Валя перекрестилась.

— Ладно, вперед! — сказал Вася.

И они двинулись в сторону виденной воды, над которой кружили белые птицы.

В лес они вошли уже поздно вечером. Сумерки таились среди елок. Вася посетовал, что забыл лампу в доме Татьяны Архиповны.

— Хоть что-то тетеньке оставили, — сказала Валя.

— Да зачем ей, — откликнулся Вася. — Хотя, иногда электричество отключают… Пригодится.

— Ох, я умучилась… — сказала Валя.

Вася молча пробирался среди деревьев. Вдруг неподалеку раздался голос мужика. Мужик как-то дурашливо выкрикнул и затих. Вася с Валей замерли. Было тихо. Минут пять они так стояли, как заколдованные в детской игре. И только Вася пошевелился, как мужик опять крикнул: «Эхху! Ух-ха!» Валя присела и хотела на землю лечь. Да вдруг мужик закричал прямо над ними: «Хаа! Хуу-ух-ха!» И оба они задрали головы, чтобы увидеть этого летающего мужика. Вася вмиг вспомнил свои голубиные сны. Да, там все так просто и случалось: рраз! — и полетел. Он смотрел на елку, пытаясь увидеть среди зеленых лап этого летающего мужика.

— Вон! — воскликнула Валя, указывая рукой на соседнюю березу.

И оттуда сорвался этот мужик с большой лохматой пестрой башкой, Вася даже пригнулся. А мужик полетел дальше, снова дурашливо крича.

— Филин! — выпалил Вася. — Хыхыхы, вот… — он хотел по своему обычаю пробормотать присказку из двух слов, но вместо этого проговорил восхищенно: — Крласота-а.

А Валя выкрикнула свое:

— Хуу-гу!

И хлопнула в ладоши.

Но тут Вася посерьезнел и приложил палец ко рту.

— Тсс. Они могут быть близко.

— Эх, эх, — тихо и восхищенно говорила Валя, — так и Мартыновна — взяла и улетела.

— Ты видела? — спросил Вася.

— Нет. Но она обещала. И я ей верю… — И она тихонько напела: — На шестой было неделе-э, / В четверг у на-а-с праздник Вознесения: / Вознесся сам Христос на небеса-а / Со ангелами и со херувимами-и / И со своей со небесной силою…

— Дурость какая, — откликнулся Вася. — Чего же ты равняешь какую-то Мартыновну из туалета в горе и Христа? Она запудрила тебе мозги, а сама куда-то сдернула, да и все.

— Не-а, Фасечка.

— Да ты посуди сама, ну как она могла улететь?

— Ой, ты же не видал, ее всю, всю с ног до головы голуби облепляли. Прям нет совсем ее, а одни крылья да клювики. Вся шевелится крыльями, перьями. Они ее любили. В праздник возвращения Одигитрии и унесли.

— Вальчонок, ты, когда свои сны рассказываешь, делай оговорку. А то я тоже могу много такого рассказать. Мне постоянно снятся полеты. Я, как летчик, почти каждую ночь ухожу на задание. Где только не бывал. Однажды на самом краю Африки, в Кейптауне оказался, залетел в гостиницу, в комнату с видом на Атлантический океан. Потом в Париже — разогнался на велосипеде да и взлетел, велик упал, а я — шасть в Париж прямо. В Индии…

— И где еще, Фасечка?

— Уф, Вальчонок, потом расскажу. Не время.

И они шли дальше по лесу. Уже было почти совсем темно.

— Сичас я помолюся, Фасечка, — сказала Валя.

— Хых… ну да… и включится джипиэс.

— Святитель, отец ты наш Микола, / Миракритской чудотворец! / Опочивают твои мощи в славном-ти Барг-граде, / В неверной стране в немцах, во земли в турской. / Твои великие чудеса — у нас на святой Руси…

— Да, да, сейчас… Нам просто надо взять резко влево, по-моему, там река. По ней скорее дойдем…

— Просим у святителя все… милости. / В бедах и напастях ты, свет, сохраняешь, / В лесе заблудящиих на путь наставляешь. / Во тюрьмы сидящих всегда посещаешь…

— Хых, лучше-то быть в лесе заблудшим, чем вот в тюряге или дурке, — бормотал Вася.

Лес остался позади. Они еще немного прошли и увидели смутную воду.

— Вот, река, — сказал Вася.

Они шли вдоль воды. Вася надеялся, что узнает то место, где они причаливали. Валя оступилась и упала. Встала, счищая грязь со штанов, куртки. Приблизилась к воде, опустилась на корточки и вымыла руки…

— Здесь мы зачалилися, — вдруг сказала она. — Вон сломанная береза.

Вася разглядел смутно белеющее дерево с обломанной кроной. Он березы этой не помнил и начал возражать. Но Валя стояла на своем. Они спорили.

— Ну хорошо, — сказал Вася. — Если тебе так охота последние силы на ветер пустить, пошли, давай свернем в лес. Не найдем лагерь, так и заночуем, лап наломаем. Я же помню, что были только кусты, никаких деревьев. Откуда могла береза взяться? Уж я бы ее приметил… дерьмо, зараза…

И они пошли от реки снова в лес. Вася с треском завалился в сухую лежащую елку. Вставал, чертыхаясь. И вдруг успокоился.

— Да ладно. Здесь и заночуем. По крайней мере костер можно быстро развести… А зачем, спрашивается, он нам? Жратвы нет. Только сигнал Обло-Лайя.

Он обломал несколько суков и уселся на этой елке. А Валя прошла дальше.

— Смотри… не потеряйся снова, — устало проговорил Вася.

И тут Валя его окликнула.

— Ну чего?

— Фасечка, хижина…

— Да ладно… Тебе мерещится.

— Нет, Фасечка, взаравду!..

Вася встал и пошел на ее голос. Точно. Валя стояла перед смутно сереющей целлофаном хижиной.

— Ну, Вальчонок… — проговорил Вася. — Хых, хы-хы-хы… А сработало! Джипиэс включился! Включился!

— Тшш… Фасечка… Там кто-то есть, — сдавленно проговорила Валя.

Смех оборвался. Они слушали. На реке всплеснулась рыбина или обвалился кусок берега… Вася шагнул к шалашу, заглянул внутрь.

— Тебе померещилось, — проговорил он с облегчением. — Никого. Только наши вещи. А лодка?

Вася пошел в сторонку и наткнулся на перевернутую лодку.

— Тут! Целехонька! Живем, Вальчонок! Теперь от реки ни шагу…

Валя пробралась внутрь шалаша.

— Ху-угу! — воскликнула она. — Хуу-гу!.. Фасечка! Есть… Вот… Стой!.. Ай… Бернард!

— Сегодня не первое апреля, — ответил Вася.

— Бернард, гляди, Фасечка!

Вася вернулся к шалашу. Из него показалась Валя. В ее руках действительно что-то темное и большое было. Вася осторожно протянул руку и нащупал теплую шерсть, длинные уши. Он своей руке не верил. Протянул и вторую. И обеим рукам не поверил. Так, что даже слова не мог сказать. А Валя причитала, тутушкая кролика-новозеландца, целуя его, смеясь. Это, конечно, была неправда. Сон наяву. Вот такой.

Я возвращаюсь к шалашу. Из него показывается девушка. В ее руках что-то темное и большое. Осторожно протянул руку и нащупал теплую шерсть, длинные уши. Уши! Ну и ну. Это тот самый кролик, что убегал от полицейских, прятался в витрине… Девушка смеется, как будто нашла потерявшегося ребенка. Голова кругом. Впрочем, что же такого? Здесь случаются вещи и еще более любопытные. Например… да, эта история обездвиженной женщины, на которую всей своей дурной силищей навалилось Обло-Лаяй. Не фантастика ли? А что уж говорить про какого-то кролика Бернарда, жившего себе в шалаше и, наверное, спрашивавшего себя: так, так, куда же запропастилась эта парочка чудаков? Что же мне делать со всем этим добром? Так, так, сколько еще их здесь ждать? Не лучше ли отправиться на поиски моей Эльзы… Имя вдруг выскочило из другого сна. Эльза. Там был просторный двухэтажный дом, я подходил к нему, испытывая легкое чувство опасности; вошел… Слышу — где-то шаги. Направляюсь туда. И встречаю женщину средних лет. Это служанка. Она говорит, говорит… что Эльза, да, Эльза пока не придет… Но сейчас… И внезапно дверь открывается. Я вижу невысокую женщину с бледным и узким лицом, старуху. А, говорит она и улыбается, это вы и есть Эльзин… Эльзин… Кто?

Хых-хы! Кролик?! Хыхыхыхы, хыхы… Нет, она этого не сказала, но могла бы сказать, если бы мне снились пророческие сны! Хыхыхы! Хыхы-хых! Хахаха…

Валя тоже смеялась. Может, и Бернард.

Может, и Бернард

Никто же не знает, как на самом деле смеются кролики.

— Мы его ищем за тридевять земель, — сквозь смех говорил Вася, — а он тут отдыхает…

Он зажег спичку для верности, чтобы при свете увидеть кролика. Вдруг это вообще не кролик? Огонек спички освещал настоящего красного кролика. Ну, сейчас он казался просто черным. Огонек спички отражался в глазу кролика. Наверное, и оба этих человека отражались, тот, что держал спичку, и та, что склонялась, нависала сверху, нежно поглаживая мою шерстку. Ее-то я и ждал. Но вообще-то просто здесь было укромно, а в мешке еда.

— Он разорвал рюкзак, — сказал Вася, светя себе спичкой внутри шалаша. — И добрался до наших запасов.

— Умничка, Бернардик! — тут же похвалила действия новозеландца Валя.

— Буханку погрыз, — продолжал Вася. — Крупу рассыпал… зараза.

— Молодчина, — одобрила Валя.

— Как мы это будем есть?

— А что?

— Но мы же не кролики!..

— Но мы же должны его кормить. Пускай это и доедает.

— Самим бы хватило, — пробормотал Вася. — Ну а не хватит… Хых…

Каннибал.

Валя не поняла, что Вася имеет в виду, оборвав свою реплику. Она все ласкала бедняжку. Да, натерпелся здесь страху. Летал Лохматый, ухал. Но в укрытие побоялся залететь, только ударил крыльями по верху, пыхнул глазами. Жуть. Если бы немного промедлил — оказался бы в его когтях. А когти крепчайшие. Как он ими скрежетнул по суку, перелетев на дерево…

Вася колебался, разводить ли им сейчас костер или нет.

— Мне совсем-совсем не холодно, — сказала Валя.

— А поесть горячего? — отозвался Вася. — Целый же день без крошки.

— Ну, покушаем хлебушка, — сказала Валя. — Покушаем, да, да, Бернардик?

Тот помалкивал благоразумно.

— Но опасно, конечно, вот дерьмо-то… зараза… — бормотал Вася. — И не знаю, что делать. Это из-за твоей выходки. Так бы жгли себе костры, как древнерусские калики.

— Фасечка, а этот… эта… Обла?

— Ну да, — согласился Вася. — В те времена уже рыскало повсюду. Наверное, калики тоже не особо светились. Хотя, что с них взять? А с нас? Эй, ты, Обло-Лаяй! Эй! Чего тебе надо?

Молчало Обло-Лаяй. Тьма царила кругом.

— Давай так пожуем да и ляжем, — решил Вася. — Сил уже нету.

И, поев хлеба с консервами, закусив печеньем, они улеглись, накрывшись одеялами и сунув Бернарда в середину.

— Не лягайся, — ворчал на него Вася, — зараза…

— Тю-тю-тю, Бернардик, — бубнила ласково Валя.

— В Альпах твои собратья сенбернары путников ищут, а ты дрыхнешь здесь, пока калики в кустах шарятся, спотыкаясь…

— Кто шарится, Фасечка? — встрепенулась Валя.

— Да калики перехожие…

— Ну, мы уже здесь.

— Ты же сама пела про «Голубиную книгу», что их было сорок…

— Нет, Фасечка, в «Голубиной книге» сорок было князей, сорок царевичей, сорок попов, сорок дьяконов…

— Тьфу ты!.. Не к ночи, как говорится… А сорок же калик еще были? Были да сплыли? Или это мне приснилось? Ну, будто они из монастыря в Иерусалим шли, а под Киевом встретили князя, и его подруга устроила им подлянку в духе наших полицейских мазуриков, подбросила что-то… Снилось?

— Не подлянку, Фасечка, а чарочку серебряну… — отозвалась чуть слышно Валя. — Приглянулся ей у них Касьян Михайлович… потому как «От лица его молодецкова, / Как бы от солнучка от краснова, / Лучи…»

— А как будто сон такой был. И пир в зале в Киеве, и все такое, потом Иерусалим…

— А ты и там во сне летал?

— В Иерусалиме?.. Нет. Там я не бывал еще…

— Расскажи про Индию, Фасечка, — попросила Валя.

— Прло… Индию… — язык Васи заплетался. — Ну… в общем…

И он уже спал.

…И стопы оторвались от земли. Я полетел. Сразу вверх. Хватит полетов над крышами и кронами, среди проводов. Вверх! Всегда этого хотел, полететь как можно выше. Любопытство меня одолевает, да. Синева небесная вокруг. Еще выше. Пустыня синяя… Но чуть в стороне что-то обозначилось. Направился туда… Что это такое? Контуры какой-то фигуры проступают. Вроде каменное изваяние. Да, каменное, но — живое. Смотрит и молчит. Это, наверное, стражник. Ну, ну, а повыше можно? Можно? Молчит. Молчание — знак согласия. Лечу выше. Фигура уже внизу парит себе. Становится прохладно. Прохладная темно-синяя пустынь. Куда же дальше?.. В замешательстве приостанавливаюсь — и в тот же миг падаю, падаю, падаю… Уже вижу деревья, какие-то дома, вышки, машины, людей… Все, все, надо тормозить. Все.

Немного позже заснула и Валя, прижимая кролика.

Очередь. Коридор, обшарпанные стены. Медичка выходит и зовет одного, второго… Кто-то меня толкает. А, моя уже очередь. Вхожу. Ложись, говорит врач. Чего-то не по себе… Игла. Шприц. Давай руку. Втыкает прямо в вену и набирает у меня крови. «Семьсот миллиграммов!» — заявляет медичка. Пишут, что-то говорят. Еще хотят взять столько же. Мамочки… Не-а, дяденька, тетенька, чиво вы? Они доказывают, что это необходимо для раненых. Каких еще раненых? Чичас же не Великая Отечественная война. Нет, говорят, Отечественно-Великая война идет. Захныкала. Они посовещались. Ладно, говорят, возьмем еще только двести и больше не будем. Двести?.. Ну… ну… хорошо. И врач набирает в шприц из вены чуть меньше половины. Смотрит, снова втыкает и еще чуть-чуть добирает. Смотрит на свет…

Бернард тоже спал. Но что ему снилось, неведомо. Наверное, Лохматый.

Утром в лесу пели птицы. Небо над кронами было синим. Светило солнце. Где-то над рекой загоготали пролетные гуси. Валя жмурилась, потягивалась. Кролик не хотел выбираться из теплого гнезда. Вася зевал и морщился. Хотелось пить. А воды кипяченой не было. И он схватил чайник, кастрюлю и пошел на речку. Вернулся умытый, с мокрой рыжей щетиной и посудинами, полными воды.

— Ой, спасибо, Фасечка, — сказала Валя, собираясь умываться из кастрюли.

— Это для каши! — воскликнул Вася.

Тогда она потянулась за чайником.

— А это для чая, — сказал Вася. — Иди вон на речку. Ну и ленивая же ты. А еще хотела у Татьяны Архиповны остаться.

Валя покорно поплелась на речку. Там все сияло. Реяли и кричали чайки. Здорово! Дух захватывало. Она ополоснула лицо и окончательно проснулась.

Когда она вернулась, уже дымился костер. Вася обкладывал ветками кастрюлю, бормоча, что надо было проволоку прихватить, сейчас бы подвесили кастрюлю, как котелок. А для чайника он выломал две рогатки и перекладину и повесил его.

— Ой, скорее, Фасечка, жрать-то охота как! — восклицала Валя, приплясывая возле костра.

— На вот ножик, — сказал Вася. — Нарежь коры для новозеландца с ольхи, наверное. Да, осиновая же горькая. Хотя, подожди, зайцы-то осину и обгрызают!

— Зайцы любят клевер и одуванчики, — сказала Валя.

— Откуда ты знаешь?

— Бабка говорила.

— Твоя?.. А она что, охотница была? — спрашивал Вася, уклоняясь от дыма, отмахиваясь.

— Не-а. Просто всюду ходила, травы собирала.

— А, конкурентов гоняла?.. Да, водичка мутная, — проговорил он, заглядывая в кастрюлю. — Дерьмо, зараза… Ладно, прокипит, стерильной станет. Расскажи про бабку-то. И вообще. Где ты жила? Как?

Валя покачала головой, сидя на корточках и глядя в костер.

— Вальчонок! Расскажи.

— Не-а, Фасечка… Не хочу-ю-ю…

— Ну тогда вон иди кору режь на завтрак сэру Бернарду… Шоу! Хых-хы-ха-ха! Такое шоу и самому Шоу не снилось. У них там, в Европе, конечно, скука. Но это на первый взгляд. Свободы всегда мало. И ее надо каждый день завоевывать, хоть у нас, хоть у них. У нас, конечно, война не на живот, а на смерть. Потому что раб в печенках сидит… Потому и запивают, чтобы раба этого потравить… Иди-иди, режь кору-то. А то хлеба самим не хватит.

— Ты бы, Фасечка, сам и нарезал, — сказал Валя, безмятежно щурясь у костра, протягивая к огню ладони.

— Я?.. — Вася поперхнулся. — Я вон костер поддерживаю. А ты сидишь как барыня. Я тебе что, прислуга?

— Ой, Фасечка. Я вчера так умучилась, так умучилась…

— Ну по своей же глупости. Кто виноват? Что же ты не включила свой джипиэс молитвой-то? Вот, когда пошла искать этого святого кролика?

— Я молилася, — ответила Валя, наморщивая лоб и накручивая на палец прядь засаленных волос. — Молилася, а как же…

— Так и что? Не сработало? Значит, все — случайность.

— Нет, Фасечка. Сработало. К тетеньке меня и вывело. А потом же и тебя.

— Ну это… да, как-то так уж получилось, что я прямо туда вышел. Но… зачем мы побывали у тетеньки?

Валя посмотрела на него. Сейчас спутанные волосы и потемневшее лицо делали ее похожей на какую-то цыганку.

— Как это?.. Тетенька же радовалась!

— Хых, радовалась. А теперь, наверное, совсем и не радуется, — сказал Вася и тут же пожалел об этом.

Валя закручинилась, на лице ее появилось болезненное выражение.

— Ох, Фасечка… жалко тетеньку Таню. Ой как жалко. Сидит днями и ночами одинешенька. Ни поссать, ни посрать вовремя…

Вася засмеялся, дико косясь на Валю.

— А за что она так наказана?.. Ведь чистая тетенька, ласковая, как ласточка. А мучается. Шьет, пальчики исколола, а эти еще откатывают…

— Подожди, скоро они всю Россию откатают. База отпечатков пальцев и подписка о невыезде и — как это участковый там баил? — о надлежащем поведении. Это идеал Морозко.

— Какого еще?..

— Такого, который Обло-Лайей управляет.

— Обла эта… — пробормотала Валя, ежась и озираясь…

Тем временем Бернард тоже выглянул на свет из шалаша. Валя, увидев его, заулыбалась. Попав в луч солнца, Бернард вдруг встряхнулся, и его шерсть червонно засияла. Оглядевшись, он запрыгал в сторону реки.

— Видно, испить хочет, — сказала Валя и пошла за ним.

Вася продолжал кашеварить.

Вернулась Валя с кроликом на руках. Чай уже закипел и настаивался неподалеку от костра. Гречневая каша доходила на медленном огне… Вася взял нож и сам принялся нарезать кору с ольхи и осины. Потом нарвал сухой травы, все положил на поваленный ствол и начал резать, ссыпая на целлофановый пакет… Вдруг он замер, оглянулся на реку. Глаза его отчаянно синели.

— Вот дерьмо-то! — воскликнул сдавленно Вася и кинулся к чайнику, схватился за дужку и тут же вскинул руку с искаженным лицом. — Ааа! Зарлаза! Прлоклятье!..

— Фасечка!

— Возьми тряпкой какой… Заливай! Плывут!..

И Вася сорвал шапку и бросил Вале, размахивая обожженной рукой. Валя подняла шапку, растерянно оглядываясь, прислушиваясь…

— Фасечка, Обла?

— Эдик по реке!

— Не-а, — возразила Валя и посмотрела вверх. — По небу.

Вася, морщась, глядел на нее и тоже слушал… Точно, это гудел самолет.

— Черлт! — ругался Вася. — Я подумал… Мм, только руку обжег… А мне грести… Вот дерьмо-то… зараза.

— Я знаю средство классное, — сказала Валя. — Надо срочно поссать на руку.

Вася смотрел на нее, кривясь.

— Точно-точно, Фасечка. Первое средство. Мы в детстве, как обожжемся, так сразу поссым, и все проходит. Поссы. Или намазать соплей.

— Нет у меня ни соплей, ни мочи! — раздраженно ответил Вася.

Валя сунула палец в нос.

— У меня соплей тоже нема… А поссать я могу. Давай руку, Фасечка.

— Чего?

— Ну давай. Чиво ты боишься?

— Да я лучше к реке сбегаю.

— Будет поздно, а надо враз, как обжегся. Давай сюда.

И Валя быстро спустила штаны, трусики и присела возле Васи, глядя на него снизу.

— Ну, Фасечка!..

И Вася опустился рядом, протянул руку. Валя ее взяла и подсунула под себя. На ее глазах навернулись слезы от некоторой натуги. На обожженную ладонь Васи потекла струйка.

— Тоже горячая… что толку, — пробормотал Вася, отворачиваясь, пылая ушами.

— Да, да, Фасечка…

— Ну все?.. Ты чего?! — воскликнул Вася, выдергивая обожженную ладонь, когда Валя присела чуть пониже.

Он смотрел на руку, шевеля ноздрями, сдвинув брови.

— Будет хорошо, хорошо, Фасечка, — говорила Валя, натягивая трусики, потом штаны.

— Все равно… печет… И краснеет…

Лицо Васи тоже было красным.

— Ты и весь красный, — тут же поделилась наблюдением Валя. — Ровно Бернардик. Так бы и взяла тебя на руки, Фасечка.

Вася посторонился.

— Ладно, надо костер пригасить, затоптать. Залить бы сразу. Ну-ка, сбегаю на реку с пакетом.

Вася пошел на реку, вернулся с пакетом, полным воды, и залил костер. Угольки шипели. Валя резала хлеб. Кролик крутился рядом. Она бросала ему корочки, и он хватал их обеими лапками и ловко закидывал за мохнатые щеки, жевал, прядая ушами.

— Э-э! Пусть этот нахлебник ест свой английский завтрак! — воскликнул возмущенно Вася.

— Фасечка, он же новозеландец, — напомнила Валя.

— И что? Кстати, Новая Зеландия была колонией Англии. Так что кроликам-островитянам это не в новинку.

— Пусть покушает русского хлебушка, — сказала Валя.

— А я говорю: прекратить! — прикрикнул Вася и рассмеялся. — Хыхы-хыхы! Вот так, наверное, моряки и бунтовали на кораблях в океанах. Не помню, кто открыл Новую Зеландию…

Подсунув сэру Бернарду английский завтрак, Вася и Валя сами уселись у закопченной кастрюли с кашей, в которую Валя вывернула банку сайры.

— Придется этой рукой… — проговорил Вася, беря ложку левой рукой.

— А та — болит? — поинтересовалась Валя.

Вася посмотрел на нее с возмущением.

— Ну ее же пока вымыть нельзя?

— Она у тебя нечистая? — спросила Валя.

— Еще бы! — воскликнул он.

— Ну ты же берешься за другую руку там, за пальцы, щеки, ухо. Это же просто все телесное.

— Все да не все! Перестань портить мне аппетит.

Но вряд ли этот зверский голод можно было чем-то испортить. Вася уплетал кашу тоже за обе небритые щеки, посматривая на кролика, уныло сидевшего над своим крошевом. Валя тоже быстро отправляла ложки в рот.

— А ему не нравится, — сказала она, кивая на кролика. — Может, дадим ему кашки?

Вася замотал головой… и снова замер, с поднесенной ложкой ко рту. На этот раз он смотрел вверх. Валя тоже перестала жевать и поглядела сначала на солнечные кроны. А потом опустила глаза, повернула голову, отбросила с уха прядь волос…

— По реке, — сказала она.

— Плывут, — тут же подхватил Вася и бросил взгляд на кострище.

Костер совсем погас, залитый водой. Валя перекрестилась. Вася тоже поднял руку, но, метнув синий взгляд на Валю, только почесал указательным пальцем лоб и невольно понюхал руку, потом посмотрел на ладонь, кривя губы.

Посмотрел на ладонь, кривя губы

По реке шла моторка. Вася встал.

— Не ходи, Фасечка, — попросила перепуганная Валя.

Он только посмотрел на нее и пошел дальше, прячась за деревья, вытягивая шею. Валя схватила Бернарда, готовая вскочить и пуститься наутек. Она следила за удалявшимся Васей, пока тот не скрылся…

Моторка уже шла мимо сломанной березы.

И начала удаляться. Вася вскоре появился. Опустился на свое место. Валя жадно глядела, ожидая вестей.

— Они, дерьмо, зараза, — проговорил Вася. — На такой фиолетовой лодке с мотором. Точнее, там один…

— Кто?

— Эдик. Борис Юрьевич, наверное, на джипе рыщет. Обложили со всех сторон.

— Ой, Фасечка…

— Придется по ночам по реке двигаться, — сказал Вася. — А днем отсиживаться где-нибудь в чащобе. Рано утром будем готовить завтрак, да побольше наваривать, чтоб на весь день хватило. Холодное есть, конечно, не подарок… Но ничего, потом… На Елисейских Полях закажем жаркое.

Поев, Вася наказал Вале сидеть тихо на месте и отправился на разведку, проверить, нельзя ли подъехать неожиданно к лагерю, не подходит ли к лесу какая-нибудь дорога. Примерно через час он вернулся и сообщил, что дороги нет, но зато есть другое…

— Чиво, Фасечка?

Вася не хотел рассказывать, но Валя не отставала. И, заметив, что все равно они ночевать здесь больше не будут, он поведал об обнаружении следов черных копателей. Валя, конечно, сделала большие глаза. Она не знала, кто это такие. Вася объяснил, что это одержимые, которым земля представляется кунсткамерой, ну кладовкой или, лучше сказать, погребом, набитым всякой всячиной, — хозяин, скупой рыцарь, помер, ключи утеряны, карты сгорели, и вот они рыщут. И тут разрыли то ли окоп, то ли могилы… Да и не забросали землей, так оставили.

— И чиво там? — осторожно спросила Валя.

— Ну черепа, кости, дырявые каски. Если что-то такое было, они все забрали. За что хоть сотню рублей выручить можно. Или чего недостает в коллекции. У меня был один знакомый копатель. Харон натуральный. Торговал на автостраде в палатке копченой рыбой и ходил в военной форме, ну, там, в берцах, в бушлате и зимой в цигейковой солдатской шапке со звездочкой, а летом в пилотке. У него это со школы еще. Ищет прах солдат. Сообщает родным. Профессионал, его приглашают отовсюду, был он на юге, в степях, жил в палатке, получал триста рублей в день. То есть деньги-то ему как раз и побоку. И все-таки он не черный копатель, а скорее белый, хых. Недавно я его встречал. Ему уже лет сорок. Такой высоченный детина, половины передних верхних зубов нет. В ушанке с рубиновой звездочкой. Мы пили кофе, разговаривали под рев машин на трассе. Ну, конечно, свернули на любимую тему раскопок. Он похвалился, что в болоте отыскали «Тигра» — немецкий танк с экипажем. Белов признался, что, когда начинает копать, уже зная, что это захоронение, его дрожь бьет. Сильная. Вот интересно. Чего так волноваться? Страх прикосновения к смерти? Или чувство святотатства? Я слышал, многие фронтовики даже протестуют… Пусть как есть. Ну да. В глухих лесах герои лишь хвоей присыпаны. Он рассказывал. Их же надо похоронить по-человечески? Родным дать знать, если есть какая зацепка. Просто народ наш одурел в двадцатом веке, отупел от боен. Двадцатый век весь на костях и крови. Вот и наплевать даже фронтовикам. А на Кощея не наплевать, который их сотнями тысяч гробил. Готовы целовать прокуренные мощи. Эксперимент удался на славу. Вон какой угар вокруг Морозко, внука Кощеева… И в глазах Белова есть что-то такое… тоже потустороннее. В одной книжке я читал, что обычно человек стремится достичь такого пункта в своей жизни, который максимально далек от похоронной сферы с ее грязью, гнилью, всем скверным, человек просто изо всех сил изничтожает следы и знаки смерти, ну. А Белова туда тянет… Вот — загадка-то, Вальчонок. И рубиновая звездочка на его шапке горит как знак смерти, след праха, будто знак египетского жреца, служителя какого-нибудь там некрополя в Долине мертвых. И так-то человека нелегко разгадать. А когда он приближает еще к себе смерть, то и вовсе становится тайной за семью печатями. Да, вот его глаза и были совершенно непроницаемы, большие, выпуклые, серо-карие. Наверное, у всех этих копателей такие. Мне и Морозко с такими глазами представляется. Только не карими, а синими. Он тоже копатель. Откапывает какой-то труп прошлого, откапывает… Колдует, украшает инеем гнилые глазницы, серебрит проеденные мышами брови. А его надо просто похоронить.

— Владимира Ильича Ленина? — сообразила Валя.

— Его — в первую очередь…

Весь день они пробыли в этом лесочке, спали, ели холодную кашу с консервами, запивая холодным горьким чаем. Валя просила рассказать об Индии и других странах, в которых бывал Вася. И он рассказывал. Про Тибет: вошел он в жилище у подножия гор и спросил у темнолицей женщины, как называются эти горы. Та ответила, что Солнечные, или Горы, На Которые Опирается Солнце. Он поинтересовался, ходят ли они туда? «Да, мы иногда туда поднимаемся», — ответила эта смуглая женщина, взглядывая сквозь маленькое окошко своего каменного закопченного жилища на снежные вершины.

А по дороге в Индию вот что случилось: поезд остановился, и он вышел, осмотрелся. Это была горная долина. Прогуливаясь, оказался возле землекопов, присел передохнуть… и вдруг заметил в земле что-то такое… взял, очистил, а это была половинка двойной золотой маски.

Валя здесь обеспокоенно спросила, куда же он ее дел. Вася ответил, что мир снов свободен от власти чистогана. Скорее всего, он просто положил эту штуку обратно или отдал землекопам. «Индийским черным копателям?» — уточнила она. Вася усмехнулся и продолжил рассказы.

На лодке он и еще кто-то приплыл к плавучим зеленым островам, там правили пятеро раджей, и они восседали на изукрашенных драгоценностями тронах, а позади стояли слоны. Накрытые вышитыми попонами.

Тут Вася сказал, что и Борису Юрьевичу снилось похожее. Но у него было интереснее, Некрасов спасал фермеров и в лодке вез их к острову, на котором нельзя было разжигать костры. А наш фермер и в Индии — или где это было у Бориса Юрьевича? — остается самим собой. Взял кто-то и запалил костер. «Поэтому, — проговорил Вася поучительно, поднимая палец вверх и оглаживая свою рыжую редкую бороденку, — и мы не будем зажигать».

Валя просила рассказывать дальше. Она лежала с кроликом в коконе одеял и сладко слушала.

«И ночью мы оказались на залитой солнцем земле среди людей в чалмах, в голубых накидках, — неспешно говорил Вася. — Я сразу решил, что это Пакистан или Афганистан. Но чуть позже нам стало известно, что мы в Индии. Прилетели. Или приехали. Или перенеслись. Мимо по дороге сновали автомобили, шоферы были в чалмах и фесках, простоволосые. Попадались прохожие в европейской одежде: французы, англичане, — туристы. Мы свернули с оживленной улицы и направились к сумрачному корявому лесу…»

Тут Валя спросила: «Как наш?» Вася ответил, что нет, тот лес был по-настоящему древен, а это значит, там росли не елки с березами, а мощные платаны и всякие пальмы, перевитые лианами. Русскому лесу недостает этого древнего измерения. Человечество все-таки вышло из теплого леса.

«Ну вот. Постояли и пошли опушкой, спустились в долину и начали подниматься по склону».

Валя поинтересовалась, с кем был Вася. Он ответил, что с какой-то женщиной… или девушкой. «А как ее звали?» Вася не помнил.

«Нам повстречалась группа подростков, они смеялись и что-то говорили друг другу. Мы взошли выше. Девушка первая увидела и воскликнула: „Как красиво!“ Я встал рядом. Внизу текла в красноватых отсветах река, но в том-то и дело, что вода в ней никуда не двигалась. И в то же время это была река, не озеро. Зрелище захватывающее, величественное. На берегу виднелось некое сооружение, какой-то храмовый комплекс в виде стены и гробницы. Мы направились туда и, приблизившись, увидели на стене очертания какой-то царицы. Стена тускло горела золотом».

В другой раз он пытался проехать на велосипеде в Париж: мост был на ремонте, а другая дорога слишком крута и грязна. Тогда он просто разогнался и взлетел… Велосипед с грохотом и звоном упал, а он вскоре оказался на площади в Париже. Правда, возможно это был Лондон. Или Париж или Лондон. И тут появились солдаты, люди побежали. А он не успел — прямо на него солдат вскинул винтовку. Выстрел. Он падает. Но, кажется, жив. Он лежал и с ужасом следил за солдатами и офицерами, ходившими и добивавшими раненых на поле… Да, это было какое-то поле уже где-то далеко и от Лондона, и от Парижа. Воздух был горячим. Дрожали в стороне силуэты пальм. Наверное, это уже была Африка. И к нему приблизился солдат, склонился. И тут-то он понял, что лежит в виде книги. «Смотрит!» — отрывисто бросил офицер, отстраняя солдата и поднимая книгу, раскрывая…

Валя спросила: и что же такое было дальше? Вася просмеялся и ответил, что, может, вот это все и было, то, что есть. Валя широко раскрыла глаза, силясь понять. Вася объяснил, что он имеет в виду лагерь, лесок, разлившуюся реку, кролика этого, кастрюлю, закопченный чайник. Валя возразила, что это же все взаправдашнее: чайник — чайник, а не кучка букв. Вася ответил, что лучше бы все и было нагромождениями и полями, проводами букв. По крайней мере, тогда можно рассчитывать на какой-то смысл происходящего. А так, кто его знает? Может, все напрасно, ибо бессмысленно? Неплохо было бы, обернись все сном, тогда есть надежда проснуться.

Валя хлопала глазами, поглаживая кролика.

Вася уже рассказывал о Германии. Город стоял на балтийском побережье. Его пригласили на экскурсию в центр искусств. Там много было всяких картин, костюмов, скульптур. Были павильоны. Например, павильон «Сосны». Распорядитель щелкнул тумблером и посыпался снег. Спросил, будет ли он смотреть гербарий? Появилась девушка с папками, села и начала раскрывать папки на коленях. А он и смотрел на колени. «Ах, вам, наверное, неинтересно!» — воскликнула она и ушла. Распорядитель попросил поторапливаться. Он вышел и отправился по улице, которая привела его в конце концов на сельскую дорогу. Там были холмы или предгорья, домик…

— Фасечка, — проговорила Валя, — она красивая была?

— Обычная немка.

— А я думала, тебе такое не снится, — сказала Валя.

— Почему?

— Ну… Хуу-гу!.. — выдохнула свое Валя. — Мало ли. Мюсляй…

— Что Мюсляй?

Но Валя так и не захотела продолжить.

К вечеру лагерь уже был собран. Солнце садилось, освещая далекие облака над лесом. Валя тут же сравнила их с теми, что Вася видел из оконца той женщины в каменном домике: Горы, На Которые Опирается Солнце. Вася медлил с выходом к реке. Они так и не слышали, вернулся ли Эдик на моторке. Может, и вернулся, когда они спали днем. А может, ушел дальше. И будет где-то ночевать. На моторе-то он может летать туда-сюда…

Наконец Вася решился и, подхватив лодку, двинулся к реке. Валя с мешком, взятым у Татьяны Архиповны, — следом. Вася сначала нес лодку сбоку, а как вышел из леса, положил ее на голову. Когда приблизился к воде, вверх сорвались утки, так что от неожиданности лодку он уронил. Озирался очумело.

— Утачки! — воскликнула Валя.

Вася заругался. Оставив лодку, он сходил за рюкзаком и веслами. Валя ждала его с Бернардом на руках. Все-таки было еще слишком светло. Вася даже подумывал, не вернуться ли под прикрытие деревьев. Но вечерняя река выглядела безмятежной, звала в путь. И, погрузив свои пожитки в лодку, они отчалили…

Оттолкнувшись от грязного берега, Вася не выдержал и засмеялся.

— Хорошо все оставлять позади! — воскликнул он. — Самое счастье.

Но радость омрачала обожженная рука. Несмотря на лечебную народную процедуру, красная полоска пересекала ладонь. Но пока еще Вася мог грести этой рукой. И лодка шла в синеватой и слегка розовой воде. Валя запела:

— Проспали, продремали / Небесное Царство! / Прошел наш век ни за что! / Чем-то нам будет / …… подъявиться? / Чем-то нам будет / …… оправдаться? / Поднесем мы ……. Три да-а-ра, / Три-и-и да-а-ара потайные: / Первые да-а-ры — / Ночное моле-э-нье; / Другие да-а-ры — / Пост, воздержание; / Третьи да-а-ры — / Любовь, добродетель…

— Ага, — бормотал Вася, налегая на весла, — добродетели, фермера разорили… Хотя с молением по ночам и постами и получается, хых, хы-хы…

— Уж и нонече на сем свете / Все книги сга-а-сли; / Одна книга не уга-а-сла: / Святое его Евангелие. / Уж и чтет эту книгу / Иван да Креститель; / Он чтет ее, а сам плачет…

— Повеселее бы чего-нибудь, Вальчонок.

Валя помолчала и снова запела:

— Сходила Царица Небесная со кругов небесных, / Становилася Царица Небесная у ворот сиротскиих, / Говорила Царица Небесная с сиротами, со вдовицами, / С благочестивыми девицами, со юницами: / «Никуда вы не ходите, — ни в пир и ни в беседушку, / Ни в мирскую суету, на гуторенье. / Сошью я вам ризы белые со ангельми, / Если мало вам того, сошью венцы златые / С херувимами, серафимами, со властию, / Если мало вам того, я сойду к вам сама, / Буду с вами лик ликовать, во век царствовать».

— Ну и веселье, — сказал Вася. — Сиротское.

— А как же, — ответила Валя, — как же, Фасечка? Такую-то речь слышать? Токо там не так, не сошью, а сошлю надо. Мартыновна всегда поправляла. А у меня снова: сошью да сошью. Ну будет ли Царица Небесная шить чего-то? Мне Мартыновна талдычила. А вот посылочку отправить может. Ну а как тетеньку эту на креслах я повидала, снова за старое: сошью да сошью. Ох-ма, не переможешь.

Вася греб, глядя на Валю, сидевшую к нему лицом и спиной к носу, и на реку, все сильнее густевшую, синевшую и уже черневшую — и Валя темнела, и река.

— Откуда ты такая свалилась, — говорил он, — cо своей Мартыновной.

— Мартыновна не свалилась, а поднялась, — тут же ответила Валя.

— Ага, конечно, это разумеется, как же иначе… кто спорит. Я сам, как закемарю, сразу поднимаюсь, переношусь куда-ниудь… в Карлскрун. А ты, по-моему, постоянно кемаришь. Хотя, когда я тебя слушаю и вижу, то тоже как будто впадаю в такой… транс.

— Куда это, Фасечка? Карл… скрал… хи-хи…

— Карлскрун? В Швеции. Город такой.

— Ты и та-ам был?

— Ну а то.

— Расскажи, Фасечка.

— Да что рассказывать… Ну, слушай. Мне то и дело снится один берег реки какой-то. Может, это та самая река Снов из летописей и есть. Там всегда что-то такое… необъяснимое, короче. Опасность. Но и какая-то надежда на что-то такое. Как будто вот-вот что-то скажут или покажут, и все станет ясно. И там то тростники с камышами выше головы, и я брожу в лабиринтах, то вдруг выходишь к каким-то зданиям. Как и в тот раз. Вышел. Просторное такое каменное здание с пустыми окнами. Внутри запустение, осколки стекла, обломки кирпичей, пыль. В одном из помещений смотрю — полки со сложенной одеждой, синяя и серая одежда, то ли больничная, то ли арестантская. Что это? Заброшенная больница? Тюрьма? Никого. И тут — какие-то голоса. Прохожу… Внутренний балкончик. А на нем два старика в синей одежде, в пижамах этих беседуют под облезлым потолком. Тут я врубаюсь, что должен переодеться и присоединиться к ним. Вот дурак-то. Сразу так и сомлел. Но внезапно позади какое-то движение. Оборачиваюсь. И кого там вижу?

— Кого, Фасечка? — завороженно глядя на гребущего в расстегнутом полупальто, в вязаной шапке на макушке Васю, спросила Валя.

— Два мальчика… — Вася придержал одно весло, а другим подгреб. — Д-ва. Стоят, смотрят. А те старики вдруг обозлились. Стали размахивать руками, кричать. То ли на меня, то ли на тех мальчиков. Схватились за камни. Они буквально взбесились, вот дерьмо-то, зараза. И швыряются камнями в мальчиков. Досталось и мне по башке. Я нагнулся, прикрыл голову руками, крикнул им, чтоб поосторожней были, мол, я-то тут при чем?

Вася замолчал, гребя и глядя на правый берег, с которого звонко стекала вода в реку. Потом продолжил:

— И тут мальчики-то эти хвать меня за руки, а я думал, что сам взял их за руки, и мы поднялись в воздух и вылетели из этого здания — я оглянулся с высоты на дырявую крышу здания, на кроны, берега реки. Мы поднимались выше. Вскоре появились звезды…

— Ху-угу! — воскликнула Валя.

Вася посмотрел на нее, слегка улыбаясь.

— И я почувствовал, что на самом деле лечу лишь благодаря моим спутникам, вот, это из их ладошек в мои перетекает такая сила. А ведь пацанчики, лет по десять, а то и по семь. Так-то обычно я сам летаю… А тут обрадовался. Потому что понял: наконец-то смогу преодолеть все ограничения и забраться в самые выси!

— Выше того каменного истукана?

— Ну да. Хотя в тот раз я и так выше него поднялся, но сдуру заколебался, замешкался, испугался чего-то… Хых! И в этот раз что-то пошло не так, Вальчонок!

— Да?

— Ну. С моей стороны не было ничего. Никаких мыслей, сожаления там, вообще ничего. Но неожиданно мы полетели по дуге, по дуге и — хоп! — попали на крышу небоскреба.

— Высоко?

— Очень! Я озирался. Всюду такие же высотные дома. Те пацанчики отпустили мои руки и побрели по крыше. А я увидел на перекрестке внизу гигантский памятник. Кому? Я вглядывался, пытаясь разгадать. Ведь тогда и узнаю, где нахожусь, в каком городе, в какой стране, на каком континенте. Но и памятник всматривался в меня. И поднял длань и указал на крышу. Хых-хы-хы-хы! — Вася смеялся. — Тогда-то я и смекнул, Вальчонок, что нахожусь в Швеции. Хотя и зовут меня Вася Фуджи, а не Нильс. В детстве я, конечно, был фанатом этой книжки про гусей. Потом появился «Ариэль» Беляева. Я стащил бабкин зеленый зонтик и прыгнул с обрыва на Москве-реке. Ну и сломал зонтик к чертям и левую ногу.

— А я про гусей-лебедей помню, — сказала Валя.

— Ну хотя бы мультик про Нильса смотрела?

— Не-а! У нас телек батька утюгом разбил. Так долго и не было никакого.

— Утюгом? Жесть! А что ему не понравилось? Какое-то это было время? Горбачев? Ельцин?

Валя молчала. Слышно было, как хлюпает вода под веслами.

— Один чувак иконы топором рубил. А твой — телевизор, как икону. Новый иконоборец?

Валя перекрестилась.

— У него эти… глюки пошли. Поехало все.

— Белая горячка? — сообразил Вася.

Валя кивнула.

— Мне такие попадались… в одном месте их много. Забавные вообще-то. Один спрашивал, как там насчет татар. Слышно, мол, окраины Москвы уже поджигают. Он на полном серьезе думал, что сейчас время Ивана Грозного. Хых! Ну а посмотреть современный телек — там же у всех белка. А Морозко? У него на уме девятнадцатый какой-то век. Ум быстрый, да не туда повернут.

Некоторое время они молчали. Вася греб.

Уже было темно. Светились первые звезды. И где-то впереди залаяли собаки. Вася перестал грести. С весел звучно падали капли. Лодку разворачивало течением, кружило… Собачий лай вроде бы смолк.

— Деревня, что ли…

Вася снова взялся за весла. Вскоре они почувствовали запах дыма. А потом в ночи мелькнул огонек, другой. Они приближались к деревне.

— Может, высадиться на другой берег и пехом обойти? — вслух рассуждал Вася. — Да все это тащить…

И они поплыли дальше. Вася старался держаться противоположного берега. А собаки все равно их учуяли и подняли лай. Вася налегал на весла, чтобы быстрее миновать деревню. Послышались голоса. Музыка. И вскоре они увидели костер на берегу, уже на окраине деревни. Вася перестал грести, приказал Вале нагнуться и сам пригнулся, вперяя взгляд в языки огня, искры и пятна лиц. Голоса людей были задорными, женские — визгливые. Раздавались взрывы смеха.

— Ну… пронеси нас… пронеси… — шептал Вася. — Мимо… мимо…

Мимо… мимо…

И в это время раздался женский голос: «Глядите! Глядите! Чегой-то там? Вон! Вон!.. Бык плывет!..»

Но внезапно начали рваться петарды, и все потонуло в восторженном реве и свисте. Все глядели вверх, а быстрое весеннее течение сносило лодку вниз, вниз — и уже ее скрывали кусты на берегу правее табора. Момент был упущен, а то при свете фейерверка гуляющие как раз и увидели бы лодку. Ну и что такого? Да как что? У Эдика с Борисом Юрьевичем есть уши. Как и у Обло-Лайи. А может, и они здесь сидели, Эдик с Борисом Юрьевичем?

Фейерверк закончился. По реке побежал луч то ли сильного фонаря, то ли автомобильных фар, но Вася уже изо всех сил греб прямо к их берегу, под прикрытие кустов. И луч уже не достал лодку, шарил по противоположному берегу, выхватывая кусты, взгорки, одинокие деревья.

Вася подгреб к самым кустам и затаился. Пару раз свет прошил и кусты, но никто ничего не заметил. Валя так и сидела, согнувшись. Вася переводил дыхание…

— Ладно, хоп, пошли дальше, — проговорил он, берясь за весла.

И звуки деревни удалялись. Только над костром в воздухе сияло небольшое зарево. А вскоре пропало и оно.

— Вальчонок, все, расслабься.

Валя разогнулась и опустила одну руку в воду, потом другую.

— Вспотела со страху? — спросил Вася.

— Да Бернард обоссался, — ответила Валя. — Как ударили эти ракетами, так он и напустил мне.

Вася засмеялся.

— Это в вашу честь, сэр, фейерверк-то.

Придурок.

Звезды заполонили все небо, отражаясь и в реке. И лодка шла, колебля серебряные блюдца, дрожащие лилии.

— Крласота-а, — проговорил Вася. — Только вот рука… не очень-то… Не помогло твое средство.

— Отец Григорий говорил то же самое.

— В смысле?

— Про красоту. Не за страх надо любить, а за красоту.

— Кого?

— Того.

— А-а… Этого…

Всплескивалась вода… Вдруг что-то обрушилось с правого берега. Вася замер, вглядываясь. Валя тоже обернулась. По реке кто-то плыл, шумно фыркая.

— Ой, Фасечка, — прошептала Валя.

Но разглядеть ничего было нельзя. Лодку влекло течение… И Вася увидел что-то темное в воде. Темное и живое. Лодку даже легко закачали волны, идущие от этого большого пятна в воде. Фырканье стало слышнее.

И живое пятно снова растворилось в темноте. Лодку сносило дальше.

— Наверное, лось, — проговорил Вася и вдруг просмеялся. — Или вон собратик нашего Бернарда.

— Чиво, Фасечка?

— Да мне однажды приснился кролик величиной с пантеру.

— Стра-а-шно, Фасечка, чегой-то…

— Ну тихонько пой. Ученые говорят, пение подавляет страх. Петь и бояться невозможно. Пой, Вальчонок.

Валя еще некоторое время молчала, потом тихонько начала напевать про инока, который шел и плакал, а ему повстречался… некто могущественный и спросил, чего он плачет горько, а тот отвечает, что утерял ключ церковный в синем море: море расступилось, ключ нашелся; потом он шел и плакал об утерянной книге, но и книгу золотую ему новую написали; а он снова плакал о том, что одолевают его худые помыслы. И тогда такой ему был дан совет: «Ты не плачь-ко-се, не плачь, ты ведь инок, / Не рыдай ты, не рыдай, да молодыя! / Ты поди-тко-се же, в лес уйди подальше, / Ты сострой себе келею под елью; / Еще станут к тебе ангели летати, / Еще станут тебя пропитати; / Залетают к тебе птицы-то райские, / Запоют-то тебе песни-то царские, — / Отвалятся от тебя худые мысли, / Отойдут от тебя все ведь дьяволе».

Валя причмокнула, смолкла.

— Ну и что он? — спросил Вася.

Валя вздохнула и снова запела:

— Да пошел тогды ино-о-к, в лес уше-о-л подальше, / Он сострои-и-л себе келею-то под елью-у-у; / Залетали к нему птицы-ти райские, / Как запели ему песни-ти царские-э-э, — / Отошли от него худые мысли, / Отошли от него тогда дьяволе.

— Ловко! — одобрил Вася. — Только и остается, что залезть в самую глухомань и жить там в хибаре. Только насчет того, что ангелы или там птицы будут хлеб с молоком носить там, колбасу, огурцы, вермишель или хотя бы бомжовку вьетнамскую, — это, хых, хы-хы-хы-хы…

— А давай, Фасечка, и попробуем, — сказала Валя.

— Да мы и так уже, можно сказать, в эксперименте.

— Чиво?

— Ну, пытаем судьбу. Или она нас пытает… Но кто-то нас точно пытает. Гоняет. Обло-Лаяй, конечно, кто ж еще. Но кто, спрашивается, меня за язык дергал… Писать против Облы? Вот это мне и самому непонятно… хых… Жил бы себе тихонько офисным планктоном, ездил в Турцию. Фотки потом выкладывал бы… Купил бы самую крутую камеру «Фуджи». Что мне Обло-Лаяй и попы?.. Нет же. Вот и на, дерьмо, зараза…

Валя попросилась на берег. Пришлось причаливать. Она вылезла и отошла в сторонку. Вася тоже хотел выйти и размять ноги, спину, но медлил… Валя громко пукнула. Вася тихо просмеялся и все-таки выбрался на землю, начал похаживать. Бернард один остался в лодке.

И мог бы уплыть. Дерзко у-уплыть, и все.

Валя появилась из темноты, присев на корточки, стала полоскать руки. Вася отошел подальше и помочился, глядя на звезды. Вернувшись, он сказал, что как-то видел сон про лифт, превратившийся в ракету. Дело было так: вошел в лифт в обычном доме, двери захлопнулись, он смотрит, а кнопок-то нет. Чисто на панели. Ни одной кнопки. Но лифт поехал — вверх. Вверх и вверх. И так долго он ехал вверх, что ясно уже стало: лифт должен лететь над крышей того дома. И еще выше. Как ракета. Жаль только, что никаких иллюминаторов там не было. И так он ничего и не увидел больше…

— Не знаю, есть ли еще на свете миры, — говорил Вася, забираясь в лодку. — Может и есть. И вот интересно, там тоже Обло-Лаяй резвится? Или по-другому устроено? И нет никакого государства. Вообще. И не было. Ни границ, ни ракет, ни министерств, ни партий, ни попов. Планета Анархии. И женщин, между прочим, никто не угнетает. Все ходят голые.

— Ох-ма, как это, Фасечка?

— Тело тоже надо освобождать от одежд.

— А чиво ж ты сам отворачиваешься все? — вдруг спросила пытливо Валя.

— Ничиво! — передразнил ее Вася. — Не хочу порабощения, понятно?

— Не-а, — призналась Валя.

— Ладно, вперед, по звездам к иным мирам.

И лодка и вправду пошла по пятнам звезд, как по леопардовой сияющей шкуре, бесконечной, податливой и непостижимой.

Под утро Вася уже еле греб. А Валя спала. — И уже стояла в церкви среди обшарпанных стен. На полу валялись разбитые кирпичи, стекла, тряпки. И осколки заскрежетали под чьими-то ногами. Кто-то шел твердо, железно, неумолимо. Валя почувствовала, как глаза наполняются горячими слезами. И вот появились двое, один в панцире, в шлеме, плаще, другой одет просто, видно, слуга. И мне стало страшно. Кручу головой… И вижу: в куполе синеет небом дыра. А вниз спускаются вроде лучи. Как лестница. По ней я и попала на купол. Заглянула снова в церковь сверху, а церковь вся обновилася. Стены крепкие, оштукатуренные, изукрашенные. Всюду свечи. Тихое сияние. Но тут я поняла, что церква эта очень-очень высока. Ну просто невероятно, мамочки! И я приблизилась к краю. Глянула вниз. Жуть! Там мураши шевелятся — а это люди. Целые толпы. И я вдруг взяла и, сложив руки рупором, крикнула: «Эй!» И крик долго летел вниз, наконец долетел, и мураши замельтешили быстро. Вот счас как разбегуся! Да как сигану!

А там неожиданно толпы взбаламутились, послышались вопли-крики. Смотрю: какая-то силища просто зачерпывает их, этих мурашей, да и перемешивает. И тут вдруг появился кто-то снизу, взлетел, что ли, и отдал мне что-то такое стеклянно-горячее, кровавое, дрожащее. И я взяла это и понесла, понесла-а, а оно делалось прохладнее, тверже. И я подняла это в руках и показала кому-то, кто был больше этой церквы…

Светало. Вася часто оставлял весла и осоловело озирался. Надо было подыскать место для ночевки. Какой-нибудь лес. Но места были сирые, безлесные, там-сям торчали одиночные деревья, ну или несколько деревьев, кусты. Вася так устал, что готов был хоть где остановиться. Кое-как спрятаться да и заснуть. А ведь еще надо было наварить на целый день каши, вскипятить воды для чая. А вдруг в это время и появится Эдик на фиолетовой лодке? Сразу учует дым.

— Э-хо-й!

Вася вздрогнул. Огляделся.

— Ээй!

Чей-то голос? Явно же не птицы, как в том леску. И тут Вася увидел на правом берегу фигуру. Там стоял человек. Там стоял человек.

Вася перестал грести.

Человек не шевелился. Да человек ли? Лодку несло течением…

— Слышь-ко! — позвала фигура.

Вася смотрел. Какой-то мужик в темной одежде, простоволосый. Мужик махнул рукой.

— Говорю, постой! Эй!

Вася начал работать веслами, останавливая лодку, то есть уже подгребая против течения.

— Здорова! — крикнул мужик.

— Здравствуйте, — ответил Вася.

— Далёко собрался? Рыбалочка? Или так, на отдыхе?

Вася не ответил.

— Слышь, добрый парень, мне на тот берег надо позарез просто.

Голос у этого человека был странноватым, каким-то двоящимся, словно пропущенным через синтезатор, что ли. Вася смотрел на него.

— У меня там мамка занемогла, — говорил этот человек, — понимаешь? В Кобылкине. Знаешь? Позвонить-то она позвонила, а как тут доберешься? Мост разливом уж который год сносит нахрен. Вот я и вышел, авось, думаю, поплывет кто. И точно! Судьба, значит. Сам бог, как говорится, тебя послал. Так переправь меня, горемыку. Я заплачу, а как же. При деньгах. Все дела…

Вася молча начал выгребать против течения, уже лодку порядочно снесло. Теперь надо было выгрести к тому месту, где стоял среди голых ив этот человек.

Бернард тянулся, тянулся к лицу Вали и начал вылизывать длинным шершавым языком ее щеки. Она отмахнулась. Но настырный кролик не отставал. И Валя наконец проснулась и сразу увидела силуэт человека на берегу. Валя ойкнула и встряхнулась, выпрямила спину. Несколько мгновений они просто глядела на приближающийся берег с человеком. Ветерок шевелил его курчавые волосы.

Валя кашлянула.

— Фасечка, — прошептала она наконец. — Мы… где?..

— Хых, все там же.

— А… куда ты плывешь?

— Человек просится на тот берег, — сказал Вася.

— Челове-э-э-к? — переспросила Валя, протирая глаза.

— Человек, человек, не крокодил! — со смешком подтвердил неизвестный.

Валя замерла. Глаза ее расширились. Она вдруг вытянула руку и схватилась за весло.

— Ты чего? — спросил Вася, пытаясь высвободить весло. — Снесет же, не мешай.

— Фася, — сдавленно прошептала Валя, — Фася!

— Да пусти, говорят тебе.

— Эх, это правильно, что вдвоем, — одобрил человек на берегу. — Веселее.

— Фа-а-ся-а…

Но Вася вырвал весло, отмахнулся от нее и снова начал выгребать к незнакомцу.

Лодка ткнулась в берег, человек схватился за веревку на носу, Валя сидела, не оглядываясь, сгорбившись, обняв Бернарда.

— Вот я как будто и знал, что кто-нить и поплывет, — говорил человек. — Подфартило, подфартило…

Вася смотрел на него. Это был светло-курчавый мужик лет сорока, с узковатым лбом в морщинах, с умными глубоко посаженными глазами, с небольшой то ли бородкой, то ли отросшей щетиной, в городской куртке, штанах, штиблетах, заляпанных грязью. В нем чувствовалась сила, среднего роста, но коренастый, мосластый, с крупными ладонями. Шевелюра на макушке топорщилась. Из-под куртки выглядывала тельняшка.

Валя все так же не оглядывалась.

— Ну, как будем? — спросил мужчина.

— Вальчонок, — сказал Вася, — ты выйди тут, подожди, а я сплаваю.

Валя молча помотала головой.

— Слышишь, Валюшка, что говорит капитан? — спросил мужчина с усмешкой.

— Вальчонок! — позвал Вася. — Ну! Человека же перевезти надо.

Она не отвечала.

— Эй, красавица, Боливар не вынесет троих, — сказал человек настырно, но тут же перешел на просительный тон: — А то ведь занемогла мамка-то. А мост снесло. В объезд сейчас не на чем ехать, в деревне два дома.

— И вы там живете? — спросил Вася.

— Ну! Ага. Так вот отшельничком и живу…

— Что ж лодкой не обзавелись?

— А-а… Продырявлена лодочка, как ложечка бывает продырявлена у некоторых. Западло на такой-то плавать, верно?

Он протянул руку и дотронулся до спины Вали. Та вздрогнула, сжалась сильнее.

— Ишь, пугливая, ну чего вы, девушка, застыли? Подмерзли? Согреться бы вам надо. Попрыгать на бережку. Ну давайте, давайте. Или со мной поплывете?

Валя зашевелилась и начала выбираться, оступилась, выпустила Бернарда.

— Хо! Да у вас тут целый зверинец! — воскликнул незнакомец. — Каждой твари по паре, как говорится. Или заяц один?

Валя замешкалась, но незнакомец вдруг крепко охватил ее за талию и рывком перенес на берег, так, что она даже ойкнуть не успела.

— Опочки! — воскликнул человек, с улыбкой глядя на Валю, растерянно стоявшую на берегу. — Пора просыпаться, краля, уже утречко на носу.

И он перелез в лодку и уселся напротив Васи.

— Готовы к отплытию, капитан! — хрипловато воскликнул незнакомец.

Вася уставился ему в рот.

— Б-бэ-бэ… — заблеяла вдруг Валя.

И незнакомец расхохотался.

— Б-бэ-бэ… — повторяла Валя и тянула руки к лодке.

— Ну точно, ковчег самый и есть! — воскликнул незнакомец.

— Бернард! — выпалила наконец Валя.

Вася отмахнулся.

— Да ничего с ним не случится, кралечка, — успокоил незнакомец. — Сытые мы.

Но Валя ступила в воду следом за лодкой, пытаясь схватиться за баллон. И ей это удалось.

— Ты же намокла, дура! — в сердцах воскликнул Вася.

— Бэ-э-э… — снова заблеяла она.

И Вася подгреб снова к берегу, оставил весла и начал звать кролика. Наконец ему удалось схватить его за уши.

— Фася! — в отчаянье крикнула Валя.

Он встал и выбросил кролика на берег.

— Сидите, ждите, — сказал он, отталкиваясь веслом.

— Эх, а хороший кроль! — с сожалением воскликнул незнакомец. — Да и краля…

Вася начал грести. Незнакомец глядел на Валю с кроликом на руках.

— Что за окрас у него, — сказал он. — Как в пиве выкрасили.

— Порода такая, — откликнулся Вася, исподлобья поглядывая на незнакомца. — Новозеландская.

— Хм. Чего только не бывает. Как среди людей: красные, белые, пидоры, негритосы.

Вася греб, течение сносило на середине.

— Откуда плывете? — спросил незнакомец, разглядывая Васю.

Голос его двоился.

Вася раздумывал, что ответить. Мотнул головой.

— Сверху.

Незнакомец усмехнулся.

— Ясен пень, что не снизу. Из какого пункта?

— Да просто нас подвезли к реке, мы и поплыли, — сказал Вася.

— Ну а куда?

— Пока продуктов, денег хватит, — уклончиво ответил Вася.

— Ну, если бабок дофига, то и в Рио-де-Жанейро можно доплыть, — сказал незнакомец.

— Не, не много, — разуверил его Вася.

Незнакомец усмехался, наблюдая за Васей.

— Чёт ты задуманный какой-то.

— Кем? — удивился Вася.

— Самим собой или ханкой какой, — отозвался незнакомец. — Да и бабенка твоя как будто в отходняке. Не? Кумарите?

— Это в смысле грибов-травки? — спросил Вася.

— Ну, грибам еще не сезон, — сказал незнакомец. — А раскумариться можно «Моментом».

— Нет, — ответил Вася, — без дури обходимся. И так интересно.

Незнакомец кивнул.

— Ну-ну.

И пытливо смотрел на Васю. Тот отворачивался.

— А кроля-то зажарите потом? На угольках запечете? Я бы тоже попробовал… жаль, Боливар не вынесет троих.

— Нет, кролик у нас как собака, — объяснил Вася.

— И ночами охраняет? Лупит по барабану, если чего? По сиськам крали?

Вася молчал.

— Не, занятные вы, — проговорил незнакомец. — Прямо жалость берет расставаться… Может, попробуем втроем?

Вася посмотрел на него.

— Что?

— Ну путешествовать?

— Да нет, лодка двухместная, — сказал Вася.

— Да можно и потесниться. Я бы, как кролик, устроился на ножках подруги той.

— А как же мама? — спросил Вася.

— Да в том-то и дело, что надо к мамке. Но, может, обождете?

Вася покачал головой.

— Нет, нам надо дальше.

— Без промедления?

— Да.

— Я тоже люблю свободу и независимость, — проговорил незнакомец. — Чтоб над головой не нависал никто.

Вася улыбнулся понятливости незнакомца.

— Свобода, блин, свобода, блин, сва-а-бода, — пропел незнакомец.

И в это время донеслось зычное гоготанье. Оба задрали головы, глядя в рассветное небо. И вскоре увидели треугольник белых птиц.

— Мать моя женщина! — воскликнул незнакомец. — Гуси-лебеди!

Вася слушал, смотрел. Нет, эти птицы кричали по-другому и выходило у них так: «Ганк-го-о-о-о!»

— Скорее всего лебеди, — сказал Вася. — Гуси больше скрипят.

Незнакомец посмотрел на него и снова возвел глаза к небу.

— У-у-у… Шикарно.

Белые птицы купались в апрельской лазури. Это действительно было захватывающее зрелище. Вася даже позабыл грести. И лодку сносило течением.

Незнакомец опустил глаза.

— Опочки, нас сносит.

Вася посмотрел на обожженную ладонь, слегка кровянившую уже, подул на нее, морщась.

— Да давай я погребу, вижу, ты устал, — предложил незнакомец.

Мгновенье Вася думал и согласился. До берега еще было прилично плыть. Незнакомец осторожно передвигался на место Васи, а тот — к носу. Наконец он взялся за весла и начал сильно грести. Вокруг весел заиграли буруны.

— Ого, — произнес Вася, обессиленно сидя на носу.

— Застоялся жеребец, — откликнулся незнакомец. — А мне это нравится. В натуре. Так бы и плыл… Продай лодку?

Вася удивленно взглянул на него и только просмеялся.

— Нет, хорошее средство передвижения, — продолжал незнакомец.

Некоторое время молчали.

— Слушай, кстати! — воскликнул незнакомец. — А не дашь по мобиле звякнуть? У меня зарядка кончилась. Я бы мамке позвонил, что иду уже, спешу.

Вася полез в рюкзак и достал банку из-под кофе с деньгами и мобильником, вынул мобильник…

— Разрядился, зараза, — сказал он.

— А у нее? — спросил незнакомец, кивая в сторону противоположного берега.

— У нас один мобильник, — сказал Вася и хотел снова сунуть банку в рюкзак.

— А, ну, ну… — Он греб. — А вы не с фермы Мартьянова плывете случайно? — вдруг спросил он.

Вася молча уставился на него.

— У того такие же кролики… Да и тех, говорят, отпустили какие-то ушлепки-работнички. Слух такой прошел вот только что.

Вася молчал.

— Эй, да ты чё, глушенный? — окликнул его незнакомец.

Вася пошевелился, кашлянул.

— Не знаю я…

Он запихнул банку в карман полупальто.

— Стремный ты чел, — сказал незнакомец. — Только меня не проведешь. Я по глазам вижу: в бегах.

Вася начал краснеть. Незнакомец засмеялся.

— Во! Во! Ты уже сам как новозеландец!.. Ну короче, колись. Это вы те работнички?

Вася сглотнул, глядя во все глаза на незнакомца.

— Чё зыришь? У меня нюх на такие дела. Короче, суду все ясно, тьфу, тьфу, тьфу! — Он постучал костяшками кулака по веслу. — Ладно, не бери в голову, до суда и прокурора здесь далече. Но мне по-человечески просто интересно, из-за чего там у вас буча? Из-за бабенки небось? Глаз Мартьян положил на нее, а? Или чего? Базар не вышел по деньгам?

Вася молчал.

— Ладно. Я не продам, не думай. У меня свои дела. Похеру фермер. Просто подумал, что телега гнилая, мол, кролики, работнички. А теперь и сам вижу: вот они.

И лодка наконец причалила.

— Выпрыгни-ка! — крикнул незнакомец. — Мне ж несподручно. Вишь, течением разворачивает, сносит, а там коряги в кустах… Давай!

И Вася соскочил на вязкий берег, схватился за баллон. Ноги его начали утопать в грязи.

— Вот так! — воскликнул незнакомец. — Порядок. Сейчас.

Он встал, оставив весла, и шагнул к носу, склонился над Васей.

— Держи!

И снизу заехал Васе кулаком в подбородок с такой силой, что того сразу отбросило назад и он шлепнулся в грязь. Незнакомец схватил весло, выдернул его из уключины и оттолкнулся от берега. Вася лежал пластом, потом приподнял голову, силясь увидеть незнакомца. И увидел, как тот стоит с веслом в лодке и глядит на Васю. Потом усаживается, вставляет весло в уключину, плюет на ладони и принимается грести. Васина голова снова падает на вязкую землю, как намагниченная. Все качается, словно он еще плывет в лодке. И тело прилипло к земле. Во рту вкус крови. И какие-то крошки. Вася лежит, гоняет языком эти крошки. Сплевывает неловко набок. Потом щупает пальцами и находит эти осколки, подносит к глазам и с любопытством разглядывает…

— Дерьмо… зараза… — шепчет он. — Зубы…

Это окровавленные крошки зубов. Голова гудит. Зубы это что, странно, что голову не проломила такая силища… Вася лежит и смотрит в небо, лазурное небо, где только что проплывали лебеди из Индии, и кричали как будто окликали свою священную реку. И может, сам Вася на этой реке и лежит. И наверное, ему это снилось когда-то или даже сейчас снится. Но только это уже какой-то сверхсон. Небо наливается светом, краской, как будто и там где-то на краю вселенной кто-то кому-то разбил губы, и потекло… Васе совершенно ясно, что все именно так и должно было случиться. Он эту индийскую апрельскую реку давно предчувствовал. Голова гудит, тошно. И Вася почти мертв. Но вдруг шепчет:

Крласиво…

— Крласиво… хых-хы-хы…

Это наводит на мысли о том шведском городе: Карлс… как его… Вот его и бросили здесь гуси-лебеди. Занесли в сверхсказку и оставили, а, мол, выбирайся дальше сам. Злые русские лебеди, а не добряки шведской старушки. На самом деле эта сказка так и должна заканчиваться. Это и есть река посреди Святой Руси. Ее он и отыскал. Она прекрасна. И ничего больше не надо.

Но тут он вспоминает об оставленной где-то девице… если она действительно была… Как ее звали? У нее прозрачно-карие глаза, смуглая кожа… спутанные волосы, как у цыганки… Где-то он ее подцепил. На какой-то горе. Она еще какие-то песенки странные поет… Он попал в этот город случайно… Смог вспомнить телефон одного только друга — свадебного фотографа Пашки Косточкина по кличке Никкор, ему и позвонил с чужой мобилы, а он оказался в этом городе на свадебной съемке. Сюда Вася Головкин, он же Фуджи, и поехал, удирая от Обло-Лаяй. Это направление ему и нужно было — на запад, а потом на юг. По реке туда и можно попасть… Никкор дал немного денег… так эта река не индийская?..

Нет, нет. Русская. Река Снов. И на том берегу осталась Валя, Вальчонок.

Вася снова оторвал голову от земли и оглядел реку. Лодки уже не было видно. Кораблик для океанского плавания пропал. Вася оперся на локти, потом на ладони. Над водой летели, крича, чайки. Солнце уже озолотило небо. Это была не кровь. Золото. Вася привстал. Голова сильнее закружилась, снова затошнило. Но он поднялся и тут же упал на четвереньки и так на карачках добрался до воды, хотел зачерпнуть и умыть лицо, но просто сунул голову в ледяную воду.

Фрр!

Он выдернул голову из воды и глядел сквозь брызги. Снова окунул голову, как пьяница с похмелья.

Фрр!

Где Валя?

Он встал, всматриваясь в противоположный берег. И увидел фигурку. Валя. Она размахивала руками…

— …а-а-а-а, — донесся крик ее.

Он улыбался сквозь речные капли, слизывал воду и кровь.

— …а-а-ссс-я-я-я-аа!

— Я здесь, Вальчонок, — пробормотал он и тоже поднял руку, потом другую, замахал. — Ва-а-льчо-о-о…

— Фа-а-а-ся-а!

— Вальчо-о-нок!

Кричали они друг другу, а между ними реяли чайки со злыми голосами и текли и текли мутные солнечно-синие и бурые воды этой реки.

Но что было делать дальше? Вася посмотрел вниз. Он уже утоп по колено в грязи. Нет, это не река Снов… Во сне он давно бы уже легко оторвался от земли и перелетел на тот берег к Вальчонку. Да что к Вальчонку… Если за пару секунд он оказывался где-то в Юго-Восточной Азии с мягкими зелеными горами или у подножия тибетских гор, а однажды в море Баффина, на одном из канадских островов, где было холодно и пришлось развести костер из плавника, в солнечный день, на берегу сверкающего моря, в котором плескалась парочка моржей… И еще эти моржи, взяв курс в открытое море, воскликнули: «Прощайте, сородичи!» Кто-то ведает язык птиц, а он удостоился языка свободных и сильных моржей в солнечном холодном море Баффина. Хых-хы… Или в какой-то избе женщина тонет в воде, что прямо в избе и разлита, и начинаются поминки, ему предлагают тибетского вина, а он возражает, мол, к чему это пить, если можно просто там сейчас же побывать? Взлетает, стремительно мчится и оказывается над горами, скалами, вершинами. И видит на пологом склоне монахов в красных одеяниях, совершающих какой-то танец с чашами, — и в этих чашах вино, но Васю начинает сносить, сносить, как былинку, паучка на паутинке куда-то в сторону, в сторону, и уже он видит Рим.

А то побежал к какому-то обрыву и на ходу сшиб решетку, там была решетка почему-то, — да и взлетел, держа эту решетку. Летел с решеткой, пока не догадался ее бросить. Ему противостояли некие силы. И вскоре он увидел стаю ворон, довольно большую, шумную, злую. Вороны могут и насмерть забить, подумал Вася Головкин и спикировал в железнодорожный туннель. Пролетев в полутьме, вырвался наружу возле какой-то электростанции. Электростанция! Провода-то всегда и мешают воздухоплаванию. А тут — целые пучки расходящихся проводов. Но в этот раз они были на руку. Он решил заманить сюда враждебную стаю. Сидел на рельсах и ждал. Все происходило где-то в безлюдных лесных и речных местах вблизи Архангельска. Наяву он там никогда не бывал… Фермер говорил, что на севере здорово…

Вася начал выдергивать ноги. Но весенняя речная земля довольно алчно схватила его.

— Дерьмо… зараза…

Это было похоже на настоящую трясину. Вася оглянулся, вытянул руку и ухватился за ивовый куст, упал, но зато выдернул одну ногу, а потом другую. Вывалявшийся в грязи, как боров, с окровавленными распухшими губами, он поднимался выше по берегу. Оглядывался на другой берег. Там тоже куда-то двигалась фигурка. Васиного тридцать второго воображения снова не хватало, чтобы найти выход из этой ситуации. Ну а Вальчонок с ее 72? Кстати, она так и не сказала, что это такое вообще. Нет, вроде бы обронила что-то про лестницу. Какая еще лестница? Надо будет обязательно узнать. Только как же ей перебраться сюда? Или ему — туда? Эй, гуси-лебеди…

Так это уже Черниговская земля? Ну ведь река Снов там была, где-то он читал об этом. В Древней Руси такая река была и город Сновск.

Вася опустился на землю. Голова кружилась. Он вытер палец о чистый участок штанины и осторожно потрогал зубы. Вверху чувствовалась прореха, там ныл обломанный зуб.

— Вот прлоклятье…

Без зубов являться на Елисейские Поля, ну, то есть… Человек без зубов сразу вызывает подозрения.

— …ааа-ссс-яяя!..

Вася медленно встал и снова увидел на том берегу Вальчонка с Бернардом. Ну, кролика он не разглядел. Да, наверное, тот с ней. А она как почувствовала, забрала кролика из лодки. Иначе этот свирепый тип его уже сожрал бы. Вася уже догадывался, кто это такой был. Да он и сразу заметил что-то такое странное у него во рту. Точнее, звук голоса был необычным, словно пропущенный через синтезатор, двоящийся.

И вот результат, граф Лев Николаевич. Вот анархист-непротивленец, шатаясь, плетется с разбитой мордой. А был бы у него автомат!.. Хых-хы-хы…

Но это и не Обло-Лаяй его припечатало. А просто один из мазуриков, имя которым — легион, как говорится.

Вася шел туда же, куда и плыл — вниз по течению, хотя и казалось все время и особенно сейчас, что — вверх. Вверх, вверх. Туда же по другому берегу шла и Валя. Иногда они теряли друг друга из виду, а потом видели, взмахивали руками. Уже не кричали. Вася немного охрип. Солнце вставало выше над весенней землей. В полях журчали жаворонки. Иногда в воздухе проносились стаи каких-то птиц. Чайки все время выписывали пируэты над водой. По липким берегам бегали длинноносые кулики. Птичье население в основном направлялось на север. Высоцкий пел, вспомнил Вася, про них: «И куда эти птицы летят? / Если птицам положено только на юг…» Нет, не так. «Почему ж эти птицы на север летят, / Если птицам положено только на юг?»

— «С-слава им не нужна и в-величие…» — прерывающимся голосом пропел хрипло Вася и закашлялся. — Вот дерьмо… зараза…

Но сам же учил Валю петь, чтобы не бояться. А сейчас ему было не по себе. Это уже не страх, а обыкновенное отчаяние. Нет ничего — ни еды, ни лодки, ни рюкзака с поэмой снов, за которую во Франции их должны были встречать фанфарами… или в Швеции… Вася вспомнил чудной сон. Героем этого сна был один китаец, писатель, смотавшийся из тоталитарной Поднебесной в Париж и получивший там Нобелевскую премию. Как бишь его?.. Вася его книг не читал, просто услышал эту информацию, а вести о всяких беглецах, преследуемых режимами, его всегда волновали. И вот и увидел: в гостиничном номере этот китаец стоял перед зеркалом, надевал ослепительно белую рубашку, и внезапно окно приоткрыли снаружи и невидимая ему — но хорошо видимая Васей — пышноволосая королева Швеции, сняв золотое кольцо, протягивала его китайскому диссиденту. Так он и обручился с этой судьбой.

Еще об этом китайце рассказывали, что в Китае, где его книги запрещали, а самого автора гнобили в лагерях перевоспитания, после диагноза «рак легких» он пустился в пешее путешествие по горам и лесам. Диагноз оказался ошибочным. Надо будет что-нибудь почитать, найти этого автора.

А Вася пустился в путь по весенней воде… И вот каков результат.

Солнце высушило грязь на одежде, и та отваливалась кусками. В каком-то фильме так отпадала грязь от слона. И на миг Вася даже почувствовал себя слоном. И ему захотелось задрать хобот к небу и затрубить что есть мочи. Взывая о чем-то к кому-то… Или еще лучше — вызывая Обло-Лайю на поединок. Раз Обло-Лаяй не видит границ, значит, ему надо их обозначить. Каждый вправе отражать вторжение на его поле, учил Такер. А рыло Обло-Лайи давно уже в каждом поле, в каждом доме, слюнявый нос тычется в висок, смрадное дыхание обжигает затылок.

Удивительно, как это Вася Фуджи, еле волочивший ноги, уже засыпавший на ходу и пробуждавшийся на кочках, почти падая, удивительно, как это он испытал такой прилив творческих сил анархизма здесь, на Великой Русской топкой равнине. И если бы и вправду сейчас с чавканьем и хлюпом выбежало Обло-Лаяй, Вася Головкин, Вася Фуджи, ставший слоном, вступил бы в эту историческую, всемирную схватку. Ибо он устал убегать и бояться. Раз Обло-Лаяй гонит его и жалит своим скорпионьим стрекалом, а ему уже некуда убегать, то — прощай, непротивление и тошнота насилия, и здравствуй, оружие! Право жизни и смерти и на моей стороне, учил Штирнер. Право вогнать бивень в брюхо Обло-Лайи. Или упасть с разорванной глоткой.

…Но… но… еще слону Фуджи было куда убегать. Да и не слон он вовсе был, а скорее кролик, ведь правда?

Разморенный солнцем через несколько часов ходьбы берегом этой реки, споткнувшись очередной раз, Вася не встал сразу, а заснул. Ему, конечно, снились сны.

Двое шли по туннелю. Первый предупредил второго, что оглядываться ни в коем случае нельзя, хотя сам видел все. Что же там было? Ничего особенного. Своды, стены — впрочем, странно красноватые и какие-то напряженные. Но если бы второй оглянулся, то он узрел бы нечто ужасное, и «его песенка была бы спета». И он испытывал муки потому, что нельзя обернуться. Так что первому пришлось накрыть ему лицо куском кожи. И тогда второй повернулся с жадностью и глядел, глядел сквозь кожу, но ничего не увидел.

Они дошли до поворота. Здесь был выход из туннеля: двухстворчатая дверь пропускала много света, так что в этом месте было очень светло.

«Ну вот и все», — устало сказал первый.

Второй опустился на камни, лег. Он еще больше устал. Теперь ему надо было сделать два-три шага. Но пока он лежал. И первый оставил его здесь, а сам вернулся в тоннель, но двинулся не назад, а куда-то вправо — и вскоре оказался в комнате, где ему предложили чаю, затем налили рюмку коньяка. Он справился со своей работой и отдыхал.

Второй прошел свой путь, несмотря ни на что он выиграл.

Но кто же такой первый? Что за проводник? И почему обречен оставаться в тоннелях?

Ко второму пришла обнаженная женщина. Он предположил, что это может как-то повредить ему и не дать выйти из тоннеля.

Увидеть развязку спора обольстительной женщины и первого не удается. Вместо этого снова та комната, где отдыхает первый за чаем и коньяком.

А через речку в рыбацком шалаше, крытом толем, на низком топчане из жердей и соломы спала Валя с кроликом. Она вошла туда и только присела немного отдохнуть, да и забылась крепко-накрепко.

Это было восхождение на гору. Им стало известно, что существуют два пути: трудный, по обледеневшему склону, и более легкий, по лестнице, — но и самый опасный, первую часть можно преодолеть просто, а дальнейшее продвижение непредсказуемо… Посовещавшись, они выбрали второй путь, то есть — по зигзагообразной лестнице. И пошли. Лестница привела их на площадку. Всюду темнели каменные склоны. На площадке находилась каменная или деревянная фигура коричневой старухи с протянутой рукой. Валя опустила на ладонь мелочь.

Вдруг изваяние приветственно помахало рукой. Плата была принята. И более того. Вскоре изваяние ожило окончательно и нагнало их. Эти путники показались старухе симпатичными, и она сообщила, что есть еще третий путь. Старуха повела всех за собой, в обход неприступной стены. Они вошли в какой-то светлый туннель.

— Дальше сами идите! — сказала старуха.

Валя сказала, что у нее припасено кое-что и она хочет поделиться. С этими словами она высыпала старухе в подол из пакета апельсины, сыр, яблоки и лимоны. И тут же к ним стали слетаться какие-то крылатые фигурки.

Но наяву не было никаких апельсинов, ни сыра, ни яблок с лимонами. Валя, очнувшись, провела языком по пересохшим губам. Тут же она начала шарить по топчану… вскочила, озираясь. Бернард сидел себе у дверцы и грыз кору с жердочек, косясь на новую хозяйку. Валя глубоко вздохнула.

— Ух, сама готова кору жрать, — пробормотала она.

Ноги болели, все тело разламывалось. Валя хотела выйти, посмотреть на тот берег, где остался Вася, но только стащила пудовые от грязи кроссовки и снова рухнула на лежак.

И увидела папу римского, о котором слышала от священника батюшки Григория, костерившего обычно католиков котелками адскими. Но тут папа был очень представительным, его свита тоже.

Окруженный этой свитой, он восходил куда-то по лестнице, восходил. И тут его окликнули. Какой-то мужичонка в драном тулупе, островерхой шапке. Папа обернулся и сделал знак, чтобы пропустили его. Мужичонка этот побежал вверх по ступеням, задыхаясь, отбрасывая назад свою суму матерчатую на ремне, а та снова ему мешала. Пока он ее не скинул, и оттуда полетели голуби. Все стали смотреть на них, а кто-то из свиты попытался и ловить. Но папа остановил их жестом. Расстроенный мужичонка встал много ниже папы и закричал, что у него имеется вопрос к папе римскому. Папа римский кивнул, позволяя спросить.

— Отчего же мы туже?!

Повисло молчание. То ли он спросил «туже», то ли «тужим», то ли даже «мытужи».

Папа, видимо, не мог понять, а никто не умел перевести, и так он ничего и не ответил.

— Ах, как хотелося узнать, — проговорила Валя снова просыпаясь.

Как будто там была какая-то разгадка. Вот задача: как перебраться к Васе на тот берег. Валя почувствовал тепло в ногах. Там пристроился Бернард. Сквозь дыры она увидела сверканье звезд, больших, ярких апрельских звезд.

— Ху-гуу! Ночь-то…

Валя хотела встать и выйти справить нужду, но в это время услышала что-то такое… шуршание или легкое постукивание… Шел кто-то. В темноте Валя широко распахнула глаза, начала креститься и шептать молитву. Шаги замерли. Долго ничего больше не было слышно. Валя боялась сглотнуть, а когда сглотнула, то звук показался ей громовым, и она от страха зажмурилась, но снова распахнула глаза. И тот кто-то снова двинулся, приблизился и явственно шумно вздохнул. Валя стиснула зубы. Было очень тихо. А потом вдруг как будто с того берега закричали: «Ва-а-а-ля-а!» И она вздрогнула, но не могла ответить, никак не могла. Ведь кто-то стоял прямо возле шалаша. И она чуяла запах звериный. И Вале чудилось, что это происходит давным-давно, в те времена, о которых пела Мартыновна. Вот река, земля мокрая, пустынная, хижина. И ее обитательница в молитве. А за рекой еще один сирый ходок. Кто куда идет? И что здесь будет?

Снаружи вдруг сильно топнули, послышалось фырканье, что-то хрустнуло и все снова погрузилось в тишину. Валя перевела дыхание.

— М-матушка заступница… ца… ца… — наконец выдавила она из себя так тихо, что и сама почти не услышала.

И так она лежала некоторое время, прислушиваясь и обливаясь потом. Но вот уже терпеть не было сил, и она встала, да и напустила лужу прямо в шалаше, благо пол там был земляной, а выйти наружу у нее храбрости недоставало. Бернард помалкивал во тьме. Валя снова забралась на лежак. Но заснуть уже не могла, холод, холод речной пробирал теперь до костей, и она так и продрожала до самого утра, то молясь, то песни свои тихонько запевая, вот, про вдов: «По тому ли м-морю-у п-по Вассионскому-у-у / П-плыл же тут….. на кораблике-э-э, / Со ангелами, со архангелами; / Подплыва-а-л же… ко Паул-горе, / Ко тому древу кипарисовому-у-у…»

Тело ее сотрясалось, она продолжала: «У того у собораа-аа-аа…. / Стояли три кельи сиротские; / Выходили же из этих кельев три в-вдовы-ыы, / Три вдовы Моисеевы…»

И им сказано было, чтобы не ходили «за втора мужа», за то им обещан был свет вольный и Царство Небесное. А небось им там не так-то страшно было втроем-то? Можно и без мужа. А вот Вале без Васи никак нельзя. И она молилась.

Как вдруг услыхала какие-то звуки… Гуси-лебеди летят? Нет, что-то другое. Может, и гуси-лебеди, но и еще какие-то птицы, скворцы там, пеночки всякие, что ли…

Это был звук мотора!

Валя застыла. И начала молиться, прося, чтобы Никола-угодник провел, провел эту машину мимо. Мимо! Эта машина двигалась по реке. Так путь и по реке — мимо.

