Анатолий Сергеевич Ромов

Алмазы шаха

АЛМАЗЫ ШАХА

1

Выйдя из такси недалеко от Сретенки, Миша Каменский и Лука, он же Виктор Лукашов, без особого труда разыскали мастерскую металлоремонта, о которой узнали еще в Одессе. Стояла июльская жара, оба вспотели. И Миша, и Лука были одесситами, в школе учились в одном классе, вместе поступили в кораблестроительный. Схожими оказались их пути и после института. Еще до защиты диплома он и Лука решили, что ишачить по специальности не будут никогда. Оба были убеждены, что копейки, выдаваемые в заводских кассах, нормального человека могут только унизить. Естественно, свои дела они решили делать сами, не связываясь ни с жучьем - ворами в законе, ни с одесскими крупняками, то есть главарями мафии. Миша, которого отец, директор одесского автопредприятия, после института устроил к себе водителем, мог в эти первые дни зашибать приличные деньги одним извозом - что он и делал. Однако, как раз примерно в ту пору, когда возить людей Миша посчитал для себя делом скучным и унизительным, случилась неприятная история. Миша, взяв довольно поздно вечером на борт машины двух сосунков, подвез их к роскошному одесскому особняку. Оставив крупный залог, сосунки попросили подождать их немного - и вышли. Дождаться двух этих ребятишек Мише не пришлось: его взял неизвестно откуда возникший наряд милиции. Оказывается, сосунки, грабанув особняк, смылись, предоставив Мише разбираться с милицией, которую вызвали соседи.

Мишу после этого случая чудом отмазал отец. Сосунков этих в Одессе он отыскал сравнительно легко - и устроил им веселую жизнь, отметелив по очереди без всякой жалости. Но это было слабым утешением. Мише пришлось надолго лечь на дно. Он знал всех воров в Одессе, со многими поддерживал приятельские отношения. Но для себя решил твердо: тюрьма и лагерь не для него. По мелочи он баловался, было. Один раз, когда позарез были нужны деньги, за одну ночь «разул» две машины. Но это были эпизоды. Он знал: если он и решится пойти на дело, дело должно быть крупным. И сделает он это дело так, что выйдет чистым. Дело подвернулось, причем как раз к этому моменту судьба вновь свела его с Лукой.

Лука после института устроился механиком на пассажирский теплоход, ходивший в загранку. Конечно, он знал: на таких теплоходах вся команда, от капитана до последнего матроса, возит контрабанду по-черному. Имея от этого приличный навар. Лука и имел его, пока в одном из портов таможня не накрыла крупную партию наркотиков, перевозимых в машинном отделении. Лука об этих наркотиках и понятия не имел. Но поскольку именно он стоял в этот момент суточную вахту, все концы сошлись на нем. В конце концов дело обошлось, но Луке это стоило списания на берег. Здесь он и встретил Мишу.

Миша к этому времени, поскольку история с особняком утихла, устроился барменом в один из валютных баров в районе Ливадии. Дела сразу пошли неплохо. Миша был человеком контактным, мог немного объясняться по-английски и, что немаловажно, умел постоять за себя, ибо с юных лет увлекался каратэ и кикбоксингом. Выглядел он также в самый раз для Ливадии: высокий крепкий шатен с серыми глазами, прямым носом с чуть заметной горбинкой, красиво очерченным подбородком и мощными накачанными плечами. Не чужд Миша был и искусству: в институте писал стихи и был бессменным диск-жокеем всех общеинститутских вечеров. Так что дела в баре шли неплохо. Он смог подзаработать довольно много валюты. Украшало работу и то, что даже не в сезон она проходила в постоянном окружении стройных молодых курортниц - как иностранок, так и наших.

Ясно, когда к стойке его бара вдруг подошел списавшийся со своего судна Лука и прошли первые объятья - Миша предложил ему встать рядом за стойку. Поскольку место второго бармена было свободно.

Лука был коренастым, с темными, глубоко запавшими под надбровные дуги бровями, небольшим носом и усами «а ля Чингисхан», которые он носил постоянно. Назвать красавцем его было нельзя. Тем не менее девушкам он нравился. Наверное, они чувствовали в нем внутреннюю силу. За стойкой они отлично дополняли друг друга - немногословный Лука и не лезущий за словом в карман Миша.

Однако уже примерно через полгода Миша начал понимать: карьера бармена тоже не принесет ему счастья.

Именно здесь им наконец и подвернулось это дело. Настоящее серьезное дело. И место было подходящим: Москва.

Дело же было такое: чуть больше года назад один из Мишиных шестерок, известный одесский лепила и фарцовщик Аркаша Фортушняк, по прозвищу Фарт, рассказал Мише историю. История состояла в том, что очередная жена Фарта Лена, известная одесская красавица, учась в Москве в престижном институте, подружилась там с сокурсницей Вероникой. Вероника была крутой москвичкой, ведущей рассеянный образ жизни, всегда разъезжавшей на собственном «вольво» в окружении богатых поклонников. По словам Лены, которые Фарт добросовестно передал Мише, бабушка Вероники, в прошлом известная оперная певица, приходилась ни больше, ни меньше как родственницей - по тетке - бывшему шаху Ирана. Восьмикомнатная квартира бабушки, в которой, кроме нее, жили также Вероника с маленькой дочкой, была, по словам Лены, набита антиквариатом, золотом, серебром и прочими ценностями. Но главное, о чем Лена под страшным секретом рассказала Фарту, - где-то в тайнике в этой квартире бабушка прятала шесть уникальных по величине алмазов, в самом маленьком из которых было около тридцати карат. Алмазы эти, как поведала в минуту откровенности Вероника, были в свое время подарены родственнице, а именно прабабушке Вероники, самим шахом.

Все, что рассказал ему Фарт, Миша тщательно проверил. Поскольку один из Мишиных приятелей, одессит Костя Дегтярь, с недавних времен перебрался в Москву и всегда был готов предоставить Мише квартиру, сделать это было не гак трудно. Летом прошлого года Миша специально приехал в Москву, проверить, удастся ли взять квартиру Вероники. Найдя удачную точку, он несколько дней подряд, презрев все московские соблазны, наблюдал за квартирой, окна которой были открыты. Наблюдение Миша вел из снятой с помощью Дегтяря квартиры в цейсовский бинокль. Лена не обманула, квартира действительно была набита ценностями. Во время наблюдения Миша увидел всех: бабушку, Веронику, ее дочку и даже Лену, жену Фарта. В конце концов Миша понял: соваться в набитую сейчас людьми квартиру не имеет смысла. Впрочем, не было мазы соваться в эту квартиру и без хозяев: квартира, это Миша понял сразу, стояла на спецохране - о чем, уходя, ее жильцы каждый раз уведомляли милицию. Надо было что-то придумать.

Миша думал долго. Вернувшись в Одессу, он посвятил в свои планы Луку. Вдвоем они начали готовиться к делу. Сейчас, через год, наступил вроде бы удобный момент: Вероника с Леной отправились в круиз по Черному морю. Дочку Вероника отправила в летний оздоровительный лагерь под Москвой. Так что бабушка оставалась в квартире одна. Для большей безопасности они с Лукой обзавелись чужими паспортами, выписанными на двух граждан Приморского края и купленными по случаю на одесском привозе. Дегтярь обещал, как и в прошлый раз, помочь им с квартирой. И с машиной - «девяткой», на которой Миша разъезжал по Москве в прошлый свой приезд. Вариант был очень даже неплохим: московский приятель Дегтяря, уехав на три года в загранкомандировку, доверил ему наблюдать за машиной. Оставив Дегтярю ключ от гаража вместе с тачкой. Оставалось только переоформить доверенность на Мишу, что при московских связях Дегтяря было раз плюнуть. Сейчас повторить этот вариант было бы неплохо. Благо прошлогодняя доверенность лежала у Миши в кармане. Все же передвигаться по Москве без своего транспорта было хлопотно.

Да, сейчас наступил решающий момент, и Миша прислушался к себе: волнуется ли он? Нет, он был спокоен.

Перед тем, как войти в мастерскую металлоремонта, Миша спросил Луку:

- Где у тебя пистолет?

- Не волнуйся, все в порядке. В кармане.

Войдя в крохотное помещение, увидели в окошечке склонившегося над верстаком белобрысого паренька. Сунув голову в окошко, Миша кашлянул.

- Добрый день. - Подождав, пока парень поднимет глаза, спросил доверительно: - Друг, нам бы Ашота… Он здесь?

- А зачем он вам? Если что починить, я сделаю.

- Нам не чинить. Мы по личному делу.

- По личному? - Посмотрев внимательно на Мишу, паренек вздохнул. Сказал, взяв напильник: - Ашот! Тут тебя зовут!

- Кто? - донеслось из-за стены.

- Не знаю… Какие-то ребята… - Паренек снова занялся работой.

Секунд через десять из-за стены выглянул смуглый человек лет тридцати пяти с черными усами и обширной лысиной. Наметанным взглядом Миша определил: силой этот человек не обижен. Похоже, он и в самом деле из деловых.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Наконец, подойдя поближе, человек кивнул:

- Вы меня спрашивали?

- Да. Мне нужен Ашот.

- Я Ашот. Что дальше?

- Ну… Ашот, нам надо поговорить.

- Поговорить о чем?

- Меня зовут Коля. Я с Приморья.

- Очень приятно. Что дальше?

- Вам должны были звонить насчет меня. Только что.

- Звонить? Кто?

- Н-ну… - Миша покосился на белобрысого. Ашот кивнул:

- Можете при нем. Так кто мне должен был звонить?

- Костя Дегтярь.

Наверное, прошла целая вечность, прежде чем Ашот сказал:

- Д-да… Понятно. Второй, он что, с вами?

- Со мной.

Поразмыслив еще несколько секунд, Ашот открыл дверцу в перегородке:

- Хорошо, проходите. Вот сюда, во вторую дверь.

Войдя вместе с Лукой в небольшую комнату, Миша увидел еще одного человека. Сидя за единственным в комнате столом, этот человек не спеша крутил в руках пачку «Мальборо». Наверняка он был старше Ашота лет на пятнадцать. Правда, выглядел при этом ничуть не хуже, тем более что в отличие от Ашота у него были длинные темные волосы, почти не тронутые сединой. Объединяло же их то, что у обоих была смуглая кожа. И одежда: оба почти в одинаковых джинсовых доспехах.

После того как Ашот закрыл за собой дверь, человек молча посмотрел на него. Ашот кивнул:

- Гурген, это… про которых звонил Дегтярь.

- Из Приморья?

- Из Приморья.

- Понятно. - Пожевав губами, Гурген отложил пачку «Мальборо». Улыбнулся: - Садитесь, ребята. Поговорим.

Поставив сумку рядом со стулом, Миша сел. Лука остался стоять. Гурген покосился на него.

- Присаживайтесь и вы, молодой человек. Места хватит.

- Спасибо, я постою. - Подойдя к подоконнику, Лука водрузил на него сумку. Сунув обе руки в карманы канадки, прислонился к стене. На мгновение задержавшись на нем взглядом, Гурген повернулся к Мише:

- Меня, как вы слышали, зовут Гургеном.

- Меня Колей.

- Меня Антоном, - сказал Лука.

- Очень приятно… - Гурген снова покосился на него. - Коля, Костя говорил мне о том, что вы хотите что-то сдать. Я правильно понял?

- Правильно. Мы хотели бы сдать золото.

- Рыжье… - Выждав несколько секунд, Гурген снова взял пачку. - И много у вас этого рыжья?

- Ну… Для начала граммов триста.

- Это что, лом?

- Нет, цацки. Некоторые с камнями. Просто я так сказал.

- Понятно. - Гурген снова взял пачку. - А почему для начала, Коля?

- Ну… во-первых, мы вас не знаем.

- Теперь знаете.

- Во-вторых, не знаем ваших условий. - Миша улыбнулся.

- Д-да… - Гурген помолчал. - Что ж, все правильно. Ну, а можно посмотреть ваши вещи?

Помедлив, Миша достал из кармана заранее приготовленную цепочку с сердечком, положил перед Гургеном. Цепочка, по самым скромным подсчетам, стоила не меньше десяти тысяч баксов.

Разглядев цепочку, Гурген посмотрел на Мишу.

- Я вижу одну цацку. А где остальные?

- Остальные будут после разговора.

- После разговора… - Гурген помолчал. - Как я понимаю, вы предлагаете мне оценить эту вещь?

- В общем - да.

- Ясненько. -Взяв цепочку, Гурген внимательно осмотрел ее. Найдя пробу, подержал на весу. Положил на прежнее место. Вздохнув, поднял глаза: - Ну что, Коля. За эту цацку я могу вам сразу же дать две тысячи баксов.

- Понятно. - Миша спрятал цепочку в карман. Взяв сумку, встал со стула. Улыбнулся: - Спасибо, Гурген. Было очень приятно познакомиться. Но мы пойдем. Извините.

- Что-нибудь не так? - сказал Гурген.

- Да нет, все так. Просто мы пойдем, у нас дел много. Антон, пошли…

Вынув одну руку из кармана, Лука закинул сумку за плечо. Посмотрев на него, Гурген покачал головой.

- Хорошо, Коля. Я готов дать пять, пострадав при этом.

- Гурген, большое спасибо. Но мы в самом деле пойдем. Вы уж извините.

- Вам мало пяти тысяч?

Посмотрев на Гургена в упор, Миша усмехнулся.

- Гурген… Дело не в том, мало или много. Дело в том, что это вообще не разговор.

- А что разговор?

- Ну, наверное, вы знаете, что считать разговором.

Помолчав несколько мгновений, Гурген наконец потер щеку.

- Хорошо, Коля. Сядьте.

- Зачем?

- Сядьте, я ведь вас прошу. Поговорим спокойно.

Усевшись, Миша посмотрел на Гургена. Достав из пачки сигарету, Гурген не спеша закурил. Выпустив вверх несколько колец, сказал:

- Коля, что вы хотите конкретно?

- Конкретно я хочу, чтобы вы все взвесили. Ну и тогда можно продолжить разговор. Но уже серьезно.

- Что значит «серьезно»?

- Серьезно - значит без фраерских цен.

- Д-да… - Выдавив это, Гурген снова выпустил несколько колец. - Но для серьезного разговора мне нужно посмотреть весь ваш товар.

- Пожалуйста. Вы подумаете, все взвесите и увидите товар. Весь.

Не спеша потушив сигарету, Гурген вздохнул.

- Хорошо, Коля. По-моему, у вас были еще какие-то вопросы?

- Да нет, - сказал Миша. - Если не считать разговора.

- Ну да. - Гурген помолчал. - Разговора… Наверное, лучше всего поговорить завтра. Как, Коля?

- Давайте завтра. Только желательно на нейтральной почве.

- В смысле?

- Где-нибудь в городе. Сядем и спокойно поговорим.

Гурген пожал плечами:

- Хорошо. У вас есть место?

- Ну… - Миша подумал. - Скажем, «Валдай». На Новом Арбате. Часа в два. Как?

- Я правильно понял - вы будете мне что-то показывать?

- Правильно.

- Тогда «Валдай» не подойдет. Слишком людно. Вы знаете кафе «У Маргариты» на Кропоткинской?

Миша колебался. Помедлив, Гурген тронул его за плечо:

- Коля, чего вы боитесь? Во-первых, я буду один. Во-вторых, насколько я понимаю, вы вооружены. Или я ошибся?

- Нет, Гурген, вы не ошиблись. Хорошо, давайте у этой Маргариты.

- Значит, в два на Кропоткинской в кафе «У Маргариты». Найти это кафе просто, его там все знают. До завтра?

- До завтра.

2

Выйдя из мастерской, они свернули к метро. На метро доехали до «Смоленской». Поднявшись наверх, подошли к телефонам-автоматам. Багажа, если не считать легких сумок, у них не было. Опустив в аппарат жетон, Миша набрал номер Дегтяря. Трубку долго не снимали. Наконец мембрана щелкнула, и жетон провалился. Сонный голос Дегтяря промычал:

- Да?

- Костя, это мы.

- А-а… - Похоже, Дегтярь спросонья никак не мог понять, в чем дело. - Миш? Ты, Миш?

- Я. Мы на Смоленской. Без тачки.

- Ну да… Ты ведь помнишь хату… в которой торчал в прошлом году?

- Помню, но смутно. Если не трудно, освежи.

- Сейчас. Плющиху найдете? За «Белградом»?

- Найдем.

- Идите по ней. Потом по Ростовским переулкам. Четвертый Ростовский. Дом старый, торцом.

- Это я помню. Третий этаж?

- Да, третий. Восьмая квартира. Там… Людмила Николаевна. Забыл?

- Постараюсь вспомнить.

- Она предупреждена. Не забудь, для нее я - Валера Чистяков. Напомни, что жил прошлый раз. Скажешь, Валера предупредил. Дай ей… ну, для начала штук пятьдесят. Она взамен даст ключи. И от гаража тоже. Не забудь, гараж на Пресне. Доверенность сохранилась?

- Сохранилась.

- Лады. Тачку бери, но только… аккуратно. Не подведи.

- Нет разговора. Хата, в которой мы будем жить, по-моему, в соседнем доме? Новом?

- Точно. Видишь, ты все помнишь. Если что - Людмила Николаевна объяснит. Извини, у меня недосып. Лег только утром.

- Все понял. Пока.

Людмилу Николаевну они нашли легко. Получив пятьдесят тысяч, она расцвела. Квартира в соседнем доме, которую она сдавала, принадлежала дочери. Дочь, будучи замужем за военным, в Москве бывала редко. Квартира была обставлена с иголочки и выглядела совершенно новой. Жильцы, изредка поставляемые Дегтярем, Людмилу Николаевну вполне устраивали. Они платили щедро и в доме практически лишь ночевали.

Передав Мише ключи, Людмила Николаевна, рано располневшая, но тем не менее довольно приятная дама средних лет, заверила его, что по всем вопросам, от уборки до готовки, они смело могут обращаться к ней. На прощанье Людмила Николаевна подарила Мише и Луке, наверное, одну из самых лучших своих улыбок. Наверняка она помнила: в прошлом году Миша не скупился.

3

Трехкомнатная квартира, в которую они вошли, одной частью своих окон выходила на Москву-реку. Приняв душ и подкрепившись тем немногим, что было обнаружено в холодильнике, они сразу же сели к телефону. Потому что теперь начиналось главное: надо было дать знать Фарту, где они остановились, и ждать от него известий. Через Ленкиных родителей Фарт должен был узнать, что происходит с плывущими сейчас по Черному морю Вероникой и Ленкой. Набрав код Одессы и номер, Миша вскоре услышал голос Фарта; Фарт попросил немного подождать. Миша положил трубку и стал вместе с Лукой осваиваться в квартире. Фарт позвонил через два часа. Сняв трубку, Миша услышал далекий его голос:

- Мишаня, только что Ленка звонила домой. Из Ялты.

- Ну и что? - Миша ощутил комок, застрявший в горле. Он не верил своим ушам.

- Ничего. У них все в порядке, плывут.

- Да?

- Да. Тут такое дело… - Фарт замолчал, и Миша, не выдержав, спросил:

- Какое?

- Да… Ленка вроде послала нам подарок.

- Подарок?

- Да, передачу. Из Ялты. С одним знакомым. Просек?

- Какой подарок? - Лишь сейчас Миша сообразил, что имеет в виду Фарт. Ведь если Ленка послала подарок родителям, то же самое вполне могла сделать и Вика. - Что за подарок?

- Да вроде она там что-то в буфете купила, на шипе. Ну там, сам понимаешь, кофе, конфеты, сигареты для отца фирмовые.

«Черт, - подумал Миша, - как же я сам об этом не догадался раньше. Ведь вся Одесса знает, что буфеты на круизных пассажирских суднах сбывают оставшийся после загранки дефицит. Вот она, байка. Именно та байка, которой нам так не хватало. В самую жилу».

- А насчет Вики? - спросил Миша.

- Что насчет Вики?

- Ну… они ничего не говорили?

- Ничего. Но думаю, что и она могла что-нибудь послать. Не мне тебя учить.

Фарт все быстро понял, и с байкой наконец было решено.

- Ладно, Саня. Если что новое узнаешь, звони.

- Обязательно.

Положив трубку, Миша встретил настороженный взгляд Луки.

- Что? - наконец спросил он.

- Ленка сегодня послала своим родителям подарок. С шипа.

- Ну и что?

- Думай головой. Ведь Вика могла бы сделать то же самое.

Лука погасил сигарету. Подумав, сказал:

- Считаешь, мы можем нести бабуле подарок от внучки?

- Конечно.

- А если она ничего не посылала?

- Еще неизвестно, что лучше: посылала она или не посылала.

- Это еще почему?

- Если она посылала, могла описать человека, которому передала вещи. Правда, и в этом случае можно выпутаться. Сказать, что этот человек передал посылку нам.

- Д-да… - Лука помолчал. - Значит, надо подготовить посылку. Как ты думаешь, что она могла послать? Ведь она может догадаться. По содержимому. Что… не от Вики.

- Делать ничего не нужно. Возьмем коробку, положим туда что угодно, перевяжем. И все. При нас смотреть бабушка, надеюсь, не будет. Она человек воспитанный.

- Думаешь?

- Уверен. Насколько я знаю, она бывшая оперная певица, то есть дама интеллигентная. А если и захочет посмотреть, то не успеет… - Миша поиграл желваками. Обговаривая налет, они с Лукой решили: мочить бабку не станут. Придут в «декоре», оглушат, дадут понюхать припасенный заранее эфир, затем для верности свяжут, залепят губы пластырем, возьмут алмазы и смоются. Но сейчас, представив на миг, как они попадут в эту квартиру и останутся с глазу на глаз со старушкой, Миша подумал: черт, ведь мало ли что там может получиться… Особенно если Любовь Алексеевна начнет проверять посылку. Впрочем, кончать бабку они все равно не будут, что бы ни случилось. Иначе, если их заметут, они, несомненно, получат вышку. Подумав об этом, Миша заключил:

- Да, если все же полезет смотреть подарки, придется поставить ей заглушку на время. Но только на время.

- Чего тут не понять? - Лука встал. - Ну, давай искать коробку. Что положим?

- Думать нечего. Купим в любом киоске конфет, сигарет, выпивки. И запакуем.

4

Оставив такси на Кутузовском, они подошли к дому на Бережковской набережной уже в «декоре»: Миша - в темном парике и таких же усах, Лука - с фальшивой бородкой. С собой они взяли подарочную картонную коробку, заполненную бутылками с ликером, «Сникерсами» и несколькими блоками фирменных сигарет. Девушка в киоске по их просьбе перевязала коробку широкой атласной голубой лентой. Завитушки ленты, на Мишин взгляд, выглядели убедительно. Коробка вполне могла сойти за посылку, посланную бабушке заботливой внучкой. Все остальное, что в принципе могло пригодиться, а именно: пистолеты, ножи и кастеты, они решили оставить в квартире. Ведь если им удастся войти, они в любом случае обойдутся без пистолетов и других инструментов. Если же им не повезет и их заметут раньше времени из-за того, что бабка поднимет шум на лестничной площадке, милиция, найдя кастеты и огнестрельное оружие, может впаять им срок за одно это. Так что из улик с ними были сейчас лишь бутылочка с жидким эфиром, марлевые тампоны и пластырь. То есть то, без чего, по их расчетам, обойтись было никак нельзя.

Остановившись у телефона-автомата, Миша посмотрел на знакомое окно. Створки раскрыты, значит, хозяйка дома. Что ж, пока все как будто складывается. Да и время в самый раз, полпервого.

Лука вытащил сигареты, спросил, закурив:

- О чем думаешь?

- О том, что хорошо бы старуха позвала нас двоих.

- Ясное дело. А если не позовет?

- Если не позовет, я пойду один, а ты стой у второго подъезда.

- Понял. Буду стоять. Давай подержу коробку.

- Держи. - Передав ему коробку, Миша опустил монету. Прислушался к себе. Он знал: сейчас, именно в этот момент, он должен быть абсолютно спокоен. Если его сейчас выдаст голос, старуха сразу же все поймет. И алмазы певицы уплывут от него навсегда.

Набрав номер, Миша прислушался. Гудок, еще гудок. Наконец в трубке щелкнуло. Голос, явно принадлежавший старой женщине, сказал:

- Алло?

- Простите, можно попросить Любовь Алексеевну? - Кажется, он сказал это спокойно.

- Я слушаю.

- Здравствуйте, Любовь Алексеевна. Это говорит знакомый Вики. Она просила передать вам посылку.

- Да, да, слушаю вас… Вы говорите, посылку?

- Да, из Ялты. Мы с ней вместе плыли на теплоходе «Украина». Но потом сошли. Она кое-что купила для вас, собрала посылку, ну мы ее и привезли. - Повторив все это про себя еще раз, Миша прикинул: был ли прокол? Нет, кажется, не было. Это подтвердил голос, сказавший после некоторой паузы весьма дружелюбно:

- Очень любезно с вашей стороны. Простите, как вас зовут?

- Саша.

- Саша, вы москвич?

- Нет, мы с другом здесь проездом. Сегодня уезжаем.

- Сегодня… А когда бы вы могли передать мне посылку?

- Мы сейчас около вашего дома.

- Ах, даже так, около дома… Хорошо, Саша, поднимайтесь. Вероника дала вам адрес?

- Да, Бережковская набережная, дом… квартира… второй подъезд, третий этаж. Правильно?

- Правильно. Код двести пять. Только вот не знаю, может, вы подниметесь один? А ваш друг подождет?

- Как скажете, Любовь Алексеевна.

- У меня не очень убрано, вы уж извинитесь перед ним, ладно?

- Хорошо. Тогда я сейчас поднимаюсь?

- Поднимайтесь.

Повесив трубку, Миша посмотрел на Луку. Тот спросил:

- Ну что?

- Плохо.

- Почему?

- Позвала, но говорит, чтоб я поднялся один.

- Боится? - Лука несколько раз быстро затянулся сигаретой. - Может, просекла?

- Не знаю. Вообще-то не похоже.

- Д-да… - Лука облизал губы. - Ты не понял, она как - одна в квартире?

- Не знаю. Сказала, у нее не убрано, а там поди пойми.

- Ну что? - Лука посмотрел в упор. - Пойдешь?

- Пойду, что спрашивать. А ты стой, где договорились.

- Хорошо.

Взяв коробку, Миша двинулся к подъезду. Войдя в тамбур, набрал код, затем, поднявшись на лифте на третий этаж, нажал кнопку дверного звонка. Почти тут же дверной глазок потемнел. Еще через секунду дверь открылась.

В проеме стояла женщина со следами былой красоты, которую Миша при всем желании не мог бы назвать старухой. Она была одета в роскошный атласный халат, держалась прямо. От нее исходил запах хороших духов. Но, вглядевшись в ее породистое холеное лицо, он все же понял: хозяйке квартиры далеко за семьдесят.

Увидев Мишу, она приветливо улыбнулась.

- Саша?

- Да, это я. Вот посылка для вас.

- Да входите же, входите, не стесняйтесь. Посылку поставьте… Ну хотя бы вот сюда, на тумбочку.

Поставив посылку, Миша услышал за спиной щелчок дверного замка. Проскользнув мимо, Любовь Алексеевна сказала с улыбкой:

- Саша, я хочу предложить вам чаю.

- Чаю? - Наверняка выпить с ней чаю было лучшим, на что он сейчас мог рассчитывать.

- Да, чаю, вы ведь с дороги. Надеюсь, вы не откажетесь?

- Не знаю даже. - Миша изобразил колебание. - У меня ведь внизу друг.

- Ах да, вы же с другом. Я и забыла.

- Может, я спущусь и предупрежу? Он подождет.

- Зачем же? Не нужно никого предупреждать. Зовите и его сюда.

- А это удобно?

- Вполне. В квартире я немного прибрала, чай готов. Зовите, зовите, а я пока накрою на стол.

Выйдя из квартиры и спустившись по лестнице, Миша выглянул из подъезда. Лука стоял в двух шагах от двери. Увидев его, спросил:

- Впустила?

- Впустила. Зовет нас выпить чаю. Пошли.

Уже в лифте Миша пояснил:

- В квартире кто-то должен оказаться у нее сзади. И шарахнуть. Тянуть не нужно, понял? И не забудь, тебя зовут Антоном.

- Не забуду.

Как только Любовь Алексеевна открыла дверь, Миша облегченно вздохнул: коробка в целости и сохранности стояла там же, на тумбочке. С порога представил Луку:

- Любовь Алексеевна, это Антон, мой друг.

- Очень приятно. Проходите вот сюда, в столовую. Чай готов.

В столовой Миша сразу же оценил обстановку. По одной этой комнате было ясно: квартира богатейшая. Сервант и горка заставлены фарфором и столовым серебром, на стенах висят две большие картины в золоченых рамах, повсюду видны мелочи вроде серебряных фигурок и филигранной эмали. «Да, - подумал Миша, - есть, что взять, здесь хватает и без алмазов».

На накрытом крахмальной скатертью столе стоял серебряный поднос с хлебом и печеньем, тонкие фарфоровые чашки. Любовь Алексеевна поставила на стол чайник.

- Мальчики, берите хлеб, масло, делайте бутерброды. Давайте чашки, я налью чаю. И расскажите, как там мои.

Через какое-то время Миша понял: чем дольше они будут сидеть вот так, попивая чай и отвечая на вопросы Любови Алексеевны о Вике, тем труднее им будет начать. Миша понял это по Луке, успевшему за это время дважды толкнуть его под столом ногой.

Наконец, решившись, Миша отодвинул чашку:

- Любовь Алексеевна, я хотел бы ненадолго выйти. Можно?

- Да, да, Саша, конечно. То, что вам нужно, находится Около кухни. Думаю, вы найдете.

- Прошу прощения. - Выйдя из-за стола, Миша прошел на кухню. Постоял немного - и, войдя в столовую, без раздумий, резко ударил ребром ладони хозяйку квартиры по шее. В удар он вложил всю силу, но сначала ему показалось - Любовь Алексеевна не потеряла сознание. Она начала поворачиваться к нему, схватившись рукой за шею. Лишь когда она сползла на пол и он, присев, всмотрелся в ее лицо - лишь тогда он с облегчением понял: она в отключке.

Подняв глаза, увидел сидящего рядом Луку, сказал, перейдя почему-то на свистящий шепот:

- Эфир, быстро! И тампоны!

Достав из кармана куртки бутылочку и марлю, Лука протянул их ему. Взяв тампоны, Миша зашипел:

- Открой бутылку! И лей на марлю!

Лука выполнил приказание. Подставив тампон, Миша тут же ощутил сладкий приторный запах. Лука перестарался - вылил чуть ли не полбутылки. Примерившись, Миша приложил намокший тампон к рту и носу старухи. Посидел, придерживая его - чтобы не сполз.

- Ты знаешь, сколько держать? - спросил Лука.

- Несколько минут. Пять, десять.

- Десять? А она… не загнется?

- Не знаю! - чуть ли не заорал Миша. - Держи тампон! Пойду поищу веревку…

- Ага… - Лука перехватил тампон. Веревку Миша нашел в ванной. Это был обычный витой бельевой шнур. Присев рядом с Лукой с мотком в руке, спросил:

- По-моему, еще жива?..

- Она и будет жива. Залепляй рот пластырем. А я свяжу.

С делом они управились быстро. Затем, оттащив вдвоем связанную хозяйку квартиры в ванную, вернулись в гостиную. Раздался телефонный звонок. Подождав, пока трели стихнут, Лука сказал:

- Вдруг кто-то придет?

- Как придет, так и уйдет. Начинаем искать. Мы пришли за камнями.

Разбив квартиру на квадраты, они методично начали искать места, где могли храниться алмазы. Проверяли, просматривали и простукивали все, ничего не пропуская, от шкафов и сервантов до антресолей и стен. По очереди, не спеша, они осмотрели дальние углы, взломали замки у шкатулок и отделений сервантов, перерыли белье и одежду, вскрыли два зазора в стене. В некоторых подозрительных местах отковыряли филенку от мебели.

Всем этим шмоном они занимались около двух часов, но никаких следов алмазов певицы так и не нашли.

К концу второго часа Лука подумал: похоже, найти эти проклятые алмазы им так и не удастся. Именно с этой мыслью он прошел в спальню, где увидел продолжавшего поиск алмазов Мишу. Он сидел на полу, обложенный сорванными с вешалки платьями, халатами и прочими предметами дамского туалета. Снова, в который уже раз, зазвонил телефон, и Лука подумал: если допустить, что знакомые хозяйки квартиры встревожатся и обратятся в милицию, их с Мишей не спасет уже ничто.

Будто угадав его мысли, Миша мотнул головой:

- Уходим. Берем, что есть, и сваливаем.

- А алмазы?

- А пошли они… - Сказав это, Миша отвернулся. На какое-то мгновение Луке показалось, что в его голосе прозвучала фальшь. Мелькнуло: может, Миша нашел алмазы и спрятал? Но тут же, отбросив эту мысль, сказал:

- Ладно, Мишань, берем, что есть. Иначе сгорим.

- Давай решим, что брать.

- А что решать? Найдем у нее сумки и сложим, что есть.

- Сумок мы брать не будем, все рассуем по карманам. - Поймав настороженный взгляд Луки, Миша сказал: - Мы должны выйти как есть, без сумок, и обязательно по одному. Если нас засекут с сумками, это привлечет внимание. И нас кто-нибудь срисует. Не спасет и «декор».

- Жаль, товара здесь хватает.

- Самому жаль. Но для дела надо свалить без шухера. Так что давай сотрем пальцы и спрячем, что есть, по карманам. Доставай платок.

Миша отлично понял, что означал настороженный взгляд Луки. Но этот взгляд его нисколько не смутил. Да, он сделал с алмазами то, что хотел, и не раскаивается. Ясно, когда-нибудь, когда придет время, он Луке все объяснит. Когда-нибудь, но не сейчас.

Вытащив носовые платки, они тщательно протерли все поверхности, на которых могли остаться следы их пальцев. Затем, сложив найденное в квартире на одном из столов, бегло просмотрели добычу. На взгляд Миши, самым ценным из найденного были пасхальные яйца, образки, крестики и другие поделки с клеймами Фаберже. Всего таких предметов набралось около тридцати. Были здесь также и золотые украшения. Рассовали все по карманам, остальное из-за громоздкости решили оставить. Перед тем как уйти, заглянули в ванную. Хозяйка квартиры лежала так же, как они ее положили. С залепленным пластырем ртом, связанная. Присев над ней, Миша прислушался. Воздух явно входил в ее легкие. Когда очнется, вспомнит их запечатленными навсегда - в «декоре». Развяжется легко. Связали они ее кое-как. Доза же эфира получилась лошадиной. Ладно. Его совесть чиста.

Подойдя к входной двери, понял: на лестничной площадке пока никого нет. Кивнул Луке: идем.

Выйдя из квартиры и захлопнув за собой дверь, они прислушались. В лестничных пролетах было тихо. Пригнувшись к уху Луки, Миша произнес одними губами:

- Жми к вокзалу. Встречаемся у пригородных касс. Пошел.

Лука двинулся вниз по лестнице. Довольно скоро Миша услышал хлопки входных дверей: сначала первой, потом второй. Тут же кто-то с верхнего этажа вызвал лифт. Дождавшись, пока кабина проползет мимо, Миша не спеша пошел вниз. У дверей никого не было. Открыв их, Миша сразу же повернул направо, в сторону вокзала. Этот участок набережной по прошлому приезду он знал неплохо. Пройдя немного вдоль дома, перешел проезжую часть и остановился прямо у троллейбусной остановки. Примерно через минуту подошел троллейбус. Войдя в полупустой салон, Миша вздохнул с облегчением.

Следующей остановкой был Киевский вокзал. Выйдя из троллейбуса, Миша сразу же увидел Луку. Он прохаживался около пригородных автоматов. Подойдя, спросил:

- Как у тебя?

- У меня тихо. А у тебя?

- У меня тоже.

Через скверик, заполненный людьми, торговцами и цыганами, прошли к остановке троллейбуса. Переехав на «двойке» через Москву-реку, оказались у Плющихи. И по пустым Ростовским переулкам быстро дошли до дома.

5

Поднявшись в квартиру, Лука рухнул в кресло. Выдавил:

- Мишаня… Я не верю…

- Чему ты не веришь? - Миша поймал вдруг себя на том, что его бьет нервная дрожь.

- Не верю, что все так… чисто…

- Подожди. Еще неизвестно, чисто или нет.

- Да? - Лука впился в него взглядом. - Мы же сейчас смотаемся. В Одессу.

- Смотаемся? Ты забыл про Гургена.

- А, про Гургена… Точно. Тогда - что делаем?

Миша подошел к окну. Он знал, что он больше всего хотел бы сейчас сделать. Позвонить Гале. Девушке, о которой он так и не смог забыть. Москвичке. Студентке театрального училища, стройной блондинке с совершенно невероятными глазами. Галя, он знал, жила в общежитии. Но при этом в Москве у нее был какой-то крутой дядя. Большая шишка, чуть ли не член правительства. Может быть, все это дело с алмазами он и затеял только из-за нее. Из-за Гали.

Решено. Он ей сейчас позвонит. Дело облегчается тем, что с Галей и ее подругой они с Лукой познакомились в прошлом году в Ливадии. Когда оба стояли за стойкой бара.

Лиза, подруга Гали, училась с ней на одном курсе и жила в одной комнате в общежитии. Лиза была курносой простушкой, но, как объяснил ему Лука, он на эту курносую простушку «был в заводе».

Посмотрел на Луку:

- Слушай: нам ведь все равно делать нечего. Сейчас.

- Да? - Лука пожал плечами. - Ну. Нечего,и что?

- Ничего. Ты помнишь двух москвичек? Студенток театрального? Галю и Лизу?

- Галю и Лизу? - Лука настороженно смотрел на него. - Но… Мишань… Как же…

- Подожди. Ты хочешь увидеть Лизу?

- Еще бы. Лизу. Конечно. Но…

- Значит, если они подойдут к телефону - сейчас и увидишь.

- И что мы им предложим?

- Какой-нибудь кабак. Покруче. Например, «Космос». Не против?

- Да нет…

- Тогда я звоню.

Присев к телефону, набрал номер. Пожилому женскому голосу, сообщившему, что это общежитие, сказал:

- Будьте любезны Галю Крутилину. С третьего курса.

Как ни странно, пожилой голос довольно вежливо сказал:

- Крутилину? Сейчас. Подождете?

- Конечно.

Минуты через три он услышал Галин голос:

- Алло?

- Галюш, привет. Это я. Узнала? - Он вдруг понял, что его голос дрожит.

- Еще бы. Привет, Миша. Давно приехал?

- Только что. Только не приехал, а приехали. С Лукой. Мы за вами заедем? Прямо сейчас?

- Ну… - Галя помолчала. - Давайте. Вы на машине?

- Нет, возьмем такси.

- Понятно. А куда потом?

- В «Космос». Как?

- Да? Очень мило. Хорошо, заезжайте. Мы ждем.

Дальнейшее было просто. До неправдоподобия просто. Выйдя, они взяли такси и, забрав Галю и Лизу, на этом же такси поехали в «Космос». Предоставив девушкам навести последний лоск в холле, прошли в ресторан. Лиза выглядела прекрасно, про Галю и говорить нечего. Наверное поэтому, когда они вчетвером прошли к заказанному по телефону столику, многие в ресторане проводили их оценивающими завистливыми взглядами.

Усевшись за столик, на котором стоял оговоренный заранее букет роз, Миша шутливо нахмурился:

- Ну что? Мы рады видеть всех в сборе. Как настроение?

Пригнувшись к розам, Галя еле заметно втянула в себя их аромат.

- Настроение прекрасное. А запах просто чудесный. Мишенька, у вас что, какое-нибудь событие?

- Конечно. Мы встретились, разве это не событие?

Выпив и поставив бокал, Миша сказал:

- Вообще мне хочется, чтобы у нас было весело.

- Непременно будет, - улыбнулась Галя.

Миша же, глядя сейчас на нее, подумал: вот она сидит напротив. Он может протянуть руку и дотронуться до нее. Может пригласить танцевать. Но он все равно не верит в это. Не верит.

В прошлом году, встретив Галю на пляже в Одессе, он, Миша Каменский, о любовных похождениях которого в этом городе ходили легенды, влюбился в Галю. Втюрился в свои неполные тридцать лет как последний школьник. Две недели они провели вместе, он, Лука, Лиза и Галя; катались на катерах и яхтах, жили в бунгало на пустынном берегу, каждый вечер заказывали кабинеты в ресторанах. За эти две недели отношения Миши и Гали, само собой, доходили до предельной близости. Но, провожая Галю в Москву, Миша вдруг осознал, что почти ничего о ней не знает. Все, что он смог выяснить, - это то, что ей двадцать лет, что она окончила английскую школу, сейчас учится в театральном. Родителей нет, но в Москве у нее есть дядя, какая-то крутая шишка. Почти министр. Тогда, на одесском перроне, провожая Галю, он подумал: ясно, такая девочка всегда будет на первом плане. Выскочит замуж за какого-нибудь фирмача, и все. Он же в лучшем случае останется для нее неким Мишей из Одессы, с которым хорошо было проводить время.

Она уехала; конечно, никаких писем или звонков от нее он не ждал, ждать их было бы с его стороны глупо. Но тогда, через пару месяцев после их знакомства, когда он приехал в Москву для проверки байки Фарта и понял, что взять квартиру оперной певицы в этот раз не удастся, он не выдержал. Он был безнадежно влюблен и не мог вести себя разумно. Именно поэтому он позвонил в тот свой приезд Гале. У него было два Галиных телефона: общежития и квартиры дяди; в этой квартире, как она ему объяснила, она живет, когда дяди не бывает в Москве. Именно в квартире дяди он ее и нашел в тот раз.

Дело было уже под вечер, трубку долго не снимали. Наконец мембрана щелкнула, развязно-сочный мужской голос сказал:

- Алло? Вас внимательно слушают.

Совладав с собой, Миша нашел в себе силы сказать сухо:

- Можно попросить Галю.

Наступила пауза, в течение которой в трубку изредка прорывалось чье-то тяжелое дыхание и слова: «Дай… Пусти… Это же… меня». Наконец говоривший сказал спокойно:

- Простите, кто ее спрашивает?

- Хороший знакомый. - Сказав это, Миша подумал: «Все же вряд ли это муж».

- Хороший знакомый… - Трубку опять закрыли рукой, послышался женский смех, приглушенные голоса. Сквозь этот шум Миша услышал наконец приговор сочного мужского баритона: - Извините, молодой человек, Галя занята. Подозвать ее я никак не могу. Никак.

Обругав про себя говорившего последними словами, Миша хотел было повесить трубку. Но вдруг услышал Галин голос:

- Алло! Алло, кто это?

- Галя? - быстро сказал Миша. - Галя, извини, решил тебе позвонить. Это я, Миша.

Некоторое время трубка молчала. Наконец Галя сказала, как ему показалось, несколько потерянно:

- Миша?

- Да, Миша Каменский. Из Одессы. Не ждала?

- Нет, почему же… Ты в Москве?

- В Москве.

- Надолго?

- Н-ну… - Миша усмехнулся. - Все будет зависеть от тебя.

Наступила долгая пауза, закончившаяся неопределенным вздохом:

- Понятно…

- Ты что, сейчас занята? - спросил Миша. - Может, перезвонить?

- Да нет… - После этого Галя сказала в сторону: - Ребята, отойдите, дайте поговорить… Миша, извини, у меня сейчас друзья.

- Ты хочешь сказать, я позвонил не вовремя?

- Нет, просто… мы только что сдали сессию.

- А-а… - Миша помолчал. - И что?

- Ничего. Между прочим, мы как раз решаем, чем нам сегодня заняться.

- А что решать? Я на машине. Сейчас я за тобой заезжаю, и пойдем куда-нибудь. - Он в самом деле был на машине предоставленной Дегтярем.

- Например, куда?

- Ну… в какой-нибудь приличный кабак. У вас ведь есть хорошие кабаки?

- Есть… - В Галином голосе явно сквозила неуверенность. - Только…

- Да,только?

- Понимаешь, Миша… Только пойми меня правильно… Друзья, которые сейчас у меня… Две девочки и два мальчика… Они с нашего курса. Живут в общежитии… Ну и… как бы тебе объяснить. Я не могу их оставить.

- Понимаю. - Миша усмехнулся. - Один из мальчиков - твой мальчик?

- Какая чушь. Просто… мы на самом деле договорились этот день провести вместе.

- Ну так давай и проведем его все вместе. Вас пятеро, в машину как-нибудь поместимся. А? Не возражаешь? Идем все вместе в кабак?

- В кабак?

- Конечно. Я вас всех приглашаю. Хорошо?

- Н-ну… - Все же в голосе Гали чувствовалось некое колебание. - Ты так решил?

- Да, я так решил. Ты ведь меня знаешь. Знаешь или нет?

- Н-ну… знаю, - согласилась Галя.

- Тогда все. Я за вами заезжаю. Хорошо?

- Хорошо…

Галю и ее друзей Миша прождал около двадцати минут. Этого времени было вполне достаточно, чтобы понять: Галин дядя живет в доме высшей категории. Восьмиэтажная кирпичная коробка с отделанными деревом лоджиями стояла в тихом переулке недалеко от центра, в аккуратном палисаднике росли кусты боярышника вперемежку с серебристыми елями. Тротуар перед домом без трещин и чисто выметен, трава в палисаднике недавно подстрижена.

Шел уже девятый час, когда из единственного подъезда наконец-то вышла Галя. Вместе с ней вышли четыре человека: два парня и две девушки. Лизы, с которой Галя приезжала в Одессу, среди них не было. Девушки, шатенка и блондинка, были хорошенькими и стройными, больше Миша ничего о них сказать не мог. Один из парней, в очках, был угловат, шел нескладной походкой и, как заключил в конце концов Миша, особой опасности не представлял. Зато второй, бугай с гривой русых волос и с большим крестом, болтающимся поверх стильной майки, вполне мог быть Галиным любовником. Тем более что шел этот бугай рядом с Галей, изредка незаметно касаясь ее руки.

Подойдя к машине, Галя, одетая в желтую майку и синюю мини-юбку, пригнулась:

- Миша, привет. Извини, мы задержались.

- Ничего. - Сказав это, Миша постарался сделать все, чтобы не утонуть в ее глазах. Кажется, ему это удалось, хотя и с большим трудом.

- Думаешь, мы здесь поместимся? - Галя скептически оглядела салон.

- Конечно. Ты сядешь впереди, остальные сзади. Машина вмещала и больше. - Застыв, Миша подумал, что сейчас решается его участь. Во всяком случае, участь на сегодняшний вечер. Если Галя посадит рядом с ним кого-то другого, а сама сядет сзади, рядом с бугаем, ему уже точно сегодня ничего не светит.

- Д-да? - В глазах Гали отразилось колебание. - Ну хорошо. - Она обернулась. - Девочки, кому-то из вас придется сесть на колени. Влезайте.

, Сев рядом с ним и хлопнув дверцей, покосилась:

- Едем?

- Я думал, ты скажешь что-нибудь еще. - Повернув ключ, Миша вдруг понял: сейчас он испытывает что-то вроде приступа ревности.

- Например?

- Например, что ты рада меня видеть. Или ты не рада?

В этот момент машина тронулась, и Галя, дернувшись, усмехнулась:

- Почему же, Мишенька, я очень даже рада.

Выруливая из переулков, Миша подумал: похоже, сегодня ему действительно ничего не светит.

В пути выяснилось, что девушек зовут Катя и Лена, очкарика Виктор, бугая Андрей. Компания оказалась веселой, все время шел легкий разговор с приколами и подначками, в который Миша включался с легкостью. Но каждый раз, когда Галя оборачивалась к сидящему за ней Андрею, он ощущал все то же: мучительные приступы ревности.

Примерно та же история продолжалась и в ресторане; они поехали в «Русь», модный загородный кабак. Особенно невыносимо было смотреть, как Галя и Андрей танцуют. Она позволяла ему лапать себя за все места и едва ли не целовать взасос. Когда же танцевала с Мишей, была холодна как льдышка. Во всяком случае, так ему казалось.

К ночи компания разгулялась. За столиком, если не считать Миши, все веселились. Уходить никто не хотел, поэтому, когда уже во втором часу ночи к ним, единственным оставшимся в ресторане, подошел метрдотель и попросил рассчитаться, Миша вздохнул с облегчением. Наконец-то мучительный для него вечер кончился.

Он нарочно нарушил общепринятый обычай - заранее рассчитался с официантом. И, не дожидаясь остальных, оставшихся за столиком, - все они, судя по взрывам хохота, были совсем не прочь погулять еще, - вышел из ресторана. Разыскав в темноте свою «девятку», сел за руль.

Стояла ясная ночь, в открытое окно вливался прохладный воздух. Вокруг не было ни души. Посидев немного, подумал: «Будь оно все проклято». Кажется, сейчас ему все равно, куда сядет Галя, рядом с ним или сзади. Точно. И вообще, единственное желание, которое он сейчас испытывает, - это включить мотор, нажать на газ и уехать. В ночь, одному.

В конце концов, несколько успокоившись, Миша решил включить приемник. Он уже протянул было руку к приборной доске, однако повернуть тумблер не успел - рядом с его машиной выросли три парня. Двое были невысокого роста, третий повыше. Все трое были одеты в фирму и солидно накачаны. Интересно, 01худа они возникли, подумал Миша. Скорее всего вышли из одной из машин, окружающих пустую стоянку. Приглядевшись, он вспомнил: двоих из этой тройки, во всяком случае высокого уж точно, он видел сегодня в кабаке.

Судя по виду тройки, они явно подошли не для того, чтобы попросить огонька. Решили потянуть, подумал Миша. Черт с ними, пусть потянут. Может, с помощью разборки он сможет как-то избавиться от тоски. К тому же эти трое козлов не знают, что сейчас его лучше не трогать.

Решив, видимо, что молчать дальше не имеет смысла, высокий оперся локтем о дверцу в раскрытом окне. Спросил довольно дружелюбно:

- Привет, кент. Что, гуляем?

Похоже, у этого парня когда-то случилась неприятность с левым глазом. Нижнее веко каталось надорванным, угол глаза прикрывал неровный шрам. Без особого интереса изучив лицо спрашивающею, Миша сказал:

- Допустим. Что, есть какие-то проблемы?

- Есть. Небольшие, но есть. - Достав из карману пачку «Мальборо», парень вытащил зубами из пачки сигарету. Чиркнув зажигалкой, прикурил; глубоко затянувшись, спрятал пачку и зажигалку в карман. - Как я понял, ты тут гулял весь вечер. С кентами и телками. А у нас правило: новенькие даром не гуляют. Надо немножко отгрузить в пользу хозяев. Уж извини.

- Отгрузить? - Миша попытался оценить обстановку. Пока все было против него.

- Ну да. Да ты не пугайся, кент, мы много не берем. Пару тонн отгрузишь, и лады. За удовольствие. Баксов, конечно.

- Круто. - Миша усмехнулся. - Пара тонн - это бабки.

- Да брось. Я же видел, как ты оформлял приговор. Сразу видно, крутизна. Не жмись, кент. Зато потом можешь приезжать сколько угодно. Бесплатно.

- Понятно. - Миша изобразил раздумье. - Ну а если у меня нет двух тонн?

- Кент, ну ты что? - Высокий затянулся. - Ты что, только родился? Мы же в любом разе из тебя их выбьем. Только это будет стоить дороже.

- Пусть телкой отдаст, - сказал стоящий сразу за высоким крепыш со сросшимися над переносицей бровями. - Там телка у них ниш-тяк, беленькая, я возьму. Не, Гвоздь, в натуре. Скажи ему.

Высокий, которого крепыш назвал Гвоздем, заржал:

- Он телку хочет! Ладно, давай возьмем телкой. А, кент?

Усмехнувшись, Миша сказал мрачно:

- Ладно, ребята, ваша взяла. Выйти можно, чтоб рассчитаться?

- Выходи, нам без разницы. - Высокий отодвинулся. Выйдя из машины, Миша сунул руку во внутренний карман куртки. Он делал вид, что ищет деньги, зная, что сейчас эти трое караулят каждое его движение. Плевать, подумал он, главное, он должен с первого же удара сразу же выключить высокого. Если это удастся, с остальными двумя он справится мухой.

Трое ждали. Наконец Миша, сказав с досадой «Ч-иерт…», тут же выброшенным вперед локтем резко, всей тяжестью тела ударил высокого под дых. Кажется, удар получился. Во всяком случае, высокий, слабо вскрикнув и согнувшись пополам, начал падать. Однако уже в следующее мгновение Миша понял, что его падение обошлось ему слишком дорого - поскольку он тут же пропустил прямой крепыша в челюсть. Удар был профессиональным, хлестко-молниеносным и тяжелым, будто били кувалдой. Миша ощутил идущую от челюсти к вискам дикую боль, в глазах начали оплавляться оранжевые круги, и он понял, что плывет. И все же ему в какой-то степени повезло, в следующее мгновение он смог прийти в себя и чуть отклониться. Именно поэтому рука с кастетом, которой стоящий с другого бока третий попытался ударить его в висок, пронеслась мимо. Выигранного времени оказалось достаточно, чтобы Миша, улучив момент, ударил бившего коленом в пах. Тот завопил, но Миша, не обращая на него внимания, тут же развернулся, чтобы встретить еще один удар оставшегося справа крепыша. Этот удар, летевший уже ему навстречу, был таким же профессионально плотным, однако Миша, уже ожидавший его, смог в последний момент довольно легко среагировать и увернуться. И тут же, вложив в ответное движение всю душившую его ненависть, встретил крепыша страшным апперкотом. Прием получился - парень, вздрогнув, впал на раз в прострацию. Однако Миша продолжал молотить его, безжалостно нанося удар за ударом. Успокоился он лишь после того, как залитый кровью парень в полной отключке осел наконец на землю. Однако, зная, что расслабляться в таких стычках нельзя, Миша тут же обернулся - и вовремя. Тот, которого он ударил в пах, пришел в себя. Сейчас он надвигался на него, прижав к бедру руку с ножом, и только Миша подумал, что с реакцией у этого парня после его удара должно быть неважно, как тот тут же подтвердил это, выбросив вперед руку с ножом. Увернувшись, Миша встретил его прямым в лицо. Он постарался вложить в удар всю силу, и это не прошло даром: голова нападавшего дернулась, парень хрюкнул и, постояв пару секунд, завалился.

Убедившись, что нокаутированный им парень в отключке, Миша оглянулся. Лежащий рядом крепыш, судя по позе, тоже должен будет встать не скоро. Однако судорожно дышащий высокий, похоже, начал приходить в себя. Пока Миша разглядывал его, он даже ухитрился встать на четвереньки. Миша тут же пресек эту попытку - зло, с оттяжкой ударив его ногой в челюсть. Этого оказалось достаточно, чтобы высокий, так же как и остальные двое, растянулся на земле без признаков жизни.

Оглядевшись, Миша увидел: ни здесь, на стоянке, ни у светящегося поодаль входа в ресторан за это время ничего как будто не изменилось. По-прежнему, если не считать мерно поскрипывающего в кустах сверчка, вокруг не было слышно ни звука. Пригнувшись и ухватив высокого под мышки, Миша оттащил его в кусты, затем проделал то же самое с его товарищами. Сел в машину. Посидев, потрогал языком зубы - стараясь дотянуться до места, куда угодил удар крепыша. Язык тут же ощутил вкус крови. Еще поработав языком, Миша наконец с облегчением определил: один зуб шатается, но остальные в порядке. В общем, ничего страшного. Если бы он пропустил удар кастетом, могло быть гораздо хуже. Сейчас же он может считать, что отделался легким испугом.

Посидев немного, Миша наконец увидел, как из ресторана выходит вся компания. Впереди, о чем-то переговариваясь и хохоча, шли Галя и Андрей, за ними двигались остальные.

Подойдя, пятерка некоторое время постояла рядом с машиной, продолжая весело переговариваться. Миша терпеливо ждал. Наконец открылась дверца, рядом села Галя. Мише показалось, она все еще улыбалась чему-то, сказанному там, вне машины. Откинувшись на сиденье, подняла глаза вверх. Посидев так, потянулась, будто освобождаясь от напряжения. Посмотрела на него:

- Как дела?

- Ничего. - Миша старался не смотреть на нее. Впрочем, похоже, она и не собиралась его особенно разглядывать, лишь спросила:

- У тебя плохое настроение?

- Да нет.

- Ты знаешь, где наша общага?

- Не знаю. Откуда я могу знать?

- На Трифоновке. Это около Рижского вокзала. Если можно, отвези туда ребят? Хорошо?

- Хорошо. - Он по-прежнему ощущал ее холодность. Вздохнув, Галя выглянула из машины:

- Ребята, сколько можно ждать? Садитесь. Или мы уедем без вас.

Компания с шумом и прибаутками стала размещаться на заднем сиденье. Подождав, пока все усядутся, Миша повернул ключ и дал газ.

До Рижского вокзала по ночной Москве они доехали быстро.

Свернув по знаку Гали и покрутившись по лабиринту незнакомых улиц, Миша наконец по ее сигналу остановил машину. Галя обернулась:

- Ну что, братцы кролики? Счастливо. До встречи на полустанке.

- А ты? - спросил Андрей. Миша видел, как много говорит его взгляд. Этот взгляд просто умолял Галю выйти сейчас вместе со всеми.

Галя улыбнулась:

- А что я? Тебя это интересует?

Помедлив, Андрей выдавил неопределенно:

- Д-да.

- Я хочу еще покататься. А потом поеду к дяде.

Миша увидел, как Андрей взглянул на Галю. И как она усмехнулась усмешкой, означающей отказ.

- Ладно, Андрюха, выходи. - Сидящая рядом с Андреек. Лена почти силой вытолкнула его из машины. - Чао, Галек. Мы позвоним.

- Чао-какао. Нежный поцелуй всем… - Подождав, пока все выйдут из «девятки», Галя выглянула в открытое окно. Помахала рукой. Все еще отказываясь верить своим глазам, Миша увидел в зеркале: все, в том числе и Андрей, исчезли в дверях общежития. «Черт, - подумал он, - ну и дела». Выходит, он счастливчик. Нет, все же он тогда еще отказывался этому верить.

Галя сидела рядом молча, чуть закинув голову.

- Куда теперь? - спросил Миша.

- Куда… Куда, куда, куда… - Помолчала. - Знаешь, Миш, сегодня ты себя очень хорошо вел.

- Я? - Миша посмотрел на нее. - Не понял. По-моему, сегодня я себя вообще никак не вел.

- Да нет, вел. То есть ты даже себя просто потрясно вел. Честное слово. - Помолчав, вздохнула. - Слушай, ты мог бы сейчас проехать еще километров восемьдесят?

- Восемьдесят? Конечно. А куда?

- За город. Это здесь, по Ярославке. На дядину дачу. Я покажу.

Они ехали около часа. Свернув с шоссе, долго петляли по дачной местности. Наконец Галя сказала:

- Видишь впереди голубой забор? Это дядина дача. Там сейчас никого нет. Но у ворот вахта. Ты сможешь перелезть через забор?

- Значит, я должен перелезть через забор?

- Ну… в принципе мы могли бы пройти и через вахту. Но если тебя увидит стрелок, он обязательно стукнет дяде. А мне бы этого очень не хотелось.

После того как Галя вышла, Миша проехал немного. Свернув, заглушил мотор; выйдя, огляделся. Забор, освещенный сейчас только светом луны, был рядом. Подойдя и взявшись за верхний край, Миша легко подтянулся, перекинул ногу и через секунду стоял на земле с той стороны. Оглянувшись, пошел к видневшейся в темноте даче. Вскоре увидел: это большой двухэтажный коттедж с балконами, террасами и солярием.

Галя стояла у входа, освещенная тусклым наружным бра. И, когда он подошел, молча обняла его…

Все же, вернувшись в Одессу после этого, Миша так и не смог поверить в свое счастье. Не верил он в него и сейчас, сидя за столиком в «Космосе». Не верил - хотя Галя сидела напротив и улыбалась ему.

После ресторана они, все вчетвером, на такси поехали на Плющиху. Поднявшись в квартиру, включили телевизор, для проформы сварили кофе. И вскоре выяснилось, что девушки без особых объяснений останутся здесь ночевать.

6

На следующий день Миша и Лука вошли в кафе «У Маргариты» примерно без десяти два. Приехали они сюда уже на «девятке», которую Миша взял в гараже на Пресне. Гурген не обманул: в этот час посетителей здесь почти не было, сидела лишь обедающая пожилая пара и девушка с чашкой кофе. Не было также никаких признаков засады - ни снаружи, ни внутри. Тем не менее Миша на всякий случай предложил занять отдельный кабинет.

Гурген появился ровно в два. В руке у него был большой черный кейс, с плеча он снял сумку. Войдя в кабинет, улыбнулся.

- Доброе утро, ребята!

Поставив кейс на пол, поинтересовался:

- Давно сидите?

- Только пришли, - сказал Миша.

- Пока ничего не заказывали?

- Нет. Да к нам никто и не подходил.

- Тогда нужно заказать, чтобы потом не беспокоили. Спиртного здесь нет, так что лучше всего взять кофе. Как?

- Кофе так кофе, - согласился Миша.

Увидев появившегося официанта, Гурген бросил:

- Гриша, принеси нам кофейничек. И не беспокой больше, хорошо?

После того как официант, поставив на стол три чашки и кофейник, исчез, Гурген тщательно запер дверь кабинета на ключ, предусмотрительно торчащий в дверях. Выглянул в окно. И, лишь убедившись, что, по его мнению, все спокойно, не спеша разлил всем кофе. Пригубив из чашки, поднял глаза:

- Ну что, начнем разговор?

- Все же пойду встану на атас, - сказал Лука.

- Разумно. - Выпустив его и снова заперев дверь, Гурген сел. Миша, не спеша достав из кармана полиэтиленовый пакет, высыпал для начала на стол все золото. Изучив лежащие на столе около двадцати мужских и женских перстней и колец, а также цепочки, кулоны и несколько пар серег, Гурген поцокал языком: - В общем, впечатляет. Но все это нужно посмотреть.

- Смотрите. Но при этом, Гурген, учтите: все это я показывал вам для затравки.

- Вот как?

- Да.

Достав пачку «Мальборо», Гурген прикурил, не отрывая глаз от Миши, затянулся. Сказал, затянувшись:

- Что же тогда будет не для затравки?

- Не для затравки мне нужна ваша помощь.

- Моя помощь?

- Да. Для выхода за бугор.

Стряхнув пепел, Гурген покачал головой:

- Это для меня новость.

- Теперь не новость. И хочу пояснить: я имею в виду не перевозку и не технику. За бугор мы можем вывезти любые цацки. Легко.

- Тогда - что нужно от меня?

- Мы просим подобрать нам клиента. Надежного. Естественно, фирмача.

С полминуты Гурген курил, разглядывая пачку «Мальборо». Наконец, цокнул языком.

- Не знаю даже, что вам сказать. Найти такого клиента не так просто.

- Я не говорю, что просто. Подумайте. Сразу же оговорим условия: за услугу я вам отстегиваю десять процентов.

- Десять процентов… - Гурген вздохнул. - Смотря от чего будут эти десять процентов.

- Эти десять процентов будут от камня. От алмаза в тридцать карат.

- Серьезно?

- Серьезно.

- И что… - Щелкнув зажигалкой и выбив язычок пламени, Гурген тут же его погасил. - Этот камень сейчас с вами?

- Это неважно. Важно, что он есть.

Сигарета догорела почти до ободка, и Гурген положил ее в пепельницу.

- Ну что ж. Можно подумать.

- Подумайте.

- Я все правильно понял: вы мне даете десять процентов от тридцати карат?

- Именно.

- Ясно. - Сделав несколько глотков, Гурген поставил чашку. - Хорошо, в этом смысле я вас понял. Ну а… цацки?

- Что «цацки»?

- Вы собираетесь мне их сдавать?

- Собираюсь.

- Тогда выкладывайте.

Вытащив из кармана лупу-монокль, Гурген вставил ее в правый глаз. Начал внимательно рассматривать вещи. Одновременно он складывал их одна к одной, в отдельные кучки. Наконец, когда двадцать колец, шесть цепочек, два кулона и три пары серег оказались рассортированными, взял стоящий у ног кейс. Положив кейс на стол, открыл. Краем глаза Миша заметил сложенные в кейсе пачки крупных купюр. Не обращая внимания на его взгляд, Гурген достал из кейса микронные весы, пробирную доску, ящичек с кислотами и, наконец, прибор, напоминающий микроскоп. Начал методично, одну за одной, проверять вещи. Наконец, после того как последнее изделие было взвешено, опробовано на доске и испытано кислотой, Гурген придвинул к прибору вещи, в которых были драгоценные камни.

- Что за прибор? - спросил Миша.

- Спектроскоп. Для проверки драгоценных камней.

Изучив последний камень, Гурген спрятал в карман монокль. Уложив в кейс приборы, улыбнулся:

- Что ж, вы меня радуете. Фуфла здесь нет.

- Раз нет, будем говорить?

- Хорошо, будем. - Гурген потер лоб. - Значит, так, за все это я готов выложить вам прямо сейчас деньги в баксах.

Названная сумма была выше той, на которую рассчитывал Миша. Тем не менее он скорчил кислую мину.

- Гурген… Вы же опытный человек. Посмотрите: тут одни камни чего стоят.

Гурген покачал головой.

- Может, и стоят. Но вы попробуйте их сдайте.

Миша ничего не ответил.

- Молчите, - сказал Гурген, - правильно делаете. Я согласен: если сдавать их штучно, за цацки можно взять раза в два, а то и в три больше. Но, во-первых, это не так легко сделать. Во-вторых, я не хочу вас обижать, но все эти вещи явно где-то взяты. Приобретая их, я рискую. И должен что-то получить за риск. - Открыв кейс, Гурген достал несколько пачек.

- Считайте.

Пересчитав пачки, Миша сложил брикеты в сумку. Закрыл молнию.

- Все в норме. Можно забирать цацки.

Достав из сумки плоскую шкатулку, дно которой было устлано ватой, Гурген сложил туда золото. Положив шкатулку в сумку, щелкнул замками. Посмотрел на Мишу.

- Десять процентов при этом остаются, запомните?

- Запомню.

- Что-нибудь еще есть?

- Есть. - Поискав в кармане, Миша протянул овальный медальон. - Посмотрите это. Но за это я хочу пять штук за одну цацку.

Взяв медальон, Гурген тщательно изучил его - и ощутил в груди священный холодок. Нет, ошибки быть не могло, он держал сейчас в руках «Овал Каджаридов». Всего таких медальонов по заказу шахского дома Каджаридов фирма Фаберже изготовила в начале двадцатого века около ста. Такими памятными бляшками последний из каджарской династии, Мамед-Али-шах, награждал особо отличившихся перед троном приближенных. Вещь уникальная: отделанный драгоценными камнями и эмалью медальон с надписью по центру на фарси: «Нижайшему рабу раба Аллаха»[Персидский язык, или фарси, использует арабский алфавит (вязь).]. Непонятно только, каким образом вещица всплыла здесь, в Москве. Впрочем, это не его забота. Вещь надо брать, и брать без звука. Посмотрел на собеседника:

- Еще что-нибудь есть?

- Есть. Вот, глядите. - Миша выложил на ладонь Гургена еще три предмета. Гурген еле сдержался, чтобы не выдать волнения: перед ним лежали два изумительных по работе нательных крестика. И еще один «Овал Каджаридов» - чуть отличающийся от первого. Изучив клейма и убедившись, что вещи подлинные, Гурген сказал сдержанно:

- Хорошо, я беру все. По вашей цене. Я правильно понял: вы хотите за каждую цацку пять штук в баксах?

- Правильно.

- Где проведем ченч? Здесь? Или в машине?

- Если деньги у вас с собой, давайте здесь. Вокруг как будто тихо.

- Как скажете. - Положив кейс на колени, Гурген осторожно приоткрыл крышку. Переложив в карманы несколько пачек с крупными купюрами, придвинул кейс к Мише: - Проверяйте. Здесь должно быть все точно. Если убедитесь, что с деньгами в порядке, берите вместе с кейсом.

Деньги Миша считал не спеша. Наконец сказал:

- Все в порядке.

- Отлично. - Спрятав вещи во внутренний карман просторной куртки, Гурген встал и спросил у Миши: - Выходим отдельно?

- Да, конечно. Мы еще посидим, выпьем по чашке. Если не трудно, позовите сюда Антона. Пока.

- Пока, - сказал Гурген.

7

Подкатив на своем «вольво» к кафе «У Маргариты», Гвоздь выключил мотор. В машине кроме него сидели сейчас Чирик, Бахарь и еще один паренек из их компании, по кличке Фома. Пока, до вечера, цель у всех четырех была самая что ни на есть простая: перекусить. Предвкушая обед, Гвоздь посмотрел на застывшего рядом Чирика. Тот сидел, уставившись куда-то вперед; наконец сказал:

- Гвоздь, чтоб мне пропасть, та самая тачка.

Мысли Гвоздя были сейчас далеки от чего бы то ни было, кроме обеда, поэтому он переспросил лениво:

- Что за та самая тачка?

- Да с тем же номером, за углом, видишь? - Так как Гвоздь все еще смотрел на Чирика без интереса, тот добавил: - Ну, Гвоздь, ты что, забыл козла, который нас отделал? У «Руси»? В прошлом году?

- А-а… - Посмотрев наконец в указанном направлении, Гвоздь увидел «девятку» бежевого цвета. Вглядевшись в номер, он отчетливо все вспомнил. В том числе и то, как никому не известный в Москве козел безжалостно заехал ему, поднимающемуся с земли, ногой в челюсть. После этого случая Гвоздь около месяца шепелявил и мог есть только мягкую пищу. Именно поэтому, освежив в памяти события той ночи, Гвоздь ощутил душащую его холодную ярость. Подумал: нет, сейчас этого сучонка он уже не упустит. Расквитается за все. Спросил: - Чирик, ты точно помнишь, это та самая тачка?

- Точно. Я и тачку, и номер запомнил на всю жизнь. После того случая.

В этот момент из кафе вышел Гурген. Проследив, как он садится в «вольво», Гвоздь, знавший практически всю Москву, процедил:

- Интерес берет, что здесь делает Гурген. Чир, может, он был связан с этим козлом?

- Может-то может. Но пусть лучше Фома сходит в кафе. Фому тот козел не знает, а нас срисовал точно.

Подробно описав Фоме внешность Миши, Гвоздь попросил его зайти в кафе и выяснить обстановку. Вернувшись, Фома сообщил:

- Чувак, которым вы все интересуетесь, сидит там, в кабинке.

- Один? - спросил Гвоздь.

- Нет, с ним еще один чувак, вроде кент. Марик-бармен сказал: по виду оба парнишки крутые. Может, у них даже есть стволы.

Обдумав все, Гвоздь сказал со злобой:

- Клал я на их стволы. Найду что-нибудь покруче. Чирик, давай хватай тачку и привози сюда всех, кого поймаешь. Запомни, нам нужны еще как минимум две тачки. Понял?

- Понял. - Чирик приоткрыл дверцу.

- И еще: если отловишь Глота, попроси у него пару гранат. У него есть.

- Сделаем. - Чирик исчез. Посмотрев ему вслед, Гвоздь спросил у Фомы:

- Больше Марик ничего не говорил?

- Сказал, что эти двое долго о чем-то толковали с Гургеном.

- О чем, он не слышал?

- Нет. Но он уверен: шла сделка.

- Эти двое что, из команды Гургена?

- Марик ничего не знает.

- Понятно. Ладно, давай отгоним тачку за угол, чтоб нас не засекли. И подождем Чирика с ребятами.

8

Прежде чем выйти из кафе, Миша и Лука приняли все необходимые меры предосторожности. Первым из двери выглянул Миша. Сунув на всякий случай руку за пазуху и взявшись за рукоятку пистолета, он внимательно осмотрелся. Лишь после этого, убедившись, что в переулке тихо и никаких подозрительных людей и машин рядом с кафе нет, кивнул стоящему рядом Луке. Пройдя к машине, оба сели на переднее сиденье: Миша за руль, Лука рядом. Поставив кейс в ноги, Лука сказал:

- Блин, я боялся, они нас как-нибудь кинут.

- Кинут? - Миша включил мотор. - Например, как?

- А черт их знает.

- Чудо, опомнись, какой им смысл нас кидать?

- Такой, что за такие бабки можно сделать что угодно. Например, они запросто могли попробовать нас грабануть. На гоп-стоп.

- Лука, ну ты что? Мы же для них выгодные клиенты. Лука, тут чистяк.

- Может, ты и прав. -Тронув кейс, Лука вздохнул: - Что делаем?

- Да ничего… - Миша дал газ. Разворачивая машину к бульвару, усмехнулся: - Едем. До упора. И до дому, до хаты.

- Имеешь в виду - возвращаемся в Одессу?

- Да. Рассчитываемся с хозяйкой, ставим тачку в гараж. Брякнем напоследок Дегтярю. И на поезд. Или у тебя есть сомнения?

- Да нет, сомнений нет. Просто… -Лука посмотрел на Мишу. - Просто, Камень, может, позвоним девчушкам? Сам видишь, мы же закрыты.

- Сейчас закрыты, только, Лука: ты вообще знаешь, что такое алиби? И что для следствия нет сегодня или завтра?

- Кончай… - Лука поиграл желваками. - Ладно,уговорил.

Рассмеявшись, Миша тронул друга за шею:

- Зациклился на Лизе? Понимаю. Герла что надо.

- А если и зациклился - нельзя?

- Можно. Меня самого так и подмывает позвонить Гале. Но нужно потерпеть, Лука.

- Нужно, значит, потерпим.

- Потерпим. Для всех мы сейчас находимся в Одессе. Так зачем светиться по-глупому? Приедем в Одессу и вызовем девочек туда. А сейчас жмем до точки.

- Ладно тебе, Камень, я же сказал, я согласен.

С полчаса они ехали молча, крутясь в сплетенье переулков возле бульварного кольца. Пытаясь выбраться из центра на Киевское шоссе, Миша по ошибке несколько раз повернул не в ту сторону. В конце концов, оказавшись на Рождественском бульваре, он решил ехать до упора, до набережной - и уже оттуда выбираться на Киевское.

Путь шел в гору, поэтому Миша, стараясь держаться в общем ряду, медленно вел «девятку» вслед за двигавшимся впереди «рафиком». Здесь, на этом участке пути, вроде бы не могло произойти ничего непредвиденного. Поэтому, когда выскочивший откуда-то сзади «жигуль» перекрыл Мише дорогу, а затем вдруг ни с того ни с сего «поцеловал» идущий впереди «рафик» в задний бампер и остановился - Миша поневоле вынужден был нажать на все тормоза. С места происшествия неслись гудки застрявших машин и ругань водителей; через некоторое время машины засигналили и сзади. Подошедший к Мише дружинник с нарукавной повязкой и жезлом пригнулся:

- Поворачивайте направо, чтобы не мешать движению. Вот в этот переулок. Там есть объезд. Давайте, давайте быстро…

Свернув в переулок, Миша дал было газ - и тут же вынужден был снова нажать на тормоза. Дальнейший путь машине преграждала стойка со знаком, предупреждающим, что здесь ведутся дорожные работы. Сразу же за стойкой виднелся ров со слежавшимися земляными брустверами. Выругавшись, Миша посмотрел в зеркало, чтобы прикинуть, можно ли отсюда выбраться задним ходом, - но путь назад был перекрыт, и перекрывал его все тот же только что столкнувшийся с «жигуленком» «рафик» поставленный теперь поперек мостовой! Сразу же застучало в груди: засада? Но если и засада, то кто? Судя по всему, в «рафике» сейчас никого не было. Посидев, Миша оценил обстановку уже спокойней. Да, их «подставили», кто-то зажал их по-умному. Неужели Лука оказался прав и Гурген решил их кинуть? Только Миша подумал об этом, как увидел: на бруствере появился человек, парень в джинсовом костюме, державший в правой руке какой-то предмет. В следующую секунду, увидев изуродованное левое веко, Миша вспомнил: ресторан «Русь»! Черт, точно! Ведь именно там он прошлым летом отключил этого парня и еще двух его корешков.

- Ну что, козел? - крикнул парень. - Пришли тебе кранты, сучара? Получай за все, что сделал, бл..юга! Держи, кент!

Бросив то, что он держал в правой руке, в сторону «девятки», парень тут же упал за бруствер. То, что это граната, Миша понял еще за секунду до того, как парень сделал бросок, и именно это их спасло. Утопив акселератор и почувствовав, как рывок машины прижал его к сиденью, Миша подумал: не будь этой секунды, их сейчас разнесло бы в клочья. Но этого не случилось: пока граната, крутясь, летела точно в салон, он успел дать полный газ. Сбив ограждение, машина взлетела на первый бруствер, и, пока она летела, граната взорвалась, но не на радиаторе, как рассчиты вал бросавший, а на земле, точно за багажником. «Девятка», рванув с места, успела проскочить под гранатой. Машину встряхнуло, брызнули задние и боковые стекла, по кузову застучали осколки - но все же, перелетев через канаву и второй бруствер, «девятка» тяжело приземлилась на все четыре колеса и помчалась дальше. Выжимая скорость до отказа, Миша еле успевал крутить баранку. Навстречу, бесконечно сменяя друг друга, летели незнакомые переулки. Лишь проскочив в каком-то месте на красный свет, Миша подумал: кажется, сам он не ранен. И, похоже, Луку тоже не задело. Затормозив наконец в одном из пустынных переулков, Миша посмотрел на Луку:

- Цел?

- Цел. А ты?

- Я вроде тоже.

После этого минут пять Миша и Лука сидели молча, приходя в себя. Вид, который открывался сейчас из машины, был самым обыденным: летний пустой тротуар, мусорные баки в ближайшей подворотне, женщина с детской коляской.

Вдруг Лука сказал:

- Я же тебе говорил: они хотели нас кинуть.

- Кто они?

- Гурген и Ашот, кто же еще.

У Миши были свои соображения на этот счет, и он их высказал:

- Не уверен, что это связано с Гургеном и Ашотом.

- Почему?

- Потому что я знаю этого козла. Который бросил фугас.

- Знаешь? Откуда?

- Мы с ним малость поцапались весной. Около ресторана «Русь». Я гулял с Галей, ну и… они прицепились.

Миша вкратце рассказал историю, случившуюся в ту памятную ночь. Выслушав, Лука возразил:

- Ну и что? Вот они и вышли на тебя - через Гургена. И он с ними договорился, маза-то у них общая.

С минуту Миша сидел, размышляя. Наконец сказал:

- Вряд ли. Узнать, что мы тремся с Гургеном, эти глоты не могли. Да и у Гургена свои дела, зачем ему вязаться с посторонними. Нет, Лука, это обычная кодла. Шелупонь, из тех, что трется вокруг кабаков. Гурген здесь ни при чем.

- Может, и так. Да и вообще, теперь это уже без разницы. - Посидев, Лука усмехнулся: - Что, Камень, пойдем смотреть, что с машиной? Заодно покнокаем, каким чудом остались живы.

- Пойдем.

Обойдя вместе с Лукой машину, Миша подумал: то, что они ухитрились каким-то образом доехать до этого места, можно считать маленьким чудом: багажник был искорежен и представлял из себя бесформенную груду металла, задняя часть кузова изрешечена осколками, большинство стекол выбито, лежащий одним концом на мостовой бампер держался непонятно на чем. О том, чтобы передвигаться на этой развалине дальше, не могло быть и речи. Первый же гаишник задержит их на раз.

- Может, бросим ее? - сказал Лука. - Бабки есть, купим другую?

- Нельзя. Засветимся с двух концов, и этим ломом, и покупкой. Надо звонить Дегтярю, у него блат в «Автосервисе», пусть договаривается. Ему же дадим отступного - для хозяина.

Дегтярь оказался дома; выслушав Мишины объяснения, а также заверение, что, если он пришлет сюда механиков с ремонтной машиной, им будет заплачено «от пуза», - Дегтярь обещал сделать все, что в его силах.

Неизвестно, что сработало, усилия Дегтяря или Мишино обещание не жадничать, но через час в переулок въехал ремонтный «КамАЗ» с платформой. Из кабины выпрыгнули два парня в щегольских спортивных костюмах. Представившись механиками, они внимательно осмотрели искореженную машину. Затем, получив пятьсот тысяч аванса и обещание, что, если к завтрашнему дню они приведут машину в божеский вид, им будет выплачено еще столько же, - погрузили «девятку» на платформу и уехали.

После того как ремонтная машина скрылась за углом, Миша достал из кармана еще один жетон. В то, что к только что совершенному на них нападению причастен Гурген, он не верил, тем не менее эту ситуацию, во избежание дальнейших накладок, он сейчас был просто обязан выяснить до конца.

Снова набрав номер Дегтяря и услышав его голос, сказал:

- Дегтярь, спасибо, твои ремонтники тачку забрали. Обещали до завтра все сделать. С меня калым. Тебе и хозяину.

- Ладно тебе. Хозяину давай. А я обойдусь.

- Слушай, как у тебя сейчас отношения с Гургеном?

- Отношения с Гургеном? - Дегтярь подышал в трубку. - Все в порядке. А что?

- Мы только что сдали ему товар. А примерно через час в нас кинули фугаску.

- Фугаску?

- Ну да. Я ведь не просто так вызывал ремонтников. Мог Гурген выдать нам такую подлянку?

Дегтярь на том конце провода надолго задумался. Наконец сказал:

- Вряд ли. Такого о Гургене я никогда не слышал. Вообще, Камень, если хочешь - могу ему прямо сейчас перезвонить. И выяснить. Как?

- Давай. А я тебе перезвоню.

Перезвонив Дегтярю через полчаса, Миша услышал:

- Камень, Гурген клянется: к этому случаю он не примазан. Вообще, он хотел бы с тобой сегодня потолковать. Он даже место пред-дожил: ресторан «Золотой дракон». Вечером.

- А он не… - Миша замолчал.

- Да никогда. Я отвечаю. Но если хочешь, для гарантии на встрече могу быть я.

9

Вечером, когда Миша, Лука и Дегтярь вошли в кабинет ресторана «Золотой дракон», Гурген сидел за столиком один. При их появлении он поднялся и, как бы говоря, что камня за пазухой не держит, крепко пожал каждому из вошедших руку.

Наконец, после того, как была выпита первая бутылка коньяка, Гурген посмотрел на Мишу в упор:

- Коля, не проясните, кто именно в вас кинул фугас? Можете его описать?

- Могу. - Миша подробно обрисовал внешность парня со шрамом на левом веке. Гурген посмотрел на Дегтяря:

- Дегтярь, ты как, слышал уже все это?

- Обрисовку слышу первый раз и сразу скажу: это Гвоздь.

- Да, похоже на Гвоздя.

- Точно, Гвоздь. «Русь» давно уже за ним.

- Пожалуй, - согласился Гурген. - Да, пожалуй. Так вот, Дегтярь, скажи: какие могут у меня быть дела с Гвоздем?

Дегтярь не спеша закурил. Сказал, выпустив дым:

- Никаких. Гвоздь шелупонь. А ты в законе. Это все знают.

- Спасибо. Может, скажешь то же самое своим ребятам?

- Я уже сказал.

- Коля, вы мне верите? - Скривившись, Гурген посмотрел на Мишу.

- Верю, Гурген. Да я с самого начала думал, что вы здесь ни при чем.

- Значит, тема закрыта?

- Да, Гурген, закрыта.

- Ладно. - Гурген разлил коньяк по рюмкам. - Выпьем за это?

- Выпьем.

Затем, еще примерно через полчаса, когда они остались на время за столиком одни, Гурген сказал:

- Коля, я хотел прояснить насчет того разговора о камне.

- Прояснить что?

- Этот разговор по-прежнему в силе?

- В силе, но при условии, что мы с Антоном будем иметь гарантии.

Глядя куда-то в зал, Гурген процедил:

- Ясно. Но Коля, дорогой мой: гарантии в таких случаях получить трудно.

- Знаю.

- Я правильно понял: вы мне доверяете?

- Доверяю. Но опять же при условии гарантий.

Еще раз обведя взглядом прокуренное пространство над столиками, Гурген наконец занялся перекладыванием закуски. Сказал:

- Да, Коля, там, за бугром - какой у вас примерно может быть маршрут?

- За бугром? - Миша попытался понять, потеряет ли он что-нибудь, если сообщит Гургену маршрут. Решив, что ничего особенного не произойдет, если Гурген будет знать маршрут, сказал: - Морем. Мы с Антоном собираемся в круиз вокруг Европы.

- Да? - Гурген взял со стола пачку «Мальборо». -То есть вы наверняка зайдете в Стамбул?

- В Стамбул? Да, конечно, зайдем.

Выпив рюмку и прожевав прихваченный вилкой кусок, Гурген тщательно вытер рот салфеткой. Улыбнулся:

- Коля, делаю это только для вас.

- Делаете что?

- Но десять процентов при этом остаются, запомните?

- Запомню.

Сунув руку в карман, Гурген вытащил бумажник. Найдя то, что ему было нужно, протянул:

- Вот, возьмите. Это визитная карточка. Спрячьте, потом поговорим. Это визитная карточка моего друга, Юсифа Самед-оглы.

Спрятав визитку в карман, Миша спросил:

- Он турок? Если он Юсиф Самед-оглы.

- Теперь да. Но раньше жил у нас. Эмигрировал, так сказать. Прекрасно говорит по-русски. В этом смысле проблем у вас с ним не будет. В Стамбуле он большой человек. Очень большой.

- Вы хотите сказать, я могу к нему обратиться?

- Точно. Вы можете обратиться к нему по поводу вашего камня.

«Интересно, - подумал Миша, - ведь там же, в Стамбуле, живет и Фимин клиент. Разница только в том, что Фиминому клиенту я могу верить, потому что за него ручается Фима. А вот могу ли я верить человеку, карточку которого мне дал Гурген, неизвестно».

Обдумав все это, Миша спросил:

- Если я решу к нему обратиться, что я должен ему сказать?

- Скажите, что вы от меня. Кроме того, я ему сообщу о вас все, что надо. Опишу внешность, скажу, что имел с вами дело, ну и остальное. И запомните: этот человек в Стамбуле может все. Если вы предложите ему тот самый камень, сказав при этом, что вы от меня, он даст цену. Хорошую цену. И главное, он вас не кинет. Ручаюсь.

- Да? - Миша помолчал. - Это и есть гарантия?

- Это и есть. - Гурген усмехнулся. - Запомните: я словами не бросаюсь. И еще одно запомните: я рассчитываю на десять процентов.

- Хорошо, запомню. - На самом же деле Миша, если и поверил Гургену, то не больше, чем на те же десять процентов. «Большой человек в Стамбуле» был для него полной загадкой.

10

Кондиционер не спасал, в крохотном кабинете окружной прокуратуры все равно было душно. Следователь прокуратуры Юрий Железняков распахнул окно. Из проема пахнуло раскаленным июльским воздухом, но он подумал: пусть. Зато есть хоть какое-то подобие ветра.

Постояв у выходящего в пустынный московский двор окна, сел за стол. С раздражением перелистал одну из многих лежащих на его столе папок с одинаковой пометкой: «Дело Ларионовых». Мелькнули досконально изученные бумажки, набившие оскомину.

Среди деталей, осложнявших следствие, было и то, что в показаниях свидетелей все время как бы маячил в отдалении человек, скорее всего молодой и «современного вида», вошедший в подъезд двадцать пятого июля около половины первого дня и вышедший около трех дня. Вообще-то, во всяком случае по времени, с этим молодым человеком все совпадало. Но в остальном никакой определенности не было. Так, некоторые из свидетелей считали, что этот молодой человек был одет в светлую куртку и светлые брюки и ничего в руках не держал. Другие, наоборот, утверждали: молодой человек был совершенно точно одет в джинсовый костюм и держал в руке спортивную сумку, и у него были темные усы. Расплывчаты были и показания, касающиеся направления движения после выхода из подъезда. Одни настаивали, что этот молодой человек с темными усами направился налево, к Киевскому вокзалу, другие - что он пошел направо, к Мосфильму.

Решив в конце концов, что этот молодой человек вполне может быть создан не только воображением свидетелей, но и его собственным, Железняков снял телефонную трубку. Все решено. Он еще раз позвонит ей. Оперной певице, как он ее про себя называл. Самой пострадавшей, Любови Алексеевне Ларионовой. Позвонит и попробует добиться встречи. Хотя он уже два раза встречался с ней - у нее дома. Оба эти допроса ему ничего не дали. Он готов поклясться: он проявил при этом максимум деликатности. Но оба его приезда к Ларионовой, как первый, так и второй, кончились истерикой. Представляю, подумал Железняков, если бы я не ездил к ней в квартиру. А вызвал, как и положено в таких случаях, к себе. В прокуратуру, в свой кабинет. Грех так думать, но она бы, наверное, просто умерла бы здесь - от разрыва сердца.

Набрав номер, довольно долго ждал. Наконец услышал знакомый голос. При наличии старческих придыханий и прочих возрастных признаков голос Любови Алексеевны Ларионовой был тем не менее твердым, ясным, с хорошо поставленной дикцией:

- Алло?

- Добрый день, Любовь Алексеевна. Это следователь прокуратуры Железняков. Если вы помните.

Наступившая после этих слов пауза показалась ему зловещей. Подумал: все. Сейчас пошлет куда подальше. Главное, он ничего не может с ней сделать - как прокурор. О применении к Любови Алексеевне обычных прокурорских санкций не может быть и речи. Уважаемая дама. Персональный пенсионер.

Не говоря о том, что пострадавшая. И это - при том, что дело стоит на контроле Генерального прокурора.

- Почему же не помню. - Вопреки ожиданиям, голос звучал в высшей степени доброжелательно. Разве что чуть устало. - Как я могу вас не помнить, Юрий…

- Юрий Денисович.

- Юрий Денисович. Вы… звоните по делу?

- Да. Любовь Алексеевна, я прекрасно понимаю, насколько неприятен вам мой звонок. И все же… Уж извините… - Нет, подумал Железняков. Нужные слова не подбираются. Никак не подбираются.

- Перестаньте, Юрий Денисович. Я ведь прекрасно понимаю: это ваша работа. Вам нужно узнать… что-то новое?

Что-то новое… Не нужно ему никакого нового. Ему нужно, чтобы она просто нормально с ним поговорила. Без истерик.

- Ну… если честно… я просто хотел бы с вами встретиться еще раз. Чтобы кое-что уточнить. Если вы не против.

- Встретиться? - Наступила тишина. Точно, сейчас пошлет, подумал Железняков. - Отчего же. Когда бы вы хотели встретиться?

- Если это возможно, я не хотел бы откладывать. Сейчас. Если, еще раз повторяю, вас это не затруднит.

- И… где мы должны встретиться?

- Все равно. Можно здесь, у меня, в прокуратуре. Можно, как и в прошлые мои приезды к вам, у вас. Все зависит от того, где вам удобней.

- Тогда - может быть, вы прямо сейчас подъедете ко мне? Я одна. Внучка с дочкой на даче. А я… часто выезжать туда уже не могу. Приезжайте.

Неужели повезло, подумал Железняков. Так любезно старая дама еще никогда с ним не говорила.

- Спасибо, Любовь Алексеевна. Я сейчас буду.

11

Отодвинув фарфоровую чашку с остатками чая, Железняков подумал: я ведь сижу на том самом месте, где сидел один из грабителей. Точно. Высокий, с черными усами. Возможно, накладными. Тот самый, который, выйдя из-за стола, вскоре вернулся - чтобы ударить хозяйку квартиры сзади. Затем, после того как она потеряла сознание, ее усыпили эфиром. И оттащили в ванную. Там ее и нашла милиция - приехавшая ровно через пятнадцать минут после ухода грабителей. Дверь захлопнулась, но поскольку предупреждения о выходе хозяев не последовало - сработала сигнализация в ближайшем отделении милиции. Которое тут же выслало наряд. Так как возле дома и у дверей квартиры все было тихо и спокойно, к взлому квартиры наряд приступил не сразу. Ясно, преступники давным-давно успели уйти.

Встретив его взгляд, Любовь Алексеевна, только поднесшая свою чашку к губам, улыбнулась. Улыбка эта была особой: мягкой, еле заметной и как-то по-хорошему чопорной. По роду работы Железнякову приходилось встречаться с самыми разными способами выражения эмоций, и, ответив на ее улыбку, он подумал: наверное, так, как умеет улыбаться эта старая дама, сегодня не умеет улыбаться уже никто. Причем нельзя сказать, что ее улыбка лучше сегодняшних улыбок. Просто сегодняшние люди, и он в том числе, при всем старании так улыбнуться не смогут. Вот и все.

- Еще чашечку? - спросила Любовь Алексеевна.

- Спасибо, Любовь Алексеевна. Премного благодарен. Чай отличный.

- Да? Если не льстите, я рада. Обожаю хорошо заваривать чай. Еще больше обожаю, когда среди гостей оказывается ценитель.

Огромный прогресс, подумал Железняков. Во-первых, его впервые перед началом разговора угостили чаем. Во-вторых, хозяйка квартиры выглядит намного лучше, чем в первые две встречи. В лице нет прежней опустошенности. Временами даже поблескивают глаза.

- Не рискну назвать себя ценителем. Но я прокурорский работник. Значит, часто приходится работать допоздна. Иногда просто до утра. Тогда спасает только чай.

- Прокурорский работник… - Любовь Алексеевна со вздохом поставила чашку на блюдце. - Для меня вы просто молодой человек. Довольно приятный. И, как я сейчас начинаю выяснять, интересный собеседник.

- Представляю. Собеседник, который приходит лишь для того, чтобы напомнить об… об… - Он опять никак не мог подобрать слово. - Об этом ужасе.

Любовь Алексеевна пожала плечами. Она была одета в старый, но находившийся в идеальном состоянии и к тому же удивительно красивый серый атласный халат - расшитый райскими птицами и цветами. Халат был запахнут под самое горло и перепоясан таким же серым атласным поясом.

- Ужасе… Да, пожалуй. Но ведь жизнь продолжается, Юрий Денисович. Сейчас, вспоминая о… обо всем этом, я благодарю Бога. Я осталась жива. Это очень много. Поверьте.

- Верю, Любовь Алексеевна. И… прекрасно это понимаю.

- Нет, вы не понимаете. Вы еще слишком молоды. Конечно, мне жаль, что они теперь не у меня. Жаль. Они были памятью. Такой… такой… совершенно особой памятью.

Подождав немного, Железняков спросил:

- Они?

- Да, они. Алмазы. Вообще-то, строго говоря, это не алмазы. Это бриллианты. Но ограненные совершенно по-особому. Из-за этой огранки они и называются во всех каталогах «алмазами шаха». Да и мы… в нашей семье… всегда их так называли.

О том, что алмазы шаха были самым ценным, что было похищено из квартиры Ларионовых, Железняков, конечно, знал. Успел он и почерпнуть некоторые сведения из истории алмазов. В основном все эти сведения были взяты из каталогов и объяснений экспертов. Сейчас же ему представлялся случай узнать о пропавших алмазах из первых рук. Не воспользоваться этим случаем было бы глупо.

Призвав на помощь все, что ему удалось узнать об алмазах, спросил:

- Насколько я знаю, эти алмазы перешли к вам в наследство от вашей тети? По материнской линии?

- Нет. У меня не было тети, Юрий Денисович.

Выругав себя и эксперта, который сообщил ему это, Железняков сказал:

- Извините.

Любовь Алексеевна улыбнулась своей особой улыбкой:

- Ну… это можно понять. Вы далеки от этого. Встретились с этим случайно. Алмазы перешли ко мне в наследство не от тети, а от бабушки. Сестра которой, моя внучатая тетя Алисия Александровна, была женой Каджар-шаха. Правителя Ирана. Путаница, наверное, из-за этого.

- Простите, ради Бога.

- Ну что вы. Спутать внучатую тетю с тетей для современного человека вполне естественно. Вот люди и путают.

- Значит, алмазы перешли к вам от бабушки?

- Да. Если уж совсем точно - от дедушки. Эти алмазы в тысяча девятьсот восемнадцатом году были подарены дедушке иранским правительством.

- Иранским правительством?

- Да. Мой дедушка был крупным промышленником. Владевшим большинством нефтяных и рыбных промыслов на Каспийском море. В том числе в Иране. В восемнадцатом году они с бабушкой и моей мамой, тогда еще ребенком, эмигрировали в Париж. Через Иран. Там ему и… и подарили эти алмазы. В знак признания заслуг в развитии иранской промышленности. Наверное, рассказывать дальше не стоит. Вряд ли вас это интересует.

- Почему же. Очень даже интересует. - Не дай Бог, я допущу еще какую-нибудь ошибку, подумал Железняков. Вроде ошибки с «тетей». - Пожалуйста, Любовь Алексеевна. Что было дальше?

- Ну… - Рука хозяйки квартиры непроизвольно тронула чашку. - Наверное, дальше уже не было ничего интересного. Пробыв в Париже год, дедушка вернулся в Россию. По тогдашнему - в РСФСР. Вместе с мамой. Оставив в Париже бабушку.

- Вернулся - почему?

- Ну… тогда многие возвращались. Дедушка ведь был… как тогда было принято говорить, убежденным социалистом-утопистом. Верил в какие-то идеалы. Смешно. Для нас. Да, наверное, не только для нас. Дедушка написал дарственную, отказавшись от всех своих прав на нефтяные и рыбные концессии в пользу правительства РСФСР. За это ему разрешили вернуться, взяв с собой некоторые фамильные драгоценности. -Улыбнулась. - Вот, собственно, и все об алмазах. Может быть, перейдем в гостиную?

Сообразив, что темы алмазов в дальнейшем лучше не касаться, Железняков встал. Прошел вместе с хозяйкой в гостиную. Усевшись вслед за ней в кресло, сказал, решив сразу взять быка за рога:

- Любовь Алексеевна, ради Бога, простите. Но может быть, мы поговорим об этих… об этих… - Он на секунду замешкался.

- Об этих молодых людях? - помогла ему хозяйка.

- Да. О тех, кто проник к вам в квартиру и ограбил вас. Мы с вами уже не один раз говорили на эту тему. И все же единственный человек, который может реально помочь нам выйти на их след…

- Выйти на их след… Значит, вы еще на него не вышли?

- Нет. Увы, нет, Любовь Алексеевна.

- Понимаю. - Любовь Алексеевна непроизвольно пошевелила пальцами руки, лежащей на подлокотнике. Рука, украшенная крупными перстнями, была, несмотря на старческие пятна и синие прожилки, все еще красива. - Понимаю. И… что бы вы хотели о них узнать?

- Все. Но прежде всего ваши ощущения.

- Ощущения?

- Да. Вы ведь, по вашим словам, довольно долго сидели с ними за столом. Пили чай. Так ведь?

- Да… Мы пили чай… Ну… что об ощущениях… об ощущениях… - Любовь Алексеевна замолчала. - Сначала они показались мне довольно приятными молодыми людьми. Беседа шла довольно мило. Говорили они хорошо. Особенно высокий. Легкий акцент… Я ведь говорила об этом?

- Да. У них был легкий южный акцент. Я помню эти ваши слова.

- Ну вот. - Казалось, хозяйка целиком ушла в воспоминания.

- Может быть, вы попытаетесь вспомнить, какой именно это был акцент? Киевский? Одесский? Краснодарский? Вы ведь… - он чуть не сказал «бывшая», - …актриса? У вас должен быть идеальный слух.

- О нет… - Любовь Алексеевна покачала головой. - Я актриса. Но актриса оперная. Нам, оперным, действительно ставят произношение. Но только одно. Основное. А именно - петербургско-московское. Понять, чем отличается, скажем, одесский акцент от краснодарского, я бы не смогла. К тому же… за чаем мы с ними почти не говорили. В смысле, не говорили они. Старалась в основном я. Задавала вопросы, расспрашивала. Пыталась даже развлекать.

Ну да, подумал Железняков. По всем признакам, ребята были опытные. Знали: за чаем особо распространяться не стоит. «Да», «нет», «спасибо», «пожалуйста» и прочее в том же роде. И все же акцент, краснодарский ли, одесский или какой-то другой, они скрыть не сумели. И то, что они не биндюжники, а парни как минимум с высшим образованием - тоже ясно. Ларионова говорила об этом не раз.

- Понимаю, - сказал он. - Любовь Алексеевна, с вашего позволения - может быть, сосредоточимся на том, что вам, как актрисе, должно было броситься в глаза в первую очередь? На гриме? Насколько я понимаю, оба были в париках?

- Видите ли… - На секунду сцепив пальцы рук, Любовь Алексеевна тут же разъединила их. - Сейчас я уже очень сильно сомневаюсь, что на них были парики.

- Сомневаетесь?

- Да. Вернее, не сомневаюсь… Просто мне иногда кажется, что, пережив весь этот кошмар, я потом… потом, когда пришла в себя, выдумала все это. Вы понимаете меня?

- В общем, да. - Ну и ну, подумал Железняков. Не хватало, чтобы опять началась истерика. - Вы говорили также о накладных усах. И накладной бороде.

- Говорила.

- В том, что они были, вы не сомневаетесь?

- Н-нет… - Любовь Алексеевна сказала это после долгой паузы. - Усы и борода, пожалуй, были точно.

Подняв с пола свой кейс, Железняков взялся за задвижку.

- Любовь Алексеевна. Сейчас очень важный момент.

- Важный момент?

- Я покажу вам словесные портреты. И фотороботы, выполненные нашими специалистами. И портреты, и фотороботы выполнены на основе ваших показаний. Очень важно, чтобы вы их сейчас посмотрели. И сказали, что вас в них не устраивает.

- Ну… - Она явно колебалась. - Ну… что ж. Хорошо. Давайте, я посмотрю.

Около получаса они вместе изучали фотороботы и словесные портреты. Труд не пропал зря. Впрочем, может быть, наоборот: именно он пропал зря. Любовь Алексеевна дала массу поправок как к словесным портретам, так и к фотороботам. Поправок было так много, что Железняков в конце концов понял: если учитывать все ее поправки, все придется переделывать. При этом гарантий, что и к этим новым роботам и словесным портретам не найдется поправок, ему не даст никто.

Затем он чуть было снова все не испортил, дав хозяйке квартиры посмотреть два толстенных альбома с вклеенными в них фотографиями известных милиции домушников. Любовь Алексеевна дошла лишь до середины первого тома. После чего, отложив альбом, взялась руками за виски.

- Господи… Какие страшные лица… Юрий Денисович, можно меня уволить? Я не могу.

- Конечно, конечно. - Ругая себя последними словами, ведь один раз уже пробовал с этим, и кончилось тем же, спрятал альбомы. - Все. Ради Бога, извините милосердно, Любовь Алексеевна. Вы очень мне помогли. Очень. - На самом деле он не был уверен, так ли уж очень она ему помогла. Встал. - Пойду. Извините еще раз.

- Не стоит извинений. Я ведь все понимаю. - С улыбкой, точнее, с тенью улыбки проводила его до двери. И тут, напоследок, сделала ему неожиданный подарок: - Знаете, Юрий Денисович…

- Да? - Он стоял в открытом проеме.

- Что я помню абсолютно точно… до мельчайшей ноты - это их голоса. Вы не ошиблись, у меня в самом деле идеальный слух. Если бы я могла… Если бы я могла услышать снова хотя бы одно слово, которое произнес бы любой из них… Я бы узнала его безошибочно.

И то хлеб, подумал Железняков. Она сама предложила ему это. Это называется «фонографический эксперимент». Но в том-то и дело, что найти записи голосов преступников трудно, а практически - невозможно. Во всяком случае, намного трудней, чем найти их изображения.

12

Миша прибавил газ, и катер, задрав нос, полетел вдоль линии пляжа. Скорость была высокой, за кормой сразу вздыбился крутой белый бурун. Вместе с Мишей в катере сидел Фима Лернер, в прошлом Мишин школьный товарищ, а сейчас - известный одесский ювелир. На правах давнего приятеля Фима давал Мише советы во всем, что касалось алмазов, ибо был в этом деле великим докой. Он и подобрал ему клиента. Этого клиента Миша еще не видел. Но про себя прозвал «Фиминым клиентом».

Оглянувшись на сидящего сзади Фиму, Миша стянул с себя майку. Теперь он сидел на шкиперском сиденье лишь в плавках и бейсбольной шапочке. Посмотрел на часы и, несмотря на сильный встречный ветер, выжал из мощного мотора все, что мог. Солнце палило вовсю, море было теплым - в Одессе наступил самый пик сезона. Проплывающие мимо пляжи были забиты отдыхающими. Люди лежали на песке буквально один к одному.

Выйдя к линии элитных интуристовских пансионатов, Миша понял, что успевает к сроку, и резко сбавил ход. Пройдя на малой скорости мимо пляжей, которые после общегородских лежбищ казались пустыми, он наконец вывел катер на траверс выстроенного в современном стиле пансионата «Эллада». Обернувшись, посмотрел на Фиму.

- Здесь?

- Здесь, - подтвердил тот.

Фима Лернер был Мишиным другом. Фиме Миша верил как себе. Он вгляделся в берег с редкими разбросанными по песку загорающими. На пирсе же с прогулочными лодками и водными велосипедами вообще никого не было.

- Как, ты говоришь, его зовут? - спросил Миша.

- Масуд. Фамилия - Масудов. Сейчас, естественно, он Масуд-оглы.

- Азербайджанец?

- Азербайджанец. Точнее - талыш.

- Ты уверен, он не кинет?

- Уверен. Я с ним имею дело уже лет десять. Да и он ведь не последнее дело со мной проворачивает. К тому же, кажется, он уже открыл валютный счет на твое имя.

- Валютный счет на мое имя?

- Ну да. Я же говорю, он серьезный человек. Грозился захватить сегодня с собой кредитную карточку, чтобы дать тебе. Плюс десять штук зеленых, как уговаривались, наличманом.

- Ладно, - вздохнув, Миша еще раз оглядел пляж, - может, он загорает где-нибудь здесь?

- Вряд ли. Подожди, Мишань, сейчас появится. Он человек точный.

Тот, кого они ждали, появился на пляже минут через пять. Смуглый, невысокий, в белой кепочке, голубой майке, белых шортах, со спортивной сумкой через плечо, этот человек вышел из дверей пансионата и сразу же направился к лодочной станции. Затем, пройдя в самый конец пирса, остановился. Увидев катер и Фиму, поднял руку.

- Он? - спросил Миша.

- Да, - подтвердил Фима. - Причаливаем.

Дав газ, Миша развернулся и тут же выключил мотор. Дождавшись, когда катер мягко ткнется бортом в доски, человек, взяв протянутую Фимой руку, спрыгнул вниз. Усевшись рядом с Фимой, улыбнулся:

- Добрый день. Меня зовут Масуд.

- Меня Миша. Очень приятно. - Решив на этом ограничить пока ритуал знакомства, Миша тут же дал газ. Мотор взревел. Из-за лобового стекла, закручиваясь, ударил ветер, навстречу полетело штилевое море. Пока они выходили за линию пляжей, к пустынным береговым скалам, Миша обдумывал первое впечатление. Вроде бы все в этом Масуде соответствует Фиминой информации. Сообщил же о нем Фима как раз то, что делает Масуда идеальным покупателем алмаза - первого, который Миша решил сбыть на стороне. Эмигрировав в Турцию лет пятнадцать назад, Масуд обосновался в Стамбуле и смог в конце концов занять в этом городе довольно высокое положение. В Турции известен как миллионер, покровитель искусств и владелец собственной художественной галереи. А раз известен, значит, вряд ли пойдет на скандал с алмазом. Кроме того, Фима ведет с ним дела, а это ведь тоже что-то значит. Так что очень даже может быть, что Фима в выборе не ошибся. Этот человек с мягкой улыбкой и коллекцией перстней на пальцах, каждый из которых стоит целое состояние, - как раз тот, кто ему нужен. Если же Фима не трепанулся и этот Масуд в самом деле уже открыл счет на его имя, вообще говорить не о чем.

Минут через пятнадцать песчаную береговую полосу сменили камни. Тем не менее для верности Миша еще минут пять вел катер на полной скорости. В дрейф он лег, лишь войдя в абсолютно пустынную зону. Над морем здесь нависали отвесные скалы, над которыми с криком метались чайки и бакланы.

Обернувшись, Миша посмотрел на Масуда:

- Все, приплыли. Здесь точно никого нет. Так что можем поговорить.

Масуд улыбнулся:

- Отлично. Может быть, сразу покажете камень?

- Ради Бога. - Достав из кармана заранее приготовленный алмаз, самый маленький из шести, завернутый в байковую тряпочку, Миша протянул его Масуду: - Смотрите.

Развернув тряпочку и увидев сверкнувший на солнце алмаз, Масуд цокнул языком. Затем, застыв и нахмурившись, целиком ушел в изучение.

Наконец, снова завернув камень, протянул его Мише:

- Спасибо. Так вроде бы все в порядке. И все же я хотел бы проверить его приборами. Приборы у меня с собой.

- Так проверяйте.

- На катере нельзя. Надо подплыть к берегу. Приборы слишком чувствительны.

Дав малый ход, Миша в конце концов подвел катер к выступающему из-под воды пятачку. После того как они втроем вышли на берег, Масуд достал из сумки приборы, напоминающие электронные весы и спектроскоп. Поставив приборы на большой валун, занялся измерениями алмаза. Наконец, закончив, спрятал приборы в сумку. На валуне теперь остался только алмаз, лежащий на разложенной байке.

- Ну что? - спросил Миша.

- Все в порядке. Алмаз чистой воды. Двадцать восемь и семь десятых карата. Я его беру.

- Очень хорошо.

- Расчет как мне сказал Фима?

- Да. Десять тысяч долларов вы даете мне сейчас. На остальные девяносто тысяч долларов открываете валютный счет на мое имя в одном из стамбульских банков.

- Все правильно. - Масуд открыл сумку. Достав небольшую кожаную книжечку, протянул Мише. - Держите. Это ваша кредитная карточка. Теперь на вашем счету ровно девяносто тысяч долларов.

- Да? - Миша взял книжечку. Вытащив из обложки пластмассовый прямоугольник, повертел его. - Что, я могу ею пользоваться уже сейчас?

- Конечно. Правда, здесь, в Одессе, где нет отделений банка, по этой карточке вы, согласно общим правилам, сможете получать или делать траты не более чем на триста долларов в неделю. Но как только вы окажетесь в Стамбуле, вам стоит только явиться в центральный офис Зираат-банка, главного банка Турции, - и вы, по желанию, можете получить хоть всю сумму. Десять же тысяч, как мы уговаривались, я дам вам сейчас.

Завернув алмаз и спрятав его в карман, Масуд открыл сумку. Достав оклеенную крест-накрест бумажной лентой пачку стодолларовых купюр, протянул Мише:

- Считайте. Здесь ровно десять тысяч.

Пересчитав купюры, Миша убедился: счет верный. Перейдя в катер, спрятал деньги в лежащую под банкой сумку. Затем, подождав, пока вслед за ним в катер переберутся Фима и Масуд, сказал:

- Масуд, Фима за вас поручился, поэтому я вам абсолютно доверяю. И все же я хотел бы получить от вас что-то вроде долговой расписки. Так, просто в виде сувенира.

- Пожалуйста. - Масуд достал визитную карточку. - На каком языке? На русском?

- На каком хотите. Вы ведь знаете, как пишутся долговые расписки?

- Вроде еще не забыл. А что должен написать - конкретно?

- Напишите, что положили на мой счет столько-то в таком-то банке. Все.

Получив расписку, Миша спрятал ее.

- Подождите, это еще не все, - сказал Масуд.

- Не все?

- Да. - Достал из кейса пять заполненных фирменных бланков. По виду - одинаковых. - Фима говорил вам, что я являюсь президентом фирмы «Масуд-арт»? И владельцем двух художественных галерей в Стамбуле?

- Говорил.

- Вот. - Протянул бланки. - Это договор, заключенный фирмой «Масуд-арт» с вами. В пяти экземплярах. На двух языках, турецком и английском.

- Договор о чем?

- О том, что вы оказали фирме «Масуд-арт» услуги в виде художественных консультаций. Связанных с оценкой произведений искусства, антиквариата и предметов старины. Не могу же я… - Масуд маслено улыбнулся. - Если меня вдруг спросят, за что я перевел вам деньги, сказать: знаете, это был крупный бриллиант. Старинный. Да даже если могу - зачем? А так - спокойней будет всем. И вам, и мне. И, конечно, Фиме. Да, Фима?

- Точно, - согласился Фима.

Этот Масуд не дурак, подумал Миша. Вообще, приятно, что дело обставляется солидно. Без дураков.

- Просмотрите договора, - сказал Масуд. - И, если у вас нет возражений, подпишите каждый экземпляр. Один оставьте себе. Остальные отдайте мне.

Просмотрев договора, Миша, в той степени, в какой он понимал по-английски, понял: договора составлены именно о том, о чем только что говорил Масуд.

- Как? - спросил Масуд. - Все правильно?

- Масуд, даже если неправильно? Все равно ведь это подстава.

- Подстава, но важная. Она обезопасит нас на будущее.

- Ладно. - Подписав все пять экземпляров, Миша один, сложенный вчетверо, сунул в карман шорт, остальные отдал Масуду. - Теперь все?

- Все. - Масуд широко улыбнулся. - Все, ребята.

- Вас на то же место?

- Да.

Столкнув катер с отмели в воду, Миша прыгнул на шкиперское сиденье. Дал газ.

Через полчаса притормозив у лодочного пирса «Эллады», подождал, пока Масуд перейдет на доски причала, и тут же направил катер в порт.

13

После того как к медленно подрулившему к зданию одесского аэровокзала «Ил-84» подали трапы, Миша и Лука, не сговариваясь, вышли из своих новых машин. Серебристый «вольво», всего лишь пятилетней давности, Миша приобрел сразу же по возвращении из Москвы. Лука с взятой на Бережковской набережной добычи тоже себя не обидел, купив хоть и подержанную, но в отличном состоянии темно-синюю «тойоту».

Минут двадцать они стояли, наблюдая за спускающимися по трапам пассажирами. Благодаря Мишиным связям их в Одессе пускали всюду, в том числе и на летное поле. Сейчас, оглянувшись, Миша увидел: из встречающих они единственные, стоящие здесь, прямо у трапов.

Увидев наконец вышедших из головного люка Галю и Лизу, Лука сказал негромко:

- Камень, смотри: они.

В общем-то Мише давно уже было все равно, как выглядит Галя, он знал, что теперь его занимает в ней совсем другое, но сейчас он поневоле ею залюбовался. Стройная, легкая, одетая в подчеркивающее ее фигуру желтое платье, Галя спускалась с трапа, помахивая Мише рукой. Бросив мимолетный взгляд на Лизу, Миша отметил, что и она, одетая в ничем не уступающий Галиному платью бирюзовый сарафан, выглядит под стать подруге. Даже среди разряженных по случаю прибытия на юг курортников Галя и Лиза привлекали к себе всеобщее внимание.

Подойдя вместе с Лукой к трапу, Миша перехватил у Гали увесистую дорожную сумку. Обнял - и, когда он пригнулся, Галя ответила ему довольно нежным поцелуем. По пути к машинам Миша поинтересовался, как прошел полет, на что Галя, бросив иронический взгляд на небо, ответила:

- Как в сказке. А это что?

Вопрос относился к стоящим впереди «вольво» и «тойоте».

- Это наши тачки.

- Ого. Чувствую, вы разбогатели.

- Разве мы были бедные? - Захлопнув за Галей дверцу и усевшись за руль, Миша неожиданно для себя самого сказал: - Если бы ты знала, как я по тебе соскучился.

Чуть заметно улыбнувшись, Галя поцеловала его в щеку.

- Знаешь, я ведь тоже по тебе соскучилась. А куда мы сейчас едем?

- В гостиницу «Интурист». Новую.

- Да? - Откинувшись на сиденье, Галя беспечно улыбнулась. - Да, я читала, у вас там что-то построила фирма, кажется, американцы.

- Англичане. Мы сняли там для вас с Лизой два люкса.

- Даже два?

- Даже два.

14

Сообщив, что соскучилась по Мише, Галя наверняка сказала правду. После того, как они вошли в необъятный «люкс» новой интуристовской гостиницы, Миша едва успел поставить сумку и запереть дверь. Сразу же после этого их буквально бросило друг к другу.

Затем, через час, еще мокрые от душа, они вышли на балкон. Вглядываясь в раскинувшийся внизу порт, Миша спросил:

- Галечка, вы как с Лизой - располагаете временем до осени?

Повернувшись, Галя плотней запахнула накинутый прямо на голое тело махровый халат.

- Временем до осени? Ну… а что ты имеешь в виду?

- То, что мы все вчетвером, вместе с Витей и Лизой, можем прямо сейчас запулить вокруг Европы. В смысле, совершить круиз на рысаке.

- На рысаке?

- Да, у нас так называют пароходы. На дизель-электроходе «Украина», это лучший у нас рысак, валютный. Как?

Шутливо нахмурив брови, Галя сделала вид, что изучает Мишу. Наконец сказала жалобным голосом:

- Ой, ну а, Мишенька, ты как вообще все это - серьезно? Или - опять шутишь?

- Я похож на шутника?

Прижавшись к нему, Галя подняла глаза:

- Миш, ну ты что?

- Ничего.

- Конечно, я согласна. Разве может быть кто-то не согласен, когда предлагают такое?

- А Лиза?

- Лиза, конечно, тоже. Куда она без меня? А когда он отплывает, этот лучший ваш рысак?

- Через две недели. Если точней, через пятнадцать дней.

15

Слесарь, молодой парень лет тридцати, снова лег на землю. Он явно хотел спрятать лицо за крыло ремонтируемой машины. Стоявший рядом с ним Ченчин мысленно ликовал. Чутье в отношении этой бежевой «девятки», в которую, теперь уже это было ясно, двадцать шестого июля бросили гранату, его не подвело. Они со Свиридовым проверяли уже седьмой «автосервис». И везде терпели неудачу. На «девятку» же, в которой, по описанию, сидели два парня, по комплекции и возрасту очень похожие на тех, что наведались в квартиру Ларионовой, их навел осведомитель. Секач - осведомитель, с которым постоянно работал Свиридов. И, по словам Свиридова, секач достаточно надежный. Идея же была его, Ченчина: проверить все происшествия, разборки, терки, канители и прочее в том же роде, произошедшее в дни, ближайшие к двадцать пятому июля. То есть к дню ограбления квартиры Ларионовых. Собственно, он, Ченчин, предложил проделать все это скорее уже от отчаяния. И вот на тебе. Сейчас, когда слесарь буркнул: «Да откуда я могу знать ее номер», Ченчин понял: безумная на первый взгляд идея дала отдачу.

Покосившись в его сторону, слесарь наконец залез под машину по пояс. Наблюдая за его чуть шевелящимися ступнями, обутыми в дорогие кроссовки, Ченчин поймал себя на том, что злорадно усмехается. Сказал сам себе: стоп. Да, конечно, все так. Этот опарыш, пытающийся сейчас скрыть от него номер «девятки» - не противник. Если бы это был даже не опарыш, а вор в законе, они со Свиридовым все равно бы его раскрутили. Но не нужно злорадствовать. Пацан попался. Он теперь уже не сбежит - поскольку распластан перед ним. Что еще нужно - после стольких мучений?

Где-то в стороне, через несколько машин, стоящих над ямами, он слышал голос Свиридова, пытавшегося перекричать привычный шум, висящий над ремонтным двором «автосервиса». Подумал: надо подождать. Сейчас кто-то обязательно пойдет мимо. Ведь в конце концов, раскрутить этого слесарюгу - дело плевое. Секач Свиридова, тусующийся сейчас в группе небезызвестного Гвоздя, к сожалению, весь номер машины запомнить не смог. Ибо и не думал, что этот номер может кому-то понадобиться. Запомнил он лишь две первые цифры и то, что номер московский, а машина - частная. Так что сейчас, когда один из ремонтников, исправлявших поврежденную «девятку», в их руках, тут, если подойти грамотно, можно в конце концов точно определить, что же это за «девятка».

Свиридов теперь уже был ему виден. Выйдя в своей красной рубахе из-за машин, он о чем-то спрашивал остановившегося человека в промасленной робе. Ченчин терпеливо ждал, когда Свиридов повернется в его сторону. И, дождавшись наконец, махнул рукой: «быстро сюда».

- А? - Остановившись рядом, Свиридов поймал взгляд Ченчина, устремленный на еле шевелящиеся кроссовки.

- Он ее ремонтировал, - негромко сказал Ченчин.

- Да?

- Да. Но в последнюю минуту забуксовал. Отказывается называть номер.

- А-а… - Свиридов покусал губу. - Фамилию знаешь?

- Знаю. Савченко.

- Понятно. - Свиридов присел. Подергал за одну из штанин возле кроссовок. Дергал он довольно долго. До тех пор, пока Савченко, изобразив на лице всю злость, на которую был способен, не вылез из-под машины. Некоторое время он, продолжая наигрывать возмущение и злость, переводил взгляд с Ченчина на Свиридова и обратно. Наконец резко, пожалуй, резче, чем следовало, сказал:

- Что надо? Я не посмотрю, что вы менты. Огрею монтировкой.

- Да? - Свиридов усмехнулся. - Встань сначала.

- Зачем?

- Встань, говорят.

- Не встану. У меня срочный заказ. - Парень попытался опять залезть под машину. Не вышло: Свиридов железной хваткой ухватил его за куртку. Парень застыл. Да, подумал Ченчин, если Свиридов схватит - можно испытать некоторые колебания. Хватка у него стальная.

- Пусти, - сказал парень.

- Сейчас пущу. - Свиридов посмотрел на Ченчина. - Коль, где у тебя наручники?

- В машине, - быстро сказал Ченчин.

- Сгоняй, а? Только побыстрей. Наденем на него. Похоже, буйный.

- Зачем наручники-то? - Парень криво усмехнулся, тем самым выдав собственную неуверенность. - Я ничего не сделал. Попробуйте только возьмите. Меня ребята не отдадут. Кто вы вообще такие?

- Моя фамилия Свиридов, - сказал Свиридов. - Если нужно звание, майор милиции. Ты меня ударил монтировкой, сявка. И ответишь.

- Я? - Парень повернулся к Ченчину. - Что вы мне шьете? Кого монтировкой? Да отпусти плечо, ты!

- Не ты, а вы. Не усугубляйте, Савченко. По-хорошему предупреждаю. Я пока еще добрый. Но могу и разозлиться.

- Что не усугублять-то? - Савченко попытался еще раз вырваться. - Да отпустите, вы. Я же не убегаю.

- Кто тебя знает. Значит, выбор: ты нам сейчас называешь номер этой девятки. Этого никто не слышит. Мы уходим. Все. Вариант: мы увозим тебя на Петровку. Бывал когда-нибудь на Петровке?

Покосившись на все еще удерживаемое Свиридовым плечо, парень затравленно оглянулся.

- Глупый, - сказал Свиридов. - Мы знаем этот номер, парень. Нам нужно подтверждение. Не может быть, чтобы ты его не запомнил, этот номер. Машину вы ремонтировали сутки. - Неожиданно прижав свое лицо почти вплотную к лицу Савченко, прошипел злобно: - Я же всю вашу шарагу разгоню сегодня же…. Понял меня, подонок? От первого до последнего. Всех лишу халявы, просекаешь?

Парень молчал. Свиридов вздохнул:

- Ладно. Чтобы ты убедился, что мы знаем этот номер, называю цифры. Первая четверка, да?

Парень ничего не ответил.

- Значит, четверка. Молчание знак согласия. Вторая цифра - тройка. Или я ошибаюсь? Мы же спрашиваем тебя без протокола, дурень. Без протокола что? Сказал - а потом можешь отказаться. На Петровке, с протоколом, будет по-другому.

- Да кончайте вы… Отпустите плечо…

- Значит, скажешь?

- Ну… скажу… - выдавил Савченко.

Свиридов отпустил плечо. Усевшись, Савченко сделал вид, что отряхивает брюки. Оглянулся. И лишь после этого назвал номер машины.

16

День был солнечным. Выйдя из такси, Миша двинулся вместе с Галей, Лизой и Лукой к портовой таможне. Подумал: пока все для них складывается благоприятно. Загранпаспорта на всю четверку они оформили без особого труда, ценности спрятали в надежных тайниках на «Украине». Он же спрятал еще кое-что. Что касается мелких трат - он сейчас может расплачиваться за все по полученной от Масуда кредитной карточке. Но главное: у него есть то самое «кое-что», о чем знает только он. И место, где спрятано это «кое-что», тоже может найти только он. В этом-то и заключается весь секрет.

Подходя вместе с Мишей к турникету, Галя улыбалась. Он улыбнулся ей в ответ. Таможенную смену, которая вела досмотр, Миша на всякий случай, чтобы все прошло гладко, подкупил, так что никаких неожиданностей сейчас не боялся.

Миша следил, как таможенники наспех, небрежно проверяют вещи Луки, сумки Лизы и Гали. После того как таможенник, проверив его сумку, сказал: «Следующий», - Миша вместе со всеми вышел на причал.

Поднявшись по парадному трапу на борт дизель-электрохода, они зашли в свои номера на пять минут, чтобы бросить сумки, а заодно убедиться, что это действительно люксы высшего класса.

Лука, плававший раньше на «Украине», знал здесь все. Поэтому предложил Мише, Гале и Лизе подняться в бар на верхнюю палубу, чтобы скоротать время до отхода.

В баре на палубе они провели около часа. Затем, после того как «Украина» под звуки бравурного марша отошла от причала, вместе со всеми подошли к борту, чтобы полюбоваться медленно тающей в солнечном мареве Одессой.

17

Серую «Волгу» и стоящего рядом майора Бойко в тенниске и джинсах Ченчин, Железняков и Свиридов увидели сразу, как только вышли на поданный к самолету трап.

Пожав всем троим руки и подождав, пока они сядут в машину, Бойко, устроившийся за рулем, дал полный газ. Затем, как только «Волга» вышла на ведущую к Одессе трассу, сообщил:

- Боюсь, Володя, мы все проморгали.

- В смысле? - отозвался Ченчин. - Что именно проморгали?

- То, что оба ваших подопечных, Михаил Каменский и Виктор Лукашов, уплывают сейчас в Европу. - Майор посмотрел на часы. - Да, точно. Ровно пять минут назад «Украина» отошла от причала.

- Не может быть!

- Увы, это так. «Украина» ушла в круиз вокруг Европы. Вместе с этими двумя симпатичными молодыми людьми.

- Но… что же ты мне не сообщил? - выдавил Ченчин.

- Каким образом? То, что у них билеты на «Украину», мы смогли выяснить только вчера ночью. Я звонил тебе по всем твоим телефонам - ни один не ответил. В вашей дежурке сказали: ты улетел. Кстати, я поверил твоей телеграмме, что вы прилетите вчера. Так что эта «Волга» подъезжает сюда уже третий раз. Со вчерашнего вечера.

- Игорь, прости, так получилось. Сам знаешь, как сейчас с билетами. Даже для нас.

- Знаю. Но теперь ничего не изменишь. «Украина» - тю-тю.

- Слушай, а они точно на ней?

- Точно. Ребята в порту сами видели, как они поднялись по трапу.

- 4-черт… - Ченчин посмотрел на Железнякова. - Может, можно как-нибудь ее догнать, эту «Украину»?

- Как? - спросил Бойко.

- Ну… не знаю. На вертолете, например. Или на каком-нибудь катере.

- Вертолет отпадает, там нет посадочной площадки. На катере… - Бойко помолчал. - Думайте сами. Предприятие не из легких. Да и что у нас с вами есть, чтобы иметь право остановить круизный дизель-электроход? Насколько я понял, парни всего лишь подозреваемые? Так ведь?

- Так, - потерянно отозвался Ченчин. На этих Каменского и Лукашова они вышли классически. Их описали около десятка лиц. И вот - на тебе.

После этого они ехали, не проронив ни слова. Наконец Бойко сказал:

- Ладно, Володь, что не сделаешь для друга. Попробую договориться с пограничниками.

- Спасибо, - сказал Ченчин.

- Пока не за что. Пассажирские суда, идущие на Запад, первые два часа стараются держаться в виду берега. Если мы догоним их по-быстрому и пограничники придумают повод, может, и удастся поднять вас на борт.

18

Катер шел быстро, в лицо летели брызги, но Железняков не обращал на них внимания, вглядывался вперед. Пока тщетно: после того, как они вышли из порта, он в течение получаса так и не смог увидеть впереди ничего, кроме серо-зеленых волн.

С помощью Бойко ему удалось договориться с пограничниками и достать этот катер, который мчал его сейчас вслед за «Украиной». Как объяснил Железнякову стоявший за штурвалом старшина-пограничник, катер хоть и считается списанным, тем не менее имеет перед дизель-электроходом солидное преимущество в скорости. Так что, по мнению пограничников, если им повезет и «Украина» не станет отклоняться от обычного курса, они вполне могут ее догнать. Пограничников сейчас на катере представляли старшина-штурвальный и стоявший рядом с ним старший лейтенант, следственную группу - Железняков.

Подняв бинокль, старший лейтенант смотрел вперед. Не выдержав, Железняков спросил:

- Ничего?

- Пока ничего, - опустив бинокль, пограничник посмотрел на Железнякова, - но если это случится, то довольно скоро.

- Вы уверены?

- Уверен, не уверен, но по времени мы должны уже ее догнать.

- И тогда что?

- Тогда… - Старший лейтенант помолчал. - Тогда, если удастся договориться с капитаном и тот даст команду сбавить ход, вы сможете подняться наверх. Вместе со мной, в люльке. Такое у нас уже бывало. Ну а там - можете делать что хотите. Капитана я предупрежу.

Подняв бинокль, старший лейтенант застыл. Наконец, примерно через минуту, сообщил:

- А вот и она… Да, это «Украина»…

Железняков вгляделся в даль, но ничего не увидел.

- Можно посмотреть?

- Пожалуйста. - Старший лейтенант протянул бинокль.

Для того чтобы отыскать в окулярах белеющую на горизонте корму дизель-электрохо-да, Железнякову потребовалось несколько секунд. Затем, опустив бинокль, он воочию убедился, как быстро катер сокращает разрыв. Довольно скоро «Украину» можно было увидеть и без бинокля, если хорошенько вглядеться.

- Прибавишь, Петрович? - спросил старший лейтенант.

- : Прибавить-то я прибавлю… Только вот мотор постукивает. Рухлядь.

Сразу же после этих слов мощный мотор, до этого, как казалось Железнякову, работавший без перебоев, вдруг громко чихнул. Затем раздался еще более оглушительный звук, больше похожий на выстрел. Старшина забористо выругался, но это не помогло: раздалось еще несколько громких выстрелов после чего мотор замолчал совсем.

Пройдя по инерции несколько метров катер закачался на волне. Минуты три стар шина дергал всевозможные рычаги и руко ятки и, убедившись в тщетности своих усилий сказал:

- Все. Отплавались.

- Д-да? - Железняков все еще не мо поверить, что погоня закончилась.

- Ну да. Вы что, не знаете нашу технику? Полетел мотор. Катер-то списанный. Прежнего ухода за ним уже нет.

Некоторое время Железняков наблюдал, как старшина, сняв мичманку, устало вытирает пот. Наконец спросил старшего лейтенанта:

- И… что же теперь делать?

- Ничего. Рация у нас с собой, вызовем спасателей. Вы уж не обессудьте, мы сделали все, что могли. Но сами видите - не повезло.

19

Пока старший лейтенант вызывал по рации спасательный буксир, Железняков попытался сообразить, что же он может сейчас предпринять - после того, как Каменский и Лукашов в буквальном смысле слова уплыли прямо у него из рук. Допросить Каменского и Лукашова он сможет теперь после того, как они вернутся из круиза. Но если ему не изменяет чутье следователя и эти парни в самом деле являются участниками ограбления квартиры на Бережковской набережной, то они сделают все, чтобы никогда не оказаться снова в России или на Украине. Ушли навсегда… Конечно, он постарается предпринять все, что возможно, и прежде всего сразу же по возвращении на берег свяжется с Интерполом. Но, поскольку пока для всех, и для него в том числе, Каменский и Лукашов всего лишь подозреваемые, на Интерпол надежда слабая, поскольку Интерпол занимается преступниками, вина которых доказана без всяких сомнений.

Уже на обратном пути, вглядываясь в буксирующий их пограничный катер, Железняков подумал: самое реальное, что он может сейчас сделать, вернувшись на берег, связаться с капитаном «Украины». И попросить его установить наблюдение за двумя пассажирами, которые подозреваются в грабеже.

20

Подплыв к краю бассейна на верхней палубе, Миша положил обе руки на бортик. Одним коротким движением выпрыгнул из воды и тут же нагнулся, чтобы помочь выбраться из бассейна Гале. Протянув руку, вытащил ее легким рывком на бортик. Галино загорелое тело было усеяно мелкими каплями, еще больше оттенявшими загар.

- Сядем? - спросил он.

- Можно. - Фыркнув, Галя попыталась сдуть с носа и лба брызги. Белые пластиковые столики и стулья здесь, на верхней палубе, стояли прямо под палящим солнцем. Но это всех устраивало, поскольку давало возможность продлить удовольствие, заказав сразу после купания коктейль или охлажденный сок.

Усевшись вместе с Галей за свободный столик, Миша заказал подошедшему официанту гранатовый сок со льдом. Положил на столик руки. Он чувствовал, как от соприкосновения с пластиком остывшая после купания кожа постепенно нагревается. Подумал, разглядывая Галю: он знаком с ней уже почти два года. А последний месяц вообще практически не расставался ни на минуту. Вроде бы должен к ней привыкнуть, но получается все наоборот. Он влюблялся в нее все больше и больше. Чертовщина какая-то.

Глаза Гали были полузакрыты, она сидела, обсыхая, подставив лицо солнцу. Почувствовав его взгляд, приоткрыла глаза, спросила:

- Ты что?

- Ничего. - Миша посторонился, давая возможность официанту поставить бокалы. - Просто… - Он усмехнулся. - Просто мне хорошо.

Взяв губами соломинку, Галя посмотрела исподлобья. Хмыкнула.

- Как ни странно, мне сейчас тоже очень хорошо.

- Почему «как ни странно»?