Но мотор смолк как раз напротив шалаша. Валя встала и прильнула к стенке, пытаясь в щели увидеть, кто там на реке. Но ничего увидеть не могла. Она косила глаза и вправо, и влево. Нет ничего.

А мотор снова зазвучал, зачихал, прервался и опять зарокотал — да и звук начал приближаться. Валя отпрянула от прутьев. Подождала. Она просила Николу-угодника отвести этих людей прочь. Но все выходило по-другому, по-другому. Мотор смолк у берега напротив шалаша. И через некоторое время послышались неясные голоса. По щекам Вали потекли слезы и она, взяв Бернарда на руки и прижав к себе, тихонько запела, вспомнив, что этому научил ее Фасечка: «Жи-и-ла бы-ы-ла раба на вольном свету, / Много бы-ы-ла грешница-а. / Бы-ы-ла у ней до-очь на возрощае, / Была в скорби, в болезниях. / И мать ее ублажняет: / „Ч-чадо ты мое, ч-чадо-о! / Чадо ты мое смиренное! / С-собираешься ты на тот свет, / Помоли ты, попроси у ….. / Обо мне, об грешнице-э-э! / Много я перед …… согрешила“. / Посылает ….. по душу ее / Ангелов ….. / Из девицы-ыы-ыы душу вынимали-и, / на пелену душеньку кла-а-лиии…»

Резко замолчала, потому что дверца ветхая отворилась. Валя крепко закрыла глаза, крепко прижала к себе новозеландского кролика с теплыми ушами и мягкой шерсткой.

Мгновенье длилась тишина. А потом раздался простой голос с легкой картавинкой:

— Вальчонок, вот где ты запрляталась!

Валя открыла глаза.

— Фася?! Фасечка?!!

Посадив кролика на лежанку, она шагнула навстречу вошедшему, цепко схватилась за его шею, больно пригнула голову к себе и покрыла колючие щеки поцелуями. Вася только и мог по своему обыкновению мелко и заразительно смеяться ей в щеки, в шею, в грудь.

— Фасечка! А я-то, дура горькая, молила, чтоб Никола-угодник отвел тебя, ну на лодке-то… лодка-то тарахтела… А он привел прямо ко мне.

— Это Митрий в бинокль увидел шалаш.

— А?

— Давай выйдем, — сказал Вася, — из этой лисьей норы, ты же не лиса, а Вальчонок. Это у лис, говорят охотники, так пахнет в норах… Хых, хы-хы-хы…

— Это я со страху напрудила тута, — объяснила Валя, счастливо смеясь и не выпуская Васину шею.

— Ну, Вальчонок, пусти.

— А зачем ты с ним уплыл, Фасечка? — спрашивала Валя. — Зачем, милый? Он же тот Зык-Язык и есть! Я же сразу увидела во рту у него жало это.

— Да видел я, видел, — бормотал Вася, пытаясь высвободиться.

— А чиво же ты?

— Ну… так и ему надо же. И он же беглец…

— А тетеньку Таню кто обокрал-то? Кто, Фасечка?! Она же святая! Как есть!

Вася наконец выпутался из объятий Вали и поспешно вышел, отдуваясь. Следом вышла и Валя, но тут же вернулась за кроликом.

— Так это и есть собрат сенбернаров? — послышался ровный голос.

Валя испуганно посмотрела. Чуть в стороне стоял среднего роста мужчина в фетровой старой белесой шляпе, в замшевой куртке, сапогах с отворотами, с ножом на ремне и настоящим ружьем за плечом. Валя испугалась еще сильнее и не могла ни слова произнести, только смотрела. У мужчины были спокойные серые глаза, по красноватому от солнца лицу блуждала меланхоличная улыбка.

— И брат калик перехожих, хых-хы-хы, — добавил Вася.

И тут Валя увидела, что губы его в запекшейся крови, а вверху в зубах прореха. И она не удержалась:

— Фасечка! Кто же это тебя?.. Зык проклятый?

Вася махнул рукой.

— У Сервантеса в старости было только пять зубов, — вспомнил Вася.

— Так ты жа не старик, Фасечка! — воскликнула Валя.

— Тьфу, зараза, — проговорил Вася, — чего это я испанца-то вспомнил, когда у нашего Льва Толстого-то к тридцати годам только четыре своих зуба и было. Вот. — Вася расплывался в щербатой улыбке. — А искусственных он не вставлял. Ибо не терпел фальши!

Человек в шляпе

Человек в шляпе рассмеялся, сверкая здоровыми зубами.

— Фасечка-а, — пробормотала Валя, — ну ты жа не Толсто-о-й…

— Да, всего лишь скромный блогер, — отозвался Вася.

— Толстой, скорее всего, тоже не упустил бы такой возможности, — подал голос незнакомец.

— Да он бы вообще перестал писать книги, — сказал Вася убежденно. — Так напрямую и обращался бы к народу. Он же переживал, что народу недоступны книги из-за цены. Только и его Обло-Лаяй схватило бы за шкирку.

Человек в шляпе задумчиво кивал, поглядывая с любопытством на Валю. Видимо, он уже узнал, что такое Обло-Лаяй.

— Разве он потерпел бы? Эту войну с хохлами? Испытания нового оружия на живых людях в Сирии? Это воровство повсеместное? Дерьмо, прлоклятье!

И снова в небе поплыл караван птиц. На этот раз летели гуси. Вася точно определил, задрав голову и глядя из-под ладони на треугольник. А незнакомец добавил, что это гуси гуменники.

Вася кивнул и сообщил Вале, что этот человек знает, он птицелов.

— Птицелов? — с изумлением спросила Валя.

— Да, — ответил Вася радостно. — Ты еще сама увидишь это птичье царство.

— Вообще-то Дмитрий Алексеевич, — представился тот, слегка приподнимая шляпу двумя пальцами спереди. — Но можно просто Митрий.

— У гуменника, — решил объяснить Птицелов, кивая вверх на гогочущий треугольник, — крик немного отличается от серого гуся, а главное, окраска более темная и двухцветный клюв: черно-оранжевый.

— А какие еще имеются в природе? — спросил Вася.

— Ну… белолобый, пискулька…

Валя не удержалась и прыснула.

— Как?

— Пискулька. Голос у него такой высокий, пищащий. Вот и пожалуйста… Но, может, пойдем в лодку? А лекцию оставим на потом? — спросил он с улыбкой, кивая на реку.

— Да! Вальчонок, ты же хочешь пить? — спросил Вася.

— И пожрать мне охота, — призналась Валя.

— Вода там в бутылке, — сказал Птицелов.

— Ничего не забыла? — спросил Вася.

И они пошли к реке. Здесь, у берега стояла черная резиновая лодка с мотором. Лодка была старая, с заплатками, потертая. Мотор тоже не отличался новизной.

Валя присела и, набрав в ковшик ладоней воды, плеснула в лицо, потом еще. Бернард послушно сидел у воды, отражаясь в зыбком зеркале, потом тоже сунулся мордочкой в реку, стал пить. Птицелов смотрел на него.

— А как жа мы втроих? — спросила Валя, смахивая с ресниц капли.

— Ничего, нормально, выдержит и четвертого, из породы сенбернаров, — заверил ее Птицелов, придерживая лодку.

Валя взяла Бернарда и шагнула к лодке.

— Дай мне, я подержу, пока сядешь, — предложил Вася.

— Нет! — крикнула Валя, сдвигая брови.

Вася и Птицелов посмотрели на нее.

— Зачем ты Бернардика тогда кинул за уши?! — крикнула Валя.

Вася покрутил головой.

— Вот прлоклятье… Да некогда мне было.

— Конечно! — воскликнула Валя, перебираясь с Бернардом в лодку и усаживаясь. — Надо было того Зыка повезти поскорее, лодку чтоб он забрал. Ты жа не такой, Фасечка.

— Ну нашло на меня, — сказал Вася, краснея.

— Вообще-то, — подал голос Птицелов, — по-хорошему, надо бы полицию вызывать… Да Василий категорически против. Ну что ж, тогда надо самим догонять этого налетчика. Мотор, правда, барахлит. И берданка без бойка, не стреляет, короче. Но пугнуть можно. Вон в сумке еда, вода в бутылке. Мы тебя довезем до моего берега, а сами уж погонимся.

Но Валя только попила воды, а есть не стала, постеснялась почему-то. А воду все пила, пока и целую бутылку не осушила. Но в лодке была еще бутыль с водой. Мотор сразу не завелся, потом заработал, зарокотал, взвихряя воду, и лодка пошла вниз по течению. Впрочем, шла она не очень быстро, тяжело. Вася сидел к Вале лицом и старался не улыбаться, чтобы корка на губах не трескалась. Валя гладила его по руке, а другой рукой удерживала прильнувшего к ней Бернарда.

— Он очень кушать хочет! — крикнула она сквозь рокот мотора.

— Так вон в сумке… — Вася полез в сумку и достал буханку хлеба явно домашней выпечки, отломил корку и сунул под нос Бернарду.

Кролик сразу навострил уши, задвигал усами — да и взялся за корку, придерживая передними лапами. Валя улыбнулась. Вася и ей протянул кусок хлеба. И тут она не удержалась и, прячась от Птицелова, повернулась лицом к носу лодки и принялась тоже уплетать. Такого хлеба ей в жизни не доводилось есть.

Лодка шла и шла вниз по течению, пока слева не появилась на взгорке роща, корявая, коричневая, сквозь которую сквозило какое-то жилье.

— Там гнездо! — крикнул Вася.

Но вдруг этот корявый древесный взгорок стал отдаляться. Как в фантастическом фильме. Пространство будто двинулось назад. А потом снова гнездо стало приближаться. Река петляла, и в этом месте талые воды не могли спрямить ее русла, как в других местах.

Наконец лодка ткнулась в берег.

— Причальчик мой утонул пока, — объяснил Птицелов, заглушая мотор.

Они сошли на берег, подтянули повыше лодку. Валя держала кролика. А сверху уже бежал пегий пес с вислыми ушами и маленькой бороденкой. Он не лаял, весело глядел разными глазами — и уже узрел кролика. Его уши сразу приподнялись, глаза загорелись. Но лая так и не раздалось. Пес кинулся прямо к Вале. Она взвизгнула.

— Конкорд! — грозно крикнул Птицелов.

Пес глянул на хозяина.

А Вася принялся смеяться в своей манере.

— Ну, прлоклятье!.. два сапога пара… Бернард да Конкорд! Хых-хы-хы-хы…

Птицелов улыбнулся меланхолично.

— Действительно, — проговорил он. — Некоторые имена подходят друг другу…

Из-под шляпы он посмотрел на Валю. Она перехватила его взгляд, дернула плечами.

— Лодку-то нельзя оставлять, — напомнил Вася.

— А, да, — откликнулся Птицелов. — Это правда, хотя ничего подобного раньше и не случалось… Может, ты останешься здесь, а я отведу гостью?

— Но зачем оставлять на воде лодку? — спросил Вася. — Вальчонка мы нашли.

Птицелов сдвинул шляпу на затылок, открывая широкий лоб в морщинах.

— Но мы еще не восстановили справедливость, которую ты, как я успел заметить, весьма почитаешь, нет?

— Да я лишь следую велениям Прудоновым да Такеровым, — ответил Вася.

— Про Прудона я слыхал, — отозвался Птицелов. — А второй — это кто?

— Биньямин Такер, крутой чувак из Массачусетса, издавал анархистскую газету «Либерти».

— Давно?

— В позапрошлом веке.

Птицелов полез в боковой карман замшевой затертой и замасленной на рукавах куртки, достал мешочек малинового цвета, потом небольшую трубочку. Мешочек был кисетом. Он набил трубку табаком, щелкнул железной большой зажигалкой и присосал огонек ее к чашечке с табаком, пустил клуб душистого дыма.

— Мм, как интересно, а я и не знал… И вообще не думал, что узнаю об этом здесь, на реке.

После затяжек его глаза стали ярче. Это были глаза какой-то странной птицы, серые, с черными точками. А может, и не птицы, а какого-то животного. Волка?

— Так… о чем мы начали беседу?

Вася пожал плечами.

— Плыть или не плыть.

— Ну да!.. Так вот…

Вася отрицательно покачал головой.

— Не плыть, проклятье.

Птицелов посмотрел на Валю и затянулся, пустил клуб.

— В смысле? Ты хочешь оставить все как есть? И того парня безнаказанным?

— Да, — ответил Вася.

— Но почему? — спросил Птицелов.

— Я непротивленец, — сказал Вася.

Птицелов поднял брови.

— Что? Кто?

Вася повторил. Птицелов фыркнул.

— Впервые вижу живого… Но ты же, как я успел понять, анархистского, так сказать, толка парень?

Вася кивнул.

— А разве анархия — это не революция?

— Нет, — сказал Вася. — В моем случае, по крайней мере.

— Короче, — ответил Птицелов, тыча дымящимся чубуком в речную даль, — ты отказываешься преследовать громилу?

Вася кивнул.

— И… отказываешься возвращать свое имущество?

Вася кивнул.

— Но… как же ты… вы будете без лодки?

— Мы пойдем пехом, — сказал беспечно Вася.

— Как любил ходить Сковорода? — вдруг уточнил Птицелов.

— Мамочки, — подумала, а на самом деле проговорила вслух Валя.

Они посмотрели на нее.

— Хыххы-хы! — засмеялся Вася. — На Великой Русской равнине даже утюги поют — вон, славу президенту и всей шайке-лейке, соловьями заливаются, соловьевыми. Подумаешь — перемещение в пространстве сковород.

— Нет, такой был один, — возразил Птицелов.

— Я что-то слышал, — пробормотал Вася.

— Великий хохол, знатный пешеход. Фамилия такая: Сковорода, — объяснил Птицелов.

— Фамилиё-о? — переспросила Валя.

— Ага. Звали его Григорием. У него были флейта и любимая книжка, которую он всегда клал под голову. Он ее звал еврейской невестой.

Валя и Вася глядели на Птицелова с дымящейся трубкой. Кажется, оба понимали, что начинаются какие-то новые километры пути-дороги, какой-то новый поворот в этом беге, похожем то ли на сон, то ли на сказку, то ли на поэму, написанную на технической бумаге…

— Что за книга? — спросил Вася.

— Библия, — ответил Птицелов.

Вася поморщился.

— Это пахнет тюрьмой.

— Что? Библия? — спросил Птицелов.

— Ну да, — откликнулся Вася.

— Хм, почему?

— Не знаю, — сказал Вася. — Просто всегда в тюрьму приносят, там, библию эту, ну, попы, когда приходят… перед казнью… Почему-то такая у меня картинка застряла.

— Это Репин, наверное? «Отказ от причастия»? — предположил Птицелов.

— Ага, — согласился Вася. — На ней клялись цари и расстреливали мирные демонстрации, да и вон и президенты, хоть бы Трумэн — и шкуру спустил с японцев пузырями. А все эти хреновые крестовые походы, сжигание ведьм… дерьмо, зараза, проклятье.

— Фасечка, там вся правда, — проговорила Валя.

— Да ты же ее не читала, — сказал Вася. — Если ты вообще умеешь читать.

— Умею, — ответила Валя.

— Хорошо, идем ко мне, — сказал Птицелов. — А за лодкой приедем.

Они поднялись на холм. К дому вела дубовая аллея.

— Ух ты! — восхищалась Валя, озирая раскидистые морщинистые дубы.

— Когда-то здесь коннозаводчик Кургузов жил, — говорил Птицелов. — Какое же имение без аллеи?

Пройдя среди дубов, они оказались перед старым двухэтажным зданием из темно-красного, почернелого кирпича с окнами, кое-где застекленными, кое-где затянутыми пленкой или вообще забитыми досками, с обрушившимися углами, но с хорошей железной крышей.

— Ой, чиво это? — спросила Валя, замедляя шаг.

— Это его дом. Здесь был когда-то музей, потом устроили школу, — объяснял Птицелов. — Еще — правление колхоза. А сейчас вот снова вроде собираются музей открыть, крышу даже сделали… Ну а меня возвели в ранг смотрителя.

— Так вы здеся живете? — в изумлении беспредельном спросила Валя и даже остановилась.

Конкорд в это время сунулся мордой в кролика на ее руках. Бернард подскочил и, сорвавшись на землю, пустился наутек. Конкорд — за ним. Только уши и взлетали: у собаки вверх-вниз, у кролика назад-вперед. Валя отчаянно завизжала. Птицелов закричал на пса. Вася побежал за ними следом. Не утерпев, бросилась за ними и Валя. Птицелов стоял и наблюдал. Конкорд первым настиг кролика и схватил его слюнявой пастью. Тут же к ним подоспел и Вася и, нагнувшись, вырвал Бернарда. В воздухе клацнули зубы подпрыгнувшего Конкорда. Вася задрал руки с кроликом вверх. Птицелов смотрел задумчиво, меланхолично как-то. Валя подбежала к ним и выхватила кролика у Васи, прижала его к груди, оглаживая и оглядывая. А Вася пошел в наступление на Конкорда. Тот молча отбежал, заглядывая за него — на Валю, то есть на Бернарда. Валя уже причитала. Пес порвал ухо кролику, и по темной шерстке на его мордочку сбегала кровь.

— Дерьмо! — крикнул на него Вася.

Пес перевел разные глаза на него и снова поглядел на Валю и облизнулся.

Наконец Птицелов издал странный гортанный звук, и пес сразу пригнул к земле морду и присел, а затем, петляя из стороны в сторону, побежал прочь, поджав хвост.

По лицу Вали текли слезы.

— Извините псину, в нем есть охотничья кровь, — сказал Птицелов.

— Что вы ему сказали? — спросил Вася.

— Это крик его одного заклятого врага, — ответил Птицелов.

— Почему же… почему же вы сразу… — заговорил Вася, слегка задыхаясь.

— А вот хотел посмотреть, что будет делать толстовец в этой ситуации, — с усмешкой отвечал Птицелов.

Вася удивленно посмотрел на него.

— В смысле… Кто? — Он оглянулся, ища Конкорда.

Птицелов улыбнулся.

— Да вы… вы это.

— Я? Прлоклятье… Какой я толстовец? Нет!

— Да? — переспросил Птицелов.

— Конечно! — выпалил Вася, сдвинув брови.

— Хорошо, оставим это, еще будет время…

— Дайте бинт! Йод! — потребовала Валя и тут же перешла на привычно просящий тон: — Ну пожалста, дяденька! Дяденька…

Птицелов внимательно смотрел на нее.

— Да не переживай… Вальчонок.

В глазах Вали что-то сверкнуло. Птицелов пожал плечами.

— Вас Вася не представил, а я услышал, как он зовет… Это животное, и так заживет.

— Но ушко вот рва-а-а-ное… дя-а-денька…

Птицелов развел руками. Он пригласил всех дальше, заметив, что дом Кургузова покажет потом. В стороне были еще какие-то постройки: почти настоящая крепость, правда, сильно разрушенная, но с уцелевшими двумя башенками, налево, в старом саду — тоже кирпичный дом. Этот дом был флигелем, как объяснил Птицелов. А то, что было похоже на крепость — конюшни такого оригинального вида.

— Но живу я именно здесь, — сказал Птицелов, сворачивая к одной из башен с печной трубой, новеньким деревянным крыльцом, с застекленными, расширенными по сравнению с другой башней, окнами. — Места мне хватает, ну, зимой становится теснее из-за Конкорда и других квартирантов…

На двери был замок. Птицелов отпер его и жестом пригласил входить. Вася и Валя вошли — и сразу оказались в большой и единственной комнате с изразцовой печкой. Печка и бросилась первым делом в глаза: стройная, уходящая ввысь, как некий игрушечный замок — но в то же время и настоящий. Изразцы были сине-белые, слегка фиолетовые, с птицами и зверями. Валя открыла рот, позабыв о бедном Бернарде.

— Стратим-птица, — проговорила она, — нагай-птица, гамаюны, сирины…

— Хых-хы-хы, — просмеялся Вася. — А вон настоящие-то, Вальчонок.

И оказалось, что кроме большой комнаты здесь была еще полукомнатка, или, скорее, ниша, затянутая сеткой. А за сеткой на ветвях сухой березки сидели птицы — и это они, а не стратим-птица да нагай с сиринами и гамаюнами, щелкали, цвиркали и щебетали, пересвистывались. Валя чуть и Бернарда не уронила.

— Мама мыла рыло, — пробормотала свою дурацкую присказку Валя, означавшую высшую степень изумления, как уже успел понять Вася. — В мыле рыло Вали.

Птицелов засмеялся.

— Крласота-а, — протянул Вася.

Валя приблизилась к сетке. Глаза ее сияли.

— Ху-уугу!.. Скоко их! И все поют!.. И кто вы такие-то? — обратилась она уже напрямик к разномастным птахам. — Сизовороночки мои, зяблички… Охренеть можно! Как у того инока в пустыни. Иль в саду райском. Вот бы Мартыновна-то офигела. И они и зимой тут?

Птицелов кивнул и снял шляпу. Волосы сзади были собраны в «конский хвост» и перетянуты резинкой. Вдруг стало ясно, что ему много уже лет, ну, с точки зрения Вали. Он покосился на Васю, перевел глаза на Валю с кроликом.

— Разумеется, — ответил Птицелов.

— Ху-угу! — воскликнула Валя. — А мне и снилась во-о-н, во-о-н такая птичка-то… Вон та! Вон!

Она указывала пальцем.

— Какая? — спросил Птицелов с интересом.

— Да вон же, вон!.. Ну такая… пестренькая… С красненькой мордочкой… и с желтенькими нарукавничками.

— Это щегол, — сказал Птицелов.

— Ой, да? Он мне и снился, щегол, щегол!

— И… как?

— Да так! Смотрю — сидит. И вдруг да и говорит прямо мне: здоровски я так попел с ребятами на одном дереве.

Глаза Вали горели восхищением.

— И все? — спросил Вася разочарованно.

— Ну. Я еще подумала… подумала: ни фига себе… птичка говорит. Фасечка?

— Так во сне же.

— Наяву они разговаривают не со всеми, — заметил Птицелов.

Вася и Валя посмотрели на него.

— А с кем? — спросил Вася.

Птицелов повел головой.

— Ну-у-у… С поэтами, к примеру. Был такой персидский поэт Аттар по кличке Химик, так они ему целую поэму рассказали, которую он так и назвал: «Парламент птиц». Это, правда, европеизированный перевод. На самом-то деле она называлась «Беседа птиц».

— Хых-хы-хы, — просмеялся Вася. — Человек с такой кличкой и не то еще может услышать. «Беседу камней» он не написал?.. Вон, Хаксли все мироздание увидал в переплетении нитей на своих брюках. И врата рая и ада увидал.

Птицелов быстро взглянул на него.

— Ну, не совсем так, но кое-что действительно испытал.

— В тех краях… персидских отличный гашиш, — продолжал Вася.

Птицелов смотрел на него.

— Бывал там?

— Да нет, — откликнулся Вася. — Рассказывали…

— Фасечка, ты жа всюду бывал, летал, — напомнила Валя, все еще разглядывающая птиц.

Вася отмахнулся.

— Это фантазии, Вальчонок.

— Да как? Вот прям все и видишь, когда ты рассказывал, Германию ту, Индию, Париж. Расскажи вон дядечке, расскажи, Фасечка, ну, ну… нашу поэму снов-то.

— Ого, — сказал Птицелов. — Вы поэму пишете?

— Ху-уугу! — ответила Валя. — На бумажном домике… да теперь он уплыл… Фасечка, так расскажи про Индию, Швецию…

Птицелов

Птицелов поднял руку.

— Но сначала я съезжу за лодкой.

— Мне помочь?

— Давай.

И они вышли, оставив Валю и дальше любоваться птицами. Птицелов отпер дверь конюшни рядом с башней и выгнал оттуда старый «Урал» с коляской. Открыл краник. Еще поколдовал немного, сел и с первого же раза завел мотор. Из выхлопных труб вылетали сизые облачка. Птицелов кивнул Васе, тот сел позади, и они поехали к реке, подпрыгивая на колдобинах. На спуске Птицелов выключил мотор, и мотоцикл молча катился вниз, только в коляске что-то позванивало.

— Вот, сдувать ее не будем, — говорил Птицелов, — вдруг понадобится, да и сезон уже наступил, навигация… Рыбалка… Лодку в таком состоянии и рекомендуют хранить.

Он слез с мотоцикла и принялся снимать мотор, прикрепленный к доске на корме лодки. Взглянул снизу на Васю, стоявшего рядом.

— Ну, точно не передумал догонять вора?

Вася отрицательно покачал головой и ответил:

— Точно.

— Дело, как говорится, хозяйское, барское, — проговорил Птицелов, пристраивая ключ к болту. — А ты еще возражал против определения толстовцем. Это же настоящее толстовство и есть.

— Есть еще… гандизм.

— Чего?

— Ну, крломе Толстого был и Ганди. И этот… Торо. Торизм, значит.

— Неудачное определение, — возразил Птицелов. — Торизм — политика Тэтчер и всяких там консерваторов. Генри Торо не был монархистом.

Вася смотрел на Птицелова.

— «Уолден» — моя библия, — объяснил Птицелов. — Иначе, как бы я здесь оказался, в этих турлах?

Вася заметил, что вообще-то он не большой почитатель этого деятеля. И вообще не читатель — ничего так и не прочитал, хотя и слышал о нем, конечно.

— Почему? — спросил Птицелов.

— Да-а… Он же заигрывал с боженькой все, как и наш Толстой. Поэтому я и не толстовец.

— Торо порвал с церковью. Как и Толстой, кстати.

— Но оставался этим… трлансц… трласнц… Короче, в этом дурацком трансе.

Птицелов молча откручивал гайки. Вася смотрел на него. Над водой пикировали чайки.

— Где еще можно обсудить эти тонкости, как не на этой грязной реке, — пробормотал Птицелов, снимая мотор.

И Вася согласно засмеялся:

— Хых-хы-хы-хы… хи-ха-хо-ха-хыыы-хи…

Это был его фирменный смех. И вначале Птицелов слушал его спокойно, неся мотор к мотоциклу и засовывая его в коляску. Но, возвращаясь за лодкой, и сам начал улыбаться, глядя на невысокого рыжеватого Васю с прорехой в верхних зубах, в большом зимнем полупальто, простоволосого, — свою шапку он потерял там, где лежал на берегу, побитый Зыком-Языком, спохватился уже, когда далеко отошел… И вскоре Птицелов смеялся в голос, задирая вверх голову, пока шляпа не свалилась в грязь. А ему и хотелось согнуться уже от смеха в три погибели, и он, протянув руку за шляпой, так и стоял, согнувшись и держась одной рукой за живот и уже надрывно хохоча.

Во всем этом было что-то непередаваемо неотразимое, как будто задолго до появления Васи, да и этого Птицелова на свет установленное. Так и должно было быть. Вдруг цепочка всяких мелочей увиделась Васе чем-то вроде сияющей… сияющей… ну, вот — ……

Тут бы хорошо, если бы Валя пропела один из своих древне-дремучих куплетов. Все-таки есть в них то, что и соответствует этому умозрению сияющей… сияющего… — вот того, что протянулось в умственном воздухе, созданному тридцать третьим воображением? Или уже семьдесят вторым? Да, скорее это семьдесят второе. Или Семьдесят Второй как есть. Кинул цепочку… как бы цепочку капель-явлений… И лопни одна из них — все и разрушится. Крласота! Ради этого можно бежать куда угодно! В этом-то и есть настоящая свобода.

В чем?

В этой радости умозрения, в этом смехе.

— Садись и… держи лодку, — сказал Птицелов, отсмеявшись и подобрав все-таки свою шляпу.

Вася сел, придерживая лодку, положенную сверху коляски и мотора, и Птицелов осторожно тронулся, в одном месте забуксовал на подъеме. Тогда Вася соскочил и принялся упираться, толкая мотоцикл.

— Давай-давай!

Мотор заглох. Птицелов пытался его завести, но ничего не получалось, мотор лишь пыхал да чихал. И тогда они стали толкать мотоцикл вдвоем.

— Хых, вот дерьмо-то… зараза…

— Только не смейся, пожалуйста, — попросил Птицелов.

— Почему? — спросил Вася.

— А то уроним «Урал» в реку.

Наконец они одолели подъем, дальше уже было легче.

— Давай толкай, — сказал Птицелов, — я попробую завести… Это аккумулятор разрядился.

Он снова сел, а Вася упирался сзади. И вдруг «Урал» затрещал, выбрасывая облачка из труб, как паровозик на картине Ван Гога. Вася внезапно увидел это все со стороны. И вспомнил эту картину, что висит в музее имени Пушкина.

— Как у Ван Гога! — кричит Вася радостно.

Птицелов, обернувшись, смотрит на него.

— В музее имени Пушкина, — объясняет Вася, — есть такая картина, там паровозик, клубы дыма…

— Понятно… Ну ладно, поехали дальше.

Но мотор и заглох.

И они толкали мотоцикл до самого имения. По пути Птицелов рассказал, что приехал сюда пять лет назад, его давний старший товарищ Сева, ну то есть Всеволод Миноров, известный повсеместно птицелов, сообщил об этом месте, имении Кургузова, куда можно было пристроиться смотрителем. А Дмитрий в это время как раз сидел у разбитого корыта: переплетную мастерскую сожгли вместе с одной редчайшей книгой… и его жена пропала… Город давно осточертел. Генри Торо требовал осуществления своего проекта под названием «Жизнь в лесу», в лесу, полном птиц… И так он здесь оказался.

— Правда, до ближайшего леса здесь далековато, вокруг — заброшенные поля, но птиц очень много, — говорил Птицелов, отдуваясь. — С мастерской сгорел и мой «Дастер», пришлось вот купить по дешевке у одного местного «Урал»…

Надо было, конечно, дотолкать мотоцикл, а потом и поговорить, но, чувствовалось, Птицелов уже давно не видел людей. Стороннему наблюдателю, разумеется, показалось бы странным то, что он первому встречному уже столько успел поведать. Но не Васе. Он ничего в этом необычного не находил. А как раз сам-то Вася и был причиной такой откровенности. Шофера, когда он пускался автостопщиком в путь, в первые полчаса обычно и открывали ему свои судьбы. Им, видимо, нравилось, как он слушал, улыбался, в волнении начинал слегка картавить, забавными казались его ругательства, ну а уж если он принимался смеяться, никто утерпеть не мог, и часто водила причаливал к обочине, бросал руль и предавался беспричинному смеху, колотя огрубелыми, почерневшими от мазута пятернями по баранке. Даже в кличке Васи — Фуджи — была какая-то беспечность и легкость.

Навстречу им бежал молчаливый пес Конкорд, внимательно глядел разными глазами.

— Не трлогай больше Бернарда! — выпалил Вася.

— Возможно, не будет, раз понял, что его недруг покровительствует кролику.

— Это кто?

— Красный коршун.

— Хых-хы-ха-ха-ха…

— Что? — не понял Птицелов.

— Красный спас красного.

— А… да. Его свист, переходящий в ржание, только и способен остановить песика. У них была однажды стычка из-за рыбки. Коршун нес ее да выронил, Конкорд пытался схватить, ну и получил хорошую трепку. Правда, он постарался и коршуна цапнуть, да тут уже подоспел я… и сломал об него удилище.

Вася быстро взглянул на него. Птицелов перехватил его взгляд, усмехнулся.

— Да, пришлось действовать не по-толстовски решительно: красный коршун — это уникум, у нас он лишь кое-где в калининградских да в псковских лесах остался, его по всему миру охраняют.

— Здорово получилось, — одобрил Вася.

Птицелов дотронулся до шляпы и ответил, что его-то имитация — школярство по сравнению с тем, что делает Сева Миноров, то есть Всеволод Георгиевич, поправился он и добавил, что знаменитому птицелову уже под семьдесят. Но он еще продолжает вести самую угарную на свете рубрику, которая так и называется «Парламент птиц», да и радиостанция эта тоже ничего себе феномен: «Радио Хлебникова».

— Не слышал?

Вася помотал головой.

— Да, — сказал Птицелов, — еще не все предано, продано и превращено в ракеты и швейцарско-американские счета. Есть один радиолюбитель еще советских времен — Пирожков. Он не только выжил в девяностые, но и открыл магазины радиооборудования, а еще это радио… совершенно нерентабельное, как говорится. Ну, там, у него, конечно, не только радиоприемники и все такое, но еще аппаратура спутникового телевидения, домофоны, системы контроля доступа, сигнализации, видеонаблюдения, кабели, разъемы и прочая, прочая… Еще ремонт, установка и обслуживание спутникового телевидения и всех этих систем…

Они дотолкали наконец мотоцикл до конюшни, вкатили внутрь. Войдя в башню, они остолбенели: по комнате летали птицы. Некоторые сидели на плечах, на руках и на голове Вали, блаженно улыбающейся, и чирикали и свистели на все лады. Бернард грыз хлебную корку на столе.

— Вальчонок… — пробормотал Вася, собираясь уже обрушить ругательства на голову девушки, но вдруг вместо этого протянул восхищенно: — Ну и крласота-а-а…

И Валя счастливо заливисто засмеялась.

— Я как Мартыновна!

Но Птицелов не разделил их восторгов, лицо его посерело. Он плотно закрыл дверь, оглянулся, ища что-то, взял сачок и принялся тут же ловить птах и выпускать их за сетку.

— Зачем?! — воскликнула Валя. — Пусть летают!

Но Птицелов, не обращая внимания на ее реплики, продолжал отлавливать птиц. Попутно он согнал со стола Бернарда, оставившего со страху там несколько катышков. Переместив всех птиц за сетку, он туго натянул ее край и закрепил на гвозде. Сел на скрипучий стул, стащил шляпу и бросил ее на стол, но тут же брезгливо взял снова.

— Ой, чичас я, — сказала Валя и, найдя тряпку, собрала на ладонь катышки кролика, отнесла и выбросила за дверь.

Вернувшись, полила из чайника прямо на стол и стала тереть тряпкой…

— Не делай больше так, — сказал Птицелов устало, но довольно внушительно.

Валя смотрела на него, хлопая ресницами.

— Они могли вылететь дальше, — сказал Вася, впрочем, его интонацию трудно было назвать убедительной.

Валя посмотрела на него.

— И это не голуби твоей Мартыновны, — добавил Вася. — А вон… крошки. Думаешь, они тебя такую подымут? Хых…

Птицелов глядел на Валю и Васю, вертя шляпу на колене.

— Так пусть летят, Фасечка, — сказала наконец Валя.

Вася взглянул на Птицелова.

— А в самом деле, — сказал он. — Зачем они вам здесь?

Птицелов полез в карман за своим малиновым кисетом, достал трубочку. Набив ее, щелкнул серебряным клювом зажигалки, пустил дым.

— Они жа в дыму здесь мучаются, — сказала Валя.

— Как вы мучились в Питере возле заводов, — добавил Вася.

Птицелов пристукнул по столу зажигалкой, хмыкнул.

— Вы приплыли сюда учить меня?..

— Нет, — сказал Вася.

— Нет… — повторил Птицелов. — А похоже, что да.

И он взял чайник и чуть капнул прямо в трубку, и та угасла. Валя разулыбалась.

— Пасибочки, дяденька.

— Пожалуйста, — ответил Птицелов. — Но птиц трогать я категорически запрещаю.

— А им жа хорошо летать, хорошо, дяденька!

— Я их и так выпускаю время от времени полетать, но не всех сразу, — сказал он.

— А зачем они вам? — спросил Вася. — Здесь же и так вокруг много птиц.

— Я их люблю, — сказал Птицелов. — И не надо думать, что им здесь плохо. У них достаточно воды, корма, света. Но нет хищников. Они живут здесь, как в раю.

— И вы их ловите, держите, и все? — спросил Вася.

Птицелов кивнул.

— А продаете?

Птицелов помолчал и ответил:

— Да.

— Это такой бизнес? — удивился Вася.

— Да нет, скорее обмен… Это мощный канал коммуникации. А деньги взимать стоит, это дисциплинирует.

— Хых, мне это напоминает что-то… — проговорил Вася. — Может, именно с таких соображений и начиналось государство.

— Я думаю, пора уже обедать, а? — спросил Птицелов, взглядывая на Валю.

Вася махнул рукой.

— Вальчонок готовить не умеет. Каша у нее подгорит, чай будет чифирем.

— Ну, вы электрическую плитку вон включите, там вчерашняя картошка, рыба… А я пока пойду мое стадо выпущу, они, наверное, меня проклинают.

И Птицелов вышел. Валя пошла из любопытства за ним. Васе пришлось разогревать картошку, рыбу. Сняв сковородку с рыбой, он поставил на электрическую плитку чайник с водой. Покосился на кролика. Бернард бродил вдоль стены, обнюхивая ее, что ли. Птицы распевали на все голоса, взмахивая желтыми и пестрыми, черными, белыми крыльями. Вася засмотрелся на них, заслушался…

Вернулась Валя. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели.

— Ху-угу! — выдохнула она. — Фасечка, там козочки… А в загончике два козленка.

Вася посмотрел в окно и увидел двух рогатых серо-белых коз.

— Митрий Птицелов! — восхищенно воскликнула Валя. — Какой дядечка!.. Токо птичек зачем неволит…

— Он нас спас, — согласился Вася. — И птиц ты его не трогай, они на воле перемрут.

— Как это?

Вошел и Птицелов.

— Да-а… травы-то еще толком нет, так, кое-где пробивается… Ну, пусть прошлогоднюю щиплют.

— Вы тут как Робинзон, — сказал Вася.

— Без Пятницы.

— Дядечка, а где ваша женка? — спросила Валя быстро.

Птицелов мыл руки под рукомойником в углу, ополаскивал лицо, вытирался, поглядывая в зеркало с отколотым уголком.

— Иди умывайся, — велел Вася Вале.

— У меня руки чистыя, — загнусавила Валя, как она умела.

— За Бернардом убирала, — напомнил ей Вася. — И вон птички на тебя наделали.

— Где?

— Вон, на плече.

— Обосрали! — воскликнула Валя с изумлением.

И Вася начал смеяться. Глядя на него, вскоре засмеялся и Птицелов. Захихикала и Валя. И уже все трое ухохатывались под пересвисты и рулады птиц.

И в это время на улице появился какой-то человек в охотничьей маскировочной форме, он возник неожиданно, выскочил, как поплавок — и качнулся влево-вправо… Вася побелел, схватил за руку Валю, та еще продолжала смеяться, не понимая, он дернул за руку.

— Тшш!..

Птицелов же смеялся. Но и он умолк, увидев сначала белое лицо Васи, а потом, обернувшись к окну — и того человека.

— О, кто-то пожаловал… Наверное, с реки… — Он снова посмотрел на Валю с Васей. — Да ничего страшного… Наверное, рыбак…

Оглядевшись, человек направился было к башне, но тут дорогу ему загородил Конкорд. Пес не лаял, но, кажется, рычал, по крайней мере из окна видны были сверкающие клыки и вставшая дыбом шерсть на загривке. Птицелову пришлось выйти.

Вася потянул Валю к птичьей нише.

— К-куда ты, Фасечка? В птичку превратиться?..

— Молчи, дура, — зашипел Вася. — Это Эдик!..

И тут и с лица Вали сошла вся краска, точнее, лицо ее, как у старой облупленной куклы, покрылось пятнами.

— Э-э-э… — начала она, стараясь выглянуть в окно, но Вася тянул ее к сетке.

С улицы доносились слабые звуки голосов, все-таки стены башни-конюшни были довольно толсты. Валя что-то шептала. Вася прислушался. Она нашептывала песню: «Залетали к нему птицы-то райские, / Как запели ему песни-ти царские, — / Отошли от него худые мысли, / Отошли от него тогды дьяволе…»

Разговор длился

Разговор длился, наверное, сто часов, а на самом деле, ничего на столе и простыть не успело, и Вася обжегся, когда они уселись и он взялся за ручку сковородки по своему обыкновению и отдернул руку, морщась… Эдик уже ушел. И Валя уже умылась. Птицелов помалкивал.

— Фасечка, ты опять! — воскликнула Валя.

— Зарлаза, прлоклятье…

Вася дул на руку. На другой его ладони багровел и кровоточил старый рубец. Вася улыбался, показывая прореху в верхнем ряду зубов…

— Не рыбак, дядечка? — спросила Валя.

Птицелов покачал головой.

Вася не ел, хмурился…

— Василий, — напомнил ему Птицелов, — картошка остынет. А окуни, хоть и костлявые, а вкусные, да, Вальчонок?

Та согласно кивала.

— Я их всегда покрепче зажариваю, томлю, чтобы кости рассыпались во рту, — объяснил Птицелов.

— Вам женку надо, — сказала Валя.

Вася сумрачно засмеялся и пробормотал:

— Только такую, что умеет готовить.

— Ведь тут ее нету, — поделилась своими наблюдениями Валя.

Птицелов кивнул.

А Валя снова крутила головой, зыркая во все стороны, пока не узрела фотографию миловидной женщины на стене.

— Нет, вот она? — спросила Валя, ткнув в ту сторону рыбьим хвостом. — Она, дядечка?

— Она, — неохотно откликнулся Птицелов.

— А… а где жа она? — снова спросила Валя.

— Просто исчезла, и все, — откликнулся Птицелов, — ушла утром на работу на свою киностудию, это была детская киностудия, Ксения любила чужих детей, своих-то не получалось завести… И пропала. Окончательно. Навсегда.

— Отсюда ушла? — уточнила Валя, хлопая глазами и облизывая ложку.

— Хм, до ближайшей киностудии здесь порядочно верст будет, даже на моем «Урале» долго ехать… Нет, это было в Питере.

И Валя неожиданно начала тихонько напевать:

— Потому я, душа, грехи угадываю, / Что я жила на вольном на свету, / Середы и пятницы не пащивалась, / Великого говления не гавливалась, / Заутрени, вечерни просыпывала я, / В воскресный день обедни прогуливала, / В полюшках душа много хаживала…

Тут и Птицелов перестал есть и возвел на Валю свои серые глаза. Но вдруг сильно и чисто пропела птица, и Валя сбилась, замолчала.

— Ой, это кто? — спросила она.

— Садовая овсянка… — Он помолчал, слушая. — А насчет пощения-говления и всех этих ритуальных поклонов и хождений… Дело-то не в этом.

— А в чем, дяденька?

Птицелов посмотрел на нее.

— Ну, ты и сама отлично знаешь.

— Я-а-а? — удивилась Валя и даже руки к груди прижала.

Под кофтой колыхнулись ее груди. Птицелов и Вася отвели глаза.

— Ой! — вскричала Валя, вскакивая и суетясь. — Про Бернардика-то совсем забыли…

Она зачерпнула картошки, отломила хлеба.

— Вот-вот, — проговорил Птицелов.

— Не давай ему картошки! — подал голос и Вася. — Она же соленая, будет потом пить да дуть по углам.

— Свеклу ему можно? Зерно? — спросил Птицелов. — У меня есть, давайте пить чай, потом и вашего собрата сенбернаров покормим.

Валя качала головой.

— Но как жа, мы кушаем, а он слюнки пускает…

И она дала кролику хлеба.

— Если усадить его за стол, — проговорил Птицелов, — то все встанет на свои места… А то чувствуется какой-то сбой. Жанровый, так сказать. И уже давно. Как только я приехал сюда. Может, кролика вашего мне и не хватало. А не этих коз…

Он наливал чай в стаканы в железнодорожных подстаканниках.

— Я в детстве из таких пил в поезде, — вспомнил Вася.

Птицелов кивнул.

— Это подарок Севы. Он работал машинистом.

— Ух ты! Поезда водил?! — воскликнула Валя. — Взаправдашние?

— Ага. Настоящие. Товарняки. Завтра у него будет выход в эфир.

— Кого? — не поняла Валя.

— Послушаем Севу по радио, — объяснил Птицелов. — Это еще один птицелов, точнее птицевед. Его имя всем известно. Даже за границей. Среди орнитологов он, как Сева Новгородцев среди любителей рока.

После обеда хозяин повел их в дом купца Кургузова. Выйдя из башни, Вася все озирался, прислушивался. Внизу простирались весенние воды реки. Их сопровождал Конкорд, все такой же молчаливый. Они взошли по осыпавшемуся крыльцу под чугунный балкон на чугунных тонких, но прочных колоннах. Птицелов сказал, что это точно чугун. Вася удивился, что его не переплавили на ядра.

— Ну, во времена ядер имения еще не грабили с таким размахом, — заметил Птицелов.

— С государственным размахом? — уточнил Вася.

— Разграбления начались, когда царство Романовых зашаталось… Это была инициатива снизу. В этом и проявилась самоорганизация общества, — добавил Птицелов с усмешкой. — У нас быстро самоорганизуются на погром.

— Спертый тысячу лет дух и рванул, — сказал Вася.

— Ну, помаленьку уже стравливали, — возразил Птицелов. — Александр Второй упразднил рабство, провел судебную реформу, реформу образования… Николай Второй, по сути, ему вторил: столыпинская аграрная реформа, созыв Думы… А все равно рвануло.

— Долго запрягали, прлоклятье, — отозвался Вася, — клячу. Или даже тройку кляч… как учил нас этот…

— Дяденька, — позвала в это время Валя Птицелова.

И Вася закончил:

— …дяденька Гоголь, хых-хы-хы…

— Дяденька, а молоньи сюды слетают?

— Кто? Что? — не понял Птицелов, отпиравший дверь.

— Ну, эта… молоньи.

— Молнии, — подсказал Вася.

— А… Да вот, пока не сгорела дверь.

Валя осторожно трогала чугунные поржавевшие завитушки, задирала голову.

Они вошли внутрь. Здесь была зала, от которой направо и налево отходили коридоры и на второй этаж вели сразу две лестницы. На потолке виднелись ромбовидные росписи. Валя узрела там «шестикрила». На улице бушевало апрельское солнце и внутри было довольно светло. На деревянных полах валялась штукатурка.

— Осыпается все время, — оправдываясь, произнес Птицелов.

— Дядечка, надо убраться, — сказала Валя.

Вася просмеялся, взглядывая иронично и недоверчиво на известную уже ему хорошо лентяйку.

— Ну, у меня нет работников, как у Кургузова, — сказал Птицелов. — А самому — самому все как-то некогда.

— Что это был за барин? — спросил Вася, глядя вверх.

Птицелов рассказывал, пока они ходили по просторному запущенному дому с колоннами, печами, на которых стояло клеймо завода Будникова, о Кургузове, что был он удачливым купцом, сыном своего не менее удачливого отца, развернувшегося на продаже хлеба, вина, а потом и лошадей. Но этот купеческий сынок еще отличался тонким вкусом и образованностью, воспитывался в рижском пансионе, знал языки. Из крестьян он организовал оркестр, тут даже еще сохранилась музыкальная палата. Открыл школу. И строил народные училища по губернии. Это все он начал делать после какого-то озарения, случившегося в Петербурге. Ведь, разумеется, забогатев, купец отправился в столицу и хорошо там устроился. Дослужившись до полковника, он получил дворянское звание. Был в расцвете лет, сил. Водил знакомства с сильными мира сего. На балах кружил головы столичным красавицам. Как вдруг свернул все дела в столице, распродал имущество, загородный дом, дом в Питере — и укатил в эту глушь.

— Что же с ним случилося, дяденька? — с большим любопытством спросила Валя.

— Ну, кто знает. Вот, например, тот Аттар, что про птиц написал…

— Это который?

— Персидский поэт. Он преуспевал, держал аптеку и занимался врачебной практикой. Но однажды к нему пожаловал дервиш…

— Типа Буратина? — тут же спросила Валя.

Птицелов улыбнулся.

— Нет, скорее… как наш Василий Блаженный.

Валя хлопнула в ладоши и посмотрела на Васю.

— Наш?!

— Ну, то есть я имел в виду знаменитого Василия Блаженного, что жил при царе Грозном в Москве. Его именем еще церковь на Красной площади называется, — немного растерянно объяснял Птицелов. — Вот… И он попросил подаяния…

Валя вся превратилась во внимание.

Птицелов продолжал:

— Но врач вел разговор с пациентами и просто не услышал дервиша.

— А тот? — спросила Валя.

— А дервиш снова попросил.

— Ху-угуу, — одобрила Валя.

— И снова врач Аттар промолчал. Тогда дервиш попенял ему на поглощенность накоплением богатства и спросил, что же он станет делать, когда придется помереть и все оставить?..

На втором этаже откуда-то снялась птица и, хлопая крыльями, полетела.

Все трое задирали головы, но птицы так и не увидели.

— А врач? — напомнила Валя.

— Ну, он… он ответил в том духе, что просто умрет, как и дервиш, и все. И тут дервиш взял и лег, вытянулся…

— Окочурился?! — догадалась Валя.

Птицелов кивнул.

— И врач не попытался его спасти? — спросил Вася.

— Дервиш полагал своим спасением именно смерть. А заодно и озарение Аттара. Так и случилось. Врач роздал все, взял котомку, пару лепешек, надел халат, одолжил посох умершего и ушел.

— Куда? — спросил Вася, тоже заинтересовавшийся судьбой этого Аттара.

— По персидским дорогам.

Они вышли как раз на тот чугунный балкон, откуда открывался вид на аллею, на конюшни с башнями и другие строения.

— Так чиво ему было, дяденька? — спросила Валя.

А Вася не спрашивал, потому что вполне удовлетворился ответом про персидские дороги.

Ветер шевелил волосы Вали, трепал вихры Васи, дул в серые глаза Птицелова, и он щурился.

— Ну, он научился входить в экстаз…

— Это чиво?

Птицелов посмотрел на нее.

— Это?.. Это вот что-то вроде его смеха, — сказал Птицелов, кивая на Васю.

Валя с восторгом взглянула на Васю Фуджи.

— И еще он написал больше сотни книг, — добавил Птицелов Дмитрий.

— Ху-уугу! — воскликнула уважительно Валя. — Фасечка тоже писал про сны… и фоткал их…

— А Кургузов? — напомнил Вася.

— А наш Кургузов все-таки не пошел с котомкой по Руси, а сразу взялся за дела поважнее.

— Опыт Аттара тоже ведь можно назвать школой, — сказал Вася, притрагиваясь к разбитым губам.

Птицелов кивнул, но возразил:

— С котомками-то пол-России бродило. И все метили в учители. Говорят, то же было и в Палестине в конце древней эпохи. Но мессия у нас так и не явился. Если, конечно, не считать таковым Ленина. Все-таки лучше заниматься конкретными делами, вот, устройством школ, больниц. Это научит добру быстрее любых проповедей.

— Что-то непохоже, прлоклятье, — проговорил Вася, — чтобы местные чему-то научились у Курлгузова. — И он снова прикоснулся к губам. — Вон, все пограблено, похерено… дерьмо, зараза… Хотя мне этих помещиков не жаль.

— То же говорит Пирожков, — ответил Птицелов. — А начни с ним спор, так он сразу хватается за своего Хлебникова, у того есть поэма «Ночь перед Советами», ну, там, про зеркало в спальне барыни, в котором кухарка видит гробы, про деревенскую красавицу, выкармливающую грудью борзого щенка по велению барина-охотника… И, мол, щенок висел на лебединой груди точно рак, а рядом ее младенец с синими глазами…

— Ой-ёй, — отозвалась Валя, качая головой.

— Я его не люблю, — признался Вася.

— Кого? Хлебникова?

— Ну да, прлоклятье. Он же был большевицким поэтом, таким же горлопаном-агитатором, как Маяковский.

— Ну, я в поэзии не очень разбираюсь, — отозвался Птицелов. — Тебе надо бы на этот счет подискутировать с Пирожковым… Но точно знаю, что отец его был орнитологом и этой страстью заразил сына, тот занимался орнитологией, бывал в экспедициях, а позже и писал птичьи стихи. Как это?.. Про времирей, свиристелей. А по мнению Севы, так и все его стихи были птичьими, и сам он был похож на выпь: нахохленный. А то какой-то кулик — длинный, нескладный. Или журавль.

Они вернулись в дом и прошли дальше, посмотрели на гостиную с росписями по потолку, выполненными, как сообщил смотритель этого поместья Дмитрий Алексеевич, в технике гризайль. На вопрос Васи, что это такое, он ответил, что лучшее представление дает «Герника» Пикассо. Черно-белая гамма, свет и тень, на этом все построено.

— А здесь чиво? — спросила Валя.

— Это спальня.

— С такими цидулями? — удивилась она, указывая на колонны посреди комнаты.

— Это так называемые тосканские колонны. В имении хорошо поработали итальянцы.

— Ита-а-лья-а-нцы? — отозвалась Валя.

— Ну да. Архитекторы, художники. Здесь было собрание первоклассных картин — Брюллова, Левицкого и самого Рафаэля. Еще и большая библиотека…

— Где те картинки? — живо спросила Валя.

Птицелов достал кисет.

— Хых! Там же, где и все остальное, — сказал Вася, махнув вверх.

— Что-то, конечно, бесследно исчезло, — проговорил Птицелов, набивая трубочку. — Но и сохранилось в музеях. Энтузиасты мечтают все здесь реставрировать, вернуть картины… Но нет уже таких купцов. Все эти нефтяные и газовые магнаты норовят виллы строить на океанских побережьях да в Альпах. И ведь Антон Федорович Кургузов тоже мог бы укатить в Париж, в Рим. Но что-то его заставляло строить здесь… Неужели любовь к России?

— Хых! Хы-хы-хы-хы-хы-ха-хи-хи, — засмеялся Вася.

— А что еще? — спросил Птицелов, прикуривая от зажигалки.

— Ой, дяденька, дайте мне курнуть, — попросила Валя.

Птицелов, пуская клуб дыма, с удивлением взглянул на нее.

— Так охота, прям неможется, — сказала Валя.

Птицелов перевел серые глаза на Васю. Тот отвернулся даже. Птицелов протянул трубочку Вале. И она тут же жадно затянулась, торопливо пустила дым и снова сделала две затяжки и закашлялась.

— Тут нужна привычка, — сказал Птицелов, беря трубочку.

— Тут нужна отвычка от этого-то дерьма, зараза, — подхватил Вася.

Птицелов вздохнул.

— Ну да, ну да. Но… еще с армейских времен никотин приженился, как говорится. Как и птицеловство это…

Они вышли из дома на осыпающееся крыльцо, Птицелов замкнул замок, держа трубочку в зубах.

— Ай, как здесь ладно! — воскликнула Валя, блестя глазами и пританцовывая немного.

Вася сумрачно взглянул на нее.

— Правда, Фасечка? — спросила она и, по своему обыкновению, начала напевать: — Уж как жить будём, ….. молиться, / И молиться надо, не гордиться, / Не гордиться надо, не возноситься. / И суседам и суседкам надо не браниться, / И суседов и суседок надо почитати, / И во …… церковь надобно ходити, / И детей-то надо в церковь приучати, / И родителей надо почитати…

Птицелов внимательно глядел на нее и слушал, посасывая трубочку. Вася глядел по сторонам. Он уже привык к этим всплескам древнерусской самодеятельности.

Валя пела

Валя пела:

— И голодного-то надо на-а-а-корми-и-и-ти, / Жадного-то надо на-а-а-пои-и-ти, / И нагого надо во-о-оболкати, / Убогого надо о-о-девати…

— Хых! Жадного-то зачем? — спросил Вася.

Валя лишь повела в его сторону глазами и продолжала:

— Стра-а-а-нного-то надо на дом принима-а-а-ти, / И дорожному-то путь надо спровожда-а-а-ти, / На свой капитал надо свечи покупа-а-а-ти…

— Попам все свечки бы продавать, — заметил с неудовольствием Вася. — И здесь ихняя идеология.

— Надо же и им на что-то жить, — ответил Птицелов, приостанавливаясь у дерева и выколачивая о ветку трубочку.

Ветер подхватывал пепел, уносил…

— Да они мироеды натуральные, — сказал Вася, свирепо синея глазами.

Птицелов улыбнулся.

— Вот и большевики так думали. Но ты, кажется, пенял за большевизм поэтам…

— А теперь они вот-вот учредят инквизицию в отместку, — сказал Вася. — А должны прощать. Как там? Подставь щеку и все в таком духе. Как же, простили тех же пуссек. Двушечку им влепили.

— Ну, храм же не танцплощадка, — ответил Птицелов.

— И не базарная площадь, — тут же подхватил его слова, как ветер подхватывал пепел, Вася. — Ведь сам ихний Христос велел не торговать, а они уже тысячу лет никак не могут отказаться делать денежки-то прямо в храме. Так и липнут к лапам денежки.

— Ху-уугу! — согласно выдохнула и Валя.

— А раз идет торговля в священном месте, то можно и поплясать, — продолжал Вася. — И еще неизвестно, что хуже. Пляска-то бескорыстная. Может, и сам Христос потанцевал бы.

Тут Валя на всякий случай несколько раз перекрестилась и произнесла просительно:

— Фасечка…

— А ведь на свадьбе в Кане Галилейской Христос явно веселился и превращал воду в вино, — согласился Птицелов. — И мог там танцевать… Не думаю, что вообще его лицо было таким уж постным. Он неспроста говорил ученикам, что радость в них всегда пребудет. Думаю, в нем была такая внутренняя улыбка.

— Ой, дядечка, — сказала Валя, завороженно глядя на красноватое от весеннего солнца лицо Птицелова, — как ты ладненько говоришь.

Птицелов слегка смутился и примолк. А Вася вздохнул с тоской, провел ладонью по взлохмаченным волосам, ухватился за вихор и дернул, посмотрел вверх, как если бы его кто-то дернул, а не он сам, сощурил синие глаза. Он глядел в небо, приложив ладонь, глядел…

— Хых! Вон птица…

Валя и Птицелов тоже посмотрели в солнечное синее небо.

— Бинокль забыл, — проговорил Птицелов.

— Крласный? — спросил Вася. — Высматривает Конкорда?.. Хых, хы-хы-хы-ха-ха… Или собрлата Бернарда?..

— Похоже, что он.

— Всюду эти большевики, хых-хы-хы-хаха-ха-ха, хаха, — засмеялся Вася.

В это время зазвенели как бы колокола, нанесло откуда-то отдаленный перезвон. Но это были позывные мобильника у Птицелова. Он достал его, поговорил, отворачиваясь, отключился. Вася настороженно глядел на него.

— Дядечка, — сказала Валя, — а нам ты дашь зарядиться?

Птицелов взглянул на нее.

— Вот, мобиблу, — объяснила она, произнося это слово по-своему.

— Да, конечно. Свет здесь есть благодаря выступлениям «Радио Хлебникова». Докричались до власти.

— Ху-уугу! — воскликнула Валя. — И Фасечка снова будет фоткать свои сны.

Птицелов посмотрел на хмурого Васю.

— То есть?

— А может, и мои, и ваши! — сообщила Валя.

Вася отмахнулся.

Они пришли в башню. Птицелов включил плитку и поставил на нее чайник, посетовав, что электрический чайник перегорел, а новый он никак не купит. Валя взяла на руки Бернарда, понянчила его, а потом прильнула к сетке, разглядывая птиц и спрашивая о каждой. Птицелов дал Васе мазь и бинт, чтобы перевязать обожженную и стертую в кровь ладонь. Но глядя, как неумело это делает Валя, сам взялся за перевязку. У него это получалось так ловко, что Валя залюбовалась и спросила, не в больнице ли дядечка Митрий работал. Он неожиданно ответил, что Валя угадала, был он врачом, да, был… до одного дня… Наконец чай заварился и настоялся. Птицелов высыпал в тарелку сушки с маком, в другое блюдце простой кусковой сахар, и они приступили к чаепитию.

— А знаете, — сказал Птицелов, прихлебывая чай, — ведь, по сути… по сути, если рассуждать, ничто так убедительно и зримо не свидетельствует о нашем двоемирии, как сны. Генри Торо говорил, что наши мысли о себе и определяют нашу судьбу. Тут бы можно еще добавить, пожалуй, и сны.

— Мне это нравится, — сказал Вася. — Одобряю, хотя и не читал.

— Вообще сны… наверное, можно считать… метафорами дня.

— Бабочками, — вдруг вставила Валя, взглядывая очень ясно над ароматным дымком стакана на Птицелова.

Птицелов энергично кивнул.

— Да, есть же ночные бабочки… Хотя, надо признаться, сны редко бывают легкокрылыми… Чаще это и не бабочки никакие, а скорее гусеницы… железные…

— Танки! — выпалила Валя.

Вася засмеялся.

— …Или Бэ-эМ-Пэ, — откликнулся Птицелов, меланхолично помешивая ложкой в железнодорожном стакане.

— А? — спросила Валя.

— Машины такие на гусеничном ходу, — объяснил Птицелов.

— Боевая машина пехоты, — сообразил Вася.

— Именно, — сказал Птицелов, но тут же как будто очнулся. — Но ты, кажется, не… служил? Я угадал?

— Да, — ответил Вася, выпрямляясь и сине глядя как будто сверху на Птицелова.

— А я служил… служил… — забормотал сбивчиво Птицелов, безостановочно мешая, мешая чай в стакане.

— Тебе, дядечка, это и снилось? — спросила Валя.

Он посмотрел на нее, как бы не понимая, потянулся к подоконнику и взял футляр, достал круглые очки и надел их.

— К вечеру у меня падает зрение, — проговорил он, глядя сквозь стекла на Валю, потом на Васю.

Его серые глаза стали больше, зрачки как-то глубже.

— Класс! — одобрил Вася. — Как у Джона Леннона или Летова. Анархистские.

— Ну, битл был обычным буржуа, — заметил Птицелов.

— Это как посмотреть, — возразил Вася. — Битл переложил на стихи и музыку нашего Толстого.

Птицелов поднял брови.

— Да. — Вася оглянулся на монитор на столике перед другим окном. — Есть подключение к интернету?

— Этот чайник тоже перегорел, — откликнулся Птицелов.

— Я могу посмотреть, — предложил Вася.

— Да?

— Да, дядечка, знаешь, как он тетеньке Татьяне телевизор починил?! Ух! — сообщила Валя.

— Не буду возражать, — отозвался Птицелов. — А пока без инета нельзя?

— Мм?

— Ну, про Леннона и Толстого?

Вася потер нос.

— Как сказать… Корлоче, есть «В чем моя вера?» Его вера, хых-хы-хы-ха-ха… Не моя. Толстого. А я вообще человек без веры… И там он то и дело повторяет в одном месте, мол, представьте… Ну и вот. Представьте, что, там, месть — самое отвратное, что может быть в человеке. Мститель — как животное. А настоящая радость — радость без насилия. А высшая радость у того, кто не копит, а отдает, ну, там, труд, умение… А разумная воля — типа, кладезь. И потому нельзя отдавать ее в присяге разным чинушам с грязными ушами.

— А с чистыми? — спросила Валя.

— Хых-хы-хы! У чинуш уши всегда грязные, ибо они плохо слышат глас народный. И там дальше в таком же духе. Он представляет, что убийства не восхваляются, то бишь войны, а наоборот, там, внушается, что эти все дипломаты, вояки, ну все, кому выгодна война, — что всех их презирают. И всем ясно, мол, что государства, границы — дикое невежество. И представьте, что все врубились насчет убийства на войне чужих, незнакомых людей: мол, это просто людоедство. Он поет, что представил себе, что все врубились в эти вещи, и, мол, что бы тогда было?

— Это Леннон? — спросил Птицелов, сверкнув очками.

Вася уставился на него.

— Хых-хы-ха-ха-ха-иии-иии… Нет! Это пел наш Лев!

— Лев? — переспросила Валя, широко раскрывая глаза.

— Лев, да не тот, Вальчонок, что ты подумала, другой… Хотя, кто его знает… — Вася почесал за ухом.

— А Леннон спел «Имеджин»? — догадался Птицелов.

— Ага, — ответил, озаряясь щербатой улыбкой Вася. — И все о том же… Вальчонок, а его песенок нет в твоем волшебном музыкальном коробе? Ну, не поешь ты Леннона?

— Хто это, Фася?

— Хорошо, гуд, — сказал Вася. — Тогда я спою сам. Так и быть…

Он откашлялся и тут же тихо запел, постукивая ложечкой о ручку подстаканника:

— Представь, что нет рая, / Попробуй, это легко, / Под нами нету ада, / Над нами только небо. / Представь, что все люди / Живут одним днем… — И вдруг он перешел на английский: — Imagine there’s no countries, / It isn’t hard to do / Nothing to kill or die for / And no religion too / Imagine all the people / Living life in peace…

— Фасечка! — воскликнула потрясенная Валя.

— Перевожу, — отозвался Вася. — Представь, что стран тоже нет, / Это легко представить, / Ни к чему убивать или умирать за кого-то, / Религий не существует. / Представь, что все люди / Живут в мире… — Он снова откашлялся и запел по-английски: — You may say I’m a dreamer, / But I’m not the only one / I hope some day you’ll join us / And the world will be as one…

— Ну, это вот: «Скажешь, что я лишь мечтатель, / Но я не один такой. / Надеюсь, однажды ты присоединишься к нам / И мир станет единым целым…»

Вася замолчал, прихлебнул чая.

— И фсе? — спросила очарованная Валя.

— Нет, — ответил Вася и продолжил снова по-английски, а потом уже все до конца и перевел: — Ни у кого никакого имущества, / Можешь это представить? / Ни скупости, ни голода, / Все люди в одном братстве. / Представь, что все люди / Равны по всему миру…[2]

Закончив, Вася просмеялся и сказал, что тут, как в индийском кино — все поют: он, Вальчонок… Вася взглянул на Митрия.

— Может, и вы споете чего?

— Тут есть кому петь, — ответил Митрий Алексеевич, кивая на птиц. — А Леннона один мой сосед в Питере все слушал, на нашей Кубе. На Кубинской улице среди дорог и заводов с трубами…

— Это в честь Фиделя Кастро названа? — спросил Вася.

Митрий Алексеевич кивнул.

— Вы на Кубе жили, дяденька? — спросила Валя.

— В Питере… в Ленинграде…

— Город, как змий меняет свои шкуры-названия, — сказал Вася.

— Да, был и Санкт-Петербургом и Петроградом, и Ленинградом… А это свидетельство какой-то внутренней неустроенности, какой-то шаткости. Как, впрочем, и вообще западная идея в России. Ведь с Петром и с его городом многие наши западники и связывали свои чаяния. Вот она и шатается на болотах-то…

— Хых-хы-хы, — просмеялся Вася. — Я даже сказочку про это сочинил, потом расскажу.

— Лучше уж сразу, — попросил Митрий.

— Ладно… — проговорил Вася и потер нос в веснушках. — Корлоче… Просто сравнил Петра с Иваном-царевичем из сказки. Россия-то страна восточная. Тот же двуглавый орел — это от турок-сельджуков. Какой главный символ, такова и жизнь, политика и все вот это. Лишь изредка блеснет что-то… дрлугое выражение лица, стрланная улыбка… В этом, видать, и загадка клятая: чего же она не преобразится окончательно? Ну? Ну? Как лягушка та царевна. А нет такого Ивана, который бы и попалил лягушачью шкурку, зараза. Ну а Петр, видно, что-то и не то сделал, не так. Царевичу ведь, когда он сжег шкурку, пришлось искать Василису Премудрую свою, и ему подсказали, мол, корлоче, что надо Кащея-то уделать. А смерть того на дубу в сундуке. Царевич дуб сыскал, медведь дуб завалил, сундук разбился, из него заяц…

И тут вдруг тихо сидевший в уголке Бернард запрыгал прямиком к сетке, встал на задние лапы и передними начал перебирать по ней, туго натянутой, птицы подняли гвалт.

— Ху-уугу! — выдохнула Валя. — Бернардик! Перестань!

Вася засмеялся. Митрий тоже улыбался. Валя пошла и взяла кролика на руки, вернувшись, усадила его на колени, стала поглаживать.

— Доктор Юнг называл такие случаи синхронностью, — заметил Митрий.

— И что? — спросил Вася.

— Ну, он придавал этому большое значение, называя проявлениями архетипического. Это что-то вроде мира идей Платона.

Вася собирался с мыслями, синея ярко глазами, ухмыляясь, потирая нос…

— Так… это… в общем… чего дальше? А, ну, заяц там побежал кащеевский, а другой, приятель царевича, за ним, догнал, а из того утка пырхнула, селезень, знакомый царевича, сбил ее, яйцо с иголкой — смертью Кащея в море… вот дерьмо-то… хы-хых-хы… зараза. И в сказке там же показан долгий процесс: царевич не сразу сломал иглу, ломает-ломает, а Кащей мечется, бьется. И в сказке сказано, что не всю иглу ломает, а кончик самый, ну? Кащей-то вроде помер. Но не так чтобы навечно. А надо было всю иголку в порошок стереть. Да Иван-Петр того не сделал. Кащей полежал-полежал в мавзолее, хых, да и ожил, зараза… И снова красавица наша — Лягушка, а то и Жаба, сейчас так точно Жаба, бородавки сочатся ядом, а ее полюбовники кричат, надрываются, что то не яд, а амбра, и разбрызгивают вместе с попами вокруг, народ окропляют. И тот им верит. И нету у нашей сказки конца. Так и обречены бородавки сводить, сводить и снова обольщаться лягушачьей красой. И Кащей нагуливает с Лягушкой отпрысков на нашу шею — то рябого сифилитика, то бровастого с мурлом мурены, то…

— Апчхи! — чихнула Валя.

— Будь здорова, — сказал Вася. — И я вот думаю, а может, может и не было никогда Василисы Премудрой? А была всегда — Васильева!

— Хто, Фасечка?

— Да менеджерша одна, про розовые тапочки пела, миллиардами играла, как фантиками. Волшебница.

Митрий Алексеевич глядел меланхолично на Васю…

— Занятная сказочка, — проговорил он, постукивая мундштуком по краю стола. — Ты не журналист случаем? Или писатель?

Вася засмеялся.

— Блохер я! Обыкновенный блохер. Шарился по блохосфере, блох и вылавливал, подковывал и народу показывал. Смеялись, смеялись… А сейчас мне совсем не смешно. — Но Вася продолжал смеяться. — Я бы показал свои художества, — проговорил он сквозь смех, — да комп у вас не фурычит. Там и фотки…

Митрий Алексеевич взглянул на него, хотел что-то сказать, но лишь повел рукой с трубкой, поднялся и вышел на улицу курить.

— Фасечка, пра-а-вда? — спросила Валя.

Вася кивнул.

— А где они? — спросила Валя, наматывая на палец темные пряди, приближая их к лицу и нюхая.

— Вот починю комп, и увидим. Если, конечно, Мирзоев с Никитой не добрались и туда и не конфисковали все.

— Куда, Фасечка?

— В один уголок интернета. — Он потер лоб, морщась. — Зараза… башка трещит, как Советский Союз в девяносто первом. Зык-Язык крепко приложился… В нем звериная сила. И зуб ноет.

— А как ты мог что-то там оставить? Ну, в экране? — спросила Валя, кивая на черный прямоугольник монитора.

— Ты и этого не знаешь?.. Да просто, Вальчонок! Там можно разместить кучу всяких штук. Библиотеку, музей, город, твой собор на горе.

Глаза Вали расширялись.

— Там и эта усадьба наверняка есть.

— Где? — не поняла Валя.

— Там! — ответил он, указывая пальцем на черный прямоугольник. — Если бы Малевич жил в наше время, то намалевал бы именно «Черный прямоугольник».

— И… дом с балконом? — спросила Валя. — Река эта? Деревья, Фасечка?

— Все там, — подтвердил Вася.

— А… мы?

— Иди сюда, — позвал Вася и пошел к монитору, а когда Валя приблизилась, сказал, кивая на отражения лиц. — Видишь? Хых, хы-хы-хы-хы… Помаши нам ручкой! Хыхы-хы-хы…

Валя пугливо глядела. Наконец уяснила, что он имеет в виду, и топнула ногой.

— Да то ж как в зеркале, Фасечка!

Довольный Вася кивнул.

— Подожди. Зарядится мобила, я сфоткаю тебя с твоим сенбернаром и заброшу в сеть-паутину мировую.

— Ой, Фасечка! — вскричала Валя. — Не делай этого! Не надо, Фасечка!.. Я на колени встану!..

И она сделала движение, как будто и впрямь собираясь опуститься на колени, но Вася ее удержал.

— Ты чего, совсем спятила? Чего устраиваешь тут цирк домостроевский?! Это же… технологии новейшие, ну, типа, телевизор, но управляемый любым мазуриком. Сам себе режиссер, писатель, фотограф, художник. Главный принцип — свобода. Но не у нас и не в Китае. Ты же сама говорила, что в деревне кто-то с кем-то там переписывался?

— Так то как почта… токо быстрая-быстрая…

— Ну да, как почта. И ты всему миру можешь слать свои письма. Хоть папе римскому, который тебе снился. И фотки отправлять куда хочешь, на международные сайты… Сейчас я тебя сфоткаю, и через пару секунд тебя увидят… ну, в тех же Альпах, на родине Бернарда.

— Бернардика?

— На родине святого и собак. А в Новозеландии кто глянет — так и в Новозеландии. Можно даже снимать видео, ну, кино. Есть прямой эфир. И все нас увидят… И вправду, магическая штука, мировое зерцало! — воскликнул Вася и зашелся смехом.

Вскоре начала смеяться и Валя. И, кажется, птицы как-то веселее зачирикали и засвистели, и, может быть, даже Бернард неслышно захихикал.

— Фа… Фа… Фасечка! — вскрикивала Валя, захлебываясь смехом. — А на Ердане мы можем скупнуться?

— Хыхыхы! Да! Да!

— И в Ерусалим войти?

— Да! Хы-хы-хых!

Валя глядела огромными глазами на Васю.

— И… на горе коло собора нашего побывать?

— Ну!

— Так… Фасечка… Выходит дело, мы… приплыли?

— А?

— Да вот, раз куда хочешь можно… Выходит дело, и в Елисейские Поля?

— Вальчонок, надо еще починить агрегат-то, — ответил Вася. — Видишь, черный… Кто его знает, чего там полетело, может материнка, может кулер, может жесткий диск, черлт же его знает… Посмотрим.

Когда вернулся Митрий, Вася попросил отвертку. Тот дал. Вася вытащил металлический ящик, отсоединил провода, склонился над ним… помассировал висок, морщась и щепча свои ругательства.

— Дядечка, — попросила Валя, — полечи чем головушку Фасечке-то, пожалста, а?

— Болит? — спросил Митрий и попросил Васю подойти к окну и посмотрел в его синие глаза.

Вася начал сквозь боль свою хихикать, конечно, смотреть по сторонам, краснеть.

— Вытяни руки, — приказал Митрий.

Вася, хихикая, вытянул.

— Пальцы растопырь… А теперь указательным пальцем дотронься до кончика носа.

Вася спросил, какой рукой.

— Любой.

Вася взвесил шансы обеих рук и решил задействовать левую — ткнул пальцем Митрию в щеку. Тот отшатнулся, чуть не потеряв очки. Валя опечалилась:

— Промахнулся, Фасечка…

— Я могу еще раз, — сказал Вася.

Митрий вытянул руку с ладонью навстречу Васе.

— Э-э, милейший, постой!.. Постой! Я просил дотянуться до своего носа. То есть… до твоего… — Митрий нервно засмеялся, поправляя очки.

А… Хых-хы-хы-хы-ы…

— А… Хых-хы-хы-хы-ы… — Вася дотянулся указательным пальцем до своего носа.

— Нет ли у тебя сотрясения… — пробормотал Митрий. — Кружится голова? Тошнит тебя?

— Да, с детства, — сказал Вася.

— То есть?

— Ну тошнотища, если начинают приказывать, угрожать, зараза… Я этого не люблю совсем. Мне плохо становится. Блевать хочется. Поэтому я нигде не держусь, ухожу из конторы в контору, из магазина на склад, в дворники и дальше… Хых-хы-хы…

Митрий поднял брови.

— Вот как?.. Ладно, от головной боли я тебе дам таблетку. А насчет твоей тошнотищи пока не могу ничего сказать.

И он достал из пластмассового ящичка с красным крестом таблетку, дал ее Васе. Тот проглотил таблетку, запил водой. Митрий предложил ему полежать. Вася подумал и согласился.

— Но сначала надо притащить кровать… — сказал Митрий и вышел.

Через некоторое время он вернулся с двумя железными спинками, а потом принес и железную раму с пружинами и собрал кровать, объясняя, что всегда так делает, когда к нему приезжают гости. Летом и вовсе не разбирает ее. Но сейчас распутица… только по реке кто и может приплыть. Ну или на тракторе доехать.

— Надеюсь, вы уместитесь тут вдвоем. Хотя она полутораспальная.

— Хватит, — сказала Валя. — Фасечка вон какой…

— Ага, — согласился Вася. — Я полчеловека.

— Ну… зачем же так… — пробормотал Митрий.

— А еще и этот пассажир… новозеландец, — добавил Вася.

Митрий принес матрас, набитый соломой, осмотрел его, не прогрызли ли мыши. Вроде нигде дырок не было. Постелил. Достал из обшарпанного шкафа белье.

— Да ну, — заупрямился Вася. — Мы же в лесу спали, грязные как поросята.

— Баню надо топить, — сказал Митрий. — Но можно пару ведер воды согреть, и все. Давайте поставим. Быстро нагреется.

— Я уже не могу… — пробормотал Вася.

— Фасечка, я тебя помою, — ответила Валя.

— Не, не… Мне тут вот… с края…

И он скинул одежду и в одних трусах хотел лечь на матрас, но Митрий все-таки воспротивился, заметив, что матрас попробуй постирай, а простыню — пожалуйста, легко. И застелил весь матрас. Вася помялся, помялся да и лег.

— Одеяла у нас были, — бормотал он, — а этот Зык-Язык все спер, зараза…

Язык его заплетался.

— Интересно, видел его Эдик? — спросила Валя.

— Это кто?

— Да тот… который… ну… — Валя сбилась и замолчала.

— Он хотел только вас увидеть, — проговорил меланхолично Митрий.

— И расхотел? — спросила Валя.

Митрий усмехнулся.

— Не думаю.

— А ты не сказал, не сказал, дядечка?! — воскликнула Валя.

Митрий покачал головой.

— Дядечка! — воскликнула Валя. — Хочешь, я тебе ноженьки помою?!

Митрий встряхнулся.

— Я и сам могу.

— Вальчонок… дурища… — проговорил Вася.

— Он нас забить хочет? — спросила Валя.

— Он очень зол, конечно… — ответил Митрий. — Вкратце рассказал… М-да, история.

— Ой, страсти какие, — пролепетала Валя.

— Это и есть представитель того выпущенного на волю племени? — спросил Митрий, кивая в сторону Бернарда, пристроившегося возле птичьей сетки.

— Бернардик, — сказала Валя.

— Слушайте, ребята, — сказал Митрий. — Так вы экологисты?

Валя отшатнулась, а Вася уже посапывал, свернувшись калачиком.

— Ну, экоанархисты? — снова спросил Митрий.

Валя смотрела на Митрия во все глаза.

— Не знаю я, дядечка…

— Да такие чудаки, что воюют со всякими строителями, прокладывающими дороги по заповедным лесам, с порубщиками вековых сосен, с зоопарками и особенно с передвижными зверинцами и цирками… Правда, у нас что-то не слыхать о таких, что выпускают на волю всякую живность, это все там, на гнилом Западе мудруют… Так вот, вы первые.

— Я не знаю, дядечка, — ответила Валя.

— Ну кроликов вы выпустили?

Валя отрицательно покачала головой.

— Не-э-э, дядечка, кто сказал такое?

— Да тот мужичок в камуфляже.

— И не стыдно ж ему наговаривать на людей такое.

Митрий меланхолично улыбался, кивал.

— Да, но описывал он двоих, очень похожих на вас.

— Мылом в рыло через раму, — откликнулась Валя. — Он страхолюд.

— Кто, этот… Эдик?

— Ага. На нем кровь не остыла.

— Ну, кроликов для того и держат…

— Он их рвал.

— Кроликов?

— Рвал в домах… по горам… давил машиной…

Митрий снял очки, протер их и снова водрузил на нос и пристально взглянул на Валю.

— О чем ты говоришь? — спросил он. — О… ком?

— О тех всех… в платках, в курточках, в кроссовках, с книжками…

Митрий кашлянул, посмотрел на Васю, но тот спал, приоткрыв рот с выбитым, обломанным зубом… Митрий достал трубочку, повертел ее и поднялся, пошел на улицу. Валя сидела и глядела в окно, слегка покачиваясь. На деревьях парка догорали лучи вечернего солнца, садившегося где-то в верховьях разлившейся реки… Птицы примолкли, только одна маленькая с оранжевой грудкой вдруг начала мелодично высвистывать. Кролик проснулся и сел, глядя вверх. Вскоре и Валя напевала: «Ой, раю мой, раю с рекою медвяной, / Цветом прекрасным, — красой неувядной…»

Солнце опустилось, пошли по земле сумерки. Митрий загнал своих коз, вернулся в башню. Хотел включить свет, но увидел, что уже и Валя легла рядом с Васей и оба спят. Он еще посидел перед окном, снова покурил на улице, а потом и сам лег на свою железную койку, стоявшую изголовьем к птичьей полукомнатке…

Валя с Васей всхрапывали и посапывали, а Митрий не мог заснуть, вставал, пил холодный чай и снова выходил, накинув полушубок, потому что ночи в апреле еще холодными бывают, до костей проберут, дымил своей трубочкой, поглядывая на звезды в голых кронах, на силуэт купеческого дома… Не хорошо ли все это было? Не ради ли этого он бросил город с его проспектами и морем? Да, да. Но вот ему не радостно было, а горько. Саднило что-то. И хотелось Митрию просто напиться. В хлам, как говорится. Раньше он время от времени и прибегал к этому способу. Но большого, настоящего облегчения это не приносило. И еще и от этого искуса он бежал из своего двуликого города, призрачного, как сновидение. Много лет все быльем порастало, порастало, по пословице, — и не поросло… Или эта девка с явной дурью все разом сковырнула.

… Да и мужичонка с прибабахом.

…Искорки слетали с трубки, Митрий глотал горький дым, пытался снова настроиться на Всемирную Частоту Природы, пойманную у Генри Дэвида Торо, приносящую покой… Как это, как это он говорил? Дескать, надо селиться в блаженных местах космоса — вблизи Плеяд или Альтаира… Такое место он и нашел на берегу Уолдена. А Митрий — здесь. Но что-то не так. Не получается… Рядом неслышно сидел Конкорд.

Вася и Валя спали без снов, то есть пребывали в пустоте сознания, хотя ученые и говорят о невозможности этого: мол, нам всегда что-то снится, только мы не помним.

Но может, им и снилось все это: старая усадьба с чугунным балконом и изразцовыми печами, с колоннами и росписями, с дубами и звездами, башня и странный ее обитатель с птицами… впрочем, не более странный, чем сами они и вообще все это мироздание. И он не мог спать, включал настольную лампу и читал — читал дневники своего кумира Генри Торо. Не он один сравнивал «Уолден» с Библией, вот и американский писатель Джон Апдайк говорил, что книга «Уолден, или Жизнь в лесу» столь же почитаема и мало читаема, как Библия. То, что большинство новых христиан ни разу не притрагивались к Библии, Митрий знал из встреч и разговоров в поездах, на улицах, в кафе и даже в церквях. Ну а «Уолден» известен в Америке, на Западе, но не здесь. Митрия афористичная вязь «Уолдена» всегда затягивала, успокаивала, Торо был неутомимым поставщиком афоризмов, один афоризм выпускал изо рта другой, а тот — еще, и так далее, без устали. Торо по духу был врачевателем, он избавлял своих пациентов от горячки приобретательства, стяжательства, зависти, злобы. Подключал пациента к кислородной подушке свободолюбия. Он возвращал какой-то природный здравый смысл всему. Высмеивал, к примеру, современную цивилизацию, не способную обеспечить граждан жильем, тогда как дикие индейцы все имели собственное жилище, вигвам, в котором было сухо, тепло, комфортно. Как это? «Я лучше буду сидеть на тыквах, чем тесниться на бархатных подушках».

При свете лампы Митрий читал:

«12 нояб. Я еще не могу понять всего смысла прожитого дня, но его урок не пропал для меня даром — он прояснится позже. Я хочу знать, что я прожил, чтобы знать, как жить дальше.

1840 год

21 марта. Сегодня мир подходящая сцена, на которой можно сыграть любую роль. Сейчас, в этот момент, мне представляется возможность выбрать любой образ жизни, который когда-либо ведут люди или который можно нарисовать в воображении. Следующей весной я, возможно, стану почтальоном в Перу или плантатором в Южной Африке, ссыльным в Сибири или гренландским китобоем, поселенцем на берегах Колумбии или кантонским торговцем, солдатом во Флориде или ловцом макрели у мыса Сейбл, Робинзоном Крузо на необитаемом острове в Тихом океане или одиноким пловцом в каком-нибудь море. Выбор ролей так широк; жаль, если в него не войдет роль Гамлета!.. Я могу быть лесорубом у истоков Пенобскота и войти в легенду, как речной бог… могу переправлять меха из Нутки в Китай… Я могу повторить приключения Марко Поло…»

…или жителя туманного Ленинграда-Петербурга, удалившегося в несусветную глушь на развалины барского имения.

…или этого рыжеватого малого, куда-то плывущего по весенней реке…

«1852 год

…Сегодня ездил в Бостон и Кембридж. Д-р Харрис сказал, что большая ночная бабочка, которую я поймал, — Attacus luna; можно считать, что это одна из разновидностей павлиньего глаза. Они встречаются довольно редко, потому что их поедают птицы. Как-то д-р Харрис шел через университетский двор и увидел, что прямо ему под ноги опустились крылышки такой бабочки. Как это трагично: ведь упавшие на землю крылышки — единственное доказательство того, что существо это взмывало в вышину; большие и удивительно красивые, они словно созданы для того, чтобы нести на себе драгоценную ношу высоко в небе… Если ночная бабочка осмелится летать днем, какая-нибудь птица схватит на лету драгоценный груз, а паруса и оснастку бросит на произвол судьбы. Так матрос, видя плывущую мачту и парус, сообщает о судне, потерпевшем аварию на такой-то широте и долготе. Зачем же созданы такие нежные и беззащитные организмы? Я посадил бабочку в коробку, и она билась там всю ночь, пытаясь выбраться наружу, истрепала все крылья и даже отложила яйца на стенки своей тюрьмы. Возможно, мой знакомый энтомолог никогда и не видел живой бабочки этой разновидности, но однажды во время прогулки он увидел, как на землю плавно опустились крылышки бабочки гораздо большего размера, чем ему до того приходилось встречать. Кораблекрушение в воздухе.