- Н-ну… - Она помолчала. - Потому что я не привыкла привязываться.

- Привязываться?

- Да. А сейчас, кажется, привязалась. Думаю, это не к добру.

- А по-моему, наоборот, очень даже к добру.

Выпив сок, Галя выпрямилась. Посмотрела на него.

- Все же, Мишенька, я чувствую, тебя что-то беспокоит.

- Н-ну… - Черт, как ему не хотелось говорить то, что он обязан сейчас сказать. Обязан, потому что они вот-вот должны подойти к Стамбулу. - Вообще ты права, есть некоторый момент.

- Да? - Поставив локти на стол, Галя оперлась подбородком о ладони. - И что же это за момент?

Миша промолчал. Помедлив, Галя улыбнулась:

- Впрочем, я знаю. Это касается Стамбула?

- Откуда ты знаешь?

- От Лизы. Витя, или, как ты его называешь, Лука, сказал ей, что вы хотите остаться. А заодно сделал ей предложение.

- Да, Галюш, ты права. Мы решили остаться. И… - Не договорив, замолчал.

- Да, и?.. - спросила Галя. Ему показалось, в глазах у нее мелькают смешинки.

- И… - Миша поставил бокал. - Скажу прямо: у меня есть все, чтобы нормально жить за кордоном.

- Любопытно. Только зачем ты мне это говоришь?

- Говорю, потому что должен сказать. Ты понимаешь, что такое «нормально жить»?

- Не совсем, - Галя тронула соломинку, - может быть, пояснишь?

- Ну… у меня есть миллион долларов. Пока. Во всяком случае, я рассчитываю на эти деньги.

Отпив сок, Галя подняла глаза, не отрывая губ от соломинки:

- Понятно. Очень интересная информация.

- Галя… - Сейчас Миша хотел говорить прямо и сказал, протянув руку и накрыв на секунду ее прохладную ладонь: - Я не знаю насчет предложений, которые Лука сделал Лизе. Но учти: я мечтаю, чтобы этот миллион был наш общий. И вообще, я мечтаю, чтобы все у нас было общим. Понимаешь?

- Более-менее. - Сказав это, Галя наконец-то оставила соломинку. - Только про деньги ты мог бы мне и не говорить.

- Наоборот, я обязан был тебе сказать. Так ты согласна сойти вместе со мной, чтобы остаться?

- Хорошо, Мишенька. В конце концов, не плыть же мне дальше в этот круиз одной. Без тебя.

Приподнявшись, Миша поцеловал ее в губы. После того, как он сел, Галя долго смотрела куда-то мимо него, за борт. Вдруг сказала:

- Смотри… Какая красота.

Обернувшись, Миша увидел вдали крохотные белые домики, подступающие к самому краю бухты. Затем из дымки выплыл гигантский ажурный мост. Это был Стамбул.

21

В пустом коридоре первого класса не было ни души. Миша быстро скользнул в боковой отвод, застыл, прислушался. Слежки он не боялся. Знал: «Украина» была слишком огромна, чтобы здесь можно было проследить за отдельным человеком. Но ведь он запросто мог засветиться из-за какой-нибудь досадной мелочи. Сейчас же, на его взгляд, наступил самый ответственный момент, поэтому он и решил застраховать себя от малейшей случайности.

Наконец, убедившись, что поблизости никого нет, он вышел из своего укрытия. Пройдя несколько шагов, нырнул в проем люка. Лишь здесь, в давно облюбованном им закутке служебной палубы, облегченно вздохнул. Палуба была пуста, если не считать пожарного щита и закрепленной на высоких кранцах спасательной шлюпки. Об этом тайнике, который он сделал всего за сутки до выхода «Украины» в рейс, не знал никто, в том числе и Лука. Известно Витьке было лишь о тайнике в машинном отделении, из которого час назад они вытащили все, что там было спрятано. А именно: наличную валюту, золото и цацки Фаберже. Этот же тайник Миша оборудовал втайне от приятеля.

Еще раз оглянувшись, Миша быстро забрался на шлюпку. Распластавшись на закрывавшем шлюпку брезенте, достал из кармана джинсов плоский сапожный нож. Полоснул по брезенту. Судя по звуку, отверстие, которое образовалось после его удара, было вполне достаточным для того, чтобы проникнуть внутрь шлюпки. Убедившись, что вокруг, если не считать неумолчного шума машины, всё по-прежнему тихо и спокойно, Миша скользнул в широкую прорезь.

В шлюпке было темно. Однако темнота не помешала ему, приложив некоторые усилия, обнаружить свой отлично замаскированный тайник. Протянув руку и поводив ею минуты две по привальному брусу, Миша опознал заранее выбранное им место. В этом тайнике несколько дней назад, находясь на еще не занятой пассажирами «Украине», он спрятал оставшиеся после сделки с Масудом пять алмазов, поместив их в выдолбленное в привальном брусе отверстие. Затем он заклеил тайник куском плащовки и замазал под общий фон белой эмульсионной краской.

Не без труда отыскав еле заметные на ощупь натеки, Миша ткнул в найденное место ножом. Пробив слой краски и плащовки, нож ушел в глубину. Поработав им, Миша расширил отверстие.

Затем, сунув в щель пальцы, достал из тайника спрятанный там замшевый мешочек. Все пять алмазов.

Некоторое время после этого Миша лежал неподвижно, скрючившись под банкой. Подумал, вглядываясь в падающий на дно шлюпки узкий луч света: это он нашел их в квартире старухи, это его алмазы. Нашел в таком месте, где никому бы в голову не пришло искать. И поэтому никто, в том числе и Лука, не имеет к этим камням никакого отношения!

Вытряхнув сверкнувшие под лучом кристаллики на ладонь и убедившись, что алмазы на месте и их никто не подменил, Миша снова вложил алмазы в мешочек и спрятал в карман джинсов. Полежал немного, усмехнулся. Если все пройдет гладко и они останутся в Стамбуле, он со временем запросто сможет получить за каждый из этих пяти камней нормальную цену. Цену, которая в сумме как раз и должна составить примерно миллион долларов, о котором он сказал Гале. Сейчас же у него одна задача: выбраться отсюда тихо и по возможности быстрее.

Прислушавшись и убедившись, что вокруг по-прежнему все спокойно, Миша эту свою задачу выполнил без особого труда.

22

Таможенный контроль в стамбульском порту, как и ожидалось, они прошли без осложнений. Наскоро просмотрев заполненные Мишей, Галей, Виктором и Лизой таможенные декларации, полицейский кивнул. После этого они вчетвером вышли на припортовую площадь. Сразу же после этого им пришлось пройти сквозь толпу дежуривших у портовых ворот покупателей, умолявших на русском, турецком и ломаном английском всех сошедших с «Украины» туристов продать что угодно. При этом они клялись, что дадут за товар самую лучшую цену. Освободившись от приставаний настырных покупателей, все четверо оказались наконец на более-менее свободном пространстве.

Они стояли, щурясь от яркого солнца и разглядывая пеструю толпу, заполнившую площадь. По настоянию Миши, выходя в круиз, они взяли с собой минимум вещей, поэтому все, что у них было, легко уместилось в спортивные сумки.

Стоя на площади и разглядывая уличных торговцев, зазывавших покупателей, толпящихся около них разряженных туристов, моряков торговых судов, проходивших мимо, носильщиков, провозивших нагруженные доверху тележки, Миша подумал: оттого, что он наконец-то в Стамбуле, он испытывает сейчас огромное облегчение. Сбылось все, о чем он мечтал: наконец-то он в Стамбуле, с алмазами да еще вместе с Галей.

У тротуара выстроилась вереница такси. Заметив, что водитель передней машины делает им знаки, Миша кивнул спутникам: «Садимся».

После того как они сели, Галя, разместившись рядом с Мишей, поцеловала его в щеку. Сказала на ухо:

- Куда мы сейчас?

- Скажи, пусть для начала отвезет нас в самый лучший стамбульский отель.

- Хорошо. -Галя, свободно говорившая по-английски, передала водителю просьбу. Тот кивнул, и машина, развернувшись на припортовой площади, двинулась по узким улочкам вверх, в город. Вообще-то Миша совсем не собирался тратить несколько тысяч в день только на жилье. Фраза насчет «лучшего отеля» была сказана им, чтобы, во-первых, выглядеть перед Галей настоящим мужчиной, а во-вторых, вселить уверенность в своих друзей.

Такси остановилось возле небоскреба со стеклянным пандусом и огромным, украшенным сверкающими буквами козырьком над входом. Выключив мотор, водитель повернулся к Гале:

- Отель «Босфорус», мисс. Лучший в Стамбуле.

- Точно лучший? - Галя сказала это с иронией, но водитель иронии не принял.

- Лучший, как вы просили. Есть еще «Конрад отель бешикташ». Неподалеку. Но он считается… вторым. «Босфорус» - очень известный отель. Лучший в Стамбуле.

- Мы вам верим. Большое спасибо. - Галя спрятала улыбку.

Протянув водителю двадцатидолларовую купюру и не взяв сдачи, Миша вместе с попутчиками вышел из машины. Поднявшись в вестибюль и подойдя к портье, попросил хоть и на плохом английском, но довольно внятно дать ему и его друзьям два лучших люкса.

Смерив Мишу взглядом, портье с ледяной улыбкой сообщил, что два лучших люкса будут стоить тысячу долларов в сутки. Миша молча отсчитал деньги. Поведение портье, после того как он пересчитал доллары и убедился, что они не фальшивые, резко изменилось. Пригнувшись, он протянул ключи, сообщив при этом, что номера, которые он выделил молодым людям, действительно самые лучшие в отеле.

Поднявшись в свои апартаменты, девушки принялись распаковывать сумки. Затем ушли переодеваться.

Выйдя вместе с Мишей на огромный балкон, Лука некоторое время любовался раскинувшейся внизу панорамой. Наконец сказал:

- Вид классный.

- Классный, - согласился Миша. - За то и заплачено.

- Мишань, все о’кей, только не слишком ли? Две штуки в сутки, а у нас ведь всего двадцать штук наличных. Даже чуть меньше.

- Кроме двадцати штук у нас есть еще цацки Фаберже. И рыжье.

- А кому их сдать? - поинтересовался Лука.

- Найдем, Витенька, не беспокойся.

Опершись на перила, Лука застыл, вглядываясь в россыпь домов, над которой то тут, то там возвышались мечети. - Мишань, наверное, так в раю живут, а?

- У кого деньги есть, живут как в раю, а у кого нет… Ты видел толпы оборванцев в порту?.. Лука, я сейчас ненадолго свалю.

- Прямо сейчас?

- Откладывать нельзя. Это для наших общих дел. Я ненадолго.

- Ну, ни пуха ни пера.

- К черту. Развлеки пока девочек, хорошо? Ну, там сходи в бар, еще куда-нибудь. Я вернусь через час, через два…

23

Спустившись вниз и выяснив у портье, что центральный офис Зираат-банка находится на этой же площади, в пяти минутах ходьбы от отеля, Миша отправился в банк. Ему нужно было снять со своего счета тысяч двадцать наличными и абонировать сейф, чтобы положить туда алмазы.

Служащий банка, выслушав Мишину просьбу на его довольно слабом английском об абонировании сейфа и выяснив, что он из России, направил его к сотруднику, говорящему по-русски.

- По желанию вы можете выбрать несколько видов абонирования сейфа, - пояснил сотрудник. - Именной, цифровой, на предъявителя. Какой вы желаете?

- А чем они отличаются друг от друга?

- При именном абонировании вас пустят в хранилище лишь по предъявленному документу. При цифровом - при предъявлении карточки с присвоенной вам цифровой комбинацией. В случае же, если вы абонируете сейф на предъявителя, вам достаточно будет просто показать ключ, снабженный фирменной биркой банка.

- И все?

- Все. Естественно, при этом вы должны будете запомнить свой набор сейфа, чтобы его открыть.

- Ясно. А каков порядок оплаты?

- Если вы абонируете сейф на один день, оплата одна, но на более длительный срок банк делает клиенту скидку. Если вы абонируете сейф на месяц, мы возьмем с вас всего двести долларов. При этом, если вы, допустим, придете за своими вещами не через месяц, а через год, сейф все равно будет сохранен за вами. Конечно, если при этом вы оплатите задолженность.

Поразмыслив, Миша выбрал абонирование на предъявителя. После того как он заплатил за месяц вперед, служащий выдал ему ключ с биркой. Затем, спустившись в указанный ему зал хранилища, Миша установил на внутренней стороне дверцы сейфа мешочек с алмазами, захлопнул дверцу и, пройдя длинный коридор, снова поднялся на лифте в операционный зал. Найдя сотрудника, с которым уже имел дело, протянул кредитную карточку:

- У меня вклад в вашем банке. Я хотел бы снять с него некоторую сумму. Поможете мне?

- Конечно. Какую сумму вы хотите снять?

- Двадцать тысяч долларов.

- Прекрасно. В окошке напротив занимаются вкладами.

Подойдя к указанному окошку, Миша некоторое время наблюдал, как служащий, взявший его под опеку, и второй, сидящий на стуле перед окошком, переговариваются между собой по-турецки. В конце концов тот, что сидел перед окошком, взял у сослуживца Мишину кредитную карточку, воткнул край карточки в щель ЭВМ и пробежал пальцами по клавишам. Вглядевшись в экран дисплея, снова тронул клавиши. Застыл. Наконец, не поворачивая головы, что-то сказал коллеге. Тот посмотрел на Мишу:

- Простите, вы уверены, что у вас есть вклад в нашем банке?

- То есть как? - Миша пожал плечами. - Но вот же кредитная карточка. Я ею давно уже пользуюсь. А что - что-нибудь не так?

- Сейчас выясним. У вас есть еще какая-нибудь кредитная карточка?

- Нет. Только эта.

- В таком случае, чтобы все выяснить, нам нужен какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность. У вас он есть?

«Черт, - подумал Миша, - неужели ментовка успела выйти на меня через Интерпол? Этого еще не хватало». По его расчетам, такого не могло быть. Никак не могло быть, при любом раскладе. Он был уверен: ограбив квартиру на Бережковской, они сумели скрыть все следы. Но даже если допустить, что ментовка каким-то образом до них докопалась, сообщить о них Интерполу она бы просто не успела. «Нет, - подумал Миша, - скрываться мне еще рано». Протянул паспорт.

- Да, конечно, вот мой паспорт.

Изучив Мишин паспорт, служащий, сидящий перед окошком, что-то сказал соседу. Тот спросил:

- Господин Каменский, простите, вы знаете господина Масуд-оглу, жителя Стамбула?

- Да, знаю. Собственно, он и оформил мне эту кредитную карточку.

- Тогда все намного проще. - Клерк что-то сказал сослуживцу, и тот, нажав несколько клавиш, утвердительно кивнул. Сотрудник банка, говоривший по-русски, объяснил:

- Кредитная карточка, которую вы нам предъявили, открыта на счет господина Масуд-оглы, предоставившего вам кредит. В прошлом месяце господин Масуд-оглу предоставил вам кредит со своего счета, определив его в девяносто тысяч долларов. Именно в счет этого кредита вы и получили возможность пользоваться кредитной карточкой, которую нам предъявили. За это время вы успели истратить в счет предоставленного вам кредита… подождите секундочку… - Служащий вгляделся в дисплей. - Да, все верно. За это время вы получили с открытого вам кредита тысячу шестьсот сорок один доллар. Затем, а именно вчера, по распоряжению господина Масуд-оглы кредит с его счета был вам отменен.

- Отменен? - Миша пока не очень точно понимал суть того, что объяснял ему служащий. Ясно одно: Масуд его предал.

- Да, отменен. Разве господин Масуд-оглы не предупредил вас об этом?

- Нет. - Миша помолчал. - И я уже ничего не могу получить по этой карточке?

- Совершенно верно. Если, конечно, господин Масуд-оглы не решит снова открыть вам кредит.

Глядя на улыбающегося служащего, Миша подумал: вот так кидают фраеров. Фраеров, которые решаются довериться своим друзьям. Выходит, за штучный многокаратный алмаз Масуд всучил ему одиннадцать штук с хвостиком вместо ста. Круто же он его заделал, ничего не скажешь. Он же, дурак, клюнул на кредитную карточку - тогда, на катере. Ведь Масуд просто-напросто повесил ему лапшу на уши, уверив, что карточка открыта на его собственный счет. Хотя на самом деле она была открыта на счет Масуда. Черт, будь это где-нибудь еще, он бы никогда такого не простил. Не пожалел бы никаких денег, отдал бы еще один алмаз, но обязательно рассчитался бы за такую подлость и с Масудом, и с Фимой. Но сейчас, увы, он ничего не может сделать. Что бы он ни придумал, отомстить он не сможет - ни тому, ни другому. Фима в Одессе, Миша же, как ни крути, вряд ли в ближайшее время окажется в России или на Украине. Что же касается Масуда - в Стамбуле он у себя дома. А Миша - чужак. Чужак, которого здесь никто не знает. А значит, и не окажет помощи.

Посмотрев на Каменского, служащий сложил вместе его паспорт и кредитную карточку:

- Мы всегда рады вам помочь. Но согласитесь: вопросы, касающиеся получения денег со счета господина Масуд-оглы, могут решаться только с участием хозяина этого счета.

- Да, конечно. - Усилием воли Миша, заставив себя улыбнуться, взял протянутые ему паспорт, карточку и вышел на улицу.

Какое-то время он шел по площади без всякой цели, бессмысленно вглядываясь в оживленную толпу. Думал только об одном: Масуд его кинул. Кинул, как последнего фраера.

Остановившись у столика небольшой открытой кофейни, Миша стал наблюдать, как хозяин осторожно трогает поставленные на раскаленный песок турочки с кофе. Несмотря на аппетитный аромат, ни один из столиков не был занят. Мелькнуло: надо позвонить Масуду. Конечно, позвонить и все выяснить. Мало ли, вдруг ничего страшного не произошло.

Вытащив бумажник и достав из него долларовую купюру. Миша протянул ее хозяину и сказал по-английски:

- Мне надо позвонить, у вас есть телефон? Вы меня понимаете?

Неуловимым движением взяв доллар, хозяин заулыбался. Жестом пригласил Мишу зайти за стойку.

Оказавшись у телефона, Миша достал из бумажника визитную карточку Масуда, набрал нужный номер. Трубку сняли почти тут же. Нежный девичий голос отозвался по-турецки. Помедлив, Миша спросил на своем ломаном английском:

- Это офис мистера Масуда-оглы?

- Да, - ответил голос после секундного колебания. - А кто его спрашивает?

- Его друг. Мне нужно поговорить с ним. Будьте добры, соедините меня. Это очень важно.

Помедлив, голос ответил:

- Хорошо, минуточку.

Наступила довольно долгая пауза, в конце которой Миша услышал наконец голос Масуда:

- Слушаю.

- Добрый день, Масуд, - как можно спокойнее произнес Миша. - Это Каменский из Одессы, помните?

Голос Масуда прозвучал, будто ничего не случилось:

- Конечно, Миша, я вас прекрасно помню. Вас очень хорошо слышно. Вы из Одессы или из Стамбула?

- Из Стамбула.

- О… - Масуд помолчал. - Как добрались?

- Прекрасно. Но возникла какая-то чепуха со счетом, который там, в Одессе, вы обещали открыть на мое имя.

В трубке раздались звуки, напоминающие шелест бумаги. Наконец Масуд произнес:

- Давайте будем точными, Миша. Открыть счет на ваше имя я не обещал.

- То есть как это не обещали?

- Так. Я лишь сказал, что в стамбульском офисе Зираат-банка будут лежать принадлежащие вам девяносто тысяч долларов. Эти девяносто тысяч долларов и сейчас лежат там. В целости и сохранности.

- Лежат, но на вашем счете. Только что в банке мне сказали, что открытый вами на мое имя кредит отменен.

- Не отменен, а всего лишь приостановлен.

- Какая разница?

- Разница есть, и немалая. К тому же, Миша, поймите: открыть счет на ваше имя в Зираат-банке тогда, в Одессе, мы не могли просто физически. Ведь в тот момент мы оба с вами находились не в Стамбуле. А для открытия счета нужно присутствие в центральном офисе банка хотя бы одной стороны. Из тех, с которыми открытие этого счета связано. Я был абсолютно уверен, что вы это понимаете сами.

«Будь он проклят, - подумал Миша. - Эта скотина пытается вешать мне лапшу на уши сейчас, когда он уже меня кинул. И ничего с ним не сделать!»

Помолчав, Миша спокойно сказал:

- Хорошо. В таком случае можно поинтересоваться: почему вы приостановили мне кредит?

- Это уже другой разговор. Совсем другой. Сейчас объясню.

С полминуты Масуд молчал. В трубке снова раздались звуки, напоминающие шуршание бумаги. Наконец раздалось:

- Поймите, дорогой, ваш кредит я приостановил лишь по одной причине: хочу продолжить наши деловые отношения. Только поэтому, поверьте.

- Понятно. - Миша попытался сообразить, что может стоять за этими словами. - Ладно, я не против. Только поясните - какие именно деловые отношения?

- Те же, что и были. Вы сдали мне один камень. Я же хочу, чтобы вы сдали мне и остальные. Все пять. Которые у вас остались.

«Масуд знает про камни, - подумал Миша. - Знает. Вот только - кто мог ему стукнуть? Фима? Пожалуй. Ведь именно ему я заказал шесть фальшивок. Но если так, какая же Фима паскуда! Так дешево продать меня. И главное - зачем?»

- Миша, вы слышите меня? - спросил Масуд.

- Слышу, Масуд, слышу. Вот только никак не пойму, о чем вы толкуете.

- Миша, тут понимать нечего. Сдайте мне остальные пять камней. И все. За них я заплачу вам полмиллиона. Плюс девяносто тысяч, которые, как говорится, уже ваши. По-моему, это нормально.

«Как бы не так, нормально, - подумал Миша. - Полмиллиона за пять таких камней - чисто фраерская цена». К тому же он лучше удавится, чем сдаст камни этой гниде, устроившей ему такую подлянку.

- Масуд, простите, но я в самом деле не пойму, о чем вы говорите. У меня был один камень, я вам его сдал. Относительно остальных камней, о которых вы говорите, вас просто дезинформировали. У меня ничего больше нет.

- Миша, я знаю точно: у вас было шесть камней. Один вы сдали мне. Значит, осталось пять. Послушайте моего совета: сдайте их мне. Клянусь, здесь, в Стамбуле, это будет для вас самый лучший вариант.

«Сучара поганая, - подумал Миша, - он еще указывает, какие варианты будут для меня лучшими здесь, в Стамбуле». Покосившись на хозяина кофейни, сказал:

- Масуд, пяти камней, о которых вы толкуете, у меня сейчас нет. Но раз вы так хотите получить эти камни, я попробую их достать.

Но давайте условимся: говорить с вами на эту тему я буду только после того, как мои девяносто тысяч будут переведены с вашего счета на мой. Только после этого.

В мембране раздалось несколько приглушенных слов по-турецки. Похоже, Масуд разговаривал с кем-то, сидящим рядом. Наконец сказал в трубку:

- Это пустой разговор. Вообще, мне кажется, вы так ничего и не поняли. Поймите простую вещь: я хочу купить у вас все шесть камней. Вы понимаете? Именно из-за этого я и приостановил выплату вам кредита. Но как только мы найдем общий язык, кредит тут же будет восстановлен. Обещаю вам. А сейчас простите, я и так ради вас прервал важный разговор. Мой телефон вы знаете. Звоните.

Услышав частые гудки, Миша положил трубку. Не удержавшись, выругался последними словами. Весь его расчет строился на этих девяноста тысячах долларов. Кроме того, он надеялся, что Масуд поможет ему найти здесь, в Стамбуле, хорошую клиентуру. Теперь же ясно: все его надежды рассыпались в прах. Он остался ни с чем.

«Ладно, - решил в конце концов Миша, - раз попал в дерьмо, надо попытаться из него выбраться. Проколы у меня случались и раньше, но я всегда выпутывался из трудных положений. Значит, выпутаюсь и на этот раз».

Кофейня по-прежнему была пуста. Усевшись за ближний столик, Миша попросил у хозяина кофе. Прихлебывая из чашечки, в конце концов пришел к выводу: вполне возможно, Фима здесь и ни при чем. Ведь история с этими шестью алмазами, подарком шаха, могла быть известна не только ему - от Фарта. Масуд долго ошивался в Одессе и вполне мог выйти на Фарта и на ту же Лену самостоятельно. И, услышав звон об алмазах шаха, а затем получив один алмаз, сделать собственные выводы. Так что, может, Фима и не собирался его предавать.

Эта мысль несколько успокоила. Посидев немного, он подумал: «Надо найти в Стамбуле кого-то, кто смог бы оказать мне поддержку. Любую, пусть самую маленькую. Ведь здесь я абсолютно один. На Луку расчета нет. При сложившемся раскладе он не помощник. Девушки же, наоборот, вместо помощи могут принести только лишние трудности».

Понаблюдав, как хозяин кофейни методично меняет местами турочки, Миша вдруг вспомнил, что Гурген дал ему визитную карточку своего человека в Стамбуле. При этом сказал, что этот его знакомый - мужик весьма и весьма крутой. Настолько крутой, что якобы может в Стамбуле все. К тому же, вспомнил Миша, Гурген предупредил его: этот его знакомый прекрасно говорит по-рус-ски.

Вытащив бумажник, Миша разыскал визитную карточку. Она была двусторонней: с одной стороны текст был написан на турецком языке, с другой - на английском. Вглядевшись, Миша прочел: «Юсиф Самед-оглу». Посмотрел на телефон. Уловив его взгляд, хозяин показал жестом: звоните. Подойдя к телефону и набрав указанный в визитке номер, Миша долго прислушивался к длинным гудкам. К телефону никто не подходил, и он хотел было уже нажать на рычаг, когда почувствовал, что трубку наконец-то сняли. Однако, судя по тому, что в мембране слышался лишь приглушенный фон, тот, кто снял трубку, говорить почему-то не хотел.

Выждав для верности несколько секунд, Миша сказал:

- Алло! Извините, мне нужно поговорить с господином Юсифом Самед-оглы! Алло? Вы слышите меня?

После некоторой паузы в трубке раздалось несколько резких слов по-турецки, и трубку тут же положили. При этом Миша подумал: «Слова, сказанные в трубку, очень напоминают ругательства».

Прислушиваясь к раздававшимся на том конце провода частым гудкам, он попытался сообразить, что все это могло значить. В общем-то ничего особенно страшного не случилось. В том, как повел себя человек на том конце провода, нет ничего необычного. Люди довольно часто ведут себя именно так, скажем, если ждут не очень приятного звонка. А может быть, этому человеку просто не понравилось, что он говорил по-английски. Ладно, нужно все сделать для того, чтобы дозвониться до Юсифа. Сейчас это его единственный шанс.

Показав визитную карточку хозяину кофейни, Миша сказал:

- Мне нужно поговорить с Юсифом Самед-оглы, но я не говорю по-турецки. Пожалуйста, вызовите его для меня, я заплачу.

Хозяин взял визитную карточку и двадцать долларов; быстро спрятав бумажку, спросил по-английски:

- А как вас зовут?

- Николай, я из России.

- Понял.

Набрав номер и дождавшись отзыва, хозяин кофейни быстро заговорил по-турецки. Кажется, ему сразу же пришлось вступить в спор. Во всяком случае, его голос то и дело менял интонацию. О чем он говорил, Мише оставалось только догадываться. Наконец, расплывшись в улыбке, протянул трубку Мише.

- Алло? - сказал Миша, взяв трубку. - Простите, мне нужен Юсиф Самед-оглы.

Низкий голос с далеко не приветливыми интонациями отозвался:

- Это я. Кто со мной говорит?

- Меня зовут Коля. Вам должен был сообщить обо мне Гурген из Москвы.

Пауза, наступившая после этого, длилась довольно долго. Наконец голос произнес:

- И что мне должен был сказать Гурген о вас?

- Он должен был сказать вам об одном деле. Вернее, об одной вещи, которая может вас заинтересовать.

- Да? - Хозяин голоса снова о чем-то задумался. - Давно вы в Стамбуле?

- Первый день.

- Надолго?

- Не знаю. - Миша помолчал. - Пока не знаю.

- Вещь, о которой говорил Гурген, с вами?

- Да.

- Когда вы могли бы со мной встретиться?

- Если у вас есть время, я хотел бы встретиться не откладывая. Прямо сейчас.

- Хорошо, вы знаете мой адрес?

- У меня есть ваша визитная карточка.

- А Стамбул знаете?

- Нет. Я здесь первый раз.

- Неважно. Возьмите такси, вас довезут. Все, я вас жду.

На том конце провода положили трубку. Положив свою, Миша дал хозяину кофейни еще один доллар за кофе. Затем, выйдя на тротуар, постоял немного, пытаясь оценить только что состоявшийся разговор. О Юсифе Самед-оглы он практически ничего не знал, если, конечно, не считать характеристики, выданной ему когда-то Гургеном. Тут же Миша подумал: «Ну и что? Терять все равно нечего. К тому же в только что закончившихся переговорах все же был один положительный момент: знакомый Гургена говорил так, как должен был говорить нормальный деловой человек, где бы он ни находился: в России или за бугром. Ладно, черт с ним. Ведь мне не остается ничего другого, как рискнуть». С той мыслью он и отправился туда, откуда совсем недавно вышел, - в банк.

Здесь, опустившись в хранилище и достав из сейфа мешочек с алмазами, он выбрал из пяти камней один, второй по величине. Оглядев камень, вытащил платок, завернул его и спрятал в карман джинсов. Затем, положив мешочек с оставшимися четырьмя алмазами на прежнее место и закрыв сейф, вышел из банка. Остановив такси, протянул водителю визитную карточку Юсифа Самед-оглы. Изучив ее, водитель кивнул и дал газ.

Такси, в которое сел Миша, двигалось, как ему казалось, бесконечно долго. Несколько раз они выезжали к побережью, затем снова оказывались в городе. Машина то углублялась в сплетенье узких старинных улочек, то вылетала на абсолютно современные городские проспекты, тормозя лишь у перекрестков.

Наконец, после того как они в очередной раз оказались на приморском шоссе, правда, на этот раз совершенно пустынном, водитель внезапно остановил машину.

Миша огляделся. Пока он не видел ничего, кроме витой чугунной изгороди перед самым обрывом. Да и то эта изгородь была почти скрыта кустарником и пальмами.

Движением подбородка водитель показал, где находятся ворота и вход. Выйдя из машины, Миша попросил водителя подождать его и направился по шоссе вдоль ограды. Наконец он увидел выложенную плитняком площадку, за которой располагались ворота, украшенные узорным литьем. Метрах в тридцати за воротами виднелся белый двухэтажный особняк в восточном стиле с балюстрадами и башенками.

Подойдя к воротам, Миша некоторое время рассматривал особняк. Затем, покосившись, заметил: он здесь не один. Сразу же за воротами, бесстрастно разглядывая Мишу, сидел на корточках мощный парень лет двадцати. На парне были белые кроссовки, белые брюки и белый жилет, надетый прямо на голое тело.

Заметив, что Миша наконец его увидел, парень что-то коротко проговорил по-турец-ки.

- Мне нужен Юсиф Самед-оглы. - Помедлив, Миша спросил по-английски: - Это дом мистера Самед-оглы?

Парень встал, извлек из кармана микрорацию, и Миша заметил: под жилетом у парня укреплена на ремнях кобура с пистолетом. Что-то коротко сообщив в микрорацию, парень спрятал аппарат в карман и, повернувшись к Мише, застыл.

Примерно через минуту из дверей особняка вышел хорошо сложенный человек лет тридцати с коротко остриженными волосами и бородой. Он был одет в щегольской белый костюм, голубую рубашку и серый галстук. Подойдя к воротам, чуть прищурив широко расставленные глаза, человек некоторое время пристально изучал Мишу. Наконец спросил по-русски:

- Как вас зовут?

- Коля.

- Коля… - Человек помолчал. - Это вы недавно разговаривали с хозяином по телефону?

- Я разговаривал по телефону с Юсифом Самед-оглы. Если он хозяин, значит, я разговаривал с ним.

- У вас есть с собой оружие?

- Нет.

Створка вделанной в ворота калитки медленно поползла вбок. Подождав, пока она дойдет до конца, человек кивнул:

- Входите.

Миша вошел. Нажав кнопки и дождавшись, пока калитка закроется, человек сказал:

- Мы вас не знаем, поэтому я должен вас обыскать. Если вам не трудно, поднимите руки.

- Пожалуйста, - Миша поднял руки. Человек в белом костюме начал прохлопывать его одежду в поисках оружия. Он действовал явно со знанием дела. Наконец, убедившись, что под Мишиными джинсами, тенниской и курткой ничего не спрятано, кивнул:

- Идите вслед за мной. - Повернувшись, двинулся к особняку.

Миша пошел за ним. Войдя в дом, они прошли сначала большую комнату, напоминавшую гостиную, затем поднялись по лестнице на второй этаж, прошли по коридору. В конце концов остановились в просторном холле. Пол холла был покрыт серым узорчатым ковром, на ковре стояли обитые белой кожей диван и несколько кресел. В одном из них сидел парень с крепкой шеей, одетый в бежевый летний костюм и бежевую рубашку с темным галстуком. Судя по всему, здесь, в холле, он выполнял ту же функцию, что и первый - оставшийся у ворот. То есть попросту стоял на карауле.

Посмотрев на охранника и уловив еле заметный знак, человек в белом костюме приоткрыл дубовую дверь. Сказал что-то по-турецки. Услышав ответ, посмотрел на Мишу:

- Входите. Господин Юсиф Самед-оглу готов с вами поговорить.

Войдя, Миша увидел просторный кабинет, настолько большой, что, казалось, он занимает пол-этажа. На стенах висело несколько старинных картин, мебель была выдержана в темных тонах, пол покрыт огромным текинским ковром. Современными в этом темном царстве выглядели лишь яркие цветные пятна стоявших на столе телефонов. Даже поверхность звуковидеоустановки, целиком занимавшей один из углов, имитировала потемневший от времени дуб.

Хозяин кабинета, а то, что это именно хозяин, Миша понял сразу же, стоял у одного из распахнутых окон. На вид ему было лет тридцать семь - тридцать восемь. Во всяком случае Миша ни за что не дал бы ему больше сорока. Он был коренаст, горбонос, лицо гладко выбрито. Одет в черную тенниску, белые парусиновые брюки и белые кроссовки.

Когда Миша и сопровождающий его человек в белом костюме вошли, Юсиф Самед-оглу, повернувшись к ним, пристально посмотрел на Мишу. Похоже, он умышленно вызвал его на обмен взглядами, поэтому на твердый взгляд хозяина кабинета Миша ответил взглядом, ничуть ему не уступавшим.

Подойдя к столу, Юсиф сказал:

- Присаживайтесь. - Подождав, пока Миша сядет, добавил: - Может, сразу начнем?

- Давайте. Но, если позволите, я хотел бы поговорить один на один.

- При Бабуре можно говорить о чем угодно. Это мой помощник, абсолютно надежный человек.

- Все же я хотел бы поговорить с вами наедине.

- Ладно. Бабур, оставь нас. - Подождав, пока помощник выйдет, Юсиф заметил: - Я очень хотел бы посмотреть на вещь, о которой говорил Гурген.

- Сейчас. - Миша выдержал паузу. - Но прежде я должен кое о чем сообщить…

- О чем же? - Юсиф Самед-оглу поднял глаза.

- Видите ли, Юсиф… - Миша усмехнулся. - Меня кинули. Предали здесь, в Стамбуле.

- И что же из этого следует?

- Ну, я хотел бы попросить вас о помощи…

Встав, Юсиф снова подошел к окну. Стоял он довольно долго, наконец, вернувшись и усевшись за стол, сказал:

- И чем же я могу вам помочь?

- Сейчас объясню. Хочу предупредить, прошу о помощи не задаром. За эту помощь я сдал бы вам свой камень… ну, скажем, за цену, которую вы бы назначили сами.

Юсиф застыл, будто решал какую-то сложную задачу. Наконец сказал:

- Ладно. Покажите камень.

Миша достал из кармана платок, развернул и положил платок с камнем перед Юсифом:

- Вот.

Хозяин дома взял камень двумя пальцами, развернулся к свету, покрутил его и спросил бесстрастно:

- Сколько же вы за него хотите?

- Я сказал, если вы мне поможете, цену будете назначать вы.

- Допустим, я назначу цену в один доллар?

Миша ответил, помедлив лишь секунду:

- Пожалуйста. Один доллар, так один доллар. Только помогите.

- Смелое заявление, - усмехнулся Юсиф. - Вы не против, если я дам проверить этот камень своим людям?

- Пожалуйста.

Включив стоящий на столе селектор, хозяин что-то сказал по-турецки. Через минуту в его кабинет вошел сухонький старичок в белой рубашке и черных брюках. Обменявшись с Юсифом несколькими словами, кивнул, взял алмаз и вышел из кабинета. Дождавшись, пока за ним закроется дверь, Юсиф посмотрел на Мишу:

- Объясните, кто и как вас кинул?

- Вы знаете Масуда Масуд-оглы?

Закатив глаза вверх, Юсиф состроил еле заметную гримасу:

- Я знаю многих Масудов Масуд-оглу. Чтобы я понял, что это за человек, вы должны сказать, кто он.

- Вот, - достав из бумажника визитную карточку Масуда, Миша протянул ее Юсифу, - это его визитная карточка. Заодно здесь и его расписка, которую он мне дал в Одессе.

Взяв карточку, Юсиф сначала прочел выбитое на турецком и английском имя хозяина визитки. Затем повернул картонку, внимательно изучил написанную от руки долговую расписку. Посмотрел на Мишу:

- Да, я его знаю. Это Масуд-галерейщик. Он, по-моему, тоже из Союза?

- Да. - И Миша более-менее подробно рассказал Юсифу, как Масуд его предал. Выслушав, Юсиф потер лоб.

- Да-а… А что вы хотите конкретно от Масуда? Девяносто тысяч наличными?

- Нет, этого не нужно. Масуд открыл мне кредит в девяносто тысяч, вот пусть и даст распоряжение перевести остаток этого кредита на мое имя. В том же банке. Все. Его расписка у меня есть.

В этот момент вспыхнула лампочка селектора. Нажав кнопку и переговорив, Юсиф сообщил Мише:

- Ваш камень в порядке.

- Рад слышать.

- Я тоже.

После того, как вошедший в кабинет старичок положил алмаз на стол и удалился.

Юсиф некоторое время сидел с ничего не выражающим видом. Неожиданно спросил, посмотрев на Мишу исподлобья:

- Вы надолго приехали в Стамбул?

Юсиф спрашивал об этом второй раз, и Мише показалось, что за этим вопросом стоит какой-то скрытый смысл, поэтому он ответил неопределенно:

- Не знаю. Может, и надолго.

- Ладно, попробую вам помочь.

- Спасибо.

- Камень я могу спрятать? С учетом, что буду должен вам один доллар?

«Ладно, плевать, я ведь так и этак иду на риск, - подумал Миша, - лишь бы Юсиф не кинул меня в разборке с Масудом, остальное не так важно».

- Прячьте, - сказал он спокойно, - мы ведь договорились.

Встав, Юсиф спрятал алмаз во вмонтированный в стене сейф. Нажал кнопку у края стола. Дождавшись, пока войдет Бабур, спросил:

- Какая из машин готова?

- Обе готовы, хозяин. И «ягуар», и «БМВ».

- Едем в город на «БМВ», втроем: ты, я и Коля.

24

Проведя «БМВ» по хорошо знакомому ему маршруту к центру Стамбула, Бабур остановил машину. Здесь, у высокого современного здания, на стене у входа в которое буквально не оставалось места от всевозможных вывесок, была людская толчея. Это здание Бабур знал отлично: здесь, в месте расположения всевозможных контор, ему не раз приходилось бывать по самым разным делам. Главным образом, конечно, это касалось дел его хозяина.

Не без труда втиснув широкий корпус «БМВ» в щель у самого входа, Бабур обратился к хозяину по-русски:

- Ну я пойду? А вы?

- Мы с Колей подождем тебя здесь. Если возникнут какие-то сложности, спустишься. Хотя я не думаю, что этот дохляк заартачится.

Выйдя из машины, Бабур не спеша двинулся к главному входу. Поднялся в лифте на восьмой этаж и, пройдя по устланному ковром широкому коридору, толкнул стеклянную дверь. Перед тем как сюда прийти, Бабур получил от хозяина подробные инструкции, поэтому никаких сомнений, как себя вести, у него не было. Он должен был выбить из Масуда то, что ему велел хозяин. Как он это сделает, хозяина не интересовало, но Бабур знал, что из такого человека, как Масуд, он сможет выбить все, что ему потребуется.

В большом, шикарно обстановленном холле за необъятным столом сидела красотка секретарша. Чуть поодаль в кожаных креслах о чем-то негромко переговаривались два посетителя. Судя по их виду, они ожидали приема. Не глядя на них, Бабур подошел к секретарше вплотную. Пригнувшись, спросил грозно:

- Шеф у себя?

Секретарша возмущенно вскинула голову:

- Простите, господин, вы знаете, где находитесь?

- Слушай, не зли меня, ради Бога… Лучше скажи, что делает твой шеф?

- Разговаривает по междугородному телефону…

- Один?

- Один. Если вы хотите попасть к нему на прием…

- Вот именно. Сиди здесь и никого не впускай.

Бабур резко толкнул ореховую дверь и вошел в кабинет.

Увидев его, Масуд оборвал фразу на полуслове, сразу же положив трубку. Тут же из динамика послышался взволнованный голос секретарши. Она пыталась что-то сказать в свое оправдание, но Масуд, выключив динамик, изобразил улыбку:

- Привет, Бабур. Присаживайся. Вот уж не ждал.

- Это точно, давно не виделись. - Бабур уселся в стоящее у стола кресло. Нужно было сразу брать быка за рога, поэтому он сказал, не затягивая: - Масуд, у меня с хозяином к тебе претензии.

Галерейщик прореагировал точно так, как и ожидал Бабур. Подняв руки, он покачал головой:

- Претензии… Дорогой Бабур, ты ведь знаешь, как я уважаю господина Юсифа. И к тебе я всегда относился с огромным уважением, в этом ты не раз мог убедиться…

Глядя в потолок, Бабур прищелкнул языком, бросил небрежно:

- Учти, у меня нет времени, я пришел по делу. Ты знаешь Мишу Каменского из России?

Масуд потянулся к стоящей на столе серебряной сигаретнице. «Все понятно, - подумал Бабур, - галерейщик пытается выиграть время». Искоса посмотрев на хозяина кабинета, он по случайно пойманному им взгляду понял: Масуд раскололся.

- Значит, ты его знаешь.

- С чего ты взял? Я еще ничего тебе не сказал.

- Знаешь, Масуд. Это же видно.

Масуд молчал. Наверняка он сейчас лихорадочно соображает, что ответить. Бабур же, наоборот, был абсолютно спокоен, ведь доказывать, что Масуд знает русского, сначала назвавшегося Колей, но потом объяснившего, что Масуду он известен как Миша Каменский, ему не было нужды, поскольку этот русский сидел внизу, в «БМВ», вместе с хозяином.

Видимо, почувствовав уверенность Бабура, Масуд в конце концов сказал:

- Хорошо. Допустим, я его знаю. Что дальше?

- Дальше - ты должен ему девяносто тысяч долларов. И ты ему их отдашь. Прямо сейчас. Понял?

Масуд долго клялся, что не знает ничего ни о каких девяноста тысячах. Длилось это, наверное, минут десять. Наконец, дав гале-рейщику выговориться до конца, Бабур спросил:

- Да, кстати, Масуд, ты ведь жил в Союзе?

Масуд пожал плечами:

- Ну и что? Во-первых, это было очень давно. Во-вторых, какое это имеет отношение к нашему разговору?

- Самое прямое. И ты, наверное, не забыл, что такое капуста, то есть долговая расписка? - Достав из кармана визитку Масуда, которую дал ему русский, Бабур положил ее на стол: - Вот, гляди!

Взяв карточку, Масуд сделал вид, что внимательно ее изучает. Однако Бабуру было достаточно одного взгляда, чтобы понять: все это чистый театр. Расписка в самом деле выдана галерейщиком, а значит, от выплаты девяноста тысяч зеленых ему не отвертеться. Тем не менее даже после того, как Масуд признался, что расписка в самом деле написана его рукой, Бабуру пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить его: без девяноста тысяч долларов, которые он, Бабур, намерен получить сейчас же, немедленно, он отсюда не уйдет. Наверняка Масуд сопротивлялся бы еще, если бы Бабур не пригрозил спуститься вниз за хозяином, а заодно и за русским. Неизвестно, кого больше испугался Масуд, однако это подействовало. Потрогав лежавшую в пепельнице недокуренную сигарету, он в конце концов со страдальческим видом достал чековую книжку. Спросил, не глядя:

- Что я должен сделать?

- Ты ведь открывал этому парню кредит со своего счета? На девяносто штук?

С видом, как будто у него только что выдернули зуб, Масуд выдавил:

- Открывал. Но Каменский успел истратить с этого кредита тысячу шестьсот долларов.

- Я знаю. Бери чек и пиши распоряжение о переводе оставшихся денег на имя Каменского в том же банке.

Взяв чек и написав распоряжение, Масуд протянул бумажку Бабуру.

- Вот. Восемьдесят восемь тысяч четыреста. Проверь. Чтобы потом не было претензий.

Проверив запись, Бабур кивнул:

- Все в порядке. Как раз об этой сумме мне говорил хозяин.

- Расписку я могу оставить себе?

- Конечно. - Бабур встал, чтобы покинуть кабинет. Как-то странно взглянув на него, Масуд, делая вид, что разглядывает что-то в окне, спросил, усмехнувшись:

- Ну а ты знаешь, за что я написал русскому расписку?

- Знать не знаю и знать не хочу. Это дела хозяина. Я в его дела не вмешиваюсь.

Взяв не докуренную сигарету, Масуд чиркнул зажигалкой. Сказал, затянувшись:

- Ну я все-таки тебя проинформирую: девяносто тысяч, которые я отстегнул русскому, мелочь. За этим русским стоят большие бабки.

- Что-то ты темнишь, Масуд, а? Какие еще большие бабки?

Масуд впервые за это время посмотрел на него в упор.

- Очень большие бабки. Ты человек с головой, ну и… Если захочешь узнать подробней, позвони. Мой телефон у тебя есть.

- Да? - Бабур усмехнулся. - Ладно, Масуд, может, и позвоню.

Уже выходя из кабинета, он услышал, как галерейщик сказал ему вслед:

- Буду ждать.

25

После того как Бабур вышел из машины и скрылся в дверях здания, Юсиф минут десять сидел молча. Миша тоже решил не нарушать молчания. Размышлял: все, что сейчас здесь происходит, вполне может быть самым обычным фуфелем. Алмаз ведь остался у Юсифа, который никаких расписок ему не давал. Впрочем, даже если бы Юсиф и дал ему расписку, что с того? Если Юсиф и Бабур решили его кинуть, сделать это им не помешает никто на свете. Никто.

В конце концов Юсиф, посмотрев в его сторону,спросил:

- Вы в Стамбул прилетели или приехали?

- Приплыл на «Украине».

- Если не секрет, один?

- Нет. С другом и двумя девушками. Остановились в «Хилтоне». И все было бы прекрасно, если бы меня не кинули. А за Масуда мне поручились в Одессе…

- Вашего друга, который решил остаться с вами в Стамбуле, зовут случайно не Антон?

- Да.

После некоторой паузы Юсиф хмыкнул.

- Мне кое-что говорил Гурген о вас и об Антоне.

- Но Гурген ведь нас совсем не знает, встретились раза три, и все. Что он мог говорить?

- Гурген сказал, что вы с Антоном навели в Москве шороху.

«Черт, неужели до Гургена дошло, что мы ограбили квартиру на Бережковской, - подумал Миша. - Если так, под нами явно дымит. Ведь если об этом знает Гурген, вполне может знать и ментовка. А ментовка повязана с Интерполом. Времена же теперь такие, что замести могут где угодно. Даже здесь».

Выждав, он осторожно спросил:

- Какого шороха, Гурген не уточнял?

Посмотрев в упор, Юсиф покачал головой:

- Просто он сказал, что вы в Москве с какими-то крутыми пареньками разобрались.

Миша облегченно вздохнул. Да, конечно, как же он сразу не сообразил, наверняка Гурген все узнал о сшибке - той, что у него случилась возле «Руси». С теми козлами. И о гранате. Другого просто и быть не могло.

Покосившись, Юсиф улыбнулся:

- Было дело?

- Уже не помню. Может, и было, мало ли куда не ввяжешься по глупости.

- Хороший ответ. - Вытащив пачку «Лорда», Юсиф протянул ее Мише: - Закурите?

- Спасибо, не курю.

Закурив, Юсиф жадно затянулся. Спросил, не глядя на Мишу:

- У вас в Стамбуле есть выходы на кого-то из деловых? Своих?

Решив, что темнить нет смысла, Миша сказал:

- Нет, а это так важно?

- Ну… - Юсиф усмехнулся. - Если честно, мне сейчас как раз нужен человек вроде вас. Поэтому спрашиваю прямо: хотели бы вы со мной работать?

Так вот почему Юсиф интересовался, надолго ли он в Стамбуле. Все ясно, Юсиф решил его завербовать. Собственно, а почему бы и нет? Юсиф - мужик крутой донельзя, это видно сразу, так почему бы и не поиметь с ним дело? Во всяком случае, он будет знать точно, что Юсиф его не кинет.

- Так как, подписываетесь? - спросил Юсиф.

- Ну… - Миша помолчал. - В принципе я не против. Правда, все будет зависеть от условий.

Юсиф молчал так долго, что Мише показалось, он уже забыл об их разговоре. Наконец сказал:

- Условия будут хорошими, не беспокойтесь. Будем считать, что в принципе мы договорились. Детали обсудим потом, если вы не против.

Наконец появился Бабур. Усевшись на место водителя, повернулся к ним, выдохнул:

- Все. - Достал из кармана бумажку, протянул ее Юсифу: - Вот распоряжение.

Юсиф протянул Мише бланк с водяными знаками:

- Поздравляю. Видите, Миша, случилось так, как мы и рассчитывали, бабки ваши. Это - распоряжение, по которому Масуд переводит остаток кредита на ваше имя.

Взяв чек, Миша среди прочих записей от руки увидел свои имя и фамилию, написанные латинским шрифтом. Без труда можно было разобрать и сумму: восемьдесят восемь тысяч четыреста долларов. Похоже, Юсиф и Бабур в самом деле решили играть с ним вчистую…

- Что теперь делать с этой бумагой?

- Срочно едем в банк, пока он не закрылся. Нужно оформить счет на ваше имя. А потом… Потом разберемся.

К банку они подъехали через десять минут. Подойдя к окошечку, в котором велись расчеты по вкладам, Юсиф поговорил со служащим, и Миша получил пустые бланки. После того как он выполнил все формальности, к окошечку подошел служащий, говоривший по-русски. Взяв у коллеги кредитную карточку, протянул ее Мише:

- Поздравляю, господин Каменский. Вы стали клиентом нашего банка. Вот ваша карточка. На всякий случай запомните: на вашем счету сто восемьдесят восемь тысяч четыреста один доллар, семьдесят центов.

- Как сто восемьдесят восемь? Восемьдесят восемь?

- Нет, нет, господин Каменский, я не оговорился. Именно сто восемьдесят восемь. Да вот, вы можете посмотреть сами.

Нажав клавишу, служащий повернул к Мише дисплей. На экране замигали буквы и цифры, и Миша увидел свою фамилию, против которой стояла сумма «188 401,7». Служащий улыбнулся:

- Желаю вам удачи, господин Каменский.

- Спасибо.

После того как Миша, спрятав карточку, подошел к стоявшему у выхода из банка Юсифу, тот поинтересовался:

- Какие-то проблемы?

Посмотрев на Юсифа, Миша все понял.

- Это вы положили на мой счет сто штук зеленых?

- Конечно. Вы же сами сказали, я могу назначить за ваш камень любую цену. Запомните только: я тоже оформил этот перевод как плату за консультации. Фирме «Улус». Это одна из моих фирм.

- Но… - Миша покачал головой. - Спасибо. А я-то в самом деле решил, что вы заплатите один доллар.

- Я и заплатил один доллар. Просто вы не знали, что на моем языке это означает сто штук. - Посмотрев на него, Юсиф улыбнулся: - Знаете, Миша, я бы вам посоветовал сейчас пару недель отдохнуть. Вместе с вашими друзьями. Уверен, они, как и вы, первый раз в Стамбуле.

- Первый.

- Ну вот. Отдохните, оглядитесь, посмотрите город, Турцию. И оставьте «Хилтон». Зачем он вам? Понимаю, вам хотелось удивить девушек. Но я бы на вашем месте выбрал что-нибудь попроще.

- Я бы и сам это сделал. Но я ведь здесь ничего не знаю.

- Я вам помогу. Под Стамбулом есть несколько отличных мест. Тихих, спокойных, именно таких, которые нужны вам. Тем более если учесть, что вам повезло и вы оказались здесь с красивой дамой. - Юсиф улыбнулся: - Не сомневаюсь, что она хороша собой… Потом, наверное, вам будет нужна машина, чтобы свободно передвигаться. Так ведь? Бабур об этом позаботится. Советую вам взять машину напрокат. Потом уже, когда оглядитесь, купите, что понравится. Как, согласны?

- Вполне.

- Доверьтесь Бабуру, он специалист в этом деле. У вас есть международные права?

- Есть. Я ведь знал, куда еду.

- Тогда вообще нет проблем. Но даже если бы у вас прав не было, Бабур бы вам их сделал. Кстати, Бабуру вы можете полностью доверять. Единственное, о чем прошу, не говорите ему о наших переговорах о сотрудничестве, хорошо?

После того как они уселись на заднее сиденье «БМВ», Юсиф сказал, обращаясь к Бабуру:

- Миша здесь с другом и двумя девушками. Им нужна машина. Помоги им выбрать что-нибудь напрокат. Что-нибудь приличное и недорогое.

- Конечно.

- Потом ребятам нужно подобрать тихое место под Стамбулом. Чтобы они могли спокойно пожить там… ну, скажем, пару недель.

Некоторое время Бабур молчал. Наконец сказал, обернувшись:

- Хозяин, может, Сарыбазар?

- Надо что-нибудь потише.

- Тогда Карагель? Там всегда тихо.

- Миша, вы не против отдохнуть в Карагеле? - спросил Юсиф. - Это что-то вроде деревни. У побережья там есть несколько коттеджей, хозяин которых мой знакомый. Вам там понравится. Утром, если захотите, вам будут приносить молоко, яйца, свежую рыбу. До Стамбула полчаса езды. Думаю, вас это устроит.

- Конечно, устроит.

- Тогда, Бабур, давай в прокатный пункт, там вы выйдете, а я на этой машине поеду дальше. Вам, Миша, теперь придется держать связь только с Бабуром. С вами я смогу увидеться не раньше чем через две недели. Договорились?

26

В прокатном пункте Миша с Бабуром пробыли не больше пятнадцати минут, после которых Миша выехал из ворот на шоколадно-молочной «хонде» последней модели. На его взгляд, машина выглядела как новая. Да и вообще ему показалось, что Бабур взял ее практически за бесценок.

Бабур, севший рядом, посоветовал Мише с полчаса поездить вместе с ним по Стамбулу, чтобы освоиться в городе, что Миша с удовольствием сделал. Затем, договорившись, что заедет за ним утром, Бабур сошел. К «Хилтону» Миша подъехал уже при свете ярко освещавших центр фонарей и рекламы.

В номерах никого не было, однако Миша довольно скоро обнаружил Галю, Луку и Лизу в одном из баров. Сначала Галя высказала ему все, что думала по поводу его исчезновения, причем сделано это было достаточно сурово. Однако после того, как Миша объяснил ей, что, во-первых, он доставал машину, а во-вто-рых, завтра с утра они поедут на побережье, где будут жить в отдельных коттеджах у моря, он был прощен.

Вечер они провели в ресторане.

27

Утром Бабур, как и обещал, заехал в отель, и они отправились вдоль побережья в Карагель. Деревня эта оказалась действительно совершенно пустынной. Коттедж был обычной деревенской хижиной, сложенной из грубого серого известняка. Однако внутри этой хижины Миша и Галя вскоре обнаружили все, что необходимо для нормальной жизни: от бара с напитками до современной видеосистемы.

Лиза и Лука разместились в соседнем коттедже. Окна обоих строений выходили к морю, да и сами они располагались почти у самой кромки прибоя.

Чуть позже, искупавшись вместе со всеми и плюхнувшись на горячий песок, Миша понял: Карагель действительно отличное место.

28

Сидя в своем кабинете, Железняков разбирал только что принесенную курьером утреннюю почту. Ченчин, последние дни проводивший в его кабинете практически все рабочее время, курил, стоя у открытого окна.

Отложив в сторону несколько стандартных конвертов, в которых, как правило, приходили ответы на запросы прокуратуры и, наоборот, запросы от различных организаций, Железняков в конце концов наткнулся на сложенный вчетверо телеграфный бланк. Однако это оказалась не телеграмма, а радиограмма. Развернув бланк, Железняков прочитал:

«Прокуратуре. Борт дизель-электрохода «Украина». Ориентированные вами Каменский, Лукашов сошли в Стамбуле. При выходе судна из порта на борту не обнаружены. Бабенко».

Прочитав радиограмму несколько раз, Железняков протянул ее Ченчину. Тот, пробежав текст, сказал без особого выражения:

- Значит, остались… Что-то надо предпринять.

- Но у нас на них ничего нет. Ничего абсолютно. Только то, что во время ограбления Ларионовой они могли быть в Москве. Могли, но не более того.

- Что будем делать? Отобьем депешу в турецкий Интерпол?

- Отбить-то мы отобьем, куда мы денемся. Но Каменский и Лукашов всего лишь подозреваемые. А подозреваемыми Интерпол не занимается.

- Да и закона о выдаче мы с Турцией не подписывали, - изрек Ченчин. - Полная безнадега. Считай, они ушли.

- И все же… - Железняков подтянул к себе лист бумаги. Секунду подумал и принялся набрасывать черновик ориентировки на Каменского и Лукашова в турецкое отделение Интерпола.

29

Выйдя из воды, Миша расстелил полотенце и лег рядом с Галей. Приближался полуденный зной, однако сейчас его тело, охлажденное морским купанием, жары почти не чувствовало. Разглядывая Галин профиль, Миша подумал: место, куда по рекомендации Юсифа их привез Бабур, действительно оказалось райским. С момента, когда они приехали сюда, прошло уже десять дней, однако за все это время в Стамбул они так и не собрались. И причина одна: им не хотелось оставлять этот уголок даже на несколько часов.

Сейчас, после того как они часа два провели здесь, на облюбованном ими пятачке перед хижиной, Миша колебался, не зная, что выбрать. С одной стороны, было заманчиво пойти перед обедом на местный базар, с другой - можно было бы также отправиться к рыбакам за рыбой. Для этого достаточно было столкнуть в воду вытащенную на берег прямо возле хижины моторку и, запустив мотор, пройти пару миль вдоль берега к рыбацкому поселку.

Мучимый этими сомнениями, Миша вдруг услышал звук автомобильного мотора. Приподнявшись, увидел приземистый серебристый «крайслер-турбо», подкативший вплотную к хижине. За рулем сидел Юсиф, рядом можно было разглядеть смуглую темноволосую девушку. Девушка была хорошенькой и, судя по виду, совсем молоденькой.

Увидев, что Миша на него смотрит, Юсиф поднял руку. Лежавшая до этого неподвижно на спине Галя спросила, приоткрыв один глаз:

- Кто это?

- Мой друг. Принимай его, как будто это мой родной брат, хорошо?

- Миша, не смеши… Я бы и так его прекрасно приняла. - Галя села.

Подойдя к машине, Миша подождал, пока Юсиф выйдет. Затем, ответив на рукопожатие, спросил:

- Рады видеть. Только что это вы вдруг объявились, Юсиф? Что-нибудь случилось?

Улыбнувшись, Юсиф тронул Мишу за плечо:

- Ничего не случилось. Просто мы с моей подругой решили провести денек вместе с вами. Как, примете?

- Ради Бога. Будем счастливы.

Девушка, увидев, что Юсиф и Миша смотрят на нее, улыбнулась.

- Это Гюль, - сказал Юсиф. - Гюль, если по-простому. А полное имя вы все равно не выговорите. Отличная девчонка. Вот только ни слова не понимает по-русски.

- Ничего, друг друга как-нибудь поймем. - Миша посмотрел на подошедшую Галю. - Это Галя, познакомьтесь. Галя, это Юсиф.

- Очень приятно. - Галя протянула руку. Поцеловав ее, Юсиф цокнул языком.

- Галочка, я предполагал, что подруга Миши должна быть неимоверно красива. Но такого не ожидал увидеть даже я. Клянусь.

- Ладно вам, Юсиф. Лучше познакомьте меня с вашей приятельницей. Как ее зовут?

- Гюль.

- Почти как меня. Вот она действительно красива, честное слово.

- Я сам тоже так думаю. Жаль только, Гюль не говорит по-русски.

- Женщинам слов не нужно, они все поймут и так.

Гюль вышла из машины и, улыбнувшись, протянула руку Гале. Галя тут же обняла ее за плечи, и девушки отошли. Посмотрев им вслед, Юсиф сказал:

- Миша, может, отойдем и мы? Присядем вон там, на камушке?

- Давай.

Присев на камень, Юсиф поднял голыш и запустил его в воду.

- Тут такие дела, Миш. На тебя и твоего друга пришла наводка. Из Интерпола.

- Из Интерпола?

- Точно.

- Ты приехал только из-за этого?

- Заодно. Знать, что тобой интересуется Интерпол, тебе нужно. Твоего кента зовут как? Виктор Лукашов?

- Виктор Лукашов.

- Все правильно. Я сам видел этот запрос в легавке. - Усмехнувшись, Юсиф тронул Мишу за плечо. - Не смотри на меня, как на врага народа. Ты ведь допускаешь, что у меня в нашей конторе могут быть свои люди?

- Допускаю.

- Ну вот. Вообще-то запрос туфтовый, ты и твой кент проходите там как подозреваемые. Просьб вас задержать или там наложить арест на ваши счета нет. Так что можем гулять.

Помолчав ровно столько, сколько нужно было, чтобы обдумать ответ, Миша сказал:

- Да?

- Да. Если же придет новая телега, мой человек в легавке позаботится, чтобы она там и осталась.

Понаблюдав за линией прибоя, Миша произнес:

- Спасибо.

- На здоровье. Запомни: раз мы решили работать вместе - здесь, в Стамбуле, ты можешь никого не бояться. Что, пойдем к девчонкам? А то они заждались.

- Пойдем.

По виду Гали и Гюль было ясно: общий язык они нашли без труда. После того как Миша сделал знак загоравшим возле своего коттеджа Луке и Лизе и те подошли, он познакомил их с Юсифом и Гюль. Затем, после короткого совещания, было решено всем вместе отправиться на моторке к рыбакам - что, после того как в лодку были погружены все необходимые припасы, и было сделано. У рыбачьих фелюг они долго торговались, придирчиво выбирая рыбу. Затем, уединившись на пустынной косе сразу за рыбачьими причалами, целиком отдались приготовлению шашлыка. Это увлекательное занятие они лишь изредка прерывали купанием.

К вечеру, когда они вернулись на моторке к своим коттеджам, было решено собраться вшестером в одной хижине. Здесь они провели отличных два часа перед видеомагнитофоном, танцуя, изощряясь в подтрунивании друг над другом и смеясь каждой удачной шутке. Заодно они дегустировали собранную в баре коллекцию напитков.

В самый разгар вечеринки Юсиф предложил:

- Девочки, мальчики, хотите экзотики?

- Хочу! - Галя захлопала в ладоши. - Жутко хочу экзотики! А что это за экзотика?

- Сегодня здесь в одном месте проводится настоящий деревенский праздник. С зурной и борцами. Съездим?

- Ой, обожаю народные праздники! - сказала Лиза. - Давайте съездим.

- А что, точно, - добавила Галя. - Поедем, Юсиф, а?

- Я и говорю, поедем. Такого вы нигде не увидите.

Юсиф и Гюль сели в «крайслер», Галя, Лука и Лиза - в «хонду». Усевшись за руль, Миша повел машину вслед за лимузином Юси-фа. Выехав за пределы Карагеля, они минут двадцать петляли по узкой, абсолютно темной прибрежной дороге. Грунтовая поверхность освещалась лишь фарами их машин. Наконец, когда в скалах с одной стороны дороги возникло несколько освещенных тусклыми лампочками деревенских строений, Юсиф остановил «крайслер». Выйдя из машины вместе с Гюль, показал рукой: приехали.

Вскоре, продвигаясь вместе со всеми по деревенской площади, Миша понял: селение, в которое они приехали, не такое уж маленькое. Домики в скалах со светлячками огоньков тянулись на небольшом возвышении вдоль берега сколько хватало глаз. Правда, хотя домов было много, на отходящих от площади полутемных улочках и на самой площади, освещенной лишь одним фонарем, не было видно ни души.

Они пересекли площадь, и лишь здесь им встретилось пятеро парней, расположившихся сразу за фонарем. Двое сидели на корточках, трое стояли. Увидев приближающуюся группу, парни враждебно уставились на нее, причем Миша подумал: оказаться с этой пятеркой наедине он бы очень и очень не хотел. Однако враждебность длилась лишь до момента, пока парни не увидели Юсифа. Заметив его, сидящие на корточках встали, стоящие же, приложив левую руку к сердцу, поклонились.

Почти тут же Миша увидел строение, каждая из стен которого, сплетенная из гибких ветвей, тянулась примерно метров на тридцать. У входа, представляющего из себя простой проем, толпился народ. Судя по приглушенному звуку зурны, а также по слабому свету, проникающему наружу, это и было место, где проходил деревенский праздник. Именно поэтому стоящие у входа с таким интересом пытались разглядеть то, что происходило внутри.

В духане, в который они вошли, все расставленные вдоль стен столики были заняты. Внутри, впрочем, как и снаружи, не было видно ни одной женщины, здесь находились только мужчины.

Сделав знак следовать за ним, Юсиф двинулся вдоль стены. На середине земляной площадки, вокруг которой были расположены столики, вели схватки три пары борцов. Все шестеро были обнажены по пояс, босы и одеты лишь в шаровары. Внимание сидящих за столиками было сейчас занято только этими схватками.

Подойдя к проему, Юсиф исчез, чтобы через минуту появиться с немолодым кряжистым мужчиной и юношей лет двадцати, вынесшим стол. Установив стол, духанщик с помощником, а это, как объяснил Юсиф, были они, вскоре расставили на столе блюда с виноградом, бутылки с вином, разложили на тарелках сыр, хлеб и зелень. Наконец, наклонившись к Юсифу, духанщик что-то сказал и исчез, теперь уже окончательно.

Вино было превосходным, закуска отличной, пары борцов то и дело сменяли друг друга. Праздник всем понравился. Правда, после того, как последняя пара борцов закончила схватку и в духане ненадолго установилась относительная тишина, Миша заметил, как Гюль, не поворачиваясь к Юсифу, что-то сказала. Как показалось Мише, на лице Юсифа после этого отразилось несвойственное ему напряжение. На всякий случай Миша спросил:

- Юсиф, что-нибудь не так?

На секунду прикрыв глаза, Юсиф широко улыбнулся:

- Миша, о чем ты? Позволь я налью тебе вина, а? Вот этого, светло-зеленого? Такое можно попробовать только здесь.

- Конечно, Юсиф, с радостью.

Выпив вина, Миша тут же постарался забыть о сценке, решив, что поневоле влез не в свое дело. Однако, после того как духан постепенно опустел и в помещении, кроме них, осталась лишь компания из семерых молодых людей, сидевших за дальним столиком, Миша понял: вопрос он задал не зря.

До какого-то мгновения никто из этой семерки даже не помышлял взглянуть в их сторону. Однако после того, как большинство посетителей оставило духан, один из молодых людей, крупный, мускулистый, с большими черными усами, повернувшись внезапно к их столику и сложив руки рупором, крикнул:

- Хай, Гюль! Салам алейкум! Хай, салам алейкум, Гюль! А?

Разговоры за обоими столами стихли. Гюль побледнела как полотно и опустила глаза. Увидев это, молодой человек поднял руку. Затем, улыбнувшись и глядя только на Юсифа, помахал ею в воздухе.

Юсиф сидел, играя желваками. Его лежащие на коленях руки были сжаты в кулаки, косточки побелели. Для Миши то, как вел себя парень за дальним столом, могло означать только одно: компания нарывается на драку. Помедлив, он спросил:

- Юсиф, что делаем?

- Ничего.

- Ничего?

- Да. Видишь ли, Гюль из этих мест. Этот цуцик вообразил, что он в нее влюблен. Ну и решил это мне сейчас показать. Вонючии сопляк.

- Так давай их раскидаем в секунду? Это же пацаны.

- Зачем… - Взяв сигарету и прикурив, Юсиф сделал затяжку. Понаблюдав за ним, Миша заметил: пальцы Юсифа дрожат. - С нами девушки. Да и вообще, зачем поднимать скандал. Я рассчитаюсь с ним потом.

Только Юсиф сказал это, как парень, обмотав одну руку салфеткой и взяв ею пустой бокал, другой наполнил бокал вином. После этого, встав и широко улыбаясь, направился к ним. Он шел с деревянной улыбкой, глядя в одну точку, и по Юсифу Миша понял, что тот видит: эта точка - он.

Подойдя, парень остановился точно напротив Юсифа. Именно в этот момент Миша понял: под салфеткой нож. Но крикнуть он не успел, поскольку тут же стало ясно: кричать поздно. Он едва успел выкинуть левую руку в сторону, чтобы отбить нож. Тут же застонал от боли: нож, представлявший собой нечто среднее между остро отточенной бритвой и шилом и шедший точно в сердце Юсифа, пробил запястье.

Парень, находящийся, судя по его виду, в состоянии, близком к столбняку, вцепился в рукоять ножа мертвой хваткой. Из-за этого Миша не мог даже шевельнуть пробитой рукой. Но именно эта задержка позволила Луке хлестко, с оттяжкой ударить парня бутылкой по голове. Парень, обливаясь кровью, упал. Кровь брызнула на скатерть, одновременно с этим скатерть окрасилась также и кровью, хлещущей из Мишиной руки. Тут же раздался истошный женский визг - это, вскочив, пронзительно закричала Галя. Лиза и Гюль, судя по их виду, были близки к обмороку. Но Мише теперь стало чуть легче: нож, зажатый намертво в руке парня, при его падении сам собой выскользнул из раны, и, хотя кровь из запястья хлестала ручьем, боль немного стихла. Главное же, теперь, без ножа в ране, Миша мог свободно передвигаться.

Парень, пытавшийся убить Юсифа, лежал сейчас сразу же за их столом в глубокой отключке. Двое парней из-за дальнего столика бросились к упавшему товарищу, и Юсиф, Лука, а вслед за ними и Миша, поняв это как сигнал к драке, выскочили из-за своего стола. Но драки не произошло - появившийся духанщик, крича что-то по-турецки, остановил парней на середине зала. Вскоре стало ясно, что эти двое даже и не помышляли о драке, они всего лишь хотели унести товарища. Четверо же, сидевшие с ними за одним столом, незаметно исчезли, так что стол, за которым сидела семерка, теперь был пуст.

Наконец, после знака Юсифа, парни вынесли безжизненное тело из духана. Духанщик принес бинт, вату и несколько склянок и взялся за Мишину руку. Обработав рану лекарствами, сразу же уменьшившими кровотечение, ловко перебинтовал запястье. Мише показалось, нож вошел в руку удачно - все пальцы шевелились.

Незаметно пригнувшись, Юсиф шепнул ему на ухо:

- Спасибо, Миша. Я этого не забуду.

- Ладно тебе, пустяки.

После того как они вышли на улицу и подошли к машине, Юсиф сказал, обращаясь главным образом к Гале и Лизе:

- Девушки, ради Бога, простите. Сам не ожидал, что так получится. Несчастный случай.

Галя через силу улыбнулась:

- Мы все понимаем, Юсиф.

Юсиф ничего не ответил. Вдруг Лиза спросила:

- Насколько я поняла, это любовь?

Посмотрев на нее долгим взглядом, Юсиф скривился:

- Да уж, любовь. Ладно, хватит, садимся по машинам.

Однако сесть в свою машину он не успел - неожиданно появившийся из темноты старик схватил его за руку. Старик явно пытался поцеловать его руку, и в конце концов ему удалось приложиться губами к запястью. Затем он о чем-то горячо заговорил, протягивая Юсифу большой сверток.

- В чем дело, Юсиф? - спросил Миша. - Кто это?

- Отец этого ублюдка. Не нашел ничего лучше, как собрать выкуп.

- Выкуп?

- Ну да. Просит, чтобы я простил сына.

Гюль что-то быстро сказала, и Юсиф прошипел:

- Шайтан… Гюль просит, чтобы я его простил.

Повернувшись к старику, что-то сказал ему. Тот, приложив руку к сердцу, униженно поклонился и повернулся к Мише.

- Что это он? - спросил Миша.

- Пострадал ты,. - сказал Юсиф. - Возьмешь выкуп, будет считаться, что ублюдок прощен. Не возьмешь - вина останется за ним.

- Миш, в конце концов, возьми ты этот выкуп, - сказала Галя. - Если хочешь, выкинь в море. И хватит разговоров, поехали.

Взяв у продолжающего униженно кланяться старика сверток, Миша сунул его в багажничек. Юсиф и Гюль за это время успели сесть в машину.

Миша посмотрел на откинувшуюся на переднем сиденье Галю. Затем, нажав на акселератор, послал машину вдогонку за «крайслером».

30

Взяв у вошедшего в кабинет клерка сложенную вчетверо бумажку, инспектор стамбульского отделения Интерпола капитан полиции Еркмен Фатих-оглы развернул лист. Короткое сообщение состояло из хорошо известных инспектору стандартных фраз с просьбой об оперативной помощи. Вчитавшись в отпечатанное на официальном бланке письмо, написанное по-английски, капитан довольно скоро понял: депеша из России ориентирует стамбульское отделение Интерпола на выявление опасных преступников. По оперативным данным русских, эти преступники находятся сейчас в Стамбуле или где-то около. Сосредоточив какое-то время внимание на именах и фамилиях преступников - «Михаил Каменский» и «Виктор Лукашов», Фатих-оглы подумал: именно эти два имени и две фамилии он уже где-то встречал. Однако поскольку таких фамилий, самых разнообразных, от английских до малайзийских, инспектору стамбульского отделения Интерпола приходилось процеживать сквозь свою память до сотни в день, Фатих-оглы, не надеясь на себя, протянул руку и включил компьютер. Затем, нажав несколько клавиш, закурил. Мелькающие на экране дисплея цифры и слова в конце концов застыли. На экране выделились два имени и фамилии: Михаил Каменский и Виктор Лукашов. Подданные Украины, подозреваются в особо опасном преступлении. Находясь в туристском круизе, сошли с судна в Стамбуле, на борт не поднялись. По ориентировке украинской милиции, поступившей в стамбульский Интерпол несколько дней назад, стамбульская полиция, предприняв их розыск, установила: в течение суток, именно тех, когда туристское судно «Украина» стояло в стамбульском порту, Каменский и Лукашов проживали в отеле «Хилтон». В «Хилтоне» ими были сняты два номера «люкс». В дальнейшем их следы потерялись. Розыскному отделу стамбульской полиции, предпринявшему, судя по данным компьютера, все необходимые в таких случаях меры, установить, куда выехали, а если не выехали, где находятся Каменский и Лукашов, не удалось.

Черт, подумал инспектор, интересные подозреваемые - за последние две недели его отделение получает на них уже вторую ориентировку. Сначала ими жутко заинтересовалась Украина, теперь Россия. Впрочем, этих славян не разберешь, у них вечная путаница с преступниками.

Докурив сигарету до конца и снова нажав несколько клавиш, Фатих-оглы, взглянув на экран, выяснил еще одну деталь: один из разыскиваемых, Каменский, открыл в день прибытия «Украины» в Стамбул в стамбульском отделении Зираат-банка счет на крупную сумму, сто восемьдесят восемь тысяч долларов. Однако, поразмыслив, инспектор понял: пока оба разыскиваемых преступника проходят по реестру «подозреваемых», у стамбульской полиции не будет возможности не только наложить арест на этот счет, но даже обязать администрацию банка сообщать об операциях на счете Каменского, что могло бы помочь установить его местонахождение. Что ж, подумал Фатих-оглы, в таком случае он ответит и туда, и туда одинаково: след Каменского и Лукашова, после того как они обнаружили себя в отеле «Хилтон», затерялся. Естественно, он сообщит о факте открытия Каменским счета в Зираат-банке. И все.

Придя к этому выводу, инспектор сунул бланк в принтер. Секунду подумав, набросал нужное сообщение и, вызвав клерка, попросил его отправить ответ по двум адресам - в Россию и на Украину.

31

Дверь коттеджа была открыта. На берег, волоча за собой мелкие камешки, медленно накатывались волны. Сейчас, сидя в кресле в одних плавках, Миша мог наблюдать за прибоем прямо из комнаты, избегая лучей уже порядком надоевшего ему солнца. С момента стычки в духане прошло пять дней. За это время его рука стараниями Гали, регулярно перебинтовывавшей рану, практически зажила; о порезе теперь напоминала лишь узкая полоска эластичного бинта на запястье. Вытянув кисть, слегка пошевелил пальцами; кисть подчинялась полностью, и, ощутив это, Миша удовлетворенно вздохнул. Тут же, глядя на уползающую в море прозрачную волну, подумал: здесь, в Карагеле, отдыхается отменно. Но всему есть предел, выдержать безделье он сможет еще от силы день, ну два. После этого нужно сматываться.

Легким рывком вскочил с кресла. Тут же в дверном проеме возникло лицо садовника Али - сухонького старичка, все эти дни ухаживавшего за домом и участком. Увидев его, Али приложил руку к сердцу:

- Салям алейкум, баши… Салям алейкум…

- Алейкум салям, Али… Что-то нужно?

Поклонившись, Али протянул сложенную вчетверо бумажку:

- Записка… Записка Истанбул… Бабур-бей пиросил… Бабур пиросил Истанбул… Язмат…

Развернув бумажку, оказавшуюся листком с почтовым знаком в углу, Миша прочел написанную неровным почерком по-русски записку: «Миша, помня просьбу, подобрал для Вас отличную тачку последней модели, за полцены. Такого случая больше не будет. Подъезжайте сегодня в 14.00 к Зираат-банку. Буду ждать на своей машине. Бабур».

Молодец Бабур, подумал Миша. Вообще, все пока складывается отлично. Мало того, что он давно мечтает иметь здесь, в Европе, собственную тачку - записка, присланная Бабуром, пришлась как нельзя кстати. Покупка новой машины, о которой сообщает Бабур, станет отличным поводом смотаться отсюда в Стамбул.

Как он и ожидал, Галя, узнав о покупке новой машины, тут же изъявила желание поехать вместе с ним. К такому же выводу пришли узнавшие о поездке Лука и Лиза.

32

Успешно проведя «хонду» сначала по шоссе, а потом по лабиринту стамбульских улиц, Миша вырулил наконец к площади, на которой находился Зираат-банк. Еще издали он увидел «БМВ» Бабура, стоящий метрах в тридцати от банка. Поставив «хонду» сзади, перешел в «БМВ».

Усевшись рядом с Бабуром, захлопнул дверцу.

Бабур, как ему показалось, задержал на нем взгляд чуть дольше, чем того заслуживала ситуация. Наконец сказал:

- Привет. Как доехали?

- Привет. Доехали нормально. По-моему, мы не опоздали?

- Да нет, все в порядке.

- Отлично. Где тачка?

- Тачка… - Бабур постучал пальцами по баранке. - Тачки нет. Это была цинка - сообщение об опасности.

- Цинка?

- Да. В нашу контору на вас двоих пришла новая наводка. Вас вяжут уже по-крутому.

- Точно? - Сказав это, Миша подумал: черт, все-таки ментовка до них докопалась.

- Точно. Интерпол всех поставил на уши. Не знаю, что за вами осталось там, в России… - Сделав вид, что изучает собственные ногти, Бабур усмехнулся. - Слушай, Миша, срочно бери камни. Срочно.

- Камни? - Вопрос вырвался сам собой.

- Да, камни. Иначе их возьмет легавка. Еще день-два они потянут. Но потом твоим камням конец.

Черт, подумал Миша, как Бабур и Юсиф могли просечь, что у него здесь камни? Впрочем, наверняка у этих ребят здесь, в Стамбуле, все схвачено. Но все равно, многое в словах Бабура ему неясно.

Заметив его заминку, Бабур повернулся к нему:

- Миша, кончай темнить, сейчас не до этого. Твой счет точно под колпаком. В сам банк даже не суйся, повяжут сразу. А вот насчет камней… - Бабур скривился. - По-мое-му, камни ты можешь взять.

Все правильно, подумал Миша, ведь счет у него именной, так что полиция запросто повяжет его - стоит ему только сунуться, чтобы снять деньги со счета. А вот сейф анонимный. Вряд ли служащие банка запомнили его в лицо. Да, Бабур прав, нужно срочно забирать камни. И сваливать. Куда, спрашивать не нужно, Юсиф и Бабур наверняка ему помогут.

Изучая открывающийся впереди, за окном машины, вход в банк, Бабур процедил:

- Миша, тянуть нельзя, бери камни. Бери своего кента. И пересаживайтесь ко мне. Я отвезу вас в надежное место - пока.

- Пока?

- Да. Это место мы подобрали с хозяином. Потом подберем другое. Может быть, спасем и счет.

- Д-да? - Помедлив, Миша оглянулся. - А девчонки?

- Девчонки должны пока слинять в другое место, чтобы не наводить на вас.

- В какое?

- Кто-нибудь из них водит машину?

- Галя.

- Пусть возвращается с подругой в Кара-гель и ждет там. Мы за ними заедем.

- А Карагель не засвечен?

- Пока нет. Да и вообще, пока ничего не засвечено. Единственное уязвимое место - вот это. - Бабур кивнул в сторону банка. - Из-за твоего счета.

Все правильно, подумал Миша. Открыв именной счет, он явно сглупил, понадеялся, что сюда, в Стамбул, ментовка в ближайшие несколько недель добраться не успеет. Теперь думать об этом поздно. Ладно, насчет счета он что-нибудь придумает. Камни же нужно спасать, Бабур прав.

Еще раз все взвесив, посмотрел на Бабура:

- Пойду.

- Давай. Я посижу здесь.

Выйдя из машины, Миша посмотрел в сторону «хонды». Сидящая впереди Галя кивнула: что? Показав жестом «скоро буду» и послав воздушный поцелуй, Миша повернулся. Прогулочным шагом двинулся к банку. Затем, таким же прогулочным шагом войдя в операционный зал, прошел к двери, ведущей к сейфам. Здесь, у спуска вниз, был установлен колпак из пуленепробиваемого стекла. Под колпаком сидел служащий, рядом, заложив руки за спину, стоял полицейский.

Достав из кармана ключ с прикрепленной к нему пластиковой пластинкой, Миша пригнулся к крохотному окошечку. Протянул ключ служащему:

- Плииз.

Не глядя на Мишу, служащий взял ключ. Заученным движением сунул конец пластинки в щель контрольного устройства. Затем, мельком взглянув на экран дисплея, вытащил пластинку. Протянул ключ:

- О’кей, миста. Плииз.

Нет, подумал Миша, кажется, пока его не засекли. Служащий нажал кнопку, дверь открылась. Стараясь не обращать внимания на полицейского, Мита спустился вниз.

Здесь, в коридоре, по обе стороны которого тянулись забранные решетками сектора, было пусто. Двинувшись к своему сектору, решетка которого была предупредительно поднята, Миша еще раз повторил про себя набор цифр, с помощью которого можно было открыть сейф. Эту комбинацию он давно выучил наизусть.

Войдя в отдел, встал у сейфа. Поднял ключ. И вдруг понял: открывать сейф пока нельзя. Нельзя, потому что всю свою жизнь, всегда, во всех случаях, и особенно когда дело касалось серьезных вещей, он старался придерживаться одного золотого правила: не верить на слово. Если же в крайне редких случаях он кому-то верил, то всегда проверял. Сейчас же, подняв ключ, он вдруг понял: он этому правилу изменяет. Причем изменяет в момент, когда дело касается самого важного: камней.

Постояв у сейфа, Миша‹ раздраженно хмыкнул. Черт, конечно же, все, что сказал ему сейчас Бабур об Интерполе, верно. Верно также и то, что Бабур сказал о речке за его счетом. И о возможности спасти камни. Непонятно только, зачем ему сейчас нужно доставать камни из сейфа. Да и с какой стати он должен делать это сам? Ведь сейф анонимный. И камни из его сейфа может взять кто угодно. Потом, даже если допустить, что легавка действует здесь так же в наглую, как в Одессе или в Москве - вряд ли все же банк даст взять под колпак анонимный сейф. Конечно, в принципе возможно и это. И все же он будет последним фраером, если не попробует проверить: что стоит за приколом Бабура. Почему бы не предположить, что Юсиф и Бабур хотят его кинуть? Всего-навсего?

Спрятав ключ в карман, вышел в коридор. Подумал: хорошо, он должен это проверить, но как? Если Интерпол в самом деле поставил местную полицию на уши, он точно должен думать сейчас только об одном: как спасти камни.

С минуту он стоял, разглядывая пустой коридор. Вдруг его осенило: черт, почему бы ему сейчас просто не позвонить Юсифу? Взять да и позвонить. И выяснить, что к чему. Причем звонить надо прямо отсюда, из подземелья. Так, чтобы об этом звонке Бабур не узнал. Ведь вариантов фармазона могут быть тысячи, в том числе и тот, что прикол затеян одним Бабуром.

Прислушавшись, различил еле доносящиеся сюда с другого конца коридора человеческие голоса. Рассудив, что если где-то и можно найти телефон, то только там, двинулся туда. Коридор был длинным. Все же, несколько раз повернув, он в конце концов наткнулся на нечто, напоминающее пост: за небольшим столом сидел служащий в форме, за ним открывалась зарешеченная ниша, в глубине которой в кресле сидел полицейский, рядом стоял работающий телевизор. Судя по позе полицейского, он был поглощен телевизионной передачей. Рядом со служащим, на стене, было укреплено то, ради чего Миша сюда шел, - телефонный аппарат.

Показав служащему ключ с пластинкой, Миша сказал:

- Я клиент вашего банка. Мне нужен телефон, очень срочно. Позвонить, да? - Служащий посмотрел на него как на пустое место, но Мишу это не смутило; достав двадцатидолларовую бумажку, он положил ее на стол. - Я позвоню, хорошо?

- О… Это служебный телефон. - Изобразив раздумье, служащий в конце концов все же взял бумажку. - Хорошо, господин. Но быстро, иначе у меня будут большие неприятности.

Сняв трубку, Миша набрал номер Юсифа. Довольно долго раздавались длинные гудки. Наконец трубку сняли, и Миша с облегчением узнал голос Юсифа:

- Да?

- Юсиф, привет. Это Миша.

- Миша? Привет. Рад тебя слышать.

Голос Юсифа звучал искренне. Тем не менее Миша подумал: телефону доверять нельзя, все это могло ему и показаться.

- Юсиф, откуда ты узнал насчет камней?

- Насчет каких камней?

- Ну… разве ты не поручал Бабуру предупредить меня?

Наступило долгое молчание. Черт, подумал Миша, похоже, Юсиф не наигрывает. Но если Юсиф не наигрывает, значит, Бабур решил кинуть их двоих. Его и Юсифа.

Наконец Юсиф процедил:

- Насчет чего предупредить?

- Насчет камней.

- Извини, Миша, что-то я тебя не пойму. О чем ты говоришь? Вообще, откуда взялся Бабур?

- Сегодня Бабур вызвал меня в Стамбул.

- В Стамбул? Зачем?

- Он прислал записку, что подобрал мне новую тачку, недорого. Когда же я приехал, сказал, что ваша легавка вяжет нас с Лукой по-черному. И я должен забрать камни, иначе они достанутся легавке.

- Забрать камни откуда?

- Не знаю. - Миша помолчал. - Извини, Юсиф, но я грешным делом подумал, не твоя ли это идея, чтобы поставить меня на гоп-стоп.

После недолгого молчания Юсиф сказал:

- Да нет, Миша, я тебя кидать не собираюсь. Клянусь.

- Да?

- Да. Вообще, откуда ты звонишь?

- Из Зираат-банка.

- Почему ты там оказался?

- Бабур написал, что будет ждать меня у банка.

- Понятно. - Юсиф помолчал. - Подождешь, я подумаю?

- Конечно.

Прислушиваясь к шороху в мембране, Миша покосился в сторону служащего. Тот, поймав его взгляд, постучал пальцем по часам: время. Однако после того, как Миша достал и протянул ему еще двадцать долларов, служащий успокоился.

Наконец Юсиф спросил:

- Миша, из Карагеля ты приехал один?

- Нет, с девочками и Лукой.

- Где сейчас Бабур?

- Сидит в «БМВ» возле банка.

- Один?

- Один.

- Я правильно понял: он предупредил тебя, чтобы ты взял камни?

- Да.

- А потом?

- Потом он обещал спрятать нас с Лукой в надежное место. Насчет же девочек сказал, что они должны вернуться в Карагель. И ждать нас там.

- Где находится это надежное место, он говорил?

- Нет.

- Я еще подумаю, ладно?

- Давай.

Подождав, Миша услышал:

- Вот что, Миша: ты готов мне помочь? С Бабуром?

- Мне просто деться некуда, Юсиф.

- Может быть заваруха, просекаешь?

- Просекаю. Я не мальчик.

- А Лука готов помочь?

- Не знаю. Вообще он не трус. Я у него спрошу.

- Спроси. Бабур ждет тебя сейчас с камнями, так?

- Так.

- Он может просечь, что ты мне звонишь?

- Нет. Я звоню со служебного поста.

- Слушай, когда ты сейчас выйдешь к нему, скажи: камни ты взял.

- Взял?

- Да. Меня не колышет, где на самом деле лежат эти твои камни. И возьмешь ты их или нет. Но Бабуру ты должен сказать, что камни взял. Понял?

- Понял.

- Теперь главное. Придумай для Бабура какой-нибудь предлог, чтобы он уехал с Лукой, но без тебя. Скажи, тебе нужно задержаться минут на двадцать. За это время мы с тобой встретимся и подъедем к ним вдвоем. Понял?

- Понял. Только какой придумать предлог?

- Не знаю. Подумай. Я же не знаю, какая у тебя обстановка.

- Хорошо. Подождешь, я подумаю?

- Подожду.

Некоторое время Миша стоял, разглядывая уткнувшегося взглядом в стол служащего и развалившегося в кресле полицейского. Какой же придумать предлог. Какой же… Предлог должен быть таким, чтобы Бабур даже не чухнулся, что он темнит. Бабур не фраер, чтобы хлопать ушами, если хоть где-то будет слабина, он сразу все просечет.

Неожиданно подумал: а ведь предлог есть. Причем предлог отличный. Если он предъявит эту причину Бабуру - тому не к чему будет прицепиться.

- Ну что? - спросил Юсиф.

- Вроде придумал.

- Да?

- Да. Скажу, девчонки боятся ехать в Карагель одни.

- Боятся ехать одни?

- Да. Мол, уперлись, боятся, и все. Просят, чтобы я их отвез.

Помолчав, Юсиф сказал:

- Вроде ничего. Предупреди, пусть еще скажут, что хотят купить что-то в городе. Чтобы не ехать вместе. Понял?

- Понял.

- Если все будет нормально и он клюнет - дождись, пока он отъедет. И подъезжай… ну, скажем, к мечети Айя София. На центральной площади. Встань там на стоянку, я тебя найду.

- А если Бабур не клюнет?

- Сделай все, чтобы клюнул. В крайнем случае узнай, куда он вас хочет повезти, и передай девчонкам. А они пусть передадут мне на Айя Софии. Все. До встречи.

- До встречи. - Повесив трубку, Миша сказал служащему: - Тэнк ю вери мач. Оллз о’кей?

- О’кей. - Служащий обернулся, делая вид, что разглядывает некую опасность, находящуюся у него за спиной. - О’кей, миста. Бай.

Пройдя по коридору мимо своего сектора, решетка которого все еще была поднята, Миша поднялся наверх. Посмотрел на служащего под пуленепробиваемым колпаком:

- Тэнк ю, айм о’кей.

- О’кей, миста. Бай. - Служащий нажал кнопку.

33

Выйдя из банка, Миша все тем же прогулочным шагом двинулся к стоящим в стороне машинам. Подойдя к «БМВ», открыв дверь и усевшись рядом с Бабуром, сказал:

- Все в порядке.

- Да? - Бабур внимательно посмотрел на него. - Взял камни?

- Взял.

- Чисто прошло?

- Вроде.

- Я уж думал, прокол. - Бабур посидел, вглядываясь вперед. - Что так долго?

- Там у них в конторе какой-то легаш болтается. Я подождал, пока он слиняет, и взял.

Мише показалось, Бабур издал облегченный вздох. Взявшись за ключ, оглянулся:

- Понято. Едем?

- Едем.

- Делаем так: скажи своему кенту, пусть переходит сюда. А девчонки пусть двигают в Карагель.

- Ага. - Выйдя из «БМВ», Миша подошел к «хонде». Приоткрыв переднюю дверцу, улыбнулся сидящей впереди Гале: - Привет, суслики. Живы?

На секунду закрыв глаза и тут же открыв их, Галя сказала:

- Нет, Миш, ну у тебя есть совесть?

- А что?

- Что… Ехали покупать тачку, а вместо этого сидим здесь уже час. Ты бы хоть сказал. Мы бы пошли погуляли.

- Галчонок, не сердись, сейчас все объясню. - Посмотрел на Луку: - Витя, мы с тобой поедем в «БМВ». Вместе с Бабуром. Ладно?

- С Бабуром?

- Да. - Выдержав внимательный взгляд Луки, улыбнулся: - Перейди к нему. Я потом все объясню. Мне нужно поговорить с девчонками.

- Хорошо. - Выйдя из «хонды», Лука перешел в «БМВ». Подождав, пока он захлопнет за собой дверцу, Миша сказал:

- Галчонок, Лиза, мне нужно серьезно поговорить.

- Поговорить о чем? - В глазах Гали все еще сверкали молнии.

- Об очень серьезных вещах. Бабур считает, что у нас могут быть неприятности с местной полицией.

- Час от часу не легче. При чем тут полиция?

- Галчонок, не волнуйся, все будет в порядке. Просто Бабур хочет, чтобы мы с Виктором перешли в «БМВ» и поехали с ним в одно место. Вам же с Лизой он предлагает вернуться в Карагель на этой тачке. Одним. Я ясно объяснил?

- Не очень. Почему мы должны возвращаться в Карагель? Вообще, что за дела? Ехали за тачкой, теперь вдруг какая-то полиция.

- Галечка, я же сказал, все будет в порядке. Просто я хочу попросить тебя и Лизу устроить небольшой спектакль.

- Что еще за спектакль?

- Серьезный спектакль. Серьезный, Галочка. Поняла?

Галя посмотрела на него в упор.

- О Господи. Какой еще спектакль?

- Вы должны объявить Бабуру, что без меня в Карагель не поедете. Мол, поедете только со мной. Кроме того, скажите ему: здесь, в городе, вам нужно что-то купить. Не важно что. Но вам, мол, без этой покупки не обойтись.

- И зачем все это нужно?

- Это нужно, чтобы машины, наша и Бабура, не выехали с этого места одновременно.

- Страсти какие, - помолчав, сказала Галя.

- Не страсти, а серьезные дела. Уточняю: вы никуда сейчас не хотите ехать, кроме как в Карагель. Но поедете туда только со мной. Потому что одни ехать боитесь. Не забудьте и про небольшую покупку, которую вам обязательно нужно сделать в городе.

- Действительно спектакль.

- Я и говорю, спектакль. Галчонок, очень тебя прошу, и тебя, Лиза: сделайте так, чтобы Бабур вам поверил. Ясно?

- Ясно, - сказала Галя. Поймав его взгляд, добавила: - Хорошо, Мишенька, мы постараемся. Обещаю.

- Вот и умницы. Я пошел. Скоро вернусь.

Подойдя к «БМВ», приоткрыл дверцу.

Сказал, пригнувшись:

- Бабур, девчонки сказали, что без меня в Карагель не поедут. Просят, чтобы я их отвез. Я сказал, что надо спешить, но ты же знаешь баб. Уперлись, и ни в какую. Может, ты с ними поговоришь?

- Я?

- Ну да. Я с ними спорить больше не могу. А тебя они могут послушать. Сходи.

Поколебавшись, Бабур бросил:

- Ладно, попробую.

Выйдя из машины, подошел к «хонде». Покосившись и увидев, как Бабур разговаривает с Галей, Миша сел на переднее сиденье «БМВ». Сказал, захлопнув дверцу:

- Лука, если я повезу девчонок, а ты поедешь с Бабуром - не разевай хлебало. Секи.

- Понятно. Имеешь в виду легавых?

- Нет. Я имею в виду Бабура.

- Бабура?

- Да. Похоже, он хочет нас кинуть.

- Кинуть?

- Именно. Имей это в виду, пока меня не будет. Просек.

- Просек.-Лука усмехнулся.

- Вообще, пока я не подъеду к вам, не расслабляйся. Бабур тебе прояснил, куда он нас повезет?

- Прояснил. Сказал, нашел для нас какую-то клевую хазу, где можно отсидеться.

- Туфта.

- Туфта?

- Да. Он кидает не только нас, он кидает еще и Юсифа.

- Юсифа? - Лука покачал головой. - Ну и ну.

- Я поеду сначала с девчонками. Потом подъеду к вам, уже с Юсифом. Ну и - думаю, будет разборка. Уяснил?

- Уяснил.

Миша знал Луку как облупленного, поэтому сейчас по его виду определил: Лука понял, чего он ждет от него. А ждет он от него всего лишь, что Лука спокойно высидит до начала разборки, не выдав себя. Взглянув в зеркало, увидел: Бабур, до этого разговаривавший с Галей, выпрямился и двинулся к «БМВ». Сказал, сев за руль:

- Шайтан. Вот уж точно бабы.

- Не уговорил? - спросил Миша.

- Нет. Уперлись, и все. - Посмотрел на Мишу. - Ладно, Миша, черт с ними. Отвези их в Карагель. А мы с Лукой тебя подождем.

- Где?

- Знаешь маяк на полпути к Карагелю?

- Маяк? - Миша сделал вид, что вспоминает - хотя отлично помнил этот маяк. - Да, вроде есть там какой-то маяк. На скале. Правильно?

- Правильно. Когда будешь ехать из Карагеля, сразу за ним увидишь поворот направо к морю. По этому повороту доедешь до развилки. Потом повернешь налево. Ну и… проедешь километра два, до меловой скалы. Увидишь, там все вокруг в известняке. Мы с Лукой будем тебя ждать. Учти, от развилки дорога плохая, в скалах. Но ехать недолго. И место класс, сами увидите.

- Понятно. - Сказав это, Миша увидел в зеркало: Галя, выйдя из «хонды», идет к «БМВ». Подойдя и пригнувшись, спросила с ослепительной улыбкой:

- Бабур, извини, тут где-нибудь поблизости можно купить парфюм?

Пару секунд Бабур молчал, играя желваками. Наконец переспросил:

- Парфюм?

- Да, только хороший. Сам понимаешь, в Карагеле его не купишь.

Бабур молчал, Миша же подумал с неожиданно вспыхнувшей нежностью: молодец девчонка. Разыграно как по нотам.

Молчание Бабура длилось недолго; улыбнувшись, он кивнул:

- Вон в углу площади, видишь, «Эсти Лаудер»? Отличный парфюм. Советую.

- Спасибо. - Галя перевела взгляд на Мишу. - Мишенька, подбросишь? Мы секунду.

- Конечно. - Посмотрел на Бабура. - Договорились, я подъеду. Думаю, минут за тридцать управлюсь. Это ж близко.

- Только не тяни. Мне ведь тоже не просто было договориться.

- Бабур, все будет как в аптеке.

- Ладно. До встречи, мы ждем.

- До встречи.

Выйдя из машины, Миша посмотрел, как «БМВ», плавно отъехав от тротуара, встраивается в поток проходящих мимо машин. Перевел взгляд на Галю.

- Молодец, Галчонок. Спасибо.

- Ладно. Ты просил, я сделала. Поедем?

- Поедем.

Оба сели на переднее сиденье «хонды». После того как Миша включил мотор, Галя спросила:

- Что, мы в самом деле едем сейчас в Карагель?

- Нет. Сейчас мы подъедем к мечети Айя София. - Миша дал газ и начал разворачиваться вокруг площади.

- К мечети Айя София? Зачем?

- У нас свидание.

- Свидание? - Галя посмотрела на него. - С кем?

- С Юсифом.

- С Юсифом? Вот так новость. А что, я буду очень рада увидеть Юсифа. - Галя обернулась. - А ты, Лиз?

- Я тоже, - сказала Лиза.

Въехав на площадь около знаменитого храма, Миша с огромным трудом втиснул машину на стоянку. Выключив мотор, нажал кнопку приемника.

- Посидим. Юсиф обещал сам нас найти.

Некоторое время они сидели, перебрасываясь ничего не значащими фразами и слушая звучавшую в приемнике музыку.

Минут через десять какой-то мальчик, остановившись метрах в двух, поманил Мишу пальцем. Миша не прореагировал, и пацан, ткнув пальцем куда-то в сторону, исчез.

То, что парня мог послать Юсиф, Миша сообразил лишь через несколько секунд. Выйдя из машины, посмотрел в ту сторону, куда показывал мальчик - и тут же увидел серебристый «крайслер» Юсифа, припаркованный с другого края стоянки. Сказал, пригнувшись:

- Подождите, я быстро.

Подойдя к «крайслеру», он в самом деле увидел сидящего за рулем Юсифа. За ним, на заднем сиденье, сидел охранник. Этого парнишку Миша уже видел раньше: при первом его появлении в доме Юсифа тот дежурил у кабинета.

Увидев Мишу, Юсиф показал: садись рядом. После того как Миша сел, спросил:

- Прошло?

- Вроде прошло.

Заметив, что Миша покосился на заднее сиденье, Юсиф покачал головой:

- Он ни бум-бум по-русски. Да и потом, этот паренек меня никогда не продаст. Бабур сказал, куда они поехали?

- Сказал. Это на полпути к Карагелю. Там есть маяк, так вот, за маяком нужно повернуть. И проехать в сторону моря. Потом еще раз повернуть и остановиться у меловой скалы. Бабур сказал, он будет ждать нас там. В смысле, меня.

- Один?

- С Лукой. Они поехали с Лукой.

- Лука знает, в чем дело?

- В общих чертах. Лука не подведет, это точно.

- Надеюсь. Ладно, давай пока отвезем девчонок.

- Куда?

- Тут недалеко есть неплохая гостиница. Думаю, им понравится.

- Там надежно?

- Надежно. Езжай за мной.

Вернувшись к «хонде», Миша сел за руль. Посмотрев на него, Галя спросила:

- Юсиф?

- Юсиф. Девчонки, вы не против пожить здесь, в Стамбуле? В гостинице?

- В гостинице? - Галя обернулась. - Лиз, как?

- Я за. Если честно, море мне уже надоело.

- Мне тоже. Ладно, Миш, мы готовы. Подписываемся. А как же вещи?

- С вещами что-нибудь придумаем. «Крайслер» Юсифа впереди уже разворачивался. Дав газ, Миша пристроился сзади. Они въехали в переулок, сделали поворот и почти тут же «крайслер» прижался к тротуару. Миша остановил «хонду» следом за ним; затем, после того как все, кроме охранника Юсифа, вышли, Юсиф кивнул на пятиэтажное здание в восточном стиле:

- Гостиница «Улус». Отличное место, вам понравится.

Оформление у портье заняло секунды; пока они поднимались на лифте на четвертый этаж, Юсиф пообещал, что его охранник привезет из Карагеля все их вещи.

Войдя в один из номеров, они убедились: номер в самом деле отличный. Юсиф, оставив Мишу с девушками, сказал, что будет ждать его внизу, и исчез.

Именно в этот момент Миша решил сделать то, о чем подумал еще в банке. Выведя Галю на балкон, достал из кармана ключ от сейфа и вложил ей в ладонь.

Изучив ключ, Галя спросила:

- Что это?

- Ключ от сейфа в Зираат-банке.

- Ключ от сейфа в Зираат-банке?

- Да. - Достав записную книжку, набросал комбинацию цифр. Вырвав листок, протянул Гале: - Чтобы открыть сейф, нужно набрать вот эту комбинацию. Запомни ее.

- Нр зачем мне открывать сейф?

- В этом сейфе лежат камни. Четыре алмаза карат по тридцать каждый. Договоримся так: если я к вечеру приеду, вернешь ключ мне. Если же со мной что-то случится, мало ли, - считай, эти камни мой тебе подарок.

Галя смотрела на него в упор. Он заметил: ее глаза потемнели. Наконец сказала:

- Миш, что ты несешь? Что это еще с тобой может случиться? Давай-ка выкладывай, в чем дело.

- Ни в чем. Это я на всякий случай. Все, пошел. - Пригнувшись, поцеловал ее в щеку. Однако Галя задержала его, обняв за шею.

- Миш, я тебя не отпущу. Объясни, что все это значит?

Несколько секунд он смотрел ей в глаза. Подумал: она в самом деле удивительно красива. Особенно сейчас.

Наконец, пересилив себя, осторожно снял с шеи ее руки.

- Все в порядке, Галчонок. Я пошел, мы к вечеру вернемся.

Выйдя из номера и спускаясь на лифте, подумал: все, что он сейчас сделал, он сделал правильно.

34

Внизу, у входа в гостиницу, рядом с «хондой» его ждал Юсиф. «Крайслера» уже не было. На тротуаре рядом с Юсифом стояла большая спортивная сумка.

Встретив Мишин взгляд, Юсиф пояснил:

- Поедем вдвоем. Моя машина здесь лишняя, сам понимаешь.

Все правильно, подумал Миша. Если они с Юсифом хотят прихватить Бабура там, около маяка, без прокола, они должны подъехать туда на «хонде». Вдвоем. Однако при этом он должен знать: Юсиф с ним не хитрит. Да, в нем все еще живет подозрение.

Они сели в машину, при этом Юсиф осторожно поставил сумку себе под ноги. После того как Миша проехал метров сто, Юсиф поднял руку:

- Сверни сюда. И встань.

Место, где Миша остановил «хонду», было узеньким тупиком, образованным тремя глинобитными стенами. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, Юсиф открыл сумку.

- Выбирай.

В сумке лежало аккуратно сложенное оружие. Изучив содержимое сумки, Миша насчитал два автомата, четыре пистолета и около десятка гранат-лимонок. Спросил:

- Что, это все для нас?

- Да, все для нас. Возьми пушку, чтобы спокойней себя чувствовать.

Выбрав уже знакомую ему «беретту», Миша сунул пистолет во внутренний карман куртки. Подумал: похоже, теперь уже он точно может считать - никакой двойной игры Юсиф с ним не ведет. Так что все подозрения он может выкинуть из головы.

- Выезжать нам пока рано, - сказал Юсиф. -Давай разберемся, что и как. Чтобы все было ясно.

- Давай, - согласился Миша.

- Новых наводок на вас в легавке нет, я это еще раз проверил. Бабур просто выдал залепуху, чтобы взять твои камни.

- Я так и понял. Но чтобы выдавать залепуху, надо на что-то рассчитывать.

- Расчет у него был простой: он был уверен, что, узнав, что под тобой дымит, ты за-очкуешь и возьмешь камни. Которые лежат у тебя где-то в банке.

- Откуда он мог знать, что камни лежат в банке?

- Конечно, ты мог носить камни с собой. Но если предположить, что ты все же куда-то спрятал камни, в какое-то надежное место, - таким местом мог быть только Зираат-банк. Он ведь знал все твои передвижения.

Обдумав доводы Юсифа, Миша пришел к выводу: Юсиф прав.

- Хорошо, он считал, я возьму камни. Дальше?

- Дальше он рассчитывал отвезти вас с Лукой к меловой скале. И кокнуть.

- Кокнуть нас не так просто.

- Если вы будете знать, что и как. Но если вы этого знать не будете, два метких паренька, которые ждут вас сейчас в засаде у меловой скалы, шпокнут вас как миленьких. С первого выстрела.

- Да? - Миша покосился. - Что, ты знаешь, что их точно два?

- Ну… как раз двух подходящих пареньков, которым я пытался сейчас дозвониться, нигде нет. Боюсь, именно этих пареньков Бабур и спрятал сейчас там. У скалы.

- Черт… - сказав это, Миша замолчал. Похоже, Юсиф в самом деле отдает ему сейчас долг - за пробитое запястье.

Довольно долго в машине стояла тишина. Наконец Юсиф спросил:

- Ты прикидывал, от кого Бабур мог узнать про камни?

- Не знаю… Может, от Гургена?

- Нет. Прямой связи с Гургеном у Бабура нет.

- Тогда, может, от тебя? Он ведь знал, что я сдал тебе один камень? И допер, что у меня могут быть еще?

- Про камень, который ты мне сдал, я ему ничего не говорил.

Миша замолчал, пытаясь понять, от кого Бабур мог узнать о камнях. Ведь выхода на эти камни у Бабура не было ни от Юсифа, ни от Гургена. Вдруг понял: это же просто. Конечно. Есть человек, который запросто мог все рассказать Бабуру. Непонятно только, как он не допер до этого раньше.

- Знаю, - сказал он. - Масуд.

- Масуд? - Юсиф посмотрел на него. - При чем здесь Масуд?

- При том, что Масуд знает о камнях.

- Знает?

- Да. Масуд ведь и начал всю разборку с этих камней.

- Шайтан… - Некоторое время Юсиф сидел, разглядывая глинобитную стену. - Для меня это новость.

- Я не говорил тебе об этом, потому что не было повода. Но вообще это так.

Юсиф сидел, подняв глаза, так, будто хотел как можно лучше изучить потолок машины. Наконец сказал:

- Какая все-таки Бабур тварь. Теперь мне все ясно. Они сошлись, когда Бабур выбивал у Масуда твой долг.

- Похоже.

- Точно. Подожди, я перейду на заднее сиденье.

- Жду. - Миша подождал, пока Юсиф перейдет на заднее сиденье. Тот долго устраивался; наконец, установив сумку, сказал:

- Вообще, когда мы подъедем, хорошо было бы, чтобы Бабур подошел к нашей машине. Сам. Хочу сказать ему пару слов, пока он не врубится. Сделай, чтоб он подошел, хорошо?

- Постараюсь.

- Ладно, едем. - Юсиф захлопнул дверцу.

Развернув «хонду», Миша выехал в город. Дорогу в Карагель он теперь знал, поэтому на приморское шоссе попал легко. Движение в обе стороны было плотным, машины шли в несколько рядов, так что ему поневоле приходилось внимательно следить за дорогой. То, что Бабур может появиться сейчас на шоссе, он не исключал, поэтому заодно проверял и машины. Однако, пока они ехали к маяку, ничего похожего на «БМВ» Бабура им не встретилось. Что, впрочем, было естественно.

После того как впереди показался стоящий на высокой скале маяк, Юсиф сказал:

- Маяк нужно проскочить, на всякий случай. И потом развернуться. Мало ли, вдруг они уже секут.

- Понял. Я вообще так и собирался сделать.

Миновав маяк и выждав интервал в движении, развернулся. Взглянув в зеркало, увидел скрючившегося на заднем сиденье Юсифа. Разместившись поудобней, тот сказал:

- Теперь вякай осторожней, чтобы тебя не засекли по губам. Начиная с этого места нас уже могут сечь.

- Понял. Впереди поворот. Это тот самый?

- Тот самый.

- Сворачиваю.

Двухрядная асфальтовая дорога, на которую свернул Миша, по сравнению с шоссе была практически пустой. Впереди, метрах в ста, уходил к маяку одинокий туристский автобус, на встречной же полосе, после проскочившей мимо легковушки, вообще наступило затишье. По краям дорога была ограничена скальным развалом. В основном это были крупные глыбы и разбросанные в беспорядке камни. Изучая их, Миша ничего подозрительного не заметил, хотя, вглядываясь в огромные валуны, подумал: засаду на такой местности увидеть из машины трудно.

- Не отвечай мне, только качни головой, - сказал сзади Юсиф. - Видишь развилку?

Миша кивнул. Место, где дорога раздваивалась, он видел уже давно; одна полоса уходила вправо, к маяку, вторая резко сворачивала влево, к высящимся у берега скалам.

- Скорее всего Бабур будет ждать у меловой скалы, - сказал Юсиф. - Но может, и сразу после поворота. Как только его увидишь, пригнись. Так, будто смотришь в зеркало. Только пригнись, и все. Я пойму.

Кивнув, Миша свернул влево. Примерно через полкилометра асфальтовая дорога кончилась, ее сменила едва заметная каменистая колея. Сделав несколько поворотов, он почти физически ощутил, как поросшие редким кустарником скалы поднимаются все выше, одновременно сближаясь. Одно время ему казалось, что скалы, высящиеся с двух сторон, сейчас сожмут «хонду», но довольно скоро ущелье расширилось. Затем, вглядевшись, Миша увидел на фоне светлой скальной породы стоящих в вольных позах Бабура и Луку. Рядом виднелся «БМВ». Выполняя уговор, пригнулся к зеркалу - и сразу же услышал за спиной голос Юсифа:

- Ты виДишь Бабура? - Дождавшись, пока Миша кивнет, Юсиф добавил: - Он с Лукой?

Миша снова кивнул. Они проехали метров тридцать, затем Юсиф поинтересовался:

- Они в машине? Или снаружи? Снаружи?

Миша утвердительно замычал. Взглянув в зеркало, увидел: Юсиф, повернувшись удобнее, вытянул руку с пистолетом. Сказал глухо:

- Миша, делаем, как договорились: как только притормозишь, позови Бабура. Скажи что угодно, он подойдет. Дальше я разберусь сам. Давай.

Стоящие у «БМВ» Бабур и Лука давно уже заметили «хонду» и смотрели сейчас в их сторону. Проехав оставшиеся метры, Миша постарался затормозить возле «БМВ» так, чтобы Бабур оказался прямо у открытого окна. Сказал, глядя на Бабура:

- Долго я?

Несколько мгновений Бабур молчал. Затем, прореагировав наконец на его взгляд, шагнул к «хонде». Помедлив секунду, пригнулся к открытому окошку - и лишь в этот момент увидел направленный на него пистолет Юсифа.

Взглянув на Бабура, Миша понял: от одного вида Юсифа тот впал в столбняк. Нижняя челюсть отвалилась, глаза застыли, щеки стали матово-бледными.

- Привет, Бабур, - сказал Юсиф. - Я слышал, тебе камушков захотелось?

Бабур все еще находился в ступоре. Наконец из его горла вырвался хриплый звук.

- Ну, ну, не глупи, - сказал Юсиф. - Кто в скалах? Вагиф и Абдулла?

Лишь после этого вопроса глаза Бабура, до того тупо смотрящие в некую точку между Мишей и Юсифом, приняли более-менее осмысленное выражение. Уловив это, Юсиф приподнял пистолет.

- Я спрашиваю, кто в скалах? Вагиф и Абдулла?

Дальнейшее произошло в доли секунды. Резко откинувшись назад и вбок, падая и тем самым уклоняясь от выстрела, Бабур закричал:

- Стреляйте по ним! Стреляйте! Стреляйте!

Юсиф все же ухитрился выстрелить чуть раньше, чем Бабур вышел из зоны обстрела, и, кажется, попал. Но судя по тому, как Бабур, продолжая кричать, покатился по земле, одновременно вырывая из-за пояса пистолет, особого вреда пуля ему не причинила. Из-за скал раздалось несколько одиночных выстрелов. Стреляли плотно, тем не менее Юсиф, резко распахнув дверцу, выстрелил по Бабуру еще несколько раз. На этот раз, похоже, пули попали в цель.

Бабур, дернувшись, обмяк. Но и для Юсифа вылазка не прошла даром; пригнувшись к приборной доске, Миша после звука захлопнувшейся двери услышал донесшийся с заднего сиденья слабый стон. Прислушиваясь к звукам шмякающих по обшивке машины пуль, спросил:

- Задело?

- Пустяки, - отозвался Юсиф. - Попало в мякоть. Надо их кончать.

- Надо, - согласился Миша.

- Они знают, что меня ранили, поэтому без наших трупов не уйдут.

- Я понял. Только посмотри сам: мы на виду, а они в укрытии.

- Сейчас что-нибудь придумаем. - Юсиф помолчал. - Вот что. Есть выход. Если мы это сделаем, мы их возьмем.

- Да? И что же это за выход?

- Только нам еще нужен Лука. Крикни ему. Крикни, не бойся, они по-русски не секут.

Чуть приподняв голову, Миша крикнул:

- Эй, Лука! Лука, слышишь меня?

- Слышу! - отозвался Лука.

- Тебя не задело? Не бойся, они не секут по-русски! Ты где?

- Я за машиной! Мишань, со мной все в порядке! Я в укрытии, они меня не достанут!

- Подожди немного, Витюнь, понял? - крикнул Миша.

- Понял!

Глянув в просвет между сиденьями, Миша увидел Юсифа: тот полулежал, привалившись головой к двери. Правой ладонью он зажимал рану на левом плече. Увидев, что Миша на него смотрит, усмехнулся:

- Со мной полный порядок. Просто не хочу, чтобы кровь выходила. Сейчас позовешь Луку, пусть подползает сюда. Делаем так: делим гранаты на всех. Потом вы подползаете к ним по скалам, с разных сторон. Я постреляю, чтобы их отвлечь. Ну, а вы - выберите момент и кидайте. С гранатами обращаться умеешь?

- Умею. - Сказав это, Миша несколько секунд разглядывал приборную доску. - Но ведь пока мы подползем, они нас перестреляют. Ты же сам говорил, они хорошие стрелки.

- Не перестреляют. Вам всего-то нужно добраться до скал. Несколько метров, и вы в мертвой зоне. Да, они оба снайперы. Но именно поэтому они спешить не будут, постараются зацепить каждого из нас до верного.

Но против гранат меткость не помогает. Главное, чтобы они не просекли, что у нас гранаты. Понял?

- Понял. - Сказав это, Миша не ощутил в своем голосе уверенности. Помолчав, Юсиф скривился:

- Ладно, зови Луку. Только предупреди, чтобы полз осторожно.

Миша прислушался. Над скалами стояла тишина, похоже, стрелки решили поберечь патроны. Чуть приподняв голову, крикнул:

- Лука, подползай к нашей машине! Слышишь?

- Слышу! - крикнул Лука.

- Ползи, не бойся! Ты укрыт!

- Хорошо, сейчас попробую!

По тому, как возле «БМВ» зашумели сдвигаемые камни, Миша понял: Лука ползет в их сторону. Затем над скалами защелкали выстрелы, и тут же совсем близко, у радиатора, на землю грохнулось что-то тяжелое. Прислушавшись, Миша спросил:

- Лука, цел?

- Цел, - отозвался Лука. Прошло несколько секунд. Затем ручка двери дернулась, дверь открылась. В машину заглянул сидящий на корточках Лука:

- Привет. Что тут у вас?

- Ничего. Как ты?

- У меня все в порядке. Где Юсиф?

- Вон… - Миша кивнул. - Его немного зацепило.

- Да? - Приподнявшись, Лука посмотрел на Юсифа. - Черт… Болит?

- Пустяки. - Юсиф попытался насвистеть какой-то мотив. Усмехнулся: - Витя, ты умеешь обращаться с гранатами?

- Когда-то бросал на сборах. А что?

- А то, что если мы не приделаем этих ребят, они нас перестреляют как цуциков.

- Да? А что, запросто.

- Очень даже запросто. Взять мы их сможем только гранатами. Сейчас разделим гранаты, и вы расползетесь, ты влево, Миша вправо. А я постреляю пока отсюда. Отвлеку их. Переползайте от машины сразу к скалам, в мертвую зону. Ну, а там - по щелям. Увидите, там щелей много. Подползете, окружите их, присмотритесь. И бросайте. Установка ясна?

- Ясна. - Лука посмотрел исподлобья. - А где гранаты?

- Вот. - Достав из сумки три гранаты, Юсиф протянул их Луке. Подождав, пока тот рассует лимонки по карманам, протянул еще три Мише: - По три каждому. Если будете кидать точно, хватит. - Протянул пистолет: - Витя, это тебе. На всякий случай.

Сунув две гранаты в боковые карманы куртки, а третью во внутренний, Миша посмотрел на Луку. Тот кивнул, показывая: ползу к радиатору. Показав кивком, что понял, Миша подождал, пока Лука отползет в сторону - и, выбравшись из машины, пополз в сторону багажника. В момент, когда он остановился, чтобы занять позу поудобней, из машины над ним раздалось несколько выстрелов. Инстинктивно прижав голову к земле, Миша прислушался, считая выстрелы. По ним получалось, что Юсифу пришлось разрядить целую обойму, прежде чем со стороны скал раздались ответные щелчки выстрелов. Стреляли точно. Миша слышал, как хлопают пули, попадая примерно в одно и то же место задней двери. Оглянувшись на Луку, показал: пошли? Тот кивнул. Миша дал знак: все, идем. В тот же момент Лука, выдвинувшись из-за радиатора, бросился к скалам. Миша последовал его примеру. Пока, то делая низкие прыжки, то перекатываясь, он старался попасть в мертвую зону, он понял, что в скалах его маневр был замечен, - пара пуль шлепнулась в землю рядом с ним. Тем не менее ему удалось, перекатившись в последний раз, оказаться в конце концов у основания скалы, в месте, недосягаемом для выстрелов. Оглянувшись, он увидел Луку, занявшего примерно такое же положение. Спросил знаком: ты как? Лука поднял ладонь, что, как он понял, означало: со мной все в порядке. Тут же Лука показал: двигаюсь в обход. Миша кивнул и пополз в противоположную сторону. Пока он полз, выстрелы не умолкали; ясно было, что Юсиф видит их движение и старается как можно дольше отвлечь внимание стреляющих на себя.

Наконец, переместившись вдоль гранитного монолита в сторону метров на сорок, Миша увидел то, о чем говорил Юсиф, - широкую щель. Втиснувшись в разлом породы, встал на четвереньки; затем, продвинувшись вперед метров на пятнадцать, понял: передвигаться можно. Края щели то сужались, то расширялись, в одном месте он чуть не застрял, но довольно скоро осознал: он, как и рассчитывал Юсиф, совершает постепенный обход. Звуки выстрелов раздавались теперь совсем в другой стороне. Правда, перестрелка стала вялой.

Ползти в полусогнутом состоянии, боясь даже случайно высунуть голову из-за скал, было не так легко. В конце концов, вывалившись из щели на относительно свободное пространство, он решил сделать передышку. Лежа на боку, прислушался к звукам. Похоже, выстрелы тех, кто засел в скалах, звучали теперь совсем в другом направлении. Вслушиваясь в них, он наконец решился выглянуть из-за скалы. Достав пистолет, встал на корточки, чуть приподнялся - и поневоле вздрогнул. Прямо перед ним, метрах в двадцати впереди и чуть ниже, удобно разместившись на животе на небольшой площадке, лежал один из тех, кто вел стрельбу по засевшему в «хонде» Юсифу. Едва разглядев его, Миша тут же присел. Вспомнил: в момент, когда он увидел человека, тот стрелял из пистолета крупного калибра, однако он успел разглядеть лежащую рядом с ним на земле винтовку с оптическим прицелом. Ясно, это один из снайперов, о которых ему говорил Юсиф.

Спрятав пистолет за пояс, достал гранату. Постаравшись точно оценить направление, в котором нужно было произвести бросок, взялся за кольцо. Приподнявшись, снова увидел лежащего перед ним стрелка - ив тот же момент чуть в стороне встал столб огня. Через мгновение воздух потряс взрыв. «Лука», - успел подумать Миша и, бросив гранату, присел, вжав голову в плечи. Воздух сотрясся от грохота, по скалам защелкали осколки. Выждав, Миша достал вторую гранату. Дернул кольцо - и, не поднимаясь, бросил ее в том же направлении. Снова грохнул взрыв. И тут же Миша услышал автоматную очередь. Звуки автомата доносились со стороны «хонды», и Миша подумал: почему автомат, ведь Юсиф стрелял из пистолета. Внезапно автоматная очередь кончилась, наступила тишина.

Полежав немного, он наконец услышал голос Юсифа:

- Миша! Миша, ты слышишь меня?

- Слышу! - крикнул он.

- Миша, как там твой?

- Мой? - Он переспросил это на всякий случай.

- Да, который под тобой! По-моему, ты его накрыл! А? Посмотри!

- Сейчас!

Выждав немного, Миша достал пистолет. Приподнявшись, посмотрел на площадку: тот, которого он видел чуть раньше стрелявшим из пистолета, сейчас лежал навзничь, раскинув руки и глядя в небо. Понаблюдав за ним, Миша понял: человек или в глухой отключке, или мертв.

- Ну что? - крикнул Юсиф. Посмотрев в его сторону, Миша увидел: Юсиф стоит, абсолютно не укрываясь, с автоматом в руке.

- Этот готов. А что, есть еще другой?

- Был. Но кажется, я его только что скосил. - Юсиф чуть повернулся: - Эй, Витя? Витя, что там?

Показавшийся среди скал Лука поднял руку:

- Готов жмурик.

- Ясно. Ладно, спускайтесь оба.

- Может, у них был третий? - спросил Лука.

- Даже если и был, нам до фени. Но его не было. Спускайтесь, надо разобраться, что и как.

Спустившись к машинам, Миша увидел: Юсиф, стоя у заднего колеса «хонды», рассматривает спущенную шину. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: и шины, и колеса машин, обращенные к стрелявшим, выведены из строя надолго. Цокнув языком, Юсиф посмотрел на Мишу:

- Ребятки знали, что делали. Ладно, плевать. Поможешь перетянуть руку?

- Конечно.

Достав из кармана платок, Юсиф разорвал его. Связав обе половинки, протянул Мише:

- Перетяни потуже. Чтоб кровь не шла.

Сняв куртку, присел на край сиденья.

Кровь из раны у левого предплечья продолжала вяло сочиться. Осмотрев рану, Миша наложил жгут чуть выше - и, сделав захлест, крепко связал морским узлом. Криво улыбнувшись, Юсиф выдавил:

- Спасибо. Теперь порядок. -Взялся за куртку - ив этот момент сзади раздался рев мощного автомобильного мотора. Резко повернувшись, Юсиф застыл.

Посмотрев в ту сторону, Миша увидел: из ущелья, направляясь в сторону, противоположную въезду в скалы, медленно выехал большой туристский автобус. Салон был набит людьми, и абсолютно все, сидящие у окон, смотрели в их сторону.

- Шайтан… - Помедлив, Юсиф натянул куртку. - Откуда он взялся… Они же сюда почти не заезжают.

Автобус продолжал неторопливое движение. Теперь в их сторону смотрели не только пассажиры, но и водитель.

- Черт… - выругался Лука. - Ясно, они слышали взрывы.

- При чем тут взрывы. - Юсиф скосил глаза. - Посмотри.

Проследив за его взглядом, Миша увидел лежащего с внешней стороны мертвого Бабура. Поза трупа была картинной донельзя: подогнутые ноги, рука, откинутая в сторону, неестественно повернутая голова. При одном взгляде на Бабура было ясно: это покойник.

- Они сейчас же сообщат в полицию, - сказал Юсиф. - Сейчас же. Как только доберутся до первого поста.

Неторопливо проехав мимо них, автобус достиг противоположного ущелья. Скрылся. Проследив за ним, Юсиф покачал головой:

- Надо мотать. И как можно скорей. Миша, Витя, запомните: Узунчи. Это рыбачий поселок. Запомните?

- Узунчи, - сказал Лука. - Верно?

- Верно. Поднимите-ка головы. - Дождавшись, пока они поднимут головы, кивнул: - Видите вон там, слева, заросли самшита? Сразу за меловой полосой?

Убедившись, что оба видят указанное место, продолжал:

- Доберетесь до этого места, свернете влево. Там будет тропка, в зарослях, еле заметная. Пойдете по ней. Когда она кончится, пойдете дальше, в том же направлении. Старайтесь держаться ближе к воде. Там крутые скалы, но пройти можно. Пройдете километра три и увидите: внизу, у воды, рыбачий поселок. Это и есть Узунчи.

- И что нам там делать, в этом Узунчи? - спросил Миша.

- Спуститесь и первому же человеку скажете: Хасан Гундуш. Вас тут же к нему отведут.

- А кто он такой, этот Хасан Гундуш?

- Свой человек. По-русски он не говорит, но если вы объясните, что от меня, поймет. Он вас спрячет. Спрячет, а вечером я подъеду.

- А сам ты куда? - спросил Миша.

- Я пойду в другую сторону. Идти вместе нам нельзя, если легавка повяжет, завалимся. Вообще, запомните: меня вы не знаете. Никогда обо мне не слышали. Мол, туристы, отстали от своего парохода, поехали в это место, к маяку, полюбоваться горным пейзажем. Здесь на вас напали злоумышленники, на «БМВ». Между ними началась перестрелка, а вы, испугавшись, убежали в горы. Стойте на этой версии намертво, что бы вам легавка ни клеила. Ясно?

- Ясно, - сказал Миша.

- Все, пошел. Вечером буду искать вас в Узунчах. - Юсиф кивнул: - Давайте. Я в другую сторону.

Кивнув Луке, Миша, не оглядываясь на Юсифа, полез наверх. Когда они вдвоем добрались до самшитовых зарослей, посмотрел вниз. Юсифа у машины уже не было.

35

Ухватившись за низкий, растущий прямо из камня куст, Миша оглянулся. Лука, двигавшийся сразу за ним, шаг в шаг, кивнул: что? Показав, что все в порядке, Миша улыбнулся, и они двинулись дальше. Внизу, метрах в сорока, синело море. Передвигаться здесь, по самой верхней кромке скал, было занятием не из легких; прошло уже минут сорок, а они вряд ли продвинулись больше чем на километр. Тем не менее они, как и советовал им Юсиф, старались не отступать от этой линии, держась именно самой кромки. Ведь заметить их передвижение здесь, за выступами скал и густыми зарослями кустарника, было практически невозможно.

Еще минут двадцать они шли в спокойном ритме, не встречая особых препятствий. Однако затем, миновав небольшую впадину, Миша вынужден был остановиться. Дальнейший путь, как ему показалось, был невозможен из-за огромного, тянущегося отвесно вверх скального монолита. Правда, после внимательного осмотра преграды, совершенного им вместе с Лукой, Мише стало ясно: двигаться дальше вполне можно. Первым путем, хоть и рискованным, но зато коротким, был узкий, не больше метра карниз, тянущийся справа от,монолита прямо над морем. Был и второй путь - тропинка, ведущая в обход скалы и явно выходящая на открытое для посторонних глаз место. Взглянув на Луку, Миша спросил:

- Ну что?

- Как пойдем? По карнизу?

- Почему нет? Ведь раз Юсиф сказал, что нужно идти ближе к морю, значит, проход здесь есть.

- Наверное. Ладно, пойду первым. А ты двигай за мной.

Вступив на карниз, Миша понял: прямо идти здесь нельзя. В некоторых местах каменистая тропка сужалась, так что передвигаться можно было лишь боком. Впрочем, встав спиной к скале, а лицом к морю и двигаясь боковыми шагами, он довольно скоро приспособился к этому виду передвижения. Судя по двигавшемуся сразу за ним Луке, тот тоже не испытывал особых неудобств.

Наконец карниз кончился. Ступив на открывшуюся сразу за ним широкую площадку, Миша повернулся. Наблюдая за последними шагами Луки, он на какую-то секунду расслабился. Наверное, именно поэтому резкий голос, крикнувший за его спиной: «Стой! Стой! Стой! Остановись!», застал его врасплох.

Подняв голову, посмотрел на Луку. Тот стоял спиной к скале, готовясь сойти с карниза, бледный как полотно. Миша пошевелил! губами, как бы спрашивая: кто там?

- Легавые, - ответил одними губами Лука. - Трое.

- Где они? - так же одними губами спросил Миша.

- Далеко. Но ты у них на мушке.

- А ты?

- Не знаю. По-моему, нет. Подожди, я сейчас попробую… -Лука потянулся рукой к поясу. В следующую секунду Миша понял, что он хочет достать пистолет, и тут же почти подряд прозвучали три выстрела. На лице Луки возникло удивленное выражение, он потянулся рукой к шее, на которой расплылось красное пятно - и, закачавшись, упал вниз. Застыв, Миша смотрел, как тело Луки летит к морской поверхности. Вот оно ударилось о воду. Вот, окутанное белой пеной, исчезло. Интересно, всплывет, как-то отстра-ненно подумал Миша. Нет, не всплывет. Не должно всплыть.

И точно, тело Луки не всплыло. Наблюдая за успокоившейся поверхностью моря, Миша услышал за спиной все тот же резкий голос:

- Стой! Руки вверх!

Осторожно подняв руки к карманам куртки, Миша еле уловимым движением достал гранату и пистолет - и бросил их вниз. Он хорошо видел, как, достигнув воды, они тут же исчезли.

Теперь он пришел в себя и был готов ко всему.

- Стой! - повторили сзади. - Руки вверх!

Подняв руки, Миша крепко прижал ладони к затылку. Прошло примерно с полминуты, и он услышал шаги.

Шаги приближались. Он усмехнулся: похоже, ему не избежать турецкой тюрьмы. Единственная надежда - Юсиф. Но неясно, сможет ли Юсиф ему помочь. Впрочем, у него ведь есть Галя.

Шаги стихли точно за его спиной. В шею уперлось что-то холодное и твердое; ясно, подумал Миша, это ствол пистолета. Хриплый голос что-то прокричал над самым ухом; чего именно требовал голос, Миша не понял, но решил повернуться.