Он сказал мне…»

Под утро и Митрий спал. И ему снился один давний и мучительный сон. В восточном городе в пестрой толпе девочка прошивает его штанину нитью и начинает уходить, он идет за ней, как будто по нити, плутает среди пыльных улочек, расталкивает людей, нить тянет больно, потому что прошито насквозь колено, нить временами сильно натягивается и, дрожа, моросит кровью, но не рвется, не рвется, рвать ее и нельзя, надо дойти по ней до конца, схватить девочку, вырвать у нее моток, и ему снова и снова приходится идти по ней, петлять, огибать одинокие деревья над гротами с подземной рекой, перепрыгивать арыки, искать, искать эту девочку с крашенными хной спутанными волосами, с подведенными глазами, с выкрашенными хной пальцами, в пыльной какой-то хламиде, с деревянными бусами на тонкой смуглой шее, это то ли бусы, то ли четки, иногда, устав, он садится в тени дувала, сидит, опустив голову, дуя на горящее кровоточащее колено, и боль уходит, он уже не чувствует ничего, никакой боли и думает, что все уже закончилось, нить оборвалась, исчезла, а может никогда и не появлялась, — как вдруг она начинает свербить в коленной чашечке, и где-то снова мелькают подведенные синим козьи глаза, копна волос, промычав от боли и ненависти, он поднимается и вдруг бросается бегом — догнать, схватить, вырвать нить, но ничего не получается, она слишком проворна и слишком хорошо ориентируется в хитросплетениях глиняных улочек, слишком беспощадна и кровожадна, и он знает, что если не выскочит усилием воли в иное, то девочка приведет его — приведет туда, где он был много лет назад, нечаянно, не по своей воле, он, лейтенант медслужбы, прежде всего врач, а потом уже солдат, но в тот раз врач и солдат поменялись местами, и, скрипя зубами, зажмуриваясь, он напрягается изо всех сил, чтобы пробить невидимую стену, сатанея от нежелания попадать туда, куда ведет эта девочка, хотя за много лет он ни разу туда так и не попал… нет, но ведь именно в этот раз и может там оказаться, но он противится уже много лет этой твари, исчадию ада — и прорывается, треща всеми суставами, захлебываясь слюной, сжимая зубы так, что они вот-вот рассыплются в костную муку, — проламывается сквозь стену с бычьим ревом.

И здесь надо удержаться, все решает мгновение — промедлил и снова окажешься в самом начале, у глиняной башни, испещренной пулями, как, впрочем, и многие дома в том городе, и неизвестно откуда возьмется та девочка — раз! — и игла с хрустом вошла в колено… Но в этот раз к нему успевает слететь Zaragoza, и он удерживается по сю сторону.

Валя ошарашенно смотрела, привстав на локте, на кровать с Митрием. Она толкнула Васю. Тот не сразу проснулся. Валя молча указала на кровать. И они становятся свидетелями необычного действа. По подушке перед лицом Митрия прыгает небольшая птичка с малиновой грудкой, разевает клюв и чудесно поет, иногда распахивает крылья, вспархивает на руки, подложенные под голову, приближается к самому лицу Митрия, к самым глазам, губам — и поет… По крутым щекам Вали сами собой покатились слезы. Вася молча выглядывал из-за нее, щурился от света, — на улице снова было солнечно. Наконец Валя села, подвернув под попу ноги, и начала молиться. Митрий услышал ее, обернулся. Вася лег с досадой, уставился в потолок. Валя читала:

— Знал бы я, ведал, человече, / Про свое житье вековечно, / Не имел бы большого богатства, / Я бы роздал свое именье / По меньшей братии, по нищим, / По церквам бы я по соборным, / По темным темницам, по невольникам. / Трудно бы я….. молился, / С желанием, с сердцем бы трудился, / Уготовил бы я место вековечно, / Где сам….. пребывает / Со ангелами со святыми, / Где райские птицы распевают. / Показалось бы мне житье вольно / За единый час, за минуту. / Славим тя…… / Дай….. вам на послушанье, / Душам на спасенье!

И птицы уже действительно начали запевать, перебивая ту, что прыгала у потного лица Митрия, близоруко, кругло, слепо глядевшего куда-то…

— Как в Кащенке, — бормотал Вася, косясь на Валю. — А что… что если я еще там, зараза, а? Вот дерьмо-то какое…

Вася даже привстал, и волосы его дыбом топорщились, но это, наверное, со сна.

Валя спрыгнула с кровати и, шлепая босыми ногами по доскам, подбежала к кровати Митрия и вытянула руки, пытаясь поймать ту птичку.

— Она оттудова пырхнула? — спрашивала Валя, кивая на сетку.

Митрий ответил не сразу, как бы в недоумении присматриваясь к этой девушке с растрепанными волосами, в трусах и грязной майке, остро вздымавшейся на сосках.

— Да нет, — проговорил он наконец. — Она всегда утром вылетает… Вон клетка… На ночь я ее открываю… специально.

Он сделал движение к футляру с очками, чтобы, видимо, нацепить их и получше разглядеть Валю, но опомнился и вместо этого легко и ловко подхватил птичку и пустил ее в клетку на подоконнике.

— Кто это, дядечка? — восхищенно спрашивала Валя, выпрямляя стан, поводя бедрами.

— Кха, — откашливался Митрий и отвечал глухо: — Это зарянка… семейство мухоловковых… Zaragoza.

— Это ее так кличут?

— Да…

— А я слыхал, что только самцы поют, — подал голос Вася.

— У зарянок и самка. Хотя и не столь разнообразно. Но у этой голос особенный.

— На вашем месте я бы написал книгу про птиц, — сказал Вася, рассматривая перебинтованную ладонь и шевеля отекшими пальцами.

Валя, перегнувшись через кровать Митрия, тянулась к клетке с Zaragoz’ой, постукивала грязными ногтями по проволоке. Митрий не знал, куда смотреть.

— Я пробовал, — говорил он отчужденно-глухо. — Не получается.

— А что, так бы и назвать: «Зарагоза»… Да еще добавить фоток этих руин, реки…

Митрий ждал, пока Валя перестанет нависать над ним, чтобы подняться. Наконец она отошла, потягиваясь… Митрий глядел ей вслед, не в силах был отвести глаз.

— Ну, как голова? — окликнул он Васю.

Вася потрогал голову с вздыбленными волосами, прислушиваясь к тому, что происходило в ней, и ответил, что вроде все цело, хотя немного и как-то потрескивают каналы… Митрий вышел умываться на улицу, а Вася с Валей умывались в доме, под рукомойником. Вася попытался пригладить волосы, но ничего не вышло. Валя засмеялась, глядя на него. Когда Митрий вернулся в башню, она мочила ладонь и причесывала пятерней Васю. Митрий дал ей расческу. Но все равно вихры у Васи лезли вверх.

— Это некоторая вздыбленность мыслей, — сказал Вася, глядя на свое отражение в зеркале.

Митрий включал плитку, ставил чайник на нее, доставал хлеб, уже немного зачерствевший, подсоленное сливочное масло, печеночный паштет, сахар.

— Давно не выбирался в город, — говорил он, нарезая хлеб так энергично, что его длинные и не убранные в хвост волосы колыхались над столом, рассыпались по небритым щекам. — Так что пища самая простая.

— А хлеб откудова такой вкусный? — спросила Валя, стоявшая уже у птичьей полукомнатки.

— Сам пеку. Научился…

Пока чай вскипал и настаивался, Митрий кормил и поил птиц.

— А коз? — спросила Валя.

— Я уже напоил их и засыпал корма, — ответил Митрий. — После завтрака подою.

— А я Бернардика — еще нет, — спохватилась Валя и стащила кусок хлеба для кролика.

Под птичье пение они расселись за столом. Валя зашептала «Отче наш», а потом покосилась на Митрия. Ее глаза выражали недоумение. Митрий ответил ей так:

— За меня они уже молятся.

Он кивнул на птичий вольер.

— Хых-хы-хы-хы… — просмеялся Вася, пыхая синевой в сторону птиц. — Будто крестьянский орлкестрл того купца… как его?

— Среди крестьян появился один самородок, композитор-самоучка, — говорил Митрий, намазывая масло на хлеб, сверху добавляя паштета и откусывая кусок, жуя, запивая крепким чаем с чабрецом. — Звали его, как гласит предание, Гаврилой Журавелем.

— Журавлев, что ли?

— Нет, именно так: Журавель. Гаврила Журавель. Он играл на всяких инструментах, обучившись у местных музыкантов, смастерил фисгармонию.

— Это чиво такое?

— Ну, клавишный инструмент с мехами, такая большая гармошка, по сути. И вот на ней-то он и наяривал. И начал придумывать свои пьесы. Нотной грамоты не знал. Но сочинил так называемый «Сундук птиц с Серебряной горошиной».

— Хых-хы-хы, — засмеялся Вася. — Еще бы, с такой-то фамилией!

— Собственно говоря, почему я здесь и оказался, — проговорил Митрий.

Вася посмотрел на него и сразу спросил:

— В поисках «Сундука»?

— Не совсем, — ответил Митрий. — Просто благодаря легендам вокруг этого сочинения имение Кургузова и попало в поле зрения бёрдмэна Севы Минорова. Это же какой-то наш Оливье Мессиан с его «Каталогом птиц», «Зарисовками птиц», «Садовой славкой», «Черным дроздом» для флейты и пианино… Предполагается, что Кургузов пригласил специально музыканта-профессионала, и тот записал нотами «Сундук птиц». Там наш Гаврила воспроизвел голоса всех известных ему птах, от соловья, разумеется, до таинственного гаршнепа, которому та горошинка и принадлежит. Есть в его песенке такой момент, как будто горошинка в стручке нежно бьется. На гаршнепа охотятся, а он чуть больше жаворонка.

— Никогда не видел, — проговорил Вася, осторожно откусывая от ломтя хлеба и вымазывая губы маслом с паштетом. — Мм!.. Прлоклятье… зуб…

— Ты зря отказался преследовать того парня, — заметил Митрий, и в его голосе прозвучали стальные нотки.

— Зуб за зуб? — спросил Вася.

— В данном случае — да, — ответил Митрий, и стало ясно, что уж он-то знает, как здесь выжить, и выживает.

— Зараза… — бормотал Вася, трогая языком обломок зуба. — Мм! А!.. Нет, меня тошнит от этой библии вашей.

Митрий глядел на него.

— Фасечка, но ведь и по-другому было сказано, — подала голос Валя. — Любите врагов ваших и подставляйте щеку.

— Хых-хы-хы-хы!.. — сквозь боль засмеялся Вася. — Хыхы-хы-хы-хы… Да уж, я знаю, как вы это делаете, вон поп Никита меня как гоняет, зараза. С капитаном Мирзоевым.

— Это кто такие? — поинтересовался как бы между делом Митрий, но глаза его сузились.

Вася посмотрел на него и не ответил, нахмурился.

— Это сподручные Облы! — выпалила Валя.

— Областного какого-то комитета? — спросил Митрий.

— Ху-уугу! — выдохнула Валя.

— Эта область занимает одну шестую земли, — буркнул Вася. — Так и что, — переключился он на другую тему, — нашли «Сундук»?

Митрий покачал головой.

— Нет. Но Сева и все мы не оставляем надежд, ведь теперь здесь дежурю я. Как просохнет земля, мы снова приступим к раскопкам… Несанкционированным, конечно… Почему-то я уверен, что вы об этом не расскажете.

Валя внезапно замерла, напряженно глядя на него, как-то не по себе стало и Васе, вот будто что-то такое пролетело в комнате над их головами, какая-то невидимая мертвая птица.

— Да, — продолжал Митрий, — мы простукиваем здесь метр за метром все стены, прослушиваем землю такой штукой «Very Low Frequency», это низкочастотный металлоискатель, археологи им пользуются. Пирожков приобрел эту штуку. Он большой энтузиаст этого дела. Будь у него возможности Кургузова, так он не хуже развернулся бы. Крышу на доме он перекрыл, так, безо всякого барыша.

— Ну вот, — расстроился Вася, — дерьмо-то какое…

Митрий взглянул на него.

— Что такое?

Глаза Васи печально синели.

— Из-за них иногда даже с коммунистом Сашкой приходится соглашаться… на секунду. Но тут же врубаешься: те дерут три шкуры за доллары, а эти — за идеи. Драли. Сейчас пока затихли.

Митрий наморщил лоб.

— Погоди… что-то не вполне понимаю, о чем это ты? О ком?

— Да о шкурниках.

— Каких?

— Ну, таких, что доллары куют. Весь бизнес на этом держится со времен Прудона. А он сказал: частная собственность — кража. Так они и пухнут на краже. Все без исключения. И только тот, кто отдает бескорыстно — не шкура. Но я таких не знаю. Этот ваш Пирожков — первый.

— Нет, мне еще встречались, — возразил Митрий. — Просто они не дают интервью на Первом канале, а делают свое дело по городам и весям.

— Но металлоискатель что, по нотам тоже работает? — поинтересовался Вася.

— В том-то и дело, что Миноров выкопал сведения о запрятанном сундучке. Возможно, он окован…

— Хых, хы-хы-хы-ыы, — засмеялся Вася. — Это мне что-то напоминает. Сундучок из сказки про Кащея с Василисой и Иваном-Петром-Первым.

— Нет, там не игла, а фамильные драгоценности, среди которых могут быть и ноты Гаврилы Журавеля. Где же им еще быть? Антон Федорович Кургузов был просвещенным человеком.

— Чего же сразу и не обнародовал их?

— Скорее всего, не успел. Он готовил большой концерт здесь. На него были приглашены его знакомые из губернского города, из Петербурга и Москвы. Он хотел распахнуть перед слушателями, ценителями свой «Сундук», произвести фурор. Есть сведения, что был приглашен и сам Даргомыжский, чье родовое имение находилось не так далеко… Но концерт не состоялся. Прокатилась волна холеры, дороги перекрыли, и хозяин усадьбы скоропостижно скончался. Супруга его повела дела по-иному, распустила музыкантов-нахлебников, как она считала, Гаврилу отправила чистить конюшни, запретив брать в руки хотя бы даже балалайку. Он, конечно, запил без музыки да и в конце концов помер от белой горячки. — Митрий вздохнул, посмотрев на крестящуюся Валю. — Да-а… Ну а по свидетельству соседа, помещика, меломана Соколовского, отчаянно добивавшегося продажи Гаврилы Журавеля, как это ни скверно звучит, Антон Федорович Кургузов, опасаясь именно такого поворота, на всякий случай спрятал кое-что из фамильных драгоценностей, в том числе и сочинение самоучки. Вольную ему он не успел оформить. Похоже, Гаврила Журавель знал, где находится сундучок. Слуги, и он в том числе, были подвергнуты экзекуции, но так и не удалось ничего выяснить. Разгневанная супруга хотела отдать Гаврилу в солдаты, но тот был слабоват здоровьем и потому оказался на конюшне. Вот, вроде бы связный рассказ. Но вы и не представляете, по каким крупицам и с какими трудностями его восстанавливали Сева Миноров с друзьями бёрдмэнами. Он, конечно, спит и видит, а точнее — слышит этот клад, «Сундук птиц с Серебряной горошиной».

Сундук птиц с Серебряной горошиной

Глаза Васи сине пламенели.

— Ой, жалко Гаврилку, — сказала Валя. — Нехристь та бабенка!

— Да небось постилась и молилась день и ночь, — возразил Вася. — Как и вся Россия-то, а? Вся Святая Русь постилась, молилась, жгла свечки, сидя верхом на рабах. Как это, а?

— Ну, не вся, — возразил Митрий. — Тот же Даргомыжский, когда царь вольную крестьянам дал, отпустил своих крестьян на самых льготных условиях, простив им все долги.

— Долги! — воскликнул Вася, почесывая под сердцем, зияя прорехой в зубах. — Хых-хы-хы… Кто кому здесь должен?! Да все эти ротенберги-сечины-абрамовичи-тимченко-ковальчуки просто должны выходить по воскресеньям на паперть с мешком и раздавать пачки долларов и евро, чтобы расплатиться за века. Ведь нефть и прочее — наша кровь и кровь наших дедов и прадедов, прлоклятье! А в чем их талант? Они умеют торговать этой древней кровью! Кровь Земли принадлежит землянам, всем, а не могучей кучке, организовавшей пункты по выкачиванию крови. Хватит уже потрошить Землю, распылять ее сияющие потроха на виду у оборванного и голодного человечества. Ведь все в руках клоунов… Хоп! А сейчас из рукава я достану бомбочку… Бац! Трах! А сейчас мы организуем концлагерь. Опа! Добро пожаловать. А сейчас мы сыграем в войнушку для защиты наших ценностей, Иисуса Христа, или Мухаммеда, или памяти отцов. А сейчас снова поделим матушку…

— Кого? — с испугом спросила Валя.

— Землю, — ответил Вася.

— Даргомыжский не был миллиардером, — откликнулся Митрий с улыбкой и встал из-за стола. — Ладно, пора на мою ферму.

Валя захотела пойти с ним, а Вася снова уселся с отверткой перед компьютером. Он откручивал винтики, посматривая на черный экран, в котором отражались печь с изразцами, солнечное окно, клетка с Zaragoz’ой. Голоса птиц за сеткой сопровождали это странное кино. Вася покрутил головой в поисках Бернарда. Но вскоре кролик сам припрыгал к нему, сел рядом, косясь оранжевым глазом.

— Хых, — усмехнулся Вася. — Только тебя там и не хватает…

Он посмотрел на экран, привстал, потом просто немного наклонил его и наконец увидел отражение кроличьих ушей.

— Ничего не хочешь сказать? — пробормотал Вася. — Ну… поблагодарить за чудесное спасение от французского метода или американского — током в ухо и задницу?.. Знаешь, — продолжал он, усаживаясь и снова берясь за отвертку, — у меня есть какое-то подозрение, что он и нас задумал как-то так ликвидировать… Ведь, наверное, так просто чеченская резня, да и любая другая, не проходит, зараза. Тебя должно или тошнить, или тянуть обратно… Вот в чем дерьмо-то… А может, все вместе — и тошнотища, и тяга. Ружье-то у Эдика имеется… Но мы, Бернард, все-таки обманем этого пса Обло-Лайя, хых, хы-хы… И знаешь как? А ты подумай, пошевели своими новозеландскими мозгами… Да не ушами! — воскликнул он, увидев, как кролик задвигал ушами. — Хых-хы-хы-хы… Хых-хы-хы-хы… — Вася зашелся смехом.

Кролик, впрочем, не поддержал его. Но Вася от смеха не мог ничего делать, уронив отвертку, он сгибался и разгибался, хватал воздух, вытирал глаза. Бернард поводил ушами, поглядывая на Васю, а может, и не на Васю, а на экран, на эту черную дыру, сквозь которую ведь можно и на остров Новая Зеландия пропрыгнуть.

Вася перестал смеяться и снова приступил к осмотру внутренностей компьютера. Тут он вспомнил свой разговор с Бернардом и продолжил его.

— Ну хорошо, я скажу тебе. Есть такая солдатская премудрость… хотя это и фантастическое словосочетание… Мудрый не станет никогда солдатом. А если это и случится, он будет потом раскаиваться всю жизнь. Ну, если действительно хоть чуть соображает. Так вот… Говорят так, мол, снаряд не попадает дважды в одну воронку. Сечешь, ушастый?.. А ты слушай, я объясню… Ого, сколько пыли тут… Как после бури в Сахаре или где там… Может, из-за этого все и навернулось… Посмотрим, посмотрим… Так вот… В нашем случае снаряд, хоть и мыслящий, как говорится, но все же снаряд. И больше он сюда не воткнется. Вот и все. А мы пока отсидимся, переждем, если хозяин Митрий Торо не выставит… Ну, не долго. Так… с недельку. А то ведь половодье пойдет на спад? И границы снова обозначатся. Знал бы ты, Бернард, как я ненавижу границы. Пока они есть, никто и нигде не свободен. Это обманка свободы, пшик, хоть в России, хоть во Франции. Эпоха рабства продолжается. Мы, Бернард, чтоб ты знал, живем на планете рабов и каннибалов… Апчхи!.. А-а-апчхи!.. Фуй… Пойду-ка на улицу продую…

И Вася понес коробку вон из помещения. Кролик остался наедине с птицами.

На улице к Васе подбежал Конкорд и заглянул в лицо разноцветными глазами.

— Привет, — сказал ему Вася.

Конкорд помалкивал.

— Такое впечатление… что… у тебя, пес, обет молчания… Или ангина? Хых-хы…

Вася дунул в потроха компьютера и резко отвернулся от облака пыли. Потом снова дунул. Пес разумно отбежал в сторонку. Вася еще раз продул компьютер и вернулся в башню. Там он обнаружил, что Бернард прохаживается по столу.

— Эй, ты чего, сэр? Ну, это совсем не к лицу кролику с таким именем…

Бернард покосился на него оранжевым глазом и перепрыгнул на подоконник к клетке с Zaragoz’ой. Он тянулся к прутьям темным носом со светлыми пятнышками. Черноглазая птичка с яркой грудкой сидела на жердочке, покачиваясь, повернув клюв к гостю в красной шубе. Вася сел, наблюдая за ними. Он как-то забыл о своем деле.

— Как будто мне это когда-то снилось, — пробормотал он, почесывая переносицу, потом щетину на щеке, ухо. — Такой подоконник… клетка… кролик… Солнечный двор… Хых, хы-хы… Что еще надо?.. А этот Птицелов озабоченный какой-то, с тоской…

Вернулись Валя с Митрием. Щеки у Вали раскраснелись, глаза блестели. Она поставила на стол банку с пенящимся молоком.

— Фасечка! На, пей… — Тут же она обернулась к хозяину. — Ведь можно жа? Дядечка?

Тот кивнул. И Валя налила полный стакан молока в металлическом подстаканнике.

— Фасечка, это почти все я сама надоила!

— И себе налей, — сказал Митрий. — Да и мне…

— А Бернардику?

— Ну и ему.

И вскоре все пили козье молоко. Васе не очень понравилось, он морщил нос, принюхивался и в конце концов спросил, можно ли отдать свою порцию Конкорду.

Митрий кивнул, добавив, что и он поначалу не любил это молоко и вообще хотел сбыть коз, доставшихся от прежнего владельца, тоже смотрителя, занемогшего и вынужденного переехать в город к дочке, но после привык: полезное питье и сытное. Вася пошел и налил молока в какую-то плошку у крыльца и позвал пса. Тот молча подошел и быстро вылакал плошку, взглянул на Васю, облизнул бородку, усы.

— А что это за порода? — спросил Вася, вернувшись.

— Конкорд? Как меня заверили знатоки, шти-хель-хаар. Все еще произношу по слогам. По-русски: немецкая легавая.

— Конкорд, а ни звука из турбин, — пошутил Вася.

— Да, он молчун… Не знаю, в чем дело. Можно подумать, что он был чем-то сильно удивлен… Наверное, пропал на охоте. И прибился ко мне. А насчет турбин… — Митрий улыбнулся, допил молоко и утер губы. — Назван он не в честь самолета… Но я думал, тут все понятно. Это же город, штат Массачусетс, родина Торо. Да и еще там жили Эмерсон, Готорн…

— Не знаком, — отозвался Вася.

— Ну, насчет Торо… это странно, наверное, — сказал Митрий. — У него есть совершенно анархистская по духу вещь, «О гражданском неповиновении». Неужели не читал?

Вася мотнул головой, снова колдуя над компьютером.

— Ах да, ты что-то говорил насчет его веры… Но ведь Толстого-то ты все же принимаешь? А Толстой способствовал как раз переводу «О гражданском неповиновении» на русский и изданию в Англии.

— Раз Толстой не верит в воскресение мертвых, значит, он атеист, — заметил Вася. — То ли атеист, то ли… А можно посветить?

— Да, конечно.

Митрий принес лампу, нашел удлинитель, щелкнул выключателем, светя в нутро компьютера. Вася согнулся над чревом с проводками, деталями.

— Все-таки рекомендую обратить внимание… Ну, например, он там в самом начале дает емкую программу развития гражданского общества… Говорит, что хорошее правительство — то, что правит как можно меньше. А лучшее — то, что не правит вовсе.

Вася быстро взглянул на него, ярко синея глазами в свете лампы.

— Да? Он так говорил?

— Именно.

— Круто, — одобрил Вася.

— …И предлагает свою мирную революцию, — продолжал Митрий. — Не платить налоги, а если ты на службе государственной, так просто не служить, и все.

— А с церковью что?

— Церковный налог он прекратил уже платить и не ходил туда.

— Молодец, — похвалил Вася.

— Ох, а я-то уж так соскучилася, — подала голос Валя. — По запаху-то ладанному ладному, вкусному. По свечечкам. По Одихитрии. По солнышку…

— Да вон тебе солнце, — ответил Вася, указывая отверткой на окно.

Валя покачала головой.

— Не-а, Фасечка. То солнышко по-другому светит… сквозь стеклышки в вышине, а вечером так через крест разноцветный над входом… ай, как красиво, все разноцветное… в воздухе… на плитах. И кадят отцы. Все так хорошо, так сладко. Поют… и я начинаю петь потихонечку, пританцовывать… Ну, бывает, шикнут, дернут… Отойду в самый укромный уголок за Казанскую и там стою, пока никого рядом… И они мне что-то всё отвечают.

— Кто?

— Старички и старушки вот древлие, Фасечка.

— Хых! Хы-хы-хы… Вы не обращайте внимания, Дмитрий Алексеевич. Семьдесят второе воображение у нее включилось.

— А чиво ты, Фасечка?

— Ну и чего они тебе говорят?

— Как?.. Ничего, — ответила Валя, разводя руками. — Я их сны начинаю видеть. Вот как в солнечный луч попадет если… так и вижу.

— Да что? — потребовал точности Вася.

Валя потупилась и ничего не говорила.

— Не придумала еще?

Валя молчала, улыбалась, не разжимая губ.

— В церковь-то сходить можно, — вдруг сказал Митрий. — Тут недалеко.

Валя вскинула голову.

— Как?! Правда, дядечка?

— Да. Антон Федорович и церковь тут построил, довольно оригинальную, с колоннами, склепом в подполе.

— Кто же туда ходит? — удивился Вася.

— Да кто, птицы залетают… Вот и мы можем пойти.

— Только без меня! — воскликнул Вася.

— Что так?

— Да боюсь… начнется несварение, хых, хы-хы-хы… — Вася утерся рукавом, весело глядя на Митрия и на Валю.

— Ой, дядечка, пойдем-пойдем-пойдем, — стала канючить Валя.

— Хорошо, — согласился Митрий, вставая. — Кстати, а можно минут за сорок получить представление и о Конкорде, и о Торо.

— Как?

— Да вот плейер, если, конечно, не разрядился, наушники. А там «Конкорд соната» Айвза. Как раз посвящена и Торо, и Эмерсону, и Готорну… Они там, так сказать, собственной персоной, представлены музыкально. Первый — философ Эмерсон, второй — писатель Готорн. Потом отец и дочь Олкотты. И, наконец, Торо. Четыре части.

— Это классика? Классическая музыка?

— Фортепианная.

— О, нет, я пас… не люблю это замогильное дерьмо…

Митрий поскучнел и бесцветно поинтересовался, что же он любит — Киркорова, Баскова?

— Раннего Егора Летова, Гребня, Джона Леннона…

— Гребень — это тот, который блеет?

— Это у него такой прикол.

— Да нет, я без критики. Как-то услышал, и мне даже понравилось, как бекас. Но… он же не атеист? Вон, про серебро Господа и пел. Или тоже такой прикол?

— Хоп! — вдруг согласился Вася. — Давайте Торо за сорок минут. А еще нет ли паяльника с оловом?

— Увы… — ответил Митрий и развел руками.

— Ну а… скрепка, зажигалка, старая лампочка?.. Да, и пассатижи?

— Скрепка… в смысле?

— Не духовно-патриотическая, — ответил Вася.

— Да, сейчас многие обычные слова звучат как-то странно, — согласился Митрий.

— Как ругательства, — подтвердил Вася. — Дерьмо, зараза, проклятье, скрепка, хых, хы-хы-хы… А ведь ясно, что за скрепки у Морозки. Заморозки! Да подвинчиванье гаек. Скрепками он и будет знаменит. Мне нужна канцелярская. Хотя и от духовно-патриотических канцелярщиной разит?! Хых, хы-хы-хы…

Митрий нашел плоскогубцы, отдал зажигалку, долго искал канцелярскую скрепку, пока не обнаружил одну на каком-то документе в папке.

— А старых лампочек нет, я их выбрасываю, — сказал он. — Зачем они вообще-то?

Вася ответил, что на каждой лампочке есть немного олова, на цоколе, где контакты. Тогда Митрий дал ему сразу три новые лампочки. Еще Вася попросил несколько таблеток аспирина — вместо канифоли; аспирин был сразу найден.

Потом Митрий порылся в шкафчике и нашел пыльный плеер с наушниками. Плеер разрядился. Подключив зарядное устройство к розетке, он пошел к выходу, стащил с гвоздя свою фетровую шляпу.

— А далеко церковь? — спросил Вася. — Может, лучше закрыть меня на замок?.. Вдруг припрется кто… Хотя снаряд и не прилетает в одну воронку дважды, хых, хы-хы…

Митрий согласился повесить замок. Валя хотела взять Бернарда. Митрий сказал, что тогда придется запирать Конкорда. Вообще эти шти-хель-хаары очень своенравны. Валя ответила, что Бернарду, конечно, тоже хочется посмотреть храм. Она взяла кролика и спросила его об этом прямо:

— Ну тебе ведь интересно жа, да, да? Шустик?

— Что-то новенькое, — пробормотал Вася.

Бернард задвигал усами, посматривая по сторонам, заработал передними лапами, но грудь Вали, ее вздымание — вверх-вниз — успокаивало, и он присмирел.

— Ну вот, — сказала Валя.

И они вышли, клацнул замок. Стало тихо. Нет, птицы все щебетали, перелетая с ветки на ветку мертвой березы. Это выглядело необычно… Хотя ведь и в лесу, бывает, они садятся на сухие деревья. Но тут было что-то другое. Береза вообще странное, по сути, дерево. Черное и белое. День и ночь. Серебряный какой-то день…

— «Се-э-э-ре-э-э-бро-о-о Го-с-пода мое-э-э-э-го», — проблеял Вася, подделываясь под Гребенщикова. — А у меня олово. Оно мне надо. Олово.

Олово

Олово. Г-о-о-спода моего… олово… олово… олово. — Вася словно пробовал на вкус это слово. — Олово… олово… олово… Олово-олово-олово-олово-олово… хых, хы-хы… Олово-волово-словово… Вол слова из олова. Тьфу, это меня Вальчонок заразила… Олово легкое, как алюминий, а слово должно быть крепче. Но… золотой век прошел. И серебряный тоже. И советский медным тазом накрылся. И настал век олова… хых-хы-хы… И куда-то идут оловянные солдатики… И плывут.

Да, в той сказке так все и было. Солдатики лежали в коробке, похожие друг на друга, и только один был своеобычен — одноногий, не хватило олова мастерам датским, видно стырили. Однажды его забыли возле картонного замка. Так он вырвался из своей казармы-коробки. За что и поплатился. В замке он увидел танцовщицу и влюбился в нее. Утром его нашли и поставили на окно, он выпал, был подобран другими мальчишками, которые усадили его после дождя в бумажный кораблик и отправили в плаванье. Замечательная там была крыса. Еще одна служительница Обло-Лайи. Заметив солдатика в лодке, орала: где, мол, твой паспорт?! Где паспорт? Потом он попал в брюхо рыбы, рыбу поймали, и нож кухарки освободил солдатика… Да тут злой мальчишка взял да и швырнул его в печку, солдатик стал плавиться… И ветер подул да и занес в огонь ту бумажную танцовщицу, как бабочку. Вот и все. А потом кухарка вымела с углями и комочек олова да почерневший кусочек брошки.

— Мне бы тот комочек, — пробормотал Вася, пробуя соскрести с цоколя лампочки немного олова.

Но олово было размазано, и тогда он решил прикладывать раскаленный конец скрепки прямо к этому пятнышку на цоколе. Аспирин он развел в воде.

А сказка была отличная, любимая в детстве Васей. Особенно ему нравилось, как солдатик плыл и как крыса орала про паспорт. Уже и тогда это вызывало его фирменный смех. Какие вообще паспорта в сказках? И зачем оловянному одноногому солдатику паспорт? Бумажка какая-то, где написано, что он действительно солдатик из олова. А подростком он прочитал про одного мореплавателя-одиночку, смастерившего себе паспорт и выдавшего его самому себе посреди просторов океана. Как же его звали? И куда он плыл?

Вася щелкнул зажигалкой, зажал скрепку с отогнутым концом плоскогубцами и поднес ее к пламени. Когда конец скрепки раскалился докрасна, он быстро приложил его к оловянной кляксе на цоколе лампочки и потом к микросхеме, вынутой из компьютера материнской платы.

— Но мне-то теперь… — бормотал Вася, уже слегка шепелявя из-за обломанного зуба, — как… как быть?.. Зараза… Корабль угнали.

Вдруг примолкнувшая Zaragoza в клетке на подоконнике бурно запела. Вася бросил взгляд и дернулся, как если бы прикоснулся к оголенным проводам. За окном маячил чей-то силуэт. Вслед за зарянкой на окне запели и все птицы. Вася замер. Это был силуэт человека. Даже скорее тень. А сам человек стоял где-то сбоку от окна. И медленно отошел дальше. Тень пропала. Вася перестал дышать, прислушиваясь. Кто это мог быть? Первая мысль — Эдик! Но что же он не приблизился к окну, не заглянул сюда? Может, Зык-Язык?.. И что дальше? Вася ждал. Но никто больше не появлялся. Наконец он осторожно встал и вплотную подошел к окну, посмотрел влево, вправо. На солнечной земле прыгали воробьи. Среди кустов ходили две козы и бегали перепачканные апрельской грязью козлята. Вася перешел к другому окну. Но и обзор из него ничего не дал. Вася передернул плечами. Он еще некоторое время прислушивался, проводя языком по губам, но ничего кроме щебетанья и пересвиста птиц не слышал. Зарянка Zaragoza умолкла. Вася с любопытством смотрел на нее. Вот уж она точно знала, кто это был.

Птицы успокоились.

Устав прислушиваться и бояться собственных вздохов, Вася вспомнил о плеере, взял его, нажал кнопку, тот включился. Вася смотрел на крошечный дисплей, выбирая папку с музыкой, нашел «Charles Ives — Piano Sonata No.2, „Concord, Mass.“ Herbert Henck (piano)», еще раз посмотрел в окно и вставил маленькие наушники в уши, а плеер сунул в карман.

Музыка и пение — лучшее средство от страха, любил повторять его приятель Джек Королек, ну Женька Корольков, рок-музыкант с большим уже брюхом и вечно замасленными длинными волосами. Хотя ведь как раз музыка в «Сиянии» или других страшилках и нагоняет жути. Вот пение — да… Если со стороны не смотреть. А то: поет кто-то беспечно, а из-за угла выползает Оно.

Вася покосился на окно и попытался сосредоточиться на микросхемах.

Пианино, ну или там фортепиано еще можно послушать, когда по клавишам бежит Джон Леннон… Не сам, конечно, а его пальцы. Вася мгновенно вообразил маленького Джона Леннона, идущего в своем белом прикиде, с длинными волосами и бородой, по черно-белой клавиатуре, как по тому знаменитому переходу на Эбби-роуд.

…Сейчас по клавишам ходил кто-то другой. Как его звать? Ives. Charles. Чарльз. Музыка звучала утомительно. Вася уже хотел вынуть наушники, но вдруг наступила пауза. И снова пианист заиграл. Сейчас он играл нервно. Кажется, это вторая часть? Митрий говорил что-то о Готорне… что это был кумир Мелвилла. Ну а «Моби Дика» будущий мореплаватель Вася Фуджи любил, конечно. И теперь ему что-то вспоминалось из «Моби Дика»… скрип снастей, напряжение канатов, всплески и крики чаек и постукиванье деревянной ноги капитана Ахава по палубе. И этот кораблик приближался по музыкальным волнам к чему-то, может к центру циклона мелвилловских слов, озаренному странным белым светом… Вася до сих пор помнит это место, находящееся где-то дальше и левее Японии, если смотреть из Москвы. Но кораблик Чарльза Айвза так туда и не попал. После очередной паузы началась третья часть. Здесь царило умиротворение, как если бы в старом каменном доме сидели люди в креслах и на стульях с высокими спинками, тихо о чем-то переговаривались и глядели в открытые окна на фонтаны и сад. Наконец началась и четвертая часть. Это было как будто продолжение того же сидения перед окнами. Но, похоже, один из этих восседающих то и дело порывался встать и выйти. И он действительно подымался, подходил к окну, глядел, сжимая и разжимая пальцы… И вдруг заговорил… Речь его была порывиста, взбалмошна… Он замолчал. И потом вышел, взяв шляпу. Шел, погрузившись в свои помыслы. Да, он хорошо шагал… И вдруг зазвучала дудка… то есть, наверное, флейта. Это было неожиданно и в то же время почему-то предсказуемо. Словно именно к этому и стремился он — выйти и услышать флейту. И он ее услышал. И снова погрузился в свои раздумья, превратившиеся вскоре как будто в волны или прозрачные капли. Может, он уже был на лодке и сидел, не трогая весла.

Вася очнулся, вытащил наушники. Что и говорить, музыка была странной. Он не ожидал, что дослушает до конца, и время — такое долгое в начале — так быстро пройдет. Было ощущение какой-то ямы или, наоборот, горы. И разрыва, то есть молчания, пространства. Как это может быть? Но что-то явно произошло в эти сорок с лишним минут. На самом деле минут было больше. И не минут, а часов, дней и ночей, наверное даже — лет. И в то же время минут было много меньше сорока с лишним. Скорее всего, времени не было. Вася потирал нос, пытаясь разобраться в происшедшем…

На улице послышались голоса. Он глянул в окно. Это вернулись с экскурсии Валя и Митрий Алексеевич.

Клацнул ключ в замке. Первой вошла Валя с кроликом на руках. Васе померещилось, что кролик улыбался.

— Фасечка! — воскликнула Валя. — Там такая церковь! Старая-престарая, а под нею могильник!

— Склеп, — подсказал, входя и вешая шляпу на гвоздь, Митрий Алексеевич. — Фамильный склеп.

— Там они все похоронены! И даже буковки все сохранились, кто где, где сам этот барин, а где его женка, сынок, дочка… А когда мы подходили, там три птицы танцевали! Фасечка, зачем ты с нами не пошел?!

— Журавли, — сказал Митрий Алексеевич, оглаживая подбородок, на котором уже темнела и серебрилась крошечная бородка. — Ну что, как, хватило олова?

— Нет, — сказал Вася.

— Да?.. Что же делать?

— Не знаю… если только где тут завалялся старый радиоприемник…

— Только действующий.

— Хм… вот дерьмо-то… зараза… А… например, там, старого радиатора нет?

— Старый радиатор?.. Подожди, а ведь в конюшне валялся.

Они отправились в конюшню. Заодно Митрий Алексеевич выпустил на волю Конкорда. Тот молча махнул хвостом и выбежал на улицу. Из хлама Митрий Алексеевич извлек радиатор и сказал, что, кажется, от «жигуленка».

— Теперь нужна паяльная лампа, — сказал Вася.

Митрий Алексеевич покачал головой и развел руками.

— Увы…

— В печку его не засунешь, — рассуждал Вася. — Если только разломать… Стоп. А консервные-то банки имеются в наличие?

— Банки? Пустые?

— Ну да.

— Я их обычно плавлю в печке, — сказал Митрий Алексеевич. — А что?

— Да они же луженые. Против коррозии. Можно нацедить с помощью батареек олова.

— Ну, тогда придется налечь на консервы, у меня хороший запас, — сказал Митрий Алексеевич.

Они вернулись в башню. Валя, конечно, стояла возле сетки и что-то говорила примолкнувшим птицам.

— Да, ну и что, как тебе соната Чарльза, слушал? — спросил Митрий Алексеевич, увидев плеер.

Вася кивнул.

— Ну, не Джон Леннон, — ответил он. — Но… лучше.

Митрий Алексеевич поднял брови.

— Вот как?

— Скучнее он, это точно. И слушать тяжело как-то… зараза, — отвечал Вася, почесываясь. — А в итоге — лучше, хых, хы-хы, хы-хы-ы-ы-ы…

— Ху-уугу! — воскликнула Валя. — Так вот и на службе, Фасечка. Стоять — страсть как долго, а как выстоял — ох, легко и радостно, будто крылья выросли.

— Особенно эта флейта. Мне «Моби Дик» вспомнился, ну, там во второй или какой?… части… — говорил Вася.

— Генри Торо играл на флейте. Выстроил хижину на озере, ловил рыбу, читал «Илиаду», которую у него спер прохожий солдат, и иногда играл на флейте.

— Мне и мерещилась лодка, что ли… А еще… Тут, когда вы вот ушли, к окну подходил кто-то.

— Ну, может, какой охотник, птица-то летит. Или так кто-то… Хотя здесь только летом народ и бывает, едут специально и по реке плывут туристы. Многие хотят увидеть имение Кургузова, поискать сундучок Гаврилы Журавеля.

— И эта ваша… Zaragoza распелась, — сказал Вася, глубоко синея глазами. — Такое впечатление, что как его увидела, так и запела… Тут и остальные подключились. Они всех так привечают?

— Мм… нет, — ответил Митрий Алексеевич, мгновенно как-то впадая в меланхолию, устремляя взгляд куда-то мимо всех и всего.

— Ой, Фасечка, — проговорила Валя, — я ж бы померла со страху.

— Не пора ли готовить обед?.. С консервами? Протопим печку, а то в башне прохладно уже.

— Это… — пробормотал Вася, — Митрий Алексеевич… Тут у нас имеется счет в банке…

И он достал банку из-под кофе, попытался открыть пальцами, но крышка сидела плотно, и тогда он подцепил ее отверткой и достал мобильник и деньги, завернутые в целлофан.

Митрий Алексеевич усмехнулся и велел закрыть счет в банке.

— Молодец, дядечка, — одобрила Валя, лучисто глядя на него. — Так и в учении, мол, кто приветил калик перехожих, тот самого Христоса приветил.

Вскоре в печи изразцовой гудело пламя, по башне распространялся запах дыма и уже ощутимо веяло теплом. Митрий Алексеевич достал настоящий чугунок, налил туда воды, положил очищенной картошки и поставил на электрическую плитку.

— А зачем в чугунке? — спросил Вася.

— Потом чугунок поставлю прямо в печь, и будет картошка по-царски. Со шпротами. Огонь живой никакое электричество не заменит.

— Ху-уугу! — подтвердила Валя.

Еще через полчаса Митрий Алексеевич и в самом деле взял чугунок ухватом, открыл железную дверцу и поставил с краю его, золотистое пламя кинулось лизать черный бок.

— Пойду пока козам корм задам, — сказал он и вышел.

— Фасечка, — сказала Валя, — дядечка Митрий какой добрый, правда жа?

— Ну да, — откликнулся он.

— Только знаешь… я его боюся.

Вася посмотрел на нее.

— Чего его бояться?

Валя навела на Васю свои карие глаза.

— Фасечка, вот когда мы тех журавликов-то встретили и они побегли да взлетели… Он, Митрий, вскричал… знаешь чиво?

— Ну?

— Ой, Фасечка, страсти… Не знаю прям, как и вымолвить.

— Да ладно тебе, говори уже.

— Он, Фасечка так и крикнул в полный голос… крикнул: «Аллах амбар!»

— Хых-хы-хы… — засмеялся Вася. — Круто!

— Я чуть… чуть не обоссалась со страху, — призналась Валя.

— Хых-хы-хы, — смеялся Вася.

— Не, но как жа? А? Он жа крест поставил? И вдруг как гаркнет: «Аллах, говорит, амбар!..» Я аж присела. Чиво это? Церковь, что ль, амбар Аллаха? Или чиво?

— Аллах акбар, вот как, — сказал Вася. — Это всем детям уже известно, что означает: Аллах велик. Ну бог. Только на их языке.

— Фасечка! Ты чиво?

— Что? Ну включи свое семьдесят второе воображение.

— Фасечка! — Валя потянулась к нему, норовя ладонью прикрыть ему рот. — Не говори, не надо.

— Так там точно церковь или мечеть? — спросил Вася.

— Церква, Фася, церква как есть взаправдашняя. Даже и с крестом на кумполе… деревянным. Митрий Алексеевич сам вырубил из дуба вместо украденного. Сюда эти… мордодеры приезжали. Тут у него бывает настоящая война.

Вернулся Митрий Алексеевич, достал чугунок, поставил его на вычерненную углем дощечку на столе, снял крышку. Картошка бронзово запеклась. Запахло вкусно. Сверху картошку посыпал поджаренным луком, вскрыл три банки шпрот, спросил, достаточно ли будет. Или еще надо?

— Да куда, куда, дядечка! — воскликнула Валя. — Обожремся! Морды лопнут! Рыло в раму не влезет даже с мылом.

— Это необходимо для работы компьютера, — заметил Митрий Алексеевич.

Валя вытаращила на него светло-карие глаза, захлопала ресницами, пытаясь вникнуть в суть сказанного.

— Шпроты? — переспросила она. — Маслице это?..

Вася смеялся уже.

— Да, залить масла в черный прямоугольник и пустить туда рыбок!.. Жаль, Билл Гейтс не слышит нашего разговора… Кстати, вспомнил, вот еще один к вашему Пирожкову, тоже отстегивает миллионы беднякам в Африке. Точнее — миллиарды долларов. Поганый пиндос, ничего не скажешь.

— Да, не все бизнесмены тупые тугие кошелки… Кстати, Айвз тоже был деловым человеком, — заметил Митрий Алексеевич.

— Да ну? — не поверил Вася.

— Работал поначалу клерком в страховой компании, а музыку сочинял по ночам. Потом дела его пошли в гору, и он сам возглавил страховую компанию. И так и не оставил свой бизнес. Будто наперекор герою своей «Конкорд сонаты»… говорившему… да вот буквально следующее… — И Митрий Алексеевич ловко извлек из небольшого плотного строя книг на полке темно-зеленый томик, полистал его, но вдруг хлопнул себя по лбу. — О нет, постойте, это же не здесь. Не в «Уолдене». Про бизнес у него в другом месте, так… так… В «Жизни без принципа», — точно. Ну, это только в инете можно найти. У нас кое-как издают Торо. То ли ленятся, то ли боятся. В общем, он говорит… он там примерно следующее… Что, дескать, нет ничего на свете бессмысленней бизнеса, что даже преступление не так противоречит поэзии, чем бизнес… как бизнес, да.

— Это кто, Айвз?

— Да нет, Генри Торо, которого бизнесмен Айвз сделал героем своей знаменитой сонаты.

— Ой, вот это картошечки, мм, корочка хрустящая, — замурлыкала Валя.

Но вскоре великолепный обед был испорчен самым неприятным образом. Первая неладное почуяла Валя: сморщила нос, повела им из стороны в сторону.

— Фу… чиво это…

Даже подозрительно взглянула на Васю.

Вскоре и Вася уловил неприятный запах.

— Ого, кажется, птички испортили воздух — все вместе или кто-то? — полюбопытствовал он у Митрия Алексеевича.

Митрий Алексеевич озирался и вдруг остановил взгляд на кролике, пригревшемся у изразцовой печки.

— По-моему, не стоило давать ему молока. Козье молоко слишком жирное, — проговорил он.

Вася посмотрел на Валю.

— Ну вот, Вальчонок, это все ты.

Валя не хотела вставать из-за стола.

— Фася, хватит тебе.

— Ну ты же козу доила? И всем хвалилась, даже Бернарду. Вот и получай.

— И чиво?

— Да как… убирать надо.

— Я доила…

— Хых-хы-хы… А убирай кто — Айвз? Билл Гейтс?

Валя насупилась, склонила упрямо голову.

— Фася…

— Что Вася? Ты же его потащила в лодку. Его собратья уже, одичалые и веселые, шныряют по рощам, как настоящие анархисты, хы-хы-хы, хы-хы-хы-хы-ы-ы…

Митрий Алексеевич улыбался. Валя старалась сохранять обиженный и серьезный вид, но уже и сама хихикала.

— А он, зараза, пригрелся у буржуазной печки, — продолжал сквозь смех Вася, — и не хочет следовать заветам вождей, хы-хы-хы… Дух спонтанности и разнообразия! Так говорил тебе Мюррей Букчин[3]. И твои собратья спонтанно рванули в поля. А ты? Ладно, Букчин и там Боб Черный[4]. Но как ты мог забыть сорок восемь заветов Шиповника?.. А я тебе их напомню, засранец. Сиди и слушай. Первое: разве придется от чего-то зависеть, если оседлал сущность природы? А ты даже не оседлал сущность козы! Второе: слепому не познать красоты орнамента, а глухому звуков колокола и барабана. Но бывают глухи и слепы разумом, как ты. Да, зачем пил молоко козы? Третье: Высочайший правил народом Поднебесной и однажды отправился к учителям на горе, да на юге от реки Фыншуй в глубоком уединении забыл про свою Поднебесную. Вот что такое самозабвенный анархизм, а ты не можешь забыть дармовое тепло. Четвертое: вас заботит, что большое дерево не приносит пользы? Так пересадите его в бесплодную местность, в широкую степь, чтобы около него блуждали в недеянии и спали под ним в скитаниях. И оно не погибнет раньше времени ни от топора, ни от секиры, ибо, не принося никому пользы, оно не приносит и вреда. А ты выбрал изразцовую печку и общество каннибалов и пожирателей всего, что движется. Тут любому придет мысль о кроличьей пользе, хых! Хых!

— Фасечка, что ты говоришь?!

— Пусть внимает мудрости тысячелетий, — безжалостно ответил Вася, пыхая синевой глаз. — На каком завете я остановился?.. Да. Теперь пятое: свирель земли — это все ее отверстия, как у свирели человека, а свирель вселенной — это тьма ладов, и каждый звучит сам по себе, и все вещи поют безо всякого насилия. Почему же ты, дурной кролик, не хочешь бегать в лесах и петь?

— Фасечка! Ты чиво? Чиво с тобой?.. Кролики не поют.

— Откуда мы знаем? — спросил Вася, взглядывая откуда-то свысока, наверное, с вершин тысячелетий, на Валю. — Когда умирают, тонко кричат. Это их песнь смерти. Значит, должна быть и другая, жизненная.

— Может, все-таки пока его почистить слегка? — предложил Митрий Алексеевич, откидываясь на спинку стула. — И убрать за ним?

— Фася…

— Вальчонок, я, что ли, его приемная мать?

— Ох… ну ладно… — Валя встала и попросила тряпку.

Митрий Алексеевич нашел какую-то старую футболку. Валя терла тряпкой пол. Вася посоветовал отмывать водой. Митрий Алексеевич дал ей старый тазик с водой и, прихватив кисет и трубочку с зажигалкой, вышел на улицу. За ним последовал и Вася.

Валя бубнила что-то, отмывая тряпкой пол. Потом взялась за кролика.

— Валька очень ленивая, — сказал Вася.

Митрий Алексеевич задумчиво взглянул на него сбоку, пустил клуб дыма.

— Но козу доила ловко, — заметил Митрий Алексеевич. — Сначала не получалось, а потом взяла свое память рук, пальцев. Она же деревенская?

— Ну да, — сказал Вася. — Хотя… хых, кто знает, на каких кругах вселенной ее деревня…

— Она мне сказала, что вы держите путь… на Елисейские Поля? — спросил Митрий Алексеевич.

Вася махнул рукой.

— Да ну.

— А… если не секрет, куда на самом деле?

Вася испуганно взглянул на Митрия Алексеевича.

— Да… так… попутешествовать прлосто, — пробормотал он, картавя.

Митрий Алексеевич кивнул.

— Это понятно. Но в любом путешествии есть точка А и точка Б, так ведь?

Странники древних времен

— Странники древних времен скитались в беспредельном, — ответил туманно Вася. — Так и сказано в десятой заповеди: забудь о времени, о суждениях, найди радость в бесконечном, там и поселись!

— Хм. Кстати, чьи это заповеди? Никогда не слышал.

— Смотрителя сада шиповника. Одет в рубище, но за пазухой нефрит. Это про него пословица. Он любил отрепья, заплатки, сандалии, подвязанные веревкой, шляпу из тростника, такой же плащ и выглядел, как неказистый шиповник, пока тот не зацветет, а потом и даст плод. Вообще там приврали на самом деле его биографы, что, мол, он был смотрителем сада лаковых деревьев. Ведь он сам говорил, что лаковое деревце срубают, ибо оно полезно, ибо все знают, как полезно быть полезным, и никто не знает, как полезно быть бесполезным. Это и заставило меня усомниться, что он мог занимать такую должность. А недавно я увидел его во сне, и он был смотрителем шиповника. Шиповник никто не срубает.

— Но он же все-таки полезен?

— Ну да… Но это уж точно ему не вредит, как лаковому деревцу.

— Мне и вправду все это напомнило шиповник, такие одинокие кустики тут встречаются… Правда, не сады, — признался Митрий Алексеевич.

Вышла Валя с тазиком, спросила, куда вылить воду, хозяин указал дымящимся чубуком на кусты в сторонке. Возвращаясь от кустов, Валя попросила Васю:

— Пойдем, подержишь, пока я ему жопу помою.

— Лучше это сделать на улице, — посоветовал Митрий Алексеевич.

— И его надо вообще посадить в клетку в конюшню, — сказал Вася.

— А если б тебя самого в клетку-то? — возмутилась Валя.

— Так я не дрищу в башне! — воскликнул с негодованием Вася.

Валя вынесла кролика. И сразу откуда-то вымахал Конкорд, он молча бежал к своему красному знакомцу с надорванным ухом. Да Митрий Алексеевич на этот раз вовремя кликнул высоким голосом птицы. И Конкорд вмиг свернул и отбежал за угол, глядя вверх.

— Хых, хы-хы, — просмеялся Вася. — Бегающая соната!

— Сатана! — крикнула Валя.

Митрий Алексеевич предложил ей взять тазик со свежей водой и отвел ее в конюшню, где были загон для коз и загончик поменьше для козлят, которых надобно было держать отдельно. Здесь Валя и отмыла своего Бернарда. Митрий Алексеевич сказал, что в самом деле кролика можно посадить в ящик, пока не минует расстройство. Он принес вместительный ящик из картона с какими-то полустершимися надписями и цифрами, постелил на дно сена. Но Валя опасалась, что Конкорд достанет его там. Тогда Митрий Алексеевич ответил, что можно отнести ящик во флигель и там закрыть. Так и поступили, хотя Валя печалилась и все переживала.

— Ну это же кролик, а не кавалер! — воскликнул в сердцах Вася.

— Ушко у него порватое, — вздыхала Валя. — И холодно там.

А погода и впрямь испортилась, над полями, над кронами, над водами поползли сивые тучи, задул резкий северный ветер.

— Ничего, у него отличный заячий тулупчик, — напомнил Вася, — у новозеландца твоего.

Когда они снова уселись в проветренной комнате и приступили к прерванной трапезе, за окном замелькали белые пушинки.

— Снег, — сказал Митрий Алексеевич.

— Опа! — откликнулся Вася.

— Вот видишь, — подхватила Валя.

— Хых, как будто я виноват, а не козы. А я даже не козел. Это он тоже в ответе за произведенный эффект. У него есть имя? — спросил он у Митрия Алексеевича.

Тот кивнул и ответил:

— Старик.

— А у козы? — заинтересовалась Валя.

— Мэри.

— Хых-хы-хы, — засмеялся Вася. — Класс. Старик и Мэри. Это вы их так назвали?

— Нет. Прежний хозяин.

— Тут не скотный двор, а литературная гостиная, — заметил Вася. — То-то у меня и возникают все время какие-то…

— Видения? — спросила Валя.

— Подозрения насчет всего… насчет этой реальности.

— Ну, — откликнулся Митрий Алексеевич, — если обратить взор, к примеру, вверх, ночью, то увидишь целые тома письмен. Я имею в виду созвездия. Что ни созвездие, то библиография. Сказания, мифы, романы, стихи. То же и люди. Их имена, фамилии. Твоя фамилия?..

Вася заерзал.

Митрий Алексеевич усмехнулся.

— Фуджи, — влезла Валя.

— О-о-о! — удивился хозяин. — В самом деле?

Вася подумал и кивнул, начиная густо краснеть. Но Митрий Алексеевич как будто не замечал этого.

— Тут масса ассоциаций…

— Зззз! — прозвенела Валя, махая ложкой.

— Ты чего? — спросил Вася.

— Осы почудилися.

— Так вот откуда дальневосточная, как я понимаю, грусть, — проговорил Митрий Алексеевич, глядя на Васю внимательно.

— Ну да, это известная байка, — напомнил суть разговора Вася, — про мир как книгу… Я бы хотел, в таком случае, конечно, спросить у автора: у него что, желчь в печенке? Или соседи вечно заливают сверху? А может, сосед слева все время долбит перфоратором в ухо? Тут бы, кстати, я его понял, ибо, как сказано в двадцать девятой заповеди Шиповника, у того, кто применяет машину, дела идут механически, у того, чьи дела идут механически, сердце становится механическим, и он утрачивает целостность чистой простоты.

— Трудно себя представить персонажем, — заметил Митрий Алексеевич. — Лучше отвлечься на уже известных персонажей… Ну вот, например…

— «Бродяги дхармы», — подсказал Вася.

— Это кто?

— Как кто, Джек Керуак, апостол автостопа! — с возмущением и некоторой гордостью воскликнул Вася.

— Мм, нет, лучше что-то отечественное… Да вот, хотя бы «Преступление и наказание». Да, именно. Зачем там так все устроено? Что ни эпизод, то морока, страницы ноют, как больные зубы с оголенными нервами, то холод их пронзает током, то жар. Зачем это?

Валя при этих словах машинально потрогала щеку, прислушиваясь… Вася так вовсе сморщился и тут же спросил:

— Зачем мне выбил зуб Зык-Язык этот, зараза?! Вот дерьмо-то какое! Прлоклятье.

— У Достоевского все устроено ради одной цели — передать эту боль всем, наверное… Ну, обобщая, можно сказать, мол, мир болен, будьте деятельны и бдительны. Он посылает удар током читателю. Надеется, видно, на ответную вспышку: дескать, что же нам делать, раз все так мерзко?

— Хых, а кто узнает, что мне Зык-Язык вышиб зуб? — спросил Вася.

— Я узнал, — ответил Митрий Алексеевич. — Кстати, можно было бы съездить в поселок, у меня там знакомый парень стоматолог. Да надо теперь ждать погоды… И так дорога непролазная была, а теперь еще и снега подкинуло…

— Подкинул автор, хых, хы-хы, — засмеялся Вася. — Вот Вальчонок знает его имя. Правда, Вальчонок?

Она смотрела на Васю, не понимая.

— Ну, твой Семьдесят Второй?.. Поинтересуйся, на черта он вышиб мне зуб-то? И вообще все это затеял, зараза…

— Мир как тело, если тело теряет способность чувствовать боль, оно либо уже мертво, либо скоро умрет.

— Вальчонок, ты расскажешь наконец про Семьдесят Второго? — настаивал Вася.

Валя глядела в сторону, делая вид, что не слышит.

После обеда Вася налил в пустые консервные банки из-под шпрот воды и соды, вскипятил раствор и промыл хорошенько банки, попросил три батарейки. Они нашлись, одна была в столе, а две в электрическом фонарике. Последовательно соединив батарейки, к положительному полюсу источника присоединил консервную банку, пробив ее гвоздем для лучшего контакта и сунув в отверстие проволоку.

Валя и Митрий Алексеевич с молчаливым почтением наблюдали за Васей. Он иногда исподлобья взглядывал на них, шмыгал конопатым носом и улыбался, сквозя прорехой в зубах. Затем порезал ржавыми садовыми ножницами две другие банки и обрезки положил в раствор соды для стирки, прокипяченный вместе с гашеной известью; потом распотрошил одну батарейку, вынул из нее угольный стержень, соединил его проводом с отрицательным полюсом и опустил в раствор в банке. И стал ждать.

Процесс добычи олова начался. На угольном стержне оседало олово. Вася блаженно щурился и лыбился. Потом он попросил какой-нибудь металлический лоток. Митрий Алексеевич долго искал и наконец обнаружил нечто продолговатое. Вася счистил туда со стержня губчатое олово, поставил лоток на плитку, и вскоре олово превратилось в небольшое чистое пятно. Когда все остыло, Вася извлек оловянную медальку.

— Вуаля! Как говорлят на Елисейских Полях! — воскликнул он, демонстрируя зрителям плод своего искусства.

— Браво, — сказал Митрий Алексеевич.

— Фасечка!.. — Валя задохнулась от восхищения.

— Этого нам хватит, чтобы все припаять, — заявил торжествующий Вася.

Он снова водрузил на стол потроха компьютера, включил настольную лампу, опять накаливал конец скрепки, зажатой плоскогубцами, совал его в содовый раствор и в олово.

Валя с надеждой посматривала на черный прямоугольник экрана, суливший так много, а пока лишь отражавший внутренности этого дома в раскисших, заброшенных и заросших уже кустами и молодыми березками и осинками полях, точнее — башни со старыми железными кроватями, стульями с высокими спинками, с изразцовыми птицами на печке и живыми птицами — в самом деле живыми? — с живыми птицами за сеткой. И мастеровитого, как оказалось, Васю Фуджи, непонятного Митрия Алексеевича и Валю, беглянку ленивую да хорошо поющую какие-то совсем фантастические, но в общем понятные песни. А на улице уже неслась настоящая метель. Где-то гремело железо. Снежинки были крупные, как обычно весной. Они залепляли стекла окон и тут же таяли.

Вася еще не успел все закончить, как вдруг лампа погасла.

— Видно, обрыв, — меланхолично проговорил Митрий Алексеевич.

— Вот зараза! — воскликнул Вася. — Чуть-чуть осталось.

Митрий Алексеевич вставил обратно батарейки и начал светить Васе. Вскоре тот все закончил. Но что толку?

— А как жа… как жа… дипслей? — спрашивала Валя.

Она была крайне разочарована. Черный прямоугольник обманул ее ожидания. Вместо сказочных далей он отражал все то же: внутренности башни, печку… А где же Новая Зеландия?

— Фасечка, а де Новая Зеландия? — спросила Валя нетерпеливо.

— Хых, хы-хы-хы, — смеялся Вася горько. — На этой великой равнине произошел облом. Картинки отменяются.

— И Елисейские Поля? — с обидой вопрошала Валя.

— Ну… вообще я могу вам представить, так сказать, умственные картинки, — вдруг сказал Митрий Алексеевич.

Валя и Вася посмотрели на него.

Митрий Алексеевич кашлянул в кулак.

— Мне довелось там побывать.

— Во Франции? — спросил Вася, собирая компьютер.

— Да, там, в гостях у галлов.

— Во Франции? Дядечка? — эхом повторила Валя, глядя на него во все глаза.

— Да. Прямо на Елисейских Полях.

— Фасечка! Слышал? — спросила Валя.

Митрий Алексеевич взялся было за кисет, трубку, но оставил все и прилег на свою койку, заложив руки за голову. Валя пододвинула соседний стул и, поставив на него ноги, обхватила колени. Вася еще завинчивал шурупы. Птицы молчали. За окнами летел снег. От печки шло покойное здоровое тепло.

— Ну, в качестве замены, — пробормотал Митрий Алексеевич и начал свой рассказ.

И самолет поплыл вверх и вынырнул из серой водянистой мглы — в левый борт ударило солнце, вспыхнули спинки кресел и головы пассажиров. Самолет шел над белой тундрой облаков, под нею расстилалась Европа.

Европа

______________

Европа…

«Лечу, Архипушка!» — хотелось горланить. Вылету все что-то препятствовало. Затем начались мытарства с оформлением визы. Визу мне оформили, но, когда я уже в аэропорту направился к пограничникам, произошла заминка, явился какой-то товарищ в штатском, посмотрел мой паспорт. С меня обрушился потопад, весь взмок… Неужели, думаю, все? Ну?.. Накрыли. Нет, нет… Оказалось, в визе не выставили дату. Билеты пришлось сдать и поворачивать оглобли. Я был бледен. В первой же забегаловке по пути домой хлопнул двести граммов. Это был мой первый вояж за границу, не считая одного перелета в восточные края. Но там все было по-другому: никаких загранпаспортов, виз, вещмешки с сухпаем, автомат, каски, шинель, сигареты «Столичные», и все. А сейчас я летел свободным человеком в свободную страну, в город, о котором много слышал.

В Париже меня встречали Галя и Жан Люки. На такси мы совершили небольшую экскурсию, и я увидел собор Парижской Богоматери, Триумфальную арку, Елисейские Поля и что-то еще, много всего. Затем меня привезли в гостиницу «Шапля» и оставили в номере.

Номер был на первом этаже, окна выходили во дворик — крошечный колодец с зеленью и цветами — в ноябре, в конце ноября. Когда через него кто-то проходил, звук шагов резонировал, отдавался от стенок, конечно, если это была женщина, то звук делался громче и резче.

Я смотрел в окно на каменные вазоны и чувствовал себя каким-то пленником. Ничего не знаю, денег нет. Что дальше?

В Париж меня пригласили Галя и Жан Люки, владельцы небольшого издательства, знакомые моего дяди, давно мечтавшего открыть в Питере свою переплетную мастерскую и наконец осуществившего мечту.

Все — за счет издательства: гостиница, ресторан. Только перелет мой. На перелет мне дал дядя. Потом отдам. Когда вернусь. Но у меня было такое впечатление, что я никогда никуда не вернусь: я в Париже, и все.

Утром следующего дня я отправился в указанный ресторан, испытывая некоторую неловкость. Одет я был так себе и, главное, не по сезону. В России уже свирепствовали морозы, а здесь на платанах зеленела листва, на клумбах краснели розы, все ходили в пиджаках, ну, с шарфиками, как это у них принято. А на мне была куртка «аляска», на ногах — зимние сапоги. Ну, шапку я снял и оставил в номере. Хорошую кроличью шапку. Это был не лучший год, деньги обесценивались с кинематографической скоростью, все сыпалось. Мой приятель, открывший кафе и взявший меня в долю, майор, бывший, разумеется, майор, не выдержал напора и, газуя на винных парах, протаранил перила и слетел в Неву. Оставив меня разбираться с тамбовскими братками. Мы жили буквально впроголодь. Все ходили злые. Хотя человеку можно было объяснить, что к чему, а вот кошке — нет. И наша кошка требовала привычной доброй еды. Бабушка Наташи, пережившая блокаду, ее и поминала. Ну, это, конечно, было преувеличение. И тем не менее.

И вот я в Париже, черт возьми. Я рискнул, и у меня получилось. Меня легко могли взять в аэропорту. Не взяли. Не обратили внимания на книжку для чтения в самолете в моей борсетке с документами. А могли бы посмотреть, что же это за книга. В этом был весь фокус. За риск мне и платили. Должны были заплатить.

А пока я иду в ресторан «Ротонда». Как потом мне сообщила Галя Люк, именно об этом ресторане писал Хемингуэй в «Фиесте», мол, скажи любому таксисту отвезти в кафе на Монпарнас, и ты окажешься здесь. Разумеется, он не только писал об этом заведении, но и сиживал здесь. Как и прочие светочи и звезды. Модильяни, Пикассо и так далее.

По-французски я ни бум-бум, увы. Да и английский — студенческий. Оглядываюсь. За конторкой на возвышении сидит некий мсье. Он тут дирижер, соображаю я и направляюсь к нему. И просто протягиваю визитку Люков. Он смотрит, хмурится… Черт, неужели какой-то прокол?.. Он сверяется с какими-то бумагами и вдруг расцветает, улыбается, кивает и указывает на столик у окна. Иду и сажусь. Вскоре подходит официант с лицом консерваторского преподавателя, протягивает меню. Гм. Я-то откуда знаю, что заказывать? Он уходит. Ну а я сижу, ломаю голову. Наконец, заказываю наобум. На мне пуловер, галстук, а как же? И мне мерещится, что все посетители пялятся на меня и гадают, из каких палестин я прибыл, из каких руанд и румыний, а может, и из сибирей. Я терпеливо жду, вдруг замечаю старичка, достающего неспешно портсигар, зажигалку и закуривающего, сверкая перстнями, сигариллу. Тут и я извлекаю на свет божий свою трубочку и неспешно раскуриваю ее. Ага, в глазах этих людей я вижу некое удовлетворение. Скорее всего меня принимают за литератора или художника, а они, как правило, бедны. Собственно говоря, все советские и были такими вот литераторами и живописцами. Потом Галя как-то заметила, когда я так вот задымил трубочкой, что я напоминаю Сартра, только очков не хватает. Но это была неправда, я специально отыскал портрет этого деятеля. Нет. Хотя вот уже и очки у меня появились. А все равно — ни капли сходства. Вместо вина я заказал коньяк. Я догадался, что в меню означает слово cognac. Это по-английски. Меню на двух языках. Мадам за соседним столиком переглянулась со своим мсье. Кто же пьет с утра коньяк. Но мне надо было для храбрости. И я хватанул отличного коньяка, густого, ароматного, темно-шоколадного цвета. Потом еще. И еще. И уже спокойно сидел и уплетал все подряд — какие-то мясные штучки, какой-то гарнир, рыбу, салат, потом кофе, пирожные. Сорвался скиф с цепи. После завтрака я натянул свою «аляску» и вышел на улицу, набил, озираясь, трубочку… Этот ресторан стоит, как мол, посредине двух улиц, рассекает волны машин. И я стоял, глядя на все эти лимузины, платаны, бесконечный поток людей, среди которых многие были чернокожими и узкоглазыми. Это Париж, думал я. Пуская дым, пошел направо. И мне вдруг стало хорошо. Ну да, cognac делал свое дело. Но и вообще… Внезапно я почувствовал себя дома. Как такое может быть? Не знаю. Может, все дело в том, что много читал того же Хемингуэя, «Праздник, который всегда с тобой», его великолепная ода Парижу, читал Дос Пассоса, его «Трех солдат» — и один из них, став дезертиром, обретался как раз в Париже, прятался. Наташа моя работала на студии детских фильмов и обожала импрессионистов, считая их непревзойденными мультипликаторами, особенно Ван Гога. Квартирка наша на Кубинской пестрела иллюстрациями, копиями. И я пропитался этим. Наташа не раз замечала, что у меня улыбка доктора Гаше. Этот доктор был приятелем Ван Гога. Письма Ван Гога и книгу Перрюшо о нем и о других импрессионистах я, конечно, читал.

И вот — вот был здесь. Дышал этим воздухом, довольно прохладным в ноябре-то, но солнечным, пьянящим… Да, на улицах Парижа, особенно утром, воздух винный, наверное от того, что люди спешат на работу, благоухая одеколонами и духами. Ну а в обед — винами и прочими напитками. К вечеру в нем сильна табачная струя и ощутимо пахнет выхлопными газами.

Перед обедом я зашел в издательство к Гале и Жану, моя драгоценная борсетка была со мной, разумеется. Мы закрылись в кабинете, и я достал книгу. Это был детектив «Трактир на Пятницкой» Николая Леонова. Я совсем не любитель детективов, как вы понимаете. Но под обложкой детектива была совсем другая книга… Ее и приняли бережно в свои руки Галя и Жан Люки. Они ее уже видели в Питере, но с собой не взяли. И вот драгоценная редкость — у них. Осмотрев ее, они вернули книгу мне, посмотрели на обложку, спросили, что это за «Трактир на Пятницкой». Детектив, отвечаю, сам не читал… но, кажется, был такой фильм, говорят, чем-то похоже на «Место встречи изменить нельзя» с Высоцким. Они переглядываются. Может, нам его на радостях издать? Галя русская, вышла замуж за француза. Но и Люк сносно говорит по-русски. И они мне вручили небольшой задаток. Договорились, что за книгой и мной приедут послезавтра. Намечался уикенд, на вечеринку соберутся интересные люди, среди них будет эксперт по древностям. Все-таки заключения наших спецов, к которым обращался мой родственник, им было недостаточно. Ну что ж…

Выйдя от них, я пошел прогуляться, да и завернул в магазин, каких у нас еще и в помине не было, такой дворец магазинов, с лифтами, кафе, музыкой. Деньги есть.

Купил туфли, свитер, рубашки, брюки, куртку, носки. Продавщица была черной француженкой, точнее шоколадной. Оглаживала меня мягкими руками, что-то мурлыкала, смеялась, показывая белые крупные зубы и язык. То ли смеялась над моей неуклюжестью, то ли что-то предлагала, капиталистка.

Сапоги и старые тряпки я просто сунул в урну. Давно мечтал об этом. В каком-то фильме про север или в рассказах Джека Лондона это было: возвращается парень в город и так вот меняет свою одежку.

Но что это значит? Здесь — город, а Россия — деревня?

— Хых, — просмеялся Вася. — Деревня, да еще с крепостными порядками.

Митрий Алексеевич взглянул на него.

— И мне так показалось.

— Дядечка, ну, давай дальше, — попросила Валя.

В новой одежке я почувствовал себя увереннее. Только проклятые туфли скрипели. И цвет их уже не казался мне таким приятным, а напоминал рыжую корову. Это были португальские штиблеты. Прошитые, из крепкой и вместе с тем мягкой кожи. Но скрипучие. Что там в них скрипело? Это меня раздражало. Я уже подумывал о покупке новых. И тут на меня напало раскаяние. Россия мне увиделась жалкой, сирой, холодной. И там бегает на студию в прохудившихся сапожках Наташа, в потертом пальтишке, беретке. А я тут покупаю себе царские одежды… Но сделку можно было считать совершившейся. И все же я решил поскрипеть.

Вечером завернул в кинотеатр и смотрел фильм про Ван Гога на французском языке. Да мне все и так было понятно. В кинотеатре все курили. Я так и не решился.

Вообще все эти «бонжур», «вуаля», «мсье», «мадам», «мерси» — весь этот язык казался театральным, книжным, киношным.

Утром во дворике поет птица — тоже по-французски. Я, конечно, встал, прокрался к окну, осторожно выглянул. Она сидела за кустом на обшарпанном каменном вазоне. Наверное, слетела туда попить водички. Да вот беда — ночью выпал иней. Все лужицы покрылись ледком. Изящная птаха, поменьше воробья. Оранжевое надхвостье и такого же цвета подергивающийся хвост. Верхняя часть птички черноватая. Начал припоминать… В детстве я увлекался орнитологией, даже думал стать бёрдмэном. В парках Питера и под Питером мы ловили птиц с пацанами, обменивались ими, продавали, даже устраивали экспедиции в леса за птицами, один раз добрались до карельских лесов, но птиц много и прямо в городе, в Петергофе, в Александрийском парке, в Гатчине, в Павловске, в Царском Селе… Потом я это забросил, заболел декабристами почему-то, захотел избрать военную стезю. Но препарирование мертвых птиц в орнитологическом кружке тоже не прошло даром, и меня влекло в медицину. Такая вот смесь. Впрочем, не особо оригинальная. Был такой писатель Соколов-Микитов, в Первую мировую он служил медбратом, потом мотористом на тяжелом бомбовозе «Илья Муромец», а кроме того был еще и матросом, и журналистом. Да, и он любил птиц, они у него летали по дому… Жил он одно время в Ленинграде, и мой старший брат однажды слушал его выступление на каком-то мероприятии. Белобородый подслеповатый старик… И тут я все-таки припомнил: горихвостка. Только поет что-то грубовато, наши-то поют звонче, ярче. И все-таки голова и грудка — как будто она в печной трубе побывала…

Валя засмеялась.

Потом я узнал, что это действительно горихвостка, но не садовая или обыкновенная, а чернушка. Раньше они живали на Кавказе и в Европе, сейчас уже даже в Архангельской области попадаются.

Да, песенка ее грубоватая. Так и в языке французов есть известная грубоватость, картавость, по-простому говоря.

— Значит, Фасечка тоже по-французски умеет, — проговорила Валя.

Вася взглянул на нее, хотел что-то сказать, но передумал. Митрий Алексеевич неторопливо продолжал свой рассказ.

После душа идешь в холл с живой зеленью, дальше столовая, темная индианка или пакистанка подает плетеную корзинку с булками, кувшинчик кофе, молока… У Хлебникова есть стихотворение, мол, мне мало надо, краюшку хлеба да каплю молока… А его хорошо передразнил другой поэт, сейчас вспомню… Там забавно так… Кажется, вот: «Дай мне два кувшина сливок, / Дай сметаны полведра, / Чтобы пел я возле ивок / Вплоть до самого утра!»

— Хых-хы-хы-хы! — зашелся смехом Вася.

Валя тоже прыснула, но, взглянув на Васю, попросила не смеяться, а то не получится дослушать про Париж.

Ну а вообще-то я там много пил вина, а не молока. Только завтрак и был трезвый.

Франки казались мне игрушечными какими-то деньгами.

Было довольно прохладно. Облетали каштаны, платаны. Хотя всюду много еще краснело, и белело, и синело живых цветов. Но небо было светозарным. Индейское лето цвело среди серых камней, над серыми водами Сены рыжей листвой платанов.

— Почему индейское-то? — спросил Вася.

— Так французы называют бабье лето, — откликнулся Митрий Алексеевич.

— А, — вдруг вспомнил Вася, — у Моррисона есть такая песенка «Индейское лето». Он же и помер, кажется, в Париже, от передоза, вот дерьмо-то какое с ним приключилось.

Ну и я чувствовал себя немного индейцем. А индейское лето меня бодрило. На автомобилях был иней. Парижане все равно ходили в пиджаках и плащиках, ну, заматывали шарфы длинные. Или я об этом уже говорил? В метро впереди идущая девушка забрасывала конец шарфа за плечо и накрыла мне лицо. Ее подружка увидела, захихикала. Я галантно молвил: «Мерси». И надо было видеть, как вспыхнули глаза этих девушек, как они развеселились. Понравился, решил я. Впрочем, тут же подумал о произношении. Живые француженки довольно интересными мне показались, в них было что-то птичье, остро-изящное, чуть-чуть неловкое, угловатое.

Париж — это уплотнение пространства, дома и башни вздыбливаются горными системами, мосты стремятся к автономности — оторваться от берегов и жить по-своему. Париж — мир многоярусный, быстро его не освоишь. Да и никогда.

Когда я вернулся в гостиницу, портье объяснил жестами, что мне звонили, и передал телефонный номер.

Этот парень как-то сразу невзлюбил меня. Не знаю, в чем дело. Я пытался с ним изъясняться по-английски. Когда приходил, то называл номер моей комнаты: файв, — и он начинал отсчитывать дальше: сикс, севен… Издеваясь, по-моему.

Сквозь толстую кожу новых башмаков проступило темное пятно. Я разулся и увидел окровавленные пальцы, мозоли лопнули, а я и не почувствовал, шел по улицам и мостам в трансе ходоков-почтальонов старого Тибета, лун-гом-па. Может, иногда и левитировал, как они. Я побывал в музее, устроенном в здании старого вокзала, попал в комнаты с полотнами Ван Гога, — как будто угодил в малое собрание радуг, прошел вдоль Сены с ее букинистами, цветами, кафе, бродягами под мостами — до собора Парижской Богоматери…

Валя перекрестилась.

— Какая же она, дядечка?

— Суровый собор и проникновенный, я бы сказал.

— Так и наша Одигитрия стро-о-гая очень после расчистки-то московской.

Над Сеной зеленые бороды растений по отвесным стенам. Латинский квартал странно телесен, как будто это застывшая плоть, ну да, окаменевшая, но при этом какая-то живая, теплая. Словно все отшлифовано ладонями — вот. А там ни деревца я не увидел. Сплошь камень. Телесные лабиринты средних веков.

Принял душ с бесплатным шампунем, жидким мылом. Сел, откупорил бутылку чешского пива, глотнул. Ну что? Да, номер телефонный.

В трубке я услышал женский голос. Женщина представилась. Калерия Степановна. Я немного напрягся. Все-таки оставаться до конца спокойным в этой ситуации я не мог.

— Кто за вами гнался? — спросил Вася.

— Монстры сознания. А может быть, ангелы.

Валя перекрестилась.

Калерия Степановна сообщила, что звонит по просьбе Люков, завтра предстоит званый ужин в загородном доме Люков, и она приглашена туда, как обычно, переводчицей.

— С какого на какой? — уточнил я.

— С русского на французский и обратно, — ответила женщина.

— Но Галина ведь говорит по-русски и по-французски, да и ее Жан, — сказал я.

— Ну, естественно, — откликнулась она. — Но ведь это докука — переводить за столом, — объяснила она и тихо засмеялась.

— Вы у них работаете переводчиком? — догадался я.

— О, нет, что вы. Так просто, оказываю услуги.

— Понятно, — сказал я, хотя и не все уразумел.

Возникла пауза.

— Ну вот мы и познакомились заочно, — промолвила Калерия Степановна. — Я завтра за вами заеду.

Снова пауза.

— Простите, вы давно из России? — спрашивает она.

— Из России? — переспросил я с удивлением, как будто речь шла о чем-то фантастически далеком и уже недостижимом. — Да нет, только вчера прилетел, — вспомнил я и сам этому поразился.

Казалось, что между мной и Россией дни и дни, ночи и ночи и горы каких-то событий.

Калерия Степановна молчала.

— Алло? — спросил я.

— Вы уже видели Нотр-Дам? Елисейские Поля? Побывали на Монмартре?

— Кое-что видел, но не все.

— Если хотите, могу быть вашим гидом.

— О, нет, спасибо, — тут же откликнулся я.

Калерия Степановна стала извиняться, заторопилась и повесила трубку, попрощавшись до завтра, так что мне даже стало немного стыдно и жаль ее, что ли. Наверное, ей просто хотелось пообщаться со свежим человеком из… России.

Из России.

Я вдруг сообразил, что успел отвыкнуть от этого слова. Точнее, так и не смог к нему привыкнуть. Нам всем ближе был Союз. Производственное какое-то слово, понятие. Вызывает в сознании космический агрегат, конечно. И какие-то цеха мерещатся, потом улицы, по которым едет лимузин с Гагариным, толпы, пестрящие цветами. Потом комбайны в полях, заводские трубы…

В последнее время все упирали на Россию, эРФэ. «Дорогие россияне», — говорил Ельцин.

Но все-таки мне как-то не хотелось бродить по Парижу вместе с соотечественницей, да к тому же немолодой, далеко не молодой, судя по голосу.

Странное дело! И сутки еще не миновали, а я чувствовал себя каким-то парижанином, но только не русским, точнее, не россиянином и тем более не постсоветским. Мне хотелось избыть все, так сказать, родимые пятна, не иметь ничего общего с соотечественниками. На улицах уже довелось мельком слышать русскую речь — она меня резанула. Быстро глянув на говоривших, каких-то явно молодоженов, ошалевших, видимо, от свадебного подарочка — поездки сюда — состоятельных родичей, я резко свернул в проулок и кинулся прочь, как от чумы. Родина моя лежала где-то за морями и болотами, а скорее в болотах — зачумленная, скрежещущая зубами, ворочалась в кровавых хлябях Чечни, то ли мучаясь от родовых схваток, то ли истекая кровью после аборта.

И как только я включил телевизор, то и увидел кадры из Чечни с французским гортанным текстом. А между собой чумазые ребята в шлемофонах переговаривались по-русски, прапор выматерился. Вдоль глиняной стены шли беженцы. Цвет был ржаво-грязный, даже у неба. Как похожи войны!.. Черт. У меня скулы свело от тоски, и я быстрее переключился на другие каналы, увидел яхты, море, потом протестующих, кажется, фермеров, один был в тирольской шляпе с длинным пером, энергично размахивал руками, выкрикивал… Но позади митингующих синели горы, тянулись ухоженные чистые поля, высились скульптурно прекрасные деревья, домики с черепичными крышами… Это был другой мир, это была другая планета. Да и сами французы отличались, например, от петербуржцев. В метро казалось, что едут учителя да врачи, журналисты. Преобладание интеллигентных лиц поразительное. А ведь некую интеллигентность все отмечают у петербуржцев. Ну, в парижском метро русские сразу видны, они похожи на объездчиков и лесорубов. Хотя позже мне удалось увидеть и довольно знаменитого русского, чье лицо можно считать образцом интеллигентности, не утратившей решимости, мужества.

Я не хотел ничего слышать и знать о России, это точно. Об очередях, разборках, убийствах, депутатах. О шоковой терапии. О коммунистах, демократах. О Басаеве, Павле Грачеве, Радуеве, Гайдаре, Чубайсе, Руцком, Хасбулатове, Макашове, Собчаке. Мне они представлялись одного цвета — цвета воронья из картины Ван Гога, последней, как говорят, перед роковым выстрелом, воронья над хлебным полем под тучами…

Я отпил пива и задымил трубочкой.

Вечером я все же решил выйти на прогулку. Надо было не упускать возможности посмотреть на Париж, срок моего пребывания неумолимо истекал, хотя я только приехал. По армейской привычке я взял, конечно, походную аптечку. И подлечил немного пешеходные раны. Залепил их пластырем да и снова отправился по индейским улицам. Шел, шел вместе с другими пешеходами, переговаривавшимися на всяких разных языках, свернул в метро, уехал куда-то за Сену. В китайском кафе попил чая особого приготовления, копченого.

Заплутав, где же я оказался? В квартале, где происходил какой-то древний спектакль. Возле открытых дверей домов стояли женщины, зрелых лет и помоложе, белые, но все больше черные, стояли, подбоченясь, выпятив груди, обнажив бедра, с отрешенными, накрашенными лицами, напоминавшими какие-то маски «козлиных представлений», сиречь — трагедий.

Господь слишком зарядил нас. И вот по улицам медленно шли различные господа, туристы, скорее всего, и внимательно смотрели на женщин.

Причем как-то так вышло, что женщины эти все находились на одной стороне улицы, а зрители-мужики на другой. Некоторые мужчины останавливались и стояли, смотрели. Нужно было перейти дорогу. А вот на это пока никто не отваживался, все лишь приглядывались, как некие экскурсанты к экспонатам в музее.

Одна пышная мадам просто оголила грудь для вящего убеждения, хотя на дворе ведь осень, пусть и средиземноморская и атлантическая. И вдруг один высокий черный в элегантном костюме, с «дипломатом» в руке решительно пошел через дорогу и приблизился к белой женщине, остановился, заговорил.

Накрапывал дождик. Уже сияли фонари. По Сене проплывали корабли. Под серым небом четко вырисовывались чудовища собора Парижской Богоматери. Щебетали француженки, в клетках — на птичьем рынке неподалеку — птицы. На сырой набережной кантовались бродяги. Там и сям даже краснели их костерки. Но как только полицейские приближались, костерки гасли…

— Как?! — не удержалась от замечания Валя. — И там?

— Хых, а ты думала, что только вам можно? — весело спросил Вася. — Бомжи всюду. Пора бы уже создать такую ассоциацию. Бомжи всех стран, соединяйтесь.

Меня, конечно, заинтересовал птичий рынок. Жаль, что уже клетки убирали, увозили. Но я успел заметить там горлиц, овсянок, соловьев, канареек. И странных черноголовых щеглов: почти белые грудки, с розовыми и красноватыми вкраплениями, а головы черные. И еще… еще мне померещилось, что я узрел черноголовых бюльбюлей. Это красавцы в желтой перламутровой накидке с изумительно синими глазами.

— Как Фасечка? — тут же спросила Валя.

— А у Бюльбюль-оглы, певца, ведь черные, — сказал Вася.