Перед ним стоял высокий турок в полицейской форме, с одутловатым и злым лицом. В руке полицейский держал направленный на Мишу пистолет. Чуть поодаль, на скальной площадке, у остановившегося здесь полицейского джипа, расположилось еще двое полицейских - также направивших на него свои люгеры. Четвертый полицейский сидел в машине, рядом с пустующим местом водителя.

Взглянув на Мишу, высокий что-то зло выкрикнул. Он явно чего-то требовал, но чего - Миша не понимал. Дождавшись второго выкрика полицейского, ответил по-английски:

- Сорри, донт андэстенд…

Оскалившись, полицейский ткнул стволом в карман Мишиной куртки, тут же показав этим стволом в сторону воды. Затем, сняв с пояса наручники, защелкнул браслеты на Мишиных запястьях. И без промедления, сразу же, коротким движением ударил его в живот. Удар был страшным. Миша согнулся, чувствуя, что умирает; невидимые ножи полосовали сейчас всю нижнюю часть тела, легкие разрывались от недостатка воздуха, к горлу подкатила тошнота. Не дожидаясь, пока он очухается, полицейский нанес еще один удар, не менее подлый - коленом в челюсть. Голова наполнилась звоном, в глазах поплыли круги, губы ощутили вкус соленого и теплого. Миша стоял, но через несколько секунд понял, что эти два удара послужили сигналом для полицейских, стоящих у машин. Подбежав, они, не давая опомниться, начали его избивать. Он пытался устоять под их ударами, но Они вкладывали в них всю силу, и он вскоре упал. Они продолжали избивать его ногами, и, получив удар по голове, он потерял сознание. Очнувшись и ощущая, что легавые все еще обрабатывают его ногами, подумал: они же забьют меня насмерть…

Наверное, так бы и случилось, если бы полицейских не остановил голос человека, сидящего в машине. Удары прекратились.

Миша попытался подняться, но понял: встать не сможет. Тело разламывалось от боли.

Хлопнула дверца машины, послышались шаги; затем голос вышедшего из машины, прозвучавший прямо над ним, отдал приказание. Полицейские взяли Мишу под руки, подняли на ноги.

Сквозь туман он увидел четвертого полицейского. Это явно был старший; худой, со спокойным взглядом карих глаз, полицейский несколько секунд внимательно изучал Мишу. Наконец спросил по-английски:

- Кто вы?

- Турист… - еле ворочая языком, по-английски же ответил Миша. - Я отстал от своего парохода… Ваши люди не имеют права меня бить… Я буду жаловаться…

- Документы есть?

- Есть… - Миша мотнул головой в сторону карманов своей куртки. Достав Мишин паспорт и изучив его, полицейский покачал головой:

- Значит, вы русский…

- Я гражданин Украины…

- Это одно и то же. Тем хуже для вас.

- Почему?

- Разве вы не знаете, как вы, русские, заставляете нас, турок, относиться к вам?

- Нет, не знаю… - Сказав это, Миша подумал: этот хомут хоть говорит нормально. И то хлеб.

- Теперь, надеюсь, знаете… Поймите одно: вам лучше чистосердечно во всем признаться.

- Но мне не в чем признаваться…

Долгий взгляд полицейского постепенно становился жестким.

- Не валяйте дурака. - Полицейский что-то коротко бросил по-турецки; подчиненные, обыскав Мишу, переложили все найденное в его карманах в пластиковый пакет. - Только что вы и ваш товарищ… Кстати, он тоже русский?

- Он тоже гражданин Украины…

- Понятно. Так вот, только что вы пытались оказать нам, то есть турецкой полиции, вооруженное сопротивление.

- Мы не оказывали никакого вооруженного сопротивления…

- Ерунда. Ваш товарищ выхватил пистолет. Вы же свой выбросили в море.

- Я ничего не выбрасывал.

- Смешно. - Полицейский достал сигареты, закурил; сказал, выпустив дым: - Хотите сказать, что мы, все четверо, страдаем галлюцинациями? Мы видели, как вы что-то выбросили. Отлично видели.

- Это могло быть нечаянным движением…

- Пистолет, выхваченный вашим товарищем, - тоже нечаянное движение?

- Наверняка…

- Или он хотел отдать этот пистолет нам? Бросить, стоя на краю обрыва?

- Могло быть и так. Вы правы…

- Не считайте нас за дураков. Поймите: я окажусь последним, кто разговаривает с вами по-человечески. Советую прямо сейчас, пока не поздно, рассказать все.

- Что «все»?

- Все. Нам сообщили по рации, что вы с вашим товарищем только что приняли участие в перестрелке. В трех километрах отсюда, у маяка. Вас видело около сорока свидетелей. Наш наряд, связавшись со мной в эфире, сообщил: найдено четыре трупа.

Четыре трупа? Стоп, подумал Миша. Он ведь знает о трех трупах. Двух убитых боевиках и Бабуре.

Понаблюдав за ним, полицейский продолжил:

- Нет сомнения, всех этих людей прикончила ваша троица. Третий, который был с вами, а он с вами был, это показывают свидетели, пока не обнаружен, ни живой, ни мертвый. В ваших интересах сообщить мне, мне лично, кто этот третий. И где он сейчас. Кто он?

- Не знаю. - Сказав это, Миша подумал: выдавать Юсифа нельзя. - Я действительно слышал эту перестрелку…

- Слышали?! - язвительно спросил полицейский.

- Да… С товарищем… Именно поэтому мы и попытались скрыться в скалах…

Выпустив вверх несколько виртуозных колец из дыма, полицейский некоторое время следил за ними. Сказал бесстрастно:

- Ваша версия не пройдет… Судя по сообщениям нашего наряда, во время этой перестрелки убит полицейский. Ваше участие в этом убийстве, любое, прямое или косвенное, не подлежит сомнению. Вы иностранец, поэтому вам следует знать: смерть своих товарищей турецкая полиция не прощает. Так что ваше положение очень серьезно. Очень.

Убит полицейский… Когда? Не выдержав, Миша растерянно посмотрел на офицера. Ни до стычки с Бабуром и его людьми, ни после, там в скалах, ни на какого полицейского не было и намека. Так откуда он взялся?

Понаблюдав за его реакцией, полицейский сказал:

- Вам может быть предъявлено очень серьезное обвинение. Очень. Поэтому, чтобы хоть как-то облегчить свою участь, вы должны признаться во всем.

Проклятье, подумал Миша. Может, этого полицейского убил Юсиф? Когда пытался скрыться другим путем? Но тогда почему «во время перестрелки»? Может, этот хомут просто пытается взять его на пушку? Черт… Так вот почему они так его лупцевали…

- Вы готовы во всем признаться? - спросил полицейский.

- Мне не в чем признаваться… Повторяю, я турист… Отстал от теплохода… У моего товарища действительно был пистолет… Но это еще не преступление…

Задержав на нем взгляд, как показалось Мише, с сожалением, полицейский дернул плечом.

- Боюсь, ваша версия не найдет понимания у наших следователей. Я сделал все, что мог, господин Каменский. Я пытался вам помочь, но выясняется - вы сами враг себе.

Этот полицейский, спокойный, с серьезными глазами, может в будущем оказаться ему полезным, подумал Миша. Как-никак у него все же есть сто с лишним тысяч баксов в Зираат-банке. Он готов пожертвовать ими всеми - лишь бы они помогли ему вырваться из этой западни.

- Простите, господин офицер, вы знаете, как зовут меня… Я же хотел бы знать, как зовут вас…

- Зачем это вам? Не обольщайтесь. Вам это не поможет.

- И все же… Очень вас прошу…

- Что ж, меня зовут Ариф Онсель. Капитан полиции Ариф Онсель, если вам угодно. - Кивнув, отдал короткое приказание; полицейские поволокли Мишу к машине. Двое, водитель и капитан Онсель, сели впереди; оставшиеся, поместив Мишу между собой, - сзади. Рыча мощным мотором, машина поползла вниз.

На одном из поворотов полицейский джип, не удержавшись, ударился о камень. Мишу резко бросило вперед. Тут же он почувствовал: от удара о переднее сиденье грудную клетку сдавила страшная боль. Перед ним все поплыло, в следующую секунду его окутала темнота.

36

Очнувшись, он увидел перед собой растрескавшуюся штукатурку. Стена… Вгляделся. На полуоблупившейся светло-зеленой краске какая-то надпись… Шрифт латинский. Его познаний в турецком хватило лишь, чтобы понять: надпись сделана по-турецки.

Полежав, сообразил: он лежит на цементном полу. В каком-то помещении, освещенном электрическим светом. Вспомнил все, что произошло накануне, до последней детали. С момента, когда получил записку от Бабура, до удара джипа о камень. После которого отключился… Застонал. Подумал: я вляпался. Вляпался намертво.

Затем некоторое время лежал, без всяких эмоций разглядывая стену. Спокойно-спокойно подумал: на допросах турки запросто могут меня прикончить. Если будут бить так, как били там, на обрыве. Если же они пришьют ему убийство полицейского, ему вообще конец. Единственная надежда - на Юсифа. Но сможет ли Юсиф ему помочь? Или Галя? Нет, ожидать помощи от Гали смешно. Галя, может быть, и захотела бы что-то сделать - если бы все знала. Но, во-первых, она ведь ничего не знает. Во-вторых, - одного хотения мало. Наверняка они с Лизой сами сейчас нуждаются в помощи. Что же до Юсифа… Юсиф… Странный человек. Непредсказуемый. Вдруг подумал с горечью: что, если Юсиф просто-напросто подставил их с Лукой?

Ну да. Ведь после того, как с Бабуром было покончено, надобность в них для Юсифа отпала. А ведь точно, Юсиф их подставил. Иначе почему, послав их вдоль берега моря, он сам не пошел с ними?

Полежав, Миша постарался успокоить сам себя. Подумал: ведь даже если Юсиф намеренно отвлек на них с Лукой полицию, он поступил абсолютно правильно. Он заставил их рисковать, но при этом наверняка рассчитывал, что, избежав столкновения с полицией, сможет потом помочь им обоим. Ему, Мише, и Луке, если бы тот остался жив. Юсиф здесь ни при чем. Он, Миша, должен держаться на допросах. Он не должен выдавать даже намеком, что во время перестрелки третьим с ними был Юсиф.

Попытался повернуться - однако первое же движение вызвало нестерпимую боль. Двинув рукой, понял: наручников нет. Упираясь руками в пол, подтянул тело к стене. Кое-как уселся.

Он находился в крохотном помещении. Ступни его ног торчали как раз на середине камеры - узкой, как пенал. Посреди обитой железом двери светлел смотровой глазок. Над дверью, прикрытая решетчатым проволочным колпаком, тлела электрическая лампочка. Если не считать этой лампочки, другой обстановки в камере не было. Воздух был душным, спертым, с въевшимся от века запахом нечистот.

Посидев в таком положении примерно час, Миша почувствовал: силы понемногу восстанавливаются. Что ж, сдаваться он не собирается. Главное, он не должен рассчитывать на помощь Юсифа. Полицейские могут его бить, но доказать хоть какую-то его вину им будет трудно. На месте преступления его не застали. Оружия при нем не нашли. Автобус, в котором ехали свидетели, прошел довольно далеко от места перестрелки. Да и прошел уже тогда, когда все давно закончилось. Что же касается смерти полицейского - он вообще его в глаза не видел.

Конечно, Юсиф вполне может вытащить его отсюда. Но связывать с этим все свои надежды не стоит. Посмотрел на запястье: часов нет. Потерял. Или сняли полицейские. Плевать. Скорее всего сейчас вечер. Спать не хочется.

Шевельнувшись несколько раз, принял наиболее удобную позу. И стал ждать.

37

Он ждал долго. Наконец услышал, как в скважине поворачивается ключ. Дверь открылась. В камеру заглянул полицейский; поскольку в руке он держал связку ключей, было ясно, что это надзиратель. Надзиратель был смуглым, с усами, невысокого роста. Повелительным тоном сказав что-то коротко, дождался, пока Миша встанет. Затем развернул его лицом к стене. Разглядывая штукатурку, Миша слышал, как надзиратель что-то вносит в камеру. Затем дверь закрылась, загремели ключи, охранник что-то крикнул из-за двери и, судя по звуку шагов, ушел.

Постояв, Миша обернулся. Вещами, которые полицейский внес в камеру, оказались табуретка, поднос с едой, ведро для оправлений, в просторечии называемое парашей, и некое подобье нар - несколько досок, скрепленных поперечными рейками.

На подносе, помещенном на табуретке, стояли жестяная миска с супом и такая же тарелка с серо-бурой кашей. Рядом с тарелкой лежали два куска хлеба грубого помола и ложка. Лишь сейчас, при виде еды, Миша понял: он зверски голоден. Ведь он ничего не ел с самого утра.

Сняв поднос, уселся на табуретку. Взяв ложку, попробовал суп. Варево было еле теплым, отвратительного вкуса. Тем не менее он выхлебал миску до дна. Точно так же он поступил и с кашей, оказавшейся чем-то, напоминающим плов. Покончив с хлебом, понял: есть хочется еще больше. К счастью, с не меньшей силой ему хотелось спать.

Сложив на поднос пустую посуду, он наконец-то с огромным облегчением использовал по назначению парашу. Осмотрел прикрытую решеткой лампочку. Понял: при всем своем желании вывернуть ее он не сможет. Впрочем, улегшись на доски, осознал: свет, как и все остальное, ему не помешает. С этой мыслью он уснул.

38

Из сна его вырвал громкий звук ключей. Несколько секунд он лежал, ощущая под собой жесткое ложе. Наконец сообразил, где он сейчас. Услышав, как открылась дверь камеры, повернулся.

В дверях стоял тюремщик. Но не тот, что! дежурил вчера, а другой: высокий, сутулый, с костлявым унылым лицом. Нехотя сказав что-то по-турецки, полицейский показал на парашу. Смысл его слов Миша понял лишь после того, как надзиратель, уставив указательный палец на ведро, затем несколько раз ткнул им в сторону коридора. Стало ясно: надо вынести парашу. Сопровождаемый тюремщиком, он вынес ведро в коридор, вылив его содержимое в очко тюремного туалета. Затем, после того как Миша вернулся в камеру, полицейский снова запер дверь.

Через полчаса он принес Мише завтрак - кусок хлеба с прилепленным сверху квадратиком жира, жидкую рисовую кашу, два куска сахара и чай - теплую воду желтоватого цвета в железной кружке.

Перед уходом надзирателя Миша попытался объяснить ему, что хотел бы переговорить с капитаном Арифом Онселем. Однако все Мишины попытки добиться хотя бы ответной реакции оказались тщетными. Сколько он ни жестикулировал, сколько ни повторял: «Капитан сы Онсель, Ариф Онсель, якши? Говорить, якши?» - тюремщик ничего ему не ответил. Лишь уходя, в ответ на усиленную жестикуляцию Миши, легко толкнул его в грудь - и закрыл дверь.

После ухода надзирателя Миша несколько часов пролежал на досках, пытаясь понять: есть ли у него хоть какой-то шанс выйти из передряги. За это время он успел обдумать множество вопросов и ответов, которые могли бы пригодиться ему на допросах. Затем начал думать о Гале.

В середине дня надзиратель принес обед. Затем он же вывел его на прогулку в тюремный двор. Несколько раз Миша пытался заговорить с ним, прибегая к ограниченному запасу турецких слов и жестам, но ни одна из этих попыток успеха не принесла.

Время после прогулки и особенно после ужина тянулось невыносимо медленно. И если накануне, лишь коснувшись досок, Миша тут же уснул, то в этот раз, не в силах уйти от своих мыслей, проворочался без сна до середины ночи.

39

На следующее утро его разбудил звоном ключей уже знакомый ему невысокий тюремщик. После процедуры выноса параши и завтрака прошло больше часа. Затем надзиратель появился снова. Жестом показал «выходи». Миша вышел в коридор. Тюремщик что-то зло прокричал. Миша не понял, что от него требуется, и тюремщик, взяв Мишины руки, положил их ему ладонями на затылок. Толкнул в спину: иди. Миша повиновался.

Прошли они недалеко. Сделав не больше трех поворотов, Миша услышал сзади: «Дур!» Остановился. Рядом была дверь; постучав в эту дверь, конвоир что-то сказал. Затем, услышав из-за двери ответ, открыл ее. Миша увидел комнату, стол в глубине, за столом -в полицейского офицера. Сзади раздалось злое шипение надзирателя; поскольку ничего другого, кроме приказа войти, это означать не могло, Миша вошел в комнату. Повинуясь знаку офицера, надзиратель, закрыв за Мишей дверь, сам остался в коридоре.

Оказавшись с Мишей в комнате вдвоем, офицер, типичный южанин с толстыми вывернутыми губами и носом картошкой, не спеша взял со стола пачку сигарет. Сделал вид, что целиком занят процессом доставания сигареты и прикуривания. Наконец, затянувшись несколько раз, кивнул в сторону стула:

- Садись, Каменский. Давай, давай. В Я ногах правды нет.

Он говорил на чистом, с легким южным акцентом русском языке. Пока Миша пытался понять, откуда мог взяться этот полицейский, уж не из Одессы ли, тот усмехнулся:

- Что смотришь?

- Ничего.

- Так садись.

Усевшись, Миша подумал: говорит слишком чисто. Похоже, это наш, но все же вряд ли он работает на московскую или украинскую милицию. Скорее, азербайджанец или дагестанец, эмигрант, служащий здесь, в турецкой полиции. Да и сейчас это не имеет никакого значения. Он должен продолжать гнуть свою линию. Настаивать, что случайно отстал от теплохода, что вместе с товарищем на машине, взятой напрокат, осматривал достопримечательности Стамбула. Они поехали к маяку, здесь кто-то открыл по ним стрельбу, и они повели себя так, как повел бы себя в такой ситуации любой, - бросили машину и попытались скрыться. Никаких полицейских, до встречи с людьми капитана Онселя, они не видели.

Полицейский, не глядя на Мишу, выпустил дым. Подтянул к себе лежащий на столе чистый бланк. Посмотрел в упор:

- Значит, Каменский, запомни: меня зовут Сеттар Батмаз. Лейтенант Сеттар Батмаз. Сейчас буду тебя допрашивать. Будешь гнать дуру - просеку сразу. Тогда не обижайся. Понял?

- Понял.

- Хорошо, что понял. Отвечай коротко и по существу.

Начал лейтенант Сеттар Батмаз с вопросов самых обычных. Имя, фамилия, год и место рождения, гражданство, профессия, семейное положение, цель прибытия в Турцию. Затем пошли вопросы посложней: где и с кем жил после того, как отстал от теплохода, кто помог взять напрокат машину, кто помог устроиться в Карагеле. На все эти вопросы ответы у Миши были заготовлены заранее. Батмазу он сообщил почти правду: номер в «Босфорусе» он снял вместе с товарищем по круизу Виктором Лукашовым для того лишь, чтобы ненадолго ощутить, что значит жить в пятизвездочном отеле. Затем, после того, как встретившийся у отеля посредник, местный житель, назвавшийся Мамедом, предложил им переехать в Карагель, они с радостью согласились. Тот же посредник, Мамед, помог им взять напрокат машину. На сообщение Батмаза, что, по показаниям администрации «Босфоруса», в отеле они жили вместе с двумя девушками, Миша ответил: да, такое было, с девушками они познакомились в порту. Девушки, говорившие по-русски и назвавшиеся Ирой и Олей, действительно согласились провести с ними несколько дней вместе. Но после ночи, проведенной в «Босфорусе», он и его товарищ с девушками расстались. Где сейчас эти девушки, он не имеет понятия. О том, что у Лукашова есть пистолет, знал. Но откуда он у него и имеет ли Лукашов на него разрешение, не интересовался. У самого же у него оружия никогда не было.

К разговору об убийстве полицейского Батмаз перешел лишь после этого Мишиного заявления. Причем допрос на эту тему лейтенант вел, как показалось Мише, несколько странно. Коротко порасспросив, что знает Миша о смерти стража порядка на месте перестрелки, и не получив никаких пояснений, а лишь совершенно искренний ответ, что Миша не только ничего не знает об этом, но даже не видел там, в скалах, кого-то напоминающего полицейского - Батмаз как будто успокоился.

Заполнив в конце концов бланк допроса с двух сторон, лейтенант взял новый лист. Посидел, внимательно рассматривая Мишу. Наконец сказал:

- Не хочешь сделать заявление?

- Какое заявление?

- Решил косить под неопытного?

- Не пойму, о чем вы говорите.

Мише вдруг стало не по себе: полицейский смотрел на него с неприкрытой ненавистью. Прошипел:

- Деловым себя считаешь, да? Баки решил вколачивать? Там, у себя, ты, может, и был в законе. А здесь ты вшиварь, гнида. Никто. Захочу, и тебя замикстурят в пять секунд. Понял? Завалят, очухаться не успеешь. Да еще хорошо, просто завалят. Усек?

Миша пожал плечами:

- Не понимаю, что вы на меня так взъелись.

- Все отлично понимаешь. Значит, не знаешь, зачем делаются заявления?

- Смотря какие заявления.

- Заявления о чистосердечном признании своей вины.

- О чем вы, господин лейтенант? Мне не в чем признаваться.

- Каменский, скажу по-свойски: крути не крути, здесь, в полиции Стамбула, ты не отвертишься. Особенно если ты убил нашего.

Некоторое время они смотрели друг на Друга в упор. Так, будто соревновались, кто раньше уступит. Миша подумал: похоже, за этим Батмазом и за всеми его действиями что-то стоит. Но вряд ли он сейчас угадает что! Впрочем, это его не должно заботить. Он должен лишь выбрать момент и сказать, что хотел бы переговорить с капитаном Онселем. Остальное несущественно.

Похоже, Батмаз устал бороться с ниш взглядом. Сказал, загасив сигарету:

- Что молчишь? Смотрю, тебя прилично отделали. Кто это тебя?

- Ваши отделали, кто же еще.

- Правильно сделали. При задержании?

- При незаконном задержании.

- Почему же незаконном?

- Я же сказал, господин лейтенант: я не нарушал никаких законов. Ни ваших, ни каких-то еще. Единственная моя вина: я отстал от теплохода. Но это, насколько я знаю, еще не преступление.

- Смотря с какой целью ты отстал.

- Ни с какой. Просто отстал. Не рассчитал время.

- Тогда - что же ты здесь сидишь? С момента, как ты отстал, пошла уже третья неделя. На какие средства живешь?

- На свои. - Помедлив, Миша решил добавить: - У меня счет в вашем банке. - Ясно, полиция давно уже успела все это выяснить.

- В каком?

- В Зираат-банке.

- Много у тебя на этом счету?

- Насколько я знаю, этого я вам сообщать не обязан.

Внимательно посмотрев на него, Батмаз процедил:

- Верно, не обязан. Но должен сообщить об источнике получения денег. Откуда они?

- Я получил их за выполненную работу.

- За какую?

- За консультации.

- Консультации какого рода?

- Оценка произведений искусства. Фирмам «Масуд» и «Улус».

- «Масуд» и «Улус»… - Батмаз машинально постучал кончиком среднего пальца по столу; Мише почудилось, что этим жестом он выразил досаду. - Ладно, к этому мы еще вернемся. Значит, ты со своим корешем решил проехаться к морю?

- Решил.

- Ну и - вы нарвались на перестрелку?

- Нарвались. Я уже говорил об этом.

- В скалах нарвались?

- В скалах.

- В скалах… - Батмаз помолчал. - Непонятно только, зачем вы туда поехали, в скалы. А, Каменский?

- Мы ехали куда глаза глядят. Крутили по всему побережью.

- И попали почему-то именно сюда. В тупик. - Батмаз показал фотографию, на которой была изображена стоящая на фоне меловых скал пустая «хонда». - Узнаешь место?

Сделав вид, что вглядывается, Миша пожал плечами:

- Трудно сказать. Это же фото.

- Это то самое место. То самое, где вы поставили свою «хонду». И вступили в перестрелку.

- Мы не вступали ни в какую перестрелку.

- Вступали. Причем для начала заделали вот этого парня. - Батмаз показал другое-фото, на котором рядом с той же «хондой» был хорошо виден труп мертвого Бабура. - Узнаешь приятеля?

Изучив фото, Миша покачал головой:

- Ошибаетесь, господин лейтенант. Этого человека я первый раз вижу.

- Первый раз?

- Да, первый раз. - Объяснение на этот счет у Миши было наготове.

- Подумай. Хорошо подумай, Каменский.

- Господин лейтенант, тут думать нечего. Человека, которого вы мне показываете, я раньше никогда не видел.

Положив фото на стол, Батмаз прошипел:

- Ну, вшиварь… Я ведь тебя предупреждал: не гони пену.

- Не гоню я никакую пену. Не знаю я этого человека.

- Знаешь, сволочь. Вас видели вместе в прокатном пункте.

- Где? - Миша изобразил недоумение. - В каком еще прокатном пункте?

- В том, в котором он оформил тебе «хонду». И еще в одном месте вас видели.

- Еще в одном? Да не может такого быть. В каком же?

- Кончай вешать лапшу. Знаешь в каком.

- Не знаю. Клянусь, господин лейтенант, не знаю. - Миша почесал за ухом. - Постойте. Можно еще раз взглянуть на фото?

Зло посмотрев на него, Батмаз поднял фотографию:

- Смотри, вшиварь. Может, что увидишь.

Вторичное рассматривание фотографии Миша затянул, как мог. Наконец сказал:

- Господин лейтенант… Похоже, я этого человека все-таки знаю. Он не похож, но все же… Все же это скорее он.

- Кто он?

- Ну, посредник. О котором я уже говорил. Мамед.

- Мамед? - Лишь сказав это, Батмаз понял: его купили.

- Да, Мамед. Я ведь вам говорил о нем. Наверное, второе место, которое вы имеете в виду - Карагель? Да? Так ведь, господин лейтенант?

Мише показалось: Батмаз вот-вот его ударит. Однако этого не случилось. Погасив вспыхнувшую в глазах ненависть, лейтенант положил фото на стол. Улыбнулся:

- Ну ты, гнус. Даю обещание: ты об этом пожалеешь.

- О чем?

- Знаешь о чем. Ладно, пусть будет по-твоему. Говоришь, его зовут Мамед?

- Он сказал, что Мамед.

- Мамед. Где же он живет в Стамбуле, этот Мамед? Точнее, жил?

- Не знаю, господин лейтенант. Он не говорил.

- Не говорил… Ладно. Сколько всего ты с ним общался, с этим Мамедом?

- Сейчас… Вообще-то не очень много. Встретились мы с ним, как я уже говорил, у отеля «Хилтон»…

- Где именно?

- Ну… там есть небольшая кофейня. На площади. Недалеко от нее.

- Встретились - и что дальше?

- Дальше - он предложил свои услуги. Сказал, что поможет за небольшую плату взять напрокат машину. И устроит коттедж на побережье. Под Стамбулом. И мне, и товарищу это вполне подходило, мы согласились. Естественно, за услуги он попросил отстегнуть кое-что и ему. Мы не возражали.

- Значит, ты с ним встречался несколько раз?

- Ну… да. Если уж быть точным - три раза.

- Три раза? Всего?

- Ну да. Первый раз, когда встретились у кофейни. Второй - в прокатном пункте. Ну и третий, последний, - когда Мамед поехал с нами в Карагель. Больше я этого Мамеда не видел.

- Так-таки не видел? Ни разу?

- Ни разу, господин лейтенант.

- Ладно. - Батмаз потрогал лежащую рядом папку. - Тогда - попробуй свой последний шанс.

- Последний шанс?

- Да. А именно: докажи, что ты лоялен к турецкой полиции.

- Пожалуйста, господин лейтенант. Всегда готов. Что надо?

- Надо, чтобы ты сообщил нам хоть какие-то сведения об этом Мамеде. Может быть, ты видел, как он входил в какое-то помещение. В любое, жилой дом, гостиницу, ресторан, кафе и так далее. Или, может, видел людей, с которыми он общался. Может, он при тебе звонил куда-то по телефону, и ты запомнил номер. Короче, нам нужна любая наводка на этого Мамеда. Понимаешь?

- Как не понять… - Миша сделал вид, что задумался. - Ну… он входил в прокатный пункт. Разговаривал там со служителем. Потом… Потом в Карагеле, когда договаривался насчет коттеджей - разговаривал там с несколькими людьми… Потом… Да нет, вроде все. Звонить - он звонил при мне несколько раз. Но какой номер он набирает, я не видел. Он звонил из автомата. Я, само собой, оставался в машине. Или стоял чуть поодаль.

Понаблюдав за Мишей, Сеттар Батмаз спросил:

- Значит, невинная овечка?

- При чем тут невинная овечка?

- При том, что я не слепой. То, что там, у себя, ты блатарь тот еще, поймет младенец. Жучило, каких мало. Так нет, ты пытаешься вправить мне баки. Мол, я лопух, встретил на улице Мамеда, он мне мухой все сделал, я ничего не заметил. Да?

- А что тут замечать? Действительно, он мне все сделал. Но я ведь за это ему заплатил.

Что же насчет того, что я блатарь и жучило, - это вы зря. Я обычный человек. Уважающий закон.

- Уважающий? - Батмаз усмехнулся. - Ладно. - Раскрыв папку, достал из нее плотный картонный прямоугольник. Показал Мише: - Узнаешь?

В верхней части прямоугольника располагались две фотографии, его и Луки. Над ними по-английски было написано: «Оперативная информация Интерпола». Под фотографиями также шел английский текст. Но прочесть его мешала ладонь Батмаза, закрывающая всю нижнюю часть бумажки. Понаблюдав за ним, лейтенант иронически скривился:

- Что, обычный человек? Уважающий закон? Узнаешь себя? А?

- Узнаю. Только эта бумажка, которую вы держите, мне ни о чем не говорит.

- Не говорит? Я думал, ты умеешь читать по-английски. Что там написано? Вот здесь, наверху?

- Написано: «Оперативная информация Интерпола».

- Правильно. Тебе это что-нибудь говорит? Или нет?

- Пока ничего.

- Ничего?

- Конечно. Чтобы понять, зачем Интерпол рассылает эти фотографии, я должен хотя бы прочесть сопроводительный текст.

Миша снова заметил: в глазах лейтенанта мелькнула злоба. Быстро подавив ее, Батмаз сказал:

- А что бы ты здесь хотел прочесть? Поздравление с Рождеством? Или сообщение, что у тебя умерла тетя? Разуй глаза. Написано достаточно ясно: оперативная информация. Знаешь, что такое оперативная информация международной полиции?

- Господин лейтенант, не нужно. Что такое оперативная информация, я догадываюсь. Но мне, как допрашиваемому, хотелось бы все же знать: почему Интерпол рассылает обо мне эту информацию.

- А ты не знаешь?

- Не знаю.

- Ладно. - Вложив бумажку в папку, Батмаз снова закурил. - Ладно. Считаешь себя жуком, считай. Последний раз предлагаю тебе шанс. Думай. Думай, голова. Иначе - каюк. Запомни. Раскалывайся, глот.

Понаблюдав, как Батмаз выпускает кольца дыма, Миша наконец сказал:

- Господин лейтенант, я все уже продумал. Хочу попросить вас об одном одолжении.

- Об одолжении? - Полицейский скосил глаза. - О каком?

- Я хотел бы поговорить с капитаном Онселем. Офицером, который меня задержал. Там, в скалах.

- С капитаном Онселем? - Изучив Мишу взглядом, Батмаз хмыкнул. - Зачем?

- Хотел бы кое-что ему сказать.

- Так говори мне. - Батмаз стряхнул пепел. - Слушаю? О чем вообще речь? О чистосердечном признании?

- Я уже сказал, господин лейтенант: признаваться мне не в чем. Но мне нужно поговорить с капитаном Онселем. Если можно.

Батмаз молчал. Внешне казалось, он просто разглядывает стену за Мишиной спиной. Тем не менее, бросив на него незаметный взгляд, Миша понял: его просьба поставила перед лейтенантом какие-то сложные задачи. Наконец, встряхнувшись, Батмаз сказал:

- Ладно. Может, капитану Онселю удастся что-нибудь из тебя выцарапать. Тем более что отделал тебя именно он. Со своими ребятами. Как, не боишься?

Миша криво усмехнулся:

- Боюсь. А что делать?

- Ладно. Не строй только шута горохового. Попробую сейчас с ним связаться. Только сначала хочу тебе сказать одну вещь.

Поскольку Батмаз молчал, издевательски глядя на него, Миша спросил:

- Какую?

- Как именно ты будешь замочен - если не расколешься.

- Не понимаю, о чем вы.

- Сейчас поймешь. Ты сидел когда-нибудь в одной камере с курдами?

Миша втянул голову в плечи. Поежился.

- Господин лейтенант, я вообще никогда ни с кем не сидел. Ни с курдами, ни с кем-то еще. Не пугайте меня, прошу.

- Я и не собираюсь тебя пугать. Просто, как только тебя поместят в камеру с курдами, ты в первый же день будешь опущен. Опету-шен. Станешь общим любовником камеры. Я ясно объяснил?

Помолчав, Миша согласился:

- Достаточно ясно.

- Для курдов ты европеец, славянин. То есть не человек. Ты для них баран. Животное. Они и будут иметь тебя как животное. Чтобы затем, по прошествии недели, не более, кокнуть. Замочить вглухую. Причем определить, кто именно из них тебя кокнул, мы, увы, не сможем. При всем желании. Таких случаев было несколько. И, насколько я помню, ни в одном из них тюремные власти определить конкретного убийцу так и не смогли. - Батмаз гадко улыбнулся. - Ничего не попишешь. Так уж у них заведено. Прости.

Миша промолчал. Он прекрасно понимал: полицейский не преувеличивает. Про камеры, с умыслом заселяемые только националами, вроде бурят, тувинцев или лезгин, он не раз слышал дома, на родине. И знал: такую же штуку, какой угрожает ему сейчас Батмаз, с ним вполне могли проделать и там - попадись он в руки родной ментовки. Там с белыми националы в камерах поступают примерно так же, как живописал ему Батмаз. Что ж, подумал Миша, если он попадет когда-нибудь в переплет вроде этого, ждать не будет. Пойдет на ножи, насмерть. И постарается при этом прихватить кого-нибудь с собой.

Перегнувшись через стол, к Мише, Батмаз вдруг застыл. Казалось, он сейчас к чему-то принюхивается. Губы его раскрылись, образовав крохотную щелочку, глаза сузились, дыхание стало неровным. Сказал шепотом:

- Вот что, парень: я могу тебе помочь. Но при одном условии: если у нас будет разговор о том, что ты взял там, в России. То, из-за чего Интерпол стоит на ушах. Понял?

Вглядываясь в сузившиеся глазки полицейского, Миша подумал: интересно, что все это может значить? Из текста, который изрек сейчас Батмаз, выходит: он знает об алмазах шаха. Точно. «Из-за чего Интерпол стоит на ушах…» Интерпол может стоять на ушах лишь при одном условии: если его на эти уши поставила российская милиция. Что ж, все это вполне возможно. Но есть кое-какие нюансы. Например, почему бы Батмазу не сказать ему об этом прямо? Не закрывая при этом ладонью нижнюю часть сообщения? Да и вообще, что за прикол - говорить с ним вот так, перегнувшись через стол? Шепотом? Ясно, это покупка. Обычная покупка.

Считая, видимо, что нужный эффект достигнут, Батмаз снова выпрямился на стуле. Взял оставленную в пепельнице сигарету. Затянувшись, спросил:

- Так ты все понял? Каменский?

- Простите, господин лейтенант, но я понял только одно: вы меня с кем-то путаете. В России я ничего не брал. Что же до Интерпола, то там ведь тоже могут ошибаться.

Батмаз сосредоточился на изучении струящегося из сигареты дыма.

- Ладно. Думай, голова. Сам понимаешь, ставка у тебя ограниченная. А я пока попробую связаться с капитаном Онселем.

Сняв трубку, Батмаз коротко переговорил с кем-то. Закончив разговор, который он вел на беглом турецком, сообщил:

- Капитан Онсель сейчас придет.

Капитан Онсель вошел в комнату примерно через минуту. На Мишу он посмотрел как на пустое место. Видимо, полицейские обменялись какими-то знаками, потому что Батмаз тут же ушел. Онсель сел на его место. Несколько секунд он сидел так, будто, глядя на Мишу, легко видел находящуюся за ним стену. Наконец спокойно сказал по-английски:

- Я правильно понял: вы попросили лейтенанта Батмаза вызвать меня?

- Да, господин капитан. Я хотел бы с вами переговорить.

- О чем? Есть что-то, чего вы не можете сообщить лейтенанту Батмазу?

- Не в этом дело, господин капитан. Просто мне показалось…

- Что вам показалось?

- Мне показалось, что вы сможете меня понять.

- Понять в чем?

- В том, что я невиновен.

Проклятье, подумал Миша. В глазах полицейского, который сейчас на него смотрит, можно прочесть только одно: враждебность. И все же надо попробовать договориться с ним. Другого такого случая у него может и не быть.

- Вы совершили огромную ошибку, если вызвали меня только для этого. - Онсель улыбнулся деревянной улыбкой. - Огромную.

- Но я действительно невиновен. Я попал в эту историю из-за какой-то нелепой путаницы.

Онсель прищурился. Сказал жестко:

- Никакой путаницы нет.

. - Есть… - Миша с ужасом понял: в его голосе нет былой уверенности. - Я могу объяснить, как все было…

- Не нужно ничего объяснять. Найденные следы объяснили все за вас. Кроме того, уже после вашего задержания стало известно: вас разыскивают сразу две полиции, России и Украины. Теперь вами заинтересовалась третья, а именно наша, турецкая полиция. Допускаю, что одна полиция еще может что-то перепутать. Но три - вряд ли.

- Да, я иностранец, здесь меня никто не знает, и все же у меня есть счет в банке… - Миша сам не понял, зачем он все это произнес.

- Что? - Онсель округлил глаза. - Что вы несете? В каком банке?

- В вашем Зираат-банке… - Встретив взгляд полицейского, Миша осекся. Онсель покачал головой:

- Предупреждаю: если вам нечего больше мне сообщить и вы оторвали меня от дел впустую - пеняйте на себя. У вас есть что-то сказать мне по делу?

- Но это дело… - Сказав это, Миша подумал: зачем я упорствую?

- Дело… - Онсель досадливо повел подбородком. - Каменский, вы думаете, здесь сидят идиоты? И мы не знаем об этом вашем счете? Знаем. Могу вас обрадовать: ваш счет в Зираат-банке арестован.

- Арестован?

- Да. Заморожен. Пока не будет выяснено, насколько честным способом вам удалось заработать эти деньги. Что совершенно естественно.

Все, подумал Миша. Счет в Зираат-банке был его последним шансом. Теперь ему надеяться не на что.

Онсель нажал кнопку на столе. Кивнув вошедшему Батмазу, что-то коротко сказал. Вышел.

Усевшись за стол, Батмаз злорадно ухмыльнулся:

- Что, поговорил с капитаном Онселем?

Миша не ответил.

- Ладно, босяк. Хватит чикаться. Пришла тебе пора понюхать настоящей тюрьмаы.

Вошедший после звонка Батмаза надзиратель надел на Мишу наручники. Вывел в коридор, где уже стояли два солдата. Сказав что-то, ушел. Один из солдат, поправив висящий на плече карабин, показал Мише взглядом: иди туда. Двинувшись в этом направлении, Миша вскоре оказался на улице. После того как солдаты, открыв дверь стоящего тут же микроавтобуса с зарешеченными окнами, толкнули его к ступенькам - поднялся в автозак. Дверь за ним закрылась. Машина тронулась.

Минут через десять автозак, сделав несколько поворотов, остановился. Дверь открылась, заглянувший внутрь солдат кивнул: выходи.

Выбравшись наружу, Миша понял: он стоит во дворе тюрьмы.

40

Проходя вслед за надзирателем по коридору, Миша понял: помещение, в котором его держали до этого, было чем-то вроде камеры предварительного заключения. Здесь же была настоящая капитальная тюрьма. Пока они шли, им пришлось преодолеть несколько решетчатых перегородок; каждую из этих перегородок надзиратель, отперев дверцу в перегородке своим ключом и пропустив Мишу, тут же запирал снова. Наконец, поднявшись по железной лестнице, они двинулись вдоль узкой металлической балюстрады. С одного бока балюстрады, внизу, за перилами, был виден все тот же тюремный коридор. С другого - тянулись двери камер.

Остановившись возле одной из дверей, надзиратель показал знаком: подними руки. Выбрал в висящей на поясе связке ключ. Снял наручники. Толкнув открытую дверь, показал: входи. Миша вошел в пустую камеру. Сказав что-то ему в спину, надзиратель закрыл и запер дверь.

Постояв, Миша огляделся. Судя по двум расположенным по правую и левую стороны нарам у стен, помещение было рассчитано на двоих. Металлические стены были покрыты облупившимися кое-где цинковыми белилами. В камере стоял душный спертый воздух, вентиляции или не было вообще, или она была слабой. Миша лег на одни из нар. Полежав, подумал: эта камера все же лучше, чем каморка, в которой его держали до сих пор. Главное, здесь есть окно. Маленькое, зарешеченное, находящееся под самым потолком, но все же окно. Если изловчиться, в это окно можно увидеть краешек неба. Что Миша и попытался сделать.

В середине дня принесли обед. Вкус еды не изменился, он был таким же отвратным, как и раньше, но Миша съел все до крошки.

Второго обитателя в камеру привели под вечер. После того как загремел замок и дверь открылась, Миша, приподнявшись на нарах, увидел стоящего в коридоре рядом с надзирателем великана под два метра. Определить возраст вновь прибывшего было трудно. Но все же ему было никак не больше сорока. Смуглое, прикрытое по самые брови шапкой черных волос лицо было рябым, как взбитая ветром поверхность моря. Одет новый Мишин сосед был в черную майку-безрукавку, рваные джинсы и сандалии на босу ногу. В левом ухе поблескивала металлическая серьга-колечко.

Войдя в камеру, амбал сел на свободные нары. Упершись спиной в стену и вытянув ноги, некоторое время сидел, в упор разглядывая Мишу. Лицо амбала было широким, с разбитыми ушами, приплюснутым носом и толстыми, будто застывшими в постоянной кривой усмешке губами. Под майкой ходуном ходили мощные, чуть расплывшиеся мышцы.

Наконец, решив, видимо, что произвел достаточное впечатление, вошедший выдавил хрипло:

- Как зовут?

Не дождавшись ответа, не спеша поковырял в зубах ногтем мизинца. Повторил:

- Эй, босяк! Тебя спрашивают, как зовут?

Говорит с сильным кавказским акцентом. Но чисто по-русски. Месхетинец? Впрочем, может быть, он из Приднестровья. Гагауз или обрусевший болгарский турок.

Лежащий на нарах Миша чуть покосился. Перевел взгляд в потолок.

- Почему я должен тебе говорить, как меня зовут? Скажи сначала, как зовут тебя.

- Меня? - Амбал усмехнулся. - Ладно. Меня зовут Шайбак. Почти шайтан. Нравится?

Миша не ответил.

- Что молчишь? - сказал Шайбак. - Как мне тебя называть?

- Можешь называть Мишей.

- Мишей, и все?

- Мишей, и все.

- Ладно, Миша. Ладно. - Шайбак перевел взгляд на окно. Сказал, не меняя положения головы: - Кто ты вообще? Джага? Маститый?

Интересно, подумал Миша. Лезет к нему с первых же минут. Может, это вложник? Помещенный сюда усилиями Батмаза?

- Так кто ты? - повторил Шайбак.

- Никто, - сказал Миша. - Я ведь понятно объяснил, как меня зовут. Вообще, что ты привязался? Хочешь базар на стену мазать - начинай.

- Да? - Уставившийся в окно Шайбак наконец удостоил его долгим взглядом. - Набушмаченный? Да?

- Не важно, какой я. Не крути восьмерку, да - да, нет - нет. Или дай отдохнуть.

- Ну, собака… - В следующее мгновение произошло то, чего и ожидал Миша: Шайбак бросился на него. К броску Миша был готов; чуть сдвинувшись, он легко увернулся. Пролетев мимо Миши, Шайбак со страшной силой ударился головой и плечом о стену. Миша был уверен: после такого удара он наверняка отключится. Но Шайбак, несмотря на огромный вес, оказался увертливым, как цирковой акробат. Извернувшись и лишь тря-санув ушибленной головой, он совершил новый бросок. Избежать его захвата на этот раз Миша не смог - хотя и прижался к стене до отказа. Камера была слишком маленькой. Руки Шайбака цепко захватили Мишин пояс.

Понимая, что другого выхода нет, Миша в ответ вцепился противнику в майку. Постояв несколько секунд в мертвой хватке, они покатились по полу.

Перекатываясь вместе с Шайбаком под нарами, Миша хотел только одного: подмять под себя мощное грузное тело. В конце концов так и получилось: он уселся сверху, схватив Шайбака двумя руками за горло. Однако его торжество над противником длилось лишь несколько секунд. Шайбак, напружинив шею и выкатив глаза, встал на полумост, подбросил Мишу вверх - и вывернулся.

Они боролись, пытаясь припечатать друг друга к полу, еще минуты три. Выворачиваясь от захватов Шайбака как угорь, Миша понимал: надолго его не хватит. Шайбак был как минимум килограммов на пятьдесят тяжелее.

Наконец Шайбак, сев на него верхом, одновременно железным захватом коленей сковал его руки. В следующую секунду, достав откуда-то из-за спины широкий длинный нож, приставил лезвие к Мишиной шее. Понаблюдав, как Миша тщетно пытается освободиться, усмехнулся:

- Как самочувствие, суслик?

Миша захрипел, пытаясь вырвать руки. Шайбак прижал нож плотней.

- Знаешь, где сейчас мой бейбут? У твоей яремной вены. Прямо на ней, чувствуешь?

Миша ощутил сильный укол в шею. Попытался освободиться - тщетно.

- Напрасно, суслик, не рыпайся, - сказал Шайбак. - Кончу, моргнуть не успеешь. Кончить?

- Кончай, паскуда… - прохрипел Миша. - Кончай, гнус… Что ж ты не кончаешь?

- Слишком легко хочешь отделаться… Твой трупешник мне не нужен… - Шайбак с умыслом прижал нож к шее; чувствуя, что при малейшем движении нож просто-напросто перережет горло, Миша лежал не шевелясь. Нож был заточен остро, как бритва.

- Знаешь, что мне нужно? - спросил Шайбак.

- Что? - выдавил Миша. - Что тебе нужно?

- Камешки мне нужны, суслик. - Шайбак надавил на нож. Лезвие надрезало кожу; по шее, стекая на грудь, потекла теплая жидкость.

- Что? - не сразу понял Миша. Тут же застучало: камни. Алмазы.

- Камешки, камешки…

- Какие еще камешки?

- Такие. Алмазы шаха. Только камешки, ничего больше. Где они?

Алмазы шаха. Ну да. Как же он не понял этого сразу. Шайбаку нужны алмазы шаха. Значит, он точно вложник Батмаза. Потому что Батмаз на допросе тоже мог иметь в виду только одно: алмазы шаха.

Еще раз сопоставив слова Шайбака со словами Батмаза, выдавил:

- Я ничего не знаю ни о каких алмазах.

- Знаешь. И все скажешь о них. Все скажешь.

Неожиданно, будто потеряв всякий интерес к Мише, Шайбак встал. Сев на нары, сделал вид, что не обращает на Мишу никакого внимания. Осмотрел лезвие ножа, стер кровь краем майки, спрятал нож туда же, откуда достал, за спину.

Наблюдая за ним, Миша понял: у него сейчас нет сил даже для того, чтобы встать. Он не может даже поднять руку, чтобы вытереть кровь с пореза.

Все же, напрягшись, он ухитрился кое-как взгромоздиться на нары. Прижав руку к шее, нащупал ранку; царапина была небольшой, кровь постепенно останавливалась.

Он держал ладонь на порезе, когда загремел замок и открылась дверь. В камеру заглянул надзиратель; посмотрев на Мишу, перевел взгляд на Шайбака. Что-то спросил по-турецки. Шайбак ответил. Еще раз посмотрев на Мишу, надзиратель кивнул. Закрыл дверь.

- Он спросил, что с тобой, - сказал Шайбак. - Я сказал, пустяки. Ты чесал шею и случайно порезался. Ногтем. Правильно?

Миша не ответил. Шайбак прищурился:

- Запомни, тварь: пока ты не расколешься и не расскажешь, куда ты заныкал камни, я буду отрезать от тебя по кусочку. Мне это позволят сделать. Ты замочил легавого, а значит, ты здесь вне закона. Уяснил?

Не дождавшись ответа, лег на нары. Повернувшись к Мише спиной, сказал в стену:

- Пока объявляется перерыв - чтобы ты смог подумать. Но готовься. Завтра, если будешь молчать, я отрежу у тебя ухо. Потом отрежу второе. Потом буду сечь пальцы, по фалангам. Понял, что я с тобой сделаю?

А ведь Шайбак будет делать именно то, что он сказал, у него здесь, в камере, одна цель. Ясная и простая, как мычание. Любым способом вырвать у него, Миши, признание: где сейчас находятся или могут находиться алмазы шаха. А поскольку он, Миша, знает, что находиться алмазы могут сейчас только в двух местах: или в номерном анонимном сейфе Зираат-банка, или у Гали - выхода для него нет. Галю он не выдаст в любом случае. Это он знает.

- Можешь спать, суслик, - прохрипел Шайбак. - Сейчас погасят свет.

И точно: через минуту после слов Шайбака свет погас.

41

Лежа на нарах и вглядываясь в темноту, Миша подумал: с алмазами разыграно четко. Убили какого-то полицейского и дело хотят навесить на него. То есть для турецкой полиции и, конечно, для тюремной охраны сомнений, что именно он, Миша, убил этого хомута, нет. Батмаз нацелился получить от него информацию об алмазах. Поскольку сам при этом он хочет остаться чистым, он придумал трюк с Шайбаком.

В камере слышался мощный храп. В отчаянии Миша подумал: может, пока Шайбак спит, стоит попытаться незаметно достать у него из-за спины нож? Глупо. Во-первых, что он, Миша, будет делать с этим ножом? Да и Шайбак никогда не позволит ему это сделать. Шайбак опытный урка. У таких, как он, чуткость во время сна в крови.

Да, похоже, выхода нет. Ему ясно только одно: то, что он передал шифр от сейфа Гале, он не выдаст никому и никогда. Даже если Шайбак будет поджаривать его на медленном огне.

Проклятье. Как он влип. Застонал. Он не должен позволять кататься на себе этой скотине… Не должен…

42

Утром, после завтрака, Миша сел на нары. Вдруг с ужасом понял: прием пищи не только не прибавил ему сил, но,наоборот, ослабил. Наверное, у него что-то случилось с ребрами: легкие сдавлены, каждый вдох дается с трудом.

Подумал: да, пожалуй, Шайбак сейчас может делать с ним, что хочет.

Сидящий на нарах Шайбак усмехнулся:

- Кранты пришли? Сдыхаешь?

- Не сдыхаю, не бойся. - Миша постарался не отводить взгляда от круглых глаз Шайбака. Подумал: а ведь выход есть. Точно. Шайбак сейчас уверен: с ним, Мишей, покончено. Значит, надо вывести его из этой уверенности. И вообще, надо вывести Шайбака из себя. Вывести любой ценой.

- Что смотришь? - спросил Шайбак.

- Ничего. Знаешь что, Шайбак?

- Что? - Уловив что-то в его тоне, Шайбак насторожился.

- О каких камнях и алмазах ты болтаешь, не знаю. Но знаю: тебя ко мне подсадили.

- Ну и что? - Шайбак захохотал. - Ну ты меня насмешил. Да, подсадили. А кого это волнует, суслик? Пойми, ты же приговорен. Ты замочил легавого. Я буду делать здесь с тобой, что хочу. Никто даже не чух-нется.

Миша вдруг понял: похоже, Шайбак не очень любит, когда ему смотрят в глаза. Если так - это открытие. Значит, он будет делать сейчас это постоянно. Нарочно не будет отводить взгляда от глаз Шайбака.

За дверью камеры послышались голоса. Мише показалось: один из этих голосов ему знаком. Но понять, чей это голос, он не успел: говорящие прошли мимо.

- Знаешь, как это называется - когда подсаживают? - спросил Миша.

- Чугрей… - Шайбак улыбнулся. - Я знаю, как это называется. Готовься, сейчас кишки вырву.

- Это называется дулыцик, дятел, сучевило. Клянусь, все воры узнают от меня, кто ты.

- Сначала останься живой, суслик. Потом, тебе никто не поверит.

- Поверят. Я ведь знаю: ты в сламе с лейтенантом Батмазом.

- Что? - Шайбак на мгновение застыл. Именно по этой заминке Миша понял: он прислушивается к голосам, вновь зазвучавшим за дверью камеры. Достал из-за спины нож. - Готовься, паскуда.

- Я-то готов. Только ты сначала возьми меня.

- Брать? - В глазах Шайбака появилось что-то, выражавшее не менее чем смертельную угрозу. - А я тебя и брать не буду.

Шайбак сделал неуловимое движение. Нож, вылетев из его ладони, просвистел в воздухе. Что произошло в дальнейшем, Миша сначала не понял, он лишь ощутил страшный удар в левую сторону груди. Покосившись, увидел: нож вошел в грудь больше чем наполовину. Слабость, наступившая после этого, сделала его безразличным ко всему. Он успел лишь почувствовать, что сползает на пол. Подумал: нож вошел в сердце. Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Ему все равно, абсолютно все равно. Все равно, потому что он умирает.

Уже лежа на полу, увидел: дверь камеры открылась. В проеме слабо очерчены силуэты двух надзирателей, за ними - еще один силуэт. Кажется, это капитан Онсель. Да, точно. Причем лишь сейчас, увидев Онселя, он понимает, чей голос он слышал в коридоре. Это был голос капитана Онселя. Кажется, капитан Онсель пришел в тюрьму специально, чтобы найти его, Мишу Каменского. Только поздно. Все уже кончилось. И хорошо, что кончилось.

Глаза заволокла тьма. Серая, как графит.

43

Белые квадраты, треугольники, трапеции, другие геометрические фигуры белого цвета слабо дрожали над ним в воздухе. Пытаясь вглядеться в них, он долго не мог понять, что же они означают. В конце концов он оставил эти попытки. Лишь после этого геометрические фигуры, будто сжалившись над ним, начали сливаться в одно целое. Белый халат. Да, белый халат, а над ним - женское лицо. Сквозь сдавившую голову, грудь, все тело тяжесть Мише все же удалось разглядеть, как губы на этом женском лице что-то сказали. Но что и вообще к чему относилось сказанное, он не понял.

На какое-то время снова впал в забытье.

Когда же открыл глаза, снова увидел женское лицо - то же самое. Увидев, что он смотрит на нее, женщина улыбнулась. Точнее, это была не женщина, а девушка, на вид ей было лет шестнадцать - семнадцать. Тяжесть, сдавившая его, была такой сильной, что он не смог даже ответить на улыбку девушки. Он лишь судорожно попытался понять: где же он. Где же… Где… Вспомнил: тюрьма. Он был в турецкой тюрьме. Сразу же после этого вспомнилось все. Смутно, частями, но вспомнилось. Лука, падающий с высоты… Капитан Онсель… Шайбак… Нож в левой стороне груди… Он был в тюрьме. Но значит, он и сейчас в тюрьме… Это тюремная больница… Конечно… То, что над ним сидит девушка в белом халате, а за ней в воздухе висят какие-то склянки, еще ничего не значит. Это больница, но не простая больница, а тюремная больница, а значит, он все еще в тюрьме. В тюрьме, медленно проплыло в голове… В тюрьме… В тюрьме… В теле возникла пустота, отстраненность. Он опять перестал видеть то, что видел. Уплыл в вязкую, окутывающую все пустоту.

Когда очнулся снова, увидел свою руку. Вену на сгибе локтя. Женские руки придерживали введенный в вену шприц. Вот убрали шприц. Исчезли, чтобы через некоторое время появиться снова - на этот раз с ваткой. Протерли ваткой ранку. С трудом подняв глаза, он увидел девушку в белом халате, с белой наколкой, сидящую на краю его кровати. Девушка была не та, что в первый раз, но улыбнулась так же, как первая. Затем воздух стал сгущаться, и девушка исчезла.

Так повторялось несколько раз. Он то приходил в себя, то снова впадал в забытье. Правда, теперь он знал, что все время находится в одной и той же больничной палате. Один. Подумал: раз он находится в палате один, значит, это не тюремная больница.

44

Проснувшись, он осознал: сейчас утро. Полежав, поздравил себя: все время, пока он лежал здесь, в этой палате, он не различал времени суток. Сейчас же, лежа и наблюдая за рассеянным утренним воздухом в окне, отчетливо фиксирует все, что с ним происходит. На нем хлопковая бело-голубая полосатая пижама. Заключенному такую пижаму не выдадут никогда. На кровати отличное тонкое белье. В палате он один. На подоконнике ваза с цветами. У изголовья на тумбочке - портативный телевизор и плейер. Это не тюремная больница. Точно. Но что это и почему он здесь оказался, он не понимает.

Приподнявшись на подушке, заметил: штатива со склянками, стоявшего в эти дни рядом с его кроватью, уже нет. Склянки, насколько он понимает в медицине, были капельницей. Значит, он уже не под капельницей. Попробовал поднять руку. Руке мешали двигаться бинты; бинтами вместе с предплечьем была обмотана и грудь, в основном с левой стороны. Ясно - ведь нож Шайбака вошел именно сюда. Но до сердца, похоже, не достал, раз он жив.

За дверью раздались женские голоса. Сначала он не придал им значения, но, прислушавшись, поневоле напрягся. Несколько слов явно были произнесены по-русски. Причем голос, их произнесший, был один к одному голосом Гали.

Полежав, услышал: «Я пройду к нему… Ведь вы обещали меня пустить?» Эта же фраза тут же с примерно тем же смыслом была повторена по-английски. Точно, это Галин голос. Он не спутает его ни с каким другим. Значит, Галя его отыскала. Главное, ее сюда пустили. Правда, куда «сюда», он не знает.

Он сам не заметил, как, пытаясь приподняться, судорожно вцепился в пододеяльник. Не важно, откуда Галя здесь взялась. Важно, что она здесь. Господи, если б она знала, как он хочет ее увидеть… Если б только она это знала…

Дверь открылась, в палату заглянула сестра. Увидев, что он почти сидит на кровати, что-то укоризненно сказала. Тут же Миша увидел Галю; стоя за сестрой, она подняла одной рукой букет цветов, а другой радостно замахала над головой. В этом уж слишком легкомысленно-игривом жесте он сразу же уловил что-то неестественное. Настолько неестественное, что насторожился. Когда же увидел сидящего у двери палаты на стуле полицейского - насторожился еще больше. Значит, полиция все-таки здесь. Здесь - где?

Наконец Галю пропустили. Если точнее, она вошла сама, с очаровательной улыбкой оттеснив сестру. Сияя улыбкой, крикнула, не успев войти:

- Миша, я только что прилетела! Как ты?

Он хотел сказать «в порядке», но вместо этих слов из его груди вырвалось что-то вроде: «о-а-э». Галя, положив букет к его ногам, села на край кровати. Он понял, как он слаб, лишь в этот момент: он хотел поднять руки и дотронуться до Гали, но не смог сделать даже этого.

Тем не менее Галя, обернувшись к стоящей в дверях сестре, сказала радостно по-английски:

- Вот видите? Он в полном порядке. Я вас очень прошу, миленькая, а? Дайте мне ну хотя бы десять минут? Пожалуйста?

Пожав плечами, сестра посмотрела на часы. Сказала со вздохом: «О’кей». Прикрыла дверь.

Галя повернулась к нему. Интересно, подумал он, вглядываясь в ее глаза, что все это значит? Слова «я только что прилетела» - явный понт. Игра. Но какая?

Тут же ему стало удивительно легко: Галины глаза, голубые с зеленоватым подкружьем у зрачков, были нахмурены, в них была боль, но при этом он твердо знал: он сейчас легко поймет все, что она скажет.

Пригнувшись, сказала в самое ухо:

- Я здесь уже была. Вчера. Ты… не мог говорить. Я оставила цветы и ушла. Для всех - я прилетела в Стамбул два дня назад. Из Москвы. Узнав, что с тобой несчастье. У меня есть авиационный билет. Наверное, не нужно напоминать, что я твоя невеста?

Отстранилась. Только сейчас он смог поднять руку - чтобы на мгновение дотронуться до ее руки. В ответ она сказала с улыбкой:

- Мишенька, родной, говори коротко. Меня сейчас вытурят.

- Понял. - После этого слова, сказанного совсем тихо, Галя снова пригнулась. Сейчас ее ухо, от которого пахло позабытыми уже им духами, почти касалось его губ. Решив выяснить самое важное, что его сейчас заботило, спросил: - Почему здесь полицейский?

Она долго молчала. Наконец прошептала:

- Ну… я поняла… они тебя охраняют. Здесь.

- Где «здесь»?

- Здесь. Это частная больница.

- Частная больница?

- Да. За тебя заплачено. И… - Она на секунду замешкалась. - Он сказал, ты им сейчас будешь очень нужен. Как свидетель.

- Подожди, подожди. - Нашел ее глаза. - Во-первых, кому «им»?

- Ну, им. Полиции.

- Понятно. А «он» - это кто?

- Он просил ни в коем случае не называть его имени. Здесь могут быть… -Посмотрела вверх, давая понять, что здесь могут быть скрытые микрофоны. - Но я придумала. - Прижалась к уху. - Вторая буква с конца, понял? Догадаешься?

Вторая буква с конца… С конца чего? Полежав, подумал: какой же он дурак. Конечно же, с конца алфавита. Причем ясно, алфавита русского. «Ю». Юсиф. Уловив ее короткий взгляд, понял: это Юсиф.

- Догадался?

- Догадался. И… это все… палата… вся эта роскошь… это он?

- Да. Я его не видела. Только несколько раз говорила с ним по телефону. - Снова склонилась к уху, зашептала еле слышно: - Запомни, ты не должен менять своих показаний. Тех, которые давал раньше. Говори то, что и говорил. Я пришла сюда прежде всего из-за этого.

- Да? - Если она передает ему это, значит, это точно Юсиф. Что ж, приятно слышать. Приятно слышать, что он о нем помнит. И не предал. Ясно, не предал, раз послал к нему Галю. Ясно также, что именно Юсиф устроил и все прочее. Палату, то, что Галя якобы прилетела из Москвы и снабжена авиационным билетом. Остальное. Ясно даже ежу: после того броска ножом спасти его, Мишу, могли только в больнице вроде этой. При очень хорошем уходе. Что без Юсифа было бы невозможно. - Ладно. Запомню твои слова.

- Угу. - Выпрямилась. Посидела, покусывая губу. Сказала с какой-то странной интонацией: - Знаешь, я их взяла.

Их? Что она имеет в виду? Лишь посмотрев ей в глаза, понял: она имеет в виду алмазы. Она же, увидев, что он догадался, о чем речь, добавила:

- Но я их не тронула. Они все целы. Все до одного.

Ему показалось, в ее словах возникло что-то вроде брезгливости.

- Ты знаешь о… ну… о Луке?. - спросил он.

Галя долго смотрела на него, не отвечая. Наконец сказала:

- Знаю. Лиза уехала. Улетела в тот же день. - Прикоснулась к его лбу. - Пойду. А то не пустят в другой раз. Тебе чего-нибудь нужно? Ну, там, фрукты? Или чего-то еще? Мало ли?

- Если из фруктов - тебя…

- Перестань… Ты ведь чуть не умер, ты знаешь это?

- Догадываюсь.

- Врачи сказали, нож прошел в половине сантиметра от сердца.

В половине, так в половине, подумал Миша. Странно, но сейчас он не испытал по этому поводу никаких эмоций. Почувствовав, как ее рука осторожно накрыла его руку, спросил:

- Ты когда придешь?

- Если все сложится удачно, завтра. Но вообще жди меня через день. Я приду с адвокатом.

- С адвокатом?

- Да. Я наняла адвоката.

- Ты?

- Считай, что я. Надо же, чтобы кто-то защищал твои интересы.

Пригнувшись, легко-легко дотронулась своими губами до его губ. Встала, пошевелила пальцами в воздухе - и ушла.

Через несколько секунд после ее ухода в палату вошла сестра. Поставила на тумбочку поднос. На подносе стояли чашка с бульоном и блюдце с гренками. Улыбнувшись, сестра несколько раз ткнула пальчиком в сторону подноса. Жест был выразительным. Но то, что он должен сейчас сделать, а именно съесть все принесенное, Миша понял бы и без жеста. Он вдруг осознал, что голоден.

45

Галя пришла на следующий день. Она вошла в палату сразу после завтрака, с букетом роз. Поцеловав Мишу, сказала:

- Я с адвокатом, только не спеши, ладно? Потерпи. Я поставлю цветы.

Он вынужден был минуты три наблюдать, как она занимается, на его взгляд, совершенно ненужным делом: выбрасывает старые цветы, затем наливает в вазу воду и ставит новые.

Наконец, осмотрев стоящий на подоконнике букет, села к нему на кровать и сказала:

- Выглядишь ты - не, сравнить даже с позавчерашним. Врачи сказали, тебя скоро можно будет выписывать.

Он смотрел на нее во все глаза. Он знал точно: осознать, как она красива, он смог только сейчас.

- Что смотришь?

- Ничего. Значит, меня выпишут?

- Да. - На секунду нахмурив брови, тут же улыбнулась. - Давай о деле. То есть об адвокате. Он турок, но прилично говорит по-английски. Примерно на твоем уровне. Если вы что-то не поймете, я переведу. Адвоката зовут гаджи Мансур Исметчи. Гаджи означает господин. Повтори?

- Гаджи Мансур Исметчи.

- Правильно. Мне объяснили, он один из самых дорогих адвокатов в Стамбуле. О деньгах не волнуйся, ему уже заплачено.

- Кем?

- Не важно. Что, я его зову?

- Зови.

Открыв дверь палаты, сказала по-английски:

- Господин Исметчи, все в порядке, мой жених может говорить. Пожалуйста.

Вошел адвокат. На вид ему было под пятьдесят: полный, в отлично сшитом костюме, он всем своим видом излучал уверенность и благополучие. Усевшись на табурете, господин Мансур Исметчи внимательно посмотрел на Мишу. Затем торжественно пожал ему руку. Достав из кармана роскошный платок, не спеша промокнул им лоб. Спрятав платок, поправил не менее роскошный галстук. И лишь после этого заговорил.

Говорил он ровным, хорошо поставленным голосом. Правда, иногда, чтобы пояснить его английский, Гале приходилось вмешиваться. Но, в общем, Миша понимал все и так.

Господин Мансур Исметчи сообщил, что оба, по его выражению, «пункта, составляющие предмет нашего беспокойства», а именно требование России и Украины о выдаче и обвинение в участии в гангстерской разборке под Стамбулом - будут без особых трудностей сняты им еще до суда. Вообще суда, как такового, не будет. Он, Мансур Исметчи, внимательно ознакомился с показаниями, данными Мишей в полиции. И убедился в полной их правдивости. Главное, чтобы Миша продолжал держаться этих, первоначально данных им в полиции показаний. Все остальное он берет на себя. При этом он лично абсолютно уверен: после некоторых чисто формальных процедур Миша будет и де-юре и де-факто освобожден от всех подозрений. На вопрос Миши, какие процедуры он имеет в виду, адвокат пожал плечами:

- Не знаю, господин Каменский. Думаю, нам с вами придется участвовать в чем-то вроде очной ставки.

- Очной ставки? С кем?

Посмотрев на Мишу, адвокат пожевал губами. Сказал:

- Прошу вас, отвечайте не торопясь. И говорите правду.

- Правду о чем?

Видимо, адвокат уловил что-то вроде настороженности в его взгляде. Сказал, коротким жестом коснувшись его руки:

- Ни о чем. Отвечайте на мои вопросы. Коротко. Желательно «да» или «нет». И подумав. Хорошо?

- Ну… хорошо, - согласился Миша.

- Речь пойдет о ваших консультациях некоей фирме «Масуд-арт». Вы ведь их оказывали?

Помолчав, Миша сказал:

- Допустим.

- Оказывали. Не бойтесь, господин Каменский, я хочу только помочь. Ничего больше. Только помочь. Насколько я знаю, фирма «Масуд-арт» оплатила вам эти услуги?

- Да. - Миша помедлил лишь секунду. Постепенно он начинал понимать линию, которую решил проводить Мансур Исметчи. - Оплатила.

- В какой форме?

- Перечислила деньги. В Зираат-банк.

- Перечислила без всякого обмана?

Нет. - Миша помолчал, подбирая слова. - Были заминки.

- В какой именно момент возникли эти заминки? Не торопитесь. Постарайтесь вспомнить поточней.

- В момент, когда я оказался в Стамбуле.

Адвокат улыбнулся:

- Превосходно. Потом, насколько я знаю, недоразумение было исправлено? Не так ли?

- Именно так.

- Теперь послушайте меня. - Вздернув подбородок, Мансур Исметчи легко пошевелил двумя пальцами узел галстука. - Послушайте. У меня нет пока точных фактов. Но, насколько я понимаю, президент фирмы «Масуд-арт», господин Масуд-оглы, замешан в очень серьёзной истории. Уголовного характера.

- Да? - Миша сказал это, еще не понимая, к чему клонит Исметчи.

- Да. Не буду вдаваться в детали, но ясно: чтобы выпутаться из этой истории, господин Масуд-оглы пытается втянуть в нее вас. Поэтому крайне важными для меня будут ваши ответы на вопросы, которые я задам сейчас. Не торопитесь, хорошо?

- Хорошо.

- Вы ведь впервые в Стамбуле?

- Впервые.

- Отлично. Оказавшись здесь, в Стамбуле, вы встречались с господином Масуд-оглы? Лично?

- Нет. - Миша ощутил нечто вроде колебания. - Нет, не встречался.

- Но контактировали с ним? - Встретив Мишин взгляд, адвокат легко тронул кулаком ладонь: - Доверьтесь мне, господин Каменский. Пока вы отвечаете отлично. Так контактировали или нет?

- Контактировал. По телефону.

- Отлично. Просто превосходно. Теперь внимание. Повышенное внимание. - Адвокат победно посмотрел на Галю. - Я на вас не давлю, господин Каменский. Но все же, не испытали ли вы после этого разговора по телефону с господином Масуд-оглы… ну, скажем… скажем, некоего ощущения, что многоуважаемый господин Масуд-оглы, скажем, так… скажем, шантажирует вас? Точнее, пытается шантажировать?

Подумав над ответом, Миша сказал:

- Испытал. Он давил на меня. Шантажировал вовсю. Он…

- Стоп! - Исметчи поднял руку. - Позволю себе несколько подкорректировать ваш ответ именно в этом месте. Скажите, господин Каменский, в этом телефонном разговоре… именно в нем… не появилось ли у вас ощущения, что… что… что, скажем так, предмет, которым вас пытается шантажировать господин Масуд-оглы… так вот, что этот предмет - что этот предмет вам совершенно не знаком?

Глядя на адвоката, Миша подумал: бьет в самую точку. Его консультировал Юсиф. Точно. Ведь Масуд пытался шантажировать его, чтобы получить алмазы шаха, он же, Миша, всячески отказывался от того, что имеет хоть какое-то отношение к этим алмазам. Теперь ему понятно: Исметчи хочет сыграть именно на этом. Если так, этот Исметчи большая умница. Причем самое интересное: даже если допустить, что их разговор с Масудом прослушивался и был записан, линия, которой ему предлагает придерживаться Исметчи, проходит без сучка и задоринки. Чисто.

Внимательно наблюдающий за ним адвокат улыбнулся:

- Можете не отвечать, господин Каменский. Вижу: этот предмет был вам незнаком. Вы понятия не имели, чем же вас пытается шантажировать господин Масуд. Так ведь?

- Д-да… - сказал Миша. - Вы правы, господин адвокат. Он плел какую-то чушь. Угрожая лишить меня вознаграждения. Которое, как я думал, уже лежит на моем счету.

- Вознаграждения за уже выполненную работу? За данные вам ему консультации?

- Да.

- Прекрасно. - Достав платок, Исметчи несколько раз дотронулся им до щек. - Все, больше не буду вас мучить. - Спрятал платок. - Уговоримся только насчет одной завершающей детали. Небольшой, но важной. Если, не важно где и не важно как, зайдет разговор о характере консультаций, которые вы давали господину Масуд-оглы в России… Это ведь происходило в России?

- По-теперешнему - на Украине. В Одессе.

- Прекрасно. Так вот, если где-то и с кем-то зайдет разговор, по какому именно поводу вы давали консультации господину Масуд-оглы в Одессе, постарайтесь говорить об этом в общем. Не конкретизируя. Понимаете меня?

- Понимаю.

- В Одессе фирме «Масуд-арт» вы ведь могли давать консультации лишь, так сказать, художественного порядка. Касающиеся оценки предметов старины, искусства, антиквариата. Я правильно ухватил… э-э… простите, суть услуг, оказанных вами в Одессе господину Масуд-оглы?

- Правильно.

- Отлично. Вот и держитесь этой линии. Вы помогали господину Масуд-оглы во время его пребывания в Одессе оценивать множество вещей такого рода. Скульптур, картин, изделий художественных промыслов. И так далее. Помните: уточнять, что именно было предметом ваших консультаций, лучше всего предоставить самому господину Масуд-оглы. И еще: если вас спросят об особо ценных предметах, которые вы оценивали как консультант господина Масуд-оглы, настаивайте, что таковых среди представленных вам предметов старины и произведений искусства не было. Вы поняли меня?

Миша все понял. Кивнул. Устремленный на него сейчас взгляд адвоката был каким-то ускользающим, неясным, но Миша и не пытался поймать этот ускользающий взгляд. Он теперь отлично понимал: этот взгляд является одним из главных видов оружия гаджи Мансура Исметчи.

- Да, господин адвокат, я все отлично понял. Большое спасибо, что вы пришли.

- Ну что вы. Это мой долг. Уверен, мы с вами общими усилиями справимся с этим делом. Всего доброго.

После того как Исметчи ушел, Галя спросила:

- Как тебе адвокат?

- Сильное впечатление. Ты ведь сама все слышала… Спасибо.

- Я тут ни при чем. Мне его… Ну, ты понимаешь?

- Понимаю.

- Только, по-моему, он ничего особенного не сказал. Главное, чтобы он помог. - Пригнувшись, поцеловала его. Сказала на ухо: - Наверное, я не очень понимаю в адвокатах. Да, Миш?

- Наверное. - Он хотел удержать ее, но не успел. Встав, она отошла к окну. Сказала, потрогав розы:

- Миш, я ухожу. Меня не будет дня два. Так нужно для дела, понимаешь?

Помолчав, он сказал:

- Вроде.

- Я многого не могу тебе сказать. Сейчас. Потерпи. Ладно?

- Ладно. - Он следил, как она выходит. Когда же, повернувшись в дверях, она подняла руку и пошевелила на прощанье пальцами, ему вдруг сдавило горло. И в этом жесте, и в ее взгляде он ощутил боль.

46

Слова Гали подтвердились; следующие два дня он провел один. На третий же, утром, к нему в палату вошел один из врачей, которого он знал - вместе с женщиной в полицейской форме. Женщина была круглолицей, смуглой, средних лет, в очках. Подойдя вместе с врачом к Мишиной кровати, сухо улыбнулась. Сказала нейтральным голосом, на очень хорошем русском языке:

- Здравствуйте, господин Каменский. Меня зовут Мелия. Я переводчик турецкой полиции. Как вы себя чувствуете?

Подумав, Миша сказал:

- Неплохо. По сравнению с тем, что было до этого.

- Вы могли бы выдержать двадцатиминутный разговор? Здесь, в палате?

- Разговор с вами?

- Не со мной. С капитаном турецкой полиции господином Арифом Онселем. Он хочет допросить вас. Вы не против?

- Нет. - Он в самом деле нисколько не был против этого.

- Отлично. Врач сказал, вы вполне сможете выдержать допрос. Но мы обязаны поинтересоваться и вашим мнением. Значит, вы готовы?

Подумав: почему бы и нет, Миша сказал:

- Готов.

- Прекрасно. - Не поворачиваясь, а лишь скосив глаза, Мелия что-то сказала врачу. Кивнув, тот вышел, пропустив в палат капитана Онселя. Подойдя к кровати, Онсель подождал, пока Мелия сядет на одну из табуреток. Сел на вторую. Сказал что-то по-турецки. Мелия перевела:

- Протоколировать допрос буду я. Записывать буду одновременно по-турецки и по-русски. После допроса вы должны будет подписать протокол. Довожу это до вашего сведения.

- Спасибо. Я готов.

Онсель начал допрос. Он говорил пс турецки, Мелия переводила - тут же записывая. Разительную перемену, произошедшую отношении к нему капитана Онселя, Миша почувствовал с самого начала допроса. Онсель задавал вопросы так же, как и в время прежних их встреч, привычны вежливо-суховатым тоном, однако ответы н эти вопросы выслушивал совсем по-другом; Теперь уже он не смотрел мимо Миши, так, будто заранее знал ответ, не пропускал мим ушей его слова, как раньше, а буквально впитывал, как губка, каждый оттенок Мишиных ответов. После первых вопросов стало ясно: Онселя в основном интересую взаимоотношения Миши и Масуда. Где, когда, при каких обстоятельствах они познакомились. Что их связывало - не только деловом, но и в личном плане. Какие услуги оказывал Миша Масуду и фирме «Масуд-арт». Каким образом фирма и лично Масуд расплачивались с Мишей за эти услуги. И та далее.

Один из вопросов, а именно: не было ли в отношениях Миши и Масуда чего-либо, что могло бы стать для Масуда причиной желать физического устранения Миши, - заставил Мишу ненадолго задуматься. Однако в конце концов он ответил, что таких причин не видит.

Все время, пока длился допрос, Миша ждал вопроса, который, как ему казалось, должен был быть для Онселя главным - вопроса об алмазах шаха. Однако со стороны Онселя не последовало не только этого вопроса, но даже намека, что его интересуют какие бы то ни было алмазы. Вообще же Миша, мысленно поблагодарив адвоката Исметчи, вовремя подсказавшего ему линию поведения, на все вопросы, даже самые коварные, отвечал без запинки. Собственно, он после данных Исметчи инструкций должен был лишь скрыть, что его и Масуда свели вместе именно алмазы шаха. Во всем остальном он мог придерживаться абсолютной правды. Что он и сделал. Он совершенно не кривил душой, когда подробно, с деталями описал встречу с Масудом в Одессе, поведал об обещанном Масудом вознаграждении, рассказал о том, как после звонка Масуду в Стамбуле, посредством которого он пытался выяснить недоразумение, возникшее в Зираат-банке, понял: Масуд его обманул. Закончил все это он сообщением, как, придя в банк снова, узнал, что обещанное за консультации вознаграждение, порядка восьмидесяти - девяноста тысяч долларов, Масуд, видимо опасаясь то ли скандала, то ли еще чего-то, на его счет все-таки перевел.

Когда допрос был окончен и Миша подписал протокол с двумя текстами, на русском и на турецком языках, капитан Онсель через переводчицу поблагодарил Мишу. Больше того, он пожал ему руку и, улыбнувшись, пожелал скорейшего выздоровления.

Примерно через час после ухода капитана Онселя и переводчицы в палату вошла Галя. На этот раз она пробыла с Мишей довольно долго, около двух часов. За это время Миша узнал множество интересных вещей. Он узнал, что с того самого дня, когда произошла их стычка с Бабуром, Галю, после того как Лиза улетела в Москву, перевезли на частную квартиру в одном из этих районов Стамбула. Перевез ее человек Юсифа; о том, что этот человек заедет за ней, ее предупредил по телефону сам Юсиф. Он сказал ей, что квартира, прислуга в квартире, еда, которую будет приносить прислуга, и вообще все уже оплачено. Квартира, по словам Гали, оказалась в высшей степени удобной, прислуга, пожилая турчанка, исполнительной и немногословной, вообще, по словам Гали, она не испытывает сейчас никаких неудобств и затруднений. Именно в эту квартиру она и собирается перевезти Мишу - после того, как он выпишется из больницы.

В потоке сообщений, почерпнутых из разговора с Галей, Миша выделил для себя важную новость -то, что ей сегодня звонил адвокат Исметчи. Он просил передать Мише, что полиции от него нужно теперь лишь одно: его участие в очной ставке с Масудом Масуд-оглы. Адвокат особо подчеркнул, что сделает все, чтобы эта очная ставка, участие в которой Миши для всех них крайне важно, прошла без осложнений.

47

«Вольво» затормозил около полицейского управления. Сидящая за рулем Галя обернулась. Посмотрела на Мишу; он сидел сзади рядом с полицейским. Ее взгляд показался ему напряженным; догадавшись об этом, она улыбнулась:

- Не падаешь в обморок?

- О чем ты. Готов хоть сейчас бежать кросс.

Полицейский, высокий парень, объяснявшийся с ним и с Г алей в основном с помощью жестов, кивнул: можно выходить.

Выйдя из машины и пройдя шага два, Миша понял: с заявлением насчет кросса он поторопился. Он был еще слаб. Ноги дрожали, колени подгибались. В какой-то момент он даже пожалел, что выписался из больницы именно сегодня, когда должен был принять участие в очной ставке.

Впрочем, остановившись на секунду перед входом, еще раз утешил себя: в повестке, которую ему вручил явившийся за ним полицейский, под турецким текстом стояла приписка по-русски - кто-то специально позаботился предупредить его на родном языке, что он вызывается не как подозреваемый, а как свидетель.

Провожавшая его Галя улыбнулась через силу:

- Ладно, иди. Буду сидеть в машине. И честить тебя во все корки. Хорошо?

- Да, конечно. Ругай сильней. Должно помочь.

- Мишенька, я боюсь… А вдруг…

Он понял, что она имеет в виду. Вдруг они заберут его снова.

- Не бойся. Все будет в порядке.

Проходя вместе с полицейским по коридору, подумал: конечно, Масуд запросто мог вляпаться в уголовную историю. Сообщение Исметчи об этом его нисколько не удивило. Но ведь если он, Миша, имеет какое-то отношение к этой истории, - а, видимо, полиция считает, что он его имеет, раз вызывает его на очную ставку, - то единственное обстоятельство, которое могло связывать в этом смысле его с Масудом, были алмазы шаха. Но пока нет никаких признаков, что турецкая полиция проявляет хоть какой-то интерес к этим алмазам. Во всяком случае, Онсель о них даже не заикнулся.

Полицейский постучал в одну из дверей; дождавшись отзыва, приоткрыл створку. В комнате за этой дверью за столом сидел капитан Онсель. Снял телефонную трубку, переговорил с кем-то. Положил трубку, вышел из комнаты. Сделал знак - и они уже втроем двинулись по коридору.

Метров через десять, у другой двери, Онсель знаком отпустил полицейского. Открыл дверь, они с Мишей вошли.

Миша увидел переводчицу Мелию, рядом с ней дюжего полицейского с карабином через плечо, за ним - сидящего на стуле Масуда. Галерейщика Миша узнал с трудом: обычно холеное и самоуверенное лицо Масуда сейчас выглядело некоей безжизненной маской. В обведенных темными кругами глазах стояла пустота. На появление Миши галерейщик почти не прореагировал; он лишь на секунду скользнул по нему безразличным взглядом - и тут же снова бессмысленно уставился в противоположную стену.

Встав из-за стола и сделав шаг в сторону Миши, Мелия кивнула:

- Добрый день, господин Каменский. Вы доставлены сюда для проведения очной ставки. Вы это знаете?

- Знаю. Мне вручили повестку.

- Если не трудно, дайте мне ее.

- Пожалуйста. - Достав из кармана повестку, Миша протянул бумажку Мелии. Мельком взглянув на бланк, Мелия положила его на стол.

- Отлично. В связи с тем, что вы и второй участник очной ставки, господин Масуд Масуд-оглы, свободно говорите по-русски, я могу для вашего удобства задавать вопросы на русском языке. Лишь в случае необходимости переводить сказанное на турецкий - для господина капитана Онселя. Вы не возражаете?

- Нет.

- Тогда начнем с заполнения протокола очной ставки. Отвечайте на вопросы по очереди.

Сев за стол, Мелия начала задавать ему и Масуду вопросы, аккуратно занося ответы в протокол. Миша ждал всевозможных подвохов со стороны полиции. К тому же он был готов к тому, что Масуд без всякого стеснения начнет его оговаривать. Однако, к его удивлению, вопросы, задаваемые Мелией, оказались в высшей степени простыми. Практически после инструкций, данных ему адвокатом Исметчи, и допроса, проведенного Онселем, к каждому из этих вопросов он был подготовлен. Со стороны Масуда также не последовало никаких оговоров и того, что в просторечии зовется подлянками. Самое же главное во время очной ставки никто, ни Онсель, ни Мелия, ни Масуд, ни словом не обмолвился об алмазах шаха. Так, будто их не существовало в природе.

Лишь однажды во время очной ставки воз никло некоторое напряжение - после того как Мелия, обращаясь к Масуду, спросила:

- Признаете ли вы, что, войдя в сговор с сообщниками, собирались убить господине Каменского?

Масуд после этого вопроса застыл, разглядывая стену. Наконец сказал:

- Я лично не собирался его убивать. Этс была их инициатива.

Сволочь, подумал Миша, он не собирался… Ясно, все было задумано Масудом. Идея была его, Бабуру оставалось лишь выполнит намеченное. Паскуда…

Мелия перевела ответ Онселю. Тот сделал замечание, тут же переведенное Мелией:

- Никто не говорит о том, что вы собирались убить господина Каменского лично. Речь идет о заговоре, в который вы вступили вместе с сообщниками. Одной из целей этого заговора было, по вашим же показаниям, устранение нескольких лиц. Физическое устранение. Признаете ли вы, что в число этих лиц входил и господин Каменский?

Масуд долго молчал. Наконец выдавил:

- Да, он был включен в число этих лиц. Но не мною.

- Но был, причем в вашем присутствии. Господин Масуд-оглы?

На лбу Масуда выступил пот. Он явно не хотел смотреть в сторону Миши. Ответил, не поворачиваясь:

- Был. Но я был против таких мер. Повторяю это еще раз.

- Господин Масуд-оглы, это уже другой вопрос. - Обратившись к Онселю по-турецки и выслушав ответ, Мелия кивнула. - Все, господа. Спасибо. Очная ставка окончена. Прошу вас подписать протокол.

Они по очереди подписали протокол. Затем конвойный увел Масуда.

После ухода Масуда Онсель с полминуты сидел, обдумывая что-то. Они о чем-то тихо переговорили с Мелией. Кивнув, Мелия сказала:

- Господин Каменский, вы знаете, что сейчас сюда должен прийти ваш адвокат?

- Нет.

- Он должен прийти. Если ваш адвокат задержится, вы готовы его подождать?

- Конечно.

- Господин капитан Онсель любезно согласился переговорить с вами и с вашим адвокатом.

- Спасибо.

Ждать не пришлось: почти тут же раздался стук в дверь. В комнату вошел Исметчи, в новом, отлично сшитом костюме, благоухающий дорогим мужским одеколоном. Кивнув Мише, тут же, с места в карьер, заговорил о чем-то с Онселем и Мелией. Долгие переговоры закончились тем, что Мелия сказала:

- Господин Каменский, ваш адвокат попросил меня остаться. И помочь при переводе. Вы не против?

- Нет. Тем более что об этом просит мой адвокат.

Из состоявшейся затем беседы, в которой участвовали в основном капитан Онсель и адвокат Исметчи, Миша понял следующее: о нем и Луке в турецкую полицию дважды поступало сообщение Интерпола. Без просьб о выдаче; Интерпол сообщал лишь, что две полиции, России и Украины, просят оказать содействие в розыске двух подозреваемых в преступлении, Каменского и Лукашова. В каком именно преступлении их подозревают, не сообщалось. Поскольку соглашения о розыске и выдаче не только подозреваемых, но даже преступников между Турцией и этими двумя государствами, Россией и Украиной, нет - турецкая полиция в обоих случаях ответила лишь то, что ей было известно.

Затем Мише было сообщено следующее: в результате проведенного следствия выяснено, что он, Михаил Каменский, в инциденте, связанном с перестрелкой у скал, является потерпевшим. В отношениях с турецкой полицией он проявил абсолютную лояльность. В связи с этим господин капитан Онсель уполномочен заявить: турецкая полиция обязана сообщить о случившемся инциденте в Интерпол. Именно это она и сделает сегодня, после того как все обстоятельства, связанные с господином Каменским, выяснены. От него же она попросит лишь дать подписку с обязательством сообщать о всех его дальнейших передвижениях.

После того как Миша подписал обязательство, капитан Онсель и адвокат пожали друг другу руки. Затем Исметчи, похлопав Мишу по плечу, обнял его - и вывел из комнаты.

48

Когда они вышли на улицу, Миша увидел стоящий сразу же за «вольво», в котором сидела Галя, роскошный темно-голубой «мерседес». Остановившись рядом с лимузином, Исметчи сказал - тише, чем обычно:

- Молодой человек, еще раз поздравляю. Мы победили.

- Спасибо, господин адвокат.

- Но надеюсь, у вас есть голова на плечах? И вас не нужно учить, что делать дальше?

Не нужно, это уже точно, подумал Миша. Улыбнулся.

- Конечно, господин адвокат. Еще раз большое спасибо.

Ответив ему деревянной улыбкой, Исметчи пожал Мише руку. Тут же сел в «мерседес». Пока Миша усаживался рядом с Галей, машина адвоката уехала.

После того как Миша захлопнул дверцу, Галя спросила:

- Ну как?

- Все в порядке.

- Они… - Включила газ. - Давай хоть отъедем отсюда. - Спросила, чуть отъехав: - Они тебя отпустили?

- Отпустили.

- Не верю. - Увидев свободное место, притормозила у тротуара. Посмотрев на него, прошептала: - Мишенька…

Почему она шепчет, подумал Миша. Тут же с удивлением заметил: стрелка спидометра колеблется. Но этого не может быть, ведь машина стоит… Впрочем, может быть, она едет. Конечно. Его качает. Он явственно ощущает, как сползает в сторону двери… Галя почему-то бросила руль. Склонившись над ним, она обнимает его. И плачет. Почему она плачет?

Остального он уже не помнил. Остальное потонуло в колеблющейся мгле, вскоре превратившейся в полную темноту.

49

Открыв глаза, он увидел склонившееся над ним лицо Гали. Он лежал в кровати, на спине. Вглядевшись, заметил: недалеко от него горит настольная лампа. Собственное тело казалось ему сейчас очень легким. Настолько легким, что готово было поплыть в воздухе.

Встретив его взгляд, Галя зашептала:

- Ой, Мишенька… Ой, какая я дура… Тебе не надо было выписываться…

- Выписываться? - Он попытался приподняться. - Откуда?

- Лежи! - Лицо Гали стало злым. - Миша, ты что, с ума сошел? Вот поэтому все и получилось… Тебе не нужно было выписываться из больницы. Ты что, все забыл?

Из больницы. Ну да. Он лежал в больнице. Потом была очная ставка. С Масудом. Потом его отпустили. Точно. Наконец он вспомнил все. Вспомнил, как сел в машину рядом с Галей - и почти тут начал сползать с сиденья… Значит, действительно он рано выписался.

- Долго я валяюсь?

- Не очень. - Галя поправила подушку. - Часа три. Ты… очень плохо себя чувствуешь?

- Да нет. Наоборот. Во всем теле какая-то легкость.

- По тебе не скажешь. - Замолчала, явно колеблясь. - Не знаю даже, говорить или нет… Ты в самом деле в норме?

- В норме. Я же сказал. Что «говорить или нет»?

- Звонил Юсиф. Спрашивал, как и что.

- Юсиф? И… давно?

- Как только я тебя привезла. Я сказала, что ты сразу после полиции потерял сознание. Он спросил, смогу ли я обойтись без врача. Он не хотел бы, чтобы о квартире знали посторонние. Я сказала, попытаюсь. Ну вот. Он сказал, что позвонит еще. Вечером.

- А сейчас что?

- Сейчас вечер. Хочешь есть?

- Не знаю. - Он в самом деле не знал, хочет он есть или нет.

- Я разогрею бульон. Тебе нужно что-то съесть. Попытайся, а?

- Ладно. Попытаюсь. Вообще, мы где?

- В квартире. В той самой. О которой я говорила. Полежи, я сейчас.

Галя ушла. Пока ее не было, он оглядел комнату. Судя по двуспальной кровати, на которой он лежал, это была спальня. Мебели было мало, лишь два спальных столика у изголовья, телевизор в углу, трюмо и пуфик. Комната ему понравилась, во всяком случае, она выглядела уютно. В большой вазе на подоконнике стояли цветы. На столике рядом с ним лежала плоская коробка телефона.

Вскоре пришла Галя с подносом. Чашку бульона с гренками, которую она принесла, он, к собственному удивлению, выпил с удовольствием. Затем, поскольку они решили ждать звонка Юсифа, Галя, смилостивившись, разрешила ему усесться - подложив под спину подушки. Он сидел, перебрасываясь с ней односложными замечаниями, прислушиваясь к тишине, которую лишь изредка нарушал отдаленный шум машин. И сам не заметил, как заснул.

50

Проснувшись, увидел: он лежит все в той же комнате, на той же кровати. За окном светло. Похоже, уже утро. А может быть, даже день. Рядом, свернувшись калачиком, в халате, прямо поверх одеяла спит Галя. Некоторое время он лежал, вглядываясь в ее лицо. Сейчас, во сне, оно казалось беззащитным. Чуть приподнята верхняя губа. Прижатые к груди руки. Да, сейчас она выглядит беззащитной, хотя он давно уже знает, при случае она очень даже умеет постоять за себя. И за других, если нужно. Например, за него. Он даже не знает, что бы делал без нее - валяясь в этой частной больнице. Господи, как он ее любит. Если бы она знала, как он ее любит. Спит в халате. Значит, вчера допоздна дежурила рядом с ним. И, не выдержав, в конце концов заснула.

Подумал: все. Лежать сейчас он не будет. Он чувствует себя вполне нормально. Вчера была минутная слабость, но это вчера. Сейчас он чувствует себя нормальным человеком.

Осторожно откинув одеяло, сел на кровати. Галя не шевельнулась. Сунув ноги в стоящие у кровати шлепанцы, встал. Только сейчас обнаружил: он в плавках. Поискав глазами, нашел висевший у двери махровый халат.

Накинув его, приоткрыл дверь, посмотрел на Галю. Она спала, не меняя позы, все так же калачиком. Выйдя из спальни и прикрыв за собой дверь, осмотрелся. Большая комната, в которой он оказался, судя по всему, была гостиной. Подойдя к двери у противоположной стороны, прислушался - тишина. Тронул створку. Дверь открылась без скрипа; выйдя из гостиной, он оказался в небольшом коридоре, затем, миновав двери, наверняка ведущие в ванную и туалет, вошел в кухню.

Кухня была большой, просторной, обставленной по-современному. Стенной шкаф, холодильник, плита с электрическими конфорками, мойка, телевизор. Все из пластика, причем только двух цветов: красного и белого. На белом круглом столе, пристроенном у белого же углового дивана - красная коробка телефона. В стоящей в центре стола вазе - свежие розы.

Оглядевшись, открыл дверцу холодильника. Холодильник был забит продуктами, но он тут же понял, что исследует его содержимое зря - есть не хотелось. Может, стоит выпить чашку кофе. Но позже. Понял: если сейчас ему чего и хочется, то помыться, самому, под душем. Впервые за долгое время - самому. Потом уже, после душа, он решит - стоит ли заниматься кофе.

Часы на стене показывали половину десятого. Вернувшись в кухню после душа, заметил: стрелка передвинулась на двадцать минут. Взял было турочку для кофе, чтобы налить воды, и в это время раздался сигнал телефона. Оставив турочку, он некоторое время наблюдал, как под прерывистое жужжание зуммера в углу коробки вспыхивает индикатор. Наконец, решившись, взял трубку. Прижал к уху.

- Да?

Несколько секунд трубка молчала. Слышалось лишь дыхание. Наконец голос Юсифа сказал:

- Миша, ты?

- Я. Юсиф?

- Я. Привет.

- Привет.

- Как ты? Галя сказала… - Юсиф замолчал. - С тобой все в порядке? Она говорила, ты вчера…

- Да. Вчера была слабость. А сегодня - как огурчик.

- Смотри. Давно встал?

- Только что.

- Галя рядом?

- Нет, спит.

- Я звонил вчера вечером. Но ты уже заснул.

- Я так и понял.

- Вообще надо поговорить. Ты в самом деле в порядке?

- В самом деле. Только что принял душ. Сижу на кухне, собираюсь пить кофе. Заезжай, поговорим. А?

- Ладно. Только… - Юсиф помолчал. - Если Галя к тому времени встанет - попросим ее съездить на базар. Пока мы говорим. Хорошо?

- Конечно. Нет разговоров.

- Вообще, Миш: спасибо тебе.

- За что?

- За все.

- Ладно, о чем ты. Тебе спасибо.

- Я буду минут через десять.

- Ладно. Жду. - Миша положил трубку - и увидел стоящую в двери кухни Галю. Покачала головой:

- Мало того, что встал. Так еще говоришь по телефону. Миша, ну ты думаешь хоть о чем-то? Хочешь опять свалиться?

- Галчонок… - Притянув ее к себе, усадил рядом. - Клянусь, я буду слушаться тебя во всем. Буду исполнять любые приказания. Но сейчас я в полном порядке. В полном. Ну? Не сердись.

Отстранившись, наградила его долгим ироническим взглядом. Вздохнула:

- Бороться с тобой бесполезно. Звонил Юсиф?

- Юсиф.

- Заедет?

- Да. Сказал, будет минут через десять. Нам с ним надо поговорить.

- Говорите. Что я могу сделать.

- Галчонок… Ну не сердись.

- Я не сержусь. Как я могу сердиться на тебя - когда ты в таком состоянии?

- Да я в нормальном состоянии. - Прижавшись лбом к ее лбу, скорчил шутливую гримасу. - Сделаешь кофе? И яичницу с гренками?

- Миша… - Встала. - Сделать тебе и ему? - Не выдержав, улыбнулась: - Миша, ну ты и персонаж…

- Знаю. Но это еще не все.

- Не все? Что ты имеешь в виду?

- То, что я попрошу тебя съездить на базар. И купить что-нибудь к обеду. Пока мы будем говорить с Юсифом.

- Да? - Поставила турочку на конфорку. - Ладно, съезжу на базар. Раз надо.

51

Как только Юсиф вошел в квартиру, Галя, извинившись, ушла переодеваться. Минуты через три, пожелав им приятного завтрака, вышла из квартиры. Еще через минуту они услышали, как внизу заработал мотор «вольво». Тут же машина уехала.

Покончив с кофе, Юсиф подошел к окну. Изучая открывающуюся отсюда, со второго этажа, тихую стамбульскую улочку, сказал:

- Да, Миша… В тюряге тебе досталось… - Сев за стол, усмехнулся. - Между прочим, Батмаз сел.

- Сел?

- Да. Его взяли сразу же после Масуда. Но давай по порядку.

- Давай.

- Давай. - Юсиф задумчиво покрутил пустую чашку. - Твои камешки… Были только частью… Эти твои алмазы шаха…

- Частью?

- Да. В тот день, когда ты мне позвонил из банка… Из подвала банка - ты ведь меня застал случайно.

- Случайно?

- Да. Накануне я предупредил всех, что уеду на весь день. По делам. Но вышло так, что я освободился раньше. И вернулся домой не вечером, как рассчитывал, а в первой половине дня. Ну и… когда вернулся, увидел: у ворот стоит белый «ниссан». Машина Камаля Суата.

- Камаля Суата? Кто это?

- Полицейский. С которым я… скажем так, был не в ладах. Он в свое время устроил мне большую подлянку. Машину я узнал сразу. И удивился. Подумал: зачем это он пожаловал. Я ведь его не звал. В доме удивился еще больше. Суата нет, нет и охраны. Вагифа и Абдуллы. Тех самых, которые, как ты помнишь, залегли в скалах. Но я тогда этого еще не знал. Спрашиваю, что к чему, у управляющего и повара - они ничего не знают. Видно только, что напуганы. В это время как раз позвонил ты.

Сказав это, Юсиф, казалось, целиком ушел в изучение пустой чашки. Наконец отодвинул ее.

- Услышав тебя, я почти тут же подумал: похоже, Бабур озабочен не только камешками. В моем хозяйстве он второй человек. Он знает, что я ему верю, как самому себе. Все мои люди подчинены ему - так же, как и мне. То есть, если допустить, что он устранит меня, он автоматически окажется во главе всего дела. Причем те, кто думал за него, нашли способ, как меня устранить. По-умному.

- Те, кто думал за него?

- Да. То есть Масуд и Батмаз. Они отлично понимали: если Бабур просто меня замочит, он вряд ли так легко сможет получить мое хозяйство. А вот если я сяду прочно, по обвинению в убийстве полицейского - все. Дело автоматически переходит в его руки. Точнее, в руки трех человек: Бабура, Масуда и Батмаза. Кстати… - Снова придвинув чашку, Юсиф посмотрел на Мишу. - Ты хоть знаешь, в чем оно состоит? Мое дело?

- Нет.

- Кемпинги, купальни. Лавки сувениров. Небольшие кофейни. На всем курортном побережье, от Босфора. Все это или официально принадлежит мне, или контролируется мною. Нормально?

- Нормально.

- У этой тройки, Бабура, Масуда и Батмаза, было, за что бороться. В тот день, как только я уехал, Бабур сразу же позвонил в полицию, Суату. Сказал, звонит по моему поручению. Я, именно я, а не кто-то другой, прошу его, Суата, срочно ко мне приехать. Суат приехал. В доме Бабур его быстро шлепнул. Тело засунул в багажник. И поехал к банку - встречать тебя.

- Весело.

- Очень. Расклад у них был простой: ты забираешь в банке камни. Затем Бабур увозит вместе с этими камнями тебя и Луку к скалам. Вас шлепают. Подгоняют «ниссан» Суата. Располагают тела и машины так, чтобы было полное впечатление: я вместе с вами, заманив Суата к скалам, кокнул его. Отстреливаясь, Суат кокнул вас. Мне же удалось уйти. Не знаю, что Бабур собирался делать с Вагифом и Абдуллой. Но уверен: алиби для себя самого он продумал что надо. К тому же у него была отличная отмазка в полиции: Батмаз. Удостоверивший бы, если надо, любое алиби.

Помолчав, Юсиф продолжил:

- После того как там, в скалах, мы влипли… с этим автобусом… я подумал: узнав от пассажиров о перестрелке, полиция не будет особенно спешить. Я знаю, как они действуют в таких случаях. Поэтому был уверен: дорога вдоль моря, по которой я послал вас, блокирована не будет. То же, что уходить нам с вами надо по отдельности, сомнений у меня не вызывало. Я знал: в крайнем случае, если вы вдруг сгорите, мало ли, чего не бывает, - я вас вытащу. Сам же я, без вас, уйду легко. Однако я не учел одного: что в багажнике «БМВ», на котором приехали Бабур и Лука, лежит труп Суата. Обнаружив этот труп, полиция тут же подняла на ноги всех. И загребла вас. Причем Луке это стоило жизни.

Юсиф замолчал. Еще раз оценив услышанное, Миша сказал:

- Это могло и тебе стоить жизни.

- Могло. Конечно, о том, что в багажнике «БМВ» лежит труп полицейского, я не знал. Но знал: дело нечисто. Перед тем как пересесть к тебе, я предупредил Шукюра… Который, я знал точно, мне верен… Помнишь Шукюра? Который перевозил девушек? И ездил за вещами?

- Помню.

- Так вот, я его предупредил: ко мне домой пусть не возвращается. Пусть ждет меня в безопасном месте. И, если сможет, перед этим пусть проследит, что происходит в доме. В Стамбуле я оказался легко. Доехал на попутной машине. Сошел, где надо. И сразу же позвонил Шукюру. Он предупредил меня: около моего дома показываться нельзя. Дом оцеплен полицией. Тогда я попросил его связаться с нашим человеком в полиции и попытаться выяснить: что с вами. Уже через полчаса я знал: вас замели, Лука убит, ты арестован. Гостиница, в которой находились девушки, была надежной. И все же я решил подстраховаться. Шукюр предложил им переехать сюда. При этом он по моему совету рассказал им все. Лиза, узнав, что Лука убит, попросила помочь ей улететь в Москву. Что Шукюр и сделал. Ну, а Галя… - На секунду Юсиф накрыл Мишину ладонь своей. - Галя сказала, что тебя не бросит. Тебе повезло. Иметь такую девушку.

- Я тоже так считаю. Ну а что было дальше?

- Дальше… - Юсиф дернул плечом. - Дальше все было очень просто. После того что случилось, я держал в руках все концы. Я мог поступить и так, и этак. По-всякому. Подумав, решил не мудрить. Полиции ведь будет приятно, если она распутает все сама. Я знал: дело ведет капитан Онсель. Он считается честным полицейским. Во всяком случае, насколько мне известно, с деловыми он не связан. Подготовленный мной человек позвонил Онселю. И сказал: если они хотят узнать, кто убил Камаля Суата - пусть возьмут в работу Масуда-галерейщика. Кроме того, мой человек намекнул Онселю: с Батмазом нечисто. Не знаю уж, что они там проделали. Но, по моим сведениям, Масуд раскололся быстро. На второй день, как его взяли. Почти тут же сгорел Батмаз. Насколько я понял, после звонка моего человека они прослушивали все их телефоны. Кстати - Батмаз ведь тебя допрашивал?

- Допрашивал.

- Сколько раз?

- Один.

- Где это происходило? В обычной комнате?

- По-моему, да. А что?

- То, что они могли применить при твоем допросе испытанный трюк. Записав твой допрос на видеопленку незаметно не только для тебя, но и для Батмаза. Ты не помнишь, как он себя вел? При допросе?

- При допросе… - Миша попытался вспомнить. - Вообще-то да. Он говорил осторожно. Так, будто чего-то опасался.

- Он наверняка опасался. Но в таких случаях какие-то вещи все равно проскакивают. Неизбежно. Я закурю?

- Конечно.

Закурив, Юсиф некоторое время занимался лишь тем, что следил, как стряхиваемый им пепел падает в кофейную чашку. Наконец сказал:

- Вообще-то я в основном знаю - как они там тебя зажали. В киче. И все же расскажи, что там было и как.

Миша рассказал. Выслушав до конца, Юсиф кивнул:

- Шайбака я знаю. Ссучился он давно. Сидит на колесах. Он мог знать, что под Батмазом горит. И понимал: в таком случае ты, как лишний свидетель, не нужен. Так что тебе повезло. Насколько я знаю, обычно Шайбак кидает нож без промаха.

- Повезло, - согласился Миша. - Я не пойму одного.

- Чего? - Загасив сигарету, Юсиф внимательно посмотрел на Мишу. Похоже, он понимал: то, что Миша собирается ему сейчас сказать, говорят не каждому.

- Почему в тюрьме… на допросах и на очной ставке… ни разу не всплыли камни?

- Камни? Ты имеешь в виду… - Юсиф замолчал. - Алмазы шаха?

- Я имею в виду алмазы шаха. Их будто и не было. Полный глушняк.

- Ладно. Объясняю механику, так, как я ее понимаю. Но сначала - тебе ведь должен был намекнуть об этом мой адвокат. Мансур Исметчи. Он говорил что-нибудь об этом? Когда ты лежал в больнице?

- Говорил. Правда, довольно смутно.

- Что именно он говорил?

- Что я не должен упоминать, что между мной и Масудом плавали крупные вещи. Я понял, что он имеет в виду алмазы. Я и не упоминал о них. Но ведь кроме меня есть другие - знающие о камнях.

- Есть. Если исключить Бабура, которого уже нет, о камнях в Стамбуле, кроме тебя и меня, знают сейчас трое: Масуд, Батмаз и Шайбак. Но ведь ты об этих камнях даже не заикнулся. В ориентировках Интерпола об алмазах шаха тоже ничего не сказано. Поскольку милиция не вдавалась в детали. Значит, о них ничего не знает и турецкая полиция. Это все и решает. Ведь если бы Онсель знал об этих алмазах хоть что-то, он уж как-нибудь выжал бы сведения о них из Батмаза и Масуда. И, естественно, из Шайбака. Но поскольку Онсель об алмазах не упоминал, все трое тоже промолчали. Так что удивляться нечему.

В наступившей тишине было слышно, как тикают часы. Склонив голову, Юсиф будто прислушивался к их звуку. Встал, подошел к Мише. Тронул за локоть:

- Спасибо, Миша. Если бы не ты… сам понимаешь. Мне крышка.

Миша ответил на взгляд Юсифа. Понял: это точно взгляд друга. Усмехнулся:

- Юсиф, кончай.

- Кончай не кончай, я твой. Такие дела.

- Сочтемся. Я бы без тебя тоже пропал. Ведь ты вытащил меня из этого дела за уши.

- Да? - Юсиф шутливо дотронулся кулаком до его живота. - Думаешь, я мог поступить по-другому?

- Не знаю.

- А я знаю. Не мог. Ладно, хватит лирики. Вообще-то за то, что тебя вытащили за уши, нужно благодарить не меня. А толстяка.

- Твоего адвоката? - догадался Миша.

- Да. Мансура Исметчи. Он продумал все до мелочи. Главное, он изобрел формулу - приемлемую для всех. Они сообщают о тебе в Интерпол, ты даешь подписку. Поэтому… - Юсиф сел рядом с Мишей. - Поэтому давай договоримся. О важных делах.

- О важных - о каких?

- Вот о каких. Что представляет из себя мое дело, ты теперь знаешь. Просвещу. Впрочем, думаю, ты понял это и так. Просвещу вот в чем: без помощника, которому я мог бы доверять, с такой махиной не управиться. Раньше у меня был Бабур. Теперь его нет. Я предлагаю занять это место тебе. Открыв при этом небольшую производственную тайну. Знаешь, сколько мы имеем навара в год?

Миша пожал плечами:

- Откуда? Конечно, нет.

- Около десяти лимонов в год. Само собой,зелени.

- Десять миллионов баксов? - Сумму Миша повторил лишь из уважения к услышанному.

- Точно, десять. Естественно, я имею в виду чистяк. То, что остается после производственных, накладных и прочих расходов. И, естественно, после выдачи зарплаты. Раньше эти десять лимонов мы с Бабуром делили просто. Три четверти мне, четверть ему. Тебе я предлагаю более высокий тариф. Шестьдесят к сорока. Шестьдесят процентов навара каждый год идут мне. Сорок - тебе. Ну и, само собой, ты получаешь все остальное. Как все. Зарплату, командировочные, представительские. Что тоже немало. Как?

Сорок процентов, подумал Миша. То есть четыре миллиона долларов. О таких суммах он и не мечтал. Даже учитывая, что сдаст хотя бы по средней цене оставшиеся четыре алмаза. Посмотрел на Юсифа. Нет, обмана в его глазах не было.

- Так как? - повторил Юсиф. - Согласен?

- Юсиф… Конечно, согласен. Только… я ведь в этом деле ни бум-бум. Таким никогда не занимался.

- Не нужно, чтобы ты этим занимался раньше. Не пройдет и месяца, как ты будешь понимать в этом лучше меня. Главное, чтобы мы с тобой верили друг другу. Я тебе, ты мне. Остальное приложится. Ну что? По рукам?

- По рукам. - Они пожали друг другу руки.

- Но пока, месяца на два, на три, тебе придется исчезнуть. Уехать из Стамбула. Чтобы все утихло.

- Ты так считаешь?

- Да. Куда-нибудь недалеко, в Европу. Ты ведь пока под колпаком. Тебя знают в полиции. В принципе турецкая полиция против тебя лично ничего не имеет. Надо только дать ей нормальную возможность забыть о тебе. Выполнив то, что ты обещал в подписке, ты перед отъездом сообщишь турецкой полиции, что покидаешь Стамбул. Турецкая полиция сообщит об этом в Интерпол. Ну а где Интерпол будет тебя искать после этого, нашей полиции глубоко наплевать. Она с удовольствием забудет о твоем существовании. Когда это случится, ты тихо, без шума вернешься. И будешь жить, как все. Устроит тебя такой вариант?

- Конечно. - Сказав это, Миша услышал шум затормозившей внизу машины. Хлопнула дверца, Юсиф улыбнулся:

- Это Галя. В самый раз. Миша, запомни: ты можешь звонить мне в любой час дня и ночи. Не домой, конечно. Туда я пока еще не захожу. - Черкнув на бумажке, придвинул ее к Мише. - Вот телефон. По нему всегда можешь застать - если не меня, то Шукюра.

Вошла Галя. В руках она держала огромную, набитую до отказа сумку. Юсиф тут же ловко перехватил ее. Поблагодарив его еле заметной улыбкой, Галя сказала:

- Все в порядке? Я не помешала?

- Что ты, Галочка. - Юсиф внес сумку в кухню. - Я поставлю ее здесь?

- Ставь, где хочешь. Останешься с нами обедать?

- Спасибо, Галочка. Ухожу. Дела. Но думаю, мы скоро пообедаем вместе. Ты, Миша, я. И Гюль. Если вы не против.

- И Гюль? - Галя шутливо прищурилась. - Или это будет какая-то другая девушка?

- Вряд ли. Думаю, это будет именно Гюль.

- Вы еще встречаетесь?

- С Гюль невозможно не встречаться Ладно, ребята. - Открыв входную дверь, Юсиф широко улыбнулся. - Отдыхайте. Думаю, вам пока не до гостей. Всегда рад вас видеть, слышать и прочее. Пока.

52

После ухода Юсифа остаток дня и вечера они провели тихо и спокойно. После обеда с подошел к окну, и Галя тут же взяла с него слово: в течение этого и следующего дня он не будет даже пытаться выйти на улицу. Он особенно и не возражал; он все еще не ощущал нужной крепости в движениях.

После ужина, отпустив прислугу и устроившись в креслах в гостиной, они с Галей до ночи смотрели телевизор. В самом конце программы показали новую кинокомедию. Галя предложила переводить - комедия шла на английском языке с турецкими субтитрами. Но Мише все было понятно и так. В конце концов он поймал себя на том, что хохочет до упаду.

Спать они легли поздно. После того как Галя, сняв халат, забралась под одеяло и прижалась к нему - он испытал огромную нежность. Но не более того. Думать о друге он сейчас не мог. Ему было просто легко с ней. И все.

Посмотрев ему в глаза, Галя тихо прошептала: «Миша, спи». Он поцеловал ее - и заснул.

Прилив сил он испытал на следующий день, после завтрака. Он даже попытался, улучив момент, когда не было Гали, несколько раз отжаться от пола. Выяснилось: отжиматься он не разучился. При этом, отжимаясь, он не ощутил ни малейшей боли в ребрах.

Вечером, когда ушла прислуга и они сели ужинать, он сообщил об этом Гале. Улыбнувшись и сказав: «Прекрасно», она продолжила еду. Затем, собрав посуду и сложив ее в мойку, подозрительно долго стояла, разглядывая стенку шкафа. Наконец, повернувшись, сказала:

- Миша… Нам надо поговорить.

- Поговорить? Ради Бога. О чем?

- О нас с тобой. - Она села. - Только о нас с тобой.

- Давай. - Он попробовал улыбнуться, но она не ответила. - Давай. Хотя я думал… тебе о нас с тобой все ясно? Или нет?

- Мне? - Она посмотрела ему в глаза.

Он впервые понял, каким жестким может быть ее взгляд. - Нет.

- Нет?

- Нет.

- Но я ведь… Я ведь, если ты помнишь, сделал тебе предложение. И готов повторить это предложение сейчас. Да что там… Я готов повторять это предложение сто раз. Тысячу раз. Каждую секунду.

- Предложение… - Помолчала, разглядывая стол. Подняла глаза. -Миша, давай не будем о предложениях. О предложениях. О любви. И о прочем в таком роде. Я тебя люблю. Да, люблю. Ну и что?

- Как - что? Я ведь тебя тоже люблю. Разве этого недостаточно?

- Нет. - Повторив, почти крикнула: - Нет! Я не хочу, чтоб все было… Чтоб все было так. Не хочу! Понимаешь, не хочу!

- Но… как «так»?

- Так! - усмехнулась. - Так, так, так! А ты будто не понимаешь как? Не понимаешь, да?

Нет, сейчас он уже примерно понимал, что она имеет в виду. И все же сказал неопределенно:

- Ну… может, я не все понимаю. Объясни.

- Объясни… Миш, но я ведь не слепая. Да, я бросила Щукинку. Бросила все. Закрыв глаза, кинулась за тобой. Как в омут. Потому что сказала, один раз в жизни позволила себе сказать: а катись оно все! Знаю, что нельзя, знаю, что там что-то не то, что нечисто, - но плевать! Пойду за ним! Поплыву, не сопротивляясь, а там будь что будет! Поплыву, потому что мне с ним хорошо! Поплыву, потому что он… он такой! Высокий, смелый, красивый, умный, верный! Да еще к тому же богатый! Я не сопротивлялась, понимаешь? Не знаю уж как, умышленно, неумышленно, но не сопротивлялась! А сейчас, вот сейчас, когда я смотрю на тебя, когда знаю все… все, что с тобой и с нами было, вот сейчас… вот сейчас я знаю точно: нужно сопротивляться! Нужно, нужно! Понимаешь, нужно! И я буду сопротивляться! Буду! Хоть ты тысячу раз сделаешь мне предложение! И я тысячу раз буду тебя любить! - Хлопнула ладонью по столу. - Я буду сопротивляться, слышишь меня? Буду! Буду!

В ее глазах было столько гнева, что он испугался. Он ждал, когда этот гнев погаснет. Он должен был, не мог не погаснуть. И гнев действительно погас. Опустив глаза, она стала рассматривать стол. Делала она это так, будто ей было совершенно безразлично, сидит он рядом с ней или нет. Весь вид ее говорил: ответа от него она не ждет. Она лишь рассматривала свои ладони, положенные на стол внешней стороной вверх. Вот подчеркнуто бесстрастно погладила одну из рук пальцами. Непонятно почему, но это движение показалось ему невыносимым.

Наконец, решив, что можно говорить, он сказал:

- Хорошо, Галчонок. Хорошо. Допустим… Допустим, я с тобой согласен. Но тогда… Тогда - что ты предлагаешь?

- Что я предлагаю? - Сказав это, она подняла глаза. Они были абсолютно спокойными. Такими же спокойными, как голос. - Ладно. Ладно. Я скажу, что я предлагаю. Прежде всего, и во-первых, и с самого начала, и без всяких условий, только для того, чтобы мы с тобой могли иметь дело, - ты отказываешься от всего, что связано с уголовщиной. От всего, понимаешь?

- Но… - начал было он, но она подняла руку:

- Стой. Стой, Миша! Дай договорить. Даешь?

Встретив ее взгляд, он сказал:

- Даю. Даю, конечно.

- Спасибо. Мишенька, я не буду тебя убеждать, что я давно поняла, что ты связан с уголовщиной. Не буду даже объяснять тебе, в какой именно момент я это поняла. Сейчас это совершенно не важно. Совершенно. Я просто хочу тебе сказать: ты должен отказаться от уголовщины. И… и… - Как-то странно, затравленно улыбнулась. - И… и… - Сунув руку в карман халата, достала и положила на стол замшевый мешочек. Сморщив нос, вытряхнула алмазы. - И… И прежде всего ты должен отказаться от этого. Вот от этого. От них.

Несколько секунд он рассматривал алмазы. Перевел взгляд на Галю. Понял: ее глаза сейчас стали именно такими, какими они больше всего ему нравятся. Такими, что, вглядываясь в них, он чувствует: ничего не нужно объяснять. Ничего. Эти глаза все поймут Осознав это, он вдруг испытал огромное облегчение. Подумал: ведь того же, о чем он сейчас говорит, он хотел сам. Хотел, точно. Просто не мог сам себе в этом признаться.

Но все равно, он ей не поддастся. Она сказала, что будет сопротивляться. Значит, и он будет сопротивляться. Не меньше, чем она. До конца.

- Галя… - начал он, но ее глаза тут же потемнели.

- Миша… Миша, ради Бога, не нужно мне ничего объяснять! Ты или принимаешь, что я тебе сказала. Или… или мы расходимся.

- Расходимся? - Он попытался снова найти ее глаза, но не смог. - Даже так?

- Да, - тихо сказала она. Снова занялась изучением своих ладоней. - Даже так.

- Но… но подожди. Выслушай хотя бы… разумное объяснение. - Он сказал это, зная: он возражает только из упрямства. - Выслушаешь?

- Если оно действительно разумное - выслушаю.

- Говоря об уголовщине, что ты имеешь в виду? Сейчас, в Стамбуле?

- Все. - Она по-прежнему не смотрела на него. - Все абсолютно. Все, к чему мы прикасаемся. И прежде всего… И прежде всего Юсифа.

- Юсифа?

- Юсифа. - Наконец она подняла глаза. - Юсиф прекрасный парень. Компанейский. Веселый. И все такое. Но он - уголовник. Чистой воды.

- Да? - Он сам почувствовал, как фальшиво звучит его голос. - А ты знаешь, какое Юсиф мне сделал предложение?

- Интересно. Какое?

- Четыре миллиона баксов в год. Мне лично. Чистыми. Если я буду с ним работать.

- Работать? Называй уж, как есть. Заниматься уголовщиной.

- Галчонок… Во-первых, уголовщина - понятие растяжимое. Во-вторых, тем, чем занимается Юсиф в Стамбуле, занимаются почти все. Во всем мире.

- Миша… Не будем обо всех. И обо всем мире. Давай так: Юсиф предложил тебе четыре миллиона долларов в год? Да или нет?

- Да. Предложил.

- Вот и откажись. И откажись… - Покосилась на алмазы. - Откажись от них. У тебя с них все и началось. Я ведь знаю. И все. Мишенька, все. Идем спать. Я устала.

Встала - и, не глядя на него, ушла в спальню.

53

Он лежал на кровати и смотрел в потолок Лампа была выключена. Комната сейчас была освещена лишь слабым отсветом фона рей, проникавшим сквозь колеблющиеся шторы. Галя лежала рядом. Разделась и легла он; без него; когда он вошел, свет уже был потушен. Ощутив в тот момент легкую обиду, О! разделся в темноте и лег рядом. И вот лежит уже, наверное, с час. Странно: его обида сей час прошла. Вместо нее наступила легкость Легкость, потому что он знает: он принял решение. Оно будет бесповоротным. И не потому, что его к этому решению подтолкнула Галя. Просто он понял: он должен принять именно такое решение. И никакое другое.

Прислушался. Галиного дыхания не слышно. Но он знает: она не спит. Решив нарушить молчание,сказал:

- Галчонок… Галчонок, да отзовись же… Я ведь знаю, ты не спишь.

- Знаешь - и знай. - Она сказала это ясным и твердым голосом. Ясно, все это время она не спала.

- Галчонок… - Нащупал ее руку. - Не сердись. Я с самого начала понял: ты права.

Она долго молчала. Наконец сказала не очень уверенно:

- Да?

- Да. Я сделаю так, как ты просишь. Клянусь. Я сам давно об этом думал. Честно. Только… - Замолчал.

- Да - только? - Он почувствовал: ее рука ожила.

- Все просто: я ведь рассчитывал на эти четыре лимона баксов. И еще на лимон - если удалось бы сдать камни. Ладно. Я откажусь, как ты говоришь, от уголовщины. И от камней. Но тогда - на что мы будем жить?

Он почувствовал: ее рука сжала его руку, как тисками.

- Миша… Не думай об этом. Если только… Если только ты действительно это твердо решил - мы уедем. Улетим. Завтра же. Первым же самолетом.

- Улетим - куда?

- Куда? - Наступила долгая пауза. - В Амстердам.

- В Амстердам?

- Да, в Амстердам. Не спрашивай, почему именно в Амстердам. Потом я тебе все объясню. Завтра. Или уже там. Виза есть. Денег, думаю, мы наберем. Я продам украшения. Да и… у меня кое-что есть. Около тысячи долларов. Своих.

Он сжал ее руку:

- Галчонок… Ты же знаешь: дело не в деньгах.

- Знаю. Знаю, что дело не в деньгах.

В следующую секунду он почувствовал, как она обняла его. И это было лучше и понятней тысячи слов.

54

Выслушав его, Юсиф подошел к краю обрыва. Замолчал, глядя вниз. Море под скалами, поблескивая на солнце, плавно колебалось; волны упорно вытесняли на берег не поддающуюся им пену. Обе машины, на которых они сюда приехали, «крайслер» Юсифа и Мишин «вольво», стояли здесь же, на крохотной скальной площадке. После Мишиного утреннего звонка место для разговора, который, как сообщил Юсифу Миша, будет важным, Юсиф предложил сам. Сейчас, оглядывая море и пустынное взгорье вокруг, Миша подумал: для такого разговора место действительно самое подходящее. Он говорил с Юси-фом начистоту. И не хотел бы, чтобы хотя бы звук из этого разговора был услышан кем-то еще.

- Жаль, - сказал наконец Юсиф. Подойдя к Мише, взял его за локоть. Улыбнулся. - Жаль. Хотя я понимаю… Галю.

- Дело не только в Гале.

- Правильно. Не только. Но и в Гале. Я правильно понял: ты хочешь вообще завязать?

- Да, хочу. Если получится.

- Знаешь… - Прищурившись, Юсиф внимательно посмотрел ему в глаза. - Знаешь… может, и получится. Ведь Вагиф… которого ты… там… гранатой - твой первый замоченный? Правильно?

- Правильно. Только, Юсиф, не нужно облегчать мне жизнь. Я сам разберусь со своими замоченными.

- Миш, кончай. - Юсиф обнял его за плечи. - Это я так, к слову. Забудем. Хорошо?

- Хорошо.

- Значит, вы решили в Амстердам?

- В Амстердам.

- Ладно. В Амстердам так в Амстердам. Когда хотите лететь?

- Сегодня.

- Ладно. Ну что, тогда… - Юсиф протянул руку. - Все? Будем надеяться, что еще свидимся? Да?

- Будем. - Трясанув руку Юсифа, Миша накрыл ее своей второй ладонью. - Спасибо, Юсиф. Но есть еще одно дело. Небольшое.

- Еще одно дело?

- Да. - Достал из кармана мешочек. - Открой-ка ладонь.

- Ладонь? Зачем? Что у тебя там, в мешке? - Юсиф изучал мешочек, как птица, склонив голову Набок.

- Не важно. Юсиф, очень тебя прошу, как друга… Пожалуйста. Дай ладонь. Сейчас все сам увидишь.

- Ладно. - Юсиф протянул ладонь. - Раз надо, на.

Миша высыпал на ладонь Юсифа алмазы. Положил сверху пустой мешочек. Переведя взгляд с алмазов на Мишу, Юсиф спросил:

- Что за прикол? Что-то не пойму. Что это?

- Эти цацки твои. Бери.

- Цацки? - Юсиф тронул один из камней; алмаз, сверкнув на мгновение нестерпимым блеском, тут же погас. - Это алмазы шаха.

- Точно. Они.

- И… сколько ты хочешь за них?

- Нисколько. Они твои просто так. - Предупредив протестующий жест Юсифа, поднял руку: - Юсиф! Я ведь не сказал «дарю». Я их тебе просто отдаю. Отдаю, и все. Я хочу избавиться от них. Понимаешь? Наверное, лучше, если они будут у тебя. Чем бы я их выбросил в море.

Юсиф все еще держал ладонь с алмазами перед собой. Усмехнулся:

- Ну, прикол… Пожалуй, ты в самом деле решился.

- Спрячь их, пожалуйста. Все-таки ценная вещь.

- Ценная? - Юсиф аккуратно собрал камни в мешочек. - Ценная… Ну, прикол. Конечно, я их не выкину в море. - Спрятал мешочек в карман. -Ладно. Спасибо. Следующий ход за мной.

- Не нужно никакого следующего хода. Попрошу только… - Миша замолчал. Подумал: не будет ли эта его просьба выглядеть фальшивой. Нет, не будет.

Юсиф выжидательно смотрел на него. Повторил:

- Попросишь только?

- Юсиф, у меня к тебе будет просьба: позаботься о Луке.

- О Луке?

- Да. Чтобы его похоронили по-насто-ящему. Здесь. А то… представляю, как они его… там.

- Шайтан… - Юсиф застыл. - Миша, конечно.Я сделаю все.

- Спасибо.

Они замолчали. Было слышно, как внизу вяло бьют о камни волны.

- Где его хоронить? - спросил Юсиф. - Он… был православный?

- Не знаю. Наверное, его все-таки нужно, похоронить на православном кладбище. Я так думаю.

- Ладно. Не волнуйся, Миша, я обо всем позабочусь.

Они снова помолчали. Наконец Юсиф спросил:

- Вас… проводить на самолет?

- Зачем? Только привлекать внимание. Улетим одни.

- Пожалуй, ты прав. - Юсиф взялся за дверцу машины. - Тогда счастливо?

- Счастливо. - Подождав, пока Юсиф сядет в «крайслер», Миша сел в «вольво». Вниз, со скал, они спустились вместе, друг за другом. Некоторое время они держались вместе и потом, выехав на магистральное шоссе. Но постепенно поток машин разъединил их.

55

На табло наверху зажглись буквы. Все, подумал Миша, они идут на посадку. Посмотрел в иллюминатор: серое море. Кромка берега, причалы порта. Значит, это и ест! Амстердам. Сверху похоже на любой порт мира. При усилии можно даже представить это Одесса. Зимой. Посмотрел на сидящук рядом Галю. Она улыбнулась:

- Прилетели. Быстро, да?

- Быстро. Два часа - разве это время?

- Не время. Ну а если бы было больше, чем два часа?

- Больше? - В ее взгляде ему почудилось что-то вроде усмешки. - Ну и что Летели бы больше. С тобой - всегда пожалуйста.

- Спасибо. Хорошо, что мы не сдал багаж.

Пригнувшись, легко повернул ее голову к себе. Встретив его взгляд, она уже не скрывала улыбки. Кивнула:

- Ты что?

- Ничего. Просто мне показалось: ты что-то темнишь.

- Ничего я не темню. Сейчас сядем, и все станет ясно. Отпусти.

Вспомнив, как перед посадкой она сказала, что у нее в Амстердаме есть родственник, который поможет им на первых порах, спросил:

- Ясно - насчет твоего родственника?

- Ну и… насчет моего родственника. Миш, отпусти. На нас смотрят.

- Смотрят? - Бережно поцеловал ее. - Ты не против?

- Миша… Я не против. Но лучше Не здесь.

- Ладно, - отпустил. Откинувшись на кресле, подумал: вообще-то при чем тут Галин родственник? Его счет в Зираат-банке разморожен. И, он надеется, не будет теперь заморожен никогда. Кредитная карточка в кармане. На первое время им хватит. О том же, что будет после этого «первого времени», он пока не хочет думать. Но уверен: работу себе он найдет.

56

В Амстердаме после того, как они, пройдя таможенный контроль, вышли в зал ожидания, Галя, остановившись возле двух свободных кресел, села. Кивнула:

- Миш, садись.

- Садиться? - Испытующе посмотрев на нее, Миша опустил на пол сумки. Сел. - Ты устала? Что нам сидеть?

- Я хочу, чтобы ты посмотрел наши паспорта.

- Наши паспорта?

- Да. Далеко они у тебя?

- Да нет. - Достал паспорта. Повертев, спросил: - Что дальше?

- Посмотри, там, где визы. Свой хотя бы. И найди новую.

- Новую? Ладно. - Перелистал странички с визами. Виз, полученных ими перед выходом в круиз, было множество. Такое множество, что он не потрудился даже вглядеться в них. Пробежав глазами несколько названий - Неаполь, Марсель, Лондон, Амстердам, подумал: она предлагает ему какую-то игру. Что ж, он готов сыграть с ней в любую игру. Сказал, закрыв паспорт: - Навалом виз. Но извини, новой не обнаружил.

- Миша… Ты или слепой, или… - Взяв паспорт, показала: - Вот. Канадская виза. Написано: Торонто.

- Торонто? - Он вгляделся в визу. Точно, канадская. Вставленная где-то между другими. На единственное свободное место. - Ну и что? Зачем она нам? Мы же…

Посмотрев на нее, все понял. Она виновато улыбнулась:

- Мишенька… Мы с самого начала должны были лететь в Торонто.

- С самого начала? Что… еще когда ты мне об этом… сказала?

- Да. Но я не хотела, чтобы хоть кто-то знал, куда мы улетаем на самом деле. Поэтому и назвала, что первым пришло в голову. Амстердам.

- Но… кто бы об этом узнал? Нас же никто не провожал.

- Миша… Для меня слишком важно то, что мы сейчас делаем. Я не хотела, чтобы даже ты знал об этом. Пока. Понимаешь? Ты мог проговориться. Случайно. Юсиф мог навести справки в кассе. Да мало ли что еще. Ну? Ты не сердишься?

- Да… нет. - Он обнял ее и поцеловал. Высвободившись, она откинулась в кресле. Сказала, закинув голову:

- Миша… Если бы ты знал, как я рада.

- Но… почему именно Торонто?

- По многим причинам. Во-первых, у меня там действительно есть родственник. Двоюродный брат. Он… занимает там довольно хороший пост. Знает весь город. И вообще.

- Он что - гражданин Канады?

- Нет, России. Но в Канаде уже лет семь. И не собирается уезжать. Я там была… в Торонто. Вполне милый городок. Там… огромный порт. Я подумала: ты ведь кончил кораблестроительный. Да?

- Кончил. Но если ты думаешь, что у меня что-то осталось в голове - ты глубоко ошибаешься.

- Зато осталась голова. Потом, в Торонто - язык. И… и… - Замолчала.

- Что «и»? - напомнил он.

- Ну и - мне кажется, Торонто дальше всего от того.

- От того? От чего «того»?

Она не смотрела на него. Ее взгляд застыл где-то на табло, показывающем вылет и приземление самолетов.

- Ну… от того. Что осталось у тебя там. Все, Миша. Идем в кассу.

57

Через два часа они сели в самолет - и летели еще восемь часов.

После приземления, выйдя вместе с Галей на летное поле, Миша увидел надпись над фронтоном аэровокзала: «Торонто». Вдохнул влажный свежий воздух. И подумал: а почему бы и нет?

В ЧУЖИХ НЕ СТРЕЛЯТЬ

1

Ночью шестого июня 1912 года в юго-восточной части Петербурга, недалеко от Московских ворот, раздался надрывный собачий вой. Собака лаяла зло, с подвыванием, мешая спать горожанам.

- Что это с Шариком, вторые сутки спать не дает…

Лай собаки был не простым, он переходил в рычание и визг. Дворник Баскин, нащупав в темноте одежду, встал, чертыхнулся и вышел на улицу. Несмотря на второй час ночи, было светло; собачья конура стояла далеко, наискосок по двору, у самого забора. Нехотя двинувшись туда, Баскин еще раз на ходу прислушался: собака просто заходилась злобным воем, слышно было позвякивание железа - животное рвало цепь.

- Черти б тебя взяли, уволят из-за шума… Шарик, фу!

Остановившись у конуры, Баскин посмотрел на собаку. Огромный пес бурой масти со свисающим вниз подшерстком замолчал, но, глядя в пространство, продолжал вздрагивать и тихо рычать. Дворник тронул пса за загривок, недовольно потряс:

- Очумел совсем! Что лаешь? - Всмотрелся в светлую мглу. За большим, изрытым канавами и заросшим бурьяном пустырем привычно темнел корпус электромеханического завода. - Ну что людям нервы портишь, никого ж нет? А, пес?

Глядя на хозяина, Шарик на всякий случай вильнул хвостом. Помедлив, коротко тявкнул.

- Давай, Шарик, чтоб не было этого больше! Слышишь?

Баскин оставил пса и, придерживая на ходу штаны, вернулся в свою каморку. Улегся, попытался заснуть - не получилось. Сказал, прислушиваясь к дыханию спящей рядом жены:

- Все ж зря собака лаять не будет. Пьянь всякая ходит вокруг, черти б ее драли…

2

Еще через сутки совсем на другом конце Петербурга, приближаясь среди спящих домов к Голодаю, медленно передвигалась небольшая прогулочная пролетка - ландо.

В 1912 году Голодай, северная часть Васильевского острова, представлял собой одно из самых заброшенных мест Петербурга. Отделенный от Петроградской стороны Малой Невой, а от Васильевского острова речкой Смоленкой, Голодай также был своего рода островом, почти необитаемым. Центр этого островка занимали болота, на западной части размещались керосиновые склады, на восточной, около Немецкого и Армянского кладбищ, - канатная фабрика и Чухонская слобода. Кроме слобожан, работников фабрики, здесь никто не жил, и за самой слободой убогий пейзаж нарушали лишь несколько деревянных домиков.

В два часа ночи седьмого июня 1912 года из-за белых ночей было светло как днем, поэтому можно было легко разглядеть небольшое ландо, запряженное вороной кобылой. В тишине ночной белизны ландо медленно двигалось вдоль берега Малой Невы, но Пятигорской улице. Вряд ли кто-то мог бы заметить движение экипажа - слобожане спали, гуляющие сюда не заходили, лошадь же, умело придерживаемая вожжами, шла тихим ровным шагом, не издавая ни звука. Плавное беззвучное движение лошади и седоков казалось сейчас неестественным; но если допустить, что кому-то удалось бы рассмотреть ноги кобылы, он увидел бы надетые на копыта специальные резиновые галоши, заглушающие звук.

На узких козлах, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое мужчин во фраках и котелках. Одному было около тридцати, второй, сухопарый, с подстриженной щеточкой светлых усов, державший вожжи, казался постарше. Оба сосредоточенно следили за дорогой и молчали: видно, знали друг друга хорошо и все понимали без слов.

Тот, к кому они ехали, услышал, как остановился экипаж. Этот человек сидел на завалинке у дома, называемом искони Натальинской фермой, закутавшись в брезентовый плащ. На вид ему было под пятьдесят; из-под капюшона торчала редкая бородка с проседью, изредка открывались маленькие, внимательные глаза, окруженные сетью морщин. Сейчас человек сладко подремывал, его лицо казалось безмятежным, даже когда он услышал дыхание кобылы и шорох шин на гравии. Только после того как шорох затих, явно досадуя, что дрема нарушена, человек вслушался. Убедившись, что чутье его не обмануло, нехотя встал и пошел к калитке. При виде людей во фраках в глазах сторожа на секунду мелькнула подозрительность, но только на секунду, не больше. Одеты появившиеся в воротах были вполне прилично, кроме того, сторож вспомнил, что одного из них уже видел раньше.

- Чего надо, господа?

Старший понял палец к губам, зашипел:

- Тс-с… Не узнал? Я же тебя предупреждал…

- А-а… Да, да, признал, простите, господин хороший. - Сторож замялся, не зная, что сказать еще. - Сослепу-то не увидел. Так вы что это… С дамами?

- С дамами, с дамами. - Старший быстро сунул сторожу рубль, повернулся к лошади. - Только тише. Сядь на облучок, покажешь, как проехать.

- А где дамы-то?

- Они ждут… В другом экипаже, тут, подальше. - Человек во фраке влез на сиденье, взял вожжи, повернулся: - Ну же?

Сторож помедлил и, решившись, полез следом.

- Ладно уж. Хорошо-с. Покажу, как не показать. - Подобрав плащ, уселся.

Молодой встал с ним на подножку, достал из кармана кастет, примерился и коротким рассчитанным движением ударил сторожа по затылку. Тот дернулся, вяло осел; старший ловко подхватил его тело, не давая сползти. Поднял вожжи, и вороная так же беззвучно, как пришла, развернулась и двинулась назад по дороге, ведущей в центр голодаевских болот. Через несколько шагов старший остановил кобылу. Здесь было что-то вроде естественно возникшей среди болот лужи; зеленая ряска, образовавшаяся на краю трясины, подступала к самой дороге, изредка из жижи поднимались беспорядочно росшие пучки серого камыша. Все это сейчас пытался скрыть волглый белесый туман. Молодой сошел с подножки, достал из коляски три тяжелых оплетенных булыжника. Кивнул - и двое острожно сняли тело, поднесли к краю болота, опустили на землю. Аккуратно привязали утяжеления к ногам и шее и стянули тело в воду. Сторож уходил на дно неохотно: мешал плащ, его брезентовые края долго пузырились на поверхности, расталкивая водоросли. Наконец скрылись и они; после того как ряска над телом сомкнулась и все успокоилось, двое уселись на облучке. Старший тронул вожжи, и кобыла так же беззвучно ушла в сторону Васильевского острова, скрывшись в тумане.

3

Еще через три дня, в ночь с субботы на воскресенье, с 10 на 11 июня 1912 года, в Петербурге, на Московской заставе, вспыхнул крупный пожар. Пожар был из тех, которые входят потом в городские хроники: горел электромеханический завод фирмы «Н. Н. Глебов и К°». Пламя легко охватило все здание; там, где стояли штабеля бочек с варом, обмоточным материалом и нефтью, отдельные вспышки огня поднимались вверх до десяти метров. Огонь распространился удивительно легко; сторож, работавший здесь недавно, вторую неделю, так и не смог объяснить, откуда появились первые языки пламени. Так как завод не имел страхующих брандмауэрных отсеков, огонь уже через десять минут охватил все здание. Были вызваны пожарные; надо сказать, подъехали они довольно быстро. Команда тут же приступила к тушению, но практически ничего нельзя было сделать: сразу же после приезда пожарных рухнула крыша. Хотя в тушении участвовало около ста человек и более десяти брандспойтов, к трем часам утра от завода «Н. Н. Глебов и К°» ничего не осталось - только слабо дымились голые стояки стен.

За пожаром наблюдали почти все обитатели соседних домов. Многие из них вышли на улицу; столпились у пустыря и жильцы дома, в котором дворничал Баскин. Жильцы тревожно хмурились, наблюдая за струями брандспойтов и изредка вырывающимися вверх столбами пламени. Только сам Баскин, присев на корточки у распластанного на земле мохнатого тела, молча плакал. Шарик лежал неподвижно, казалось, он присел перед последним смертельным прыжком. Г олова пса была размозжена, но глаза все еще глядели на постепенно стихающее пламя, а угрюмо приподнявшиеся губы, обнажив бессильные теперь клыки, все еще угрожали кому-то.

4

Арсений Дмитриевич Пластов, высокий, подтянутый, с глубоко посаженными карими глазами, горбатым, несколько хищного вида носом и вьющимися каштановыми волосами, рано утром вернувшись с прогулки и открывая дверь с медной табличкой «К. с. А. Д. Пластов, присяжный поверенный», усмехнулся. Когда-то этот адрес на Моховой, 2, и медная табличка были известны многим, теперь же о них постепенно начинают забывать. Сам же он, хозяин таблички, тридцатишестилетний Арсений Пластов, за эти годы карьеры так и не сделал, застыл на все том же «к. с.»[1], став адвокатом без клиентуры. Он, Арсений Пластов, которого еще в девятьсот четвертом весь Петербург считал модным начинающим юристом, выигрывавшим подряд все процессы, за которые брался, пал жертвой цеховой конкуренции. Да, именно так. Пожалуй, тогда, в девятьсот четвертом, он был слишком молод. И многого не учитывал. Был слишком независим, слишком смело выступал в печати против чинопочитания, негласной иерархии. Да и других, не нравившихся ему порядков и нравов, царящих в среде петербургской адвокатуры. Главным же, он это теперь отлично понимает, были его высокие гонорары. На адвокатов города они действовали, как красная тряпка на быка. Всего этого, вместе взятого, - независимости, гордости и гонораров - петербургская адвокатура ему не простила. Позже, размышляя над случившимся, он пришел к выводу: на него специально искали компрометирующие материалы. И, когда этих материалов так и не нашли, решили создать один-единственный материал. Увы, это удалось…

Все началось с сущего пустяка. Тогда, в девятьсот четвертом, он был принят в общество. И, как член общества, входил в один из закрытых клубов Санкт-Петербурга. Естественно, как было принято, играл там в карты. Именно после одной из карточных игр и произошел тот самый «сущий пустяк». Один из его партнеров по клубу, ротмистр лейб-гвардии гусарского полка, задержал карточный долг. Ничего особенного в этом не было, такое случалось и раньше, однако, когда при случае с улыбкой Пластов в клубе напомнил ротмистру, что хотел бы знать дату, когда уважаемый партнер отдаст долг, ротмистр неожиданно при всех назвал его шулером. Извинений, которых потребовал Пластов, не последовало, и Пластов просто вынужден был вызвать ротмистра на дуэль. Они стрелялись; ротмистр промазал, Пластов, отлично владеющий оружием, выстрелил вверх.

На следующий же день после дуэли Пластов от секундантов ротмистра узнал, что накануне инцидента тот получил анонимное письмо, в котором перечислялись якобы имевшие место случаи многочисленного шулерства Пластова. Добившись в конце концов встречи с ротмистром, Пластов объяснился, легко доказав, что письмо - фальшивка. Однако было уже поздно. Инцидент с обвинением и дуэлью получил широкое освещение в петербургской печати. Причем было ясно: все газеты явно действуют по чьему-то наущению. Ибо только этим можно было объяснить, что заголовки всех без исключения публикаций представляли собой один из вариантов фразы: «Известный адвокат Пластов обвиняется в шулерстве».

Вскоре после этого происшествия городская коллегия адвокатов, действуя явно тенденциозно, исключила Пластова из своих рядов. Конечно же, Пластов подал апелляцию и через два года, приведя неоспоримые доказательства своей невиновности, добился восстановления. Однако время сделало свое: репутация, а с ней и клиентура были для него практически потеряны. Так что все эти годы он еле тянул, растягивая как только можно накопленные ранее средства.

Пластов вошел, прикрыл дверь. Квартира была пуста. Никаких видов на женитьбу у него пока не было, от прислуги же и секретаря он вынужден был отказаться, когда потерял право преподавания и последнюю состоятельную клиентуру. Гонорары, случавшиеся теперь, были более чем скромными, и он все чаще думал, что четыре комнаты на одного в его положении слишком много. Рано или поздно, но от этой роскошной квартиры придется отказываться. Пластов отлично понимал: к нему, к самому его горлу подступает бедность. А ведь он тысячу раз мог и может сейчас вернуть себе клиентуру и богатство. Достаточно лишь повиниться перед властями, выступить в печати, заверить верхушку адвокатского корпуса в лояльности, и он будет прощен. Но Пластов знал себя и знал, что никогда этого не сделает. Хотя искушение наступало довольно часто, ведь он давно уже жил, перебиваясь кое-как, занимая деньги у родственников, и кругом было должен. Даже соседке по этажу Амалии Петровне, по договоренности присматривавшей за его квартирой и изредка готовившей ему обед. Пластов прошелся по кабинету, тронул корешки книг и в это время раздался звонок.

Пластов открыл дверь. За ней стоял хорошо одетый человек среднего роста, лет сорока - сорока пяти, с небольшой русой бородой. Он выглядел уверенным и знающим себе цену; впрочем, в спокойных глазах адвокат уловил знакомую ему растерянность попавшего в беду клиента.

- Меня зовут Николай Николаевич Глебов, глава фирмы «Н. Н. Глебов и К°». Вы Арсений Дмитриевич Пластов?

- Совершенно верно. Прошу.

Проходя вслед за гостем в кабинет, Пластов попытался вспомнить все, что читал в последних газетах о случившемся три дня назад пожаре на заводе Глебова. Как назло, в голове вертелись лишь общие слова: «пожар на электромеханическом заводе» и «миллионный убыток».

- Я весь внимание, Николай Николаевич.

- Прежде всего, Арсений Дмитриевич, хотел бы надеяться, что разговор останется между нами.

Усевшись в кресле, адвокат попытался рассмотреть гостя. Взгляд спокойный, в нем чувствуется ум и доброта, несмотря на напряженность.

- Можете всецело на меня рассчитывать. Я адвокат, и этим все сказано.

- Наверняка вы слышали о пожаре, случившемся на моем заводе в воскресенье? Завод сгорел, его больше не существует. Я хочу получить страховую премию, но обстоятельства подсказывают: без услуг юриста мне не обойтись. В качестве вознаграждения хочу предложить вам три процента от страховой суммы.

Пластов осторожно придвинул к гостю сигары - сам он не курил. Судя по поведению Глебова, дело не простое, раз речь сразу же пошла о вознаграждении.

- Где вы застрахованы? В «Фениксе»? Или в «России»?

В «России».

- Сумма страховки?

- Полтора миллиона рублей.

Пластов с огорчением поймал себя на том, что высчитывает, сколько составят три процента от полутора миллионов. Сорок пять тысяч рублей. Да, о таких суммах он давно уже забыл и думать.

- Уточним: эти полтора миллиона вы получаете при любом несчастном случае?

- В страховом соглашении написано: при полной гибели объекта. Точнее: при уничтожении 90 % стоимости предприятия.

- И сейчас как раз тот самый случай?

- Да, тот самый. Вот страховой полис… - Глебов достал из кармана полис и положил на стол.

- Кто обычно защищает ваши интересы?

- Контора «Трояновский и Андерсен».

Трояновский входил в состав той самой адвокатской верхушки, от милости которой в конце концов зависело благополучие Пластова.

- Сергей Игнатьевич Трояновский один из лучших адвокатов России - и вы отказываетесь от его услуг? Вряд ли кто в нашем корпусе решится перебегать дорогу такому мэтру. И особенно я.

- Мне рекомендовали вас как смелого человека.

Услышав это, Пластов с иронией подумал: милый господин, попали бы вы в мою шкуру. Глебов взял сигару, осторожно откусил ножничками конец, прикурил, сделал затяжку; после этого некоторое время сумрачно разглядывал корешки книг за спиной Пластова.

- Арсений Дмитриевич, пришло время для откровенных слов. До воскресенья я был богатым человеком, у меня было интересное дело, которое я любил и в котором прекрасно разбирался. У меня были отличные сотрудники, а главное у меня был завод. Созданный собственными руками электромеханический завод. Я ведь не только заводчик, я инженер. Теперь же… Во-первых, пропало все, и дело, и завод. Во-вторых, у страхового общества «Россия» есть серьезные сомнения: был ли этот пожар действительно несчастным случаем.

- Они вас официально уведомили об этом?

- Сегодня утром ко мне пришел страховой агент «России». Пока в частном порядке, но все же предъявил убедительные доказательства, что пожар подстроен мною.

- Простите, вы можете мне довериться: а на самом деле?

Поймав взгляд Пластова, Глебов прищурился:

- На самом деле я не имею к пожару никакого отношения. Не знаю, откуда и как эти доказательства попали в руки страховой компании, но, насколько я понял, спорить с ними будет очень трудно. Приписать их появление можно только странному стечению обстоятельств, но ясно, для любого суда эти доказательства прозвучат убедительно.

- Что же предлагает «Россия»?

- Добровольно отказаться от страховки.

- А если нет?

- Если нет, они начнут процесс. Они пригрозили нанять лучшего адвоката России. - Глебов осторожно положил сигару, и Пластов заметил: пальцы дрогнули. - Сразу после визита страхового агента я отправился к своему постоянному адвокату Трояновскому. Конечно, Сергей Игнатьевич уверял меня, что будет драться как лев. Но… когда я попросил Трояновского высказаться откровенно, мы ведь с ним друзья, он сказал, что на моем месте добровольно уступил бы страховку.

- Он сослался на какие-то причины?

- Нет, не сослался. Но шансов выиграть процесс, как он считает, у нас почти нет. Так что… если я не получу страховки, мне грозит позор, долговая яма, это в лучшем случае. В худшем, если докажут преступный умысел, каторга.

Пластов подошел к окну, стал разглядывать привычно оживленный тротуар внизу, на Моховой. Дело скользкое, это чувствуется сразу, но ведь впервые за много лет он получает возможность заработать большие деньги. Причем, как выражаются юристы, заработать чисто и, что самое главное, честно.

- Николай Николаевич, вряд ли я помогу вам больше, чем Трояновский. И потом… если кто-то посоветовал вам прийти ко мне, он наверняка должен был сказать, что… - Пластов поймал взгляд Глебова.

Тот закончил за него:

- Что вы не у дел и в черных списках? Да, меня об этом предупредили. Это сделал один из помощников Трояновского, Владимир Иванович Тиргин. Кажется, вы вместе учились?

Пластов нахмурился, тронул корешки книг. Он хорошо знал Тиргина и не верил ему.

- Да, учился. Володя Тиргин… Пай-мальчик, не хватающий звезд с неба, но отличный чинуша. Что это он вдруг вспомнил?

- Тиргин видел, что я в отчаянном положении.

- И это все?

- Думаю, у Тиргина… Как бы это сказать, особое отношение… - Глебов сделал паузу, - ко мне.

- Что же сказал Тиргин?

- Он целиком согласился с Трояновским, но заметил, что есть последнее, как он выразился, отчаянное средство - ваша помощь. Теперь же, после разговора с вами, я вижу, он не ошибся. Кстати, если речь пойдет о гонораре, я мог бы увеличить вознаграждение до пяти процентов.

Пластов на секунду снова повернулся к окну и невольно застыл. Внизу, у одного из подъездов, так хорошо ему знакомых, прячась в тени двери, стоял невысокий человек лет тридцати пяти, худой, большеносый, чуть сгорбленный. В человеке Пластов без труда узнал Тиргина, своего бывшего сокурсника. Новость: Тиргин никогда не будет прятаться в подъезде просто так. Помедлив, Пластов повернулся:

- Подождем о гонораре. Прежде всего я должен решить для себя, есть ли у меня, а значит, и у вас хоть какой-то шанс. Отлично знаю: Трояновский никогда не будет ронять марку и отказываться от дела, если есть хоть какая-то надежда на успех. - Он еще раз глянул в окно Тиргин исчез. Что было ему нужно? Непонятно. Выслеживал? Но в выслеживании Глебова для Тиргина как будто не было никакого смысла. Мелькнуло: Тиргин - ключ к Трояновскому.

- Николай Николаевич, расскажите коротко о так называемых доказательствах страховой компании. - Так как Глебов колебался, Пластов добавил: - Вы понимаете, без них о деле не стоит и говорить?

Владелец сгоревшего завода кивнул:

- Мелких поводов, к которым компания могла бы придраться, немало, я изложу главные. Во время пожара на заводе находился один сторож, что естественно, так как был выходной день. Обычно мои сторожа всегда отлично справлялись с обязанностями, у меня к ним не было никаких претензий. Но на этот раз сторож был, мне кажется, просто пьян. Видите ли, последние несколько лет сторожами у меня работали опытные люди, совершенно непьющие. Дежурили они через день. Но… за пять дней до пожара, одного из них, Ермилова, я уволил. Признаться, сейчас я вижу, что без всяких причин. Как говорится, этот Ермилов попал мне под горячую руку.

- Из главных причин все?

- Да, если не считать покупки семидесяти бочек нефти перед самым пожаром. Видите ли, нефть входит в состав обмоточного материала для различного вида проводов. Эти семьдесят бочек, годовой запас, я, как назло, принял и разместил на заводе в субботу, перед самым пожаром.

- Получается, вы действительно приложили все силы, чтобы сжечь собственный завод дотла?

- Получается.

- Из фактов, говорящих против вас, все?

- Как будто все… Естественно, имели место другие мои оплошности, скажем, отсутствие предохранительных противопожарных переборок, большое количество разбросанного по заводу пресс-шпана, кое-что другое, но это… можно считать лишь дополнением.

- Да, обстоятельства более чем грустные. - Пластов встал; Глебов поднялся вслед за ним. - Думаю, Трояновский прав, серьезный юрист вряд ли возьмется за это дело.

В кабинете наступило неловкое молчание. Глебов тронул ладонью лацкан сюртука, кашлянул.

- Вы мне отказываете?

- Николай Николаевич, если говорить честно да, отказываю.

Глебов усмехнулся:

- Что ж. Имею честь.

- Подождите.

Они медленно двинулись к выходу.

- Браться за это дело я не готов, но, если вы дадите мне некоторое время на размышление, не исключено, что я все-таки за него возьмусь.

Г лебов остановился у двери, взял шляпу.

- Что значит - «некоторое время»?

- Ну, допустим, день, два.

- Что ж… У меня нет другого выхода. Но вы должны понимать, события не ждут.

- Понимаю. Страховому обществу «Россия» пока ничего не говорите. Если они будут особенно давить на вас, скажете, вам нужно подумать. Постарайтесь как можно дольше оттянуть момент решительного разговора. Я же… Я позвоню вам в самое ближайшее время. - Пластов щелкнул замком, приоткрыл дверь. - Скажите, кому из людей на заводе вы могли бы доверять?

- Каждому.

- Так не бывает.

Глебов задумался, достал из кармана глянцевую тетрадку:

- Возьмите, эго рекламный каталог нашего завода. Там вы найдете интересующие вас адреса, телефоны, имена. Если говорить об особо доверенных - я бы назвал директора-распорядителя Гервера, начальника производства Ступака, инженеров Субботина и Вологдина.

- Спасибо. - Пластов спрятал проспект, вышел вместе с Глебовым на лестничную площадку. - Значит, старого опытного сторожа вы выгнали. Откуда взялся новый?

- Его по моему запросу прислала биржа труда - естественно, с рекомендациями. Я очень тщательно подхожу к отбору людей.

- А где сейчас старый сторож… Ермилов, по-моему? - Так как Глебов замешкался, Пластов пояснил: - Я имею в виду, нашел ли он другую работу?

- Думаю, нашел… Это был человек толковый и дельный. Сейчас я уже жалею, что выгнал его.

- Но где он и что с ним, вы не знаете?

- Нет. Сами понимаете, мне сейчас не до этого.

- Кто мог бы указать мне его адрес?

- Думаю… Думаю, это знает Гервер, директор-распорядитель.

- Хорошо. Значит, мы договорились, я вам позвоню.

Вернувшись в кабинет, Пластов быстро записал в блокнот: «На сегодня: Гервер, Ступак, Субботин. Вологдин». Помедлил и добавил: «Бывш. сторож, Тиргин». Поставив после фамилии Тиргина знак вопроса, а затем и вовсе зачеркнув ее, снял телефонную трубку.

- Это общежитие? Мне бы, голубушка, сторожа Михеева… Знаю, он обычно в это время спит у себя… Под лестницей, как будто сами не знаете… Хорошо, жду… - Подождал немного. - Михеич, добрый день, узнал? Арсений Дмитриевич, да, да, я, здравствуй, голубчик… Зайти не могу, дела… Вот что, Михеич, у меня мало времени… Ты комнату пятикурсников знаешь? Да, самую дальнюю, в конце коридора. Будет время сходи туда… Да, угадал, попроси Хржановича… Через день он там ночует… Ах, теперь уже каждый день? Короче, Михеич, передай, чтоб сегодня-завтра заехал ко мне. Пусть, если его нет, передадут соседям… Все, Михеич, мне некогда.

5

Выйдя из дома, Пластов вскочил в трамвай и прежде всего поехал к Московской заставе. Пока мимо ползли дома Литейного и Владимирского проспектов, а потом Загородного и Забалканского, внимательно просмотрел рекламный проспект завода «Н. Н. Глебов и К°». Четыреста рабочих, средняя стоимость продукции - триста тысяч рублей в год, традиционное производство - оборудование для силовых и осветительных станций, электромашины, небольшие генераторы; в последнее время завод стал осваивать выпуск пускорегулирующей аппаратуры. В трамвае он встал у окна на задней площадке и, проезжая место в начале Забалканского проспекта, где раньше тянулось саженей на сто предприятие Глебова, хорошо разглядел то, что осталось от бывшего электромеханического завода. Обугленные остовы стен, свисающие с них пучки проволоки, часть лежащей на земле крыши, разбросанное и покрытое копотью оборудование… Нет никакого сомнения - завода Глебова больше не существует. Трамвай шел медленно, и Пластов успел рассмотреть окружавшие заводскую территорию дома. С правой стороны стояли два дома немецкой архитектуры, эти дома подступали к заводу вплотную; с левой тянулся большой пустырь. Сам этот пустырь, изрытый канавами и ямами, заросший кустарником, здесь, на широком Забалканском проспекте, привычно вписывался в пейзаж. Пластов, как все петербуржцы, не раз проезжал мимо, давно привык к пустырю и воспринимал его естественной городской деталью. Место пожара окружало веревочное ограждение; большинство прохожих сейчас шли мимо, не задерживаясь, вид пожара уже перестал удивлять. Только с левого края, там. где несколько рабочих не спеша разбирали обгоревший пресс-шпан и куски жести, изредка останавливались любопытные; впрочем, задерживались они ненадолго и, убедившись, что ничего интересного в груде обгоревшего лома нет, шли дальше.

Трамвай остановился за версту до заводской территории, и дальше Пластову пришлось пойти пешком. Он не спеша прошел мимо пустыря, внимательно разглядывая тянущиеся вдоль бывших заводских стен рытвины, слежавшиеся глиняные глыбы, сухой выветрившийся суглинок и покрывающий его бурьян. Пустырь как пустырь, что-то среднее между свалкой и сквером, и все же Пластов подумал: если допустить, что кто-то захотел бы ночью незаметно подойти к заводу, - самым удобным было бы подойти именно сюда. Вглядевшись в непроходимые дебри кустарника, скрывающие застарелые кучи мусора, добавил: для этого надо было бы также обладать ловкостью и сноровкой.

Когда он подошел к самому заводу, рабочие, разбиравшие завал, не обратили на него никакого внимания. Как скоро понял Пластов, они выполняли указания человека в белой инженерной тужурке и фуражке с молоточками, невысокого роста, лет сорока, со скуластым, сужающимся книзу лицом и глубоко запавшими серыми глазами. Лишь после того как адвокат кашлянул, человек досадливо встряхнул головой. Пластов коснулся шляпы:

- Прошу прощения. Меня зовут Арсений Дмитриевич Пластов. Я хотел бы видеть кого-нибудь с завода Глебова.

- Продолжайте, продолжайте, братцы! Я сейчас… Когда кожух откроется, осторожней - без меня не начинайте! - Человек подошел к Пластову. Допустим, я с завода Глебова. Начальник производства Федор Илларионович Ступак. Собственно, вы по какому вопросу? Из страховой компании?

- Нет, я не из страховой компании. Не исключено, что я буду защищать интересы владельца завода, но предупреждаю: сейчас я разговариваю лишь как частное лицо и еще не знаю, возьмусь ли за это дело.

Ступак задумчиво стер с рукава ржавчину.

- Допустим. Что именно вас интересует?

- Прежде всего - как начался пожар? Как он проходил?

- Вот этого сказать не могу. Завод сгорел быстро, наблюдать это могли лишь пожарные и сторож. Коротко. В шесть утра в воскресенье мне позвонил Субботин, наш инженер. В половине седьмого я был на месте. Конечно, все уже сгорело. Оставалось только подсчитывать потери, чем я и занялся. С теми, кто успел подъехать.

- Таких было много?

- Собственно, почему я должен все эго вам говорить?

Пластов пожал плечами:

- Только из любезности. Если надо, вы можете справиться обо мне у вашего директора. Вот моя визитная карточка.

Ступак мельком глянул на карточку.

- Хорошо. Но особенно много я все равно не расскажу. Когда я приехал, было почти все начальство во главе с Глебовым.

- Кто еще? Я не имею в виду, конечно, пожарных.

- Некоторая часть рабочих, матросы.

- При чем здесь матросы?

Ступак, будто сомневаясь, стоит ли продолжать раз-, говор, медлил.

- Видите ли… По просьбе Морского ведомства завод в последнее время выполнял некоторые заказы для флота.

- Если это представляет военный секрет, вы можете не говорить, но… Мне хотелось бы знать, что это были за заказы?

- Ничего особенного. Инженер Вологдин на испытательной станции модернизировал генераторы для радиостанций учебно-минного отряда. Только и всего.

- Удалось что-то спасти?

- Все самое ценное сгорело. Остался десяток пригодных к реконструкции динамо-машин, одну из них я и пытаюсь вытащить. Морякам повезло еще меньше, они обнаружили три генератора с более менее сохранившейся обмоткой. Извините, я спешу.

- Ради бога, еще минуту. Чем вы можете объяснить возникновение пожара?

- Понятия не имею. Думаю, могло произойти самовозгорание. Погода стояла сухая. Сторож свою вину категорически отрицает, да и поджог завода не имел для него никакого смысла.

- Как будто он работал на заводе недавно?

- Около недели.

- Как я слышал, старого сторожа директор уволил без всяких причин?

- Не знаю, но могу заверить вряд ли. Глебов отнюдь не сумасброд. Впрочем, о причинах лучше спросите у Гервера, директора-распорядителя.

- Глебов сказал мне, что Гервер может указать и адрес бывшего сторожа?

Помедлив, Ступак повернулся к пустырю:

- Видите дом за пустошью? Не знаю как сейчас, но раньше сторож жил там. Попробуйте спросить Ермиловых, дворник наверняка знает. Я иду работать.

- Спасибо. Последний вопрос: кому принадлежит этот пустырь?

Рабочие давно прекратили разбирать завал и поглядывали в их сторону. Ступак поднял руку: «Подождите».

- Конкретно этот пустырь не принадлежит никому. Городским властям. Знаю, Николай Николаевич мечтал начать строительство нового цеха, и несколько раз заходил разговор о приобретении пустыря. Но каждый раз выяснялось, что сделать это из-за каких-то соображений городского начальства не так просто. - Ступак развел руками. - Извините, меня ждут рабочие.

Кивнув вслед, Пластов перешагнул ограждение и свернул на пустырь. Сначала он попытался преодолеть брустверы и кустарник напрямую, но вскоре понял: пробраться без хитрости по рытвинам будет не просто. Стал искать и наконец, сдвинувшись в сторону, нашел выбитую в глине и огибающую ветки узкую тропинку. По ней, то спускаясь в ямы, то поднимаясь наверх, вышел наконец к дому; тропка заканчивалась как раз у пустой собачьей будки. Около будки лежала сложенная цепь; задней частью конура упиралась в некрашеный дощатый забор. В заборе, совсем близко, Пластов заметил выломанные доски; судя по вытоптанной земле, этот пролом заменял жителям калитку. Заглянул в широкую щель - двор пуст, только у натянутых веревок женщина в белом платке и ситцевой кофте не спеша развешивает белье. Кашлянул:

- Голубушка… Как бы мне дворника найти?

Женщина покосилась, но без интереса, даже не оправила подоткнутую юбку. Пластов ждал, и она наконец спросила, расправляя пелёнки:

- Баскина, что ли?

- Наверное.

- А чего через забор лезете? Нету дворника, запил он…

Адвокат подошел ближе.

- Может быть, все-таки можно его позвать? Понимаете, мне он очень нужен, я…

- Нужен, так сами и зовите. Говорю, запил он…

- С чего запил?

Женщина опустила таз, с интересом посмотрела на Пластова.

- Ишь ты, барин, с чего, интересуетесь… Да ни с чего. Четвертые сутки пьет, дурень, собаку у него убили…

- Собаку?

- Ну да. Было б с чего, так он - будто свет перевернулся.

Пластов вспомнил пустую будку, оглянулся.

- А где он сам, дворник?

- Да вон… вон дверь. В подвал спуститесь, вниз две ступени и направо. Если хотите, полюбуйтесь, там он… Все равно лыка не вяжет, жена даже к соседям ушла. - Так как Пластов не уходил, повернулась: - Что нужно-то вам?

- Может быть, вы мне скажете, где живут Ермиловы?

- Во-он второй этаж, окна во двор. Вторая квартира справа. Номер восемь.

- Спасибо.

Все же сначала Пластов решил заглянуть к дворнику. Спустившись в подвал, долго стучал в покрытую застарелой коричневой краской дверь. Створка дернулась, выглянуло небритое опухшее лицо. Волосы падают на лоб, мутные глаза бессмысленно дергаются. Потянуло перегаром…

- Вы дворник?

- Барин, извини… Горе у меня… - Дворник всхлипнул. - За что, главное? Всю голову вдрызг… Ведь собака, она как человек… А, барин? Разве ж можно? Она ж чувствует… А ей всю голову вдрызг… А, барин? - Дворник прислонился лбом к стене, засморкался, закашлялся. - Извини уж, барин… Нету теперь Шарика… Нет… Нет сторожа нашего…

- Когда убили твою собаку?

- Шарика-то?.. - Дворник не понимал, что кто-то может всерьез этим интересоваться. - Да вот уж четвертый день, барин. В субботу его гробанули. На воскресенье, в ночь… Пойду, барин, извини. - Дворник исчез, створка за ним захлопнулась.

Поднявшись в восьмую квартиру, Пластов с облегчением убедился, что здесь есть звонок. Дверь открыли сразу; стоявшая за ней женщина средних лет была одета чисто и аккуратно. Вообще чувствовалось, в этой квартире живут с достатком.

- Ермиловы здесь живут?

- Я Ермилова… А зачем вам?

- Мне хотелось бы поговорить с самим Ермиловым. Ведь он, кажется, сторожем работал?

- Сторожем, а вам-то что?

- Так он сейчас дома?

- Нет его, в отъезде.

- Где в отъезде?

Вы что, из полиции, что спрашиваете?

- Нет, не из полиции.

- Нуко-ся, идите знаете куда?.. Наузнавались, хватит…

Дверь захлопнулась. Пластов снова нажал кнопку. Звонил он до тех пор, пока в дверях не показалась та же женщина. Ему показалось, что теперь ее лицо было заплаканным.

- Простите, я адвокат. Может быть, я могу вам как-то помочь?

Женщина покачала головой:

- Не нужно нам ничем помогать, господин хороший. Обойдемся. Муж мой в отъезде, уехал на заработки. Если что нужно сказать - говорите… Но вообще-то я полы мою.

Она смотрела с вызовом, и Пластов понял: что-то еще вытянуть из нее сейчас не удастся.

6

Как понял Пластов, дверь в кварт иру ему от крыл сам хозяин. Еще не зная, зачем пришел гость, этот человек чуть прищурил светло-голубые глаза и приветливо улыбнулся. Он был выше среднего роста, худощав, с открытым лицом, вьющейся русой бородой, без пиджака, но с аккуратно повязанным и заправленным под жилет галстуком. Выглядел он чуть старше Пластова. Адвокат поклонился:

- Если вы Василий Васильевич Субботин, я к вам.

- Да, я Субботин. Простите, не имею чести знать.

- Меня зовут Арсений Дмитриевич Пластов, присяжный поверенный.

Пластов протянул было руку к карману, чтобы достать визитную карточку, но Субботин остановил его:

- Прошу вас, проходите. - Пропустил Пластова, подождал, пока тот снимет шляпу, показал на открытую дверь: - Правда, я не один, у меня гость, но это мой близкий друг. Думаю, вряд ли он нам помешает. Вы не против?

Пластов вошел в кабинет: навстречу мягко поднялся молодой человек с темными усами, бородкой клинышком и каштановыми, рано начавшими редеть волосами. Прямой нос, по-особому оттопыренная верхняя губа, взгляд темно-карих глаз кажется спокойным, по Пластов подумал: за этим спокойствием может скрываться как сильная воля, так и, наоборот, что-то болезненное. Субботин широко отвел руку:

- Знакомьтесь. Мой друг и прекрасный инженер Валентин Петрович Вологдин. Валентин Петрович, это Арсений Дмитриевич Пластов, адвокат. Садитесь, Арсений Дмитриевич. Сразу же поясню: вашим визитом я не удивлен. Мне звонил Николай Николаевич, он предупредил, что вы можете зайти. Кофе? Коньяк? Вы курите?

- Спасибо, не курю, от кофе же не откажусь.

Вологдин все это время как бы отстранился, углубившись в кресло и рассматривая что-то в окне.

- Отлично, будем пить кофе вместе. - Субботин присел на ручку кресла. Насколько я понимаю, вы пришли в связи с пожаром? Так вот, если хотите о чем-то спросить, мы с Валентином Петровичем готовы ответить на все вопросы. Работаем оба на заводе, практически все о заводе знаем. Чтобы вы имели представление, я - расчетчик и конструктор, Валентин же Петрович… - так как Вологдин по-прежнему не смотрел в их сторону, Субботин с улыбкой добавил: - Валентин Петрович один из самых талантливых электротехников-высокочастотников, которых я знаю. Причем не только в России, но и в мире.

Продолжая смотреть в окно, Вологдин дернул плечом:

- Василий Васильевич, зачем же так? - Повернулся к Пластову: - Объясню простую вещь: Василий Васильевич Субботин - мой учитель. Всем, что я знаю о высокочастотных машинах, я обязан ему. Да, да, Василий Васильевич, только вам.

- Начались реверансы. - Субботин махнул рукой. Сейчас принесу кофе, а то… - Не договорив, он ушел, из кухни донесся его голос: - Арсений Дмитриевич, запомните: вы еще услышите фамилию Вологдина. Да, да, мы все еще будем гордиться, что сидели рядом с ним. - Вернулся с подносом, на котором стояли три чашки кофе, сел, дружески тронул Вологдина за плечо: - Прошу, кофе, кажется, получился неплохим. Не спорю, когда-то я действительно кое-чему научил сего строптивого юношу. Научил. Но потом… - поставил перед Пластовым чашку, - потом ученик далеко обогнал учителя. Впрочем, он уже не ученик, а сам готов учить.

- Я слышал, Валентин Петрович занимался на заводе конструированием генераторов? - Сказав это, Пластов тут же подметил, что Субботин и Вологдин переглянулись. Так как в воздухе повисла некая настороженность, добавил: - Как будто это были генераторы для радиостанций?

- Совершенно верно. - Субботин поставил чашку. - Простите, а кто вам это сказал?

- Федор Илларионович Ступак.

Субботин снова переглянулся с Вологдиным.

- Что же сказал Ступак? Я имею в виду, о каких генераторах у вас шла речь?

- Насколько я помню, о генераторах… для радиостанций учебно-минного отряда? Так ведь?

На лице Вологдина гримаса - как от неожиданной боли. Вздохом Субботин как бы отстранил эту гримасу. Вся эта мимика хорошо им понятна.

- Да, есть, вернее, были такие. Мы их называем «генераторы для станций УМО». До теперешним понятиям это довольно примитивные конструкции. Для флота они устарели, ну и… Валентин Петрович их несколько модернизировал.

- Как мне объяснил Федор Илларионович, они сгорели?

- Сгорели, увы. Но но сравнению с общими потерями гибель нескольких генераторов УМО - убыток небольшой. - Субботин стал мрачнее тучи. - Вы не представляете даже, что мы потеряли. Не завод, нет… Хотя, конечно, и завод тоже… Но пропало нечто большее. Мы потеряли мысль… Даже не мысль, а полигон мысли. Нашей мысли. И все из-за какого-то пустяка. Язычок пламени - и все кончено.

Первым нарушил тишину Вологдин. Встал, сцепил руки, принялся ходить по кабинету.

- Черт. Я в это время был в командировке. Как назло. Приехал только во вторник.

Субботин покосился; будто успокаивая, постучал пальцами по столу.

- Арсений Дмитриевич, насколько я понимаю, у Николая Николаевича сложности с получением страховки?

- Это то, что я сам лично услышал от Глебова. «Россия» считает, что завод был подожжен. Собственно, если я возьмусь за защиту интересов вашей фирмы, моя задача будет узкой: доказать, что пожар возник лишь как несчастный случай. И все.

Вологдин тихо сказал:

- Но это и был несчастный случай. Только несчастный случай.

Пластов добавил:

- Повторяю: без участия или даже ведома владельца фирмы. Я хочу понять: легко ли это будет сделать.

Субботин поиграл ложкой, осторожно положил ее на блюдце.

- Считаю, все разговоры о поджоге завода владельцем нелепость и чушь. Глебов никак не был заинтересован в гибели собственного завода. Конечно, Николай Николаевич Глебов, выражаясь грубо, типичный заводчик, частник и капиталист. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но, кроме того, Глебов прежде всего глубоко порядочный человек. Сама мысль о мошенничестве должна быть ему противна. И не забудьте, в конце концов, ведь этот завод - его детище. В полном смысле этого слова. Глебов всегда был влюблен в свой завод. Он ведь любил и знал все на нем, до последней гайки. И вдруг допустить, чтобы это детище сгорело? Вряд ли он хотел бы все это потерять.

- Прекрасные слова. Однако нам могут возразить: в случае выплаты страховки Глебов получит полтора миллиона. Годовая же продукция стоит гораздо меньше, всего триста тысяч.

Инженер энергично дернул подбородком:

Ну и что? Что такое годовая продукция? Пять лет - и вот они, ваши полтора миллиона! Но завода-то нет! Не-ет! Вы поймите, никакие деньги не могут сравниться с заводом! С живым заводом! Не могут!

Вологдин теперь прислушивался к их разговору с интересом. Пластов заметил:

- На процессе я обязательно возьму вас помощником, своим красноречием вы убедите кого угодно. Но меня тревожит здесь многое.

- Например?

- Например, почему колеблется постоянный адвокат Глебова Трояновский? Ведь практически он отказался вести дело.

- Я плохо знаю Трояновского. Но очень может быть - уж простите меня, - Трояновскому дали куш, чтобы сберечь гораздо большие деньги. Разве таких случаев не было?

- Сомневаюсь, у каждого адвоката есть престиж, и особенно у такого известного, как Трояновский. Но допустим. А нефть? Зачем Г лебов купил нефть перед самым пожаром?

- Опять нефть! Разве не может быть совпадений? Да, Глебов купил годовой запас нефти, но ведь он имел на это полное право!

- Увы, для судей нет совпадений. Для них существуют только факты. Наконец, что за загадочная история со сторожами?

- Вы правы, здесь я не совсем понимаю Глебова. Уволить опытного сторожа было более чем легкомысленно. А ведь я был свидетелем этой сцены.

- Да ну? - Пластов пригубил кофе. - Что, увольнение в самом деле последовало без причин?

- Скорее всего да. Хотя… Сторож тоже вел себя не лучшим образом. Ермилов давно уже получал у Глебова оклад квалифицированного рабочего. И вдруг явился в контору с требованием увеличить зарплату, да еще сделал это в непозволительном тоне. Я стоял рядом и все отлично слышал. Мы с Глебовым говорили о серьезных вещах… Естественно, Николай Николаевич вспылил, тут же вызвал Гервера и велел приготовить приказ об увольнении. Так, представьте, Ермилов еще ходил по заводу и жаловался, что Глебов выгнал его ни за что ни про что.

- Любопытно. Зачем же он это делал?

- Не понимаю. Я всегда знал Ермилова как человека спокойного, уравновешенного. Единственное, чем можно объяснить такой поступок, - у сторожа появились виды на работу получше.

Простившись и выйдя из квартиры, Пластов поехал на Петроградскую сторону. В пути прикинул, что нужно сделать еще, и решил, что главное встретиться с Тиргиным и выяснить у Баскина обстоятельства гибели собаки.

На Петроградской стороне некоторое время он стоял у подъезда одного из домов на Большом проспекте, между улицами Подковыровой и Бармалеевой; на этом подъезде скромно желтела медная табличка: «Юридическая контора «Трояновский и Андерсен». Прием посетителей от 10 утра до 7 вечера». Пластов решил, что самое лучшее - встретиться с Тиргиным как бы случайно, на улице. Постояв, зашел в небольшую кофейную напротив, занял столик у окна и, заказав кофе, продолжал наблюдать за выходом из конторы, заодно снова обдумывая положение. Был конец рабочего дня, сотрудники конторы «Трояновский и Андерсен» выходили из подъезда. Многих из них Пластов знал в лицо; к семи вышел и сам Трояновский, пожилой, приземистый, с лысым черепом и крашеными черными усами, но его помощника Пластов так и не дождался. Расплатившись, снова поехал к Московским воротам. Вошел во двор знакомого дома, спустился в подвал к дворнику и около двадцати минут стучал в дверь. Какое-то время ему казалось, что за дверью слышны звуки; он постучал сильней, после этого кто-то закряхтел и заворочался, но дверь ему так и не открыли. Стукнув последний раз, Пластов вышел во двор, огляделся. Пробрался сквозь пролом к собачьей будке, стал к конуре спиной, вглядываясь в пустырь. Сейчас он пытался понять, почувствовала бы собака непривычное ей движение там, вдали, у заводской стены?

Конечно, все зависит от собаки, но опытный пес, безусловно, что-то учуял бы и насторожился. Кроме того, лаз от завода заканчивается точно у собачьей конуры, и, если кто-то решил бы миновать собаку, ему пришлось проламываться сквозь труднопроходимый кустарник. Помедлив, вступил на тропинку. Касаясь плечами кустов и раздвигая ветки, двинулся к темневшим вдали останкам завода; изредка ему приходилось прыгать через ямы, канавы и мусорные кучи. Наконец, когда одна из рытвин оказалась особенно глубокой, Пластов осторожно спустился вниз. Посмотрел вверх: сейчас он стоял будто в колодце. Хотел было взмахнуть на бруствер, но перед ним, отделившись от кустов, выросла и застыла серая фигура. Изъеденное оспой лицо, редкие усики, взгляд, непрерывно дергающийся, не останавливающийся на одной точке. Пластов машинально оглянулся - сзади стоит еще один человек, приземистый, с опущенным на глаза чубом. Оба в потертых ситцевых рубахах, оба держат руки в карманах. Незаметно оглядел кусты - отступления нет. Щербатый покачал головой:

- Ты не смотри, не смотри. Погодь, миленький ты наш. Погодь чуток, голубь. Ты кто будешь-то? - Не дождавшись ответа, бросил: Вань, это он днем тут болтался?

Со стыдом и отвращением к себе Пластов вдруг почувствовал безумный страх. Страх был животным, липким, не зависящим от него. Подвело живот. Почему же такой страх… Вот почему. Дергающийся, ускользающий взгляд щербатого сейчас будто говорил: смерть, смерть… Если у них в карманах ножи, несколько ударов - и все, даже его крики никто не услышит. Выдавил:

- Пропустите немедленно! Позвольте! - Сделал шаг вперед. - Позвольте пройти, господа!

- Он… - сказал задний. - Болтался тут, чего-то вынюхивал.

Щербатый продолжал улыбаться, но рука в кармане напряглась:

- Ага… Кто ж ты будешь-то, мил человек? Ты, может, из полиции? Чего тебе тут такого интересного оказалось?

- Вы не имеете права… - Пластов постарался собраться и успокоиться. Одновременно быстро скользнул по земле взглядом, надо найти хоть камень или кирпич.

Щербатый укоризненно вздохнул:

- Не ищи, голубок ты наш. Нет тебе пути назад, нет.

А не ответишь, кто таков, пришьем, мил человек, и правильно сделаем. Неча тут крутиться, неча вынюхивать. Так кто ж ты таков есть?

Ни в коем случае нельзя говорить им, кто он. Во-первых, это хоть как-то оттянет расправу, во-вторых, скорей всего, они лишь пугают его. Главное для них выяснить, кто он. Вряд ли они действуют по собственной инициативе. Нельзя давать им козырь на случай, если он вырвется.

- Сейчас же пропустите меня. В случае применения силы вы будете наказаны. Я официальное лицо. - Он попытался вспомнить уроки бокса. Бесполезно против двух ножей бокс бессилен.

- Официальное, говоришь? - Щербатый дернул подбородком, как понял Пластов, подавая особый знак заднему.

- Врет, - отозвался задний.

Пластов чувствовал за спиной его дыхание.

- Чужой он, наши ничего не говорили.

- Молчи, без тебя вижу.

Тут же рука щербатого вылетела из кармана вперед. Острие ножа шло точно в живот, но Пластов каким-то чудом сумел увернуться, одновременно прыгнув вперед. Еще в воздухе он ощутил резкий ожог сзади и понял, что чубатый успел ударить. Кажется, нож попал чуть ниже пояса, но времени на размышление не было. Падая, он все-таки не позволил себе упасть, приземлился на ноги и рванулся вверх. Скорее почувствовал, чем увидел - противники на секунду столкнулись, это помогло ему выиграть несколько секунд, и, оказавшись на бруствере, он бросился по петляющей тропинке. Сердце готово было вырваться из горла, сзади, метрах в пяти, слышался резкий хрип и топот догоняющих; сообразив, что далеко не уйдет, он рухнул в мелькнувший на пути просвет в ветках. Быстро отполз в сторону, затих. Он совсем не надеялся, что таким образом скрылся, поэтому, обернувшись, попытался найти среди валяющегося мусора что-то твердое. Увидев ржавый стальной прут, притянул его к себе и, крепко сжав, отвел в сторону. Теперь у него есть какое-то оружие. Прислушался. Кажется, преследователи проскочили мимо. Развернулся, чтобы встретить опасность лицом, - все тихо. Через минуту услышал треск ветвей, его искали где-то совсем близко. Шум, шуршание кустов и ругань то приближались, то отдалялись. Наконец услышал шаги, разговор вполголоса, все стихло, но почти тут же искавшие вернулись; сквозь просвет в кустах Пластов хорошо видел их рубахи. Голос Щербатого прошипел:

- Посмотри сам…

Чубатый, судя по звуку, раздвинул кусты, сказал:

- Нет его, я б увидел… Ушел, сучье вымя…

Щербатый зарычал:

- Ты зачем о «наших» говорил, гад вшивый? Какие «наши»? Мы есть мы. Кто тебя тянул за язык?

- Да я думал…

- Думал… Пошли с того конца посмотрим…

Вскоре Пластов снова услышал треск кустов. Оба еще два раза прошли мимо не останавливаясь. Потом наступила тишина, скоро из кустов донесся писк кузнечиков. Кажется, пытавшиеся его убить ушли, но Пластов, не доверяя затишью, еще около часа сидел в зарослях, сжимая прут. За это время он успел ощупать царапину на ягодице: она была хоть и глубокой, но безопасной, нож распорол брюки и повредил мышцу. Наконец, решив, что ждать здесь ночи бессмысленно, стал пробираться к проспекту. Он двигался ползком, через каждые несколько шагов прислушиваясь; в конце концов, передвигаясь на четвереньках, оказался у самого тротуара. Подумал: вряд ли нападавшие ждут его именно в этом месте. С досадой вспомнил о следах крови на брюках, выпрямился и, заложив руки за спину, встал у края тротуара в ожидании извозчика. Прута из рук он все-таки не выпускал. Эти несколько минут, бесконечно долгих, в течение которых он ждал желанного цокота копыт, дались нелегко. Он старался стоять непринужденно, не привлекая внимания прохожих, но, ожидая нападения, непрерывно косился по сторонам. Наконец показалась пролетка; вскочив на сиденье, Пластов бросил извозчику: «На Моховую, быстро!» Но только после того, как лошадь резво взяла рысью, опустил прут под ноги.

Пролетку попросил остановить у самого дома; расплатившись с извозчиком, на всякий случай взял прут и, войдя в подъезд, прислушался. Как будто все вокруг спокойно, но на третий этаж он поневоле поднялся, перемахивая через две ступени. Остановился у квартиры, сказал сам себе: «Ну и перетрусил же ты!» - и тут же услышал, как скрипнула соседняя дверь. Облегченно вздохнул: Амалия Петровна. Она всегда ждет его прихода и передает новости. Обернулся - так, чтобы не был виден прут. Из дверной щели выглядывает сухое и чистое старушечье личико, седые букли взбиты, узкие губы строго улыбаются, голубые глаза смотрят с укором.

- Арсений Дмитриевич, ай-ай-ай, вас весь день нет, и вы так поздно…

Пластов услышал, как внизу хлопнула дверь, напрягся. Амалия Петровна выросла в Курляндии, но в Петербург перебралась давно, обрусела и лишь иногда выделяет в речи «д» и «н».

- Бедненький, наверное, устали?

Пластов вдруг понял: он весь мокрый. Поклонился, скрывая прут:

- Да, пришлось заниматься делами. Кто-нибудь приходил?

- Приходил ваш Санчо Панса, Хржанович…

- И что же?

- Ничего, милый вы мой… Просил только передать, что зайдет завтра днем.

И все-таки вряд ли эти двое хотели его смерти. Скорее всего им надо было узнать, кто он.

- И все?

Амалия Петровна шутливо нахмурилась:

- Не все! Два раза приходила барышня… Два раза!

- Какая барышня?

Соседка закатила глаза:

- Кто она, не знаю, но красивая! Очень красивая барышня и совсем молоденькая! Лет двадцати, а может, и моложе… Сразу видно, из хорошей семьи, одета прямо с картинки и держится превосходно.

- Я ее не знаю?

- Не думаю, чтобы вы ее знали. Когда она пришла во второй раз, я открыла дверь и спросила: может быть, мадемуазель желает что-то передать? Так эта красавица смутилась. Представляете: «Нет, нет, благодарю вас!» - и исчезла, будто ее смыло.

- Значит, ничего не передала?

- Ничего… Только каблучки внизу: «гук-тук-тук».

Пластов повернулся, все еще скрывая прут.

- Большое спасибо, Амалия Петровна, до свидания!

Соседка улыбнулась, будто говоря: «Все вижу, все вижу». Щель закрылась. Он достал ключ, открыл дверь; войдя, тут же щелкнул замком. Прислушался: в квартире тихо. Положил прут на подоконник. Постоял, усмехнулся собственным страхам. Прошел в ванную, вымылся, залепил царапину пластырем, накинул халат. На кухне заварил кофе, сел, поставил перед собой чашку и вдруг понял, что только сейчас начинает приходить в себя. Отхлебнул кофе, попытавшись понять: что же происходит? Кому-то очень мешает, что он появлялся на пустыре и что-то изучал? Впрочем, может быть, дело совсем не в пустыре? В чем же? Допустим, в том, что он разговаривал с дворником и с Ермиловой? Нет, скорее всего, дворник и Ермилова здесь ни при чем. Кажется, нападавшие не зря подстерегли его именно на пустыре. Они действовали не по собственному почину, кто-то стоял за их спиной, и если бы ему удалось выяснить кто - многое бы стало ясным. Вспомнил, как один из нападавших сказал: «Наши»… Кто такие «наши»? Пока об этом можно только гадать. И все-таки надо будет точней узнать, кому принадлежит пустырь. А также, на какие заработки и куда именно отправился бывший сторож Ермилов. Не мешает также подробней выяснить, при каких обстоятельствах убили собаку. Собака… Ясно, этот незначительный факт должен затеряться среди других событий, но ведь это случилось как раз в ночь пожара… Не исключено, что эти два события, отъезд дворника и смерть собаки, а также естественный путь и преграда на пути к тыльной части завода, пустырь, - все это как-то связано. Впрочем, может быть, он это только выдумал и связь здесь кажущаяся?.. Есть еще какое-то сомнение. Да, есть, и он никак не может понять какое. Нет, может, это сомнение связано с двумя симпатичными людьми, Субботиным и Вологдиным. При нем они вели себя несколько странно. Почему? Он должен понять, в чем оно, это сомнение. Хорошо, об этом он еще подумает… Сейчас прежде всего надо решить, стоит ли браться за это дело. Стоит или лучше плюнуть на все и забыть о сегодняшнем дне? Завод подожгли, вне всякого сомнения. Даже явно нечисто, и очень похоже, что Глебов здесь ни при чем, но все улики подогнаны так, чтобы не дать владельцу завода получить страховку. Подожгли - зачем? Судя по поведению Трояновского, а также по людям на пустыре, наверняка следившими за каждым посторонним, кто-то был очень заинтересован в этом поджоге и в том, чтобы истинные виновники остались неузнанными. Пока он не может даже представить, насколько могуществен этот или эти «кто-то». Конечно, если он выиграет страховку, то получит семьдесят пять тысяч рублей. А если проиграет? Во-первых, во время расследования он рискует истратить последние сбережения, ничего не получив взамен. Во-вторых, на его адвокатской карьере окончательно будет поставлен крест.

Подумав об этом, Пластов отставил чашку, прошел в спальню, потушил свет. Лег, накрылся одеялом и вдруг понял, какое именно сомнение ему мешало.

7

Сомнение было не только в том, что так понравившиеся ему Субботин и Вологдин все-таки что-то от него скрывали, но и в некоторых частностях. Утром он подытожил эти частности на бумаге. Встав в восемь, Пластов принял холодный душ, позавтракал, сел за стол и написал в блокноте: «Субботин - Вологдин - генераторы - УМО - Ступак - выяснить подоплеку?» Помедлил, подчеркнул фамилию «Субботин» и дописал еще одно слово: «Облегчение?» Попытался еще раз вспомнить вчерашний разговор до последнего слова. Дело было именно в облегчении, которое испытал Субботин и, кажется, Вологдин, когда оба узнали, что о генераторах УМО Пластову рассказал Ступак. А когда они насторожились? Насторожились они после слова «генератор». Почему же то, что о генераторах ему сообщил Ступак, их так успокоило? Ведь, по словам Субботина, генераторы УМО - примитивные конструкции, не представляющие интереса? Да, без всякого сомнения, если бы решиться взяться за дело Глебова, надо будет прежде всего выяснить, что за всем этим скрывается, разобраться в тонкостях. Только он подумал, что сделать это нужно впрямую, спросив о генераторах УМО самого Глебова, как раздался звонок. Подойдя к входной двери, посмотрел в дверной глазок и увидел девушку лет двадцати. Вгляделся: одета в отлично сшитый костюм «тальер» с модной низкой застежкой и большим воротником. Если судить по словам Амалии Петровны, похоже, вчера приходила именно эта барышня. Глаза сейчас прикрывают поля большой шляпы с рюшами; Пластов увидел лишь закушенную нижнюю губу и округлый подбородок. Тряхнув головой, девушка подняла глаза, снова нажала звонок. Мягкостью лица, окруженного светлыми волнистыми волосами, она напоминала ему когда-то виденный старинный портрет. Пластов открыл дверь:

- Вы ко мне?

Растерянно улыбнулась. Улыбка мила, подумал Пластов, и девушка красива, особенно глаза. Большие, светло-карие. Нервно поправила прядку волос, выбившуюся из-под шляпы.

- Ради бога, не сердитесь за этот визит. Поверьте, у меня чрезвычайные обстоятельства. Меня зовут Елизавета Николаевна Глебова. Вы - Арсений Дмитриевич Пластов?

Вот в чем дело, она очень похожа на отца. Хоть и совсем другая, но похожа. Пластов отодвинулся:

- Совершенно верно, я Пластов. Кажется, вы вчера приходили? Проходите, Елизавета Николаевна. Раздевайтесь.

Подождал, пока она снимет шляпку; в кабинете сел напротив:

- Насколько я понимаю, вы дочь Николая Николаевича Глебова?

Она вжала голову в плечи и вдруг, уткнувшись лицом в ладони, разрыдалась. Плач этот был почти беззвучен, только дергался затылок и крупно вздрагивали плечи. Пластов попытался успокоить ее, протянул руку:

- Елизавета Николаевна… Елизавета Николаевна, перестаньте, прошу вас… Подождите, я дам вам воды…

Пригнулся и услышал:

- Н-не нужно… воды… п-пожалуйста… Арсений Дмитриевич… - Морщась, вдруг стала снимать с безымянного пальца кольцо.

Он глянул мельком: перстень дорогой, старинной работы, с четырьмя крупными бриллиантами чистой воды.

- Что вы делаете?

- Вот возьмите… Оно ваше… Не глядя на него, она положила золотой кружок на край стола. - Только спасите папу. Ну пожалуйста… - Ее лицо кривилось, она судорожно вдыхала воздух.

- Сейчас же наденьте кольцо… Вы с ума сошли! Елизавета Николаевна, слышите? Я очень прошу, наденьте, иначе я не буду с вами разговаривать!

Всхлипывая, она судорожно надела кольцо на тот же палец. Сказала, глядя в пространство:

- Все равно это к-кольцо в-ваше…

Он попытался говорить спокойно; это было трудно, в конце концов не каждый день видишь таких красавиц.

- Откуда вы узнали обо мне?

- Владимир Иванович Тиргин… мне сказал… что с папой кончено… Он разорен… Поймите, я не боюсь бедности… Я всегда найду себе работу… Но отец и мама… Особенно если будет суд… Они не выдержат… Это конец, вы понимаете, конец! - Она опять зашлась слезами.

Тиргин, подумал Пластов. Нет, с ним обязательно нужно поговорить.

- Пока еще ничего не известно, Елизавета Николаевна.

- Все известно… Все… Если дойдет до процесса, это каторга. Но только… только я просто не понимаю, что происходит… Все вокруг уверены, что завод поджег папа… Но ведь ему не нужны деньги, ему нужно совсем другое… - Она закрыла лицо руками, замотала головой.

Он дал ей воды, она стала пить, расплескивая воду на пол.

- Успокойтесь. Вы сказали: все уверены, что завод поджег ваш отец. Конкретно кто эти «все»?

Лиза поставила стакан на стол, все еще глядя куда-то за плечо Пластова.

- Ну, все. Рабочие. Сотрудники. Страховое общество.

- Страховое общество можно понять.

- Трояновского тоже можно понять? Он ведь считался другом семьи, много лет приходил к нам - а теперь? Теперь отказывается даже брать дело! Трус! - Губы Лизы крепко сжались, глаза потемнели.

- Скажем лучше так: не трус, а расчетливый человек.

- Никакой он не расчетливый человек, а мерзавец и трус. Но когда я узнала, что так считает и Всеволод Вениаминович…

- Всеволод Вениаминович - эго кто?

- Гервер, наш директор-распорядитель. Он порядочный человек, но… - Лиза скомкала платок. - Просто я ничего не понимаю. Он тоже считает, что завод сгорел не без ведома папы.

Гервер - тот, кому верит Глебов. Сейчас он узнает и о других, надо проверить свои впечатления.

- А остальные сотрудники вашего отца? Скажем, Ступак?

- Ступак? - Лиза помедлила. Нет, Федор Илларионович верит отцу.

- А другиее? Вот, например, инженеры Субботин и Вологдин?

- Субботин? Да вы что. Он не из породы предателей. Это кристально честный человек.

- А Вологдин?

- Вологдин?

Пластову показалось, что Лиза слегка покраснела.

- Вологдин вообще…

Ого, подумал Пластов, ему казалось - у нее какие-то отношения с Тиргиным, но похоже, дело здесь не в Тиргине. Похоже, Лизе Глебовой нравится Вологдин. Впрочем, он может и ошибиться.

- Как понять - «вообще»?

- Вы просто не знаете Вологдина. Это… это счастье, что он оказался у нас на заводе. Ведь ради того, чтобы работать у папы, Валентин Петрович бросил университет, где был оставлен для продолжения научной работы. Вологдин считается у нас ведущим инженером. Ответственным за качество продукции и получаемую заводом прибыль. Но главное не в этом.

- А в чем?

- Это просто… это просто гениальный человек.

Глаза Лизы сузились, она посмотрела на адвоката, будто ожидая возражений, но Пластов промолчал.

- Вы думаете, я преувеличиваю?

- Нисколько, Елизавета Николаевна.

- Но это в самом деле талант. Огромный. Вот увидите. Он войдет в историю.

Как ни жаль, подумал Пластов, но кажется, Вологдин прежде всего войдет в историю семьи Глебовых. Вдруг понял, что может выяснить сейчас о генераторах УМО.

- Простите, Елизавета Николаевна, вы знаете, что такое генераторы УМО?

- Генераторы УМО… Где-то я слышала эти слова, но где… Может быть, от папы?

- Подскажу: работы с ними производились на заводе вашего отца.

Виновато улыбнулась:

- Вряд ли я вам здесь помогу… Я гуманитарка, за моими плечами только гимназия и курсы… Я только слышала, но в чем суть, не знаю. Хотя… Как-то я слышала от Василия Васильевича Субботина, что Валентин Петрович недавно начал работать над каким-то важным изобретением. Похоже, это тоже какой-то генератор…

Пластов постарался сдержать себя; слова Лизы подтверждали его догадки.

- Важное изобретение? Вы говорите, недавно?

- Да, совсем недавно, чуть больше двух месяцев… Как будто он все последнее время что-то конструировал на заводе, на испытательной станции. Это была какая-то важная машина, но какая - я не помню. Честное слово.

- Как следует понимать «была»? Ее теперь нет?

- Д-да, как будто бы…

- После пожара она не сохранилась? Или сохранилась?

- Наверное, я кажусь ужасной дурой. Да. То есть нет. Наверное, то есть даже наверняка, эта машина не сохранилась, ведь все сгорело… Так ведь? Если хотите, я могу спросить у Валентина Петровича.

- Спасибо, но этого делать не нужно. Думаю, что все выясню сам.

- Хорошо. - Вздохнула. - Так… Арсений Дмитриевич? Вы поможете нам?

Кажется, другого выхода у меня просто нет, подумал Пластов.

- Елизавета Николаевна, я попробую взять на себя защиту интересов вашего отца. - Лиза тут же приподнялась, но он поднял руку, останавливая ее: - Но вы должны будете мне помочь.

- Я сделаю все, о чем бы вы меня ни попросили.

- В сложившихся обстоятельствах то, что мы с вами знакомы и вы будете помогать мне, большой козырь. Чем меньше людей будут знать об этом козыре, тем лучше.

- Хорошо. Но в чем должна заключаться моя помощь?

- Пока ни в чем. Если что-то покажется вам подозрительным в связи с отцом и его окружением немедленно позвоните мне. Может быть, позвоню я, но постараюсь прибегать к вашей помощи как можно реже.

Проводив Лизу, Пластов вернулся в кабинет и вызвал по телефону Глебова:

- Николай Николаевич, это Пластов, добрый день. Я решил взяться за ваше дело.

- Очень рад, спасибо. Если не возражаете, мы можем сейчас же оформить официальный договор.

- Да, я действительно хотел бы это сделать. Теперь мне придется обращаться во многие инстанции.

- Я сейчас позвоню нотариусу. Он подготовит все необходимое.

Решив пройти до нотариальной конторы пешком, Пластов вышел на улицу и столкнулся с Хржановичем. Краснощекий крепыш воскликнул обиженно:

- Ну вот, я вчера два раза заходил!

В жизни Вадима Хржановича были две тайные душевные раны, два скрытых несчастья, которыми он постоянно тяготился: излишняя полнота и родители, а точнее - отец. Потомственный пекарь Хржанович сделал все, чтобы скопить деньги; будучи сам «из простых», он решил во что бы то ни стало дать сыну приличное образование. Своей цели он почти добился и теперь не понимал, почему, едва не окончив юридический факультет, его сын вдруг связался «со смутьянами». С полнотой Хржанович непрерывно и безуспешно боролся, родителей же, и особенно отца, стыдился. Хржанович был любимым и одним из самых талантливых учеников Пластова, преподававшего в свое время на юрфаке уголовное право. Приятельские отношения преподавателя и ученика продолжались и после того, как Пластов четыре года назад вынужден был уйти из университета. Хржанович считался отличником до последнего, пятого курса, но, несмотря на прекрасную успеваемость, в начале 1912 года за участие в студенческих беспорядках был отчислен из университета. Более того, бывшего пятикурсника поставили на учет в полицейском участке как политически неблагонадежного.

Пластов улыбнулся, взял бывшего ученика под руку.

- Как живешь?

- Да так… - Хржанович помрачнел.

Пластов развернул его:

- Пошли к Невскому. Можем не спешить, у нас в запасе час. Что, опять нелады с родителями?

- Опять… - Хржанович шел опустив голову и сунув руки в карманы.

- Неужели снова ушел?

- Ушел, не могу больше. Сплошное мещанство.

- Ладно, об этом после… Проводишь меня до нотариальной конторы, я берусь за большое дело. Подробности по ходу, но, признаюсь, без тебя мне не обойтись. Поможешь? В случае успеха получишь большой процент!

Хржанович покраснел:

- Арсений Дмитриевич… Да я… Да вы что первый раз меня видите?

В таком случае, слушай внимательно… Я берусь защищать интересы фирмы «Н. Н. Глебов и К°» по пожару на заводе Глебова, ты о нем наверняка слышал. Страховая фирма отказывается платить страховку, и моя задача - доказать, что Глебов не. имеет отношения к этому пожару. Пока по первому впечатлению поджог был, но как будто организовал его не Глебов. Так вот: сейчас ты поедешь на место пожара. Предупреждаю: будь крайне осторожен, меня там вчера чуть не убили.

- Вас? Кто?

- Два каких-то типа, кто они, понятия не имею. Объяснять нет времени, но думаю, их кто-то нанял. Значит, дорогой Вадим: ты должен появиться там, на месте пожара, тише воды, ниже травы. Запомни: сразу за заводом есть пустырь, так вот - не вздумай совать туда нос, а зайди в дом за этим пустырем, в квартиру восемь, там живут Ермиловы, и попытайся выяснить, куда уехал хозяин квартиры Ермилов.

- Кто это?

- Бывший сторож завода Глебова, уволенный за неделю до пожара. Выясни, где он сейчас, когда вернется и вообще все о нем! Все, что только можно! Учти, мне это сделать не удалось, у него довольно неприветливая жена. Выдай себя за официальное лицо, скажи, что пришел проверить уплату налогов. Да, и попробуй поговорить с соседями - они могут что-то знать о Ермилове. Еще раз повторяю, будь осторожен. Если увидишь двоих - один рябой с редкими усиками, у второго большой черный чуб, - сразу же исчезай.

- Это они на вас напали?

- Они, но не пытайся выяснить это у них самих - второй раз уйти не дадут. Еще: в этом же доме в подвале живет дворник, фамилия Баскин, у него в ночь, когда сгорел завод, убили собаку. Попытайся разузнать подробней, как это случилось.

- Все?

- Не все. Если успеешь, зайди в четвертый участок Нарвской части и постарайся выяснить, кому точно, понимаешь, точно, принадлежит пустырь у сгоревшего завода Глебова? Справишься?

- Постараюсь.

- Тогда вечером жду у себя. Да… - Пластов достал пять рублей, сунул в руку упиравшегося Хржановича: - Держи, держи… Знаю, ты без копейки. Много ссудить не могу, сам ограничен, но, думаю, на несколько дней тебе хватит.

- На несколько дней! Да это ж целое богатство! - Хржанович наконец смирился. - Я отдам.

- Ладно, сочтемся. Действуй, вечером жду.

8

В нотариальной конторе, подписав договор и обменявшись с Глебовым рукопожатием, Пластов попросил владельца завода уделить ему полчаса для разговора где-нибудь на улице. Когда они уселись на скамейку в скверике у Казанского собора, адвокат без обиняков спросил:

- Николай Николаевич, может быть, в последнее время на вашем заводе выпускалось или разрабатывалось что-то особенное? Скажем, что-то, что могло вызвать опасение конкурентов?

- Опасение конкурентов… Опасение конкуренции у нас и у других есть всегда. Но ничего, как вы сказали, такого уж особенного, такого, чтобы из-за этого поджигать завод, у нас не производилось.

- Я слышал о неких генераторах УМО, над которыми работал инженер Вологдин. Как я понял, они не могли вызывать ничьей зависти?

- Да, конечно, это довольно обычные машины.

- Еще я слышал в последнее время Вологдин работал на заводе над каким-то изобретением?

- Изобретением? Первый раз слышу о подобном.

- Николай Николаевич. Поймите меня правильно: иногда ложь бывает доброй, даже благородной. Но сейчас, когда мы с вами вступаем в схватку, причем, очень похоже, в схватку тяжелую, - может помешать и она.

Глебов смерил Пластова взглядом, улыбнулся:

- Дорогой Арсений Дмитриевич, посудите сами: какой смысл мне вас обманывать? Во-первых, кто вам сказал об этом изобретении? Неужели сам Вологдин?

- Нет. Признаюсь, услышал я об этом случайно и от человека не очень компетентного.

- Это и видно. Действительно, Вологдин в последнее время на моем заводе работал над усовершенствованием обычного генератора, стараясь довести частоту тока до нескольких десятков тысяч периодов. Если бы это удалось в дальнейшем можно было бы использовать такой генератор в радиотехнике. Но, поверьте, я пока никаких видимых результатов не заметил. Мне пришлось даже приостановить кредиты. - Глебов развел руками. Так что, сами видите, до таких громких слов, как «изобретение», еще далеко.

- А… Что вы скажете о самом Вологдине?

- Только хорошее. Очень старательный, способный молодой инженер. Отличный конструктор и расчетчик и, что важно, наделен деловыми качествами. - Побарабанил пальцами по скамейке. - Как вы, надеюсь, поняли из проспекта. И, естественно, Вологдин занимает высокое положение на заводе.

- Да, я это заметил. Николай Николаевич, рад, что наши деловые отношения начались. Хотел бы поддерживать с вами все время тесную связь, как это лучше сделать?

- Завод сгорел, и мне пришлось снять на Литейном временное помещение под контору. - Глебов достал визитную карточку, набросал исправления. - Это около ресторана «Рондо», вот адрес и телефон. Обычно я нахожусь там от девяти до шести. В другое же время рад буду принять дома.

- Спасибо. - Пластов спрятал карточку.

- В контору можете приходить без звонка, я предупрежу делопроизводителя. Он будет пропускать вас вне очереди. И вообще выбирайте любой вид связи, как вам удобней.

- Что ж, тогда последний вопрос: полиция к вам уже обращалась?

- Сразу же после пожара я имел беседу с одним из прибывших полицейских чинов.

- О чем вы говорили?

- Полицмейстер задал несколько обычных в таких случаях вопросов. Затем, уже во вторник, меня навестил следователь четвертого участка Нарвской полицейской части.

- Простите, как вел себя следователь? Вопросы не носили пристрастного характера?

- Нисколько. Наоборот, на мой взгляд, поведение следователя дало понять: он целиком убежден, что это несчастный случай.

- Выходит, вопрос о сторожах и покупке нефти впервые вытащило на свет лишь страховое общество?

- Именно так.

- На будущее, если к вам обратится следователь, скажете, что будете отвечать лишь в присутствии адвоката, и тут же вызывайте меня.

- Хорошо, так и сделаю.

Простившись с Глебовым, Пластов отправился на Морскую, 37, в известное всему Петербургу представительство страхового общества «Россия». Поднявшись на второй этаж, без колебаний открыл дверь с медной табличкой: «Главный юридический консультант А. С. О. «Россия» с. с. О. Ю. Защипин». При виде вошедшего Защипин изобразил радостное удивление, на секунду приподняв над столом обе руки:

- Арсений Дмитриевич, вас ли я вижу? Рад, рад… Прошу! Как ваши дела? Надеюсь, прекрасно?

Подтекст фразы Пластов перевел легко: «Жалкий неудачник, понимаю, ты делаешь безнадежную попытку. Запомни: мое время дорого». Подумал: за этим человеком с непроницаемыми глазками стоит очень много. Не только поддержка мощной организации, но и сложившиеся обстоятельства. И все-таки посмотрим, кто кого.

- Орест Юрьевич, рад сообщить, что представляю интересы фирмы Глебова. Буду краток. Насколько мне стало известно, в правлении общества есть сомнения по поводу выплаты фирме страхового вознаграждения?

- Есть, и очень серьезные.

- То есть общество ставит под сомнение непроизвольный и стихийный характер постигшего завод бедствия?

Глаза Защипина ничего не выражают. Что ж, подумал Пластов, попробуем немного раскачать эту каменную глыбу. Трудно, но мы ведь тоже не лыком шиты.

- Именно так.

- Так вот: я самым тщательным образом ознакомился с этим делом. Известны мне и ваши претензии к фирме, и так называемые «доказательства», говорящие якобы о преднамеренном поджоге. Тщательное изучение позволило мне прийти к единственному выводу: фирма «Н. Н. Глебов и К°» не имеет к возникшему на заводе пожару никакого отношения. В силу этого, как лицо, уполномоченное фирмой, я требую немедленной выплаты оговоренного в страховом полисе вознаграждения.

Защипин улыбнулся:

- Браво… Наступление - лучшее оружие? Но у нас прямо противоположное мнение.

- Подождите, я не договорил. Я предлагаю страховому обществу не совершать опрометчивых поступков. В противном случае… - Он нарочно замолчал.

- Что же будет в противном случае?

- В противном случае, дорогой Орест Юрьевич, я буду вынужден выдвинуть против страхового общества «Россия» иск и начать процесс, который, безусловно, будет выигран. Как вы отлично понимаете, это значит - общество «Россия» понесет серьезные материальные потери в виде судебных издержек.

Защипин откинулся на стуле:

- Арсений Дмитриевич, у меня не так много времени, как вы думаете, поэтому коротко изложу основную позицию общества «Россия» по этому вопросу. Она проста и убедительна: есть ряд абсолютно неопровержимых доказательств, что завод был подожжен с целью получить страховку. Мы предъявили эти доказательства фирме «Н. Н. Глебов и К°», предложив ее владельцу полюбовное соглашение: отказ от страховки со стороны фирмы Глебова и отказ от судебного процесса - с нашей. Если отказа от страховки не последует, мы просто вынуждены будем начать тяжбу.

- Как вижу, Орест Юрьевич, вы удивительно недооцениваете обстановку.

- Мне кажется, наоборот, вы недооцениваете обстановку. - Защипин мягко прищурился. - Посмею полюбопытствовать: вы пришли только затем, чтобы все это высказать?

- Почти. Правда, я хотел бы задать еще один вопрос. Не кажется ли вам странным одно обстоятельство: пожар случился в воскресенье, сегодня четверг… Для того чтобы выяснить, хотя бы приблизительно, причину возникновения пожара, нужно, как минимум, дней десять, так ведь?

Защипин бесстрастно ждал; Пластов продолжил:

- И то при условии необычайно расторопной работы? Но получается - доказательства, которые вы предъявили Глебову в среду утром, вы имели уже во вторник? Такая расторопность настораживает, а, дорогой Орест Юрьевич?

Юрисконсульт отставил пресс-папье.

- Не вижу в этих обстоятельствах ничего странного. Любое страховое общество имеет право принимать любые меры, защищающие его интересы. Так как мы не любим основываться на слухах, то лишь заглянули в понедельник в конторские книги. Там были скрупулезно зафиксированы все доказательства. Вы удовлетворены?

- Орест Юрьевич, доказательства, которые можно получить, лишь мельком глянув в конторские книги и часок простояв среди рабочих, не удовлетворят ни суд, ни экспертов. И вы это отлично знаете. Я прощаюсь и на прощание хочу сказать: главной бедой в процессе, который будет начат против страхового общества «Россия» и, вне вякого сомнения, выигран, окажутся не судебные издержки. Главным убытком станет моральный, а значит, и материальный урон, который понесет страховое общество, потеряв после процесса тысячи потенциальных клиентов. Имею честь. - Кивнув, он вышел из кабинета.

9

От Морской Пластов доехал по Невскому до Садовой и там пересел на трамвай, идущий к Петроградской стороне. Кажется, первый его поединок с Защипиным не принес перевеса ни одной из сторон - и все-таки он добился того, чего хотел. Наверняка до его визита общество «Россия», в случае, если Глебов не захочет отказываться от страховки, готово было начать процесс хоть сейчас. Теперь же, если характер неторопливого и осторожного Защипина не изменился, вряд ли иск будет возбужден в ближайшие десять дней. Значит, у него есть время.

Сойдя на Петроградской, Пластов вошел в то же самое кафе на Большом проспекте, сел у окна и стал ждать. Сегодня ему повезло больше. Минут через сорок в дверях конторы Трояновского он увидел Тиргина. Выйдя из кафе, Пластов перешел улицу и двинулся навстречу. Столкнулись они через несколько шагов; Пластов тут же изобразил радостное изумление, Тиргин вздрогнул:

- Арсений?

Так как он не ожидал увидеть бывшего сокурсника, то растерялся, и Пластов это отлично понял.

- Владимир! Друг ситный! Тебя ли я вижу? Вот это встреча! - Картинно заиграв бровями, стиснул руку помощника адвоката, потащил за собой, не давая опомниться. - Это просто судьба… Выглядишь ты на редкость прекрасно… Ну-ка, давай, давай, в это кафе. Небось тут обедаешь, признайся? Тут, тут, где же тебе еще обедать… - Он втащил Тиргина в кафе, усадил за столик. - Ну как? Что нового? Да не молчи ты, Владимир, ради бога! Что с тобой?

Тиргин вымученно улыбнулся:

- Нет… Ничего… Просто устал немного сегодня… Ты… что сейчас делаешь?

- В каком смысле?

Тиргин вгляделся, не понимая, издевается ли над ним Пластов или говорит серьезно.

- В смысле - как у тебя с работой?

- А, с работой?

- Да, с работой.

- А что тебя интересует насчет работы? - Пластов показал официанту принесите кофе.

- Ну, ведешь ли ты какое-то конкретное дело?

- Дело? Нет. Наоборот, совершенно без работы. - Пластов, изобразив крайнюю заинтересованность, сказал шепотом: - Слушай, Владимир, может, что-нибудь подкинешь? Ты ведь большой человек, а? Служишь у Старика? Я ведь знаю, там всегда есть чем подкормиться? Да не молчи ты, Владимир, ради бога, ну? Какую-нибудь пустяковину, бракоразводное что-нибудь, учти - мы люди не гордые. А я со своей стороны, уж не волнуйся, в долгу не останусь. А, Владимир?

Тиргин молчал, все еще не понимая, далеко ли здесь до шутки. Продолжая улыбаться, Пластов резко переменил тон, зло прищурился:

- Слушай, тля, ты что, на сговор с Трояновским пошел?

Тиргин, застигнутый врасплох, ничего не понял; его лицо вытянулось:

- Я?

- Ты! Делаешь меня пешкой? Да не молчи, говори правду, личинка бесцветная! Зачем подсылал ко мне клиентов?

- Да ты что? О чем ты говоришь, Арсений? - Тиргин побледнел. - Что ты, на какой сговор? О чем ты говоришь?

- Червяк! О том говорю, что ты подослал ко мне Глебовых!

- Я? Арсений! Это совсем не то! Да я…

- Что - я?

- Я просто хотел тебе помочь!

- Запомни, Тиргин, ты еще младенец, чтобы меня обманывать! Помочь?

- Но я не обманываю, клянусь тебе!

- Обманываешь, обманываешь. Хочешь - объясню механику?

- Да нет тут никакой механики! - Тиргин достал платок, осторожно промокнул на лбу пот. - Нет, Арсений, ты ошибаешься!

- Есть, есть. Слушай: Трояновский по какой-то причине отказался вести дело Глебова. Так как ему важно было, чтобы, обратившись к другому адвокату, Глебов дело все равно проиграл, он подучил тебя сплавить клиента мне. Что ты, ничтоже сумняшеся, и сделал.

- Арсений, клянусь, ты ошибаешься! Все не так, сейчас я тебе объясню!

- Он объяснит… Слушай, зачем ты шпионил, когда первый раз подослал ко мне Глебова?

- Я не шпионил!

- Да? А кто стоял внизу в подъезде? Может, и, когда Лиза пришла, ты тоже стоял?

- Да нет! Это так получилось! Я хотел убедиться…

- В чем ты хотел убедиться?

- Что Глебов придет к тебе.

- Зачем?

Тиргин вытер платком шею:

- Затем, что я волновался.

- Что это тебя так взволновало?

Подошедший официант поставил кофе и ушел. Тиргин спрятал платок.

- Ты не даешь мне говорить, Арсений. Дай мне сказать.

- Пожалуйста, говори.

- Так нельзя. Нужно поговорить спокойно.

- Говори, я слушаю.

- Дело в том… - Тиргин тронул чашку. Дело в том, что у меня особые отношения с семьей Глебовых.

- Какие?

- Ну… Я бываю у них и… В общем, на днях я собираюсь сделать Лизе предложение.

- Ага. Ну, и что дальше?

Тиргин сделал большой глоток, поставил чашку.

- Дальше… Ты что, не понимаешь? После этого пожара Николай Николаевич может лишиться всего состояния. Всего… А Трояновский не хочет вести процесс. Ну и…

- Почему не хочет?

- Не знаю.

- Врешь!

Тиргин покачал головой:

- Арсений, клянусь тебе, я не вру. Я в самом деле не знаю, почему Трояновский отказался!

Пластов внимательно посмотрел на него, кивнул:

- Хорошо, допустим. Что дальше?

- Дальше я отлично понял: если отказался сам Трояновский, спасти Глебовых может только что-то особенное. Надо было искать выход, и я понял: единственный, кто в сложившейся ситуации может им помочь, - ты. - Тиргин поднял глаза. Это в самом деле так, Арсений.

- Дальше.

- Дальше… Когда я узнал, что ты отказал Глебову… - Тиргин замолчал.

- Понятно. Дальше ты напустил на меня Лизу.

- Я не напустил! Я просто поговорил с ней. Она ведь умная девушка и… - Тиргин замялся.

- Что - «и»?

- Ну, Лизу нельзя, как ты выражаешься, «напустить». Она все делает, как сама считает нужным.

- Ладно, допустим.

- Ты должен мне верить.

- А ты объяснить, почему от дела отказался Трояновский.

Тиргин усмехнулся:

- Арсений… Неужели ты думаешь, я стал бы это скрывать? Клянусь, понятия не имею. Что-то повлияло на него, но что - не знаю.

- Это-то работая с ним без малого двенадцать лет?

- Ну и что? Ты не знаешь его скрытности. Это просто чудовище какое-то, сфинкс. Если он не захочет - из него крохи не выцарапаешь. На том и держится, мне ли тебе объяснять…

Пластов медлил, изучая Тиргина.

- Хорошо. Будем пока считать, что я тебе верю. Пока. И запомни: если я узнаю, что повлияло на Трояновского, это очень может помочь Глебову. Впрочем… - Усмехнулся. - Впрочем, я забыл, ты здесь не помощник.

- Арсений, это ты совершенно напрасно. Клянусь, если я что-то выясню…

- Не выяснишь, не клянись. Карьера для тебя дороже.

- При чем тут карьера?

- При том. Да и ты прав, Трояновский кремень, каких мало.

- Так ты… взялся за это дело?

- Взялся, взялся.

- Что, официально?

- Да, официально. Ладно, свободен. Извини, если чем обидел.

Расплатившись, Пластов вышел из кафе. Уже на улице Тиргин догнал его:

- Запомни, Арсений… Я не строю из себя подвижника, но…

- Но?

- Если что, я к твоим услугам. - Поймав насмешливый взгляд Пластова, добавил: - В известных пределах, конечно. Ты слышишь?

- Слышу, - буркнул Пластов. Посмотрел вслед затерявшемуся среди прохожих Тиргину и повернулся - он обязательно должен был увидеть еще одного человека.

10

Этим человеком был директор-распорядитель завода Гервер.

В переднюю вышел сухой человечек с чуть отвисшими щеками и носом с прожилками; он был тщательно выбрит, короткие усики и бакенбарды ухожены, а волосы расчесаны на пробор и набриолинены. Взяв протянутую визитную карточку, директор-распорядитель тщательно изучил ее, скользнул по адвокату взглядом, кивнул:

- Проходите, господин Пластов. Николай Николаевич Глебов предупредил меня, так что я весь к вашим услугам.

В кабинете Гервер показал Пластову на кресло, сам же, отвернувшись, встал у окна. Вдруг сказал скрипучим голосом:

- Вы знаете, господин Пластов, у меня есть любимая поговорка. Вот она: «Мне не интересно, что вы делали. Для меня важно знать, что практически дала ваша деятельность, каков ее итог?» Так вот, итог деятельности нашей фирмы весьма печален. Полный провал, уничтожение всего, чему мы отдали большую часть жизни, и, скажем прямо, лучшую ее часть. Понимаете, тут и моя вина, я недоглядел. Я ведь директор-распорядитель, моя задача вникать в каждую мелочь. А упустил из виду я именно мелочь… Впрочем, понятно… Бывает, когда дело идет хорошо, когда работа спорится, что-то второстепенное на некоторое время упускаешь. Думаешь: потом, потом, успеется… а ведь видел, видел… Чувствовал: лето, жара, на заводе полно нефти. Надо было организовать людей, рассредоточить горючее, изолировать пресс-шпан. Все думал: завтра, послезавтра, через два дня. Вот и дождался. К тому же я поссорился с Глебовым… Вам это что-нибудь говорит? С тем самым Глебовым, с которым я проработал бок о бок больше десяти лет.

- И… это произошло из-за пожара?

- Да, из-за пожара. Из-за того, что Николай Николаевич… хм, будем говорить так: не очень корректно использовал сложившуюся на заводе обстановку. Простите, господин Пластов, я не хотел бы больше касаться этой темы, но… Но некоторые мои представления подверглись пересмотру. Боже мой, боже мой. У нас были заказы, на заводе подобрался отменный коллектив специалистов, мы были готовы расширять производство, строить новый цех… А, что говорить. Мы смело брались за все новое. Мы дерзали. Чего стоила одна наша испытательная станция! А генератор Вологдина! - Гервер щелкнул пальцами. - Всего этого теперь нет.

Пластов сделал вид, что впервые слышит о генераторе:

- Простите мою неосведомленность, но… Было бы любопытно знать, что это такое? Этот самый генератор… Вологдина, вы сказали?

Гервер будто не замечал его, глядя в одну точку. Пожал плечами:

- Что это такое?.. Как неспециалисту вам трудно будет это понять.

- И все-таки? Это что - генератор УМО?

- При чем тут УМО… УМО - это так, мелочь. Вы можете себе представить, что такое тридцатикратная прибыль?

- Ну, если сделаю усилие.

- В процентах это будет три тысячи процентов чистой прибыли… Представляете?! Три тысячи!

- Да, цифра внушительная. Что… ее должен был принести этот генератор?

- Уже принес! Уже! Принес бы, если бы не пожар!

- Как я понимаю, этот… генератор Вологдина сгорел?

- Весь сгорел! К черту! Остался один кожух! От обмотки, ротора, статора ничего, ни крупинки! Все превратилось в прах!

Пластов пытался понять, что означают все эти разноречивые сведения о некоем генераторе Вологдина. Единственный, кто сказал ему об этом генераторе прямо, - Гервер. Все остальные хотели скрыть сам факт существования генератора, Глебов же попытался всячески этот факт замазать. Возможно, этот генератор никак не связан с пожаром, но для него да и для любого адвоката исчезновение некоего ценного изобретения при пожаре могло бы стать важной деталью при защите.

Расставшись с Гервером, Пластов решил отложить беседу с Вологдиным до завтра и поехал домой. В квартире, на кухне, нашел заботливо приготовленный ужин и придавленную сахарницей записку:

«Арсений Дмитриевич! Несмотря на то что вы запретили мне убирать, воспользовалась оставленным мне ключом и вошла. Господи, до чего вы довели квартиру! Когда убирала, непрерывно звонил телефон. Помня вашу просьбу, не снимала трубку. Правильно? Поешьте, надеюсь, мои «ежики» вам понравятся. Ваша А. П.

P. S. Насчет же каких-то там «долгов» забудьте. Мы ведь с вами старые друзья и добрые соседи, так ведь? А. П.».

Прочитав записку, причем с особой теплотой последнюю строчку, Пластов принялся за «ежики». Закончить ужин он не успел - раздался звонок в дверь. Это был Хржанович.

После того как усталый ученик плюхнулся на стул, Пластов прежде всего заставил его доесть все, что осталось в кастрюле, и налил чаю.

- Ну что? Ушел от смерти?

- Арсений Дмитриевич, какая там смерть, все было тихо. Только вот… - Хржанович с досадой цокнул языком, узнать я почти ничего не узнал. Собака была убита при непонятных обстоятельствах. Дворник утверждает, что три или четыре ночи перед пожаром она лаяла без причин. Он выходил к будке - там никого не было. В ночь же с субботы на воскресенье он нашел ее с размозженной головой. Вот и все.

- Все, если не считать, что в эту ночь сгорел завод.

- Да, но собачья-то будка не около завода.

- Она около пустыря. Кстати, ты узнал, кому принадлежит этот пустырь?

- Я спросил нескольких жителей дома, а также трех окрестных дворников. Судя по их высказываниям, пустырь ничейный, точнее, принадлежит городским властям.

- Высказывания меня не интересуют, надо было убедиться в этом документально. Был в четвертом участке Нарвской части?

- Был, но там меня не очень-то вежливо приняли.

- Надеюсь, не назвал свою фамилию?

- Нет, сказал, что работаю в газете «Петербургский листок». Чиновник разговаривал со мной холодно. Сначала он убеждал, что участок принадлежит городским властям, когда же я попросил показать прикрепительную - сослался, что она далеко. Я стал объяснять ему, что факт принадлежности земельных участков не может быть тайной, он ушел и, вернувшись, сказал, что бумаги показать не может.

- Плохо… Хотя, может, и не так уж плохо.

- Но мы ведь можем послать официальный запрос?

- Можем, но ответ в лучшем случае придет через месяц. В нашем же распоряжении гораздо меньше - дни. Думаю, в конце концов мы это выясним. Что с Ермиловым? Был у его жены?

- Как вы посоветовали, представился налоговым инспектором. Она довольно охотно впустила меня к себе, мы долго беседовали. Судя по рассказам Ермиловой, муж ушел с завода, получив более выгодное предложение. Она объяснила, теперь ее муж служит сторожем на какой-то ферме.

- Что еще за ферма?

- Муж не уточнял. Так что она сама не знает. Ферма, и все.

- От кого же Ермилову поступило это предложение?

- Как я ни старался, выяснить не удалось. Правда, я узнал, что Ермилову, перед тем как предложить эту работу, дали солидный задаток. Видимо, он и соблазнился задатком. Ермилов обещал, что скоро вышлет жене адрес.

- Обещал в письме?

- Нет, перед тем как уехать. Писем она от него не получала, получила только денежный перевод, двадцать рублей.

- Давно?

- Около недели назад.

- Что ж, хоть что-то… - Пластов задумался. - Черт, как бы нам выяснить, где эта самая ферма. Вот что, Вадим, придется тебе заняться поисками Ермилова вплотную. Бывший сторож нам очень нужен.

В спальне, уже раздевшись и накрывшись одеялом, Пластов услышал телефонный звонок. Снял трубку:

- Да? Пластов слушает!

Голос был шуршащим, тихим, как ему показалось, говорили почти шепотом:

- Арсений Дмитриевич, простите, что звоню так поздно… Это Лиза Глебова, вы помните?

- Да, Лиза, конечно, слушаю вас… Что-нибудь случилось?

- Я вам звонила днем, но вас не было… Я помню, вы предупреждали - никто не должен знать… Сейчас у телефона никого нет, поэтому я звоню…

- Так что случилось?

- Сегодня у папы был один человек… Отец его не принял… Так вот, этот человек обязательно хочет со мной встретиться… Как я поняла, это из-за отца… Сейчас нет времени объяснять… Я хотела спросить: нужно ли мне встречаться с этим человеком?

- Прежде всего, что это за человек?

- По-моему, журналист. Фамилию не помню, то ли Киреев, то ли Корчеев… Он оставил визитную карточку, но она лежит у отца.

- Не хватало еще журналиста, подумал Пластов. В трубку же сказал:

- Очень хорошо, Лиза, что вы мне позвонили. Ничего пока не предпринимайте, завтра мы должны обязательно встретиться. Вы можете?

- Могу. Когда?

- Лучше пораньше, скажем, часов в одиннадцать утра. Вас устраивает?

- Устраивает, я встаю рано. А где?

- В каком-нибудь известном нам обоим и неприметном месте. Какое кафе в центре вы знаете?

- Ну… я не очень их знаю. На Владимирском, по-моему, есть «Коломбина». Ой, сюда идут…

- Понимаю. Значит, завтра в одиннадцать в «Коломбине». Да, если удастся, попробуйте заглянуть в визитную карточку. Мне хотелось бы знать фамилию журналиста.

- Хорошо… Всего доброго, извините…

Пластов положил трубку и, уже засыпая, подумал: что могло быть нужно журналисту от владельца сгоревшего завода?

11

Утром, проводив с напутствиями Хржановича, Пластов, прежде чем выйти из дому, позвонил в контору Глебову. Трубку снял делопроизводитель; адвокат попросил передать главе фирмы, что пока помощь ему не нужна, все идет так, как и должно идти. Перед тем как повесить трубку, поинтересовался: будет ли сегодня инженер Вологдин, ему нужно с ним встретиться. Услышал, что его просьбу обязательно передадут Вологдину. Условившись с делопроизводителем, что они свяжутся днем, Пластов уже без десяти одиннадцать был в «Коломбине».

Раньше в этом кафе он бывал разве что в годы студенчества. «Коломбина» считалась одним из самых модных заведений, местом вечерних встреч золотой молодежи и артистов. Сейчас здесь было пусто; рассеянно помешивая ложечкой кофе со сливками, Пластов изучал оживающий за окном утренний Петербург, проезжающие мимо трамваи и пролетки, неторопливых летних прохожих. Вдруг понял: он ждет Лизу с нетерпением, - и без всякой радости усмехнулся. Подумал: он достаточно опытен, чтобы не тешить себя иллюзиями, у Лизы есть не только официальный жених, но и тот, кто ей нравится. Он же здесь лишний, жаль, но такова жизнь.

Войдя в кафе без пяти одиннадцать, Лиза сразу же увидела его, улыбнулась; придерживая шляпку С кружевами, стала пробираться между столиками. Одета она была по современной моде - идти мешала узкая, не доходящая до щиколоток юбка, троттер. Пластов отодвинул стул, помог сесть; присев, девушка нахмурилась. Кажется, еще не решила, как себя с ним вести. По-детски покачала головой:

- Вы не сердитесь?

- Почему я должен сердиться?

- Вытащила вас утром, наверняка у вас много дел. А вчера разбудила ночью.

- И правильно сделали. Я адвокат, взявшись за какое-то дело, я уже не принадлежу себе.

- Но… Может быть, то, из-за чего я вам позвонила, и не относится к делу?

- Сейчас увидим. Вы узнали фамилию журналиста?

- Представляете, эту визитную карточку отец выкинул утром в мусорную корзину. Пришлось копаться… Но вы не волнуйтесь, она чистая… Там была только бумага.

Взял из рук Лизы визитную карточку. «Петр Константинович Коршакеев. Журналист». Домашний адрес и телефон, без указания места работы. В какой-то определенной редакции не служит, свободное перо. Лиза наивна, но она не из тех, кто отступает. Хорошо, он откроет ей все.

- Буду говорить, предполагая самое худшее, так что делайте на это скидку. Даже бесстрастные сообщения вызвали вокруг фамилии вашего отца ажиотаж, теперь же представьте: завтра или послезавтра в одной из газет появится фельетон с намеком - ваш отец поджег завод умышленно. С целью получить страховку. Представляете?

- Но… как же может появиться такой фельетон? Ведь папа… Разве папа в чем-то виноват?

- Не виноват. Но тот, кто хочет очернить вашего отца, бьет на другое. Сила печатного слова такова, что после фельетона никого уже не будет интересовать, кто виноват в действительности. Это будет сенсация, публика же очень любит сенсации.

- Но ведь можно дать опровержение? Даже привлечь к суду, по-моему?

- Даже если вы добьетесь публикации опровержения, что сомнительно, оно не поможет. Что же насчет суда… Если в фельетоне будет только намек без прямых обвинений, в юридическом смысле для автора это почти безопасно. Появятся ссылки на авторскую фантазию, свободу слова, и у нас не будет даже повода возбудить иск.

- Но… папу ведь все знают?

- Знают десятки людей, очень ограниченный круг. Деловой мир, родственники, знакомые. После же фельетона уже не десятки, а тысячи людей будут повторять одну фразу: а, это тот Глебов, который поджег завод? - Увидев, как Лиза побледнела, поднял руку: - Уверен, ваш отец ни в чем не виноват. Но вы не знаете, какая это страшная вещь - пресса.

Лиза вдруг сморщилась, стукнула кулаком по столу:

- И что… Все это хотел он? Этот мерзавец?

- Лиза, успокойтесь. Я же сказал, все это случится лишь в одном случае - если мы будем предполагать самое худшее. Главное сейчас узнать, что хотел от отца этот Коршакеев. Вообще - на чем вы с ним расстались?

- Он сказал, что позвонит, чтобы условиться о встрече.

- Как только Коршакеев вам позвонит, сделайте вид, что не подозреваете его ни в чем дурном. Думаю, он будет настаивать на встрече. Что ж, скажете, что в принципе вы можете с ним встретиться. Когда мы придем вдвоем и вы представите меня как кузена, это будет выглядеть естественно. Девушка вашего круга не может прийти на первое свидание одна. Ну а когда мы останемся втроем, я уже буду кое-что про него знать и он обязательно себя выдаст. Как план?

- Замечательный… - Лиза тронула шляпку. Мы ему покажем!

- Лиза, запомните: это совсем другой мир, безжалостный и жестокий. В этом вы еще убедитесь. С Коршакеевым вы должны выглядеть этакой тихоней, скромницей. Может быть, даже увлеченной им.

- Увлеченной у меня не получится. Но если, как вы говорите, он хотел опорочить отца, как он мог искать встречи со мной?

- Почему бы и нет? Ваш отец ему отказал, тут как раз подвернулись вы… Во-первых, он рассчитывал незаметно выудить из вас нужные детали, во-вторых, вы прекрасная дополнительная мишень. Этические же проблемы в своем фельетоне он решил бы одной фразой. Скажем: «Многое мне сообщила и единственная дочь господина Глебова, кстати, согласившаяся разделить со мной досуг в одном из увеселительных заведений».

Лиза побледнела:

- Этого не может быть… Это было бы… Простите, это было бы самым настоящим свинством! Недостойным человека!

- Ну вот. Теперь я жалею, что сказал вам все это. Лиза, запомните, это всего лишь мои предположения. Вообще же будем готовы ко всему… Может быть, наоборот, нам предстоит радоваться, если предположения не подтвердятся. Хорошо?

- Хорошо. - Потерла кулаком лоб. - И все-гаки какая мерзость. Простите.

- Ничего. Значит, как только Коршакеев позвонит - назначьте ему встречу и тут же сообщите мне. Если по телефону меня не окажется дома, тогда… тогда вам придется подъехать к моей квартире и бросить в щель записку.

- Хорошо, я так и сделаю.

Расставшись с Лизой, он позвонил в контору Глебова и услышал, что Валентин Петрович Вологдин будет весь день у себя. Если господину Пластову удобно, он просил бы навестить его по адресу: Съезжинская, дом девятнадцать, квартира двадцать восемь.

12

Квартира, в которую Вологдин впустил Пластова, явно была снята с учетом экономии средств. Прихожая была небольшой, кухня крохотной; в одной из двух комнат, судя по видневшемуся в дверной щели застеленному дивану, Вологдин спал, в другой, куда вместе с хозяином вошел Пластов, работал. Стоящий здесь у окна стол был завален книгами, журналами, чертежами; в небольшой закуток между столом и стеной втиснута развернутая к свету чертежная доска с только что начатым рисунком. На стене в этой комнате висел круглый медный барометр; в углу мерно тикал маятник огромных настенных часов, поставленных прямо на пол. Пропустив адвоката, Вологдин, как показалось Пластову, не очень любезно кивнул на один из двух свободных стульев. Подождал, пока гость сядет, занял второй стул, тряхнул головой, будто отгоняя что-то. Кажется, подумал Пластов, разговора сегодня может не получиться, по крайней мере откровенного разговора, ради которого он пришел. К тому же неясно, с чего лучше начать, может быть, лучше сразу взять быка за рога?

- Валентин Петрович, я хотел бы поговорить начистоту.

Вологдин удивленно огляделся; помедлив, кивнул, будто не понимая:

- Слушаю? Вы все о том же? О пожаре?

- Нет, не о пожаре.

На Вологдине была рубашка с распахнутым воротом н домашняя куртка; помедлив, он рванул ворот рубашки, будто тот ему жал:

- Простите, о чем же? По-моему, вряд ли у нас могут быть другие темы? Или я ошибаюсь?

Уж если начинать, так начинать.

- Валентин Петрович, если вам нетрудно, расскажите о вашем высокочастотном генераторе?

- О чем?

- О высокочастотном генераторе. Ради бога, простите, но вынужден добавить: том самом, который сгорел. И существование которого вы пытались скрыть от меня вместе с Василием Васильевичем Субботиным.

Некоторое время Вологдин смотрел на Пластова, будто не понимая, о чем тот говорит. Неожиданно лицо инженера потемнело, он цепко ухватился за край стола:

- Слушайте, что вы себе позволяете?

В глазах его вспыхнул гнев настолько сильный, что Пластов на секунду растерялся.

- Подождите… - начал было он, но Вологдин движением руки остановил его:

- Милостивый государь, какое вам дело до моего высокочастотного генератора? - Помедлив, его щеки вдруг стали белыми, он отчеканил: - Какое вам, сударь, до э-то-го де-ло? Ка-ко-е?

Пластов попытался было перебить, но Вологдин, хлопнув ладонью по столу, закричал фальцетом:

- Молчите! И не лезьте! Не лезьте, я вам говорю! Не смейте лезть туда, где ничего не понимаете! Не смейте! - Вскочил, подошел к окну. Сказал, не оборачиваясь, свистящим шепотом: - Не смейте этого трогать, слышите?

Это касается только меня! Только меня, и никого больше! - Резко развернулся, крикнул, побагровев: - Вы поняли меня, милостивый государь? Не трогайте это! И вообще не трогайте! Если у вас нет других вопросов - все! Я вас не держу! Слышите не держу!

Пластов молчал. Вологдин вдруг снова уцепился рукой за край стола, будто пытаясь удержать себя. В тишине громко скрипел маятник, отсчитывая время; казалось, оба они сейчас заняты только тем, что внимательно вслушиваются в щелканье балансира. Наконец Вологдин слабо стукнул кулаком по столу, прижался к руке лбом, зажмурился, сказал устало:

- Этого еще не хватало. Ради бога, простите. Я просто не выдержал. Я не могу больше, понимаете, не могу.

В полной тишине встал, подошел к окну. Тронул один из чертежей, спросил глухо:

- Знаете, сколько вариантов проекта я сделал?

Опять стало слышно, как тикают часы. Пластов не понимал, что именно сейчас имеет в виду Вологдин, но тихо спросил:

- Сколько?

Вологдин долго стоял молча, будто пытаясь вспомнить.

- Свыше ста. Я чертил ночами, переделывал, откладывал и чертил снова. Засыпал и опять вскакивал, если что-то приходило в голову. Ведь все приходило не сразу… Совмещенный корпус… Гибкий вал… Шелковая изоляция… Поймите. - Вологдин повернулся, его глубоко запавшие глаза мучительно сощурились. - Поймите, последние месяцы, когда я наконец приблизился к окончательной формуле, во мне вдруг все перевернулось. Все, вы понимаете? Вы должны это понять, я вижу - должны понять… Наконец-то я поверил в себя. Я стал другим человеком, совсем другим. Все вокруг ожило. Если раньше все было раздробленным, несобранным - вдруг все стало цельным, единым. И мир стал цельным. Ведь я никогда раньше не занимался радиотехникой. Я был просто студентом… Потом оставили при университете. Но так… не знаю даже почему. Я считал все это подарком судьбы. Да и вообще я не верил, что смогу когда-то что-нибудь сделать в науке… Да и не только в науке. Вообще где бы то ни было. И вдруг… - Сморщился, как от боли. - Вдруг я создал этот генератор. Не знаю, что это было, наитие, озарение, что-то другое - но я его создал! Создал. Он стоял на испытательном стенде. Стоял живой, теплый, без единого изъяна, понимаете? Несколько дней я вообще не подпускал к нему никого. И сам его не трогал - только смотрел! Вы понимаете это? - Вологдин опустил голову, тяжело пригнулся, будто его действительно что-то тянуло к земле.

- Понимаю, - сказал Пластов.

Инженер выпрямился, вздохнул:

- Ну вот. А потом я уехал ненадолго, всего на четыре дня… Я хотел остыть, так бывает. Чтобы потом вернуться к тому, что я создал. Но когда вернулся - ничего уже на было. Ничего. Все сгорело.

Рассеянно потрогал бумаги, улыбнулся через силу:

- Впрочем; простите. Может быть, вы чего-то хотите? Чаю? У меня есть чай. Правда, я заварю?

Нет, нет, Валентин Петрович. Спасибо.

- Н-ну… Пожалуйста. - Инженер пожал плечами, подошел к барометру. Как хотите. А то… - Задумался. - Пустота. Понимаете, теперь внутри, во мне, осталась только пустота. Я пустой, совсем пустой, выхолощенный, понимаете? Если бы еще был завод… Я постарался бы пересилить себя… Попробовал бы что-то сделать… И… Не знаю, загадывать трудно… но если бы повезло, может быть, я бы его и восстановил…

Генератор?

- Да, генератор, хотя… все уже не то. Нет уже того порыва. Но, повторяю, я постарался бы себя пересилить. Но теперь ведь нет и завода, так что все бессмысленно. Все. - Повернулся. - Собственно, Арсений Дмитриевич, наверное, бессмысленно и то, что я вам это говорю?

В- се это далеко не бессмысленно. Далеко не бессмысленно. Как бы вам объяснить… Пропажа вашего генератора и стоящая передо мной цель… Передо мной как адвокатом эти два предмета могут быть связаны.

- Не понимаю.

Простите, ведь вы заинтересованы, чтобы Глебов получил страховку?

- Н-ну… В общем, конечно. Если Глебов ее получит… Я с ним не говорил на эту тему… Но не исключено, что он купит новый завод.

- Ну да. И вы сможете снова заняться… своим генератором.

- Не знаю. Что об этом говорить. Во-первых, глупо только говорить. Во-вторых, признаюсь, сейчас просто не хочется. Я всегда сторонился грязи. А это, по-моему, как раз самая грязь.

- Подождите, Валентин Петрович. Может быть, вы правы, это и грязь. Но… Вы сказали, что когда-то не верили, сможете ли что-то сделать в науке. Но ведь я тоже, когда взялся защищать интересы Глебова, не верил, что смогу чего-то добиться. Я и сейчас в это не верю. Но ваш генератор… Понимаете, когда к противопожарной обстановке добавляются улики вроде сторожа и нефти, о чем мы уже говорили… то надежды, что страховка будет выплачена, почти нет. Но генератор… Простите, генератор меняет дело. Существенно меняет.

- Не понимаю, при чем тут мой генератор?

- При том, что он… вернее, его пропажа может стать очень веским доводом на суде. Веским - в нашу пользу. Кстати, хоть что-то от этого генератора сохранилось? Не мог же он сгореть без остатка?

- Сохранились жалкие обломки. Кожух, станина.

- Эти обломки было бы очень неплохо представить в суд. Если дело дойдет до процесса. Согласитесь, одно дело объяснять судьям что-то на словах. И совсем другое - показать вещественные улики. Как говорится, вопиющие… Какого размера ваш генератор?

- Около метра в длину. В высоту сантиметров семьдесят.

- Отлично… Простите, может быть, это звучит бестактно, но наверняка вид обгоревшего прибора создаст нужный эффект. Все-таки где они, эти останки?

- Честное слово, мне неприятно обо всем этом говорить.

- Понимаю, Валентин Петрович, очень хорошо понимаю. Еще раз простите, но уж так получается, что сейчас наши интересы противоположны. Они что, эти останки, на заводе? На этом… стенде?

- Видите ли, я приехал в Петербург во вторник, когда все было кончено. Но… Субботин, успевший к месту пожара одним из первых, как только все потушили, сразу кинулся к испытательному стенду. И… несмотря на то что от генератора остались обломки, тут же перевез все. что осталось, к себе.

- Куда именно «к себе»? Домой?

- Он поместил станину и кожух во дворе, в сарае. Объяснил, что не мог смириться с пропажей. Я его отлично понимаю: Василий Васильевич хотел сохранить хоть что-то. Хотя… Ясно, что обгоревший кожух не представляет никакой ценности.

- Это очень хорошо. Извините еще раз, Валентин Петрович, но других слов у меня пока просто нет. Экспонат для суда прекрасный. А… что, собственно, представлял собой этот генератор? Меня интересуют не технические тонкости - откуда возникла сама его идея?

- Изготовить генератор попросило Морское ведомство.

- Он что… был им очень нужен?

- Н-ну… это долгий, трудный, а главное - очень специальный разговор. Может быть, ограничимся моим первым ответом?

- Можем ограничиться. И все-таки, вкратце?

- Хорошо, попробую вкратце. Об изобретении радио Александром Степановичем Поповым вы, конечно, слышали?

- Безусловно.

- Поясню: открытый Поповым принцип радиосвязи прежде всего был использован для нужд военно-морского флота… Так вот, одно время радио выполняло нужную для флота функцию, но потом… При всех достоинствах оно обладало серьезным недостатком: связь могла действовать лишь на небольших расстояниях. Ее даже назвали «рейдовая радиосвязь». - Забывшись, спросил сам себя: - В чем же была причина недостатка?..

- Да, в чем? - повторил Пластов.

- Причина… причина была в том, что Александр Степанович предложил возбуждать высокочастотные колебания искрой… Сможете запомнить слово «искра»?

- Без сомнения. Искра, так ведь?

- Так вот: при излучении радиосигнала искра при всей ее пользе не могла дать антенне достаточной мощности, а главное - она не могла дать направленности. Поэтому все радиосигналы принимались, да и сейчас принимаются, лишь на коротких расстояниях. Флоту же, настоящему боевому флоту, как воздух нужна связь типа радио, но действующая на больших расстояниях. Практически на безграничных.

- Так уж на безграничных?

- Представьте себе, именно на безграничных. Расчет простой: если импульс, выходящий из антенны, будет достаточно мощным и направленным, его сможет принять приемник, находящийся практически в любой точке земного шара.

- Вы говорите какие-то невероятные вещи.

- Тем не менее это факт. Научный, обоснованный расчетами.

- И что… этот ваш генератор мог все это делать?

- Мог.

- Как я понял, он мог возбуждать импульсы любой мощности?

- При дальнейшей разработке и любой мощности. Но что в этом? Теперь его просто нет.

- Подождите. Но ведь это же… Это же что-то сверхъестественное? Валентин Пет…

Вологдин резко повернулся:

- Арсений Дмитриевич, прошу вас, хватит!

- Но простите…

- Хватит, я не могу больше об этом говорить! Хватит, ради бога, умоляю, перестаньте! Вкратце я объяснил - и достаточно! Ну? Давайте о чем-то другом.

Вдруг подумалось: Глебов. Еще не понимая, в чем дело, Пластов почувствовал подвох. Ну да, по всем признакам, Глебов не был заинтересован, чтобы изобретение Вологдина сохранилось. Не был, точно. Вспомнились слова владельца завода: «До таких громких слов, как «изобретение», еще далеко». Раньше он не придал этим словам особого значения, теперь же… Наверняка об отношении Глебова к генератору знает не только он. Значит, всегда найдется свидетель, который подтвердит этот факт в суде. Получается, Глебов просто-напросто подставил его под удар?

Вологдин повернулся:

- Простите, ради бога, давайте о другом. Слушаю вас.

- Давайте о другом. Вопрос важный: какие у вас отношения с Глебовым?

- С Глебовым? Самые нормальные, а что бы вы хотели? Безусловно, я очень благодарен Николаю Николаевичу. Он взял меня на завод, дал хорошую должность, позволил заниматься любимой работой… Собственно, почему вы об этом спрашиваете?

- Видите ли… В разговоре со мной Глебов крайне низко оценил вашу работу. В частности, он сказал: «Это еще нельзя назвать изобретением». В чем дело?

Хозяин квартиры хмыкнул:

- Нельзя назвать изобретением? Ну, ну. А ни в чем. Это личное дело владельца завода. - Скривился: - Думаю, если Николай Николаич хотят-с, оне-с вправе называть мой генератор как угодно. Болванкой, поделкой, машинкой для точки карандашей. Это их святое римское право. И все-таки охулки на руку не положу, лично для меня Глебов сделал много. Как говорится, пригрел и выпестовал. - Приложил обе руки к груди, закачал головой: - Арсений Дмитриевич, рад принять в любой другой раз, но сейчас увольте, а? Отпустите душу на покаяние? Плох я сейчас для расспросов, вы же видите!? Пожалуйста!

13

Выйдя из квартиры Вологдина на лестничную площадку, Пластов остановился. Показалось: кто-то побежал наверх. Прислушался - как будто тихо. Постоял. Все-таки он отчетливо помнит: как только он вышел из квартиры на лестницу, раздались быстрые шаги. Слежка? Нет, вряд ли кто-то следит за ним, скорее играют мальчишки. Подождал, спустился вниз, пошел по Съезженской к трамваю. Стал переходить улицу; мельком повернул голову и снова показалось: кто-то идет за ним. Теперь уже он был настороже; делая вид, что сворачивает к трамвайной остановке, чуть изменил наклон головы, боковым зрением заметил: какой-то человек, шедший метрах в тридцати сзади, скрылся в подъезде. Сама Съезженская пуста, прохожих почти нет, только впереди, на Остановке, оживление. Человек, шедший за ним, спрятался, и нет никакого сомнения: он за ним следит. Причем с момента, когда он вошел в квартиру Вологдина, может быть, и раньше, но с этого момента - точно. Вспомнился пустырь, двое с ножами - они? Не исключено. И все-таки вряд ли, там была глухая пустошь, напали эти двое на него не наверху, а в яме, когда он был надежно скрыт от посторонних глаз. Здесь же открытая улица, впереди люди, можно позвать на помощь. Пока ничего сзади нет, но главное он установил: кто-то за ним следит. Так как сейчас он собирается подъехать к Московской заставе, в полицейскую часть, лучше случая не придумаешь: во-первых, можно проверить, насколько важно для наблюдающего не потерять его из виду, во-вторых, попытаться увидеть, кто же именно этот наблюдающий. Продолжая двигаться к трамвайной остановке, он еще издали заметил трамвай и чуть сбавил шаг. Хвосту сейчас должно казаться - он не собирается сесть. Вот два по-летнему открытых, погромыхивающих на стыках вагона остановились, люди стали выходить - и тут же Пластов побежал. Как будто он рассчитал точно, даже если наблюдающий выбежит, вскочить на подножку трамвая он не успеет. На бегу Пластов услышал звонок кондуктора, толчок буферов, ускорил бег, незаметно нагнул голову и увидел, как сзади, надвинув на глаза шляпу и прикрываясь газетой, из подъезда выскочил человек. Еще прибавил, оглянулся - уйти не удается, человек уже метрах в пятнадцати и продолжает быстро сокращать расстояние. Вскочив в полупустой вагон, Пластов прошел в середину, сел и увидел, как человек в надвинутой на глаза шляпе догоняет трамвай. Вот бежит рядом, держась за поручни.

Лица не разглядеть, ничего общего с теми двумя, единственное - апашский налет придает сдвинутая на нос шляпа. Одет, как обычно одеваются петербуржцы этого возраста из общества: белые брюки, белый жилет, полосатый английский пиджак. Вот пружинно вскочил на подножку, не посмотрев в его сторону, поднялся на заднюю площадку. Отвернулся. Стоит, покачиваясь в такт движению. Пластов сделал вид, что не смотрит туда; конечно, хотелось бы разглядеть лицо, но ничего - посмотрим, как поведет себя этот апаш у Московских ворот. На полицейского филера не похож, тогда кто это? Кажется, взявшись за защиту интересов Глебова, он кому-то очень мешает. Но ведь, в конце концов, он только адвокат, что надо от него всем этим людям? Любопытно: человек, стоящий на задней площадке, все рассчитал, его лица Пластов в любом случае не увидит. Единственное, можно выйти на площадку и спросить напрямик: почему человек за ним следит? Нет, конечно, глупо, в лучшем случае тот ответит, что никому не возбраняется прыгать в отходящий трамвай, но ведь может быть что-то и хуже…

Сойдя у Московских ворот, Пластов замешкался. Повернуть для проверки направо, к сгоревшему заводу? Сейчас день, да и там идут какие-то работы, издали видны люди… Или сразу пойти налево, к полицейскому участку? Решив не мудрствовать, он все-таки пошел налево. Двинувшись по тротуару, оглянулся, кажется, хвоста нет. Да, точно, трамвай ушел, и человека в сдвинутой на лоб шляпе поблизости не видно. Вгляделся в отошедший довольно далеко вагон: кажется, на задней площадке кто-то стоит, но понять кто, невозможно.

14

Пластов, конечно, знал, что адвокаты, ведущие подследственные полиции дела, имеют право обращаться к полицейским только официально. Сейчас же он как раз хотел воспользоваться неофициальными связями, чтобы узнать, какой характер носит ведущееся но пожару следствие. Поэтому в двери четвертого участка Нарвской полицейской части он вошел, улучив момент, когда там никого не было. Пошел по коридору, стараясь не привлекать внимания; стоящему у входа в официальную часть городовому начальственно кивнул. Тот осторожно козырнул, спросил тихо:

- Простите, к кому-с?

Выдержал внимательный взгляд полицейского, доверительно улыбнулся:

- Иван Альбертович у себя?

Полковник Иван Альбертович Лернер был приставом участка; Пластов шел не к нему, просто он знал это имя, как и имя любого из петербургских приставов. Городовой вытянулся:

- Так точно-с.

Пластов двинул бровями: мол, все ясно, - и, чувствуя взгляд городового и показывая, что идет в приемную, на самом деле, скрывшись за угол, свернул в сыскное отделение. Когда-то здесь работал его старый знакомый, скромный полицейский служащий, заведующий уголовным столом Денисов; в свое время Пластов оказал ему услугу и теперь рассчитывал на взаимность. Толкнул дверь и понял, что не ошибся. Кругленький человечек с вспушенными вокруг лысины пшеничными волосами это и был Денисов - поднял голову:

- Арсений Дмитриевич? Никак вы?

- Я, я, Алексей Фомич. Прости, я ненадолго. Вот что, не ты ведешь дело по поводу пожара на заводе Глебова?

В глазах Денисова появился испуг, чиновник машинально закрыл папку.

- Арсений Дмитриевич, простите, я всегда готов помочь, но… Если вы по этому делу… Вы были у Ивана Альбертовича? Дело на особом контроле…

- О-о, даже на особом.

- Да и вообще… - Чиновник прислушался. - Вы его ведете? В пользу?..

Эти два слова - «в пользу» - сразу подсказали Пластову что и как. Уже можно уходить, но он все-таки решил попробовать выжать максимум.

- Алексей Фомич, я веду это дело в пользу фирмы Глебова, но почему же оно на особом? Вы ведь знаете, я - могила.

- А если засекут? - шепотом спросил Денисов.

- Как? - так же шепотом ответил адвокат.

- Вас знают, зайдет начальство что я скажу? Поймут сразу.

- Ничего не поймут. - Встав, Пластов сказал еле слышно: Я все понял, спасибо. Напоследок - кто ведет дело?

- Вел следователь Бромберг, сегодня же… - Услышав шаги по коридору, Денисов застыл.

Прошли мимо.

- Да, сегодня? - переспросил Пластов.

- Сегодня передали следователю по особо важным делам Кухмистрову. Эсэс[2].

- Откуда он? Ваш?

Денисов поднял глаза:

- Из восьмого[3].

Вот и все с терпимым отношением полиции, подумал Пластов. Если дело передают вышестоящей инстанции - это всегда происходит неспроста. Что ж, для него это будет еще одним шагом на пути к разгадке. Трояновский, Коршакеев, теперь - Кухмистров.

- Что - копают против Глебова?

Лицо полицейского страдальчески сморщилось:

- Не знаю. Честное слово… Я бы рад, клянусь.

Глаза чиновника выражали другое. Внимательно изучив этот взгляд, Пластов кивнул:

- Понимаю, понимаю, родной. - Снова шаги в коридоре, и снова мимо.

- Хорошо, теперь у меня к тебе будет совсем другая просьба, совсем другая. Так сказать, из другой оперы. Ты ведь уголовников своих хорошо знаешь? Подведомственных, то бишь Нарвской части?

- Обижаете, Арсений Дмитриевич. Я не только своих, я всех петербургских отлично знаю. У меня, смею думать, лучшая картотека. Да-с.

- Что ж, это прекрасно, если лучшая картотека. Попробуй вспомнить, не водится ли у тебя таких: один рябой, с оспинами, глаза светлые, нос маленький, губы узкие, из растительности усы, как у китайца, редкие, только светлый колер. Второй коренаст, похож на малоросса, нос перебит, волосы темные, глаза тоже темные, на подбородке ямочка. Не знаешь таких?

Некоторое время Денисов сидел, будто бы бессмысленно глядя в стол. Наконец встал, подошел к картотеке, выдвинул ящик, начал, шевеля губами, перебирать досье. Застыл.

- Один рябой, говорите, другой с перебитым носом… Они что… В каких обстоятельствах, простите, вы их узнали?

- Они на меня напали.

- Напали - в нашей части?

- Да, тут недалеко.

- Так, так… Вы говорите, они как будто друг друга знают?

- Да, и по-моему, отлично знают.

- Кто же… Кто же… - Денисов начал рыться в картотеке, изредка показывая карточки Пластову.

Нет, пока на фотографиях, приклеенных в уголках досье, ничего похожего не возникало.

Вдруг Денисов сокрушенно вздохнул:

- Подождите-ка… Как же я сразу не сообразил. Судя по описанию, один из них - Филимон Ганибалов, он же Гунька Хлюст… Гроза местных бандитов… Только эти люди у меня в отдельном ящике, особо… - Чиновник открыл нижний ящик, протянул лист уголовного досье: - Посмотрите, не он?

Пластов взял картонку, вгляделся. Блеклые глаза, усы, темные пятна на щеках. Отпечаток был некачественным, подслеповатым, но адвокат узнал одного из нападавших.

- Кажется, он.

- Тогда вторым должен быть Иван Донцов, он же Ванька Донец. Вот этот? - Делопроизводитель протянул второе досье, Пластов узнал чубатого.

- Точно, этот. Надеюсь, Алексей Фомич, у тебя есть на них материал?

- Материала сколько угодно; по этим двум тюрьма плачет. Что надо-то?

- Надо вот что: задержать их, а задержав, узнать, что они делали на пустыре у завода Глебова.

Денисов помрачнел.

- Если это связано с пожаром - не могу-с. Сами понимаете, это не в моей власти.

- Кто тебе сказал, что это должно быть связано с пожаром? Ты же сам говоришь, материал есть. Наоборот, причина их задержания должна быть как можно дальше от пожара. Понимаешь?

- Н-ну… как будто-с.

- Ну вот. А начнешь допрашивать, выясни ненароком, почему они напали на человека, то есть на меня… Фамилию, сам понимаешь, называть не нужно. И вот что… Попробую объяснить, почему они меня интересуют… Мне кажется, их кто-то подкупил.

- Подкупил?

- Да, подкупил. Опять же, не говори им этого, пусть скажут сами. Понимаешь? Мне важно, чтобы они сами это сказали. А уж как выведать - твоя забота.

- Попробую.

- Попробуй, голубчик. Если выведаешь хоть что-нибудь - окажешь мне бесценную услугу. Ты меня знаешь, я в долгу не останусь. - Пластов шагнул к двери, взялся за ручку: - Спасибо, не взыщи.

- Если встретите кого…

- Само собой, я был не у тебя. - Кивнув, вышел в коридор, прикрыл дверь. Не спеша завернул за угол и, сделав успокаивающий знак городовому, вышел на улицу.

Теперь Пластов знал точно: судя по разговору с Денисовым, до сегодняшнего дня следствие шло обычным путем, но с сегодняшнего будет вестись по-другому. И очень похоже в пользу Глебова. Уверенность, что он на правильном пути, крепла. Все же должно же что-то быть за него. Прикинул: какие-то жалкие крохи. Если все будет, как он ожидает, с Трояновским ему поможет Тиргин, хотя надежда маленькая. Коршакеевым займется он сам с Лизой… Что же касается Кухмистрова - к нему найти подход трудно. Статский советник, да еще из восьмого делопроизводства… Единственная надежда - поговорить с ним лично. Чем черт не шутит, вдруг следователь по особо важным делам выдаст сам себя? Усмехнулся: единственное, что его теперь волнует, - кто за ним следит.

Ближе к вечеру он заглянул в «Троянский конь», кафе недалеко от Литейного, где обычно собирались журналисты. Войдя, поморщился: в «Коне» было накурено и шумно, в конце длинного зала в углу кто-то в полосатых брюках и просторной кофте выступал на эстраде. Выступавший не жалел сил - то и дело приседал, высовывал язык, размахивал руками. Впрочем, этого человека почти не было слышно: большинство в зале, занятые разговорами, не обращали на него внимания. Обходя столы, Пластов оглядел зал; не увидев знакомых, свернул в боковое ответвление. Здесь ему повезло больше: остановившись в проходе, среди немногих сидящих он заметил Четина, репортера судебной хроники, которого хорошо знал. Поднял руку; Четин, необычайно худой человек с живыми глазами и длинными бакенбардами, показал: «Прошу за мой столик!» Когда-то они учились вместе, правда, на разных курсах; в дальнейшем адвокатской карьеры Четин не сделал и ушел в журналистику. Человеком он был способным, но слишком неуживчивым и язвительным, скорее всего именно из-за этого так и не стал юристом. Сейчас Четин сидел, обставившись несколькими бутылками пива; как только Пластов подсел, проворчал:

- Арсений… Наконец-то, как агнец из пламени, хоть один приличный человек. Как ты? Что слышно? Защищаешь людей?

- Не дают, - в тон ответил Пластов. - А ты?

- Я… я - виртуоз последней страницы. - Закрыв глаза, продекламировал: - «Ра-аздавленный машинист! Вчера на путях эспэбэ станции Варшавской жэдэ обнаружен раздавленный насмерть паровозный машинист И. Мосинов! Обстоятельства, при которых он попал под поезд, не выяснены! Тело Мосинова отправлено в покойницкую Обуховской больницы»! А? Как перл?

Пластов кивнул, получив от официанта чашку кофе и блюдце с булочкой.

- Все не так уж плохо, главное - ты ведь здесь не врешь?

- Прекрати свои адвокатские штучки, поговорим о другом. О женщинах, например?

- Охотно, но сначала: ты знаешь такого Коршакеева?

Четин закрыл один глаз:

- Коршакеева?

- По-моему, это фельетонист?

- Послушай, ты обратился не по адресу. Лучше собери всех престарелых матрон с Невского и всех недоучившихся школьниц - они тебе расскажут.

- Он что, ими интересуется?.

- Еще как.

- Неужели до такой степени?

- Стал бы я врать. У тебя с ним дела?

- Может, расскажешь все-таки, что это за человек? Он известен?

- Определенному кругу. Могу живописать, как желаешь: внешне, внутренне?

- Сначала внешне.

- Да, я забыл, ты же не посещаешь рауты, откуда тебе знать Коршакеева.

- Даже так - он бывает на раутах?

- Бывает. Слизняк выше среднего роста с парикмахерской внешностью и идеально подвешенным языком. Прекрасно одевается, альфонс. Знакомится только с теми, с кем это выгодно. Достаточно?

- А в профессиональном смысле?

- Владеет слогом, но не всегда в ладах с принципами.

- А проще?

- Проще - гиена, принюхивающаяся, где пахнет падалью.

- Резко. Не причинил ли он тебе зла?

Четин налил пива, сделал большой глоток.

- Мне? Ты что. Я слишком мелкая цель, для него я не существую - за меня много не получишь.

- Теперь главное, дорогой Четин: на кого он работает? На «Новое время»?

- Не знаю.

- На «Биржевые ведомости»?

- Ни на кого. - Поймав взгляд Пластова, добавил: - Ни на кого, я ж тебе говорю. Кто больше заплатит.

- Четин, родной, мне нужно знать, для какой редакции сейчас собирает материал этот Коршакеев. Поможешь?

- Пас. У меня к нему нет никаких подходов.

- Тогда как это сделать?

- Если серьезно - никак. Коршакеев крутит большие дела, а большие дела, сам понимаешь, требуют тайны. - Сморщился: - Слушай, Арсений, давай все-таки о женщинах.

Пластов оставил на столе деньги.

- Давай, но в другой раз. За Коршакеева же спасибо.

15

Дома он прежде всего переоделся. Умывшись в ванной, накинул халат и, только выйдя, заметил: во вделанном в дверь почтовом ящике что-то есть. Открыл ящик, достал сложенный вчетверо листок, развернул - там было написано:

«Г-н Пластов, убедительно просим умерить любопытство и не совать нос куда не следует. В случае неповиновения последует действие. Запомните: мы предупреждаем только раз».

Больше на листке ничего не было. Повертев записку, решил: почерк скорее мужской. Все было хорошо, но записка опять спутала карты. Причем за него взялись плотно, не отпускают ни на минуту. Тронул ручку двери; надежды мало, но не исключено, что Амалия Петровна видела бросившего анонимку. Даже если не видела, нужно ее предупредить на будущее. Он хотел было уже открыть дверь, но раньше позвонили. Это оказался Хржанович; впустив ученика, Пластов показал листок. Изучив текст, Хржанович вернул бумажку:

- Откуда сие?