Я мечтал их увидеть живьем еще раз. Однажды мне это удалось… И я не поверил тогда своим глазам: таких синих глаз не бывает у птиц. Наша встреча была внезапной, мгновенной, бюльбюль вылетел к арыку, у которого мы залегли, сел на ветку и посмотрел мне прямо в глаза… Я попытался поговорить с продавцом, пожилым мсье с седыми аккуратными усами, в серой кепке, красной куртке-жилетке. Но мы плохо понимали друг друга. Или у него было скверное настроение, не знаю. Или он спешил. Но всегда можно уделить пару минут? Он кашлял и сморкался. Недовольно смотрел на меня. Я просил показать клетку с птицами, тщетно булькал «бюльбюль, бюльбюль», — он не понимал, бормотал свое «Closed» по-английски. Но все-таки показал одну клетку, потом другую. Неужели мне показалось? Тут он сжалился, увидев, как я приуныл, и поманил меня в свою лавку. Глаза мои разбежались. Там были красные канарейки, соловьи, попугаи, гульд «шеке» с красными головками и зелеными накидками, королевские попугайные амадины, великолепные попугаи жако в пепельном, с пурпурными хвостами, и один из них тут же крикнул: «Bonjour mec!» Как потом я узнал, «мек» — мужик. Интересно, а женщины сюда не заглядывают, что ли? Или этот жако знает, кому и что говорить? Но моего бюльбюля здесь не было. Я снова побулькал. Торговец развел руками. Может, мне поблазнилось. Извинившись, то есть пробормотав по-французски «десоли» — это я сразу запомнил, мол, нету у меня соли, простите, я вышел.

В разрывах туч над Сеной горела голубая звезда — как глаз черноголового бюльбюля. И меня это настигло. Вдруг внезапно проснулась старая страсть. Глаз этот птичий над Сеной пробил меня. Почему я здесь? А не в лесах и парках? А если здесь, то почему не занимаюсь тем, чем и должен заниматься бёрдмэн? Это как всякая страсть, ну, допустим, филателия или нумизматика. Где-то я читал, что монеты пробивают свою жертву искоркой реверса.

— Как Снежная королева того паренька, — подсказал Вася, — уколола иголкой.

Слева высился освещенный фасад Парижской Богоматери с горгульями на закорках…

— Это хто? — с тихим ужасом прошептала Валя.

…химерами, фантастическими существами, полуптицами… Но и люди, бродившие внизу, представлялись какими-то странными… Ну, если вспомнить набухшие кровью хляби Чечни.

По Сене, похожей на леопардовую шкуру, плыли речные трамвайчики с иллюминацией, туристами. В Латинском квартале за Сеной, куда я снова попал, средневековые жонглеры бросали и ловили факела, изрыгали огонь, ходили на руках и ходулях, играли на флейтах. И отблески живого пламени на лицах, на каменных стенах точно были средневековыми. Я стоял, покуривая трубочку, и смотрел на акробатов. Париж, конечно, не был похож ни на один из виденных мною городов. Он был утонченно-суров. Не знаю, видели вы фрески Кносского дворца на Крите? Там игры с быком, потом… царь-жнец, — у акробатов и царя тонкие талии, хрупкие черты, длинные волосы, но во всем чувствуется ловкость и сила. Во всем облике Парижа и было что-то от критской цивилизации.

Заснул я поздно, и, разумеется, увидел птицу, очень крупную. Ее хотели подстрелить. Но я удерживал этих людей.

Птица опускается, она ростом с человека. У нее тяжелые синие крылья. Она глядит прямо на меня — и вдруг начинает грозно наступать. Тогда и я вскидываю свое оружие. Птица в гневе проходит мимо. Я понимаю, что сглупил, бегу за ней, молю о прощении. Наконец она резко останавливается, оборачивается, кладет крылья мне на плечи и целует меня в лоб.

Я где-то вычитал, что ученые после исследований заключили следующее: слова нами расцениваются по трем базовым признакам: контакт, еда, убежище.

Пробудившись, я раздумывал, что было в поцелуе птицы? Хотя она ничего и не говорила. Но ее выходки были именно выразительны. Просто «контакт»? Интересно, зачем же ей нужен был контакт со мной? Кто она такая вообще? Откуда взялась?

Вспоминаю вчерашнее происшествие на птичьем рынке. И тут же созревает план: позвонить Калерии Степановне и ненароком вывести ее туда. Душ. Завтрак. Во дворике песня горихвостки. Еще немного выждав, звоню. Никто не отвечает. Жду, хожу по комнате, курю. Снова набираю ее номер. Есть!

— Да, алло?

— Простите, но хотел уточнить, — начинаю издалека, — во сколько вы за мной заедете?

— Это будет завтра, — отвечает она.

— Тем не менее, по армейской привычке, знаете ли, хочу иметь расписание…

— В пятнадцать часов, — говорит она. — Надо выезжать загодя, могут быть пробки.

— Хорошо… Значит, я успею побывать во многих местах сегодня и завтра до обеда.

— Видимо, да.

— Сначала на Елисейских Полях, — делюсь с ней планами, — потом в Лувре, затем в музее Пикассо…

— О, планов громадьё, — смеется она.

— Да, музей Пикассо не сразу и найдешь…

Она молчит. Тогда набираюсь храбрости или наглости, часто одно от другого ничем не отличается, как бегемот от гиппопотама, и спрашиваю, нет ли у нее времени и желания прогуляться?

— Только не в Лувр, — тут же отвечает она.

— По Елисейским Полям, — предлагаю.

И мы встречаемся через час у ресторана «Ротонда». Она меня сразу узнает. А я ее — нет. Ожидал увидеть русскую, но передо мной остановилась скорее немка или англичанка, белокурая, в старомодной шляпке, со светлыми глазами, неярко накрашенными губами, невысокая, в темно-зеленом пальто. Она протянула мне руку в перчатке, и я ее сдуру поцеловал.

— Да что вы! — опешила она.

Я глупо улыбался, изображая из себя этакого гусара. Хотя мне просто не терпелось побыстрее оказаться на острове Ситэ, среди цветов и птиц.

Калерия Степановна была не на автомобиле, по Парижу проще передвигаться в метро, на автобусе или даже пешком. И мы отправились на Елисейские Поля. Нырнули в поезде метро под Сену, и — вуаля! — Елисейские Поля.

Глаза Вали жадно горели.

Ну что такое эти поля? Поля блаженных в загробном мире греков на берегу Океана? Начинаются они от площади Согласия, от обелиска… как его… в общем, от подлинного египетского обелиска, такой каменной стрелы, нацеленной в небеса, которой уже этак три тысячи лет. И тянутся до Триумфальной арки. Сперва что-то и впрямь напоминает поля, ну, с зеленью, кустами, деревьями, цветами, хотя и осенними, уже вянувшими, облетавшими или даже облетевшими полностью. Здесь вавилонская пестрота языков, одеяний, царят праздность и деньги, а как же. Это самая дорогая улица в мире, ну или одна из таковых, аренда квадратного метра стоит тысячи долларов, наверное, около десяти тысяч. В тот раз там были инсталляции: макет коровы на сухом дереве, огромная железная клетка, в которой можно было сфотографироваться, что десятки планетян с желтыми, белыми, шоколадными лицами и разнокалиберными глазами с удовольствием и делали, как будто они и в самом деле могли считать себя свободными, — так почему же не пошутить? Еще там был гигантский отполированный камень с нишей, в которую входили и тоже фотографировались. И всякие прочие изделия авангардистов-монументалистов. Ну а дальше начиналось уже откровенное торжество желтого дьявола: роскошные витрины, звездно бликующие лимузины, наряды и драгоценности, кинотеатры, рестораны, офисы авиакомпаний, банков, туристических агентств. И Триумфальная арка Наполеона со скульптурами, списками его побед.

Все это я осматривал под рассказы Калерии Степановны. На обрывки русской речи иногда кто-то остро взглядывал и быстро стыдливо отворачивался, так я узнавал соотечественника. В одном магазине, куда мы зашли, к нам сразу направилась молодая продавщица, и, хотя мы еще не произнесли ни слова, заговорила по-русски. Удивительно. Ну ладно я, но Калерия Степановна? Вылитая иностранка. А продавщица уже расспрашивала нас о Москве, о переменах и так далее, разглядывая нас просто с какой-то эротической ненасытностью. Щеки ее рдели, глаза блестели.

Потом мы обедали с Калерией Степановной в каком-то кафе. И мне уже не надо было беспокоиться насчет меню. Тут уже настал мой черед рассказывать. И Калерия Степановна слушала… ну, если и без того неистовства продавщицы, то с глубоким вниманием. Я выпил водки. Калерия Степановна сначала отказалась, предпочтя белое вино, но вдруг отставила свой бокал и попросила плеснуть и ей немного водки.

Она была приятной тихой женщиной за шестьдесят. Сейчас она одна жила в Париже, в трехкомнатной квартире на окраине. Ее дочки разлетелись, одна обосновалась в Америке, выйдя замуж за врача, другая — в Израиле, связав свою жизнь с тамошним военным. Калерия Степановна была на пенсии, подрабатывала у Люков переводчицей. Узнав, что я бывший военный врач, она прониклась ко мне настоящей симпатией. Оказывается, и она была причастна к этому братству не братству, но сообществу: работала всю жизнь анестезиологом. Я на военной кафедре медвуза получил звание, думая таким образом повенчать коня и трепетную лань. Что ж, повенчал… И верхом на сем звере оказался на Востоке. Но ведь с гуманной миссией, правда? Сверхгуманной.

Калерия Степановна не могла уразуметь, почему я изменил нашему общему делу и занялся каким-то пошлым бизнесом. А я в то время как раз был в доле с майором, свернувшим в Неву от наседавших братков и красных, то есть ментовских крышевателей. Наш общий долг теперь был на одном мне. Мы заложили квартиру. И вот я здесь, удачная сделка все могла спасти. Но не буду же я об этом рассказывать? Да и о том, почему же я оставил белый халат.

Оставил.

Он был в крови. Случайной… Но и вам ни к чему это знать.

______________

Митрий Алексеевич все-таки набил трубку, щелкнул зажигалкой, и его лицо с заросшими щеками окуталось дымом. Снег за окном все летел, птицы помалкивали, словно тоже слушали… В комнате уже было сумеречно.

— Дядечка, — попросила Валя, — дай и мне.

Но он ее как будто не услышал. Вася махнул на Валю.

— Стойте, — вдруг сказал Митрий Алексеевич. — Но… мы же пропустим «Радио Хлебникова»!.. — Он глянул на часы. — Сейчас начнется!..

Сейчас начнется

Митрий Алексеевич встал с отчаянно взвизгнувшей всем своим железным скелетом кровати, взял с полки радиоприемник, довольно внушительную бандуру советского еще, наверное, производства, и включил, но, вспомнив, что света нет, начал собирать батарейки. Одной не хватало, ее Вася раскрошил для добывания угольного стержня.

— Снять аккумулятор с мотоцикла, — тут же подсказал Вася.

И они вдвоем пошли в конюшню. На улице было белым-бело, как будто все изображение решительно перевели в монохром. Сняв аккумулятор, они вернулись, Вася тут же подключил радиоприемник в деревянном корпусе с надписью «Океан 214». И «Океан 214» тут же зашумел.

— А он ловит эф-эм? — поинтересовался Вася.

— Да, Пирожков по своим схемам и печатным платам его переделывал, он старый радиолюбитель, в советские еще времена собрал радиостанцию и что-то пробовал вещать, пока под окном не остановилась военная машина с локатором.

Митрий Алексеевич покрутил колесико настройки, поправил антенну, усилил громкость. Звучание оказалось довольно чистым. От антенны шел провод к окну.

«…вообще читать Белого трудно, особенно начинать. Я несколько раз приступал — и оставлял затею. Скучно! И кто все это рассказывает? Язык мещанско-деревенский. Автор так изъясняться не будет. Это кто-то из местных жителей? Но откуда он все знает? Тогда лучше бы ему высказываться в форме домыслов, слухов, предположений. Кстати, такая же манера и у Ремизова, слова в простоте не скажет; вокруг банальных вещей какие-то исконно-посконные рюшечки, — и все как-то слащаво-сентиментально, с вывертами», — говорил немного сипловато ведущий или кто там.

— Угу, — молвил Митрий Алексеевич, — уже идет… Это Олег Трупов.

«Но вот Белый пишет о Катеньке Гуголевой и напрочь забывает мещанское косноязычие, но начинает присюсюкивать, аки барышня».

Фоном идет фортепианная музыка.

«Нет, все вызывает сомнение и раздражение. Дионисийствующий Дарьяльский, бегающий по лесам и полям, кажется шутом, провинциальным актером. Но вот вдруг он отбрасывает маску. Буквально — меняет костюм, переодевается — и отправляется из деревни на телеге медника, и все представляется не более чем игрой или сном, наваждением: радение голубей, зоревые поля — эти истинные жемчужины романа… Но и они могли бы померкнуть, не вывези телега медника героя и читателя из манерно-театрального мирка в суровую реалистическую прозу последних глав. Дарьяльский говорит: „Я писатель“. И внезапно видишь самого Белого, который однажды так же возвращался на попутной телеге из деревни… Миг пробуждения! Писатель возвращается из мира своих фантазий и пытается понять, что это с ним было, что это все значит. Морок фантазийный он старается поверить алгеброй логики. Тут ему начинает мерещиться, что фантомы не оставят его, отомстят, вызванные его волей, воображением к жизни.

И — отомстили, зарезали в садовом домике… Кто? Посланники секты „голубей“.

Наверное, все-таки пробуждение Дарьяльского было мнимым. И герой этой мистерии должен был погибнуть, иначе какая же это мистерия? Его заклевали „голуби“.

Написано это, правда, с неотразимой решительностью и силой. Белый видит наяву эту сцену. И все-таки это продолжение его мещанско-деревенских снов.

Хорошие сны и книги, как доброе вино, оставляют послевкусие. Послевкусие „Серебряного голубя“ довольно сильное, стойкое. Нет, лучше сказать, что это какие-то зрительные впечатления: сполохи полевых зарниц. Можно, впрочем, еще раз перечитать: „И душа Петра омывалась в слезах: он шел за зарей по пустому полю, растирал горько-пряные травы…“ Петр слышит зовы поля. И чувствует: „Жить бы в полях, умереть бы в полях, про себя самого повторяя одно духометное слово…“

Поля России — символ ее тайны. Поле России — ее море.

Что за тайна? Сирое убогое пустынное поле — и вдруг убирается в жемчуга росы или золотится хлебами.

Зачем убегать в поля?

Чтобы отыскать чистую веру, отрешиться от шума, слов, понятий, выйти в нечеловеческий мир, все забыть и испытать сердце.

Попытка детская, обреченная на провал. Стремление вернуться к истокам.

Хлыстовство — русское дионисийство. Переплавить страсть плоти в экстаз созерцаний горнего.

И Белый переплавляет вычурные словеса в чистый символ полевой веры: Серебряный голубь. Как это ему удается? Наверное, серебряный голубь однажды ему приснился…»

Начинает играть клавесин, звуки такие, будто птица корявыми лапами, когтями цепляет железные струны…

«Трудно представить, что писатель Белый не написал бы книгу „Серебряный голубь“. Здесь какая-то предопределенность. Такая же предопределенность чувствуется в его стихах, под которыми указано место написания: Серебряный Колодезь. Белый и есть цвет серебра. Все в соответствии с идеей провиденциальности названий Павла Флоренского, которую он развивал в работе „Имена“.

Само имя это А. Белый — как сон. Ему-то точно все казалось странным.

Хлебников писал Белому: „`Серебряный голубь` покоряет меня, и я посылаю вам дар своей земли.

Из стана осады в стан осаждаемых летают не только отравленные стрелы, но и вести дружбы и уважения“.

Наверное, Хлебников выпустил вестью какую-нибудь из своих птиц, свиристеля или жариря».

Продолжает звучать клавесин. Музыка замирает. Голос ведущего:

«Спасибо, Олег Николаевич, за рассказ об этом романе. С вами „Радио Хлебникова“ и я, ведущий Сказчич-Морочич, оставайтесь с нами».

Врывается музыка баяна и балалаек, исполняющих зажигательный «Полет шмеля».

— Фирменная заставка, — комментирует Митрий Алексеевич.

Женский сочный голос читает:

В пору, когда в вырей

Времирей умчались стаи,

Я времушком-камушком игрывало,

И времушек-камушек кинуло,

И времушко-камушко кануло,

И времыня крылья простерла.

Где-то далеко начинают бить и звенеть часы.

Ведущий Сказчич-Морочич: «Как уже догадались наши верные слушатели, Времирю пришло время. И он уже здесь с очередной порцией своих вечных сиюминутных вопросов. Приветствуем вас. И милости просим».

С минуту звучит музыка, бьют часы, энергичная и хищная пульсация заполняет эфир.

Вася оглядывается на Митрия Алексеевича и говорит, что это же… это же «Time» с альбома «The Dark Side Of The Moon». Митрий Алексеевич отвечает, что Пирожков и вся компания взрастали на этой музыке.

Музыка уходит на второй план, так и не раскатившись голосом, все пульсирует, а Времирь слегка скрипучим и протяжным голосом начинает свои вопрошания:

«Есть ли пространство мысли?

Для мысли?

Необходимо ли пространство для мысли?

Но тогда мысль приобретает материальность?

Или это особого рода пространство, как акаша для тонких вибраций йоги, эфир древних греков — местообитание небожителей?

Возможно ли время без пространства?

Есть ли у мысли время?

Представить пространство мысли — приблизиться к природе идеального?

У мысли нет пространства и времени?

А что же есть?»

Пауза, музыка громче, громче — и снова затихает.

«Если мысль — это слово, то ведь у слова есть время? А значит, и пространство?

Или все это — пространство и время — требуется для проявления идеального, то есть мысли, существующей вне времени и пространства?

Но зафиксировать мысль невозможно без вывода ее во время и пространство?

Есть ли идеальное, существующее вне этих категорий — времени и пространства?

И главное — главное — вне человека?..»

Снова бой курантов, пульсирующий ритм заполняют эфир.

Ведущий Сказчич-Морочич: «От Тебя, говорил Августин Аврелий, обращаясь к Всевышнему, ведь уходят и к Тебе возвращаются не ногами и не в пространстве. Все так. Но архаический партизан думает иначе, он знает, что к священному приближаются ногами, по дорогам в пространстве.

Что ж, впереди суббота и воскресенье, так что у нас всех есть время обдумать эти занятные вещи. Хм, если, конечно, у времени вообще-то есть воскресенье или суббота. Но, кстати, вот особого рода пространство для нас с вами точно есть — диапазон „Радиостанции Хлебникова“. Что же в этом пространстве мы повстречаем далее? Ведь это интересно, правда?

Итак…»

Снова баян и балалайки наяривают «Полет шмеля». И легко представить какого-то огненного шмеля, мчащегося в темном пространстве. Музыку перебивает другая, доносится голос, исполняющий «Бобэоби»:

Бобэоби пелись губы,

Вээоми пелись взоры,

Пиээо пелись брови,

Лиэээй — пелся облик,

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь…

Вася:

— Федоров, что ли?.. И его «АукцЫон»? Хых, как это у него получается… Язык сломаешь.

Тут же раздаются стремительные такты — это начало великолепной светоносно-стихийной, искрящейся безудержным юношеским оптимизмом и повелительно управляемой «Первой симфонии» Прокофьева.

Ведущий радостно: «Уступаю место Бобу Вээоми и очаровательной Лиэээй Гзи-гзи».

Два новых голоса, мужской и женский: «Привет! Привет!»

Боб Вээоми: «Видели снег?»

Лиэээй Гзи-гзи: «Нет ничего лучше весеннего снега! Он летит нотами, вьюжит, а нам не страшно. Ведь завтра все равно будет солнце».

Боб Вээоми: «Вот о чем мечтает любой сочинитель: превзойти слишком человеческое. И к этому же стремится философ: бросить на все нечеловеческий взгляд. Но приближаются к этому музыканты. Взять хотя бы „Прометея“ или „Экстаз“, там кипит протоплазма, на наших глазах возникает мироздание, причем такое впечатление, что об этом говорят именно силы, создающие все это».

Лиэээй Гзи-гзи: «Что вы хотите сказать?..»

Боб Вээоми: «Это и есть некая музыка мироздания. В Германии найдена древнейшая флейта. Как она звучит? Выпал снег».

Лиэээй Гзи-гзи (со смешком): «В лучших традициях зауми…»

Боб Вээоми: «Просто я прочел новость в газете о находке в Германии древнейшего музыкального инструмента. Это флейта из кости хищной птицы. Утверждают, что ей — флейте (да и птице) — тридцать пять тысяч лет. Тут же в памяти всплыли строчки подзабытого стихотворения: „И никогда не начинай играть, / Пока тебя не будет сопровождать / Великий Звук Лао Цзы“…»

Тут Вася произнес свое «хых» и оживился.

Боб продолжал: «Странноватая ассоциация? А ведь так и мог бы звучать коан: „В Германии найдена древнейшая флейта. Как она звучит?“ И в ответ — приведенные выше строки. На первый взгляд алогично. Но я уже окончательно восстановил в памяти источник стихотворения — это книга коанов „Железная флейта“».

Лиэээй: «Немного примитивно, извините, конечно за откровенность».

Боб: «Я это и понял. А тут выпал снег. Это вам нравится больше?»

Лиэээй: «В Германии найдена древнейшая флейта. Как она звучит? Выпал снег?.. Да, это уже ближе к истине и к тому, что мы сегодня будем слушать».

Боб: «Верно. Только у нас снег выпадет не в Германии и не в Китае, а где-то на севере — в Лапландии».

Лиэээй: «О да. И я вам расскажу сказку, мои маленькие большие друзья. Называется она так: „Солнце за дверью“.

Мари Бойне Персен, норвежская певица, исполняет саамские песни йойк, приправленные ритмами world music; эти ритмы, кажется, ей немного мешают, ну, на мой вкус. Но вот в этой песне нет ничего лишнего, что искажало бы саамскость. Называется она так: Vuoi Vuoi Mu, Idjagiedas. Как это переводится? Боб, вы в курсе?»

Боб: «Разумеется, я прошел и этот курс».

Читает:

Жарбог! Жарбог!

Волю видеть огнезарную

Стаю легких жарирей,

Дабы радугой стожарною

Вспыхнул морок наших дней.

Лиэээй: «Да, примерно так. Только не так жарко и ликующе».

Боб: «Это остается за дверью. Но чувствуется».

Лиэээй: «Эта заунывная песенка выражает наилучшим образом — всё. У нас, конечно, не север, но тоже окраина гиперборейская, солнца настоящего нет, что зимой, что осенью, да и весной и летом его маловато. Отсюда — те же чувства лапландские: тоска, депрессия. У народов севера и сказки печальные. Например, у юкагиров: кочевал одинокий старик, увидел юрту, ладную, чистую, эге, девушка, думает, заглянул в дымовое отверстие: точно — черноволосая сидит, шьет, а старик давно не умывался, грязь с его образины посыпалась, девушка подняла голову — и оказалась старухой. Старик скатился с юрты и бросился бежать куда глаза глядят. „Боялся, как бы старуха не погналась за ним“, — замечает рассказчик. А старуха тоже испугалась, выронила свое шитье в огонь. И только ночью вышла, смотрит — никого, одни звезды. Вернулась в юрту, раздула огонь, вскипятила чаю, напилась и легла спать. Конец сказки. Включаем музыку».

И дальше действительно зазвучала меланхоличная музыка и женский голос с тоской, но и внутренней надеждой запел.

Лиэээй: «И все-таки я бы предложила параллельный хлебниковскому перевод. Боб, вы не против?.. Надеюсь, и хлебниковцы не будут в обиде. Ну, вот о чем пела эта женщина: „О нет, моя маленькая желтая птица / О нет, моя летняя птица / Кукушка и орел / О нет! Моя ласточка / О нет! Моя ласточка / С гнездом под берегами рек / О нет! ночная Сова / Безграничное зрение / О нет! О нет! Меня“»…

Боб: «Мне эта Мари Бойне Персен и напомнила какую-то птицу. А может, шаманку».

Лиэээй: «Она вообще-то была учительницей. Родилась в саамской семье на мысу у реки, в самой северной норвежской губернии Финнмарк, отец ее был рыбаком и плотником. Там живут лестадиане. Лестадианство — консервативное направление протестантства, абсолютные трезвенники и противники современной музыки, но при этом знаменитые курильщики, их учитель пастор любил подымить. Саамские песни йойк они, конечно, считают бесовскими. Поэтому Мари жилось среди них трудно».

Боб: «Так вот откуда эта тоска».

Лиэээй: «Да. Отец ее стыдился, что они саамы, и говорил, что лучше бы она родилась норвежкой».

Звучит песня неожиданно на русском языке:

Кто Заполярья белым отмечен

Светом неярким, слушайте песню.

Я приглашаю петь вместе с нами

Белою ночью песню саами.

В море простора остров затерян,

Остров туманов, птицы и зверя.

Криками чаек, следом песцовым,

Белыми льдами он окольцован.

Боб: «Вот так сюрприз! Кола Бельды!»

Лиэээй: «Мари Бойне о северном сиянии говорила: „Северное сияние — это танцы душ тех, кто умер“. Мари училась в школе, испытывая тоску по родине. Да, это возможно: жить там, где родился, и тосковать по родине…»

Боб: «Что и происходило со многими, жившими в СССР».

Лиэээй: «После школы Мари Бойне окончила университетский колледж в Алте. И работала школьным учителем несколько лет. Наблюдала, как притесняют ее родичей, как шельмуют саамских женщин…»

Издалека звучит гитара, какой-то знакомый голос напевает. Но что это?

Боб: «Лиэээй, звукорежиссер ничего не перепутал?»

Лиэээй: «Нет!»

Вася с тем же удивлением:

— Да это Джон! Джон Леннон… «Working Class Hero», то бишь «Герой рабочего класса», хых, хы…

Лиэээй: «Да, это Джон Леннон…»

Боб: «И это-то он парень с рабочих окраин? Вы видели фото дома, в котором он провел детство? Вполне себе барский дом среди лужаек и деревьев».

Лиэээй: «Все верно. Об этом говорил и Пол Маккартни, что Джон был представителем среднего класса, но по сути — рабочим парнем».

Вася:

— Это уж так.

Боб: «Но при чем тут наша учительница из холодной норвежской глубинки?»

Лиэээй: «Именно эта песня вдохновила ее. И первая ее песня была попыткой написать такую же».

На песню Джона Леннона накладывается песня Мари Бойне Персен, у нее тоже гитара, но вскоре к ней присоединяется флейта. Мелодия та же. Лиэээй говорит, что она поет о несчастье быть в меньшинстве, стесняться своего языка, скрывать свое подлинное лицо; она взрослела, но смеялась вместе с норвежцами над саамами, так предавая себя; но теперь-то она знает, что язык драгоценен, в нем сила.

Боб: «Хлебниковские экскурсии в языковые дебри преследовали ту же цель».

Вася:

— А я бы все-таки дал перевод «Героя рабочего класса», зараза…

Лиэээй: «Но она спела норвежцам на их языке песенку под названием „Как быть господствующим народом“. Эта издевательская песня и рассказывает, как с помощью Библии, штыка и бренди приручать малых сих».

Звучит новая песня.

Боб: «Любят там, на Западе, песни протеста».

Лиэээй: «Да. Песни Мари так пришлись по вкусу господствующему народу, что однажды участник группы привел в ее дом на репетицию какую-то женщину, которая в конце концов объявила, что Мари присуждена государственная стипендия, и ее певица будет получать до шестидесяти семи лет, то есть до выхода на пенсию. И подружка оказалась вымышленная. Это была министр культуры Норвегии Хадия Тайик».

Боб: «Странные у них там обычаи. На миг я представил, что в нашу дверь стучится Мединский. Надеюсь, стипендии хватит на покупку новых бубнов?»

Лиэээй: «Вполне. Это пятьдесят с чем-то тысяч евро в год».

Вася:

— Черлт, и ее купили!

Боб: «Да, и что же, Мари успокоилась?»

Лиэээй: «Нет, конечно. Она все та же гагара, что тревожит своими хрупкими криками заливы фьордов, просторы тундры и прохладную кровь жителей городов. Разве гагару приручишь, Боб? Неужели вы могли подумать, что это и было Солнцем за дверью?!»

Слышен звонкий смех Лиэээй, в нем различимы и нотки сарказма. Смех сливается с музыкой новой песни Мари Бойне Персен, невыразимо грустной.

Снова звучат пикирующие ошеломительные балалайки и баян, исполняющие позывные радиостанции — «Полет шмеля».

Ведущий Сказчич-Морочич: «Наш шмель с музыкальной орбиты переходит на орбиту слова. Снижается он или взлетает? Вопрос в духе нашего Времиря. Но его в студии уже нет, он побрел по городу изучать заснеженные улицы, полные письмен и различных звуков. А вот Боб еще здесь, и мы адресуем вопрос ему».

Боб: «Ну, к примеру, Лев Толстой считал музыку служанкой литературы. То же и Набоков. Слово или звук? Звук слова. Чем мы и занимаемся с Лиэээй Гзи-гзи. То есть — исследованием песенной культуры разных стран и народов».

Доносится звук трубы.

Ведущий Сказчич-Морочич: «О да!.. Слышна труба Гуль-муллы».

Женский голос декламирует:

Ок!

Ок!

Это горный пророк;

Как дыханье китов, из щелей толпы

Вылетают их стоны и ярости крики.

Яростным буйволом пронесся священник цветов,

В овчине суровой голые руки, голые ноги.

Гуль-мулла высоким голосом: «Ок! Привет из Персии бессознательного, из Персии снов.

Превосходная суфийская притча Идриса Шаха „Идиот в большом городе“. Некто, попав в город, растерялся, увидев толпу, и подумал: „Как же я себя найду здесь?“ Засыпая в укромном месте, он привязал к ноге тыкву. А кто-то подшутил, привязав ее к своей ноге. Идиот проснулся и вскричал: „Если ты это я, то кто же тогда я?! И где я?!!“

Вот этого изумления — неужели это я? и что это за мир? — нам всем не хватает.

Но я вам подарю рецепт удивления. Чох пуль! Чох шай![5]»

Звучат бубны и дудки.

Гуль-мулла: «Все просто, даже очень просто: вот ты идешь на базар или едешь в свой офис, ожидаешь на остановке, да? Или уже сел в троллейбус или спустился в метро. А может, уже входишь в этот офис со стеклянными дверями. Так возьми и на миг вообрази, что это тебе снится. Очана! Мочана![6]»

Звучит музыка, это песня из альбома Федорова-Хвостенко-Волохонского-Волкова «Сноп снов»:

Как долгий день, продлившийся в века

Мне португальский слог приснился на минуту

Стремился он в испанские бега

Чтоб на границе снов затеять смуту

О музыка души моей, молчи

Кричи, рви струны, рвись из пепла пенья!..

Все затихает.

Гуль-мулла: «Пепел может и пробудить, если его достаточно, как, например, у хозяйки, что высыпала на голову подвижника Хири, о котором рассказывал Аттар, корзину пепла. И он пробужденно возрадовался, что это был не огонь, коего он, грешный, только и достоин!

А я вот шел несколько лет назад мимо одного дома и был ошарашен разорвавшимся в двух шагах пакетом с водой. Взялся вычислять шутника. И вычислил. Голова мальчишки появилась из-за перил балкона. Поднялся в эту квартиру и у открывшей заспанной мамаши потребовал надрать уши сыночку. Боюсь, что за эти годы ни капли не поумнел и поступил бы так же и сегодня. А это была только вода.

Но мы сейчас толкуем не о пробуждении все-таки, а о снах наяву. В мою Персию доходят слухи с Запада. Тамошние ученые мужи до сих пор не могут указать разницы, которая существует между чувством в искусстве и реальным чувством. И тут надо добавить — и чувством, которое испытываешь во сне. Что, разве не так?

Еще говорят на западе так: „Положительная роль психики не в отражении, а в том, чтобы не всегда верно отражать, то есть субъективно искажать, действительность в пользу организма“.

Наверное, так, как в одной из притч мудреца Абу Хамида Ал-Газали».

Слышна восточная музыка.

Гуль-мулла под музыку и стариковское пение продолжает: «Арабы как-то возвращались из путешествия, завернули на могилу одного щедрого человека да и заночевали поблизости. И вот одному из путников этих и приснился тот, кто почивал в могиле, и он предложил обмен: верблюда на жеребца. Странник согласился, ибо жеребец этот был известен, потому он и приснился путнику, видимо. Наверное, перед сном все они толковали об этом умершем человеке, о его знаменитом жеребце. И щедрый человек сразу зарезал жирного верблюда, чтобы попотчевать всех. И тут спящий проснулся. И что же он увидел?»

Гуль-мулла: «Очана! Мочана! И вот что он увидел. На шее его жирного верблюда кровь. Как? Откуда? Кто-то поранил его? Может, ворон или волк? И тут он вспомнил сон, мгновенье думал — и зарезал верблюда. И путники хорошо попировали да и отправились в дальнейший путь. А на следующий день вдруг услыхали позади топот. В клубах пыли кто-то приближался к ним. Всадник спросил, чей верблюд был зарезан день назад у могилы. „Мой“, — ответил хозяин верблюда. „Тогда возьми этого скакуна, он твой!“ — воскликнул всадник, оборачиваясь к привязанному позади прекрасному жеребцу. „Но кто ты?!“ И тот ответил, что он сын щедрого человека, приснившегося ему и велевшего отдать скакуна тому, кто зарезал у его могилы верблюда».

Снова музыка.

Гуль-мулла: «Сон был в угоду голодных путников, видно, им давно хотелось хорошенько закусить, а? Очана! Мочана!

Это и происходит во сне. Субъективное искажение мира. Мир сна человечен, исполнен непередаваемых смыслов. Это наяву ты безразлично взглянешь на какой-то предмет, на шарф, чашку или нож. Во сне эти вещи приобретут вес и значение символов. Можно сказать, что пространство сна — живое, одухотворенное, и тем оно прекрасно. В нем почти всегда таятся спасительные силы.

Эти приключения в области бессознательного завораживают. Хотя порой ничего особенного и не происходит. Так, бредешь себе куда-то или везешь на ослике свои пожитки: запасные кроссовки, джинсы, спальник, коврик, компьютер… А навстречу Диоген Лаэртский, с бородой, в тоге, без лампы, с нею ходил его тезка, но со своей историей: „Эпименид… был сыном Фестия; родом он был критянин из Кносса, хотя с виду и не похож на критянина из-за свисающих волос. Однажды отец послал его в поле за пропавшей овцой. Когда наступил полдень, он свернул с дороги, прилег в роще и проспал там пятьдесят семь лет. Проснувшись, он опять пустился за овцой в уверенности, что спал совсем недолго, но, не обнаружив ее, пришел в усадьбу и тут увидел, что все переменилось и хозяин здесь новый. Ничего не понимая, он пошел обратно в город; но, когда он хотел войти в свой собственный дом, к нему вышли люди и стали спрашивать, кто он такой“».

Тут Вася Фуджи восхищенно рассмеялся в темноте.

Гуль-мулла: «Что, вы мечтательно улыбаетесь? Многим хотелось бы проделать то же? Но не спешите-ка. Представьте, что вы уснули где-нибудь в своей Твери, у трактира под деревом — за пятьдесят семь лет до седьмого ноября одна тысяча девятьсот семнадцатого года? Кто знает, перед лицом каких событий мы окажемся, проснувшись в две тысячи семьдесят втором году? В апреле? Но можно поступить и так: отнять от дня сегодняшнего эти пятьдесят семь лаэртовских лет и перенестись в тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год. Что там происходило?

Стой, стой, ослик. Подключимся к мировой паутине, которую наш прародитель, между прочим, и предсказывал в своем „Радио будущего“.

Так включим это радио будущего, отыщем этот тысяча девятьсот пятьдесят восьмой. Ну что?»

Металлический синтезированный голос: «СССР пригрозил Греции экономическими санкциями в том случае, если она согласится на размещение ракет НАТО на своей территории.

Противники режима Фульхенсио Батисты захватили три радиостанции в предместьях Гаваны и призвали народ к свержению диктатуры.

Запущен первый американский искусственный спутник Земли „Эксплорер-1“.

Провозглашена Объединенная Арабская Республика в составе Египта и Сирии.

Бундестаг ФРГ принял закон об оснащении бундесвера атомным оружием.

Совершил первый полет канадский истребитель-перехватчик Avro Canada CF — 105 Arrow.

В Лос-Анджелесе состоялась тридцатая церемония вручения кинопремии „Оскар“. Семь наград академии, в том числе „Оскар“ за лучший фильм получила картина „Мост через реку Квай“.

СССР объявил об одностороннем прекращении ядерных испытаний, призвав США и Великобританию последовать его примеру.

Голод в Тиграи (Эфиопия) унес жизни ста тысяч человек».

Гуль-мулла: «И уснув тогда, просыпаемся сейчас. Что там? Эй?»

Тот же голос: «Завершился переходный период в Крыму.

Граждане государств СНГ, за исключением стран, входящих в Таможенный союз, ЕЭП и Украины, могут въезжать на территорию Российской Федерации только по заграничным паспортам.

Теракт в Париже. Трое неизвестных террористов открыли огонь в офисе сатирического журнала „Шарли Эбдо“ и на улице, где был размещен офис, застрелив двенадцать человек — десять журналистов и основателей журнала и двух полицейских. Нападавшие скрылись на черном „Ситроене“.

Скончался король Саудовской Аравии Абдуллах Аль Сауд, новым королем стал его брат Салман ибн Абдул-Азиз Аль Сауд.

Восставшие в Йемене хуситы захватили власть в стране и объявили о роспуске парламента. Исполнять обязанности президента Йемена стал Мухаммед Али аль-Хути.

В Минске (Белоруссия) состоялась встреча президентов и представителей МИД Германии, России, Украины и Франции. Принята Декларация по Донбассу и разработаны шаги по имплементации Минских соглашений.

В Москве убит оппозиционный политик, сопредседатель Республиканской партии России — Партии народной свободы Борис Немцов.

На юге Франции разбился пассажирский самолет A-320. Погибли все сто пятьдесят человек».

Гуль-мулла: «Достаточно! Мотшекерам! Что значит — спасибо. Действительно хочется лечь под дерево и заснуть. И только пусть это будет мировое древо. И сон длится несколько кальп, как говорят индусы. Нет, это я хватил лишку! Ведь кальпа — четыре с чем-то миллиарда лет. Довольно и одной кальпы. Что знаменует день Брахмы. За которым следует великая ночь, уничтожающая все и главное — злых демонов. Очана! Мочана! Но кто поручится, что тогда будет все по-другому? Ок! Ок! Великий поток! Но все-таки я не отказался бы пробудиться в то первое утро и вдохнуть самый свежий воздух Земли».

Диду диду диду дид

Дубу дубу дубу дуб

Дубу диду дубу дид

Диду дубу диду дуб

Пудрец сивый яр и летенец

Судрец рыжебурый кладенец

Кудржец яропегий далденец

Сноп сноп сноп…

Гуль-мулла: «Хорошо поют акыны-сновидцы, берущие силу на той стороне луны».

Ведущий: «Леонид Федоров и Владимир Волков, „Языческая песня“ из их альбома „Сноп снов“».

Гуль-мулла: «Суфийский музыкант позапрошлого и прошлого веков Хазрат Инайят Хан, выступавший и на западе, в том же Париже, где он познакомился с Дебюсси, которому он, по словам сына, Хидайята, подарил несколько мелодий, говорил, что сон — это чудо и феномен ума. Во сне нам блещут зарницы интуиции. Но интуицию искажает воображение. И в снах, как в мусорной куче, надо еще отыскать случайно выброшенную жемчужину. Но нет бессмысленных снов, заявлял прославленный певец и музыкант».

Звучит голос самого Хазрат Инайят Хана, его короткий призыв к молитве, который тут же прерывается музыкой и пением сквозь потрескивание.

Ведущий Сказчич-Морочич: «Это игра и пение самого мастера?»

Гуль-мулла: «Очана! Мочана! Да! И разве это не похоже на тот сон о верблюде и жеребце? „Полная коллекция архивных записей тысяча девятьсот девятого года. Калькутта“. Тридцать одна классическая мелодия и песни, записанные профессором Инайят Ханом в Калькутте в девятом году прошлого века. Долгие годы пластинки считались утерянными, но были обнаружены в Лондоне в тысяча девятьсот девяносто четвертом году и переведены в формат CD. Как будто кому-то — ну, Дебюсси или сыну Льва Толстого Сергею Львовичу, а также Александру Скрябину — приснился этот удивительный музыкант, когда он приезжал и несколько месяцев жил в России, и нам поведали о нем, а мы с почтением выслушали и подумали, что да, очана, мочана, дивные бывают сны. И вот — нас догоняет всадник времени с двумя пластинками».

Снова звучит музыка, но уже фортепианная.

Гуль-мулла: «А это русские звуки его сна, в России он писал музыку к балету „Шакунтала“…

Но даже и сор снов надо ценить, говорил он, ибо на экран ума не выходит ничего, что не было бы укоренено в сердце, в его почве. Очана! Мочана! Ай, хорошо сказано. Сны и есть цветы.

И он разбирал некоторые сны. Сны об удушье — вид психического беспорядка. Сны с полетами — желание души вырваться из темницы ограничений земной жизни. А когда спящий поет, то его душа танцует».

Гуль-мулла: «Он различал вид снов зеркальных, где все наоборот, и даже верх перепутан с низом. И такой сон — абсолютная противополжность того, что было, есть и будет. А вообще, на чем ты сосредоточен, то снится: высокий, низкий, внутренний, внешний планы бытия. Понять сны — открыть секреты жизни.

Ну да! Сны исполнены метафорической силы. Сразу не разгадаешь смысл того или иного предмета. Но мгновенно чувствуешь: он есть. И оттого эти прогулки в пространствах бессознательного так интересны.

И что-то подобное порой случается в дневной реальности. Не кажется ли странным — вот это окно? Окно, за которым шумит улица, ходит солнце, океанический шар огня, — и в его сполохах видна надпись, чернеет или желтеет слово „Хлеб“, — и ты его понимаешь, ты даже чувствуешь запах хлеба и можешь вспомнить много других слов об этом слове, слов, складывающихся в стихи, песни и молитвы.

Хлеб, Стекло, Воздух… Еще немного усилий — и наконец все поймешь.

Похожий эффект зачастую возникает и при чтении рассказов, стихов и романов. Логика логикой, но в большинстве своем авторы опираются как раз на бессознательное. Возьмите „Дон Кихота“ или „Моби Дика“. Герои странствуют в просторах бессознательного, точнее цель их странствий — некое порождение бессознательного. Кит или ветряные мельницы только во сне могут преисполниться такой значительности, буквально превратиться в мощные символы.

Ученый муж на западе толкует: „Разве не верно, что когда вы охвачены глубокой страстью, то предметы уже не производят на вас прежнего впечатления? Вы чувствуете, что все ваши ощущения и представления посвежели и вы словно переживаете второе детство. Мы испытываем нечто подобное во сне, когда нам снятся самые обычные вещи и, однако, все проникнуто звуками какой-то особенной музыки… Надежда доставляет нам большое удовольствие… потому, что будущее… предстает одновременно во множестве форм, одинаково заманчивых и одинаково возможных… Идея будущего, чреватого бесконечными возможностями, богаче самого будущего. Вот почему в надежде больше прелести, чем в обладании, во сне — чем в реальности“.

То есть сны дают нам надежду. Или это воспоминание о том времени, когда мир был иным — миром, в котором все вещи были исполнены магического значения, и пространство было живым. Во сне весь мир вмещается в наше сознание, материальное поглощается идеальным, и мы пускаемся в странствия по идеальным ландшафтам сознания. Это всегда тревожные путешествия. Но пробуждение оборачивается тоской. В чем смысл тоски? Что означает надежда? Надежда на что? На то, что однажды мы не проснемся.

Так, может быть, и надо преисполниться в нашем офисе этой надеждой? И научиться читать действительность как сновидение? Ведь все ближе и чудеснее, чем нам представляется.

Среди рассказов Аттара о суфийских подвижниках есть и рассказы о единственной подвижнице-женщине, звали ее Рабийя. О ней одна из лучших историй Аттара.

Во время одного собрания к женщине обратился некий тщеславный, но тем не менее продвинутый Хасан и предложил ей пойти по воде на остров и там продолжить беседу. Рабийя возразила: а почему бы нам не предпочесть беседу в воздухе? Этого Хасан еще не умел — и таким образом был посрамлен.

Но что же еще ему сказала женщина?

Вот что она ему сказала, эта женщина Рабийя: „Хасан, ты можешь передвигаться в воде как рыба, летать как муха, но в этом ли чудо? По-моему, повседневность выше, а настоящее чудо — чудо смирения и покорности“.

Смею от себя добавить: не знаю, как насчет покорности, я так и не научился, увы, подлинному смирению за много лет; но то, что с точки зрения рыбы или мухи мир слова Божественное чудо — это аксиома любви, спите вы или бодрствуете.

И больше мне нечего сказать.

Мотшекерам!»

Все прерывается «Полетом шмеля» и новой музыкой, да такой, что птицы — птицы в нише башни вдруг тоже начинают посвистывать, пощелкивать. Это птичья кода из альбома «Гражданской обороны» «Невыносимая легкость бытия», идущая после слов о том, что солдат yстал, солдат yснyл, солдат остыл, — и так далее.

Митрий Алексеевич:

— И так всегда…

Ведущий: «Наши постоянные слушатели уже навострили уши, и бёрдмэны особенно. Все верно, в студию заходит Сева Миноров с изморосью на пшеничных пышных усах. Начинается „Парламент птиц“. Милости просим, Сева Максимович!»

Раздается журавлиный клич.

Вася:

— Он что… журавля припер?

Митрий Алексеевич:

— Это он сам. Великий мастер…

Сева Миноров: «Но нельзя ли послушать сегодня другую музыку?»

Ведущий: «Что именно?»

Сева Миноров: «Баха».

Ведущий: «Пожалуйста… Но почему именно…»

Сева Миноров: «Я объясню».

Ведущий: «Хорошо… Наверное, лучше…»

Сева Миноров: «Что-нибудь из Бранденбургских концертов. В них есть что-то такое… детское…»

Звучит Первый Бранденбургский концерт, музыка бодрая и светлая, чудесная.

Через некоторое время слышен голос Севы Минорова: «Машина, и птицы, и рыбалка… Да, да… Так все и было. И об этом я хочу немного рассказать. Ведь очень часто спрашивают: как у вас все это началось? Вот влечение к миру птиц.

Есть у Перова картина „Птицелов“. Не видели?.. Там в кустах лежит старик седой, взгляд его куда-то устремлен, рядом малый с клеткой… Старик дует в манок, на черном его кафтане, на локте — заплатка… Края кафтана обтрепались. У него длинные бакенбарды. Вот в этой-то картине много ответов. По крайней мере у птицеловов это что-то вроде паспорта. Так все обычно и происходит: от старого — к малому. На этой картине и мог быть изображен мой дядька…

Виктор Трофимович был похож на Баха. Только без ноги и парика. Ногу ему отхватило под Варшавой. И ему стали сниться птицы… ему тогда еще и восемнадцати не исполнилось, на фронт рвался… И в госпиталь кто-то принес из панского дома птиц. Там были, по воспоминаниям дядьки, щеглы, канарейка, и они пели нашим раненым…»

Тут зазвучали голоса птиц. Митрий Алексеевич поднял палец вверх. Трудно было поверить, что все голоса воспроизводит один человек и вообще — человек.

Сева Миноров: «А уже и весна пришла, грянула победа, и, выпив за нее разведенного спирта, госпитальники открыли окна и всех птиц выпустили. И все, парень словил флюид, стал навсегда бёрдмэном. Хотя и не знал такого слова. Сперва голубей разводил, потом на певчих переключился. Ну, точнее, сразу он просто топился в вине, как обычно… Но вдруг тот флюид еще раз клюнул его. Потерявшему на фронте ногу выдали мотоколяску, как в „Операции Ы“, и он на ней колесил по окрестным лесам с сеткой, клетками. Ловил птиц. Потом появился „зэпэр“, а уже могучая нефтяная современная Россия подарила ему „Оку“, да, правда, через полторы тысячи километров машина вышла из строя. На станции техобслуживания сказали, что движок китайский и запчастей у них нету. Но смешно: ведь срок гарантии не вышел, а ремонтировать и должна эта станция. Тогда директор показал документ, где было сказано о ликвидации прежней станции в связи со смертью ее директора. Это уже новая станция. И правопреемницей она не является. То есть он. Ну директор. Так-то. Ладно, все-таки отремонтировал Виктору Трофимовичу тачку один добрый человек. И ветеран снова взялся за старое: ловлю птиц. А жена его уже радовалась: может, дурацкая страсть хоть на старости лет и угаснет. Не тут-то было!»

Снова звучат Бранденбургские концерты, а Сева Миноров выводит по этому фону птичьи трели, как будто быстро взмахивает кистью с красками. Впечатление — ошеломляющее…

Сева Миноров: «Ну а спутником в этих поездках еще на мотоколяске и был я, малец. Как же тут не поймать птичий флюид? Выезжали мы засветло, старались остановиться на речке или озере. Ведь дядька еще и рыбаком был страстным. И вот он настраивал рогатки, закидывал удочки, а неподалеку раскидывал сетку для пернатой добычи, и тут уже я был незаменим, сидел с сеткой, ждал, а дядька тем временем выдергивал окуней и плотвиц…»

Слышен как бы сонный крик цапли, потом словно биение мелких монеток, резкий свист. Удивительно полная картина раннего туманного июльского утра.

Сева Миноров: «Вот так-то все и началось… „Окушка“ после смерти дяди досталась мне, теперь я на ней езжу по окрестностям, ловлю птиц да рыбачу помаленьку… В одной книжке вычитал про древний способ ловли: вонючим ясенем. Им глушили рыбу. Бросали в воду, рыба дурела, всплывала, ее и хватали.

Мечта рыбака! Приехал на Днепр, поставил палатку, наскоро сварганил чай, нарвал листьев вонючего ясеня — и к реке. На ужин варишь уху с перловкой, картошкой, молодой крапивой, перцем. А то ведь сидишь с удочкой и только комарье кормишь. И ни поклевки!»

Доносится голос кукушки — из каких-то туманных речных далей…

Сева Миноров: «Над Днепром в черемуховых волнах носятся кулики, сверкают белизной чайки. А тут промчались два реактивных зимородка. Давно их не встречал! Зимородок всегда вызывал у меня удивление скоростью, раскраской. В наших лозинах такая радужная палитра редкость. Посланцы страны радуг. В другой книжке написано, что радуги живут на севере. И у каждой из них по две головы.

— Эй, братцы зимородки! — окликнул смело.

Мол, нельзя ли договориться, не станут ли они проводниками в страну, где живут радуги?

Они мчались на бреющем полете. И ответили мне трелью…»

Разносится довольно звонкая живая трель: чричричричрит!..

Сева Миноров: «Как это перевести, я не знал, но был в восхищении. Ведь зимородки известные молчуны, почти как аисты.

И — уже нет их. Да и что ты можешь им предложить?

Не клюет рыба. Вода в Днепре мутная.

Здесь можно и крикнуть. Мои соседи Соловей, Кукушка, Коростель. И мне они симпатичны бесконечно, многажды симпатичнее соседей в бетонной коробке, из которой я наконец вырвался на природу. Там из-за одной стенки доносится шум водопада с малопривлекательным названием Сливной Бачок. Из-за другой — изуверская музыка. Сверху — бизоньи бега. Снизу — перепалка. Ну а тут…»

Раздается гулкое кукование, потом настоящие коленца соловья.

Птицы за сеткой начинают отрывисто отвечать. Митрий Алексеевич смеется, бормочет: «Ну, Сева!..»

Сева Миноров: «Но и наша земля представляется в такие моменты сказочной.

К востоку от города Красных башен есть гора, лес, там живет одинокая старуха, по весне повязывает рушник на старой рябине, кладет творог, — жертва русалочная; у старухи куры и козы; в километре к западу Родник, глубокий и сильный, окунешься в него — враз забудешься, как будто родился заново, и у тебя новое тело и новое сердце, снова начинай квасить, пускайся в загулы, дыми табачищем. В двух километрах к югу — Дуб, завязанный сольным ключом, в нем сокрыта музыка местности, а может и всего мира, поздороваешься за сук, покрытый мхом, — станешь музыкантом. По крайней мере однажды там точно звучала музыка — играла на флейте дочка одного литератора, да вы его слышали уже здесь с рассказом о Белом, и звуки вплетались в старое тело, в кору и мох Дуба. Приди и приложи ухо к нему — может, услышишь.

Дальше на юг — вдоль ручья Городец — усадьба Лесли, первого партизана России, воевавшего с Наполеоном. Усадьбы уже и нет. Но старый парк остался. Войдешь в него — и прежнее время учуешь, мелькнет белое платье барышни — а она уже в кувшинку превратилась на запруженной речке Ливне.

Повернешь на восток, и там будет Славажский Никола, руины. По весне старые сады зацветают, особенно одна яблоня — стоит теремом. И вокруг никого. Только голоса птиц, дроздов, соловьев и иволог. Да иногда в парке в кронах кленов и дубов петь женщина начинает. Что за женщина, неизвестно. Голос молодой и тоскливый. Во времена польско-литовско-русских войн там стоял острог. И недалеко была усадьба шляхтича Григория Плескачевского, прародителя поэта Твардовского, — Плескачи, а в те времена — Полуэктово.

А на севере Белкинский лес, старинные березы, Лосиная усадьба, дупло Черного монаха Желны».

Следует великолепная дробь, а потом заунывные крики: кли-и-кли-и-кли-кли-и! А за ними: крю-крю-крю-крю! И снова раскатистая дробь.

Митрий Алекссевич:

— Как он это делает?..

Сева Миноров: «И дальше на север — два железных креста, а кому поставлены — неизвестно. Здесь жил кузнец, ковал детей, и один стал поэтом. Постоишь на заре, может стихи услышишь: „Чуть зацветет иван-чай, / С этого самого цвета, / Раннее лето, прощай, / Здравствуй, полдневное лето“.

Поэт существо тоже странное, сказочное.

Да и рыбак, если подумать. Забирается в какие-то дебри, возится со снастями, сидит, ждет, уставившись на поплавок, припечатывает кровососов ладонью на шее! Н-на щеке! Н-на лбу! Как будто там, в глубинах водится крапчатая летучая рыба, которая кричит, как феникс. Есть такая сказка…»

Ведущий: «Сева Максимович, я уверен, что наши радиослушатели так и замерли сейчас в ожидании…»

Сева Миноров, посмеиваясь: «В ожидании чего?»

Ведущий: «Крика феникса!»

Молчание.

Молчание затягивается.

Сева Миноров: «Эх, да ведь рано утром меня не песенки феникса разбудили, а мат-перемат наших соотечественников, рыбаков или охотников. От палатки, матерясь, уходили какие-то люди, хлюпала вода под сапогами. Скорее всего, охотники и были. Моя палатка стояла вблизи оставшейся после разлива большой лужищи, где плавали утки».

Разносится кряканье.

Сева Миноров: «Они и крались сюда, чтобы посидеть в засаде под дубками, а здесь — палатка и храп слабоумного, еще не поймавшего крапчатую летучую рыбку.

Ушли. Я их и не видел. Задремал и очнулся от стука. Потянулся к оконцу, защищенному сеткой… Кто там на этот раз?

Птица это и была, напоминающая чиновника в белой рубашке и черном сюртуке. И этот чиновник стучал своим красным здоровенным клювом. Что это ему взбрело в голову? Какой-то спятивший Аксентий Иванович Поприщин, ей-богу! Обзывал другого чиновника проклятой цаплей, а сам вон кем обернулся — артистом! Хе-хе…»

Снова громко стучат дощечки.

Митрий Алексеевич:

— Сева — маг.

Ведущий: «Так что же, поймали вы птицу-рыбу или на этот раз остались без добычи?»

Сева Миноров: «А как вы думаете?»

Ведущий: «Э-э… мм… думаю, что да!»

Сева Миноров: «Увидел зимородка и тот даже успел на ходу поговорить со мной… А это была любимая птица Виктора Трофимовича, моего Баха. Что же еще мне надо?..»

Снова слышна музыка Бранденбургских концертов.

Ведущий Сказчич-Морочич: «Благодарим вас, Сева Максимович!»

Сева Миноров: «Беботеу вевять, как говаривал Хлебников-славка».

Музыка Баха прерывается полетом огненного шмеля.

Ведущий Сказчич-Морочич: «Ну что ж, дорогие бёрдмэны и все хлебниковцы и просто сочувствующие, время нашей передачи подошло к концу… И, как подсказывают мне, снегопад уже прекратился. Самое время прогуляться по свежим улицам… Времирь-то уже, наверное, добрался домой и, попивая чай, раздумывает над новыми вопросами для нашей следующей передачи.

Да, нам предстоит услышать немало интересного! Литератор Олег Трупов расскажет о поэме Велимира Хлебникова „Марина Мнишек“. Боб и Лиэээй представят новый — с пылу с жару — альбом Леонида Федорова, чьи песни уже звучали сегодня в эфире, „Элегия“, а также альбом этого года „Взрыв цветов“, записанный вместе с русскоязычным израильским коллективом „Крузенштерн и пароход“. Гуль-мулла позабавит притчами Хаджи Насреддина. Эль расскажет о творчестве современного русского композитора Антона Батагова, в частности о его „Музыке для тридцати пяти Будд“ и совместной работе с тибетской певицей Юнчен Лхамо. И, конечно, неутомимый бёрдмэн Сева Миноров принесет нам кое-что за пазухой, и это будет встреча с питерским бёрдмэном, живущим сейчас в усадьбе купцов Кургузовых… И Дмитрий Алексеевич Красносельцев наверняка сейчас нас слушает в своей глуши на реке, передаем ему привет и эту заключительную песню».

Звучит песня «Воскресенья»:

О чем поет ночная птица

Одна в осенней тишине?

О том, с чем скоро разлучится

И будет видеть лишь во сне…

Лишь во сне

…Когда стихли последние аккорды, в темноте послышались всхлипывания. Вася прокашлялся.

— Вальчонок? Ты чего?.. Хых… Я думал, ты там дрыхнешь…

Но Валя продолжала безудержно плакать. Митрий Алексеевич встал, зажег спичку, нашел на столе батарейки, вставил их в фонарик и, светя им, принялся что-то разыскивать, бормоча: «Где-то же была… А вот давно свет не отключался и… запропастилась…» Он обшаривал укромные места своего жилища и наконец отыскал керосиновую лампу. Но керосина в ней не было, и ему пришлось выйти в конюшню. Вернулся он с бутылкой и, попросив Васю посветить фонариком, осторожно наполнил лампу и зажег ей гребешок. Валя все шмыгала носом.

— Давайте ужинать, — сказал Митрий Алексеевич.

За чаем он спросил: ну, как им — понравилось или нет «Радио Хлебникова»?

— Многовато классики, — сказал Вася, протягивая руку за хлебом. — Вальчонок приснула, хых… А Гуль-мулла бьет в самую точку. Я тоже наблюдатель снов, вон, даже с Вальчонком стали их записывать, да, зараза, Зык-Язык все упер. Но по-настоящему крут этот старпер Сева!.. Так что, он собирается к вам в гости?

Лампа посреди стола пыхнула, ярче озарив лица: Васино любопытное, с торчащими вихрами, острым носом, Валино мягкое, как бы написанное тушью, с волной волос, и Митрия Алексеевича — твердое, сосредоточенное.

— По правде, я впервые слышу об этом, — ответил он, поднося стакан в железном подстаканнике ко рту и прихлебывая крепкий чай. — И неизвестно, сможет ли он пробиться на своей «Окушке», доставшейся ему от дядьки-ветерана. Да, а отремонтировал-то ее Пирожков. Так-то Сева все ездил на велосипеде. А тут пришлось осваивать технику… Думаю, вам интересно будет взглянуть на этого бёрдмэна. Слышали, как он выдавал птичьи трели? Это уникум. Мое карканье не в счет. Не знаю, соберется ли и Пирожков… Того хлебом не корми, дай потолковать о Хлебникове. Он словил хлебниковский флюид… Тебе, Василий, будет любопытно… Я вообще удивляюсь, что ты так пренебрежителен к нему. По-моему, он, как говорится, круче всех твоих кумиров, насколько я могу судить…

— Не объять необъятное.

— Да, но… ведь в своем воззвании председателей земного шара… да это, по сути, анархистский манифест.

— Ну, — сказал Вася, — а… есть у вас Хлебников?

Митрий Алексеевич развел руками.

— Но будем надеяться, что Сева все-таки прорвется…

— Если мы к тому времени не уйдем, — сказал Вася.

Митрий Алексеевич поднял брови.

— Куда, Фасечка? — спросила Валя немного охриплым голосом. — Зима же вернулася!

— Куда, куда, — недовольно забормотал Вася. — Туда, куда нужно, прлоклятье…

Валя растерянно глядела на него, соображая, и вдруг выпалила:

— А мы жа про Париж не услыхали всё! — Она обернулась к Митрию Алексеевичу. — Да, ведь правда, дядечка? Правда? Будешь еще говорить про ту тетеньку? Про Елисейские Поля-то, а? а?

Митрий Алексеевич усмехнулся.

— Ну… как получится, — проговорил он, вставая из-за стола и беря свой кисет, зажигалку, трубку. — Но и в самом деле, вам некуда торопиться. Поживите еще, переждите непогоду.

— И все? — тут же спросила Валя, взглядывая пытливо на него снизу, наморщинивая лоб, обрамленный прядками темных спутанных волос.

Митрий Алексеевич перевел глаза на нее и ответил:

— Живите сколько хотите. Поправляйтесь…

Вася нахмурился еще сильнее; и нос его стал как будто острее, а вихры неподатливее.

— Уже зажились, — коротко бросил он.

Валя гневно взглянула на него.

— Ты чиво, Фася?

— Вы меня совсем не стесняете, — сказал Митрий Алексеевич, направляясь к выходу и взглядывая в окно. — О, а на улице луна.

Валя и Вася посмотрели в окно.

— И я пойду, — сказал Валя.

Тогда и Вася поплелся за нею следом.

В небе над дальними деревьями висела половина луны. Все кругом было бело-черным.

— Хых! — выдохнул Вася. — Как черно-белый кадр!

— Х-хо-о-лодина! — отозвалась Валя, хлопая ладошами.

И эхо отозвалось ей. Валя снова хлопнула. Эхо ответило. Валя хлопнула еще сильнее. Эхо откликнулась как бы взмахом невидимых крыльев. Снег под ногами громко хрустел. Митрий Алексеевич попыхивал трубкой, озираясь… Внезапно радался звук приближающихся шагов. Все обернулись. По снегу скользили как будто два Конкорда, один озаренный луной, другой — черный.

— У-у, анафема, — пробормотала Валя.

— А мы про тебя и забыли, — сказал Митрий Алексеевич.

Пес остановился возле него, вытянув шею и глядя вверх. Потом посмотрел на Васю, повернул к Вале, нюхнул…

За окном башни горела лампа.

— Давно я ее не зажигал, — сказал Митрий Алексеевич. — Это мне напоминает всегда один аят, ну, стих из Корана, про лампу.

— Из Кора-а-на? — с тихим ужасом спросила Валя.

Митрий Алексеевич кивнул.

— Наизусть я его не знаю, но потом могу прочесть.

— У тебе, дядечка, есть Коран? — спросила Валя.

— Да, — просто ответил Митрий Алексеевич.

Валя засопела, а потом снова спросила:

— А наша Библия?

Вася засмеялся и пошел в туалет.

Когда они вернулись в башню, Вася напомнил про ламповый стих.

— Да, — ответил Митрий Алексеевич и достал с полки Коран песочного цвета с орнаментом по краям, полистал. — Вот. — Он нацепил очки с круглыми стеклами и прочитал: «Аллах — Свет небес и земли. Его свет подобен нише, в которой находится светильник. Светильник заключен в стекло, а стекло подобно жемчужной звезде. Он возжигается от благословенного оливкового дерева, которое не тянется ни на восток, ни на запад. Его масло готово светиться даже без соприкосновения с огнем. Свет на свете!..»

— С прливкусом оливкового масла, — прокомментировал Вася. — А наша лампа тоже уплыла… Да ладно тебе! Все уже! — громко провозгласил он, обращаясь к Вале.

Та сидела с отчаянно зажмуренными глазами, прижав ладони к ушам.

— Все! Вальчонок! Ангел уже улетел ихний в белой чалме, хых, хы…

Ночью в башне пересекались тени и плоскости лунного света и пересекались сны. Так что постороннему наблюдателю трудно было бы понять, кому что снится. Ну, если бы он обладал даром Вали — видеть чужие сны. В общем, как говорится, без Гуль-муллы не обойдешься.

А утром стало тепло и все погрузилось в туман — башня, деревья, помещичий дом, церковь, флигель, конюшня. В конюшне жалобно блеяли козы, снова просясь на волю. Но снег хотя и таял, а лежал повсюду. В тумане пролетали стаи птиц. Митрий Алексеевич определял, что за птицы: утки, скворцы, гуси. Вася поинтересовался, как он стал бёрдмэном. Митрий Алексеевич ответил не сразу. Он собирался растапливать печь, щепал ножом лучины и складывал их в печном черном зеве.

— Да как, — наконец проговорил он. — Выменял подзорную трубу на немецкий штык-нож. Там, правда, линза была с царапиной. Но мне надо было.

— Смотреть на звезды? — спросил Вася.

— Нет, — ответил Митрий Алексеевич, зажигая бумагу и кладя ее в печку, под лучины и дрова. — Быть человеком-невидимкой. Сейчас ты сидишь на Стрелке Васильевского острова — и раз, уже улетаешь на крыши Ново-Михайловского дворца. Или идешь рядом с каким-то старичком по Троицкому мосту. Или нюхаешь цветы в доме на девятом этаже, что стоит напротив, на Новоизмайловском проспекте, а поливающая их женщина и не подозревает об этом… Распространенная мания подглядывания у мальчиков одиннадцати лет. Каждый третий мальчик увлекается этим. Девочки не столь любопытны. Ну и вот, предаваясь этой страсти, я и обнаружил одно странное окно в сталинке. Чем оно было странно? Часто там что-то мелькало непонятное. И я не мог поймать изображение. А кроме того… — Митрий Алексеевич чихнул от дыма из печки. — Кроме того… там обитала девочка. И я в нее влюбился.

Валя в блаженстве глядела на Митрия Алексеевича.

Дрова в печке постреливали, тужились и снова щелкали. В башне приятно пахло дымком. Изредка щебетали птицы.

— Ведь именно это и надо для любви: воображение, тайна… Я часами наблюдал за этими окнами и установил, что у девочки есть отец, потом больной дед на кресле-каталке; иногда к ним приходит какая-то тетка… И однажды мне посчастливилось разглядеть, кто же там все время мелькает. Это были птицы. И одна из них села девочке на голову, когда та глядела в окно. У девочки были черные волосы, бледное лицо. И на ее голове, как бант, сидела птица. Это и был миг птичьего восхищения, как говорит Сева. Больше мне уже ничего и не требовалось. Я заболел. Стал разрабатывать планы проникновения в ее дом в теле, так сказать, с клеткой, с птицами. Пошел на птичий рынок, но клетки и птицы были не по карману, решил сам смастерить. А птицу какую-нибудь изловить. В общем, мне удалось поймать синицу вместе с другом. И та жила у меня в самодельной клетке. А я крутился во дворе той девочки, чтобы встретить ее и поговорить о птицах. Но мне это никак не удавалось. Мой друг тоже там дежурил, и ему повезло встретиться с ней. Он начал ей рассказывать обо мне, о моей подзорной трубе, о синице. Предложил обмениваться птицами. Она посмеялась… И все. Так вышло, что на зимние каникулы я уехал во Владимировку на Ладожском озере к тетке, и, между прочим, добыл там снегиря и свиристель. Яркие птицы. У свиристели хохолок, нежно-розоватый окрас груди и головы. Уж этими-то птицами я думал увлечь мою пассию… Увы, в окне я вдруг увидел каких-то других людей. Ни старика с лысиной и зобом, ни высокого худощавого мужчины, ни черноволосой девочки с птичьим бантом. Вместо них молодые женщина и мужчина, какой-то толстяк, рыжая женщина… Они обрывали обои, белили потолки… Ну, вот и все. А птицы так и остались со мной. Вообще, я думаю, хорошая могла получиться бы книга из историй бердвотчества.

— Это что такое? — спросил Вася.

— Бердвотчер, калька с английского bird-watching, что буквально означает наблюдение за птицами.

— Ой, блин! — вскричала Валя. — А как же Бернардик?! Совсем забыла! Фася!

— Ну сходи, дай ему поесть, — сказал Вася.

Взяв корм, Валя ушла.

— И вы с тех пор… — проговорил Вася.

— Нет, были перерывы. И продолжительные. В Париже на меня это снова нашло… А потом отпустило. Ну как отпустило? Все равно пару птиц я всегда держал… Сюда приехал и решил, что не буду баловаться, зачем? Ведь кругом много птиц. Но в первую же лютую зиму захворал черным недугом, как говаривали в старину…

— Это каким?

Митрий Алексеевич дотронулся пальцем до шеи.

— Ну а Сева и привез мне эту зарянку поразительную, Zaragoz’у. По утрам она слетает ко мне и так вот поет, бегает по рукам, щекочет лицо. И я снова взялся за старое. Бердвотчерство лечит. Да, это проверено. Птицы кажутся нам такими безвинными созданиями, ангелическими, что ли. И общение с ними, в общем, целительно… Хотя никакие создания не могут заменить человека.

Митрий Алексеевич замолчал.

Вернулась Валя, на руках она держала Бернарда. Сразу сказала, враждебно глядя на Васю, что кролик совсем замерз и поник.

— Как это поник? Нормальный кролик, — сказал Вася.

— Нет, он тоскует, — возразила Валя.

— По тебе?

— По птичкам вон!

И она понесла кролика прямо к сетке и стала показывать ему птиц, сидевших на ветках сухой березки, приговаривая: «Ну, ну? Гляди вон, какие птахи, стратим-птички, фениксы…»

— И археоптериксы, — добавил Вася.

После завтрака Валя вспомнила про Париж и стала канючить. Митрий Алексеевич ответил, что хорошо, он расскажет еще, только вот пойдет и осмотрит владения.

— Мы тоже, — сказала Валя.

И они отправились в обход. Всюду стоял туман. Иногда, как призрак, вырывался из тумана Конкорд, Валя ойкала и тихо ругалась, пса она невзлюбила. Митрий Алексеевич попыхивал трубкой, похожий на какого-то капитана в своей фетровой шляпе. Вася поднял воротник пальто, потому что у него не было шапки. Валя поводила карими глазами направо и налево и фыркала как лошадь. В тумане все казалось каким-то другим.

— Хых, — просмеялся Вася, ежась. — Пространство загустело. И время. Все замедлилось… И время потекло вспять. — Он указал рукой на чугунный балкон над крыльцом. — И сейчас только что оттуда ушел барин Кургузов. А из окон смотрят его мамки-тетки…

— Ху-ууугу! — прокричала Валя. — Фася, не надо, не говори.

— Боишься крепостной стать?

— Призрака боюся. Ночью под окном кто-то так и хряпал по снегу, ходил-бродил, и я молилася.

— А что там в передаче говорили про время-то? — спросил Вася.

— Есть ли пространство мысли, — напомнил Митрий Алексеевич, едва видимый впереди в тумане.

— Вот, пространство и время замедляются, — сказал Вася. — А мысли?

— Текут свободно.

— Что он вообще хотел сказать?

— Ну… наверное, хотел спросить, есть ли пространство идеального. И вообще идеальное само по себе, вне человека.

— Хых… Типа — боженьки?

— Фася, — тут же попросила Валя, — ну пожалста, а? пожалста, Фасечка…

— В общем, да, — донесся голос Митрия Алексеевича, — хотя бы доказать существование всего одного слова, что независимо ни от каких внешних источников. Одно слово, и все. Может, оно и есть… И все его ищут, горят жаждой зарегистрировать. Представляю сообщение в новостях: мол, так и так, в Новгородской губернии найдено слово… Самоговорящее. Просто слово, и все.

— Хых-хы-хы-хы, — засмеялся мелко Вася, — хы-хы-хы… Это круче НЛО.

Валя перекрестилась.

Когда они прошли аллеей к небольшой церкви с колоннами и объемным куполом, с нее слетела стая грачей. Валя снова крестилась и шептала молитву, а потом обернулась к Митрию Алексеевичу и спросила: почему дяденька сегодня не молился?

— Вообще человек постоянно пребывает в молитве, — ответил он меланхолично. — По сути дела, весь человек и есть молитва. Человек и есть свечка.

Валя широко раскрыла глаза. На ее ресницах оседали капельки тумана.

— Да, — сказал Митрий Алексеевич, — одна долгая молитва. И тому, к кому она обращена, отлично, я думаю, это известно.

— Нет, но я жа как помолюся, то мне и хорошо, — сказала Валя.

— Ну, для самоуспокоения все и существует, — ответил Митрий Алексеевич. — Храмы, иконы, службы и так далее. Я бы не цеплялся за все это. Но кому-то это необходимо.

— Хых, как кому? Попам, — сказал Вася.

— Нет, прежде всего обычным людям.

— А попы греют руки.

— Фася!..

— Да и ладно. Но они же норовят на всех несогласных лапы наложить, цапают. Я не верил и не буду! Не лезьте мне в мозг своими лапами волосатыми, воняющими тухлой рыбой. Я не верю в бога, и все. И мне противны ужимки и прыжки этих обезьян. Я тоже обезьяна, но без претензий. Животное, и все.

— Как же… а свобода? — спросил меланхолично Митрий Алексеевич, взглядывая на него.

— Так животное свободно. Я не подписывался на государство, когда выскочил на свет из живота… Бегемотихи. А меня подписали. И заставляют любить. Да кто вы такие? Я ни в чем не виноват. Нет, говорят, во всем виноват. Перед всеми виноват, зараза. Перед родиной, попом, президентом, и всем должен — кому пот, кому деньги, кому кровь.

— Ну, без высшего небесного плана скучно и плоско все, — сказал Митрий Алексеевич. — Человеку необходимо всегда на одно измерение больше. У нас три… точнее, четыре измерения. Если время учитывать. И нам необходимо еще одно, измерение священного. И какая разница, мусульманское оно или христианское, а пусть и буддийское… Кстати, обещали рассказать о Батагове, композиторе, в следующем выпуске… Это интересно.

— Не знаю, — сумрачно ответил Вася, озирая высокую и компактную церковь в ранах.

Валя крестилась, потом взошла на обвалившиеся мокрые ступени и встала на колени, запела:

— Вы люди оные, / Рабы поученые, / Над школами выбраны! / Поведайте, что есть един? / «Един Сын у Марии. / Царствует и ликует / … над нами».

Вася приподнял руку, призывая этим жестом Митрия Алексеевича к молчанию.

Валя пела:

— Вы люди оные, / Рабы поученые, / Над школами выбраны! / Поведайте, что есть два? / «Два тавля Моисеовых / На Синайской горе; / Един Сын Марии, / Царствует и ликует…»

В это время Конкорд подошел к ней сзади и ткнул носом в плечо. Валя резво обернулась, вскочила, зашикала на пса. Тот внимательно глядел на нее.

— Дурак пес, — пробормотал Вася, — не дал послушать… Вальчонок! Так это про Семьдесят Второго? Ты до него добралась бы? Спой дальше.

Но Валя насупилась и отмалчивалась.

— А ведь Бобу с Лиэээй, пожалуй, надо бы про нее сюжет сделать, — проговорил Митрий Алексеевич. — Дивно поет.

Валя обернулась:

— Дядечка, ты церкву-то мне откроешь али нет?

— Ты хочешь внутрь войти?

Она кивнула.

— Зачем тебе это, Вальчонок?.. — спросил Вася. — Какая тебе разница? Что снаружи, что внутри? Там, что, пространство другое? Или люк открывается? Тем более все уже заброшено давно, ну?

— Там, Фасечка, все… все другое.

— Какое?

— Намоленное.

— Хм, это утверждение близко к нашей фантазии насчет самозвучащего слова, — заметил Митрий Алексеевич.

— Хых, но оно же там не звучит, — возразил Вася, поднимая упавший воротник, утыкая заросший подбородок в него.

— А мы сейчас и проверим, — сказал Митрий Алексеевич, восходя на крыльцо, доставая связку ключей, выбирая нужный и отмыкая большой амбарный замок.

Они вошли в храм. Вася, потоптавшись, последовал за ними. Конкорд тоже хотел пройти, но хозяин вовремя прикрыл тяжелую створку ворот перед ним.

Внутри было пусто… Точнее, справа высились сложенные старые кирпичи, видимо, выпадавшие из стен, лежали доски. На облезлых стенах угадывались какие-то изображения, но было сумеречно, не разглядеть. Хотя под куполом светилось несколько больших окон. Валя прошла и остановилась почти в центре, под куполом, Митрий Алексеевич чуть позади, сняв шляпу, а Вася замер у входа. Было очень тихо. Все так и стояли, прислушиваясь. Валя задрала голову к куполу, где парил серый свет окон. Наконец можно было различить дыхание. Это было дыхание Васи, сопение. Он еще был простужен.

Они повернулись и стали выходить.

— Нет ничего, — сказал Вася.

Митрий Алексеевич молча надевал шляпу. Они оглянулись на Валю. Та стояла на ступеньках.

— Вальчонок! — воскликнул Вася. — Ну, слышала ты чего-нибудь? А?

Валя сошла по ступенькам и ничего не ответила.

— Хых, хы-хы, хы, — засмеялся Вася, снова поднимая воротник. — Вот так всегда. И это все. И ни гу-гу.

К ним подошел Конкорд. Митрий Алексеевич хотел потрепать его по голове, но пес уклонился.

— Когда-то у меня пропал охотничий пес, конь и голубка, и я с тех пор разыскиваю их, — пробормотал Митрий Алексеевич.

— У тебя был конь, дядечка? — спросила Валя.

— Да нет, не совсем у меня… Но мне тоже кажется… Хотя вот пес уже и нашелся.

Туман стал еще гуще. И они уже не видели никаких строений, только близкие стволы деревьев.

— В такие моменты понимаешь, — сказал Митрий Алексеевич, — что и клочок твоей земли как будто целая планета.

Они пришли в башню. Митрий Алексеевич покормил птиц, вычистил пол за сеткой скребком, и птицы садились на него, перелетали с плеча на голову, на руки, а зеленушка попыталась сесть на нос. Митрий Алексеевич засмеялся.

— Ху-ууугу! — воскликнула в глубокой радости Валя. — Они тебя любят, дядечка!

Выйдя из-за сетки, Митрий Алексеевич сел на стул, поглядывая в окно.

— Дядечка, ну, расскажи дальше-то, — попросила Валя.

Митрий Алексеевич постукивал пальцами по столу…

— Про Париж-то… — напомнила Валя.

— Париж, конечно, лучше разок увидеть, — проговорил Митрий Алексеевич. — Я о нем тоже много слышал, читал… Но только теперь знаю, помню этот особенный вкус…

Особенный вкус

И Митрий Алексеевич продолжил свой рассказ.

______________

Я предложил Калерии Степановне пойти на Ситэ, на остров…

— Остров? — тут же переспросила Валя.

Остров на Сене, в центре города, с собором Парижской Богоматери, дворцом и, главное, с птичьим рынком. Туда мы и отправились. Магазинчики с цветами и птицами устроены прямо на набережной Сены. Идешь среди витрин с цветами. Правда, как сказала Калерия Степановна, летом цветов больше, все утопает, а сейчас случаются заморозки, и нежные цветы держат за стеклом, выставляя лишь при солнце морозоустойчивые сорта. Но меня-то занимали не цветы.

В вольерах там тявкали смешные щенки, — смешные и по ценам: за одного девятьсот с чем-то долларов. Грациозно перебирали ножками оленята. Бегали в колесах белки. И томились еще какие-то зверьки. Но и на них я мало обращал внимания.

Наконец пошли магазинчики и вольеры с птицами.

Да, сюда бы наших бёрдмэнов, думал я, озираясь. Трещали и щелкали большими крепкими клювами попугаи, молча на все смотрели соколы, совы, расхаживали цесарки, павлины, в крошечном бассейне плавали невероятные утки-мандаринки, кого там только не было… Итальянские куры падуаны, индонезийские аям цемани, черные куры, черные, как наши вороны, иссиня-черные. Цыпленок стоит две с половиной тысячи долларов. Японские куры шабо… Гондурасские изумруды, такие птички, южноамериканские колибри… Даже птица мудрости ибис сидел там в клетке. По ним можно было изучать мир, мифологию. Только кетцаля еще я не увидел, священную птицу майя и ацтеков… Но хотя глаза и разбегались, а искал-то я синеглазого бюльбюля.

— Что вы ищете? — наконец поинтересовалась моя спутница.

— Черноголового настоящего бюльбюля, — сказал я. — Мне кажется, я вчера его видел.

Калерия Степановна тут же обратилась к торговцу с вопросом, тот отвечал. У него не было этой птицы, и он не знал, у кого есть. Мы прошли дальше. И вдруг я увидел вчерашнего хмурого мсье. Сегодня он был повеселее. Курил коричневую сигариллу, с улыбкой болтал с каким-то малым.

— Вот у него я видел, — сказал я спутнице.

Она сейчас же обратилась к нему. И только тут я сообразил, что кофейные глаза мсье и смуглая кожа выдают в нем выходца с востока. Он бегло взглянул на меня и сразу нахмурился. Нет, отвечал он Калерии Степановне, нет у него бюльбюлей и не было. А… почему такой интерес к этой пташке-то? Калерия Степановна спросила у меня. Я пожал плечами. И сказал, что однажды видел ее… как во сне. В каком сне? Не понял он. Где? Но мне вдруг показалось, что он и так знает, в каком сне и где. Такое у него было отчужденно-проницательное выражение лица. И я махнул рукой и пошел прочь. Калерия Степановна за мной.

— Вы не знаете, кто он по национальности? — спросил я.

— Нет, а что?.. Ну, наверное, откуда-то из Индии или Пакистана.

— Сдается мне, что он почему-то прячет птицу.

Она рассмеялась.

— Да что вы говорите?! Зачем? Его дело — продавать.

— Но не всем.

— А почему в этот список входите вы?

— Сдается мне, что он афганец, — сказал я.

Она растерянно приостановилась посреди щебечущей солнечной улицы, поправила алую косынку на шее, что развевал ветер с Сены.

— А… вы?..

Я ответил, что служил там.

— Но… — пробормотала она, придерживая шляпку за край.

— У нас нюх друг на друга. Вообще бюльбюли водятся еще южнее, а тот, виденный мною над арыком, наверное, просто упорхнул из клетки местного птицелова.

Вечером мы нашли хороший ресторанчик на улице Данте, спустились вниз, заказали какую-то еду, а потом чай, один чайничек, второй, третий… Калерия Степановна рассказывала, как она здесь оказалась.

Ее угнали в Германию семнадцатилетней, в Кельн, везли в товарном вагоне. Работать заставили на прядильной фабрике, потом домработницей в семье. В одном доме прятался беглый пленный. Она его подкармливала. И в конце концов у нее произошел нервный срыв, и она оказалась в психиатрической клинике в Бонне. Поправилась и поступила снова на фабрику. В сорок пятом начались бомбежки. Переехали в лесное место в сорока километрах. В ночь под Новый год убежали в другой городок. В марте туда вошли американцы. И судьба ее, казалось, была решена.

С французами она уехала во Францию. Вокруг Парижа, по ее словам, было много репатриационных советских лагерей. Коменданты были якобы советские. Она перебиралась из лагеря в лагерь и так попала в Марсель. А оттуда весь лагерь загрузили в поезд и отправили в Союз через Германию. Прибыли в Германию. Друг другу передавали всякие слухи о сибирских лагерях. Кто знает? Что там? Сталина боялись. А он был силен как никогда. И вот поезд тронулся дальше, а ей и еще нескольким удалось соскочить. И пошли они пешком до Касселя. Там сели в поезд и поехали в Париж с американцами. Здесь ей помогли русские. Устроилась работать в ателье. В доме жили казаки, собирались в подвале, вспоминали битвы и прошлую жизнь. Подруга ее все-таки уехала в Союз, Калерия Степановна писала ей, пока не получила записку ее родителей, просивших больше не писать, и все. Калерия Степановна училась в русской гимназии, потом поступила на медицинский факультет, но оставила его, вышла замуж и устроилась в госпиталь поломойкой. И все-таки закончила медицинские курсы и стала анестезиологом.

В Сумах у нее жила старая мать, и вот Калерия Степановна решила забрать ее. И забрала. Старуха прожила месяца два в Париже… Париж — не Сумы, ага. Она затосковала, жестоко закручинилась. И стала проситься обратно. «Мама, — сказала ей дочь, — это невозможно!» Старуха ходила на базарчик, в выходные здесь собираются поблизости фермеры. И она толкалась, пыталась с ними общаться, они ей дарили всякую зелень, укроп там, огурцы, помидоры. Дочь ее отчитывала. Но та в субботу — снова к фермерам и фермершам. Начались у них скандалы. И однажды старуха исчезла. Дочь кинулась искать. Нет нигде. Никто не видел. Калерия Степановна до последнего тянула, в полицию не хотела обращаться. И вдруг ее туда и вызвали, в участок. А там мать сидит довольная, пьет с жандармами чай. И заявляет, что подаст на дочь в суд и доберется до посла СССР, но вернется в Сумы. И вернулась.

…И вот муж Калерии Степановны умер, дочки разлетелись, и теперь она одна. Тоскует по снегу…

— По прошлогодним и позапрошлогодним… снегам, — пробормотала она, пытаясь перебить слезы улыбкой, но слезы уже выливались из ее глаз, текли по раскрасневшимся от чая щекам.

Калерия Степановна достала платок, начала сморкаться… Извинилась и на несколько минут вышла. Японцы или китайцы за соседним столиком прекратили тараторить, сидели, поглядывали на меня.

Честно говоря, меня не тронули ее слезы. Я только что оттуда вырвался, из этих снегов кровавых и черных — что чеченских, что питерских… Да, я был равнодушен.

На следующий день она приехала за мной на своей машине, долго извинялась, что машина старенькая. На ее шее был цветастый платок, явно купленный в какой-то русской лавке или привезенный кем-то из России. Она передала мне пакет с пирогом домашней выпечки под названием «бабка гуцульская», из кукурузной муки, как охотно рассказывала она, из воды, яйца, сала, брынзы, масла сливочного, соли… Пирог и вправду был вкусный.

Мы ехали по солнечному Парижу, ел я этот пирог, слушал возбужденный голос Калерии Степановны, ее смех, и вдруг думал, что зимы не будет… Нет, внезапно вспомнил, что эта фраза мне и приснилась: зимы не будет. Что же это означало? На Питер уже налетали снежные тучи, свинцовые волны шли по Неве, льдинки появлялись. Зима в Питере всегда бывает гнилая, сырая, скверная. А все же зима. Случаются и крепкие морозы… Как же ее не будет, зимы-то?