- Только что нашел эту штуку в почтовом ящике. Обратного адреса, как видишь, нет. Постой-ка, я загляну к Амалии Петровне.

Позвонив в соседнюю дверь, спросил:

- Амалия Петровна, вы не видели, кто опустил в мой почтовый ящик записку?

Соседка вытерла руки о фартук. Покачала головой:

- Арсений Дмитриевич, клянусь, я ничего не слышала. Странно.

- Вот и я думаю - странно.

- Вы же знаете, я всегда слышу, когда подходят к вашей двери. И обычно интересуюсь.

- На будущее, Амалия Петровна: в эти дни ко мне могут быть неожиданные визиты. Если меня не будет - я уж вас попрошу. Причем лучше даже не открывайте дверь, просто запомните кто.

- Конечно, Арсений Дмитриевич, о чем вы. Все сделаю, не беспокойтесь.

Вернувшись, кивнул Хржановичу:

- Непонятная история.

- Может быть, он шел на цыпочках?

- Может быть. Кроме того, сегодня я точно убедился: за мной следят.

- Неужели филеры?

- Вряд ли. Тип, которого я засек, не был похож на филера. Кроме того, действовал он не так, как обычно действуют полицейские.

- То есть?

- Гораздо смелей и тем не менее продуманней. От них я ушел бы сразу, он же почти не скрывался. Несмотря на это, я так и не смог рассмотреть его лица.

- Почему?

- Не смог, хотя мы ехали в одном трамвае. - Дав Хржановичу перекусить, спросил: - По глазам вижу - Ермилова не нашел?

- Нет. Сторож как сквозь землю провалился.

- Искал хорошо?

- Обошел конторы найма, сельскохозяйственные предприятия, причем прямо по справочнику. На бирже труда толкался часа два. Бесполезно, никто о таком не слышал.

Пластов молчал, и Хржанович спросил:

- Арсений Дмитриевич, о чем вы думаете?

- А? Да. Очень похоже, уход Ермилова с завода был умело подстроен.

- Не Глебовым же?

- Нет. Человеком или людьми, действовавшими против Глебова.

- Но это в нашу пользу?

- В нашу, но толку для нас пока в этом нет. Убежден также: после того как Ермилов ушел с завода и уехал на эту самую ферму, с ним что-то случилось.

- Его просто-напросто убили.

- Может быть. Но пока мы не найдем хоть отдаленных следов самого Ермилова, доказать что-то будет невозможно.

Хржанович застыл, глядя в одну точку, и Пластов спросил:

- Ты что?

- Я о денежном переводе. Откуда он был отправлен?

- Мысль прекрасная. Конечно, узнай завтра, из какого почтового отделения отправили перевод Ермиловой. Но помни, деньги могли нарочно перевести из другой точки, чтобы запутать.

- И все-таки будет хотя бы ориентир… Арсений Дмитриевич, кажется, мне удалось убедиться: владелец пустыря уже не городские власти…

- Да ну? Кто же новый владелец?

- Не знаю кто, но кто-то другой. Я был сегодня в земельном отделе. Факт покупки установил просто - спросил регистратора впрямую. Пытался подкупить его десяткой, он было даже достал документы, даже папку раскрыл, но в последний момент передумал. И все-таки одну вещь я узнал…

Найдя бумагу и карандаш, Хржанович быстро нарисовал что-то, протянул Пластову. Тот вгляделся: на листке были не очень умело изображены зубчатый круг и что-то вроде вил или морского трезубца.

- Эмблема нового владельца, трезубец на фоне шестеренки. Я увидел ее, когда регистратор раскрывал бумаги, в углу купчей.

- Похоже на знак какой-то промышленной фирмы?

- Похоже.

- Цвет голубой. Не пытайтесь вспомнить, я проверил по каталогу. Ни у одной петербургской фирмы такой эмблемы нет.

Ее и не должно быть, подумал Пластов. Не исключено, что это еще один кирпичик в общее здание; только он подумал об этом, как раздался телефонный звонок. Снял трубку и услышал знакомый приглушенный голос:

- Арсений Дмитриевич, добрый вечер, это Лиза… Я опять не могу громко говорить… Коршакеев сегодня звонил, он ждет меня завтра в семь вечера в «Казино»… Говорите, когда и где мы встретимся?

- Завтра в половине седьмого у цирка Чинизелли. Вас устраивает?

- Да, конечно. До завтра.

Положив трубку, Пластов понял, с кем ему нужно увидеться прежде всего - с Субботиным.

16

Утром Субботин встретил его так, будто ждал давно. Проводил в гостиную, сел; в глазах инженера не было прежней приветливости, они смотрели настороженно.

- Слушаю, Арсений Дмитриевич.

Пластову показалось - за вопросом стоит недоумение. Да, конечно, Субботин наверняка знает о его разговоре с Вологдиным и сейчас не может решить, как следует относиться к действиям адвоката. Пластов понимал также: ему самому нужно только одно, выяснить, что представляет собой сгоревший генератор.

- Василий Васильевич, буду говорить откровенно. Если, соглашаясь защищать интересы фирмы Глебова, я многого не знал и. говоря образно, бросался в неизвестность, то сейчас знаю многое.

Субботин сидит неподвижно, положив одну руку на колено, другой мягко и чуть заметно поворачивая коробку сигар. Адвокат продолжил:

- Прежде всего теперь я с абсолютной ясностью убежден, что имел место поджог.

Пальцы Субботина, двигавшие коробку, застыли.

- Но поджог, сделанный противниками фирмы Глебова.

Субботин усмехнулся, убрал руку с сигарницы.

- Прежде чем говорить на эту тему, я хотел бы узнать, что вы хотите от меня лично?

Ясно, Субботин знает многое. И ясно также, что он ему не доверяет, значит, надо попытаться во что бы то ни стало сломать недоверие.

- Только одного, Василий Васильевич, - помощи.

- Понимаю, что помощи, но какой именно помощи? В чем конкретно эта помощь должна заключаться?

Что ж, кажется, у него есть точный вопрос.

- В том, что вы мне объясните без обиняков и с исчерпывающей ясностью: что собой представлял высокочастотный генератор Вологдина?

Субботин сцепил руки, сам не замечая этого. Отвернулся, пытаясь скрыть волнение, сказал тихо:

- Я знаю, что вы были у Вологдина и говорили с ним. Не пойму только одного: зачем вам эго? Зачем вам знать о сгоревшем генераторе?

- Объясню, зачем. Затем, что с первых же минут, как я согласился вести это дело, меня взяли за горло. Затем, что никто не хочет сказать мне правду об этом генераторе, в том числе владелец завода Глебов и даже сам Вологдин. Затем, что меня уже пытались убить.

- Убить?

- Да, убить. Затем, что за мной непрерывно следят. Затем, наконец, что вчера мне прислали предупреждение. - Пластов достал и положил перед Субботиным записку. - Вот полюбуйтесь.

Субботин взял записку, прочел, усмехнулся, вернул Пластову.

- Кто это вам прислал?

- Понятия не имею. Я нашел эту записку вчера вечером в своем почтовом ящике.

Инженер хрустнул пальцами, встал, прошелся по комнате. Остановился у книжных полок.

- Что ж, попробую объяснить, как вы выразились, без обиняков и с исчерпывающей ясностью, что представлял собой генератор Вологдина. Впрочем, может быть, даже еще представляет.

- Как понять - представляет? Ведь он, насколько я понял, сгорел?

Инженер молчал, и Пластов подумал: за этим что-то стоит. Хорошо, запомним и не будем мешать. Субботин, будто все еще не решаясь говорить, приподнялся на носках, наконец продолжил:

- Да, будем считать. Так вот, если говорить откровенно, то и пожар завода, и ваша защита, и даже полтора миллиона страховки все это ничто по сравнению с пропавшим генератором. Попросту ничто. Впрочем, чтобы объяснить… - Повернулся: - Вы знаете предысторию возникновения генератора?

- В какой-то степени. Как объяснил Вологдин, генератор был заказан Морским ведомством?

- Сказать так - значит ничего не сказать. Морским ведомством… Хорошо, объяснять так объяснять. Есть такое выражение чисто политическое борьба флотов, надеюсь, вы его слышали?

- Приходилось.

- Наверняка приходилось, если вы читаете газеты. Выражение ходкое, на самом же деле с трудом поддается расшифровке. В нескольких словах его не объяснишь, это вопрос глобальной политики.

- По-моему, это выражение пустили в ход англичане?

- Англичане, обладающие пока самым сильным флотом, только кричат. Трубят на весь мир о непомерно растущей силе германского флота. Германского, потому что немцы их соседи. Немцы другие: вдохновленные адмиралом фон Тирпицем, они, сжав зубы, молча пытаются догнать англичан. Бросив на это все силы, строят в Киле и Гамбурге новые дредноуты. Но есть одна тонкость - больше всего немцев волнуют совсем не англичане. Сейчас их волнует другой флот, совсем другой.

- Какой же?

- Наш, русский. Знаете поговорку: «Русский силен задним умом»? Так вот, после позора Цусимы Морское ведомство стало спешно закладывать один за другим боевые корабли - линкоры, крейсеры, подлодки. Не знаю уж, кто их подстегивал, но по численности и мощи флота мы скоро не будем уступать не только Германии, но и Англии. Но если англичан рост нашего флота трогает меньше, Россия для них далеко, для немцев мы сейчас просто кость в горле. И волнует их не только рост флота, немцы отлично понимают: в современной морской войне все будет решать не количество боевых единиц, а техническая вооруженность. По-моему, Валентин Петрович объяснил вам, что может дать боевым кораблям его генератор?

- Как я понял, связь на большие расстояния?

- Верно. В современной войне, если она скоро начнется, это будет страшным оружием. Даже представить трудно, каким страшным. А так как изобретенная Поповым радиосвязь еще с девятьсот седьмого года традиционно развита на русских кораблях, вошедший в строй генератор позволил бы нашему флоту сразу оторваться от немцев. Обойти Германию на несколько лет вперед, может быть, даже на несколько десятилетий. Вы понимаете теперь, что значит этот заказ как для нас, так и для немцев?

- Вы хотите сказать?..

- Я ничего не хочу сказать. Просто тут не нужно даже думать… Ясно, какую огромную ценность мог представлять такой генератор. Только что изобретенный высокочастотный радиогенератор, уже готовый к действию и отлаженный.

Пластов молчал. Все, что рассказал Субботин, подтверждало сделанные раньше выводы, хотя теперь он понимал: в них вносятся существенные поправки. До разговора с инженером адвокат был убежден: подоплекой событий была конкурентная борьба, в поджоге замешана одна из фирм-соперниц. Теперь же у него почти не было сомнений: дело связано с военным шпионажем. Еще во время объяснений Субботина он вспомнил: трезубец на фоне шестеренки. Эмблема, которой нет ни у одной петербургской фирмы. Не нужно быть провидцем, чтобы понимать: подавляющее большинство немецких промышленных фирм работает на германскую разведку. Пустырь у завода Глебова приобретен одной из таких фирм за несколько дней до пожара и скрытно. Значит, что же - шпионаж? Если так, стоит ли ему со всем этим связываться? В историю наверняка вовлечены слишком большие силы, но, с другой стороны почему бы и нет? Отступать поздно, да и ведь теперь многое становится понятным. Его же задача прежняя - доказать, что завод поджег не Глебов. И все-таки Пластов некоторое время сидел, взвешивая все «за» и «против». Наконец подумал: решившись, нужно идти дальше. В сущности, ведь ничего не изменилось, просто события сами собой переходят в другую плоскость.

- Василий Васильевич, в связи со сказанным у меня есть несколько вопросов. Почему Вологдин не сказал мне обо всем этом?

- О чем?

- О значении своего изобретения?

- Смешно было бы, если б он вам об этом сказал. Вологдин прежде всего изобретатель, творец. Изобретатели же, как правило, не отдают себе отчета в величии того, что сделали. И уж конечно, и сейчас, в муках завершив работу, Вологдин меньше всего задумывается над значением изобретения. На наших глазах он совершил подвиг, научное подвижничество. И вдруг стал перед фактом: непонятно почему, но результаты этого подвижничества самым безжалостным образом уничтожены.

- Хорошо, пусть так, но Глебов? Почему в разговоре со мной он всячески принижал значение генератора? Почему отказывался даже называть его изобретением?

- Нет пророка в своем отечестве. Я очень хорошо отношусь к Николаю Николаевичу Глебову, это пионер отечественного машиностроения, всесторонне образованный человек, даже не без широты взглядов. Но не забывайте. Глебов прежде всего предприниматель. При всех прочих обстоятельствах он просто вынужден думать о получении прибыли. Вы знаете, что сначала Морское ведомство хотело заказать изготовление генератора не ему, а немецкой фирме «Симменс-Галльске»?

- Нет. И что же?

- Ничего, все было расписано как по нотам. Подумав, немцы отказали, но весьма своеобразным способом: заломили за изготовление опытной модели генератора небывалую сумму, двести тысяч рублей.

- Ого…

- Ясно, это был блеф, генератора они все равно бы так и не сделали, только оттянули бы время. И ясно также, что у Морского ведомства не могло оказаться столь огромной суммы - тем более на изготовление спорного в теоретическом и практическом смысле устройства. Заказ «Симменс-Галльске» отпал. Но вскоре разговоры о радиогенераторе возникли в фирме Глебова.

- Так, и что же Глебов?

- Сначала он категорически отказался брать заказ. Ведь Глебов чистый электромеханик, с радио дела никогда не имел. Боялся не выполнить заказ, да и просто-напросто не верил в этот проект. Но об идее высокочастотного генератора узнал Вологдин и загорелся. А я знаю, что эго такое, когда загорится Вологдин. Валентин Петрович подсчитал, что стоимость работ не превысит семи тысяч рублей. Мы вместе налегли на Глебова, и после долгих переговоров тот наконец согласился изготовить генератор по чертежам Вологдина. Но при условии: Морское ведомство должно заключить льготный договор лично с ним, Глебовым. Так что бы вы думали? И после этого Глебов не верил Вологдину. Хотя машина строилась на его заводе, практически он не оказывал изобретателю никакой помощи, в последнее же время даже отказал в кредитах. Вологдину пришлось из своего небольшого жалованья платить за модели, за получаемое из-за границы высокочастотное железо, даже за такую сложную деталь, как ротор. Естественно, когда работа была завершена, Глебов не придал или не захотел придать ей должного значения. Тем более, как я уже говорил, в радиотехнике Николай Николаевич понимает мало.

Пластова такое объяснение устраивало, но были другие вопросы. Подождав, пока Субботин усядется в кресло пальцы инженера теперь нервно постукивали по краю стола, спросил:

- Василий Васильевич, чпо значит ваше сомнение, будто генератор Вологдина не сгорел?

Пальцы застыли, инженер встал.

- Хорошо, Арсений Дмитриевич, извольте. Сгоревший генератор стоит у меня в сарае, прошу. Я объясню все на месте.

17

Сарай стоял в углу небольшого двора, почти со всех сторон закрытый домами. Рассеянный свет падал на застарелую брусчатку только из небольшого просвета наверху; рядом виднелись бочки для мусора, примыкавшие, как и сарай, к кирпичной стене. Субботин достал ключ, открыл ржавый висячий замок, потянул ручку; скрипнув, дверь сарая открылась. Поймав взгляд Пластова, качнул головой:

- Не волнуйтесь, уверяю вас, эта рухлядь уже никому не нужна. Вот полюбуйтесь.

Пластов вошел в сарай; сразу за дверью в рассеянном свете можно было разглядеть сильно помятый и черный от копоти металлический кожух на небольшой станине. Не церемонясь, Субботин носком ботинка столкнул кожух; покрытие с легким позвякиванием упало. Открылись внутренности - собственно, это были даже не внутренности, под кожухом лишь чернели обгоревшие остатки проводов и деталей.

- Жалкое зрелище? Э-эх… - Субботин скривился. - И все-таки… - Присел, тронул что-то, цокнул языком: - Все-таки это не генератор Вологдина. Нет, не генератор.

Пластов повернулся:

- Как не генератор Вологдина? Что же это?

Инженер дернул одну из торчащих во все стороны проволочек, она оборвалась.

- Ничего. Хотя этот лом очень похож на сгоревший генератор, эго не он. Видите ли, Вологдин впервые совместил в своем устройстве сам генератор и двигатель, это было своего рода маленьким переворотом. Машина стала компактней, увеличилась скорость вращения. Так вот, кто-то, очень хорошо знающий конструкцию только что созданного радиогенератора, засунул в один корпус остатки деталей сгоревших ротора и статора вместе с двигателем. Или на пожаре, или, скорей всего, еще до пожара этот умелец позаимствовал части других машин типа УМО и, чтобы замести следы, поставил на испытательный стенд, дабы создать полную иллюзию сгоревшей высокочастотной машины.

Пластов на секунду встретился взглядом с Субботиным.

- Вы хотите сказать, настоящий генератор был похищен?

- Я хочу сказать именно это. Дело в том, что сразу после отладки новый радиогенератор должны были принять для ходовых испытаний к себе на борт моряки броненосца «Андрей Первозванный»… Кстати, они узнали о пожаре одними из первых, я сам позвонил им. Так как у военно-морского порга есть свои автомашины, моряки во главе с начальником радиосвязи «Первозванного» лейтенантом Бергом первыми были на месте. Увы, завод к этому времени уже сгорел. Все же матросы и сам Берг, не жалея себя, кинулись сквозь догоравшие обломки к испытательному стенду… К несчастью, им удалось обнаружить лишь это. - Инженер отряхнул руки, встал. - К тому времени на месте происшествия уже были я сам, Ступак, Гервер… позже подъехал Глебов. Вологдин, как вы знаете, был в командировке. Оказавшись у испытательного стенда, я увидел лишь то, что нашли моряки, - эти самые жалкие останки. Вы не представляете, что я тогда чувствовал… Я был вне себя. Само собой, разобраться в тонкостях было некогда. Я лишь понял: двигатель и генератор в одном корпусе, значит, это то самое. Наспех осмотрел искалеченную машину, убедился, что генератор пропал, но все же попросил моряков перевезти обломки ко мне домой. Что они и сделали. Вот и все. Ну, а потом… потом показал оставшееся от генератора Вологдину.

- Что же Вологдин?

- Валентин Петрович не захотел даже рассматривать все это. Сам же я, в спокойной обстановке изучив детали, убедился: это ни в коем случае не генератор Вологдина. То, что стоит у меня в сарае, лишь подделка.

Пластов, поймав взгляд Субботина, спросил, пока тот вешал замок:

- Как я понял, Вологдин об этом не знает?

- Пока не знает. - Инженер спрятал ключ в карман. - Говорить ему я не хотел, он сейчас не в том состоянии.

- Кто еще знает о подмене?

- Никто, кроме меня. Теперь, само собой, и вы.

- Но получается… - Пластов не договорил.

Субботин хмыкнул:

- Я не провидец, но получается простая вещь: кто-то, хорошо посвященный во все детали, похитил генератор. Затем, поставив на испытательный стенд Что-то другое, поджег завод, заметая следы. Сделано все это было перед самым пожаром, я отлично помню: я был на заводе в субботу перед закрытием и видел генератор на стенде. Он стоял целый и невредимый, готовый к запуску.

- Тогда кто же мог подменить машину?

Они двинулись к квартире; уже поднявшись на второй этаж и открывая дверь, инженер сказал:

- Понятия не имею. После того как с завода все ушли, там остался лишь сторож.

- Может быть, это как раз и был сторож? Кстати, как его фамилия?

Желдин. Но Желдин здесь ни при чем.

- Почему? Насколько я знаю, он поступил на завод недавно?

- Недавно-то недавно… - Пройдя в кабинет, Субботин кивком показал Пластову на кресло, сел сам. - Нет, сторожа я исключаю. Кто бы ни был этот Желдин. он пришел со стороны. Но никто, повторяю, никто из посторонних, в этом я абсолютно убежден, не мог знать таких деталей и тонкостей. Эти тонкости были понятны лишь Вологдину и еще некоему узкому кругу лиц, но каждый из них, именно каждый, абсолютно вне подозрений.

- Василий Васильевич, все же что это за люди? Вы могли бы их перечислить?

Субботин мягко улыбнулся:

- Пожалуйста. Это я, Гервер и Ступак. Вы допускаете, что подделку изготовил кто-то из этих людей? Так вот, из этих трех, то есть из тех, кто мог в субботу со злонамеренной целью незаметно остаться на заводе и проделать всю эту довольно сложную операцию, я решительно исключаю Федора Илларионовича и Всеволода Вениаминовича. Исключаю, как кристально честных и преданных делу людей. Значит, остаюсь один я. Но если подозревать меня, то с моей стороны по меньшей мере глупо обо всем этом рассказывать.

- Но есть еще Глебов.

- Глебов никогда не стал бы этим заниматься, он все-таки выше этого. Но даже если допустить такую невероятную вещь - Николай Николаевич, как я уже говорил, крайне слабо разбирается в конструкции радиогенератора. И уж совершенно точно он не знал, что генератор и двигатель совмещены.

- Тогда кто же это?

- Неразрешимая загадка. Решить ее я не могу.

Подумал: кажется, он и сам не понимает, как можно решить эту загадку. Встал, откланялся и уже в дверях квартиры спросил:

- Кстати, Василий Васильевич, какой фирме может принадлежать эмблема трезубец на фоне шестеренки?

- Понятия не имею… Но можно посмотреть в конторе там есть все каталоги. Или спросить Гервера, он наизусть знает все эмблемы.

- Похоже, фирма с этой эмблемой недавно приобрела пустырь рядом с вашим заводом.

- Но этот пустырь секвестирован городскими властями. Мы ведь даже пытались как-то оформить купчую нам было отказано.

- И тем не менее какая-то фирма, скорее всего промышленная, его приобрела. Перед самым пожаром, причем сделка была оформлена скрытно.

- Действительно, непонятно… Впрочем, наверное, вы в этом разбираетесь лучше.

- Василий Васильевич, кроме нас, никто не должен об этом знать, это очень важно для меня как для адвоката. Условились?

- Хорошо, раз никто не узнал, никто и не узнает. Насчет же эмблемы - сегодня постараюсь выяснить, что это, и сообщу вам.

Простившись с Субботиным, Пластов поехал домой. Хржанович, пришедший точно к обеду, принес новость: денежный перевод на имя Ермиловой был отправлен шестого июля с Василеостровского почтового отделения. Вместе они тщательно изучили карту Васильевского острова - никаких сельскохозяйственных угодий в этом сугубо городском районе не было. Таким образом, история с исчезновением Ермилова становилась еще запутанней. К вечеру, когда Пластов должен был уже выходить для встречи с Лизой, позвонил Субботин: эмблема трезубец на фоне шестеренки принадлежит немецкой промышленной фирме «Шуккерт и К°» с отделениями в Берлине и Данциге. Об этом ему сообщил Гервер; Гервер же сказал, что месяц назад эта фирма открыла в Петербурге, на Невском, 42, торговое представительство.

18

Ожидая Лизу у цирка Чинизелли, Пластов попытался оценить события. Фирму «Шуккерт и К°» надо проверить, но ясно - это ширма. Впрочем, если дело касается шпионажа - проверка наверняка ничего не даст. Единственное, он может выяснить, какая банковская группа финансирует фирму, но и в этом случае рискует наткнуться на обычные подставные счета. Вдруг понял: предстоящая встреча с Коршакеевым становится, может быть, самой важной, ведь, несмотря на явный поджог, у него пока нет не только адреса, куда бы он мог предъявить обвинение, нет ни одной прямой улики, только домыслы. Он не знает, кто сманил Ермилова и куда тот делся, не знает, по чьему наущению его самого пытались убить на пустыре, не знает, кто за ним следит, не знает, кто положил в почтовый ящик записку. Все неясно. Если даже ему удастся определить, кем завербован фельетонист, то, по крайней мере, он попробует выяснить расстановку сил. Собственно, пока зыбки и подозрения в злом умысле Коршакеева… Может быть, просто светский лев решил поволочиться за Лизой - только и всего? Подумав, Пластов все-таки пришел к выводу: Коршакеев появился неспроста. Игра достаточно крупная, наверняка к делу привлечены большие силы, большие газеты и - большие деньги. Возникают еще два имени Ступак и Гервер. По его собственным ощущениям, сомнительно, чтобы эти люди были замешаны в преступных событиях, но теперь - в свете остального - почему бы и нет? Фирма «Шуккерт и К°» или те, кто действует под ее вывеской, вполне могли подкупить Ступака или Гервера. Хорошо, рано или поздно он это выяснит, сейчас же главное - Коршакеев.

Лиза подошла точно к половине седьмого. Она была одета по-вечернему и, хотя ему показалось, что девушка не в духе, выглядела прекрасно. Пока Лиза шла к нему, Пластов поймал несколько предназначавшихся ей восхищенных взглядов и ощутил досаду. Взял на углу пролетку, в пути объяснил Лизе, как следует себя вести с фельетонистом. Без четверти семь они вошли в роскошное здание стиля ампир на Крюковом канале, рядом с Мариинским театром. Под карнизом трепыхалось огромное полотнище с красными буквами: «Оперетта «Веселая вдова», начало в 8 1/2 вечера!» Ниже виднелась сделанная мелким золотым шрифтом приписка: «С 11 час. веч. в зале ресторана состоится гранконсьер паризьен под упр. Н. Ф. Бутлера. 25 первоклассных NN. Ресторан открыт до 3 час. ночи».

Пройдя мимо одетого графом Альмавивой швейцара, Пластов при взгляде в огромное зеркало усмехнулся про себя. Кажется, они представляют прекрасную пару. Он сам, подтянутый и уверенный, Лиза - юная и полная скрытого достоинства, но что из этого? Лизу с ним связывает всего лишь дело о страховке отца. Всего лишь - и только.

Вычурно стилизованный под ампир зал казался пустым обычно ресторан «Казино» заполнялся лишь к концу спектакля. Подумал было, что они пришли первыми, но поднявшийся из-за столика в углу человек, глядя в их сторону, поклонился. Вглядевшись, адвокат понял это и есть Коршакеев. Одет по-клубному, высок, строен. Судя по сдержанности движений и по взгляду, прекрасно воспитан. Да, этот Коршакеев выглядит совсем не так, как описал его Четин, но так и должно быть, в Петербурге умеют носить маски. Посмотрел на Лизу, она кивнула:

- Это он. Помните, вас зовут как моего кузена - Алексей Дмитриевич Лавров.

- Только не забудьте это сами. - Пластов пропустил Лизу. Еще раз: мы немного говорим, потом я ухожу примерно на час слушать оперетту, и вы остаетесь с ним. Не подкачайте. И не очень распространяйтесь об отце, чтобы не подвести его. Только самые общие сведения.

Двинувшись вперед, Лиза кивнула:

Я должна узнать, для какой редакции Коршакеев готовит материал, так ведь?

- Помните, осторожно. Очень осторожно.

- Хорошо, Арсений Дмитриевич, постараюсь. - Тут же улыбнулась: - Простите, забыла - Алексис. - Замолчала; они были уже близко.

Подойдя к столику Коршакеева, Лиза протянула руку: - Добрый вечер, Петр Константинович. Не взыщите, я со своим кузеном. Ходить одной по городу… Вы уж меня простите, хорошо?

- Елизавета Николаевна, ну что вы. - Коршакеев поцеловал руку, помог Лизе сесть, повернулся к Пластову. Взгляд бесстрастно-доброжелательный, ничего больше. Петр Константинович Коршакеев.

- Алексей Дмитриевич Лавров.

- Рад познакомиться, господин Лавров, прошу, сегодня вы мои гости.

Официанта подозвал движением бровей; опереточный персонаж тут же оказался рядом, раскрыл блокнот с золотыми виньетками. Пока Коршакеев заказывал ужин, Пластов подумал: вряд ли такой человек будет связываться с маловлиятельной газетой выгод это ему не сулит. Да и, по сути, речь может идти только о серьезных изданиях; тем, кто поджег завод, для прикрытия нужна кампания в центральной печати. Таких газет сейчас три: официоз «Санкт-Петербургский вестник», газета деловых кругов «Биржевые ведомости» и орган октябристов «Новое время». Решая, на кого работает Коршакеев, он должен выбирать из этих трех. Впрочем, если он убежден, что здесь сговор страхового общества «Россия», фирмы «Шуккерт и К°» и одной из редакций, вряд ли это рупор германофоба Гучкова «Новое время». Конечно, он должен учитывать и этот желтый листок, но скорее материал Коршакееву заказала какая-то из оставшихся двух газет. Сейчас он спросит об этом прямо и увидит реакцию. Подождал, пока официант отойдет; так как разговор завязался сам собой, непринужденно, Пластов, обменявшись несколькими общими фразами, спросил:

- Петр Константинович, от Лизы я слышал, что вы работаете в печати. Наверное, это очень интересно, да? Расскажите, пожалуйста?

- Известный вопрос… - Будто не почувствовав за словами Пластова подвоха, Коршакеев улыбнулся: - Громко сказано, пытаюсь иногда что-то писать. Увы, несмотря на потуги, кажется, до настоящего профессионала мне далеко. В общем же, вы правы, с Елизаветой Николаевной меня свело желание написать о ее отце, одном из подвижников, развивающих нашу промышленность. Тема мне кажется интересной.

А. И. Гучков, председатель партии «Союз 17 октября», был известен как противник всего немецкого. Весной 1912 года Гучков опубликовал в органе октябристов газете «Новое время» так называемую «Беседу», в которой обвинил в шпионаже в пользу Германии полковника контрразведки Мясоедова. Мясоедов вызвал Гучкова на дуэль, поединок состоялся 20 апреля 1912 года; после того как подслеповатый Мясоедов промахнулся, отлично стрелявший Гучков выстрелил в воздух. Поднятая прессой волна сенсации бросила имя Гучкова в первые полосы газет, вызвав множество сплетен и пересудов.

- Замечательная мысль, ведь о Николае Николаевиче пишут, насколько я знаю, очень мало… Если не сказать, вообще не пишут. Не считая, конечно, известного вам несчастья. Для какого же органа, если не секрет?

Коршакеев поднял ладонь:

- Подчеркиваю еще раз, я любитель, а не профессионал. Любитель, который никогда не загадывает, для кого он будет писать тот или иной материал. Да и вообще, не знаю, получится ли у меня что-то.

- Противник достойный, подумал Пластов, кажется, ему самому ничего из этого типа выцарапать не удастся. Встал:

- Петр Константинович, вы не против, если я пойду послушаю часть первого акта? Лиза подтвердит, это мое любимое место.

- И, вернувшись, расскажете, как пел Шершневский.

- Обязательно, вы же не заставляйте скучать Лизу.

Пройдя в зрительный зал, Пластов легко нашел свободное кресло. Вглядываясь в эскапады «Веселой вдовы», подумал: Лиза осталась с журналистом наедине. Опасно… Коршакеев может узнать многое, ни о чем не спрашивая. Но пренебречь «ходом» он не мог, это единственная возможность хоть что-то выяснить о Коршакееве. Немаловажно хотя бы то, что он его увидел и теперь представляет примерно, что это за человек. Лишь бы Лиза вела себя правильно и не наговорила лишнего. С трудом дождавшись конца первого акта, вернулся в ресторан; пробираясь среди оживившихся в антракте столиков, еще издали увидел Коршакеева и Лизу. Они о чем-то тихо беседовали. Неужели все в порядке? Вот Коршакеев спросил что-то, Лиза кивнула, журналист как-то по-особому интимно налил вино. Впрочем, идиллией это казалось только издали. Стоило подойти, как Лиза незаметно сделала жест бровями: больше не могу. Коршакеев улыбнулся:

- Как Легар?

- Прекрасен сам по себе, и прекрасно пел Шершневский. Что у вас?

Лиза изобразила улыбку:

- Алексис, все в порядке.

- Я рад.

- Петр Константинович прекрасный собеседник. - Повернулась: - Так ведь, Петр Константинович? Но, правда, мне надо домой. Алексис, надеюсь, ты меня отвезешь?

- Можешь не сомневаться.

Коршакеев отвел глаза, тронул губы салфеткой:

- Вот видите, я навел на вашу кузину скуку.

Нахмурилась:

- Просто мне в самом деле нужно домой, я ведь объяснила, в эти дни я должна чаще бывать с родителями.

Коршакеев встал:

- Не смею задерживать, Елизавета Николаевна. Поверьте, я действительно был счастлив провести с вами вечер. Я провожу вас?

- Не беспокойтесь, меня проводит Алексис.

Поклонился:

- Всего доброго. Надеюсь, мы с вами увидимся?

- Я тоже надеюсь.

19

На улице, когда они сели в пролетку и лошадь тронулась. Пластов спросил:

- Ну как?

Делая вид, что еле сдерживает гнев, Лиза закрыла глаза, сказала комическим шепотом:

- Кошмар… Не знаю, как я все это вытерпела… - Что-нибудь случилось?

- Ничего, если не считать, что, как только вы ушли, этот тип начал ко мне приставать.

- Приставать? И больше ничего?

Отодвинулась в притворном ужасе:

- А вам мало?

- Нет, но я думал…

- Вы думали…

Оба рассмеялись, она фыркнула:

- Вы думали, он будет задавать вопросы? Никаких вопросов, ничего - только трагический шепот: «Вы знаете, Лизочка, когда я вас впервые увидел… это счастье, что мы остались одни, я должен воспользоваться… хочу надеяться на взаимность… надеюсь, мы друг друга поймем, мы современные люди…» Подобную чушь этот кретин нес все время, даже когда появились вы. Идиот.

Нет, подумал Пластов, Коршакеев далеко не идиот, скорее всего он сразу понял, в чем дело, и выбрал единственно правильную роль, изобразил безудержное ухаживание. Ухаживать никто не запрещает, с ухажера взятки гладки. Вот только удалось ли узнать что-то самой Лизе?

- Неужели не задавал никаких вопросов?

- Никаких, клянусь.

- А вы? Узнали что-нибудь?

- Я старалась, как могла. Честное слово.

- Ничего не вышло?

- Знаете, я делала все, даже пошла на авансы… Сначала пыталась выведать, с какой редакцией он связан, исподволь, потом спрашивала чуть ли не впрямую. Все зря.

- Все-таки что же он? Хоть что-нибудь говорил?

- Ничего. Бубнил свою лесть, снова начинал липнуть. Сначала просто переводил разговор, один раз сказал: если хотите, я напечатаю о вас очерк в журнале «Красивая женщина». Увы. Я ведь говорила - я ужасно тупая.

- Лиза, надеюсь, с ролью вы справились прекрасно, дело совсем не в этом.

- В чем же?

- Разве вы не поняли? Это опасный противник.

- Да, это я поняла. То, что мы ничего не узнали, - плохо?

- Плохо, но будем надеяться, что обойдем их в чем-то другом.

Повернулась, посмотрела в глаза:

- Арсений Дмитриевич, обойдите! Вы знаете, я почему-то верю, вы обойдете! А?

Проводив Лизу, Пластов, прежде чем сесть в ту же пролетку, помедлил; обернувшись к ее дому, увидел: в окне появился силуэт и поднялась рука. Что ж, и на этом спасибо. Чуть погодя, уже в пути, усмехнулся: он сам себе создает иллюзию. Впрочем, может быть, эта иллюзия ему и нужна?

Сойдя на Моховой и отпустив извозчика, не спеша пошел к подъезду; вдруг услышал шепот:

- Арсений Дмитриевич… Арсений Дмитриевич, осторожней… Тсс… Тише!

Повернулся - Хржанович; смотрит, высунувшись из арки. Вот махнул рукой: сюда!

- Что случилось, Вадим?

Хржанович втащил его в подворотню, зашептал:

- Не входите в подъезд, они могут быть там… Наверху.

- Кто они?

- Не знаю… Их двое, они уехали… Но вдруг у них сообщник?

- Какой сообщник?

- Они подъехали на автомобиле. Черный «фордзон».

- Ну и что на автомобиле. Они спрашивали меня?

- Нет, но я вошел в подъезд, услышал, как один сказал: «Может, подождем?» Второй ответил: «Ничего, от нас все равно не уйдет». Я сразу понял, что это о вас. Тем более у подъезда стоял черный «фордзон».

- Что дальше?

- Я сделал вид, что поднимаюсь, они прошли вниз.

- Не заметил, русские?

- Кажется, да. Один из простых, коренастый, второй похож на такого петербургского гуляку.

- Гуляку?

- Да, в спортивном пиджаке и котелке. Высокий, лет тридцати. Вышли, я остановился и услышал, как отъехал автомобиль. Давайте на всякий случай походим. Рядом, по Моховой.

- Зачем?

- Пожалуйста. На всякий случай.

- Глупо. Впрочем, если хочешь, изволь.

Они двинулись по Моховой; Пластов подумал: кажется, «гуляка» похож на того, кто следил за ним на Съез-женской. Поймал себя на мысли: сейчас его больше волнуют не эти двое, а то, с какой редакцией связан Коршакеев. Шел одиннадцатый час, прохожих было довольно много; идущий рядом Хржанович хмыкнул:

- У вас нет пистолета?

- Нет, он мне и не нужен.

- Но разрешение… как у адвоката? Слушайте, купите пистолет! Рано или поздно эти двое до вас доберутся… Это были явные бандиты…

- Во-первых, у меня нет разрешения, оно кончилось четыре года назад.

- Вы его не продлили?

- Мне его не продлили. Во-вторых, зачем мне пистолет?

- Как зачем? - Хржанович хлопнул себя по коленям. - Купите без разрешения! Обязательно, Арсений Дмитриевич! Это бандиты!

- Чтобы испортить все дело? Меня отдадут под суд, только и всего.

- Но они же вас прикончат! Разве вы не видите? - Хржанович остановился.

Пластов мягко взял его под руку:

- Подожди. Вадим, ты же сам предложил пройтись? Так пойдем.

Двинулись дальше.

- Тебе не кажется, если они хотели бы меня убить, они давно бы это уже сделали? Причем не помог бы никакой пистолет.

Но ведь вы сами рассказывали - на пустыре… Ведь то, что было, - явное покушение на убийство…

- Там было совсем другое. Уверен, те двое меня не ждали, здесь же… Согласись, вряд ли убийцы будут приезжать на черном «фордзоне» у всех на виду.

- Почему бы и нет?

- Потому что лучше сделать это втихую. Скорее, кто-то просто хочет меня запугать.

- Возможно… Арсений Дмитриевич, не ругайте меня, а? Я хотел как лучше.

- Ты о чем?

- Представляете, от нечего делать зашел сегодня в торговое представительство фирмы «Шуккерт и К°». На Невском, сорок два.

- Зачем? Ведь был уже вечер.

- Не удержался, хотел посмотреть, что это такое. Сказал, ищу работу, предложил услуги. Секретарша явно из Петербурга, торговый агент, скорее, немец, хотя по-русски говорит чисто. Они меня довольно быстро выпроводили. Мест нет и не предвидится даже в отдаленном будущем.

- Естественно, ты там был совершенно лишним. Ч-черт…

- Вы о чем?

- Проверить бы их банковские счета. Все бы отдал за это.

- Я бы рад - меня просто не пустят в банк.

- К сожалению. Впрочем, попади ты туда, толку все равно будем мало. Хочешь проделать один эксперимент? Зайди завтра в три редакции - «Петербургский вестник», «Биржевые ведомости» и «Новое время».

- Что, просто зайти?

- Загляни в отдел фельетонов… Нет, лучше в секретариат и скажи фразу: «Я от Коршакеева, он просил передать, что материал о Глебове задерживается».

- И все? Одну фразу?

- Все, если не считать, что после этого ты должен сделать главное - запомнить, что тебе скажут в каждой редакции. Все до последнего слова. Не надеешься на память, запиши. И идем домой, уверен: если кто-то и стоял наверху, он давно ушел.

20

В Василеостровском почтовом отделений царило обычное утреннее затишье. За столом в зале не спеша перелистывал подшивку газет старичок в пенсне, юноша в форменном сюртуке, сидящий за конторкой, что-то писал. Войдя в зал, Пластов направился к нему; юноша отставил перо. Адвокат благодушно улыбнулся, протянул листок:

- Милостивый государь, у меня к вам величайшая просьба. Здесь номер и число денежного перевода, вы не могли бы проверить: действительно ли этот перевод был отправлен? Именно этого числа и именно этим номером?

Юноша взял листок, двинулся к конторке; Пластов добавил вслед:

- Фамилия переводящего - Ермилов.

Подойдя к Пластову, юноша показал запись:

- Вот. Номер и число те, что указаны в вашей записке. Ермилов. Отправлен денежный перевод на имя Ермиловой. Двадцать рублей. Пятого числа-с.

На улице Пластов еще раз проверил адрес. Почтовое отделение располагалось на Шестнадцатой линии. Пройдя немного, он перешел мостовую, потом в сквере, расположенном в центре линии, сел на скамейку и развернул на коленях карту Петербурга. Долго изучал верхний левый угол карты, ту часть, где были подробно обозначены как геометрически выстроенные линии, так и незастроенные места Васильевского острова. Сейчас Пластова не интересовала геометрия мест, густо заселенных горожанами, он внимательно просматривал вольные линии пустырей, берега и особенно верхнюю часть, называемую Голодаем. Пустошь, на которой были обозначены два квадратика, адвокат тронул указательным пальцем; помедлив, твердо подчеркнул ногтем название: «Натальинская ферма». Принялся изучать теперь уже всю карту. Изучение это было дотошным, но сколько Пластов ни всматривался, найти в городской черте еще одно место, которое называлось бы так - «ферма», - ему не удалось. Вздохнув, сложил карту, спрятал в карман. Оглянулся Шестнадцатая линия, на которой находилось только что проверенное им почтовое отделение, вела прямо к Голодаю.

«Ферма»… Конечно. Он должен был понять это раньше. «Ферма», которую, по всей видимости, поручили охранять Ермилову, не имела никакого отношения к сельскому хозяйству.

21

Днем по пустынной части Голодая, носившей название Кашеваровки, шел человек. Передвигался он не торопясь, незаметно оглядывая прохожих и изредка останавливаясь. По виду человек был похож на чудака гуляющего, оказавшегося здесь случайно; зайдя в самый центр пустыря, называющегося почему-то Новым Петербургом, присел у края разлившегося болота, долго рассматривал кувшинки и лилии. Потрогал руками ряску, взболтал мутную жижу, поднес ладонь к глазам, изучая осевшие на ней зеленые крапинки. Поморщился, достал платок, щурясь на солнце, неторопливо вытер ладонь и двинулся дальше, к Голодаевскому переулку. Увидев толкающего перед собой полную сена тележку местного жителя, остановился. Подождал, пока мужичок минует обнесенное забором двухэтажное здание, кивнул:

- Любезный, сам не отсюда?

Мужичок, придерживая ручку грудью, поправил сено.

- А что? Отсюда.

Пластов - а это был он, - сделав вид, что небрежно осматривает окрестности, процедил:

- Хорошо, хорошо… Понимаешь, хотел я тут дачку на лето присмотреть. Не поможешь?

Островитянин от удивления опустил ручку тележки на землю.

- Дачку? Ну, барин…

- А что?

- Да тут дач-то отродясь никто не снимал… Какие тут дачи-то? - Сплюнул: Пакость одна, болота, гниль.

- Ну-у, это ты зря. Вот, например, чем не дача?

Мужик оглянулся:

- Которая? Натальинская-то ферма? Так в ней никто не живет.

- Ну и что, что не живет. Забыл, как ты ее назвал? Натальинская?

- Натальинская ферма, как еще.

- Ну да, ферма, значит. Она давно здесь, эта ферма?

- Всегда тут была.

- Почему ж так называют ферма?

- Кто знает. Мужик взялся за ручку. - Зовут и зовут.

- Не живут, говоришь, на ней?

- Кто ж здесь жить-то будет?

- И давно?

- Не живут-то? Почитай, сколько помню, годов шесть. А то все семь.

- Понятно. Не скажешь, раньше на ней кто жил?

- Раньше она чухонской была, чухонцы с фабрики жили. Да потом ушли, воздух плохой, испарения тут.

- И что, теперь никто эту ферму не сторожит?

- Сторожит? - Мужик почесал в затылке, снова отпустил тележку. - Да ты, барин, никак про сторожа спрашиваешь?

- Про какого сторожа?

- Подожди… - Мужик повернулся к дому. - Ну да. Недели две назад чудак какой-то сидел тут на завалинке. В кожухе.

- Сторожил, выходит?

- Ну да. Я еще подумал: купил, что ль, кто Натальинку?

- Где он сейчас-то, сторож?

- Кто его знает. Я и то смотрю как утром ни прохожу, сидит на завалинке, зевает. Думаю, охота была, там не живет никто, купили, может… А потом недели уж две как не видать. Который день хожу - не сидит.

- Значит, нужды нет.

- Оно верно. Пойду, барин.

- Постой - какой он из себя был, этот сторож?

- Ну, барин… Не упомню. Вроде так мелковатый, с бородой. А так - мне он ни к чему. - Мужик кивнул: - Пойду, господин хороший, извини.

Глядя ему вслед, Пластов подумал: место здесь пустынное. При определенном опыте сделать с человеком можно что хочешь. Камнем по голове, труп в болото - и концов не сыщешь. Недели две назад. Это примерно пятого - седьмого июня. Перевод с Василеостровского отделения отправлен пятого. Все сходится. Очень похоже, что с Ермиловым поступили именно так, сторож нашел здесь свой конец. Но вряд ли полиция разрешит поиски тела, у него ведь нет ни одного доказательства. Но даже если допустить, что ему удастся убедить власти, он и приблизительно не сможет определить место, куда могли сбросить убитого. Все продумано, даже тонкость, которую, как специалист по уголовному праву, Пластов знал: разложение органических веществ в болотной жиже происходит в два раза быстрей обычного.

22

К концу дня Пластов шел по набережной Фонтанки, возвращаясь домой. Разглядывая пустынную мостовую, гладь реки, редких рыболовов у парапета, изредка проезжающие экипажи, усмехнулся: кажется, Субботин прав - изобретение Вологдина было достаточно важным, теперь он почти не сомневается: пожар и дело о страховке для того, чтобы скрыть похищение генератора. Заметил про себя: ему, как юристу, доказать ценность пропавшего устройства будет трудно, если не сказать невозможно: это никем не опробованное изобретение. Вспомнил слова Субботина: полигон мысли. Похоже, генератор был нужен, но завод подожгли не только из-за этого: тем, кто выкрал новый агрегат, сильно мешал и сам завод. Глебов обречен, скандал вокруг его имени необходим как прикрытие после него всем, кроме самого Глебова, обеспечена спокойная жизнь. Ермилов - Трояновский - Коршакеев, до чего же умная и точная игра. С мыслью об этом он повернул на Моховую и увидел Тиргина.

Помощник присяжного поверенного стоял на углу в квартале от его дома, делая вид, что разглядывает афиши. Кажется, он. кого-то ждал; увидев Тиргина, Пластов понял, что тот ждал именно его. Приблизившись, бывший сокурсник поднял брови, сказал вполголоса:

- Арсений… Я так и думал, что ты подойдешь с этой стороны.

- Что-нибудь случилось?

- Ничего, пойдем рядом. - Они двинулись в сторону Литейного. - Если кто-то увидит нас, он должен подумать, что мы встретились случайно.

- Да в чем дело, ты можешь объяснить?

Тиргин, пытаясь что-то перебороть в себе, отвернулся.

- Сейчас поймешь… Арсений, мы оба юристы. Я надеюсь, тебе не нужно ничего объяснять… Я гебе назову только шесть цифр.

- Шесть цифр?

Да, шесть цифр. Запомни: восемьсот восемь, девятьсот один. Запомнил?

- Восемьсот восемь, девятьсот один. Ну и что?

- Ничего. Я вообще тебе ничего не говорил.

- Понимаю, но что это?

- Неважно, потом поймешь. Учти: я делаю это только ради Лизы Глебовой. Только ради нее.

- Ты хочешь сообщить мне только эти цифры и больше ничего?

- Но эти цифры - и так очень много. Да, Арсений.

Кажется, кандидат в женихи решился ему помочь. Интересно. Только вот что могут дать ему эти, цифры? Прежде всего, что они означают? Скорее всего номер банковского счета, в счете обычно шесть цифр. Но что это может дать ему, Пластову? Практически ничего, ни один банк в Петербурге не пойдет на то, чтобы нарушить тайну вклада. Он повернулся, разглядывая шагающего рядом Тиргина. Наверняка эти цифры связаны с Трояновским, но что они значат?

- Что это? Банковский счет?

- Арсений, я больше ничего не могу сказать… Клянусь.

Нет, этих цифр ему недостаточно, надо вытягивать из Тиргина остальное. Вытягивать всеми возможными средствами. Ведь практически во всем деле Глебова он до сих пор не может обнаружить ничего материального, только догадки, предположения, слухи. Пройдя еще немного, Пластов остановился.

- Вот что, Тиргин, то, что ты мне сейчас сказал, - воздушный пузырь.

- То есть как воздушный пузырь?

Пластов подул в воздух:

Вот так, видишь? Что мне эти твои шесть цифр? Что?

- Знаешь, Арсений, я и так пошел на многое.

- Ценю твое желание помочь, но ты правильно выразился: мы с тобой юристы. Допустим, я понял, что означают эти шесть цифр. Это банковский счет, больше того, банковский счет, открытый в некоем банке на имя Трояновского…

- Ради бога, Арсений!

- Да не трусь ты, черт тебя возьми! Не трусь, пойми - ты уже все выдал! Ты где-то увидел эти шесть цифр, так вот - где? На каком-то документе, письме, в записной книжке? Да не молчи ты! Где ты их увидел?

- Арсений, я этого не могу…

- Будь мужественней, неужели тебя так запугал Трояновский?

Тиргин сглотнул слюну.

- Пойдем, на нас смотрят.

Они двинулись по тротуару.

- Хорошо тебе говорить, ты ни от кого не зависишь… Да тебе и вообще нечего терять… Ладно, бог с тобой, все ради Лизы… Эти шесть цифр я увидел в письме.

- В каком письме?

- В конфиденциальном письме на имя Трояновского. В нем сообщалось, что на имя Трояновского в банке Мюллера открыт счет, номер которого я тебе назвал. - Тиргин остановился, его бледно-голубые глаза растерянно моргали.

Да, подумал Пластов, для своего характера его бывший сокурсник решился на многое, но даже этого мало, если он, Пластов, хочет иметь хоть какие-то шансы на успех. Нужен документ, материальное доказательство, иначе все опять уйдет в песок.

- Владимир, один вопрос: ты мог бы достать это письмо?

- Шутишь?

- Не шучу. Раз ты видел это письмо, значит, знаешь, где оно хранится…

- Арсений, ты сошел с ума.

- Я не сошел с ума. Нужно даже не само письмо - копия. Нотариально заверенная копия, о существовании которой, уверяю тебя, никто не узнает. Никто, кроме двух-трех человек. Взять письмо на полчаса для тебя ничего не стоит.

- Нет, Арсений, решительное нет. И еще раз: я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал.

- Тут и слышать нечего. Что мне эти твои цифры? Вот когда ты дашь копию письма - это действительно будет помощь.

Тиргин молча покачал головой, и Пластов, резко повернувшись, пошел к Литейному. Нужно дать понять Тиргину, что сообщенные им шесть цифр ничего не значат. Он шел медленно, втайне надеясь, что бывший сокурсник его догонит, но нет, когда он обернулся, Тиргина уже не было. Дойдя до дома и поднявшись по лестнице, Пластов повернул ключ, но войти не успел - открылась соседняя дверь. Обернулся, Амалия Петровна вышла на площадку, радостно улыбнулась:

- Арсений Дмитриевич, я вам приготовила рыбу по-польски, но дело не в этом. Приходил ваш родственник, Евгений, целый час сидел у меня, ждал вас. Ушел недавно.

Пластов медлил. Родственников с таким именем у него не было.

- Евгений?

- Евгений, ваш троюродный брат со стороны матери, ну что вы? Я его чаем напоила, знаете, оч-чень милый молодой человек, очень. Обаятельный, просто душка! - Покачав головой, Амалия Петровна поправила букли. - Как жаль, ну часа нет, как ушел, просто жалость.

- Он… передавал, зачем приходил?..

- Нет, знаете, сказал, что просто пришел повидать вас. Как он мне объяснил, вы с ним давно не виделись.

- Точно, не виделись. Может быть, он оставил записку?

- Нет, записки не оставил, просто просил передать привет. Знаете, сначала у меня мелькнула мысль дать ему ключ, пусть подождет у вас, но я подумала, вы же мне ничего не говорили… Ведь правильно?

- Да, в какой-то степени…

- Ну вот. Поэтому я пригласила его к себе. А поговорив, просто влюбилась, форменным образом влюбилась. Оказывается, он юрист, как и вы.

Пластов улыбнулся:

- Юрист. Скажите, он хоть подрос? Я действительно его давно не видел.

- Бог с вами, ему все-таки под тридцать, куда ж расти? И так вымахал, как колокольня…

- А выглядит как?

- Прекрасно. Простите, я вас заболтала?

- Ничего, ничего.

- Мы с ним очень мило поговорили о житье-бытье. Несмотря на молодость, у него очень здравые суждения, очень… Впрочем, идите. Думаю, обед еще не остыл, я его накрыла.

Войдя в квартиру и машинально принявшись за обед, Пластов с досадой поморщился: этому Евгению было что-то от него очень нужно, но что? Попытался соединить впечатления от встречи на Съезженской и объяснений видевшего двух вечерних визитеров Хржановича до только что услышанного рассказа о «троюродном брате». Получалось, за ним следит, а сейчас просто-напросто охотится один и тот же человек: высокий, около тридцати лет, опытный, хорошо владеющий собой, имеющий, как минимум, одного сообщника. Похоже, этого человека наняли те же, кто убрал Ермилова. Непонятно только, что ему нужно: расправиться с ним? Но он давно уже мог бы это сделать…

Пластов еще не закончил обед, как пришел Хржанович. Возбужденный, принялся ходить по кухне, потирая руки. Остановился:

- Я был в «Петербургском вестнике». Там секретарь крикнул: «Эй, Коршакеев делает для нас что-нибудь? Нет? Точно?» Из соседней комнаты крикнули: «Точно!» Секретарь развел руками, буркнул: «Вы что-то ошиблись». Но как я накрыл «Биржевые ведомости»! Как накрыл! Меня как будто осенило, вдохновение нашло. Я вхожу и тихим таким голосом: «Я от Коршакеева… Он просил передать, что материал о Глебове задерживается…» Секретарь сразу бросил писать, оглянулся: «От Коршакеева?» - «Да, от Коршакеева». Смотрит в упор: «А что случилось?» Я: «Не знаю, просто Коршакеев просил передать, что материал задерживается». Помедлил, стал грызть ручку, бросил: «Подождите, не уходите без меня». Ушел, не был минут пять, наконец вернулся: «Скажите, шеф просил Константина Петровича сегодня же позвонить обязательно! Поняли? Обязательно!» Хорошо, говорю, скажу - и ушел.

- Молодец… Значит, этот мерзавец связан с «Биржевыми»… Ешь, я уже пообедал.

- С «Биржевыми»… - Хржанович принялся за суп, кивнул: - А знаете, кто финансирует «Биржевые»?

- Насколько мне не изменяет память, несколько банков.

- Да, но главным образом мюллеровский банк, а это дочернее отделение банка Штюрмера. То есть, вы понимаете, это газета Распутина, а? И иже с ним.

Это тоже никого не удивившая новость, подумал Пластов. Ясно, никакая разведка не пошла бы на столь развернутую акцию без надлежащей и достаточно надежной поддержки в верхах. Конечной же точкой такой поддержки здесь, в России, мог быть только один человек - Распутин. Мюллеровский банк. Деньги переведены Трояновскому за отказ от защиты именно этим банком. Может быть, отсюда же черпал и Коршакеев, может быть, и кто-то еще. Но без официального документа он ничего не добьется, одних цифр мало.

23

На этот раз Пластов вошел в полицейский участок не скрываясь. Разыскав следователя по особо важным делам статского советника Кухмистрова и войдя в его кабинет, положил на стол визитную карточку. Сидящий за столом хозяин кабинета, средних лет, костистый, крупного сложения, с острым лицом и пшеничными, находящими на гладко выбритый подбородок бакенбардами, кивнул: - Прошу, господин Пластов, рад познакомиться.

Пока все предполагаемые участники заговора, неуловимым образом складывающегося против Глебова, оставались неуязвимыми, Пластов не мог бы предъявить никаких конкретных обвинений ни Трояновскому, ни Защипину, ни Коршакееву. Именно поэтому он сейчас понимал: важно выяснить, может ли входить в этот заговор Кухмистров; если да - ему впору отказываться от защиты. Встретился с взглядом колючих, но внимательных серых глаз: по первому впечатлению ничего, что говорило бы о предвзятости или нерасположении. Голос спокойный, профессионально уверенный, но не надменный; в поведении чувствуется готовность к разговору.

- Как я понимаю, вы адвокат, защищающий интересы фирмы «Н. Н. Глебов и К°»?

- Совершенно верно. Ваше высокородие, не буду отнимать у вас время. Думаю, вам, как и мне, хорошо известны обстоятельства дела.

Глаза Кухмисгрова сузились без всякой неприязни: - Вполне возможно, господин Пластов. Так как я не ждал вашего визита, признаюсь: говорить на эту тему пока не готов, но могу дать объяснения, если вас что-то интересует.

- Понимаю, ваше высокородие. Напротив, я, если у вас возникнут какие-то вопросы, готов ответить на любой из них.

- Я жду ваших, господин Пластов.

- Хочу прибегнуть к любезности следствия и выяснить одно: степень вины сторожившего в ту ночь завод сторожа. Кажется, его фамилия Желдин?

Кухмистров посмотрел довольно сухо:

- Да, господин Пластов, совершенно верно, Желдин. Вам никто не будет препятствовать в выяснении степени вины любого человека, но вы обязаны знать как адвокат: до окончания разбирательства материалы следствия принадлежат только следствию. Таков закон.

- Я это прекрасно знаю, ваше высокородие, но мне известно, что Желдин арестован, и я хотел бы получить с ним свидание. Думаю, не нужно обосновывать причины просьбы - они ясны.

Это точный удар. По его расчетам, новый сторож мог быть лишь подставным лицом, не посвященным в общий план, не более. Если Глебову предъявят обвинение как инициатору поджога, для заговорщиков сторож будет наиболее вероятной кандидатурой на роль непосредственного исполнителя. Значит, он ничего не должен знать, иначе в ходе следствия или на суде может выдать остальных участников. Если же допустить, что Кухмистров входит в заговор, то он постарается не дать ему свидания со сторожем, чтобы не позволить выяснить эти тонкости. То же самое, конечно, могло случиться и при беспристрастном следствии, для отказа в свидании есть все основания, но на это у Пластова был свой взгляд. Было еще одно: отказ в свидании с Желдиным можно использовать в дальнейшем как козырь в защите и повод для отвода. По взгляду Кухмистрова - тот все отлично понял.

- Господин Пластов, вы сами понимаете. Я всерьез озабочен полнейшим выяснением обстоятельств дела. Как юрист, вы должны понять: мне крайне важно, чтобы на показания Желдина никто не влиял. Поэтому вынужден отказать в этом свидании, согласитесь, может быть, даже в интересах фирмы «Н. Н. Глебов».

Теперь для Пластова было ясно: Кухмистрову совершенно неважно, как отнесется к его отказу Пластов, он считает или хочет считать Желдина одним из виновников пожара и намерен это доказать; все остальное его мало волнует. Может быть, этот опытный чиновник и не замешан в заговоре прямо, но это и не суть важно. Вполне достаточно, что сам Пластов сейчас понял: кто-то дал Кухмистрову понять, в каком направлении следует вести дело. Иначе бы следователь с таким опытом обязательно попытался выяснить истинную роль Желдина. Встретив невозмутимый взгляд Кухмистрова, Пластов улыбнулся:

- Сомневаюсь, чтобы отказ адвокату в свидании с работниками фирмы был в интересах этой фирмы. Но что поделать. Мне было важно понять отношение Желдина к случившемуся, к сожалению, своим отказом вы помешали мне это сделать.

- Надеюсь, господин Пластов, мотивы вы понимаете.

- Да, безусловно, мотивы, но не отказ.

Кухмистров развел руками:

- Увы, господин Пластов, я ничего не могу добавить к сказанному.

Выйдя от Кухмистрова, Пластов плотно прикрыл за собой дверь. Оглянулся - коридор пуст. Не спеша прошел к уголовной части, три раза стукнул в дверь Денисова; услышав спокойное «Прошу», вошел, закрыл дверь.

- Добрый день, Алексей Фомич. Чем порадуете?

Делопроизводитель смотрел настороженно; подошел к двери, повернул ключ.

- Порадую, только знаете, давайте говорить тихо.

- Извольте. - Пройдя вслед за Денисовым и усевшись, Пластов поинтересовался: - Узнали что-то?

- Вы не представляете даже, как только я не улещивал этого Гуньку. Поймите, ведь я не мог даже его бить. Вдруг пожалуется начальству? Слава богу, он сказал это только мне, а ну вышестоящие узнали б?

- Что же сказал ваш Гунька?

Ему было велено доносить, кто будет пронюхивать на этом самом пустыре. Есть одна фирма, завод машиностроительный, «Шуккерт и К°». Вы слышали об этой фирме?

- Не помню. Может быть, слышал краем уха. Что же она, эта фирма, хотела от несчастного Гуньки?

- Дело в том, что эта фирма является владельцем пустыря… Во владение вступила всего месяц. Частные владельцы, как известно, имеют право нанимать для охраны кого угодно.

- Нанимать, но не резать заживо прохожих…

- Этим я гоже поинтересовался. Видите ли, у людей вроде Гуньки свои взгляды на то, как охранять. Денисов вдруг с досадой почесал за ухом: - Эх, Арсений Дмитриевич, плохо… Получается, я занимаюсь делом Кухмистрова.

- Вы проводили мелкое расследование, никто из вашего начальства не будет им интересоваться. Надеюсь, сами протокол допроса вы не покажете Кухмистрову?

- Не покажу.

- А вот если дадите копию протокола мне…

- Арсений Дмитриевич… Это же государственный документ.

- Вспомните, как юрист, я в определенном случае могу затребовать копию этого документа.

- В определенном случае… У меня семья, христом-богом прошу!

- Алексей Фомич, семья ваша будет в целости и сохранности, вы же знаете меня…

- Знаю, но ведь это все равно выплывет. Выплывет же?!

- Не выплывет. Обещаю: о существовании у меня этой копии никто из вашего начальства не узнает, это первое. - Помедлив, Пластов вытащил из внутреннего кармана незапечатанный конверт. - Вот второе. Здесь триста рублей, это только аванс. Не исключено, что в дальнейшем гонорар будет увеличен. Берите, смею уверить: вы честно заработали эти деньги.

Триста рублей серьезно подрывали его наличность, но выявленные Денисовым факты явно того стоили. Чиновник смотрел на конверт, покусывая губу.

- Спасибо. Для меня это большая сумма.

- Берите, берите.

- Что ж, ваша взяла… - Денисов осторожно открыл ящик стола, достал папку. - Только не подумайте, я делаю это не только из-за денег… Не только… Долг платежом красен, долги же я привык отдавать.

- Признателен вам. Этот долг очень кстати.

- Надеюсь. - Вырвав несколько листков, делопроизводитель протянул их Пластову. - Вот. Копия протокола допроса.

24

Все-таки Пластов не понимал одного: как и когда могли похитить генератор. Чтобы выяснить это, ему был нужен Субботин.

Инженер после звонка открыл дверь не сразу; когда створка распахнулась, Пластову показалось, что хозяин квартиры чем-то обеспокоен. Глаза смотрят настороженно, привычного радушия нет. Кивнул:

- Прошу.

Да, без сомнения, Субботин встревожен.

- Может быть, я некстати, Василий Васильевич? Простите - у вас гости?

Будто погасил что-то мелькнувшее во взгляде.

- Нет, ради бога. - Через силу улыбнулся: - Просто… просто я был кое-чем занят. Проходите, всегда рад вас видеть. Я один, проходите в кабинет.

Усевшись в кресло, Пластов постарался забыть напряженность Субботина.

- Василий Васильевич, хотелось бы еще раз вместе с вами взглянуть на остатки найденного генератора.

- Ради бога… Что, вы пришли только из-за этого?

- В общем, да. Если позволите, после того как мы его осмотрим, я вам кое-что объясню.

Медлит. Что с ним? Неважно, главное, сейчас разобраться с тем, ради чего пришел. Субботин кивнул:

- Что ж… Прошу.

Они спустились вниз, прошли к сараю. Субботин открыл дверь, кивнул:

- Вас интересует это?

Пластов присел над закопченным агрегатом, осторожно приподнял кожух. Ничего нового, те же обугленные детали, но теперь он смотрел на них по-другому.

- Василий Васильевич, хотел бы поделиться с вами сомнениями… Насколько я понял, вы убеждены, что генератор Вологдина с завода похищен?

- Конечно. Не только убежден, это так и есть, это факт. Ваши сомнения связаны именно с этим? В чем же вы сомневаетесь?

- Не буду отрицать, что генератор Вологдина исчез… Вот только когда это случилось? До пожара? Или после?

- Разве это так принципиально?

- Для меня - да.

- Раз так, думаю - до пожара.

- Когда именно?

- Н-ну… Как только с завода ушел последний человек.

- А сторож Желдин?

- Желдин не в счет. Не буду говорить о степени его виновности, но ему веры нет.

- Напрасно.

- Не понимаю. - Субботин встретился с ним взглядом. - Ведь Желдин взят под стражу?

- Ну и что? Василий Васильевич, мне кажется, новый сторож человек хоть и неопытный, но честный. Не потому, что я в него верю; за это логика. Впрочем, дело не в этом. Оставим Желдина. Генератор не могли похитить до пожара. Никак.

- Почему вы так убеждены? Причина?

- Причина простая. До пожара ничего нельзя было рассчитать. Для человека, который, допустим, выкрал бы настоящий и поставил на стенд поддельный генератор, - для него ведь не могло быть никакой гарантии, что подделка обязательно сгорит? Значит, он не мог быть уверен, что она скроет следы. Или такая гарантия была?

- Я об этом не подумал. Действительно, такой гарантии не было.

- Я тоже думаю, что не было. Откуда он мог знать, что завод сгорит дотла? Но тогда подделка сразу была бы раскрыта. Или не так?

Инженер снова присел, разглядывая остатки электромашины.

- Вы правы… Черт… Что же выходит, он похитил его…

- Если кто-то и похитил генератор, то сделал он это, скорее, после пожара.

- Но тут противоречие… - Раздумывая о чем-то, Субботин покачал головой: Явное противоречие.

- Действительно, противоречие: откуда в таком случае этот человек мог знать, что генератор уцелеет? Как я понял, то, что мы видим, собрано из уже сгоревших остатков. Или не так?

- Пожалуй, вы правы… Да и верно, сгоревшими остатками сбить с толку легче… Сплошная путаница… Что же получается?.. Поджигая завод, он тем не менее рассчитывал, что машина уцелеет?

- Не знаю, - заметил Пластов.

- Да и потом, когда он унес генератор? Там же была полиция?

В первый час там, по-моему, было лишь двое городовых, которые больше следили за порядком. Пожарные приехали не сразу, минут через сорок, и занимались только тушением, им было не до генератора.

- Тогда… Что же вы полагаете?

- Ничего.

Они вышли, Субботин запер дверь и, пройдя вместе с Пластовым к подворотне, остановился.

- Действительно, получается какая-то несуразица. Вы уж… простите меня, я довольно холодно вас встретил…

- Василий Васильевич, какие церемонии, сейчас не до этого. Надо понять, как все было.

- Да, вы правы, понять… Счастье-то, вот счастье…

- Простите, вы о чем?

- Оказывается, вы честный человек, а? Я обязан, просто обязан уговорить вас, чтобы вы во что бы то ни стало выиграли страховку для Глебова… Понимаете, он заводчик, но дело не в этом. Получив страховку, он снова купит завод, я ведь его знаю. Обязательно купит, он уже этим отравлен… Понимаете? Отравлен. А завод нужен, всем нужен… Нам с вами, мне, а главное - он нужен Вологдину. Понимаете? Вологдину. Пусть генератора сейчас нет - будет новый генератор! Будет, если будет завод!

- Но… я ведь и так хочу это сделать.

Субботин вздохнул:

- Хотите, вы правы… Д-да. Чертова история. Уговариваю вас, хотя вы и так… - Задрал голову, разглядывая полоску неба наверху. - Ладно, Арсений Дмитриевич, извините. Жду послезавтра. Хорошо?

- Отлично. Может быть, я что-то выясню за завтрашний день.

25

От Субботина Пластов поехал на Литейный, в контору Глебова, где с облегчением узнал, что никаких новостей нет и иск пока не подан. Сидя в конторе, он некоторое время колебался: звонить ли Тиргину?

Все-таки решившись и сияв трубку, он назвал номер телефона юридической консультации Трояновского и с облегчением услышал голос самого Тиргина:

- Контора Трояновского и Андерсена… Кто говорит?

- Владимир, говорит твой бывший соученик… Узнал?

Без сомнения, Тиргин его узнал, но медлит; может быть, Трояновский находится рядом и слышит разговор. Наконец Тиргин отозвался:

- Слушаю вас, сударь? Что угодно?

Безусловно, Трояновский находится где-то рядом. Перезвонить? Нет, времени остается слишком мало.

- Запомни: если ты хочешь оказать важную услугу хорошо известному мне и тебе лицу, ты должен выполнить мою последнюю просьбу. Ты слышишь меня, Владимир?

- Да, сударь, слышу.

- Понимаешь при этом, что я имею в виду? - Понимаю.

- Ближайшая нотариальная контора от тебя в десяти минутах ходьбы. Снять копию - секундное дело.

- Сударь, я это отлично знаю. Дело не в этом.

- Мне отступать некуда, но некуда отступать и тебе. Я не собираюсь угрожать, наоборот, взываю к твоему чувству долга. В бедственном положении находятся люди, у которых ты бывал. Дом, в котором ты был принят. Ты понимаешь, о чем я говорю? Это дело чести.

Долгая пауза, какие-то звуки. Может быть, ушел Трояновский?

- Что ж, сударь… - Голос Тиргина дрогнул, в нем появилась хрипотца. - Что ж, сударь, я подумаю.

- Чтобы облегчить себе задачу, воспользуйся моим абонентным ящиком на Центральном почтамте. Его номер девятьсот девятнадцать. Интересующее меня отправление ты должен опустить туда сегодня же, иначе будет поздно. Повторяю: номер ящика девятьсот девятнадцать.

- Сударь, я подумаю.

- Мы, а значит, ты - перед последней чертой. Думать уже некогда. Итак, девятьсот девятнадцать, жду.

26

Вечером, войдя в зал Центрального почтамта, Пластов внимательно огляделся. На первый взгляд все было как обычно и не вызывало подозрений. Подошел к абонентному ящику 919, достал ключи, открыл и сразу увидел конверт. Распечатал копия конфиденциального письма банка Мюллера Трояновскому. Датировано понедельником 12 июня. Все совпадает, письмо отправлено сразу же после пожара. Текст копии, заверенной нотариусом, был кратким:

«Юридическая контора «Трояновский и Андерсен», С. И. Трояновскому.

Милостивый государь Сергей Игнатьевич! Настоящим доводим до Вашего сведения, что на Ваше имя в нашем банке открыт счет N 808 901. С глубочайшим почтением, искренне Ваш В. В. Алтухов (подпись заместителя председателя правления банка). Июня 12-го лета 1912. С.-Петербург».

27

Вернувшись домой, Пластов потрогал кофейник - он был теплым. Скорее всего, постаралась Амалия Петровна. Налил кофе, отхлебнул, повернулся - и в дверях кухни увидел высокого человека со светлыми усиками и прищуренными голубыми глазами. Показалось: в глазах ничего человеческого. Два пустых голубых камешка. Опущенная правая рука с пистолетом. Вот рука чуть приподнялась:

- Спокойно, господин Пластов. Не делайте лишних движений. И вообще делайте их как можно меньше.

- Кто вы такой? По какому праву вы в моей квартире?

Усмехнулся углом рта:

- Вопросов задавать не нужно, их буду задавать я. Иначе не исключено, что я выпущу вам пулю в живот. Понимаете?

Мелькнуло: как он попал в квартиру? Амалия Петровна. Да, конечно. Зайдя к ней вчера под видом его родственника, Евгения, он выведал, что она здесь убирает, и незаметно снял отпечатки ключей.

- Не слышу ответа! Понимаете? Повторить еще раз?

Что там ни говори, под дулом пистолета стоять неприятно. Особенно когда у человека такие глаза.

- Понимаю. Что я должен делать?

- Сначала поставьте стакан. - Проследил, как стакан опустился на стол. - Вот так. Теперь отойдите к тому стулу. - Подождал, пока Пластов отойдет в угол кухни. Сядьте.

Пластов сел. Подтянув к себе стул, человек уселся напротив, у входа в кухню. Одет в серую тройку, на голове английское кепи, все сходится с рассказом Хржановича - типичный петербургский гуляка. Смотрит не отрываясь, руку с пистолетом положил на колени.

- Господин Пластов, если вы будете благоразумны, я сохраню вам жизнь. Надеюсь, вы дорожите жизнью?

Пластов не ответил, поневоле покосившись на телефон. Человек рассеянно перехватил взгляд, вздохнул:

- Шнур я обрезал на всякий случай, чтобы нам не мешали. Уверяю, если вы ответите на мои вопросы, вы сможете позвонить. И вообще жить, как вам хочется.

- Что вам угодно?

- Прежде всего, господин Пластов, я очень хотел бы знать, на кого вы работаете?

- Не понимаю. Я юрист.

- О, господин Пластов, не утомляйте меня. Вы можете прикрываться какой угодно ширмой, мне важно знать, на кого вы действительно работаете?

- Повторяю, я юрист, уже двенадцать лет состоящий в коллегии юристов. На кого я могу работать?

Человек повел подбородком, будто сдерживая зевоту.

- Именно это меня и интересует. Так на кого же?

По повадкам и по всему остальному - именно этот человек следил за ним на Съезженской. Тогда он вышел от Вологдина, сегодня был у Субботина. Может быть, здесь есть какая-то связь? Очень может быть - у Субботина он был и в тот день, когда подъезжал черный «фордзон». Вдруг оскалившись, человек стукнул кулаком по столу, заорал:

- На кого, черт возьми? Отвечай, мерзавец, или я продырявлю тебя к чертовой матери! Медленно поднял пистолет, прицелился: - Ну? Считаю до трех! Раз…

Похоже на игру, но рот все равно наполнился слюной. Черт его знает, вдруг выстрелит… Выдавилось само собой:

- Подождите. - Надо сообразить, быстро сообразить, какая связь между Субботиным, Вологдиным и этим человеком. Подождите, давайте поговорим спокойно.

- Два… Не желаю говорить спокойно…

- С чего вы взяли, что я на кого-то работаю? Разве я давал повод? - Вдруг, удивляясь самому себе, крикнул: - Да подождите же!

- Странно, это подействовало, человек опустил пистолет. Будто боясь, что он передумает, Пластов повторил: - Действительно, какой я вам дал повод подозревать меня?

Смотрит, изучая.

- Повод? Да ты, негодяй, дал тысячу поводов. Какого черта ты суешь нос не в свои дела? Занимаешься защитой фирмы Глебова - так занимайся! - Ствол пистолета приподнялся. - Не-ет, мерзавец, я хорошо вижу, что тебе нужно… Хорошо… Ты думаешь, ты безнаказан. Ну так знай, я стреляю без промаха… - Вот это да, палец на крючке дернулся, он сейчас выстрелит. - Последний раз, чтобы спасти свою продажную шкуру, отвечай: кто тебе платит?

Кто же это может быть… Немцы? Нет, непохоже. Наша контрразведка? Тоже вряд ли, они действуют по-другому.

Человек оскалился:

- Встань! Встань и повернись к стене!

Пришлось встать и повернуться к кухонной полке. Сзади раздался смешок:

- Молись. Молись своему богу.

Неужели выстрелит? Сзади неясное движение, шорох. Короткий и очень знакомый звук. Курок? Нет, конечно, это дверь. Обычный щелчок дверного замка. Постояв немного, Пластов повернулся - никого. Ушел? Как будто, по крайней мере здесь, в квартире, тишина. Вернулся на кухню, потрогал недопитый стакан - он еще не остыл. Машинально отхлебнул, сел, попытался вспомнить все, что услышал. «На кого ты работаешь… Занимаешься фирмой Глебова - так занимайся… Ты думаешь, ты безнаказан…» Кажется, связь есть не только между посещениями Субботина и Вологдина, но и между этими вопросами. Хорошо, утром он эту связь выяснит… Сейчас же надо заняться делом.

Попытавшись восстановить все свои знания по электротехнике, кое-как соединил обрезанный телефонный шнур. И вовремя - почти тут же раздался телефонный звонок. После обычных дежурных слов телефонистки услышал голос Хржановича:

- Арсений Дмитриевич, прост ите, что долго не появлялся… Как дела? Что-нибудь сдвинулось?

- Ничего не сдвинулось, если не считать одной мелочи.

- Какой мелочи?

- На меня только что было совершено покушение.

- Покушение? Что - серьезно?

- Серьезно. - Пластов коротко рассказал о визите незнакомца.

Хржанович долго молчал. Наконец сказал мрачно:

- Арсений Дмитриевич, сейчас я к вам подъеду. Буду минут через пятнадцать.

- Зачем?

- Объясню, когда приеду. Ждите…

Тут же телефонистка дала «отбой».

Действительно, довольно скоро звякнул дверной звонок. За дверью стоял Хржанович. После того как Пластов его впустил, студент молча прошел в квартиру и решительным движением вытащил из-за пояса револьвер. Положил на стол. Пластов вгляделся: это был новый, хорошо смазанный револьвер системы «наган» образца 1895 года.

Хржанович победно посмотрел на Пластова:

- Арсений Дмитриевич, ну как? Нравится аргумент?

- Ты с ума сошел… Откуда ты его достал?

- Неважно… Внушительная штучка? А?

- Слушай, ты действительно сумасшедший. Где ты достал оружие?

- Какая разница? У моих университетских друзей есть все. Как говорится, в беде не оставят. К тому же по поводу этой игрушки у меня есть некоторые идеи.

- Какие еще идеи? Вадим, если ты не хочешь неприятностей, ты должен немедленно избавиться от этого револьвера.

- После того как я его с таким трудом добыл?

- Повторяю: ты должен немедленно отдать револьвер тем, у кого взял. Слышишь?

Хржанович скривился:

- Отдать его тем, у кого взял, я довольно долго не смогу. Их нет в Петербурге.

- Тогда избавиться от него любым другим способом.

- Арсений Дмитриевич, а может, вы возьмете его себе? Насколько я понял по вашему рассказу, ваше положение небезопасно. А?

- Мое положение небезопасно, но не настолько, чтобы я сходил с ума. И брал револьвер, на который у меня нет разрешения. У тебя ведь тоже нет на него разрешения?

- Естественно.

- Вадим, считаю эту тему закрытой. Спрячь револьвер подальше. И забудь о нем. Если не хочешь неприятностей для себя и для меня. Договорились?

Криво усмехнувшись, Хржанович заткнул револьвер за пояс.

- Арсений Дмитриевич… Вы знаете: я вас очень люблю. И уважаю. Но есть вещи, которые… которые просто нельзя прощать. Мало того что какие-то мерзавцы украли гениальное русское изобретение, спалив при этом целый завод. Так нет же - они еще пытаются терроризировать вас. Нагло врываются к вам в квартиру. Грозят убить. Не знаю, как можно все это терпеть. Я, во всяком случае, сносить это не собираюсь.

Пластов сел в кресло. Сказал, помолчав:

- Хорошо, допустим, они действительно действуют нагло. Но неужели ты не видишь - это целая организация! У них все идеально продумано! Что можешь сделать против этой организации ты - пусть даже вооруженный револьвером?

- Все же, наверное, что-то сделать я смогу.

- Что? Объясни?

- Я же сказал: есть одна идея.

- Какая?

- Я еще до конца ее не обдумал. Извините, время позднее. - Хржанович подошел к двери.

Пластов прошел за ним, спросил, открыв дверь:

- Какая же все-таки у тебя идея?

- Например, если завтра во второй половине дня вы будете дома, я вам сообщу, что я смог сделать.

- Вадим, не глупи… Стой!

Пластов сделал попытку задержать Хржановича. Тот, отстранившись, вышел на лестничную площадку. Кивнул:

- Арсений Дмитриевич, завтра во второй половине дня я вам обязательно позвоню. Спокойной ночи.

- Не делай глупостей, слышишь! - Это Пластов крикнул уже вслед удаляющимся по лестнице шагам. - Слышишь, Вадим?

Последние слова явно были сказаны впустую.

- Вадим, стой! - еще раз крикнул Пластов. Постояв в дверях, подошел к перилам спиралеобразной лестницы.

Он жил на четвертом этаже, всего же этажей в доме было пять. Дом считался высоким, поэтому для удобства поднимающихся лестница была витой и нарочито пологой. Посмотрел вниз, в глубокий, тянущийся до первого этажа пролет. Тишина… Глянул вверх - тоже тихо. Подъезд пуст. Интересно, что же за «идея» может быть у Хржановича… Не дай бог, натворит глупостей. Впрочем, вряд ли за эти сутки его ученик успеет что-то сделать. И все же завтра он, Пластов, обязательно заставит Хржановича избавиться от оружия. Так сказать, в приказном порядке…

Вернувшись в квартиру, Пластов тщательно запер дверь на все запоры. Разделся, лег в кровать. Уже засыпая, подумал: завтра он должен восстановить события с хронометром в руках. Может быть, это поможет ему понять, что же все-таки произошло во время пожара.

28

Утром, наскоро выпив кофе, Пластов прежде всего связался по телефону с конторой проката легковых автомобилей. Ему ответил приятный мужской голос:

- Контора автопроката слушает-с.

- Могу я абонировать на несколько часов легковой автомобиль с шофером? Причем срочно.

- Простите, все авто разобраны. Есть единственный экипаж, дежурный.

- Ну так дайте его.

- Если вы готовы платить по срочному тарифу, тройную цену-с, пожалуйста. - В трубке деликатно замолчали.

- Да, я готов. Как скоро может подъехать автомобиль? Я живу на Моховой, два.

- На Моховую можем подослать минут через десять - пятнадцать. Простите, с кем имею чесгь? Или желаете инкогнито?

- Если это возможно, я хотел бы инкогнито.

- Отлично-с. Но в таком случае вам придется дать шоферу задаток. Двадцать рублей-с. Естественно, под квитанцию.

- Хорошо, я готов.

- В таком случае авто будет через пятнадцать минут. Запомните, бортовой нумер-с «Е - сто один». Экипаж марки «даймлер-бенц». Черный.

- Прекрасно. Жду ваш автомобиль.

Через десять минут, надев клетчатый дорожный сюртук, кепи и не забыв положить в карман хронометр, Пластов заглянул к Амалии Петровне. Объяснив соседке, что сегодня вынужден будет обедать дома, попросил приготовить обед. Амалия Петровна с радостью согласилась. Поблагодарив ее, Пластов спустился на улицу и стал ждать.

Минуты через три к подъезду подкатил новенький «даймлер-бенц». Усевшись рядом с облаченным в кожаный пиджак и кожаное кепи шофером, Пластов отдал ему двадцать рублей. Подождал, пока, сдвинув на лоб автомобильные очки, шофер выпишет квитанцию. Спрятав квиток в карман, бросил:

- Пожалуйста, к Первому флотскому экипажу.

Оказавшись через пять минут у Первого флотского экипажа, посмотрел на шофера:

- Скажите, любезнейший, много ли военных кораблей стоит сейчас на Неве?

- Порядком. Думаю, штук до двадцати, если считать мелочь.

- Ну а, часом, не стоит ли там «Андрей Первозванный»?

- Броненосец-то? А как же-с. Стоит. Как раз напротив верфей. У Адмиралтейского.

- Давайте-ка туда. Причем старайтесь ехать побыстрей. Я буду засекать время.

Шофер дал газ. Отчаянно сигналя, автомобиль помчался по Садовой. У Сенной свернул к Неве; выехав на набережную, через несколько минут резко затормозил у Адмиралтейского завода. Щелкнув кнопкой секундомера, Пластов записал время с точностью до секунды. Посмотрел на Неву. В центре фарватера отливала краской серо-голубая громада броненосца. На палубе и надстройках двигались фигурки матросов в белых робах.

Видимо, на броненосце шли какие-то ремонтные работы. В момент, когда Пластов посмотрел на «Андрея Первозванного», к его борту, оставляя за кормой тонкий шлейф дыма, подходил белый с голубой полосой катер. С борта спускали трап. Понаблюдав за швартовкой катера, Пластов кивнул:

- Теперь на Московский проспект. К сгоревшему заводу Глебова. Знаете?

- Как не знать. Знаем.

- Давайте. Причем постарайтесь ехать так же быстро.

«Даймлер-бенц», круто развернувшись, помчался назад.

Как только авто остановилось у обугленных развалин, недалеко от пустыря, Пластов снова нажал кнопку хронометра. И снова записал время. Судя по сделанным записям, поднятые по тревоге машины с матросами могли подъехать к заводу раньше всех. Во всяком случае, раньше, чем сюда прибыли полицейские и пожарные.

Попросив шофера выключить мотор и ждать его, пока он не вернется, Пластов отправился на завод.

Здесь никого не было. Заводское пепелище казалось вымершим. Если в первые дни после пожара по заводу сновали люди, велись какие-то работы, расчищались завалы, то сейчас в опустевших цехах стояла мрачная тишина. Лишь обойдя весь завод, Пластов обнаружил парня в косоворотке, сидящего в самом дальнем углу на пустой бочке. Парень не спеша скручивал самокрутку. Увидев Пластова, застыл. Пластов кивнул:

- Кто такой? Имеешь отношение к заводу?

- Я-то? - Помедлив, парень продолжил свое занятие. А как же. Дежурный я. Сами-то кто будете?

- Адвокат Пластов. Веду дело по пожару в пользу владельца завода. Вот что, ты можешь мне помочь?

- Чего ж не помочь… Что надо-то, господин хороший?

- Многого не надо. Показать кое-что. Ответить на вопросы.

- Так ради бога. Спрашивайте - отвечу.

- Сам-то ты заводской?

- Конечное дело. Рабочий я, с обмоточного цеха.

- На пожаре был?

- Был. Живу-то я недалеко. Зарево увидел - тут же прибежал.

- Народу много здесь было, когда ты прибежал?

- Да порядком. Людишки стояли. Полиция ходила.

- И пожарные?

- И пожарные. Только они чуть опосля приехали. Я прибежал - и тут же они подкатили.

- Ну а матросы здесь были?

- А как же… На машинах прикатили. Они как раз уезжали, когда я подошел.

- Покажешь, где стояли их машины?

- Чего ж не показать. Пойдемте.

Парень оказался понятливым и расторопным. Быстро сообразив, что от него требуется, он показал место у тротуара, где стояли автомобили военно-морского экипажа. Затем прошелся с Пластовым по заводу, объяснив, где стоял испытательный стенд с готовым высокочастотным генератором. С помощью парня Пластов набросал на листе бумаги схему, пометив места завалов и возможные пути выноса генератора, а также местонахождение каждого из руководителей завода.

Работа оказалась нелегкой. Лишь далеко за полдень, отблагодарив парня рублем, Пластов вернулся к послушно ожидавшему его «даймлер-бенцу». Усевшись рядом с шофером, подумал: время потрачено не зря. Теперь он отчетливо представляет себе всю картину пожара. Судя по этой восстановленной им картине, вывод, который он сделал для себя раньше, неверен. Ведь он считал, что генератор похитили после того, как пожар начался… Но точный расчет показывает: если бы кто-то попытался похитить генератор сразу после начала пожара, он неизбежно натолкнулся бы на отряд матросов во главе с лейтенантом Бергом… Значит, вывод может быть только один: сначала похитители вынесли генератор. И уже потом подожгли завод.

Решив, что он заслужил обед, приготовленный заботливыми руками Амалии Петровны, Пластов попросил шофера отвезти его на Моховую и, отпустив авто, поднялся к себе.

Обед, приготовленный Амалией Петровной и оставленный, на кухне, действительно оказался выше всяких похвал. Покончив с закусками, супом и двумя переменами второго, Пластов заварил кофе и, достав из почтового ящика свежие газеты, расположился в гостиной. Стал изучать городские новости, изредка поглядывая на телефон. Звонка от Хржановича пока не было, что, впрочем, Пластова особенно не беспокоило. Он знал, его помощник позвонит ему обязательно и позвонит, как обещал, во второй половине дня.

Однако вторая половина дня благополучно миновала, но звонка все не было. Пластов уже начал волноваться. Наконец в шесть часов твердо решил: если в ближайшее время Хржанович так и не объявится, он, Пластов, сам начнет обзванивать все известные ему «явки». Если же и это не поможет - позвонит в полицию.

Долгожданный звонок раздался в половине шестого. Сняв трубку, Пластов облегченно вздохнул: Хржанович. Голос ученика, хоть и был окрашен в «заговорщицкие» тона, звучал довольно бодро:

- Арсений Дмитриевич, это я. Звоню, как обещал. Узнаете?

- Еще бы. Вадим, ты когда-нибудь вгонишь меня в могилу. Во-первых, откуда ты?

- Сижу у приятеля. На Васильевском острове.

- Почему именно там?

- Просто здесь надежное укрытие. Видите ли, я сейчас отсиживаюсь. Скрываюсь. Памятуя ваши указания.

- Какие еще указания? О чем ты?

- Вы сами предупреждали: надо действовать осторожно.

- Слушай, перестань говорить загадками. Что случилось?

- Случилось, что сегодня нанес повторный визит фирме «Шуккерт и К°».

- Фирме «Шуккерт и К°»? Это еще зачем?

- Затем, что я решил кое-что у них выяснить.

- Что же ты решил у них выяснить?

- В основном меня интересовало, куда они дели похищенный во время пожара высокочастотный генератор. Генератор Вологдина.

- Ты… с ума сошел. Думаешь, они это скажут?

- Они уже сказали. Причем, очень похоже, сказали правду.

- Подожди, подожди… Что, они действительно тебе это сказали?

- Действительно. Естественно, под влиянием «аргумента».

- Аргумента? Какого еще аргумента?

- Внушительного аргумента. Вы его видели вчера.

Вчера… То есть Хржанович пришел в фирму «Шуккерт» с револьвером. Этого еще не хватало.

- Вадим, ты шутишь? Ты хочешь сказать ты угрожал им… этой штукенцией, которую демонстрировал вчера?

- Именно. Простите, Арсений Дмитриевич, у меня не было другого выхода.

- Ты с ума сошел. Ты же испортил все дело.

- Ничего я не испортил. Во-первых, они ведь понятия не имеют, кто я. Во-вторых, о том, чго я связан с вами, тем паче по делу Глебова, знают только два человека. Вы и я. Да и потом, они меня просто не найдут. Как говорится, взятки гладки. Я же очень многое выяснил.

- Например?

- Например, когда я остался один на один с директором фирмы «Шуккерт» в его кабинете… и, сунув ему в живот «аргумент», спросил, где генератор, он чуть не упал в обморок. Когда же «отошел», стал клятвенно уверять: они действительно хотели раздобыть этот генератор. Но, как выразилась эта тля, генератор «уплыль из-под носа». Мне кажется, он говорил правду. Врать не было смысла.

- Понятно. Конечно, ты совершил глупость… Ладно, об этом поговорим потом. Ты уверен, что они не знают, где ты? Слежки за тобой не было?

- Не было. Это я знаю точно. Да и потом, я уходил кругами. По всему городу. Сам черт сломал бы ногу.

- Этот твой приятель надежный человек?

- Надежный. Но, к сожалению, остаться у него на ночь я не могу.

- Ясно. Вот что, Вадим: приезжай ко мне. Будет лучше, если ты останешься у меня. Причем на несколько дней. Пока не уляжется буча. Понял?

- Понял. Спасибо, Арсений Дмитриевич. Тем более у меня есть еще кое-что. Из последних новостей.

- Езжай осторожно. При подходе к моему дому внимательно осмотрись. Когда поднимешься ко мне, позвони условным звонком. Один короткий, один длинный. И все время будь настороже. Все время. Хорошо?

- Хорошо. И все же, Арсений Дмитриевич, клянусь, ни одна собака не знает, где я, кто я и к кому я поеду. Потом, не забудьте, «аргумент» при мне. В случае чего я достану его довольно быстро.

- Вадим, умоляю тебя, забудь про «аргумент». И учти, как только ты войдешь, я тут же у тебя его отберу. Хватит того, что ты натворил.

- Ладно, Арсений Дмитриевич. Разберемся.

- Не «разберемся», а будет так, как я сказал. Все, приезжай. Жду.

Хорошо, Арсений Дмитриевич. Если повезет - буду минут через сорок.

Прислушавшись к гудкам, Пластов положил трубку. И стал ждать.

29

Около четырех часов Дня в коммутационном помещении Петербургской телефонной станции раздался звонок. Сняв трубку, телефонистка услышала хорошо ей знакомый голос секретаря Петербургской компании телефонной связи господина Грауэра. Справившись, как идут дела, и узнав, что, за исключением обычных мелких неисправностей, станция работает безотказно, Грауэр сказал:

- Милочка, сейчас к вам подойдет инженер по связи господин Экберг. Он проверит коммутацию, заодно проведет мелкий ремонт. Надеюсь, вы с ним сработаетесь.

- Безусловно, господин Грауэр. Не беспокойтесь.

Господин Экберг подошел почти тут же. На барышню инженер произвел весьма благоприятное впечатление. Во-первых, он оказался значительно моложе, чем она предполагала. Во-вторых, хотя господин инженер говорил с явным немецким акцентом, барышня оценила в нем приятного собеседника. Господин Экберг сделал несколько удачных комплиментов, показал осведомленность в последних петербургских новостях. Затем, выяснив, по каким номерам телефонов велись переговоры в последний час, надел наушники. Барышню господин Экберг попросил не обращать на него ни малейшего внимания, ибо его работа ни в коей мере не помешает соединению абонентов. Барышня не без сожаления последовала его совету, занявшись своим обычным делом. Господин же Экберг, вооружившись контактами-зажимами, принялся сосредоточенно прослушивать все линии. Работал он довольно долго, так что к вечеру барышня почти перестала его замечать. Наконец примерно около семи вечера - барышня как раз разъединила двух абонентов, только что поговоривших друг с другом, - господин Экберг снял наушники. Вздохнул:

- Уф-ф… Кажется, все. Я вам не надоел?

- Что вы, господин Экберг. Наоборот, мне было очень приятно.

- Мне тоже. С вашего позволения я соединюсь со своим шефом. Не возражаете?

- Конечно, говорите. Вы ведь на работе.

Господин Экберг воткнул штекер в гнездо, набрал номер. Вызов он сделал по-немецки. Барышня конечно же прекрасно знала немецкий, французский и английский. Тем не менее она отвернулась, давая понять, что не хочет слышать разговор. Впрочем, разговор, ведущийся на отличном «хохдейче», оказался коротким и деловым.

- Шеф, это я, - сказал господин Экберг. - У меня закончено.

- Выявили что-нибудь, кроме мелких неисправностей?

- Выявил именно то, о чем сообщил мой коллега.

- Прошу прощения, напомните, о чем сообщил ваш коллега?

- Ну… он сообщил, что источника питания у нас нет.

- Но ведь у нас его действительно нет?

- Действительно нет. Он это и сообщил.

- Что и все? Больше ничего?

- И все. Больше он ничего не сообщал.

- Вы… ручаетесь?

- Ручаюсь, шеф. Будут какие-то указания? Вы… недовольны моим коллегой? Шеф?

- Признаться - не очень доволен. Боюсь, его придется уволить.

- Понятно. Хотя мне кажется - провинность не очень большая.

- Ну… за ним могут быть другие провинности. Которые он скрыл.

- Ясно. Хорошо, шеф, как скажете. Сообщить о вашем решении в контору?

- Сообщите. И немедленно. И попросите… сделать все без шума.

- Ясно, шеф. Всего доброго.

- Всего доброго.

Господин Экберг выдернул штекер. Снял наушники, спрятал в чемоданчик. Кашлянул:

- Вот и все, барышня. Желаю приятного дежурства. Что касается мелких поломок - они исправлены. Имею честь кланяться.

Барышня, соединявшая в этот момент двух абонентов, мило улыбнулась.

Выйдя на улицу, господин Экберг сделал несколько шагов и остановился на краю тротуара. Почти тут же к нему подъехало элегантное ландо с поднятым верхом. Если бы нашелся чудак, который седьмого июня ночью находился в центре Голодая и не спал, он без труда узнал бы экипаж, подъезжавший в ту ночь к Натальинской ферме. Господин Экберг без слов вскочил в ландо. Влекомая чистокровным рысаком пролетка неспешно двинулась по мостовой. В ландо находились двое мужчин в идеально сшитых фрачных парах те же, что ночью седьмого июня бросили в болотную лужу бесчувственное тело Ермилова. Более молодой сидел впереди с вожжами в руках. Его старший партнер разместился сзади, иод навесом. Экберг, усевшийся рядом с ним, сказал по-немецки:

- Он едет на Моховую, два. К адвокату. Уже едет.

- От куда он едет?

- С Васильевского острова. Судя по разговору, городским транспортом. У адвоката он обещал быть минут через сорок.

- С шефом говорили?

- Да. Шеф сказал - мальчишку надо убрать. Желательно без шума. И срочно.

- Что еще вы узнали из разговора мальчишки и адвоката? Мальчишка взволнован?

- Не очень. Считает, ему все сошло. Потом, он надеется на свой револьвер.

- Ну а адвокат? Как он, настороже?

- Говорил он взволнованно. Сказал: будет ждать мальчишку у себя в квартире. Звонок в квартиру должен быть условным: один короткий, один длинный. Как… сможете?

- Постараемся. Вам же, наверное, лучше сейчас сойти.

- Конечно.

Экберг подождал, пока ландо притормозит. Спрыгнул и затерялся среди прохожих. Сидящий впереди повел вожжами, и рысак устремился вперед. Минут через десять, подъехав к Моховой, сидящий на облучке молодой человек во фраке натянул вожжи, и ландо с двумя седоками остановилось. Рысак дернул шеей, застыл, ослабив одно колено. Впереди, метрах в двадцати, был хорошо виден подъезд Пластова. Сидящий сзади сказал тихо:

- Насколько я помню, у адвоката четвертый этаж. С пролетом.

- Довольно глубоким, - добавил молодой.

- Именно. Действуем так: я прохожу на пятый этаж. Ты дежуришь здесь. Как только мальчишка войдет в подъезд - пойдешь за ним. У четвертого этажа попробуй его отвлечь. Но не раньше. Ясно?

- Ясно. Ну а вдруг какая-то неожиданность?

- Например?

- Например, мальчишка уже там?

- Его там не может быть. Потому что он едет городским транспортом. И будет не раньше чем минут через двадцать.

- Ну а вдруг адвокат не вовремя откроет дверь?

- Не откроет. Он ведь назначил мальчишке условный звонок. Значит, будет сидеть в квартире, пока этот звонок не услышит. - Помолчал. - Меня больше волнует другое.

- Что?

- Револьвер. Того, что он в нас попадет, я не боюсь. Стрелять мальчишка не умеет, это ясно. Но если на лестнице начнется пальба… Сам понимаешь.

- Понимаю. Думаю все же, выстрелить он не успеет.

- Хорошо бы. Ладно, я пошел.

Сойдя с пролетки, старший не спеша пошел по тротуару. Вошел в подъезд.

Убедившись, что немногочисленные прохожие не обращают на пролетку никакого внимания, оставшийся на облучке достал складную пилочку. Со скучающим видом занялся подравниванием ногтей, незаметно поглядывая по сторонам.

Он не прервал своего занятия и тогда, когда увидел торопливо идущего к подъезду Хржановича.

Лишь когда Хржанович вошел в подъезд, молодой быстро спрыгнул на тротуар. И через несколько секунд вошел туда же.

30

От Васильевского острова до Фонтанки Хржанович был готов подозревать, слежку со стороны любого пассажира, вошедшего в трамвайный вагон.

Тем не менее путь, за время которого он нарочно сделал две пересадки, прошел спокойно. Сойдя у цирка Чинизелли, Хржанович внимательно осмотрелся. Вместе с ним из трамвая сошли пожилая бонна с ребенком, господин в котелке и мастеровой в поддевке. Подождав, пока они разойдутся, Хржанович двинулся к Моховой. Подумал: может, он зря нагоняет страх? Конечно, директора фирмы «Шуккерт и К°» он напугал изрядно… сунув ему револьвер в живот… Но когда он вышел из конторы и потом, после того как часа два просидел у приятеля, он может ручаться, хвоста за ним не было. Впрочем, все равно надо соблюдать осторожность. Полностью спокоен он будет, лишь когда войдет в квартиру адвоката.

Перед тем как войти в знакомый подъезд, Хржанович осмотрелся. Несколько прохожих неторопливо идут по своим делам. Дворник подметает тротуар. Неподалеку от подъезда Пластова стоит щегольский экипаж. На облучке - человек во фраке. Судя по позе, этот человек целиком поглощен своими ногтями. Нет, ни идущие по своим делам прохожие, ни этот человек на облучке, ни тем более дворник опасности представлять не могут. Что ж, слава богу. И все же надо проверить, не ждет ли его кто-нибудь в подъезде.

Хржанович вошел в подъезд. Прислушался: тишина. Посмотрел наверх, в пролет - как будто на лестнице никого нет. Во всяком случае, ни звука. Да, он явно перестраховывается. Ясно же, ни одна живая душа, кроме Пластова, не может знать, где он, Хржанович, сейчас находится.

Ступив на лестницу и пройдя полпролета, Хржанович услышал, как внизу скрипнула дверь. Продолжая подниматься, посмотрел вниз: вслед за ним, изучая на ходу какую-то бумажку, идет человек во фраке. Кажется, это тот самый, что сидел на облучке. Видимо, на бумажке написан адрес. Вообще-то внешне чловек выглядит вполне прилично. Довольно молод. Респектабелен. По лестнице идет не спеша, на Хржановича не обращает никакого внимания. К тому же совершенно непохож на «блондина с голубыми глазами», пытавшегося терроризировать Пластова.

Все же на третьем этаже Хржанович незаметно положил руку на револьвер. Кто его знает, что это за тип… Ступил на площадку четвертого этажа, и почти тут же человек с бумажкой догнал его:

- Месье… Миль пардон…

Хржанович обернулся, держась за рукоятку револьвера:

- В чем дело?

Человек протянул бумажку:

- Месье, я здесь первый раз… Посмотрите, умоляю…

В тот же момент Хржанович услышал сзади быстрые шаги. Оглянулся - рядом стоит второй человек во фраке, гораздо старше первого.

Дальнейшее произошло молниеносно: стоящий сзади выхватил у Хржановича револьвер, подбежавший сверху - стальной хваткой зажал рот. Хржанович замычал, пытаясь вырваться… Тщетно - он был скручен, словно обручами. Его подтолкнули к перилам, приподняли - и обручи разжались. Он понял, что летит вниз. И уже в воздухе закричал изо всех сил. Это было последнее, что он мог сделать…

31

Некоторое время после звонка Хржановича Пластов сидел, держа перед собой газету, и тем не менее не видел ни строчки. Наконец отложил все газеты. Откинулся в кресле. Подумал: нужно сопоставить факты, которых накопилось довольно много.

Итак, если верить Хржановичу, а точнее, директору фирмы «Шуккерт и К°», которого Хржанович припугнул револьвером, высокочастотный генератор Вологдина, представляющий огромную ценность для военно-морского флота, находится неизвестно где. Он «уплыл из-под носа» тех, кто прикрывается вывеской фирмы «Шуккерт и К°». Причем он, Пластов, охотно этому верит. Ибо признание директора фирмы «Шуккерт и К°» подтверждает его собственные выводы.

Получается, генератор действительно был вывезен с завода не до, а после возникновения пожара. Вот только куда он делся? И кто его похитил? Может быть, после того, как он выяснит у Хржановича детали разговора с директором фирмы «Шуккерт и К°», понять это станет легче?

Размышлял над этим Пластов довольно долго - больше получаса. Наконец, устав гадать, посмотрел на часы. С момента разговора с Хржановичем прошло тридцать пять минут. Наверняка его бывший студент будет голоден. Подумав об этом, Пластов прошел на кухню. Потрогал кастрюлю с супом - еле теплая. Придется подогреть. Стал искать спички и услышал шаги на лестнице. Голоса. Кажется, голос Хржановича… Найдя наконец коробок, хотел было зажечь керосинку и тут же услышал за дверью отчаянный крик. Бросив коробок, кинулся к двери. Он хорошо слышал - кричал Хржанович… С трудом, пытаясь унять дрожь в руках, снял тяжелый запор. Несколько секунд потратил на дверную цепочку. Наконец открыл замок, выбежал на лестницу.

Кажется, внизу хлопнула дверь на улицу. Заглянул в пролет: на первом этаже лежит неестественно скрюченное тело. Неподвижно, лицом вниз. Хржанович? Да, похоже, он…

Пластов кинулся вниз, чувствуя, как колотится сердце. Кто-то сбросил Хржановича в пролет. Но кто? Тот, кто только что хлопнул внизу дверью? Человек с «глазами-камешками»? Пластов перескакивал через несколько ступенек, несколько раз чуть не упал. Наконец оказавшись внизу, присел над упавшим Хржановичем. Тронул голову кровь… Но кажется, Хржанович жив. Еще жив. Пригнулся:

- Вадим… Вадим, ты меня слышишь? Это я, Пластов… Вадим… Что случилось?

Глаза Хржановича наконец открылись. Некоторое время он смотрел на Пластова. Выдавил:

- Арсений… Дмитриевич… Они… меня сбросили… С вашего этажа…

- Кто - они?

- Не знаю… Двое… во фраках… Один молодой… Второй постарше… Молодой приехал на пролетке… Я… сейчас умру…

- Не умрешь… Мы тебя спасем…

- Нет… Все кончено… Они… отобрали револьвер… Они… отомстили мне… за фирму «Шуккерт»… Но генератора… у них нет… Директор… говорил правду…

- Ты уверен, что они связаны с фирмой «Шуккерт»?

- Не знаю… Думаю, связаны… И еще… Пожар устроили они… Пожалуйста… скажите родителям… что… что… - Глаза Хржановича закрылись, изо рта пошли кровавые пузыри.

Пластов видел достаточно смертей, чтобы понять: это агония. Он угадал. Через несколько секунд вырывавшееся из горла умирающего тяжелое дыхание прервалось. Хржанович был мертв.

Некоторое время Пластов бессмысленно разглядывал лежащее перед ним мертвое тело. Все произошло слишком быстро. Настолько быстро, что он пока не может даже понять, как именно все случилось. Они ждали Хржановича около его квартиры. Это ясно… Но как они узнали, что Хржанович едет к нему? Именно к нему, а, скажем, не к себе домой? Или еще куда-то? Вряд ли они дежурили около дома. Скорее - подслушали телефонный разговор. Способов сделать это у них было множество. Они могли подключиться к телефонным проводам. Подкупить телефонную барышню. Мало ли что еще… Да, конечно же, получив известие о визите Хржановича, они перехватили разговор. На крайнюю же меру, убийство, пошли потому, что ударились в панику. Хотел того Хржанович или не хотел, но он своим визитом поневоле раскрыл истинную роль фирмы «Шуккерт и К°». За что и поплатился жизнью.

Пластов провел ладонью по щекам. Понял: он плачет. Есть отчего… Его бывший студент, его верный помощник, наконец, просто его друг - мертв. Проклятье… Черт их всех возьми… Конечно, здесь сыграла роль неосмотрительность Хржановича. Юношеская беспечность. Он не должен был лезть в эту кашу. Да еще с револьвером. Но и сам он, Пластов, тоже хорош. Он несет ответственность за эту смерть в полной мере… Ведь если бы не он и не его участие в процессе Глебова, Хржанович никогда бы в жизни не узнал, что на свете существует некая фирма «Шуккерт и К°»…

Стоящий неподвижно на одном колене Пластов наконец понял: у трупа Хржановича он не один. Обернулся - за ним стоят несколько человек. Поднял голову - сверху его и Хржановича разглядывают соседи по лестнице. В гуле голосов услышал несколько реплик:

- Что с ним?.. Не видите - человеку плохо… Видимо, сердце… Надо позвать доктора…

Один из стоящих сзади спросил участливо.

- Прошу прощения. Что, собственно, произошло? Что с юношей?

- Упал с четвертого этажа, сказал Пластов. Только что.

- Так надо позвать врача?

- Врач ему уже не нужен. Он мертв. Позовите лучше городового… На худой конец - дворника…

Никто не двинулся. Пластов повысил голос:

- Поторопитесь, прошу! Я должен быть рядом с ним!

Кто-то выбежал на улицу. За ним еще кто-то. Но дворник в подъезде появился не скоро, лишь через несколько минут. Увидев Пластова, дотронулся до фуражки:

- Вашескородие, мое почтение…

- Здравствуй, Кузьмич. За городовым послал?

- Как же-с, вашескородие, послал… Боже ты мой… Никак насмерть?

- К сожалению, насмерть. Кузьмич, сюда не подъезжали двое во фраках? На пролетке?

- Подъезжали-с. Пролетка эта недавно уехала. До этого стояла-с. Недалеко отсюда.

- Ты в лицо их запомнил? Мог бы узнать, если б тебе их показали?

Дворник задумался. Покачал головой:

- В лицо нет-с. Подметал я, вашескородие. Недосуг было. Знаю, господа были. А лица запоминать… Сами посудите - мое ли это дело?

- Не твое, не твое… - Некоторое время Пластов разглядывал добродушное бородатое лицо дворника. Неожиданно ему пришла в голову одна мысль. Помедлив, он сказал: - Вот что, Кузьмич… Ты кафе «Троянский конь» знаешь?

- «Троянский конь»? У булочной Геккерта? Возле Литейного?

- Точно. Подожди-ка секунду.

- Жду-с…

Достав визитную карточку и авторучку, Пластов набросал на обороте визитки:

«Илье Васильевичу Четину - лично. Если хочешь располагать сенсационным материалом немедленно подходи к моему дому. Не забудь захватить с собой фотографа или фотоаппарат. Пластов». Подумал: все верно. Жизнь юноше уже не вернешь. Но если история попадет в газеты - это хоть как-то высветит черную роль фирмы «Шуккерт и К°». Протянул дворнику визитку, добавил рубль:

- Кузьмич, рубль возьмешь себе, а визитку передашь человеку, которого разыщешь в «Троянском коне». Зовут человека Ильей Васильевичем Четиным, он репортер из газеты. Запомнишь?

- Запомню-с. Илья Васильевич Четин, репортер из газеты.

- Его там может не оказаться. Но если разыщешь - передашь эту записку. И скажешь: я просил немедленно прийти.

- А если его нет?

- Если нет - возьми извозчика. И возвращайся. Я объясню, куда надо ехать. Но думаю, он сейчас там. Поторопись.

- Я мигом. В момент… - Дворник исчез.

Пластов снова склонился над Хржановичем. Застыл в молчании.

Скоро в подъезд вошел городовой. Объяснив, как все случилось, и подождав, пока полицейский опросит других свидетелей, Пластов спросил:

- Вахмистр, вы ведь из Невской части?

- Точно-с, из Невской.

- Насколько я помню, уголовным столом у вас заведует Шевцов?

- Верно, Шевцов.

- Передайте Никите Евтихиевичу привет. И уведомите: я, то есть адвокат Пластов, как главный свидетель случившегося, считаю: здесь имеет место убийство. И готов дать по этому поводу исчерпывающие показания. Пока же посоветуйте Никите Евтихиевичу поинтересоваться: не наведывался ли сегодня погибший в некую фирму «Шуккерт и К°»?

- Как вы сказали? «Шуккерт и К°»?

- Именно. Запишите. Контора этой фирмы расположена на Невском, дом сорок два.

Пока городовой записывал название фирмы, в подъезд заглянул Четин:

- Арсений, привет. Где твоя сенсация? Я не опоздал?

- Не опоздал. Фотоаппарат при тебе?

- При мне фотограф… По счастью, в кафе мы сидели вместе. - Четин обернулся, бросил молодому человеку, несущему на ремне огромный ящик: - Володя, расставляй штатив. - Тут же, увидев городового, присвистнул: - Ба, Алексей Иванович! Теперь ясно, какая здесь сенсация. Мертвое тело. Угадал?

- Точно-с, Илья Васильевич, мертвое тело. - Городовой спрятал тетрадь. - Что ж, пойду вызову «скорую». Надо везти труп в мертвецкую. Думаю, сфотографировать его вы успеете?

- Успеем, успеем, - сказал Четин. - Только не очень торопитесь, я должен записать материал.

Городовой ушел. Володя, водрузив фотоаппарат на штатив, занялся подготовкой магниевой вспышки. Воспользовавшись этим, Пластов отвел Четина в сторону:

- Надеюсь, ты дашь материал в «Новое время»?

- Естественно. Это ведь моя газета.

- Прекрасно. Знаешь ли ты, что этот труп - идеальный антигерманский аргумент?

- Антигерманский? Каким же образом?

- Очень простым. - Пластов коротко изложил все, что было или могло быть связано с появлением в Петербурге фирмы «Шуккерт и К°».

Четин слушал прикусив кончик авторучки и полузакрыв глаза. Изредка он оживлялся - особенно в моменты, когда Пластов сообщил о таинственной покупке пустыря и недавнем появлении двух людей во фраках. Когда же Пластов закончил, присвистнул:

- Арсений, ты же меня озолотил.

- Серьезно?

- Ну да. Ведь за такой материал наш редактор меня расцелует. И наверняка повысит в должности.

- Вот и отлично. Дерзай.

- Дерзаю. Готов спорить: материал будет в завтрашнем утреннем выпуске. Вот увидишь.

- Отлично. Единственная просьба - не упоминай пока моего имени.

- Почему?

- Не забывай - я веду дело Глебова. По получению страховки.

- Понятно. - Четин промолчал. - Но твое имя тут и не нужно.

- Рад слышать.

- Я правильно понял - этот юноша пытался выяснить, кто приобрел злосчастный пустырь?

- Правильно.

- При этом он никому не сообщал о человеке, который его на это уполномочивал? То есть о тебе?

- Никому.

- Раз не сообщал он - не сообщим и мы. Да и зачем? Есть факты. С одной стороны, загадочная германская фирма. Таящаяся от посторонних глаз. С другой - безвестный русский юноша, пытающийся выяснить хоть чго-то об этой фирме. И сброшенный за это в пролет.

Отличная идея. Главное - не будет повода привлечь тебя за диффамацию.

- Ну, это бы мне не грозило в любом случае. Я слишком мелкая сошка. Всю ответственность за такие материалы берет на себя газета. И ее главный редактор. Арсений, извини - бегу. Надо отписываться.

Четин ушел. Вскоре, закончив съемки, ушел и фотограф. Пластов же поднялся к себе лишь после того, как санитары перенесли тело Хржановича в повозку «скорой помощи».

32

Утром, проснувшись и вспомнив о смерти Хржановича, Пластов поневоле застонал. Представил неестественно согнутое тело своего помощника. Остекленевшие глаза. Черт, нелепая смерть. Нелепая, никому не нужная…

Впрочем, полежав немного, подумал: вряд ли эту смерть можно назвать нелепой. Скорее нелепым было поведение Хржановича. Сам того не осознавая, Хржанович попал между молотом и наковальней. Да, теперь ясно за фирмой «Шуккерт и К°», пытавшейся похитить высокочастотный генератор, стоит могущественная сила. Которая, как только Хржанович стал ей мешать, безжалостно его смела. Не исключено, что эта сила так же безжалостно может смести и его, Пластова. Но как бы могущественна ни была эта сила, он, Пластов, не собирается ей уступать. Во-первых, отступать поздно, да и отступать не в его характере. Во-вторых, он связан обязательствами. И самое главное, он почти уверен: вчерашние события подтолкнули его к разгадке. К окончательной разгадке.

Встав, Пластов сделал зарядку, умылся. Заварил кофе. Вспомнил: на сегодня у него назначена встреча с Субботиным. Отлично. Похоже, именно там, у Субботина, он выяснит все до конца.

Пластов уже заканчивал завтрак, когда раздался телефонный звонок. Ответив телефонистке и подождав, он услышал голос заведующего уголовным столом Невской полицейской части Шевцова. После взаимного обмена любезностями полицейский сказал:

- Арсений Дмитриевич, насколько я понял, вы считаете - вчерашнее происшествие в вашем доме связано каким-то образом с фирмой «Шуккерт и К°»?

- Считаю.

- Уточните, каким именно образом?

- Перед смертью погибший успел мне сообщить: в пролет он упал не сам. Его сбросили. По его твердому убеждению, это сделали люди, связанные с фирмой «Шуккерт и К°», отомстившей погибшему за проявленный к ней интерес.

В трубке наступила пауза. Наконец Шевцов спросил:

- Что, из свидетельств у вас только эти слова?

- Да, уважаемый Никита Евтихиевич, только эти слова. Но… разве их мало?

- Ну а, скажем, у вас есть вещественные доказательства?

- Увы. Вещественными доказательствами я не располагаю.

- Обидно. Крайне обидно.

- Почему? Вы ведь можете, скажем, просто навести справки об этой фирме?

- Дорогой Арсений Дмитриевич, я уже навел справки об этой фирме.

- Навели?

- Да. Как мне сообщили, отделение фирмы «Шуккерт и К°» в Петербурге самоликвидировалось.

- Интересно. Но я знаю точно: еще вчера контора фирмы на Невском функционировала.

- Н-ну… по моим данным, все имущество отделения распродано. В том числе и контора на Невском, сорок два, о которой вы говорите. Не ограничившись телефонными звонками, я послал нарочного.

- И что же нарочный?

- Вернувшись, нарочный доложил: вывески фирмы «Шуккерт и К°» на Невском, сорок два, уже нет. Все имущество фирмы из помещения вывезено.

Все ясно, подумал Пластов. Как и следовало ожидать, фирма «Шуккерт и К°» действует весьма оперативно. Помедлив, спросил:

- Никита Евтихиевич, насколько я понимаю, причин, по которым фирма самоликвидировалась, вы выяснять не будете?

- Конечно. На это у меня нет никаких полномочий. Да и, честно говоря, желания.

- Пожалуй, вы правы.

- Арсений Дмитриевич, уж не взыщите. Я сделал все, что мог.

- Спасибо, Никита Евтихиевич. Всего наилучшего!

- И вам всего наилучшего. Рад служить при малейшей оказии.

Положив трубку, Пластов подумал: все логично. Люди, отвечающие за деятельность отделения фирмы «Шуккерт и К°» в Петербурге, все тщательно взвесили. И во избежание неприятностей, а возможно и скандала, на всякий случай отделение закрыли. Но в Петербурге есть десятки других немецких фирм, всегда готовых прикрыть своей вывеской тех, кто до вчерашнего дня действовал под вывеской фирмы «Шуккерт и К°». Так что ничего не изменилось. Впрочем, ему теперь нет никакого дела до деятельности этих фирм…

Выйдя из дома, Пластов по пути к Субботину купил «Новое время». Видимо, редактор все же не решился подать сообщение о смерти Хржановича на первой полосе под обычным для «Нового времени» антигерманским аншлагом. И все же Четину была предоставлена первая колонка в отделе уголовной хроники - с фотографией. Что ж, подумал Пластов, и на том спасибо. Главное - известие о смерти Хржановича попало в печать.

К дому Субботина Пластов подъехал в одиннадцать утра. Поднялся, позвонил; открывший дверь хозяин приветливо улыбнулся. Сказал шепотом:

- Арсений Дмитриевич, заходите, ждем. У меня Валентин Петрович Вологдин. Может быть, откроем, что случилось с генератором? Он же мучается.

Ответить пришлось так же шепотом:

- Откроем, только сначала откройте вы мне, Василий Васильевич, кто был у вас позавчера?

- Позавчера? - Сказав это, Субботин застыл.

- Да, позавчера, Василий Васильевич, именно позавчера, когда я пришел к вам.

Они посмотрели друг другу в глаза; инженер усмехнулся, щелкнул пальцами:

- Черт. Не умею врать. Да, у меня был человек, но этого человека вы не знаете. Его фамилия…

- Да, его фамилия. Раз уж начали - говорите. Это секрет?

- Н-ну почему же, нет… Его фамилия Берг. Лейтенант Берг.

- Начальник радиосвязи «Андрея Первозванного»?

- Да, это так. Я говорил вам?

- Говорили. Случайно Берг не высокого ли роста? Блондин с голубыми глазами, маленькие светлые усики?

Они по-прежнему говорили шепотом; из квартиры донеслось:

- Василий Васильевич, кто там?

- Валентин Петрович, одну минутку, сейчас! - Обернувшись на секунду, Субботин перешел на шепот: - Да, он примерно выглядит так, как вы описали. Вы знакомы?

- Будем считать, что знакомы. Значит, позавчера этот Берг был у вас?

- Да, был.

- Кстати, почему у него такая фамилия? Он что, немец?

- Русский, чистокровный русский. Берг - потомок современника Петра адмирала Берга.

- Что же позавчера делал у вас Берг?

- Уж простите, ради бога, так получилось… Берг часто бывает у меня и у Валентина Петровича, мы ведь втроем хорошие друзья… Как я уже говорил, лейтенант - энтузиаст радиосвязи на флоте. И особенно пропавшего генератора.

- Вы именно поэтому спрятали Берга от меня?

- Видите ли… Как бы вам сказать…

- Смелей, Василий Васильевич… Говорите…

- Берг уверен, что вы - немецкий шпион.

- Все понятно. Я - немецкий шпион. Что дальше?

- Больше того, он утверждает, что вы имеете какое-то отношение к похищению генератора. Берг настолько в это верит, что был момент… Признаюсь, был момент, когда он убедил в этом и меня.

- Как я понимаю, это случилось позавчера?

- Да, именно. Но разговоры в сарае убедили меня в обратном.

- Что вряд ли можно сказать о Берге?

- Вы правы. Мои доводы на него не подействовали.

- Значит, вы его спрятали?

- Да. Позавчера, когда Берг увидел вас из окна… вы как раз подходили к дому… Он попросил спрятать его во второй комнате.

- Понятно. Чтобы убедиться в моей злонамеренности.

- Совершенно верно. То есть глупость, конечно… - Повернулся: - Я думаю, не стоит больше заставлять ждать Валентина Петровича.

- Конечно.

Они прошли в кабинет; Пластов, поздоровавшись с Вологдиным, добавил:

- Валентин Петрович, открою секрет. Мы с Василием Васильевичем разговариваем о Берге.

Ничего не понимающий Вологдин нахмурился:

- О Берге? В связи с чем?

- Мне кажется, сейчас вы это поймете. Василий Васильевич, насколько я помню, Берг со своими матросами первым успел к пожару?

- Да, первым, - ответил Субботин. - Я ведь говорил, они приехали на машинах.

- На машинах… Простите, а где сейчас может быть Берг?

- Где же ему быть - на «Андрее Первозванном». Броненосец как раз стоит на Неве.

- У вас, конечно, есть допуск на корабль?

- Да, они ведь наши заказчики.

- Надеюсь, с вами пустят и меня?

- Безусловно, но зачем нам туда?

- Именно в связи с пропавшим генератором. Прошу вас, немедленно едем туда, и обязательно вместе с Валентином Петровичем.

33

Поднявшись вместе с Субботиным и Вологдиным по трапу, Пластов оглянулся. Отсюда, с кормы «Андрея Первозванного», доставивший их с невского берега катер казался совсем крохотным, он терялся где-то далеко внизу. Дежурный офицер отдал честь:

- Дежурный по броненосцу лейтенант Сизов-второй. Господа, рад приветствовать вас на «Первозванном». Валентин Петрович, Василий Васильевич, прошу - вместе с вашим гостем. Бергу уже доложили, он ждет.

Чувствовалось, что Субботин и Вологдин хорошо знают корабль. Пройдя множество коридоров, несколько раз спустившись и поднявшись по трапам, они наконец остановились у одной из кают. Субботин постучал, услышал «Войдите!», открыл дверь, кивнул. Войдя в небольшую каюту, Пластов увидел человека, которого и ожидал увидеть. Лейтенант сидел на койке у распахнутого иллюминатора; когда он повернулся, камешки глаз блеснули так же, как позавчера. Единственное - сейчас Берг был в кителе с погонами лейтенанта. При виде вошедших усмехнулся, встал. Сухо поклонился, правая щека дернулась:

Здравствуйте, господа. Василий Васильевич, не ждал, что вы придете с этим господином.

- Кирилл Львович… - начал было Субботин, но Пластов остановил его:

- Подождите, Василий Васильевич. - Повернулся: - Давайте представимся, позавчера мы этого не сделали. Меня зовут Арсений Дмитриевич Пластов.

Берг хмыкнул.

Пластов спросил:

- Все-таки как вас зовут?

- Боже мой, Кирилл Львович… - Субботин вздохнул. - Вы ли это?

- Василий Васильевич, вам не понять, - Берг отвернулся.

- Все-таки мы у вас в гостях…

- Хорошо. Только ради друзей. - Скривился: - Кирилл Берг, если вам угодно. Можете называть Кирилл Львович Берг. Прошу всех присаживаться, в тесноте, да не в обиде. - Сел, расстегнул верхнюю пуговицу. - Что ж, господа, посмею спросить: что дальше?

Пластов улыбнулся:

- Дальше скажите, куда вы спрятали генератор?

Медленно повернул голову:

- Что-что?

- Ничего. Я лишь попросил объяснить, куда вы спрятали высокочастотный генератор Вологдина? Спасенный вами генератор, не похищенный, а спасенный, вы слышите?

Лейтенант посмотрел на Субботина, перевел взгляд на Вологдина.

- Не понимаю, что за чушь? Что еще за спасенный?

- Боюсь, это не чушь, Кирилл Львович. Мне кажется, я могу объяснить, как все происходило… Но, думаю, лучше это сделать вам самому. Вам, первым прибывшим на место пожара.

Вологдин внезапно повернулся к Бергу. Присел, попытался посмотреть в глаза:

- Кирилл Львович? О чем идет разговор? Это что, правда? - Так как Берг молчал, прошептал: - Слушайте, Берг, что за игрушки? Это правда?

Берг отвернулся.

- Ну, правда, - вдруг застучал кулаком по матрасу. - Правда, правда, правда, правда!

Вологдин схватил его за руку, развернул к себе:

- Подождите… Да что правда-то? Что правда-то? Это все-таки мой генератор? Мой или не мой, слышите? Ну, Кирилл Львович? Ответьте, чей это генератор?

- Ваш, ваш, Валентин Петрович. - Осторожно освободил руку. - Ваш, который очень легко мог стать не вашим.

Субботин сел рядом с Бергом, взял его за плечи: - Подождите, Кирилл Львович… Он что… он что, цел?

- Нет. Он сильно пострадал во время пожара. Счастье, если удастся его восстановить. По чести - от генератора остались одни воспоминания.

- Где же… эти воспоминания?

Лейтенант расстегнул еще одну пуговицу, достал из табакерки папиросу, закурил, жадно затянулся.

- Здесь, на броненосце, где же быть еще. Наверху, в радиорубке. - Вдавил папиросу в пепельницу, встал: - Пойдемте, покажу.

Они вышли из каюты, снова долго пробирались по коридорам, еще дольше поднимались по узкому трапу наверх, к командному мостику. Открыв дверь радиорубки, Берг бросил вскочившему было радисту:

- Сиди… - Достал ключ, повернулся: - Сюда, господа, это здесь, за переборкой, в каптерке радистов. - Вставил ключ в скважину, открыл небольшую дверцу.

Все четверо вошли. В крохотной каморке в углу стоял сильно обгоревший, с пожухлой краской на корпусе агрегат. Вологдин сразу же присел над генератором, погладил черный от копоти кожух, повернулся:

- Но что же это?..

Губы его дрожали, он растерянно улыбался. Тронул лоб:

- Василий Васильевич, Арсений Дмитриевич, это же он… Можно работать… Вы понимаете - можно работать? Это он…

Субботин присел рядом, внимательно оглядел машину.

- Валентин Петрович, а ведь действительно он. - Посмотрел на Берга: - Неужели есть надежда восстановить?

Лейтенант усмехнулся:

- Видите, я верю в талант Вологдина. И вообще в талант. Конечно, практически от генератора осталось очень мало. Но есть основа. Вопрос теперь только в одном: найти место, где можно будет заняться восстановлением генератора. - Лейтенант поднял с палубы ветошь, протянул Вологдину; тот машинально вытер руки. - Может быть, спустимся? В каюте мы сможем поговорить спокойней?

- Но как же… - Вологдин снова присел.

Субботин тронул его за плечо:

- Пойдемте, Валентин Петрович. Времени, чтобы насмотреться на это чудо, у нас еще хватит.

Но Вологдин будто не мог оторваться от генератора: сидя на корточках, ощупывая контакты, поднял кожух, стал осматривать ротор. С сожалением встал, повернулся к Бергу:

- Но почему вы молчали? Почему не сказали хотя бы мне?

- Сейчас все объясню.

Подождав, пока все выйдут, лейтенант тщательно запер каптерку. Миновав радиста, четверо тем же путем вернулись в каюту; Берг некоторое время стоял у иллюминатора, будто изучая Неву. Повернулся:

- Когда ночью меня разбудили и сказали, что горит завод Глебова, мысли у меня, конечно, были только о генераторе. Тут же я поднял всю команду радистов, по дороге прихватил дежурный полувзвод, с ними на трех машинах примчался к пожару… Там было черт знает что, ад, пожарные мечутся, все догорает, крыша обрушена, кругом струи воды, пар… Я хорошо знал, где испытательный стенд, сразу же сказал своим, что делать. Пробрался к стенду, там гора пресс-шпана… Расшвырял его вместе с матросами - как будто генератор сгорел. Но не до конца. Основа осталась. Потом понял - его спас пресс-шпан. Но тогда было не до этого, думал только об одном: завод не мог загореться сам собой, его подожгли… И подожгли из-за генератора. Поэтому приказал своим: подгоняйте машину и перетаскивайте незаметно генератор. Все было сделано быстро, в той суматохе можно было вынести все, что угодно… Но перед тем как уехать, подумал: если узнают, что генератор у нас, за ним опять начнется охота. Пусть все считают, что он сгорел. Некоторые машины УМО внешне от генератора почти не отличались… Я с матросами быстро собрал обломки, нашел обгоревшую станину от УМО, не забыл сунуть остатки двигателя к ротору, поставил все это на стенд… Получилась полная картина: генератор Вологдина сгорел. Потом, поразмыслив, решил не говорить об этом никому, даже вам, до поры до времени. Пусть все утихнет. Действительно, как будто все утихло, все поверили… Но я ведь не пай-мальчик, прощать не люблю. Мне было важно выяснить, кто поджег завод… Я знал, никто этим не займется, кроме меня. Что это работа немцев, ясно. Но кто был исполнителем? Понять это можно было только по интересу к генератору… Вернее, к тому: на самом ли деле он сгорел? И здесь… - Посмотрел на Пластова: - Здесь появились вы. Мне с самого начала не понравилось, что вы суетесь всюду… Особенно же мне не понравилось, что вы терзаете Вологдина.

- Постойте… - перебил Пластов. Вы тогда стояли за дверью? На Съезженской, у квартиры Валентина Петровича?

- Да. Я не понял, о чем вы говорили, слышал только, что Вологдин на вас кричал. В дальнейшем вы вели себя так, что мне стало ясно: вы хотите докопаться до сути. Ну а потом ничего не стоило понять, что вы разобрались во всем, а значит, вновь появилась угроза.

- Но в конце концов, я же свой, русский!

Берг усмехнулся:

- Для меня вы были предателем, работающим на немцев. Я вам не верил и, честно говоря, сейчас не очень верю.

- Но ведь я защищаю интересы фирмы Глебова!

- Ну и что? Кстати, идеальная позиция для шпиона. Запомните, сейчас шпионы в России в самых удобных для себя местах. Россия отдана на откуп им, и вы это прекрасно знаете… Контрразведка бездействует - это в лучшем случае. В худшем же - сама прикрывает шпионов. Министерство внутренних дел просто по завязку полно ими. Черт… - ударил кулаком по переборке. - Армия и флот проданы. Но у нас ведь действует негласный лозунг: чужих не трогать, в чужих не стрелять! В своих - пожалуйста, но в чужих - ни-ни! - Замолчал, раздраженно постукивая кулаком по ладони. Опустил голову. Жаль, эх, жаль завод… Один генератор - что? Ведь нужно налаживать серийный выпуск, а где? Где, я вас спрашиваю? Ведь завод Глебова был единственным русским заводом в Петербурге…

- Как-как? Пластов посмотрел на Берга. - Как вы сказали? Завод Глебова единственный русский завод? Во всем Петербурге?

Лейтенант повернулся:

- Что вас тут удивляет? Единственный русский завод, ну и что?

Пластов встретился взглядом с Субботиным, тот подтвердил:

- Арсений Дмитриевич, завод Глебова действительно был единственным русским электромеханическим предприятием в Петербурге. Все остальные принадлежат иностранцам, в основном англичанам и немцам. Я не знал, что для вас это новость. Есть, правда, один завод со смешанным капиталом - «Дюфлон, Константинович и К°», так называемый «Дека», но практически он французский. Русским там можно считать один цех.

- Почему же вы сразу мне об этом не сказали?

Субботин поморщился.

- Но… я не знал. Для вас это имеет значение?

- Еще какое. - Пластов встал. - Черт. Единственный русский завод. Это же здорово… То есть, конечно, это ужасно, но это именно то самое, чего мне не хватало.

- Для чего? - спросил Берг.

- Чтобы спасти страховку.

34

Все же, прежде чем приступить к последним решительным действиям, Пластов решил, пусть наспех, обдумать сначала их последовательность. Как он считал, у него было сейчас достаточно оснований, чтобы наконец-то всерьез поговорить с Защипиным. Но сейчас, прежде чем начать действовать, он должен был посидеть где-то. В каком-то месте за чашкой кофе.