— Простите, Дима, — сказала Калерия Степановна, трогаясь на очередном перекрестке, — но я так и не смогла отыскать нигде информации о вас. Наверное, вы начинающий писатель?

Я обернулся к ней.

— Кто? Я?.. Бог с вами, Калерия Степановна. Судьба миловала. Есть у меня один знакомый литератор, без пяти минут бомж. Это же страшная докука, если ты не Сименон или Агата Кристи, а обычно так и есть, не Сименон. Значит, полубомж с претензией, запоями, творческими, простите, запорами. Посмешище. Повеситься или уйти в скит. А избавления нет. По крайней мере, такова жизнь моего приятеля.

— Но… но… что же вы привезли Гале с Жаном? Разве не книгу?

— Нет, — сказал я. — То есть да, но… не свою.

— Ах вот как, вот оно что! — воскликнула женщина и лихорадочно засмеялась.

Ее губы были сегодня ярко накрашены, глаза подведены, волосы завиты, на шее сверкали бусы, в ушах бирюзовели сережки.

— То есть вы чей-то представитель? Чей же, если не секрет?

Я молчал, глядя на сероватые мощные, как ноги слонов, стволы платанов, на проплывающие витрины, встречные автомобили, шпили домов или церквей вдали…

— Одного знаменитого писателя, — ответил наконец я. — Но… он препочитает держать это дело в секрете.

— О? Есть причины?

— Да.

— Я понимаю, понимаю… У вас там обстановка непростая. И еще не известно, чем обернется эта попытка демократии.

— Вот именно, — со скупой значительностью подтвердил я.

Выехав из Парижа, мы все-таки угодили в пробку.

— О-ля-ля, — совершенно как-то по-французски произнесла женщина.

Мы стояли в пробке примерно полчаса, потом двинулись медленно. В конце концов снова набрали скорость.

Через некоторое время мы свернули с трассы на узкую асфальтированную дорогу, уходящую в холмы. Дорога петляла между холмов, ухоженных полей.

Проехали какую-то деревню, как сказала моя спутница. Но она была похожа на часть города: каменные дома, магазинчики, отличные дороги.

Потом мы въехали в лес. Это был довольно старого и внушительного вида лес. Будто в каких-то исторических фильмах про королей, замки и рыцарей. Замок однажды и показался справа. Калерия Степановна сказала, что его продают или уже кому-то продали. Я различил лишь черепичные крыши, серые высокие стены, шпиль… И замок исчез.

Окружающее как-то убаюкивало меня. Словно я попал в страну детских сказок — и где-то здесь свершал свои подвиги, например, кот в сапогах. Ну и, там, мушкетеры и так далее.

Вскоре мы въехали еще в одну деревню. Здесь снова были каменные дома, невысокие ограды, ухоженные лужайки, хвойные гигантские деревья, огромные дубы, каштаны, розы, гаражи. Слева небольшая церковка. И автомобиль причалил к серому внушительному дому с черепичной крышей. Точнее, к ограде перед ним. Это и был загородный дом Люков. Тут же появился старикан в широкополой шляпе, в толстой клетчатой рубашке, джинсах и жилетке, с шарфом на шее. Он приветствовал нас. Калерия Степановна познакомила нас. Это был Лоуп, садовник. Ручища у него оказалась огромной. Он провел для меня небольшую экскурсию. Дому было триста лет. Слева от него стоял дом поменьше, но с башенкой, двухэтажный. Там находилась студия. Время от времени здесь гостили художники. И сейчас жила художница из Италии.

Мы вошли в главный одноэтажный трехсотлетний дом. Он оказался очень обширен — большая кухня, гостиная зала с камином, множество комнат, два или три туалета, два душа. Над камином висел громадный крест. В гостиной стояли кресла, стулья, большой дубовый стол. Во всем была основательность. Стены украшали картины.

Мы сели на стулья. Калерия Степановна уже хлопотала на кухне. Она принесла нам по бокалу красного вина.

— А вам есть о чем поговорить, — сказал она. — Мсье Лоуп — ветеран Алжирской войны. — Она обратилась по-французски к садовнику.

Выцветшие глаза садовника с красной загорелой морщинистой шеей засветились, когда он снова взглянул на меня. Тогда я ничего не знал об этой войне. Из реплик Лоупа я понял, что это что-то вроде наших чеченских войн. Та же резня непримиримая. Мсье Лоуп неодобрительно отозвался и об афганской войне, и о чеченской. Я предположил, что опыт войны с партизанами Алжира выковал из него пацифиста, но ошибся. Мсье Лоуп продолжал считать большой глупостью то, что республика выпустила из рук политую французской кровью алжирскую землю, ведь колоны жили душа в душу с алжирцами, это был непередаваемый сплав культур — всем на пользу.

Меня это озадачило. Я попытался выяснить, что мсье известно о Чечне, но наша беседа была прервана приездом хозяев.

Садовник, переговорив с хозяевами, ушел.

Женщины принялись стряпать. К ним присоединилась тонкая смуглая черноволосая художница, итальянка Виттория. Удивительно, но уже к шести часам все было готово. Приезжали гости. Среди них — толстая светловолосая Патрисия в красном платье, в золотых украшениях, жена бывшего посла в Ливии или Ливане, кажется, уже и сама бывшая жена, женственный, коротко стриженный журналист, писатель из Австралии, у которого недавно в издательстве вышла книга, еще кто-то. Потом пожаловал и морщинистый невысокий мсье с седым коком, в перстнях, с цветастым платком на шее и в тонких очках. Это и был главный книжный эксперт. Пепен Габен. За столом много говорили, конечно, о России, о Горбачеве, перестройке, Ельцине, чеченской войне, хвалили Горбачева за объединение Германии и ругали Ельцина за новую войну, но и хвалили за свободу слова и терпимость. Я порядком устал отвечать за Россию, объяснять, что к чему, почему мэр Собчак столько говорит, но не хочет быть президентом, почему Егор Гайдар ушел из правительства, почему правительство смотрит сквозь пальцы на русский фашизм, что на самом деле происходит в Карабахе, в Таджикистане и так далее… Как будто я политолог или хотя бы журналист, а не скромный бизнесмен, оказавшийся уже и без бизнеса почти. Я был выжат. А Калерия Степановна с энтузиазмом переводила. И они все кайфовали, курили у зажженного камина, смеялись и говорили, говорили.

Наконец Галина поманила меня. И мы оказались в отдельной комнате. Вскоре туда пришел и мсье Пепен Габен с коком. Я достал книгу. Он включил дополнительно настольную лампу и бережно раскрыл ее. Его длинные пальцы с ухоженными ногтями нежно, но и цепко держали книгу. Он пролистнул всю книгу и под конец даже поднес ее к тонкому носу с родинкой у ноздри и понюхал. И наконец изрек что-то. Я взглянул на Галину.

— Мм?

— Это она, — коротко перевела Галина, миловидная женщина лет сорока, полноватая, синеглазая, с крутым лбом и каштановыми волосами. — В чем я и не сомневалась нисколько.

Галина сказала, что положит пока книгу в сейф, если я не возражаю. Она еще и в издательстве предлагала это, но тогда мне не захотелось расставаться с книгой. Хотя это и было рискованно. Да, мне почему-то хотелось еще продлить этот, так сказать, контакт… с одна тысяча семьсот девяностым годом, с заснеженным январем Санкт-Петербурга… А теперь я согласился… Как будто ухнул в прорубь или в пропасть. Все оборвал. Сжег мосты. Да и что? Ну, одним раритетом меньше, одним больше… Книги принадлежат всему человечеству. Толстой, вон, требовал бесплатно распространять книжные премудрости… Хотя здесь речь шла о деньгах. О больших деньгах. Мы вернулись в гостиную. Посиделки продолжались. Я давно хотел раскурить трубку, но почему-то стеснялся. И тут улучил момент и вышел на улицу.

Уже было темно. Над удивительной этой деревней, ее крышами и кронами старых деревьев загорались звезды. Где-то поблизости кто-то тоже курил, какие-то ароматические сигареты. Раскуривая свою трубку, я завернул за угол и столкнулся с той итальянкой, глазастой смуглой хрупкой Витторией. В ее руке тлела сигаретка.

Она поздоровалась, сказала что-то вроде «буона сера». Я ей ответил… Мы посмотрели друг другу в глаза… как-то так, мельком, и я вдруг сообразил, что у нее синие глаза. Хотя и было темно. А в доме мне показалось, что у нее черные глаза. Дальше мы просто кивали друг другу, курили… Накурившись, вернулись. Я сразу взглянул на нее. Да, ее глаза горели средиземноморской синью, как сказал бы мой знакомый литератор.

Через некоторое время ко мне подошла Калерия Степановна и сказала, что если я хочу, то Виттория с удовольствием покажет мне некоторые свои работы. Я сразу согласился. И мы втроем пошли в другой домик, тот, с башенкой. Поднялись по внешней лестнице. Виттория зажгла свет. Там была просторная мастерская с мольбертом, рулонами на столах, красками в коробках, глиняными кувшинами с цветами и картинами на стенах. Это были не только ее работы, но и тех, кто останавливался здесь до нее. Видимо, они оставляли свои картины в качестве платы. Здесь были картины румынского художника, норвежского и чьи-то еще. У Виттории хороши были акварели, нежные, нервные, влажные, словно бы вырванные куски музыки… Грубо сказано. Но, в общем, смысл ясен…

Она родилась и жила в Тиволи, небольшом городке с античными руинами посреди гор, недалеко от Рима.

Виттория была влюблена в Шагала и Кандинского, нравился ей и Сутин. И ей хотелось приехать в Россию, но она побаивалась бандитов, милиционеров, фашистов. Под хмельком и в радужном настроении от удачной операции я тут же пригласил ее в гости. Она лучисто улыбалась, слушая перевод Калерии Степановны. Виттория говорила по-французски… Я уже не сводил с нее глаз. И она это видела, понимала, чувствовала. Что ж, со своей стороны она тоже может ответить приглашением — написать мой портрет. Я согласился. Прямо сейчас? Она засмеялась. Нет, нет, конечно нет. Например, завтра? Здесь? Но… как я сюда доберусь? Калерия Степановна ответила, что можно просто остаться ночевать здесь.

Мы вернулись в дом. Там уже завели музыку, и журналист танцевал с хозяйкой. Дым стоял коромыслом, но без нашего угара. Все были немного подшофе, и только. Хотя Патрисия как раз и перебрала немного. Глаза ее блестели. Щеки пылали. Она потянула меня к себе в сторонку, позвала Калерию Степановну. Ей хотелось узнать побольше о моей службе на востоке. Ведь и она жила на востоке. Но я отшучивался, менял тему, в конце концов был вынужден расспрашивать ее о Ливии или Ливане… Хотя мне это было абсолютно не интересно. Глазами я искал Витторию.

Митрий Алексеевич встал, взял чайник, налил себе в стакан, медленно выпил. Валя во все глаза глядела на него, лаская кролика на коленях. Вася сидел, облокотясь на стол. За окнами стоял туман. Напившись, Митрий Алексеевич прошел к своей койке, застеленной толстым голубым покрывалом, и прилег, заложил руку за голову.

Что же, когда гости стали разъезжаться, но не все, некоторые оставались на ночь, Галина предложила ночевать здесь и мне. Мне отвели крошечную комнатку в доме, а кому-то из гостей — комнату на первом этаже дома с башенкой, где обитала синеокая итальянская птица Виттория. Я предпочел бы с ними поменяться.

Ночью я открывал форточку и курил. И видел на балкончике, куда вела внешняя лестница, темную фигуру Виттории с мерцающим огоньком. В лесу ухали неясыти, много неясытей, удивительно. И мне приснился некий хозяин этих мест, может, того замка, выкупленого, кстати, японцами. Он был в доспехах. Но джентльменски снял их, и мы начали бороться до треска в костях. Не помню уже, чем закончилась схватка.

Утром душ. В саду робкие осенние голоса птиц. Горячий кофе со сливками из кувшина, свежие булочки, сыр.

Виттория пришла позже, видимо, она завтракала у себя. Она позвала меня. Я оглянулся в поисках Калерии Степановны, но выяснилось, что она уехала вчера. Не знаю почему. То ли ей не предложили остаться, то ли по какой-то причине она отказалась. Виттория улыбалась. Она была в голубых джинсах, черном обвислом свитере. На смуглой шее цепочка. Волосы лишь приколоты сзади, волнисто ниспадают…

Мы поднялись в ее просторную комнату. Правда, утро было пасмурное. Но в широкие окна вливался серый свет. Она усадила меня перед окном на стул, сама встала за мольберт.

И я снова думал, что зимы не будет.

Набросав мой портрет, она отложила кисти и развела руками. Я не понял, готово или нет. Хотел забрать, но она энергично закрутила головой, повторяя: «Но, но, но!..»

За обедом Галина объяснила мне, что портрет еще не готов.

После обеда мы отправились с Витторией в лес по грибы. С нами увязалась бывшая жена бывшего посла, но вскоре мы потеряли ее из виду, быстро переглянулись и, засмеявшись, пошли дальше среди толстых пиний, каштанов и дубов. Мы были в оранжевых дождевиках. Накрапывал дождь. Пахло опавшей листвой, мокрой корой, хвоей. Лес был сказочный. И совершенно чистый. Ну, то есть без бутылок, банок, пачек пустых, как это обычно бывает вблизи наших деревень. Мы уходили все дальше, иногда вспугивая птиц. Я увидел снегирей, вьюрка, а когда мы пролезли под проволокой и проникли в замковый лес, то сразу же наткнулись на всамделишного глухаря!.. Да, мы увидели за проволочной оградой несколько боровиков во мху, и, переглянувшись, нарушили частную собственность. И грибы увели нас в глубь замкового леса. Мы вышли на взгорок и увидели прямо внизу среди мокрых лужаек сам замок. Вокруг бегали коричневые доберманы, грациозные, как антилопы. Но и грозные. Мы попятились, повернули и дали стрекача. Виттория была взволнована… Остановившись перед поваленным деревом, мы переводили дух, озираясь и прислушиваясь… Столкнулись плечами. Взглянули друг на друга. Я приблизил лицо к ее лицу. Она смотрела снизу внимательно. Мы поцеловались… И уже не могли остановиться. Опустились на мокрые мхи… Нет, там было слишком сыро и холодно, и мы сразу встали. И поспешно пошли дальше. И вышли к кладбищу. Это было небольшое лесное кладбище с серыми обелисками, черными крестами, засыпанное хвоей, листвой, почему-то похожее на какую-то крепость, хотя никаких оградок там и не было. Виттория что-то проговорила, очерчивая рукой кладбище. Я по-русски спросил, что она хочет сказать. Она повторила, я ничего не понял и просто притянул ее за трепещущие плечи. Мы снова целовались. На ее волосы оседали капли.

В деревню мы вышли где-то в другом месте и, пройдя по дороге, увидели небольшое кафе или таверну такую, под навесом столики, за одним парочка пенсионеров в ярких куртках. И мы нырнули туда, заказали виски, чтобы согреться, и по чашке кофе.

И я снова подумал, что зимы и не будет.

Виски и все происшедшее недавно ударило мне в голову, и я ощутил себя истинно свободным и счастливым: никто в этот миг не знал, где я. Я исчез с радаров родины. И мне совсем не хотелось туда возвращаться. Вот и плата за все, за прозябание после увольнения из армии, за армию, операции в горах, брюшной тиф, подхваченный в каком-то кишлаке, за мытарства в бандитском Петербурге, унижения перед братками, ментами, чиновниками, всеми, — все позади и никогда не повторится. Я никуда не вернусь и останусь здесь. Баста. Или перееду под Рим… Весь мир вдруг распахнулся передо мной. Денег хватит. Спасибо дяде и чудаковатому Александру Николаевичу.

В дом Люков мы пришли уже в сумерках, отдали хозяйке наши пакеты с боровиками.

И на ужин были жареные грибы со сметаной, красное вино, картофельные оладьи. Галина не очень-то горела желанием переводить, и разговор для меня был обрывочно-сумбурным. Главным образом мне хотелось говорить с Витторией. Но это не удавалось. Надо было учить французский. Или итальянский.

Поздно вечером, когда усадьба уже погрузилась в сон, я тихонько вышел из своей комнаты. И сразу наткнулся на Галину в пижаме. Она улыбнулась.

— Не спится?

— Хочу покурить… на воздухе, — пробормотал я.

— Можно и в комнате, — сказала она.

— Нет… у вас тут много неясытей… Интересно послушать…

— Да, совы…

Мы разошлись. Я и в самом деле разжег трубочку, помаячил на крыльце под навесом, а потом пошел под сильным дождем к дому с башенкой и поднялся по мокрым ступеням на балкончик на втором этаже, взялся за ручку, дернул, но дверь оказалась заперта. Я стоял под дождем, дергал дверь. Потом начал стучать, сначала тихонько, затем громче. Но никто мне не открыл. Хорошенько вымокнув, я спустился и вернулся в дом. И снова столкнулся с Галиной.

— Боже, да где вы бродили?! — тихо воскликнула она. — Идите сейчас же в душ.

Я и вправду сильно промок и замерз и подчинился. Принял горячий душ, насухо вытерся, прошел к себе. В дверь постучали, и на пороге появилась Галина со стаканчиком.

— Вот, возьмите и сейчас же выпейте. — Она запахнула халат на груди, перехватив мой невольный взгляд и продолжила строже: — Не хватало еще заболеть. Здесь это дорогое удовольствие. И кроме того, послезавтра у вас вылет.

Что ж, и тут я подчинился. Виски отдавало осенним замковым лесом. Хозяйка ушла. Я выкурил трубку перед окном, посматривая на неприступный и таинственный, как давешний замок, дом с башенкой, на балкон, бледно освещенный фонарем. Это было гнездо синеокой птицы. Вот где мне довелось догнать ее. Вся предыдущая жизнь казалась мне лишь подготовкой к этой, настоящей… Конечно, у нее был и некоторый привкус… Да что поделать! Видно, у жизни всегда есть некий привкус чего-либо постыдного, в жизни всегда есть некое преступление. Жизнь всегда немного — в самом лучшем случае! — запятнана. Богословы это выразили с помощью сказки о грехопадении.

Мне хотелось бы все начать сызнова. Все прошлое забыть. Я уже мечтал об античных руинах Тиволи, о том, как буду ловить там птиц, об экспедициях в Альпы, по средиземноморскому побережью, в Африку… Воображение разыгралось.

Ну и что, что для достижения моей цели приходилось многим жертвовать?! Без этого, видимо, невозможно прожить. Жизнь грязна… И потом, потом я как-нибудь сделаю ее чище…

И приснился мне индеец. Хм, наверное, в него и превратилось французское индейское лето.

Он появился на лодке, с веслом, черноволосый. Река уходила в грот. Индеец бросил взгляд на меня и направил свою лодку туда. Я последовал за ним. Так началось мое путешествие по странному подземному лабиринту.

По сторонам возникали различные трудно определяемые образования. Иногда показывались какие-то четкие структуры, нечто похожее на детали какого-то механизма. Я уставал и хотел прервать путь, но сразу впереди из тени выступал силуэт индейца на лодке. И я следовал за ним. Порой я погружался в воду и плыл под водой с рыбами, они задевали меня хвостами, скользили по ногам, двигались впереди и сбоку, снизу.

В одном месте этого сумеречного лабиринта я внезапно увидел ребенка, он обернулся и оказался знакомым мне… Ребенок куда-то пропал, шагнул в тень. Свет там всюду был неверный, колеблющийся, льющийся откуда-то сверху, наверное, сквозь щели в скалах.

Я двигался дальше. Мне хотелось знать, чем это кончится. Изредка в лабиринте возникало какое-нибудь химерическое существо, таращило глаза, разевало пасть — и пропадало. Мне не было страшно.

И вскоре на одном из поворотов я встретил взрослого человека с моим лицом.

После этого я вышел на берег подземной реки и прилег, чувствуя, что надо передохнуть. И заснул во сне.

Мне приснилось помещение с высоким потолком. Я подпрыгнул и ощупал потолок. Он был тверд. Я еще раз подпрыгнул. «Что ты делаешь?» — спросила Наташа. Я огляделся. Неужели отсюда нельзя выбраться? «Что ты ищешь?» — снова спросила она. И наконец я увидел между стеной и потолком два или три достаточно широких проема. Еще раз подпрыгнул и вылетел наружу. Тут же передо мной пронеслись видения океана, гор. Рядом оказалась Наташа, она схватилась за меня. А вокруг моей талии обвилась наша кошка. Точнее, Наташина кошка. Я хотел держать птиц, она — кошек, мы всегда спорили из-за этого, и часто все заканчивлось Наташиными слезами, нелепыми и смешными, детскими.

Но теперь пришло время плакать мне.

Я взглянул вверх и заплакал: в скальной расселине голубело чистейшее небо, но оно было недостижимо. И мы опустились на землю. И я проснулся, но все еще во сне. И сразу увидел индейца в лабиринте. Но выглядел он уже иначе: грибообразный силуэт, совершенно безволосый, с неразличимым лицом.

Он взмахнул рукой с длинными — непомерно длинными — пальцами — на прощание.

Проснувшись еще раз, я как будто все еще продолжал пребывать во сне.

Черт, потолок плавал, все двоилось, голова болела, я был мокрый от пота. У меня поднялась температура. И, кажется, высокая. С трудом оторвав голову от подушки, я встал и приблизился к зеркалу. Черт, моя рожа была ужасна. Я снова лег. Через какое-то время ко мне постучали. Это была Галина Люк. Лицо ее было озабочено.

Она выругалась по-французски.

— Я же говорила!

Тут же она вышла, потом вернулась с термометром и каким-то питьем. Температура была сорок. Она дала мне таблетку. Снова ушла и вернулась теперь уже с горячим медовым чаем. Я плавал, как в батискафе. Вот к чему мне снился индеец на лодке. Это было скверно. Галина хотела вызвать врача. Но я возразил, что и сам врач. И нахожу у этого пациента простуду. Сильный его — то есть мой, — организм активно борется, отсюда и высокая температура. Надо просто пить жаропонижающее, и все.

— Какое? — спросила она.

— Любое, в которое входит парацетамол.

Она сейчас же хотела ехать в ближайшую аптеку, но та была в воскресенье закрыта.

— Может, отправимся в город? — спросила она напрямик. — Тем более что послезавтра у вас рейс.

Я молча смотрел на нее. Соображал, как лучше сообщить о своем решении не возвращаться. Не возвращаться я решил, а сказать об этом так и не решился. Было во всем этом что-то достаточно неприятное, жалкое. Мне захотелось сейчас же избавиться от ее опеки.

— Уже сегодня будут пробки, — жестко добавила она. — На дорогу туда-обратно может уйти много времени…

Видно было, что ей совсем не хочется возиться с больным бывшим соотечественником… Или это она бывшая? А я еще настоящий, а не бывший?.. То есть…

— Хорошо, поехали, — ответил я и начал собираться.

Виттория так и не появилась

Виттория так и не появилась, а приглашать ее через Галину я не счел нужным. В автомобиль села только Галина. Жан, Патрисия, Пепен Габен остались, побоявшись подхватить вирус. Через час на лобовом стекле, как на экране, правда, то и дело очищаемом дворниками, показалось изображение Парижа. Шел дождь. Вездесущая Эйфелева башня была срезана дождливой пеленой.

По дороге в гостиницу мы остановились возле работающей аптеки. Галина сунула мне пакетик с лекарствами. Вообще я начинал чувствовать себя какой-то вещью, от которой все уже хотят избавиться. Потом она купила мне сока и фруктов, шоколада, хлеба.

— Утром мы должны отправиться в банк, — сказала Галина, — чтобы открыть счет на ваше имя. Вы же не повезете такие деньги туда?

— Повезу, — ответил я.

— Но… вас могут обыскать в аэропорту и у нас, и у вас.

— Ну и что.

— В таком случае вы не только потеряете все, но получите большие неприятности.

Я усмехнулся, вытер испарину.

— А как я летел сюда?

— Нет, знаете, я пока оставлю вам задаток, а об остальном мы потолкуем завтра.

Галина выглядела очень решительной, суровой, дельной. Она плавала здесь как рыба. Я кивнул. И она оставила на столике в гостиничном уже номере такой одноразовый кошелек продолговатый из фиолетового полиэтилена. Пожелав мне скорейшего выздоровления, она ушла. Я напился таблеток и свалился. И начал думать: а не водят ли меня за нос? Кто вернет мне, в случае чего, книгу? Или все деньги? Ведь и я, и книга — мы вне закона, как местного, так и нашего. Я заглянул в одноразовый кошелек, там были пятисотенные бумажки, франки, четыре, нет, даже пять. Меня мучали подозрения. И оскорбляло то, как вдруг они заторопились… Я лежал и припоминал все слова, мимику и Галины, и Жана, и остальных, даже опухшей Патрисии… Во всем сквозило едва заметное презрение. Как только они меня использовали, получили товар, так сразу и переменились? Сволочи. Как будто не они все это затеяли и устроили.

Но Виттория? Почему она куда-то испарилась? Неужели и она участвовала в этом спектакле? Виттория!.. Я валялся на кровати, истекая потом, вращая вылупленными глазами. Мне хотелось сострадания. Того сострадания, коим и был знаменит проданный автор… то бишь… автор проданной книги. Я ее, конечно, прочитал перед поездкой, чтобы не выглядеть круглым идиотом здесь, ну, не ту, с ятями читал, а купил в букинистическом на Васильевском острове, выпущенную «Детской литературой».

Мне припоминались его сентенции по поводу крестьян, заваленных непосильной работой, крестьянок, терзаемых похотливыми барами… Поистине, это был удивительный радетель об униженных и оскорбленных, и русская литература выросла не из гоголевской «Шинели», а из тоненькой книжечки «Путешествие из Петербурга в Москву».

Как это у него было?.. Я оглянулся окрест… Нет, по-другому как-то. Я взглянул окрест… окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала…

Как это хорошо он сказал, как хорошо.

Лекарство делало свою работу, жар спадал.

Ночью снова увеличился. Но я решил не принимать еще жаропонижающее, пусть организм сам одолеет недуг.

Мне снился обряд: меня спеленали, хотя я и был взрослый, и положили. Рядом были мужчина и женщина. Я чувствовал удушье, с мольбой обращал лицо к женщине, у нее было смуглое лицо с большими глазами, она успокаивала меня и говорила, что надо потерпеть. Наконец меня освободили и крикнули: «Ты больше не хромаешь!» Я шагал, а стоявшие по обе стороны люди обмахивали меня ветвями и пританцовывали, пели.

Очнувшись в очередной раз, я внезапно понял: все прошло, здоров.

Еще миг я лежал неподвижно…

Приподнялся, озираясь. Точно! Здоров.

Тут же я пошел в душ смывать пот и страдания. Мое тело ликовало под струями воды, я намыливал ароматным шампунем голову, с наслаждением тер бока. Здоров, здоров.

И — зимы не будет, нет.

Утром за мной заехала Галина. Она поразилась моему исцелению, как чуду. Мы ехали по солнечным улицам и говорили. Она убеждала, что везти все деньги — безумие. И я быстро согласился.

После этого мы пошли в банк и открыли счет на мое имя. Я был богат. Никто меня не собирался обманывать. Все было по-честному. Тут же мне захотелось обмыть это дело. Галина сказала, что она за рулем. Но все-таки она вошла со мной в бар, и я заказал коньяка, хлопнул и закурил вместо закуски. Да и нелепо заедать чем-то такой душистый темный тягучий коньяк. Я купил целую бутылку этого дорогого коняка и вручил Галине с просьбой выпить за мое здоровье с Жаном. Она отнекивалась, но наконец уступила. Мы вернулись к автомобилю. Я спросил, как поживает Виттория? Галина ответила, что и ей нездоровится. Галина заняла свое место, а я открыл дверь и передумал садиться, сказал, что пойду проветрюсь. Она с тревогой и сомнением посмотрела на меня, прекрасно зная, как на ее родине празднуют сделки…

— О’кей, — откликнулась она. — Позвоните, пожалуйста, перед вылетом.

— Вы не дадите мне телефон Виттории? — спросил я.

— Извините, — ответила Галина.

Я глядел на нее…

И мы расстались.

Я пошел по солнечным улицам под облетающими платанами. Навстречу мне шли пестрые люди с солнечными лицами, и они все казались мне индейцами. А я мог взять билет и уже завтра отправиться на их «родину», ну, в Америку… На самом-то деле это были парижане, ну и гости, конечно. Наверное, среди них были и американцы. Да! И я мог поехать в штат Массачусетс, в Конкорд и умыться в Уолденском озере. Это мой тесть, сельский школьный учитель и запойный охотник Павел Петрович, приохотил меня к чтению «Уолдена», считая эту книгу лучшим средством от петербургского сплина.

Я заворачивал в кафе и бары и пропускал стаканчик… Мне было хорошо. Свободен! Деньги — это свобода, что бы там ни говорили… Тот же Торо прославлял бедность. Но как бы он построил свою хижину на берегу озера и прожил там два года, если бы его не обеспечивали родители и если бы участок земли под хижину не разрешил застроить его владелец — философ Эмерсон?

К вечеру я был пьян. Решил пойти в тот квартал, где выставлялись платные парижанки, но не помнил, как он называется и как туда добираться. Блуждал дотемна, так и не нашел. Столкнулся с каким-то стариком в светлой шляпе и светлом плаще. Он что-то говорил каркающим голосом. Я сообразил, что он просит денег. И я его потянул за собой в ближайший бар. Старик стеснялся. Бармен глядел на него как на насекомое. Но мне было плевать. Я и старику сказал, что плевать на условности. И мы выпивали с ним. Я заказал хорошую закуску, колбаски, сыр, оливки, рыбу. Старика звали Анатоуль. Ну, то есть Анатолий.

— Толик, — говорил я ему. — Салютэ вотр фамий.

Что значило: привет вашим. Я осваивал этот язык, купил разговорник, ведь мне предстояло здесь жить. Здесь или под Римом… или в Конкорде, штат Массачусетс.

Анатоуль изумленно таращил на меня карие газа, почесывал седые волосы. Наверное, не мог понять, откуда я знаю его приятелей. Хм, да у меня весь мир был в приятелях. Все униженные и оскорбленные, черт.

— Давай, Толь, выпьем за… русского писателя, сшившего шинель… то есть… короче, за Радищева. Ликриве рюс Радищев. Ла витим… Страдалец.

Старик наставил палец с грязным ногтем на меня и спросил:

— Ликриве?

То есть — я и есть писатель?

Я попытался объяснить, что я не я… то есть… не я, а Радищев, Радищев, за его счет мы и пьем тут в Париже, а он претерпевал в Сибири у черта на куличках, Екатерина его погнала туда за книгу… за тоненькую книгу, которую он отпечатал в домашней своей типографии тиражом в шестьсот пятьдесят экземпляров. В продажу поступило двадцать пять, семь он подарил друзьям. А остальное сжег, когда пошел шум по Петербургу. Но и еще примерно двадцать пять экземпляров уцелели и тайно были кем-то пущены в продажу.

— То есть считаем, Толик. Двадцать пять плюс двадцать пять. Скоко? Верно, пятьдесят. Ну, сенкант… И что? И еще семь. Сет. Да, ага, сет, сет… Итого пятьдесят семь. Вот столько книг сохранились от того исторического тиража!.. Хм, хм… А к настоящему времени всплыло у различных букинистов… четырнадцать. Или тринадцать? Да, точно, тринадцать. Две из которых уже за границей. Но… но на самом деле уже три. Да. И что? Что ты мне скажешь, друг? Ан ами? Ты же ан ами мне?

Анатоуль широко улыбнулся, показывая выбитые или выпавшие зубы, то есть прорехи на месте многих зубов. Он кивнул и подтвердил, что является моим ан ами, другом. И мы чокнулись и выпили под неодобрительными взглядами бармена с мокрыми иссиня-черными волосами, зачесанными назад, с большим грачиным шнобелем.

— Ведь ты не скажешь… — продолжал я, — не скажешь, что, мол, я продал родину? Нет, не родину. А просто книгу про путешествие. У книголюбов весь мир — родина. Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй из эпиграфа к этой книжке — знаешь, что это такое? Да ни черта ты не знаешь. Вот оно-то меня продало с потрохами, ан ами Толик. Первый раз — загнав в горы Гиндукуша наводить там кровавый советский марафет, хоть я и был только врач… А второй раз и десятый — теперь, когда тамбовская братва и всякая шелупонь диктует свои правила… Знаешь, какие? Такие! — воскликнул я, растопыривая пальцы и делая свирепое лицо.

Анатоуль, кажется, кое-что понимал, кивал, уплетая закуску, вытирая жирные губы салфеткой.

— И мой майор уже где? Там. Ездит по дну Невы. Гоняет по каналам… и никто его не видит… Думаешь, следователи меня защитили? Нет, и братки поставили меня на счетчик. Де ларжо! Деньги! Деньги… Там уже не разобрать, кто бандит, кто чиновник, следователь. Одно слово: бандитский Петербург. То есть два… Так кто кого продал? Толик, ан ами? Как бы ты поступил? А?

Анатоуль кивал, улыбался задумчиво. Глаза его туманились. Он вообще-то слегка смахивал на негра. Очень смуглый. Карие глаза. Седые колечки волос.

Мы хотели опрокинуть еще, но бармен отказался наливать, собака. Меня это взбесило. Анатоуль тут же начал собираться. Я останавливал его, но он уходил. Тогда и я вышел, но прежде привел из Радищева, вспомнил ясно про жилище тигров: «Это у вас жилище тигров! И ваше веселие — грызть друг дружку!»

Вася восхищенно засмеялся.

То есть: Вася восхищенно засмеялся.

Митрий Алексеевич посмотрел весело на него и заложил под голову другую руку.

Плохо помню, как добрался до гостиницы. Сволочь портье издевательски долго искал мой ключ, и я чуть не набил ему морду.

В номере сразу зазвонил телефон. Я не хотел брать трубку, думая, что это Галина. Потом меня осенило, что это может быть Виттория, и схватил трубку.

— Дима, здравствуйте, — проговорила Калерия Степановна. — Не могла дозвониться… Как ваше здоровье? Я слышала, вы простудились?

— Отлично, дорогая моя Клара… Кларерия Степановна… — отвечал я, еле ворочая языком.

— О боже, что с вами?

— Со мной?.. полный порядок-с… Все ок. Са ва. Мерси.

— Но… но… у вас какой-то голос…

— Я просто счастлив и чуток пьян. Выпил за свободу и Радищева. Моего протеже…

— Понимаю… хотя и не все, — отозвалась бедная женщина. — Но послушайте, вам же завтра лететь? Как вы полетите?

— Кто?.. Я?..

— Вы, вы, мой дорогой друг.

И, набрав воздуха, я выпалил:

— Я никуда не полечу. Сообщите об этом консулу. И правительству. Ельцину… И мэру бандитской столицы Собчаку… обло, лаяй… Хорошая у него фамилия.

— Боже, Дмитрий, что вы такое говорите?

— Ничего. Просто отказываюсь возвращаться в гадюшник, и кранты…

— Вам, голубчик, надо отдохнуть, выпить крепкого чая… ну хотите, я сейчас приеду?

— Ни к чему. Завтра мы и так увидимся. И послезавтра. И через год… Мне здесь понравилось. Остаюсь. А я остаюся навеки… Как это, а? Летят перелетные птицы… Летят они в жаркие страны… А я остаюся с тобою… Родная навеки страна-а-а… Ха-ха… Не нужен мне берег турецкой… Ведь двуглавый орел, Клара Ивановна, он же был у сельджуков, знали вы?.. Нет? У турецких азиатских жуков… Я остаюсь в Европе. Петр прорубил окно, ну почему же не воспользоваться?..

— Что вы только говорите…

— Да? А что?.. А вы сами? Ведь выбрали, а?.. Ну и я… Навсегда. Денег хватит… на обустройство…

— Ладно, Дмитрий, извините, отдыхайте…

— Стоп! Тене ву!.. У меня вопрос… Что же?.. Ах, да. Телефон… итальянки…

Но Калерия Степановна, вздохнув, повесила трубку. Я тут же нашел ее номер и начал набирать. Набрал. Но мне ответил какой-то мужик… Ничего не поняв, я бросил трубку и отрубился.

Не знаю, что мне снилось.

Утром… утром я проснулся с чугунком вместо головы. Схватился за графин — пуст. Поплелся в туалет, прилип к крану. Принял душ. Выходить в столовую в гостинице, где утром подавали бесплатный завтрак, я не хотел. Да и кто мне даст то, что насущно необходимо? Подадут кофе, сливки… Вспомнил, что надо позвонить Галине. Но в случае, если я улетаю. А я остаюся… Да, но тогда надо сдать билет. Как это сделать? Превозмогая боль, сквозь треск и шум в голове я позвонил Калерии Степановне. Она тут же ответила. Услышав, что я в самом деле хочу сдать билет, она от волнения стала заикаться. Но я стоял на своем.

— Хорошо, я сейчас подъеду, — ответила она.

— Но не к гостинице! — успел крикнуть я, как утопающий.

— Куда же?

— К тому ресторану… как его… ну, где Хемингуэй и прочие…

— Ротонда?

— Да!

И я тут же приянялся одеваться. Вышел. Стараясь дышать в сторону, отдал ключ противному портье. Но он тормознул меня. Начал что-то говорить, я ничего не мог сообразить. Потом понял — вспомнил — что сегодня последний день и надо сдать номер. Я попытался выяснить, нельзя ли продлить еще на… несколько дней? На неделю? Показал ему на пальцах и даже начал отсчитывать по-французски. Но он был категоричен. Нет. Ладно, в этом номере нельзя, а в других? Нет, нет. Он бесжалостно гвоздил меня своими: «Нон! Нон! Нон!» Так что мне тоже захотелось чем-нибудь его пригвоздить, чем гвоздили его наши пращуры на Старой Смоленской дороге. Захотелось сломать его орлиный шнобель… Впрочем, черт же с ним. Устроиться можно было и в другой гостинице. Но он снова затараторил, закаркал и предложил вернуться в номер. То есть? А, у нас это было обычным делом — сдача номера. Но, как я слышал, это была чисто советская практика. В Европе так не принято. Да и у нас уже от этого отказались.

— Слушай, — сказал я ему, — мусью… — И дальше непечатно по-русски. Или по-монгольски, как утверждают иные знатоки.

Дохнул на него, как змий-горыныч, мощным перегаром да и вышел. Он что-то еще каркал. Наверное, тоже костерил меня. Но не по-монгольски, они сюда так и не дошли, русские города их задержали. А у нас — степная прививка.

И по вымытой с порошком улочке я широко зашагал к своему спасению. Официанту я попытался объяснить, что именно мне надо было. Шнапс. Ла водка. И он понял. И не удивился, что утро я собираюсь ознаменовать крепким напитком. Принес в запотевшем графинчике сто пятьдесят граммов. И какой-то салатик. Я налил и выпил. Вот в чем подлинная горечь наших осин! Как это у Твардовского?.. Здравствуй, пестрая осинка, ранней осени краса. Или поздней? Тут-то на дворе была поздняя осень. Капоты автомобилей бледнели от инея. Парижане спешили по делам с красными носами. А пальто не надевали, так, запахивались по-птичьи… есть, есть в них что-то птичье, конечно, особенно в женщинах. Русские женщины на птиц совсем не похожи. Они похожи на какие-то живые, то есть телесные, теплые деревья, березы, липы.

А мы?..

Не знаю. Мы какие-то вечные кочегары и плотники… Но больше всего наш мужик напоминает лапоть, телесный лапоть, такой же угловатый, диковинно-диковатый, сам в себе и нараспашку… Да, лапоть, сплетенный из той же липы…

Графинчик вдруг оказался пустой, а Калерии Степановны все не было. Пришлось снова попросить официанта:

— Силь ву пле, ан ами, еще водочки, ла водочка… Только сто, не больше. Ин сан ди грамм.

И он понял, принес. Хорошие у него были глаза, умные. Наверное, он и сам бы не возражал начать утро с водки. Мне вспомнилось одно осеннее утро на востоке, когда пришла замена хорошему хирургу капитану Кирсанову, и он налил самогонки, да, не спирта, как можно было бы решить, у начмеда не забалуешь, он за это просто бил в морду, так что все получили выучку, как у мусульман: у них за первое воровство отрезают руку, за второе — ногу, ну и так далее, пока уже и воровать будет нечем, и действительно, на их дуканах висят такие маленькие почтовые замочки, а некоторые и вовсе не замыкаются. И вот выпили мы специально выгнанной по такому случаю дембельской самогонки, очень доброй, мягкой, пахнущей хлебом и яблоками, и окинули наш полковой городок сверху взглядами. А сидели мы на склоне огромной горы, у которой стоял полк, выехали туда на уазике, я был после ночного дежурства, сержант тоже увольнялся, медбрат из Ижевска… И смотрели, как золотится солнцем степь с осенними, дымящими кишлаками, а Кирсанов начал было читать Омара Хайяма, да сбился, осип, замолчал… Он хотел забрать с собой парня из Ижевска, вместе лететь, но того попросил начмед сходить еще на одну короткую операцию, и он согласился. «Маталыга», гусеничный тягач, замкнул своими гусеницами фугас, и его подбросило, как матрас какой-нибудь, сидевших внутри сразу убило, а этого ижевчанина, Игорька, придавило… ноги раздробило. И мы не могли его достать, машина ремроты с лебедкой застряла позади, там на дорогу обвалился кусок скалы. И я вколол ему промедол, парень перестал кричать. И начал рассказывать о своем деде-бортнике, о лесах, сосновых борах, лесах пихтача, речке, где стояла деревня, о белых кувшинках, ночных плаваниях на лодке с лучинами за сомами, о светлячках, медведях, глухариных токах, о ночевках у костров, — это был какой-то невероятный поток слов. И он исходил ими, словами, истаивал, просил меня побывать там вместо него, все увидеть, что он два года мечтал увидеть, видел в снах. Обломок скалы наконец взорвали, лебедкой приподняли тягач, над месивом… Вертолетом его доставили в госпиталь, но Игорек умер.

И я его помянул, вдруг почувствовав, что как будто снова сижу на горе какой-то, гляжу… И так и не выполнил обещания… Здесь я, а не там.

Наконец вошла Калерия Степановна. И хорошо. А то ведь я уже оглядывался в поисках официанта. Она сказала, что говорить лучше на улице или даже в автомобиле. Мы вышли, сели.

— Ах, как ваше здоровье? — заботливо спросила женщина.

— Лучше не бывает, Калерия Степановна. Здоров и полон планов. Вы отвезете меня в аэропорт?

— Конечно. А где ваши вещи?

— Нет вещей. Вот саквояжик, и все.

— Простите, и вы ничего не купили для родных, близких? Для вашей жены?

Я нахмурился и ответил, что еще куплю, все куплю.

— Но когда?.. Прямо сейчас?

— Нет, — с хмельной решимостью сказал я. — Будет еще время. Я остаюсь.

— О господи, — проговорила она, выруливая на дорогу.

— Да, мне надо сдать билет. И не смотрите так на меня. Никакой трагедии. Вы же остались, верно?

— Но, мой дорогой Дима, тогда было совсем другое время. Уи, совсем. Сейчас Россия поднимается…

— Да там идет нескончаемая война. И никуда она не поднимается. Сельджуки рулят. Двуглавый орел не способен лететь вперед. Два шага вперед и столько же назад. Ленин был прав.

— У него, кажется, один шаг вперед и два назад, — проговорила Калерия Степановна.

— Вот-вот, еще хуже. В общем, не будем спорить. Это окончательное решение.

— Господи, Дмитрий! — в отчаянии воскликнула Калерия Степановна. — Вы так легко это говорите! И в таком, простите, состоянии…

— Нет, — отвечал я, ухмыляясь, — мне это нравится. Вы агитируете за отечество, а сами-то?

— Если бы у меня была возможность снова принять решение, я его переменила бы. Вы не представляете, на что обрекаете себя, просто не представляете. Мо дьё!

— А?

— Мой бог!

— Я неверующий, Калерия Степановна.

Женщина глубоко вздохнула. На ней сегодня были сиреневая куртка, черные брючки, на шее газовый розоватый платок.

— Бьян. Хорошо. Давайте вот как поступим. Просто перенесем дату. — Она предостерегающе подняла руку в черной перчатке вверх и выставила палец. — Пока!.. И вы все обдумаете, взвесите. Не надо спешить, мой друг. Уж поверьте хотя бы в этом мне. Дакор? Хорошо? Договорились?

Я еще раздумывал. И согласился, чтобы поставить, так сказать, плотину, унять поток слов. Калерия Степановна повеселела. В аэропорт мы не поехали, а завернули в агентство на какой-то улице и переоформили билет. После этого я предложил почаевничать где-нибудь…

______________

— Гм, послушайте, но уже ведь и нам, здесь, пора обедать, а? — спросил Митрий Алексеевич.

— Ой, дядечка, а что было-то с ним дальше? — спросила Валя.

Митрий Алексеевич с улыбкой посмотрел на нее.

— Это мы узнаем еще, — пообещал он, вставая.

Его приветствовала Zaragoza

Его приветствовала Zaragoza с оранжевой грудкой нежными восклицаниями на своем птичьем языке.

Вася вышел на улицу. Туман рассеивался. От снега уже почти не осталось ничего, так, кое-где белели клочья как будто разорванной бумаги. Где-то в мутных высях пробивался призрак солнца. Бликующее пятно напоминало лицо. А туманные полосы реяли, как одежды. К Васе подбежал Конкорд, пытливо смотрел разными глазами.

— Хых, стрланная псина, — пробормотал Вася.

Дверь открылась, и Валя, подавая ведра, попросила принести воды. Вася пошел на колодец. Конкорд побежал рядом и первым деловито заглянул вниз, встав передними лапами на низкий сруб.

— Колодец, — говорил Вася, наматывая цепь на деревянный барабан и поднимая воду из глубин. — Вода.

После рассказа Митрия Алексеевича все выглядело как-то по-другому. Простые вещи казались значительными. Вася вспомнил рекомендацию Гуль-муллы: вообразить, что все снится. И как будто как раз это он и сделал.

Вообще во всем было что-то странное, если подумать. И надо было сделать какое-то резкое движение, что ли, рвануться, чтобы в полной мере это осознать, увидеть, как оно есть. И Вася даже взял и быстро оглянулся, так, что в шее что-то хрустнуло.

— А! Черлт! Дерьмо, зараза…

Вася, морщась, растирал шею.

Нет, ему так и не удалось все охватить единым разящим взглядом. И он взял ведра и пошел, сопровождаемый Конкордом, поглядывая на деревья, как будто написанные тушью на влажноватой рыхлой бумаге, на башню из темного кирпича, четырехугольную, не круглую, на большой дом вдали с чугунным балконом и колоннами. Под ногами чавкала грязь. В парке граяли вороны и грачи. Невидимая, внизу текла река.

Вася подумал, что они и причалили к берегу времени, к какому-то девятнадцатому веку. Или даже к восемнадцатому, если вспомнить о Радищеве. Радищев входил в его библиотечку анархиста. Его «Путешествие» он читал, и оду «Вольность», в которой ему особенно нравилась строфа про царя и веру, точнее, эти строки: «Власть царска веру сохраняет, / Власть царску вера утверждает, / Союзно общество гнетут…» Коротко и ясно.

И тем удивительнее был рассказ этого бывшего врача, предпринимателя из Питера. Да, если вдуматься, и его любимая радиостанция… И все. Как-то многое сходилось в одну точку, завязывалось в тугой узел. Правда, еще Джек Королек предлагал так экспериментировать: брать за основу нечто, принимать какую-либо точку зрения — и фиксировать потом как вдруг все начинает совпадать. Вообрази себя коммунистом, и воды реальности повернут на твою мельницу. Представь себя государственником, и то и дело будешь получать сигналы о незыблемости этих принципов. Или возомни себя адвентистом седьмого дня: посыплются знаки, особенно всякие предупреждения насчет субботы. Уфологи всюду видят следы пришельцев, и так далее. Мир подозрительно пластичен. Но… так и не поддается никому. Как убивал и угнетал шумер шумера, египтянин египтянина, ацтек ацтека, так все и продолжается. Никаких на самом деле перемен, зараза… Хотя шумеров и след простыл. И человек по-прежнему унижен и оскорблен на этой планете.

Вася задумался и прошел мимо башни — прямиком к крыльцу с чугунным балконом. Просто он спрашивал сам себя, куда же здесь можно дальше бежать-то? Ну куда?

Про Париж, конечно, интересно было слушать, но уже накапливалось какое-то разочарование, что-то такое чудилось неотвратимое… Вася даже подумал, что и не хочет вовсе услышать продолжение.

…Постояв перед парадным осыпавшимся крыльцом, он подхватил холодные дужки ведер и, повернув, пошел обратно.

Нет, все-таки дурак этот Митрий Алексеевич, что вернулся. Ведь он вернулся. Эх, хых, зачем? Зачем, а?

И как будто кто-то услышал желание Васи Фуджи: после обеда, когда Митрий Алексеевич вышел раскурить трубочку перед продолжением рассказа, за окном послышался шум мотора. К башне подъезжал темный джип. Правда, Васю это вовсе не обрадовало. А наоборот, он перепугался до бледности. А Валя была беспечна. Она чувствовала себя под защитой дядечки Митрия Алексеевича. Вася глядел в окно. Джип остановился, внушительный, как танк. Он ожидал увидеть верных псов Обло-Лаяй, но из джипа первым вышел какой-то белый мужик в клетчатой кепке, коричневой куртке, а за ним и водитель, высокий, в короткой кожаной куртке, простоволосый, с щепоткой усов, похожий на грузина, в темных очках, хотя солнце так и не проглянуло толком. Слышны были глухие восклицания. Все улыбались, пожимали друг другу руки. Приехавшие озирались, что-то говорили. Митрий Алексеевич разводил руками, в левой дымилась его трубочка. Конкорд сдержанно вилял хвостом, но видно было, что рад.

Валя шагнула к зеркалу и принялась охорашиваться.

Через некоторое время все вошли в башню.

— О, тут тепло, — проговорил первый, стаскивая кепку.

Голос его был надтреснут. Копна волос — совершенно седая. Чуть темнее были когда-то пшеничные, но еще пышные усы, как у Максима Горького. Выпуклые крупные глаза слабо голубели. Вот уж действительно лунь. Он глядел на птиц. И только потом обратил внимание на Валю, Васю. Следом входил и второй гость, похожий на горца. Но нет, он лишь отдаленно напоминал горца, наверное, благодаря щепотке усов и большому носу с горбинкой. Митрий Алексеевич закрыл дверь.

— Это мои друзья, Влад и Сева, — представил он вошедших.

— Кому Влад и Сева, а кому Владислав Георгиевич да Всеволод Максимович, — сказал крутоплечий горец с вызовом и значительностью, хотя и с долей иронии.

— А это мои гости, Вася и Валя, — продолжал знакомить Митрий Алексеевич. — Туристы, искатели…

— Здрасьте, — откликнулась Валя, стреляя глазами на вошедших.

— Ого, а это кто?! — воскликнул горец Владислав Георгиевич, увидев кролика и даже снял солнцезащитные очки.

— А, тоже прошу любить и жаловать, — откликнулся Митрий Алексеевич. — Кролик из благородной породы сенбернаров — Бернард.

— Нет, он из этих… новых зеландцев, — сказала Валя.

— Смуглороссья, — проговорил горец Владислав Георгиевич, глядя на нее.

Седой Лунь шагнул к Бернарду и склонился, потом присел, разглядывая, и протянул руку.

— Ну привет…

И Бернард вдруг мягко ударил по его руке лапой.

— Ой, мамочки! — вскричала Валя. — Фасечка, ты видел? Вы видели?! Он жа поздоровался!

— Ничего удивительного, — проговорил Горец, осматриваясь. — Кто только не здоровается с Севой. Я видел однажды, как даже конь хотел его поприветствовать. Правда, задним копытом.

Они засмеялись, видимо, вспоминая этот случай.

Лунь потрепал кролика по голове и встал, прошел к сетке, но тут же обернулся к окну, на котором стояла клетка с зарянкой, протянул руку к прутьям, и коротко просвистел особым образом. Zaragoza затрепетала крыльями и начала петь.

— Фасечка, — подавленно пролепетала Валя, — это родной братец Мартыновны.

— Его отчество Максимович, — возразил Митрий Алексеевич.

Усы Луня топорщились в улыбке, толстый нос расплющивался.

Горец увидел аккумулятор, подключенный к радиоприемнику, и спросил: что это значит, снова нет света? Митрий Алексеевич подтвердил.

— Надо было позвонить мне, — посетовал Горец, — мы бы по дороге посмотрели, где обрыв… Ладно, на обратном пути. Всеволод Максимович, диктофон-то не забыли?

— Нет, а как же, — отвечал надтреснуто Лунь.

— Ты же услышал наше предупреждение? — спросил Горец у Митрия Алексеевича. — Вот мы и приехали. И ты уже не отвертишься, как бывало. Радиослушатели ждут вестей из глубин. Хватит отмалчиваться.

— Ну вообще-то можно было и предварительно… — начал Митрий Алексеевич.

— Перестань, анахорет! Выйди к людям, на жизнь, на торг, на рынок. Тебе есть что рассказать. Смотритель развалин, феллах, а? Можно ведь сравнить эти развалины с пирамидой Хеопса? Или руинами в Долине царей?..

— Вполне, — отвечал Митрий Алексеевич.

— Ну, я и говорю.

— Не знаю, что я буду рассказывать…

— Да ладно!.. Расскажешь о птицах, конечно… о Ка, ведь он был крылат, как птица. Бывает, наверное, и у тебя? Дергает за рукав, мол, айда к Аменофису?[7]

— Тут, дядя, кто-то точно ходит, — встряла Валя.

Владислав Георгиевич взглянул на нее, пощипал щепоть усов.

— Не мудрено. В этом ладомире[8] все возможно.

— Мы только пообедали, — сказал Митрий Алексеевич. — Чем вас угощать?

— Нам много ль надо? — со смехом спрашивал Владислав Георгиевич. — Ты же знаешь, мало: шмат сала, чугунок картошки и… Но здесь я умолкаю, щадя твой обет. Пусть и у нас будет обет вместо обеда, ведь истинные творяне всегда меняют Д на Т.[9]

Митрий Алексеевич и Сева Максимович засмеялись.

— Сейчас затопим печку и приготовим царскую картошку, — пообещал Митрий Алексеевич.

— Нет, не надо, — остановил его Владислав Георгиевич. — А то вы так и не запишете ничего с Севой. Будете греметь ухватами и выйдет усмеяльно. Мы стеснять вас не будем, Дима, уедем сегодня.

— Да вот Валя с Васей все сделают, а мы пойдем на воздух говорить, — ответил Митрий Алексеевич.

Так и поступили. Митрий Алексеевич и Сева Максимович с диктофоном ушли на улицу, а Вася принялся разжигать огонь в печи, Валя взялась чистить картошку. Владислав Георгиевич сидел, наблюдал за ними, слушал птиц и, по всему было видно, пребывал в блаженном состоянии.

— Так вы пешеходы? — спрашивал он.

— Ага, дядя, — отвечала Валя, — перехожие.

— Хм… И куда же вы переходите?

— Фася, куда?

Вася хмурился, чиркал спичкой, зажигал стружку. Пламя отражалось на его лице с распухшим носом и синяками под глазами.

— Куда… куда… Куда язык доведет, — вдруг ответил он и просмеялся: — Хых, хы-хы, хы… — Но тут же спохватился, оборвал смех. — Так… в направлении реки.

— А эта река как раз туда и ведет, куда язык раньше водил народ, — заметил Владислав Георгиевич.

Вася испуганно посмотрел на него и торопливо заговорил:

— Да нет, мы думали на север, на Соловки, там белые ночи, рыбы много…

— Так это же в другой стороне, — заметил Владислав Георгиевич, щурясь.

— Ну… Сюда вот добрались, — ответил Вася, — посмотреть… Усадьбу купца. Давно слышали, а дальше автостопом назад — на север…

— А, слышали? — оживился Владислав Георгиевич. — В соцсетях выкладывают посты с фотками. И «Радио Хлебникова» уже рассказывало. В следующей передаче снова будет речь…

— Хорошее радио, — отозвался Вася. — Жаль, раньше не слышал.

— Вы последний выпуск слышали?

— Да… А вы Пирожков и есть?

— Так точно.

— Радио убыточное, наверное, — посочувствовал Вася.

И Владислав Георгиевич раскатисто расхохотался.

— Трата и труд, и трение! А там, где трение, будет и огонек.

— Как у нас в печке, — сказала Валя, заканчивая чистить картошку.

— Да, и из нашего эфира выкатываются печеные картошки, — продолжал говорить со смехом Владислав Георгиевич.

Его лицо покраснело слегка. Это был пожилой мужчина с брюшком, хотя и плечистый и по всему видать, сильный. Мешки под глазами и красноватые прожилки в глазах свидетельствовали о том, что, скорее всего, он не давал никаких обетов, но это не мешало ему успешно вести свое дело. Сейчас он снял куртку и остался в джинсовой рубашке, вскоре и ее расстегнул, потому что под нею была надета еще и футболка. На крепкой шее серебрилась цепочка.

— Далеко, конечно, до пророчества Велимира Владимировича, он-то радио будущего мыслил духовным солнцем, а у нас вот только печка, — Владислав Георгиевич развел руками. — Сейчас говорят, что он предсказал телевизор и интернет, — продолжал он, — с цветными картинками. У нас картинки нет, только, так сказать, мыслительная. Но уж точно у нас, по его слову, в потоке молнийных птиц дух преобладает над силой, добрый совет над угрозой. Телевизионщики не могут похвастаться тем же.

— Да там все наоборот! — с жаром воскликнул Вася. — Полное дерьмо угроз и кулачного права.

— Я вижу, кто-то именно этим правом воспользовался в разговоре с вами, — заметил Владислав Георгиевич.

Вася дотронулся до носа и махнул рукой.

— Это Зык-Язык! — воскликнула Валя.

Владислав Георгиевич поднял брови.

— Что за персонаж еще?

— Да-а, зараза, один хам, — ответил Вася.

— Он нашу лодку украл! — выпалила Валя. — И лампу забрал! И одеяла, кастрюлю, чайник… Все!

— Вот как?.. Что же вы, обратились в полицию?.. Где это случилось? Когда?

Вася недовольно смотрел на Валю, отвечал нехотя, что все это было далеко и давно.

— А синяки свежие, — возразил Владислав Георгиевич. — Смотрю, язык не только до Киева, но и до ручки доведет.

— До гроба, дядя! — сказала Валя.

— Давай, ставь чугунок в печку, — напомнил Вася.

Но Валя заупрямилась:

— Сам поставь, Фасечка.

— Но ты же вон как ловко орудовала ухватом! А я переверну, прлоклятье…

— Ну Фасечка…

— Вальчонок, хватит препираться.

И все-таки пришлось Васе ставить чугунок в огнедышащую печь. Глаза его сине пламенели.

— Как же вы теперь без лодки? — спрашивал Владислав Георгиевич.

— А так, — отвечал Вася. — Поймаем попутку… на север.

— Ху-ууугу! К белым медведям! — воскликнула Валя.

Владислав Георгиевич посмотрел на нее.

— Подслушать северные речи? Увидеть северные очи бога, бога севера?

— Ху-ууугу!

— На самом деле, все может оказаться ближе, — сказал Владислав Георгиевич задумчиво. — Как у Хлебникова. Знаете вы его стихи?

— Не-а! — радостно ответила Валя.

— А я вот вам сейчас почитаю, — сказал Владислав Георгиевич, поглаживая щепоть усов, сверкая черным перстеньком. — Ну вот… Как раз про медведей. — Он кашлянул и начал сдержанно, почти монотонно, но легко и просто читать: — «В этот день голубых медведей, / Пробежавших по тихим ресницам, / Я провижу за синей водой / В чаше глаз приказанье проснуться. // На серебряной ложке протянутых глаз / Мне протянуто море и на нем буревестник; / И к шумящему морю, вижу, птичья Русь / Меж ресниц пролетит неизвестных…» — На мгновенье он прервал чтение и продолжил: — «Но моряной любес опрокинут / Чей-то парус в воде кругло-синей, / Но зато в безнадежное канут / Первый гром и путь дальше весенний».

— Ой, Фасечка! Прям про нас с тобою, Фуджик! — изумилась Валя.

— Мы сплавлялись без паруса, — буркнул Вася. — Я вообще-то не фанат Хлебникова, — добавил он.

Владислав Георгиевич воззрился на него. У него были глаза цвета морской волны, зеленоватые, почти и не выцветшие, как это обычно бывает в такие годы.

— А меня его стихи поначалу тоже не торкали, — сказал он. — Заумь эта. Но… я же радиолюбитель. И тут моя первая меня просветила насчет его предсказаний: мол, настоящий пророк. А она и сама увлекалась картами Таро, хиромантией… и была похожа на цыганку… как вот и вы. — Он посмотрел на Валю.

— Какие предсказания? — загорелась Валя.

Владислав Георгиевич откинулся на спинку, сцепил руки на животе, вытянул ноги и устремил взгляд морских глаз вверх.

— Ну он же математик был прирожденный и много занимался числами. Вот и вычислил, например, крушение государства в семнадцатом году…

— На-а-шего? — спросила Валя.

— Да.

— Хых, так что подожди, Вальчонок, еще два годика, — заметил Вася.

— Нет, он имел в виду тысяча девятьсот семнадцатый, — возразил Владислав Георгиевич. — И Первую мировую он предрек. Свою смерть в тридцать семь лет. И появление своей планеты. В повести «Ка 2» он писал, что обернет свой ремень вокруг солнца, носящий его имя, и в своем сердце застегнет пряжку этого солнечного ремня. Что ж, малой планете Три тысячи сто двенадцать, открытой астрономом Черных, дали имя Хлебникова.

— Тут просто астроном прочел это предсказание и исполнил его, — сказал Вася.

Владислав Георгиевич кивнул.

— Не исключено. Но однозначного ответа уже не дашь. Надо было взять интервью у астронома Черных. Кстати, по поводу сбывшихся пророчеств в Библии о приходе мессии, то есть Христа, можно сказать то же: мол, писатели, там, Матфей, другие трое просто взяли эти пророчества и вплели в свои рассказы.

— Ой, дядя, то не писатели были, — сказала Валя, крестясь. — Писатели… они пьяницы, охальники, лгунишки, дай денюжку — Ирода захвалят, воспитателем детсада его запишут.

— Ну, честно признаюсь, это наблюдение не мое, я Библию не осилил, увяз в предписаниях священникам насчет жертв, о чистом и нечистом, о проклятиях и так далее… Это мне литератор Трупов подсказал. Он на нашем радио ведет литературные чтения. И вообще редактирует все выступления… Так что вступать в спор я с вами не буду. Да… А насчет дальнейшего у Хлебникова тоже имеются указания. В том же «Ка». В тысяча девятьсот восьмидесятом, писал он, Восток начнет грозить Западу. Ну, это уже можно раскусить так: в конце семьдесят девятого советские войска вошли в Афган. И началось. Американцы из Афгана сделали такой инкубатор — Бен Ладен там начинал, они его заботливо воспитывали и таких же птенчиков. Обучали азам партизанского террора. А потом птенцы снесли две башни, ну и все вот это, что мы имеем: взрывы домов, метро, сирийская опухоль… Меня все это впечатлило. А тут еще и его «Радио будущего». Там же речь, по сути, об интернете, телевидении. Хотя в то время еще ни о каком интернете не было ни слуху ни духу. Как, впрочем, и о Бен Ладене. То есть когда вот моя первая начала меня просвещать. Но меня, радиолюбителя с пионерского галстука, его главное дерево сознания с паутиной путей, тучей молний, цветовыми тенями и световыми ударами заинтриговало, конечно. Этот его пафос — радио как духовное солнце, чародей и чарователь, — это мне еще в кружке радиолюбителей Дворца пионеров вошло в мозг костей. И уже тогда мы с дружками мечтали открыть радиостанцию, а пока под руководством нашего Шефа, одержимого Рязанцева, бывшего флотского радиста, еще выходили на связь с радиолюбителями на Огненной Земле, в Перу, в Австралии и Новой Зеландии. Да, нам отвечал самый южный город планеты Земля — аргентинский Ушуая… То-то радости было. — Владислав Георгиевич улыбался. — Прошли, как говорится, годы… Первую радиостанцию, разумеется пиратскую, запеленговали и накрыли… Все изъяли, но по малолетству гасить по полной программе не стали. Мы еще и паспорта-то не успели получить… После армии уже с соблюдением всех правил выходил в эфир. Ну, с чем? С погодой, с координатами, да и все. Перестукивался с такими же дятлами из Америки, Африки, Азии… И тут начались новые времена, можно было открыть свое дело, а потом уже и собственную радиостанцию… Да вам это может и не интересно?

— Как раз интересно, — ответил Вася.

— А… Ну вот. Но сначала пришлось по уши, по макушку погрузиться в первоначальное накопление. Веселенькое было время. Как раз учинили борьбу с пьянством. На этом можно было заработать. На старом «москвиче» я и гонял в Чернигов за водкой. Граница еще была прозрачной, но уже гаишники начинали баловать, устраивали шмон, ящики с жидким золотом изымали… Призрак Границы вставал между нами и Украиной, но девушки и те, кто не выносит запаха мертвых, еще не падали, по слову Велимира Владимировича, в обморок при слове «границы». Что же было делать? Один хлопец рассказал мне, как можно объехать ментов, через лесок, поле, мелкую речку. Так я и поступил. Получилось. А в другой раз — нет. То есть… Поперек дорожки стоял весь уделанный навозом «Беларус». Внутри покуривал тракторист в вязаной шапке. Я посигналил. Не реагирует. Ну хорошо. Подошел. Так и так, говорю, убрал бы ты, друг, колесницу Гераклову. Тот прищурился, длинный вислый ус подергал и что-то загадочно-неопределенное молвил. Ну, кто другой и не понял бы, да только не я. Ладно. Сходил к своему «москвичу», достал бутылку, а другую в карман сунул, вернулся… На, дружинник кривых дорог, выпей за былую дружбу наших народов, гриб, дышащий вином, и пусть цветут зимние цветы с того света из тысячи извилин. Тот как-то равнодушно принял дар данайцев… И критически присвистнул. Хрипло заявил, что он тут не один, сейчас еще подтянутся хлопцы. Ну я и для них ведь припас. Протягиваю. Ухмылка заиграла на продубелом, закалившемся в колхозных сражениях лице. Я сел в свой автомобиль, завел, жду… жду… Жду. Так бесполезно же? Ага. Ладненько. Сигналю ему. Еще сигналю, включаю и выключаю фары, призывая его. В конце концов он выходит, спускается на грешную землю, идет вразвалочку, посматривая по сторонам, поплевывая, почесывая коричневую жилистую шею. Ражий, конечно, хлопец, кулаки чугунные, глаза свинцовые… Я, не выходя, опускаю стекло и маню его одной рукой, а другой делая характерный жест, означающий мани-мани, — и он склоняется доверчиво, а я лезу в бардачок, бормоча, что всегда можно договориться — и выхватываю перцовый баллончик, да и ввинчиваю ему понюшку в его расширенные волосатые сопла. Он ахнул, отшатнулся, хватаясь ручищами за харю, а сквозь них слезы-то и сопли так и текут. Тут и я вышел и немного размялся, пнул его, он и пошел считать березки, мыча и хрюкая. Ну, правда, на этом я не остановился… азартный был по молодости, взял монтировку и к его колеснице, побил окна, фары, вернулся, дал задний ход и уехал. Но недалеко, увидел лесок и в него свернул, замаскировался. Уже под самую ночь протарахтел его тракторишка. Оклемался казак. Он и подумать не мог, что москаль такой наглый попадется. Будет тут неподалеку стоять. Ну, я его пропустил, выждал еще немного, выехал да и рванул, только бутылочки в ящиках и позванивали… «Слава пьянице, слава мозгу, / Который однажды после смерти / Напился до основания, а затем / Был подан как учебный помощник, / Учитель истины, веселой радости, / На большом столе, / Как странный желтый цветок, гриб, дышавший вином…» — декламировал с блуждающей улыбкой Владислав Георгиевич, постукивая в такт черным перстеньком по краю стола. — Конечно, вряд ли ПредЗемШара понравилось бы все это. Мол, «Эй, молодчики-купчики, / Ветерок в голове! / В пугачевском тулупчике / Я иду по Москве! / Не затем высока / Воля правды у нас, / В соболях-рысаках / Чтоб катались, глумясь…» — Владислав Георгиевич сокрушенно театрально вздохнул и возвел глаза вверх. — Но уж такова была у нас эпоха первоначального накопления капитала.

— Это всегда дерьмо и зараза, — откликнулся с отвращением Вася, — собственность всегда кража. Француз Прудон. Собственность — источник преступлений. Англичанин Годвин. Частная собственность такой же примитив, как и государство. Русский Бакунин. Богачи виноваты тем, что богаты. Еще один русский, Толстой.

Морские глаза Владислава Георгиевича веселели.

— Ого, да тут еще тот пантеон…

Дверь открылась, вошли Митрий Алексеевич и Сева Миноров с белой гривой.

— А мы тут как раз остановились на вопросе частной собственности, — сказал Владислав Георгиевич. — Туристы твои, Митя, оригинальные… Я и не заметил, как начал буквально, хм, исповедоваться, а?

Митрий Алексеевич кивнул, трогая заросший подбородок.

— А я думал, что это мне просто наскучило молчание, — ответил он с легкой улыбкой.

Владислав Георгиевич удивленно, хотя немного и дурашливо, взирал на Васю с Валей.

— Так вы странствующие анархисты? — спрашивал он. — Сева, вот, полюбуйся.

Он повернул руку ладонью вверх, указывая на Васю с Валей. Вася медленно заливался краской, тер осторожно распухший нос.

— Не хочешь ли взять у них интервью? — продолжал он.

— Мы не даем интерлвью, — проговорил торопливо Вася.

— Погоди, Вадик, дай закончить с Митьком, — надтреснуто отвечал Сева Миноров, поглядывая на Васю с Валей. — И — тшшш! — Он поднял руку. — Сейчас мы начнем запись здесь. Все готовы? Раз, два, три. Поехали. — Он вытянул руку с микрофоном, обвернутым мехом для глушения шумов, и заговорил высоким и учительским голосом. — …И вот мы вошли в башню Смотрителя, выстроенную, напомню, в конце позапрошлого века купцом Кургузовым. Здесь довольно уютно. Книжная полка, окна, печь с изразцами… Ба, какие на изразцах птицы!.. Может, это птицы утраченного произведения крепостного композитора Гаврилы Журавеля, о котором мы говорили, «Сундук птиц с Серебряной горошиной».

— Они молчат уже сто с лишним лет, — отозвался Митрий Алексеевич торжественно, громко.

— Но зато не безмолвствуют твои птицы, Дмитрий. — С этими словами Сева Миноров приблизился к окну и, поднеся микрофон к клетке с Zaragoz’ой, тихонько призывно свистнул, и зарянка тут же запела в ответ.

— Друзья, не подумайте, что это я имитирую пение зарянки, нет, — говорил Сева Миноров. — Имитировать голос чудесной Zaragoz’ы оскорбительно для нее. Зачем же? Вот оригинал. Слушайте, хе-хе. — И он снова поднес микрофон к клетке.

— Мамочки! Блин! Фася! Картоха горит! — воскликнула Валя.

И все обернулись к ней с ужасом. Сева Миноров в отчаянии рубанул рукой по воздуху. Владислав Георгиевич сморщился, схватившись за лоб. Митрий Алексеевич развел руками. А Вася засмеялся.

— Хых, хы-хы. Хы, хы-хыыы-хы-и-ии-иии…

Валя бросилась к печке, цепляя ухват. Вася продолжал заливисто мелко хохотать, заряжая воздух этим смехом, как обычно. Следом за ним первым засмеялся Митрий Алексеевич. Потом, глядя на него, начал смеяться Владислав Георгиевич, и последним сдался Сева Миноров, его пшеничные усы дергались, как крылья странной птицы. И только виновница смеха, поразившего всех, Валя не смеялась, а с трагическим лицом вынимала из печки чугунок. И на ее лице пламенели розовые отсветы. Запахло и вправду горелой картошкой. Валино лицо искривилось.

— Фу!..

Да, и еще оставался бесстрастен кролик с рваным ухом. А птицы вослед за малиновкой защелкали, защебетали, перелетая с ветки на ветку мертвой березы.

Владислав Георгиевич смеялся громово, смех Севы Минорова напоминал крики какой-то птицы, если, конечно, он не выкрикивал это нарочно: «Кай-кай-кай-кай!» Смех Митрия Алексеевича был похож на лай, но не собачий, а, скорее, косули. Ну и Васин смех был подобен ударам в хриплый бубен.

И только общий смех начинал терять силу, как новый заряд бубна бил всех по зубам и заставлял трястись и корчиться. Владислав Георгиевич вытирал слезы и постанывал. Сева Миноров продолжал в том же духе: «Кай-кай-кай-кай!» Митрий Алексеевич, зная это воздействие Васиного смеха, торопливо вышел вон, опрокинув стул. Следом за ним поспешил и Владислав Георгиевич. И только Сева Миноров смеялся на пару с Васей: «Кай-кай-кай!..» — «Хых-хы-хы-хы-ыыы…» — «Кай-кай-кай!..» — «Хых-хы-хы!..»

Валя с грохотом поставила пышущий, как древний паровоз, чугунок и выпалила свое:

— Рыло мыло раму!..

Рыло мыло раму

Тут уже и Сева Миноров не выдержал и, тряся седой шевелюрой, вышел вон. А Вася продолжал один. Валя вытаскивала обгорелую сверху картошку, дула на руку, засовывала пальцы в рот…

Когда этот смерч смеховой прошел, все собрались за столом.

Владислав Георгиевич наставил на Васю палец.

— Держи свое психотропное оружие за пазухой! — грозно сказал он.

— Дядя, кушайте, не ругайтеся, — попросила Валя.

Запекшаяся картошка благоухала на тарелках. Митрий Алексеевич достал соленых огурцов с укропом, квашеной капусты, нарезал хлеба, привезенного гостями. Сам он не ел, как и Вася, а Валя с удовольствием взялась уплетать второй обед.

— Сева, надеюсь, ты не успел выключить диктофон? — спросил Владислав Георгиевич. — Мы это отредактируем, подчистим… Может что-то получиться. Ну, в духе смеха в «Сияющем безумном бриллианте» «Пинк Флойд».

— Вы рассмейтесь, смехачи… Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно… — откликнулся Сева Миноров, кивая.

А Всеволод Георгиевич подхватил:

— «…смех усмейных смехачей! / О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей! / Смейево, смейево! / Усмей, осмей, смешики, смешики! / Смеюнчики, смеюнчики. / О, рассмейтесь, смехачи! / О, засмейтесь, смехачи!»

— Не надо, Василий, — иронично предупредил Митрий Алексеевич.

Владислав Георгиевич покачал головой.

— И вы утверждаете, что не любите ПредЗемШара?

— Не люблю, — честно признался Вася.

— Поразительно. А кого же вы любите?

— Я? — Вася пыхнул синевой. — Джона Леннона.

Над столом в картофельном пару повисла пауза. Сева Миноров просмеялся было надтреснуто, но тут же спохватился, опасливо взглянув на Васю.

— Ну, батенька, — проговорил Владислав Георгиевич, круто соля золотистую картофелину и отправляя ее целиком в рот. — Это… это… — продолжал он, жуя, — несопоставимые величины. «Еще раз, еще раз, / Я для вас / Звезда», — предупреждал ПредЗемШара. «Горе моряку, взявшему / Неверный угол своей ладьи / И звезды: / Он разобьется о камни». Вот вы рискуете разбиться, Василий. Кто такой Леннон? — Владислав Георгиевич скривил губы. — Ну да, повсеместно известный поп-певец. Но ни разу не поэт. У него примитивные тексты. Просто приправлены бодренькой музычкой.

— У вашего «Пинк Флойд», что ли, лучше? — спросил Вася.

— Музыка у них гениальная, — безапелляционно отрубил Владислав Георгиевич. — Это почти классика, Бах с Моцартом.

— Хорошо, что это не слышит Эль, — скрипуче заметил Сева Миноров, улыбаясь в густые снопы своих выцветших усов.

— Ну да, с нашим музредактором вечные споры, — согласился Владислав Георгиевич. — Ладно, ладно, не будем о вкусах, действительно… Но — читали ль вы «Воззвание председателей земного шара»? Я вот… только это хотел спросить. Просто интересно мне…

Вася отрицательно покачал головой.

Владислав Георгиевич приосанился.

— Как же вы, странствующий анархист, прошли мимо этого?

Вася пожал плечами.

— Василий считает его большевиком, — сказал Митрий Алексеевич.

— Что?

Владислав Георгиевич надул щеки и выпучил свои морские глаза. Он явно не ту стезю избрал, в нем чувствовался талант лицедея.

— Дайте мне запить чем-нибудь эту пилюлю, — попросил он.

Валя подала ему стакан с холодным чаем. Владислав Георгиевич махом выпил и снова с преувеличенным изумлением воззрился на рыжеватого Васю с торчащими вихрами, побитыми губами и припухшим носом. Васины глаза блуждали, ему явно не по нутру был этот разговор.

— Это, скажу я напрямик, глупость, — заявил Владислав Георгиевич. — Обыкновенная глупость. Не обижайся, Вася, — перешел он на ты. — Конечно, его антибуржуйство явно… и, так сказать, налицо… на лице. Неспроста же в Персии его местные кликали урус дервиш. Бродил он там в одежде, сшитой из мешковины, волосы имел длинные…

— Как у Джона Леннона? — спросил Вася.

— Только твой Леннон никогда не ходил в мешковине. И не собирал выброшенную штормом рыбу на обед. И не сочинял таких стихов… «Точит деревья и тихо течет / В синих рябинах вода. / Ветер бросает нечет и чет, / Тихо стоят невода…» — Владислав Георгиевич прикрыл свои выпуклые большие глаза и почмокал, словно пробуя на вкус эхо прочитанного.

— Он из рыбаков был, дядя? — спросила Валя.

— «Звезды — невод, рыбы — мы…» А невод в руках призраков-богов. Но и сам он был и рыбарем, и птицеловом, ловил созвездия в силки стихов, да времирей с жарирями и еще зинзиверами.

— Его ба-а-тюшка, — проскрипел Сева Миноров, — был орнито-о-логом, основателем заповедника.

— Астраханского, — поддакнул Митрий Алексеевич.

— Слушайте, — вдруг сказал с большим оживлением Владислав Георгиевич, — слушайте, а почему бы и нам не замутить заповедничек, а? С центральной усадьбой здесь. Радиостанция есть.

— Хе-хе, маловато оснований, — проговорил Сева Миноров.

— Как? Но ты же, Всеволод Максимыч, сам нашел гнездование черного аиста на болоте у Излучины? — напомнил Митрий Алексеевич.

Сева Миноров качал седой головой.

— Не-э-т, маловато…

— Впрочем, наш заповедник в эфире, — сказал Владислав Георгиевич. — ПредЗемШара устанавливал государство времени, ну а мы — заповедник в радиопространстве. Мы его, можно сказать, изобрели… Значит, хоть и «приобретатели», которых так не любил Председатель, но вместе с тем — «изобретатели». К таковым он причислял, например, Андриевского, следователя Реввоентрибунала в Харькове, куда Председателя занесло.

— Следователь — изобретатель? — тут же поинтересовался Вася. — Пыток, что ли?

— Он хорошо понимал поэзию футуристов и пытался ставить «Ошибку смерти» на сцене…

— Как и некоторые бизнесмены тому не чужды, — заметил Митрий Алексеевич.

— Ну, в бизнесе есть, конечно, своя драматургия, но у следователей почва богаче, богаче, — проговорил Владислав Георгиевич. — И потом этот драматург-следователь превратился в советского режиссера. А мы так и тянем лямку бизнеса. И выведет ли нас какой-то литератор в своей пьесе? А следователя Андриевского Хлебников вывел в поэме «Председатель чеки». Хотя, не столько Андриевского, ведь с ним он приятельствовал, Андриевский вызволил поэта из харьковской дурки…

Вася пыхнул синевой на Владислава Георгиевича, отвел глаза, снова взглянул и все же спросил:

— Хлебников торлчал в дурлке?

Владислав Георгиевич усмехнулся и потрогал щепотку усов.

— И не единожды, батенька. Первый раз он откосил от царской армии, потому как был прирожденным пацифистом, прямо заявляя, что ему противен бич войны. Честно сказать, этот эпизод его биографии мне не по душе… Впрочем, я его понимаю. А вот второй прыжок в дурку — так даже и приветствую. Его хотели мобилизовать деникинцы. Но в дурке этой кое-как кормили, прессовали и совсем не лечили. Тут и явились большевики. И следователь Андриевский вытащил поэта. Ведь попасть-то в дурку легче, чем выпутаться из цепких лап психиатров. Замечателен ответ доктора, что заведовал этой дуркой, на вопрос Андриевского «Опасен ли Хлебников для общества?» — «Это, скорее, общество для него опасно». Да и вся Россия тогда была дуркой. И заправляли в ней такие гиппократы, что мама не горюй. Как, например, знаменитый харьковский чекист Саенко. Вот его Председатель и соединил с Андриевским в образе другого председателя — чеки: «Тот город славился именем Саенки / Про него рассказывали, что он говорил, / Что из всех яблок он любит только глазные…»

Вася не выдержал и плюнул:

— Вот дерьмо-то! Зараза! Прлоклятье…

— В этом образе еще и Нерон с Христом, — продолжал Владислав Георгиевич. — И Нерон, как объяснял наш литредактор Трупов, звучит убедительнее. То бишь — страшнее. Вот и весь ответ на обвинения.

— Почему он Трупов? — поинтересовался Вася.

— Это персонаж из поэмы Хлебникова, которая так и называется «Олег Трупов». На нашем радио это обычное дело…

— Так он… — Вася в замешательстве потер переносицу, — персонаж или…

— Ты же сам говорил, что все мы здесь персонажи, — напомнил Митрий Алексеевич.

Вася с каким-то отчаянием взглянул на него, мучительно сведя брови на переносице.

— Да… но это все же игра тогда, — бормотал он. — А что будет, когда она окончится?

— Ну что происходит с Труповым, когда он после эфира уходит из нашей студии? — спросил Митрий Алексеевич у Владислава Георгиевича.

— Да что… Он надевает куртку, заматывает шарф, идет, по дороге сворачивает в заведение выпить пива. И уже думает о новом эфире. Прислушивается к разговорам, наблюдает… Да! Что это я?.. — Владислав Георгиевич хлопнул себя по лбу. — Конечно, соображает о своих сочинениях: что предсказано ПредЗемШара? Взять этот псевдоним он решил по нескольким причинам. Ну во-первых, у всех на радио они есть. За исключением нашего Веволода Максимыча… — Владислав Георгиевич взглянул на седоголового Севу Минорова. — Потому что нас слушают не только те, кому интересен Хлебников, или любители музыки, но и любители птиц, природы. А Всеволод Максимыч как раз известен в этих кругах. Ну вот. И кроме того, в «Лесной жути» и в «Олеге Трупове» он просто увидел себя. «Лесная жуть» заканчивается песнью с криками чаек и орланов, которую замыкает Байкал, а он как раз и написал свою байкальскую песнь, роман. В «Олеге Трупове» снова Сибирь, Лена… И этого достаточно. Наш литредактор в молодости и странствовал там.

— Обычное дело среди тех, кто подключается к этому шиповнику солнца, — надтреснуто проговорил Сева Миноров. — К примеру эта девушка… ну, что снимала о нем фильм?..

— Саканян, — сказал Владислав Георгиевич. — Елена Саканян.

— Она утверждала, что ее предсказал ПредЗемШара, хе-хе.

— Хороший фильм, только с тогдашним президентом Калмыкии Кирсаном Илюмжиновым девушка переборщила, — заметил Владислав Георгиевич.

— Ага, хе-хе. Мол, инкарнация самого поэта.

— Кто? Президент? — спросил ошеломленно Вася.

— Частичная, — подсказал Владислав Георгиевич, предостерегающе поднимая палец.

— А я вот и говорю, — сказал брезгливо Вася, — большевик.

— Ну, за фантазии последователей он не отвечает, — возразил Владислав Георгиевич.

— Да, фантазии зачастую перерастают в фанатизм, — сказал Митрий Алексеевич. — Примеров много… Из Нагорной проповеди соорудить костер да камеру пыток — для этого надо иметь шустрый тараканий ум.

Все заулыбались.

— А мне они и представляются бегающими во все стороны тараканами… бегают, шуршат, — пробормотал Вася.

— Кто? — спросил Владислав Георгиевич.

Вася взглянул на него.

— Инквизиторы.

— Ну, к девушке это все не относится. Она сделала душевный фильм, — сказал Владислав Георгиевич. — Да и буддист и шахматист Илюмжинов… чем он плох?

— Его помощник вместе с зеком забили журналистку ножкой от стула и ножиком! — бросил Вася. — Юдину, писавшую про эту Калмыкию правду.

Повисло молчание.

— Или и президенты не отвечают за своих фанатов, прлоклятье?! Христос не в ответе, Магомет не в ответе, Будда, — перечислял Вася, загибая пальцы. — Кто там еще…

— Любые идеи можно извратить, — сказал Митрий Алексеевич.

— Нет, — тут же возразил Вася, бросив взгляд на него. — Кого… ну кого убил хоть один толстовец?

Все молча смотрели на него.

— Христос никого не убивал, Фасечка, — нарушила молчание Валя.

— Хых!.. Да! А христиане — пачками, — ответил Вася. — А Толстого они отлучили от церкви. Хотя тут, как в той исторлии про дурлку с Хлебниковым, их надо было отлучать, а не Толстого. Ну вообще зря он вязался с запредельщиной…

— Постой, так ты толстовец, что ли? — спросил Владислав Георгиевич.

Вася быстро взглянул на него, мотнул головой, как жеребец, отмахивающий от овода.

— Так да или нет?

Васины глаза бегали по столу, по рукам, он отмалчивался.

— Отчасти, насколько я понял, — сказал Митрий Алексеевич. — Толстовец-атеист. Ведь так и получается, Василий?

Вася не отвечал, хмурился.

Владислав Георгиевич покачал головой.

— Не оскудела, как говорится, земля… Послушайте, батенька, мы обязательно должны сделать с вашим участием что-то… Вы не птицелов случайно?

Вася снова мотнул головой.

— Ладненько… Просто странник-толстовец… жаль только, что не любите нашего патрона… Ведь именно он говорил, что в день Цусимы задумал мыслью победить государство. А в «Возвании Председателей Земного Шара» проповедовал юношам бежать в пещеры при одном только слове «государство». Неужели не слышали?

— Нет, — сказал угрюмо Вася.

— Хм, толстовец-анархист не слышал, зато бизнесмен с брюшком знает, — со сдержанным пафосом промолвил Владислав Георгиевич, оглядываясь за поддержкой на своих друзей.

— Чудны твои дела, как говорится, хе-хе, — проскрипел Сева Миноров.

И Васе вдруг показалось, что он сейчас стащит парик и утрет вспотевшее лицо. Ведь у Севы Минорова были молодые глаза. Хотя плечи и сутулы, лицо в морщинах, голос надтреснутый. Просто… еще — да, мгновенно ему почудилось, что они как раз и в эфире, и «Радио Хлебникова» вещает в пространстве и времени… Или только уже во времени.

Он исподлобья оглядел лица, передернул плечами.

— Не смотрлите так, будто тут консилиум врачей, — проговорил Вася.

И какая-то жуткая догадка вспыхнула в его глазах. Если бы эти глаза сейчас видел поэт, он сказал бы о синих шиповниках.

Владислав Георгиевич переглянулся с Митрием Алексеевичем.

Сева Миноров успокаивающе проскрипел:

— Наблюдать всего интереснее за птицами… И за теми, кто за ними наблюдает.

Вася посмотрел на него и вспомнил, что хотел спросить.

— Шиповники солнца… это чьи?

— ПредЗемШара, — ответил Сева Миноров.

Нет, был он старик, с желтыми щеками, дряблой кожей на шее.

— Здорово сказано, — одобрил Вася.

— …И за шестьдесят лет до открытия учеными пульсации солнца, — заметил Владислав Георгиевич, — батенька.

Вася мгновенно почувствовал полное доверие к этому все-таки неординарному человеку, но тут же и ожегся об его «батеньку». Нет, что-то во всем этом было не так. Чуть-чуть не так. Вася не мог ухватить, что именно. Так иногда бывает: что-то мелькает сбоку и позади, — оглядываешься: нет ничего, никого. Снова глядишь вперед — а оно пырхает.

Эх, если бы он обошелся без этого «батенька». Вася глядел тревожно на него, на Севу Минорова, на Митрия Алексеевича. И только взгляд на Валю, сидевшую уже в сторонке, у изразцовой печи, с кроликом на коленях, его немного успокоил. Валя-то была подлинной, он в ней уже ни капли не сомневался и как будто знал сто лет, ну, с детства, как будто они еще в детском саду сидели рядышком на горшках.

— Василий тут давеча рассказывал любопытные вещи про шиповник, — вспомнил Митрий Алексеевич. — Точнее, про древнего смотрителя садов шиповника.

Про древнего смотрителя садов

— А?.. Интересная перекличка, — ответил Владислав Георгиевич. — То есть получается… смотритель солнц? — Владислав Георгиевич потер руки. — В духе ПредЗемШара.

— Что за гусь? — проскрипел гусиным пером по стеклу Сева Миноров.

Вася тер переносицу, смотрел исподлобья.

— Может, расскажешь его заповеди дальше? — спросил Митрий Алексеевич. — Ты остановился, кажется… на десятой?

— Хых, — лихорадочно хохотнул Вася. — Я всех не помню…

— Ну хотя бы некоторые. Сколько их всего?

— Сорлок восемь… Ладно… — Вася улыбнулся, тепло синея глазами. — Это… да… вот… Ну, там еще так говорил Шиповник… Только я не точно все помню. Прлимерлно: К тому, кто бесстрастно идет за временем и всеми обстоятельствами, нет доступа ни печали, ни веселью. Называется это независимостью от природы.

— Это не про Фасечку, — вдруг подала голос Валя.

— Да уж… — заметил Митрий Алексеевич.

Вася взглянул на нее.

— Заповеди, чтоб ты знала, Вальчонок, это не торная дорожка и не постелька, а горные вершины. К ним надо восходить.

Владислав Георгиевич призывно взглянул на Севу Минорова, кашлянул, снова кашлянул, но тот смотрел на Васю, задумчиво шевелил пшеничными крылами усов.

— Не будем спорить, — примирительно сказал Митрий Алексеевич. — Интересные заповеди… А дальше?

— Ну… еще… — Вася дернул себя за вихор, почесался. — Молодой Дракон и Ограждающий, а с ними и Готовящий Жертвенное Мясо и Опирающийся о Стол обращались слухом и зрением к внутреннему, а разумом и сердцем к внешнему, и к ним прибывали души предков. Так и поступай.

— Довольно оригинально, — сказал Митрий Алексеевич. — Обычно слух и зрение направлены на внешнее. Здесь же наоборот. То есть предлагается, по сути, постараться услышать и увидеть внутреннее. Услышать и увидеть слово-мысль? О чем сегодня говорил Времирь. Но… как это практически возможно?.. Наверное, лишь во сне. Там мы видим и слышим внутреннее. Раздаются голоса, хотя никто не говорит. Бегают люди, рушатся стены, хотя люди спят, стены стоят. Но — дальше.

— Дальше… Дальше: Если никто не сознает, как все началось, то кто может знать, чем все кончится?

— Это перл! — воскликнул Владислав Георгиевич.

— Да и так ясно, — промолвил Сева Миноров. — Но как заповедь, хе-хе, Шиповника, — звучит.

— Знаний хватает, чтобы понять чужие ошибки, а не свои.

— Так точно, — согласился Владислав Георгиевич.

— Видел ты, как богомол в гневе растопыривает крылья, чтобы преградить дорогу повозке? Остерегайся и не кичись! — продолжал Вася с видимым удовольствием.

— Что-то мне это напоминает, — пробормотал Сева Миноров.

— Да, Сева? — громко спросил Владислав Георгиевич, делая большие глаза и выразительно поднимая брови.

Нет, этот бизнесмен был лицедей, наверняка театрал. Сева Миноров наконец обратил на него взор. Владислав Георгиевич начал ему подмигивать, кивать. Сева Миноров глядел с удивлением. Но, когда тот сделал характерный жест, поднося руку ко рту и беззвучно шевеля губами, сообразил и оглянулся в поисках чего-то. Увидев на столе диктофон, положил на него как бы незначай руку.

— У человека, побежденного в споре, слова застревают в глотке, как если бы его тошнило. Чем сильнее страсти, тем меньше естество, — с азартом продолжал Вася.

— Вот как?.. А казалось бы, именно сильные чувства и выскакивают из нутра, — сказал дикторским голосом Владислав Георгиевич. — Что скажете, Василий?

— Настоящий человек не ведал любви к жизни и страха смерти, равнодушно приходил, равнодушно возвращался. Получал — радовался, возвращал — забывал. Не помогал разумом, не помогал природе искусственным.

— Это что-то буддийское, — предположил Митрий Алексеевич.

— Тот, в ком природное и человеческое не побеждают друг друга, и называется настоящим человеком.

— Ну, я же говорю… — снова подал голос Митрий Алексеевич.

— Познав отчужденность от жизни, стань ясным, как утро.

— Чудесно.

— Наслаждайся сердцем в бесстрастии, соединись с эфиром в равнодушии, и пусть все идет само собой.

— Нет, это мне напоминает… — бормотал Сева Миноров.

— Успехи царя распространялись на все и всех, а не были его личным достоянием, преобразования доходили до каждого, а народ не опирался на власть, и никто не знал его имени, а все радовались по-своему, сам же царь стоял в неизмеримом и странствовал в небытии. Так правят мудрые.

— И без панамских счетов? — с иронией спросил Владислав Георгиевич.

— Не поступай в услужение к славе, не становись сокровищницей замыслов, не давай делам власти над собой, не покоряйся знанию.

— Это просто золотое правило, — тут же подхватил Владислав Георгиевич. — Хотя насчет знания… не знаю, хм. А чему же тогда покоряться? Вообще ничему?.. А, таково требование анархизма. Что, эти заповеди и сочинил какой-то древний анархист?

— Незнание глубже, а знание мельче. Незнание внутреннее, а знание внешнее.

Владислав Георгиевич рассмеялся.

— Жаль, что не слышал этого в школе!

— Апология двоечника, — заметил Митрий Алексеевич.

— Как ввести обряды и музыку, не отбросив естественных чувств? — говорил Вася в каком-то трансе, даже слегка покачиваясь. — Пока кони жили на просторе, они щипали траву и пили воду. Радовались и сплетались шеями, сердясь, лягались. А как надели на них ярмо, так они и принялись брыкаться, ломать повозки и рвать поводья.

— Будем как кони, — с улыбкой сказал Владислав Георгиевич. — По-моему, в каком-то фильме примерно то же говорил Махно. Про лошадей и свободу.

— Слава в том, чтобы не различать жизни и смерти и знать, что у вещей одно хранилище.

Вася говорил с упоением, его глаза ярко синели, действительно цвели, лицо было красным, как шиповник. Валя глядела на него с восхищением.

— Пустота, покой, безмятежность, безразличие, уединение, тишина, недеяние — вот уровень неба и земли, высшее в природных свойствах.

— Буддизм, — заключил Митрий Алексеевич.

— Быть в единстве с людьми — наслаждение человеческое. Быть в единстве с природой — наслаждение естественное, — вещал Вася.

— Я уже начинаю чувствовать себя противоестественным, — со смешком заметил Владислав Георгиевич.

— Да, бизнес и Хлебников как-то уживаются в тебе, — согласился Митрий Алексеевич.

— Те, кто теряет себя в вещах, утрачивают в пошлом природный характер. Таких назову людьми, которые ставят все вверх ногами.

— Ох, грехи мои тяжкие, — произнес Владислав Георгиевич с постной миной. — Ведь люблю старые приемники, «ВЭФ», «Спидолу»… И слушаю их вверх ногами. А ведь и Хлебников предостерегал от грядущего союза трупа и вещей…

— С Лягушкой из колодца не толкуй о море, ее предел лишь скважина.

Сказав это, Вася бросил такой простирающийся бескрайний синий взгляд на окружающих, что никто почему-то не решился пошутить или возмутиться. Хотя у Владислава Георгиевича тоже в глазах сверкало море.

— Если судить исходя из пути, нет вещей благородных и презренных.

— В мире все равно, что дерево, да? Что камень там какой-нибудь, — откликался Владислав Георгиевич. — Но не среди людей. Тут уж не-е-т…

— Конь в узде, буйвол с продырявленным носом — это человеческое. Не губи природного человеческим, так вернется истинное.

— Утопия чистой воды, — проговорил Сева Миноров. — Как бы наши предки пахали?

— Нельзя повредить тому, кто очистился от себя самого и странствует по свету.

— Ага, так вот в чем причина вашего похода? — спросил Владислав Георгиевич, переводя взгляд на Валю.

— О настоящем человеке никто ничего не слышит.

Митрий Алексеевич с улыбкой посмотрел на Всеволода Георгиевича. Тот надул щеки и выдохнул, развел руками.

— А мы только и делаем, что говорим о Хлебникове, музыкантах… Да и рекламу своих торговых точек подпускаем. Нет, эти заповеди выдумал какой-то безбашенный идеалист. Не знавший конкуренции.

— Василий же предупредил, что заповеди не ровная дорожка, а снежные вершины, — напомнил Митрий Алексеевич.

— Ну, — добавил Сева Миноров, подслеповато щурясь, — а христианство разве не таково?.. Мы и бродим внизу, полевые жители.

— Ничтожно познание общеизвестного.

— Да, проторенные тропки легче, — бормотал Сева Миноров.

— Ну, не так и легко уяснить… что-нибудь… ну, типа — блаженны нищие духом, — откликнулся Владислав Георгиевич. — Я так и не понял. Хотя… хотя и догадываюсь. А не объяснишь. Или, там, — да вот хотя бы и подставь щеку. — Он оглядел лица присутствующих, как бы примериваясь к их щекам, потрогал свою, бритую, с синевой. — Легче понять другое: тронут — размажь по стенке.

— Фасечка не такой, — сказала Валя.

— Мысль ловят словами, как зайца силком, а потом про силок забывают. Где бы найти человека, забывшего про слова, и с ним поговорить?

— В эфире сегодня это обсуждалось, — заметил Митрий Алексеевич.

— Но как говорить-то будет этот мудрец? При помощи слов? — сказал Сева Миноров. — Или телепатически?

— И в истинном, и в ложном держись середины круга.

— Золотая середина?.. То бишь посредственность, — откликнулся Владислав Георгиевич.

— Да, но ведь вопрос извечный: в чем истина? — проскрипел Сева Миноров. — Так что этот Шиповник прав, прав, хе-хе.

— Отягощенные изобилием будут взбираться на высоту с тяжкой ношей, — это ли не страдание?

— То есть к тем снежным пикам? — спросил Владислав Георгиевич, кивая куда-то вверх, на окно.

— Вот нам всем и ответ на вопрос, почему мы никак не догоним и не перегоним Америку, — сказал Сева Миноров. — Тут мне вспоминается, как в четырнадцатом году, эдак… в апреле в книжном услышал разговор двух продавщиц о последних известных событиях: мол, и правильно, ничего, надо поделиться, а то уже две машины в семье. Хоть бы и у них: у мужика и у дочки. Хе-хе…

— А ты не спросил, так она отдаст чью машину? Мужика или дочки? — весело поинтересовался Митрий Алексеевич.

— Нет, — проскрипел Сева Миноров, — мне зуб выдрали, заморозка еще не отошла, язык превратился в сардельку.

— А я вот и сбрасываю, — сказал Владислав Георгиевич. — А моя пятая все недоумевает… как пятая колонна. Сегодня попотчую ее этой вот притчей.

Вася потрогал себя за ухо, вздохнул.

— Ну и, кажется, последняя… Она проста и звучит так: Целостность несовершенного.

— Так этот Шиповник, чьи заповеди мы слушаем, произрастал в Индии? — громко и отчетливо спросил Владислав Георгиевич, глядя с пониманием на Севу Минорова.

И Вася вдруг засмеялся и вдохновенно ответил:

— Хых! Хы-хы-хы… От кого ты об этом слышала, спросил Подсолнечник из Южного Предместья. Я слышала от сына Гадателя на Черепашьем Панцире, а Сын Гадателя слышал от внука Повторяющего, а внук Повторяющего слышал от Ясного Взора, а Ясный Взор слышал от Шепчущего на Ухо, а Шепчущий на Ухо слышал от Неотложного Труда, а Неотложный Труд слышал от Поющего, а Поющий слышал от Изначального Эфира, а Изначальный Эфир слышал от Пустоты, а Пустота слышала от… от… — Вася захлебнулся, закашлялся.

— От кого, Фасечка? — с ужасом спросила Валя.

— От Безначального, — сказал Вася. — Ну а вы все — от той Женщины Одинокой, от Шиповника, а дальше и от меня. — Он потупил глаза.

— Нет, это определенно китайское, — сказал Сева Миноров и кашлянул в кулак. — Лао Цзы? Так?

Вася отрицательно мотал головой.

— Я бы не удивился, если бы его звали ПредЗемШара, — заявил Владислав Георгиевич.

— Так ведь их должно быть триста семнадцать, — напомнил Митрий Алексеевич. — И это один из них.

— Кто? — с оторопью спросил Владислав Георгиевич.

— Да, смотрителем какого сада он был? — не отступал Сева Миноров. — Шиповника? — вспомнил он, и вокруг его глаз собрались морщинки. — Хе-хе… Скорее сада лаковых деревьев! Ведь это Чжуанцзы. Я как раз недавно читывал ихнюю древнюю геомифическую книжку «Нити гор и морей»… Меня просто заинтересовали мифические птицы, вот и решили сделать такой цикл по странам. Будут еще птицы майя и ацтеков, ассирийцев и шумеров, индийские, само собой, и наши сирины с гамаюнами… Так что познакомился немного и с ихними мудрецами.

— Если бы ты еще согласился выдумать голоса тех мифических пташек, как дельно предложил наш звукорежиссер, — сказал Владислав Георгиевич. — Такого нигде не услышишь! Просто птичьи голоса были в английской «Птичьей песни»… Была такая радиостанция. Радовала английских зеков, домохозяек, тех, кто мучился от бессонницы. И прогорела! Потому что с утра до полуночи передавали птиц, птиц и птиц, безо всякой рекламы. Где деньги, Зин?.. Я вас умоляю. Не продается вдохновенье, но передачи должны окупаться. Ну или не в большом провале быть… не на самом долговом дне.

— «Радио Хлебникова» вряд ли сможет когда-либо догнать «Европу плюс», — ответил Сева Миноров. — Хоть с мифическими голосами, хоть с трубами архангелов.

Крупное выразительное лицо Владислава Георгиевича скривилось, как будто он проглотил лимон.

— Меня всегда поражал этот поросячий хвостик, — эксцентрично заявил Владислав Георгиевич, вынося вперед руку с собраными в щепоть пальцами. — Плю-у-с! Ну плю-у-с! А? — Он блеснул зубами в быстрой улыбке и поводил вытянутым пальцем туда-сюда. — Плю-у-с!.. Европа и плю-у-с… за плинтусом цивильного мира. Ну, в смысле, эти скифы всякие. И ведь рулят скифы же! — Владислав Георгиевич развел руками и пожал крутыми плечами. — Начинал француз, а теперь сами москвичи держат вожжи.

— Просто честная констатация факта, — заметил Митрий Алексеевич.

— Типа, просветители, — входил в раж Владислав Георгиевич. — Взбитых сливок с сахаром в уши не хотите ли?

— Ну а у нас «Пинк Флойд», — проговорил Сева Миноров, вдруг впервые без обычного добродушного прищура.

— В гомеопатических дозах! — возразил Владислав Георгиевич. — И — настоящее. О чем и речь… Запад? Что Запад… Ну да, Запад. Но — берите там настоящее, а не всякую туфту.

— Хых-хы-хы-хы, — засмеялся Вася. — Вот-вот, все по уши в этой туфте: играх, фильмах, попсне, фенечках всяких-разных, в рубашечках и штанишках, а квакают: мы па! па! па-па! па-трррио-оты! Хых, хы-хы!.. Тьфу, дерьмо, зараза. Разве это не настоящая дурка? И мыльные рожи дирижируют хором лягушек. Хых-хы-хы… Па-па-па-триоты. Тритоны и лягушки в царском болоте, воняющем столетними онучами и тухлыми щами, в которых шныряют щуки и плюхаются гады и утконос с акульими глазками. Па-па… Хых-хы… А по-по-пы молотят во все колокола. Гой-еси! Вставай, Русь православная! Дави всё. Так написано в Библии. Если ты прав, то все можно. Раскольников наоборот. Хых-хы. Хвали, хвали свое болото, обдолбанный соловьями кулик!

Тут все не выдержали и рассмеялись, даже Валя, давно не смотревшая телевизор. Но, боясь вдариться в смеховое буйство, Владислав Георгиевич тут же оборвал смех и, подняв руку, сказал:

— Трупов, Олег Николаевич, говорит, что сейчас вверх поднялся низовой уровень имени… Какая там у него теория? — спросил он, оборачиваясь к Митрию Алексеевичу.

— По-моему, про имена: мол, у каждого имени три уровня, — откликнулся Митрий Алексеевич. — Примитивный, средний и высший.

— То есть что у людей, что у стран, — уточнил Владислав Георгиевич.

Митрий Алексеевич пожал плечами.

— Еще он приводит Рериха: поверх всяких Россий есть одна незабвенная.

Владислав Георгиевич удовлетворенно кивнул и посмотрел на Васю.

— Я уже слышал такое, — ответил Вася, немного сильнее пришепетывая из-за прорехи в зубах. — Швятая Русь. Где же она?..

— Вы не видели? Сам я найти не могу, — вдруг подхватил Митрий Алексеевич. — Тихо ответили жители: это на том берегу. Тесть, охотник, очень любил Рубцова и особенно это стихотворение, — объяснил он немного извиняющимся тоном.

Все посмотрели на него. Даже, кажется, и кролик.

— Правда, там о погосте, — добавил он.

Наступило молчание.

Сева Миноров повернулся к Владиславу Георгиевичу.

— Влад, не пора ли нам?..

Тот взглянул на него, потом на Васю, Валю, хозяина, повел крутыми плечами, как бы сбрасывая некое наваждение. Глянул на часы, потом в окно, за которым уже загустевали синеватые сумерки. И в доме было сумеречно, но лица еще были хорошо и даже как-то особенно отчетливо видны, отражая вечерний свет из окон. Бледным колоссом стояла печка. Птицы возились у кормушки, пили воду, издавали какие-то невнятные звуки. Крупное лицо Владислава Георгиевича с большим носом и само как будто было покрыто изразцами: оно было вдохновенным.

— Вот за такие вечера я и люблю Кургузовку, — сказал он. — Вам ничего не показалось?

Все молча глядели на него. Владислав Георгиевич, как хороший актер, тоже не говорил, держал паузу, обводя лица большими темными глазами. И когда он остановил пристальный взгляд на взъерошенном сутулящемся Васе, тот дернулся, начал глядеть по сторонам, в окно, за которым туманились стволы деревьев, и наконец проговорил, почесываясь:

— Ну да, крласиво.

Владислав Георгиевич щелкнул пальцами.

— Это понятно… — Он перевел взгляд на Валю.

— Ходит кто-то мимо, — тут же ответила она.

Владислав Георгиевич снова звучно прищелкнул сильными пальцами.

— И это необъяснимо, — сказал он. — Но так всегда в сумерки здесь. Как это можно показать в звуке? — спросил он у Севы Минорова.

Тот погладил пышные пшеничные усы.

— Надо покумекать, Влад.

— Это он, ваш гармонист тот, — сказала Валя.

— Кто? Гармонист? — не понял Владислав Георгиевич.

— Ну физический, — ответила Валя.

— То есть?..

Митрий Алексеевич улыбался.

— Валя имеет в виду Журавеля и его фисгармонию.

— А-а… Вот у кого бы взять интервью… — Владислав Георгиевич снова посмотрел на часы. — Но нам действительно пора, как ни хотелось бы остаться.

— Можно устроить лежбище во флигеле, хотя и прохладно будет, — сказал Митрий Алексеевич.

— На торг, на рынок. С утра встреча, потом визит в мэрию, битва с чиновниками… Все расписано.

Владислав Георгиевич снова выглядел заурядным деловым человеком.

— А чай? Так и не… Давай хоть молока.

— Но мы, как говорится, еще вернемся. Привезем Олега, может Эля, он приболел и не выступил в последней передаче, но обещает про буддиста Батагова выдать в следующей, и даже Лию… И вы убедитесь, что это живые физические персонажи нашего эфира, — добавил он, обращаясь к Васе и Вале. — По снегу-то чего бродить? Еще поживете в Кургузовке?

Вася насупился и не отвечал.

— Не-а, дядя, — сказала Валя. — Фасечка хочет уйти.

Вася послал ей молниеносный взгляд.

— Ты же не хозяйка здесь, — сказал он. — Чего распоряжаешься…

— Митя! — окликнул Владислав Георгиевич Митрия Алексеевича, стоявшего в дальнем углу и наливавшего в стаканы молоко из банки.

— Да?

Митрий Алексеевич нес уже полные стаканы в железных подстаканниках к столу. Молоко и было видно в его руках, а стаканы и подстаканники — нет.

— У тебя же достаточно провизии? Вот и мы кое-что привезли — консервы, сыр, булки, фрукты, подсолнечное масло, крупы, кофе, чай, все, что ты тогда еще заказывал.

— Я подумываю открыть здесь лавку, — отвечал с улыбкой Митрий Алексеевич. — Как в какой-нибудь американской фактории.

— Страннички к тебе время от времени заходят… Но эти особенные. Может, организовать странноприимный пункт?

— Пусть поживут, — отвечал Митрий Алексеевич, — до солнечных деньков.

Он прошел к шкафчику, выдвинул ящичек и достал портмоне.

— Сколько я должен?

— Сева, где чек? У тебя? Что-то не найду…

Сева Миноров пошарил в карманах куртки и обнаружил длинную бумажку, отдал ее Митрию Алексеевичу. Тот зажег лампу, нацепил круглые очки и, посмотрев на бумажку, начал отсчитывать деньги. Отдал их Владиславу Георгиевичу.

— Без сдачи? — спросил Владислав Георгиевич озабоченно.

Митрий Алексеевич улыбнулся.

— В следующий раз.

— Да, — серьезно откликнулся Владислав Георгиевич, — мелочи нет. Сколько я буду должен?

— Я все запишу, — ответил Митрий Алексеевич, продолжая улыбаться.

Допив молоко, Лунь и Горец надели куртки, поблагодарили всех и вышли в сопровождении Птицелова. На прощанье Лунь успел пустить короткую трель, и Zaragoza тут же отозвалась нежнейше, а за нею и еще некоторые птицы из-за сетки откликнулись. Валя тоже встала, собираясь выйти на проводы. Но Вася остановил ее.

— Чего ты, Вальчонок? Сиди.

— Ой, Фася, но такие дядечки… Я таких в жисть не видала. Даже на Соборной горе. А там уйма всяких ходит. Ну? Пойду.

— Может, и уедешь с ними? — иронично спросил Вася. — К Мюсляю?

Валя испуганно посмотрела на него.

— Окстись, Фася!

— Иди, иди к Мюсляю, — продожал Вася. — Может, у них задание такое. Мюсляй всесильный? Вездесущий?

— Он до Ёжика и в Москву добрался, когда тот утёк, — проговорила Валя.

— Вот-вот, — подхватил Вася. — А сюда доберется и подавно. Может, он им и поручил все проверить. И они тут разыграли перед тобой эфир. Дядьки эти, Влад с ряшкой, Сева патлатый. Кто они такие?

— А как жа… радива, — растерянно сказала Валя.

— При нынешних технологиях все можно сделать, хоть репортаж с Луны. Или с Марса. И не забудь, что Обло-Лаяй за мной рыскает по пятам.

— Обла?

— Оно самое. Тут уже ихние возможности безграничны. Хоть полония подсыплют в английский кофей, хоть забьют битами в Лондоне. Обло-Лаяй круче твоего Мюсляя, заруби себе на носу, Вальчонок, и не расслабляйся, ясно? Нигде! Точка.

— Даже на Елисейских… этих… Полянах?

— Там-то, может, еще опаснее, чем здесь.

— А как же дядечка Митрий прогуливался?

— Хых, неизвестно, как он здесь оказался. Может, его выкрали, накачали наркотиками и увезли.

— Куда?

— Куда, куда… зараза… Сюда. В Россию. А теперь он смотрителем у них на службе. Мне опер говорил, что у них все схвачено, в каждой, считай, деревне свое око, свое ухо. Скостят срок, улучшат условия, сиделец и соглашается сотрудничать. Ну и стучит: кто, куда, откуда. А они тут устроили перед нами спектакль. А сейчас совещаются, наверное, как нас лучше утрамбовать…

Вася и Валя молчали, слушали, глядели в окна, за одним из которых маячили силуэты людей, автомобиля.

— Зачем жа мы, Фасечка, туда лезем?

— Куда?

— Ну в Поляны те Елисейские?..

— А что, в этом болоте ждать? Когда утконос в темечко клюнет?.. Там хоть и опасно… но воздух другой, Вальчонок.

— Какой?

— Свободный.

— А мне дядечки… показалися такими ладными, Фася. Чудные. С добринкой.

— Да где ты видала таких бизнесменов? Ну? Подумай. — Вася постучал себя кулаком по лбу. — Все рвут и тащат, а этот… какое-то радио, птички, музычка, стишки. Если они вообще… — Вася запнулся и выдохнул: — Не врачи!

— Вра-а-чи? — переспросила Валя и вернулась на свое место, подхватила Бернардика.

— Да. Врачи, — повторил Вася. — Всякое может быть. В одной дурке… была такая история… Бежали дурлачок с дурлочкой… А там сразу большой пруд, зараза. Все опоясывал. А он загодя смастерил плотик. Из веток, там, досточек и бутылок.

— Бу-у-ты-ы-лок?

— Ну да. А что? Пластиковые. В них объем. Если с крышкой — то непотопляемая. Японцы острова целые из них делают, сады разбивают и живут себе на плаву.

— Ху-ууугу!

— Хых!..

— Я бы забоялася.

— У них земли не хватает, — продолжал задумчиво Вася. — Им надо, конечно, уступить Луну. Ну хотя бы одну сторону. Темную или светлую, пусть решает ООН. Но это было бы справедливо. И они там, не сомневайся, все устроят, разведут устриц в тех морях и будут выращивать… этот… сельдерей с цветной капустой. Это же японцы.

— Луну? Отдать японцам?

— Да. Они больше всех пострадали от Обло-Лаяй-Баскервилей. Вот дерьмо-то какое. Или отдать им нашу Аляску. Это было бы по-честному. А то плавают на пластике…

— Фася, а что было с теми, ну, которые на плотике-то?

— С дурлаками?..

Но ответить он не успел: отъехала, просигналив, машина, и в дом вошел Митрий Алексеевич. Его тень двигалась по стенам, причудливо ломаясь. Лампа светила все ярче.

День угас и ранний вечер, старея, синел все гуще.

Синел все гуще

— Ну, друзья, а мы попьем чаю, верно? — спросил Митрий Алексеевич, поблескивая круглыми очками, снимая шляпу, куртку. — Правда, снова придется подтопить печку, электричества-то нема.

— Стрланно, — произнес вдруг Вася, поглядывая на него. — Стрланно, что вы не любите Леннона.

Митрий Алексеевич взглянул на него удивленно.

— Это почему же?

Вася опустил голову, пожал плечами.

— Да так…

— А мне дюже понравилася та бабенка-то, ну, которая на севере пела-то, — призналась Валя.

Митрий Алексеевич, щепавший полено большим тесаком, кивнул.

— Боб с Лией шарят повсюду, выискивая что-нибудь такое… Жаль, что ты сама не попела для Севы.

— Вот еще… Ху-ууугу! — ухнула по своей привычке Валя.

Митрий Алексеевич чиркнул спичкой, и его лицо, очки озарились багровым пламенем, даже как будто заросшие черными волосками щеки и подбородок затрещали.

— Но я для вас могу попеть, — сказала Валя. — Хотите?

Вася укоризненно взглянул на нее. Но Митрий Алексеевич кивнул, и она уже начала облизывать губы, настраиваясь.

— Глотку ба смочить, — пробормотала.

— Вон, молока выпей, — сказал Митрий Алексеевич.

И Валя пошла и налила себе молока, коснулась края стакана. Снова молоко казалось просто висящим, парящим у ее лица. Вася засмотрелся и даже дернул себя за вихор.

Валя почмокала, вытерла полные губы, оглянулась на Васю, потом отвернулась к окну и запела:

— Ай же ты, Кирик младенец / Трехгодный без двух месяцей / И мать твоя Улита! / И нашли этого Кирика младенца / У Максимьяна-царя во граде, / Во соборной церкви апостольской / Против Петра и Павла. / Читает книгу Кирик младенец / Трехгодный без двух месяцей, / И стоит тут его мать Улита. / Приходят злы мученики царя Максимьяна, / Говорили Кирику младенцу: / «Ай же ты, Кирик младенец / Трехгодный без двух месяцей / И мати твоя Улита! / И ты поверуй во веру нашую, / Поклонись нашим богам-идолам». / И говорил-то Кирик младенец: / «Ай же вы, злы мучители Царя Максимьяна! / И не поверую я в веру вашую, / И не поклонюсь я вашим богам-идолам. / Какой ответ со первого дни, / Такой ответ и до последнего дни». / И взяли эты злы мучители / Кирика младенца / Трехгодного без двух месяцей / И матерь его Улиту… — тут ее голос прервался.

— Хых!.. Ребенку два года и десять месяцев, — прокомментировал Вася, — а он шпарит, как партизан на допросе.

Валя посмотрела на него.

— Он же Кирик, святый, и мама его Улита святая странница, — сказала она.

— Откуда все-таки ты все это знаешь?

— Поживи на соборе, и не то узнаешь, — сказала Валя.

Вася глядел на нее с подозрением.

— У тебя память, как у Рихарда Зорге, — пробормотал он.

— Это все Мартыновна, — снова сослалась на жительницу Соборной горы Валя.

Но сейчас для Васи это прозвучало как-то неубедительно. Он все пристальнее вглядывался в лицо, наполовину темное, наполовину освещенное лампой, в черные глаза, черные и багряные губы, угольные волосы. И она померещилась ему участницей какого-то спектакля, все идущего в радиоэфире, в неведомом эфире неведомого радио, неизвестно кем поставленного и — главное — зачем.

— Что же было дальше? — с любопытством спросил Митрий Алексеевич, сидя у печки с чайником на плите.

Валя взглянула на него, помолчала и снова запела слабоватым, но довольно мелодичным и каким-то теплым молочным — от козьего молока, что ли? — голосом:

— Повели к Максимьяну-царю ко мучителю. / Говорил Максимьян-царь: / «Ай ты, Кирик младенец / Трехгодный без двух месяцей / Й мати твоя Улита! / Ты поверуй в веру нашую / И поклонись нашим богам-идолам». / Й говорил ли Кирик младенец / Трехгодный без двух месяцей: / «Ай ты, Максимьян-царь! / Не поверую я в веру вашую! / И не поклонюсь я вашим богам-идолам; / Какой ответ со первого дни, / Такой и до последнего дни». / Возъяровался Максимьян, царь-мучитель, / Приказал своим злым мучителям: / «Вы возьмите, мои злы мучители, / Кирика младенца / Трехгодного без двух месяцей / И матерь его Улиту / На воде топить». / Кирик младенец на воде гоголем пловет, / Гоголем пловет — голова вверху, / И сам стих поет херувимский; / Голос у него по-архангельски. / Разъяровался Максимьян, царь-мучитель, / На того ли Кирика младенца / Трехгодного без двух месяцей / И на матерь его на Улиту. / «Ай же вы, мои злы мучители! / Вы возьмите Кирика младенца / Топором рубить». / И… и начали его злы мучители… — Валя дотронулась до губ и тихо закончила уже под дребезжание чайника на плите: — Топором рубить… / Во топоре все лезья приломалися… Больше не буду петь.

— Нет, — снова проговорил Вася свое, — ты как проигрыватель… Хых, вот, радио и есть… живое.

— Дурак ты, Вася, — вдруг четко и ясно сказала ему Валя.

И он посмотрел на нее ошарашенно.

— Что это за песни? — спросил Митрий Алексеевич, снимая чайник и заваривая чай.

— Сердечные песни, — сказала Валя.

— Откуда?

— Мартыновна пела. А ей — книга, что так и зовется Голубиной.

— А… кто такая Мартыновна?

Валя стала накручивать нервно локон на пальцы.

— Старица.

— Монашка?

— Только в мирянском обличье.

— Хых! Хы-хы-хы! — не удержался Вася, хотя и старался не пропустить ни слова, ни жеста Вали и слушал со всей серьезностью. — Хых-хы-хы, — зашелся он. — Монахиня из туалетной шайки-лейки Мюсляя!..

Митрий Алексеевич посмотрел на него и снова обратился к Вале:

— Мюсляй? Это кто?

— Ай, не хочу я, дядечка, рассказывать, ну не хочу, не мучай, как пытатели того царя Максимьяна.

Митрий Алексеевич кивнул.

— Хорошо. А, — говорил он, расставляя стаканы, блюдца, — а есть же в этой книге… — Он улыбнулся. — Ну, мне, птицелову, это просто интересно, про голубей, наверное?

Валя пожала плечами, вытянула губы трубочкой. Думала.

— Чиво-то не вспоминаю я… Как запою, так и вспомню. А так, видно, и нет про голубей-то.

— Почему же книга так названа?

Валя даже всплеснула руками.

— Ну я-то, дядечка, откудова знаю, а?

— Так это вообще не про птиц, — подал голос Вася.

Валя глянула на него и возразила:

— Там ангелы ровно птицы.

— Но их же не называют голубями в песнях? — уточнил Вася.

Валя думала, морщила лоб.

— Я как запою, так легко все идет, а так… не знаю я.

— Ну хорошо. Может, еще как-нибудь споешь, и мы тогда узнаем, — согласился Митрий Алексеевич, наливая себе чая. — Пейте чай. Давайте есть.

И они начали чаевничать.

— Да Мартыновна-то сама!.. — вдруг воскликнула с полным ртом Валя.

Мужчины посмотрели на нее.

Она запила чаем и сказала:

— Мартыновна вся в голубях и бывала.

— Это же как? — спросил Митрий Алексеевич.

— Да вот так… Ее голуби любили, всю облепляли, идет, а они на плечах ея, на башке… обсирают.

— Хых-хы-хы, — засмеялся Вася.

Митрий Алексеевич улыбнулся.

— Да не токо голуби! — воскликнула Валя с восторгом. — К ней на ручки синички садилися, воробьи. А однажды скворец прилетел, уцепился за платок и давай рвать волос на гнездо-то себе. А Мартыновна токо смеется, глазы прикрывает, чтоб не вышибли-то птахи сдуру. Вот чудная баба была… ху-ууугу…

— С ней… что-то случилось? — спросил Митрий Алексеевич, глядя сквозь очки и парок от стакана с чаем на Валю.

Валя взмахнула рукой и просто ответила:

— Улетела она.

Вася засмеялся, как обычно. Он уже забыл свои подозрения. Валя была ку-ку, как говорится.

— Да? — переспросил Митрий Алексеевич.

— Ага.

— Как же это могло произойти?

— Да никак. Исчезла и все, пропала.

— Но… кто-то видел это?

— Не-а. Но она жа так и баила, что улетит, когда Матушка вернется.

— Кто?

Валя перекрестилась.

— Ну Одихитрия. Одихитрию на Москву отсылали для омовения от чужих там всяких чешуинок. Ну от красок. И привезли такой, какую Ея не видели. Никто! — Валя потянулась за хлебом, намазала масла, положила сверху толстый пласт ноздреватого сыра.

— Хых, да чего ты несешь, Вальчонок? — спросил Вася.

— Ничиво. Все правда.

— Не может же такое быть. Кто-то же ее рисовал? Сто лет назад? Или сколько там?

Валя посмотрела на него и откусила полбутерброда, стала жевать, взялась за ручку металлического железнодорожного подстаканника и сделала большой глоток крепкого чая, приготовленного из трех сортов: из пяти ложек зеленого, трех ложек черного и одной ложки чая с бергамотом.

— Каво рисавал? — спросила она, насмешливо глядя на взъерошенного Васю с припухшим носом.

Вася шмыгнул носом.

— Кого-кого. Икону.

Валя, собираясь укусить бутерброд, оскалила зубы.

— Нихто не рисовал, — сказала она убежденно. — Это ныне рисуют, новое все такое, картиночки там эти самы… А тогда все само собой являлось. Святый отец токо окунал кисть и сидел, ждал, когда явится. И они являлися.

— Хых, — просмеялся Вася. — Бред сивой кобылы.

— Сам ты бред, Фасечка, — откликнулась Валя.

А она вон как осмелела… обнаглела… Вася нахмурился.

— Поповские сказки, — упрямо гнул свое Вася.

— Сам ты сказка, — тут же отозвалась Валя. — Али сонный морок. А Матушка — правда.

Вася возмущенно пыхнул синевой на нее, хотел съязвить, но вдруг запнулся, взялся за стакан, сделал глоток-другой ароматного горячего чая, вышибающего испарину на носу…

— Хых, — напряженно просмеялся он. — Хы-хы… Корлоче, мы есть сон, а они все самая достоверная реальность, — бормотал он, осторожно потирая по привычке нос. — Это и есть религиозная болезнь мозга.

— А ты жа сам фоткаешь свои и чужие сны! — выпалила Валя.

Митрий Алексеевич, уже освоившийся вроде бы с причудами своих гостей, поднял брови.

— Даже так? — спросил он.

— Ага, дядечка Митрий, — охотно начала делиться Валя. — Мою мобиблу забрал и фоткает.

— Я не отбирал, — возразил Вася. — Ты сама отдала.

— Отобрал! — воскликнула Валя, сверкая глазами.

Вася гневно и удивленно смотрел на нее.

— Отдай мне обратно, я покажу дядечке наши сны! — потребовала она.

Вася насупленно молчал.

— Где мобибла? В банке?

— Я ее не зарядил, — сказал Вася.

— Хорошо, хорошо, не спорьте, пожалуйста, — мягко попросил Митрий Алексеевич. — Дадут свет, тогда и посмотрим… А насчет снов… Это в самом деле любопытная вещь… Мне где-то попадалась такая информация про американца… как его зовут? Ну, не важно. Он, в общем, исследователь снов. Занимается этим… научно. И вот, что он выдал, мол: «Я сплю» — фраза абсурдная. То есть спящий не может этого сказать, он либо спит, либо нет. Он вообще скептически относится к этому. К снам. Их нет, мол. А все говорят, что: как же? Есть. И многие даже во сне якобы понимают, что им это снится. Он говорит, что это… — Митрий Алексеевич постучал ложечкой о край стакана в подстаканнике, и на миг показалось, что они едут в поезде, — что это… ложь. Сны придумываются нами в момент пробуждения. Просто кто-то первый начал воображать, что ему привиделось то-то и то-то, ну и пошла писать губерния. А на самом деле снов нет как таковых. — Он снова мелодично постучал ложечкой.

— Значит, и нас, — сказал Вася с блаженной улыбкой.

Митрий Алексеевич взглянул на него.

— Вот бы опечалился этот американец, получи снимки снов… Ведь он разработал целую теорию, книгу написал, а может, и не одну.

Валя посмотрела на Васю.

— Слышишь, Фасечка?..

Вася мотнул головой.

— Это все теории. — Он вдруг широко взглянул на Валю. — А! Помнишь, у тебя был сон про основную теорию? Так как-то?

— Не-а.

— Так может, это она и есть? То есть… что ничего и нет?.. — спрашивал он. — Даже снов, — добавил он и перестал есть.

— Ну к радикальному буддизму тот американец вроде не подводил, — возразил Митрий Алексеевич. — Вообще, резон в его соображениях есть. Даже сон под вопросом…

— А Фасечка верит в сны, — сказала Валя.

— Ну еще бы, если он их фотографирует.

— А ругает попов, — пожаловалась Валя.

— Хых, они-то своего суперстара не фотографируют.

— Я полагаю, фотографии снов — это какая-то метафора у вас. Собственно говоря, изображения в церквях тоже своего рода метафора, — проговорил Митрий Алексеевич и, допив чай, полез за кисетом, трубкой. — В снах, конечно, есть какая-то надежда… Но есть ли сами сны? — спросил он с улыбкой, вставая и направляясь к выходу.

— Дядечка! — окликнула его Валя. — А ты расскажешь еще про Париж?

Митрий Алексеевич снял на ходу куртку с вешалки и ответил, открывая дверь:

— Нет, нет, на сегодня достаточно… Уж хочется по-настоящему спать.

И ночью по этой башне снова блуждали сны.

Один сон был звуковой. Только птичьи голоса. Сначала пропела чудесно иволга, за нею какие-то другие птицы. В абсолютной пустоте, черноте. Но птицы пели. Иногда притихали, а потом звучали громче, громче, как будто налетали — и снова отдалялись.

Другой сон был такой. В пропасть уходила некая металлическая конструкция, похожая и на высоковольтную мачту, и на шахту лифта. Необходимо было спуститься сквозь «слои бытия». Кто-то внушал это. Там была веревка. За нее надо было взяться и по ней быстро-быстро скользить в шахту… И вот подземелье. Открывается дверь. Появляются две крупные — в рост человека — крысы в плащах. С ними надо поздороваться. Они любезно отвечают. На книжных полках у стены какие-то древние предметы. Интересно, что это? Дождаться, когда крысы уйдут или что-то сообщат. Но они помалкивают, роются в книгах.

Еще один сон был таким. Интереснейшая книга, великолепно оформленная, огромного формата. Одна глава называлась: «О человеческом счастье». Пробежать ее глазами… Речь о том, как научиться летать, текст сопровождают рисунки младенцев, из-под лопаток у них высовываются отростки — может быть, будущие крылья? Задача была в том, чтобы накрепко запомнить эти поучения, рекомендации. Но это было невозможно.

Следующий день Митрий Алексеевич объявил банным: «Приказ гарнизону этой крепости — стирать и мыться!» И, так как все еще не было света, он завел мотоцикл и, погрузив в люльку пластиковую флягу на пятьдесят литров, съехал к реке. Да мотоцикл увяз, забуксовал на обратном пути и опять заглох напрочь. Пришлось таскать воду в ведрах, потом вызволять мотоцикл.

Погода была серенькая, прохладная, но чувствовалось: стена тепла или даже какой-то передвижной стан небесный теплых юрт и табунов из солнечных коней надвигаются громадой. А впереди уже летели и посланцы — гуси, утки, иногда журавли и лебеди.

Баньку здесь кто-то устроил прямо в конюшне кургузовской, отделил с двух сторон кладкой из старых кирпичей, сверху залатал в крыше дыры, сложил печку с встроенным железным баком, смастерил даже полати. На черных полках валялись мочалки, обмылки, ковши, алюминиевые кружки, срезанная бутылка с огарком свечи. На стене висели березовые и дубовые веники.

Баня задымила все вокруг. Митрий Алексеевич сказал, что свою одежду Вася и Валя могут замочить на ночь в теплой воде, когда будут мыться, а он им даст футболки, трико, старые, но чистые. Валя была недовольна. Она не хотела ни мыться, ни стирать. Свыклась с грязью. Вася ворчал, спорил с ней, говорил, что в башне уже дышать нечем, а сама она как чучело.

Митрий Алексеевич предложил им идти первыми на самый сильный пар, он-то предпочитает послабее, чтобы давление не подскочило. Вася толкнул Валю в бок и сказал, чтоб она самая первая шла.

— А ты, Фасечка?

Он ответил, что тоже не переносит сильного пара.

— А мы не будем сильно пар пускать, — возразила Валя. — Пойдем, Фася, мне одной там страшно.

— Возьми Бернардика, — посоветовал Вася.

— Ты чиво, Фася?.. У него и так шуба!

— Посидит в предбаннике.

— Дяденька Митрий, Фася не хочет, — заканючила Валя. — А я одна боюся… там конюшня какая большая… Пойдем ты со мной.

Митрий Алексеевич лихорадочно засмеялся и торопливо сказал, что пусть Вася посторожит у входа. Так и решили.

— Ты хорошо там мойся, — напутствовал ее Вася. — И одежду замочи. А то в Елисейские Поля не пустят…

И сидел ждал. Валя минут через пятнадцать уже выходила, правда распаренная, с мокрыми прядями волос, рассыпанных по куртке, но в своих старых штанах, да и под курткой старая была одежда. Вася на нее заругался, заставил ее вернуться буквально силой, стащил с нее куртку и потребовал, чтобы она переоделась. Отыскал на лавке пакет с футболкой и трико, что ей дал хозяин. Валя, хныкая и сопя, снимала старую вонючую одежду, под которой не было ни трусиков, ни лифчика. Вася вспыхнул, кинулся к двери, ударился лбом о низкую притолоку.

— Вот дерьмо-то! Зараза!..

— Чиво ты, Фасечка? — окликнула Валя.

Он выскочил из предбанника. Вскоре вышла и Валя.

— Ну, Фася? — спросила она. — Чиво, а?

— Ничего. А чего. Чего стриптиз устраиваешь.

— Так я жа лиф и трусья в стирку бросила! А дядечка своих не дал. Видно, у него нету.

— Хых, хы-хы, хыхы… — смеясь, Вася входил в баню.

Но снова хотел выйти за Валей. Лифчик и трусики действительно отмокали в шайке, а вот старая одежда просто валялась на лавке. И он снова чуть не приложился к притолоке, но остановился вовремя, потер лоб и передумал, решил, что сам все замочит.

Обедали они уже поздно, почти вечером. Голодные были и молча быстро поедали рис с солеными огурцами и шпротами, пили чай с молоком. После обеда Митрий Алексеевич курил на улице свою трубку. Валя просила и ей дать, но Митрий Алексеевич ответил, что ей лучше свернуть самокрутку, нехорошо все же курить из чужой трубки.

— Ой, прям, а чиво? Я не брезговаю тобой, дядечка. А я в бане помылася… Вся чистая, как снежинка, кругом.

— Хых-хы-хы, — смеялся Вася.

— Ну а из чиво вертеть-то? Где газетка?

— Газетка вредная, — предостерег Митрий Алексеевич. — Не знаю…

— Сиди ты, — сказал ей Вася. — И жди.

— Чиво?

— Того. Рассказа.

— Ах, да! Дядечка! Про Париж! Про Париж!

Про Париж! Про Париж!

И вскоре они слушали сдержанный, приправленный табачными нотками голос-рассказ.

______________

Калерия Степановна предложила мне пожить у нее. Я согласился. Обитала она почти на окраине, в старом, еще довоенной постройки шестиэтажном доме без лифта и мусоропровода, с отключающимся через очень короткое время после входа в подъезд светом. В подъезде свет отключался, а в квартире-то горел сколько угодно. Точнее, мог так гореть. Вообще-то Калерия Степановна любила жить экономно.

Квартира ее находилась на последнем этаже, в ней было три комнаты, большая кухня, ванная. Высокие потолки, высокие окна. Что-то вроде нашей сталинки… Кстати, об этом стиле довоенных лет. Как-то всегда казалось, что это только наше, родное, величаво-суровое и помпезное — в архитектуре, и примерно такое же, но с сильной добавкой оптимизма — в литературе, кино. Но теперь, когда этот стиль стал ретро, а с нас спало безоговорочное восхищение всем несоветским, вдруг стало очевидно, что стиль этот — всеобщий. Такая была эпоха. И какой-нибудь американский ура-патриотический фильм тех лет мало чем отличается от наших «Свинарки и пастуха». Ну, возможно, наш бесхитростнее немного, а западный «прифранченный».

Свет, который я забывал выключить в коридоре или в кухне, Калерия Степановна тут же гасила сама. Отопление можно было регулировать. И на ночь Калерия Степановна его безжалостно прикручивала так, что утром ты сразу получал свежую воздушную ванну, как только вылезал из-под одеяла. А сама хозяйка укладывалась спать в теплой пижаме, в вязаной шапочке с розовыми цветами на ушах и в вязаных перчатках с обрезанными пальцами — перед сном она обязательно читала и еще слушала радиоприемник. Пирожков бы позавидовал ей. Это был старый большой немецкий радиоприемник с антенной, от которой в форточку уходил провод.

Что же слушала Калерия Степановна?

Двери наших комнат были одна напротив другой. Посредине туалет. И, выходя однажы из комнаты, я застал дверь напротив открытой и услышал Москву, конечно. Это была радиостанция «Маяк».

А книгу, которую она читала, я увидел позже. Это были «Блистающие облака» Паустовского.

— Не читали? — спросила она, снимая очки и взглядывая на меня выцветшими глазами.

— Про что это?

— Ну, знаете ли… По сути прямо-таки детектив. Происходит… — она замялась, — пропажа чертежа одного важного изобретения, важного для страны…

— Какой? — глуповато спросил я.

Она взгянула на меня удивленно.

— Нашей… То есть советской. И интеллигентные люди пытаются изловить…

— Кого? Чертеж?

— О, нет. То есть да. В общем некоего Пиррисона.

— Чертеж оказался у него?

— Да. Он его… мм… присвоил. И писатель Берг, журналист Батурин, капитан Кравченко… они пытаются отыскать. Но не это главное! — восклинула она, тревожно глядя на меня. — Константин Георгиевич совершенно замечательно передал атмосферу тех лет… атмосфера моря… морей: Черного и Азовского. Действие происходит в Таганроге, Севастополе, Одессе, Керчи, Батуме, — она подчеркнула окончание. — Знаете, я там бывала в детстве с тетей, отдыхала. Мне этого никогда не забыть. Старый город, порт… греки, которых называли пиндосами, и Константин Георгиевич об этом пишет. Блаженство и счастье зеленой листвы, ветра и синих волн — вот это что такое. Лодки, корабли. И тетя ругала меня за съеденные три мороженых. О, вовсе не из меркантильности, нет. Ведь я простыла, слегла и половину отпущенных нам дней провалялась, как дурочка, в больнице… Но все-таки видела море, купалась в нем. Для юной жительницы Сум это было настоящее чудо.

— Чертеж вернули?

— Еще не знаю.

Мы встретились взглядами. Я соображал, известно ли этой милой женщине происхождение моих денег? И случайно ли она взялась за чтение именно этой книжки?

Все как будто остановилось… Ну вот словно некие весы замерли где-то в груди или в воздухе. Мне хотелось избавиться от этого чувства, стать своим в Париже.

Интересно, что сразу, как только я там оказался, то ощутил странное родство, что ли, с самим воздухом Парижа. А воздух там особенный, попахивающий винцом… Пьянящий? Не знаю, в чем дело. Возможно, в чтении того же Хемингуэя, — после войны я его полюбил. И Дос Пассоса. У него есть роман «Три солдата», очень любопытный… Меня он захватил. Герои поначалу простые солдаты, но держатся они как наши офицеры, таково чувство собственного достоинства. С нашими солдатами я бы их не сравнил. Среди наших солдат в основном были дети рабочих, крестьян… Не то что у них не было чувства собственного достоинства, было, и особенно в критические моменты… когда надо рвануть чеку и умереть во взрыве или прикрыть собой товарищей. Но в повседневной жизни они были проще, без претензий, как говорится, могли снести оплеуху, ругань, мирились с несправедливостью, плохой кормежкой, вшами. Американские солдаты казались сложнее, ну, если верить Дос Пассосу. Правда, эта сложность и завела одного из них как раз сюда — в Париж, наполненный солдатами и овеваемый дыханием близкого фронта. И он записался даже на курсы в Сорбонну. Достаточно хлебнув военной романтики, он попросту дезертировал. И скитался по улочкам… вот этим же самым…

Да, так вот, я как-то мгновенно все узнал и полюбил.

Но теперь, совершив акт невозвращения, вдруг почувствовал себя здесь чужаком.

Пока я не предпринимал никаких шагов, определяющих мое будущее. Чем буду заниматься? Где жить?.. Да где угодно. Если не в Париже, то в любом городке, в захолустье где-нибудь, в горах, на побережье. Но Калерия Степановна об этом постоянно заводила речь. Она любила со мной громко говорить, готовя обед, если, конечно, я был рядом, а не бродил по Монмартру или вдоль Сены. Калерия Степановна была мастерица готовить. Она жарила рыбу, которую покупала у фермеров, торгующих с раннего утра на улице в определенном месте, и подавала ее в зелени, благоухающую свежим лимонным соком, с дешевым, но вкусным белым вином этого года. Я бы предпочел сейчас напитки покрепче, но стеснялся сказать об этом, да и самому себе признаться. Что это, бой? И мне надо хлебнуть для храбрости? Еще и еще?..

— Дима, мон ами, получить вид на жительство у них — это адская мука, хождение по Дантовым кругам, поверьте мне, я знаю. Они ведут такую политику… знаете ли… Претендент должен быть для них persona grata. Персона грата, да. Желаемой персоной… Вот вы, Дима. Вы ресторатор или врач?.. Рестораторов, как вы сами понимаете, тут пруд запруди. О-ля-ля. Да и врачей. Хотя, учитывая ваш военный опыт… — тараторила она под треск рыбы на сковородке и звон ножа, тарелок, шум воды.

Голос ее резонировал со стенами просторной кухни.

— Не знаю, Калерия Степановна, — отвечал я ей. — На карьере врача я поставил крест.

— Почему?.. Что вас подвигло, мон ами? А?.. Маленькая зарплата?

— Нет.

— Тогда что же? А? Скажите, пожалуйста.

Я помалкивал, конечно.

— Так что?.. У вас был какой-то негативный опыт? Что-то такое стряслось?.. Где, в Ленинграде?.. Расскажите мне. Я видела кое-что такое здесь, на операциях. Я пойму вас. Ну, Дима?

Но я не отвечал. А рассуждал так. Если государство отняло у меня профессию, то и я отплатил ему тем же. Улизнул из-под контроля. Ну, и кое-что прихватил. Имею я право на кусочек родины? И этим кусочком стал раритет «Путешествие из Петербурга в Москву». Да и что? Подумаешь, книжка… Тогда я к этому относился без должного пиетета, еще не переняв переплетного дела дяди.

А сам я все же был, что называется, в переплете…

В Ленинград я не звонил. Отмалчивался. Хотя там уже должны были обеспокоиться. Срок возвращения прошел, а меня нет. И ни слуху ни духу.

Калерия Степановна предлагала мне позвонить домой, но я отказывался. Вот куда мне хотелось позвонить, так это в ту деревню среди каштановых и дубовых лесов, где в доме с башенкой писала свои картины гибкая Виттория. Синеокая Виттория. Я не мог забыть вкус ее поцелуев. И едва удерживался, чтобы не угнать старенький пежо Калерии Степановны.

Снова зашел как-то в главный собор и услышал орган. Он ревел, как стартующая в космос ракета. Плиты под ногами содрогались. Я недолюбливал орган. А по сути, просто не слышал вживе.

Утром в прохладной после ночи кухне, наполненной ароматом свежего смолотого и сваренного кофе, Калерия Степановна сказала, что звонила Галя Люк. У нее спрашивали из Ленинграда, где Красносельцев. Калерия Степановна сказала, что он решил немного задержаться, насколько ей известно… Она так и не призналась, что он живет у нее. Ей не хотелось бы портить отношения… Здесь так все хрупко и сложно устроено… Вчера на ночь она не стала обременять поздно пришедшего гостя этим известием. Да и вряд ли он смог бы сразу хорошенько это обдумать.

Хм, да, я приплелся, точнее меня привез таксист, даже не таксист, а какой-то посетитель того бара недалеко от набережной Сены возле музея в вокзале, с которым мы набрались, но он был все-таки чуть трезвее и потому смог доставить меня на такси. Не знаю, как это случилось, что я перепил. С мужиком из бара мы изъяснялись, как дикари. Но как-то поняли друг друга. Он был учитель математики. Звали его Борис. Да, русское имя. Но сам он был чистокровным французом. Не уловил, почему его так назвали. Кажется, мать или отец симпатизировали русским. А дед — воевал. То есть не с русскими, разумеется. С немцами.

Я виновато ежился под взглядом выцветших сереньких глаз Калерии Степановны. Пил большими глотками кофе, кофе…

— Я знаю, что вам хочется… как это называется? На опохмел? — спрашивала Калерия Степановна строго. — Но вина я вам не дам. Пейте вон кофе.

— Да, превосходный кофе!.. — торопливо отвечал я, кивая.

— Дмитрий, мне кажется… Простите, конечно, что я беру на себя этот тон и эту роль, но считаю своим долгом предупредить вас.

— Да, Калерия Степановна? — заискивающе-покорно откликнулся я, честно взглядывая на нее.

— До вас многие начинали много лучше. А заканчивали — этим же. Вы же сразу ступаете на эту стезю, смею вам заметить.

— Уверяю вас, это произошло совершенно случайно! Я вовсе не склонен к алкоголизму. Мой отец вообще не пил. Мама лишь пригубливала по праздникам.

— Зачем же вы это делаете?

— Произвольно… Просто тут вообще воздух такой. Уже пьянит. Ну и хочется, знаете, как у нас говорят, продолжения банкета. Нет, Хемингуэй сказал лучше. Про праздник и все такое. Мол, фиеста. И пусть восходит и заходит солнце.

— Эх, Дмитрий… Дмитрий… Это некрасиво.

Лицо Калерии Степановны приняло такое брезгливое выражение, что я вмиг вспотел и внезапно увидел, что она вовсе не русская, ну, не украинка уже давно, — вот по этой гримасе. Это была точно стопроцентно французская гримаса.

И я стал противен в этот момент самому себе.

Ну, это обычные, в общем, чувства перепившего.

— Галя Люк просила вас позвонить ей.

Но я не хотел ей пока звонить… если только затем, чтобы передать привет Виттории и сообщить ей мой адрес.

Осторожно я стал вызнавать у Калерии Степановны точный адрес этой деревни с трехсотлетним домом. И выяснил, как она называется и где находится. Заходил-то я издалека, интересуясь садовником — ветераном алжирской войны. Калерия Степановна сказала, что это была ужасная и позорная война, как советское вторжение в Афганистан или американское — во Вьетнам. Пленных там пытали, истребляли всеми возможными способами. А, спрашивается, зачем? Все равно правда восторжествовала: Алжир свободен.

— То же у вас сейчас с Чечней, — заметила она.

Я не хотел спорить и много обсуждать это.

— Сначала все тепло относились к этим парням, что воевали в Алжире, — продолжала она. — Но потом, когда стали появляться откровения, подробности, все эти мерзости… Общество ужаснулось, и многие охладели к ним. Не знаю, как у вас с вашими «афганцами», как вы их называете.

— У нас сразу встречали в штыки, еще ничего толком не зная. Приходили ребята контуженные за своими льготами, жилье требовать, лекарства, а им навстречу лес чиновничьих копий. И рефреном, простите, по морде: «Мы вас туда не посылали!» У нас не любят всех этих льготников. Чужую кровушку лить… это ладно, а вот требовать квартиру, общежитие, пособие — не сметь замахиваться на святое!

— Боже мой! — воскликнула она, всплеснув полными руками.

В общем, план мой удался. И я собирался отправиться на такси в тот лес, где стоит деревня, поодаль замок… Решил, что моя судьба в гибких руках Виттории. На купленной карте я, правда, не сумел отыскать эту деревню. Попросил невзначай показать, где же мы проводили тот замечательный уикэнд? Калерия Степановна склонилась над картой. Водила крашеным ногтем мизинца по линиям дорог, бормотала всякие названия. Наконец уверенно черкнула ногтем.

— Здесь.

Я с жадностью прицелился.

— А… здесь… как интересно увидеть на карте место, в котором побывал.

Дорога вела на восток. Там был большой лесной массив, называемый Буа-де-ла-Бюштери. Дорога шла через развязки, мимо железной дороги, оставляя позади Версаль, городки Нофль-ле-Шато, Ле Понтель…

В Париже проходил фестиваль органной музыки, об этом мне сказала сама Калерия Степановна, услышав мой восхищенный отзыв об органе в соборе. И мы, конечно, чинно отправились с ней в церковь где-то в окрестостях Дома инвалидов. Калерия Степановна изрядно нарядилась: надела норковую шубку, слегка потершуюся, как она сама призналась по секрету, по рукавам, но если руками не разводить, а держать их поплотнее к туловищу, то никто ничего и не заметит. Я посмотрел: и точно. Шубка лоснилась и сверкала иглами под парижским солнцем. А сверху она набросила цветастую шаль — настоящий павловопосадский, как заверила Калерия Степановна, платок с бахромой. И конечно, надела свою французскую шляпку. Губы пришлось подкрасить поярче — в тон цветам на платке. На локоть она повесила сумочку. А другой рукой взялась за мою согнутую руку. Бедная Калерия Степановна. По ее признанию, она терпеть не могла органную музыку, ей это напоминало бомбежку. Но ради меня она согласилась пойти. А ведь я отговаривал! Убеждал, что и сам отыщу эту церковь, не маленький. И надо обвыкать в новой жизни. Но самоотверженная Калерия Степановна отправилась со мной, заметив, что тоже по-настоящему не слушала этой музыки… так, иногда, случайно, в том же соборе. И мы пошли. Я начал отпускать такие усики, ну, в мушкетерском стиле. Купил голландский плащ, серое кепи, другие туфли, брюки, рубашку, пиджак, кашне, зонтик. Впрочем, погода была чудесная. А все-таки зонтик я взял. Калерия Степановна удивлялась, уверяла, что ничего не будет, с утра капоты автомобилей были в инее, легкий морозец поджимал всю ночь. А сейчас все заливало солнце, окна сияли. Над Парижем простирался голубой купол. Под ногами шуршали опадающие листья платанов. И при этом на клумбах упорно алели розы, прихваченные морозцем, но живые, яркие. Да, мир был чудесен. Он всегда таков, если ты влюблен, при любой погоде, а уж в солнечном озарении и подавно.

…А ведь только тогда я и почувствовал себя настоящим буржуа. Не в Питере, хотя и соучаствовал в бизнесе. Но это как настоящий рок-н-ролл. Он только английский, ну, то есть американский. Или как хокку — только японское. Хотя, ведь когда-то на Руси были и честные купцы, и промышленники, меценаты…

Тут Вася не выдержал и засмеялся по своему обыкновению. Валя на него шикнула, как зрительница в кинотеатре.

Отправились мы своим ходом, я настоял на этом, задумав свой план. Ехали на метро, шли пешком, любуясь индейским летом, а парижане любовались нами, и я чувствовал себя папуасом, замечая легкие улыбки, движение бровей. Дался ей этот павловопосадский платок. Наконец мы вошли в эту церковь Сан-Франсуа Хавье, довольно вместительную, серокаменную, с плитами на полу, узкими окнами, витражами, скульптурами святых. Народ рассаживался. Заняли и мы места на деревянных скамейках. Вход, разумеется, был бесплатным. И после томительного ожидания музыка грянула сверху, с возвышения, где размещался орган, этот лес колоссальных труб, он загудел всеми своими соплами, заревел, и плиты под нами задрожали. Это точно было похоже на налет вражеской авиации. Или дружеской… не поймешь сразу… Я взглянул украдкой на Калерию Степановну. Лицо ее ярко бледнело, губы контрастно алели. На лбу выступила испарина. Минут через двадцать я предложил Калерии Степановне уйти, то есть ей одной уйти, а я еще посижу послушаю. Но она наотрез отказалась, поджала губы и покрепче перевязала павловопосадский платок на груди.

Часа два она мучилась.

А мне нравилось.

После концерта мы пошли к метро. И там я ловко «потерялся» в толпе. Повернул и пошел в другую сторону. Ничего ведь страшного? Париж для нее дом родной.

Выйдя наверх, я быстро высмотрел такси. Уселся рядом с водителем, достал карту и указал ему маршрут. Он сразу понял. Мы мельком взглянули в глаза друг другу. Кажется, это был малый с Востока. Как обычно. Я держал на коленях карту и разговорник. По вечерам я учил французский. И Калерия Степановна была моей доброй наставницей.

Уже на выезде из города я вспомнил, что хотел купить цветы. Начал объяснять водителю. Тот спокойно слушал и наконец кивнул и снова набрал скорость. Мы выехали из города, Париж остался позади.

А хорошее было время без мобильных телефонов! Можно было затеряться.

Через некоторое время я снова принялся объяснять таксисту, что мне нужны цветы.

— Силь ву пле, экскюзэ муа, мэ жё нё пё па…

Тут уже и Валя рассмеялась и спросила, что это такое?

— Пожалуйста, извините, но не могу… Жё нё пё па… Никак не могу приехать к мадемуазэль без флёр… цветов. У пюиж аштэ? Где можно купить?

— Де флёр? — переспросил он и кивнул. — Уи, дакор.

И вскоре мы свернули к огромному магазину в чистом поле. Сейчас и у нас такие строят. А тогда это было что-то вроде летающей тарелки. Да, магазин был чудовищно огромен. Но я сразу узрел цветочный ряд и устремился туда, купил букет белых роз. Вернулся, и мы поехали дальше. И вот въехали в лес. Я невольно снова залюбовался мощной колоннадой. Узкая, но отличная дорога рассекала лес. В салоне запахло палой листвой, хвоей, и этот запах смешивался с тонким ароматом роз. Мы выехали к деревне, виляжж по-французски… Это странно все-таки звучит для русского уха. Виляжж. То ли дело — деревня — как удар обухом. А виляжж — слишком много романтики. Хотя, да, есть жужжание пчел и прочих менее полезных насекомых. И слышен купаж, вьется дымок винокурни… Это глупость, конечно. Винокурня — в нашей деревне. Дымок-то курится при самогоноварении, вьется из печки. А французские крестьяне вино давят, оно у них бродит, и все.

Все-таки какая это была деревня? Действительно — виляжж. Низкие оградки, лужайки, каменные дома с черепицей, чистые дорожки, никаких тебе кур, коз, собак, — нет, за одной оградкой сородич вашего кролика — большой и как будто ватный сенбернар философски наблюдал за потугами девочки с красными бантами расшевелить его: она дергала его, бросала мячик. Я поворачивал голову, наблюдая за ними. И сенбернар поворачивал тяжелую морду за нашей машиной.

И тут я вдруг понял, что не очень-то хорошо помню, как выглядел дом Гали Люк. Я присматривался к домам. Но они все были серые, каменные, основательные. Выручила меня светелка с башенкой. Ее я увидел и узнал.

— Здесь.

Таксист остановился. Я протянул ему франки, от сдачи отказался. Таксист одобрительно кивнул, хотя глаза его выражали удивление: чаевые были больше ожидаемых. Калерия Степановна пеняла мне за это, требовала, чтобы я не давал чаевых, тут так не принято. «Вы же не Ходорковский с Березовским».

Я попросил таксиста подождать и направился к калитке. Ограда там была низкая, как и всюду. Калитка не запиралась. Я свободно прошел в сад, опасливо косясь на окна трехсотлетнего дома и вдруг вспоминая, как сражался во сне с рыцарем, и направился к флигелю с букетом роз. Двери флигеля оказались заперты. И на втором этаже тоже. Оглядев виляжж с высоты, черепичные крыши, сады, дорожки, аккуратную церковку посередине, я спустился… Пошел к дому. Но и там все двери были на запоре. Таксист курил, открыв окно, и наблюдал за мною. Враз букет роз показался мне каким-то дурацким веником. И сам я себе представился не менее дурацким валенком. Что было делать? Но у меня есть упорство. Я не мог отступить так сразу. И, сделав жест таксисту, означающий, что надо еще подождать, я отправился по дороге в надежде встретить кого-нибудь и узнать, где итальянская художница. Спохватился, что оставил в машине разговорник, вернулся, забрал. Улыбнулся таксисту. Тот смотрел с интересом. Видно, почуял мое волнение.

И я пошел. Но все дома казались пустыми. Я заходил в два или три двора, так сказать, стучал, звонил. Но мне никто не отвечал. Как видно, владельцы все жили и работали в Париже, а сюда приезжали проводить свои уикэнды.

Тогда я направился к тому дому с сенбернаром.

Сенбернар был там же. Сидел в той же позе и созерцал беготню девочки. Увидев меня, он не переменил своей позы. Мы смотрели друг на друга.

— Девочка! — позвал я. — Мадемуазэль!

Она обернулась и, понаблюдав за мной, спросила:

— Уи?

Я раскрыл разговорник, стараясь не уронить букет. Но она оказалась сообразительной, убежала в дом вместе с мячиком и вскоре вернулась в сопровождении старика с бодрой лысиной, в свободных штанах с подтяжками.

Мы поздоровались. И я принялся обяснять про художницу Витторию из дома Гали Люк. Пантх. Художница. Виттория. Мадемуазель Виттория. Из дома Люков. Люков. Ну Люк. Русская Галя.

— О, Гала! — понял он и закивал.

Я перекрестил руки и сообщил, что там закрыто. Девочка с раскрасневшимися щеками и блестящими карими глазами выглядывала из-за дедушки с большим любопытством, прижимая разноцветный мячик к груди. Может, она впервые в жизни видела иностранца, русского, существо, прибывшее вообще из другого мира, совершенно другого, огромного, как космос, дремучего и невероятного. Я как будто увидел все ее глазами. И внезапно почувствал усталость и тоску. На меня нашло электрическое отрезвление. Как будто дернуло током. Словно бы спал и очнулся. Услышал свой голос со стороны.

На мгновение на меня напало онемение. Я не мог больше говорить, забыл слова. Меня как будто лишили права речи. Язык мой сломался, как некий ключ, и больше не отмыкал кладезь речи.

Французский старик с некоторой тревогой вглядывался в мое лицо. А личико девочки приняло лукавый вид…

И вдруг она рассмеялась и бросила мячик мне. Поймать его я не мог, ведь в одной руке держал букет, в другой разговорник. Но я нашелся, резко нагнулся и отбил мячик головой, потеряв, правда, при этом кепи. Девочка восторженно захохотала и бросилась за отлетевшим в сторону сенбернара мячом.

— Ух! — удивленно воскликнул ее дедушка. — Анастазья!

И я снова обрел дар речи. И заговорил на языке той планеты, откуда я сюда прибыл. Самое интересное, старик, внимательно выслушав, кажется, меня понял. Он сделал жест рукой и, обернувшись к девочке, о чем-то ее попросил. Она тут же убежала и вернулась вприпрыжку с его шляпой и джемпером. Старик нахлобучил шляпу, надел джемпер и вышел ко мне. Девочка тоже. И мы куда-то отправились. Девочка посматривала на меня, ударяла мячиком о землю, что-то приговаривая. Мы пришли на самый край деревни. Здесь находился тоже каменный дом, но из красного кирпича, со ставнями, плоскими трубами. Выглядел он каким-то заржавевшим. И кирпичи были неодинаковой формы, я таких никогда не видел: небольшие вроде наших, но тут же и в два-три раза крупнее. Над входом вился какой-то плющ не плющ, может, виноград, не знаю. И слева стояло корявое сухое дерево. Неизвестно, почему его не срубали. Оно казалось каменным, яростно топорщило во все стороны сучья. Может, его уже не брали ни топор, ни пила.

Мой старик покричал негромко, и вскоре из дома вышел садовник… как его… Я забыл имя. Луп, что ли. Был он в красной свободной рубахе, потертых, туго подпоясанных рыжим ремнем с серебряной пряжкой джинсах, простоволосый, с рыжеватой щетиной. Выцветшие глаза прицельно били в меня.

Мой провожатый заговорил. Садовник кивал, отвечал что-то. Наконец он протянул огромную ладонь и похлопал меня по плечу, приглашая в дом. А мой провожатый и его внучка Анастазья, наверное Анастасия, Настя, пошли назад.

— Но… один момент, — сказал я. — мсье Луп…

— Лоуп, — поправил он меня.

И я снова начал спрашивать про мою Витторию. Мсье Лоуп кивал. Выслушав мои объяснения, он пустился в свои. И наконец я понял, что Виттория здесь, но сейчас ее нет. Но она будет. Надо обождать. Куда-то пошла. Рисовать. Уф. Я чувствовал благодарность к садовнику. Да, но надо было что-то делать с таксистом. Я обратился к мсье Лоупу, сверяясь с разговорником. Он тут же окликнул издалека моего провожатого и переговорил с ним. Голос у него грубый, зычный. Вообще в этом старике чувствовалась сила. Все было решено. Тот провожатый отпустит таксиста, а я пока посижу у мсье Лоупа.

Мы вошли в его дом и сразу оказались в просторной комнате с простыми белеными стенами, правда, уже подзакоптившимися и требующими новой побелки или покраски. Из стен выступали черные балки. Балки тянулись и через потолок. Посредине лежал старый желтый, как шкура льва, и, похоже, такой же пыльный, ковер. Круглый стол был завален потрепанными журналами и газетами. Чернел камин. Перед ним стояло кресло. На одной стене висела старинная карта с парусником в проливах и двумя китами, пускающими фонтаны. Я сразу не понял, что это за карта, но позже уяснил — карта Алжира…

Мсье Лоуп жестом предложил мне садиться, забрал мой букет и куда-то его унес. Вернулся, неся букет в большой стеклянной банке. Поставил банку на стол, потеснив журналы, так что некоторые упали на пол. Я поднял. Мсье Лоуп затем принес мне и себе вино в бокалах, и мы уселись возле стола. Правда, я не знал, стоит ли пить, ведь запах вина ничем не перебьешь… Неуместное беспокойство здесь. Париж — каменный цветок, тянущий стеблем вино из подземных жил, как сказал Олег Трупов, тоже бывавший там.

И я пригубил его вина.

Некоторое время мы молчали. Просто сидели, потягивали вино и ничего не говорили. Вскоре к нам пришли две кошки, как два черно-белых снимка: белая и черная. Правда, у белой на спине были крапинки. Они внимательно глядели на меня. Хозяин им что-то говорил с улыбкой. Понемногу разговорились и мы. Ну какой это был разговор? Беседа на дикарской тарабарщине из французских, русских, английских слов и жестов… Но мы как-то понимали друг друга. Закурили. Я — трубочку, мсье Лоуп — сигарету без фильтра. Я не мог понять, один ли живет садовник или нет, есть тут кто-то еще, кроме кошек.

…Вино закончилось, и мсье Лоуп принес еще. Посмотрел на часы. Я это понял как знак уматывать, но он остановил меня, отрицательно качая головой, мол, еще рано.

Не успели мы выкурить свой табак, как послышались шаги и в дом вошла невысокая пожилая женщина в куртке, шапочке и с корзиной, полной грибов. Мсье Лоуп представил нас друг другу. Женщину звали Ивет. Она улыбалась и похвалялась своей добычей передо мной. Ее муж кривился при виде крепких превосходных боровиков, отпускал какие-то шутки, ворчал — как видно, он не любил грибы. Переодевшись, женщина тут же пошла в кухню и стала греметь посудой, лить воду. Вскоре оттуда донесся ароматный запах какой-то жаренки. И мсье Лоуп начал очищать стол от журналов, каких-то мешочков с кореньями.

Я снова забеспокоился, не пора ли пойти посмотреть флигель Люков, но Лоуп убедительно остановил меня жестом огромной ладони. И этой же огромной ладонью поманил за собой. Мы поднялись на второй этаж и попали в комнату, похожую на музей. На стенах здесь красовались головы с оленьими рогами, шкуры, висели несколько старых ружей, охотничьи ножи. Неужели здесь водятся звери? — глупо спрашивал я. И на них можно охотиться? Так и не понял из его ответов, где он добыл все это. И почему торчит здесь, если ему явно надо подаваться в какие-то более глухие места?.. Еще мне показалось странным, что все это музейное богатство находится не в гостиной. Почему? Ведь хорошо сидеть у камина, поглядывая на трофеи, попирая ногами шкуру зверя. Или все дело в его Ивет? Возможно, ей не по душе этот звериный стиль?

Вернувшись с экскурсии, мы застали стол уже застеленным белоснежной скатертью. Розы из банки были переставлены в большую фарфоровую вазу. Мсье Лоуп накинул замшевую куртку, надел фетровую шляпу и направился к выходу. Мадам Ивет окликнула его из кухни. Он что-то ответил и вышел. А я сидел за столом и наблюдал, как появляются чистые бокалы, плетеная тарелка с нарезанным хлебом. Я предложил свою помощь, но мадам Ивет замахала на меня руками. И я продолжал сидеть. На стол прилетели тарелки с овощами, зеленью, виноградом. Я встал и вышел покурить.

Курил, поглядывая в сторону дома с башенкой…

Появился мсье Лоуп с бумажным пакетом. Он подмигнул мне и показал оранжевую бутылку «Джек Дэниэлс». Мы вернулись в дом.

Еще через некоторое время мадам Ивет принесла и жаркое. Хозяин водрузил виски на стол.

— Ооо… ммм… — скептически произнесла Ивет, взглядывая на бутылку виски.

Она что-то стала говорить, но мсье Лоуп отмахнулся и обернулся ко мне:

— Уи, сольда-а?

— Сольда? — перспросил я.

Он кивнул и ткнул в меня пальцем.

— Уи, вуз эт сольда.

И приложил два пальца ко лбу, козыряя.

Я понял и кивнул.

Женщина еще бегала туда-сюда, что-то приносила, наконец Лоуп громово что-то рявкнул, и она уселась с нами, надев розовую кофточку. Лоуп скрутил своей лапищей пробку и налил себе и мне виски, а жене вина. Мы чокнулись.

Жаркое благоухало специями. Виски было добротное, отдающее дубовой бочкой, дымком.

Мсье Лоуп был как-то мрачно радостен. Его жена с видимым удовольствием потчевала меня. Наверное, им скучно было здесь. Или просто русский из страны Горбачева-Ельцина казался таким диковинным пришельцем. Мсье Лоуп снова налил нам. И мы снова выпили. Что ж… Это было здорово. Беседа пошла оживленнее, беседа с помощью глаз, бровей, рук прежде всего. Язык тела красноречив, да. Можно многое поведать на самом деле. Ивет спрашивала меня о России. Я, как умел, отвечал. Время застолья всегда коварно, кажется, что еле движется, и вдруг глядь — уже прошло. А между этими двумя точками оно вихрится водоворотом. И мы в нем вдруг и оказались вдвоем с Лоупом. Жена с каждым новым тостом сердилась все больше… пока не встала и не ушла. Мсье Лоуп рассмеялся ей вослед, подмигнул мне. Мы еще выпили. Я чувствовал, что вполне контролирую ситуацию. Нам было хорошо. Мадам Ивет все же вернулась к столу — с чайником, потом она приносила чашки, блюдца с вареньем, булочки… Но мы продолжали с Лоупом пить виски. Мадам Ивет осушила чашку чая, еще немного посидела и снова ушла — вроде на кухню… или куда-то еще. А мы с Лоупом добивали вискач. Старик-то был силен, черт.

Мадам Ивет вернулась и налила себе вторую чашку чая, выговаривая старику. Тот ей отвечал насмешливо. А потом сказал:

— Иля комбаттьюн Афханистон.

И кивнул в сторону своей карты.

— Уи? — переспросила она, взглядывая на меня и наморщивая лоб.

Я кивнул.

Старик заговорил про Афганистан, Алжир… Мадам Ивет ему что-то возражала, старик распалялся. И она замолчала и вскоре вообще ушла — вроде на кухню… или куда-то еще. А мсье Лоуп сходил в кухню и вернулся с новой бутылкой вискача.

Я не хотел больше пить. Нет. Ведь не для этого я сюда приехал? А старик распалялся. Лицо его стало кирпичным, как наружная стена его жилища. Глаза наливались свинцом.

И он говорил, говорил, иногда взмахивая рукой и рубя громадной ладонью воздух. Он говорил об Алжире. Я все понимал. Каждое слово. Это был яростный поток слов. Старика прорвало. Мне стало жарко, как будто нанесло самум, пыльную бурю. Внезапно он замолчал и, буравя меня невидящим потусторонним взглядом, плеснул виски в мой бокал и, встав, потребовал выпить. Вот как. Оказывается, и они так делают. Я тут же поднялся. И мы выпили. Сели. Он смотрел на меня сумрачно и ждал.

Тогда и я заговорил

Тогда и я заговорил.

Мой взгляд упал на этих кошек и вдруг я вспомнил одну черно-белую поездку. И я рассказал о ней все «алжирцу» Лоупу.

Задача была выйти в заданный район к одной крепости. Так. Там должен заседать исламский комитет, то есть партийный съезд намечался. Так. Там действовали отряды партии Гулбеддина Хекматияра. Она так и называлась: Исламская партия. Так. Эту крупную ячейку мы и должны были накрыть. На задание из полка выехали батальон пехоты и разведчики моего друга ротного Александровича. Начмед направил меня командиром нашего медицинского тягача, таблетки, как ее все называли. Так. Я видел, как Александрович, офицер-интеллектуал, что не типично было, знаток языков и литературы, отрабатывал со своими ребятами предстоящий штурм. Роли там были распределены четко: эти снимают часовых, те окружают крепость, по складным сваренным лестницам проникают внутрь. Так. Отрабатывали и быстрый отход в случае неудачи. Война — это труд. Так. Хотя и проклятый. Но там об этом забываешь. Там все этим делом только и заняты.

Прибыли на место ночью. Правда, еще на выходе из полка случился подрыв. Да, духи умудрялись ставить мины у нас под носом. Попалась наша таблетка, никто не пострадал, но ее разуло, слетела гусеница. Так. Не мешкая, я со своим санитаром пересел к разведчикам.

Батальон остановился в пятнадцати километрах от кишлака. Дальше в ночь должны были скользнуть разведчики в кроссовках, налегке, со своими лестницами. Так. Скверно было то, что вечером выпал снег. Люди на нем как буквы — легко читаются противником. Но дальше случилось непредвиденное. Наводчик отказался идти. Так! Его упрашивали, пинали. Бесполезно. Ни в какую. Наводчик нужен был, потому что партийцы не носили с собою партбилеты и могли оказаться без оружия — взятки гладки, так уже бывало. Старший, это был заместитель кэпа, связался с кэпом и тот дал отбой. Вот как…

Утром двинулись обратно. И тут второй офицер разведроты машет со своей машины Александровичу и указывает куда-то в сторону гор. Так!.. И я тоже вижу, как в белом поле движутся черные точки… А это были лишь головы и плечи уходивших к горам мятежников. Удивительно, как их усек тот офицер. Александрович принимает мгновенное решение. Офицер мчится по белому полю на бронемашине далеко вперед, к тем горам, куда катятся бедовые черные головы, а Александрович прямо к ним. Я был на броне с ним. И мы полетели.

Они уходили по открытому кяризу. Есть подземные туннели для воды, а есть открытые. Этот шов посреди степной земли уходил к горам, — с гор ручьи и сбегали по кяризу.

Шов приближался медленно, и вдруг мы оказались уже близко. Так! Наша пушка резанула по этому шву, вверх полетели фонтанчики снега, земли, плеснуло красным. Духи не пытались отстреливаться, они стремились уйти в горы. Там спасение. Так. Но мы не отставали. Они сделали отчаянный рывок, как вдруг сверху тоже ударили из пушки и пулеметов. Там были уже наши. Духи оказались зажаты. Так. Повернули оружие, начали отстреливаться. Но это было бесполезно. И наша машина срезала их огнем, разбрызгивая по стенкам кяриза их жизни. Мы спрыгнули, прячась за бронированную машину. Так. Наш таджик предложил им сдаться. Нет, послышались крики: «Аллаху акбар!» И взрывы. Похоже, они начали подрывать себя. И тогда мы набежали и сразу увидели их. Они были все в черной униформе. Так одевались «черные аисты», пришельцы из Пакистана. Кто-то валялся с вывороченными кишками, с оторванным подбородком, раскуроченным плечом, раскрытой настежь — костями наружу — грудью. А кто-то еще был жив. Мы открыли огонь. Я был с ними, с интеллектуалом Александровичем, с мальчишками в бушлатах. Так. Так. Так. Хотя я врач. А в детстве увлекался птицами. Они и были передо мной — невиданные черные птицы, все как на подбор высокие, плечистые, поджарые… Это уже мы поняли потом, вытащив трупы из кяриза. Они там плавали, в воде и грязи, разматывая кишки и мозги, как мертвые мысли. Приехавшего комбата рвало. Он кричал, думая, что разведчики занимаются мародерством, копаясь в развороченных стынущих трупах. А они искали документы. Я-то к крови со студенческой скамьи привык. Так. Но было во всем этом что-то варварское в самой своей сути. Мы вскрыли шов этой военной земли. И копались в нем. Зачем я это делал, до сих пор не знаю. Я врач. Был врачом. Об этом я никому никогда не рассказывал. Ты, мсье, первый.

Я замолчал.

Мсье Лоуп охватил ручищей мою шею и притянул к себе, уперся горячим лбом в мой лоб. И так мы сидели некоторое время.

Потом еще выпили.

Я сказал, что ненавижу Россию. Я мечтал забыть ее. И мечта моя осуществилась. Я не хочу иметь с ней ничего общего. В ней человек — ничто, пыль. Кровавый плевок в пыль — вот что такое афганские жертвы.

Мсье Лоуп тоже что-то бормотал. Может, и он ненавидел Францию.

Мы выпили еще.