Недолго думая, он зашел в ближайшее к стоянке «Андрея Первозванного» подходящее место, кафе «Троянский конь». Заняв свободный столик у окна, заказал кофе, но приступить к размышлениям не успел - над самым ухом раздался знакомый голос:

- Господи, какие люди!

Четин. Лицо с запавшими глазами и длинными бакенбардами возникло наверху, чтобы через секунду оказаться перед адвокатом. Репортер уселся на стул напротив, не спрашивая разрешения.

- Арсюша, не выгоняй меня! Доставь удовольствие!

Ничего не попишешь, судьба, подумал Пластов.

- Позволь разделить с тобой компанию! - добавил Четин. - Очень уж я тебя люблю! Читал сегодняшнее «Новое время»?

- Читал. Спасибо за услугу.

- Не за что. Я сделал все, что мог.

- Еще раз спасибо.

- Рад служить.

Ладно, подумал Пластов, может, появление Четина и к лучшему. Не исключено, что присутствие репортера за столиком не только не помешает раздумьям, но, наоборот, поможет ему собраться с мыслями.

В дополнение к кофе Четин заказал еще и графинчик коньяка. Затем, после того как оба обменялись общими в таких случаях замечаниями о погоде, политике и различных мелочах жизни, Пластов неожиданно спросил:

- Илья, кстати, ты ведь отлично знаешь Петербург?

- Петербург? - допив рюмку, Чегин жестом фокусника снова наполнил ее до краев. - Допустим, знаю. А что?

- Я выяснил вдруг для себя одну вещь. Оказывается, все электромеханические предприятия нашего города принадлежат иностранным компаниям. Если не считать сгоревший завод Глебова.

- Электромеханические предприятия? - секунду помешкав, Четин пожал плечами: - В общем, ты прав. Ну и что?

- Это ничего не говорит твоему патриотическому чувству? Ты ведь, если можно гак выразиться, нововременец?

- Нововременец! - Четин захохотал. - Чушь! Какая чушь! Ну и что? Пусть электромеханические предприятия принадлежат кому угодно!

- Как что? Ведь «Новое время» - газета с ярко выраженной патриотической направленностью! А электромеханика - дело будущего. Сделай выводы.

- О господи… - Четин положил на стол пачку «Герцеговины флор». - Арсений, я недолюбливаю немцев, есть за мной такой грешок, но насчет того, что в нашем городе полно иностранных компаний, имею, уж извини, свое собственное мнение.

- Какое же?

- Сейчас. - Четин взял папиросу. - Позволишь?

- Ради бога. Тут и так хоть топор вешай.

Прикурив и затянувшись, Четин спросил:

- Ты знаешь, между прочим, что Петербург переживает сейчас потрясающий расцвет? И вообще это в нашем веке лучший город мира?

- Браво. Я патриот, но до такого еще не дошел. Неужто лучший?

- Не иронизируй. Именно лучший. Понимаю, у тебя вертится на языке: кроме Петербурга, есть еще Лондон, Париж, Рим, прочие знаменитые города. Но заметь: каждый из них знаменит чем-то одним. Париж славен искусством, Рим потрясает памятниками зодчества, Лондон славится наукой и торговлей. Однако Петербург… Петербург вобрал в себя все. Все, понимаешь?

- Неужели? Никогда об этом не думал.

- А ты подумай. По расцвету науки Петербург не уступает Лондону. По зодчеству ничуть не уступит Риму. Что же касается искусства - Париж вынужден преклониться перед нами.

- Ну да, дягилевские вечера…

- Не только дягилевские вечера. Запомни, петербургские живопись, музыка, театр скоро загремят на весь мир. Так, как гремят сейчас дягилевские вечера.

- Тем не менее город действительно заполонен иностранными фирмами.

- Это не так плохо.

- Не так плохо? Уж не хочешь ли ты сказать, что расцветом нашего города мы обязаны засилью иностранных компаний?

- Не так грубо, Арсений, не так грубо. Все гораздо тоньше. Кстати, на этот счет у меня есть своя теория.

- Интересно. Что же это за теория?

- Сейчас попробую объяснить. Четин царственным жестом разогнал дым. - Видишь ли, на мой взгляд, иностранцы в Петербурге таскают для нас рояль.

- Таскают рояль?

- Именно. Ты не думал о том, что все люди делятся на тех, кто таскает рояль, и тех, кто на нем играет?

- Ну… Я как-то не подходил к событиям с этой точки зрения. Но в общем… В какой-то мере это так. И что же?

- Не в какой-то, а это неумолимый закон жизни. Но если копнуть поглубже, нации ведь тоже состоят из людей. Так вот, моя теория состоит в том, что нормальная, гармоничная нация - это та, в которой есть достаточное количество людей, умеющих и любящих таскать рояль, и людей, умеющих и любящих на нем играть. Согласись, чтобы хорошо таскать рояль или хорошо играть на нем, надо прежде всего любить это дело. То или другое. Не так ли?

- Ну… допустим, так.

- Так вот, есть нации, которые абсолютно не любят и не умеют играть на рояле. А любят и прекрасно умеют его таскать. Таскать и только. Это трудолюбивейшие, достойные всяческого уважения нации. Я склоняю перед ними голову. Но увы, как только речь заходит об игре на рояле, они пасуют. Как говорится, ни тиру ни ну. То есть, если приспичит, как говорится, из-под палки, они могут немного поиграть на этом прекрасном инструменте. Но именно из-под палки. Не любят они этого.

- Интересная теория. Назови хотя бы одну такую нацию.

- Не нужно далеко ходить за примером. Чухонцы. Финны. Наши соседи. Трудолюбивы до ужаса. Можно сказать, чемпионы мира по трудолюбию. Но вот что касается игры, понимаешь, игры, воспарения, полета - у них, согласись, полное отсутствие этого элемента. Только, ради бога, не подумай, что я корю их за это. Видимо, в этом их призвание - таскать рояль. Они прекрасно это делают. И пусть делают. Но есть нации с другого вида однобокостью. Нации, в которых все, буквально все, от первого до последнего человека, терпеть не могут таскать рояль. Они любят только одно: играть на рояле. И нация, которая наиболее ярко проявляет себя в этом качестве, - мы, русские.

- Мы, русские? - Пластов покачал головой. - А как же крепостные крестьяне? Или демидовские рабочие? Наконец, те же самые бурлаки? Много они играли на, как ты выражаешься, рояле?

- Арсений… Я не говорю, что мы, русские, не таскали рояль. Таскали. Таскали всю жизнь. И сейчас таскаем. И будем таскать. Но понимаешь, нету у нас, русских, любви. Любви к этому самому занятию. Нету ее у нас в помине, никогда не было. Но зато я знаю, точно знаю: любой, самый последний русский мужичонка с самого рождения носил, носит и будет носить в душе любовь к игре на рояле. К воспарению. К творчеству. Что же до таскания рояля если у финна любовь к этому занятию всосана, можно сказать, с молоком матери, то у русского нелюбовь к тому же самому вбита, образно выражаясь, батогами. И с этим ничего уже не поделаешь. Это определенное достоинство народа, но это же и его недостаток, скажу больше - беда, огромная беда. Так вот, иностранные компании, которые, как мы установили, наводнили Петербург, эту беду исправили.

- Исправили?

- Ну да. Они занялись своего рода черновой работой. Тасканием рояля. Тем, чем мы, русские, из-за естественной скуки этого дела, заниматься не любим, а значит, и не умеем. Может, когда и научимся. Дай бог.

- Что же ты называешь тасканием рояля в данном случае? Конкретно?

- Черновую работу. Установку станков, механизмов, отладку, доводку, возведение всяких там приспособлений нового века и так далее. И вот тут, по моей теории, русский дух, освобожденный от нелюбимого дела, взыграл. Воспарил. Воспарил так, что дал миру потрясающих художников, музыкантов, поэтов, изобретателей, ученых. Я когда-то вел колонку искусств и знаю: музыке наших молодых композиторов, таких, например, как Стравинский, принадлежит будущее. А художники? Посмотри, какое разнообразие, одни названия групп вызывают целую бурю чувств: «Голубая роза», «Бубновый валет», «Мир искусства», не говорю уже о Репине и Серове… Что же касается науки… Да возьмем хотя бы ту, в которую ты, как я понял, влез с головой… военную науку… Назову только три имени: Сикорский, Лавочкин, Попов. А?

- Д-да… - процедил Пластов, добавив про себя: «И Вологдин».

- Узнай о них стратеги любой, самой мощной военной державы - придут в трепет… а собственно, что я тебе все это объясняю? Ты ведь все знаешь и так.

Интересно, подумал Пластов. Теория Четина парадоксальна и забавна, да в чем-то, пожалуй, и верна… Рассматривать иностранцев как «таскателей рояля», то есть своего рода «негров»… Остроумно, ничего не скажешь. Но какие разные мнения ему, Пластову, пришлось выслушать сегодня! Тот же лейтенант Берг, он ведь смотрит на мир с совершенно другой точки зрения… Берг изначально видит в иностранцах потенциальных врагов… И он, Пластов, вынужден признать: по-своему Берг прав. Так же, как по-своему прав Четин. Ладно, не стоит сейчас ломать голову над этими тонкостями, ему не до них. Четин в самом деле помог ему своим присутствием, и он ясно понимает, как должен действовать.

Изучающий его Четин спросил, небрежно стряхнув пепел:

- Ты со мной не согласен?

- Согласен, почему же. - Пластов встал. - Единственное, о чем ты не подумал: что, если иностранцы, таская для нас, русских, рояль, одновременно с этим и списывают наши ноты?

- Списывают наши ноты? - Четин засмеялся. - Браво. Сказано неплохо. Я над этим подумаю. Ты куда сейчас?

- Если прибегать к твоей образности - иду таскать рояль.

- Таскать рояль? Для кого же?

- Для одного талантливого петербуржца. Который, думаю, со временем прекрасно на этом рояле сыграет.

35

Шепотом предупредив секретаршу, что он по весьма особому поводу, Пластов вошел в кабинет редактора газеты «Биржевые ведомости». Кивком поздоровался, молча положил на стол визитную карточку; пока редактор ее рассматривал, осторожно сел, как бы подчеркивая важность и срочность заставившего его прийти дела. Встретившись с хозяином кабинета взглядом, начал негромко:

- Господин редактор, я адвокат и защищаю интересы фирмы Глебова. Дело, которое меня к вам привело, важно чрезвычайно. - Поднял руку, предупреждая ответ: - Прошу выслушать до конца, господин редактор, ибо то, о чем я расскажу, затрагивает многие интересы. Многие!.. Итак, первое: так как завод Глебова сгорел, мне важно, чтобы фирме Глебова заплатили страховку. Только это, повторяю, лишь это! Ничто остальное меня не интересует. Ничто - и это должно стать основой нашего разговора.

- Но подождите…

- Господин редактор, минутку терпения! Минутку, умоляю вас! - Быстро набросал на визитке цифры «808 901», придвинул к собеседнику. - Знаком ли вам номер этого банковского счета? Стоп! Не будем пока ничего говорить, меня не касается, чей это счет, кому переводили с него деньги, - неважно! Неважно также и то, что завод Глебова был единственным русским электромеханическим предприятием в Петербурге, бог с ним! Неважно и то, что кто-то думает, что к пожару может быть причастна некая германская фирма «Шуккерт и К°», купившая участок земли у завода как раз за неделю до пожара, - ну ее! Даже то неважно, что гибель завода, изготовлявшего приборы для русского военно-морского флота, была в интересах германской разведки. Даже это нас не касается! Господин редактор, главное чтобы не были затронуты интересы уважаемого мною и вами высокопоставленного лица! Святого человека! Понимаете, о ком я говорю?

- Не понимаю.

- Попробую выразиться точней: уважаемого вами лица, вот что главное! Ведь не в последнюю очередь от этого лица зависит существование вашей газеты… Надеюсь, теперь я выразился определенней? Вы понимаете, о ком я говорю?

Редактор смотрел на Пластова, крутя в руках карандаш. Он себя с трудом сдерживает, но это неважно; главное, чтобы он понял, что речь идет о Распутине[4].

- Слушайте, господин Пластов, вы несете какую-то чушь.

- Может быть, это чушь, но давайте пофантазируем. Подождите! Буду последователен. Вспомним весенний скандал по делу Мясоедова и только допустим: что, если я вдруг свяжусь с хорошо известной вам газетой? Газетой, являющейся трибуной хорошо известной своим патриотизмом партии? И не только партии, но и трибуной возглавляющего ее также известного своим патриотизмом государственного деятеля? - Выждал; убедившись, что редактор понял, что он имеет в виду «Новое время» и Гучкова, продолжил: - Так вот, поскольку мы знаем, что скандал с Мясоедовым затих, нам будет легко представить, какой идеальный материал для продолжения скандала можно будет изготовить из только что рассказанного мною… Не так ли?

Редактор отложил карандаш:

- Господин Пластов, вы очень много наговорили. Я выслушал вас чрезвычайно внимательно и теперь в свою очередь хочу поинтересоваться: что вам нужно от меня лично?

- От вас лично - ничего. Просто, если допустим, повторяю, только фантастически вообразить, что кто-то, допустим, заказал вам, скажем, скандальный материал, компрометирующий Глебова, убедите этого человека, что публикация такого материала будет ошибкой! - Понизил голос: - Господин редактор, ведь дело сделано, завод сгорел, что же еще? Мне нужна только страховка! Больше ничего, уверяю! Вы ведь, конечно, связаны с Защипиным? Главным юрисконсультом «России»?

- Слушайте, что вы себе позволяете? - Помедлив, редактор хлопнул ладонью по столу. - Ни с кем я не связан! Идиотизм какой-то! Мое терпение может кончиться!

- Не забывайте - и мое тоже. Так вот, если связаны - передайте Защипину весь наш разговор, хорошо? Предлагаю: давайте разойдемся миром! А, господин редактор? Ведь действительно от скандала, который поднимется - а он поднимется, - может серьезно пострадать репутация уважаемого мною и вами лица! И еще, последнее: передайте от меня горячий привет Коршакееву! - Встал, откланялся и вышел из кабинета.

36

Следующим, кого посетил Пластов, был сам Защипин; разговор с главным юрисконсультом адвокат построил совсем по-другому. Он сделал вид, что хочет беседы на полном доверии, поэтому, справившись о здоровье и обменявшись принятыми в таких случаях фразами, непринужденно и мягко сказал:

- Завод-то действительно подожгли, а?

- Я и хочу вам это доказать.

- И знаете кто? Германская разведка.

- Ну уж, Арсений Дмитриевич… Во-первых, это голословно.

- Ничуть. Да, это немцы - вы представляете? Они и сторожа убили, Ермилова… Вы ведь слышали эту фамилию?

- Фамилию слышал, но… - Защипин покачал головой.

- Никаких «но», Орест Юрьевич. Кстати, вы ведь знаете пустырь рядом с заводом?

- Пустырь? Допустим. И что?

- Как на духу: как вы думаете, кому принадлежит этот пустырь?

- Насколько мне известно, городским властям.

- Ничуть не бывало… Германской фирме «Шуккерт и К°», которая со вчерашнего дня по непонятной причине самоликвидировалась.

Некоторое время Защипин испытывал Пластова взглядом. Хмыкнул:

- Думаю, и это голословно. Но хотя бы и так - что из этого?

- Ну, это легко проверить - затребуйте купчую, вот и все… Из этого само по себе ничего, но в сочетании с другими фактами… Представляете, что поднимется, если газеты раструбят, что страховое общество «Россия» является филиалом германской разведки? Как вы знаете, весной не устояло военное министерство[5], а оно будет покрепче, чем страховое общество.

- Запугать хотите? Не запугаете, я не из таких.

- Запугивать вас я не буду - изложу факты. Работы на заводе Глебова имели стратегическое значение для русского военно-морского флота - раз. Фирма «Шуккерт и К°» приобрела пустырь тайно перед самым пожаром - два. Существует также банковский счет номер восемьсот восемь девятьсот один…

- Что еще за счет?

Некий счет, с которого переводят деньги тем, кто по странному стечению обстоятельств действует против Глебова. Номер зафиксирован, факт существования счета легко проверить. - Улыбнулся: - Вы, Орест Юрьевич, вне подозрений, уверен: вам с этого счета деньги не переводили.

- Насчет цифр, которые вы назвали, я их слышу в первый раз.

- Действительно, денег вам не переводили, но послали спровоцировавшее вас предупреждение, тем самым втянув в соучастие. Кто его мог послать, можно установить, если покопаться. Безусловно, это тоже будет интересно газетам. Подытожим: Глебова провели, и провели по всем правилам искусства. Ай-яй-яй, и меня провели вместе с Глебовым… Бывшего сторожа Ермилова убили, предварительно сманив и прельстив задатком, а также научив, под каким предлогом следует уйти с завода. Этот поступок Ермилова заставил Глебова уволить опытного работника и взять на его место нового. Что касается нефти, здесь точный расчет: не так сложно было приурочить поджог к закупке годового запаса. Зато теперь выяснить, что из этих двух событий было причиной, а что следствием, практически невозможно. Смею верить: страховое общество в заговор могло не входить. Скорей, как я уже говорил, вас, Орест Юрьевич, кто-то заботливо предупредил. Ваше поведение после пожара выглядит поэтому вполне естественным. Но подумайте, в какой мыльный пузырь превратится страховое общество «Россия», если я обнародую эти факты через уважаемую газету? - Так как Защипин молчал, добавил: - Как вы хорошо знаете, такая газета в Петербурге есть.

Оставив Защипина обдумывать услышанное, встал, подошел к двери; перед тем как выйти, повернулся:

- Простите, я сказал вам все это, зная вашу мудрую осмотрительность. Сообщенные мной факты вы можете проверить сами, но если хотите - сегодня же вечером я представлю копии документов. В их числе есть весьма любопытные. Например, протокол допроса некоего уголовника-рецидивиста Ганибалова, к услугам которого прибегла фирма «Шуккерт и К°», а также копия письма банка Мюллера Трояновскому, на имя которого в банке был открыт счет сразу после пожара. Представить?

Защипин некоторое время молчал, глядя на стол; наконец сказал хмуро:

- Ну что ж, представьте.

Простившись, Пластов ушел; вечером документы были представлены. Как свидетельствует архивная хроника, на следующее утро петербургское отделение страхового общества «Россия» официально уведомило фирму «Н. Н. Глебов и К», что сегодняшним числом перевела на ее банковский счет причитающееся ей страховое вознаграждение - полтора миллиона рублей.

37

Пластов и Лиза Глебова сидели в кафе «Коломбина» за тем же столиком, как и в то утро, когда они, решив обсудить звонок Коршакеева, договорились встретиться. Зал кафе, как обычно в эти часы, был пуст, за окном начинался жаркий июльский день Петербурга, но здесь было прохладно и тихо. Пластов видел только Лизу, ее лицо, выбившиеся из-под шляпки светлые волосы, зеленовато-карие глаза. Вот Лиза протянула ладонь, накрыла его руку; в который раз вспомнилось: Лиза сама сегодня позвонила ему, сама… И сама настояла на встрече. Вообще, мог ли он думать, что когда-нибудь такое случится? Что они будут сидеть вот так, рядом, что она накроет его руку? Лиза, будто не замечая всего этого, улыбнулась:

- Арсений Дмитриевич, я знаю, это ужасная сентиментальщина и все такое прочее, но, ради бога, пожалуйста, не откажите мне… Ну, пожалуйста! Я вас очень прошу, ну, пожалуйста! Арсений Дмитриевич, миленький, не откажетесь? Обещайте мне? Не откажетесь?

- Хорошо, не откажусь, но от чего?

- Спасибо. - Убрала руку. Помедлив, бережно сняла с пальца кольцо, протянула.

- Он хотел было остановить ее - прижала палец к губам:

- Тш-ш… Я так хочу, Арсений, слышите? Ну, пожалуйста! Я хочу. Я буду всегда с вами, хорошо?

- Вложила кольцо в его ладонь, силой сжала пальцы в кулак.

- Подержите его, а потом спрячьте в карман. На левую сторону. Хорошо?

- Хорошо. - Спрятал кольцо в карман пиджака.

Лиза вздохнула, смешливо прищурилась:

- Знаете, я ведь очень суеверная. Вы даже не знаете, до какой степени… Ну вот. Еще тогда, в то утро, я загадала: если все будет хорошо, я обязательно подарю вам это кольцо. Обязательно. А сейчас все хорошо. Ведь все хорошо? - Смотрит ему в глаза, уже серьезно.

Подумал: если этот взгляд хоть что-то значит, это было бы счастьем.

- Да, Лиза, все хорошо.

- Вот видите. Я так рада. И все благодаря вам.

- Лиза…

- Не нужно, не говорите ничего. Благодаря вам, благодаря вам, благодаря вам… Но… - Посмотрела на окно: - Но только… Кажется, мы уедем из Петербурга.

- Почему?

- Папа решил, что восстанавливать завод невыгодно… Акционеры с ним согласились. На собрании решено купить новый завод в Москве. Тоже электромеханический.

- Значит, вы уедете?

- Останусь я или нет, зависит от одного человека.

- Он здешний? Петербуржец?

Шепнула еле слышно, не поднимая глаз:

- Петербуржец…

Надо спросить, кто это, иначе он не выдержит.

- Кто же это? Неужели Тиргин?

Подняла голову:

- С чего вы взяли?

Он мне сказал, что собирается сделать предложение…

- Тиргин? Ну-ну. Он может собираться делать сколько угодно предложений. - Дурачась, вытянула губы: - Я похожа на будущую жену Тиргина?

- Действительно, не похожи… Я ошибся и теперь понимаю, кто это.

- Кто же?

- Вологдин, я понял это сразу. Так ведь?

- Валентин Петрович? Ну что вы. Вологдин может быть мне другом, братом, но не больше. Да и потом - у него есть суженая, Маша, Мария Федоровна.

- Кто же этот счастливец?

Вздохнула:

- Не знаю, счастливец ли он, но я этого человека люблю.

Замолчала, осторожно трогая чашку; наконец сказала тихо:

- Для меня он самый прекрасный, самый умный, самый смелый, самый благородный… самый лучший… Он петербуржец.

Неужели она имеет в виду его самого? Арсения Пластова? Вряд ли… Это было бы слишком большим счастьем. Но почему бы нет? Теперь он может всерьез рассчитывать на эту партию. Как-никак он стал обладателем капитала в семьдесят пять тысяч рублей…

- Он петербуржец… - продолжила Лиза. - Служит во флоте… Может быть, вам говорил о нем папа… Его зовут Кирилл Берг.

Кирилл Берг… Новость достаточно неожиданная. Но в общем, этого и следовало ожидать.

Пластов посмотрел Лизе в глаза. Чуть заметно усмехнулся. Кажется, Лиза этой улыбки не заметила. Что ж, придется с этим смириться. Ее избранник - Кирилл Берг… Впрочем, все кончилось так, как и должно было кончиться. Да, он, Арсений Пластов, теперь богат. Фирма «Глебов и К°» перевела на его счет семьдесят пять тысяч рублей. И в то же время он глубоко несчастен. Так несчастен, как не был еще никогда.

38

Ряд обстоятельств, и в первую очередь то, что в повести рассказывается о реальных событиях, заставляет снабдить ее коротким послесловием.

Вскоре после получения страхового вознаграждения Н. Н. Глебов приобрел в Москве электромеханический завод, на основе которого было создано акционерное общество «Динамо» (сейчас это завод «Динамо»). Известно, что Глебов направил приглашение возглавить военно-морской отдел завода В. П. Вологдину, но молодой ученый был увлечен идеей серийного выпуска высокочастотных генераторов, поэтому отклонил предложение и остался в Петербурге.

Испытания радиогенератора Вологдина на борту броненосца «Андрей Первозванный» прошли успешно. Так как работа радиостанции на «Андрее Первозванном» показала удивительную дальность и точность, для производства серийной партии генераторов морским ведомством был сделан заказ на изготовление еще двадцати радиостанций, включающих в себя новый источник питания антенн. Выполнение заказа было поручено заводу фирмы «Дюфлон, Константинович и К°», так называемому «Дека» (ныне завод «Электрик»), на котором эти двадцать корабельных (тогда их называли «отправительные») радиостанций высокой мощности и были изготовлены. Все они, установленные на боевых кораблях военно-морского флота, показали высокую эффективность.

Валентин Петрович Вологдин, как мы знаем, стал в дальнейшем известным ученым с мировым именем.

Установлено, что германская разведка не оставила попыток выкрасть или уничтожить генератор Вологдина и после того, как работа над ним была перенесена на завод «Дека». Известно, что вскоре после доводки первых опытных генераторов был подожжен цех, в котором проводились их испытания. Хотя завод «Дека» был официальным поставщиком военно-морского флота, контрразведка от выяснения обстоятельств диверсии и предотвращения последствий фактически самоустранилась. Надо сказать - все последующие после описанных событий годы, вплоть до 1914-го, стали временем наиболее интенсивных действий германской разведки в России, остававшихся, по сути, совершенно безнаказанными. Мы не погрешим против истины, если скажем: вплоть до своей смерти[6] эту деятельность фактически покрывал так и оставшийся фаворитом Николая II Распутин.

И последнее. В 1945 году при захвате архивов гитлеровской имперской канцелярии было обнаружено шифрованное письмо, датированное концом 1913 года. В шифровке, отправленной на имя кайзера Вильгельма II тогдашним послом Германии в России графом Фридрихом Пурталесом, высказывались серьезные опасения в отношении «огромных потенциальных возможностей России» и давался совет срочно «принять необходимые превентивные меры»…

Эти меры вскоре были кайзером приняты. 1 августа 1914 года Вильгельм II официально объявил Россию военным противником, развязав тем самым первую мировую войну. В 1917-м, после Февральской революции, чувствуя приближающееся военное поражение, кайзер решился на последний отчаянный шаг. По его указанию германское министерство финансов выдало германской разведывательной службе пять миллиардов марок для передачи В. И. Ленину и большевикам. По официальной формулировке, это делалось «для организации подрывной работы в тылу врага». И хотя войну Германия в конце концов все равно проиграла, этими действиями, как выяснилось потом, германская разведка нанесла России страшный удар. Этот удар был направлен именно против «огромных потенциальных возможностей России». Так что можно считать, что совет одного из умнейших людей своего времени, посла Германии в России графа Фридриха Пурталеса, был кайзером выполнен с немецкой пунктуальностью.

ЗНАК ТЕМНОЙ ЛОШАДИ

Осознав сквозь сон, что уже утро, Жильбер открыл глаза. Он знал, что он в своей квартире в Клиши, и все же не удержался, чтобы не сунуть руку под подушку. О местоположении квартир, которые он время от времени менял, чтобы замести следы, не мог знать никто, кроме своих, так что движение руки было совершенно лишним - и все же, нащупав под подушкой рукоятку пистолета, он вздохнул с облегчением. Ничто так не успокаивает, как собственный, проверенный и знакомый до последнего винтика люгер.

Убрав руку, он легко, в одно мгновение встал и без всякой передышки около получаса провел в отработке ударов и блоков. Затем, почувствовав, что его темная кожа взмокла и по лицу струится пот, остановился. Дыхание было ровным, что могло означать одно: в свои тридцать два года на потерю выносливости жаловаться он пока не может.

Приняв душ и позавтракав, Жильбер некоторое время рассматривал висящий на стене кухни яркий календарь на этот месяц: две красотки, африканка и белая, улыбаются, стоя на фоне желто-голубой прибрежной полосы. Впереди был пустой день, свободный от дежурства, и он понял: в нем опять возникает искушение предпринять попытку увидеть ее. Мука неразделенной любви и мука ревности его не оставляют. Последний раз попытку поговорить с Нгалой он сделал около недели назад, подкараулив ее у входа в редакцию. Ясно, эта попытка, как и все остальные, закончилась полной неудачей. На его предложение подвезти ее Нгала лишь холодно улыбнулась, села в свой «ситроен», и, даже не сказав ему на прощание обычных слов, которые говорят друг другу знакомые, уехала. Проклятье… Впрочем, все равно, никто ведь не любит назойливых. Если бы только он мог забыть ее… Если бы… Если бы…

Посидев немного, Жильбер стал сам себе приводить аргументы, которые были против этой его несчастной любви. Во-первых, она замужем, во-вторых, ее муж известный жокей, в-третьих, у нее взрослый сын, в-четвертых, она на семь лег старше его. Наконец, последний, самый главный аргумент: она сейчас влюблена и влюблена не в него. Невероятно, немыслимо, но он почти уверен: у нее начался роман с человеком, которому он служит, которому верит, которого боготворит и будет боготворить. С человеком, который для него, да и не только для него, для всех его соотечественников олицетворяет веру и надежду…

Подумав об этом, Ткела встал. Будь все проклято, подумал он, для чего он перечисляет все это самому себе? Он отлично знает: эти аргументы ничего не стоят. Муж? Но она с ним давно не живет. Никакого отношения к его чувству не имеет и ее сын. То же, что она на семь лет его старше - ну и что? Сколько бы аргументов против своей любви он ни приводил, всегда, во все времена он будет воспринимать Нгалу Дюбуа одинаково: вечно прекрасной, вечно желанной, вечно недоступной.

Наверху, в листве, воробьи, остановленные было шумом подъехавшей машины, снова возобновили свое оголтелое чириканье. Мартовский утренний воздух холодил лицо. Ощутив его прикосновение, Анри подумал: весну уже ничто не остановит. К началу утренней работы с лошадьми он опоздал, и сейчас ему не терпелось скорей переодеться и сесть на лошадь, чтобы успеть за сегодня сделать хоть что-то.

Выйдя из своего «вольво», он оставил дверцу открытой. Порылся в кармане, нащупывая ключ, но вставить его в скважину не успел, ему помешал огромный волкодав, со злобным рычанием прыгнувший на прутья решетки. Прыжок был неожиданным, и Анри поневоле отступил. Почти тут же к воротам подошел блондин лет тридцати с квадратной челюстью, держащий руку на кобуре, из которой торчала рукоятка пистолета.

- Месье, что вам нужно?

Их депо занимало отличный участок в Булонском лесу, недалеко от Лоншани; здесь было все, что нужно для тренинга лошадей: пригорки, выпасные луга, большой пруд, прекрасно оборудованная тренировочная скаковая дорожка. К своему депо, или, по-простому, к своей конюшне Анри всегда испытывал особое чувство; может быть, это происходило потому, что отец не раз говорил ему, что приобрел этот участок по случаю как раз тогда, когда Анри только появился на свет.

Изучив человека, Анри сказал спокойно:

- Месье, я не понимаю, в чем дело. Кто вы?

- Дежурный по охране депо месье Эрнеста Дюбуа. А вы кто?

- Я его сын.

- Понятно. Человек взял пса за ошейник. Фу, Спотти! Свои!

Оттащив рычащего пса к росшему у ворот старому дубу, человек, вытащив из кармана телефон, набрал номер: - Хозяин, это Раймон. Нет, ничего особенного. Подъехал человек, похожий по описанию на вашего сына. Машина синий «вольво». Понятно. - Сунув трубку в гнездо, кивнул: Можете проезжать, месье.

Усевшись в «вольво», Анри въехал в распахнутые ворота.

Комплекс зданий в их депо был размещен в одном месте, примерно в полукилометре от ворот; он состоял из конюшни на тридцать денников, душевых для лошадей, ветлечебницы, хозяйственного сарая и гаража. К гаражу примыкал небольшой жилой флигель. В штат депо, не считая отца и Анри, входили семь человек.

Выйдя из машины у конюшни, Анри увидел развернутую к гаражу фуру для перевозки лошадей, около которой, держа за уздцы лошадь, стоял старший конюх Себастэн. Рядом топтался человек лет шестидесяти с автоматом через плечо; вглядевшись, Анри уловил в чертах его лица некоторое сходство с охранником у ворот. По скаковой дорожке, заканчивая разминку, на недавно поступившей в конюшню двухлетке скакал отец. Закончив круг, отец постепенно перевел лошадь на шаг; у конюшни, спрыгнув, передал поводья Себастэну. Маленький, сухой, с коротким, цвета спелой соломы бобриком волос и голубыми глазами, каждое изменение в которых Анри понимал тут же, без слов, отец сейчас изучающе всматривался в Анри. Было видно, что старший Дюбуа сейчас в отличной форме; в обтягивающих ноги панталонах, сапогах и тренировочной фуфайке отец выглядел гораздо моложе своих сорока трех лет.

- Привет, па, - сказал Анри. Что здесь происходит? Автоматы, пулеметы, пистолеты, еще пушки не хватает… Что это еще?

- Пока ничего, - отец отвел Анри в сторону. - Пока. Раймон, которого ты видел у ворот, и вот этот человек, Жан-Пьер, его отец, - наши родственники. Они из Бретани. Оба не так давно воевали, так что не подведут.

Достав из кармана жестяную коробочку с леденцами, отец открыл ее. Облюбовав один из леденцов, осторожно положил его в рот. Неделю назад отец бросил курить и теперь не расставался с помогавшими отвлечься от мыслей о куреве мятными кругляшками, изготовленными из патоки.

- Да? - Анри хмыкнул. - А почему они должны не подвести?

Знаком показав следовать за собой, отец прошел в дежурку. Не дожидаясь реакции Анри, сказал:

- Видишь ли, сынок, лет двадцать с небольшим назад я был начинающим жокеем. Скакал я неплохо, и все же был не больше чем обычным наемным рабочим. А тут судьба столкнула меня с Сен-Клу. Я его обошел в Большом Парижском. У Сен-Клу есть глаз, и он понял: если он меня не купит, я могу сильно помешать его карьере.

Отец молчал, и Анри в конце концов спросил:

- Значит, он тебя купил?

- Да. Его люди сразу после выигрыша Большого Парижского предложили мне крупную сумму за то, чтобы я пропустил Сен-Клу в двух ближайших скачках. Я отказался и выиграл оба эти приза. После этого Сен-Клу предложил мне это депо - за то, что я буду изредка его пропускать.

- Понятно.

- Ничего тебе не понятно. Неделю назад я решил восстать и порвать все отношения с Сен-Клу.

Постояв немного, Анри подумал: несмотря ни на что, он с полным правом может гордиться отцом.

- Ответа от Сен-Клу ты не получил?

- Нет. Собственно, я и не рассчитывал получить ответ. Ведь во всей этой истории может быть только два исхода: Сен-Клу проглотит пилюлю и отвяжется от меня, но это вряд ли, поскольку слишком многое поставлено на карту. Так что более вероятно, что он и его шайка попробуют как-то на меня воздействовать. И потом… Видишь ли, Анри, я решил взять в этом году Парижское Дерби.

Сообщение было слишком важным, чтобы ответить на него сразу.

- Значит, мое выступление на Роу-Робине…

- Твое выступление на Роу-Робине отменяется, но другого выхода у нас нет. Если я в этом году возьму Дерби, справиться со мной банде Сен-Клу будет уже не так просто. Пойдем-ка со мной.

Пройдя вслед за отцом в конюшню, Анри остановился у резервного денника; за перегородкой стояла неизвестная ему вороная кобыла, черная, как смоль, с единственным крохотным белым треугольником на лбу.

- Как? - спросил отец. - Нравится лошадка?

- Хороша. Но откуда она?

- Долгая история. Она была затемнена еще при рождении. Мне дорого стоило скрывать ее от всех до трех лег. Ну а теперь - теперь я решил затемнить ее до конца.

- Интересно. Как ее зовут?

- Гугенотка. Запомни: для всех, и особенно для шайки Сен-Клу, Гугенотка до Дерби должна выглядеть самой что ни на есть заурядной лошадью.

Отец положил руку на круп Гугенотки, и почти тут же где-то рядом возникли резкие хлопающие звуки. То, что это выстрелы, Анри сообразил не сразу, отец же, судя по тому, как он стремглав бросился к дежурке, к такому повороту событий был давно готов.

Выбежав из дежурки с двумя пистолетами в руках, отец швырнул один Анри:

- Давай на тот конец! У них канистра с бензином, сейчас они нас подожгут! Стреляй во все, что движется! Они нас не пощадят!

Анри едва успел подобрать пистолет, как сзади, за спиной, раздался звон выбитого стекла. Резко обернувшись, он поднял пистолет. Остальное происходило как в страшном сне: Анри увидел, что в разбитое окно лезет человек с направленным на него пистолетом; тут же грохнул выстрел, щеку Анри обожгла пуля, и он инстинктивно отшатнулся. На секунду человека скрыла стойка денника, за которой спрятался Анри; затем, осторожно выглянув, Анри увидел: свесившись, человек поливает бензином из канистры солому внизу. «Все», - подумал Анри, поднял пистолет и бессознательно, почти не целясь несколько раз нажал На курок. Лошадь в деннике тревожно захрапела, оттесняя Анри, за стеной конюшни слышались выстрелы, крики, затем взревел мощный автомобильный мотор но ничего этого Анри не замечал. Он следил за канистрой, которая выпала из рук нападавшего и теперь лежала на боку, истекая бензином. Сам нападавший, перевесившийся вниз головой, вытянул руки, будто пытаясь опереться о тюк оказавшегося прямо под ним прессованного сена; затем Анри увидел на затылке мертвеца небольшую ранку, из которой медленно сочилась кровь. Лишь в этот момент Анри понял: его рвет. Он испытал облегчение, когда тело, мягко свалившись головой вниз, застыло на полу денника.

Рвало и выворачивало его, наверное, минут пять; потом он понял, что отец, подойдя, мягко обнял его за плечи, повел по проходу. Но это, как и все остальное, какое-то время происходило будто в тумане. Огец что-то говорил ему на ходу, но Анри слышал лишь звук его голоса, совершенно не улавливая смысла слов. Надо во что бы то ни стало удержаться, подумал он, чтобы его снова не вырвало. Он прекрасно понимал, что находится в шоке, но ничего не мог с собой поделать.

- Ты должен встретиться с матерью как можно скорее, сказал отец.

- С матерью?

- Да. И попросить ее слетать с тобой в Африку.

- В Африку? - Анри пока ничего не понимал.

- Да, в Африку. Ненадолго, дней на десять.

Мать Анри была африканкой, впрочем, ее с таким же успехом можно было назвать и парижанкой, поскольку, попав в Париж в шестнадцать лет, она затем всю жизнь прожила здесь.

- Никто не должен знать, что ты убил человека.

- Но папа…

- Это не твое дело… - Отец посмотрел на старшего конюха: - Себастэн, Анри сейчас залезет в фуру. Отвезешь его в город, вернешься сюда и… И кто бы тебя потом ни спросил, скажешь, что сегодня Анри в конюшне не было.

Анри залез в пустую фуру, сел на пол и закрыл лицо руками.

Услышав звук тормозов, а затем стук в переднюю стенку фуры, раздавшийся из кабины, Анри открыл дверь в задней стенке и спрыгнул на тротуар. Едва он закрыл дверцу, как фура, дав газ, влилась в поток машин.

Оглядевшись, Анри подошел к телефону-автомату. Набрал номер отдела иллюстраций газеты, в которой мать вела колонку искусств; услышав голос матери, сказал:

- Ма, это я. Мне нужно срочно тебя увидеть. Ты могла бы сейчас подъехать ко мне? - Он старался говорить спокойней. Я недалеко, на бульваре Распай.

- Подъезжай сам, у меня много работы.

- Ма, не могу. У меня действительно очень важное дело.

- Ладно, сейчас подъеду. Где ты там, на бульваре Распай?

- В самом конце, возле кафе и аптеки.

После того как подъехала мать, Анри сел в ее белый «ситроен» и долго и, как ему показалось, слишком путано начал пересказывать то, что только что произошло в конюшне. Выслушав все до конца, мать с минуту сидела, постукивая пальцами по баранке, наконец сказала:

- Выходит, ты убил человека?

- Убил. Но, мама, так получилось… - Он замолчал.

- Понимаю, что так получилось. - Закрыв лицо ладонями, мать тут же отняла их. - Ладно, теперь уже ничего не поправишь, что случилось, то случилось. Отец прав, тебе нужно на время исчезнуть. Иначе вся эта банда тебя просто-напросто сожрет.

Выйдя из «ситроена», мать подошла к телефону-автомату. Позвонив и коротко с кем-то переговорив, снова села в машину. Затем, посидев несколько секунд с взглядом, устремленным, как показалось Анри, в пустоту, без всяких объяснений дала газ.

Через двадцать минут, выйдя из машины, Анри двинулся вместе с матерью к ничем не примечательному многоквартирному дому; когда они подошли к одному из подъездов, прислонившийся к стене молодой африканец, оставив в покое зубочистку, посмотрел на них.

- Нам назначено, - сказала мать.

Изучив их, африканец снова занялся зубочисткой. Они вошли в подъезд, поднялись на лифте. Выйдя из лифта, мать подошла к одной из дверей; позвонив, постояла, разглядывая потолок. Мужской голос спросил из-за двери:

- Кто это?

- Нгала Дюбуа с сыном, нам назначено.

Распахнувший дверь высокий африканец, с кобурой поверх тенниски, сказал сурово:

- Проходите, патрон вас ждет.

Проведя их по коридору к закрытой двери, постучал:

- Патрон, мадам Нгала Дюбуа. Открыв дверь, пропустил их и снова закрыл створку.

До этого Анри знал Омегву Бангу, лидера оппозиции правительства Булинды, только по фотографиям в прессе и кадрам телехроники. Сейчас, когда Омегву Бангу сидел перед ним, он смог разглядеть его уже без газетной ретуши: большие, окруженные сетью морщин глаза навыкат, коротко стриженный курчавый бобрик с сильной проседью, тонкие губы. Подойдя к столу, мать сказала негромко:

- Привет.

Омегву Бангу улыбнулся и так же, как мать, сказал: «Привет». Здороваться таким образом могли только любовники, причем любовники, соскучившиеся друг по другу, поэтому Анри пришлось сделать вид, что он смотрит в окно. Раньше по отдельным обмолвкам матери он догадывался, что у нее и Омегву особые отношения, теперь же все стало ясно без слов.

Встав, Омегву подошел к Анри:

- Анри, рад с вами познакомиться, чувствуйте себя как дома. Запомните, это в самом деле ваш дом. Вы можете приходить сюда в любое время.

- Спасибо, месье.

Мать и Анри уселись в стоящие перед столом кресла.

- Нгала, Анри, у меня действительно мало времени, - сказал Омегву. - Я даже не предлагаю вам кофе.

- Омегву, Анри влип. У него неприятности.

- Мальчику нужно помочь?

- Да, он должен исчезнуть вместе со мной. Так, чтобы никто не знал, что в эти дни он был в Париже. Ну и… лучше всего будет слетать с ним в Бангу. Дней на десять.

- Дней на десять… Кого же вам дать? Может, Жильбера?

Анри показалось, что мать слишком долго разглядывает стену. Наконец она сказала:

- Хорошо, Жильбера так Жильбера.

- Отлично. Нажав на кнопку, Омегву сказал заглянувшему в дверь охраннику: Шарль, разыщи Жильбера, он сейчас должен быть дома.

- Что сказать?

- Скажи, сегодня ему нужно вылететь на десять дней в Африку вместе с мадам Нгалой Дюбуа и ее сыном. Пусть подьезжает сюда, они будут его ждать.

Осознав, что находиться в квартире один он больше не сможет, Жильбер встал из-за стола. Поставив телефон на автоответчик, подошел к двери, но выйти из квартиры не успел - раздался телефонный звонок. Сняв трубку, он узнал голос сменившего его на дежурстве в квартире Омегву Шарля:

- Жиль, привет. Ты выспался?

Помолчав, Жильбер сказал:

- Шарль, давай выкладывай, в чем дело. У меня сегодня свободный день, учти.

- Шеф предлагает тебе слетать дней на десять в Африку, в Бангу. Ты должен будешь сопровождать туда двух людей, а именно мадам Нгалу Дюбуа с сыном.

Прислушавшись к шуршанию в трубке, Жильбер постарался пережить потрясение, которым было для него сообщение Шарля. Конечно, Шарль мог пошутить, и все же о чувствах, которые он испытывает к мадам Нгале Дюбуа, не знает никто на свете. Шарль же продолжил как ни в чем не бывало:

- Насколько я понял, мадам Нгале Дюбуа и ее сыну в эти десять дней противопоказан Париж. Подожди, сейчас уточню у шефа. - Некоторое время Жильбер слышал шорох в трубке, наконец Шарль сказал: - Ты должен вылететь с ними как можно скорей, под ними горит. И так, чтобы потом никто не мог определить, когда именно вы вылетели, понял?

- Понял. Где они сейчас, мадам Нгала и ее сын?

- Они ждут тебя возле дома шефа, в машине. Ты знаешь машину мадам Нгалы?

- Белый «ситроен»?

- Точно, белый «ситроен». Значит, я докладываю шефу: все в порядке?

- Докладывай. Счастливого тебе дежурства. - Положив трубку, Жильбер несколько секунд смотрел в стену. Если бы Шарль мог хотя бы догадаться, какая невероятная удача выпала сейчас на его долю. Причем выпала практически из ничего, из пустоты.

Наконец взял себя в руки. Снял трубку, набрал номер. Услышав знакомый голос, сказал:

- Лео, это Жиль. Нужны три билета в Африку, в столицу, срочно, на ближайший самолет. И еще одно: эти билеты нужно взягь на липовые фамилии.

- Все т ри?

- Все три. Одна женщина лет тридцати пяти, африканка, парень лет двадцати с небольшим, мулат, и я.

- Понятно. Подожди, сейчас посмотрю, что у меня есть… - После некоторой паузы Лео сказал: Есть три паспорта, правда, они мне нужны.

- Мне они нужнее. Учти, это будет вознаграждено особо.

- Д-да? - Лео вздохнул. - Запомни, женский паспорт на фамилию Дюпон, мужские - на фамилии Круазье и Сабатини. Ты можешь подождать? Я посмотрю расписание.

- Жду. - Подождав, Жильбер услышал: - Через три часа из Бурже вылетает аэробус «Панафрикен» в Преторию, могу взять транзитные, устроит?

- Конечно. Я могу взять билеты прямо в кассе?

- Как всегда. Только не забудь напомнить: заказ от меня.

- Хорошо. Спасибо, Лео.

Один пистолет, «беретту», Жильбер держал в специально оборудованном тайнике под днищем своей машины. Второй, «байярд», он обычно вкладывал в потайной внутренний карман в передней части джинсов, под поясом. Иногда, когда ему приходилось облачаться в одежду, лишенную этого приспособления, он, терпя определенные неудобства, просто-напросто приклеивал «байярд» скотчем к левой нижней части живота. Наконец, третий пистолет, «ЧЗ», Жильбер постоянно носил в стандартной кобуре под мышкой. Сейчас, сунув в кармашек «байярд» и напустив сверху майку, Жильбер взял кобуру с «ЧЗ», чтобы повесить через плечо, однако тут же отложил ее. В полете ему предстоят два таможенных досмотра, при посадке и при выходе; к тому же в самолете, а затем и в автобусе оружие будет практически не нужно. Хорошо, подумал он, накинув куртку, «байярд» он оставит с собой, мало ли что может случиться по дороге в аэропорт, а вот «ЧЗ» будет лишним. Спрятав кобуру с «ЧЗ» в шкаф под белье, Жильбер решил, что «байярд» затем спрячет в машине, которую, в свою очередь, поставит в Бурже на платную стоянку. То, что за эти десять дней на его видавший виды «фольксваген» никто не покусится, он знал точно.

Разобравшись с оружием, Жильбер подошел к окну. С момента, когда он целиком посвятил себя борьбе с балиндовцами, он взял за правило менять жилье не реже, чем раз в полгода; в квартире, которую он сейчас занимал, он жил третий месяц. Отсюда, с шестого этажа, открывался вид на аккуратную парижскую улочку; внимательно осмотрев ее и не найдя ничего подозрительного, Жильбер снял трубку и набрал номер расположенного внизу кафе. Окна этого кафе выходили точно на его подъезд и на въезд в гараж; именно поэтому Жильбер, только въехав в квартиру, сразу же установил приятельские отношения с хозяином кафе, корсиканцем Луи Арженоном. Услышав знакомый голос, Жильбер сказал:

- Луи, привет, это Жиль, я не отрываю тебя?

- Да нет… Телефон у Арженона стоял прямо под стойкой, так что сейчас до Жильбера, помимо голоса хозяина, доносились неясные звуки музыки, шум голосов и шипение работающей кофеварки. - Рад тебя слышать, ты из дома? Если тебя интересует горизонт, на нем все чисто. Как у тебя со временем? Заскочишь выпить кофе?

- Спасибо, в другой раз, чао. - Положив трубку, Жильбер спустился в гараж. Здесь, сев в «фольксваген» и выведя его на улицу, он на полной скорости направил машину в сторону южной части города.

Приблизившийся к «ситроену» на большой скорости красный «фольксваген» резко затормозил, из машины пружинно выскочил африканец лет тридцати, в джинсах и обтягивающей мускулистый торс черной тенниске, с большими скулами, твердо очерченными губами и улыбкой, в которой было что-то мальчишеское. Анри с интересом наблюдал за ним. Пригнувшись к машине, в которой сидели Анри и мать, человек сказал:

- Доброе утро, мадам Нгала, доброе утро, месье. Я уже обо всем договорился, ближайший самолет вылетает туда через два часа, из Бурже. Билеты я заказал.

- Очень хорошо, Жильбер, спасибо, - сказала мать.

- Патрон объяснил: желательно, чтобы никто не знал, когда вы вылетели из Парижа, поэтому запомните: мы все трое летим под чужими фамилиями. Вы. Нгала, будете мадам Кристин Дюпон, вы, месье, Габриелем Сабатини, я Антуаном Круазье. Запомнили?

- Запомнили, сказала мать. Спасибо, Жильбер.

- Напомню: охранка в столице сейчас поутихла, так что, если мы сумеем незаметно сесть на местный автобус, доедем без происшествий. Правда, нас немного потрясет, но не беда, да, месье?

- Да. Меня зовут Анри Дюбуа.

- А меня Жильбер, Жильбер Ткела. - Жильбер улыбнулся.

Как только самолет набрал высоту, мать задремала, Жильбер, усевшись в своем кресле, застыл неподвижно, полузакрыв глаза и сцепив руки, Анри же некоторое время смотрел в иллюминатор. Кажется, происшествие в конюшне тревожило его уже меньше; обнаружив в кармане кресла журналы, он углубился в чтение. Один раз, в середине полета, он ненароком посмотрел на Жильбера и заметил: тот, чуть повернув голову, смотрит на мать. Ясно, подумал Анри, Жильбер клеится к матери, впрочем, ничего удивительного в этом нет, мать всегда нравилась мужчинам, и в этом их можно понять. С шестнадцати, с времен, когда мать приехала в Париж, став известной фотомоделью, ее фигура, ничуть не изменившись, осталась такой же стройной. Мать обаятельна, умна, да и вообще все при ней, так что то, что Жильбер на нее сейчас пялится, вполне естественно.

После посадки в стране, бывшей родиной одной половины предков Анри, в самом центре Африки, они почти тут же сели в автобус; первые полчаса, пока «мерседес» шел по городу и расположенным вдоль океана пригородам, машина шла более менее ровно, но затем, углубившись в джунгли, автобус временами начинал раскачиваться, как катер в море.

Примерно через полтора часа «мерседес» остановился, как показалось Анри, прямо среди окружавших его зарослей. Он, мать и Жильбер сошли, автобус тут же отошел, шум его мотора вскоре затих, сменившись шумом веток и криками птиц. Жильбер, сделав матери какой-то знак, исчез. Объясняя его исчезновение, мать сказала:

- Бангу находится на самой границе освобожденного района.

- Да? - Анри попытался собрать воедино обрывки сведений, почерпнутых из теленовостей. - Здесь идет война, да?

- Шла. Сейчас объявлено перемирие. Но все равно здесь неспокойно.

- Понятно. Выходит, сейчас я увижу твою родину?

- Выходит. - Мать улыбнулась.

Минут через двадцать Жильбер вышел из зарослей вместе с коренастым парнем в майке, шортах, с автоматом через плечо. Такой черной кожи, такого приплюснутого носа и таких толстых губ, как у этого парня, Анри, как ему казалось, еще ни разу не видел. Подойдя ближе, парень улыбнулся:

- Нгала, я рад, что вы приехали.

Привет, Мишель, - мать тронула его за плечо. - Познакомься, это твой двоюродный брат.

- Мишель, - сказал парень.

- Анри.

Они пожали друг другу руки. Несколько секунд после этого Мишель стоял, прислушиваясь; затем, после того как он дал всем троим знак, они вошли в заросли. С минуту они продирались сквозь густой кустарник, затем долго шли среди затененных лианами деревьев. Наконец, выйдя из зарослей, Анри увидел озеро, точнее, цепь озер, соединенных друг с другом протоками. Над водой летали и изредка то но одной, то стаями плавно садились на воду птицы, на том берегу виднелись редко расставленные в камышах и кустарнике домики с конусообразными крышами; посмотрев на воду, Анри вдруг почувствовал, как у него захватывает дух. Может быть, это было самовнушением, но тем не менее он готов был поклясться, что никогда еще не испытывал такого внутреннего подъема. Они спустились к ведущим на тот берег озера подвесным бамбуковым мосткам. Идти но этим мосткам можно было только гуськом; пока они шли друг за другом, лианы, удерживающие бамбук, громко скрипели.

Вечером Анри лежал на сплетенном из сухих ветвей гамаке и разглядывал звезды. Рядом темнел деревенский дом, хозяйка которого, Ндуба, тоже, как объяснила Анри мать, приходилась ему какой-то дальней родственницей. В этом доме, круглом двухэтажном строении на сваях, ему предстояло прожить ближайшие десять дней, после которых они должны будут вернуться в Париж.

Утром его разбудило осторожное покашливание. Открыв глаза, он увидел стоящего над ним Мишеля. За Мишелем, пробиваясь сквозь сплетенную из прутьев стену, прямо ему в глаза светило солнце. То, что он в Африке, в Бангу, и то, что он ночевал в настоящей африканской хижине, Анри сообразил, лишь полежав несколько секунд.

- Лодка уже здесь, - сказал Мишель. - Хочешь, я тебя повезу на остров?

- На остров? - Анри еще не все понимал сквозь сон. - Какой еще остров?

- У нас тут есть остров на краю озера. Там можно купаться, загорать. И никто не будет мешать.

- А который час?

- Пять утра.

Натянув джинсы и майку, Анри вместе с Мишелем спустился вниз. Усадив Анри в лодку, Мишель легко оттолкнулся от берега, вывел ладью на середину озера и заработал веслом. Лодка шла быстро; миновав одну за другой несколько проток, они минут через двадцать спрыгнули на берег крохотного, заросшего кустарником островка.

Первым делом они выкупались, потом разожгли костер, заварили в котелке чай, затем, после роскошного завтрака, устроенного прямо на песке, вдоволь позагорали.

Вечером следующего дня, когда солнце вплотную подошло к краю озера, Анри по пустой улице двинулся к центру деревни. Он знал, что деревенский праздник, длившийся два дня, сегодня вечером заканчивается. Место на центральной площади деревни, с которого сейчас доносился бешеный стук тамтамов, было закрыто толпой. Подойдя ближе, Анри встал возле длинной плетеной хижины, напоминающей ангар. У дальнего конца этой хижины, сейчас тесно окруженного толпой, как он понял, и происходило собственно празднество. Но тут, у другого конца хижины, никого не было.

Наконец дверь, ведущая внутрь, открылась. Из двери выглянула старуха в живописных тряпках; выплеснув что-то наружу, она посмотрела на него довольно дружелюбно. Улыбнулась:

- Добрый вечер, месье.

- Добрый вечер.

- Наверное, вам интересно, что там делается?

- В общем, да. - Он сказал это скорее из вежливости. Особого желания увидеть деревенские танцы у него пока не появилось.

- Ясное дело, сейчас вам туда никак не пройти, да?

- Верно, не пройти.

- Месье, вы можете войти в дом. Прямо в дом.

- Прямо в дом? - Он опять сказал это только из вежливости.

- Да. Постойте немного в комнате, я потом покажу, как пройти на площадку.

Войдя вслед за мгновенно куда-то исчезнувшей старухой в хижину, Анри услышал за плетеной перегородкой возбужденные женские голоса. Всю обстановку комнаты составляли лишь плетеное кресло и стол, на котором стояло большое зеркало и был разложен набор для грима.

Старуха, появившаяся вскоре, сказала кому-то, кто стоял за дверью:

- Ксата, сюда пока нельзя, здесь мужчина.

- Зуфата, ради бога… Какой еще мужчина…

Первое, что почувствовал Анри, увидев вошедшую в комнату девушку, было удивление, что в мире - в любом, в черном, в белом, в красном, в каком угодно - может быть такая красота. Такая ослепительная, спокойная, ясная, простая.

Мельком взглянув на него и как будто задумавшись о чем-то, девушка сказала:

- Зуфата, ты не забыла о моем выходе?

- Сейчас, Ксата, сейчас. - Старуха исчезла.

Прикрыв за ней дверь, Ксата бросила, взглянув на Анри:

- Месье, простите, я вошла неожиданно.

- Что вы, я сам виноват, я сейчас уйду.

Он еще не понимал, что произошло, - так он был потрясен красотой девушки. Придвинув кресло и усевшись перед зеркалом, Ксата сказала с улыбкой:

- А я вас знаю, вы приезжий. Вы сын Нгалы Сиссоло, да?

- Да. - Спохватившись, Анри чуть поклонился. - Меня зовут Анри Дюбуа.

- Меня Ксата Бангу. - Застыв на секунду, Ксата принялась изучать себя в зеркале. - Вы знаете, кто я такая?

- Нет. - Только сейчас он заметил, что на ней широкая цветная накидка, расшитая пестрыми узорами.

- Я ритуальная танцовщица. Вам эго что-нибудь говорит?

- Нет.

Закусив губу и взяв кисточку, Ксата сделала несколько мазков. Вздохнула:

- Ритуальная танцовщица - это девушка, которая дает обет безбрачия. Понимаете?

Ему показалось, что она говорит с ним как с маленьким. Помедлив, он ответил смиренно:

- Понимаю.

- И на которую мужчина может смотреть лишь в момент, когда она танцует.

- Вы хотите сказать, я должен сейчас уйти?

- Вообще-то да… - Ксата продолжала гримироваться. - Но теперь уже поздно. Так что если есть охота - стойте.

- Спасибо.

- Да и сейчас все эти обычаи давно уже не соблюдаются. А мне с вами будет не так скучно.

- Хорошо, я буду стоять.

Довольно долго Ксата, склонившись к зеркалу, раскрашивала лицо так, будто его здесь не было. Вглядываясь в ее лицо, Анри подумал, что ей около пятнадцатишестнадцати, у нее были пухлые, нежные, доверчивобеззащитные и вместе с тем упрямые губы, маленький, с легкой горбинкой нос, матово-коричневые скуластые щеки и огромные глаза, в которых странным образом уживались одновременно испуг и уверенность. Короткими отточенными движениями Ксата подносила к щекам то кисть с ярко-желтой охрой, то белила, то древесный кармин. Движения ее рук были почти незаметны, тем не менее на ее лбу, шее, щеках, подбородке скоро возникли яркие круги и извилистые полосы.

- Вы, наверное, смеетесь над нашей деревней? вдруг спросила она.

- Я? Почему?

- Вы же парижанин…

- Да нет, я совсем не смеюсь. Наоборот, мне здесь очень нравится.

- Да? - Она снова занялась гримом. - Вы знаете, как я буду танцевать?

- Нет.

- У меня последний выход. - Тронув ваткой нос, Ксата отложила ее в сторону. Оценивающе оглядела себя. - Я буду ню. Сброшу накидку и останусь в чем мать родила. Единственное, что на мне будет, - ниточка с бахромой на бедрах. Наверное, в Париже к этому не привыкли, да?

Анри решил промолчать. Подняв на него глаза, Ксата улыбнулась:

- Анри, вы находитесь здесь слишком долго. Проходите вот в эту щель.

- Зачем?

- Затем, что вы выйдете как раз к площадке. Там вам все будет видно.

- Мы сможем еще увидеться потом?

- Не знаю. Я ведь предупредила, в обычной жизни я не должна встречаться с мужчинами.

- И все же, Ксата, я бы очень хотел вас увидеть.

- Все, Анри, идите. Вы мне мешаете.

- Может, я подожду вас после спектакля?

- Нет. - Она посмотрела на него нахмурившись. - Анри, ну пожалуйста, вам больше здесь нельзя, честное слово.

Он выскользнул в щель и, пройдя вдоль длинной плетеной изгороди, увидел площадку, на которой проводилось представление. В кругу зрителей стояли барабанщики, продолжавшие непрерывно отстукивать дробь на тамтамах. Тут же вышла Ксата. При ее появлении гром барабанов стал глуше. Ксата придерживала покрывало двумя руками у горла. Барабанная дробь неожиданно усилилась, потом снова стихла. Ксата отпустила покрывало и, оставшись, как она и предупредила Анри, совершенно обнаженной, начала танцевать.

Кроме Ксаты и ее танца, Анри теперь ничего уже не видел и не слышал. Для него сейчас жил только ритм, его неумолимые, яростные удары. Ксата неожиданно оказалась захвачена бесконечным, несмолкающим ритмом, который сливался с подрагиванием плеч, перестуком пяток, вращением рук, вздрагиванием бедер, живота, колен. В этом мире движений все вдруг приобретало особый смысл и все что-то значило. Дрожа и трясясь как в лихорадке, дергаясь, застывая на несколько мгновений и снова дергаясь и кружась, Ксата что-то говорила, что-то объясняла сейчас всем и в том числе, конечно же, и ему. Что именно, он не понимал, он знал лишь, что все, что находится сейчас вокруг него, весь мир, земля, воздух, люди, не должно его касаться, все это должно сейчас исчезнуть, раствориться, пройти мимо, потому что есть Ксата, одна Ксата, и ничего больше…

После ее выступления он вернулся к щели, из которой вышел, и заглянул в ту самую комнату, первую, где он увидел Ксату. Стоящая в комнате старуха при его виде отчаянно замотала головой:

- Месье, месье! Нельзя, прошу вас, уходите!

- Но почему?

- Уходите, месье, прошу вас! Сюда нельзя!

- Вы можете позвать Ксату?

- Ксату нельзя! Ксату ни в коем случае нельзя! Месье, Ксату никак нельзя!

- Но почему?

- Нельзя, и все! Месье, уходите!

Сколько Анри ни уговаривал старуху вызвать Ксату, она твердила только одно: «Нельзя, нельзя!»

После этого Анри около двух часов простоял в темноте в зарослях неподалеку. Ксата из хижины так и не вышла, и он в конце концов вынужден был вернуться в дом Ндубы.

Забравшись на второй этаж, он лег на подстилку и долго не мог заснуть. Он думал о Ксате. Он снова видел ее глаза, слышал ее слова: «С вами мне будет не так скучно». Подумал: если бы еще неделю назад ему сказали, что он встретит где-то в глуши, в затерявшейся в джунглях африканской деревушке девушку, которую полюбит, он бы никогда этому не поверил. Но именно это сейчас и произошло…

Утром его разбудил легкий звук. Открыв глаза, он понял: это скрип лестницы. Почти тут же он увидел выглядывающую из лестничного проема Ндубу; увидев, что он проснулся, Ндуба улыбнулась:

- Так и знала, что разбужу. Прости меня, старую. Кофе готов, как, выпьешь чашечку?

- Спасибо, Ндуба. Конечно, выпью.

За завтраком Анри спросил:

- Ндуба, ты случайно не знаешь такую девушку Ксагу Бангу?

Ему показалось, на мгновение в глазах Ндубы мелькнула настороженность.

- Ксату Бангу? А как же. Красивая девушка.

- Красивая, - согласился он.

Внимательно посмотрев на него, Ндуба покачала головой:

- Ой, Анри, смотри. У нас тут много красивых девушек, выбирай любую. Зачем тебе Ксата?

- Зачем? - Теперь он в свою очередь посмотрел на Ндубу. - Интересно, почему ты мне это говоришь?

- Н-ну… Ндуба замялась. Видишь ли, есть тут у нас один паренек, Балубу зовут…

- Балубу?

- Да, Балубу. Если он узнает, что Ксата гебе приглянулась, - все.

- Что «все»?

- Убить может. Балубу на днях одного приревновал, так по всей деревне с ножом за ним бегал. Прятать пришлось.

Усмехнувшись, Анри обнял Ндубу за плечи:

- Пойду прогуляюсь. Надеюсь, пока этот Балубу меня не убьет?

- Да никто тебя не убьет, я пошутила. - Тронув Анри за затылок, Ндуба тут же принялась мыть посуду.

Будто что-то услышав, Мишель застыл в лодке. Анри, подождав несколько секунд, кивнул: что? Мишель, продолжая прислушиваться к шороху окружавших их зарослей, ничего не ответил. Так они сидели в лодке около минуты; в конце концов, пригнувшись к его уху, Мишель выдохнул беззвучно:

- Ксата здесь.

- Ксата?

- Да. Я сейчас уйду, а ты выбирайся сам.

- Ты что, куда я буду выбираться?

- Там… - Мишель кивнул по направлению носа лодки. - Там за камышами есть бухточка.

- А ты?

- Ксата тебя наверняка услышит, бесшумно подобраться к ней ты не сможешь. Но я уже буду здесь ни при чем.

- Ты уверен, что это Ксата? Может, это кто-то другой?

- Уверен. Все, меня нет.

Спрыгнув в воду, Мишель исчез в камышах. Анри, проследив за ним, повернулся. Нет, он абсолютно не мог понять, где он сейчас находится и в какую сторону должен двигаться.

В конце концов он все же взялся за стебли; ощутив в руках твердую опору, осторожно потянул камыши на себя.

Лодка двинулась и, с громким треском раздвинув заросли, вышла на чистую воду.

На открывшейся впереди полоске песка произошло какое-то движение, и Анри понял; кто-то, заметив его, спрятался в окружающих пляж кустах. После того как лодка ткнулась носом в берег, Анри спрыгнул на песок и остановился; почти тут же за его спиной раздался короткий смешок. Оглянувшись, он увидел Ксату; внимательно изучив его, она кивнула:

- Значит, это ты был там? В камышах?

Ткань накидки закрывала сейчас Ксату наискось, от плеча до колен, однако это не помешало Анри заметить, как она стройна и гибка. Девушка казалась сейчас еще более стройной и гибкой, чем тогда, когда он увидел ее в первый раз. На ее вопрос он выдавил что-то в ответ, что-то, звучавшее как полувопрос-полуутверждение, вроде «В к-к-камыш-ша-ах?», причем это «В камышах» ему пришлось выдавить из своего горла хрипло, с невероятным трудом. Склонив голову набок, Ксата некоторое время настороженно вглядывалась в него. Наконец сказала:

- Давай сядем.

Он уселся рядом с ней; она, взяв лежащий рядом прутик, стала что-то изображать им на песке, покосилась:

- В деревне тебе обо мне что-нибудь говорили?

- А почему мне должны были что-то о тебе говорить?

- Скажи: говорили или нет?

- Нет. Мне никто ничего о тебе не говорил.

- Точно ничего?

- Точно. Разве что Жильбер и Ндуба, но они тоже ничего такого особенного не сказали.

- А что они сказали не особенного?

- Жильбер сказал, что ты ему как младшая сестра.

- И все?

- Все. Ндуба сказала, что за тобой будто бы ухаживает один парень, Балубу.

- Балубу… - Надолго уставившись в одну точку, Ксата наконец дернула плечом: - Да, Балубу за мной ухаживает. Что, больше Ндуба ничего не сказала?

- Сказала, что этот Балубу может убить того, кто будет за тобой ухаживать.

- Больше шуму… - Ксата разровняла ладонью песок. А кто тебя сюда доставил?

- Мишель.

- Твой двоюродный брат?

- Да, мой двоюродный брат.

Мишель тоже ничего обо мне не рассказывал?

- Ничего.

Закинув голову, Ксата посмотрела на небо. Сказала:

- Давай купаться и загорать?

- Давай.

- Только отвернись, когда я буду входить в воду, хорошо?

- Хорошо. Повернувшись к кустам, он услышал сначала шорох, потом всплеск, затем голос Ксаты:

- Можешь смотреть.

Взглянув на лагуну, он увидел над водой ее голову. Плавал он неплохо, но, войдя в воду и попытавшись догнать Ксату, понял: у него ничего не получится. Она подпускала его совсем близко, но тут же, засмеявшись, без труда от него уплывала. Сколько он ни пытался хотя бы дотронуться до нее рукой, у него так ничего и не получилось.

На следующий день, когда они встретились снова на том же месте, Ксата спросила:

- Вообще я ведь ничего о тебе не знаю. Сколько тебе лет?

- Двадцать два.

- Я так примерно и подумала.

- А тебе?

- Шестнадцать. Ты женат?

- Нет. Разве я похож на женатого?

- А постоянная девушка у тебя есть?

- Нет у меня никакой постоянной девушки.

Положив ладонь перед собой, она осторожно провела ею по песку. Спросила, не глядя:

- Почему?

Так и не найдя причины, он бросил беспечно:

- Не знаю. Может, из-за работы. Видишь ли, я жокей. Профессиональный жокей. Ты знаешь, что это такое?

- Почему же не знаю, у нас каждую субботу вся деревня смотрит скачки по телеку. Отец у тебя белый?

- Белый. Ты хотела бы познакомиться с моим отцом?

- Даже не знаю… А ты… ты знаешь что-нибудь о моих родителях?

- Нет.

- Точно нет? - Несколько мгновений она смотрела на него в упор, нахмурившись. Наконец сказала: - Д-да… Похоже, ты действительно ничего о них не знаешь.

В последний день его пребывания в Бангу Анри сидел с Ксатой у слабо тлеющего костра. Было темно, и внезапно, без, казалось, всякого на то повода, их руки неожиданно сплелись. Оба оказались на земле, потом после недолгой борьбы с Ксаты слетела ее единственная одежда, два крохотных лоскутка материи, и наконец после нескольких движений Анри вдруг понял: он улетает куда-то в ночь, в пустоту, в небытие. Но перед тем, как улететь, он успел подумать: это случилось, случилось…

Жильбер лежал на берегу озера, закинув руки за голову, прислушиваясь к шороху и потрескиванию в камышах, разглядывая звездное небо. Все. Завтра утром он с Нгалой и Анри садится в автобус, пересаживается в самолет и они снова в Париже. Его пребывание в Бангу кончилось. Кончилось, не оправдав ни одной из его надежд. Нгала была с ним вежлива, приветлива, даже добра, так, как может быть добра сестра или мать, - но не более того. Она ясно дала ему понять: любую надежду, даже намек на надежду он должен оставить навсегда. Между ними не может быть ничего, абсолютно ничего.

Проклятье, подумал Жильбер. Проклятье. В который уже раз он представляет себе, каким счастьем было бы для него забыть о Нгале. Выкинуть ее из сердца, из памяти, сделать так, чтобы ее для него не существовало. Она любит другого, любит Омегву, но это его не должно касаться. Не должно.

Он услышал как бы со стороны, как из его груди вырвался хриплый звук, полный отчаяния и боли. Проклятье, он не может ее забыть. И никогда не сможет. Никогда.

На обратном пути в Париж, в автобусе и самолете, Анри думал только о Ксате. Если мать или Жильбер обращались к нему с каким-нибудь вопросом, он лишь недоуменно смотрел на них, чтобы, отделавшись односложным замечанием, тут же снова уйти в воспоминания о Бангу.

В Бурже они приземлились во второй половине дня. Миновав таможенный контроль, все трое вышли в зал; Жильбер пошел на стоянку проверять машины, мать свернула к газетному киоску. Здесь, набрав целую кипу газет, практически все, что было на прилавке, посмотрела на Анри:

- Что с тобой, малыш?

- Со мной? - Он сделал вид, что не понимает.

- Да, с тобой. Не говори, что мне это кажется, с тобой что-то случилось.

- Я влюбился в одну девушку из Бангу, - неожиданно для самого себя сказал он.

- И что это за девушка?

- Ты наверняка ее знаешь, это Ксата Бангу.

Мать повернулась в его сторону, и ему показалось она сейчас смотрит на него так, будто он в чем-то испачкался.

- Я что-то не то сказал? Ты ведь знаешь КсатуБангу?

- Черт… Конечно, я ее знаю. Сам-то ты знаешь, кто такая Ксата Бангу? Знаешь, что она дочь Омегву Бангу?

Теперь уже он смотрел на мать, застыв от неожиданности. Подумал: так вот почему Ксата интересовалась, знает ли он ее родителей. Вот это новость.

Мать уехала первой. Попрощавшись с ней, Анри сел в «фольксваген» Жильбера. Проехав через весь Париж, Жильбер остановил наконец машину перед улицей, на которой жил Анри. Жильбер предупредил Анри, что опасается полицейской слежки, поэтому считает необходимым минут пятнадцать понаблюдать за улицей. Четверть часа они просидели, вглядываясь в подъезд дома Анри; наконец Анри сказал:

- По-моему, там все в порядке. Никаких шпиков я не вижу.

- Я сам никого не вижу. - Жильбер помолчал. - Повторю то, что говорил уже много раз: если они вдруг сейчас объявятся, шпики, не забудь: ты ничего не знаешь об этой заварухе, которая случилась десять дней назад у тебя в конюшне. Ничего. Тебя не было в Париже. Понял? Уже не было. А я за эти дни постараюсь что-нибудь выяснить в полиции. Когда-то у меня там была лапа.

- Что бы я делал без тебя, Жиль…

- Давай. Желаю удачи.

Проследив за Анри и убедившись, что он беспрепятственно вошел в подъезд, Жильбер дал газ.

Утром, проснувшись и позавтракав, Анри подумал: неужели все обошлось? Похоже. От одной только этой мысли он испытал огромное облегчение.

Однако, спустившись вниз, к гаражу, он понял: он ошибся. Он сразу же заметил двух крепких молодых мужчин в серых костюмах и темных галстуках, скучающих возле ворот. Рядом, у тротуара, стояла полицейская машина. Судя по позам, эти типы торчали здесь давно. Как только Анри приблизился, один спросил:

- Месье Анри Дюбуа?

- Да.

Спрашивавший, достав из кармана удостоверение, раскрыл его:

- Муниципальная полиция. Нам приказано доставить вас в городской комиссариат.

- Это зачем еще? - Анри постарался изобразить полное неведение. Но, похоже, это у него не очень получилось.

- Для выяснения некоторых обстоятельств. Нам приказано вас доставить, остального мы не знаем. - Бесстрастно посмотрев на Анри, полицейский добавил: - Месье, советую вам быть благоразумным. Это в ваших же интересах. Прошу в машину…

Возражать или сопротивляться было бесполезно, поэтому Анри сел в машину; один из полицейских сразу же сел вслед за ним, второй, заняв место за рулем, направил машину к городскому комиссариату.

Сидя в своей комнате за перепиской скучных полицейских бумаг, старший инспектор парижской полиции Марсель Эрве, в жилах которого текла кровь нескольких поколений нормандцев, о чем говорила его внешность - Марсель был высоким голубоглазым блондином с мощным торсом, - автоматическим жестом снял трубку зазвонившего телефона. Звонил его друг Жильбер Ткела, и Марсель, сразу же отрешившись от дел, внимательно выслушал все, что ему изложил Жильбер. За соседним столом сидел другой инспектор, поэтому Марсель, слушая Жильбера, вынужден был ограничиваться односложными замечаниями типа «угу» и «так, так». Затем, положив трубку, Марсель некоторое время пытался решить для самого себя загадку: что может связывать Жильбера, давно уже с головой ушедшего в дела, далекие от криминальных, дела, которые Марсель с некоторой долей иронии называл «политикой», - что его может связывать с таким явно мафиозным делом, как перестрелка в депо Дюбуа. По данным, поступившим в полицию, в результате этой перестрелки погиб один из напавших на депо, известный уголовник Жюль Мужен по кличке Клык; его тело, изрешеченное пулями, было найдено в Булонском лесу, недалеко от конюшни. Наверняка Мужена убили люди Дюбуа, отбивавшие нападение; однако, признавая сам факт нападения, Дюбуа и его подчиненные категорически отрицали какое-либо причастие к убийству бандита.

Еще раз вспомнив все, что он знал об этом деле, Марсель Эрве встал и, бросив соседу: «Если что, я в комиссариате», вышел из комнаты.

Когда-то, когда Марсель и Жильбер только начинали службу в полиции, Жильбер в одной из заварух спас Марселю жизнь, заслонив его от пули. Естественно, Марселю тоже приходилось прикрывать Жильбера, когда они попадали в какую-нибудь передрягу. Поэтому, когда Жильбер уволился, их дружба продолжилась. Именно поэтому сейчас, услышав просьбу Жильбера узнать все об инциденте в депо Эрнеста Дюбуа, Марсель честно постарался выяснить в комиссариате все, что касалось нашумевшей перестрелки.

Расчет Жильбера оказался верным: не прошло и четверти часа, как из дверей комиссариата вышел Марсель. Он был в кожаной куртке и джинсах. Подойдя к «тойоте», Марсель не спеша закурил. Жильбера он заметил, лишь сделав несколько затяжек и взявшись за ручку машины. Встретившись с ним взглядом, Жильбер усмехнулся: - Привет, Марсель.

- Привет, Жиль. Только давай куда-нибудь отъедем, мне это место не нравится.

- Мне тоже. Раз уж ты боишься, сделаем так: ты сейчас сядешь в свою тачку и рванешь к Сен Огюстэну по правому берегу Сены. Я двинусь туда по левому. Поговорим как раз там, за Сен Огюстэном. Идет?

- Идет.

Через двадцать минут, остановив машину на стоянке сразу за церковью Сен Огюстэн, Жильбер вышел из машины и подошел к уже стоящей здесь «тойоте» Марселя. Сел рядом с другом, и несколько секунд они сидели молча. Наконец Марсель сказал:

- Твоя невероятная заинтересованность связана с жокеем-мулатом?

- Угадал. - Жильбер усмехнулся. - Марс, скажи, они его били?

- Нет. Всего-навсего провели так называемую обработку первой степени. Дело ведет Ланглуа, и мне кажется, ведет в одну сторону. Давно уже ходят слухи, что Ланглуа куплен на корню Сен-Клу.

- Тем самым Сен-Клу? Знаменитым?

- Да, тем самым. Именно Сен-Клу, как считают многие в комиссариате, и организовал этот налет. Похоже, они с Дюбуа что-то не поделили. Ланглуа же сейчас, взяв себе это дело, пытается отмазать Сен-Клу. И действующую заодно с Сен-Клу банду Барта. И подставить под удар твоего знакомца, парнишку-мулата.

- Что вообще там случилось, в этом депо?

- Случилось? - Потрепав Жильбера по затылку, Марсель снова достал сигареты; закурив и сделав основательную затяжку, сказал: - Что там случилось на самом деле, не знает никто. Я просмотрел протоколы досмотра места происшествия и допросов свидетелей. Из них следует, что полторы недели назад в депо Эрнеста Дюбуа, выбив радиатором запертые ворота, а заодно с ними сбив охранника, въехала машина марки «БМВ», полная вооруженных людей. Видимо, люди Дюбуа этого нападения ожидали, так как встретили нападающих ответным огнем. О самом факте налета говорят многочисленные пулевые отверстия в стенах конюшни, ранения, полученные людьми Дюбуа, однако все они, заявив о налете и будучи затем вызваны на допросы в полицию, выдавали нам чистую липу. Мол, налет имел место, но кто так нехорошо с нами поступил, мы понятия не имеем.

- Интересно.

- Очень. В тот же день в Булонском лесу недалеко от конюшни Дюбуа был найден труп известного в Париже уголовника Поля Мужена по кличке Клык, по которому, судя по входным отверстиям, выпустили всю обойму. Все говорит о том, что Мужена застрелил кто-то из конюшни Дюбуа, отбиваясь от нападения. А затем, чтобы скрыть следы, ребята Дюбуа отнесли труп Мужена в Булонский лес, успев сделать это до приезда полиции. Ясно, на допросах вся конюшня причастность к смерти Клыка категорически отрицает. Главный потерпевший, Эрнест Дюбуа, как я уже сказал, упорно твердит, что понятия не имеет, кто бы это мог организовать нападение на его конюшню. Но любой, кто так или иначе связан с преступным миром Парижа, знает, что Ришар Барт и его люди при налетах используют машины марки «БМВ». Так что концы следует искать именно в стане Ришара Барта и его шайки. Ну а поскольку Барг тесно связан с Сен-Клу, всё ведёт, или должно вести, к этой мировой знаменитости.

- Барта допросили?

- Допросили. Но допрашивал его Ланглуа, так что, как сам понимаешь, ничего, подтверждающего участие Барта в этой истории, допрос не выявил.

Жильбер выпытывал обстоятельства дела у Марселя еще примерно около часа. Наконец, убедившись, что ничего принципиально нового уже не узнает, сказал:

- Марс, я надеюсь, ты в этом деле мне поможешь.

- Нет вопросов. Открой только, почему ты принимаешь всю эту заваруху так близко к сердцу?

- Почему? - Глубокомысленно помолчав, Жильбер наконец изрек: - Марс, дело на этот раз касается женщины.

- О-о! - Марсель дружески хлопнул Жильбера по спине. Поздравляю.

- Спасибо.

- Конечно, Жиль, я сделаю все, что в моих силах.

- Главное, помоги мне подтвердить в полиции алиби Анри Дюбуа.

- Алиби Анри Дюбуа?

- Да. Того самого молодого жокея, на которого катит бочку Ланглуа. Учти, я готов представить кучу доказательств, что в момент перестрелки в конюшне Анри вместе со мной находился в Африке.

Уставившись в ухо Жильбера, Марсель процедил:

- Нет вопросов. И знаешь что. Жиль?

- Что?

- С сегодняшнего дня я попробую сесть Ланглуа на хвост.

- Отличная идея.

- Значит, договорились. Где встречаемся в следующий раз?

- Может, на нашем обычном месте? В кафе «Лармуаз»?

- Отлично.

Уговорившись о дне и часе встречи, друзья пожали друг другу руки и разъехались в разные стороны.

Выйдя из кабинета своего начальника, старшего инспектора полиции Пикара, комиссар Эжен Ланглуа вошел в свою камнату. которую по праву старшего офицера в департаменте занимал один. Ланглуа было под сорок, он был сухощавым человеком среднего роста, с залысинами и глубоко запавшими под надбровные дуги блеклыми глазами. Его взгляд, если Ланглуа того хотел, мог наводить на преступников страх, граничащий с ужасом. Впрочем, эти чувства взгляд Ланглуа мог вызвать не только у преступников. Оглядев комнату, Ланглуа запер дверь на ключ. Взяв телефонный аппарат, набрал номер. Услышав ответ, сказал:

- Это я. Я свободен, и вообще в принципе все идет как нужно.

- Да? Голос помолчал. Вообще мне хотелось бы узнать о деле поподробней.

Вы хотите встретиться со мной сейчас?

- Да. Потому что ситуация интересует не только меня. Встречаемся на обычном месте.

Минут через пятнадцать Ланглуа остановил свой «рено» возле черного «ягуара», стоящего у неприметной бензоколонки. Тот, с кем Ланглуа договорился встретиться, сидел со скучающим видом за рулем. Выглядел этот человек так, будто его только что оторвали от светского раута; впрочем, так оно примерно и было, поскольку сразу после разговора с Ланглуа известный в Париже адвокат и светский лев Этьен Зиго намеревался отправиться в оперу.

Взглянув на пересевшего к нему Ланглуа, Зиго хмыкнул:

- Добрый вечер. Эжен.

- Добрый вечер, месье Зиго.

- Я тысячу раз говорил: вы можете звать меня просто по имени. Мы ведь знаем друг друга черт знает сколько.

- Предпочитаю обращаться официально. Все же вы, как там ни крути, по отношению ко мне старший.

Помолчав, Зиго сказал:

- Ладно. Выкладывайте, что вы там выяснили?

- Все оказалось так, как мы и предполагали.

- То есть?

- Сто процентов, что черномазый смылся из папашиной конюшни сразу после перестрелки.

- Вы уверены?

- Гарантия.

- Что, вы выбили из него официальные показания?

- Пока нет, но показания будут.

- Да? - Зиго посмотрел на Ланглуа. - Неужели вы не могли выбить из него показания сейчас? Если, как вы говорите, вы уверены, что он замазан?

Сцепив пальцы, Ланглуа мрачно усмехнулся:

- Не смог.

- Что, у вас мало людей?

- Месье Зиго, у меня всегда найдется парочка ребят, способных вышибить истину из кого угодно. Но в данном случае я должен быть уверен, что у этого черномазого нет лапы.

- О какой лапе вы говорите? - Зиго положил руки на баранку. - Эжен, это же жокей. Простой жокей, понимаешь? Никакой лапы у него нет. И быть не может.

- У него есть мать, африканка.

- Ну и что?

- Она не просто африканка, а африканка, работающая во «Франс-суар». Вы сами прекрасно знаете, что может подняться, если она развоняется.

- Что, например?

- Например, она может распустить слух, что мы мучаем цветных. И подключит к этой вони своих знакомых.

Некоторое время Зиго обдумывал услышанное. Наконец сказал:

- Ну и что? Какое вам до нее дело? Пусть воняет, сколько хочет. Вы знаете лучше меня: если полиция, имея дело с убийцей, не очень миндальничает, общество ее за это никогда не осудит. Эжен, вы до сих пор не поняли простой истины: после того, что выкинул старший Дюбуа, его уже не существует.

- Это-то я понимаю.

- Плохо понимаете. Старший Дюбуа может подрыгаться еще месяц-другой от силы. И все. Он приговорен, вы должны считать это аксиомой.

- Почему-то сам старший Дюбуа аксиомой это не считает. Вы знаете, во что он превратил свою конюшню?

- Нет. Во что?

- Он нанял около тридцати телохранителей из «Еврогарда». По моим сведениям, до конца года. Пустил над изгородью ток, понаставил видеокамер. Там патрулирует джип, ходят охранники с собаками. Учтите, это не шуточки.

Покусав губы, Зиго некоторое время разглядывал улицу. Наконец спросил:

- Давно он это сделал?

- Только-только. Я был у пего три дня назад, так еле прорвался.

Подышав на камень на собственном перстне, Зиго заметил:

- Что ж, с его стороны это вполне естественный и разумный шаг. О «Еврогарде» и о всех этих штучках я сообщу шефу. Но дела это не меняет.

- Не знаю.

- Знаете. Со старшим Дюбуа будет покончено в любом случае.

- А с младшим?

- А вот младший нам может пригодиться.

Пригодиться в каком смысле?

- Он прекрасный жокей, знает толк в лошадях, по характеру же еще мальчик. Если его хорошо обработать, он будет делать все. что раньше делал его отец. Особенно если поймет, что в противном случае сядет на всю жизнь. Некоторое время Зиго сидел молча, будто забыв о чЛанглуа. Надеюсь, вы понимаете всю важность момента? Ведь если младший Дюбуа действительно смылся сразу после перестрелки, это подарок судьбы. И его надо использовать. - Достав из внутреннего кармана конверт, Зиго протянул его Ланглуа: Эжен… Это вам за уже проделанную работу. Об остальном я сказал. Вы будете щедро вознаграждены.

- Спасибо. - Ланглуа сунул конверт в карман.

- Я думаю, нас здесь не засекли?

- Не должны. Не беспокойтесь, я проверю. Обменявшись с Зиго прощальным кивком и выйдя из «ягуара», Ланглуа внимательно осмотрелся. Нет, ничего подозрительного вокруг он не обнаружил.

Оставив «фольксваген» на стоянке, Жильбер подошел к стоящему среди причудливо расположенных кустов и скульптур четырехквартирному кубу. Набрал код. После того как Нгала отозвалась, дверь плавно открылась. Жильбер прошел в уставленный пальмами и увитый лианами холл, поднявшись на второй этаж, постоял несколько секунд перед дверью и позвонил.

Затем, после того как Нгала открыла ему дверь, он несколько мгновений растерянно разглядывал ее. Сейчас она выглядела так, как может выглядеть женщина, ожидающая любимого мужчину; на ней был длинный черный атласный халат, от волос пахло духами, которые он любил больше всего, при этом она смотрела ему прямо в глаза, мягко улыбаясь. Наконец, будто прочитав его мысли, отодвинулась:

- Проходи. - Подождав, пока он пройдет в гостиную и сядет, остановилась у бара. Коньяк или виски? Ты голоден?

- Да нет.

Исчезнув ненадолго, она вернулась с подносом; налив ему кофе и придвинув рюмку с коньяком, улыбнулась, будто приглашая к разговору. Пригубив коньяк, Жильбер поставил рюмку на поднос. Помедлив, спросил:

- У тебя есть адвокат?

- Конечно. - В глазах Нгалы появилась настороженность. Анри нужен адвокат?

- Срочно, и очень хороший.

- Я хорошо знакома с одним адвокатом, мэтром Лотерье.

- Ты могла бы связаться с этим Лотерье немедленно? Сейчас? Для безопасности Анри идеально было бы, чтобы адвокат начал действовать без промедления. С этой минуты.

Взяв телефонный аппарат, Нгала нажала несколько кнопок; посидела немного с прижатой к уху трубкой.

- Дома у мэтра Лотерье длинные гудки. Наверное, еще не пришел.

- Позвони попозже, если же его не будет, свяжись с ним с завтрашнего утра. Твой муж оказался прав, старший инспектор Ланглуа, который ведет расследование, куплен на корню.

- Откуда ты знаешь?

- Мне сообщил верный человек. Друг, работающий с этим Ланглуа в одном департаменте.

Она посмотрела на него в упор: в глазах у нее стояли слезы:

- Жиль, я не знаю никого, кто мог бы мне помочь.

- Я тебе помогу, не беспокойся.

- Да? - Кажется, она еле удержалась от слез.

- Да. Найди этого своего Лотерье. Он не должен знать только одного: что Анри был в Париже двадцать четвертого марта и убил Мужена. Все остальное расскажи ему без утайки. Расскажи все до конца: про связь отца Анри и Сен-Клу, про Ланглуа, про то, что следствие с самого начала ведется пристрастно. Вообще все. И объясни этому своему мэтру, что задача у него сейчас должна быть только одна: не допустить повторного вызова Анри в полицию.

- Но как может адвокат не допустить вызова в полицию?

- Может. Для этого есть тысячи уловок, и, если он хороший адвокат, он обязан знать их все. От вызова в полицию освобождают болезнь самого вызываемого или его близких, смерть вызываемого или его близких и так далее. Да он все это знает. - Жильбер встал. - Объясни ему все это, хорошо? Заодно растолкуй: если ажанам вопреки всем уловкам удастся все же затащить Анри к себе, мэтр должен идти туда с ним. И не отпускать от себя ни на шаг. Все допросы Анри должны проводиться только в присутствии адвоката. Не забудешь?

- Не забуду.

- С поисками этого или любого другого адвоката постарайся не затягивать. Как только я уйду, садись на телефон.

Позавтракав и спустившись в гараж, Анри нашел свой «вольво» на обычном месте. Сел за руль и через Отей по знакомым улицам повел машину к Булонскому лесу. Здесь, свернув за Лоншанью на ответвление к депо, поехал вдоль ограды. Двухрядная асфальтовая лента вела прямо к воротам, и обычно здесь никакого движения не было. Поэтому, когда выехавший из кустов песочного цвета джип остановился, перекрыв ему дорогу, Анри нажал на тормоз с секундным опозданием.

Посидев в наступившей тишине, он постарался получше изучить неподвижно стоящую машину. Анри не был в депо три дня, поэтому сейчас мучительно пытался сообразить, что все это могло значить. На нападение как будто непохоже; рыжий детина в синей униформе, развалившийся рядом с обряженным в точно такую же униформу водителем, был, судя по его виду, спокоен, как скала. Некоторое время детина внимательно изучал взглядом Анри; наконец, поднеся ко рту переговорное устройство, сказал:

- Отбой.

- Кто вы? - опомнившись наконец, сказал Анри.

- Частная охрана депо Дюбуа. - Детина спрятал радиотелефон.

- Частная охрана?

- Да. Я, если вас это интересует, Мюнез, начальник смены. Вы сын патрона?

- Сын.

- Я узнал вас по контрольной фотографии. Можете проезжать.

Анри дал газ. Проехав немного, подумал: ну и дела, оказывается, отец нанял частную охрану. Теперь он вспомнил наконец, что значат буквы «ЕГ» на рукавах охранников. Это ведь знаменитая фирма «Еврогард». Бедным отца не назовешь, но услуги этой фирмы стоят бешеных денег. Значит, чтобы заключить контракт, отцу пришлось потратить приличную часть сбережений. Только сейчас Анри заметил, что на ограде установлены трубки видеокамер, а рядом с ними в три ряда тянется колючая проволока. Вскоре Анри увидел табличку, предупреждавшую, что по проволоке пущен ток.

Перед воротами по земле была протянута стальная лента с торчащими вверх шипами. Вдоль нее прохаживались три охранника. При появлении его машины охранники разделились: двое, положив руки на расстегнутые кобуры, отошли к воротам, третий, круглолицый здоровяк с засученными рукавами, подойдя к «вольво» и пригнувшись, потребовал у него водительские права и объяснений, кто он такой. Изучив права и вернув их, детина кивнул одному из охранников, тот включил лебедку и после того, как лента с шипами намоталась на барабан, открыл ворота.

Остановив машину у конюшни, Анри подошел к отцу тот, стоя у дорожки, наблюдал, как конюх Жюль водит по кругу Гугенотку. Когда Жюль с Гугеноткой чуть отдалились, отец сказал тихо:

- Малыш, ты никогда не думал, что кто-то из наших может работать на Сен-Клу?

- Работать на Сен-Клу? - Анри посмотрел на отца. Но…

- Без всяких «но». Ведь если мы с тобой во время резвой работы будем пускать Гугенотку на полный пейс - рано или поздно все в депо поймут, в чем дело.

- Да… - Анри помолчал. - Ведь мы ее уже выпускали на скачках? И, по-моему, у нас получилось?

- Получилось. На выставочном призе она пришла третьей, хотя должна была быть первой с большим отрывом. - Достав коробочку с мятными леденцами, отец не спеша положил один леденец в рот. - Ладно, пошли в конюшню. У нас ведь есть и другие лошади, не только Гугенотка.

Въезд в конюшню Дюбуа был забаррикадирован что надо. Чистая линия Мажино, подумал Ланглуа; затем постаравшись изобразить максимальную строгость, сказал, высунувшись из окна машины:

- Уберите вашу чертову цепь, дайте скорей проехать.

Охранник, накачанный битюг с ничего не выражающим лицом, покачал головой:

- Простите, господин комиссар, у вас есть договоренность с патроном?

- Какая к черту договоренность с патроном! Вы что, не знаете меня?

- Знаю. Вы комиссар полиции Эжен Ланглуа.

- Тогда какого черта, срочно пропустите. Надеюсь, вас просветили, что частная охрана должна теснейшим образом сотрудничать с полицией?

- Правильно, господин комиссар, но у нас тоже есть инструкции. Если у вас нет ордера на обыск или на арест, мы обязаны согласовать ваш въезд с патроном. Таков распорядок. Может быть, господин комиссар, вы хотите поговорить с патроном сами? Я тут же передам вам трубку.

- Идите к черту. - Ланглуа еле сдержался, чтобы не добавить что-нибудь покрепче. Подождав, пока охранник свяжется с конюшней и к трубке подойдет Эрнест Дюбуа, взял трубку у охранника:

- Месье Дюбуа, это комиссар Ланглуа. Будьте так добры, попросите, пожалуйста, к телефону вашего сына.

Трюк не прошел. Помолчав, Дюбуа спросил:

- Моего сына?

- Да, вашего сына. Он мне нужен.

- Нужен… - В трубке снова наступила пауза. Простите, господин комиссар, мне, как отцу, интересно: зачем он вам нужен?

Прислушавшись к молчанию в трубке, Ланглуа подумал: все, можно уезжать. Разговор, который он затеял, ничего толкового ему уже не принесет.

- У меня в кармане лежит повестка, предписывающая вашему сыну явиться в полицию для допроса. Кстати, это уже третья повестка, выписанная но этому поводу. Две первых, оставленных по адресу вашего сына в почтовом ящике, не возымели действия. Интересно, что случилось с месье Анри Дюбуа?

- Ланглуа, хотите знать мое мнение но этому поводу? По поводу всей этой чертовой истории, с вызовом моего сына, с налетом на депо, да и со всем остальным? Хотите?

Ланглуа хмыкнул и через секунду услышал:

- Идите к черту! Поняли? Идите ко всем чертям собачьим, вы слышите? Отвяжитесь от моего сына, поняли. Ланглуа? Отвяжитесь. Иначе вам же будет хуже.

- Угрожаете представителю власти?

- О господи… - В трубке раздался издевательский хохот. - Ланглуа, для меня вы не представитель власти. Для меня вы просто Ланглуа. Еще вопросы будут?

- Один. Ваш сын сейчас в депо?

- Нет. Что еще?

- Ничего. Предупреждаю, Дюбуа, вы об этом еще пожалеете. - Бросив трубку, Ланглуа включил мотор.

Охранник поинтересовался:

- Что сказал патрон? Вас пропустить?

- Иди к черту, козел! - Облегчив душу ругательством, Ланглуа развернул «рено» и, выжав до отказа акселератор, на полной скорости направил машину в сторону города. Успокоился он лишь километров через пять, въезжая в Отей. Отыскав тихий переулок, въехал в пего и остановился возле телефона-автомата. Посидев минуты три, вышел из машины. Постояв еще минуту, снял трубку, набрал номер, услышав голос Зиго, сказал:

- Месье Зиго, это я. Ничего не получилось. Серенького нам уже не взять. Они подготовились.

- Ясно. Ладно, плюньте. Вы можете срочно подъехать сюда?

Ланглуа ощутил нечто вроде волнения. Он отлично знал, что номер телефона, по которому он сейчас разговаривал, принадлежал одной из явок Сен-Клу, расположенной в деловом здании в центре города. Кроме самого Сен-Клу, Зиго и, может быть, еще двух-грех человек, адреса этой явки не знал никто.

- Вы хотите сказать, я должен подъехать сейчас к самому шефу?

- Да, у шефа есть вопросы, и без вас нам не обойтись. Дом вы знаете, семнадцатый этаж, дверь две тысячи сорок восемь. Там у двери есть кнопка, нажмете, я отзовусь и, услышав ваш голос, открою.

Проделав все условленные манипуляции и войдя в открывшуюся дверь, Ланглуа понял, что может уже не скрываться. Он находился в казенной, хотя и не лишенной претензии на комфорт прихожей, полуоткрытая дверь из которой вела, судя по всему, еще в одно, помещение. Остановив взгляд на этой двери, Ланглуа спросил негромко:

- Месье Зиго?

- Да, да, Эжен, входите! - В отличие от Ланглуа Зиго это свое приглашение почти прокричал.

Войдя, Ланглуа увидел сидящего в кресле Зиго, который раскуривал сигару и при его появлении приветственно махнул рукой. Спиной к окну стоял Сен-Клу, невысокий, поджарый, выглядевший лет на сорок, хотя он был старше. Вся страна, да и, впрочем, весь мир знали, что Сен-Клу не курит, не пьет, избегает излишеств, заботясь только о том, чтобы всегда быть в форме.

- Здравствуйте, Ланглуа! - Сен-Клу повернулся. Благодаря ежедневной рекламе его лицо с хрящеватым носом и характерной кривой улыбкой казалось знакомым чуть ли не с рождения; так, наверное, воспринимаются людьми лица с ассигнаций. Однако взгляд у Сен-Клу был совсем не тот, что у лиц с ассигнаций; встретив этот взгляд, Ланглуа осознал: при любой оплошности Сен-Клу, не задумываясь, сотрет его в порошок.

- Здравствуйте, шеф. Ланглуа постарался вложить в эти два слова как можно больше почтительности.

- Хорошо, что вы приехали, - сухо сказал Сен-Клу. Садитесь.

- Спасибо.

Ланглуа устроился в кресле. Сен-Клу сел за большой письменный стол. Некоторое время он бесстрастно рассматривал Ланглуа; наконец, взяв со стола стакан с минеральной водой и отхлебнув, спросил:

- Вы ведь в какой-то степени разбираетесь в скачках?

- Конечно. Правда, именно в какой-то степени.

- Но то, что означает «затемнить лошадь», вы знаете?

- Естественно. Лошадь до поры до времени придерживают, а в один прекрасный день дают ей скакать в полную силу.

Сделав глоток и посмотрев жидкость на свет, Сен-Клу кивнул:

- Правильно.

- Патрон, не нужно гадать, затемнил Дюбуа Гугенотку или не затемнил, сказал Зиго. Это все равно ничего не решит.

- Я и не собираюсь гадать. - Сен-Клу поиграл желваками. - Сейчас, когда у меня Корвет, я приделаю кого угодно, не то что эту вонючую трухлявую шестерку. - Неожиданно Сен-Клу ударил рукой по столу так, что стакан подпрыгнул. - Черт, у меня есть некоторое сомнение, что этот вонючий козел, эта паскудная сука, это говно в проруби будет ставить мне палки в колеса! Будет! А если так, его нужно убрать!

В комнате наступила тишина. Наконец, будто опомнившись, Сен-Клу начал с величайшей осторожностью приглаживать висок. Сказал тихо:

- Ланглуа, не беспокойтесь. Я вас прикрою. Но запомните: это должны сделать вы с Зиго. Именно вы с Зиго, а не этот костолом Барт. Вы беретесь за это дело?

Взвесив все, Ланглуа подумал: в дело, связанное с убийством, лучше бы не ввязываться. Но выхода у него все равно нет, он давно уже работает на Сен-Клу, да и убрав эту вонючку Дюбуа, он отомстит ему за унижение. Ясно, Сен-Клу не стал бы вызывать его в тайную резиденцию просто так. Значит, он может рассчитывать на награду, превышающую обычные суммы.

- Я все сделаю, патрон, не волнуйтесь, - сказал он, глядя прямо в глаза Сен-Клу.

- Если вы поможете мне убрать Дюбуа, я мог бы… - Сен-Клу не спеша отхлебнул из стакана. - Я мог бы, скажем, добиться для вас поста начальника департамента. Вас устроит?

Пост начальника департамента… О таком подарке Ланглуа не мог и мечтать. Еще не осознав масштабности сообщения, он наклонил голову:

- Патрон, я сделаю все, что смогу. И даже больше.

Сен-Клу встал:

- Вот и отлично. Я должен идти, у меня нет ни одной свободной минуты. Учтите, как только вам что-то понадобится, смело можете связываться со мной или с Этьеном. Звоните по всем телефонам, отказа не будет. Все, я ушел.

После того как за Сен-Клу щелкнул дверной замок, Зиго тронул Ланглуа за плечо:

- Тяжелая задачка, Эжен. Нам придется посидеть и потратить некоторую долю серого вещества. Но, в конце концов, мы ведь с вами профессионалы, вы полицейский, я адвокат. Я убежден, у нас должно получиться.

- Я, во всяком случае, сделаю все, чтобы получилось, - сказал Ланглуа.

К кафе «Лармуаз» на Плас Пигаль Жильбер подъехал точно в условленное с Марселем время, в шесть вечера. Примерно через минуту вывернувший из-за угла лимузин Марселя застыл рядом с его «фольксвагеном».

После того как они уселись за столик, Марсель сказал:

- Приготовься, сейчас нам предстоит свидание с очаровательной шатенкой. - Изобразив на лице все наслаждение от общения с шатенкой, Марсель хлопнул Жильбера но спине: - Она прелесть, просто прелесть. Утром я с ней уже виделся. Жиль, сейчас ведь тебя интересуют главным образом скачки, я не ошибся?

- Не ошибся.

- Женевьев может рассказать тебе массу интересного про скачки. В том числе и по поводу дела Дюбуа. Она дочь жокея, кроме того, два года была замужем за жокеем. Потом они разошлись, муж ей надоел, да еще попался на наркотиках.

- Он что, сел?

- Нет, его в конце концов оправдали, но пока его оправдывали, на Женевьев успел клюнуть старик Пикар.

- Старик Пикар? Ты имеешь в виду нашего Пикара?

- Да, папу. Видишь ли, Пикар допрашивал ее в качестве свидетельницы и в конце концов так ею заинтересовался, что предложил стать его любовницей.

- Я не предполагал, что старик еще тянет.

- Он и не тянет. Как мне объяснила Женевьев, она была нужна ему совсем не для постели. Допрашивая Женевьев, Пикар сразу понял, что девчушка знает все о лошадях, жокеях и остальном из этой области. И понял, что в этом смысле она для него лакомый кусочек. Секса как такового у Пикара и Женевьев не получилось, она жаловалась, что старик непрерывно заставлял ее рассказывать все, что она знает о лошадях, жокеях и скачках. При этом, по ее словам, старикан кайфовал по-черному. Правда, в остальном он вел себя образцово: водил в дорогие рестораны, дарил подарки, пару раз даже расщедрился на платье от Диора. Ну а потом, выжав из бедной крошки все нужные ему сведения, просто-напросто ее бросил. Я, естественно, был тут как тут и немедленно ее подхватил. Я заметил ее сразу, как она появилась в Сите. И с первой секунды положил на нее глаз.

- Может, ты собираешься на ней жениться?

- Малыш, - Марсель потрепал Жильбера по плечу, - на роль жены Женевьев не годится, ты это поймешь, как только ее увидишь, она прирожденная любовница. Теперь о Ланглуа. Я сел ему на хвост сразу же, как мы с тобой расстались, помнишь? В тот вечер я вернулся к Сите, подождал, пока выйдет Ланглуа.

На мою машину он даже не взглянул. Выждав, я поехал за ним. Возле бензоколонки Ланглуа остановился рядом с «ягуаром» последней модели, за рулем которого сидел Этьен Зиго. К твоему сведению, Зиго известный адвокат и по совместительству вице-президент жокей-клуба. Ну, а дальше… Дальше все эти дни Ланглуа пытался вызвать твоего подопечного, Анри Дюбуа, на повторный допрос. Гонял всех нас по разным адресам, заставлял лично разносить дубликаты повесток. Но парень оказался умницей и заболел. К тому же он нанял хорошего адвоката. Так или иначе, сегодня утром Ланглуа поклялся при всех, что поедет в депо Дюбуа и привезет оттуда парня живым или мертвым. Я, естественно, поехал за ним, чтобы в случае, если он зацапает парнишку, тут же позвонить тебе. Ланглуа я довел до поворота в депо и, поскольку дальше дорога была пуста, встал в кустах. Ждал я там минут двадцать. Наконец «рено» Ланглуа прошел мимо меня в обратном направлении, причем в машине был только он. Время у меня было, и я на всякий случай поехал за ним. В Отее Ланглуа вышел, позвонил по телефону-автомату и сразу же поехал к центру. Там он остановился у небоскреба «Женераль кемик». Я побеседовал с секретаршами каждой из одиннадцати расположенных в здании контор, представившись страховым агентом. Интересовало меня одно: не записывались ли сегодня на прием к их шефам Лоран Сен-Клу, Этьен Зиго или Эжен Ланглуа. Все одиннадцать заверили меня, что таких фамилий в их списках нет. Убедившись в этом, я отправился к управляющему зданием, где выяснил: кроме одиннадцати официально зарегистрированных контор, в здании есть несколько деловых помещений, снятых частными лицами. Всего таких помещений девятнадцать. Я проверил фамилии всех их владельцев - имен Сен-Клу, Зиго или Ланглуа среди них нет. Марсель закурил. Сделав глубокую затяжку, выпустил дым. Уверен, Сен-Клу, Зиго и Ланглуа зачем-то там встречались.

- Сен-Клу и Зиго?

- Да. Все трое вышли из здания через полчаса после появления там Ланглуа. По одному, с интервалами. Делая вид, что не имеют друг к другу никакого отношения.

Осмыслив сообщение, Жильбер предположил:

- Считаешь, у них там тайная явка?

- Да, что-то вроде этого. А помещение снято на подставную фамилию. Или фамилии.

- Что ж, очень может быть. Однако пока нам это ничего не дает.

- К сожалению. Ведь при всем желании мы никогда не сможем доказать, что эти трое когда-то там были, и уж тем более убедить кого-то, что Ланглуа встречался там с Сен-Клу или с Зиго.

- Та прав. Все же, надеюсь, фамилии людей, снявших эти девятнадцать помещений, ты переписал?

- Естественно.

Помолчав, Марсель ласково приставил кулак к скуле друга:

- А вот и она…

У тротуара остановилась глянцево-шоколадная «альфа-ромео»; то, что это Женевьев, Жильбер понял сразу: выпрыгнувшая из машины длинноногая загорелая девушка тут же махнула им рукой. Марсель послал ей воздушный поцелуй, и Женевьев, сразу же напрочь забыв о машине, оставленной на неположенном месте у тротуара, направилась к их столику. Пока она шла, на нее смотрели все без исключения мужчины в кафе. Специалистка по скачкам, как ее отрекомендовал Марсель, была шатенкой с маленьким вздернутым носом, удивительными по величине темно-синими глазами и потрясающей фигурой; на вид ей было года двадцать три.

Не успела Женевьев сесть за столик, как Марсель заказал коньяк; выпив тут же оказавшуюся на столике рюмку одним махом, девушка принялась крутить ее. Наконец сказала:

- Жильбер, Марс сказал, что я должна просветите вас насчет того, что знаю, в смысле скачек, лошадей, тотошки и всего остального.

- Ну… в принципе.

Затянувшись сигаретой и выпустив несколько колец дыма, Женевьев вздохнула:

- Обо всем этом можно рассказывать целый год. И даже больше. Так что лучше уж объясните, что именно вы хотите услышать, - и я расскажу.

- Меня интересует происшествие в депо Дюбуа.

- И что именно вас в этом происшествии привлекает?

- Видите ли, Женевьев, наверняка у этой перестрелки есть какие-то истоки, скрытые причины, нюансы. Связанные, скажем так, со скаковой кухней. Именно это я и хотел бы услышать.

Женевьев молча курила, разглядывая оживленный тротуар. Наконец сказала:

- Скаковой кухней… Вообще-то, если честно, я не хотела говорить на эту тему. Но Марс меня уломал. Жиль, дело в том, что мальчонка, я имею в виду Анри Дюбуа, вляпался и горит сейчас голубым огнем. Мы ведь с ним знакомы, у нас было почти одинаковое детство, конюшни, лошади, дорожки, ну и все такое остальное. Анри хороший парень и классный жокей, даже больше чем классный. - Сказав это, Женевьев некоторое время колдовала с пеплом, трогая его кончиком сигареты. Вообще-то вся эта заваруха началась из-за его отца.

- Из-за отца Анри?

- Ну да. Старший Дюбуа был повязан с Сен-Клу. В Париже, дорогой Жиль, практически не бывает ни одной скачки с участием Сен-Клу, которая не была бы заделана. Вот так-то. А это бабки. Огромные бабки, вы понимаете?

- Но… - Жильбер помолчал. Что, с этим все мирятся?

А что остается делать? Против того, что здесь проворачивает Сен-Клу, никто не смеет даже пикнуть. Он здесь хозяин. Все знают, что у него на содержании есть целый штат жокеев, которые во время скачек делают с чужими жокеями и лошадьми что хотят.

- Что, например?

- Например, вы знаете, что такое коробочка? А удушение резвым пейсом? А крючок? Или, допустим, увод чужака в поле? Или, скажем, петля?

Понаблюдав, как Женевьев трогает языком коньяк, Жильбер покачал головой:

- Нет, ничего этого я не знаю.

- Марс, ты еще не умер со скуки? - Женевьев посмотрела на Марселя.

- Нет, наоборот, мне интересно.

- А мне скучно. Хочется куда-нибудь в шумное место, где музыка, где весело, где можно вволю побеситься.

- Котенок, потерпи. Клянусь, время побеситься у тебя еще будет.

- Будем надеяться. - Женевьев вздохнула. - Короче, Жиль, вы должны знать: здесь, в Париже, Сен-Клу делает все, что хочет. Старший Дюбуа решил выйти из-под его контроля и тем самым подписал себе смертный приговор. Я же вам сказала, это бабки, огромные бабки, к которым, в том числе, имел отношение и старший Дюбуа. Честь ему и хвала, что он набрался смелости плюнуть Сен-Клу в морду и слинять, но, Жиль, поверьте мне, на карту поставлено слишком многое. Я знаю несколько случаев, когда… Женевьев замолчала. Вы слышали о таком жокее Николя Кардье?

- Нет.

- Отличный был жокей. Человек он был не сахар, но скакал классно. Так вот, года три назад Кардье тоже попытался выйти из-под контроля Сен-Клу. Стал скакать самостоятельно. Ну и… - Женевьев помолчала. - Кардье уже третий год скачет на том свете.

- Он умер?

- Да. Как говорится, отдал богу душу. Есть такие машины, с вращающимися щепками, для разравнивания дорожек на ипподромах. Кардье попал в эти щетки. В момент, когда у машины что-то вышло из строя и она в самый неподходящий момент стала крутиться по дорожке, Кардье сидел верхом. Испугавшись машины, лошадь сбросила Кардье и ускакала. Кардье же упал на дорожку, и тут-то щетки его и нашли. За рулем находился кто-то посторонний, как посчитало следствие, не исключено, что эго были дети. Водителю, который в момент наезда отсутствовал, дали три года условно за неосторожное обращение с механизмом, являющимся объектом повышенной опасности. Веселая история?

- Веселая. За рулем этой чертовой машины находился их человек?

- Точно. Ришар Барт.

- Если верить рассказу, полиция сработала хуже некуда.

- Полиция… Да плевали они на полицию. Она у них в кармане, закуплена на корню. Жильбер, я знаю Ришара Барта, того, кто сидел за рулем этой уборочной машины. Эго страшный человек. Поверьте мне, страшный. Когда кто-то гибнет на его глазах, он испытывает удовольствие. Испытал он его и тогда, глядя на гибнущего Ника.

- Любопытный факт. - Жильбер помолчал. - Больше вы ничего не хотите мне сказать?

Покосившись в сторону Марселя, Женевьев откинулась на стуле. На ее лице отражалась целая гамма чувств. Наконец, прикурив новую сигарету и сделав несколько затяжек, сказала, глядя куда-то в сторону:

- Хорошо, Жиль. Раз уж я начала, надо закончить. С Бартом был тесно связан мой бывший муж. Собственно, они и сейчас с ним не разлей вода. Когда мы с Пьером только поженились, мы с Бартами дружили семьями.

- Интересно. Не думал, что у таких людей бывает семья.

- Бывает. Правда, когда все эго происходило, я понятия не имела, кто такой Барт на самом деле. Клянусь.

- Не клянитесь, я вам верю.

- В те дни мы ездили к Бартам в гости, неделями жили у него на яхте.

- У Барта есть яхта?

- Шикарная. Да и вообще у Барта есть все. Он миллионер. У него шале в Ницце, особняк в Монте-Карло, контрольный пакет акций в трех или четырех крупных компаниях. Да и бог знает что еще.

- Интересно, откуда такое богатство?

- Рэкет, проститутки, игральные автоматы. - Женевьев тронула пепел кончиком сигареты. - Наркотики. Но главное, конечно, скачки. Барт давно уже работает на пару с Сен-Клу.

- На равных?

- У них разделение. Все распоряжения исходят от Сен-Клу, Барт же со своими людьми занят тем, что держит всех в страхе. Повторяю, Барт страшный человек. Садист. Я точно знаю, если только он поймет, что вы с Марселем пошли против него, вас можно считать покойниками. Они вас убьют, Жиль. Вас и Марса. Слышишь, Марс? Кто тогда будет стоять за справедливость? Из-за которой, как я поняла, все вертится?

- Вот что, малышка… - Жильбер с улыбкой накрыл ладонью ее руку. - Вот что. Раз уж речь зашла о Барте, вы мне немножко о нем расскажете?

- Интересная история. Жильбер и ты, Марс, запомните: мне очень бы не хотелось рассказывать о Барте. Если у меня любовник полицейский, это совсем не значит, что он сможет защитить меня, если Барт что-то пронюхает. Жиль, может, обойдетесь?

- Да мне ведь нужно-то всего ничего. Внешность, кое-какие дополнительные детали. И вся песня. Сколько ему лет?

С полминуты Женевьев обдумывала, отвечать или нет. Наконец сказала:

- Когда мы общались, ему было под сорок.

- Он сидел?

- Не знаю. По-моему, нет.

- Он сам говорил, что нет? Или кто-то другой?

- Он сам. Да и, Жиль, как он мог сесть, если ему все сходит с рук?

- Мог. Просто о том, что он сидел, вы не знаете.

- Значит, я об этом не знаю.

- Какой он внешне?

- Очень мощный, выше среднего роста. Лицо неприятное, хотя должна признать: такие лица женщинам нравятся. Большой нос, полные губы. Чуть выступающий подбородок с ямочкой. Карие глаза. Брови густые, сходятся у переносицы. Шатен, носит длинные волосы.

- Особые приметы есть?

- Особые приметы?

- Да. Родинки, шрамы, татуировки?

- Сейчас… - Женевьев тронула мочку правого уха. - Вот здесь, справа, у Барта срезана часть уха. Примерно полмочки.

- Поэтому он и носит длинные волосы, чтобы закрывать?

- Ну да еще. Волосы Барт всегда убирает за уши. Или собирает в «конский хвост». Когда же его спрашивают про ухо, он с гордостью объясняет, что ухо ему срезали в детстве, когда он с кем-то дрался на ножах.

- Где он живет в Париже?

- У него особняк в Сен-Жермен-де-Пре и апартаменты недалеко от Плас де ля Конкорд.

- Неплохо устроился.

- Неплохо. Я же говорю, он миллионер.

- И убийца.

- Естественно. Разве одно другое исключает?

- Как называется его яхта?

- «Эспри пасифик».

- Порт приписки?

- На корме написано «Марсель», это и есть порт приписки?

- Это и есть. Ладно, Женевьев, спасибо. Вы милая девочка. Но клянусь, ни я, ни Марсель не отступим от этого дела. Да, Марс?

- Да. - Марсель сдержанно улыбнулся.

- Но ребята… - Закусив губу, Женевьев замотала головой.

Жильбер снова тронул ее за руку:

- Малышка, может, вы случайно знаете, что такое взвод?

- Взвод? Ну… что-то военное. Сколько-то там человек.

- Пятьдесят человек. Так вот, мы с Марселем один раз дрались с целым взводом. И, как видите, остались живы. И при этом нормально себя чувствуем. Да, Женевьев, не знаете случайно, на какой машине обычно ездит Барт?

- На номерном «порше» последней модели. На этом «порше» я видела Барта позавчера. Цвет самый модный, темно-золотой.

- Марс просветил меня, что они используют еще и «БМВ».

- «БМВ» Барт и его люди используют для устрашения, эта марка у них вроде визитной карточки. Подразумевается, что при виде «БМВ» те, к кому прибыли люди Барта, должны дрожать от страха.

- Но вы его не боитесь?

- Я? - Женевьев широко улыбнулась. Представьте, мой бывший муж Пьер, без которого Барт как без рук, все еще думает, что я к нему вернусь. Пока он так думает, я в безопасности. Ладно, хватит. - Обвив руками шею Марселя, Женевьев округлила глаза: - Марс, куда мы пойдем?

- Пойдем, куда прикажешь. Сегодня ты хозяйка.

- Ладно. У меня настроение потанцевать и побеситься. Жиль, пойдемте с нами? Я вызову подругу - закачаетесь!

- Спасибо, Женевьев. К сожалению, дела.

- Жаль.

Встав, Женевьев несколько раз перевернулась вокруг своей оси. Резко остановилась так, что модное платье, в которое она была одета, взметнулось. После того как Жильбер помог Женевьев усесться в «альфа-ромео», она вдруг изобразила завлекающую улыбку:

- Жиль, чуть не забыла. Скажите Дюбуа, старшему и молодому, пусть будут осторожней с Дерби. Вы ведь знаете, что такое Дерби?

- Конечно.

- Так вот, в этом году у Сен-Клу появился реальный шанс взять Дерби, обойдя наконец американцев. Он поскачет на Корвете, лучшей лошади сезона. Вы не представляете, как много может значить для Сен-Клу, да и для любого жокея, такая победа. Но он боится Дюбуа.

- Что, у Дюбуа тоже есть шанс выиграть Дерби?

- Никакого. Во всяком случае, я бы на него не поставила. Но в Дерби, до которого осталось меньше месяца, Дюбуа заявил новую кобылу, Гугенотку. Официально ее время укладывается в квалификацию, но не более того. Однако Сен-Клу вбил себе в голову, что это затемненная лошадь. То есть лошадь, настоящие возможности которой до поры до времени скрываются.

- И что из этого следует?

- Вчера по просьбе Марса я поговорила со своим бывшим мужем, он сейчас работает у Сен-Клу трениг-жокеем. Муж сказал: в самое ближайшее время его патрон этот вопрос прояснит. Расшифровать, что означает «прояснит»? Или вы поняли и так?

- Примерно понял, и все же на всякий случай расшифруйте.

- Если такой человек, как Сен-Клу, захочет что-то для себя прояснить, он не остановится ни перед чем. Так и передайте вашим Дюбуа. Скажите, пусть берегутся, вот и все.

Помолчав. Жильбер улыбнулся:

- Спасибо, Женевьев.

- Не за что. Я не боюсь ни черта, ни дьявола, но на всякий случай: вы меня не видели, я вам ничего этого не говорила. Хорошо?

- Конечно, Женевьев. Запомните, я у вас в долгу.

- Мы все друг у друга в долгу. Чао, Жиль, надеюсь, мы еще увидимся.

- Само собой. - Жильбер закрыл дверцу. С места «альфа-ромео» сорвалась почти одновременно с этим; почти тут же вслед за ней рванулась стоящая чуть в стороне машина Марселя.

Скаковых лошадей вот так, почти вплотную, рядом, Жильбер видел впервые. Анри, сидевший на одной из лошадей, протрусив мимо Жильбера, махнул ему рукой. Сюда, в депо, Жильбер приехал с утра, чтобы поговорить со старшим Дюбуа; с момента начала их беседы прошло примерно полчаса. Сейчас Эрнест Дюбуа стоял рядом с Жильбером, наблюдая за лошадьми. Наконец, с силой ударив хлыстом по сапогу, спросил не глядя:

- Значит, вы пришли сюда только для того, чтобы сообщить мне, что я приговорен?

- Примерно. Месье Дюбуа, вы ведь знаете, какая сила вам противостоит. Мне кажется, вам нужно просто… Жильбер замолчал.

- Что «просто»?

- Беречься, - Жильбер улыбнулся. - Очень беречься.

- Спасибо. Простите, месье Жильбер, почему вы это сделали? Зачем вам меня спасать? Ведь я вам никто.

- Вы отец моего друга. А значит, и мой друг.

- Вы сказали, эту новость, что я приговорен, вам сообщил человек, связанный с шайкой Сен-Клу? Да?

- Скажем так: человек, в силу обстоятельств знающий многое о шайке Сен-Клу.

- Кто, вы сказать не можете?

- Нет. По понятным причинам этот человек просил его не выдавать.

- Я спросил всего лишь из любопытства. Да и, честно говоря, месье Жильбер, новость, которую вы мне сообщили, для меня совсем не новость. Я ведь и сам отлично знаю, что приговорен.

- Вот как? - Жильбер довольно умело изобразил недоумение.

- Именно. - Усмехнувшись, Дюбуа тронул Жильбера за плечо. Тем не менее большое вам спасибо. Я буду осторожней. Больше он вам ничего не говорил, этот человек?

- Он сказал, что вы как будто заявили в Дерби новую лошадь, Гугенотку. И посоветовал предупредить вас, чтобы вы в связи с этим были осторожней. Если же вы хотите услышать мое мнение, хочу дать совет: берегите Анри. В связи с этой Гугеноткой.

- При чем здесь Анри в связи с Гугеноткой? На Гугенотке в Дерби поскачу я.

- Через Анри они могут попытаться выяснить, что там у вас с Гугеноткой. Вы же знаете, они не привыкли останавливаться ни перед чем.

С минуту Дюбуа занимался тем, что выгибал и разгибал хлыст. Наконец сказал:

- Пожалуй, вы правы. Хорошо, без телохранителей он у меня теперь и носу наружу не покажет.

- В таком случае не буду больше вас утруждать. - Жильбер улыбнулся, как обычно улыбаются друг другу при встречах и прощаниях хорошо знакомые люди. Дюбуа ответил точно такой же улыбкой. Затем, двинувшись вместе с Жильбером к его «фольксвагену», стоящему у конюшни, Дюбуа внезапно остановился. Сказал, не глядя на Жильбера:

- Знаете, месье Жильбер, я хотел сообщить вам одну вещь.

- Одну вещь?

- Да. Я хотел бы, чтобы вы знали истинную причину, но которой я поцапался с Сен-Клу. Эта вонючая мразь предупредила меня, что, если я хочу, чтобы у Анри все было в порядке в дальнейшем, Анри в этом Дерби должен скакать не на выигрыш, а всего лишь придерживать его возможных соперников. Как вы думаете, мог я это допустить? - Дюбуа похлопал себя хлыстом по ладони. - Сам не знаю, месье Жильбер, почему я вам все это сказал. Именно поэтому в этом Дерби Анри не будет скакать на Роу-Робине, а поскачу я на Гугенотке. Надеюсь, вы ничего этого Анри не передадите?

- Конечно, месье Эрнест.

- Просто мне хотелось, чтобы об этом знал хоть кто-то. Как-никак вы все же друг Анри.

Они обменялись крепким рукопожатием. Уже въезжая в Париж, Жильбер подумал: конечно же, Эрнест Дюбуа для себя давным-давно все решил.

«Вольво» медленно катил по центру Парижа. Телохранитель Анри Ли Чжуан взглянул на сидящего впереди за рулем подопечного: тот вел машину уверенно, видно было, что он отлично знает дорогу. Дневные улицы были забиты машинами, и это несколько нервировало Ли Чжуана, тем не менее пока, на его взгляд, его подопечному ничего не угрожало. Им всего лишь надо проехать до жокей-клуба и обратно. Однако, поскольку старший Дюбуа сделал ему хорошую накачку, Ли решил не расслабляться ни на секунду. Обладая седьмым даном по каратэ и без промаха стреляя с обеих рук, Ли Чжуан этими своими преимуществами в личных единоборствах нисколько не обольщался. В Сингапуре и Гонконге, где он работал до поступления в «Еврогард», неудачливым телохранителям соперники возможность применить свое боевое умение, как правило, не давали - в них и в их подопечных попросту швыряли гранату. Или перерезали автоматной очередью из проносящейся мимо машины. То же самое вполне могло произойти и здесь, в Париже. И именно поэтому сейчас, расположившись на заднем сиденье «вольво», Ли старался все внимание сосредоточить на зеркалах бокового и заднего обзора, чтобы уяснить, не сел ли им кто-то на хвост.

В машине было душно и жарко - чтобы обезопасить себя в пути, Ли настоял, чтобы все стекла были подняты. Машина шла рывками, то проскакивая в свободную щель впереди, то резко тормозя перед светофорами; иногда же им приходилось надолго застывать в пробках. На всякий случай Ли держал наготове под развернутой на коленях газетой автомат «узи».

Наконец у одного из перекрестков, совсем недалеко от жокей-клуба, случилось то, что рано или поздно должно был случиться: они попали в большую пробку. Окружившие их со всех сторон машины беспорядочно сигналили, водители, изредка высовываясь в окна, ругали что есть мочи прохаживающегося у перекрестка полицейского; тот, однако, не обращал на них ни малейшего внимания.

Посидев с минуту, Анри обернулся:

- Ли, может, я опущу стекло? Душно.

- Ни в коем случае, мы в пробке. Сейчас можно ждать всего.

- Да бросьте вы, Ли. Неужели вы всерьез верите, что сейчас на нас кто-то может напасть?

- Я ни во что не верю, месье Анри. И все же потерпите, очень вас прошу. Осталось совсем немного.

- Ладно, уговорили.

Через несколько секунд слева, почти вплотную к окну, за которым сидел Анри, затормозил мотоциклист. Лицо его было закрыто шлемом, руки в перчатках лежали на руле. Ли, проверив на всякий случай, снят ли предохранитель, чуть сдвинул газету. Через некоторое время еще один мотоциклист появился уже справа. Ли был в полной боевой готовности, но оба мотоциклиста, как ему казалось, сидели, не обращая на него и Анри никакого внимания. Когда же вдруг один из них, тот, что находился слева, стал вдруг что-то показывать Анри, Ли выдавил сквозь зубы:

- Месье Анри, не обращайте на него внимания. Боюсь, это провокация.

- Да бросьте вы. Ли. Он показывает: у нас спустило колесо.

Судя по жестам мотоциклиста, он действительно всеми способами пытался дать понять Анри, что у машины спустилось переднее левое колесо. Наконец, убедившись, что все его усилия пропадают впустую, подъехал к стоявшему у перекрестка полицейскому. Выслушав мотоциклиста, полицейский кивнул и подошел к «вольво». После того как Анри опустил свое стекло, полицейский постучал жезлом по левому переднему колесу:

- Месье, вы стоите на одном ободе. Займитесь, у вас в запасе есть как минимум минут двадцать. Увидев, что Анри решил все-таки выйти из машины, полицейский вернулся на свое место. Анри же. выбравшись наружу, присел перед колесом. Тут же произошло событие, отвлекшее на себя внимание не только Ли, но и всех застрявших на перекрестке, в том числе и полицейского: первый мотоциклист, подъехав ко второму, вдруг ни с того ни с сего начал с ним драться. Мотоциклы упали на мостовую. Полицейский бросился разнимать дерущихся, и лишь в этот момент Ли Чжуан сообразил: он совершенно упустил из виду Анри. Переведя взгляд на все еще сидящего на корточках Анри, Ли Чжуан понял, что сделал это вовремя: за спиной его подопечного появились неизвестно откуда возникшие два типа: бритоголовый с бычьей шеей и крепыш-блондин с нечесаной гривой волос. Почуяв неладное, Ли Чжуан дернул рукоятку двери, пытаясь выйти наружу, но дверь не открывалась! Ясно, подумал он, это дело рук мотоциклистов. А может быть, дело их ног. Им ничего не стоило поставить на двери заглушки. Теряя секунды, Ли дернул ручку правой двери, но не открывалась и она. Он был в западне. Тем временем бритоголовый за спиной Анри сделал неуловимое движение, последовал удар по голове, после которого Анри стал оседать на землю. Однако осесть до конца бритоголовый и гривастый ему не дали, подхватив бесчувственное тело Анри под мышки, нападавшие поволокли его к стоящей рядом черной «мазде». Пока Ли Чжуан, проявляя чудеса акробатики, вываливался наружу вместе с автоматом через переднюю левую дверь, двое, запихнув в машину Анри и усевшись с ним, без раздумий въехали на тротуар. Ли вскинул было автомат, чтобы дать по колесам «мазды» очередь, но тут же его палец, уже легший на гашетку, расслабился: уходящая от него по тротуару «мазда» была окружена прохожими. Так что если Ли и мог сейчас в кого-то попасть, то лишь в визжащих женщин и детей.

Первое, что почувствовал Анри, была головная боль; тут же он понял, что находится в движущейся машине: сиденье, на котором он лежал, покачивалось, над ним, высовываясь из-за спинки другого сиденья, торчал чей-то бритый затылок. Не выдержав раскалывающей череп боли, Анри попытался дотронуться рукой до затылка, по руки не двигались, и лишь после нескольких безуспешных усилий он сообразил: обе его руки крепко связаны. Попытавшись понять, что это за люди, затылки которых он видит над собой, что это за машина и почему он в ней оказался, Анри вскоре отказался от этих попыток. Он помнил только, что ему позвонили из жокей-клуба, попросив приехать для выяснения какой-то абсолютно пустячной формальности, затем в памяти возникло, что с ним поехал телохранитель Ли Чжуан и, пока они ехали, Ли советовал ему не опускать оконное стекло. Все. Ничего другого в его памяти не всплывало. Все остальное было скрыто в тумане.

Наверное, под воздействием этих мыслей он или зашевелился или издал какой-то звук; так или иначе, наверху, над сиденьем, вместо затылка возникло лицо. Парень лет тридцати, остроносый, с длинными вьющимися светлыми волосами, сказал, обращаясь к водителю: - Врубился. Надо его ширнуть.

На несколько секунд лицо исчезло, тут же Анри увидел тянущиеся к нему две руки, одна из которых держала шприц. Одной рукой остроносый придержал его, второй неуловимым движением воткнул шприц в ягодицу; почувствовав укол, Анри попытался крикнуть, но почти тут же понял, что погружается в белый туман; затем все исчезло.

Когда Анри очнулся снова, его окружала темнота. Через несколько секунд он вспомнил свое первое пробуждение. Вспомнил, как его везли связанным, как затем один из тех, затылки которых он видел над собой в машине, сделал ему укол. Отогнав это воспоминание, Анри попытался приподняться, но тут же обнаружил, что по-прежнему связан. Причем теперь у него были связаны не только руки, но и ноги. Он лежал на чем-то жестком, вокруг стояла тишина.

Качнувшись несколько раз, он в конце концов ухитрился перевернуться на живот. Осознав, что щека прижата к поверхности, по ощущению напоминающей пластик, он в конце концов пришел к выводу, что лежит на полу. Вдыхая затхлый воздух, подумал: его привезли сюда те двое, затылки которых он видел в машине. Впрочем, лицо одного из них, остроносого блондина, он успел разглядеть, когда гот повернулся, а затем ввел ему снотворное или еще какую-то гадость. А что же Ли Чжуан? Где он? Ведь все уверяли Анри, что Ли Чжуан - лучший телохранитель «Еврогарда». Пахнет пылью. Интересно, пришло ему вдруг в голову, ведь вполне возможно, он здесь не один. Прислушавшись к тишине, он сказал громко:

- Есть здесь кто-нибудь?

Никто не отозвался. Повернувшись на бок, Анри крикнул изо всех сил:

- Есть здесь кто-нибудь? Зажгите хотя бы свет! Черт! Да отзовитесь же вы! Эй!

Его никто не слышал.