И я сказал, что пойду к этой… как ее… в гости. Мадемуазель меня заждалась! И я встал, шатаясь. Мсье Лоуп вытянул вперед руку и указательным пальцем поводил из стороны в сторону, как «дворником», смывающим дождь с лобового стекла. И я сел. Черт. Мсье Лоуп махнул мне, и мы снова поплелись в ту комнату. Он снял со стены ружье, самое старинное, по-моему, чуть ли не кремневое. Потом он достал деревянную коробку и вынул оттуда колбочку с черным порохом и насыпал его в ружье, в ствол, а после этого достал пулю, показал ее мне и загнал шопмполом в ствол. Затем он закрепил кусочек камня, наверное, кремня, в курке, насыпал черного пороху на пороховую полочку ружья и кивнул мне. Мы вышли на крошечный балкончик. Мсье Лоуп протянул ружье мне. Но я наотрез отказался. Нет! Я никогда не буду стрелять больше. Никогда и никуда. Он свирепо смотрел на меня налившимися кровью глазами.

— Жё нё пё па… Никак не могу… Я начал новую жизнь. Может, здесь я стану врачом. Все. Баста. Жамэ дё ла ви… Ни в коем случае. Все.

И тогда мсье Лоуп попытался забрать у меня ружье, но тут на балкончик выбежала разъяренная мадам Ивет… Привет, Ивет… Она перехватила ружье, изрыгая французские проклятья, и унесла его. Мсье Лоуп повесил голову. Он глубоко задумался. Я достал трубочку, кисет и выронил все. Пришлось спускаться. В гостиной я столкнулся с ненавидящим взглядом мадам Ивет. Я попытался любезно улыбнуться и забормотал выученное:

— Экскюзэ муа, мэ жё нё пё па…

То есть нет. Надо только первую часть, что будет означать: извините. А вторая часть означает… что она означает?.. Черт… Меня слегка тошнило. Я вышел и принялся шарить в траве под балкончиком. Ко мне присоединились обе кошки, они, мурлыча, ходили рядом, видимо, я им нравился даже пьяный. Кисет я нашел, а трубочку никак не мог отыскать. И тут сверху донесся мощный храп. Мсье Лоуп отрубился на балкончике. А я продолжал ползать, пачкая в зелени мои нарядные брючки. Наконец меня окликнули. Я оглянулся. Это была мадам Ивет. Суровая мадам Ивет. Она что-то говорила, потом подошла и схватилась за мое плечо. Я встал с карачек. И она потащила меня за собой, завела в гостиную, из нее в маленькую комнатку с кушеткой, цветами… И все. Очнулся я под утро. И сразу вспомнил ту девочку, Анастазью. Мне и почудилось, что она снова швырнула свой мячик — бам! Я и проснулся… В руках было пусто. Зато в голове и брюхе густо и отвратительно. Дико озираясь, я приподнялся и снова рухнул. Нет, надо было собрать волю в кулак. Я вышел и начал плутать в поисках гальюна. Оказался в гостиной. Еще немного и наблюю в камин. Я ринулся к двери, выскочил на улицу и опрометью кинулся по лужайке к оградке позади дома, перемахнул через нее, вбежал в лес и сунулся рылом в какие-то кусты.

Утираясь мхом, я озирался. Меня вывернуло наизнанку. Зато сразу полегчало. Я помочился на ствол каштана. Было пасмурно, холодно. И это бодрило. Так. Так. Так. Я пожалел, что не прихватил плащ, кепку. Тогда можно было бы пойти пешком в Париж. Не попрощавшись. А что? Тут пятьдесят километров. День пути. Пусть и ночь захвачу. Поймаю попутку.

Но… как же художница? Итальянка? Да, Виттория?.. Да какая Виттория. Не попрусь же я к ней с бодуна. А где пережидать еще сутки?

С этой идеей бегства я и вернулся в дом садовника. Стоял посреди гостиной, озирался. Где же мой плащ?

И тут послышались шаги. Я замер. В гостиной появилась мадам Ивет в халате.

— Бонжур, — поздоровался я, чувствуя себя инопланетянином.

Она невнятно ответила и пальцем поманила меня за собой. Вскоре мы оказались у двери. Она ткнула пальцем в дверь, а потом показала и на другую дверь и ушла. Я открыл первую дверь. Это был гальюн. За второй — душевая. Умывшись и нахлебавшись ледяной водопроводной воды, я немного пришел в себя. Поразмышляв, снова лег и уснул. Проснувшись, обнаружил на столике стакан с вином. Сразу, конечно, осушил.

В гостиную я явился в полдень. Там было пусто. Я походил, озираясь. Никого. Я громко откашлялся. Вышел на улицу. Свежо, пасмурно. И никого. Я обошел вокруг дома. Вернулся в дом. Решил подняться в ту комнату. И там увидел мсье Лоупа. Он лежал на шкурах, укрытый одеялом. Под головой была подушка. Рядом тазик, глиняный кувшин, полотенце, таблетки, какие-то микстуры во флакончиках, стакан, графин. Он улыбнулся мне и помахал здоровенной ручищей. Но голову от подушки не смог оторвать. Так и лежал, страдальчески улыбаясь, морщась. На мгновение я почувствовал себя победителем, но тут же устыдился. Нашел, с кем соперничать. И, главное, в чем. Я откашлялся и, поздоровавшись, сказал, что хочу уехать в Париж. Он кивнул. Еще я спросил, нет ли у него телефона? Он кивнул и хрипло что-то сказал. Потом громко позвал свою Ивет. Ответа не последовало. Лицо его приняло жалкое выражение, брови сложились домиком. Он снова заговорил. Телефон был где-то внизу. Прежде чем я ушел, он снова заговорил и сделал жест рукой, означающий еду и выпивку, мол, поешь. Как будто я мог. Спустившись, я внимательнее огляделся в гостиной и увидел телефон. Он стоял на книжной полке среди потрепанных книжек с картинками на обложках, по которым можно было понять, что это бульварные романы. Плащ мой висел на вешалке. Я вынул записную книжку, нашел номер Калерии Степановны и позвонил. Она тут же ответила и обрушила на меня свой гнев, свою радость, свою обиду, — все. Я рассыпался в извинениях. Да, надо было позвонить, но… где я нахожусь? Да в этой деревне.

— Ждите меня, я сейчас приеду! — воскликнула Калерия Степановна.

Но ждать больше я не мог. Надел плащ, взял кепку и, вертя ее в руках, снова взошел к «алжирцу». Сказал, что уезжаю. Он протянул мне свою ручищу и я, шагнув к нему и склонившись, пожал ее.

Я вышел. А кремневое ружье так и не выстрелило вопреки Чехову-то.

Выстрелило оно позже.

Взглянув на букет чуть привявших все-таки роз посреди стола, я ушел. Мне предстояло пройти через всю деревню. Не хотелось бы столкнуться с Витторией. Можно, наверное, было обойти деревню по лесным тропкам, но я все-таки зашагал по дороге, надеясь снова увидеть ту девочку, бросавшую мяч во сне и наяву.

Она напоминала мне афганскую девочку из моего повторяющегося сна… Меня донимает один и тот же сон, связанный с очередным эпизодом моей службы…

И напоминает другую девочку, которой никогда не было, но мы о ней говорили с Наташей. Это была наша будущая дочь. Почему-то Наташа была уверена, что первой родится дочь. Потом сын. Но нам все никак не везло…

Я прошел через всю деревню, так никого и не встретив и не увидев той девочки на лужайке. А сенбернар лежал монументом посреди травы, опустив башку на лапы. Неподалеку валялся и разноцветный мячик.

Проходя мимо дома Люков, я, конечно, бросил острый взгяд на башенку, балкон. Но и там никого не было. Мгновенье я колебался — и — тут-то, наверное, и грохнул выстрел — пошел дальше.

Я шагал по дороге через лес, вдыхая прелый хвойный воздух. Однажды над дорогой пролетела пустельга с мышью в длинных крепких лапах.

В чем дело?

Ни в чем. Я был поражен тоской. Общение с мсье Лоупом открыло мне простую вещь: и здесь со мной будет моя тоска, будут мои сны. Но ко всему этому присоединялось кое-что еще.

Иногда на дороге появлялись различные автомобили, приближаясь, они немного сбрасывали скорость, но очень быстро проносились мимо. Хорошо, что полы плаща скрывали мои испачканные колени. Трубку я так и не отыскал.

Серый старенький пежо я увидел издалека, и сердце мое дрогнуло. На этой дороге мы были единственными существами, знавшими друг друга.

— Господи, Дима, зачем вы сюда приехали?! Что с вами случилось? — причитала Калерия Степановна, уже развернувшись и направляясь обратно.

Что случилось? Откуда я знаю что. Но что-то произошло, да.

Отлежавшись у Калерии Степановны, на следующий день я снова был на концерте органной музыки где-то неподалеку от торгового центра Форум-дез-Аль в церкви Saint-Eustache, Святого Евстафия, римского генерала, сожженного с семьей за то, что стал христианином. Исполняли вещи Баха, Вивальди, современные импровизации. Казалось бы — куда там современным органистам с их импровизациями после Баха. Но нет, они погрузили слушателей буквально в огненную стихию. Каменные плиты пола раскаленно дрожали, казалось, стены, своды вибрируют, словно картонные. Снова — ошеломительная плотность звуков, музыка давит на плечи и грудную клетку. При первых же звуках этих флейт, гигантских флейт, вознесенных под купола, сам сразу вознесся и чуть не расшибся в лепешку. Двадцатый век истерии и глобальных катаклизмов раздирал сознание, будто воплотившийся в звуки домашний ангел сюрреализма Макса Эрнста.

На следующий день в этой же церкви был финал фестиваля. Орган играл в сопровождении ансамбля «Оркестр Парижа».

И в какой-то миг почудилось, что средоточие Запада здесь и есть, среди суровых грубых колонн, под величественными сводами и взорами каменных святых. И удар под дых философа Шпенглера — его «Закат» — был просто магическим пассом. Культура, зиждущаяся на таких колоннах, творцах-колоссах, еще прочна и долго продержится. По крайней мере церковь римского генерала Евстафия была полна восходящих сил и света тоже восхода.

И все это ерунда — эти разговоры про загнивающий Запад. От них самих разит столетней и двухсотлетней плесенью. Скорее всего, это обычный страх перед иной мерой свободы. Эти мерки не по нам. Как в иконописи, нам нужен канон, необходимы ограничения. И тогда получается что-то в высшей степени оригинальное, как «Троица» Рублева.

Впрочем, эти соображения пришли ко мне позже. А тогда я чувствовал недоступность этого света Запада. Понимал, что впитывать его надо с младых ногтей.

Возвращаясь, в вагоне метро я вдруг обратил внимание на пару. Они стояли, держась за поручни. Мужчина в длинном модном пальто слегка горчичного такого цвета, подпоясанный матерчатым поясом того же цвета, простоволосый, и женщина в светлом плаще, в темной длинной юбке, в перчатках, светловолосая. Я еще раз на них взглянул и обомлел. Да это же был Янковский. И какая-то наша актриса, имя ее так и не смог вспомнить. Точно. Этот взгляд с легким прищуром — взгляд барона Мюнхгаузена. Тот самый Янковский. Тут же я хотел подойти и даже шагнул в направлении к ним, но сразу и остановился. Что я им мог сказать? И потом я сообразил, что не помню отчества актера, да и актрису не могу вспомнить. И я остановился. Еще через две станции они вышли. Наверное, приехали играть у французов в театре или просто отдыхали.

Интересно, сто лет проживешь в Питере или Москве, а никого из них, актеров, так и не встретишь, но вот приезжаешь за тридевять земель и видишь их.

Я рассказал Калерии Степановне об этом случае, и она пришла в восторг. Она очень любила Янковского. Перечисляла фильмы с его участием. А мне почему-то было как-то неуютно после этой встречи. Не знаю, в чем дело.

О Виттории я снова думал. Она мне даже снилась… как-то неясно, но волнующе. И я собирался опять взять такси, купить цветов… Теперь-то я знал, как туда добраться. Приехать надо поздно вечером, чтобы Виттория была не на плэнере или где-то там еще.

Да, теперь она не могла просто так исчезнуть из моей жизни.

Наташа?.. Я… продожал любить ее. Но сейчас… Это было похоже на купание в реке или в озере с родниками на дне. В тепловатой воде вдруг попадаешь в резкие освежающие возбуждающие слои родниковой воды… Виттория и представлялась мне таким родничком. Я не мог забыть ее смуглых гибких рук, синевы глаз. Странно, конечно, раньше я думал, что можно любить лишь одну женщину. И вот любил Витторию и Наташу. Но Виттория дразнила меня сильнее. Евреи неспроста говорили о познании женщины. Это похоже на познание мира, так ведь? И мир под именем Виттория манил меня.

В один из дней я поднялся на Монмартр. Это такая гигантская гора, с которой виден весь Париж. Там кафе, магазинчики, венчает ее внушительная церковь Сакре Кер, что означает Сокровенное Сердце. Я побывал на службе в этом сердце. Священники ходили в белых одеяниях, один был бритоголовый черный. А регентша в белом одеянии и черном платке пела высоко и ангельски и дирижировала пением собравшихся. Потом священник за столом готовил жертву и пил из золотой чаши. Снова невольно я сравнивал. Служба в нашем храме, конечно, другая. И дело не в языке. Что православную службу не понимаешь, что католическую. Но православная — теплее, как-то сердечнее.

После службы я пошел побродить вокруг и внезапно наткнулся на забегаловку с зеленой вывеской и вязью арабских букв. Я приблизился и увидел внутри людей, одних мужчин. На некоторых из них были паколи — это такие шерстяные береты с отворотами, ставшие символом афганского сопротивления. Вообще мне не так часто попадались там люди в таких шапках, афганцы предпочитают фески и чалму. Но я уже чуял: чайхана — афганская. И, помедлив, вошел.

— Ой, дядечка, — сказала Валя, — ты не можешь обождать чуток… мне надо сбегать?

— Хых! — просмеялся Вася.

— Да и я перекурю, — отозвался Митрий Алексеевич. — И пора уже ужинать.

После ужина Митрий Алексеевич снова выходил курить свою трубочку. А потом продолжил рассказ. Наверное, он никому всего этого не рассказывал по различным причинам. Возможно, не находил таких слушателей, как Вася с Валей.

В чайхане

В чайхане сразу смолкли все разговоры и взоры мужчин устремились на меня. Только продолжала звучать индийская музыка. Я прошел к свободному столику, оглянулся в поисках вешалки и, не увидев ее, сел в плаще, расстегнув его и не снимая кепи. Разговоры возобновились. Посетители пили чай. Двое курили кальян. Обслуживал всех бача, смуглый подросток в шароварах, жилетке поверх голубой длиннополой рубашки, и с феской на стриженой голове. Ко мне он не подходил. Я ждал, озираясь, и наконец окликнул его:

— Эй, бача!

В чайхане снова стало тихо. Все смотрели на меня. И тут из-за одного столика встал высокий мужчина в европейской одежде, простоволосый, с длинным лицом, тонкими усиками, длинным носом. Он приблизился к моему столику.

— Товарищ? — внезапно спросил он по-русски.

Я глядел на него.

— Шурави? — снова спросил он.

Так нас звали там, за Речкой, за Амударьей.

— Да, — ответил я с некоторым опозданием.

Тонкие черты лица живо двинулись, озаряясь улыбкой белоснежных зубов.

— Товарищ, — повторил он с необыкновенной теплотой.

И без лишних разговоров сел. Тут же окликнул подростка. И через мгновение — ну, через минуты две-три — на столике появился пышущий жаром металлический чайничек в узорах, темно-голубые пиалушки с белыми цветами, тарелка с какими-то сладостями, персики, виноград, горячие лепешки.

Мужчина протянул мне смуглую руку с ухоженными ногтями.

— Заки Жамал.

Я назвал себя.

— И что тебя… вас сюда завело? — спросил он.

Я ответил, что стало любопытно… Он остро глянул. Наши взгляды встретились. Посторонний наблюдатель точно увидел бы искру, пыхнувшую посреди столика.

— Вы хорошо говорите по-русски, — заметил я.

— Я учился у вас, — ответил он с легкой улыбкой и погладил усы и жестом предложил чаевничать, сам налил в мою пиалу чая.

Я взял лепешку, оторвал кусок… И он снова улыбнулся и спросил:

— А где учились вы есть наши лепешки?

Хм, неужели я сделал это каким-то особенным образом?.. Я хотел возразить, что это дело легкое, но, взглянув в его глаза, передумал и ответил, что там и учился, на его родине. Мы прихлебнули зеленый чай, не сводя глаз друг с друга.

— Ты был офицер? — спросил Заки Жамал.

Я кивнул. Подумав, добавил, что был военным врачом. И спросил, кем был он. Заки Жамал ответил, что инженером ирригационных систем в Газни. «Сарде», — слышал я о нем? Я ответил, что даже рыбачил там. Правда, рыбалка была варварская. Мы бросали гранаты в изумрудные воды этого озера-водохранилища среди сопок и скал, и рыбины всплывали вверх брюхом, а солдаты плавали за ней, собирая в завязанные снизу штаны. Об этом я умолчал. Заки Жамал сказал, что в шестидесятые годы там работали ирригаторы из Узбекистана, вместе с афганцами они соорудили гидроузел с водохранилищем емкостью сто шестьдесят пять миллионов кубометров, а также систему ирригационных и дренажных каналов. Но с началом войны система пришла в упадок. И Заки Жамал пошел воевать с мятежниками. Ну а потом они повесили Наджибуллу в Кабуле и заняли все посты. Ему пришлось эмигрировать. Так он оказался здесь… А я? Тоже эмигрант?

Я ответил, что нет, турист. Он спрашивал, где я живу, чем занимаюсь, где именно служил. Мы осушили чайничек, и бача по щелчку пальцев тут же притащил новый. Заки Жамал закурил. Тогда и я достал трубочку.

— Сейчас над кишлаками утром такой вьется дымок… — пробормотал он, следя за моей трубочкой. — Дехкане сушат виноград… Э-э, уже насушили, да-а… Сейчас хворост собирают к зиме… В Газни растягивают на берегу шкуры… Там жил великий Санайи. Не бывал у его гробницы? Он говорил: «Если ты жаждешь жемчуга, то должен оставить пустыню и странствовать у моря, и даже если ты никогда не найдешь мерцающую жемчужину, по крайней мере ты достигнешь воды». А я хотел затопить пустыню, чтобы она цвела и кормила людей. Здесь море близко, я видел его… Но что толку. Мне не нужна эта вода, не нужен этот жемчуг, понимаешь, товарищ?

И я смотрел на него с удивлением. Я видел его родину сверху. Она похожа на лягушку, с которой злые мальчишки содрали кожу, и она корчится под палящим солнцем. Я помнил пыльные бури, одуряющий зной уже с утра. И там не утихает война. И никогда не утихнет.

Но вот Заки Жамал возводит на меня глаза, полные тоски… Я смутился, по правде сказать. Чего ему не хватает? И я прямо спросил его об этом.

— Разве здесь плохо?

— Да, говорят, для умного всюду родина. Но… сколько осла ни бей, конь из него не выйдет, — ответил Заки Жамал с печальной улыбкой. — Мне снятся минареты Газни. И цитадель старого города. Кто там только не бывал. Чингисхан, Будда…

— Будда?

— Да, там есть развалины буддистского монастыря. При Махмуде Газневи у нас жили Авиценна, Бируни, Фирдоуси…

— Тот самый, что написал «Шахнамэ»?

— Да. Он писал ее сорок лет. А Махмуд Газневи заплатил ему за великий труд мало… сумму, которой едва хватило, чтобы дать… отдать… возместить банщику, что поэт и… поступил. Так и поступил.

Мы еще долго сидели и говорили, потом собрались уходить. Я хотел расплатиться, но Заки Жамал приказал баче не прикасаться к моим деньгам, и это меня на миг взбесило. В чем дело?!

Да ни в чем, обычная афганская вежливость.

— Ты мой гость, — сказал Заки Жамал. — Хотя я тоже здесь гость, — добавил он, качая головой и нахлобучивая все-таки паколь, а вокруг шеи заматывая не шарф, а настоящую афганскую накидку.

Денег баче он не дал, но велел тому записать долг. Мальчишка ловко это сделал, черкнув в блокнотик, выхваченный из-за пазухи.

Мы вышли на площадку перед Сакре Кёр. Вниз уходили ступенями террасы, заполненные туристами всех возрастов и национальностей. Это были новые висячие сады Вавилона. Отовсюду доносилась разноязыкая речь. Только русской пока не было слышно. А внизу и вдали горел огнями Париж. Над ним проступали звезды. Справа от Эйфелевой башни висел Ковш. Видны были пульсирующие огоньки взлетающих самолетов. Этот город казался беспредельным. Я покосился на Заки Жамала. Он курил, зажав сигарету у основания пальцев, как обычно и курят афганцы. И в его глазах дрожали далекие огни… Но это были какие-то другие огни, огни иных пространств, огни пустыни.

Мы начали спускаться по ступеням этой новой Вавилонской башни, и на одной из террас наконец раздалась и русская речь. И это была музыка. Ее исполнял на баяне пожилой мужчина в зимней меховой шапке. У него был толстый нос, тяжелый подбородок, на носу темные очки. Мы с Заки Жамалем остановились, слушая.

Когда он закончил, я положил ему крупную купюру и поблагодарил по-русски:

— Спасибо.

Он кивнул и ответил:

— Бардзо пшийазни.

И тут я понял свою ошибку. Да не русская то была речь, а именно польская: он исполнял пресловутый «Полонез Огиньского». А мне сначала почему-то показалось — что-то другое, пушкинское, глинковское…

— Кто он? — спросил Заки Жамал.

Я пожал плечами.

— Кажется, поляк. Похож чем-то на моего тестя.

— Теста?

— Тестя. Ну отца жены, супруги.

— У тебя есть семья?

Я кивнул.

— А где она? В гостинице?

— Кто?

— Жена.

Я ответил, что приехал один. Мы помолчали. Заки Жамал хмурился. Я знал, что у афганцев не принято чужакам интересоваться семейными делами, но все-таки спросил о его семье. Заки Жамал не ответил. Но позже, когда мы уже подходили к метро, вдруг сказал:

— Их вырезали. Люди Гулбеддина Хекматияра.

Я молчал.

Мы доехали до какой-то станции, где Заки Жамал должен был пересеть на другую ветку, пожали друг другу руки.

— Товарищ, — сказал на прощание он, — приходи туда еще.

Я с ужасом взглянул на него.

— Куда?..

— …На чай, — ответил он и вышел.

Я расслабился, сник. Ну да… Куда же еще. И всю дорогу я думал о нем и обо всей этой истории.

Калерия Степановна сразу спросила, что такое стряслось. Я убеждал ее, что ничего особенного. Потом, за ужином все-таки рассказал о чайхане, о Заки Жамале. И ее выцветшие глаза наполнились чистыми слезами… Она достала носовой платок.

— Мы все здесь, как афганцы…

— И это нелепо! — воскликнул, не выдержав, я.

— Что, что, Димочка?..

— Да все, все, Калерия Степановна! — отвечал в раздражении я. — Все.

Она допоздна слушала радиоприемник. А я лежал в темноте с открытыми глазами. И думал… думал, что мы действительно в чем-то похожи с афганцами, что-то есть и у нас, и у них — что-то такое дурацкое, рабское. Почему бы, спрашивается, не жить этому инженеру здесь? Что его гложет? Изводит? Огни пустыни? Да и черт бы с ней! Живи и радуйся. Язык знаешь, голова на плечах есть. Человек не вечный крепостной. Мы рождаемся свободными, на самом деле. Христос еще говорил — нет ни эллина, ни иудея… Да, нет. И ни афганца, ни русского. Все мы земляне. И это главное.

Я решил завтра же отправиться снова в ту чайхану и объясниться с Заки Жамалем. Убедить его, что мы не рабы. И можем жить, где угодно.

Но утром я представил некоторые щекотливые вопросы, что в прямодушных устах Заки Жамаля могут прозвучать болезненно… Почему болезненно? Разве я так уязвим? Разве я болен?

И я не пошел в чайхану на Монмартре.

Вместо этого слонялся по набережной. Поздно вечером увидел с удивлением, что бомжи разводят там костерки. Правда, рано или поздно к ним подходили полицейские и заставляли гасить огонь. Но вообще-то удивило меня не это. А вот что. Моя тяга к бомжам. Мне так и хотелось прибиться к огоньку, покурить с ними, поболтать…

Два ражих полицейских, проходя мимо, строго и внимательно заглянули мне в лицо, в глаза — и я подумал, что сейчас и мне велят загасить огоньки… Но они прошли мимо.

И тут-то я вполне осознал глубину того морока, в который добровольно готов был погрузиться. И увидел все эти иллюзии: Витторию, Рим, мир распахнутый…

Не знаю, кем там рождаются американцы или немцы, но мы рождаемся с цепью-пуповиной, которую ничто не возьмет, никакой динамит. Возможно, это атавизм. Как аппендикс.

Меня охватило отчаяние. Как же так? Ведь всё рядом — другая судьба, иная жизнь…

Но я чувствовал, что уже не смогу воспользоваться этим шансом.

Со смутными чувствами я вернулся к Калерии Степановне…

А утром за горячим свежим кофе сказал, что, пожалуй, хватит, я возвращаюсь.

Наступила оглушительная пауза. И Калерия Степановна порывисто встала и шагнула ко мне раскинув руки — да задела одной рукой кофейник, так что объятий не получилось, горячий кофе обжег ее, залил стол, обжег и меня. Причитая и охая, Калерия Степановна принялась устранять последствия крушения.

Через три дня она отвезла меня в аэропорт. После некоторого ожидания мы услышали объявление о моем рейсе. Я встал. Поднялась и Калерия Степановна.

— Дайте я вас поцелую, Димочка, — попросила она.

И я снял кепи и нагнулся. Прежде чем чмокнуть меня в щеку, она прошептала:

— Склонитесь и там за меня.

— Да вы сами приезжайте, — сказал я.

Она покачала головой, взглядывая на меня умоляюще из-под черной шляпки.

И мы расстались.

Через полчаса я увидел в иллюминатор Париж, постарался высмотреть Монмартр, но вряд ли угадал. А еще пару часов спустя внизу засинела вода, много воды. Это была Балтика. Под нами иногда пролетали спортивные самолетики, похожие на каких-то насекомых. В синеве Балтики белели теплоходики, крошечные яхты. И вдоль берега тянулась белая полоса прибоя, как струна, уходящая на восток и уже звучащая в заливе у стоп Питера и даже внутри города, в невских каналах.

Я возвращался…

Задержку я объяснил различными трудностями моей миссии, это было принято всеми — дядей Иннокентием Андреевичем, Наташей… Правда, в ее глазах все же мелькало какое-то сомнение… Женщины вообще чутки к такого рода вещам… Деньги мы разделили. Дядя передал долю и тому библиофилу, у которого была найдена эта книжка. Ну а я свою долю отдал вдове Александровича, на открытие разорившегося кафе, но из дела вышел. Устроился работать истопником в одной портовой конторе. Потом ходил матросом на барже по заливу. Наташа была разочарована всей этой историей. Хотя я и объяснял, как мог, причины, заставившие оставить бизнес, эту воронку, затягивающую тебя с потрохами. Не знаю, может, где-то на западе все и по-другому. Но не у нас.

С Калерией Степановной мы переписывались и перезванивались. Заочно она познакомилась с Наташей. Потом переписка внезапно оборвалась…

Но все-таки мне пришлось снова вступить в дело, когда дядю хватил инсульт. Он убедил меня, что переплетная мастерская погибнет в чужих руках. Ну а я просто хотел таким образом помочь дяде справиться с недугом, с тоской надвигающейся смерти.

Переплетное дело меня понемногу увлекло. Да в конце концов все пропало, мастерскую сожгли. Наташа исчезла. Не знаю, как это произошло, что это могло быть. Вначале была надежда, что она вернется, что ей просто захотелось где-то пожить одной… Сбегают же подростки из дому. Потом возвращаются. Но увы.

И вот где завершилось это долгое путешествие из Петербурга в Париж и обратно.

Из Петербурга в Париж и обратно

Валя глубоко вздохнула и протянула:

— Дя-я-дечка-а…

— В Японии, — сказал Вася, — сбегают и взрослые. Если что-то не получается, работу потерял или нет перспектив, то и сбегают, прячутся, бомжуют.

И Вася задумчиво посмотрел на Валю. Она повела плечами, поправила волосы.

— Дядечка, — сказала Валя, — а как жа та художница-то?

Митрий Алексеевич развел руками.

— Не знаю.

— И ты не жалеешь? — спросила она.

Митрий Алексеевич молчал.

— Может и жалею, — наконец произнес он. — Но если все повторить, то поступил бы так же. Не бывает выбора без сожаления. Вегда будешь думать: а что мог бы увидеть, пойди по другой дороге?

— Хых, уж точно увидели бы побольше, чем здесь, — сказал Вася.

— Да? Не думаю.

— Но вам же здесь скучно, — сурово заметил Вася.

— Птицы не дают скучать, — откликнулся Митрий Алексеевич. — И «Радио Хлебникова», река… И даже ненайденный «Сундук птиц с Серебряной горошиной».

— Но в любой момент тут все может измениться, — не отступал Вася. — Приедет какой-нибудь чиновник или олигарх — да и просто купит это имение и заведет свои порядки. Здесь в любой глуши никто не застрахован от произвола, зараза. А вот тот садовник, я уверен, застрахован больше… Хотя и там паук чиновник плетет свои интрижки. И олигарх ему в помощь. Да еще журналюги, художники, вся джаз-банда работает над имиджем нового рабства. Маркузе уже давно вскрыл точным ударом скальпеля суть этого рабства. — Вася почесал ухо. — Но никто как будто и не слышал.

Митрий Алексеевич взглянул на него и меланхолично спросил, в чем же эта суть.

Вася ответил:

— В том, что дело уже не в покорности и тяготе труда, а в статусе бытия. И статус этот — простого инстрлумента, вещи. Человек — вещь и инстрлумент. Как отверлтка или пассатижи, лампочка и батарейка. То есть — одномерный человек. Так и называется его главная книга.

Митрий Алексеевич поправил фитиль в лампе, подкрутив колесико. Налил в стакан остывшего чая, попил. Достал кисет, трубку и начал неторопливо набивать ее длинным табаком.

— А я слышал, что плоский и одномерный человек — это матерьялист и атеист, — проговорил он. — Ты говорил о скуке? Наверное, по-настоящему скучна жизнь как раз такого человека. У верующего человека всегда есть иное измерение, он не распят природой.

— Хых, распинают-то все верующие. И Христа они же приколотили.

Валя перекрестилась, зашептала что-то.

— И все не угомонятся. Нас с Вальчонком тоже распяли бы.

— Вас? За что?

— Ну ладно, меня одного точно распнут…

— Да за что?

— За анархию.

Митрий Алексеевич рассмеялся.

— Да ладно наговаривать на себя. Анархистов сейчас вроде не трогают. И монархистов. Да и всех.

— Вы, Митрий Алексеевич, живете здесь, как на необитаемом острове, — сказал Вася. — Вам, может, и хорошо. А мне, нам надо уходить дальше.

— Да кто за вами гонится?

Вася молчал, лыбился, зыркал по сторонам.

— Он говорит, Обла! — воскликнула Валя.

— Ах да, — вспомнил Митрий Алексеевич. — И это удивительно, — сказал он и встал, направился к двери.

Валя снова попросилась с ним, но он мягко отказал. А покурив, вернулся и, усаживаясь, сказал:

— Да вот поистине удивительно, что вашему гонителю дано такое имя.

— Обло-Лаяй, — подтвердил Вася.

— Его же возродил как раз Радищев, — проговорил Митрий Алексеевич. — Он поставил эпиграфом к своему «Путешествию» строку из поэмы Тредиаковского… Олег Трупов говорил, что Тредиаковский неоцененный гений, создатель русской поэзии. А кто его помнит, знает?.. Прошлое, конечно же, бесконечно.

Валя уже засыпала. Начинал клевать носом и Вася… Вскоре все в башне спали — люди, кролик, птицы. А по соседству козы и пес Конкорд. И лишь река неслышно несла свои воды…

На следующий день установилась солнечная и теплая погода. Митрий Алексеевич говорил, что как только подсохнет чуть дорога, он поедет в поселок узнавать насчет света. Его мобильный уже разрядился и никуда позвонить он не мог. На Васю хорошая погода подействовала возбуждающе. Он ходил к реке, синевшей вольной водой, смотрел на чаек, дергал себя за вихор, доставал банку с деньгами и считал их. Он просил Валю узнать осторожненько так, издалека, не продаст ли дядя свою лодочку, без мотора, с веслами. Но та отнекивалась. Ей никуда не хотелось отсюда уходить. Она бродила всюду, собирала первые цветы — желтую мать-и-мачеху — и относила букетики к церкви. Просила Митрия Алексеевича не запирать днем храм.

Усадьбу продували теплые свежие солнечные ветра, дубы покачивали ветвями. В аллее гомонили птицы. В вышине все проплывали караваны гусей.

Вася попросил разрешения поплавать на лодке, и Митрий Алексеевич, конечно, позволил, да еще вручил ему удочку. Но рыбачить Вася не собирался. Он не забыл об Эдике и Борисе. Те в любой момент могли появиться на реке. Он просто хотел проверить надежность лодки еще раз.

Лодка не стравливала воздух, легко шла по мелким волнам… Вася едва преодолел искус уплыть вниз, да и все.

Возвращался он, неся лодку на плече. Положил ее в конюшню, вышел. Заглянул в башню. В ней никого, кроме птиц и кролика, не было. Он пошел по усадьбе, завернул в церковь. Там лежали желтые букетики, производя странное впечатление хрупкой жизни на руинах.

Где же Валя? И Птицелов?

Озираясь, Вася вернулся и, проходя мимо музыкального домика, — был в имении Кургузова и такой, — в окно увидел их, обнявшихся, четко вырисовывавшихся на фоне голой обшарпанной стены. Вася тут же нагнулся в поисках камня… Но под ногами чернела только грязь, земля в дубравах всегда жирная. Только старый желудь ему и попался. И Вася взял его и запустил в окно. Звякнуло стекло… А Вася шагал дальше…

Вскоре из домика вышла зардевшаяся Валя. Вася уходил, ничего ей не говоря. Через некоторое время появился и Митрий Алексеевич.

— Фасечка, — позвала Валя. — Ну где жа рыба?

— Рыба… дерьмо, зараза… — зло бормотал Вася, — хых!

— Ай не клюет?

— Зато у тебя клев отменный.

— Какой, Фасечка? Чиво?

— Такой.

— А мы с дядечкой музыкальный глядели…

— Какие культурные! — воскликнул Вася. — Ну и что, слыхали серебряную горошину?..

Валя хлопала глазами.

— Вижу, слыхали!.. Ничего, будет вам музыка, когда Обла нагрянет. Да Эдик снова пожалует. Я не дурак дожидаться. Я уйду. А ты сиди здесь, слушай сказочки про мороку Парижа, ага, хых. Хы-хы-хы. Морока. Ну да. А здесь рай. И эти хлебниковцы были и еще приедут. Они-то точно наведут Облу. Запишут и донесут.

— А знаешь, Фасечка, — сказала Валя, — знаешь, чиво?.. Тогда мы сидели, молоко-то пили, а тот дядя Горец делал знаки, мигал дедушке, и он тебя расписывал на своей штучке, у ней тоже мигало красненьким…

Вася уставился на нее.

— Да?!.. Вот дерьмо-то! Что же ты сразу не ударила его по голове кочергой или поленом?!

— Фася! Он жа старенький… И так дивно-то птичкой заливается. То одной, то другой…

— Птичка! Зараза! Тук-тук — дело таких пташек, известное дело. Тук-тук, товарищ майор!.. — восклицал в сердцах Вася, спускаясь к реке. — Хых!.. Хых!.. Все пропало. Они донесут. Мне и чудилось в них что-то такое… не то. Птички, Хлебников… Подстава. Засада.

— Фася, так ты думаешь, скажут?

— Конечно!.. Здесь никто не откажется выслужиться перед Облой. Менталитет такой!

— Чиво?

— Того! Знаешь, кто у них господь бог? Обло-Лаяй! Это же язычники в овечьих шкурах христиан. Собаки-язычники. И Обло-Лаяй у них главный. Главное божество. А все остальное сбоку-припеку. Поэтому я у них — первый враг. Они хотят взять в плен мой мозг.

Во время обеда Вася решился и спросил у Митрия Алексеевича о лодке: не продаст ли? Митрий Алексеевич взглянул на него.

— Ты все же хочешь продолжить свой поход по реке?

Вася энергично кивнул.

— Но… у тебя нет продуктов…

— Я бы купил чего-нибудь у вас.

— Но… скоро снова выйдет в эфир «Радио Хлебникова», там будет и про Кургузовку, и про вас. Интересно же послушать.

Вася был бледнее бледного. Глаза его нестерпимо пыхали синевой.

— К-как… про нас?

— Ну да, я рассказал немного, а Сева записал. Это же все любопытно.

Вася значительно смотрел на Валю.

— Я бы на вашем месте хотя бы до передачи задержался. Когда еще услышите?.. — продолжал Митрий Алексеевич.

Вася перевел дыхание и произнес дрожащим от волнения голосом:

— Никогда.

— Ну вот я и говорю.

Вася вздохнул раз и другой, стараясь хоть немного успокоиться. Но голос его срывался, когда он говорил:

— Вы… продадите или нет… лодку и немного крупы с солью?..

— Я призываю не торопиться.

— Т-тогда я уйду пеш-ш-ком… Мы уйдем… Сейчас же.

— Ладно, ладно. Лодку продам, раз уж так загорелось. Хотя, что ее продавать? Можно и даром отдать — старье. Но без мотора.

— С веслами.

— Ну конечно. А вот продуктов… лучше поехать за ними в поселок. Ребята мне кой-чего подкинули, но вам-то надо запастись получше. Так? Вот я и предлагаю подождать, пока хотя бы чуть дорога подсохнет.

И Вася согласился. Но стал он молчалив, хмур, и Митрию Алексеевичу никак не удавалось его разговорить. Еще день Вася выждал, а на другой сказал, что пора уходить. Митрий Алексеевич не сумел его переубедить. И тогда он предложил попробовать проехать в поселок за продуктами, а еще и ради подключения электричества. Вася соображал… соображал и нехотя согласился. Но тут заупрямилась Валя. Она боялась оставаться в имении, хоть и с Конкордом, и с кроликом, и с птицами.

Митрий Алексеевич развел руками.

— Что ж! Поеду один.

Он выгнал мотоцикл, надел старый кожаный летный шлем, защитные массивные очки, завел мотор, немного прогрел его и сел, махнул рукой в краге и поехал, сразу заюзил, выхлестывая грязью из-под колес, выровнялся и направился по аллее, миновал музыкальный домик, церковь и скрылся.

— Собирайся, — тут же приказал Вася, еще продолжавший улыбаться прощально вослед уехавшему Птицелову, бывшему врачу Дмитрию Красносельцеву.

Валя взглянула на него изумленно.

— Куда, Фасечка?

— Туда, — ответил он деловито, махнув в сторону реки. — В Елисейские Поля. К свободе.

Валя даже отступила.

— Ты чиво… Фася?..

— Ничего!.. Нам нужно срочно убираться отсюда. Давай, давай. Неизвестно, с кем он сюда вернется. Я никому не верю. И ему не верю особенно. Ясно?

— Почему жа?

— Потому что он худший вариант раба. Раб по убеждению. Дважды раб. Нет, трижды! — Вася начинал загибать пальцы. — У боженьки раб. Раз! У березки. Два! И у Облы. Три! Это страшный парень, Вальчонок. Хоть и интересный. Но пусть им интересуются слушатели ихнего безумного радио. А мы уходим. Давай, не стой.

Валя отступила еще дальше. Вася смотрел на нее. Она поводила головой из стороны в сторону.

— Не… Фася… Не… Я не пойду…

— Как?

— Не-а, Фася… не пойду я…

— Ах ты, коза! — воскликнул Вася. — Трлахалась с этим старпером? Да он же тебе в отцы годится!

— Ничиво я не трахалась!

— Да я видел, как вы обжимались, зарлаза. Да и ладно. Мне-то что! Я с самого начала от тебя отбивался, это ж ты сама липла, как банный веник… Фиг с тобой. Сиди, жди Эдика и Облу с шоблой. Пошли вы все!..

Вася ринулся в башню и бросил в мешок три банки, пару пачек крупы, пачку вермишели… Потом вытащил банку, достал деньги, начал отсчитывать… плюнул и почти все швырнул на стол. Надел свое полупальто, хотя и было на улице очень тепло, почти жарко, пошел к реке, таща мешок и весла. Затем вернулся за лодкой, взял ее на плечо, глянул на Валю, хотел что-то сказать, но только и выдохнул:

— Хых!

И пошел к реке, сиявшей синевой и золотом. Лодка спустила воздух, и пришлось ее накачивать. Ткнув в баллон пальцем, Вася решил, что переборщил, а при таком солнце это опасно. Стравил немного воздух и спихнул лодку на воду. Лицо его сияло, хотя и хмурились брови. Он положил мешок, в котором загремела кастрюля, вставил весла в уключины, встал одной ногой в лодку, другой оттолкнулся, сел на деревянное сиденье, начал грести, лодку развернуло — и Вася увидел Валю. Она шла по берегу с кроликом на руках и керосиновой лампой.

— Хых, хы-хы-хы-хы-хы-хы-хыыыыы, — засмеялся Вася.

Валя жалко улыбалась, оскальзываясь на глине, но крепко прижимая кролика. Вася подгреб к берегу, продолжая смеяться. Валя кое-как села, намочив полу куртки. И Вася налег на весла, смеясь. Течение подхватило черную резиновую лодку, потащило за собой. Вася смеялся, а по щекам Вали катились слезы.

— Ну чего ты, Вальчонок?! — крикнул он сквозь смех и ветер.

— Жа-а-лко дядечку-у, Фася-а-а…

Но Васе не было жалко ни Птицелова, ни его друзей, ни этой Кургузовки. Его манили другие берега, иные песни…

И вдруг на них и нанесло какое-то щебетание, и Валя засмеялась сквозь слезы:

— Ху-ууугу! — воскликнула она. — Птички-пташки! Стратим и сирин! Гуляйте вволю!

Тут Вася перестал смеяться.

— Вальчонок, ты чего… Погоди…

И догадка пыхнула в его глазах синевой.

— Ты… ты… Вальчонок, выпустила птиц?!

— Аха! — отозвалась Валя, уже сияя.

И Васе ничего не оставалось делать, как вновь зайтись своим дробненьким заразительным смехом.

— Стратим, сирин и Зарагоза! — крикнула Валя, запрокинув лицо к небу.

— Ты настоящая анархистка, Вальчонок! Никаких решеток! Хватит! Начинается новая эра!.. Мы ее провозгласим, погоди, только доберемся до свободных стран.

Доберемся до свободных стран

И они плыли по реке, бликующей мелкими солнечными волнами. Вася греб сильно, порывисто — засиделся, а теперь рад был поработать на вольном воздухе.

Плыли они до фиолетовых сумерек, высадились на пологий берег, зажгли костер, повесили кастрюлю на проволоке. Вася начал рубить ветки на постель прихваченным у Птицелова ржавым пожарным топориком. Хотел и шалаш строить, но передумал, глянув вверх: на небо восходили звезды.

Улеглись они уже поздно, поужинав пшеничной кашей со ставридой в томате. А чай не пили.

И проснулись они на берегу, затопленном солнцем. Свистели птицы. Кролик щипал какую-то зелень, шевеля рваным ухом.

— Давай умываться, — потребовал Вася.

Валя отнекивалась, но в конце концов уступила и присела на корточки у воды. На завтрак они сварили вермишель, а потом заварили и чай в той же кастрюле. Вася сетовал, что не прихватил чайник. Теперь мучайся с одной кастрюлей. Ладно, хоть ложки не забыл.

— А дядечка не погонится за нами? — спрашивала Валя.

— Не знаю, — отвечал Вася.

— А чиво он сейчас делает?

— Трубку курит и на изразцы смотрит… Вот лампу-то зря взяла. Может, электричества так и нету.

— А мы как в темноте? Я боюся.

— Ладно, хватит говорить. Свистать всех на палубу!

И, погрузив свои пожитки, они отчалили. Вскоре впереди на правом берегу показалась деревня. Вася перестал грести.

— Черлт, что делать?..

— Плыть, Фася.

— А они нас увидят.

— Так и чиво?

Вася досадливо крутанул головой. Но пока он раздумывал, лодку сносило к деревне. И уже терять было нечего. Вася взялся за весла. Деревня была небольшой вроде бы. Дома стояли вразброс, ближе к воде всего две избы. Людей не видно было. Но собаки лаяли. Вася начал грести энергичнее. Да так и не удалось им проскочить незаметно. Из сарая вышел старик в зимней шапке, безрукавке. Сдвинув шапку на затылок, щурясь, он приложил корявую ладонь ко лбу, глядя на лодку.

— Здрасьте, дедушка! — крикнула Валя.

Вася на нее шикнул.

— Здрасьте, здрасте, — отозвался старик. — Куды плывем?

— Да так, — ответил Вася, упреждая Валю.

Старик кивнул.

— Пёхом — куды глаза и язык доведет. А по реке — куды она, — сказал он. — Значит, в Киев, к фашистам.

Вася перестал грести.

— Не-а, дедуля, — все-таки влезла Валя в разговор, — мы в Елисейские Поляны.

— А? Где ж такие?

— В Париже, дедушка, в Париже, — с шиком ответила Валя.

— Во как? — спросил дед, усмехаясь. — Ну так там тоже фашизм.

— В Па-а-риже? — переспросила Валя.

Дед кивнул.

— Всюду. Надо снова браться за винтовку, — добавил он и поплевал на ладони. — Да старуха не велит. А то бы я им показал Рейхстаг номер цвай!

— Фашизм, дед, он вот здесь! — не удержался от реплики Вася и постучал себя по голове.

Дед еще добродушно улыбался, как вдруг перестал и, сдвигая брови, спросил, ведя лодку глазами, поворачивая голову:

— Так это… ты мне что? Сюда винтовку и направлять рекомендуешь?

И он приставил указательный палец к виску.

Вася не отвечал, жалея уже, что заговорил.

— Ах ты… поганец! — крикнул дед. — Да я сейчас мотор к своей лодке примчу! И устрою тебе Цусиму!

А на берегу действительно лежала плоскодонка. Вася налег на весла, и деревня уже осталась позади. Скрылся из виду и старик.

— Цусиму, — бормотал Вася, — кто кому ее устроил, хотя бы узнал. А ты! Чего ты с ним вообще заговорила?.. Еще и вправду погонится. Видишь, как действует Обла? Проверенным методом — методом зомбирования. И остается только послать сигнал: фас!

— Ой, Фасечка, больше не буду, просто дедушка таким добрым был, так ласково улыбался.

— С такой лаской он тебя и потопит. Вот зараза. Попались на глаза. Он нас заложит.

И Вася греб с удесятеренной силой. Однажды где-то неподалеку протарахтел мотоцикл. Вася греб и греб. По берегам бегали кулики, над водою реяли чайки. На солнце размаривало, и Валя стаскивала куртку, кофту, пока не осталась в одной майке, топорщившейся на груди. Васе тоже пришлось раздеться до рубашки.

— Ай, как хорошо! Как в Крыму, — сказала Валя.

Вася взглянул на нее.

— Ты там бывала?

— Не-а!

— Хых… В новой эре границ вообще не будет, а они все нарезают новые, городят старые. Засунули голову, как страус, в песок прошлого.

— Как это, Фасечка? И кто хочет, тот туда и иди?

— Ну.

— А паспорт?

— Никаких паспортов. Паспорт у человека знаешь какой?

— Какой, Фасечка?

Вася оставил одно весло и, протянув руку, обвел Валино лицо, дотрагиваясь до ее горячих от солнца щек.

— Ой, какой же это паспорт! — воскликнула Валя.

— Самый натуральный, от рождения данный. И этого достаточно. Вот если вдруг появится некто с антеннами вместо ушей, датчиком вместо лица, тогда можно поинтересоваться, откуда этот тип к нам пожаловал, что за Терминатор такой. Хватит человеку бояться человека! Вот с чего начнется новая эра. Долой тысячелетия страха друг перед другом. Сколько можно? Не верьте этим страусам, призывающим засунуть головы в песок прошлых лет. Глядите вверх, дышите воздухом, а не пылью царских гробниц. Пора вырваться из прошлого. Не верьте этим спятившим утконосам и страусам. Вы люди, а не госвинтики. И эта земля — ваша, а не чиновников и солдатни с полицейскими.

— А наша? — спросила Валя.

— Что? — не понял Вася.

— Где наша земля, Фасечка?

— Здесь и есть.

— Куда же мы плывем?

Вася поморщился.

— Не сбивай меня, Вальчонок.

Через два или три часа они увидели, что река далеко разлилась по небъятному полю. Всюду сверкали солнечные зайчики. В небе носились чайки. И посреди водной глади чернело раскидистое дерево. Вася направил лодку туда.

Это был небольшой островок. Дерево, росшее на нем, было дубом. Листва еще не показалась на его ветвях. Вася обрадовался, обнаружив на нем и сухие длинные ветки.

— Отлично! Давай готовить обед.

Валя обошла весь остров. Костер горел возле дуба. Кролик тоже исследовал остров.

— Хых! — просмеялся Вася. — Наверное, это ему напомнило родину.

— Как здесь хорошо! — воскликнула Валя.

Она принялась стаскивать обувь, потом штаны и осталась в майке и трусиках.

Вася неодобрительно косился на нее, озирал водные просторы, сверкавшие синевой и золотом. Но никого кроме птиц нигде не было видно.

— А ты чиво, зима-лето-попугай? — спросила Валя.

Вася поупрямился, но снял все-таки рубашку, подставляя солнцу бледную спину, плечи.

— Ой, Фасечка, какой ты стройненький! — восклицала Валя. — И никакого животика нету!

— Побегай от Обло-Лаяй, и ты будешь, как тростинка, — проворчал он, отгоняя ладонью дым.

— Снимай, Фася, штаны, — советовала Валя. — Знаешь, как здоровски? Пусть тело дышит, загорает.

— Отстань!

— Ну чиво ты, Фася?.. Хорошо жа!

И она стащила майку. Вася отворачивался, но снова смотрел на ее смуглое тело, крутые бедра, плечи, по которым рассыпались темные пряди, более светлые груди, спрятавшиеся в лифчике. Глядел на синюю бабочку. А Валя кружилась под солнцем, напевая, приближаясь к Васе. Тот перешел на другую сторону костра. Валя, приплясывая, шла за ним.

— Эй, чего ты? Отстань… не видишь, обед готовлю…

— Фасечка, разденься…

— Чего это я должен?

— Ничиво…

И она нагнулась и быстро стащила трусики и кинула их на ветвь дуба. Васины глаза пыхали синевой, щеки горели и от костра, и от солнца, и от увиденного. А Валя сняла и лифчик.

— Так жарко! Пойду купаться!

Она приблизилась к воде, дотронулась до нее пальцами ноги.

— Ху-ууугу! Ледяная!

— Ты оденься! — потребовал Вася.

Она обернулась к нему, взглянула исподлобья и начала медленно наступать.

— Не оденуся… не оденуся… — говорила она. — Птицы не одеваются, и я не буду…

Вася отступал с тлеющей веткой-кочергой, глядя на нее с отчаянием.

— Ты сдурела совсем?.. А если увидят?

— Кто увидит?.. Никто не увидит…

Вася отвернулся и пошел прочь, поглядывая вниз. Валя — за ним. Он обернулся. Дальше отступать было некуда.

И Валя схватила его за руку. Вася сопел, молча, глядел на нее. Она прижала его руку к своему курчавому паху…

— Здесь… здеся… сюда… да… — шептала она, касаясь сосцами его груди.

Вася перевел дыхание, сглотнул судорожно, озираясь. Но помощи ждать было неоткуда. И Валя крепко охватила его руками.

— Фасечка… Фасечка…

Она терлась бедрами, животом о его ноги, живот, расстегивала пуговицы, тянула штаны вниз. И вот уже и Вася был голый с напружиненным чудесной силой удом. Валя хотела тут же и лечь, но в этом месте земля была еще сырой.

— Как в парижском лесу… — пробормотал Вася.

Но Валя взяла его за руку и повела в самый центр острова, здесь было почти сухое место… Она потрогала.

— Нет… сыро… Давай так… Так, Фасечка…

И они стояли посреди острова с дымящимся костерком и деревом и приплясывали, двигались волнообразно. Валя двигалась и Васю заставляла. И он подчинялся, сине глядя на ее лицо с прикрытыми глазами. И что-то случилось почти сразу, Валя закусила губу, сильнее прижалась к Васе.

— Что? — пробормотал он.

— Давай, Фасечка… делай…

И Вася не мог уже остановиться.

А потом увидел, что уд весь в яркой крови. Испугался. Валя улыбалась. Он ощупывал плоть…

— Да это у меня, Фасечка, — проговорила Валя. — Наконец-то… Почти не больно.

— Погоди… Так это… что… Ты что… эта… девственница?

Она кивнула.

— Но… как же?..

Вася не мог опомниться и от только что пережитого, и от этой новости.

— А ты, Фасечка?

— Я?..

— У тебя этого не бывало еще, Фасечка? Ведь так? Я знаю. Я первая, да, Фасечка? Я знаю.

И она целовала его в шею, губы, плечи, обнимала. Потом пошла к воде, присела на корточки, зачерпнула ладонью воды.

— Ху-ууугу!.. Х-холодина!

Вася печально наблюдал за нею, иногда трогал все еще напряженный уд.

Она оглянулась.

— А ты чиво? Иди мой.

Вася подчинился. Опустился на корточки рядом, зачерпнул воды.

— Хых!..

— Ой, Фася… чуешь… каша-то подгорела!

И они поспешили к костру.

— Только не хватайся за проволоку! — воскликнула Валя.

Вася подцепил проволоку суком и снял чадящую кастрюлю.

— Вот зараза-то… — незлобно бормотал он.

Выглядел Вася растерянным. Валя смотрела на его болтающийся уд с рыжими волосами.

— Фасечка, — нежно шептала она и тянула руку к уду. — Фасечка мой…

Вася отнес кастрюлю и поставил ее в воду. Потом они сидели на корточках и ели горелую кашу. Вася хотел одеться, но передумал, вдруг почувствовав, что ходить голым хорошо. Валины трусики и лифчик покачивались под теплым ветром на ветке. Она щурилась и восхищенно глядела на Васю.

— Ты, Фасечка, сильный.

— А ты красивая, — отвечал Вася.

— А я думала уже, ты не такой…

— Хых… И я думал, что ты… прошла все огни и воды. А ты… Но слушай, а как же этот… Мюсляй?

— Мюсляй?.. Он жа любит мальчиков.

— Да?

— Ага… И со мной так же.

Вася поморщился.

— Черлт, вот дерьмо-то, зачем я спрашивал.

— Ничиво, ничиво, спрашивай, Фасечка.

— Ты… его любила?

— Как жа его можно любить? Я его боялася. Он мог вусмерть пришибить.

— А… Митрий? — понуро спрашивал Вася.

— Чиво Митрий? Чиво, Фасечка?

— Ну… с ним-то?

— Ничиво и с ним, Фася!

— Так вы же обжимались в домике.

— Ну и чиво? Мне его жалко. Одинокий жа дядечка, сидит в этой башне, в конюшне, сам, как конек. Я его только хотела… хотела немного ослобонить, и все.

Вася махнул рукой.

— Ладно, Вальчонок… не рассказывай дальше…

— А чиво? Такое наше устройство человечье, Фася… Ну? Чиво ты запечалился, Фасечка? Я жа токо тебя и люблю. И всегда любила одного, как увидала там, на горе, под собором. Ты мой, Фасечка. А я теперь вся твоя. Мы поженилися. Ну? Хочешь еще? Хочешь?

И она протянула руку и поймала его за уд. Вася дробненько засмеялся, но противиться не стал. Да Валя сказала, что ей пока еще больно. И они отложили новую игру. Васин уд снова поник.

Горелую кашу они так и не смогли доесть, выбросили рыбам. Вася долго чистил щепкой кастрюлю, пыхтел, взглядывал на Валю и во весь рот улыбался.

В чистой кастрюле они заварили чая и вдоволь напились. Так и ходили до самого вечера по острову голыми. А как солнце начало клониться к западу, оделись.

— Кажется, обгорели, — бормотал Вася.

Лодку он вытащил полностью на остров, в ней и решили спать, постелив Васино пальто, а сверху укрывшись Валиной курткой. Ночью оба проснулись от холода. Валя дрожала, и Вася дрожал. Баллоны лодки были мокрыми от росы. Остров плыл среди звезд.

— Ф-Ф-Ф-асечка…

— Ну и холодина…

Они встали, прошлись вокруг своей лежанки, помочились и снова легли и тесно прижались друг к другу.

Так и тряслись всю ночь, засыпая на несколько минут и тут же пробуждаясь, пялясь на низкие звезды, слушая речные звуки, какие-то шлепки, вздохи.

Под утро снова забылись, как вдруг послышались тугие хлопки, неясный шум, голоса. Вася вскочил, дико озираясь. За ним приподнялась и Валя. Уже было достаточно светло. И они увидели, что поблизости на воду садятся какие-то крупные птицы. Вася пригнулся и заставил то же сделать и Валю.

— Хто эта? — прошептала Валя.

— Гуси, — прошептал в ответ Вася.

Птицы плавали в фиолетовых водах, тихо погогатывая. Потом начали выходить на берег, встряхиваясь, простирая крылья.

— Что-то сильно крупные… Да это лебеди…

Валя ойкнула, и Вася зажал ей рот ладонью. Птицы расхаживали по острову, не приближаясь, впрочем, к лодке и дубу.

Странно переговаривались, деловито и спокойно, мол, хорошее местечко обнаружили, попасемся, передохнем — и дальше. Но вот один лебедь, видимо вожак или стражник, направился неспеша к темному продолговатому бугру — к лодке. Вася и Валя затаили дыхание. Лебедь четко белел в рассветном сумраке, приближался, высоко неся голову…

— Мамочки! — не выдержала Валя.

Да и Васе как-то не по себе стало.

Лебедь сразу остановился, рассматривая лодку… Вдруг гоготнул, ударил крылами. И вся стая сразу же загомонила, забила крыльями.

Фырх! Фырх! Одна за другой большие белые птицы срывались с острова и низко летели над водой. Вася вскочил и, не помня себя, пошел, пошел, побежал… остановился, глядя птицам вослед.

— Фася! — крикнула Валя, выбираясь из лодки и спеша к нему.

— Ганк-гооо! Ганк-гооо!.. — кричали лебеди, улетая.

Вася резко обернулся к Вале.

— Ну?! — воскликнул он.

— Чиво, Фася?!

— Ты их спугнула!

Валя хлопала глазами.

Они снова смотрели вослед птицам, те поднимались выше, выше и вдруг одна за другой розовели, — где-то уже взошло солнце, хотя внизу вода еще была хладно-фиолетовой.

— Хых!.. — выдохнул Вася и снова посмотрел на Валю. — А где Диотима?

— Идиотина? — спросила Валя. — Так то я и есть, Фасечка!

— Хых-хы-хы-хы-хыыы, — засмеялся Вася. — Мне это снилось.

— А мне остров. Что мы вот на острове, — сказала Валя.

Вася посмотрел на нее.

— В одной книжке я читал про одиночку-мореплавателя, он зажил на острове и даже сделал себе паспорт. И считал себя подданным Солнца.

И считал себя подданным Солнца

Валя перекрестилась.

— Хых, хы-хы, — смеялся Вася. — Думаешь, язычник? Ну он, может, и язычником был. А вот соляристы и Солнце почитали, и звезды, и твоего Иисуса Христа.

— Хто эта?

— Ну граждане Города Солнца, — говорил Вася, ломая сухие веточки с дуба и готовясь зажечь костер, чтобы согреться. — Тоже островитяне, как и мы с тобой, Вальчонок… Они считали Солнце и звезды живыми изваяниями бога. А мне понравилось, что уже тогда, в семнадцатом веке, они говорили, что миров может быть множество. И знаешь, какой у них был аргумент? Мол, у бога нет небытия, ибо это зло.

Валя молча темно смотрела на Васю. Он чиркнул спичкой, поднес к растопке. Повалил белый густой дымок — и огонек вспыхнул.

— Фуй… Они наблюдают за всеми другими народами, изучают языки, даже китайский… Умели летать уже в семнадцатом веке. И считают человека бесконечно свободным, Вальчонок. Говорят, пытали одного философа враги сорок часов, а тот решил не уступать — и не уступил. Раз близкие люди не могли заставить его говорить, то что уж толковать о дальних звездах. А они верят астрологам, ничего без их указания не сделают. И вот: ни звезды, ни злодеи, ни боги не могут отнять у человека его свободу. Я этих соляриев люблю! — воскликнул Вася. — Хотя они и недостаточно мудры. У них же все-таки государство. Да и молельни, боженька… Жертвоприношения.

— Смертельные?

— Ну там главный спрашивает у народа, кто желает добровольно принести себя в жертву. Выбирают достойнейшего, подвешивают его где-то под куполом, и он там месяц постится, молится, питье и немного еды ему поднимают веревкой. После такого солнечного радения он становится жрецом…

Вася подкладывал сучья в огонь.

— Чиво это такое, Фася? — спросила Валя, протягивая ладони к костру.

Вася засмеялся, махнул рукой.

— Да сказка одного чувака из семнадцатого века, Кампанеллы. Он ее написал в тюрьме.

— За что его посадили?

— За что?.. Да там заговор какой-то против испанцев… Короче, за свободу, Вальчонок. Он чудом остался жив. Приговорили-то его к казни. А он разыграл сумасшествие. А у них закон такой был: если после пыток и приговора преступник сбрендил — его оставляют жить. Его и оставили. Хотя проверяли пытками, не придуривается ли. Все выдержал… Мне в юности он очень нравился. А все началось с песни «Энималз» «Дом Восходящего Солнца»… Слышала?

Валя отрицательно покачала головой. Вася насвистел мотив. И тут Валя вспомнила, что такая мелодия на мобибле Мюсляя.

— Хых-хы-хы, — засмеялся Вася. — Черлт, зараза, и тут Мюсляй намутил… Но если подумать, и правильно. Ведь это Джек Королек, музыкант, тогда еще начинающий, соврал, не моргнув, что песня на стихи Томмазо Кампанеллы, поэта семнадцатого века. Песня мне понравилась, потом он дал почитать и книжку. Но перевод песенки был какой-то… не такой. Там про несчастья, про батьку-алкаша, у которого только дорожный чемодан и бутылка, а этот «Дом Восходящего Солнца» — гибель несет… Не поймешь, то ли питейное заведение, то ли тюрьма. И говорят, что есть более старая версия этой баллады, и поется она от лица пропащей женщины. Ее сгубил этот дом — то ли женская тюрьма, то ли вообще бордель. Такой вот Томмазо Кампанелла, хы-хы…

— А он в дурке сидел?

— Нет, в тюряге итальянской. У нас ведь тоже… сумасшедших не казнили. Дурачкам везде поблажка… хых… хы-хы… Да, Вальчонок?

— Чиво? — спросила она, сидя на корточках перед костром, поправляя прядь волос и бегло взглядывая на него.

Они уже пили горячий чай, когда солнце осветило наконец и макушку дуба, а вскоре и весь остров.

— А я испугалася, — сказала Валя, — когда он попер прямо на нас… Страсть-то!

— Да это же птица. Вот Сева Миноров с Красносельцевым обрадовались бы на нашем месте. Они небось такого в жизни не видели… Давай назовем остров.

— Лебединым?

— Нет, это как-то примитивно. По-другому… — Вася чесал затылок, бородку. — Остров Гангко. Также они кричали? Гангко… Короче, остров Ганга.

— А по-моему, они кричали: ви-си-ви-си, ги-ги, ви-си-ви-си, ги-ги.

— Хых, почти Вася-Вася? А «Валя-Валя» не кричали?.. Ладно, назовем остров Вася-Валя. И это первый остров анархии. И первое постановление совета острова: границы и государства отменены. Ты согласна?

— Я? — Валя смущенно улыбнулась. — Чиво меня спрашивать…

— Потому что анархия — это равноправие абсолютное мужчины и женщины. Ты человек, а потом уже женщина. Я человек, а потом уже мужчина. Человек равен самому себе, но больше, чем звезда, Солнце.

— И я, Фасечка? — спросила Валя, приложив руки к груди.

— Конечно. Солнце же не думает. А ты думаешь… любишь… — Вася начал густо краснеть.

— Ага, люблю тебя, Фасечка, — согласилась Валя.

Глаза Васи сине пыхнули.

— Ну вот! А это и есть главный закон острова, первого анархического острова Вася-Валя. Или лучше Валя-Вася. Валявася, хыы, хы-хы-хы. И вторым постановлением мы упраздняем насилие во всех формах. Полиция, генералы, ракетчики, министры, президенты могут отдыхать. А третьим постановлением освобождаем церковь от тяготы вещания гласом всевышнего.

— Как, Фася? Без церкви будем?

— Церковь пусть будет в голове, если кому хочется. На острове кто хочет, тот пускай и молится, там, или песенки религиозные распевает.

Валя радостно кивнула и тут же начала напевать:

— Слава Василию Великому, кисаринскому чудотворцу! / Молится Василий … от желания сердца, / С теплыми сы сердцами, сы горючими сы слезами, / Из-за уст выпущает мольбы до небес: / «Прости меня, Пресвятая Богородица, и помилуй / Василия Великого, кисаринского чудотворца». / Был ему глас от святой от честной от иконы…

Вася качал головой, смеялся:

— Хых, хы-хы… Вот-вот. Но погоди, надо же продолжить выпускать постановления. Пока нас не накрыли. Обло-Лаяй сразу учует крамолу такую. Мы, островитяне, всех освобождаем. Не подчиняйся. Насилие вне закона. Государство вне закона. Все министерства, чиновники, солдаты — вне закона. Президенты вне закона. Вне закона любви. Таковы первые постановления утра начала новой эры! Год первый, месяц апрель, или лебедень, день первый. — Вася посмотрел на Валю. — Жалко, не на чем все это записать. Но и так хорошо. Постановления ушли в эфир.

— И чиво теперь?

Вася запрокинул голову, озирая небеса.

— Будем ждать перемен. Они уже начинаются… Уже пошло-поехало, заработало.

— А тетеньку Татьяну Архиповну тоже ослобонили? Не будут полицейские к ней приставать? — вдруг вспомнила Валя.

— Да, — сказал Вася. — Всем выйдет освобождение. И политзекам, пуссям…

Валя остро взглянула на него.

— Фасечка, так они уже на свободе.

— Кто? — не понял Вася.

— Ну, Пусси Райот, — внятно сказала Валя.

— Есть и другие, — ответил Вася, — которые сидят за убеждения. А из тех, знаменитых, некоторые, я слышал, до сих пор скрываются. Их же было больше. А посадили трех.

— Двух, — уточнила Валя.

— Ну да. Третью отпустили. А их было там человек семь, в этом храме-то.

— Пять, — возразила Валя.

Вася уставился на нее.

— Хых… хы… Откуда ты знаешь?

— Рассказывали…

— Эта… как ее… Мартыновна?

Валя промолчала.

— Мутная там у вас нищебродская компания.

— Им свободы не выходит по постановлению? — спросила Валя.

— Да нет, всем выходит… А девчонок тех жаль.

— Это которые плясали в храме?

— Ага.

День снова разгорался, от земли струились воздушные потоки.

— Глянь, бабочка!

Крупная черная бабочка и впрямь порхала над прошлогодними травами, да и села прямо на кролика.

Валя засмеялась. Кролик запрядал ушами, и бабочка снялась, покружилась и снова уселась на него, на спину.

— У него жа шерстка теплая, согретая, — сказала Валя.

Вася стащил рубашку, посмотрел на Валю.

— А чего ты не раздеваешься?

— Обгорела вся-а-а…

Васины плечи, спина, руки тоже были красными, как будто он только что выскочил из парилки.

— Разденься… Вальчонок… — попросил тихонько Вася.

Она нахмурилась.

— Фася… У нас жа нету гандонов.

— Хых!.. И вчера не было… Вальчонок… Ну? Я, как калика перехожий под боярским окном, выпрашиваю милостыню…

Он насупился, отвернулся.

— Фасечка, — сказала Валя, привставая и стаскивая штаны, — Фасечка, ну чиво ты? Я тебе забидела? Ну пойдем, Фася, пойдем… в лодку.

И она пошла и легла в лодку, ноги положив на блестящие горячие от солнца баллоны. Вася посмотрел-посмотрел и, скинув штаны и трусы, пошел за ней. Посмотрел сверху и счастливо рассмеялся.

— Ух! Крласота, Вальчонок!

Солнце играло на его уде. Валя ждала его. И Вася забрался в лодку.

— Погоди… — остановила его Валя. — Поиграйся с нею…

— Как?

Она показала рукой, как. И Вася принялся ласкать ее курчавые черные волосы внизу живота, живот, бедра, ловя губами ее крупные коричнево-шоколадные сосцы, отодвигая носом в сторонку нательный крестик на веревочке, целуя ее в мягкие губы. Потом она взяла его розовый уд и направила в себя, в самую влажную подрагивающую темень. Вася зажмурился…

Но тут тень легла на них, что-то перекрыло благостный поток солнца.

Валя широко распахнула глаза, что-то заметив за Васиным плечом.

— Фася! — сдавленно воскликнула она.

Он открыл глаза.

Валя показывала рукой вверх. Вася неловко обернуся, морщиня лоб и увидел в синеве гигантское крыло. Над ними кто-то пролетал. Вася тут же отвернулся, глядя дико на Валю, потом снова оглянулся и рванул уд из чудесных глубин судеб и жизней, вековечной услады и тайны, вскочил, озираясь. Над островом пролетал бесшумно какой-то предмет… И это был парашют. Параплан. На стропах висел человек в мотоциклетном шлеме, из-под которого выбивались длинные волосы, на теплом верховом ветру развевалась борода. И он выворачивал голову, глядя на них, на рыжего мужика с торчащим удом и черноволосую девушку в лодке. Он поворачивался всем телом, пока стропы не перекосило и крыло парашюта не ушло косо вверх. Летчик тут же отвернулся, но, видимо, сделал это слишком резко, и крыло тут же чутко отреагировало и ушло в другую сторону. Летчик дернул за стропы, пытаясь выровнять парашют, но только сделал хуже. Крыло встало перпендикулярно воде, летчик перекувырнулся и с плеском рухнул в воду.

— Ху-уугу! — крикнула Валя, уже поднявшаяся в лодке и успевшая все увидеть.

— Вот дерьмо-то! — воскликнул в изумлении Вася.

Парашют пузырился на воде неподалеку от острова.

— Фася! — первой опомнилась Валя. — Он жа потонет!

Тут и Вася сообразил, что дело летчика плохо.

— Убирай! — крикнул он.

И Валя тут же принялась выкидывать все из лодки. Вася подхватил пустую лодку и побежал голышом к воде. Валя за ним с веслами, тяжело вздымая груди с коричневыми сосцами, отбрасывая темные волосы на спину.

Вася кинул лодку на воду и залез внутрь. Валя тоже хотела, но он ее остановил, бросив, что так будет быстрее. Вставил весла в уключины и поплыл.

— Скорей, Фасечка!

Он и так греб изо всех сил. Разноцветные пузыри парашюта на воде приближались. Но где же человек?

Подплыв, Вася нагнулся и схватился за край ткани, потянул. Ткань уже намокла и была тяжелой. Он напрягал живот, тянул и наконец из-под ткани вынырнула голова в шлеме. Безумные круглые глаза уставились на Васю.

— Т-тону!.. — хрипло выдохнул человек.

Вася взялся за весла, попробовал грести, но теперь мешал парашют. Голова человека ушла под воду. Вася сбросил край парашюта, начал грести одни веслом — и наконец оказался вблизи вновь выпрыгнувшей, как поплавок, головы с разинутым ртом в брызгах и солнце.

— Ха-аа!..

Вася протянул ему весло, и тот сразу же цепко ухватился.

— Ха-аааа… ааа-рры…

— Давай, давай, — говорил ему Вася, протягивая руку.

Но тот держался за весло, разевал рот и рвал зубами солнечный воздух, как волк плоть.

Это продолжалось довольно долго. Наконец человек откашлялся, отдышался и начал подтягивать лодку за весло к себе. Холодная пятерня судорожно сжала Васину ладонь. И он чуть не выпал за борт, отшатнулся, упираясь ногами в баллон.

— А! черлт! Хых!.. Тихо, тихо! Все… все в порядке! Спасен!

— А? А? — крикнул человек.

— Спасен! Все! Все! Не тяни меня так!..

И человек выпустил Васину руку и обхватил баллон, на миг затих.

— Сейчас… сейчас… — говорил Вася.

Человек молчал.

— Забирайся, — сказал Вася.

Человек собрался с силами и выбросил на баллон первым делом свою мокрую бороду. Выждав, начал вытаскивать из воды и все остальное. Но это было нелегко. Одежда намокла, летчик устал. Вася вцепился ему в ворот, потом перехватил за ремень. Минут десять они пыжились. И вот летчик оказался на дне лодки, наполняя ее водой, вздохами. Некоторое время он лежал молча и неподвижно, как настоящий утопленник, так что Вася забспокоился и окликнул его:

— Эй, парашютист!..

И тот открыл глаза.

— Аки Икар и Иона… — хрипло проговорил он.

— Василий, — представился Вася.

Парашютист помолчал и спросил:

— Не Иваныч?

— Сергеевич.

— Уф… А похоже, что ангел, — проговорил парашютист Аки Икар-Иона.

Парашютист Аки Икар-Иона

Он снова погрузился в молчание. Вася начал грести.

— Парашют-то подцепи, — очнувшись, попросил Аки Икар-Иона. — Жалко ибо… Сам сшивал, много дней и ночей труждался на машинке.

Вася принялся грести в другую сторону и, нагнувшись, поймал ткань.

— Там за стропу возьми… — сказал Аки Икар-Иона.

Вася перебирал мокрую ткань, наконец поймал веревку, подтянул к себе, подумал и отдал ее в руки парашютисту.

— Добре, — откликнулся тот.

И медленно лодка пошла к острову. Вода стекала со спасенного. Он молчал, сотрясаемый сильной дрожью. На берегу их ждала Валя. Когда лодка ткнулась в землю, Аки Икар-Иона привстал, оглянулся.

— Илья пророк, с нами твоя сила! — возгласил пилот.

Валя все еще была голой. Вася зачерпнул воды, умыл потное лицо.

— Приплыли, — сказал он.

Парашютист встал и ступил на землю, стараясь не глядеть на Валю.

— Вальчонок, — укоризненно сказал Вася, — ну ты бы прикрылась.

— Так свобода теперь, Фасечка, — отозвалась Валя. — Ты и сам голый. А у нас жа равные теперь права и правила.

Вася хотел возразить, но только засмеялся:

— Хых!.. Хы-хы-хы… Хы-хы-хы…

— Так ты меня на остров доставил, мил человек? — спросил парашютист.

Вася смеялся.

— Чего же тут смешного? — вопрошал парашютист, все еще трясясь. — Ч-чуть Богу душу не отдал. Все по грехам м-моим. Вылупил зенки… Вот и свершилось грехопадение-то.

— Да ты скидывай одежу-то, — сказала Валя, приближаясь к нему. — На солнце быстро согреешься. Давай.

Но парашютист отшатнулся.

— Не подступай ближе! — вскликнул он.

Валя замерла.

Парашютист снял шлем, откинул назад мокрые длинные волосы и рухнул на колени, перекрестился, воззвал:

— О прехвальный и пречудный пророче Божий Илие, просиявый на земли равноангельским житием твоим, пламеннейшею ревностию по Господу Богу Вседержителю, еще же знамении и чудесы преславными, таже по крайнему благоволению к тебе Божию преестественно восхищенный на огненней колеснице с плотию твоею на небо, сподобльшийся беседовати с преобразившимся на Фаворе Спасителем мира, и ныне в райских селениих непрестанно пребываяй и предстояй Престолу Небесного Царя! Услыши нас, грешных и непотребных, в час сей предстоящих пред святою твоею иконою и усердно прибегающих к ходатайству твоему.

Услышав это, и Валя встала на колени. Один Вася на острове стоял и не молился. Да еще кролик, пытавшийся залезть на дуб, — он вставал на задние лапы и передними перебирал по коре, пробовал подпрыгивать. Наверное, ему вверху чудились какие-то кроличьи кущи.

А парашютист продолжал в том же духе:

— О святый пророче Божий Илие, моли о нас Человеколюбца Бога, да подаст нам, рабам Божиим, мне, Виктору… — Он покосился на Валю и спросил: — Тебя-то звать как? — И продолжал: — Валентине… А тебя?.. И Василию…

— Бернардика упомяни, отче, — попросила Валя.

Парашютист вздрогнул, оглянулся.

— Тут еще кто-то?

— Ага.

И он упомянул и Бернарда:

— И еще Бернардику… сиречь Бернарду дух покаяния и сокрушения о гресех наших, и всесильною Своею благодатию да поможет нам пути нечестия оставити, преспевати же во всяком деле блазе, и в борьбе со страстьми и похотьми нашими да укрепит нас; да всадит в сердца наша дух смирения и кротости, дух братолюбия и незлобия, дух терпения и целомудрия, дух ревности ко славе Божией и о спасении своем и ближних доброе попечение. Отврати от нас предстательством твоим праведный гнев Божий, да тако в мире и благочестии поживше в сем веце, сподобимся причастия вечных благ во Царствии Господа и Спаса нашего Иисуса Христа, Ему же подобает честь и поклонение, со Безначальным Его Отцем и Пресвятым Духом, во веки веков. Аминь.

Он встал и оглянулся на Васю.

— А ты почему остолопом стоишь? Не перекрестился даже? — сурово спросил он.

— Хых!..

— Да на тебе и креста нету, — заметил парашютист. — А на ней? — спросил он, кивая в сторону девушки.

— Так посмотрите и увидите, — сказал Вася.

— Это прелесть, искус, непотребство, — откликнулся парашютист. — За что и наказан.

— Да какое непотребство? — спросил Вася. — Крласота-а-а… И я ее, что ли, сотворил?

— Человек без одежды приходит, отче. Одежду придумали люди, — сказала Валя.

И Вася восхищенно взглянул на нее.

— Вы нудисты? — спросил парашютист.

— Мы анархисты, отче! — тут же откликнулась Валя.

Вася нахмурился. Зря она так сразу в лоб, кто его знает, что это за человек, чей агент.

— Час от часу не легче, — отозвался парашютист, настороженно озираясь.

— Да не бойся, отче! Ху-ууугу! — воскликнула Валя радостно. — Теперь жа все по-другому!

— В смысле? — спросил он и даже посмотрел на Валю, но тут же отвернулся.

— По любви, — сказала Валя. — Правда, Фасечка?

Тот кивнул.

— Отче, ты разве не слышал? Сегодня первый день, когда все по-новому, — добавила Валя. — Отныне и во веки веков. Аминь.

Парашютист поднял брови, схватил мокрую бороду в кулак и начал выжимать из нее воду.

— Новая-новая эра, отче! — восклицала Валя, пританцовывая.

— Но я вас попросил бы все-таки прикрыть срам-то, — сказал парашютист, размахивая руками, чтобы быстрее согреться.

— Вот опять! — сказал Вася. — Так человек, выходит, срам и есть?

— Человек… это человек, — отозвался парашютист. — И у него имеются срамные места.

— Губы, — подхватила Валя, прикасясь к губам, — и срамные губы, — добавила она, дотрагиваясь до черного курчавого паха. — А их жа цалуют тоже.

Парашютист крякнул, мотнул головой, как пес, разбрызгивая воду.

Вася махнул Вале, призывая идти к дубу. Она пошла за ним. А парашютист приблизился к воде и схватился за край парашюта, начал тянуть его.

— Чего ты его «отче» кличешь? — спросил Вася, натягивая штаны.

— Так он жа отче, — удивленно отозвалась Валя, надевая майку и морщась. — Ай!.. больна-а-а… Все погорело, вся кожа…

— Откуда ты знаешь?

— Так видно жа. Я сразу распознала. Отче. Сны увидала над ним, как рой такой прозрачных пчелок, всё про книги, звонницы, каких-то зверей с улыбками, вот про одного медведя точно, он по дереву наклоненному шел с такой улыбочкой, что ли, ага, и луна ярко так светила.

Одевшись, они попили теплого еще чая.

— Надо подогреть чайку, — сказал Вася и принялся ломать сучья.

— Помогай! — крикнул Аки Икар-Иона.

— Иди, — сказала Валя, — а я тута…

Вася вернулся к парашютисту и взялся за мокрую ткань.

— Хых!.. Как бурлаки… Или эти: бабка за дедку, дедка за репку…

Парашют был тяжел. Наконец они вытащили его на остров и растянули для просушки. Парашют покрыл половину острова.

— То лебеди, то воздухоплаватели, — проговорил Вася.

Аки Икар-Иона стащил куртку, свитер. Подумав, снял и рубаху. Вася узрел на его волосатой груди большой крест, который тут же накрыт был мокрой бородою.

— Хых… А Валя говорит, вы священник, — сказал он.

Парашютист кивнул.

— Аэромонах… А твоя тут голая скачет.

Он согревался под лучами сильного солнца.

— Идитя чай пить! — крикнула Валя.

Аэромонах взял рубашку и попросил помощи Васи. Тот ухватился за один конец, и вдвоем они начали выкручивать рубаху с такой силой, что она уже затрещала. Аэромонах надел ее. А обувь, кроссовки, снял и оставил на солнце. И босиком пошел за Васей к костерку у дуба.

— Вальчонок, ты угадала, — сказал Вася, подходя к костру. — Он не только священник, но аэромонах.

Валя всатала и поспешила к аэромонаху.

— Батюшка, благослови.

— Господь благословит! — отвечал аэромонах, крестя ее и подставляя руку.

Валя тут же лобызнула ее.

Вася снимал кастрюлю с огня. Валя обернулась к нему.

— Подойди под благословение-то, — позвала она Васю.

— Хых!.. — просмеялся Вася.

— Фася!

Он помотал головой.

— Ну Фасечка, это жа первое благословение первого утра первого года, — напомнила Валя. — И отче — первый священник.

Аэромонах покачал головой.

— Какое-то новое летосчисление?

— Ху-ууугу! — радостно откликнулась Валя. — Все новое!.. Токо вот кожа болит по-старому. Спалила на солнце.

Вася налил чая в стакан и подал его аэромонаху.

— Ого, — проговорил аэромонах, — где-то я такие уже видел.

— В поезде, — ответил Вася.

— Наверное…

Аэромонах прихлебывал горячий чай.

— Откуда вы летите? — деловито поинтересовался Вася.

— С Чуриловской горы, — ответил аэромонах. — Это… километров пять отсюда… Чудный был взлет. Гоги все никак не отремонтирует мотор после первого сокрушения, вот-вот, мол, и все никак. Ну я, грешник, и не утерпел, так решил, своим ходом, с Божией помощью. И полетел ведь! А как к воде приблизился… Водное зеркало коварно. Меня знатоки упреждали. Тут характер восходящих потоков меняется. С утра бывает как бы провал… Да ведь как оно сияло. Ну чистое золото. А в нем этот остров, древо… Любо было зреть сие. А в таких прелестях и таится опасность. — Он смущенно кашлянул. — Так и вышло. И был наказан и низвергнут, аки денница, восставший на Господа. Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «Взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней… Все по слову пророка Исайи.

Валя перекрестилась, во все глаза глядя на аэромонаха, на его загорелое лицо с крупным носом с горбинкой, лоб, прорезанный морщинами, голубые глаза навыкате. Что-то было в его лице львиное.

— Какой же это ад? — спросил Вася беспечно. — Это остров Гангко.

— Аха, батюшка, и тута нету законов, — добавила Валя.

Аэромонах внимательно посмотрел на нее, потом перевел глаза на Васю.

— Почему это нет законов? — спросил он.

— А Фася их отменил.

— Мы сделали это вдвоем, — поправил ее Вася.

— Ну да, у нас все равное. А вы, батюшка, первый наш гость. Кушайте хлебушек. Он хоть черствый, но от сердца.

— Это я вижу, — сказал аэромонах, на миг прикрывая выпуклые свои ясно-голубые глаза. — Так вы… туристы?

— Калики, — сказала Валя, — страннички… — И она запела: — Начинали калики наряжатися / Ко святому граду Иерусалиму. / Сорок калик их со каликою / Становилися во единой круг, / Оне думали думушку единую, / А едину думушку крепкую…

Аэромонах схватил от неожиданности бороду в кулак, дернул, как будто проверяя действительность на явь-сон. Он ждал, не продолжит ли Валя, но та молчала, прихлебывая свой чай.

— И… куда же вы? — спросил аэромонах. — Неужели…

— Про Елисейские Поля слыхал? — спросила тут же Валя.

Он посмотрел на нее.

— Так это же… — начал он.

— Деревня такая, — сказал Вася. — Есть Ясная Поляна. А есть Елисейская Поляна. Даже Париж есть свой — на Урале. И не только Париж, но еще Лейпциг, Берлин. Все в честь побед в войнах с наполеоновскими армиями.

— А-а-а, — протянул аэромонах с облегчением.

— Фася, — сказала Валя с упреком, — но те в настоящем Париже.

— А уральский что, не настоящий? — возразил он.

— А дядя Птицелов в котором был?

— Откуда я знаю, Вальчонок. Может, он нам свой сон рассказывал. У меня бывают сны с продолжением. Как сериал, хых, хы-хы, мыльная опера.

— Вижу, вы люди веселые, — сказал аэромонах. — Иногда и устанешь от дней и ночей таких, какие есть. Хочется чего-нибудь и выдумать. Остров…

— А это не выдумка, — возразил Вася. — Остров — вот он.

— Ну сегодня это остров, а через два дня, если погода такая продержится, вода спадет и остров обернется пастбищем.

— Каким еще пастбищем?! — воскликнула Валя. — Это жа первый остров токо для любви. И без границы. Правда, Фася?

— Да. Мы отменили сегодня все границы вообще. И армии. Министерства там. Полиция. Все вне закона.

Аэромонах закашлялся.

— Церковь тоже упразднена, — безжалостно продолжал Вася.

— А в голове, Фасечка?! — встревожилась Валя. — Ты жа говорил?..

— В голове и в сердце пусть остается, — снова согласился Вася.

— Ху-ууугу! — воскликнула радостно Валя. — Во как, батюшка! Будь нашим первым священником!

— Священники нам не нужны! — отрезал Вася.

— Ну Фа-а-ся, — гнусаво затянула Валя. — Ну пускай будет один-единственный.

— Да зачем он тебе?

— Для службы, пения.