Он пролежал на полу неопределенное время. Наконец откуда-то издали донеслось нечто напоминающее звук шагов. Кто-то шел по верхнему этажу, потом стал спускаться по лестнице, наконец подошел вплотную к помещению, в котором он находился. Наступила долгая пауза, наконец дверь открылась. Полоса электрического света, проникшая в помещение, осветила каморку, напоминающую то ли вещевой склад, то ли гардероб. В дверях стоял тот самый блондин с копной засаленных светлых волос. Шагнув, он присел над Анри, перевернул на бок и, достав нож, начал перепиливать веревки. Ощущая, как лезвие одно за другим разрезает путы, Анри сказал:

- Почему я здесь? Вообще, в чем дело? Почему я связан?

- Сейчас все узнаешь.

- На каком основании вообще все это происходит?

- Молчи ты… Содрав остатки веревок с его ног, блондин кивнул: - Вставай.

- А руки?

- Обойдешься. Вставай. - Подождав, пока Анри встанет, блондин похлопал его по плечу: - Пошли, голубь. Пошли, надо поговорить.

Сказав это, он довольно сильно толкнул его в спину. От толчка Анри поневоле вылетел из каморки. Блондин снова толкнул его, и Анри вынужден был двинуться вперед. Так, изредка подталкиваемый блондином, он шел вместе с ним сначала через балюстраду, выходящую окнами в слабо освещенный фонарями вечерний сад, затем через террасу и коридор. Наконец, в очередной раз свернув, они оказались в большом кабинете. За окнами кабинета виднелся все тот же слабо освещенный фонарями сад. В центре, за столом, сидел парень примерно тех же лет, что и блондин, бритоголовый, с оттопыренными ушами и выпяченным подбородком; он внимательно рассматривал Анри. Наконец сказал:

- Голубь, как самочувствие?

Блондин, нажав на плечи, усадил Анри на стул. Бритоголовый продолжал изучать Анри. Выдержав его взгляд, Анри спросил:

- По какому праву вы меня связали? Вообще, кто вы такие?

- Кто мы такие… - Бритоголовый посмотрел на блондина, ответившего ему понимающим взглядом. - На будущее: вопросы здесь будем задавать мы. Для тебя, исключительно для тебя, сообщаю: меня зовут Поль, моего друга Базиль. Так вот, голубь, связали мы тебя лишь на время, исключительно до момента, пока ты не ответишь на пару вопросов. Понял? - Крутанув лежащую на столе зажигалку, Поль подбросил ее в воздух. Поймав, неуловимым движением пальца выбил пламя. - Вопросы простенькие. У вас в конюшне есть такая кобыла, Гугенотка. Мы знаем, что ты со своим паханом ее затемнил. Нас интересует расклад. Объяснить, что такое расклад? Секунды, метры и прочее. На сколько вы ее забацали.

Черт, подумал Анри, раз они спрашивают о Гугенотке, значит, это люди Сен-Клу. Незаметно понаблюдав за Базилем, вдруг подумал, может, стоит попробовать сбежать отсюда? Ведь терять ему все равно нечего. В любом случае он никогда не скажет им, что из себя представляет Гугенотка на самом деле. Похоже, этот дом находится где-то в пригороде. То есть там, где скрыться легче, чем в городе. Руки у него связаны, но ноги-то ведь свободны. Боковое окно в кабинете приоткрыто, дверь тоже. К тому же на его стороне будет внезапность. Точно, надо попробовать.

Будто прочитав его мысли, Поль прищурился:

- Козлик, не держи нас за лохов, смыться отсюда нельзя. Взяв лежащий на столе моток веревки, бросил напарнику: - Базиль, смотай его для верности. Чтобы у голубка не было иллюзий.

Подойдя к стулу, Базиль спеленал Анри, как кокон, обмотав веревку вокруг спинки и сиденья. Не ограничившись этим, он затем крепко примотал его ноги к ножкам стула. Анри понял, что теперь слит со стулом, составляя с ним как бы одно целое.

Осмотрев его, Базиль сказал:

- Думаю, теперь ты просек: смыться отсюда невозможно.

- Так чт о, голубь? Прояснишь насчет Гугенотки? - сказал Поль.

- А что вас интересует? - Анри сделал вид, что раздумывает.

- Мы хотим знать, затемнили ли вы с паханом Гугенотку или нет. Скажи, и мы тебя отпустим.

- Нет, мы ее не затемнили. - Анри посмотрел Полю в глаза. - Она скачет в свою силу.

Взяв у Базиля сигарету, Поль закурил. Сделав глубокую затяжку, выпустил дым вверх:

- Не затемнили?

- Нет. Гугенотка обычная классная лошадь. И все. Бывает, на тренировках я иногда выжимаю из нее чуть больше. Но это ничего не значит.

- Да? - Подбросив зажигалку, Поль тут же поймал ее. И на сколько же ты выжимаешь из нее больше на тренировках?

- При хорошей дорожке на две-три секунды. Естественно, на ручном секундомере.

Положив зажигалку на ладонь, Поль некоторое время рассматривал ее.

- Понятно. И на эти две-три секунды ты, козел вонючий, хочешь нас прихватить.

- Я сказал то, что есть. Гугенотка скачет в свою силу. Затемнять ее бессмысленно.

- Ладно. - Поль посмотрел на Базиля. Что ж, козлик, ты сам на это напросился. С чего начнем? С аквариума?

- Давай с аквариума.

Встав, оба подошли к нему. Затем, вынув из заднего кармана джинсов полиэтиленовый пакет, Базиль развернул его и, примерившись, натянул на голову Анри.

Анри, совсем не ожидавший этого, в первую же секунду сделал судорожный вздох; в следующее мгновение он понял, что задыхается; стенки пакета прилипли к носу и рту, полностью перекрыв доступ воздуха, легкие разрывались от нехватки кислорода, в голове стучало, будто молотом, глаза налились кровью. Задыхаясь, он отчетливо видел сквозь пленку спокойно рассматривающих его Базиля и Поля и успел подумать, вот почему аквариум. Тут же ему захотелось крикнуть, чтобы они сняли с него пакет, что он им все скажет, но в ту же секунду в голове что-то сверкнуло. «Все, умираю», - подумал он, и в следующее мгновение погрузился в темноту.

Очнулся он от того, что кто-то брызгал ему в лицо водой. Открыв глаза, увидел Поля - тот сидел перед ним на корточках, держа в руках стакан с водой. Увидев, что он смотрит на него, Поль спросил:

- Козлик, ну как? Понравились ощущения?

Некоторое время Анри, глядя в усмехающиеся глаза Поля, приходил в себя. Что же им нужно от меня? - подумал он… Почему они сразу меня не убили? Он сидел, прислушиваясь, как воздух с хрипом вырывается из груди. Вдруг понял: в нем произошел переворот, сейчас его наполняет только ненависть. Одна ненависть, и ничего больше. Он ненавидит этих двух скотов, ненавидит лютой ненавистью. Пусть будь что будет, подумал он, пусть они пытают его, пусть вытягивают из него жилы он им ничего не скажет. Ничего. Они хотят унизить его, так вот - унизить его им не удастся. Жаль только, что он не умер сразу, он ведь уже почти умирал. Что ж, раз обстоятельства так сложились, он готов умереть.

- Молчишь, козлик? Может, решил подумать? А? - Поль поставил стакан на пол. А, козленок?

- Ненавижу тебя, - неожиданно выдавил Анри. - Ненавижу тебя, сволочь. Скотина.

- Что-что? - Шутливо повернув ухо, Поль сделал вид, что прислушивается. - Я не расслышал, повтори?

Я сказал, что ненавижу тебя, сволочь.

- Да? - В следующую секунду Поль нанес ему страшный удар в челюсть. Анри почувствовал, как из глаз сыплются искры, и тут же в голове грохнуло снова - Поль нанес еще один удар. На несколько секунд все ощущения Анри сосредоточились на разламывающей виски головной боли.

- Осторожней, жмурик нам не нужен, - услышал он глухой, доносящийся будто сквозь вату голос Базиля. Затем ощутил на губах и языке вкус крови.

- Эта подлюка вывела меня из себя, - сказал Поль.

- Может быть, но нам ведь нужно одно: чтобы он раскололся. Так что не горячись.

- Все равно я раздавлю его, как гниду…

Прошло несколько секунд. Затем Анри вновь ощутил, как в лицо ему летят брызги. Открыв глаза, увидел сидящего перед ним на корточках Поля. Заметив, что он пришел в себя, Поль прищурися:

- Козлик, учти, это только цветочки. Сейчас мы чуть подпалим тебе лапки. - Поль начал что-то делать внизу, и в конце концов Анри понял, что он снимает с него кроссовки и носки. Затем, щелкнув зажигалкой, Поль поднес пламя к его ступне. Сказал с ухмылкой: - Думаю, это тебя научит, как нужно себя вести. И не жалуйся, я ведь с самого начала предупредил: лучше колись сразу.

Анри не верил, что все это ему не снится, что это происходит в действительности. Ступню крутило и разламывало от боли, пахло кожей - его кожей, которая под действием пламени зажигалки, он это хорошо ощущал, сейчас горела, дымилась, плавилась. Поль, не прекращая пытки, с ухмылкой посмотрел на него - и ту же ногу, которую он подпаливал, до самого колена охватила адская боль. Анри сам не узнал крика, который вырвался вдруг из его груди - хриплого, звериного, нечеловеческого. Он кричал, задрав голову, а затем, после того как толчки боли стали невыносимыми, провалился в небытие.

Посмотрев на Жильбера, обращавшегося к нему уже второй раз в течение последнего получаса, консьерж покачал головой:

- Повторяю, месье: я ничего не знаю.

Судя по брюзгливому тону и осуждающему взгляду, которым воззрился на него этот старичок с отвисшими, как у мопса, щеками, к столь поздним визитам консьерж относился крайне неодобрительно. Все же, надеясь хоть как-то на него воздействовать, Жильбер сказал:

- Клянусь, месье, мне крайне важно знать, куда мог отправиться месье Эрве. Крайне важно.

Умоляющая улыбка не подействовала, консьерж бесстрастно покачал головой:

- К сожалению, месье, ничем не могу помочь.

- Может, все же вы вспомните хоть что-то? Например, как был одет месье Эрве? Я бы попробовал определить, куда он пошел, по одежде.

- Я видел только, что месье Эрве вышел в семь вечера. Все. На то, как он был одет, я не обратил внимания. И насчет того, куда он пошел, он мне тоже ничего не сообщил. Впрочем, он никогда мне этого не сообщает. - Сказав это, консьерж утратил к Жильберу всякий интерес.

Сейчас, после того как Жильбер узнал о похищении Анри Дюбуа, ему была дорога буквально каждая минута. Нгала позвонила ему около трех часов дня; с трудом сдерживая рыдания, она сообщила, что Анри похитили. Сразу же после ее звонка Жильбер поехал в депо Дюбуа; здесь примерно через час он встретился с телохранителем Анри Ли Чжуаном, которого до этой их встречи допрашивали в полиции, выясняя детали похищения. Переговорив с Жильбером, Ли Чжуан сам первый предложил свою помощь, и Жильбер согласился; предложение телохранителя устраивало его в высшей степени. Во-первых, Ли был единственным, кто видел похитителей в лицо, во-вторых, Жильбер знал, что для того, чтобы спасти свою репутацию, Ли пойдет на все. Однако предпринять вместе с Ли попытку найти Анри они могли только с помощью Марселя. Но Марсель, как назло, отдыхал сегодня после ночного дежурства.

- Поскольку месье Эрве мне очень нужен, я рискну еще немного его подождать, - сказал Жильбер. - Я буду сидеть в машине, недалеко от гаража.

- Как вам будет угодно, месье.

- На всякий случай, у меня красный «фольксваген».

- Хорошо, месье, я обязательно сообщу все это месье Эрве.

Выйдя на улицу, Жильбер посмотрел на часы: стрелки показывали две минуты второго ночи. Сидящий на переднем сиденье «фольксвагена» Ли Чжуан молча посмотрел на него; догадавшись по выражению его глаз, что ничего нового выяснить не удалось, отвернулся. Жильбер сел рядом. В полном молчании они просидели в машине еще около получаса в дополнение к тридцати минутам, которые уже провели здесь.

Наконец где-то около половины второго у гаража застыла «тойота» Марселя. Сделав знак Ли, чтобы он ждал здесь и никуда не выходил, Жильбер подошел к «тойоте». Рядом с Марселем сидела Женевьев. Встретив взгляд друга, Марсель, видно, сообразил, что тот не стал бы зря дожидаться его среди ночи. Поцеловав Женевьев в щеку и шепнув: «Малыш, прости», вышел из машины. Спросил тихо:

- Что-нибудь случилось?

- Похитили Анри Дюбуа. В два часа дня. Очень похоже, что к этому похищению приложил руку Ланглуа. Помнишь, ты говорил мне, что некогда записал девятнадцать фамилий? Тех, кто занимает помещения в «Женераль кемик»?

- Конечно. Марсель не спеша выковырял из пачки сигарету. Думаешь, можно что-то раскопать с их помощью?

Нам ничего другого не остается. Дорога каждая минута. Согласись, они ведь очень просто могут прикончить парня, пока мы будет их искать.

Еще как могут, согласился Марсель. Девятнадцать фамилий… И одна из них, по идее, должна навести нас на какой-то адрес… Плюс «мазда» с частью номера…

- Именно, Марс, именно. Мне кажется, если у нас и есть шанс, то это именно эти девятнадцать фамилий. Если дорожная полиция нам поможет, мы очень даже можем их зацепить.

- Согласен. Но надо спешить. - Марсель пригнулся: - Женевьев, тебе придется провести эту ночь без меня.

- Я уже поняла. - Женевьев не пыталась скрыть огорчения.

- Мне очень жаль, бэби. - Марсель поцеловал ее в щеку. - Но ничего не поделаешь. Будь умницей, хорошо?

- Уговорил. - Женевьев послала Жильберу воздушный поцелуй. - Чао, ребята. Желаю удачи.

Анри лежал на чем-то жестком. Все тело разламывалось. Он был в полузабытьи, сквозь туман проносились воспоминания, в основном эти воспоминания касались Ксаты. Он вспоминал все, что рассказала ему мать о Ксате, о том, что случилось с Ксатой и почему Ксата теперь такая. Он узнал, что Ксата - единственная дочь Омегву, которую тот любит острой, болезненной любовью. Когда Ксата была маленькой, Омегву вывез жену и дочь в Париж, но мать Ксаты так и не смогла приспособиться к парижской жизни, и они вернулись в Бангу, правда, за это время Омегву успел послать ходатайство французскому правительству, и обе, Ксата и ее мать, стали французскими подданными. После того как началась война, Ксата и мать продолжали жить в Бангу - однако могли себя чувствовать там в полной безопасности, поскольку практически их охраняла вся деревня. Однако беда пришла совсем с другой стороны… Однажды, когда Ксате было одиннадцать, она, гуляя в лесу, наткнулась на двух пришельцев - охотников, промышлявших в джунглях браконьерством. Выросшие в лесу и уверенные, что могут легко скрыться, охотники схватили Ксату, изнасиловали, а затем ушли, думая, что успеют перейти границы своего племени. Ксата вернулась в Бангу и полгода после этого случая пролежала с нервным потрясением. Охотников же, заколотых боевым копьем, через несколько дней обнаружила в лесу полиция; кто это сделал точно, в Бангу не знают до сих пор, однако ходит слух, что насильникам отомстил тот самый влюбленный в Ксату парень, Балубу, которому тогда только исполнилось восемнадцать. По обычаям племени и древним поверьям Ксата может теперь выйти замуж только за того человека, который лично отомстил обидчикам, и ни за кого другого, и именно поэтому, наверное, Балубу и считает себя единственным претендентом на ее руку. Вспомнив об этом, Анри застонал. Как же ему сейчас тяжело… Как тяжело… Именно с этим ощущением он снова провалился в пустоту.

Он не знал, сколько времени находился в небытии. Очнулся он от того, что кто-то грубо толкал его в плечо; при этом этот человек громко требовал, чтобы он проснулся. Открыв в конце концов глаза, Анри увидел сидевшего прямо над ним на корточках Базиля. Увидев, что он очнулся, Базиль сказал бесстрастно:

- Вставай. Вставай, время дорого. Надо поговорить.

Встав, Анри по уже знакомому ему пути пошел вперед. Базиль шел за ним вплотную сзади, Анри ощущал его дыхание. Каждый шаг отдавался болью. Вслушиваясь в ее толчки, Анри не заметил, как уперся в дверь кабинета. Базиль толкнул ее, и они вошли.

В кабинете за столом сидел Поль, как показалось Анри, в той же позе, что и вчера. Базиль усадил Анри на стул; Поль, понаблюдав за ним, щелкнул пальцами:

- Базиль, спустись вниз. Я хочу быть уверен, что вокруг тихо. Если заметишь что-нибудь, сразу дай наколку. - Ага. - Базиль вышел.

Прислушавшись к стихающим на террасе шагам, Поль положил сигарету в пепельницу. Спросил, наклонив голову: - Как прошла ночь?

Будь он проклят, подумал Анри. Пусть он делает со мной что хочет, я буду молчать.

- Ладно, козлик, не хочешь отвечать, не нужно. Но предупреждаю, сегодня тебе будет тяжелей, чем вчера. Ты меня разозлил.

Взяв со стула моток веревки, он подошел к Анри. Примерившись, тщательно, не спеша привязал его к стулу. Закончив работу, вернулся к столу. Взял продолжающую тлеть сигарету, затянулся.

- Ладно, козел вонючий. Поиграли, и хватит. Сейчас буду сдирать с тебя кожу. С тебя никогда еще не сдирали кожу?

Поль встал, и в тог же самый момент Анри увидел Жильбера, возникшего точно за спиной Поля, между распахнутых створок в проеме окна. Бесшумный, как тень, Жильбер пригнулся, готовясь, как понял Анри, к прыжку. Тут же Поль, будто уловив опасность, застыл, вытянув подбородок. Однако большего Жильбер сделать ему не дал - спрыгнув с подоконника, он приставил к спине Поля ствол пистолета:

- Не двигайся, гнида. Иначе проглотишь пулю. Быстро к стене. И не вздумай кричать, ублюдок, продырявлю.

Поль шагнул к стене, но это был обман, поскольку он тут же попытался резко, без замаха, ударить Жильбера локтем в живот. Жильбер опередил удар, ударив сам, и, как понял Анри, этот удар был страшен. Поль, безвольно свесив голову, осел. Упасть ему Жильбер не дал - подхватив обмякшее тело, повернул к себе лицом. Подбородок Поля упирался в грудь, из угла рта сочилась струйка крови, глаза были закрыты. Убедившись, что противник без сознания. Жильбер опустил тело на пол. Спросил все тем же громким шепотом:

- Малыш, их здесь много? Говори быстрей, от этого зависит все.

- Не знаю. - Анри все еще отказывался верить, что это в самом деле Жильбер. - Я видел только двоих.

Наверное, у него что-то мелькнуло в глазах, потому чго Жильбер, покачав головой, потрепал его по щеке:

- Потерпи, малыш. Я вижу, ты на пределе. Я секунду.

Тут же, все тем же неслышным мягким прыжком подскочив к двери, Жильбер осторожно приоткрыл ее. Постояв некоторое время с поднятым над головой пистолетом, сказал тихо:

- Ли? Это ты?

- Да… - донеслось из-за двери. Через несколько секунд в проеме показался Ли, двигавшийся спиной. Китаец тащил что-то тяжелое. Лишь когда Ли переместился в кабинет полностью, Анри увидел, что он тащит Базиля. Бросив бездыханное тело посреди кабинета, Ли выпрямился. Сказал, утерев пот: - Может, я с осмотром и поторопился. Но, по-моему, кроме этих двух, здесь больше никого нет.

- Да? - Жильбер прислушался. - Похоже. Ладно, давай быстро развяжем мальчонку. А этих скотов привяжем.

Размотав связывающие Анри веревки и подождав, пока он встанет, Жильбер внимательно осмотрел его лицо. Покачал головой:

- Так ты вроде в порядке. Как кости? Целы?

- По-моему, целы. - Сейчас, когда Анри убедился, что наконец свободен, он чувствовал себя почти в норме.

- Ладно. Жильбер сунул за пояс пистолет. - Подожди, надо быстро заняться этими ублюдками. Пока они еще не очухались.

Подняв все еще не пришедшего в сознание Поля, Жильбер и Ли усадили его на стул. Разрезав длинную веревку, сначала крепко привязали к стулу Поля, затем, поставив второй стул точно за его спиной, так же крепко привязали к этому стулу Базиля. Посмотрев на Базиля, Ли сказал:

- Этот отойдет не скоро. Я ему крепко врезал.

- Хорошо. - Подойдя к Полю, Жильбер похлопал его по щекам. - Давай начнем с этого.

Убедившись, что похлопывание по щекам не действует, Жильбер зажал Полю нос. Несколько секунд Поль не двигался. Затем, инстинктивно пытаясь освободить нос, дернул головой и открыл глаза. Зрачки у него были совершенно мутными. Дождавшись, пока Поль остановит взгляд на нем, Жильбер сказал:

- Ублюдок, слушай меня внимательно. Сейчас ты скажешь нам все, без парафина. И смотри, не жми и не коси некнокающим. По ряхе я вижу: пальцы у тебя в конторе. Изложи спокойно: кто тебя нанял, зачем и когда. Иначе всажу пулю в живот. И оставлю здесь подыхать.

Некоторое время Поль молчал, будто обдумывая услышанное. Наконец покачал головой. Сказал, глядя в потолок:

- Парень, я не знаю, кто ты, но ты гоняешь порожняк. Ты можешь стрелять, можешь делать со мной что хочешь, я все равно ничего не скажу. Пустой номер.

- Да? Жильбер поднял было руку, но Ли жестом остановил его:

- Подожди. Этот человек мой. Прошу, дай его мне.

- Ладно. Боюсь, я могу просто задушить этого ублюдка.

- Не надо. Сейчас он все скажет.

Достав из кармана куртки моток пластыря, Ли оторвал от него кусок. Спрятав моток в карман, оставшимся куском аккуратно залепил Полю рот. Тот, скосив глаза, следил за его действиями. Закончив, Ли сказал:

- Так лучше. Обычно при этом сильно кричат.

Достав из кармана предмет, напоминающий наперсток, Ли надел его на указательный палец. Затем, крепко зажав одной рукой челюсть Поля, пальцами другой, той самой, на которой был наперсток, на котором Анри теперь успел разглядеть нечто напоминающее изогнутую иглу, начал что-то осторожно нащупывать на шее пленника. Наконец, нащупав, Ли с силой вдавил указательный палец с наперстком в найденную точку. Поль дернулся, пытаясь вырваться, но второй рукой Ли продолжал крепко держать его за челюсть. Судя по звукам, которые издавал Поль, и по вращающимся зрачкам, он испытывал сейчас страшную боль.

Пока все это происходило, Жильбер, зайдя за спину Поля, достал из кармана куртки плоскую коробочку диктофона. Нажав кнопку, снова спрятал диктофон в карман.

Наконец бешено вращавшиеся до этого глаза Поля закатились. Лицо стало красным. Покачав головой. Ли вздохнул:

- Надо отпускать. А то умрет.

Убрав руку, Ли, не обращая никакого внимания на Поля, отошел к окну. Судя по раздававшимся из-под пластыря хрипам и по тому, как зрачки Поля с ужасом следили за Ли, он был в сознании.

Понаблюдав за ним, Ли снова подошел к Полю вплотную. Сказал, пригнувшись:

- Ну что? Попробуем еще раз?

Поль отчаянно замотал головой.

- Ага. Значит, скажешь, о чем тебя спрашивают? - Понаблюдав, как Поль усиленно кивает, Ли содрал с его рта пластырь. Посмотрел на Жильбера: - Давай спрашивай, он скажет. Выдержат ь это второй раз очень трудно.

Подойдя к Полю, Жильбер спросил:

- Так кто тебя нанял?

- Никто меня не нанял… - Поль все еще говорил с придыханием. - Мы решили поставить на темную лошадь. Ну и прихватили этого парня. И все. Клянусь, все.

- Снова хочешь побеседовать с моим приятелем? А?

Посидев с закрытыми глазами, Поль приоткрыл веки. Сказал тихо:

- Говорю, никто меня не нанял. Вообще, парень, больше я тебе ничего не скажу, лучше убейте меня. Вправду убейте. Так будет лучше.

Изучив его взгляд, Жильбер потер щеку:

- Понятно. Вот что мне кажется: тебя наняли легавые. И ты боишься, что они об этом пронюхают. О том, что ты раскололся.

- Ничего я не боюсь… - Поль снова закрыл глаза. - Убейте меня. Говорю тебе, парень, так будет лучше.

- Тогда придется повторить, - сказал Ли.

Услышав звук его голоса. Поль быстро открыл глаза. Сказал хрипло:

- Нет, нет. Подожди, я скажу. Скажу подробней, только не подпускай ко мне китаезу.

Жильбер потер щеку, будто раздумывая. Наконец сказал:

- Вот что, ребята, выйдите-ка отсюда. Выйдите, выйдите. Чувствую, он хочет поговорить со мной один на один.

Анри вместе с Ли вышел на террасу. Плотно прикрыв за собой дверь. Ли улыбнулся:

- Вот увидите, месье Дюбуа, он ему все скажет.

Достав из-за пояса автомат, Ли подошел к ведущей вниз лестнице. Постояв несколько секунд, облегченно вздохнул:

- Пока ничего подозрительного. С вами все в порядке, месье Анри?

- Вроде все в порядке.

- Что они от вас хотели?

- Хотели узнать, как мы тренируем некоторых лошадей.

- Узнали?

- Нет, я каким-то чудом выдержал.

- Счастье, что мы пришли вовремя. Это все ваш друг. Без него бы мы вас не нашли.

- Да, я страшно благодарен Жильберу. Если бы вы не пришли, они бы меня убили.

- Они бы вас не убили. Судя по тому, как развивались события, у них было другое задание.

- Ли, клянусь, я был уже мертв.

- Месье Анри, вы не знаете, что такое быть мертвым. и слава богу. Но вообще большое счастье, что все так повернулось. - Ли вежливо улыбнулся.

Прошло около минуты; наконец дверь открылась, на террасу вышел Жильбер. Закрыв за собой дверь, сказал шепотом:

- Все, я ухожу.

- Он раскололся? - спросил Ли.

- Да, все в порядке. Анри, сейчас Ли вызовет полицию, дождись ее вместе с ним.

- А ты?

- Я пойду, мне совсем незачем здесь светиться. На случай, если тебя будут допрашивать, запомни: меня, то есть второго человека, который освобождал тебя вместе с Ли, ты не знаешь и никогда раньше не видел.

Хорошо. Но почему?

- Так надо. Не исключено, что в твоем похищении замешана все та же полиция. Ли тоже скажет что-то примерно в этом роде: мол, обнаружив, где ты, понял, что один не справится, и попросил о помощи случайно встреченного незнакомого африканца. И ты стой на этом. Не собьешься?

- Нет.

- Пошел. Не волнуйся, малыш, думаю, вечером мы с тобой увидимся. Ли, проводи меня до лестницы.

Отойдя с Ли к лестнице, Жильбер сказал:

- Ажанам постарайся сообщать как можно меньше. Счастье, что те, кто нанял этих выродков, дали им указание особенно не расходиться. А то бы мы получили не Анри, а кусок кровавого мяса.

Дождавшись, пока Жильбер спустится. Ли вернулся к стоящему у дверей кабинета Анри; войдя вместе с ним в комнату, набрал номер на телефонном аппарате. Услышав отзыв, сказал:

- Полиция, с вами говорит Ли Чжуан из парижского бюро «Еврогард». Я звоню но поводу похищения Анри Дюбуа. Похищенный и похитители найдены.

Спустившись вниз, Жильбер огляделся; небольшой загородный особняк, в котором похитители держали Анри, находился в зеленой зоне, на окраине Лаваллуа-Перрье, среди множества построенных но самым причудливым проектам особняков. Во дворе строения стояла «мазда», скрытая окружавшим дом кустарником. Собственно, именно благодаря этой «мазде», замаскированной несколько небрежно, они с Ли и смогли определить нужное место. Предшествовало же их поиску сопоставление нескольких полученных в дорожной полиции адресов.

Постояв у калитки и не заметив ничего подозрительного, Жильбер по безлюдной улице направился к «фольксвагену». Найдя свою машину там же, в кустах у дороги, он сел за руль, включил мотор; затем, проехав метров пятьсот, свернул на обочину. Загнав машину в кусты, выключил мотор, вышел из машины и, тщательно замаскировавшись в густых зарослях, присел на корточки.

Того, чего он ждал, он дождался довольно быстро: минут через десять мимо него в сторону Лаваллуа-Перрье промчалась полицейская машина с включенной мигалкой. Сверив по часам время, Жильбер хотел было встать, но тут же снова присел. На этот раз его внимание привлек черный «БМВ», на полной скорости пронесшийся мимо него в ту же сторону. Наметанным взглядом Жильбер успел разглядеть, что на месте водителя располагался толстяк с маленькими усиками, рядом - громила уголовного вида, заднее же сиденье было забито людьми до отказа. Номерные таблички наверняка умышленно были покрыты толстым слоем грязи.

Выждав еще минут пятнадцать и ничего не дождавшись, Жильбер сел в «фольксваген», дал газ и выехал на шоссе. Включив приемник, прослушал утренние новости Затем взглянул в зеркало и увидел едущий за ним черный «БМВ», тот самый, с заляпанными грязью номерами и усатым толстяком за рулем. Некоторое время обе машины шли, не меняя скорости, друг за другом; затем в надежде, что «БМВ» его обгонит, Жильбер резко сбавил ход. «БМВ» и и в самом деле начал обгонять его, но не до конца; поравнявшись с «фольксвагеном», лимузин некоторое время двигался точно на такой же скорости вровень с ним. Черт, подумал Жильбер, неужели они о чем-то догадались? Не должно быть. Ведь он не подавал им для этого ни малейшего повода. Будто в подтверждение этих его мыслей «БМВ», наддав, легко оторвался от него и пропал впереди.

Через два дня Жильбер сидел на облюбованном им наблюдательном пункте в парижском отеле «Амбассадор». Он был облачен в одежду, которая его крайне стесняла и которую ему не терпелось как можно скорее снять: в смокинг, белоснежную манишку и галстук-бабочку. Неудобств добавляла кобура с люгером под мышкой и «байярд», который за неимением потайного кармана в брюках пришлось прилепить скотчем в районе плавок. Но все эти вынужденные неудобства Жильбер сейчас охотно сносил, поскольку для него и по крайней мере для большей половины его соотечественников сегодняшний день можно было назвать историческим: события вынудили Балинду пойти на предложенные ООН прямые переговоры с главой оппозиции Омегву Бангу. По своему положению в партии Жильбер должен был отвечать за безопасность Омегву Бангу; сейчас, вместе с примерно полусотней активистов Фронта освобождения, он пытался наладить здесь, в «Амбассадоре», нечто вроде агентурной охраны.

Внизу, прямо под Жильбером, в вестибюле отеля, изредка останавливаясь и что-то тихо говоря заполнившим весь этаж телохранителям, прохаживался полный толстогубый африканец в сером генеральском мундире с эполетами Альфред Нгзима. Этого человека, занимавшего в кабинете Балинды пост начальника департамента безопасности, Жильбер ненавидел смертельной ненавистью. Нгзима был палачом, лично пытавшим свои жертвы, садистом, руки которого были по локоть в крови. Однако вместо того, чтобы вцепиться в горло этому убийце и задушить его, Жильбер был вынужден сейчас вежливо улыбаться. Изредка встречаясь взглядом с Нгзимой, он корчил лишенную каких-либо эмоций благостную мину. Ничего, подумал Жильбер, рано или поздно Нгзима заплатит за все. Полицейские многих стран, работающие в отделах борьбы с наркомафией, прекрасно осведомлены, что Нгзима давно уже превратил свою страну в перевалочный пункт для торговли наркотиками. Как лицо, уличенное в связях с наркомафией, Альфред Нгзима давно уже внесен в списки Интерпола, но арестовать его сейчас французская полиция не могла - Нгзима, как член правительственной делегации, пользовался дипломатическим иммунитетом.

Наконец по легкому шуму, донесшемуся со второго этажа, где находился конференц-зал, Жильбер понял: переговоры закончились. Прошло несколько секунд, и к нему подошел Шарль Секо, его самый доверенный помощник. Жильбер встал, чтобы поподробней расспросить Шарля, однако тот, покачав головой, вдруг обнял его. Сказал в самое ухо:

- Жиль, я не верю сам себе. Мы победили. Слышишь, Жиль?

- Слышу. - Помолчав, Жильбер похлопал Шарля по спине: Ладно, Шарль, все хорошо. Но у нас еще полно дел.

Шарль отстранился.

- Конечно. Но знай, осенью по всей стране будут проведены выборы под контролем ООН. Кандидатов двое, Омегву и Балинда. И все, никакой мухлевки. ООН гарантирует. Понимаешь, что это значит?

- Понимаю. Но выборы пока еще даже не начались.

- Ладно, ты прав. Хотя сейчас даже ежу ясно: Балинда не наберет и десяти процентов.

- Подождем до осени. Где Омегву?

- Пока в конференц-зале. Просил передать тебе, чтобы ты отвез его домой на своей машине.

- Хорошо, Шарль, займись пока делом, ладно? Еще не все кончилось.

- Конечно. Пойду к ребятам, они ждут.

Оставшись у облицованных мрамором перил, Жильбер посмотрел вниз, на вестибюль. Сейчас, после окончания конференции, там крутился людской водоворот. Люди в визитках и смокингах, журналисты с телекамерами и фотоаппаратами, сотрудники ООН с голубыми наручными повязками поневоле были разметаны по углам и оттеснены к краю. Людской муравейник бурлил, растекаясь в разные стороны; одни пробирались к выходу, другие искали своих в разбросанных по всему вестибюлю кучках, третьи поднимались вверх, к барам и буфетам.

Понаблюдав за вестибюлем, Жильбер подумал: кровавый режим Балинды доживает последние дни. Конечно, он счастлив, об этом нечего говорить. По одно дело конец кровавого режима, и совсем другое то, что будет после этого лично с ним, с Жильбером Ткела. Если допустить, что выборы завершатся победой Омегву, а они скорей всего именно этим и завершатся Омегву станет президентом, а он, Жильбер Ткела министром внутренних дел. Веселая перспектива. Он - министр внутренних дел при президенте, женой которого наверняка станет Нгала. Бороться за свободу, находясь в эмиграции, непрерывно рисковать жизнью, а оказываясь на родине, ходить по лезвию бритвы - ко всему этому он давно уже привык. Фактически все это стало для него его второй сутью, обыденностью. Но вот чего он себе никак не может представить - так это себя самого в роли министра внутренних дел.

Наконец, увидев идущего по балюстраде в сопровождении телохранителей Омегву, Жильбер спустился вниз. В вестибюле, перехватив Омегву, он вышел вместе с ним на улицу.

При появлении Омегву стоящая за полицейской цепочкой небольшая кучка студентов-африканцев захлопала. Пока они шли к стоянке, куда их, пятясь, сопровождали два телеоператора с камерами, Омегву отвечал на вопросы идущих рядом корреспондентов. Сзади, метрах в трех, шли телохранители во главе с Шарлем.

На стоянке Жильбер, подавив вздох облегчения, открыл дверцу своего «фольксвагена». Омегву сел, и Жильбер, показав телохранителям, чтобы они ехали следом, обошел машину и сел за руль рядом с ним. Сказал, посмотрев на совсем не радостное лицо:

- Домой, патрон?

- Конечно. Черт, Жиль, если бы ты знал, как я устал…

- Понимаю. И все же поздравляю вас. Это счастливая усталость.

- Спасибо. Но главная борьба впереди, ты сам это отлично знаешь.

- Знаю.

Проехав весь Париж, Жильбер остановил наконец «фольксваген» у дома Омегву. Сзади затормозил ехавший за ними «пежо» охраны. Выключив мотор, Жильбер посмотрел на Омегву: выходим?

Омегву покачал головой:

- Жиль, нам надо поговорить. Прямо здесь, в машине.

- Хорошо. - Жильбер оглянулся: переулок, если не считать двух только что подъехавших машин, был пуст. Я правильно понял: ребята пусть идут к вам?

- Да. Пусть поднимаются наверх, нам нужно поговорить одним.

Выглянув из машины, Жильбер знаком показал телохранителям: поднимайтесь. Затем, захлопнув дверцу, повернулся к Омегву.

- Слушаю, патрон.

Омегву молча полез в карман. Порывшись, протянул Жильберу клочок бумаги:

- Посмотри. Эту бумажку я обнаружил в кармане пиджака сразу же после подписания документов. Как только вышел в коридор.

Взяв бумажку, Жильбер внимательно изучил ее. Это был обычный листок с эмблемой отеля «Амбассадор», из тех, что в отелях приличного класса разложены повсюду. Средняя часть листка была заполнена пиктографическими тотемными знаками. Отлично знающий африканское пиктографическое письмо, Жильбер без особых усилий прочел: «Не бери легко плывущее в руки. Откажешься жизнь будет спокойна. Нет - копье судьбы нанесет удары один за другим».

Балинда, подумал Жильбер. Конечно, Балинда. Черт, выругался он про себя, похоже, это предупреждение о покушении. Точно. «Легко плывущее в руки»… То есть победа на предстоящих выборах. Конечно. Ясно как день, это предупреждение о покушении. Посланное как последний шанс. Кстати, оно может сработать на мельницу балиндовцев гораздо эффективнее, чем само покушение. Ведь одно дело, когда претендента неожиданно убьют, и совсем другое - когда он по непонятным причинам сам снимет свою кандидатуру.

Повертев листок, Жильбер спросил полуутвердительно:

- Считаете, это подложено в ваш карман по приказу Балинды?

- Конечно. Это предупреждение. Балинда хочет, чтобы я снял свою кандидатуру. В противном случае он угрожает мне каким-то ударом.

- Каким?

- Понятия не имею. Пойди пойми, что может быть на уме у этих мерзавцев.

Все правильно, подумал Жильбер. Вообще история с запиской, незаметно подложенной в карман, вполне в духе Балинды и Нгзимы. Черт, понять бы только, какой именно удар они собираются нанести. Какой… Какой… Вообще-то, если быть логичным, это все же должно быть элементарное предупреждение о еще одном покушении. Они дают понять, что, если Омегву не снимет своей кандидатуры, они его убьют. Правда, зачем предупреждать? Почему бы сразу не убить, без всякого предупреждения? И к тому же почему «удары»? Почему во множественном числе? А нипочему. Для красоты.

Посмотрев напоследок бумажку на свет, Жильбер так и не увидел на ней ничего, кроме уже изученных им тотемных знаков. Заметив его усилия, Омегву покачал головой:

- Жиль, если ты ищешь следы, их там нет.

- Я вижу.

- Да и вообще, разве имеет значение, кто именно ухитрился сунуть в мой карман эту записку? Пусть даже это сделал сам Балинда.

- Пожалуй, вы правы. Не имеет.

- Главное, они ее положили. Они точно что-то затевают. А вот что, я не могу представить даже приблизительно.

- Мне кажется все же, они угрожают вас убить.

- Не знаю.

- Что ж, если это не предупреждение о покушении - надо думать.

- Подумай. Я думать об этом не могу, моя голова сейчас занята другим. И все же мне показалось, под «ударами» они подразумевают что-то другое. В конце концов, ведь убить меня они пытались уже раз пять.

- Шесть. И никто не может помешать им попробовать сделать это в седьмой.

- Что ж, если так, пусть пробуют. На здоровье. Я в любом случае не сниму своей кандидатуры, чем бы они мне ни угрожали.

- Правильно, патрон. Я же со своей стороны обещаю сделать все, чтобы нейтрализовать все их угрозы.

Повертев записку, Жильбер спросил: Вы хотите оставить ее у себя? Или отдаете мне?

- Мне она ни к чему. Да и тебе зачем? На мой взгляд, ей самое место в мусорном ящике.

- Нет уж, я над ней еще немного посижу. Мало ли, вдруг удастся что-то зацепить. - Жильбер спрятал записку в карман. Поднимемся? Вокруг вроде все спокойно.

- Поднимемся.

Через минуту, выйдя из лифта, вошли в квартиру. Помня о записке, Жильбер, помимо обычного дежурного у подъезда, поставил еще на всякий случай двух проверенных парней на лестничной площадке. И строго предупредил всех, что с сегодняшнего дня меры по охране Омегву усиливаются.

В квартире Омегву Жильбер пробыл около часа. После этого он сразу поехал к себе. Шел четвертый час дня, и он чувствовал себя вымотанным до предела.

Вернувшись к своему дому, Жильбер, прежде чем ввести машину в гараж, остановил ее у кафе Аржерона. Увидев его, бармен улыбнулся:

- Привет, Жиль. Чашечку кофе?

- С удовольствием. - Дождавшись, пока Аржерон поставит перед ним кофе, поинтересовался: - У дома все тихо?

- В смысле?

- В смысле машин, переполненных людьми, не было?

- Нет. Во всех машинах, заезжавших в гараж, сидели только водители. Все машины въезжали по набору, то есть все были свои. Вообще все было тихо, не волнуйся.

- Спасибо, Луи. Кофе был отличным. - Поставив чашку, Жильбер вышел из кафе, сел в «фольксваген» и, развернувшись, въехал в гараж.

В гараже стояла тишина, лишь под потолком негромко жужжал вентилятор. Выйдя из машины, Жильбер набрал код и открыл ворота; затем, снова усевшись за руль, завел «фольксваген» в бокс. Выйдя из бокса, протянул руку к пульту. Однако нажать кнопку на пульте он не успел, за его спиной кто-то сказал негромко:

- Парень, поменьше движений. Стреляю без предупреждения.

В следующее мгновение Жильбер почувствовал, как ему в спину уперлось что-то твердое. Тут же перед ним появились еще два человека с наведенными на него пистолетами; оба были белые, один невысокий толстяк, второй верзила с крохотными глазками и лошадиной челюстью. Вглядевшись в толстяка, Жильбер вспомнил: это лицо, одутловато-круглое, с крохотной щеточкой усов, он видел в день, когда возвращался домой после освобождения Анри. Толстяк сидел за рулем обогнавшего его «БМВ».

- Развернуть и проверить, - сказал голос сзади.

Верзила, прижав ствол пистолета к животу Жильбера, толкнул его в плечо. Это заставило Жильбера повернуться, и он наконец увидел третьего. Оскалившись и изредка поправляя движением головы длинные волосы, этот третий смотрел на него сейчас, как смотрят на пустое место. Ну да, подумал Жильбер, все правильно. Это Барт. Тот самый Барг, которого ему так подробно описала Женевьев. Высокий, длинноволосый, мочка правого уха срезана.

Взяв Жильбера за волосы, Барт рывком задрал ему голову назад:

- Как самочувствие, черномазый? Понял, что влип?

Стараясь как можно естественней изобразить полную растерянность, Жильбер выдавил:

- Что вам от меня нужно? Что вы хотите?

Посмотрев на верзилу, Барт усмехнулся:

- Объясни ему, что нам нужно.

Жильбер был готов к удару, и все же страшной силы хук в живот, который нанес ему верзила, чуть не отключил его. Несколько секунд ему пришлось стоять, хватая ртом воздух и пытаясь прийти в себя. Мучительно хотелось согнуться, но Барт крепко держал его за волосы. Конечно, он мог вырваться, но вырываться именно сейчас в его планы не входило. Хуже всего было то, что низ грудной клетки и предреберье разрывала невыносимая ноющая боль.

Наконец, отпустив его волосы, Барт бросил толстяку:

- Проверь, что у него там есть.

Быстро прохлопав Жильбера по ногам, толстяк распахнул полу смокинга; увидев под ней подвешенную на ремнях кобуру, ловко вытащил «ЧЗ».

- Отлично. - сказал Барт. Прямо в десятку. Проверь-ка его.

Осмотрев пистолет со всех сторон, толстяк протянул оружие Баргу; взвесив «ЧЗ» на ладони, Барт усмехнулся:

- Ну что, вонючка черномазая? После этого будешь еще спрашивать, что нам от тебя нужно?

Жильбер промолчал. Спрягав в один карман куртки «ЧЗ», а в другой свой пистолет, Барт сказал:

- Постойте здесь, я подгоню машину. Если кто-то появится, засунем его туда.

Барт скрылся за колоннами. Прошло несколько секунд, зашумел мотор. Затем к боксу подкатил, тут же застыв, черный «БМВ».

Выйдя из машины, Барт остановился перед Жильбером. Вытянув руку, приподнял кулаком его подбородок:

- Зачем таскаешь с собой пушку?

- Я занимаюсь политикой…

- Политикой?

- Да, политикой, - повторил Жильбер. При этом он подумал: если они не найдут «байярд», приклеенный к левой части живота, у него останется крохотный шанс. Причем, как это ни парадоксально, если они будут продолжать его бить, этот шанс увеличится. Будто отвечая на его мысли, толстяк ударил его рукояткой пистолета по печени. Удар был мощным, правую сторону живота ожгла дикая боль, заставившая Жильбера согнуться.

- Слушай, нигер, не вешай лапшу на уши, - сказал толстяк. Я же видел тебя, паскуду, когда ты возвращался на своем «фольксвагене». После того как ты сдал наших легавым. Это политика?

Только бы они не нашли «байярд», подумал Жильбер. Они должны продолжать его бить, причем чем сильней они будут его бить, тем вероятней для него станет путь к спасению.

Снова ухватив рукой его волосы, Барт выпрямил его:

- Ответь: ты хочешь остаться в живых?

- Хочу… - Жильбер и на этот раз постарался придать голосу растерянно-испуганную интонацию.

- В таком случае объясни: через кого и как ты связан с легавыми?

- Но я не связан с ними… Я же сказал, я занимаюсь только политикой…

- Да ты сам был легавым, паскуда, - прошипел толстяк. Ребята нам все сказали.

- Подожди… - С силой дернув Жильбера за волосы, Барт улыбнулся. - Парень, если ты не скажешь, с кем и как ты связан в полиции, ты горько пожалеешь.

- Я ни с кем не связан в полиции… После того как я оттуда ушел, я целиком занялся политикой… Клянусь…

Усмехнувшись, Барт отпустил его волосы.

- Ладно, как хочешь. Ребята, всыпьте ему.

Верзила и толстяк били профессионально, рукоятками пистолетов и кулаками, выбирая наиболее болезненные места. Закрыв голову руками, Жильбер несколько мгновений пытался устоять под их ударами. Затем, почувствовав, как после одного из них хрустнуло ребро, упал, сразу постаравшись скорчиться. Тут же на него обрушились удары их ботинок. И все же, скрючившись, он ухитрился незаметно нащупать под майкой «байярд». Если бы они били его еще несколько секунд, от него наверняка осталось бы месиво. Однако его рука уже держала «байярд» за рукоятку, а палец плотно лег на курок. В момент, когда, охаживая его ногами, оба вошли в раж, Жильбер, закрывая одной рукой голову, резко повернулся. Сначала он выстрелил в живот верзиле, затем, перевалившись на спину, в грудь толстяка. Верзила рухнул сразу же, однако ставший второй мишенью толстяк, прежде чем получить пулю, успел-таки нажать курок. Ожгло левое плечо, но Жильбер, не обращая внимания на рану, вскочил и прижал ствол «байярда» к шее Барта. Все это произошло так быстро, что опешивший Барт не успел даже потянуться к карманам. Сейчас он стоял, напрягшись всем телом, хлопая глазами и судорожно двигая кадыком над высоко поднятым подбородком; задрать подбородок его поневоле заставил прижатый к шее пистолет. В тишине гаража было слышно, как слабо стонет верзила; с другой стороны, там, где лежал толстяк, не доносилось ни звука.

Жильбер чувствовал, как из раны в плече хлещет кровь и он с каждой секундой слабеет. Понимая, что Баргу эту слабость нельзя показывать ни в коем случае, он выдавил с угрозой:

- Подними руки.

Барт поднял руки; постояв, покосился в сторону Жильбера.

- Ладони на затылок, - сказал Жильбер.

Барг положил ладони на затылок. Если Барт придет в себя, он может предпринять попытку к сопротивлению, и тогда придется его убить. Но если он, Жильбер, убьет Барта и останется здесь один - он здесь же и загнется. Как нить дать. Просто истечет кровью. Взвесив все это, Жильбер прохрипел со злостью:

- Повернись спиной!

Барт послушно повернулся. Если раненая рука не будет меня слушаться, подумал Жильбер, я пропал. Но нет, левая рука его слушалась. Вытащив из карманов Барта «ЧЗ» и «смит-вессон», Жильбер бросил их на пол и двумя ударами ноги отшвырнул пистолеты в свой бокс. Затем еще двумя ударами ноги отбросил в том же направлении валявшиеся на полу пистолеты толстяка и верзилы. Затем набрал код на пульте, и ворота бокса закрылись. Почувствовав, что на душе стало спокойней, сказал: - Слушай, ты. Сейчас будешь делать, что я скажу. Если не будешь делать, что я скажу, я тебя пристрелю. Ты понял?

- Понял, - сказал Барт.

Так и есть, подумал Жильбер, он начинает приходить в себя. Впрочем, сейчас, когда он уже решил про себя, что делать дальше, это не имеет значения.

- Затаскивай этих двоих к себе в машину. По одному.

Повернув голову, Барт спросил:

- Это еще зачем?

- Выполняй, что тебе приказано. Быстро.

- Хорошо. - Шагнув к толстяку, Барт присел. Спросил, скосив глаза на Жильбера: - Куда их, на заднее сиденье?

- Да, на заднее сиденье. И быстро.

Открыв заднюю дверцу «БМВ», Барт с трудом втащил толстяка в машину. Судя по безвольно свисающим конечностям, тот был мертв. С не меньшим трудом Барт втащил туда же все еще постанывающего верзилу. Разместив толстяка и верзилу рядом на заднем сиденье, захлопнул дверцу. Спросил:

- Что дальше?

- Дальше подойди к левой передней дверце.

Подойдя к дверце для водителя, Барг вопросительно посмотрел на Жильбера:

- Дальше?

- Открой дверцу. И не вздумай делать других движений, иначе пристрелю.

Открыв дверцу, Барт застыл. Держа его на мушке, Жильбер сел на переднее сиденье справа. Открыв багажничек и убедившись, что там нет оружия, кивнул:

- Садись за руль.

Барт сел за руль.

- Включай мотор и выводи машину на улицу.

Включив мотор, Барт усмехнулся:

- Понятно. Хочешь, чтобы я отвез тебя, себя и их в полицию?

- Не твое дело. Выводи машину.

Подведя «БМВ» к выезду, Барт, ожидая, пока поднимутся ворота, на секунду притормозил.

- На другой стороне улицы есть кафе, - сказал Жильбер. Остановишь машину около него. Понял?

- Понял. Что, прямо около кафе?

- Прямо. Делай, что тебе говорят, не переспрашивай.

Покосившись на приставленный к его боку «байярд», Барт дал газ. Развернувшись, остановил «БМВ» около кафе. Помолчав, спросил:

- Я все правильно сделал?

- Правильно.

- Что я должен делать дальше?

Проклятье, подумал Жильбер, сейчас я не выдержу и отключусь прямо здесь, в машине. Надо продержаться хотя бы еще пару минут.

- Вот что… - Сказав это. Жильбер замолчал, чувствуя, что каждое слово дается ему с огромным трудом. - Не знаю, как тебя зовут, но запомни, хорошо запомни: если ты еще раз по какому-нибудь поводу ко мне приколешься, тебе придет конец. Ты понял меня?

- Понял, - сказал Барт.

- Сейчас я выйду. И попробуй только вздумай дать газ, когда я открою дверь. Получишь всю обойму. Уяснил?

- Уяснил. Я не уяснил только, что мне делать дальше, когда ты выйдешь.

- Как только я выйду, можешь уматывать. А сейчас застынь, понял? И отвернись от меня, на целую минуту отвернись, усек?

- Усек. - Барт отвернулся.

Левая рука совсем онемела, поэтому Жильбер вынужден был открыть дверцу правой, держащей «байярд». Выйдя на тротуар, прохрипел:

- Езжай, быстро!

«БМВ» сорвался с места. Следить за ним у Жильбера уже не было сил. Повернувшись, он увидел вход в кафе. Однако, чтобы туда войти, ему потребовалось сделать несколько совершенно вымотавших его усилий. Народу в кафе было много, но на него никто не обратил внимания - в основном все сидели за столиками. Стойка, если не считать сидящей на самом краю девушки с коктейлем, была пуста. Подсчитывавший выручку Луи с удивлением уставился на него:

- Жиль? Черт… - Только тут он заметил пистолет в руке Жильбера и стекающую с плеча кровь. Сказал, побледнев: - Черт, Жиль, что это с тобой?

- Ничего… - Привалившись к стойке и чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Жильбер выдохнул: - Луи, запомни, пожалуйста: Марсель Эрве, комиссар полиции… Запомнишь?

- Как, как? Марсель Эрве?

- Д-да… Марсель Эрве… Городская полиция… Позвони ему и скажи, что я… я… - Краем глаза Жильбер заметил: девушка, выпустив из губ соломинку, смотрит в их сторону. Позвони ему и скажи, что я… я…

Договорить он не смог, его неумолимо тянуло вниз. В конце концов он рухнул на стойку, сшибая кружки и стаканы. Затем все смолкло и наступила темнота.

Жильбер не мог разобрать слов, он лишь слышал женский голос. Этот голос плыл и шелестел где-то за ним, что-то кому-то объяснял. Лишь когда женский голос стих, Жильбер понял: одновременно с женщиной говорит мужчина. Через несколько секунд Жильбер узнал голос Марселя Эрве. Сделав над собой усилие, открыл глаза.

Он лежал в похожей на бокс больничной палате. Прямо над ним висела капельница. В дверях палаты стояли стройная молоденькая медсестра и Марсель; они негромко переговаривались.

- Значит, мадемуазель, я могу надеяться? - шепотом сказал Марсель.

- Надеяться вы можете, но учтите, пациент потерял около двух литров крови. Ему сделали три операции. Он еще очень слаб.

Черт, все дело в Барте, вспомнил наконец Жильбер. Конечно. На него напал Барт со своими людьми. Именно поэтому он сейчас здесь, в больнице. Он же в свою очередь убил одного из людей Барта, а второго тяжело ранил, если тоже не убил. Марсель здесь. Значит, Луи Аржерон выполнил его просьбу. И позвонил в Сите.

- О, мадемуазель, я все понимаю, - сказал Марсель. - Но мне очень нужно с ним поговорить. Очень. - В этот момент, увидев, что Жильбер открыл глаза, он поднял руку: - Черт, сестричка, смотрите, похоже, он пришел в себя.

Вытеснив Марселя за дверь, сестра прикрыла створку. Присела на край кровати. Улыбнулась:

- Добрый день, месье. Как вы себя чувствуете?

- Хорошо. - Сказав это, Жильбер понял: каждое слово будет ему даваться с огромным трудом. - Где я?

- В госпитале Святого Франциска.

- Давно?

- Третий день. Вас привезли позавчера.

- Что со мной? Я потерял много крови?

- Вы потеряли много крови, кроме того, у вас сильно повреждена грудная клетка. У вас сломано три ребра, и вам придется подождать, пока они срастутся. - Улыбнувшись ангельской улыбкой, сестра поинтересовалась: - Вы что-нибудь хотите?

- Хочу. Я очень хотел бы поговорить с этим человеком, которого вы только что выставили за дверь.

- О, месье… - Сестра на секунду закрыла глаза. - Боюсь, вы еще слишком слабы для разговора.

- Вы ошибаетесь. Я вполне сносно себя чувствую.

- Месье, поверьте мне, вам нужно поберечь силы.

- Я их поберегу, но, сестричка, мне действительно очень нужно с ним поговорить.

- Вы знаете, что это комиссар полиции?

- Знаю.

- Хорошо. Но учтите, на разговор я даю вам не больше пяти минут. Помните об этом.

- Обязательно буду помнить.

Пропустив в палату Марселя, сестра ушла. Усевшись на кровати, Эрве с полминуты разглядывал Жильбера. Затем спросил так, будто продолжал многочасовой разговор:

- Это был Барт, я угадал?

- Угадал. Интересно только, как ты сообразил, что это был Барт?

- Да уж сообразил.

- Неужели Барт заявил в полицию?

- Барт - в полицию? Окстись. Барт никогда в жизни ни о чем не будет заявлять в полицию. Просто человек, который позвонил мне по твоей просьбе, сказал, что ты вывалился из черного «БМВ». По этому «БМВ» я и понял, что это был Барт.

- Этот человек, он что - сразу тебе позвонил?

- Сразу. Я успел предупредить дежурную часть, что беру происшествие на себя. Вообще этот твой приятель, Аржерон, оказался порядочным человеком, он спрятал твой «байярд». А затем передал его мне. Как я понял, ты успел пару раз из него пальнуть?

- Успел.

- Я пересчитал патроны, ну и… - Усмехнувшись, Марсель тронул ладонью щеку Жильбера: Малыш, я даже не спросил, как ты себя чувствуешь. Ты в порядке?

- Если не считать, что по мне будто десять бочек проехалось, - в порядке.

- Ничего, оклемаешься, ты парень крепкий.

- Надеюсь.

- Где они тебя прижучили?

- В гараже моего дома.

- Много их было?

- Трое, считая Барта. Пришлось стрелять.

- Попал?

- Попал. Одного я кокнул сразу, второй, когда Барт их увозил, еще стонал. Я заставил Барга погрузить их в машину. А заодно погрузился сам, иначе запросто мог отдать концы прямо там, в гараже.

- И что же Барту было от тебя нужно, если он так расстарался?

- Я расколол одного из похитителей Дюбуа, ну и… Мне кажется, Барт об этом узнал. Хотя понятия не имею, как именно он смог это сделать.

- То, что ты его расколол, Барта почему-то не устраивало?

- Угадал. Тот парнишка, похититель, признался, что наводку на это похищение им дал Ланглуа.

- Ценное признание.

- Очень ценное. Особенно если учесть, что это признание мне удалось записать на пленку.

- Если это так, для Ланглуа это гроб.

- Именно. Но узнать об этой пленке Барт мог только с помощью сверхъестественных сил. Об этой пленке знал только я, а теперь знаем только мы с тобой. Признание того парня я записал втихую. Я держал магнитофон в кармане, и все. Понимаешь?

Помолчав, Марсель сказал:

- Действительно, странно. Впрочем, Барт тертый мужик. Он запросто мог об этом догадаться. Зная, что ты работал в полиции, он мог просто-напросто предположить, что ты незаметно включил магнитофон.

В палате наступила тишина. Наконец Марсель сказал:

- Вот что, малыш, по-моему, тебя надо отсюда увозить.

- Увозить? Куда? - При одной мысли о перевозке Жильберу стало плохо.

- В другую больницу. Сюда запросто может заявиться Барт, чтобы попытаться выудить у тебя эту пленку. Или просто узнать у тебя, кто и что ты. И чем ты дышишь.

Такой слабости, какую он испытывает сейчас, подумал Жильбер, он не испытывал еще никогда. Но отдать концы в лапах людей Барта - хуже не придумаешь. Помолчав, он сказал:

- Если Барт решил бы сюда прийти, он бы давно уже эго сделал. Ведь я лежу здесь уже третий день.

- Третий день самое время, чтобы узнать, в какой именно больнице и в каком отделении ты лежишь. Нет, малыш, тебя нужно увозить. Конечно, я мог бы добиться, чтобы около тебя выставили полицейский пост. Но очень боюсь, что это сразу же наведет на тебя Ланглуа.

- Не нужно никакого полицейского поста, - сказал Жильбер.

- Не нужно? - переспросил Марсель.

- Не нужно. Если ты в самом деле боишься, что сюда придет Барт, запиши телефон. - Продиктовав телефон и подождав, пока Марсель его запишет, Жильбер продолжил: - Спросишь Шарля Секо, это мой друг. Ты можешь ему полностью доверять.

Прошло несколько секунд, и он увидел Марселя, склонившегося к нему почти вплотную.

- Жиль, что с тобой? - встревоженно спросил Эрве.

- Ничего. Наверное, я просто хочу спать. И вот еще что, Марс. Попроси зайти сюда, ко мне в больницу, Пикара.

- Пикара? Нашего папу Пикара?

- Да, Пикара.

- Хорошо, попрошу.

- Спасибо, Марс… - еле выговорил Жильбер. Марсель что-то сказал ему в ответ, но что именно, Жильбер уже не слышал, он спал.

Убедившись, что Жильбер спит, Марсель вышел из палаты. При его появлении сидящая за столиком сестра, улыбнувшись, спросила:

- Ну как?

- Скажите, как называется это ваше отделение?

- Это четвертый послеоперационный блок третьего хирургического отделения.

- Сейчас у вас много больных?

- Трое, правда, мы ждем еще двоих.

- И вы одна на весь блок?

- Кроме меня, здесь есть еще санитарка.

- И все?

- Этого вполне хватает. Потом, кроме нас, сюда два раза в день приходит дежурный врач.

Пройдясь по коридору, Марсель заглянул в нишу, в которой стояли пустые каталки:

- А это что?

- Бокс для пустых каталок.

- Кстати, сестричка, как вас зовут?

- Патрис.

- Очень приятно, меня вы можете звать просто Марсель. Патрис, вы не объясните, что нужно сделать посетителю, чтобы попасть к больному?

- Попасть к больному? Это довольно сложно, посторонних сюда не пускают.

- Но если он все-таки захочет пройти? И, скажем, у него есть разрешение от вашего начальства?

- Ну… тогда он обращается к дежурной по отделению. Она, узнав, кого этот человек хочет видеть, звонит мне. Если я уверена, что больной готов к встрече, я разрешаю ненадолго пропустить посетителя. При этом дополнительно я обязательно консультируюсь по телефону с дежурным врачом.

- И посетитель может проходить?

- Может, но, повторяю, только если разрешит дежурный врач.

- Спасибо. Патрис, вы просто прелесть. Скажите, я могу позвонить по вашему телефону? - Улыбнувшись сестре, Марсель снял трубку. Набрав продиктованный Жильбером номер и услышав мужской голос, сказал:

- Простите, можно месье Шарля Секо?

- Это Шарль Секо.

- Добрый день, месье Секо, с вами говорит друг Жильбера Ткела.

- О… - Голос забористо выругался. - Вы друг Жильбера Ткела?

- Да. Меня зовут Марсель.

- Черт, дьявольщина, а где он? - Помолчав, голос добавил: - Простите, месье Марсель, но что случилось с Жильбером? Я знаю, его забрала «скорая помощь». После этого я обзвонил все больницы, но так и не выяснил, где он.

- Он попал в передрягу, лежит в госпитале Святого Франциска, сейчас все самое страшное позади. Однако нужно, чтобы кто-то постоянно находился с ним рядом.

- Рядом в каком смысле?

- Рядом с его палатой. Понимаете?

- Пожалуй. - Помолчав, голос добавил: - Да, пожалуй, я вас понял. Я захвачу товарища, ну и… мы будем минут через двадцать. Ждите.

Минут через двадцать с небольшим дверь лифта открылась, и из нее вышел африканец. На вид ему было около тридцати пяти лет. Вид у него был внушительный; он был примерно на голову выше Марселя и раза в полтора шире его в плечах. Одет он был в куртку и джинсы, на его плечи, как и на плечи Марселя, был наброшен белый халат. Кивнув сестре и крепко пожав протянутую Марселем руку, африканец сказал:

- Я приехал с товарищем, он остался внизу около дежурной по отделению. Где Жиль? Можно на него хотя бы взглянуть?

Марсель посмотрел на медсестру:

- Здесь все решает эта очаровательная девушка.

- Я только краешком глаза, - сказал Шарль. - Взгляну и сразу же отойду, клянусь.

Патрис встала.

- Хорошо, месье, пойдемте.

Подойдя вместе с Марселем и Шарлем к палате, Патрис чуть приоткрыла дверь. Несколько секунд Шарль рассматривал Жильбера. Наконец сказал:

- Действительно, глядя на него, можно поверить, что он потерял много крови.

- Он потерял много крови, но он поправится, - сказала Патрис. - Особенно если мы с вами не будем его беспокоить.

Несколько раз обойдя коридор и осмотрев все, что можно было осмотреть, Шарль спросил у сестры:

- Мадемуазель, в вашей больнице работают африканцы?

- Работают. У нас довольно много африканцев.

- Как, на ваш взгляд, меня можно принять сейчас за служащего больницы?

- О, месье… - Сестра широко улыбнулась. Вы шутите. Но, в общем, можно. Правда, для полноты впечатления вам не хватает белой шапочки. Достав из ящика белую шапочку, протянула ее Шарлю. - Шарль надел шапочку, и сестра кивнула: - Знаете, вам очень идет. Вас можно даже принять за ассистента.

- Я польщен. Спасибо, сестричка. Еще одна просьба: вы могли бы позвонить по вашему телефону вниз, дежурной по отделению, и попросить, чтобы она подозвала к трубке моего друга?

- Месье, это служебный телефон. Боюсь, буду вынуждена вам отказать.

Шарль приложил руку к сердцу. Вздохнув, сестра набрала номер.

- Иветт, это я. Слушай, Иветт, там около тебя должен сидеть один человек… Уже берет трубку?

Взяв трубку, Шарль сказал:

- Франсуа, малыш, тут выяснилось, что дело серьезное. Устройся там капитально. Примостись около дежурной и, главное, надень халат и белую шапочку. Да, ты все правильно понял, халат и белую шапочку. И сиди там. Если вдруг что-то заметишь, сразу звони сюда, наверх.

Во время этого разговора сестра во все глаза смотрела на Шарля. Когда же, положив трубку, Шарль изобразил вежливый поклон и сел в кресло, она, демонстративно вздохнув, раскрыла журнал и принялась что-то переписывать.

Примерно в течение часа после этого Шарль, прикрыв глаза, сидел в своем кресле неподвижно. Марсель, устроившись в кресле по соседству, тоже молчал. Сестра, занимавшаяся в основном ответами на телефонные звонки и записями в журнал, в конце концов перестала обращать на них внимание.

После одного из звонков, сняв трубку, сестра сказала:

- Но, месье, это служебный телефон. - Выслушав что-то, протянула трубку Шарлю: Месье, вас. Ваш приятель говорит, что это очень важно.

Взяв трубку, Шарль несколько секунд молчал, слушая, что ему говорят. Наконец сказал:

- Сколько, ты говоришь? Три человека? Врач и два санитара? А что они хотят? Забрать его на переливание крови? - Прикрыв мембрану, посмотрел на сестру: - Мой друг, который лежит у вас, он что, нуждается в переливании крови?

- Вообще-то нет. - Сестра продолжала писать.

- Точно нет?

- Месье… Сестра посмотрела на Шарля. - Господи, в чем дело?

- Простите, мадемуазель, ни в чем. - Шарль убрал ладонь с мембраны: Франсуа, не нужно никого тормозить. Подожди, пока они поднимутся на лифте, затем вызови этот же лифт и поднимайся сам. Но в полной готовности, ты понял? Все, мне некогда. Положив трубку, спросил у сестры: - Сестричка, сколько нужно, чтобы подняться сюда на лифте от окошечка дежурной по отделению?

- Минут десять. Месье, я ничего не понимаю…

- Сестричка, у нас сейчас нет ни секунды свободного времени. Месье Марсель, Франсуа никогда не ошибается, у него безошибочное чутье. Боюсь, это они.

- Вы уверены?

- Уверен. Мне кажется, сестра пока может остаться. А вот вам нужно спрятаться. Вот сюда, например. - Шарль приоткрыл штору, за которой оказалась ниша с пустыми каталками. - Если они вас увидят, они могут вас узнать. И заподозрить неладное.

Шарль прав, подумал Марсель, лучшее, что он может сейчас сделать, как можно скорей спрятаться.

- Сестричка, вы ведь по идее должны знать врача, который может забрать моего друга на переливание крови? - спросил Шарль.

- Конечно. Но месье, объясните же наконец…

- Все объясню потом, сначала выслушайте меня. Значит, сестричка, как только здесь появятся этот врач и два санитара, сразу же дайте мне понять, что вы их хорошо знаете. Назовите их по именам, по должности и так далее. Вы поняли?

- Ну… да. Но, месье…

- Подождите. Если же окажется, что эти три человека вам незнакомы и вы, естественно, назвать их имен не сможете, я сразу же пойму, что дело нечисто. И скажу вам… - Шарль потер щеку. - Что же вам сказать… Ага, вот. Я скажу: «Сестра, дайте господам пустую каталку». После этого вы зайдете за штору.

- Но, месье, объясните же мне, наконец…

- Сестричка, объяснять уже поздно. Они вот-вот здесь появятся.

Скользнув за штору, Марсель встал так, чтобы видеть стол, за которым сидела сестра. Кроме этого стола в щелку между двумя портьерами он мог видеть сейчас еще и развалившегося в кресле Шарля, а также выход из лифта. В том, что направляющиеся сюда врач и два санитара обязательно окажутся посланниками Барта, Марсель убежден не был и все же на всякий случай достал из спрятанной под мышкой кобуры пистолет.

Картина, открывавшаяся ему сейчас из-за шторы, была самой обыденной: сестра продолжала что-то писать, Шарль сидел в кресле, почесывая правой рукой левый бок; затем, закончив это занятие, африканец застыл, прикрыв глаза.

Наконец из открывшейся двери лифта вышли три человека в белых халатах и белых шапочках. Двое из них, верзилы с ничего не выражающими лицами, сразу же напомнили Марселю уголовную картотеку.

Невысокий курчавый брюнет, вышедший первым, сказал, вежливо улыбнувшись:

- Я доктор Сюрье, работаю здесь всего третий день. Доктор Эммануэль попросил меня забрать одного из его пациентов на переливание, вот я и откликнулся на его просьбу. Выписал в диспетчерской направление и пришел к вам.

- Доктор Эммануэль мне не звонил. - Сестра помолчала. А кого из пациентов он просил забрать?

- Сейчас… - Сюрье взглянул на бумажку, которую держал в руках. - В направлении написано… Ткела… Ткела… Есть у вас такой?

- Есть.

- Во избежание проколов доктор Эммануэль попросил также передать вам вот эту записку. Сюрье протянул сестре сложенный вчетверо листок. Все насчет того же пациента.

Пробежав глазами записку, сестра, будто решив окончательно все испортить, посмотрела на Шарля:

- Месье, в этой записке доктор Эммануэль просит передать доктору Сюрье пациента Ткела. Чтобы тот отвез его на переливание крови.

- Так передайте, - сказал Шарль. - Возьмите пустую каталку и дайте ее доктору Сюрье.

Прикрыв ладонью рот, Шарль сделал вид, что сдерживает зевоту. Выйдя из-за стола, сестра зашла за штору. Марсель едва успел отодвинуть ее в глубину ниши, как Шарль встал. В руках он держал малогабаритный автомат «узи». В глазах доктора Сюрье отразилось неподдельное изумление. На секунду он обернулся к санитарам; те смотрели на него довольно выразительно.

- Ну-ка, ребятки, давайте лапки кверху, - сказал Шарль. - Давайте, давайте. И вы двое, у двери, тоже. Быстро. Парни, я ведь всего-навсего прошу поднять руки. Если вы в самом деле приехали за пациентом, поднимите ненадолго руки. Я вас проверю, и можете продолжать заниматься своим делом. - Заметив, что один из санитаров начал незаметно поворачиваться боком, крикнул: - Еще движение, и стреляю! Поднимайте лапки. И никаких неоправданных шевелений, вздрагиваний, движений руками и тому подобного. Сразу же открываю огонь. Сначала по ногам.

С этими словами совпала вспышка лампочки у дверей лифта. Двери открылись; из них вышел африканец лет двадцати в белом халате и белой шапочке. В руках, так же как и Шарль, он держал автомат «узи». Внимательно осмотрев троицу, вошедший сказал, обращаясь к «санитарам»:

- Ну-ка вы, козлы, быстро лицами к стене. Я с вами чикаться не буду. Руки за голову!

Двое положили ладони на затылок; африканец, обыскав их, довольно быстро извлек из карманов их халатов два «вальтера». Показал Шарлю:

- Две бандуры. - Сказано это было таким тоном, будто приятель Шарля делился мнением о хорошей погоде.

- Больше ничего нет? - Шарль говорил примерно таким же тоном.

- Больше ничего.

- Обыщи третьего.

Обыскав «доктора Сюрье», молодой африканец достал из его кармана «беретту». Спросил:

- Что мне делать с пушками?

- Разряди. - Шарль продолжал напряженно следить за троицей. - И отдай им.

- Им? - Вошедший удивленно посмотрел на Шарля. - Но…

- Сказано, разряди и отдай.

- Как скажешь. - Зажав «узи» между колен, приятель Шарля ловко разрядил три пистолета. Вздохнул: - А маслята[7]?

- Маслята возьми себе.

Ссыпав патроны себе в карман, вошедший вернул пистолеты их владельцам. Посмотрел на Шарля:

- Что дальше?

Помолчав, Шарль сказал:

- Слушайте вы, гниды. Если вы еще раз сунетесь сюда, клянусь, я наплюю на все и размажу ваши кишки по этим стенам, вы поняли?

Ответа не последовало. Помолчав, Шарль кивнул:

- Выведи их до выхода из корпуса. Потом возвращайся на свое место и сиди там, где сидел раньше.

Пропустив троицу в кабину, приятель Шарля вошел следом. После того как двери закрылись и сигнальная лампочка погасла, Шарль спрятал «узи» под халат. Марсель посмотрел на стоящую рядом сестру. Глядя на него широко раскрытыми глазами, она выдавила:

- Господин комиссар… Что… Что это такое было? Кто они?

- Патрис, я сам бы дорого дал, чтобы выяснить, кто они. Ясно одно: они хотели похитить моего друга и вашего пациента, Жильбера Ткела.

- Но… но… но зачем он им нужен? И… и… ведь доктор Эммануэль в самом деле написал мне записку? Значит, что, он… он с ними?

- Скорей всего записка подделана. Так же, как и подпись. Вообще, кто он такой, этот доктор Эммануэль?

- Врач нашего отделения. Сегодня он как раз дежурит.

- Значит, записка наверняка подделана. Впрочем, вы можете легко это выяснить, если ему позвоните. Вы можете ему позвонить?

- Конечно. - Сестра нервно облизала губы. Конечно, я могу ему позвонить.

Так позвоните. Прямо сейчас.

Сняв трубку, сестра набрала номер.

Алло, кто это? Аннабель, ты? Привет, это Патрис. Слушай, там нет доктора Эммануэля? Позови его, пожалуйста. - Подождав, выдавила: - Доктор Эммануэль, простите, что беспокою, это сестра Дюрок из четвертого блока. Нет, все в порядке, просто я хотела узнать: вы назначали сегодня повторное переливание крови пациенту Ткела? Ну… да, да, доктор Эммануэль. Африканец, из второй палаты. - Помолчав, выразительно посмотрела на Марселя. - Нет? Нет, нет, доктор Эммануэль, я сама это прекрасно знаю. Скажите, а вы знаете такого доктора Сюрье? Первый раз слышите? О, нет, доктор Эммануэль, я сама вам потом все объясню. Да нет, просто, наверное, произошла какая-то ошибка. В блоке все в порядке. Да, сыворотку ввела. Хорошо, доктор Эммануэль. Хорошо. Еще раз простите, что вас побеспокоила.

Положив трубку, сестра села на стул. Сказала еле слышно:

- Господи, что же это такое происходит… Господин комиссар, что мне теперь делать? Я ведь должна сообщить о случившемся начальству.

- Конечно. И прежде всего вы должны сообщить о случившемся доктору Эммануэлю. Мы же с месье Шарлем полностью подтвердим ваш рассказ.

- Да? - Сестра посмотрела на Марселя. Но… но… но вдруг они снова придут?

- Не придут. Мне кажется, после того, как их встретил месье Шарль, они сюда больше не сунутся. А на случай, если они все же рискнут сунуться, мы с месье Шарлем будем здесь дежурить. По очереди. Кроме того, убежден, уже к вечеру сюда будет поставлен полицейский пост.

Опустив на тумбочку рядом с кроватью Жильбера поднос, на котором дымилась чашка с бульоном и стояла тарелка с гренками, сестра улыбнулась:

- Доброе утро, месье Ткела. Как вы себя чувствуете?

- Прекрасно.

- Хотите есть?

- Даже не знаю. Кажется, впервые за все время пребывания в больнице он ощущал нечто напоминающее прилив сил. И главное, сейчас он действительно хотел есть. Что ж, подумал он, все же это какой-никакой, а прогресс. Посмотрел наверх, на стойку от капельницы - пусто.

- Куда это вы смотрите? - спросила сестра.

- Туда, где должна быть капельница.

- Капельницу сняли. Я принесла вам крепкого бульона и гренок.

Крепкого бульона и гренок. Значит, впервые за последние шесть или семь дней он сможет нормально поесть. Пока, с того самого момента, когда он пришел в себя, он ощущал только одно: слабость. Изматывающую, непреоборимую слабость. Он помнил, что в эти два или три последних дня к нему поочередно заглядывали то Марсель, то Шарль; Марсель рассказал о пытавшихся его увезти людях Барта, а также о том, как их отшили Шарль и Франсуа. Шарль сообщил, что около его палаты установлен постоянный полицейский пост, присутствие которого не мешает тем не менее круглосуточному дежурству активистов партии Омегву. Все остальное, о чем ему рассказывали в эти дни Марсель и Шарль, из-за чудовищной слабости, которую он все это время испытывал, из его памяти улетучилось.

Заметив его взгляд, сестра улыбнулась:

- Поешьте. Через полчасика я к вам загляну. А пока поешьте. Спокойно, хорошо поешьте. Ну, мссье Ткела?

- Спасибо, сестренка. Вообще, какой день я здесь лежу? Седьмой?

- Шестой. Всего шестой день, но уже ясно, что вы на пути к выздоровлению.

- Да?

- Да. Поздравляю вас, месье Ткела, у вас очень крепкий организм.

Заметив стоящий на подоконнике огромный букет роз, Жильбер спросил:

- А розы откуда?

- Розы в вашу палату попросила поставить одна очень красивая дама.

- Дама? - Жильбер покачал головой. Что за дама?

- Не знаю. Знаю только, что она прекрасно воспитана и прекрасно одета.

- Она… африканка?

- Африканка.

Проклятье, подумал Жильбер, может быть, это Нгала. Во всяком случае, образ, нарисованный в его воображении словами сестры, был копией Нгалы.

- Эта дама назвала себя?

- Нет. Просто сказала, чтобы я поставила в вашу палату этот букет. И сразу ушла.

- Давно она приходила?

- Сегодня рано утром.

- Черт… - вырвалось у Жильбера.

- Месье Ткела… - Сестра покачала головой. - Месье Ткела, не переживайте. Судя по поведению этой дамы, она собиралась прийти к вам еще раз. Она довольно подробно расспросила, когда пускают к больным, что можно приносить и так далее.

- Простите, сестричка, что я выругался.

Ничего страшного. Знаете, месье Ткела, мой вам совет: сейчас, когда вы начали выздоравливать, не думайте ни о чем.

- О… - Жильбер улыбнулся. - Думаете, это так легко?

- Знаю, что это нелегко. И все же постарайтесь. Лично вам, месье Ткела, я позволю думать о чем-то лишь тогда, когда вы окончательно восстановите силы. А сейчас поешьте.

- Сестричка, спасибо. - Жильбер пригнулся к чашке с бульоном. - Какой запах! Пожалуй, вы правы, я поем.

- Может, подложить вам под голову еще одну подушку?

- Да, если можно.

Подложив ему под голову подушку, сестра ушла. Взявшись за бульон и гренки, Жильбер сам не заметил, как через минуту от них ничего не осталось. Затем, откинувшись на подушках и глядя в открытое окно, за которым чувствовался прогретый майский воздух, вдруг понял: он ощущает себя сейчас на верху блаженства. Он впервые чувствует сытость - нормальную сытость нормального человека. Это значит, что он в самом деле начинает выздоравливать. Конечно, от того, что теперь к его заботам прибавится еще и Барт, ему легче не станет. Но ведь в жизни он справлялся и не с такими, как Барт. Черт с ним, с Бартом, главное, он выздоравливает. Если же вдруг выяснится, что розы в самом деле принесла Нгала, его выздоровление, он это хорошо знает, пойдет в два раза быстрее.

Жильбер продолжал смотреть в окно и не заметил, как в палату вошла сестра. Взяв поднос, сказала:

- Месье Ткела, к вам пришел человек, назвавшийся комиссаром Пикаром. Кстати, этот комиссар Пикар принес вам фрукты.

- Фрукты?

- Да, ранние фрукты, груши и виноград. Особенно увлекаться фруктами я вам не советую. Но одну небольшую грушу вы вполне можете сейчас съесть.

- Спасибо, сестричка. Скажите комиссару Пикару, что я буду очень рад его видеть. Пусть входит.

Войдя в палату, комиссар Пикар растерянно огляделся, так, будто не мог понять, куда он может деть сумку с фруктами, которую держал в руках.

- Жиль, мальчик мой, для чего ты вообще вытащил меня из отдела? Недовольно посмотрев на Жильбера, Пикар поставил наконец сумку на подоконник, рядом с розами. Я сяду на этот табурет?

- Конечно, патрон. Спасибо, что пришли. И спасибо за фрукты.

- Ладно тебе. Усевшись на табурет. Пикар раздраженно потер нос. - Фрукты ерунда. Что же насчет прийти, меня уговорил Марсель Эрве. Как он сказал, ты очень хотел меня повидать. Это так?

- Так, патрон. Я действительно очень хотел вас повидать.

Несколько секунд оба молчали. Комиссар Пикар был полным, страдающим одышкой человеком с темными отечными мешочками под глазами. Когда-то у Жильбера были с Пикаром совсем неплохие отношения. Вообще Жильбер знал, что его бывший патрон, несмотря на одышку, солидное брюшко и близорукость, отличный полицейский. Однако, судя по всему, в последнее время Пикар в связи с возрастом изменил свои взгляды на безупречную службу на ниве правопорядка, и теперь, после общения с Марселем и Женевьев, Жильбер знал точно: если Пикара и могло сейчас что-то интересовать всерьез, то только одно игра на скачках.

- Ладно, малыш, вздохнул наконец Пикар. - Сразу скажу: прежде, чем прийти к тебе, я всерьез переговорил с Марселем. Спасибо.

- За что?

- За то, что и ты, и Эрве без всякого сомнения установили: я никоим образом не связан с Сен-Клу и его шайкой. Спасибо, что вы с Марсом хоть немного, но все же меня понимаете.

Патрон, перестаньте. В том, что вы никак не можете быть связаны с Сен-Клу и его шайкой, я был убежден с самого начала. Я слишком хорошо вас знаю.

Тронув Жильбера за руку, Пикар усмехнулся:

- Спасибо, Жиль. Что, малыш, как я понял, тебя можно поздравить?

- Поздравить с чем?

- С тем, что у тебя есть неопровержимые доказательства, что Ланглуа закуплен Сен-Клу?

- У меня?

- Да, у тебя. Правда, я не знаю, что это за доказательства. Но убежден: они у тебя есть.

Выдержав взгляд Пикара, Жильбер улыбнулся:

- Черт, патрон… От вас ничего не скроешь.

- Ладно, малыш. Ты ведь знаешь, старик Пикар уже не тот, и все же до полного маразма ему еще далеко. - Достав из кармана сигару, Пикар понюхал ее. Снова спрятал в карман. - Только пойми, Жиль: все эти детали меня давно уже не волнуют.

- Не волнуют?

- Конечно. До отставки мне осталось восемь месяцев. Вдумайся только в эту цифру: восемь. Восемь коротких месяцев, после которых все. Адью, полиция. Как говорится, чао, с приветом. Все эти Ланглуа, Сен-Клу и прочие не будут меня уже касаться никаким боком. Господи, с каким наслаждением я пошлю все это к дьяволу.

Помолчав, Пикар огляделся. Сказал со вздохом:

- Малыш, у тебя здесь совсем неплохо. Чистота, все удобства. Красотка сестра. Цветы. Интересно, кто их принес? Марсель?

- К счастью, нет.

- Ладно, я шучу. - Пикар снова достал сигару. - Давай выкладывай, зачем ты меня позвал. Ну? - Не выдержав, Пикар встал, подошел к открытому окну. Чиркнул спичкой и с наслаждением закурил. Подождав, пока он сделает несколько затяжек, Жильбер усмехнулся:

- Что ж, патрон, выдам вам страшную тайну. Я позвал вас, чтобы сделать подарок.

- Подарок? - Пикар покосился в сторону Жильбера. - Что-нибудь вроде портсигара с надписью, да, малыш?

- Патрон, если вы считаете, что я шучу, вы ошибаетесь.

- Тогда не пудри мне мозги. На кой ляд я тебе нужен, что ты даже готов ублажить меня подарком?

- На тот, что ваш отдел портит нервы близкому мне человеку. Вешает на него всех чертей, при вашем попустительстве.

- Мой отдел?

- Именно. Если точнее, патрон, это делает Ланглуа.

- Ланглуа? Пикар помолчал. - И что же это за человек?

- Жокей Анри Дюбуа. Сначала его допрашивали с пристрастием, потом необоснованно заваливали повестками на допросы. Наконец, похитили.

- При чем здесь похитили?

- При том, что я знаю точно: здесь не обошлось без корректировки Ланглуа.

- Черт… - Помедлив, Пикар положил сигару на край подоконника. - Ну, во-первых, начнем с того, что я и понятия не имел, что этот жокей является близким тебе человеком. Потом, насчет похищения, думаю, ты перебрал.

- Отнюдь. Так вот, с Ланглуа, с этой вонючкой, продавшей с потрохами не только служебную тайну, но и поставившей под удар жизни своих товарищей, у меня свои счеты.

- Д-да? - выдавил Пикар. - Понятно. Ну да, я помню, вы всегда не любили друг друга.

- Не любили, но сейчас дело не в этом. От вас, дорогой патрон, мне нужно одно: чтобы вы не мешали мне в моей борьбе с Ланглуа. Только лишь. Именно на этот случай я и хочу преподнести вам подарок.

Подняв сигару, Пикар посмотрел ее на свет. Снова положил на подоконник.

- Ладно, давай выкладывай, что за подарок. Не мучь.

- Сейчас. Вы ведь знаете, что через считанные дни будет разыграно Парижское Дерби?

Пожевав губами, Пикар медленно повернулся к Жильберу. Подойдя, сел на табурет. Сказал, качнувшись на нем несколько раз:

- Дерби? Конечно. Интересно только, что ты хочешь сообщить мне насчет Дерби?

- Я хочу назвать вам темную лошадь. Которая, возможно, придет первой.

Неожиданно Пикар беззащитно моргнул. Было ясно: налет безразличия, который он на себя напускал все это время, сдуло как ветром.

- Темную лошадь? Которая придет первой?

- Именно.

- Слушай, мальчик мой, если ты шутишь, это плохие шутки.

- Я не шучу.

- Вот и я думаю, вроде непохоже. Не станешь же ты подсовывать мне фуфло.

- Никакого фуфла, патрон. Конечно, гарантии, что эта лошадь придет первой, у меня нет. Но я знаю точно: эта лошадь затемнена. Причем, если можно так выразиться, серьезно затемнена.

Довольно долго Пикар разглядывал Жильбера. Наконец сказал:

- Откуда ты это знаешь?

- Неважно. Если хотите, я назову вам эту лошадь, но в обмен вы должны пообещать, что не будете мешать моей борьбе с Ланглуа.

Хлопнув себя по коленям, Пикар воскликнул:

- Да я и так не буду тебе мешать. Вообще, на кой дьявол мне сдался этот Ланглуа? Ты прав, иногда он мне подкидывает что-то насчет лошадей и жокеев. Но отношение у меня к нему примерно такое же, как у тебя. К тому же повторяю: я ухожу на пенсию и мне на все плевать. Давай называй лошадь.

- Но до пенсии вы мне мешать не будете? Обещаете? - Обещаю. Давай выкладывай, какая еще там темная лошадь? Ну?

- Подождите, патрон. У меня есть еще одно условие. - Жильбер, не вытягивай из меня жилы. - Достав платок, Пикар раздраженно промокнул шею и лоб. - Не играй на нервах. Какое еще там условие?

- Вы не только никому не расскажете, вы не пророните ни слова о том, что я вам сейчас сообщу. Никому об этом даже не намекнете.

- Жиль, неужели я выгляжу болваном? Нашел идиота, который выдаст темную лошадь накануне Дерби. Конечно, я никому ничего не скажу.

- Хорошо. - Изобразив секундное колебание, Жильбер сказал бесстрастно: - Гугенотка.

Покусав большой палец, Пикар воззрился на него:

- Гугенотка? Ты имеешь в виду кобылу, на которой поскачет старший Дюбуа?

- Именно.

Оставив наконец палец в покое, Пикар подошел к окну. Сплюнул:

- Не верю. Это фуфель. По силе Гугенотка на порядок отстает от фаворитов.

- Тем не менее она вполне может взять Дерби.

- Ерунда. Я видел ее в призе сравнения, она пришла второй. Нет, этого не может быть. Прости, мой мальчик, но тот, кто тебе это сказал, просто-напросто тебя кинул.

- Патрон, мне никто ничего не говорил. Просто я могу гарантировать: эта лошадь глубоко затемнена. Очень глубоко.

- Что, тебе об этом сообщили твои Дюбуа?

- Не Дюбуа. Ведь именно они ее и затемняют. Да и я с ними на эту тему даже не разговаривал.

- Тогда откуда ты это знаешь? Ведь, насколько я тебя знаю, ты довольно далек от скачек.

- Теперь, когда в кругу моих проблем поневоле оказался Анри Дюбуа, не так уж и далек. Но дело даже не в этом.

- Так в чем же?

- В том, патрон, что к этому выводу меня привел ряд фактов.

- Каких?

- Неважно. Это секреты, причем секреты не мои. Так или иначе я твердо знаю, что Гугенотка затемнена. И решил, что в обмен на терпимое ко мне отношение могу сделать вам этот подарок.

Пикар застыл; судя по всему, он был занят сейчас какими-то сложными расчетами. Наконец сказал, выйдя из столбняка:

- Хорошо, Жиль, допустим, я тебе верю. Но где гарантия, что ты не сообщишь это кому-то еще?

- Патрон, вы смеетесь. У меня нет не только желания сообщать это кому-либо, у меня нет на это даже возможностей. Как видите.

- Жиль, мальчик мой, будь ты проклят. Ведь если Гугенотка даже не придет первой, а просто зацепится за тирсе[8], это будет прикол столетия. Ладно, договорились. Выздоравливай.

- Счастливо, патрон. Значит, никому ни слова?

Открыв глаза, Анри посмотрел на часы: десять минут шестого. Подумал: вообще-то он чуть-чуть проспал. Ведь по расписанию он уже через сорок минут должен работать на дорожке. Решив все же, что успеет, наспех позавтракал. И только после завтрака сообразил: ведь сегодня же день Дерби. Хорош же он, чуть не забил об этом. Выглянул в окно: так и есть, отец и Себастэн уже на дорожке, проваживают лошадей.

При его появлении отец, сидящий на раскладном стуле, кивнул, не отрывая взгляда от идущей в руках^2 вслед за Себастэном Гугенотки. Как участнице скачки, кобыле полагался сегодня легкий моцион, поэтому Себастэн и вел ее сейчас шагом. Отец наблюдал за этим процессом как завороженный.

От сосредоточенного наблюдения за лошадью отец оторвался, лишь когда Себастэн и Гугенотка перешли на противоположную прямую. Посмотрев на Анри, ударил несколько раз хлыстом по голенищу.

- Пусть держатся, гады. Лошаденка в отличной форме.

Хорошо, что отец настроен воинственно, подумал Анри, это всегда предшествует удаче.

Без десяти двенадцать, когда конюхи начали заводить в фуру участвующих в сегодняшних скачках лошадей, к отцу и Анри подошел старший охраны Мюнез. Понаблюдав за погрузкой, сказал:

- Патрон, у меня есть несколько предложений по поводу сегодняшнего переезда.

- Выкладывайте.

- На окна легковых машин, вашей и месье Анри, мы наклеим специальную темную пленку, так что рассмотреть, кто именно едет в этих машинах, будет невозможно.

- Неплохо.

- Прошу учесть, патрон: вас и месье Анри в этих машинах не будет.

- Да? - Отец поднял руку, показывая, как именно нужно заводить лошадь. Куда же мы денемся?

- Вы с месье Анри поедете в фуре.

- Интересная находка. То есть прямо с лошадьми?

- Это не очень удобно, но сегодня ведь день Дерби. Может быть всякое.

- Ладно, поедем в фуре, нам ведь не привыкать. Вы еще что-нибудь придумали? Или у вас все?

- Нет, не все. Вы ведь знаете, что после случая с месье Анри мы ужесточили меры по вашей охране?

- Во всяком случае, вы так говорите.

- Не только говорю. Надеюсь, вы заметили, что во время последних скачек за вами и месье Анри постоянно наблюдают три наших человека? Так вот, сегодня, в день Дерби, я решил подключить к вашей охране еще двух телохранителей.

- Что ж, если вы так боитесь за наши две персоны, я не против. Особенно если эти меры касаются моего мальца. Интересно только, как ваши пять телохранителей разместятся сегодня в жокейской? Вы знаете, что там творится в день Дерби?

- Разместятся, не волнуйтесь.

- Ладно, Мюнез, большое спасибо за работу. Теперь я могу заняться погрузкой?

- Конечно, патрон. - Мюнез отошел.

Народу в день Дерби на Лоншанском ипподроме всегда собиралось больше, чем обычно, однако то, что увидел Анри, когда они подъехали, превзошло все его ожидания: трибуны, несмотря на вздутые цены, уже сейчас, за два часа до начала первой скачки, были набиты битком. Не успели они открыть заднюю дверь фуры, как к ним тут же бросилось около двух десятков корреспондентов. Все они были с телекамерами, микрофонами и фотоаппаратами; пока Анри и отец выводили лошадей, корреспонденты, честно отрабатывая свой хлеб, крича и перебивая друг друга, задавали вопросы отцу и Анри, а фотокорреспонденты, не теряя времени, лихорадочно щелкали затворами фотоаппаратов. Операторы направляли объективы телекамер поближе. Телохранители во главе с Мюнезом оттеснили было корреспондентов, чтобы дать возможность отцу и Анри войти в конюшню, по, войдя внутрь, Анри понял: уйти от контроля прессы им не удастся и здесь. Повсюду на стенах, потолке, даже на кормушках были укреплены портативные телекамеры и микрофоны. Да, подумал Анри, похоже, сегодня до конца скачек им нельзя будет сказать и слова, чтобы это слово не услышали и не увидели зрители во Всех странах, купивших право на трансляцию. Впрочем, чуть позже, подумав, что его вполне может увидеть даже Ксата, он с присутствием телекамер и микрофонов примирился.

Затем, втянувшись в работу, захваченный подготовкой лошадей к скачкам и самими скачками, Анри вообще напрочь забыл обо всем, кроме дела. Он готовил лошадей, седлал их, взвешивался, проходил допинг-контроль и скакал. Если учесть, что все это ему приходилось делать в тесноте, толчее, спешке, под оглушительный рев трибун, можно понять, что для других мыслей у него не оставалось и секунды. Помехи, неизбежно сопровождающие большие скачки, ему в общем-то не мешали, за время предыдущих выступлений он уже успел к ним приспособиться. Единственное, что его сейчас раздражало, было то, о чем предупреждал отец, - неимоверная толчея в жокейской. Эта толчея была чрезмерной даже для призового дня; во время взвешивания и проверки на допинг ему и сопровождавшим его телохранителям в жокейской приходилось буквально продираться сквозь толпу.

Здесь, в жокейской, имели право находиться лишь сами жокеи и обслуживающий их персонал, о чем неустанно напоминали распорядители, однако в коридорах и холлах тут с самого начала скакового дня толпилось множество посторонних; кого только здесь не было, от владельцев лошадей, членов правления жокей-клуба и общественников из судейской коллегии до корреспондентов и просто особо важных персон. Все эти люди входили и выходили из жокейской, когда им вздумается; знаменитости, при одном виде которых открывались все двери, в основном приходили сюда просто так, от нечего делать, даже не задумываясь, что их присутствие может мешать жокеям. Над толпой в смокингах и баснословно дорогих платьях стоял гул разговоров, щелкали блицы, взрывами поднимался смех; однако стоило здесь появиться жокею в картузе, куртке, бриджах и сапогах, направлявшемуся с «бабочкой» в руке к весовой, как все разговоры ненадолго умолкали. Толпа особо важных персон почтительно расступалась, однако самим жокеям от этого, конечно, легче не становилось.

Наконец закончилась последняя скачка перед Дебри. Приближение главного события дня чувствовалось по трибунам: в преддверии Дерби ложи и галерка, ожидавшие проводки участвующих в скачке лошадей и фольт-кейтинга[9], настороженно притихли. Войдя вместе с направлявшимся на взвешивание отцом в жокейскую, Анри заметил, что притихла и заполнившая коридор толпа избранных. Телохранители, продвигаясь вперед вместе с ними, настороженно вглядывались в окружавшие их лица. Их задачей было предотвратить возможное покушение, и, помня о случае с Анри, они сейчас не доверяли никому и ничему. Но пока никакого намека на покушение не было.

Когда они с отцом подошли к весовой, здесь, у узких дверей, сбились в кучку все двадцать три жокея, допущенные к Дерби. Наездники, стоящие сейчас у дверей весовой, представляли Францию, Соединенные Штаты, Великобританию, Австралию, Ирландию, Новую Зеландию, ЮАР и Японию. Несмотря на в общем-то ровный подбор скачки, не только знатоки, но и рядовые тотошники знали, что в этом Дерби вне конкуренции будут четыре основных фаворита; сила этих четырех скакунов, выявленная во множестве предыдущих скачек сезона, была на порядок выше силы остальных лошадей; в эту четверку входили Корвет, выступающий под Сен-Клу, Чанг, которого привез новозеландец Огилви, а также два не знающих пока поражений американских жеребца, Блю-Майл и Оуэн-Ли, заявленные под известными жокеями Джонсуиком и Риджхаммером. Судя по горящим на всех табло цифрам ставок, остальные девятнадцать лошадей, как считало большинство пришедших на ипподром, равняться с этими четырьмя фаворитами не могли при всем желании.

Стоящие сейчас перед весовой жокеи, по существу, лучшие из лучших в мире, образовали нестройную толпу. Каждый из них в эти минуты норовил сделать все, чтобы пройти взвешивание первым. Недисциплинированность жокеев объяснялась просто: каждый хотел как можно скорей отделаться от взвешивания и усесться на свою лошадь. Перед стартом им была дорога каждая секунда.

Отец и Анри стояли довольно близко к двери, однако толкотня была такой, что это не давало никаких гарантий, что они пройдут именно в свою очередь. Расположившиеся сбоку и сзади жокеи то и дело незаметно оттесняли их, пытаясь протиснуться в весовую первыми. Однако отца было не так-то легко оттереть; например, когда маленький юркий ирландец попытался вдруг в наглую проскользнуть между ним и Анри, отец тут же подставил ему спину. В результате ирландцу, поневоле ткнувшему отца плечом, не осталось ничего другого, как показать соединенные колечком пальцы и сказать «сорри».

Наконец, когда они приблизились к двери вплотную, Анри, не в силах вынести ожидания, сказал:

- Черт, скорей бы.

Достав коробочку с леденцами, отец усмехнулся:

- Малыш, потерпи.

- Как ты вообще?

- Я-то? - Положив леденец в рот, отец спрятал коробочку. - Если ты о мандраже, я спокоен, как скала. Вообще все пока идет отлично. - Чмокнув, отец разгрыз таблетку. Некоторое время он стоял, бесстрастно разглядывая дверь. Затем с его лицом что-то случилось; в первое мгновение Анри почему-то подумал, что отец подавился костью. Рот отца перекосила гримаса, глаза широко открылись, из горла вырвался хрип; постояв так с секунду, отец попытался что-то сказать Анри и тут же, схватившись руками за горло, согнулся в три погибели. Еще не понимая, в чем дело, Анри пригнулся; вглядываясь в продолжавшее кривиться лицо отца, спросил:

- Па, тебе плохо? Что случилось?

- Мне… мне… леденцы… - Отец продолжал хрипеть. - Они подложили, запомни… Подложили… - Не договорив, отец вдруг упал навзничь. Это вызвало общую суматоху; кто-то выругался, кто-то завопил истошным голосом: «Эй, сюда, с жокеем плохо!» Затем несколько человек закричали на разных языках: «Доктора! Скорее доктора!» Пока все это происходило, бросившиеся к ним телохранители, среди которых были Ли и Арсен, оттеснили в сторону всех, кто стоял рядом. Ли помог Анри повернуть отца, которому, судя по вырывавшимся из его рта судорожным хрипам, сейчас было хуже некуда. Вглядевшись в отца, Анри вдруг понял: он умирает. Зрачки казались стеклянными. Чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, Анри крикнул:

- Па! Па, ты меня слышишь? Па?

- Малыш… - Отец выдавил это с трудом. - Малыш, ты должен поскакать… Вместо меня… На Гугенотке… Малыш… Ты слышишь… Поскакать… Вместо… Вместо… - Глаза отца закрылись.

Не желая верить, что отец может умереть, Анри вдруг понял, что кричит изо всех сил: «Па! Па, не надо! Па! Слышишь, па!» Тут же он ощутил, как кто-то крепко держит его за плечи. Затем его отодвинули в сторону. Над отцом склонился врач ипподрома. Ту г же откуда-то появились еще два человека в белых халатах. Один из них, приподняв веки отца, сказал деловито:

- Быстро в реанимацию. Другого выхода нет. Скорей носилки!

Будто в тумане Анри видел, как два санитара ставят на пол носилки. Пока отца перекладывали на них, рядом с носилками находились Ли, Арсен и появившийся наконец инспектор полиции. Анри отдел, как полицейский о чем-то спрашивает окружающих. Наконец инспектор что-то спросил у него самого. Не выслушав вопроса, Анри ответил машинально:

- Отца отравили леденцами.

Инспектор внимательно посмотрел на него. Судя по всему, это был опытный полицейский.

- Вы говорите, леденцами?

- Да. Сейчас эти леденцы у него в куртке.

- Очень хорошо, что вы об этом сообщили. - Сказав это, полицейский сделал шаг в сторону.

Подойдя к носилкам, Анри помог санитарам уложить отца. Затем, двигаясь рядом с носилками, попытался понять, жив ли еще отец или нет. Носилки качались, лицо отца тряслось. Понять, в каком состоянии находится сейчас отец, было невозможно.

Затем, когда носилки вынесли на улицу и задвинули в «скорую», Анри попытался сесть рядом с отцом; его с трудом удержали врач, Мюнез и два полицейских. Машина уехала, разгоняя сиреной окружившую паддок толпу. Анри рванулся было за ней, но тут же остановился. В голове у него все плыло. Вокруг о чем-то кричала возбужденная толпа, раздавались полицейские свистки; в конце концов Анри понял, в чем дело: около десятка полицейских, взявшись за руки, делали все, чтобы взбудораженная толпа не прорвалась в паддок. Все это Анри видел и слышал будто в тумане; он понимал, что перед ним мелькают какие-то лица, но не различал их.

Наконец до его сознания дошло, что кто-то непрерывно повторяет у него под ухом:

- Месье Анри… Месье Анри… Анри, мальчик мой, да посмотри хоть на меня…

Кто же это, подумал Анри. Голос знакомый, но он никак не может понять, кто это. Человек настойчиво повторял:

- Месье Анри, я хочу поговорить с вами… Месье Дюбуа, да очнитесь вы наконец… - Стройный старик с холеными усами и бородой смотрел на него, склонив голову набок. Лишь сейчас Анри сообразил, что к нему обращается сам президент жокей-клуба, председатель судейской коллегии ипподрома маркиз Дюшамбре. Убедившись, что Анри наконец вышел из транса, Дюшамбре мягко, по-отечески тронул его за плечо:

- Месье Анри, я понимаю ваше состояние. Но вы должны взять себя в руки.

- Да, месье Дюшамбре, слушаю вас.

- Анри, мальчик мой, вы сможете проскакать на вашей кобыле сами?

- Сам? - Лишь сейчас до Анри дошло, чего хочет от него Дюшамбре. Конечно же, он просит его проскакать на Гугенотке вместо отца. Он снова увидел лицо отца, прохрипевшего, как только он склонился над ним: «Ты должен проскакать… вместо меня…»

- Так вы сможете проскакать? - Дюшамбре все еще держал его за плечо.

- Безусловно, месье Дюшамбре. Безусловно, я смогу проскакать.

- Спасибо, мой мальчик. Ты представляешь, что было бы, если бы нам пришлось снять лошадь.

- Представляю, месье Дюшамбре.

- Быстро мчись взвешиваться. И сразу садись на лошадь. Я же займусь оформлением. В правилах есть пункт, позволяющий в исключительных случаях заменять жокея. Быстро, мальчик мой, скоро фольткейтинг.

Взвесившись, Анри с «бабочкой» в руках кинулся в паддок. Сейчас здесь медленно шагали по кругу все двадцать три лошади, которым предстояло разыграть Дерби. На двадцати двух из них уже сидели наездники; лишь двадцать третья, Гугенотка, одиноко шагала под попоной, ведомая за уздечку Себастэном. Уловив знак Анри, Себастэн вывел Гугенотку из строя. Пока они ее седлали, выдавил сквозь зубы: «Что с патроном?» «Плохо, Себастэн, они его отравили», - бросив это, Анри одним махом вскочил в седло. Затем, мягко послав Гугенотку в общий крут, пристроился за идущей впереди лошадью.

Они не прошагали и полкруга, как начался фольткейтинг. Гугенотка была заявлена под восьмым номером; выждав очередность, Анри пустил лошадь перед трибунами. Все время, пока он скакал, оттуда несся одобрительный свист и крики: «Давай, малыш! Браво! Виват! Так держать!» Сначала, приняв эти крики за обычные приветствия, он не придал им особого значения, и лишь, доскакав до центра трибун, он в конце концов понял, почему кричат: на трибунах узнали, что отца увезли на «скорой» и ему пришлось его заменить. Сейчас публика старается его поддержать. При мысли об отце он снова почувствовал, как на глаза накатываются слезы. Мелькнуло: неужели, когда отца несли на носилках к «скорой», он был уже мертв? Нет, этого не может быть. Тут же он приказал себе не думать ни о чем, кроме предстоящей скачки. Он чувствовал ровный кейнтер Гугенотки, ощущал упругое отжатие путлищ[10]; сейчас, почти прижавшись щекой к холке кобылы, он лишь шептал: «Гугошка, не подведи… Не подведи… Ты не должна меня подвести… Не должна… Не должна…» Проскакав трибуны и переведя Гугенотку на трот[11], он понял: при всем желании он сейчас не сможет уйти от мыслей об отце.

Хорошо, подумал он, подъезжая к стартовым боксам; если уж он не может уйти от мыслей об отце, он должен сейчас проскакать дистанцию так, чтобы отец, узнав об этом, остался им доволен. Отец мечтал взять Дерби, так вот, сейчас он попробует сделать это за него, во всяком случае, приложит для этого все силы. И плевать, что вокруг него гарцуют сейчас на лучших в мире скакунах одни знаменитости. Плевать. Он поскачет так, как считает нужным. Поскачет, попытавшись понять истинную силу Гугенотки уже на дистанции. Лишь бы только его не начали давить шестерки Сен-Клу. Впрочем, у этих шестерок, а именно у Вотро, Седана и Луазье, и без него будет в этой скачке достаточно забот.

Наконец раздалась команда: «Внимание на старте, лошадей в боксы!» Конюхи вместе с понукающими упрямившихся скакунов жокеями начали заводить лошадей, каждую в свой бокс. Гугенотка, хотя ее на всякий случай держал под уздцы подоспевший сюда Себастэн, вошла в бокс сама, нисколько не упрямясь.

Наконец дверца последнего бокса захлопнулась. Предстартовая тишина, как всегда, длилась всего несколько мгновений; затем, после сигнала судьи, дверцы боксов распахнулись, и лошади рванулись вперед.

В первые же секунды, припав к шее Гугенотки и прислушиваясь к топоту ее копыт, Анри понял: кобыла взяла хорошо. Значит, можно будет какое-то время отсидеться в середине, не торопясь прибавлять пейс. Ведь сейчас он прежде всего должен понять, как поведут себя шестерки Сен-Клу. Если Сен-Клу специально отрядил кого-то мешать ему вести скачку, ему придется бороться и с этим жокеем, что резко снизит его шансы. Рядом скакали японец и австралиец, старавшиеся, как и все остальные, как можно скорей занять место у бровки. Пытаясь в пестрой смеси цветов разглядеть картузы и куртки Вотро, Седана и Луазье, Анри без особой борьбы пропустил к бровке сначала австралийца, а потом японца. Над скачкой стоял невообразимый гвалт; жокеи, изо всех сил горяча лошадей, издавали сейчас на скаку самые разные звуки. В воздухе вместе с раскатистыми «йо-йо-йо», «соль-соль-соль», «вау-вау», «хо-хо-хо-хо-хо» стояло непрерывное цоканье и причмокивание, изредка перемежаемое совсем уж экзотическими выкриками. Все это, сливаясь, плыло в общем хоре над скачущими во весь опор лошадьми.

Наконец, проскакав примерно четверть круга, Анри понял: держать его никто не собирается. Вотро на своем жеребце плотно прилепился к мощно скачущему Чангу, Луазье буквально повис на крупе у Оуэна-Ли, Седан же, нисколько не стесняясь, вовсю нахлестывал Блю-Майла, пытаясь задавить чужую лошадь резвым пейсом. Что ж, подумал Анри, тем лучше, значит, Сен-Клу решил все-таки Гугенотку в расчет не принимать. И он может скакать свободно.

Первым сейчас, оторвавшись от общей группы на полкорпуса, скакал ирландский жеребец Лорд Корт. Шел жеребец отлично, но было ясно: это типичный камикадзе, временный лидер. За ирландцем плотной группой скакали основные фавориты: Чанг, Блю-Майл, Оуэн-Ли и Корвет. Луазье, Вотро и Седан были тут же, как приклеенные держась рядом с новозеландцем и американцами.

На первом повороте скакавшие рядом с Анри японец и австралиец ушли чуть вперед. Глянув им вслед, Анри увидел, как, работая хлыстами, эта пара начала медленно. но верно приближаться к головной группе. Судя по доносившимся сзади звукам, все остальные лошади шли кучно сразу за ним, не собираясь уступать ни метра. Пейс гонки был пока ровным, поэтому, войдя во второй поворот, Анри решил поберечь силы, но тут же понял, что это будет ошибкой.

При выходе из поворота несколько жокеев из задней группы, чувствуя, что слишком сильный отрыв от лидеров может лишить их всех шансов, резко подали лошадей вперед; интуитивно почувствовав их рывок, Анри успел-таки на прямой перед трибунами вовремя сделать мощный посыл, который Гугенотка приняла без особых усилий. Ее пейс оказался настолько резвым, что уже к концу прямой Анри, сам того не ожидая, оказался вдруг чуть ли не в самой голове гонки. Перед ним теперь скакали только Риджхаммер на Блю-Майле, идущий на втором месте Сен-Клу на Корвете и упорно продолжавший лидировать ирландец. На выходе из второго поворота пейс увеличился еще больше, поэтому Седан, Вотро и Луазье, подержавшись немного где-то сбоку, вскоре безнадежно отстали. Гугенотка шла хорошо, но Анри понимал, что обольщаться кажущимся успехом рано, ведь Оуэн-Ли и Чанг скакали вплотную за ним, и, похоже, сил у них в запасе было еще полно. По ходу Корвета тоже было видно, что Сен-Клу до поры до времени придерживает своего жеребца. Прислушавшись к ходу Гугенотки, Анри подумал: а ведь сейчас вся четверка фаворитов следит только друг за другом. Точно. Никому из них и в голову не приходит считать конкурентом кого-то из остальных, например его или ирландца; но если так, в случае, если он, опередив их, начнет спуртовать первым, у него есть шанс. Правда, до финиша еще далеко, около шестисот метров, но зато, пока они разберутся, что к чему, он успеет отыграть у первой лошади минимум корпус, а то и все полтора. Только для спурта нужно выбрать удобный момент. Пригнувшись к шее Гугенотки и прислушиваясь к ударам копыт о землю, он несколько раз повторил про себя эти два слова: удобный момент… удобный момент… удобный момент… Слова отлично совпадали с ритмом скачки. Только он подумал об этом, как вдруг услышал громкий, тысячекратно усиленный вздох трибун. Похоже, это был вздох облегчения, кто-то начал отставать. Посмотрев вперед, Анри увидел: Лорд Корг, будто наткнувшись на невидимое препятствие, резко сбросил скорость, ирландца сначала обошел Корвет под Сен-Клу, потом Блю-Майл, и вот круп Лорда Корта уже вздрагивает, явно сбавляя усилия, рядом с ним. Еще через несколько мгновений ирландец отпал, исчез. А ведь вот он, удобный момент, подумал Анри. Точно. Послав лошадь вперед поводьями, он усилил посыл хлопками ладони по крупу. Гугенотка, прибавив пейс до максимума, сильно подала вперед и начала захватывать Корвета. Мелькнуло оскаленное лицо Сен-Клу; оглянувшись, тот начал отчаянно нахлестывать своего жеребца хлыстом, но это не помогло; последний поворот лошади прошли в борьбе, на прямой же, перед самым финишем. Гугенотка, еще чуть прибавив, вышла вперед. Черт, подумал Анри, а ведь кажется, я беру Дерби. До финиша оставалось метров двести пятьдесят, над трибунами стоял бешеный рев. Корвет скакал примерно на корпус сзади, и по пейсу Гугенотка ничуть ему не уступала. Вот до финиша двести метров, вот сто пятьдесят, его… Только сейчас Анри осознал: проход у бровки! Он оставил Корвету проход у бровки, и Сен-Клу тут же этим воспользовался; Корвет начал приближаться. Анри снова несколько раз ударил Гугенотку ладонью по крупу, и, совершив чудо, она еще прибавила, но от Корвета все же не ушла. Теперь лошади, Корвет и Гугенотка, мчались вровень, никто из них не мог вырваться вперед. Так, одновременно, они под удар гонга прошли финишный створ.

После финиша, переведя Гугенотку на шаг и спрыгнув на землю, Анри взглянул на демонстрационное табло. Он увидел разложенный по сотым секунды повтор: вот головы Гугенотки и Корвета приближаются к финишной линии, вот одновременно дотрагиваются до нее, вот медленно ее пересекают. Черт, а ведь понять, кто первым пересек финишную черту, невозможно. Тут же, увидев бегущего к нему Себастэна, Анри крикнул:

- Себастэн, не знаешь, что с отцом? Из больницы не звонили?

- Я же все время стоял здесь, на дорожке. Да и потом, патрона ведь только увезли. Может, «скорая» еще в пути?

А ведь и правда, отца в самом деле могли еще не довезти до больницы. Плевать, подумал Анри, все равно он сейчас поедет за ним. И будет рядом с отцом, что бы ни случилось.

После того как он переоделся, дежуривший у дверей раздевалки Ли сказал:

- Месье Анри, ваша мать просила передать, что будет ждать вас у выхода из конюшни. И учтите, месье Анри, теперь я буду ходить с вами даже в туалет.

- Как знаешь. Вообще-то, Ли, мне теперь все равно.

- Вам все равно, а мне нет.

Выйдя из конюшни, Анри увидел стоящую у своей машины мать. Подойдя к Анри, мать молча обняла его; всхлипнув, сказала куда-то в шею:

- Анри, это ужасно… Они убийцы…

Он почувствовал, что она плачет. Помолчав, спросил:

- Что с ним, не знаешь?

Отстранившись, мать покачала головой:

- Я знаю только, что его повезли в госпиталь Святого Марка. Ты должен держаться.

- Ты связывалась с госпиталем Святого Марка?

- Связывалась. Но что с Эрнестом, они пока сами не знают. Они просто сказали, что этот больной доставлен к ним, вот и все. Ты поедешь туда?

- Конечно. Прямо сейчас.

- Я поеду с тобой. Если хочешь, садись в мою машину, так будет быстрей.

Через полчаса Анри вместе с матерью стоял перед окошечком регистратуры госпиталя Святого Марка. Регистраторша с крахмальной наколкой, записав фамилию и имя больного, нажала несколько кнопок. Взглянув на дисплей, спросила, ие поднимая глаз:

- Мадам, месье, простите, вы родственники?

- Да, - сказала мать. - Я жена, а это сын.

- Больной в реанимационном отделении. Во всяком случае, был там три минуты назад. - Регистраторша так и не посмотрела на них.

- Был? - Мать помолчала. - А сейчас?

Снова нажав несколько кнопок, регистраторша мягко улыбнулась:

- Мадам, мне пока ничего неизвестно. Если мадам и месье желают, вы можете пройти в реанимационное отделение. Я предупрежу пост.

- Да, мы желаем.

- Пожалуйста. Четвертый этаж на лифте и направо до конца. Спросите доктора Бергмана.

Поднявшись на лифте и пройдя по коридору до дверей с надписью «Реанимация», они увидели невысокого человека средних лет в белом халате, белом колпаке, со спущенной на грудь синей повязкой. Внимательно посмотрев на них из-под огромных очков, человек спросил:

- Простите, вы мадам и месье Дюбуа?

- Да, - сказала мать. - Нам предложили пройти сюда и спросить доктора Бергмана. Нам нужно…

Не дав ей договорить, человек мягко тронул ее за руку:

- Простите, мадам, я уже предупрежден. Я доктор Бергман.

- Да? - Некоторое время мать стояла, глядя на него. - И… как мой муж?

- Мадам, мы пытались сделать все, что могли. Вам нужно крепиться.

- Да? - Мать взяла Анри за руку. - Вы хотите сказать, мой муж…

- Увы, мадам. - Сняв очки, доктор Бергман моргнул и тут же надел очки снова. - Когда его привезли к нам, у него уже минут двадцать не было пульса. К тому же яд успел разрушить все внутренние органы.

- Яд? Это был яд?

- Да, мадам, это был яд. Очень сильный яд.

Все, что говорил доктор Бергман дальше, Анри уже не слышал. Он только повторял про себя, глядя на расплывающиеся белые пятна: отца нет. Отца больше нет. Нет.

Остаток дня Анри провел в своей комнате в депо, лежа на кровати. Попросив Себастэна не пускать к нему никого, по какому бы поводу его ни спрашивали, он запер дверь комнаты на ключ и сразу же рухнул навзничь. Какое-то время он просто плакал, не стыдясь своих слез; потом, когда слезы кончились, просто лежал, бессмысленно разглядывая потолок и стены. Он уже знал, что приз Дерби судейская коллегия решила все же отдать Сен-Клу, однако это его нисколько не взволновало. На него наваливалась, его душила пустота, возникшая внутри. Отец был для него больше чем отцом; он был для него братом, другом, отец вырастил его, научил любить все то, что он сейчас любит. Отец всегда, не жалея, отдавал ему свое свободное время, а главное, отец понимал его, понимал так, как не сможет понять никто и никогда. Именно поэтому он чувствовал себя сейчас так, будто из него что-то вынули, оставив внутри, в нем самом, пустоту.

Взяв пульт, Жильбер чуть прибавил громкость на укрепленном над спинкой кровати телевизоре. Теленовости были прерваны появлением сестры. Заглянув в палату, Патрис проговорила:

- Месье Ткела, к вам гость.

Сообщая ему это, она буквально лучилась улыбкой. Подумав, что это неспроста, Жильбер спросил:

- Что же это за гость?

- Та самая дама.

- Та самая дама?

- Да. Которая приносила розы. Ведь я говорила, что она еще придет.

Неужели это Нгала? - подумал Жильбер. Конечно, он будет рад ее видеть, и все же…

- Где она? спросил он.

- Здесь, у двери. Она может войти?

Прежде чем что-то сказать, Жильбер выключил телевизор. Конечно, он помнил все, что было связано с разыгравшимися три дня назад событиями. Смертью мужа Нгалы, призом Дерби и выступлением в этом призе Анри вместо отца.

- Так она может войти? - повторила сестра.

- Конечно, пусть войдет.

Войдя, Нгала молча подошла к окну, положила на подоконник букет свежих роз. Налила в вазу воды, поставила цветы в воду и только после этого, усевшись на табуретку рядом с Жильбером, посмотрела на него. Встретив его взгляд, вымученно улыбнулась. Сказала тихо:

- Как ты? Выглядишь ты лучше, чем я думала.

- Да я уже почти здоров. Он помолчал. - А как ты?

- Что ты спрашиваешь? В больнице же лежишь ты.

- Я знаю, у тебя неприятности.

- Ну… - Она помолчала. - Что об этом говорить.

- Смерть мужа, вся история с Анри. Я ведь смотрю телевизор.

- Д-да… Знаешь, на меня вдруг все это свалилось… как-то скопом.

- Газеты и телевидение сообщают, что причины смерти твоего мужа до сих пор не выяснены. Правда, в одной из газет я прочел, что полиция считает: твой муж умер от сердечного приступа.

- Не знаю, зачем только полиция выдумала эту чушь про сердечный приступ. Это полная чушь. Полная.

- От чего же умер твой муж?

- Его убили. - Нгала сказала это еле слышно.

В версию естественной смерти Дюбуа Жильбер не верил с самого начала, и слова Нгалы подтвердили: он был прав. Все же, чтобы выяснить все до конца, он спросил:

- Каким же образом его убили?

- Его отравили леденцами. Эрнест сосал леденцы, чтобы легче было бросить курить.

Отравился леденцами… Интересный способ убийства, подумал Жильбер. Главное, безупречный в данной ситуации, когда убийцы Дюбуа заранее знали, что его смерть будет проходить на глазах миллионов телезрителей. Ведь и он сам, лично наблюдавший события в день Дерби по телевидению, мог бы сказать: все, что происходило на экране телевизора со старшим Дюбуа, никак не было похоже на убийство. Во всяком случае, внешне. Эрнест Дюбуа упал. К нему бросились телохранители. Затем его внесли на носилках в машину «скорой помощи». Если бы он был обычным телезрителем, он бы точно подумал: человеку просто стало плохо.

Обдумав все это, он спросил:

- Где твой муж держал эти леденцы?

- Он носил эти леденцы в жестяной коробочке, в кармане. И сосал их каждый день, практически все последние месяцы с момента, когда выкурил последнюю сигарету. Анри хорошо видел, что Эрнесту стало плохо, когда он разгрыз один из этих проклятых леденцов. Это случилось перед самым взвешиванием. Потом, когда Эрнест упал, он, уже умирая, сказал Анри: «Они отравили меня леденцами». Да и врач в больнице сказал, что Эрнест умер от сильного яда.

- Почему же полиция скрывает это?

- Не знаю. О том, что Эрнеста отравили, я сообщила в редакцию сразу же, из больницы. Позвонила прямо шефу и все ему рассказала. Но перед самой сдачей номера в набор полиция попросила придержать мое сообщение якобы в интересах следствия.

- Кто именно в полиции это сделал, не знаешь?

- Сначала шефу позвонил тот мерзавец, который мучил Анри на допросе, комиссар Ланглуа. Потом, когда шеф все же решил включить сообщение в экстренный выпуск, ему снова позвонили, на этот раз сам заместитель министра внутренних дел. Тут же последовал звонок владельца газеты. Ясно, тягаться с ними шеф не мог.

Нгала сидела, сжав кулаки и закусив губу. Судя по всему, весь этот разговор был ей неприятен. Заметив это, Жильбер сказал мягко:

- Прости, Нгала. Я знаю, тебе не очень весело. Вряд ли стоило затевать этот разговор.

- От этого разговора все равно никуда не уйдешь. Наоборот, я даже рада, что все тебе рассказала.

Некоторое время оба молчали, вслушиваясь в тишину. Наконец Нгала улыбнулась:

- Вообще я хороша. По идее я должна за тобой ухаживать, а вместо этого плачусь в жилетку. Сделать тебе кофе? Настоящий?

- Ну… если разрешит сестра. У меня же диета. Но думаю, кофе можно.

- Конечно. Кофе тебе не помешает. Сестру я уговорю, у нас с ней неплохие отношения.

- Ты не заметила, кто сидит в коридоре?

- Полицейский и один из наших.

- Хорошо, жду твой кофе.

- Сейчас. - Улыбнувшись, Нгала вышла. Вернулась она минут через двадцать, с подносом, на котором стояли кофейник и две чашки.

После того как его счастье кончилось и Нгала ушла, Жильбер долго лежал, вспоминая каждое ее движение и каждое слово. И сам не заметил, как заснул.

Проснувшись, он понял, что уже вечер. В палате было темно. Полежав немного, он наконец обнаружил, что рядом с его кроватью кто-то сидит. Вглядевшись, узнал Марселя.

Заметив, что он проснулся, Марсель тронул его за плечо:

- Как дела?

- Отлично. Знаешь, я чувствую себя почти здоровым.

- Ты спал, как сурок. Мне даже жалко было тебя будить.

- Ты давно здесь?

- С полчаса. Зашел сразу после дежурства. Честно говоря, меня волнует только одно - Барт не проявлялся?

- Нет. И думаю, уже не проявится.

- Будем надеяться. Но после больницы он постарается тебя достать.

Полежав немного, Жильбер сказал:

- Начнем с того, Марс, что достать Барта постараюсь я. Ты меня знаешь, сносить обиды я не привык.

- Все правильно. А я тебе помогу.

- Меня же люди Барта так легко уже не возьмут. В тот раз я засветился на красном «фольксвагене», так вот, сразу же по выходе из больницы я сменю машину. Заодно поменяю и квартиру, затеряюсь где-нибудь в Париже, как в стоге сена, навык у меня есть.

- Правильно. Вообще, малыш, насчет Барта я тебе сказал на всякий случай.

- Спасибо. Слушай, что там со смертью Эрнеста Дюбуа?

- Я как раз хотел с тобой об этом поговорить.

- Я тоже. И прежде всего о версии о сердечном приступе, который его якобы свалил.

- Сердечный приступ отменяется.

- Отменяется?

- Да. В том, что Дюбуа умер от сердечного приступа, меня да и всех в полиции убедил папа Пикар. На самом же деле Дюбуа отравили. Ты знаешь об этом?

- Знаю.

- От кого?

- От вдовы Дюбуа, Нгалы, она была у меня сегодня. И все же я хотел был послушать, что знаешь ты.

- Немного. Вообще обо всем этом мне рассказал папа Пикар, ведь меня в тот день на ипподроме не было.

- И что он рассказал?

- Эрнест Дюбуа бросил курить, вместо сигарет он примерно с полгода сосал леденцы. В день Дерби кто-то ухитрился подменить эти леденцы. Вместо лежащей в кармане куртки Дюбуа жестянки с леденцами какой-то ловкач подложил другую, точно такую же. Леденцы в этой другой коробочке были отравлены. Как только Дюбуа сунул один из этих леденцов в рот, ему тут же пришел конец. Вот, собственно, и все. А что тебе рассказала вдова Дюбуа?

- Примерно то же самое. Интересно только, почему Пикар выдвинул эту свою версию о сердечном приступе? Может, он все же связан с Сен-Клу?

- Нет. Пикар на нашей стороне.

- На нашей?

- Да. Сегодня у нас с ним состоялся тайный разговор, на набережной.

- Почему именно на набережной?

- Пикар признался мне, что теперь не верит в полиции никому. Мне же он доверился лишь из-за того, что давно уже догадался: мы с тобой работаем на пару.

- Догадаться было нетрудно.

- Естественно. Именно поэтому он и решил поговорить со мной начистоту.

- И что же он тебе сказал?

- Как я понял, старик решил заняться этим делом всерьез.

- Неужели?

- Да. Пикар поклялся мне, что выявит убийц Дюбуа, чего бы это ему ни стоило.

- Приятно слышать. Вот только никак не возьму в толк: что это его так завело?

Помолчав, Марсель усмехнулся:

- Простая вещь. Деньги.

- Деньги?

- Да, деньги. В день Дерби наш папа включил в свою игру лошадь Дюбуа, Гугенотку. И выиграл на ней чудовищную сумму. Что-то около миллиона франков. Представляешь?

- Не представляю. Жильбер каким-то чудом ухитрился не выдать себя интонацией. Зато мотивы папы мне теперь понятны.

- Мне тоже. Да и нам ведь с тобой это на руку.

- Конечно. Интересно, есть ли у Пикара какая-нибудь версия?

- Жиль, ты знаешь Пикара не хуже меня. Старик осторожен, как лис, поэтому с версиями пока не торопится. Но за расследование взялся довольно рьяно. И многое уже выяснил.

- Например?

- Например, ему удалось установить, что в день Дерби около жокейской дежурила липовая машина «скорой помощи».

- Липовая машина «скорой помощи»… - Жильбер помолчал. - Любопытно.

Еще как любопытно. Эта машина опоздала, и именно поэтому Дюбуа успели погрузить в настоящую «скорую», ну а так бы - сам понимаешь. Липовая «скорая» повезла бы Дюбуа в больницу, где его ждал бы заранее подготовленный врач. Который уж точно поставил бы нужный диагноз. Вроде того же сердечного приступа. И все было бы шито-крыто.

- Засечь, откуда взялась эта «скорая помощь», не удалось?

- Удалось только выяснить, что номера, под которым эта «скорая» дежурила у ипподрома, в природе не существует. И все.

Они помолчали в тишине. Наконец Жильбер сказал:

- Ладно, Марс, иди. Представляю, как ты устал после дежурства.

- Что есть, то есть. Чао, Жиль, завтра у меня выходной, я зайду. Пока.

- Пока.

Марсель ушел, Жильбер же после его ухода еще долго лежал, вглядываясь в темноту.

Проснувшись, Анри сразу же вспомнил все. И прежде всего то, что отца уже нет. Полежав немного, понял: державшее его все эти дни за горло ощущение тяжести и пустоты не уходит. И не уйдет. И вряд ли он сможет когда-нибудь от него избавиться.

Все же, сделав над собой усилие, он заставил себя встать. Превозмогая себя, принял душ. Затем, достав из холодильника еду, позавтракал. Посмотрел в окно флигеля: на дорожке уже идет работа.

С трудом заставив себя выйти на дорожку, он проработал с лошадьми около часа. После этого, осознав, что толку от его работы все равно не будет, снова вернулся в свою комнату. И снова лежал, бессмысленно разглядывая стены и потолок. Он осознавал, что должен, обязан хоть чем-то заполнить вызванную смертью отца пустоту, но не понимал, каким образом сможет избавиться от нее… Не понимал, и все…

Из транса, в котором он пребывал, его вывел заглянувший в дверь Себастэн:

- Анри, прости, пожалуйста, но этот Ричардс подъехал прямо к депо.

- Ричардс? Какой еще Ричардс?

Удивленно уставившись на него, Себастэн выдавил:

- Как какой? Ричардс, представитель братьев Мухаммедов. Он же ходит к нам каждый день, как на работу. Хочет с гобой поговорить.

- Да? И… что, ты мне уже говорил о нем?

- Конечно. Я говорил тебе о нем каждый день. С самого дня Дерби. Но ты не обращал на мои слова никакого внимания. Вот и все.

Ричардс, подумал Анри. Представитель братьев Мухаммедов. Мультимиллиардеров братьев Мухаммедов, хозяев всего скакового спорта Великобритании. Наверняка в другое время, услышав, что им заинтересовались братья Мухаммеды, Анри решил бы, что все это ему мерещится. Каждый жокей, работающий на братьев Мухаммедов в Англии, мировая знаменитость. Но странно, сейчас, выслушав Себастэна, он вдруг понял: его сообщение не произвело на него никакого впечатления. Он знает точно: он ничего не хочет. Уж во всяком случае, не может и думать о каких-то переговорах, пусть даже с братьями Мухаммедами.

Уставившись на Себастэна, Анри спросил:

- И что хочет этот Ричардс?

- Он хочет поговорить с тобой. Насколько я понял, твое выступление в Дерби произвело на братьев Мухаммедов сильное впечатление.

- Себастэн, клянусь, сейчас я не могу говорить ни с кем. Я просто тряпка, понимаешь?

- Малыш, я бы на твоем месте все же с ним поговорил. Он от тебя не отстанет. Да и потом, неудобно, как-никак это братья Мухаммеды.

- Ладно. - Усевшись на кровати, Анри натянул кроссовки. - Скажи, я жду его внизу, в холле.

Джон Ричардс оказался высоким человеком лет тридцати пяти, с мягким приятным голосом и отличными манерами. Посидев несколько секунд молча, он сказал: - Месье Дюбуа, примите мои соболезнования, я знаю о вашем горе, но жизнь продолжается. Вы, конечно, знаете, кто такой мистер Саид Мухаммед?

- Конечно. Я жокей.

- Мистер Мухаммед видел ваше выступление в Дерби, и… - Ричардс не торопился, подбирая нужное выражение. И, насколько я понял, он оценил это выступление весьма высоко. В связи с этим мистер Мухаммед уполномочил меня сделать вам деловое предложение.

Анри никак не прореагировал. Сухо улыбнувшись, Ричардс продолжил:

- Как бы вы отнеслись, месье Дюбуа, к предложению мистера Мухаммеда переехать в Англию? И поработать там с ним?

Тупо вглядываясь в Ричардса, Анри подумал: а ведь он это всерьез. Если бы раньше кто-то сказал ему, что один из братьев Мухаммедов решил пригласить его в Англию, он бы точно знал: он вытащил счастливый билет. Но сейчас ему все равно. Абсолютно все равно.

Ричардс ждал ответа. Наконец, так и не дождавшись его, сказал:

- Как вам это предложение, месье Дюбуа?

Анри знал, что сейчас ему хочется только одного: остаться одному. Остаться одному, лечь на кровать и смотреть в потолок. И ничего больше. Все же, понимая, что он должен ответить хоть что-то, он сказал:

- Передайте мистеру Мухаммеду, что я очень польщен его предложением. Но что ответить ему сейчас, я просто не знаю. Я не готов к этому предложению. Честное слово, не готов.