— Хых!.. Ты и сама поешь. И служи сама. Ну ты сама посуди, — Вася постучал себя по лбу, — если церковь у тебя в голове, куда еще и священника?

Валя посмотрела на аэромонаха.

— Где он там разместится со своим шлемом, парашютом? — спрашивал Вася. — Честное слово, как ребенку приходится на пальцах все объяснять. Смешно же. Зачем тебе посредник? Напрямую и молись, если уж так хочется.

— Мне нужно там порядок наводить, — пробормотала Валя. — Одна я не управлюсь.

Аэромонах с большим интересом слушал, переводя выпуклые большие глаза с Вали на Васю.

— …И я люблю ладан, мирру эту… Чтоб пахло. И чтоб луч солнышка сквозь те курения шел.

— Это наркомания, — сказал Вася с убеждением.

— А куда вот Одигитрию поставить? — спрашивала Валя озабоченно. — Нет, Фасечка, одну небольшую церковку надо оставить. Поставить.

Вася махнул рукой.

— Темная ты, Вальчонок! Для церковки твоей нужен поп. А в каждом попе сидит инквизитор. Какая же это анархия будет? Свобода?

— Ну во-о-т! — разочарованно ответила Валя, отворачиваясь и устремляя взгляд вдаль.

Вася взял у нее пустой стакан и налил наконец и себе чая, прихлебнул.

— Ребята, — проговорил аэромонах, — вы это все здесь… серьезно или меня разыгрываете?

Вася и Валя посмотрели на него удивленно.

— Хых!.. Ну да, отмахали столько верст… вон руки стер! — воскликнул Вася, протягивая руки. — Зубы обломал… — Он показал сломанный зуб. — Чтобы театр в эфире устроить. Хы-хы-хы… хыхы-хи-ха-хиии…

— Батюшка, мы не знали, что ты сюда прилетишь, вот те крест, — сказала Валя и перекрестилась. — Токо трахаться начали… Фася попросил. А то все я к нему липла. Он вчера мне девственную плевру эту… ну, целку порвал. И мы поженилися. И сегодня снова захотелося. Мне не очень, а Фасечке очень сильно. Я и легла.

— Блаженны нищие духом, — пробормотал аэромонах.

— Мы-то не знали, — продолжала Валя, — а Семьдесят Второй все знал. Вот что ты прилетишь. И нас обвенчаешь. Обвенчаешь, батюшка? В первый-то день первого года?

— Вас?

— Аха, нас с Фасечкой. Мы же тоже тебе посланы. Хто ж ба тебе спас?.. Ты ж ба потонул, как я. Я плавать совсем не способна. А ты?

— Плавать-то я умею, — ответил аэромонах. — Но под сим парусом и в одежде и вправду потонул бы.

— Ху-ууугу, отче! — воскликнула Валя и хлопнула в ладони.

— Но ведь тут, может, вы и были причиной сокрушения, — сказал аэромонах. — Кто знает? Как расценить? Ведь вроде бы простое дело, а? Кто чья причина? Велика же мудрость устройства всего мира, о чем еще Иову было сказано.

— А причина проста, — сказала Валя, — чтоб нам здеся обвенчаться.

— Дело-то это не скорое, ребята… — проговорил аэромонах расслабленно.

Он сел, прислонясь спиной к шершавой коре дуба.

— Да… дуб… — Он гладил ладонью кору, гядел вверх, позевывая. — А я сам чуть было… дуба не дал…

Вася смеялся. Валя тоже… Как вдруг они увидели, нет, спрева услышали — храп, мощный, забористый, словно гудение органа или какое пение хора. Глядь — а парашютист спит. Вася снова начал смеяться, но Валя прикрыла ему рот ладонью. Аэромонах спал, сотрясая храпом древо и воздух.

— Ладно, — сказал Вася, — пока он спит, я сплаваю вон к той рощице. А то все уже сучья сухие обломали, на чем будем обед варить?

— Я, Фасечка, с тобою.

— Да сиди здесь, думаешь легко тебя таскать?

— Так в лодке жа…

— А лодка что — на моторе? Я же раб… раб на галере!.. — воскликнул Вася и засмеялся. — И чего тебе? Тут же святой отец. Ты же хотела его в свою церковь. — Вася постучал себя по голове.

— Святые отцы, Фася, так просто не шатаются.

— Хых, да он же с неба упал!

— Фася, перестань… Ладно, останусь. Сны у него хорошие, чистыя.

— Вот-вот, постереги его сны. Потом мне расскажешь.

И Вася уплыл, вернулся через час с дровами.

Аэромонах все еще спал, разинув рот. Вася посмотрел на его зубастую пещеру в зарослях усов и каштановой ярой бороды.

— Ну что? Дрыхнет?

…Очнулся аэромонах уже под вечер.

— Ха! — всхрапнул уже с открытыми глазами, встряхнул гривой, озираясь.

Глаза его после сна были особенно яркими, ясными, резко очерченными.

Он перекрестился.

У догорающего костра стояла кастрюля с преющей пшенной кашей, поджаренный хлеб лежал на сучьях.

— Спал?! — воскликнул аэромонах. — И все проспал!.. Ах ты, Господи. Обо мне же там у нас уже тревога. Где моя куртка?

— Вот, — сказала Валя, подавая куртку. — Почти высохла.

Аэромонах схватил куртку и полез в боковой карман, вынул мобильный телефон. Но тот не работал.

— Надо идти, — сказал он.

— Хых, по водам? — спросил Вася.

Аэромонах взглянул ясно на него.

— Ты же меня перевезешь? Водогребщик?.. Есть один добрый такой стих у Твардовского: мол, перевозчик-водогребщик, отвези меня домой…

— Но ты, отче, покушай сперва, — сказала Валя, протягивая ему ложку.

— Да, спасибо, там Гоги — алтарник и наш механик, а к тому же и повар, уже наготовил.

— В монастыре?

— Нет, здесь церковь, приход, я там служу. Гоги так, прибился к приходу, в работниках. Наверное, с ног сбился… Но трапезу с вами я разделю.

Он встал, прошел к реке и умылся, шею протер, расчесал бороду пятерней, волосы закинул назад. Вернувшись, он встал против тлеющего костра и начал читать молитву:

— Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь, — и с этими словами он перекрестил обгорелую кастрюлю, хлеб.

Втроем они сели вокруг кастрюли. Ложку Вася себе вырезал из полена, у остальных были алюминиевые, взятые у Птицелова.

— Да! — спохватился аэромонах. — А где же ваш третий?..

— Бернард? — спросила Валя. — Так во-о-н гуляет.

Все посмотрели на дальний край острова.

— Не вижу… То есть… там что-то такое… Зверушка?

— Новозеландец, — сказала Валя с гордостью и позвала: — Бернардик, Бернардик!

И кролик услышал ее, встал на задние лапы, навострил уши — и в одном сквозила дыра.

— Иди сюда, Бернардик! — крикнула Валя.

И кролик опустился на передние лапы, помешкал еще и вдруг запрыгал к ним. Валя счастливо рассмеялась, захлопала в ладоши. Аэромонах снова сильно подергал себя за ярую бороду.

— Кхм, чудны поистине дела Твои, Господи, — проговорил он. — Я тоже немного странствовал и кое-что видел. Но, оказывается, не все.

Валя подхватила кролика, стала его ласкать, щекотать за ушами, а потом протянула аэромонаху.

— Благослови, отче, Бернарда.

Вася с интересом взглянул на аэромонаха. И тот спокойно перекрестил кролика, поймал взгляд Васи и сказал:

— Ибо тварь Божия.

Валя дала кролику хлеба, каши.

— Помой руки, — потребовал Вася.

— Чиво? Фася? Он жа чистый.

— Бегает брюхом по земле.

— Он не брюхом, а лапками.

Они еще пререкались некоторое время, и наконец Валя уступила, сходила к реке. После этого все приступили к обеду или, скорее, уже к ужину. Но аэромонах много не ел, так, несколько ложек да кусок хлеба поджаристого. А Вася с Валей налегали на кашу и очистили всю кастрюлю.

— Иди помой, чай будем варить, — сказал Вася.

— Чиво это я? — возразила Валя.

— Я свое отработал, — напомнил Вася.

— Ты-ы? — спросила гнусаво Валя, накручивая темный локон на палец. — Как?

— Так. За дровами плавал. Дрова рубил. Костер разжигал. Это моя мужская работа. А твоя — кастрюли мыть.

— Так у нас жа анархия свободная или нет?

— Анархия — значит безвластие и ненасилие. Власти и насилия нет. Но обязанности по справедливости и совести — есть, — сказал Вася. — Совесть наш второй закон.

— А первый? — поинтересовался аэромонах.

— All you need is love, — пропел Вася.

Аэромонах глядел на него изумленно.

— Хм, хм… вот не думал, что так-то полетаю… А владыка все пеняет мне на сию страсть к воздухоплаванию. Ему донесли. Но вон какие встречи в полетах случаются…

— Я костер и сама могу разжечь, — сказала Валя.

Голос у нее снова был таким гнусавым, нищенским. Вася поморщился, слушая ее.

— Так и разжигала бы. И за дровами плавала бы. Чего же?

— А я и хотела! Так ты не взял!

Вася возмущенно пыхнул синевой глаз на аэромонаха.

— Ну, Аки Икар-Иона! Рассудите нас.

Аэромонах рассмеялся

Аэромонах рассмеялся, услышав, как его именует этот рыжий малый с обгорелым носом, сквозящей легковейной бороденкой. Но тут же принял серьезный вид и возгласил:

— Сказано: жена да боится своего мужа. И еще: мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее.

Валя чуть не запрыгала. Сияя, она взглянула на Васю.

— Слыхал? Как церкву! Меня!

Вася пожал плечами.

— Хых, мне-то что? Что церковь, что драмтеатр. Я лишь хочу справедливости. Ты, Аки Икар-Иона, прямо и просто скажи: мыть ей посуду или не мыть?

— Мыть, — сказал аэромонах.

И Валя, приуныв, взяла кастрюлю и отправилась к воде.

— Интересный кроль, — заметил аэромонах, взирая на Бернарда. — Никогда таких не видел.

— Новозеландская порода, — сказал Вася.

— А имя какое непривычное.

— Это ей взбрело. Приснилось.

Оба они посмотрели на сидевшую у воды Валю. С мученическим выражением она драила щепкой кастрюлю.

— А если бы приснилось… съесть его? — продолжал рассуждать Вася. — Хых, хы-хы, хы-хы… Правда, я сны тоже люблю. Хотя вроде и безделка. Ну мало ли что… Фантастика там всякая… А завораживает.

— Отец Павел Флоренский, тот, что сгинул на Соловках, очень серьезно к этому относился. Есть у него книжка «Иконостас». Не читывал?

— Я церковные книжки не читаю.

— Ну, это и не церковная, а скорее философская. И начинает ее он именно со снов. Отталкиваясь от книги Бытия, где сказано о сотворении неба и земли, говорит о двух мирах, суть видимый и невидимый. И эти-то миры и соприкасаются. Есть у них горизонт соприкосновения. А сия зона — зона снов. Так вот сон есть первейшая ступень на лестнице, что ведет в мир невидимый. Только надо различать. Одни сны, в общем, так, помесь лани с лошадью, отражения дневных забот и всяких мечтаний, помыслов. Эти сны обычно бывают ночью. А вот есть иные сны, нисходящие к нам по этой лествице. Такие сны бывают уже под утро, пред пробуждением. Они-то самые важные, глубокие и значительные, даже пророческие, со своим стремительным временем. Один спящий пережил год французской революции с баррикадами, погонями, казнью короля. Потом и его самого схватили и положили под нож гильотины. Раз! И отсекли голову. А это железка от спинки кровати упала ему на шею. Он и пробудился.

— Хых, хы-хы, хы-хы, — весело засмеялся Вася. — Может, когда-то и мы проснемся!

— Ну да. И даже безо всякого сомнения. Этот сон разбирается в учебниках психологии. Отец Флоренский утверждает, что время во сне течет наоборот, и, следовательно, мир невидимый — мир обратный. То есть удар железки и породил весь сон, от казни до начала.

— Хых! Хы-хы-хы, — смеялся Вася. — Но то же и здесь!

— Что именно?

— Я всегда говорил, — заговорил с жаром Вася, — что мы живем во вчерашнем дне. Это такое жутковатое кино. Новая эпоха должна была начаться после Второй мировой войны, после бомбежки Японии, после Гитлера, Сталина, — в эти годы человечество достигло дна зла. Должна была начаться новая эра разгосударствления. Этого не произошло по каким-то причинам. И время остановилось. Мы живем по ту сторону разума. Это мир наоборот. И кто-то должен снова включить время — время настоящего. И это время — вне государств, границ, насилия. Насилие должно быть объявлено вне закона. Вне закона любви. А это единственно разумный и современный закон.

— Согласен, согласен насчет закона твоего. Ведь это и есть закон христианства. Это и есть самое главное, что принес Иисус в наш мир. Только это. А все остальное… слишком усложнено. Я бы упростил. Хотя бы и службы — по три часа и более. А ведь не это главное. У нас думают: выстоял вечернюю службу или всенощную, выстоял очередь на морозе на Великое Водосвятие, кланяясь и молясь. Если ведомы еще слова молитвы-то. И все. Ты истинный христианин. И ничего боле не надобно. Тогда как в три часа можно ведь пойти поправить забор старой немощной соседке, верно? И то будет во славу Господнюю. Ибо Бог есть любовь. Се и есть служение мирянина. В любви главное служение и свершается. А поклоны бить… что ж, эта гимнастика любому доступна. Истина-то в чем? В том, что истинных христиан в нашем мире — раз-два и обчелся. А свечку и обезьяна подержать может.

— Хых-хы-хы! — восхищенно засмеялся Вася. — И даже собака Баскервилей!

— Ну, насчет собаки не знаю…

— Обло-Лаяй, — уточнил Вася.

— А то, что мы живем кверху ногами — да. Так и есть. Но это не тот обратный мир, о котором толкует отец Павел в «Иконостасе». Он-то от снов и переходит к иконописи и узревает в иконе обратную перспективу. То есть в иконе, как и в том сне про революцию, время течет от настоящего в прошлое. Но и в будущее, конечно… Об этом хорошо рассуждал и академик Раушенбах. Про мистическое пространство и обратную перспективу икон. Слыхал про такого?

Вася отрицательно покачал головой.

— Ну, он разрабатывал космические аппараты, что снимали обратную сторону Луны, готовил с другими полет Гагарина.

— И что, был верующим? — спросил Вася.

— Да. Он так говорил. Вот, в одной комнате изображены какой-то человек, а рядом его ангел-хранитель. С математической точки зрения — это четырехмерное пространство. Раньше иконописец изображал персонажей невидимого мира монохромными, а видимого — в цвете. Но потом это изменилось. И все стали писать в цвете, а один мир от другого отделять облачками. Но мы-то видим, что и над облаками тот же видимый мир, так? Да. И так и произошла великая утрата мистического пространства иконы. Очи иконописца все больше оплотнялись. Реализм и разрушил все… Современная икона, ох, прости, Господи, стала плоской и скучной. Это уж так… — проговорил аэромонах, замолкая и глядя куда-то вглубь.

— А что же такое обратный мир? — напомнил Вася.

— Обратная перспектива? — ожил аэромонах. — А это прямоугольник, который трапецией уходит вглубь картины, расширяясь. И видение со многих точек зрения.

— Как у Пикассо?

— Ну да… наверное. И иерархическое увеличение главных фигур по сравнению со второстепенными.

— А в снах? — спросил Вася, принимая у Вали кастрюлю, полную воды, и подвешивая ее над углями.

— Мнимое пространство, обратное нашему. И следствие там предшествует причине.

— Хых, то бишь, может, я сейчас где-то в какой-то… комнате, и мне льет сосед, придурок с пузырем в мозгу из-за повторной белки, за шиворот воду, и мне видится эта река, этот остров и все в обратном порядке: плавание, работа на ферме, встреча с приятелем Никкором, свадебным фотографом, и его девушкой, чужой вообще-то невестой, чью свадьбу он и приехал снимать в город, а я вызвал его на Соборную гору, чтобы занять немного деньжонок?..

— Уж тут я не знаю, — проговорил аэромонах, поглаживая бороду — да и подергивая ее. — Это уж скорее мне кто-то льет за шиворот, Мишка, ребятенок одной прихожанки из хора, проказливый… но уже звонарь. Так ни у кого звоны не получаются. Гоги хорошо звонит, но в сравнении с Мишкой — грубо, тупо. У мальчонки звоны нежные идут, серебряные…

— Хых, хы-хы… занятно все это. Мне как-то снилось, ну, там, всякая ерунда, блуждал по улицам, остановил за руку прохожего, чтобы спросить: сон это или явь? Но прохожий с возмущением вырвал руку и поспешил прочь, у него были какие-то неотложные дела. Заметив двух мужиков, собиравшихся войти в пивнушку возле кинотеатра, обратился к ним. Первый даже не стал выслушивать до конца и шагнул внутрь, ему не терпелось выпить. А второй задержался и выслушал. И ухмыльнулся. «Сейчас мы тебя так отделаем, что ты сразу врубишься, сон это или не сон!» — «Э, нет! Это мне не подходит», — ответил я и пошел дальше. Проходя по улице Дубнинской, заметил свое отражение в витрине продуктового магазина. Остановился, вгляделся внимательнее. Волосы у меня были зачесаны налево. А обычно — направо. Следовательно — все сон. Очень просто!.. Но я не был до конца в этом уверен. И зачесал волосы сильнее. Пошел дальше и подобрал с подоконника первого этажа какую-то соринку, вроде бы кусочек отслоившейся краски, и приклеил ее к виску. Итак, когда я окажусь в другом измерении, то сразу пойму, снилось ли мне это или все было на самом деле. Но хорошо бы знать признаки этого другого измерения. Ведь и сейчас я нахожусь в каком-то измерении. И ничего не могу понять. Все как-то слишком обычно и в то же время странно. В мучительных раздумьях я шагал по улице… пока не оступился и не попал в свою квартиру. Почему-то сразу врубился, какое это измерение. И какой город, какая страна. И даже число: тридцать первое января. То есть обычно я в нем и пребываю. Вернулся, значит. Полный порядок. И сном было все то, что происходило только что возле пивнушки, потом на улице Дубнинской, когда смотрел в витрину… и зачесывал волосы налево? Да, налево, налево. То был — сон. Это — явь. Потягиваясь и зевая, побрел в ванную, вошел… и с любопытством взглянул в зеркало. Хых! Хы-хы-хы… Волосы старательно зачесаны направо. А если бы налево? Тогда засомневался бы, в том ли нахожусь измерении? В каком «том»? Ну, где обычно зачесываешь волосы направо. Да люди во сне и по карнизам ходят, а уж волосы зачесать во сне куда угодно можно. Все это не аргументы. И всякие эксперименты тут попросту нелепы и смешны. Но что-то меня продолжало смущать во всем этом, что-то необъяснимое, зараза…

— Отец Павел и говорил, что это мир, где нас обступают лики идей.

— А ведь несколько лет спустя — а точнее здесь сказать: много ночей спустя, ведь с годами мы связываем скорее дневную, осознанную жизнь, а жизнь ночная как бы и не учитывается, — продолжал Вася, кладя веточки на угли, — так вот, много ночей и снов спустя мне приснилось собственное лицо с той же соринкой на виске. Вот же! Хых-хы-хы-хы… Значит, там я продолжал ходить с этой меткой.

— Да, мы ведем обычную дневную жизнь, а наши ночные двойники, возможно, продолжают существование в мире снов, — откликнулся аэромонах. — Но все это не отменяет значимости мира этого. Наоборот. От дневной жизни зависит существование ночного двойника. Сиречь — души. Во сне нам и дано ее созерцать в красках. — Он оглянулся. — Но и краски этой действительности как хороши-то! Нет, не хотелось бы мне сегодня утопнуть, прости Господи. Но пусть будет не по моему желанию, а по Твоей воле. Чайку попью да и отправлюсь.

— Батюшка, а венчать нас? — спросила Валя. — Да, Фася?..

— Я не буду, — буркнул Вася.

— Фасечка?! Так ты мене не любишь?

Вася отвернулся.

— Фася! — в отчаянье крикнула Валя.

— Да люблю, — ответил он. — А венчаться не буду.

— Чиво?

— Ну чего я должен в цирке этом участвовать? Не верю, не хочу и не буду.

— Не слушай его, отче, — попросила Валя. — Он сам не знает, чиво говорит.

— Знаю, — возразил Вася. — В вашего бога я не верю. Что тут толковать.

— Замолчи, Фася!

— Да что ж, пусть говорит… — сказал аэромонах. — Эка невидаль. Все мы росли в стране воинствующего атеизма. Я и сам не верил.

Валя вытаращилась на него.

— Ты, батюшка?

Тот кивнул.

— Я самый.

— Чиво ты такое говоришь?

— Ну, не я первый. Был у меня предшественник, как говорится, покруче. Савл. Он же Павел, гонитель ранних христиан. Свалился с лошади и уверовал. Стал апостолом.

— А ты с чего свалился? — спросила Валя.

Тот улыбнулся, погладил бороду.

— Ни с чего. Был обычным студентом, веселился, не пропускал ни одной пирушки, с девками баловался… А однажды ночью очнулся — как в пустыне. Вот пустыня — и никого. И ничего, только песок… черный, песок во все стороны. Его можно вместо воды пить. И есть вместо пищи. И мне стало скучно. Потом тоскливо. Затем уже и ужас охватил. Как, мол, только пустыня, одна пустыня, и ничего больше? Никогда ничего? Нет же! Есть иное. Такая мысль вдруг озарила. И все. Снова уснул. И мысль эта вроде бы тоже во мне задремала… но не пропала. Продолжал я в том же духе. Окончил институт…

— Какой? — спросил Вася.

— Архитектурный. Устроился работать в одну строительную фирму. Тоска! То, что мы возводили, имело мало отношения к архитектуре. Жить в таких домах — унижение человеческого достоинства. Но деньги, деньги — все делали деньги. Я тоже включился в этот увлекательный, а по сути пустой процесс. И вскоре пустоту и ощутил… Ну и однажды поехал на встречу с должником… Нет, сперва про музей. Знаете, музей имени Пушкина есть в Москве? Бывали вы там? В Москве?

— Я там родился, — сказал Вася.

— В музее, Фасечка? — спросила Валя.

— В музей нас водили в школе, — сказал Вася.

— В школе? Ну, тогда вряд ли замечал, что музей этот похож на гору. Тем не менее, как туда проникаешь? Через двор со старыми мощными лиственницами. Они еще хорошо так курятся смолой и хвоей… такие я видел на Урале. Пространство внутри довольно странно устроено. Невероятным образом там соседствуют мумии и иконы, древние осколки и полотна шизофренического двадцатого века. И всегда непонятно, как ты попадаешь со второго этажа на первый. Ну, в общем, по лестнице, но этого как-то не замечаешь. И даже не знаешь, может быть, там три этажа? Три уровня?

— Три уровня? — переспросил Вася.

— Ну да. Мумии и черепки, саркофаг женщины с испачканным внутри днищем, вавилоно-ассирийские различные магические штучки. Это первый. Светская живопись — второй. И средневековый зал, и залы западного искусства четырнадцатого тире шестнадцатого веков — третий. Вот в этой последовательности и стоит путешествовать внутри горы. Надо признать, что образы, лики, взгляды третьего уровня глубже, насыщеннее, многомернее всего остального. Короче, путешествие из подземья в небеса. И возвращение на землю: пиво, сигареты, мороженое, газеты, журналы, билеты, солнцезащитные очки, игрушки, детективы. Метро, духота. Стук колес. При взгляде на человека в тюбетейке, смуглого, средних лет, черноглазого, очень спокойного, не возникает опаски. Хотя он, наверное, правоверный мусульманин. Но скорее всего туркмен или узбек. А все настороженно смотрят на других гостей столицы — горбоносых и чернявых, горянок в черных платках… Так вот, ехал я на встречу с одним человеком, он должен был отдать мне деньги, долг. Встречу мы назначили на «Театральной»… Это был второй вагон. Хотя сразу я и не обратил внимания на это. Следующая станция была «Кантемировская». И на ней в вагон вошел как раз старик в полосатом халате и тюбетейке, прокаленный азиатским солнцем, с жидкой седой бороденкой, а с ним женщина средних лет, в пятнистом платке, луноликая, с большими миндалевидными глазами. Только их да платок я и видел, это же час пик, народу — как сельдей в бочке… Я так и уставился на нее. Дело в том, что предыдущей ночью, то есть двумя ночами раньше, мне приснился забавный сон. Про музей имени Пушкина. Я любил там бывать, испытывая жажду иного. И снова собирался туда сходить вскоре. Но во сне уже и отправился. Тут надо вот что заметить. Это был второй сон уже про музей. То есть продолжение, как у тебя, Василий, про соринку-то… А первый я хорошо запомнил и даже записал, ибо он был все же красочен и необычен. Снился он мне около года назад. Вот этот первый сон. Слушайте. В музее играл камерный оркестр. Всюду прохаживались нарядные дамы и господа. Ну это-то еще и не странно, там время от времени устраивают что-то такое… Но посредине зала на возвышении в саркофаге лежала чудовищно толстая женщина — царица, как понял я. Все как будто чего-то ждали. И вот явился некий маг. Музыка стихла. Этот маг взошел на постамент и начал совершать пассы над царицей. И та вздрогнула и приподнялась. Глаза ее были закрыты. Маг изо всех сил старался, но царица не смогла удержаться в сидячем положении и рухнула, выпустив жутко смрадное облако, трупный дух… Снова заиграл оркестр, что, видимо, тоже было средством оживления. Но ничего не вышло. К магу приблизились несколько человек, прикрывая носы платками. Посовещавшись, они приняли неожиданное решение: принести в жертву меня. Тут же ко мне направились служители. Я попятился, потом повернул и пошел прочь. Собственно говоря, в чем дело?.. К чему такое внимание к моей скромной персоне, спасибо… Они — за мной. Я — бегом от них. Некоторое время погоня продолжалась, я лавировал среди скульптур, бежал мимо картин, прятался за колоннами, пока на одном из поворотов не поскользнулся, и тут-то на меня навалились и, заломив руки, поволокли к царице… Хатшепсут, сразу же решил я, проснувшись. Почему?

— Почему? — эхом откликнулся Вася.

— Да я как раз прочел книжку «Дервиш и мумия царицы Хатшепсут». Не приходилось читать?

Вася отрицательно покачал головой.

— Автор Тимур Зульфикаров. Кто-то мне порекомендовал. Да, один парень, что баловался восточными делами, травку курил… Ну в общем неплохо. Иногда казалось, что автор под кайфом и писал. Но это, конечно, скорее всего прием такой. А после сна мне еще стало любопытно: неужели сама царица мне, грешному, и приснилась? Я нырнул в интернет. И разузнал кое-что о настоящей царице Хатшепсут. Это была энергичная женщина-фараон. Однажды она отправила экспедицию в страну Пунт. Экспедицией руководил вельможа, и длилась она три года. Египтян встречали царь Пунта — бородатый, стройный, и его жена верхом на осле, так она была грузна, жир на ногах и руках показан волнами. Я видел картинку. Ученые предположили, что она страдала слоновой болезнью. Египтяне набрали черного дерева, малахита, золота, слоновой кости, обезьян, жирафов и благовония. И отправились назад. В Фивах их с почестями встречала сама Хатшепсут. Эта Хатшепсут была незаурядной женщиной и правила в пятнадцатом веке до нашей эры более двадцати лет, будучи вначале женой родного брата, много строила, восстанавливала после нашествия врагов и даже руководила одним военным походом — в Нубию. Так я узнал, кто мне приснился. Не Хатшепсут, а та царица Пунта, скорее всего… Но вот что было дальше. — Аэромонах нагнулся, подобрал веточку и бросил ее в костер. — А ночью перед поездкой на встречу ради долга, о которой я веду рассказ, мне она снова приснилась — уже несомненно она, прекрасно гибкая, черноволосая, с лучистыми такими вот миндалевидными глазами. И снова в том же музее. Мы собирались заняться любовью… да, прямо там, среди черепков и ваз… прости Господи. И буквально в то же утро, раненько, я снова засел за компьютер и опять начал рыть инфу про эту царицу. И узнал кое-что новенькое. Мумия царицы считалась пропавшей. Как вдруг обратили внимание на мумию в Египетском музее Каира, лежавшую на третьем этаже. Раньше думали, что она принадлежит кормилице царицы. Была еще и мумия неизвестной царицы, на которую тоже думали, что она может принадлежать Хатшепсут. И тогда провели анализ ДНК бабушки Хатшепсут и самой царицы и установили неопровержимо, что кормилица и есть Хатшепсут. Раньше высказывалось мнение о насильственной смерти царицы: мол, пасынок, Тутмос Третий мог отомстить ей за отстранение от престола. Но теперь уже установили, что скорее всего царица умерла от болезней, у нее были диабет, рак печени, опухоль кости. И была она тучной женщиной!.. Ум за разум от этих снов и подробностей заходит. Кто же мне снился в первый раз, да и во второй? И кого я вижу прямо сейчас? Ведь неспроста же я вижу эти миндалевидные глаза? — Аэромонах усмехнулся сумрачно. — А надо сказать, что я был, как, похоже, и ты, человеком несуеверным. И вся эта волна поклонений мощам вызывала у меня, ну, скажем, брезгливость. Все эти крестные хождения, удары лбом слишком напоминали повальное сумасшествие. Еще и глотание якобы плоти — хлебушка да питие кровушки — вина…

Вася согласно закивал, лыбясь.

— Ну а здесь меня так разобрало, что я тут же решил выйти за этой среднеазиатской парой, как только они начали пробираться в толпе на Павелецкой. Зачем? Сам толком не знаю. Наверное, посмотреть, какова же фигура у этой новоявленной Хатшепсут. А может, ее и зовут так же?.. Если она толста… то… то… и не знаю даже… Это же тогда что-то невообразимое?

Вася кивнул, потирая нос в веснушках.

— В общем, это было какое-то наитие. И я вырвался следом за ними из толпы, намереваясь сесть в следующий поезд и ехать дальше на встречу…

— И что? — уже нетерпеливо спросил Вася. — Какая у нее была фигура?

Аэромонах устало опустил плечи и сгорбился.

— Что? — снова спросил Вася.

— Я так и не успел толком разглядеть. Через минуту в туннеле прогремел взрыв. Между Павелецкой и Автозаводской.

Вася вскинулся.

— Взрыв?

Аэромонах кивнул.

Вася не знал, что сказать. Аэромонах тоже молчал. Зато душераздирающе кричали чайки над рекой, пикировали, хватали что-то с воды, может и рыбешек.

— Что ты думаешь об этом? — наконец спросил аэромонах.

Вася, сдвинув брови, упорно смотрел на него.

— Мм? — снова произнес аэромонах.

— Это… это Семьдесят Второй! — внезапно выпалил Вася.

— То есть? — переспросил аэромонах.

— Семьдесят второй уровень, — сказал Вася. — То есть семьдесят второе воображение… не знаю. Об этом вообще лучше спросить у Вальчонка. — Он обернулся к ней. — Вальчонок, давай рассказывай, что это такое. Семьдесят Второе?

Валя растягивала губы в улыбке.

— Да не знаю я…

— Ну как? Ты же сама говорила: мол, Семьдесят Второй, Семьдесят Второй, — напомнил Вася.

— Ну-у… говорила. А чиво?

— Объясни нам уже.

Валя глубоко вздохнула, глядя на чаек.

— Ну-у-у… — протянула она, хватая локон, накручивая его на указательный палец. — Да.

— И что это?

— Это? Ох… Семьдесят Два?.. Это… это столько ступенек.

— Ступенек?

— Ну да. Так толковал Ёська.

— Ёська? Какой еще?..

— Ёська. Мы его звали Ёжиком, Ёжкой. Чернявенький, носатенький. Курносенький. Все шмыгал. Прибился одно время к нам. Как никто умел просить. Заводил какие-то тары-бары. В глаза так заглядывал. Проникал. А глаза у него были светлые, зеленоватые, хоть и жид. Кудрявенький. И ему большие деньги давали, никогда — металлические. Токо бумажки. Пятьдесят, сто, раз прямо пятитысячную. Мы прям дурели. А он лишь грустно так улыбался. Прозрачный такой был.

— Поистине чудно! — выдохнул Аки Икар-Иона. — Милостыню иудей просил?

— Хто?.. ну ага, жидовин. Но он не с нами жил, а откуда-то приходил, где-то у него каморка на теплотрассе имелася. Мюсляй подсылал нас за ним следить, но Ёжка — шмыг — и нету. Но так-то он половину денег Мюсляю отдавал.

— Это что за мытарь? — поинтересовался аэромонах.

— Мюсляй — крестный отец русских нищебродов, — сказал Вася. — И что?

— И все. Потом он так же пропал, как и появился. Был слух, что его видели в Москве на вокзалах, на папертях… Мартыновна говорила, что он вообще не нищий, а следователь.

— Какой следователь?

— Ну такой, для книжки.

— Исследователь?

— Аха, следователь.

Валя вздохнула.

— Мюсляй очень сердился. И поехал за ним.

— Да?.. Отыскал?

— Говорил, что да. Нашел и прибил.

— Как?.. В смысле? Убил?

— Не-а, дал по шеям. И повел на вокзал. Но тут их полиция остановила. Забрали, а потом Ёжку выпустили, а Мюсляя еще держали и позже вывели и дали пендаля. И все.

— Как все? Больше Ёжку не видели?

— Не-а. А на самом деле — неизвестно, так говорила Мартыновна, куда Ёжку отправили.

— Дерьмо, проклятье, — откликнулся Вася. — Чудище Обло-Лаяй тут как тут.

— А может, не чудище, — возразила Валя.

— Ну а кто?

Валя пожала плечами.

— Может, и не полицаи то были, а наоборот… посланники. По той лестнице и увели, кто знает.

— Цирк какой-то. Ты внятно, Вальчонок, способна сказать?

— Что? Что?

— Про лестницу?

— Ну да. Лестница. Уходит вверх. А кто и без нее обходится. Вот Мартыновна… — И Валя напела: — А хто бы дал мне-э голубицу, / Вещающую беседами? / Послал бы я ко Иакову, / Отцу моему Израилю. / Отче, отче Иакове, / Святый мой Израилю! Пролей слезы ко…

— Чего ж ты дальше не поешь? — спросил Аки Икар-Иона.

Валя посмотрела на него, крутя локон и допела:

— …ко Семьдесят Второму.

— Откуда ты такое знаешь? — спросил аэромонах.

— Песенки-то?.. От Мартыновны. Она была артисткой. В хорах пела. Потом… спилася. Да и улетела.

— В смысле? Померла? — спросил аэромонах.

Валя отрицательно покачала головой.

— Не-а, батюшка! Не померла. Обещала, что голуби ее унесут безо всяких лесенок к Семьдесят Второму. Так и случилося. Ее одну голуби облепляли — ну ровно такая большая птица по соборному двору-то ходила. Ху-ууугу!.. Ее туристы фоткали. А в назначенный ею день она и порхнула.

— И… видели?

— Не-а. Как сама она полетела, не видали. А как платок сверху падал — точно, видали. Да зацепился за макушку дерева. Сашок, один мальчонка, полез и оборвался, сильно зашибся. Хотели потом найти какой шестик и снять. И найшли. А там же казаки эти бродили, день-то был возвращения Одихитрии. Ну и прогнали. А как на следующий день пришли — нету платочка. Но это точно был ее, Александры Мартыновны, народной артистки певицы.

— Хых-хы-хы, — смеялся Вася. — Тут все покруче, чем у тебя с музеем, Аки Икар-Иона.

Аэромонах кивнул, поглаживая бороду.

— Ибо жизнь и есть чудо. Для того Господь и наделил нас воображением.

— Меня — только тридцать вторым, — сказал Вася. — А ее — Семьдесят Вторым.

— Видно, таков промысел о рабе Вале.

— Вот видишь, Вальчонок, — сказал Вася. — Я указом всех освободил и в первую очередь тебя. А ты рабой осталась.

— Так рабство у Господа и есть высшая свобода, — спокойно возразил аэромонах. — Ибо сказано: «Освободившись же от греха, вы стали рабами праведности». И самим Иисусом сказано: «Итак, если Сын освободит вас, то истинно свободны будете». Грех тяготит, гирями виснет на ногах, на руках, да на вые. — Он похлопал себя по загорелой шее. — Свобода от греха и есть настоящая, а не выдуманная и опустошающая. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

— Ну да, как же, — откликнулся Вася, снимая с огня бурлящую кастрюлю и засыпая в кипяток чай. — Фу-у… Надо же во всем подчиняться главному начальнику вашему. А то чуть что: геенна, огонь, смола, то-сё, черти.

— Так сам и выбирай. Никто не неволит. Стрекалом не жалит в выю. Но так называемая земная свобода, свобода без Бога, ущербна, ибо никуда не восходит.

— Как никуда? Ко всеобщему счастью. К Городу Солнца нового типа, анархистского.

Аэромонах усмехнулся, принимая стакан в подстаканнике с дымящимся чаем.

— Это уже строили безбожники-то. Французы строили. Русские. Солнце-то все кровавое да из кишок у них и получилось.

— Хых, как будто христианствующие кровь не проливали и не проливают. Взять хоть бои украинские! — воскликнул Вася, пыхая синью глаз. — Все крестятся, молятся, со свечками в соборах простаивают — да с каким азартом режут друг друга! Что с той стороны христиане, православные, что с этой.

— Не только православные там, — откликнулся аэромонах. — Но твоя правда — режут брат брата. Я ездил туда и видел.

— Зачем?

— По просьбе брата Акинфа, с которым мы вместе в трудниках пребывали в монастыре в архангельских лесах.

— На севере?

— Да. Ведь после того памятного случая в метро я и понял, что не так живу и не то делаю. Что делаю? Да деньги, что же еще. Я и ехал-то получать долг… И так и сгорел бы в том вагоне, а зачем жил? Для чего за партою сидел? Книжки читал? Деньги чтобы делать? В мир, полный зла и красоты, за тем и явился? Просто деньги делать?.. Тут уже меня по-настоящему до самых печенок пропекло. И я уволился, долг тот простил, по наитию зашел в храм Илии в Обыденском переулке, еще не ведая, что два дара получу. И получил: первый — там крестился. Ну а второй — возмечтал о воздухоплавании. Ведь Илия пророк и есть покровитель воздухоплавателей-то. Но сначала я ушел странствовать и оказался в краю белых ночей, на севере…

— Видишь, Фасечка, — сказала Валя. — Снова к северу нас ведет… И правда, нету ночи?

— Да, летом так и есть — светло, ровно днем, ну так, как будто под вечер… Хорошо, покойно, ясно. Это ночи созерцания и есть. Сидишь у реки на камне, следишь за водами, за макушками елей, окрашенных негасимою зарею, слушаешь тихое ворчание тайги и через красоту постигаешь благо всего мира. Она-то более всего ко Господу и влечет неудержимо. Ведь что наилучшим образом может выразить восторг и благоговение человеческого сердца?

— Песня, — тут же откликнулась Валя.

— И молитва, — сказал аэромонах. — А наилучшее — молитвенная песнь, как у Давида-гусляра или у Соломона в «Песни песней».

— Ой, а спой нам, батюшка, — попросила Валя.

— Потом, погоди… Так вот и подумайте над этим. Сердце в молитве да в простом восклицании: «О мой Господь!» со всей полнотой себя только выразить и может. Можно и просто воскликнуть: «Как красиво!» Но почувствуйте, как говорится, разницу.

— Хых, а в чем она?

— В благодарности, — сказал аэромонах. — И в высоте твоего восклицания. Благодарное-то восходит выше всего мыслимого. А человеку надобна эта бесконечная высота. И она только в Господе открывается. Ученые не могут решить, конечен или бесконечен мир. До каких пор будет продолжаться расширение Вселенной после взрыва. А все уже ясно. Мир во Господе бесконечен. А мир материалиста конечен. А в бесконечности и кроется свобода.

— Ху-ууугу! — воскликнула Валя, хотя, возможно, ничего не поняла.

— И так сидишь, творишь молитву белой ночи, а потом начинается день трудника. Колка дров, уборка навоза…

Вася не выдержал и, просмеявшись, спросил:

— За кем?

— За скотом. Там скотный двор был. И за людьми, — спокойно отвечал аэромонах, — чистил нужники. Такова стезя трудника. Проверка идет на вшивость. Три года там и прошли. Напарником у меня был украинец Володя, после пострига получивший имя Акинф. Вот он меня и зазвал в украинские пределы, на восточные земли, где пошла эта бойня. И, вернувшись, я, недостойный священник Виктор, властью, данной еще Василием Великим, отлучил на двадцать лет от святого причастия, а стало быть, и от отпущения грехов, всех, кто сподобился по своей воле вооружиться и махнуть на войну — резать и бить братьев в Украине. И туда же присовокупил и всех подстрекателей к этой резне кровавой, отлучил их от причастия на десять годков. Аминь.

— Неужели это правда? — спросил Вася.

— Зачем мне врать?

— А мне? — напомнила о себе Валя.

Он с улыбкой протянул руку и погладил воздух у ее лица.

— А ты мне и так веришь, без моих ухищрений.

— Аха, отче!.. — воскликнула Валя и хотела поймать его руку и поцеловать, но аэромонах руку убрал.

— И что, как на это отреагировала Обло-Лаяй?

Священник остро взглянул на него.

— То есть?

— Ну начальство?

— Если ты имеешь в виду светскую власть, то что тут говорить, мы ей не подвластны. А церковная… По-всякому, конечно. Кто-то выражал недовольство. Были и угрозы последствий. Но я-то монах. Это батюшку, обремененного семейством, ребятками малыми, легко припугнуть. А мне бояться и нечего. Ибо одного только боюсь: быть неугодным Господу. А больше никого и ничего. Могу снова в тайге навоз убирать, дрова колоть… Да любоваться на свет немеркнущей зари на маковках елей да церкви. Мне и весь мир, как церковь с такими маковками.

— Вальчонок, ну, допила ты чай? Дай мне стакан, во рту пересохло, — нетерпеливо сказал Вася.

— Уж будь добр, Василий, — сказал аэромонах, — напивайся чаю да и свези меня на тот берег.

— Батюшка, куда же ты? — завороженно глядя на львиное лицо аэромонаха, спросила Валя. — А как же спеть? И обвенчать?

— Да вы уже на небесах обвенчаны, — ответил священник Аки Икар-Иона.

— Ну а спеть?

— Хорошо!

Аэромонах тряхнул просохшей гривой и начал читать нараспев грубоватым, но проникновенным голосом:

— Пришел я в сад мой, сестра моя, невеста; набрал мирры моей с ароматами моими, поел сотов моих с медом моим, напился вина моего с молоком моим. Ешьте, друзья, пейте и насыщайтесь, возлюбленные!

— И все? — спросила Валя. — А дальше, батюшка?

— А дальше он тебе споет, — ответил аэромонах, вставая. — Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь. — Священник кивнул Вале и Васе и добавил, что пойдет собирать парашют.

— Фася, — сказала Валя, когда босой священник ушел, — давай с ним уйдем.

— Мм, Вальчонок, мы кого только ни встретим, с тем ты готова жить.

— Не-а, на ферме я была не готова жить… ну их. Эдю этого как спомню, так аж мурашки бегут. Рыло мама мыла мылом. Ху-ууугу!

— Пусть он идет своей дорогой, а мы своей.

Священник собирал парашют, Валя пошла ему помогать. Вася допил чай и отправился смотреть лодку. Пощупал баллоны и решил подкачать. Косые лучи малинового солнца, зависшего над рекой, освещали остров, дерево, тлеющий костер. Лица Вали и священника были густо-розовыми. Своего лица Вася не видел. И парашют казался розовым. Вася улыбался, бормоча: «Ганкго, крласота…»

Священник надел куртку, обулся, взвалил увязанный стропами парашют на спину, и направился к лодке. Валя шла следом.

Он положил куль материи в лодку, влез и сел сверху, следом в лодку забрался и Вася.

— Отче, благослови Фасю! — попросила Валя.

— Хорошо, — ответил он. — Я смотрю, харча у вас скудно. Мы тогда с Гоги что-нибудь привезем вам в полдень примерно, если наша колымага на ходу будет.

— Ху-ууугу! — отозвалась Валя, радуясь, что снова увидит этого человека с львиным лицом.

И лодка отчалила. Вася начал грести, гнать волну, казавшуюся Вале кровавой. Ну или густо-розовой. Она поежилась, оглянулась, чтобы увидеть кролика. Увидев, успокоилась и снова воззрилась на лодку, плывущую через большое водное зеркало. Глубоко вздохнула.

Так и стояла, ждала, пока Вася не вернулся.

— Фасечка, благословил тебя отец?

— Хых, отец… Он мне ровесник, наверное, может чуть старше.

— Тут судить надо не по годам, Фася.

— А по чему? По бородам? — спросил Вася и взлохматил свою жалкую бороденку.

Валя засмеялась.

— Аха!

— Ничего, дай срок, будет у меня бородища, как у Карла Маркса. А лучше, как у Кропоткина. Наша, русская. И главное — анархическая. А коммунизм мы не приемлем. Хватит, всех напоили кровушкой, до сих пор не очухаемся. Похмельные бродим. Капиталисты не лучше. А террористов и вырастили американцы-то, это уже все знают. Правда, почему-то забывают и наш вклад в это дело. Мол, вот вам Бен Ладен ваш и заплатил за науку. Так и мы за все это поплатились и еще не раз заплатим. Это и есть общее дело всемирного государства, сиречь — монстра. Неужели уже не ясно, что цивилизация на Земле людоедская именно из-за этого инструмента — государства? И человечеству надо думать, как его упразднить. Мы вот сегодня это и сделали с тобой, мой смелый Вальчонок. Все, баста. Правда, как дальше быть, я не знаю. А? — Он смотрел на Валю, продолжая сидеть в лодке и прикрыв глаза ладонью от солнца. — Каков инструмент распространения на весь мир наших указов и постановлений?

На лице Васи была гримаса мучительного раздумья.

Как солнце опустилось в воды

Как солнце опустилось в воды, они забрались в лодку, укрылись уже двумя одежками, Валиной курткой и Васиным пальто, потому что под спины положили привезенных вместе с дровами жердей из молодых березок. Вася их тщательно обстругал, чтобы не повредить дно.

Лежали, не засыпая, слушали наступающую ночь. Где-то очень далеко вроде бы загудел мотор. Взлаяла собака. А может, косуля. Крикнула птица.

— Какой же инструмент… — бормотал Вася. — Теоретически оно все легко. А на практике. Ну, остров Ганкго. Насилие вне закона. А дальше-то? Полиции тут и так нет. И министров с генералами. Но отменить все указами надо было.

— А церква? — поинтересовалась Валя.

Вася помалкивал.

— Фася, спишь?

— Такие, как этот поп, пусть остаются, — отозвался он наконец.

— То тебе вразумление было, Фасечка! — воскликнула Валя и поцеловала Васю. — Завтра он нас обвенчает.

— Да венчают небось только крещеных. А я некрещеный.

— Он тебе покрестит, Фася.

— Отстань.

— И знаешь, как хорошо нам будет? И давай поплывем к северу. А то вон уже темень… А там маковки сияли бы.

— Сейчас и там темень. Белые ночи у них с мая.

— Так май как раз и будет.

— Ладно, посмотрим… Но ты думаешь, по этой воде уплывешь?

— А по какой жа еще?

— Хых, хы-хы… Нет. Туда ведут другие реки, другие дороги. Это надо к берегу и топать до трассы какой-нибудь. На попутку и — до севера. В сторону Пскова, Новогорода, Питера. А дальше — в Карелию. Или в архангельские леса. Но там холодно. Комарье. Медведи.

— Зато белые ночи. Я думала, это сказки. Оказывается, правда.

— Да ладно тебе врать-то.

— Вот не вру, Фася!

— А я думаю, привираешь… темнишь чего-то…

Кролик возился между ними, перебирал лапами, потом затих, согрелся. Через некоторое время заснули и Вася с Валей. А проснулись все-таки от холода под звездами.

— Какая-то птаха гаркнула, — прошептала Валя.

— Это мы от холода, — пробормотал Вася. — Зря на ночь чай пили… Теперь или мучайся, или вставай…

— И я хочу.

Но они продолжали лежать.

— Какой мне сон увиделся, — сказал Вася. — Хых…

— Расскажи, Фасечка.

— Нет, погоди, надо сперва отлить…

И Вася выбрался из лодки, отошел в сторону. Стоял, задрав голову и разглядывая звезды, огненные голубые и зеленоватые, а то и оранжевые слегка комья, песчинки, шары, осколки. Не выдержала и Валя, вылезла из лодки, присела рядом, зажурчала. Вася оглянулся.

— Ну, Вальчонок, отошла бы, что ли…

— Ой, Фасечка, терпежа уже нету…

Они снова забрались в лодку, тесно прижались друг к другу.

— Бернардика не раздави, — прошептала Валя.

Они лежали, слегка сотрясаясь, позевывая.

— Ну и сон же был… Наверное, самый лучший в моей жизни, — пробормотал Вася.

И он рассказал этот сон.

Дальше я пробирался вверх.

Меня встречали какие-то люди, провожали. Поднимался в толщах чего-то необъяснимого. Всюду подстерегали некие опасности. Но ничего страшного не происходило. Продвигался к неясной цели. И почему-то думал, что это все было, это все мне известно.

Наконец попал в последнее помещение, заполненное громоздкой конструкцией труб, цилиндров, — и внезапно эта конструкция пришла в движение, начала раздвигаться. Мне уже негде было стоять, я забился в самый угол, ужасаясь.

Но — не проснулся и не погиб, а внезапно оказался в городе.

Это был странный, просторный город с гигантскими площадями и внушительными домами. В нем было много храмов. Я не мог определить, какой из религий они принадлежат. Кровли и купола были из золота.

Через город протекала широкая река. Город находился на высоком месте. Я остановился перед зеленой рощей и погрузился в долгое разглядывание. Меня привлекали почему-то зеленые листы, ветки. Потом я вышел на склон и решил проверить, умею ли летать. Странно все-таки, что в бодрствующем состоянии такая мысль в голову не приходит. А во сне — запросто. Но если сон — это отражение земного опыта дневной жизни, то откуда этот опыт самостоятельного воздухоплавания? Воздухоплавания безо всяких приспособлений? Впрочем, жители этого города как раз приспособлениями и не гнушались. Ну а я просто разогнался — и полетел. Воздух подхватил меня и не давал провалиться.

И моим глазам предстала панорама города. Захватывающее величественное зрелище.

Ни дорог, ни машин, ни проводов, ни каких-либо иных примет обычной современной цивилизации. Меня радовало отсутствие проводов: обычно они мешают свободному воздухоплаванию. И днем, выходя из дому после полетов во сне, я поднимаю голову, чтобы оценить возможности полетов во дворах, на перекрестках. Действительно, много проводов. Иногда нависают целые сети.

Я озирал колонны, кровли. Воздух был чистейшим.

Внезапно увидел и жителей города. Они шли группой. Один из них был довольно высок, выше обычных людей и своих спутников в два раза. Он заметил меня, продолжавшего висеть в воздухе. Рядом с ним шагали похожие на него, но не такие высокие люди. Были они длинноволосы, смуглы, бородаты, держались прямо, горделиво. Мне подумалось, что я могу о чем-либо их спросить, и я направился к ним в воздухе. Они уже все заметили меня, но не останавливались. Я завис неподалеку от высокого и сразу бухнул:

— Что меня ждет?

Они с улыбками глядели на меня. И тогда высокий с мягкой улыбкой ответил:

— Ждет.

Я попытался уточнить:

— Беды и радости?

— Да.

Меня этот ответ не устраивал, и я продолжил:

— Что будет больше?

И тут на меня взглянули сочувственно и промолчали. А я лихорадочно соображал, о чем еще надо спросить.

И вспомнил. О методе. Об интструменте. И я спросил об этом.

— Как нам быть дальше? Как расширить остров Гангко?..

Но они лишь улыбались и не отвечали.

И наконец один из них ответил:

— Мы не знаем такого места.

Тогда я прервал расспросы и полетел в сторону, увидал какую-то площадку и опустился на нее перед каким-то зданием. Вверх вела широкая каменная лестница. По ней я и пошел, раздумывая о том, что все здесь довольно странно: небо, воздух, непонятные храмы, эти люди в необычной одежде, да, на них были какие-то хитоны, — все это заставило меня усомниться в земной природе окружающего.

С лестницы я увидел других горожан, передвигающихся в воздухе на каких-то весьма небольших аппаратах, совершенно бесшумных.

Ох, не люблю всю эту фантастику! Как только появляются «аппараты-скафандры» и весь прочий антураж, тоской скулы сводит. А летать над незнакомым городом с золотыми куполами и кровлями — не фантастика?

Нет. Это сон. Впрочем, на сны похожа и хорошая фантастика, например, любимая книга отрочества «Ариэль». Ариэль летал безо всяких приспособлений. И как я ему завидовал. Мы все ему завидовали. И пытались подражать. Как? Ходили в ров, что рядом с нашим двором, и забирались на самые макушки тонких деревьев и, ухватившись за ствол, повисали и падали, ствол обычно пружинил, и полет был мягким, точнее приземление, да еще и в сугроб. Честно надо признаться, что не обходилось и без приспособлений: старого черного драного и зашитого суровой ниткой зонта. С ним мы прыгали с обрыва в снег. Но не с главного Обрыва. Главный Обрыв был высок, крут, внизу камни, палки и ручей с незатейливым именем Говнянка, по которому текли городские воды бань и улиц. На самом верху Обрыва росли два дерева. И к ним мы привязывали несколько веревок, шесть или семь, и играли в догонялки. Это была самая кайфовая игра моей жизни. Что-то похожее на обряд мексиканских индейцев, взбирающихся на высокий столб и потом прыгающих на веревках. Мы летали по Обрыву, отталкиваясь от него, гонялись друг за другом. Не обходилось без падений, синяков и ссадин.

На «Ариэле» кончается моя фантастика.

А сон — продолжается.

Так вот почему в городе нет дорог и машин, подумал я и еще раз взлетел, и окинул взглядом город. В глаза мне бил золотой свет крыш и куполов. Свечение было сильным… Внезапно меня повлекло вверх, вверх с огромной скоростью. Обычно так заканчиваются сны о чудесных местах. Но мне удалось справиться с этой влекущей силой, и я вернулся в город.

Я уже понял, что невероятным образом проник в чудесное место. И здесь могли открыться многие тайны. Главное, не поддаваться случайным вещам, каким-то сиюминутным влечениям. Попытаться быть цельным, сосредоточенным. Вряд ли когда-либо еще мне удастся попасть сюда. Хорошо бы, конечно, суметь задержаться здесь и побыть некоторое продолжительное время.

После чудовищного взлета я вернулся не туда, где был. Неподалеку находились две высокие зеленые горы. Эти горы привлекли мое внимание, и я полетел, стараясь не спешить, к ним, рассматривая уже издали мягкие складки, склоны в травах и кустах.

Внизу между гор шел человек. Я спустился ниже. Это был смуглый длинноволосый человек, напоминающий Дюрера, да, удивительно похожий. Такой же хипповатый. Он увидел меня и доброжелательно улыбнулся. Это тоже было странно. Обычная реакция на летающего человека — агрессия. Сперва удивление, а потом агрессия. Сколько раз мне приходилось спасаться от прохожих, каких-то клерков в присутственных местах, от толп, пытающихся догнать, схватить и наказать за воздухоплавание. По мне открывали огонь солдаты, полицейские использовали какие-то спецсредства.

Ободренный, я набрался смелости и спросил этого человека, как называется это место, этот город? Он ответил. Мне сейчас трудно воспроизвести этот ответ. Лишь набор букв: Р, О, Л, Н, Д.

И это не все буквы.

Тогда я прямо спросил:

— Далеко ли до Земли?

Он не понял вопроса.

Я решил спросить по-другому:

— Какая это планета?

Он с улыбкой вновь произнес то же название.

— Ну а до Земли, планеты, далеко?

Он задумался и обратился к другому прохожему. Они начали обсуждать этот вопрос у двух зеленых гор, по которым прогуливался ветер, и травы колыхались. По-моему, они не имели представления о такой планете. Тут уже я по-настоящему испугался. Так и не выяснив, далеко ли до Земли, но вспомнив твой сон про Основную Теорию, я спросил, сколько живут здесь?

Ответ меня озадачил: «Двенадцать лет». Я тут же поинтересовался, сколько у них длится год, день? Они начали совещаться. И ответили как-то невнятно, я ничего не понял.

Поблагодарив их, поднялся на высоту двух зеленых гор и сверху оглядел окрестности. Похоже, что все пространство занимал этот город, в нем было совершенно не тесно. Мысль о том, что горожанам даже неведомо такое название «Земля», меня изумляла. Многих вещей как будто уже и не существовало. Например, Второй мировой войны. Или опасности ядерной катастрофы. Люди, бегающие где-то по неведомой Земле, хватали, возможно, в это время друг друга, подвергали пыткам и унижениям. Что значит «возможно»? Конечно, так и было, так и есть — прямо сейчас, сию секунду кто-то гибнет под пытками в кровавых руках. Таковы порядки на Земле, оккупированной насильниками. Они и создали цивилизацию насилия. Здесь все было по-другому. Как я это узнал? По лицам этих людей, если вообще это были люди. И по воздуху, если вообще это был воздух, — в нем разлито было спокойствие. И я пытался уразуметь, в каком же направлении может быть Земля и как я здесь оказался. И как они смогли сделать то, что не сумели сделать мы? Каков принцип?

Но еще интереснее мне был сам город. И я решил вернуться на ту лестницу. Здесь я смогу повстречать больше горожан и получше обо всем расспросить. Очевидная странность — то, что я понимаю этих горожан, а они — меня, — почему-то не смущала нисколько.

Я полетел дальше, оставив позади две зеленые горы, и снова оказался на лестнице. Куда она вела, было непонятно. Широкая, чем-то похожая на лестницы индейских пирамид.

Я всходил медленно по ступеням, озираясь.

И действительно, как я и предполагал, на лестнице стали появляться горожане. Я сразу приметил девушку с перламутровыми губами и прозрачными глазами. Мне захотелось поцеловать ее. Но вдруг девушка приблизилась и сама поцеловала меня прямо в губы, улыбаясь и что-то говоря при этом. Лицо ее было дальневосточной красоты. Рядом со мной оказалась другая девушка, я и ее поцеловал. Тотчас мой рот наполнился чем-то неприятным, я принялся отплевываться. Девушки смеялись. Я побежал вниз, свернул за угол — и оказался перед храмом с колоннами. В глубине храма я увидел неожиданно изображение Христа и его символы, но не кресты, а какие-то знаки в кружочках.

В храме шла служба. Ее вели мужи в длинных одеяниях, статные и высокие.

У колонны протекала вода, я склонился и принялся лихорадочно выполаскивать рот, боясь, что слюна этих горожанок может оказаться смертельной для жителя Земли.

«И здесь знают Христа», — в смятении думал я.

Я спешил, понимая, что нахожусь на самом пороге тайны. А девушки хотели подшутить надо мной. Но они были очень хороши, удержаться и не коснуться их лиц оказалось слишком трудно. Вообще не знаю, как это истолковать.

И тут до моего слуха донесся голос: «Христос был необычным человеком…»

Я оторвался от воды и внезапно осознал, что все заканчивается. Это был поистине драматический момент. Мгновенно мне стало понятно, что колонны, изображение Христа, служителей, воду перед храмом — все это я больше никогда не увижу. И тайны города останутся для меня неведомыми. Последним усилием я попытался как-то удержаться там среди колонн, даже застонал от боли — и вдруг увидел вытекающий по воде между колонн свиток, бумагу, испещренную буквами. Я так и вперился в нее, хотя и знаю, что обычно чтение какого-либо текста во сне грозит неминуемым пробуждением.

Так и вышло.

И я сразу вспомнил и увидел весь сон, прозрачный и удивительный, все лица, две зеленые горы, лестницу, храм, колонны. И уже никогда не смогу забыть.

— Ху-ууугу, — с тихим восхищением произнесла Валя.

— А сейчас у меня в башке крутится мелодия «Дом Восходящего Солнца» и я думаю, что да, в этом городе было что-то похожее. Может, и Кампанелле в тюрьме это снилось?.. Но он-то описал все подробно и умно. А у меня не так уж складно получилось. Да так уж и приснилось… — Вася вздохнул. — Но свиток-то я успел, кажется, сфоткать.

— На мобиблу?

— Да.

— А ты жа говорил, Фася, что разрядилося?..

— Там произошла солнечная зарядка. Так я догадываюсь.

— Давай позырим, — попросила Валя.

И Вася достал мобильник, покрутил его, нажимая кнопки. Но дисплей оставался черным.

— Кромешный Малевич, — проговорил Вася. — Да, хотелось бы увидеть. Ведь там, похоже, метод… А еще звякнуть Никкору, фотографу свадебному.

— Зачем?

— Спросить, как там да что — ищут меня?

— За что, Фася?

— За экстремизм, Вальчонок.

— Это чиво?

— Ну за пост про всю эту фигню, которая с нами происходит.

— Пост? Ты постовым служил?

— Хых, хы-хы-хы… Это статья так называется. А они мне стали шить свою статью — экстремизм и оскорбление чувств верующих. Сражение статей. У Обло-Лаяй статьи, конечно, сильнее, со звоном наручников, запахом пороха, параши и крови. Таковы их эстетические предпочтения.

— Ты моих чувств не оскорбил, Фася, — произнесла Валя.

— И вообще, спросить у Никкора напрямик… он действительно меня… нас с тобой видел, подвозил с чужой невестой до кафе на краю города, где нас и подобрал фермер?

Валя тихо засмеялась.

— Ты чиво такое говоришь, Фася?

— Да кто его знает. Вон Аки Икар-Иона рассказывал про сон чувака, который в учебники по психологии занесен.

— Но ты жа меня на самом деле… любишь? — спросила Валя.

— Люблю. Но и в том городе я на самом деле восхищался всеми этими крышами… колоннами… двумя зелеными горами… А тебе что-нибудь приснилось?

Валя молчала.

— Эй, Вальчонок!

— Ну?

— Чего молчишь?

Она вздохнула.

— Снилося, Фася… Токо я не расскажу.

— Почему?

— Не хочу… Мартыновна говорила, если сон не расскажешь, он и не сбудется.

— Хых, хы-ы-хы, зато я тебе свой рассказал. Значит, нам предстоит путешествие в Город Двух Зеленых Гор.

— На север, Фасечка?

— Посмотрим… Можно и там затеряться. Говорят, много добротных брошенных домов. Будем ловить рыбу, сушить грибы.

— И молиться.

Вася промолчал.

Они снова задремывали, но вскоре очнулись от холода. Вася предложил развести костер и согреться.

— А дрова все попалим? — спросила Валя.

— Я утром еще сплаваю, наберу… Или даже лучше: мы соберемся да и отчалим, там, в роще, и позавтракаем, и тогда уже дальше уйдем к трассе.

И они пошли в темноте к дубу. Вася принялся ломать сухие веточки и разжигать огонь.

— А отче приехать обещался?

— Ну, подождем там, в роще. Может, он нас и подбросит, если на машине-то прибудет, а не снова на своем ероплане, хых-хы-хы… А надо будет и нам в лесах такой себе сшить, да, Вальчонок?

— Ой, я забоюся, Фася.

— Да чего ты?..

— Вон как батюшка-то грохнулся.

— А нечего пялиться.

— Но батюшка… сильный. Как вот отче Григорий. Большая в нем вера. Благословил он тебя?

Вася не ответил.

— Фасечка?

— Ну какая разница?

— Как, Фасечка?! — воскликнула Валя, сверкая на него глазами, полными света костра. — Ты чиво?.. Еще не убедился?

— В чем?

— Да во всем! — воскликнула Валя. — Во всем, Фасечка! По истине.

— Хых, вопрос интересный… Про истину. Ну аэромонах ясный мужик, без этих понтов поповских. Так и что?

— Как что? А в том городе среди колонн чиво тебе сказали?..

— А, ну да… говорили… действительно. Но может, это просто отголосок наших разговоров с Аки Икаром-Ионой? Откуда я знаю…

— Тогда и все отголосок один только. Чьих-то разговоров. Ты и сам отголосок.

— Хых… А что, может, так и есть. Но… да. Меня, конечно, все там удивило, в городе. И горожане, и вода чистейшая, колонны, две горы, лестница… А это не твой Семьдесят Второй? Ну, тоже лестница.

— Вот и это, — откликнулась Валя. — Веруй, Вася. Вера обороняет.

— Ну… да, Аки Икар-Иона производит впечатление абсолютно свободного человека. Это все надо еще обдумать. Будет время в лесах.

— Аха, Фасечка.

И Валя потянулась к нему губами, поцеловала в горячую от костра щеку.

— Вон звезда чиркнула!

— Это искра.

— Нет, звезда, я видела.

Согревшись, они снова начали зевать, Вася клевал носом, Валя терла глаза. Послышалось далекое гудение.

— А?! — встряхнулся Вася.

Он прислушивался. Валя тоже. Потом она глянула вверх и указала на пульсирющие в небе огни самолета. Они снова задремывали, привалившись друг к другу. Как вдруг опять донеслось тихое гудение, жужжание приглушенное.

— Опять самолет, — пробормотал Вася. — Пойдем в лодку?

— А костер?

— Уже догорает.

И они вернулись в лодку, улеглись. Заснули. И как будто мгновенно очнулись. Но на самом деле уже ночь миновала. Хотя и было сумеречно. А пробудил их на этот раз не холод. Голос. Человеческий голос. Несколько секунд они лежали, словно парализованные. Вспыхнул фонарик.

— Говорю, эй, рыбаки!.. Извиняйте, конечно, за вторжение, но мы тут ищем… ищем…Да едрена вошь! Сука!

Луч фонарика осветил заспанное лицо Васи. Потом и лицо Вали с взлохмаченными волосами.

— Ахренеть!..

Вася заслонялся от фонарика, пытаясь разглядеть пришельца. Как вдруг сокрушительный удар сотряс баллон лодки.

— Встать, падлы!!! — заорал ночной гость.

Вася заворчал и тут же получил удар ногой прямо в голову и откинулся на Валю, стукнувшись с ней головами.

— Подъем две секунды!!! — хрипло и яростно заорал пришелец.

Вася поднимался, опирась на баллоны. Валя тихонько хныкала.

— Что такое?.. Что… — заговорил Вася, выходя из лодки.

И тут же стремительная рука врезалась ему в ухо, и он согнулся, схватившись за голову. Второй удар ногой пришелся по лицу, и Вася упал.

Не бей Фасечку, коркодил!

— Не бей Фасечку, коркодил! — завопила Валя, выскакивая из лодки и бросаясь к пришельцу, лупцевавшему Васю ногами.

Тот обернулся к ней и схватил за волосы.

— А, сучка! Падла поганая! Иди сюда, иди! Н-на! Н-на!

И он отвешивал ей оглушительные оплеухи по щекам.

— Н-на! Н-на!

У Вали из носа брызнула кровь.

— Мало, да? Мало? Еще?.. — спрашивал он, мотая ее из стороны в сторону за волосы. — Н-на!.. Н-на!..

— Ай, дядя, пусти, пусти, не буду… не нада-аа-аа! — голосила Валя, захлебываясь кровью, слезами.

Вася вставал на карачки, отплевывался, глядя снизу на человека, бившего ладонью Валю. Оттолкнулся от земли и встал, шагнул к нему, схватил за плечо. Тот отпустил Валю и резко обернулся.

— Очухался, ваша мерзость? Поэт говняный… А? А? — И он даже засмеялся. — Вот мы как, да? Нападаем? Противление силой оказываем? Не по Толстому, значит? А ты топор, топор возьми. Ну-ка, а? а?

И он размахнулся и врезал Васе в лоб, ногой — под дых. Вася задохнулся и согнулся пополам. Эдик, а это был он, пнул его, и тот полетел. Эдик подскочил к нему и прыгнул сверху с такой силой, что послышался явственный хруст. Но дико закричала Валя, а не Вася закричал. Она снова кинулась на Эдика. Он обернулся к ней, снова смеясь лихорадочно, весело. И просто растопырил пятерню и схватил за лицо Валю. А другой рукой снова поймал ее волосы и резко рванул вниз, так что Валя вынуждена была припасть к земле.

— В грязь, сучка, падла, мразь, в грязь!

И он возил ее головой по земле.

— Дядя, дядя… пусти… ай, пусти! Больна!.. — выла Валя.

— А мне… а нам не больно? Не больно?

— Дядя, дядя… на тебе жа крестик… ай, пусти!

— Крестик, падла, вспомнила? Сразу крестик? Да?.. Я покажу тебе крестик, сука вонючая!..

И он продолжал ее возить по земле. Вася поднимался, харкая вязкой сладкой слюной.

— Ты… эй… ты… — сипел он, выдувая носом пузыри, — подожди… перестань… Это не она… Я… Я… Я анархист… Я освободил, я…

— Ах, анархист! Ах, вот чего? Идейный, типа придурок? И что, что мне с того? В диспут с тобой, ушлепком, вступить? Аргументировать, да?

Он бросил Валю и снова подступал к Васе.

— Черлт, дерьмо, зараза… Ты мне ухо разорвал, не слышу… — говорил Вася, поворачиваясь к нему другим ухом.

Эдик дышал тяжело, работа кулаками и ногами его утомила. Он отдувался. Вдруг пошел в сторону. И спустя минуту заговорил по телефону:

— Юрьевич, я их взял. Взял!.. Я же говорил, возьму. И взял. Не на того напали. Я знал, что будет костер. Костер и вынюхивал. Ночью он сильно и пахнет… Фуй… Чуть мимо не проплыл, как вдруг чую… чую… точно, дым… Хоть уже и пеплом все задернулось. А — пахнет. И я их взял, взял. Не ушли. Что?.. Да. Оба. И толстовец, и лахудра. Кролики?.. Какие кролики?.. Тьфу… да. — Он обернулся к островитянам. — Эй, у вас есть кролики? Вы их жрали?

Вася и Валя молчали, точнее постанывали, охали.

Эдик включил фонарик, пошел, освещая землю.

— Тут у них лодка, вещи какие-то… лампа. Ага! Кроликов нету. Нет.

Луч рыскал по остову.

— Вот я обхожу тут все… Да это остров! А я, когда проплывал раньше, только дуб и видел. А уже остров. Да и тут вода, и тут. Остров. Что? Правда, настоящий. Почему поразительно? Ничего такого, Юрьевич. Обычное дело в разлив. Вода спадет, и остров исчезнет. Что тебя так удивляет?.. Меня больше удивляет наглость этих морд… расквашенных, конечно, уже немного. Я не мог удержаться, Юрьевич. Да их мало распять на этом дубу! Ну?.. Что говорят?.. Да что они могут… «Дядя, дядя», — блеют да харкают кровью. А что, гладить их по головке? Это мрази. Зачем они это сделали?.. Ну, поэт говняный мямлит, что по анархизму. Да. Да. Выблядок. Ну конечно придурки… Что? Ему мобилу?.. Э, нет, Юрьевич, он толком тебе сейчас ничего не скажет. Давай подкатывай. Сам спросишь обо всем. Я, правда, не знаю пока ориентиры… Где тут дорога подходит? Какая деревня поблизости? Надо сообразить. Так. Так… Тут, может, и застрянешь. Но я их посажу к себе и поднимусь вверх, до моста… Что с них взять?.. Юрьевич! Ты меня удивляешь! Ну! Как что? Подадим в суд. Материальный ущерб — ого. Пусть мотают срока. Ну и что, что дебилы? Пусть тогда в дурке парятся, не мешают нормальным людям… Да, да, остров. Остров. И что?.. Обыкновенный клочок суши, землицы… Что?.. Кому?.. Тебе?.. Юрьевич… Да и что с того… Но погоди… А? Как? Их? Отпустить?.. Юрьевич, что с тобой? Они же мародеры! А этот еще и моральный мародер. Идейный. Они же… Пятый элемент! Нет, они еще неизвестно чего могут натворить на нашей земле!.. Вот из-за таких мразей, ушлепков, недоделков у нас и все наперекосяк, не дают развернуться. Тормозят развитие. Вставяют палки в колеса… Голосят либерасты, педрилы о попрании. Может, он тоже педик! Бабенку-то не трахал, я знаю. Она раскололась. Нет, нет, Юрьевич. Ты подумай. Что ж я зря как угорелый за ними гонялся? Ночей не спал? Исхудал, как аскет? Да и ты же колесил чуть не до Белоруссии. Нет. Подумай. А я тебе чуть позже перезвоню. Хоп? Хоп?..

И он отключился. Молчал, шаря в карманах. Чиркнул спичкой, закурил. Вася и Валя сидели на земле. Валины плечи вздрагивали от тихого плача. Эдик курил, глядя на них. Посматривал на разбитые костяшки рук. Хмыкал. Докурив, зажег новую сигарету. Светало. На востоке небо уже было ярко-розовым. Хорошо был виден камуфляж Эдика, его высокие берцы, ремень с охотничьим ножом, осунувшееся лицо с запавшими глазами. Голова была туго повязана камуфляжной косынкой. На берегу острова виднелась его лодка с мотором. Эдик прошел к дубу, осмотрел кострище, пнул кастрюлю с силой.

И снова достал мобильник. Вася слышал одним ухом, как Валя молится.

— Ну, это снова я, Юрьевич. Что скажешь?.. Так. Так… Эх, Юрьевич!.. Себя ты не уважаешь. Светлану, дочурку… Ну ладно. Да, понял. Все. До связи.

Он спрятал мобильник и снова закурил. Яростно затягиваясь, приближался к островитянам. Валя пригнулась ниже в ужасе. Вася смотрел на него. Эдик уже отлично был виден. Лицо его было сосредоточенным, бледным. Но голос, когда он заговорил, оказался на удивление спокойным.

— Значит, так. Счастье вам привалило, дерьмовые вы людишки. Борис Юрьевич вас прощает.

— Ху-ууугу! — не выдержав, вскрикнула Валя.

Бледное лицо Эдика перекосила улыбка.

— Что ж, хозяин барин. Он всегда мне казался странным, со слабиной… Потому его и имеют чинуши, конкуренты, обэповцы и следаки. Тут как? Либо ты всех имеешь, либо тебя. Ладно. Это все лирика. А реальность такая у нас… Быстро собираетесь, и чтоб вашего духа здесь не было. Минута. Ладно, пять минут. Время пошло.

И он выплюнул сигарету и тут же закурил новую.

Мгновение Валя и Вася не двигались.

— Ну?! — прикрикнул Эдик.

И тогда они очнулись, вышли из оцепенения, первой встала Валя, схватилась за лодку.

— Сходи за кастрюлей, — попросил Вася и сам взялся за лодку одной рукой.

Попробовал и второй рукой взяться, и тут же его скрутило от боли.

— Ты… мне руку… руку сломал…

— А надо было шею, чтобы ты слизняком ползал, гнида, — тут же откликнулся Эдик. — Двигайся. Не успеете — пеняйте на себя. Я вам не мямля Юрьевич. Я десяток таких ублюдков к Аллаху отправил.

Превозмогая боль, Вася потащил лодку к воде.

От дуба прибежала Валя с кастрюлей и топором.

— Подкачать надо, — пробормотал Вася.

— Нечего! На воде подкачаешь! Все. Время вышло.

И Вася спихнул лодку на воду, забрался в нее.

— А где Бернард? — спохватилась Валя, озираясь. — Бернард! Бернард!..

И откуда-то вдруг припрыгал кролик. У Эдика брови взлетели.

— Ни хера себе!.. Кроль!.. Так что ж вы брехали, ушлепки? Я же спрашивал? Почему честно не сказали?

— Это кролик наш, — сказала Валя.

— Вашш? Вашш? — спрашивал Эдик, разъяряясь. — Ах ты, паскуда, перхоть, вошь, козявка, тварь! Тут нет ничего твоего. Это все принадлежит разумным людям. А ты балласт. Гадина.

Эдик приблизился к ней. Валя, подхватив кролика, отворачивалась, пытаясь сесть в лодку, в которой уже дожидался Вася. Но Эдик рванул ее за плечо к себе и выхватил кролика.

— Не успели сожрать, ублюдки?!

— Это не для жратвы! — крикнула Валя. — Это наш кролик! Бернардик! Отдай! Отдай, дядя!

Эдик смотрел на нее, держа Бернарда за уши. Тот сучил лапами, извивался. Он уже отвык от такого обращения.

— Что? Как ребеночек? Усыновили? — спрашивал Эдик. — Имечко присвоили?.. А вот мы сейчас с ним по-французски разберемся.

И он перехватил кролика за лапы и вытянул руки перед собой.

— Дядя-а! — завопила Валя. — Ну пожалуйста, не нада-а… Отдай, и мы уплывем насовсем отсюдова. — Она обернулась к Васе. — Ну Фасечка!.. Ты жа говорил постановления… новая эра…

Эдик держал в сильных руках кролика. Дальше должен был последовать молниеносный рывок с хрустом. Но он еще медлил. И вдруг отпустил лапы кролика, продолжая удерживать его за уши.

— Хорошо, — сказал он. — Я отдам кролика. Но при одном условии. Что ты мне окажешь услугу.

— К-какую, дядя?

— Такую, какую уже оказывала, не придуряйся.

— Но, дядя… мы жа уже поженилися с Фасей.

— Ба! Вот как?.. И этот педик тебя трахнул? Отвечай!

Валя кивнула.

— Тем лучше. Я ведь пожалел тебя. А теперь дорожка протоптана. Раздевайся.

— Дядя!..

— Эй, ты… озабоченный, — сказал Вася. — Сволочь…

— Помалкивай, засранец. Я повторяю мое условие. Нет — так сейчас же французский метод — и кранты, отдам вам, так и быть, тушку. Ну? Ну?

И он снова перехватил Бернарда за задние лапы.

— Ну?!

— Да, да, дядя, давай, давай, не надо, пошли…

И Валя стала торопливо раздеваться.

— Вальчонок! — воскликнул Вася.

Эдик ушел с кроликом к своей лодке, вернулся с мотком веревки, приказал полураздетой Вале привязать конец к лодке. Та привязала. Потом он приказал выбросить на берег весла. Она повиновалась. После этого он швырнул кролика в лодку и с силой отпихнул лодку от берега, течение подхватило ее, поволокло прочь. Эдик вбил весло в землю и завязал конец веревки за древко.

— Умойся, — велел он Вале.

Та села на корточки и принялась плескать воду на разбитые губы, припухший нос.

— И снизу, — добавил Эдик.

Из своей лодки он достал брезент, бушлат, бросил их на землю и начал расстегивать штаны, ремень.

Валя молча легла. И он, оставаясь в камуфляжной куртке, уже без штанов, накинулся на смутно светлеющее тело.

К восходу солнца запевали птицы. Над рекой появились чайки. Лодка уже выбрала всю длину веревки и покачивалась в стороне от острова. Вася сидел, сгорбившись и слегка покачиваясь. Он сперва пробовал загребать одной рукой, но все было без толку, лодка лишь кружилась на месте.

Время шло. А Васе казалось, что он выпал в пустоту, в котором времени уже и не было. Но уже где-то восходило солнце. Сильно всплеснулась рыбина неподалеку. Вдруг лодку дернуло. Вася посмотрел. Это полуодетая растрепанная Валя тянула веревку. Эдик курил, сидя в сторонке. Валя подтащила лодку, развязала веревку, схватила весло, села и с силой оттолкнулась от берега. Лодку снова подхватило течение. Эдик, затягиваясь, наблюдал за ними. Вася молчал. Валя вставляла весло в уключину. Вставив, принялась натягивать штаны. Когда она оделась, лодку уже отнесло от острова.

— Как это грести? — спросила Валя.

Вася молчал.

Валя пыталась грести. Сначала у нее плохо выходило. Потом вроде немного наладилось.

— Куда, Фася? — спросила она.

Вася не отвечал.

И вдруг взревел мотор. От острова отчалила лодка Эдика — и помчалась прямиком к ним. Валя перестала грести.

— Чиво это он?..

Лодка Эдика быстро летела по глади широкого зеркала, гоня в обе стороны белесые усы, словно это какое-то чудище мчалось по воде, погоняемое наездником. Подплыв, Эдик описал круг, сбавил обороты, приблизился вплотную. Он ничего не говорил. Брови его были сведены на переносице, губы крепко сжаты, глаза — глаза расширены и похожи на две дыры, бездонные, черные. Валя отшатнулась и стала креститься. Вася наблюдал за ним. Эдик все так же молча выхватил охотничий нож, ярко блестящий, ухоженный, с хищным мысом, кровостоком. И ударил в баллон, схватился за лодку, крутанул ее, и ударил в другой баллон. Оттолкнулся, взялся за рукоять, и мотор взревел, лодка развернулась и полетела прочь, вспенивая позади воду. Эдик даже не оглядывался. Легко летел и летел по завораживающе гладкому зеркалу утренних вод. Все-таки хорошая вещь японский мотор…

Но когда он оглянулся, то не поверил своим глазам. Глаза-то ожидали увидеть лишь волны позади, ну, может, какие-то мелкие предметы, шапку, пустую бутылку, бумажки… А узрели на зеркале, впрочем, колеблемом еще мелкими волнами от его лодки, — узрели две фигуры. Эдик тут же сбросил газ, разворачиваясь… Протер глаза. Дураки шли по воде! Тела их, впрочем, были как-то срезаны оптикой воды.

Да нет, они просто двигались по грудь в воде.

Эдик мгновенье раздумывал, и его рот ощерился в улыбке. Мотор снова взревел, но слишком резко он прибавил газу — и японская штука не выдержала и захлебнулась, замолкла. Стало очень тихо. Эдик склонился над мотором, взялся за рукоять, потом за шнур, но, прежде чем дернул, в короткий промежуток тишины услышал какие-то звуки… Словно бы где-то по реке шла еще одна моторка. Эдик оглянулся. Но только чайки пикировали над гладью. Он снова взялся за шнур и случайно взглянул вверх — там он и увидел источник новых звуков. Вверху, в чистом небе парил парашют. Он двигался с помощью мотора. Да, стрекотал мотор.

— Что за черт, — пробормотал Эдик, дергая шнур.

Мотор завелся. Но Эдик снова развернул лодку и понесся прочь. Вскоре он миновал этот широкий разлив и скрылся за высоким берегом.

А парашют уверенно двигался над водой. И вскоре его достигли лучи взошедшего солнца.

— Фасечка, погляди, — сказала Валя, откидывая с лица мокрые пряди и показывая вверх рукой.

Вася оглянулся, раздирая заплывшие кровавыми синяками глаза, таращась изо всех сил.

— Хых… хы-хы… Чего там?

— Летит отче! Ху-ууугу!..

— Вижу…

Парус небесный пылал в лучах солнца и не сгорал. Вася оступился и с головой ушел под воду, но тут же вынырнул, схваченный за шиворот Валей.

— Фася, осторожно!

Тот отплевывался, кашлял. Медленно они брели к берегу. Солнце всходило выше, и чайки над водой уже тоже были розовы. А вскоре окрасилась и крона далекого дуба на острове.

— Ох, где жа Бернард? — опомнилась Валя, уже идя по пояс в воде.

— Да вон… бьет кто-то, — проговорил Вася, показывая рукой вправо от себя.

И действительно, там быстро и ловко плыл кролик с рваным ухом. Шерсть от воды потемнела, но черная бабочка на нем хорошо была видна. Кролик бил лапами, стремясь к близкому берегу. Наконец достиг его, вылез, прядая ушами, отряхаясь, неловко прыгнул, и бабочка взмахнула намокшими крыльями и взлетела.

______________

Дополнительные материалы. Фотографии, найденные в банке из-под кофе Павлом Косточкиным (Никкором), заинтересовавшимся дальнейшей судьбой Васи Головкина и его спутницы Валентины и отправившимся по их следам. Ему удалось обнаружить эту банку с мобильником при помощи глубинного прибора Дмитрия Красносельцева. Дальнейший путь новых калик перехожих теряется на севере.

Фото

Примечания

1

Красных Кроликов (англ.).

2

Автор перевода Guitaroman, источник в интернете: https://en.lyrsense.com/john_lennon/imagine-l

3

Мюррей Букчин (англ. Murray Bookchin, 14 января 1921 — 30 июля 2006) — американский радикальный социолог, политический и социальный философ, либертарный социалист, защитник окружающей среды, атеист, оратор и публицист. Большую часть жизни называл себя анархистом. — Википедия.

4

Боб Блэк (англ. Bob Black; 4 января 1951, Детройт) — американский анархист, автор эссе «Упразднение работы», «Анархизм и другие препятствия для анархии», «Феминизм как фашизм» и других. Известен своими конфликтами и резкой критикой оппонентов, в особенности внутри анархистского движения (в эссе «Анархизм и другие препятствия для анархии» — современных американских левых и анархистов, в «Либертарианце как консерваторе» — либертарианцев, в «Антиядерном терроре» — движение против АЭС). Полное имя — Чарльз Роберт Блэк-младший. — Википедия.

5

«Чох пуль! Чох шай!» (тюрк., перс.) — «Много денег! Много монет!»

6

Очана! Мочана! (тюрк.) — возглас, выражающий радость.

7

Намек на повесть Хлебникова «Ка».

8

Поэма Хлебникова «Ладомир».

9

Поэма Хлебникова «Ладомир».

Content

Олег Ермаков
ГОЛУБИНАЯ КНИГА АНАРХИСТА

Большой автомобиль

Проснулась

Мрачные ущелья

В вагончике

Снег хрустел

Глаза Вали

Вася за чаем

Какая логика?

Сегодня восьмое марта

Вася молча рубил

Еще через два дня в полях запели

Автомобиль катил

Тем временем Валя

Да, перед Васей

Послышался характерный сигнал

Нет, горбатого лишь могила исправит

Лодка уходила в черную воду

Ворон снова летел над березами

Треугольники пролетали

Вальчонок льнет к Васе Фуджи

А за окнами старого дома

Когда включили телевизор

Ей снился Лев

Проснувшись от грохота

Вскоре огонь трещал

Вася схватил ее

Может, и Бернард

Посмотрел на ладонь, кривя губы

Мимо… мимо…

Крласиво…

Человек в шляпе

Птицелов

Разговор длился

Валя пела

А… Хых-хы-хы-хы-ы…

Сундук птиц с Серебряной горошиной

Олово

Странники древних времен

Европа

Сейчас начнется

Лишь во сне

Особенный вкус

Виттория так и не появилась

Его приветствовала Zaragoza

Рыло мыло раму

Про древнего смотрителя садов

Синел все гуще

Про Париж! Про Париж!

Тогда и я заговорил

В чайхане

Из Петербурга в Париж и обратно

Доберемся до свободных стран

И считал себя подданным Солнца

Парашютист Аки Икар-Иона

Аэромонах рассмеялся

Как солнце опустилось в воды

Не бей Фасечку, коркодил!

Фото

Примечания