С полминуты Ричардс смотрел на Анри так, как смотрит на неразумное дитя любящий отец. Мягко улыбнулся:

- Месье Дюбуа, фирма мистера Мухаммеда обязуется создать вам идеальные условия. Вам будет целиком отдана лучшая конюшня, вы сможете выступать не только на лошадях мистера Мухаммеда, но и на своих. И, главное, мистер Мухаммед уполномочил меня ознакомить вас с проектом контракта. Вот. - Ричардс достал из кейса, развернул и положил на стол несколько скрепленных между собой листков бумаги. - Вот контракт. В нем предусмотрено все. Естественно, сюда не входят ваши будущие заработки, которые, как вы сами понимаете, в случае, если вы согласитесь работать с мистером Мухаммедом, не заставят себя ждать. Основная суть контракта в том, что, если вы дадите согласие работать в фирме мистера Мухаммеда, фирма обязуется тут же перевести на ваш счет пять миллионов долларов. Включая страховой бонус, составляющий миллион долларов. Вот, здесь все это написано.

Черт, подумал Анри, даже если принять за основу, что ему сейчас все равно, ради таких денег было бы глупо не пожертвовать всем. И не переехать в Англию.

- Вас не устраивают условия? - Ричардс настороженно поднял бровь.

- Нет, мистер Ричардс, условия меня вполне устраивают, но… Но дело в том, что сейчас я к ответу не готов.

- Понимаю, месье Дюбуа. Если честно, я и мистер Мухаммед и не ждали немедленного ответа. - Осторожно достав из портмоне визитную карточку, Ричардс положил ее перед Анри. - Вот мои телефоны на всякий случай. Помните, я и мистер Мухаммед будем ждать вашего решения.

Проводив Ричардса до двери, Анри застыл, глядя в окно. Проклятье, как же он не додумался до этого раньше. Пусть это всего лишь слабая надежда, пусть это всего лишь соломинка, ухватившись за которую он может выкарабкаться из навалившихся на него волн пустоты, но как же он не сообразил это раньше. Надежда на спасение у него есть, причем у этой надежды есть даже имя: ее зовут Ксата.

Пощелкивание будильника под ухом напомнило Жильберу, что уже утро. Полежав немного, он подумал: будильник напоминает еще и о том, что он уже несколько дней как вышел из больницы. И занял новую квартиру в районе Нейи. Квартиру ему помог найти Шарль, он же помог обменять «фольксваген» на новый темноголубой «форд-фиесту».

Нажав кнопку будильника, Жильбер встал. Мельком осмотрев свою новую квартиру, в которой все еще сохранялись следы переезда, а несколько стоящих на полу сумок так и не были разобраны, распахнул окно. Закрыв глаза, сделал несколько ровных вздохов и начал разминку. Отрабатывая удары и блоки но системе каратэ-до, он настороженно прислушивался к собственному телу. В конце концов он понял: после схватки в гараже ему удалось почти полностью восстановить силы. Конечно, реакция у него еще не та, да и левое плечо в месте ранения продолжает ныть после каждого резкого движения. Но это пустяки. Во всяком случае, он знает точно: еще день-два, и он будет в прежней форме.

Приняв после разминки ледяной душ, Жильбер сел завтракать. Омегву взял с него слово, что после ранения он несколько дней будет отдыхать. Но уже в первый день после выхода из больницы Жильбер понял: никакого отдыха у него не получится. Вот и сейчас, вспомнив, что ему нужно сделать сегодня, он понял: весь сегодняшний день расписан у него по минутам, с утра до вечера.

Закончив завтрак, Жильбер помыл посуду, и в этот момент раздался телефонный звонок. Номер его нового телефона могли знать только три человека: Марсель, Шарль и Нгала. Помедлив, Жильбер снял трубку и узнал голос Нгалы:

- Жиль, как хорошо, что я тебя застала. Прости, что так рано, но я звоню, чтобы сообщить: твою просьбу я выполнила. Помнишь, насчет фотоотпечатков?

Насчет фотоотпечатков. Действительно, он просил Нгалу достать через знакомых фотоотпечатки всей телехроники дня Дерби, приватный способ их получения он выбрал умышленно для того, чтобы не привлекать внимания полиции.

- Конечно, помню. Я могу их забрать?

- Подъезжай в редакцию, только скорей. У меня полно работы.

- Сейчас буду.

Через двадцать минут Жильбер уже входил в редакцию «Франс-суар». Здесь он был всего один раз, поэтому сейчас ориентировался с трудом. С немалым трудом он нашел наконец в редакционном зале место, где стоял рабочий стол Нгалы. Здесь почти впритык размещалось около трех десятков столов, за каждым из которых сидело по сотруднику. Как казалось Жильберу, каждый из этих сотрудников был сейчас поглощен работой. В помещении стоял шум. кто-то говорил по телефону, кто-то стучал на машинке, несколько человек недалеко от Жильбера о чем-то громко спорили. Две девушки, к которым он поневоле подошел почти вплотную, усевшись прямо на стол, подкреплялись кофе с бутербродами.

Заметив, как он растерянно оглядывает зал, одна из девушек спросила:

- Месье, вам что-то нужно?

- Я хотел бы разыскать Нгалу Дюбуа.

- Она здесь. - Оглянувшись и мельком осмотрев зал, девушка крикнула: - Эй, Пьер! Не знаешь, где Нгала?

Человек, отозвавшийся на имя Пьер, бросив печатать, несколько мгновений смотрел на девушку. Наконец, сказав: «Она у шефа», снова углубился в работу.

- Совсем забыла, месье, Нгала ведь сама сказала мне, что ее вызвали к главному. - Девушка отложила бутерброд. - Она еще просила меня вытащить ее оттуда. Если хотите, можете пройти прямо туда, наверняка она там долго не задержится. И вытащите ее оттуда, хорошо? Не забудете?

- Я бы с удовольствием, но как это сделать?

- Очень просто. Скажите, что она вам нужна позарез. В таких случаях шеф отпускает.

- А как туда пройти?

Снова взяв бутерброд, девушка кивнула:

- Видите двери? За ними по коридору и упретесь точно в кабинет главного. Больше там просто некуда деться. Там секретарша, она вам все объяснит.

Разыскав кабинет и выяснив у сидящей за столиком хорошенькой секретарши, что Нгала Дюбуа зашла в кабинет совсем недавно, Жильбер сказал:

- Мадемуазель, вы не могли бы ее вызвать? У меня дело необычайной важности. Просто необычайной.

- Ладно, раз необычайной. - Секретарша встала. - Хотите, я скажу шефу, что вы ее родственник?

- Если это поможет, конечно.

- Тогда он точно ее отпустит. - Одарив Жильбера секундной улыбкой, секретарша приоткрыла дверь: - Шеф, ради бога, простите! Но тут срочно вызывают мадам Нгалу! - Выслушав что-то, сказала непреклонным голосом: - По срочному, крайне срочному делу! Пришел ее родственник!

В кабинете были слышны голоса. Судя по ним, Нгала в конце концов получила разрешение выйти. Пропустив ее, секретарша прикрыла дверь и снова села за машинку.

- О, Жиль, спаси меня. Выйдя из кабинета, Нгала расширила глаза. - Этот миллиардер меня замучил.

- Какой еще миллиардер?

- Ты знаешь братьев Мухаммедов? Миллиардеров из Англии? Лошадников?

- Ну… слышал.

- Один из них не поленился прийти сюда специально, чтобы поговорить со мной по поводу Анри.

- Что ему нужно?

- Он хочет, чтобы я воздействовала на Анри и уговорила его переехать в Англию. Чтобы работать вместе с этим Мухаммедом. За это он обещает заплатить Анри пять миллионов долларов.

- Серьезные деньги.

- Попробуй сам поговорить с Анри, если хочешь.

Ответить Жильбер не успел - дверь открылась. Из нее вышел человек лет тридцати со смуглой кожей, черными как смоль усами и такими же волосами. Выглядел он щеголевато, на нем был отлично сшитый темносерый в полоску костюм, на безымянном пальце поблескивал перстень с бриллиантом. Увидев Нгалу и Жильбера, стоящих рядом, человек улыбнулся:

- Мадам Нгала… Я рад, что вы не ушли. Простите, месье, я вам не мешаю?

- Нет, нет, пожалуйста, месье, - сказал Жильбер.

Нгала же незаметно прошептала:

- Жиль, возьми его на себя, хорошо?

- Хорошо, - так же незаметно прошептал Жильбер.

- А я схожу за фотоотпечатками. - Тут же повернувшись, она улыбнулась: - Месье Мухаммед, это мой родственник, Жильбер Ткела.

Очень приятно, месье. Меня зовут Саид Мухаммед.

- Поговорите пока с ним. Жильбер хорошо знает Анри. И главное, имеет на него влияние. - Нгала сделала Жильберу знак глазами. - Меня же прошу отпустить, у меня срочное редакционное дело.

- Конечно, конечно, мадам Нгала. - Подождав, пока Нгала уйдет, Мухаммед протянул руку: - Рад познакомиться, месье Ткела. Простите, вам известно, зачем я встретился с мадам Нгалой?

- Насколько я понял, у вас дело к Анри?

- Вы правы. - Мухаммед улыбнулся. - Может быть, поговорим в более удобной обстановке? Здесь есть холл, сразу за кабинетом. Давайте сядем и поговорим, хорошо?

- Хорошо.

Пройдя вслед за Мухаммедом в холл, Жильбер сел в кресло. Сев рядом с ним, Мухаммед закурил. Сделав несколько легких затяжек, сказал:

- Месье Ткела, насколько хорошо вы знаете Анри Дюбуа?

- Достаточно хорошо.

Несколько секунд Мухаммед изучал кончик своей сигареты.

- Мадам Нгала сказала, что вы имеете на него влияние?

- Ну… скажу так: мы с Анри неплохо понимаем друг друга.

Мухаммед снова занялся разглядыванием своей сигареты. Вздохнул:

- В общем, месье Ткела, суть дела проста. Вы разбираетесь в скаковом спорте?

- Разбираюсь, как любой человек.

- Понятно. Я же в некотором роде профессионал. И имею некоторое влияние на эту область жизни, правда, не здесь, а в Англии. Короче, я хочу перетащить Анри Дюбуа к себе, в Англию. За это мои посредники предложили ему пять миллионов долларов, но… Усмехнувшись, Мухаммед покачал головой. - Но пока согласия Анри у меня нет. И я до сих пор не уверен, что получу это согласие вообще.

- У Анри сейчас тяжелый период.

- Знаю, месье Ткела. Смерть отца, незаслуженное им второе место в Дерби. Все это я знаю. Но… Как бы вам это объяснить. - Мухаммед помолчал. - Понимаете, месье Ткела, я уверен, что и меня, и Анри Дюбуа навстречу друг другу послала сама судьба. Анри Дюбуа не просто великолепный жокей, это жокей, который рождается раз в столетие, жокей божьей милостью. Здесь же ему не дадут никакого хода, я это отлично знаю. Его просто забьют, вы понимаете? Забьют и в переносном, и в прямом смысле, вы понимаете?

- Я очень хорошо это понимаю. - Жильбер не удивился, услышав в своих собственных словах непреклонную убежденность. Взглянув на него, Мухаммед положил сигарету в пепельницу.

- Простите, месье Ткела, у вас есть счет в банке?

Две с чем-то тысячи франков, подумал Жильбер, вряд ли это можно назвать счетом. Но формально, конечно, это счет.

- Да, у меня есть счет в банке.

- В каком?

- «Креди сюисс».

- То, что я сейчас скажу, может показаться вам экстравагантностью. Но клянусь, это никакая не экстравагантность. Это точный расчет. Итак, месье Ткела, если вы уговорите Анри переехать в Англию до осени и он это сделает - моя фирма гут же переведет на ваш счет триста тысяч долларов. Оформлено это будет как посредническая услуга.

Довольно долго оба смотрели друг на друга. Наконец Жильбер сказал:

- Месье Мухаммед, я попробую уговорить Анри. Но никаких переводов на мой счет прошу не делать.

- Не понял. Мухаммед быстро взглянул на свой перстень. - Вы хотите получить деньги наличными?

- Я вообще не хочу получать денег. Эта услуга слишком мелка, чтобы вы переводили на мой счет какую-либо сумму.

- Понимаю, понимаю. - Мухаммед уставился на Жильбера в упор так, будто хотел проникнуть в его душу. - Кристальная честность, так, кажется, это называется, месье Ткела?

- Не знаю, месье Мухаммед. Называйте это как хотите, но свое слово я сказал.

- А я сказал свое. Учтите, у меня тоже есть тяга вести свои дела честно. Правда, честность я понимаю несколько по-другому. - Встав, Мухаммед положил на стол белый прямоугольник. - Вот моя визитная карточка, месье Ткела. Если будете в Англии и вам вдруг что-то понадобится буду рад помочь. А сейчас простите. Спешу. Я пропустил уже несколько деловых визитов. Всего доброго.

- Всего доброго. - Проследив за исчезнувшим Мухаммедом, Жильбер все еще не понимал, к какому выводу он должен прийти.

Через минуту в холле появилась Нгала. Поставив на пол набитую битком сумку, сказала:

- Жиль, вот фотоотпечатки, а я бегу. У меня срочное задание.

Приподняв сумку, Жильбер покачал головой:

- Ого. Здесь килограммов двадцать.

- Ребята дали мне все, что было. Поговорил с миллиардером?

- Поговорил.

- Ладно, Жиль, расскажешь потом. Созвонимся. Пока.

Раздался звонок; подняв трубку и узнав голос матери, Анри облегченно вздохнул. Первые несколько фраз, которыми они обменялись, были обычными. Затем, когда, по мнению Анри, наступил удобный момент, он сказал как можно более безразличным голосом:

- Ма, скажи, с Бангу, твоей деревней, можно поговорить по вызову?

- По вызову? - Мать помолчала. - Да. Там есть переговорный пункт, в соседней деревне.

- И за сколько времени они принимают вызов?

- Не менее чем за двое суток.

- В какой деревне там ближайший переговорный пункт? Куда посылать вызов?

- В поселок Теком.

Именно это и нужно было Анри. Он уже пытался связаться с Ксатой. но ни о каком поселке Теком междугородная не знала. По сведениям междугородной, с самой деревней Бангу связи не было.

- Ты хочешь поговорить с Ксатой? - сказала мать.

- Если даже и с Ксатой? Что, нельзя?

- Почему, можно. Но учти, добраться от Бангу до Текома довольно сложно. Хотя это всего лишь около двадцати километров, ты должен помнить, что там не Франция. Могут быть сложности с машинами, с дорогой, с бензином, да мало ли еще с чем. Это пограничная зона.

- Ма, я все понимаю. - Анри прислушался к ее дыханию. - Слушай, только ты никому не говори об этом? Хорошо?

- О, Анри… - Помолчав, мать тяжело вздохнула. - Хорошо, я никому об этом не скажу.

Разглядывая фотоотпечатки, которые сюда, на специально оговоренное место свидания в городе, принес ему. Жильбер, Пикар изредка издавал удовлетворенные замечания:

- Отлично… Ага, эго как раз то, что надо… Черт, это тоже… И это…

Наконец, сунув снимки, которые он держал в руках, в сумку, Пикар поинтересовался:

- Я правильно - понял я забираю у тебя всю сумку?

- Конечно, патрон.

- Отлично. - Закрыв «молнию», Пикар поставил сумку у ног. Достал сигару, закурил. - Итак, малыш, кто-то незаметно вытащил у старшего Дюбуа стандартную жестяную коробочку с мятными карамельками, подложив вместо нее точно такую же, но уже с карамельками отравленными. - Ожидая реакции Жильбера, Пикар довольно долго изучал тлеющий огонек сигары. Они стояли на набережной Сены, и по виду их вполне можно было принять за праздно гуляющих горожан. - Прекрасно тебя понимаю, дело тяжелое. И все же не безнадежное. Круг людей, которые могли бы подменить эту коробочку хотя бы теоретически, довольно ограничен. В него входит окружение Дюбуа в конюшне, а также люди, которые могли так или иначе контактировать с ним в день Дерби. А в этот день старший Дюбуа, как установлено, мог быть только в двух помещениях: возле лошадей, в жокейской, а также на дорожке около скакового поля, когда переходил из помещения, где расположены денники, в жокейскую и обратно. Во время этих переходов его сопровождали два телохранителя. Как, по-твоему, мы можем подозревать кого-то из телохранителей?

- Не исключено. Но вообще, патрон, в разделении подозреваемых на две четко разграниченные группы, окружение Дюбуа в депо, состоящее из штата и телохранителей, и людей посторонних, тех, кто мог контактировать с ним случайно в день Дерби, есть рациональное зерно.

- Ну естественно. - Пикар покрутил сигару. - Надо основательно прошерстить как тех, так и других.

- Я имею в виду другое. Это может стать нашим ходом.

- Ходом?

- Конечно. Патрон, как вообще Ланглуа, он проявляет интерес к этому делу?

С минуту Пикар был занят серьезными усилиями, пытаясь раскурить почти потухшую сигару. Наконец сказал:

- Проявляет. Он уже много раз специально заходил ко мне с разными рекомендациями.

- Вот и отлично. Как только он еще раз зайдет, поручите расследование ему.

Пикар не спеша стряхнул пепел в слабо плещущую внизу воду.

- Ты предлагаешь поручить расследование Ланглуа?

- Предлагаю.

- Но он же… Малыш, ты же сам меня уверял: Ланглуа вглухую повязан с Сен-Клу. А?

- Я не говорю, что расследование нужно поручить Ланглуа всерьез. Просто сделайте вид, что решили целиком отдать это дело в его руки. И посмотрите, куда он потянет версию.

- Д-да? - Пикар сунул сигару в рот. Сказал, прикусив ее: - А что. Очень даже может быть. Молодец, малыш, ход неплохой.

- Во всяком случае, стоит попробовать. Поскольку здесь действительно есть две четко разграниченные группы подозреваемых. Одна - окружение Дюбуа. Вторая - люди, с которыми он мог вступить в случайный контакт на ипподроме. Вот и посмотрите, в какую сторону Ланглуа вас потянет, когда вы поручите дело ему.

- Ну-ну. - Пикар пожевал губами. - Думаешь, он клюнет?

- Если он все еще уверен, что вы его сторонник, обязательно клюнет. Во всяком случае, тенденция, с которой он будет вести расследование, сможет вам многое прояснить.

Прикрыв глаза, Пикар некоторое время размышлял. Наконец, выйдя из транса, осмотрел сигару; убедившись, что она погасла, бережно спрятал окурок в портсигар.

- Ладно, малыш. По-моему, идея в самом деле неплохая. Значит, по-прежнему поддерживаем тесную связь?

- Поддерживаем. И спасибо, патрон, что вы пошли мне навстречу, проявив заинтересованность к этому делу.

- Перестань. Во-первых, это мой долг, во-вторых, я до сих пор живу воспоминанием о финише Гугенотки. - Помедлив, Пикар тронул Жильбера за плечо: Понимаешь?

- Понимаю.

Анри придвинул к себе телефонный аппарат. Сейчас, дожидаясь, когда ему дадут наконец этот затерянный где-то в джунглях переговорный пункт, он понимал: ему нужно всего лишь услышать голос Ксаты. А что ей сказать, он знает. Главное, чтобы она согласилась оставить Бангу и переехать к нему в Париж. Если ему удастся убедить ее в этом и она согласится, все остальное будет уже проще. Он сядет на первый же самолет, улетающий в Африку, заедет в Бангу за Ксатой, вернется с ней в аэропорт, и они первым же рейсом улетят назад, в Париж. Трудностей с оформлением выезда и визы у них не будет, Ксата французская подданная.

Набрав код междугородной, он услышал:

- Междугородная.

- Девушка, я хотел бы узнать, явились ли на мой вызов.

- Минутку, месье… Номер вашего заказа?

- Я уже много раз вам звонил. - Анри сообщил номер заказа. - К телефону должна подойти мадемуазель Ксата Бангу, из деревни Бангу. Вы не могли бы выяснить, подошла ли она?

- Секундочку. В трубке что-то зашуршало. Затем он услышал несколько щелчков. Простите, вы месье Дюбуа?

- Да, я месье Дюбуа.

- Месье Дюбуа, но ведь вы звонили нам полчаса назад. И я вам сказала: ваш абонент не явился.

- Девушка, вы даже не представляете, как мне нужен этот абонент. Помогите мне, девушка. Решается жизнь, честное слово.

- Хорошо, месье, попробую войти в ваше положение. - Телефонистка вздохнула. - Вы можете подождать немного у телефона?

- Конечно.

Не знаю, есть ли сейчас прямая связь с Африкой, но попробую все же с ними связаться. Вам придется потерпеть, хорошо?

- Конечно, мадемуазель. Огромное спасибо.

- Пока не за что.

Минут пять Анри вслушивался в раздававшиеся в трубке неясные шумы и голоса. Наконец среди мешанины из слов, фраз и разрозненных восклицаний ему удалось разобрать: «Переговорный пункт Теком? Да, мадемуазель Ксата Бангу… Здесь? Не понимаю, она пришла или нет? Пришла? Так в самом деле пришла? Алло, Теком… Теком…» Слова снова превратились в бессвязную мешанину. Вслушиваясь в нее, Анри подумал: ведь слова телефонистки «Так в самом деле пришла?» могли означать, что Ксата действительно пришла на переговорный пункт. Господи, повторял он про себя, только бы она пришла. Только бы пришла. Господи, сделай гак, чтобы она пришла.

Наконец шум в трубке пропал, и он услышал голос телефонистки:

- Месье Дюбуа?

- Да, мадемуазель.

- Кажется, вам повезло, ваш абонент наконец явился. Не отходите от трубки, я соединю вас с Африкой напрямую.

Постаравшись справиться с колотящимся сердцем, он выдавил:

- Хорошо.

- Но предупреждаю, слышимость очень плохая.

- Ничего. Огромное спасибо, мадемуазель.

- Все, говорите.

- Алло? - сказал он в трубку. - Алло, Ксата? Ксата, ты слышишь меня?

Несколько секунд трубка отдаленно шумела; наконец он услышал пробившийся сквозь ватный треск слабый голос, в котором сразу узнал голос Ксаты:

- Алло, это Париж? Алло, Париж! Вы слышите меня?

- Ксата, это я, Анри. Ксата, ты слышишь? Это Анри.

- Анри?

- Да, Анри. Анри Дюбуа, если ты помнишь.

- О, Анри… - она замолчала.

- Ксата, если бы ты знала, как я рад, что слышу наконец тебя.

- Да? Я тоже. - Шум стал тише, так что последние слова он разобрал вполне отчетливо.

- Честно? - сказал он.

- Конечно. Только я не ожидала, что ты позвонишь.

Шум в трубке снова усилился, и он крикнул:

- Ксата, очень плохо слышно, я боюсь, нас вот-вот разъединят. Как ты отнесешься к тому, чтобы я приехал в Бангу и забрал тебя в Париж?

- Меня в Париж? Ты?

- Да? И мы сразу же поженимся! Ты меня слышишь? Я не могу без тебя. Ксата, ты понимаешь? Мне очень плохо без тебя, ты слышишь?

Трубка молчала. В мембране сейчас не было слышно ничего, кроме треска. Выждав, он спросил:

- Ксата, ты где?

- Я здесь. Просто я даже не знаю, что тебе сказать.

- А что тут говорить? Скажи прямо: ты любишь меня?

Она не ответила, и он повторил:

- Ксата, ты слышишь? Ты меня любишь?

- Ну… да. Ты же знаешь.

- Теперь знаю. Но тогда все гораздо проще. У тебя ведь есть французский паспорт?

- Французский паспорт? Вроде есть. Есть, только я не знаю, где он лежит. Мама его куда-то спрятала.

- Держи его наготове. Я приеду за тобой, и мы сразу же улетим назад, в Париж. Слышишь?

- И… когда же ты хочешь приехать?

- Сейчас. Прямо сейчас. То есть, конечно, нет, сегодня это уже наверняка не получится, просто я хочу забрать тебя как можно скорей… Давай так: я прилечу за тобой завтра?

- Анри, просто не знаю, что тебе сказать. Все это так неожиданно…

- Ксата, завтра я буду в Бангу. И ты будешь ждать меня, ты слышишь? Ты будешь меня ждать? Ксата?

- Ну… да.

- Все. Я люблю тебя.

- Я тоже.

Сообщив телефонистке, что разговор окончен, он нажал отбой. Подумал: кажется, мир снова начал улыбаться ему.

Жильбер заканчивал завтракать, когда раздался телефонный звонок. Звонил Марсель; услышав голос Жильбера, он сказал без всяких предисловий:

- Жиль, есть кое-какие новости, я зайду?

- Давай, только ты где?

- Внизу, у твоего подъезда.

Марсель появился через три минуты. Усевшись за стол и закурив, сказал:

- Ланглуа раскрылся. Он дал понять Пикару, что уверен: убийца скрывается среди окружения Дюбуа. Сегодня Ланглуа зашел также ко мне и сообщил, что абсолютно убежден: убийцу Дюбуа надо обязательно искать или среди работников конюшни, или в рядах телохранителей. Пикар сказал мне, что с утра Ланглуа пел ему ту же песню.

- Значит, окружение Дюбуа, на которое катит бочку Ланглуа, отпадает.

- Да. Во всяком случае, копать сам под себя Ланглуа никогда не будет.

- Что ж, может, это даже хорошо. Сокращается круг поисков.

Марсель покрутил сигарету. Покачал головой:

Сокращается круг поисков… А тебе не приходит в голову, что мы оказались в тупике? Телохранители не отходили от Дюбуа ни на шаг. Да и потом, в жокейской все на виду. Там даже пальцем нельзя шевельнуть, чтобы это все не увидели. Нет, Жиль, как хочешь, но подменить незаметно коробочку в жокейской было просто невозможно.

После того как Марсель ушел, Жильбер занялся мытьем посуды и уборкой квартиры. Закончив, начал, как обычно, готовить оружие. Однако вскоре это занятие было прервано попискиванием телефона; сняв трубку и отозвавшись, он услышал голос Нгалы:

- Жиль, Анри сейчас улетает в Бангу. Прямо сейчас, ты понимаешь?

- В Бангу? Зачем?

- За Ксатой. Он вбил себе в голову, что должен привезти ее сюда. И жениться на ней. Ксата только что разговаривала с Анри из Текома. По вызову.

- Из Текома? - Жильбер застыл. Еще через мгновение его прошиб холодный пог. Черт, подумал он, ведь Теком находится на нейтральной территории. И он хорошо знает, что этот переговорный пункт набит балиндовскими стукачами.

- Жиль, ты что? спросила Нгала.

Откуда Анри вообще узнал про Теком?

- Я ему сказала.

Выругавшись про себя, Жильбер тут же вспомнил пиктограмму, предупреждающую об «ударах судьбы». Вот он, удар. Впрочем, нет, вряд ли они тронут Ксату. Тут же подумал: Ксата - самое уязвимое место Омегву. Ведь ясно как день: Нгзима и его люди, зная, что в Бангу Ксата находится в полной безопасности, давно уже пасут ее, дожидаясь удобного момента. И вот этот момент наступил - наступил, как только Ксата направилась в переговорный пункт в Теком.

- Что с тобой, Жиль? Я что-нибудь сделала не так? Ведь Теком на нейтральной территории?

- В том-то и дело, что на нейтральной. Когда точно вылетает Анри?

- Самолет через два часа, из Бурже. Жиль, поверь, я не ожидала, что он к ней вылетит.

- Нгала, говорить больше нет времени. Пока.

Положив трубку, он минут пять сидел, размышляя. Наконец, набрав номер Шарля, сказал, услышав его голос:

- Шарль, ты можешь быстро подготовить двух самых надежных ребят?

- Двух самых надежных ребят? Зачем?

- Через два часа мы, ты, я и эти двое, должны вылететь в столицу. Желательно, чтобы это были два Франсуа, Тлеле и Большой.

С полминуты Шарль молчал. Наконец сказал:

- Ладно. Что еще?

- Я пока займусь билетами, а ты дай туда шифровку. Бебе, ты понял?

- Понял. Что ему сообщить?

- Пусть освободится от дел. И подготовит машину. Машину лучше взять в прокате, крупную и хорошей проходимости. Предупреди его: мы четверо и он сразу же поедем на этой машине в Бангу. Так что он должен ждать нас на этой машине у аэровокзала, в условном месте. Ты понял?

- Понял. Ты можешь хоть намекнуть мне, что к чему?

- Угроза. Серьезная угроза Омегву.

- Омегву?

- Да. Все остальное объясню в самолете. Все, пока.

Взглянув на табло в салоне самолета, Анри увидел горящие буквы. Отложил журналы. Два с лишним часа полета он еле вынес, хотя в общем-то рейс с самого начала, с момента взлета в Бурже, проходил отлично. Небо было безоблачным, внизу расстилался безбрежный серебристый океан. Все эти два часа Анри думал только о Ксате. О том, что минут через сорок, максимум через час, после посадки он будет всего в полутора часах езды от нее. В столице, на привокзальной площади. Ясно, как только он окажется там, он сразу же займется поисками такси. Обратные билеты на ночной рейс у него в кармане. На всякий случай он взял наличные деньги, по карманам куртки у него распихано сейчас что-то около десяти тысяч франков. Мать и Жильбер не раз говорили ему, что за твердую валюту в столице можно достать все.

Сойдя с самолета и пройдя таможенный досмотр, он сразу направился к стоянке такси. При его появлении водитель одной из машин, быстро приоткрыв дверцу, спросил с готовностью:

- Месье, вам куда? В гостиницу «Хилтон»?

- Мне нужно в Бангу.

- В Бангу? - водитель присвистнул. - Ого.

- Учтите, я хорошо заплачу. Валютой.

- Понимаю, что валютой. Нет, месье, простите. Куда угодно, но в Бангу я не поеду. Поговорите с кем-то еще.

- Но почему?

- Вы что, не знаете, что это за район? Там же всякое может случиться. - Видимо, решив хоть как-то помочь Анри, водитель крикнул в окно: - Эй, ребята! Есть желающие сгонять в Бангу?

Ближайший к нему таксист, услышав слово «Бангу», молча покачал головой. Водителем следующей машины, к которой подошел Анри, был молодой парень; внимательно изучив Анри, он почесал кулаком нос.

- Вам в Бангу? И все?

- Мне в Бангу и обратно. Причем обратно я поеду с молодой девушкой, моей женой.

- Понятно. Парень помолчал. - Ну а вообще, так, между нами сколько вы дадите?

- Я готов дать столько, сколько вы попросите.

- Понятно. - Парень снова углубился в раздумье. - Месье, ехать сейчас в Бангу, значит рисковать получить пулю в череп. Вы знаете об этом?

- Не знаю, но меня это не остановит. Говорю вам, я заплачу столько, сколько вы попросите.

- Хорошо. Пять тысяч франков дадите?

Пять тысяч франков показались завышенной платой даже ему, заранее решившему не торговаться. Тем не менее он ответил без колебаний:

- Хорошо. Пять тысяч франков, значит, пять тысяч франков.

- Садитесь. - Подождав, пока Анри сядет рядом с ним, парень сказал: - Извините, месье, но тысячу я хотел бы получить вперед. В дороге может случиться всякое. Иначе я не поеду.

- Ладно. - Отсчитав тысячу франков, Анри передал их водителю, и тот сразу же взял свой «ниссан» с места. Пока они разворачивались, Анри увидел на фронтоне аэровокзала электронное табло, показывающее семь минут пятого по местному времени. В прошлый раз, когда они добирались до Бангу на автобусе, путь занял у них около двух часов. Отлично, подумал Анри, ведь на машине они в любом случае доедут быстрее. Так что времени, чтобы забрать Ксату и вернуться вместе с ней к ночному рейсу, у него в любом случае будет в избытке.

Балубу, высокий парень двадцати пяти лет, с мощным торсом и крепкими ногами, стоял на самой середине висячих бамбуковых мостков. Все его одеяние состояло из затертых до дыр джинсовых шортов и висящего на шее ножа в кожаном чехле; вглядываясь в застывшую перед закатом поверхность озера, он будто изучал собственное тело, состоящее, по существу, из одних мышц. Однако это была просто случайная поза; на самом деле Балубу в этот момент было глубоко наплевать на собственное мощное сложение, да и вообще на все. Единственное, что имело сейчас для него значение, было ожидание, терпеливое, покорное, не зависящее от времени непоколебимое ожидание ожидание известия от девушки, в которую он был давно и безнадежно влюблен. Балубу был абсолютно убежден, что от известия, которое ему рано или поздно должен был принести особо избранный посланник, зависят его жизнь или смерть. Впрочем, его жизнь или смерть зависели от любого, даже случайно оброненного слова этой девушки.

Наконец мостки чуть вздрогнули, и Балубу, обернувшись, с облегчением вздохнул: по мосткам со стороны деревни к нему шел его посланник. Увидев, что Балубу смотрит в его сторону, идущий по мосткам махнул рукой и прибавил шаг, хотя идти ему было трудно - он чуть прихрамывал.

В конце концов посланник остановился рядом с Балубу, с трудом переводя дыхание. Балубу смотрел на него в упор, пытаясь понять, какой же тот принес ответ. Посланник был парнем примерно его возраста, в отличие от Балубу он был низкорослым, с впалой грудью; кроме джинсовых шортов, на нем была надетая на голое тело джинсовая куртка, из-под которой виднелся католический крест. Отлично понимая значение взгляда Балубу, посланник тем не менее не торопился начинать разговор. Наконец, не выдержав, Балубу резко встряхнул его за плечи:

- Бико, очнись! Ты видел ее?

Бико помогал головой:

- Балубу, я-то здесь при чем? Дай отдышаться. Вообще сразу тебе скажу: дело плохо.

Отпустив Бико, Балубу прислонился к перилам. Помолчав, сказал:

- Что, она не придет?

- Не придет. И… - Бико отвернулся. - Нет, Балубу, я не могу тебе этого сказать.

- Что еще ты не можешь мне сказать? - Схватив Бико за запястье, Балубу притянул его к себе. - Эй, дохляк, ты что темнишь?

- Я не темню… - Бико улыбался, всем своим видом показывая покорность. - Я не темню, Балубу, но так же не делают. Я ведь старался ради тебя. Таскался на тот конец деревни. А ты мне руку ломаешь. Отпусти, больно.

- Ладно. - Отпустив руку Бико, Балубу скривился. - Прости, малыш, просто я очень долго тебя ждал. Так что там насчет «не могу сказать»? Ты что, узнал что-нибудь плохое?

- Узнал. - Опершись о перила, Бико с полминуты разглядывал воду. - Ты знаешь Блеза Ауи из Текома? Телефониста?

- Телефониста? Конечно.

- Плохо дело, Балубу. Совсем плохо. - Бико повернулся. Только, Балубу, поклянись, что ты мне ничего не сделаешь?

- Да что я тебе могу сделать? Говори, что случилось. Говори, не томи душу. Изучив взглядом собеседника, Балубу покачал головой: - Бико, вот если ты будешь молчать, я тебе не завидую. Я тебе уши оборву. Ты понял меня или нет?

- Понял. - Вздохнув, Бико затравленно улыбнулся. - Ксата сегодня уезжает. Навсегда.

- Что? - Сказав это, Балубу несколько секунд смотрел на Бико в упор. - Бико, мальчик мой, что ты мелешь? Куда она может уехать?

- В Париж. Она выходит замуж.

- Замуж? Врешь. За кого она может выйти замуж, да еще в Париже?

Неожиданно лицо Бико сморщилось. Несколько секунд он стоял, кусая руку; затем, прижавшись к груди Балубу, зарыдал, бормоча сквозь слезы:

- Балубу… Если бы ты знал… Она… Предала всех нас… С этим типом… Из Парижа… А мы ничего не знали… Понимаешь, ничего не знали… Он себе уехал, а мы ничего не знали…

Постояв немного, Балубу наконец силой оторвал от себя Бико:

- Эй, кончай… Что ты разнюнился… Какой еще тип из Парижа? О ком ты?

- О сыне Нгалы Сиссоло… Анри… Помнишь, они к нам приезжали? - Вздохнув, Бико вытер кулаком слезы. - Мне обидно, понимаешь. Ты же знаешь, что значит Ксата для нас.

- Что значит Ксата для вас. - На лице Балубу застыла каменная улыбка. - Слушай, дохляк, откуда ты все это узнал? Про сына Нгалы Сиссоло, про Париж? Про то, что Ксата сегодня уезжает?

- Я шел от Ксаты, ну и ребята мне вдруг говорят: тебя спрашивал Блез Ауи. - Бико помолчал. - Блез на площади подошел ко мне, говорит: ты ведь друг Балубу, не знаешь, где он? Знаю, говорю, я как раз иду к нему. Блез говорит: вот хорошо, что я не сам ему это передам. И дал кассету от магнитофона.

- Что еще за кассету от магнитофона?

Балубу, прости, но я ее уже прослушал. У меня же есть японский кассетник, ты знаешь. - Бико отвернулся. - Я ведь сразу даже не врубился, зачем Блез сунул мне эту кассету.

- Зачем же он тебе ее сунул? Эй, дохляк! - Закусив палец, Балубу раздраженно сплюнул. Слушай, слизняк, мне вся эта история не нравится. Говори все до конца.

- Хорошо, до конца, так до конца. Вчера Ксата говорила с Парижем, с этим самым Анри. Они уговорились, что сегодня вечером он приедет за ней сюда из Парижа и тут же увезет назад, чтобы там, в Париже, они могли пожениться. Блез все это записал.

- Пожениться? - Внешне Балубу по-прежнему выглядел совершенно спокойным. - Ладно. Малыш, ты захватил с собой этот кассетник?

Лицо Бико страдальчески сморщилось:

- Балубу, не надо. Прошу тебя, не надо. Я уже пожалел, что взял у Блеза эту кассету. Ты только растравишь себя, честное слово. А, Балубу? Может, не стоит? Ведь что уж случилось, то случилось.

- Бико, не выводи меня из себя. Ты захватил с собой этот кассетник?

- Ну… да. Только, Балубу, может, все же не стоит? А?

- Не твое дело, стоит или не стоит. Давай сюда кассетник. Быстро. Ну? Или ты хочешь, чтобы я сам его взял?

- Нет. - Достав из кармана куртки портативный японский магнитофон, Бико протянул его Балубу. - Вот, держи. Только, Балубу, я сразу же уйду. Уж извини.

- Делай что хочешь. - Посмотрев вслед ковыляющему по мосткам Бико, Балубу вдруг понял, что из-за охватившей его ярости он почти ничего не видит. Черт, подумал он, проклятье, ведь в глазах у меня совсем темно. Тут же сказал сам себе: я должен собрать все силы. Все, что во мне есть. Все, но стать спокойным. Что бы там ни случилось, я должен успокоиться.

Минут через пять ему в самом деле удалось успокоиться. Он снова увидел коснувшееся края озера закатное солнце. И, осознав это, нажал кнопку магнитофона.

Нгзима сидел, изо всех сил вжавшись в жестяное сиденье джипа. Он вслушивался в неумолчный шум леса в наступающих сумерках, понимая: если он и его боевики обнаружат себя хотя бы одним неосторожным движением, все пропало. Операция, подготовить которую ему стоило стольких трудов и к успешному завершению которой он сейчас как будто бы подошел почти вплотную, сорвется. Двое, которых они ждут и которым знаком здесь каждый куст, ускользнут в одно мгновение. Или придумают что-то, что поможет им избежать смерти. А ему и его боевикам помешает провести операцию бесшумно.

Рядом с джином неподвижно, как изваяние, стоял Бико по кличке Хромой. Встретив его взгляд, Нгзима показал знаком: ты не ошибся? Место выбрано точно? Хромой, так же знаком, ответил: это обычное место их встреч. Гарантировать, что они не сменят место встречи, он не может. Кивнув, Нгзима подумал: взгляд Хромого напоминает сейчас взгляд затравленного зверя. Все понят но. Хромой наверняка убежден, что после того, как боевики Нгзимы убьют тех двоих, они тут же убьют и его. Так и будет, подумал Нгзима. Он, Нгзима, потом, чуть погодя, лично выстрелит в затылок Хромому. Однако сейчас Хромого нужно ободрить. Хромой был одним из его лучших агентов и пока, до этого момента, практически один подготовил всю операцию. За это он заслужил радость не знать, что его убьют.

Подумав об этом, Нгзима пригнулся и с улыбкой тронул Хромого за плечо. По его замыслу, этот жест должен был означать: не волнуйся, все будет в порядке. Кажется, Хромой ему поверил. Во всяком случае, он с облегченным вздохом улыбнулся в ответ.

Через несколько секунд Нгзима услышал: кто-то идет сквозь заросли. Шаги были относительно шумными, и по взгляду Хромого Нгзима понял: это они. Боевики стоят на местах, подумал Нгзима. Значит, или операция сорвется, или все произойдет через секунду-другую. Не успел он об этом подумать, как из зарослей совсем близко раздался треск ветвей, шорох, сдавленный крик. Затем довольно долго Нгзима слышал лишь один звук: кряхтенье. Так кряхтят силачи, поднимая непосильную тяжесть. Лишь чуть погодя Нгзима понял: это не кряхтенье, а предсмертный хрип. Облегченно вздохнул. Других звуков нет, значит, все в порядке. Боевики со своим делом справились. Впрочем, в том, что они с ним справятся, он не сомневался с самого начала. Выезжая сюда, в Бангу, он как никогда тщательно подобрал группу. Включив в нее лучших из лучших.

Прошло чуть больше минуты, и из зарослей вышел один из боевиков, Була, отвечающий за эту часть операции. Сразу было видно, что дело, которое он только что сделал, далось ему трудно: мускулистое тело боевика было покрыто потом, он тяжело дышал. Тем не менее Була шел совершенно бесшумно и так же бесшумно остановился, недалеко от джипа. Поймав взгляд Нгзимы, показал скрещенные руки: все кончено.

Спрыгнув с джипа, Нгзима кивнул Буле: отойдем. Зайдя вместе с боевиком в густой кустарник, сказал:

- Что там была за возня?

- Балубу… - Була устало вытер ладонью пот со лба. - Я не думал, что он такой слон. Еле одолели его… всемером.

- А девка?

- Я с нее и начал. С девки. Придушил ее - сзади, из кустов. Балубу увидел - и кинулся. Я ее отшвырнул. Мы все всемером - на него. Надо же было не дать ему закричать… Еле одолели.

- А девка?

- Девка сразу отдала концы. Только пискнула.

- Ты точно знаешь, что она мертва?

- Патрон… Мертвее не бывает. Да она… кузнечик.

- Ладно. Вас никто не видел… из деревни?

- Шеф… Вы же знаете, как ходят в лесу деревенские… Их не слышат даже леопарды… Ну, а так - вроде все было тихо.

- Хорошо. Быстро уходим.

К концу этих переговоров из леса вышли остальные шесть боевиков, такие же потные и тяжело дышащие, как первый. Нгзима кивнул. Все шестеро без лишних слов влезли на задние сиденья джипа. Нгзима, подойдя, тоже втиснулся на одно из задних сидений. Взглянул на топтавшегося возле машины Хромого. Теперь в джипе пустовало лишь место рядом с водителем, и после того, как Нгзима показал жестом «садись», Хромой сел. Водитель дал газ, и джип медленно, на тихих оборотах, пополз в чащу.

Так, на медленных оборотах, они двигались около получаса. Наконец, заметив впереди асфальтовую ленту шоссе, водитель затормозил, посмотрел на Нгзиму:

- Все, шеф. Здесь наша территория. Что делать?

- Возвращаться в столицу. Причем как можно скорей.

- Может, небольшой перекур? - Эта фраза, сказанная одним из боевиков, была подготовлена Нгзимой заранее.

- Перекур? - Нгзима усмехнулся. - Ладно, вы его заслужили. Только недолго.

После того как все вышли из машины, Нгзима, улучив момент, зашел за спину Хромого. Точным движением поднял пистолет и выстрелил в затылок. Не глядя на упавшее под ноги тело, бросил:

- Закопать, быстро. И в дорогу.

Действуя саперными лопатками, опытные боевики быстро закопали тело. Уселись в машину, и водитель дал полный газ.

Анри вглядывался в пляшущие на ветвях два желтых пятна. Они давно уже ехали сквозь джунгли в темноте, с включенными фарами. Первый час пути водитель вел свой «ниссан» медленно, но затем, заметив с облегченным вздохом: «Черт, наконец опасную зону проскочили», значительно прибавил скорость. Сейчас, судя по тому, что он насвистывал какой-то веселый мотив, он уже не боялся «получить пулю в череп».

Разглядывая заросли, качающиеся в свете фар, Анри подумал: он точно знает, как будет действовать, оказавшись в Бангу. Прежде всего он разыщет Мишеля. Да, конечно, Мишеля, только Мишеля. Все остальное, после того как он увидит Мишеля, будет гораздо проще. Мишель по его просьбе позовет Ксату. А лучше даже не позовет, а сразу приведет ее к машине. Так, чтобы не вызывать раньше времени лишних разговоров в деревне. Остальное же, возвращение назад и полег, будет для них после выезда из Бангу сущим пустяком.

Прислушавшись к реву мотора, подумал: если все сбудется и они с Ксатой в самом деле улетят сегодня в Париж, это будет немыслимым счастьем. Только бы это сбылось. Только бы сбылось.

Посмотрел на водителя:

- Долго еще?

- Уже почти приехали. Это ведь Бангу.

- Бангу?

- Да, мы едем вдоль озера. Вам где остановить, у мостков?

- У мостков. Вы знаете, где это?

- Месье, я ведь сам из этих мест. Знаю здесь каждый пень.

Проехав немного, водитель затормозил. Выключив мотор, посмотрел на Анри:

- Все, месье, Бангу.

- Бангу? - Вглядевшись в темноту, Анри увидел лишь заросли, и ничего больше. Заметив его колебания, водитель улыбнулся:

- Не узнаете?

- Сам не пойму, я ведь здесь всего второй раз.

- Понятно. Я бы вас проводил, да боюсь машину оставить. Месье, если честно, тут идти всего ничего. Идите вон туда, прямо через кусты. Там всего-то дороги метров сорок. Вам лишь бы выйти к берегу, а там сразу все станет ясно.

- Хорошо. Сколько вы сможете меня подождать? Час сможете?

- Час? - Водитель помолчал. - Ладно, час так час. Но постарайтесь не затягивать, хорошо?

- Постараюсь. Это ведь в моих интересах.

Выйдя из машины, Анри тут же вошел в заросли. Стараясь убедить себя, что ничего страшного здесь нет и быть не может, минуты три он продирался сквозь громко шумящий при каждом его движении кустарник. Наконец понял, что выбрался к берегу озера. Да, теперь он узнал это место. Над озером висят огромные звезды. Шуршат камыши. А вот, справа, мостки, до них совсем близко.

Спустившись к мосткам, он прошел метров тридцать по качающемуся бамбуковому настилу. Наконец увидел впереди чью-то тень. В первое мгновение он на всякий случай замедлил было ход. Но тут же сказал сам себе: бояться нечего. Я должен идти вперед.

Когда до тени оставалось метров пять, человек, стоящий у перил, повернулся. Вглядевшись, Анри узнал Мишеля. Мишель тоже сразу узнал его.

- Привет, Анри. Я уже час тут торчу, жду тебя.

Анри показалось, что Мишель смотрит на него как-то странно.

- Занятно. Ты что, знал, что я приеду?

Мишель отвернулся.

- Знал. Вот что, Анри, ты должен собрать все свои силы. Случилось несчастье.

- Несчастье? Какое еще несчастье?

- Сейчас… - Мишель потер лоб. - На чем ты приехал? На автобусе?

- На такси.

- Ты уже отпустил его?

- Нет. Такси осталось здесь. Я хочу на этом же такси уехать назад. И не один, а вместе с Ксатой.

- Понятно. - Мишель постоял, обдумывая что-то. - Анри, возьми себя в руки, ладно? Ксаты больше нет. Ксата умерла. Ее убили.

Несколько секунд Анри молчал, вглядываясь в Мишеля; Он абсолютно не понимал смысла только что сказанных слов. Наконец выдавил:

- Что ты несешь, Мишель? Как могли убить Ксату? И кто? - Неожиданно с ним что-то случилось; схватив Мишеля за майку, он начал изо всех сил трясти его, выкрикивая: - Не смей так шутить! Не смей! Не смей, слышишь! Слышишь, не смей!

Он не замечал, что Мишель, ничуть не пытаясь высвободиться, терпит все это, закрыв глаза.

Наконец он осознал: Мишель здесь ни при чем. По поведению Мишеля ясно, что он и не собирался шутить. Судя но тому, как ведет себя Мишель, он сказал правду. Но если это так, так, значит, что же, Ксата действительно мертва? Ее в самом деле убили?

Мишель все еще стоял с закрытыми глазами. Наконец, не открывая их, сказал:

- Анри, запомни: мне гак же тяжело, как и тебе. Но ты должен взять себя в руки.

При чем тут «взять себя в руки»? - подумал Анри. Я не хочу брать себя в руки. Не хочу, не хочу, не хочу. Если то, что он сказал, правда, если Ксата в самом деле мертва, мне уже ничего не нужно. И никогда не будет нужно.

Они стояли молча. Наконец, взглянув на него, Мишель сказал:

- Анри, сейчас ты должен поехать назад. В столицу.

До Анри все еще не доходил смысл того, что ему говорил сейчас Мишель. Он пытался понять, что ему остается сейчас делать - если правда то, что Ксата мертва. Пытался и не мог.

- Тебе нужно вернуться в столицу, - повторил Мишель.

- В столицу?

- В столицу. Поезжай на этом же такси в аэропорт. Жди нас в аэропорту, на стоянке местного автобуса. Ты ведь знаешь эту стоянку?

- Стоянку? - Анри все еще плохо понимал, что ему говорит Мишель. - Стоянку чего?

- Стоянку автобуса местных линий. Ты ведь уезжал с нее в прошлый раз.

- Да-а… Анри знал только одно: в его голове все спуталось. Больше он ничего не понимал. Ничего. - Но зачем мне эта стоянка?

- Ты подождешь там нас. Меня и Жильбера.

- Тебя и Жильбера? - Анри совсем ничего не понимал. - Почему Жильбера? Он что, здесь?

- Здесь. Вот что, Анри, езжай назад. Езжай на том же такси. Доезжай с ним до аэропорта, выходи и жди нас на стоянке автобуса. Все. Остальное тебе объяснит Жильбер.

Как больно, подумал Анри. Как больно, если Ксаты в самом деле больше нет.

- Я хочу увидеть Ксату. Пусть даже мертвую.

- Нельзя. - Сказав это, Мишель снова закрыл глаза. Повторил, помолчав: - Нельзя, Анри, никак нельзя. Уж поверь мне, своему брату: нельзя. Ты понял? - Он посмотрел на него. - Увидеть Ксату нельзя.

- Но почему? - Все плывет, подумал Анри. Все плывет, и я ничего не понимаю.

- Потому что… - Мишель повернулся к озеру. - Потому что тебя могут убить. И меня убьют вместе с тобой. Хоть я и свой.

- Но почему?

- Потому что все было сделано так, что деревня сейчас убеждена: в смерти Ксаты виноват ты.

- Я? Может, я сошел с ума, - подумал Анри. - Наверное. Ведь никто во всем мире не сможет предположить, что я, именно я, мог бы убить Ксату.

- Да. Не думай, на самом деле твоей вины здесь нет. Убийство Ксаты было подстроено. Они все подстроили. Они все знали, они знали даже то, что сегодня ты за ней приедешь. И воспользовались этим.

- Но кто это - они?

- Сейчас нет времени объяснять. Я объясню тебе все потом, я или Жильбер. Пойдем, я тебя провожу к такси. Пойдем, пойдем. Я ведь понимаю, что с тобой сейчас происходит.

Мягко обняв его за плечи, Мишель повернул его. - Пошли, Анри. Постарайся меньше об этом думать. Постарайся.

- Нет! - Рванувшись изо всех сил, Анри попытался вырваться из рук Мишеля. - Нет! Я должен ее увидеть! Должен! Должен! Пусти меня! Слышишь, пусти меня! Пусти!

Держа его изо всех сил, Мишель хрипел сквозь зубы: - Анри, успокойся! Анри, умоляю тебя, успокойся! Теперь уже ничего не вернешь! Не вернешь! Слышишь, не вернешь? Да успокойся же ты!

Так они боролись минут десять. Мишель был явно сильней, но Анри придавало силы отчаяние. Вырываясь из объятий Мишеля, он думал о том, что не сможет уйти отсюда, так и не увидев Ксаты. Он должен ее увидеть. Неважно, какой она при этом будет, живой, мертвой, но он должен взглянуть ей в глаза, увидеть ее лицо, пусть хотя бы на миг, на одно мгновение, но ощутить себя рядом с ней… Он должен ощутить себя рядом с ней, должен, должен… Каждый раз, когда он думал об этом, он чувствовал прилив сил и ему удавалось вырваться, но ненадолго. Мишель тут же снова обхватывал его.

Так они боролись, тяжело дыша, исступленно хрипя в темноте. Наконец в один из моментов, попытавшись скрутить Анри, Мишель промахнулся. Чтобы не упасть в воду, ему пришлось ухватиться одной рукой за перила. Анри дернулся, лианы, не выдержав напора, треснули, и Мишель упал в воду. Не обращая внимания на крики Мишеля, Анри изо всех сил побежал к деревне. Сначала он, задыхаясь от скорости, мчался по мосткам, потом, спрыгнув на берег, понесся по пустынной дороге, мимо молчащих хижин. В груди у него все разрывалось, ему казалось, он вот-вот упадет. Но он бежал, бежал…

Он сам не заметил, как выбежал на деревенскую площадь. У дома, в котором он познакомился с Ксатой и который был так хорошо ему знаком, стояла молчаливая толпа. Странно, подбегая к ней, он видел только спины, бесконечное множество спин, одни спины, ни одного лица… Когда он подбежал к этим спинам, никто не повернулся. Тем не менее Анри знал точно: Ксата сейчас там, в центре этой толпы.

Наверное, минуту он стоял, задыхаясь, пытаясь прийти в себя. Наконец, втиснувшись между людьми, сделал несколько шагов. Остановился дальше пройти было невозможно. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Люди стояли, стиснутые со всех сторон; задние, пытаясь увидеть, что происходит там, в центре толпы, вытягивали головы, пытаясь оттеснить передних. Но передние, как вскоре понял Анри, тоже были целиком поглощены зрелищем, разворачивающимся перед ними.

- Бесполезно… сказал кто-то под самым ухом Анри. - Прошло слишком много времени…

- Подожди… ответил робкий женский голос; в этом голосе Анри почудились рыдания. - Это же Нгеба… Нгеба… Он сможет… Сможет…

Нгеба. Анри знал это имя. Он видел этого старика в прошлый приезд. Ему объяснили, что Нгеба - главный колдун и знахарь деревни. Пытаясь рассмотреть, что происходит впереди, сделал несколько отчаянных движений. В конце концов это помогло: он оказался настолько близко от первых рядов, что увидел в просвете между шеями и затылками то, что происходило сейчас там, на небольшом пространстве, окруженном людьми.

Там лежала Ксата - на спине, с закинутой головой. Лежала на небольщом, не выше полуметра, возвышении. Лишь вглядевшись, Анри понял: возвышение состоит из нескольких тесно прижатых друг к другу мешков, наполненных, судя по всему, чем-то мягким. Сверху мешки были накрыты сложенным вдвое покрывалом. На них и лежала Ксата. Обнаженная; лишь накидка, которую Анри хорошо знал, накрывала тело Ксаты от пояса до колен. Рядом с Ксатой на корточках сидел Нгеба - старик, выглядевший удивительно дряхлым, с изборожденным морщинами лицом. Нгеба был одет в длинный, спадающий до земли балахон. В момент, когда Анри увидел его, Нгеба вялыми, какими-то, как ему показалось, неохотными движениями мерно поднимал и опускал руки Ксагы. Рядом с Нгебой, обняв себя за плечи, стояла Зуфата - старуха, давшая когда-то Анри возможность первый раз увидеть Ксату.

Наконец, подняв руки Ксаты в последний раз, Нгеба осторожно опустил их - так, что они остались лежать вытянутыми вдоль туловища. Взяв край балахона, медленно, очень медленно вытер им мокрое от пота лицо. Встав, посмотрел на Зуфату:

- Попробуй ты. Попробуй. - Добавил незаметно: - Мертва.

Но то, что его губы сказали «мертва», наверняка поняли все. Белки глаз Зуфаты закатились. Она как-то отстранение замотала головой.

- Попробуй, - повторил Нгеба. - Зуфата!

- Нгеба… Я не могу… Не могу…

- Ладно… - Нгеба посмотрел на Ксату. - Передохнем. И я попробую снова. Принеси пока новую мазь. Новую, слышишь?

- Бесполезно… - прошептал мужской голос под самым ухом Анри. - Она мертва… Мертва…

Не выдержав, Анри крикнул:

- Пустите! Пустите меня к ней!

Толпа повернулась в его сторону. Люди смотрели на него с угрозой. Сейчас он всей кожей, всем своим существом ощущал их угрюмую ненависть. Но удивительно, эта ненависть как будто его не касалась. Он был вне ее.

Наконец кто-то из задних рядов крикнул:

- Что мы смотрим! Надо его убить! Убить!

Толпа качнулась. Что ж, подумал Анри, пусть они убьют меня, пусть. По крайней мере я не буду испытывать того, что испытываю сейчас, - пустоты. Эта пустота хуже всего. Лучше смерть, чем эта бессмысленная пустота.

Он стоял, вглядываясь в толпу. Наконец заметил: первые ряды, отделявшие его от Ксаты, раздвинулись.

Нгеба подошел к нему. Несколько мгновений старик вглядывался в Анри. Наконец сказал:

- Пусть пройдет. - Помолчав и отвернувшись, добавил тихо: - Иди. Посмотри на нее и уходи. Сразу уходи.

Анри двинулся сквозь толпу. Подойдя к возвышению, присел.

Глаза Ксаты были открыты, подбородок неестественно задран вверх. Он смотрел на Ксату, пытаясь понять: что же отражается сейчас в ее глазах? Боль? Страх? Растерянность? Нет, в ее глазах не было сейчас ни того, ни другого, ни третьего. Сейчас в ее глазах не отражалось ничего, в них было только безразличие.

Он почувствовал прикосновение чьей-то руки. Подняв голову, увидел Мишеля.

- Пошли, - сказал Мишель. - Пошли, Анри.

Они молча прошли сквозь толпу. Двинулись по пустой деревне. Анри ничего не понимал, кроме одного: Ксаты уже нет. Нет и никогда больше не будет. Он шел и видел ее пустые глаза. Глаза, в которых стояло безразличие…

Пройдя сначала по мосткам, а потом сквозь береговые заросли, они вышли к ожидавшему Анри «ниссану». Такси стояло там же, где его оставил Анри. Подойдя, Мишель пригнулся. Вгляделся в водителя. Сказал:

- Прошу тебя учесть одно: это мой брат. Отнесись к нему с пониманием, хорошо?

В глазах водителя отразился испуг. Правда, он тут же постарался этот испуг побороть:

- Я бы в любом случае отнесся к нему с пониманием. Твой брат может это подтвердить.

- Верю. - Мишель подождал, пока Анри сядет рядом с водителем. Захлопнув дверцу, сказал в окно: - Анри, значит, ты все понял? Ты ждешь нас там, где я тебе сказал. Понял?

Слова Мишеля доносились до Анри будто сквозь пелену. Лишь когда Мишель повторил свой вопрос, он с неимоверным трудом смог выдавить лишь одно слово:

- Понял.

Включив мотор, водитель посмотрел на Анри:

- Месье, а девушка? Подождать ее?

- Девушка не поедет, - сказал Мишель. - Довези брата, больше от тебя ничего не требуется. И смотри, чтобы все было в порядке.

- Не волнуйся, доставлю я твоего брата, как на крыльях.

Весь путь до аэропорта Анри сидел, бессмысленно вглядываясь в качающуюся перед ним дорогу. В нем не было даже боли. Он понимал лишь одно: теперь, после того, как Ксата умерла, жизнь потеряла для него смысл. Он ничего не хочет от жизни. Ничего, абсолютно ничего.

Посмотрев на электронное табло на фронтоне аэровокзала, показывающее семь минут одиннадцатого, Жильбер подумал: плохо. По всем расчетам, такси с Анри, за которым они ехали от самого Бангу, должно было уже появиться. Но его пока не было.

Сюда, к стоянке автобуса в углу площади, они на «шевроле», взятом в прокате на подставную фамилию, подъехали из Бангу, опередив «ниссан» с Анри, минут десять назад. Сейчас они с Мишелем стояли между штабелями пустых ящиков сразу за остановкой. Остальные сидели в «шевроле».

Наконец Мишель тихо сказал:

- Это он.

Жильбер вгляделся. Точно, темное пятно, возникшее на том конце площади, оказалось желто-зеленым «ниссаном». Развернувшись, «ниссан» медленно подкатил к пустующей сейчас стоянке такси. Остановился. Затем, после того как фары погасли и за лобовым стеклом вспыхнул синий огонек, из машины вышел Анри.

- Предупреди ребят, пусть будут наготове, - сказал Жильбер.

- Хорошо. - Мишель ушел.

Через несколько секунд Жильбер, продолжая наблюдать за Анри, услышал, как хлопнула дверца стоящего рядом «шевроле». Мишель сел в машину. Однако сейчас Жильбера больше интересовали действия Анри. Лишь бы его не засекли, подумал он. За последнее время из-за наблюдателей ООН открытая слежка в столице сведена до минимума. И все же от балиндовцев можно ожидать всего. В любом случае будет лучше, если Анри сразу пойдет сюда. Площадь сейчас пуста, и сразу можно будет понять, есть ли хвост.

С минуту Анри стоял не двигаясь, затем медленно двинулся в его сторону. Анри шел, опустив голову, не глядя по сторонам, явно ничего не замечая. Ясно, подумал Жильбер, парнишка в шоке. Причем может случиться так, что сегодня он из этого шока так и не выйдет. Как глупо все получилось. Он обязан был предусмотреть, что Анри попытается связаться с Ксатой. Обязан. А он узнал это только от Нгалы. О том, какой «удар судьбы» имеет в виду Балинда, он мог догадаться задолго до сегодняшнего дня. Даже и сегодня он мог еще успеть - ведь он с Шарлем и двумя Франсуа ухитрился прилететь сюда, в Африку, вместе с Анри, на одном самолете, так, что Анри их даже не заметил. В Бангу же они оказались даже раньше, чем Анри, и все же Нгзима его опередил. Удар Нгзимы его опередил. Конечно, балиндовцы давно пасли Ксату. Черт, выругался про себя Жильбер, все же у балиндовцев все равно ничего бы не получилось, не будь этого злосчастного звонка Анри. Этот звонок все и решил. К звонку добавилось еще и то, что Балубу на некоторое время потерял голову.

Постояв, Жильбер сказал сам себе: ладно, ничего. Теперь он постарается перехитрить Нгзиму. Он задумал удар, который сразу выбьет почву из-под ног не только Нгзимы, но и Балинды. Правда, он должен еще решить для себя, в какой степени может ввязывать в это дело Анри. Впрочем, если Анри все сделает правильно, риска для него почти не будет. В плане, который он разработал, предусмотрена любая мелочь. В Анри может просто угодить случайная пуля, это другое дело. Но на войне, как на войне.

Наконец Анри подошел к стоянке и остановился рядом с Жильбером. Да, теперь Жильбер знал точно: слежки за Анри нет. Сказал тихо:

- Анри, зайди за ящики, хорошо?

После того как Анри оказался рядом. Жильбер взял его за плечи:

- Малыш, держись. Очень тебя прошу, держись. Слышишь?

Анри смотрел куда-то за Жильбера, в темноту. Взгляд был совершенно бессмыслен. Надеясь хоть как-то вывести Анри из транса, Жильбер встряхнул его:

- Анри, перестань. Ты должен держаться, во что бы то ни стало должен держаться.

- Да я держусь. - Помолчав, Анри поднял глаза: - Как хоть ее убили?

Самое время рассказать ему сейчас всю правду, подумал Жильбер. Во всяком случае, это единственное, что может вывести его из шока. Средство жестокое, но другого выхода он просто не видит.

- Балиндовцы предупредили Омегву: если он не снимет свою кандидатуру с предстоящих президентских выборов, они нанесут ему удар. Естественно, Омегву кандидатуры не снял. Ну и они убили Ксату. Самое обидное, я слишком поздно понял, какой удар они имеют в виду.

Анри смотрел на него, широко открыв глаза. Ясно, ему нужно время, чтобы он сообразил наконец, как все случилось.

- Значит, это сделали балиндовцы?

- Балиндовцы. Конкретный исполнитель Альфред Нгзима. Ты знаешь, кто такой Альфред Нгзима?

- Нет.

- Формально Нгзима занимает в кабинете Балинды пост министра безопасности. Поскольку Балинда придавал убийству Ксаты особое значение, он поручил убить ее лично Нгзиме. Что тот и сделал сегодня вечером.

- Да? - Похоже, то, что он говорил, все еще не доходило до Анри.

- Нгзима был сегодня вечером в Бангу. Его машину видели несколько человек. В том числе и Мишель. Со своими боевиками Нгзима затаился в лесу. Выманил из деревни Балубу и Ксату, напал из засады и убил обоих. Ксата была задушена, Балубу заколот. Все было сделано так, чтобы в деревне подумали: Балубу в припадке ревности задушил Ксату, а потом в отместку сам был заколот кем-то из деревенских. Чтобы история выглядела более убедительной, Нгзима специально оставил рядом с телом Балубу вот это. - Жильбер достал из кармана японский кассетник. - Знаешь, что здесь?

- Нет.

- Запись твоего телефонного разговора с Ксатой. Ты несколько дней пытался вызвать Ксату на переговоры. Балиндовцы этим воспользовались. Когда Ксата пришла на переговорный пункт, ваш разговор был записан на пленку, от первого до последнего слова, и пленка в нужный момент была передана Балубу. Вот, собственно, и все.

- Значит, в том, что Ксату убили, виноват я?

- Ксату убила балиндовская охранка. Видишь, за мной стоит «шевроле»?

- Вижу.

- В этом «шевроле» сидят шесть человек. Я седьмой. После всего, что случилось, у нас возникла идея: похитить Нгзиму. Сейчас, по горячим следам. А затем привезти его в Париж и отдать под суд. Как идея, ничего?

- Н-ничего, - выдавил Анри. - Но как это сделать?

- Сделать тяжело. И есть одна деталь, знаешь, какая? Похитить Нгзиму, так, чтобы все прошло гладко, чтобы комар носу не подточил, мы можем только с твоей помощью.

- С моей помощью?

- Да. Это опасно. Поэтому сейчас подумай, очень хорошо подумай, прежде чем сказать - готов ли ты нам помочь. Если у тебя есть хоть малейшее сомнение, отказывайся. Отказывайся и улетай в Париж. И дело с концом. И не волнуйся за нас, мы постараемся придумать какой-то другой вариант.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Наконец Анри сказал:

- Жиль, конечно, я с вами.

- Ладно, малыш. Так вот, о том, что Ксата и Балубу убиты Нгзимой, знаем только мы. Нгзима сделал все, чтобы ни один житель Бангу никого из его людей не увидел. И все же несколько человек заметили как людей Нгзимы, так и машину, на которой они приехали. Кроме того, на месте преступления осталось достаточное количество следов. Все эти следы мы собрали, так что улик для предъявления Нгзиме обвинений в убийстве Ксаты у нас вполне достаточно.

- Улик для предъявления обвинений?

- Ну да, для суда над Нгзимой во Франции. Ксата французская подданная. По французским законам ее убийца, будучи передан в руки французского правосудия, так или иначе понесет ответственность.

Анри сел на заднее сиденье, Жильбер устроился рядом. И подробно, спокойным голосом несколько раз объяснил ему все, что тот должен сделать.

Анри сидел в машине, зажатый между Жильбером и Мишелем. Из остальных сидящих в «шевроле» он знал еще только Шарля, которого видел один раз в квартире Омегву.

Они ехали по ночному городу, затем по знаку Жильбера водитель остановил машину. Объяснив Анри, как он должен ехать дальше, Жильбер сказал:

- Увидишь пост из двух полицейских. Ты должен встать к нему поближе. Запомни номер телефона: тридцать четыре, ноль четыре, ноль пять. Повтори!

- Тридцать четыре, ноль четыре, ноль пять.

- Это номер дежурного комиссара полиции. Сразу звони по этому номеру, чтобы не путаться со справочной. Все, мы пошли.

Все вышли. Анри остался в матине один. Посидев в тишине, пересел за руль. Не спеша повернул ключ зажигания. Включил фары, дал газ, на средней скорости двинулся по переулку. Свернув направо, понял: он не сбился. Вот светящиеся буквы «Кафе-экспрессо», о котором ему говорил Жильбер. Под козырьком темнеет уличный телефон-автомат, вокруг тихо. Двери кафе закрыты, жалюзи на окнах опущены. Прохожих почти нет.

Затормозив у входа в кафе, Анри посмотрел вперед, есть ли там два полицейских. Да, вот они. Кажется, один из полицейских уже идет сюда. Внутри, в себе, Анри не ощущал никакого страха. Ему было все равно.

Подойдя к «шевроле», полицейский остановился. Это был африканец средних лет, мощного сложения, с неприветливым лицом. Судя по всему, он сейчас прикидывал, стоит ли заговаривать с человеком, сидящим за рулем подержанного «шевроле». Второй полицейский стоял у будки, похлопывая себя жезлом по ноге. Все, подумал Анри, надо идти. И плевать он хотел на этих полицейских.

Выйдя из машины, он подошел к автомату, снял трубку, сунул в щель жетон. После того как он набрал номер, в мембране долго раздавались длинные гудки. Все это время оба полицейских смотрели в его сторону.

Наконец в трубке щелкнуло. Сонный голос сказал:

- Полиция, дежурный пост.

- Простите, месье, я хотел бы поговорить с дежурным комиссаром.

- С дежурным комиссаром? - Кажется, после его слов голос проснулся. - А кто это говорит?

- Подданный Французской республики Анри Дюбуа. Турист, прибывший сегодня в ваш город. Я звоню по чрезвычайно важному делу.

- По чрезвычайно важному делу?

- Да. Месье, прошу немедленно соединить меня с дежурным комиссаром.

- Месье, не волнуйтесь. - Голос, говоривший с сильным акцентом, был полон бархатной вежливости. - Естественно, я сейчас же соединю вас с дежурным комиссаром. Но прежде чем сообщить о вашем звонке, я должен хотя бы приблизительно знать, в чем дело.

- Дело в том, что здесь, у вас, только что убили мою жену.

- Убили вашу жену? Где и когда это случилось?

- Здесь, черт вас возьми. Вы дадите мне дежурного комиссара или нет?

После некоторой заминки голос сказал:

- Секунду, месье, подождите. Я переключу телефон.

В трубке раздался щелчок. Наступила пауза, в течение которой в мембране слышалось только слабое шуршание. Наконец другой голос, с таким же невообразимым местным акцентом сказал:

- Сисоко, в чем дело?

- Господин комиссар, с вами хочет говорить некто Анри Дюбуа.

- Анри Дюбуа?

- Да, Анри Дюбуа, француз, находящийся здесь в туристской поездке. Он утверждает: здесь, у нас, только что убили его жену. Предупреждаю, господин комиссар: месье слышит наш разговор.

- Спасибо, Сисоко. Можешь повесить трубку, я разберусь. - Мембрана щелкнула, тот же голос сказал: - Алло? Месье Дюбуа? Вы слышите меня?

- Да, господин комиссар, слышу. Простите, я не знаю вашего имени?

- Майор Тассо. Так месье Дюбуа, что у вас случилось?

- Месье Тассо, сегодня вечером в поселке Бангу убили мою жену. Я требую немедленно начать расследование обстоятельств ее смерти. Предупреждаю: если вы сейчас же, повторяю, сейчас же не займетесь этим делом, у вас будут крупные неприятности. Вы понимаете меня, месье Тассо?

- Месье Дюбуа, я отлично понимаю ваше состояние. И все же постарайтесь успокоиться. Этим вы только поможете нам. Где, вы говорите, было совершено убийство?

- В поселке Бангу.

- В поселке Бангу? Вы были там в туристской поездке?

- Нет. В Бангу живет моя жена.

- Ваша жена? - Несколько секунд трубка молчала. - Но вы сказали вы подданный Франции?

- Да, я подданный Франции. И она тоже подданная Франции. Я приехал, чтобы увезти ее, но не успел. Ее убили. И я требую расследования.

- Простите, имя вашей жены?

- Ксата. Ксата Бангу.

- Момент… - В трубке послышались неясные звуки. - Значит, Ксата Бангу. Сейчас я возьму список происшествий за последние сутки, вы подождете?

- Я дал себе слово выяснить все по горячим следам, так что прошу поскорей.

- Не беспокойтесь, месье, много времени это не отнимет.

После короткой паузы голос майора Тассо сказал:

- Месье, действительно, к нам поступило донесение местной полиции. Сегодня вечером в поселке Бангу убита Ксата Бангу. Но месье… - Голос помолчал. Вы знаете причину смерти вашей жены?

- Не знаю, но очень хочу знать.

- Тогда прошу вас взять себя в руки.

- Считайте, я взял себя в руки.

- Вашу жену убили на почве ревности. Ее задушил один из местных жителей.

- Никакого убийства из ревности не было, я это знаю точно.

- Месье…

- Повторяю: все, что сообщила ваша местная полиция, чушь и вранье. Мою жену никто не убивал из ревности, ее убили по политическим мотивам.

- У вас есть какие-то основания так говорить?

- Повторяю, убийство моей жены было подстроено, это было злостное умышленное убийство. Предупреждаю вас, месье Тассо: если вы сейчас же, немедленно не начнете поиски убийц, я сразу же звоню во французское посольство. А также моим друзьям, корреспондентам различных газет. И поднимаю крупный международный скандал. Вы поняли меня, месье Тассо?

В трубке возникла долгая пауза. За время этой паузы Анри успел рассмотреть улицу и полицейских, без всякого стеснения рассматривающих его в упор.

- Хорошо, месье Дюбуа, - сказал наконец Тассо. - Но для того, чтобы начать, как вы требуете, подробное расследование, я должен связаться со своим начальством. Вы звоните из гостиницы?

- Я на улице, звоню из телефона-автомата. Я только что приехал из Бангу на машине, взятой напрокат. Сейчас она стоит рядом. Вашего города я совершенно не знаю.

- Вы знаете, на какой вы улице?

- На доме рядом со мной надпись «Рю д’Эскарп».

- Значит, вы на Рю д’Эскарп. На этом доме есть какие-то вывески?

- Есть вывеска «Кафе-экспрессо».

- «Кафе-экспрессо»… Чтобы определить, где вы, этого мало. Что там есть еще?

- Чуть подальше полицейский пост, около него два полицейских.

- Полицейский пост… Что ж, месье Дюбуа, в таком случае все упрощается. Вы можете постоять, не вешая трубки?

- Могу.

- Постойте. Мы свяжемся с этими полицейскими, и я тут же к вам подъеду. Вы не против, если один из полицейских проверит ваши документы?

- Совсем не против.

- Отлично. Подождите, я задержу вас не больше минуты.

Один из полицейских скрылся в будке, и Анри понял: его подозвали к телефону. Наконец голос майора Тассо сказал:

- Все в порядке, месье Дюбуа. Я подъеду минут через десять. Садитесь в машину и ждите. И не пугайтесь, если к вам подойдет полицейский, хорошо?

- Хорошо. - Повесив трубку, Анри вернулся в машину. Тут же к машине подошел полицейский. В боковое зеркальце Анри увидел, как полицейский открыл багажник. Вот пригнулся так, что поднятая крышка закрыла его полностью. В таком положении полицейский оставался довольно долго. Наконец, захлопнув крышку, вернулся к переднему окну. Сказал без тени дружелюбия:

- Месье, позвольте ваши документы. Права и паспорт.

- Пожалуйста. - Анри протянул права и паспорт.

Взяв документы, полицейский принялся их изучать.

Вернув документы, пробурчал:

- Ваши имя и фамилия?

- Анри Дюбуа. Вы же смотрели паспорт!

- Смотрел, тем не менее спрашиваю. Где вы родились?

- В Париже.

- Где получили права?

- Тоже в Париже.

- Точнее?

- В седьмом участке четвертого дистрикта.

- Когда прибыли к нам?

- Сегодня. Точнее, вчера.

- Каким рейсом?

- Вечерним «Панафрикен», из Парижа.

- Когда собираетесь уезжать?

- Сегодня. Если не задержусь.

- Оружие есть?

- Нет. Откуда у меня оружие?

Хлопнув себя жезлом по ноге, полицейский усмехнулся:

- Мало ли. Некоторые носят для самообороны.

- У меня нет оружия.

- Все же, месье, позвольте, я проверю. Вы не против?

- Пожалуйста.

Пригнувшись, полицейский прощупал куртку Анри. Похлопал по груди и животу, потрогал задние карманы.

- Действительно, оружия у вас нет. А где ваши вещи?

- У меня нет вещей, я прилетел на несколько часов, чтобы забрать жену. Вещи мне были ни к чему.

- Понятно. - Полицейский стоял, держа жезл так, будто хотел его сломать. - Хорошо, месье. Вы знаете, что за вами сейчас приедут?

- Знаю.

- Машина будет здесь с минуты на минуту. Ждите.

- Жду.

- Отлично. - Козырнув, полицейский не спеша вернулся к своей будке. Подойдя к товарищу, что-то сказал ему. Затем оба, повернувшись, стали наблюдать за «шевроле».

Почти тут же сзади раздался звук автомобильного мотора. Анри посмотрел в боковое зеркало - машина, черный «рено» с полицейской мигалкой. Приблизившись, «рено» мягко затормозил сзади. Человек, сидящий рядом с водителем, открыл дверь. Вышел на тротуар. Это был африканец лет сорока, грузный, с плотной шеей, одетый в белую рубашку и белые брюки. Подойдя к «шевроле» и пригнувшись, человек поставил локоть на дверцу. Улыбнулся:

- Месье Дюбуа?

- Да, это я.

- Очень приятно. Как вы, наверное, догадались, я хотел…

В этот момент Анри услышал легкий шум. Ставни «Кафе-экспрессо» открылись, оттуда кто-то выпрыгнул. Шум привлек и внимание человека: не закончив фразы, он потянулся рукой к заднему карману. Это движение было остановлено голосом, в котором Анри узнал голос Жильбера:

- Нгзима, лучше не двигайся. Учти, пощады не будет.

Только сейчас Анри увидел: Жильбер, а это именно он выпрыгнул из окна кафе, стоит рядом с толстяком, приставив к его виску дуло пистолета.

Приставив ствол пистолета к виску Нгзимы, Жильбер одновременно увидел: остальные полицейские тоже блокированы. Водителя машины взял на себя выпрыгнувший вместе с ним Шарль, двух постовых Мишель, появившиеся из распахнутой двери кафе Бебе и Франсуа Тлеле. Еще два участника операции, второй Франсуа по кличке Большой и Жан, давно уже стояли рядом на тротуаре; Франсуа с автоматом в руках был выставлен на случай появления неожиданных прохожих, Жан, держащий в руках наполненный сложной смесью шприц, должен был сделать инъекцию сначала Нгзиме, а потом двум полицейским и водителю.

Посмотрев на Нгзиму, Жильбер понял: тот в полуобморочном состоянии. Покосившись на полицейскую машину, подумал: Нгзима сейчас наверняка жалеет, что взял с собой всего одного сопровождающего. Что ж, сам виноват. Сработала уловка, на которую он и рассчитывал: звонок Анри, о приезде которого, конечно же, Нгзима отлично знал. Чувствуя себя здесь, в столице, полным хозяином, Нгзима был уверен, что к его приезду два громилы-полицейских полностью изучат обстановку. На это и делал ставку Жильбер; ясно, ни полицейские, ни Нгзима никак не могли предположить, что приехавший из Парижа турист Анри Дюбуа способен на такую изощренную хитрость. Равно как и то, что из дверей и окон кафе смогут сразу, причем практически бесшумно, выскочить семь вооруженных людей. Жильбер же другого и не ожидал. Он отлично знал, что все шестеро его друзей были опытными боевиками, с солидным стажем и безукоризненной выучкой.

Уловив знак Жильбера, Жан мгновенным движением всадил шприц в ягодицу Нгзимы. Пытаясь избежать укола, Нгзима рванулся было в сторону, но поздно - опытная рука в одно мгновение ввела дозу. Повернувшись к Жильберу, Нгзима ту же стал оседать: Жан еле успел его подхватить.

Пригнувшись, Жильбер посмотрел на Анри:

- Спасибо, малыш. Хорошо сработано.

- Я сделал все так, как ты сказал. - Анри не смотрел в его сторону.

- Вот за это и спасибо. Сейчас мы подвезем тебя к аэровокзалу, и можешь улетать. Я, Шарль и Нгзима полетим с тобой одним рейсом, но лучше будет, если на посадку мы пройдем отдельно. До вылета еще полтора часа, так что успеем. Сейчас скажу пару слов Шарлю, и поедем.

Проследив, как связанных полицейских и водителя усаживают на заднее сиденье «рено», Жильбер сказал сидящему за рулем «рено» Шарлю:

- Едем, как и договорились, по разным улицам.

- Само собой. Мы же не караван.

- До скорого. Встречаемся в зале регистрации.

- До скорого.

Дождавшись, пока «рено» свернет в переулок, Жильбер вернулся к «шевроле». Усевшись за руль рядом с Анри, посмотрел в зеркало: Нгзима на заднем сиденье, надежно зажатый между Франсуа Тлеле и Жаном, сидит закатив глаза и явно ничего не соображая. Что ж. пока все идет отлично. Однако спокоен он будет, лишь когда вместе с Шарлем, Нгзимой и Анри войдет в самолет. Подумав об этом, он дал газ и повел «шевроле» на средней скорости по хорошо ему знакомым улицам столицы. На них все было тихо. Судя по всему, подстраховаться Нгзима не успел, во всяком случае, признаков всеобщей облавы, которая наверняка началась бы, если бы департамент безопасности понял, что Нгзиму похитили, на улицах нет. Прохожих мало, полицейские, если и попадаются на пути, не обращают на «шевроле» никакого внимания. До аэропорта оставалось всего ничего, как вдруг, сделав очередной поворот, Жильбер похолодел. Метрах в восьмидесяти впереди стоял, перегородив улицу, армейский бронетранспортер. Чуть поодаль от него расположился защитного цвета джип. Перед машинами стояла цепочка солдат с автоматами в руках. Черт, подумал Жильбер, вот она, облава. Солдат человек тридцать, причем все с автоматами. Их же четверо, а если не считать Анри, помощь от которого невелика, то и вообще трое. Так что, если солдаты откроют огонь, им конец.

Все же, сбавив скорость, Жильбер постарался взять себя в руки. Прежде всего он попытался понять, откуда и с какой стати здесь мог взяться бронетранспортер. По виду обе машины армейские. Кроме того, у джипа рядом с солдатами стоит лейтенант, форма у которого, он видит это даже отсюда, общевойсковая. Солдаты стоят по стойке «вольно», что, впрочем, еще ни о чем не говорит. Ясно, что, заподозрив опасность, солдаты тут же откроют огонь. Впрочем, Жильбер хорошо знал, что армейские части здесь нередко открывают огонь просто так, на всякий случай.

- Что будем делать? - спросил сзади Тлеле.

Черт, подумал Жильбер, он ведь даже не знает, что ему сейчас ответить. Ведя машину на самой малой скорости, он лихорадочно соображал, что можно предпринять.

- Может, откроем стрельбу? - сказал Тлеле. Пока они очухаются, уложим человек десять. Остальные разбегутся.

- Ни в коем случае. - Надо успокоиться, сказал сам себе Жильбер. Успокоиться, и решение придет само собой. - Спиртное у тебя под рукой?

- Под рукой. Виски.

- Быстро облей всех. Себя, Жана, Анри, меня. И Нгзиму, конечно.

- Хорошо. - Сзади раздалось бульканье, запахло спиртным. Последним Тлеле облил Жильбера: он почувствовал, как теплая жидкость пропитала его волосы и намочила куртку.

- Что дальше? - спросил Тлеле.

- Дальше сунь мне в куртку удостоверение Нгзимы. И запомните все трое: мы сотрудники госбезопасности. Были на пьянке. Все.

Сунув в карман Жильбера удостоверение, Тлеле бросил:

- А Нгзима?

- Нгзима был с нами. Он наш шеф, мы везем его домой. Все, молчи.

«Шевроле» приблизился вплотную к джипу. Подняв руку с пистолетом, лейтенант направил ствол в их сторону. Резко затормозив, Жильбер вышел из машины. Подходя к лейтенанту, наставившему на него пистолет, подумал: если это поднятая по тревоге облава, все, им в самом деле конец. Но если это обычный патрульный бронетранспортер, у них есть шанс выпутаться.

Посмотрев на остановившегося перед ним Жильбера, лейтенант опустил пистолет. Сплюнул. Тщательно растерев плевок ботинком, спросил негромко:

- Кто такие?

На облаву непохоже, подумал Жильбер, во время облавы так себя не ведут. Что ж, если так надо всего лишь хорошо сыграть роль.

Пригнувшись к уху лейтенанта, сказал хрипло:

- Свои, лейтенант. Везем шефа, вот и все.

- Не понял. - Еще раз сплюнув, лейтенант брезгливо отодвинулся от Жильбера. Подошел к машине. Внимательно осмотрел всех сидящих в «шевроле». Сунув пистолет в кобуру на поясе, вернулся к Жильберу. Что значит «свои»? Какие еще свои? Пока я вижу только пьяных штатских. И все.

- Послушайте, лейтенант… - Скосив глаза вниз, Жильбер показал лейтенанту край удостоверения так, чтобы тот смог разглядеть надпись. Мы соседи. Если хотите выяснить отношения, давайте отойдем.

Кажется, вид удостоверения произвел на лейтенанта впечатление. Поколебавшись, он сказал:

- Не знаю, какие отношения вы хотите выяснить. Вы все пятеро пьяны, и по уставу я должен сдать вас в комендатуру.

- Пьяны, только вы что не узнали, кого мы везем?

- Нет.

- Так посмотрите внимательней. Я вас предупредил с самого начала: мы едем с банкета. И везем с собой шефа. Посмотрите, посмотрите.

- Хорошо, я посмотрю еще раз. - Лейтенант шагнул было к «шевроле», И тут же остановился, выхватив пистолет. Выскочивший из-за угла «рено», взвизгнув тормозами, остановился прямо перед джипом.

Лейтенант сделал знак солдатам. Те подняли автоматы, направив стволы на «рено». За рулем сидел Шарль. Не обращая внимания на автоматы, он вышел. Медленно подошел к лейтенанту. Внимательно осмотрел Сначала его, потом Жильбера. Сказал мрачно:

- Лейтенант, зачем вы лезете в наши дела?

Лейтенант усмехнулся. Посмотрев на солдат, снова спрятал пистолет в кобуру.

- В ваши дела? Дорогой, я даже не знаю, кто вы. Этот человек показал мне всего лишь край удостоверения.

- Хорошо, я покажу вам удостоверение целиком.

Достав из кармана удостоверение департамента госбезопасности, Шарль раскрыл его. Однако показывать лейтенанту не торопился.

- Лейтенант, вот мое удостоверение. Но я майор, поэтому покажите сначала свое.

Изучив взглядом Шарля, лейтенант полез в карман. Солдаты, находившиеся около джипа, стояли неподвижно, тем не менее Жильбер заметил: свои автоматы они по-прежнему держали наизготовку.

- Вот, - лейтенант раскрыл книжечку. - Устраивает?

Прочтя то, что было написано в удостоверении, Шарль кивнул:

- Устраивает. А вот мое. - Он показал лейтенанту удостоверение, так и не выпуская его из рук. Только сейчас, наблюдая эту сцену, Жильбер сообразил: удостоверение департамента госбезопасности Шарль позаимствовал у сопровождавшего Нгзиму водителя.

Наконец, несколько раз прочитав текст, лейтенант кивнул:

- Простите, господин майор. Извините, но я не знал, что это ваши люди. Вам ведь известно, какое сейчас время.

- Известно, лейтенант.

- На улицах полно дезертиров, особенно ночью. Во всяком случае, я и мои люди действовали строго по уставу.

- Все правильно, лейтенант. Будем считать, ничего не произошло. Скажите своим ребятам, пусть пропустят обе машины. И все.

- Сейчас. - Обернувшись, лейтенант крикнул: - Робер, Поль - подайте в стороны! Пусть проедут!

Проезжая вслед за «рено» между раздвинувшимися в стороны бронетранспортером и джипом, Жильбер понял: он вымок насквозь. С ног до головы.

Машина для заправки авиагорючим с фирменными знаками на дверях и цистерне остановилась у железных ворот. Здесь, на контрольном пункте, через который на территорию аэропорта проезжали только служебные машины, несли круглосуточное дежурство пограничники с автоматами. Водитель мигнул фарами. Один из пограничников, жмурясь и сдерживая зевоту, нажал кнопку. Затем, после того как ворота открылись, и машина въехала, подошел к кабине. Водитель, парень лет тридцати в форменной фуражке авиакомпании, улыбнулся:

- Жан-Поль, нам не везет, мы все время пашем ночью. Протянул документы: Глянешь на бумажки?

- Ладно, давай езжай. Знаю ведь тебя как облупленного.

Спрятав документы, водитель направил автозаправщик к стоящим у аэровокзала самолетам. Здесь, остановив машину между двумя самолетами местных линий, выключил фары. Прислушавшись, облегченно вздохнул: снизу, из специально выбитого под сиденьем углубления, доносилось легкое похрапывание. Человек, которого он провез с собой, мирно спал.

Очередь, проходившая таможенный контроль при посадке на авиарейс «Претория - Париж», была небольшой - рейс был ночным, транзитным, к тому же в столице было не очень много людей, которые могли позволить себе купить авиабилет за твердую валюту.

Убедившись, что Анри, Шарль и Большой Франсуа, пройдя таможенников и пограничников, спокойно двинулись к выходу на летное поле, Жильбер протянул таможеннику документы. Взяв паспорт и билет, таможенник, а затем пограничник сделали вид, что внимательно их изучают. Жильбер отлично знал, что это лишь видимость. Бебе предупредил их, что эта смена таможенников и пограничников в аэропорту относительно безопасна. Иными словами, нисколько не стесняясь, берет взятки. Поскольку самого Жильбера, а также Шарля и двух Франсуа в этот приезд, несмотря на то что они французские подданные, могли ждать любые неприятности, Бебе на всякий случай заранее надежно замазал всю смену, дав ей крупную взятку. Сейчас, поскольку у них все было в порядке, получалось, что взятка была дана лишь для подстраховки. Тем не менее, зная, что от балиндовцев можно ожидать любой неожиданности, Жильбер до самого последнего момента не был уверен, что все кончится благополучно.

Наконец, после того как он, как и все остальные, прошел «раму» и проверку на наркотики, пограничник вернул ему документы. Пройдя к выходу, Жильбер встретился взглядом с Шарлем. Тот показал глазами: все в порядке. Это означало, что авиазаправщик с Нгзимой уже ждет их на территории аэропорта.

После того как они подошли к трапу самолета, водитель авиазаправщика передал Жильберу и Шарлю с рук на руки бессмысленно улыбающегося Нгзиму. У проверяющей билеты стюардессы никаких претензий к ним не возникло. Франсуа Большой, на которого был оформлен билет, давно уже растворился в темноте летного поля. Что же до того, что от Нгзимы за версту несло спиртным, - стюардессу, повидавшую за время работы и не таких пассажиров, это нисколько не взволновало. Все трое беспрепятственно прошли в салон и заняли свои места. Минутой раньше в салон вошел Анри. Жильбер заметил: Анри сидит ни на кого не глядя. Ладно, подумал он, Анри он еще займется, сейчас же он мечтает лишь об одном: чтобы самолет как можно скорей поднялся в воздух.

Когда утром аэробус приземлился в Бурже, прямо к трапу самолета подъехала полицейская машина. В машине сидели Марсель Эрве и два официальных представителя Интерпола. Жильбер знал, что у Марселя давно заготовлен выписанный Интерполом ордер на арест Альфреда Нгзимы - человека, подозреваемого в связях с международной наркомафией. Для первоначального задержания Нгзимы этого ордера вполне достаточно. Затем, когда личность Нгзимы будет установлена, ему будет предъявлено обвинение в убийстве Ксаты. Это обвинение выдвинет Анри, Жильбер же и Шарль поддержат Анри как свидетели, находившиеся на месте преступления. Конечно, дело об убийстве дочери лидера оппозиции немедленно попадет на страницы газет. Итог как для Нгзимы, так и для Балинды должен быть печальным: Нгзима попадет в тюрьму, причем надолго. Балинда же после такого скандала наверняка уже не сможет рассчитывать на победу на выборах.

Защелкнув на руках Нгзимы наручники. Марсель тихо сказал Жильберу:

- С возвращением. Кстати, надо перекинуться парой слов. Скажем, завтра. Как ты на это смотришь?

- Всегда готов, ты же знаешь. Дай только прийти в себя.

- Ладно, уговорил. До скорого, малыш.

- До скорого.

Посмотрев вслед уехавшей машине, Жильбер сказал стоящему рядом Анри:

- Ну как?

- Никак.

Посмотрев на него, Жильбер подумал: похоже, Анри не скоро придет в себя. Тут же он вспомнил Саида Мухаммеда и его слова: «Анри Дюбуа - жокей, который рождается раз в столетие». Что ж, может, гак оно и есть.

- Перестань. - Жильбер обнял Анри за плечи. Запомни, жизнь у тебя только начинается.

- Она не начинается, Жиль, она кончилась.

- Ну, ну, ну. Да, кстати, на днях я разговаривал с неким Саидом Мухаммедом. Вроде бы он миллиардер. Знаешь такого?

- Знаю, - безучастно сказал Анри.

- Этот Мухаммед страшно тебя хвалил. И клялся, что отдаст все, только бы ты переехал к нему в Англию. Так вот, мой тебе совет: соглашайся. Соглашайся немедленно.

Анри ничего не ответил. Жильбер посмотрел на Шарля, тот кивнул, и они втроем пошли к аэровокзалу.

Усевшись вместе с Анри и Шарлем в такси, Жильбер подумал, что мечтает сейчас только об одном - отоспаться.

На следующее утро Жильбер встретился с Марселем в небольшом кафе в Отее. Марсель коротко сообщил, что арест Нгзимы оформлен надлежащим образом. После этого выложил на стол толстую пачку фотографий:

- Посмотри.

Это были все те же фотоотпечатки с видеопленки, снятой на ипподроме в день Дерби, которые в свое время передала Жильберу Нгала. Просматривая их, Жильбер понял: Пикар и Марсель провели с фотоотпечатками большую работу, ясно было, что они выделили одного из участников скачки, взяв его, судя по всему, иод подозрение; лицо одного из жокеев, участвующих в процедуре взвешивания, на всех фотографиях было обведено красным фломастером.

Отложив стопку, Жильбер спросил:

- Кто же этот симпатяга?

- Это я и пытаюсь выяснить всеми возможными средствами.

Взяв еще раз в руки несколько фотографий, Жильбер развернул их, как карты, веером.

- Ты хочешь сказать, это не жокей?

- Именно.

- Любопытно.

- Женевьев показала фотографию этого типа всем своим друзьям его никто не признал. Жокей оказался фальшивым. Похоже, малыш, здесь работал опытный щипач[12].

- Щипач?

- Да. Щипач-виртуоз, каких во Франции раз-два и обчелся. Его обрядили в жокейскую форму, показали, где нужно встать, ну, а остальное… - Выбив из пачки сигарету, Марсель закурил. Сказал, с наслаждением выпустив дым: - Остальное, Жиль, сам понимаешь. Дело техники.

Жильбер снова углубился в изучение фотографий.

- Никого не напоминает? - спросил Марсель.

- Бакенбарды и усы, конечно, накладные, чтобы затруднить антропометрию^2.

- Получается, это или Ружерон «Ксерокс», или Корти «Глинтвейн», - сказал Марсель. По антропометрии.

Вообще-то он похож и на Ксерокса, и на Глинтвейна, - согласился Жильбер. Я бы даже сказал, скорей он все же похож на Глинтвейна.

- Тоже к этому склоняюсь. По нашим данным, в Париже Глинтвейна пока нет, он где-то на гастролях. - Глинтвейн может не признаться.

- Может. - Марсель затянулся. - Жаль, но я ведь тоже не слабак. Лишь бы найти Глинтвейна. Остальное будет проще.

- Месье Дюбуа?

Окликнувший Анри человек сидел в холле жокей-клуба, за журнальным столиком. На вид человеку было лет тридцать, у него были черные усы и такие же волосы. Как только Анри обернулся, человек, положив сигару, встал и подошел к нему. Улыбнулся дружески:

- Месье Дюбуа, меня зовут Саид Мухаммед. Добрый день. Может быть, присядем и поговорим?

Проклятье, подумал Анри, неужели это в самом деле Саид Мухаммед? Сам Саид Мухаммед, собственной персоной?

- Добрый день, месье Мухаммед. Конечно, я готов поговорить.

Сев в кресло и дождавшись, пока Анри сядет рядом, Мухаммед некоторое время рассматривал его с мягкой улыбкой. Наконец сказал:

- Месье Дюбуа, рад видеть вас. Вы не против, если я буду вас звать просто Анри?

- Конечно, месье Мухаммед.

- Знаете, Анри, я уже довольно долго и безуспешно пытаюсь встретиться с вами. Вы просто неуловимы.

- Д-да? - Встретив дружелюбный взгляд, Анри пожал плечами: - Может быть. Если честно, у меня сейчас… Он замолчал.

- Понимаю, очень хорошо понимаю. У вас сейчас тяжелый период.

- Вот именно.

- Да. Что ж… - Мухаммед взял сигару. Осмотрел ее. - Тяжелый период бывает у всех. Я знаю, с вами разговаривал Ричардс, мой личный секретарь. У вас был с ним разговор?

- Был.

- Ричардс передал, что я хотел бы сотрудничать с вами?

- Передал.

- И говорил об условиях? В частности, о пяти миллионах компенсации?

- Говорил.

- Понимаю. Мухаммед надолго углубился в изучение висящего напротив гобелена. Знаете, Анри, забудем о деньгах. Запомните: вы будете заниматься любимым делом. Причем заниматься так, как вы хотите. И клянусь, меньше чем через два месяца я сделаю из вас звезду. Вы хотите стать звездой?

Анри улыбнулся. Неожиданно для себя он сделал открытие: он подпал под обаяние этого худощавого, отлично говорящего по-французски араба.

- Даже не знаю. Я ведь начинающий жокей, не более того.

- Начинающий жокей… Что ж, скромность, как говорили наши деды и отцы, украшает. Помолчав, Мухаммед тронул Анри за плечо: - Анри, все дело в том, что к французскому скаковому спорту я не имею никакого отношения. Я живу в Англии, занимаюсь английским скаковым спортом и английскими лошадьми. Поэтому я и приглашаю вас в Англию. Клянусь, если вы согласитесь, вы об этом не пожалеете.

Вглядываясь в улыбающиеся глаза Мухаммеда, Анри подумал: кажется, этот человек обладает каким-то секретом. Иначе он не смог бы вывести его, Анри Дюбуа, из многодневного транса.

- Так да или нет? - спросил Мухаммед.

- Да, - сказал Анри.

- Вот и прекрасно. - Пожав ему руку, Мухаммед осторожно погасил сигарету. Добавил: - И запомните этот день, Анри. Это день начала вашей славы.

- Что вы, месье Мухаммед…

- Да, да, Анри. Именно. Вашей славы, именно славы. В этом вы довольно скоро убедитесь. А сейчас… - Глаза Мухаммеда продолжали улыбаться. - Я хочу вам сделать сюрприз. Уверен, для вас эго будет очень и очень приятный сюрприз. Очень.

- Сюрприз? Анри никак не мог понять, что же скрывается в этой улыбке Мухаммеда. Никак.

- Да, сюрприз. Но для этого нам придется проехаться в Шантийи[13].

- В Шантийи?

- В Шантийи. Я снимаю там дом уже несколько лет. Когда я в Париже, я останавливаюсь там. Проедемся?

- Н-ну… если вы меня приглашаете.

- Я вас приглашаю. Вы на машине?

- Да.

- Я гоже на машине. Будете держаться за мной. Идем?

- Как прикажете, месье Мухаммед.

После того как они, достигнув Шантийи, проехали большой дворец, парк, большие конюшни и ипподром, «роллс-ройс» Мухаммеда остановился у витых чугунных ворот старинного особняка. Подошедший охранник в униформе открыл ворота. Проехав вслед за «роллс-ройсом», вскоре остановившимся у входа в дом, Анри нажал на тормоз. Вышел, и подошедший к нему Мухаммед, улыбнувшись сказал:

- Прошу вас, дорогой Анри. Прошу.

Поднявшись по указанному ему Мухаммедом пути - путь проходил по пологой мраморной лестнице - Анри вошел в роскошные двери с витражами. Стоявший в холле человек в форменном сюртуке склонил голову:

- Добрый день, месье. Добрый день, патрон.

- Добрый день еще раз. - Взяв человека иод локоть, Мухаммед сказал тихо: - Огюст?

- Все в порядке, патрон. - Огюст потупил глаза. - Все в порядке. Мадам наверху. И…

- Все, все, все. Понял, Огюст. Анри, прошу. По лестнице, на бельэтаж.

Поднявшись на бельэтаж и пройдя несколько комнат, Анри увидел мать. Стоя у большого овального окна, мать разглядывала открывавшийся за ним парк. Повернувшись при их появлении, шутливо закатила глаза:

- О, Анри… Дорогой мой сын… Месье Мухаммед, спасибо, что привезли его. Он… - Замолчала, глядя на Мухаммеда.

- Мадам, все, как мы договорились. Все в точности. Наверное, сейчас мне лучше оставить вас?

- Ну… да. Наверное.

- Все. - Мухаммед тронул Анри за плечо. - Желаю удачи.

- Спасибо, месье. - Проводив вышедшего Мухаммеда взглядом, посмотрел на мать. - Ма, что происходит?

- Сейчас. Сейчас, сынок. Но только… только я должна взять с тебя слово, что ты не расскажешь об этом никому.

- Не расскажу о чем?

- О том, что сейчас увидишь. Да… Помолчала. - Вы договорились? С месье Мухаммедом? О том, что ты переедешь в Англию?

- Ну… я-то договорился. Лишь бы он не передумал.

- Слава богу. Это важно.

- Ма… - Посмотрел на мать. - Ты говоришь какими-то загадками.

- Ладно, пошли. Мать взяла его иод руку. - Пошли.

- Куда? - Повинуясь ей, он тем не менее пытался понять, в чем дело.

Остановившись у одной из дверей, мать улыбнулась странной улыбкой, в которой вместе с радостью смешивалась горечь.

- Анри. Об этом пока не должен знать никто, кроме тебя, меня и месье Мухаммеда. Никто. Ни Жильбер. Ни… - как-то отрешенно помолчала. - Ни Омегву.

- О чем?

- Об этом. - Мать распахнула дверь. За дверью оказалась комната; в комнате, в центре, повернувшись к ним, стояла Ксата.

Увидев ее, Анри ощутил странное покалывание в ушах. В первый момент он точно понял, что это Ксата, однако уже в следующие, тянущиеся неимоверно долго секунды подумал: я ошибся. Это другая девушка. Тут же, встретив ее напряженный взгляд, понял: это все же Ксата. Но значит, тогда она не умерла? Но если она не умерла, почему от него это скрыли? Ксата смотрела на него, чуть подавшись вперед. Одета она была, как одеваются большинство молодых парижанок: в джинсовую юбку, джинсовую куртку и майку. Лишь сейчас поймал себя на том, что, как заведенный, из стороны в сторону поводит головой. Наконец выдавил:

- Ксата… Ксата… Не может быть…

- Анри… - Бросилась к нему. Обхватила так, будто ее готовы были вот-вот от него оторвать. - Анри…

- Ксата… Он обнял ее и забыл обо всем на свете.

Оторвала его от Ксаты мать. Сказала, обняв сзади за плечи:

- Анри… Ксата… Давайте сядем… Ну? Надо поговорить. Анри, слышишь?

Наконец, после того как они все трое уселись в кресла, мать сказала:

- Ксата. И Анри. Вам нужно как можно скорей уехать в Англию. Ксата, надеюсь, ты это понимаешь?

- Нгала, конечно. - Ксата улыбнулась. Но я еще не слышала от Анри, что он готов взять меня с собой.

- Ксага… - Он положил руку ей на колено.

- Он готов, - сказала мать. Вас никто не должен видеть в Париже. Потому что… хватит. Хватит того, что было.

Анри посмотрел на мать:

- Но… ма… но, как же все это?

- О господи… Ксата, я могу ему рассказать? Тебе не будет… неприятно? Я расскажу?

- Почему нет. Расскажи.

Мать повернулась к Анри:

- Последний раз ты ведь видел ее… - Замолчала.

- Я видел ее в Бангу. Когда она лежала на площади. Я приехал за ней, чтобы увезти в Париж. Ну и… она была…

- Он думал, ты мертва, - сказала мать. Не только он. Так думали все. Кроме, может быть, только Нгебы. И Зуфаты.

- Нгеба… - Ксата разглядывала потолок. - Нгеба потом объяснил: если бы они чуть сильней порвали мне хрящи… в гортани - все. Он бы уже ничего не мог сделать.

- Ты видел, как она лежала? - спросила мать. - И как Нгеба делал ей искусственное дыхание?

- Видел.

- Нгеба объяснил: уже тогда, в тот момент, он понял, что вернет ее к жизни. Но нарочно вел себя так, что все, до последнего человека, все, стоящие вокруг, даже Зуфата, были убеждены, что Ксата мертва. Больше того, Нгеба вел себя так, чтобы все поверили: вернуть Ксату к жизни нет никакой возможности. Никакой.

- И… что было потом?

- Потом, когда ты ушел, Нгеба объявил: Ксата мертва. Вернуть ее к жизни невозможно. Все должны разойтись. Чтобы через три дня собраться снова, на похороны. Через три дня были устроены похороны. Все были убеждены, что хоронят Ксату. На самом деле в заколоченном гробу в землю опустили кучу тряпок. Нгеба поговорил с матерью Ксаты. Так поговорил, что на похоронах она плакала и убивалась, будто действительно хоронила умершую дочь. Сразу же после этих фальшивых похорон мать Ксаты уехала в другую деревню. К родственникам. Нгеба укрывал Ксату в лесу. Укрывал до тех пор, пока в Бангу не приехала я. И не увезла ее ночью, тайком от всех, в Париж. Здесь, в Париже, я не могла обратиться ни к кому. Даже к Омегву.

Балиндовских агентов в Париже сейчас, как никогда. Пока, до того как не стане! ясно, чем окончатся выборы, Ксату нужно было куда-то спрятать. Подумав, я решила обратиться за помощью к месье Мухаммеду. Он помог. Мало того, что помог. Поскольку было ясно, что я не могу оставить Ксату одну, он фактически предоставил в полное наше распоряжение этот особняк. В Шантийи. Вот и все.

Несмотря на утренний час, все помещения парижского музея ЮНЕСКО в ожидании открытия выставки «Костюм и искусство мира» были переполнены. Как всегда летом, подавляющее большинство посетителей составляли туристы, в основном американские. Обстановка была праздничной, во всех помещениях играла музыка. В отдельных отсеках, куда пускали далеко не всех, манекенщицы в преддверии открытия выставки демонстрировали такие туалеты, что попавшие сюда одинокие американцы средних лет, обладатели самых дорогих билетов, просто млели. Это хорошо видел Ив Корти, он же Глинтвейн, известный карманный вор. Элегантно одетый, стройный, кажущийся гораздо моложе своих сорока, Глинтвейн здесь, в одном из залов музея, выглядел абсолютно на своем месте. В Париж на своем «порше» последней модели в сопровождении очаровательной юной партнерши Корти вернулся всего лишь позавчера. Партнерша, помимо того что оказалась идеальной любовницей, была еще и способной ученицей. Это позволило Глинтвейну вместе с ней провести более чем удачные гастроли на Лазурном берегу. Так что сейчас, после взятого на юге куша, Глинтвейн вполне мог позволить себе небольшой отдых. Но Глинтвейн не был бы Глинтвейном, если бы не сказал сам себе: не взять большие деньги, которые здесь, на выставке ЮНЕСКО, практически лежат на поверхности, будет верхом глупости. Именно поэтому заранее обзаведясь самым дорогим билетом, он и пришел сюда точно к открытию.

Стоя недалеко от помоста, по которому разгуливали манекенщицы, Глинтвейн не спеша выбирал клиента. Задача была не из легких. «Брать» сейчас здесь можно было практически любого. Все же в конце концов Глинтвейн остановил свой выбор на пожилом американце с фотоаппаратом. На глазах у Глинтвейна этот американец, буквально потеряв голову, уже около десяти минут вел безмолвные переговоры глазами с одной из манекенщиц. В момент, когда Глинтвейн решил, что начнет именно с него, американец как раз довольно ловко передал манекенщице свою визитную карточку, которую та неуловимым движением взяла на ходу. Убедившись, что его визитка именно там, где он и хотел бы ее видеть, американец с довольной ухмылкой спрятал в нижний боковой карман пиджака толстый бумажник. Идеальный клиент, подумал Глинтвейн. Лопатник[14] наверняка набит купюрами, и я буду полным идиотом, если сейчас же не ударю по низам[15]. Смахнув с рукава пылинку, он не спеша двинулся к американцу. Остановившись сзади, сделал вид, что поглощен созерцанием скользящих по помосту манекенщиц, и тут же, без задержки, легким движением вынул из кармана американца увесистый приз. Все было бы прекрасно, если бы в ту же секунду Глинтвейн вдруг не почувствовал, что кто-то крепко держит его с двух сторон, намертво зажав локти. Не помогла и попытка незаметным профессиональным движением избавиться от бумажника те же руки ловко обхватили его правую кисть. Лишь сейчас Глинтвейн осознал, что держат его два человека, по внешнему виду ничем не отличающиеся от пожилых американских туристов. Все, подумал Глинтвейн, прикинутые[16] легавые. По их хватке он прекрасно понял: это никакие не туристы, а профессионально подготовленные ажаны.

Подтверждая его догадку, один из держащих его людей процедил на чистейшем парижском арго:

- Глинтвейн, не вздумай рыпаться. Иначе гарантирую отбитые почки, ты понял?

- Но месье… - начал было Глинтвейн, все еще надеющийся на чудо.

Но чуда не произошло. Стоящий рядом третий ажан, работающий, как и первые двое, под туриста, тронул жертву за плечо; после того как клиент обернулся, сказал по-английски:

Мистер, тысяча извинений, проверьте: на месте ли ваш бумажник?

- Мой бумажник? - Хлопнув себя по карману, американец залез в него. Дьявол… Да вот же мой бумажник, в руке у этого типа! Сволочь, он вынул его у меня!

- Именно это мы и хотим установить, - сказал ажан. - Вам придется пройти с нами. Не волнуйтесь, мистер, много времени это не займет.

«Влип, и глухо, - подумал Глинтвейн. - И очень похоже, они меня пасли. Точно. Иначе почему они оказались здесь, все трое, как раз к моему приходу?»

Потрогав для вида лежащие на столе бумаги, Марсель Эрве посмотрел на расположившегося перед ним на стуле Глинтвейна. Здесь, в следственном изоляторе на набережной Д’Орфевр, Марсель вел допрос Глинтвейна уже целый час. При этом он умышленно не касался пока темы Дерби, выжидая удобный момент. Сюда, на набережную, Глинтвейна привезли сразу после ареста; на Иве Корти был сейчас идеально сшитый костюм без единой морщинки, модная рубашка, элегантно повязанный галстук, на пальце мерцал большим изумрудом платиновый перстень. Что ж, подумал Марсель, сейчас у Глинтвейна появится выбор: в случае, если арестованный решит вести себя разумно, он сохранит весь свой лоск. Но если Глинтвейн упрется, что скорее всего, он рискует потерять не только лоск, но вместе с лоском и здоровье.

- Господин комиссар, вы же все отлично понимаете, - сдержанно сказал Глинтвейн. - То, что произошло в музее, было чистой воды провокацией.

- Значит, ты считаешь, это была провокация?

- Конечно, провокация. Человек, у которого я поневоле двинул бумажник, был вашим агентом. Не пойму только, зачем вы мне его подставили.

- Огорчу тебя, Глинтвейн. Клиента мы тебе действительно подставили, но все дело в том, что к нам он никакого отношения не имеет. Это самый что ни на есть стопроцентный американец, Самуэль Вудсворт из Форест-Хиллс, Калифорния. Судя по докладной, ты сломал ему весь кайф, ведь в момент, когда ты взял у него бумажник, он почти заклеил какую-то там курочку из манекенщиц. Вот его заявление, хочешь почитать? - Марсель вынул из папки листок бумаги. - Этот Вудсворт рассчитывает, что французское правосудие сурово покарает преступника. Вообще, Глинтвейн, неужели у тебя не крутятся шарики?

- Шарики? При чем тут мои шарики?

- Да при том, Глинтвейн, что здесь даже дебил мог бы сообразить: мы никогда бы не стали тебя пасти только ради какого-то затертого америкахи. Неужели ты это не просек?

Помолчав, Глинтвейн выдавил:

- Ну… я вот и думаю: на кой ляд я вам сдался? В чем моя провинность?

- А ты не знаешь?

- Нет, не знаю.

Закурив и затянувшись, Марсель выпустил кольцо. Сказал, подождав, пока оно растает:

- Лукавишь, малыш. Отлично знаешь.

- Да не знаю я ничего, господин комиссар! Клянусь, я перед вами чист, если не считать этого проклятого бумажника.

- Да, кстати. Глинтвейн, ты ведь видел, как в этом году разыгрывалось Дерби?

- Что-что? - Глинтвейн не моргнул и глазом.

- Я говорю, ты ведь был на ипподроме в Лоншани? В день Дерби?

- В день Дерби? - Держать себя в руках Ив Корти умел. Тем не менее, прислушавшись к интонациям его голоса, Марсель подумал: похоже, коробочку старшему Дюбуа подменил-таки именно Глинтвейн.

- Да, в день Дерби. Ты ведь был в этот день на ипподроме?

- Я? Глинтвейн очень умело изобразил ироническую улыбку. - Господин комиссар, вы же отлично знаете: скачки не моя стихия. Театр, опера, балет еще куда ни шло. Но скачки и вообще спорт - упаси боже.

- Понятно. Ладно, тогда посмотри вот это. - Марсель придвинул к краю стола стопку фотографий.

- Что это, господин комиссар?

- Да ты посмотри. Посмотри, а потом будешь спрашивать.

Помедлив, Глинтвейн взял фотографии. Вздохнув, начал бегло их просматривать. Понаблюдав за ним. Марсель подумал: все, Глинтвейн влип. По тому, как он старается не вглядываться в снимки, ясно: исполнителем в день Дерби был именно он.

- Ну что? - спросил Марсель, после того как Глинтвейн вернул ему фотографии. Забавные картинки, да?

- Не вижу ничего забавного. Вы мне дали какие-то фотографии. Я, как вы и просили, их просмотрел. Вот и все. Зачем вы мне их дали, я пак и не понял. Да и вообще, я даже не понял, что на них изображено.

- Так-таки и не понял?

- Так-таки и не понял.

- Ладно. Тогда, может, посмотришь вот это? Марсель показал Глинтвейну коробочку из-под леденцов.

- А что это?

- Коробочка. Обыкновенная коробочка из-под леденцов. - Отпечатков пальцев Глинтвейна, как и следов других пальцев, кроме следов самого Дюбуа, полиция на коробочке не нашла. Тем не менее Марселю было любопытно, как Глинтвейн прореагирует на его «прихват», поэтому он добавил: На этой коробочке, между прочим, остались твои ладки. Отпечатки пальцев.

- Зачем такие закидоны, господин комиссар? - Глинтвейн покачал головой. - Какая-то коробочка, какие-то отпечатки. Я первый раз вижу эту жестянку. Несправедливо.

- Наоборот, очень справедливо. - Марсель потушил сигарету о пепельницу. - Глинтвейн, хочешь, я тебе кое-что объясню?

- Что?

- А вот что. В день Дерби ты, переодевшись и загриммировавшись, с помощью тех, кому это было нужно, проник в жокейскую ипподрома Лоншань.

- Вы что, господин комиссар? В день Дерби я был совсем в другом месте!

- Интересно, где же?

- Я… - Только тут Глинтвейн сообразил, что допустил промах. - Я хочу сказать, что точно не помню, где я был, просто я знаю наверняка, что на ипподроме меня в тот день не было.

- Тем не менее ты быстро сообразил, когда именно разыгрывалось Дерби.

- Господин комиссар, да кто же не знает, когда разыгрывается Дерби? Как-никак я коренной парижанин.

- Вот именно. И как коренной парижанин, в день Дерби ты был на ипподроме.

- Господин комиссар!

- Молчи, дай договорить. Ты был на ипподроме, переодетый и загримированный. Тебе дали коробочку с леденцами, вот эту, и научили положить ее в карман одного жокея вместо другой, точно такой же. Что ты и сделал. Жокеем был Эрнест Дюбуа: как только он начал грызть леденец, взятый из этой коробочки, он тут же умер. Вот такая оказия.

- Господин комиссар, я категорически возражаю! - Глинтвейн, я почти убежден: то, что в этой коробочке находится сильнейший яд, ты мог и не знать. Больше того, я уверен, ты именно поэтому и согласился, ведь ты отлично понимал, что в случае завала сможешь выкрутиться. Уж во всяком случае, ты мог надеяться, что судить как убийцу тебя не будут. Учти, антропометрическая экспертиза доказала: среди жокеев, участвующих в Дерби, терся, наклеив для безопасности усы и бакенбарды, именно ты. В связи с этим предлагаю тебе на выбор два варианта. Первый - ты честно рассказываешь все, а именно кто, как и при каких обстоятельствах предложил тебе подменить эту коробочку. Если ты это сделаешь, даю гарантию, ты получишь не больше года. Причем есть шанс, что суд, учтя твою помощь следствию, ограничится условным сроком. Второй вариант много хуже. И возникнет он, если ты упрешься. Тебе впаяют на всю катушку, восемь строгого. Так ч то выбирай сам: или год условно плюс хорошее отношение полиции, или восемь лет плюс большие неприятности.

Наступило молчание, во время которого Глинтвейн предавался размышлениям. Наконец, бесстрастно взглянув на свой перстень, он сказал:

- Господин комиссар; знаете, никаких коробочек, жокейских, Дерби и всего остального, что вы пытаетесь на меня тут навесить, я знать не знаю и знать не хочу. В день Дерби я был совсем в другом месте. Что смогут подтвердить весьма уважаемые свидетели. Так что все ваши обвинения построены на песке.

- Понятно. Значит, решил сесть капитально.

- Не пугайте меня, господин комиссар, я готов к любому решению суда. Но предупреждаю: с этого момента я буду отвечать только в присутствии адвоката.

- Да ради бога, хоть в присутствии пяти адвокатов. Кстати, ты знаешь, что здесь, на набережной Орфевр, в этом же изоляторе сидит Кабан со своими ребятами?

Помолчав, Глинтвейн процедил:

- Ну и что? Какое мне до этого дело?

- Да нет, просто я знаю, что когда-то вы были дружны. И вот еще что, по Парижу прошел нехороший слух, будто ребят Кабана, которых только что взяли, заложил ты.

- Я? Чушь какая-то. Я сто лет с ними не общался.

- Может быть. Но я-то знаю, что ты изредка подстукиваешь в контору.

Это снова был прихват. В том, что Глинтвейн и Ланглуа связаны, Марсель уверен не был. И сейчас, наблюдая за Глинтвейном, ждал его реакции.

- Н-ну… - Глинтвейн осекся. Он явно пытался понять, в самом ли деле Марсель знает, что он является осведомителем Ланглуа. - Если даже я изредка и помогаю полиции, что в этом плохого?

- Ничего. Я лишь довожу до твоего сведения: по всем тюрягам Парижа идет треп, что ты задешево продал ребяп Кабана полиции.

Понаблюдав за Марселем, Глинтвейн скривился:

- Понимаю. Этот слух насчет Кабана распустили вы. Чтобы было чем меня прижать. Пронюхали, что я когда-то не поладил с Кабаном, и теперь пользуетесь.

- Не знаю, кто чем пользуется. Кабан с дружками сидит в этом изоляторе, так что готовься. Пойдешь сейчас к ним в камеру.

- Вы что, серьезно? - Достав из кармана платок, Глинтвейн вытер лоб. - Господин комиссар, вы не знаете этих головорезов. Они меня убьют.

- Видишь ли, Глинтвейн, за то, что происходит в камере, я не отвечаю. Это дело администрации. Но думаю, тебе будет полезно разобраться с твоим бывшим дружком, в самом ли деле ты его заложил. Или это только слух, который, как ты говоришь, специально распустили мы.

- Господин комиссар, вы не сделаете этого. Это хуже, чем убийство.

- Еще как сделаю. Ты ведь ни в какую не хочешь мне помочь.

- Но… Но… - Глинтвейн замолчал.

- Что «но»?

- Но я в безвыходном положении, господин комиссар! - Глинтвейн крикнул это оскалясь. В том и другом случае вы подставляете меня под нож!

- Вот что. Глинтвейн, не паникуй. Никто тебя под нож не подставляет. Кроме, естественно, тебя самого. Вдумайся хорошенько, что будет, если ты сейчас, именно сейчас, именно первым, не объяснишь, кто и как уговорил тебя подменить эту коробочку. Вдумайся.

Глинтвейн молчал. Понаблюдав за ним, Марсель вздохнул:

- Малыш, неужели ты не понял, что, если ты сейчас о них не заявишь, они тебя кинут? Подставят ни за грош? Они же играючи спустят на тебя эту мокруху. Играючи. А сами уйдут в кусты. Ты понял меня, малыш?

Несколько секунд Глинтвейн изучал известную только ему одному точку в пространстве. Наконец сказал:

- Я должен подумать. Я ведь очень сильно рискую.

- Думай, кто тебе мешает.

- Я должен подумать один, без вас. В камере. И не в камере, в которую вы затолкали ублюдков Кабана, а в той, в которой я сидел до этого допроса.

Поразмыслив, Марсель согласился:

- Хорошо, малыш. Только не затягивай раздумья, ладно?

- Это уж как получится.

После того как Глинтвейна увели, Марсель направился в кафе, расположенное неподалеку от изолятора. Хорошо зная характер своего подопечного, он на всякий случай оставил дежурному номер телефона.

Он не ошибся, через час Глинтвейн пожелал встретиться с ним снова.

После того как Глинтвейна ввели в комнату для допросов, он долго сидел, рассматривая пол. Наконец сказал, не поднимая глаз:

- Ладно, черт с вами, пишите.

- Пишу. - Марсель сделал вид, что готовится записывать. Это был ничего не значащий жест, поскольку этот допрос, как и первый, с самого начала снимался скрытой видеокамерой.

- Это сделал ваш человек, - выдавил после долгого молчания Глинтвейн.

- Что значит «наш человек»?

- Это значит, что этот человек работает в полиции.

- Понятно. Как зовут этого человека?

- Этого человека зовут Эжен Ланглуа. Комиссар Эжен Ланглуа.

Через три дня стоящий на ночном столике в квартире заместителя министра внутренних дел Франции телефон издал легкое посвистывание. Заместитель министра уже ложился спать, но, автоматическим жестом протянув руку, взял трубку. Затем, сказав «Алло» и услышав приглушенное «Это вы?», тут же выругался про себя. Черт, подумал заместитель министра, ведь сам же себе дал сегодня зарок ни в коем случае не снимать телефонную трубку. Теперь же, когда его услышали, давать отбой уже поздно. Помедлив, он сказал сухо:

- Да, это я.

- Вы узнали, кто говорит?

- Узнал. - Еще бы не узнать голос Этьена Зиго, подумал заместитель министра. Этот голос невозможно спутать ни с каким другим.

- Вы знаете, что меня пришли арестовывать? - Зиго по-прежнему говорил сильно приглушенным голосом.

- Не знаю, но вполне могу это предположить.

- Можете предположить?

Заместитель министра не ответил, и Зиго добавил:

- Но послушайте, Ришар, эго же чудовищно. Неужели вы этого не понимаете? Прошу вас, заклинаю, умоляю: немедленно аннулируйте ордер на мой арест. Потом я объясню вам все, но сейчас аннулируйте ордер!

- Я не могу аннулировать ордер на ваш арест.

- Но почему? Вы же в конце концов заместитель министра…

- Дело не в этом, Этьен. Ордер на ваш арест выписал я. Лично я.

- Вы? - Несколько секунд Зиго молчал. - Значит, вы поверили показаниям этого комиссаришки? Как его там, Ланглуа?

- Дело не только в показаниях Ланглуа. Есть множество других доказательств, говорящих о вине, вашей и Сен-Клу.

- Сен-Клу? Вы хотите сказать, что Сен-Клу тоже… Тоже арестован?

- Не знаю, арестован ли он, но сегодня я подписал два ордера на арест: ваш и Сен-Клу.

- Но Ришар… Это значит, завтра разразится грандиозный скандал.

- Он уже разразился. Вы что, не читали вечерние газеты?

- Н-нет.

- Напрасно. Все первые полосы сегодняшних парижских газет посвящены вам и Сен-Клу. Все без исключения. Простите. Этьен, люди, которые пришли вас арестовывать, стоят рядом с вами?

- Нет… С ними пока разговаривает жена… Я заперся в своем кабинете… Я надеялся, вы аннулируете ордер на арест…

- Я его не аннулирую. И вот что, Этьен, не делайте глупостей. Выйдите из кабинета и отдайтесь в руки правосудия. В вашем положении вам ничего другого не остается. - Сказав это, заместитель министра положил трубку и выключил телефон.

Наблюдая за летящим навстречу полотном автострады Париж - Гавр, Жильбер горько усмехнулся. Да, подумал он, все-таки странная штука жизнь, очень странная. Впервые за долгие годы он наконец-то свободен, стоит сказочная погода, мягкий солнечный октябрь, он на своем «форд-фиесте» катит в Англию, причем катит не просто, а по именному приглашению высокопоставленного лица. К тому же, кажется, он может наконец не думать о деньгах; проверив на днях свой банковский счет, он выяснил, что на него зачислены триста тысяч долларов. Перевод оформлен как гонорар за посреднические услуги, оказанные им, Жильбером Ткела, фирме Саида Мухаммеда. Триста тысяч долларов, лежащие на его счету, позволяют ему считать себя теперь если не богатым, то, во всяком случае, обеспеченным человеком. Тем не менее никакого счастья он не испытывает. Наоборот, он чувствует себя глубоко несчастным. Он и в Англию-то решил съездить лишь потому, что сейчас ему просто некуда себя деть. Абсолютно некуда.

Жильбер посмотрел на часы: семь сорок шесть. Через четырнадцать минут, как всегда, будут показывать утренние новости. Во вчерашних газетах сообщалось, что на выборах на его родине победила оппозиция. Значит, если приведение Омегву Бангу к президентской присяге вдруг не выпало по каким-то причинам из программы, он сможет прямо сейчас полюбоваться этим зрелищем. Никаких особых усилий делать для этого не нужно, достаточно просто остановить машину у первой же заправочной станции. Подумав об этом, Жильбер понял: он не знает, стоит ли это делать. Все правильно, вступление Омегву в должность президента своего рода исторический момент. Причем исторический момент, для наступления которого он, Жильбер Ткела, как-никак приложил некоторые усилия. И все же он совсем не уверен, что ради наблюдения за этим моментом готов сейчас останавливать машину. В новостях рядом с президентами довольно часто показывают их жен. Но если он сейчас вдруг увидит Нгалу, увидит, как она со счастливым лицом стоит рядом с Омегву, он запросто может прийти к мысли о веревке.

Все же, заметив через минуту бензоколонку с кафе и гостиницей, Жильбер не выдержал. Остановив «форд-фиесту» и попросив парнишку в форменном комбинезоне заполнить бак, вошел в кафе. Зал был пуст, бармен, склонившись над прилавком, был занят какими-то подсчетами. Наконец, оторвавшись от калькулятора, бармен посмотрел на него:

- Слушаю месье?

- Кофе и сандвич.

Телевизор был включен, и, пока бармен готовил кофе, Жильбер облегченно вздохнул: приведение Омегву к присяге показали, но никаких намеков на Нгалу или хотя бы ее присутствие в кадре не было. Вообще видеозапись о приведении к присяге не баловала зрителей лишними деталями: режиссер передачи лишь коротко показал улыбающееся лицо Омегву, перебил это изображение видом собравшейся у президентского дворца многотысячной толпы и перешел к освещению других событий. Что ж, подумал Жильбер, буду считать, хоть в этом мне повезло.

Расплатившись, он снова сел в «форд-фиесту». Не спеша выехал на автостраду. Одно время он по старой памяти следил за машинами, едущими вслед за ним. Среди этих машин мелькнул на секунду темно-золотистый «порше». Заметив его, Жильбер усмехнулся - но словам Женевьев, на точно такой же машине разъезжал не кто иной, как его злейший враг Барт. Однако мысль, что этот «порше» принадлежит именно Барту, Жильбер тут же отбросил. Барт никак не мог знать, что он, Жильбер Ткела, именно сейчас поедет в Англию. Больше того, если даже допустить, что Барт каким-то образом узнал об этом, он на своем темно-золотистом красавце никогда бы не поехал вплотную за машиной Жильбера. Придя к этому выводу, Жильбер отвел взгляд от бокового зеркала и предался воспоминаниям. Ведь еще какие-то два месяца назад он надеялся, что у него что-то получится с Нгалой. Во всяком случае, довольно часто с ней встречаясь, он время от времени ловил ее взгляд, ясно дающий понять: она прекрасно понимает, что перед ней не просто друг и нужный ей человек, но к тому же еще и мужчина. Но все это оказалось обманом. В общем-го, конечно, Нгала совсем не обязана была сообщать ему, что решила окончательно связать судьбу с Омегву. И все же он никак не ждал, что все произойдет именно так, как произошло, ч то она будет скрываться, избегать встреч с ним и в конце концов пойдет даже на обман. Да, это был самый настоящий обман, когда через сотрудницу своего отдела она передала ему. что якобы выезжает по заданию редакции в Индию. Проклятье, усмехнулся Жильбер, хороша Индия. В гот же день, когда, пытаясь поймать ее во «Франс-суар», он услышал от ее приятельницы про Индию, она преспокойно получала из рук Шарля билет в Африку. Тот же самый Шарль ездил на следующий день по лучшим парижским салонам, заказывая по заданию Омегву все необходимое для предстоящего торжественного бракосочетания. Черт, подумал Жильбер, ведь в конце концов она могла прямо сказать ему об этом. Могла, но тем не менее, будто смеясь над ним, выдумала эту жалкую байку про Индию. Так, будто нарочно решила сделать удар еще больней.

Наконец, приблизившись к въезду в туннель под Ла-Маншем, он увидел очередь автомобилей, ожидающих погрузки на платформы. Дождавшись своей очереди, загнал «форд-фиесту» на платформу. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, стал следить за очередью и снова увидел сзади темно-золотистый «порше».

Погрузка шла медленно, поэтому, коротая время, он еще раз внимательно изучил пригласительный билет. Этот билет он получил по почте два дня назад; причудливая золотая вязь текста на картоне-верже без, всякого сомнения, была настоящим произведением типографского искусства. В билете сообщалось, что Президент Ее Королевского Величества жокей-клуба совместно с руководством Эпсомского королевского ипподрома имеет честь пригласить «дорогого мистера Ткела» посетить ипподром «в день розыгрыша призов, носящих имена королевской фамилии». Далее до его сведения доводилось, что специально для него руководство ипподрома будет иметь честь абонировать место в ложе для почетных гостей. Вечером же правление жокей-клуба будет радо видеть его на приеме, который устраивается в отеле «Шератон».

Осмотрев билет со всех сторон, Жильбер иронически усмехнулся. Сказал сам себе: ну и ну. Решительно, его акции в последнее время идут в гору, одна лишь мелочь: самому ему от этого ни жарко, ни холодно. Совсем недавно получил еще одно официальное письмо, от Омегву. в котором тот предлагал ему занять в его правительстве пост министра внутренних дел. Конечно же он отказался. Получив письмо Омегву, он довольно долго подбирал слова, но в конце концов, решив не мудрствовать, написал, что не может стать министром в любом правительстве. Естественно, он ни словом не упомянул о Нгале.

Ладно, Эпсом так Эпсом, подумал Жильбер. К скачкам, лошадям и конному спорту он равнодушен, но хотел бы увидеть Анри, да и потом, уехать куда-нибудь, все равно куда, сейчас для него единственное спасение. Если бы он остался в Париже, он наверняка свихнулся бы от тоски.

Войдя в отель «Шератон» в Эпсоме, Жильбер прошел мимо открывшего ему дверь швейцара и направился к портье. Свой английский Жильбер не мог назвать идеальным, но для разговора с портье его набора слов должно было хватить.

- Тысячу извинений, но я хотел бы поселиться в вашем отеле, - сказал он, посмотрев на высокого сухого англичанина за стойкой. - Я могу получить номер?

Бровь портье чуть заметно шевельнулась:

- Номер? Простите, мистер…

- Ткела. Жильбер Ткела.

- Так, мистер… Ткела. Я правильно говорю?

- Правильно. - Черт, подумал Жильбер, он мог бы разговаривать и повежливей.

- Мистер Ткела, получить номер в нашем отеле не так просто. Это пятизвездный отель, и… и… Для того чтобы поселиться у нас, номер должен быть заранее забронирован.

Проклятье, подумал Жильбер, если верить газетам, расизм в Англии давным-давно ушел в прошлое. Но по глазам этого портье ясно: он разговаривает с ним так лишь потому, что он африканец. Все понятно, Эпсом модное место, отель «Шератон» отмечен пятью звездочками, к тому же в Эпсоме сейчас в самом разгаре зимний скаковой сезон. Но с другой стороны, то, что правление английского жокей-клуба официально пригласило его не только на трибуны, но и на вечерний прием в отеле «Шератон», должно означать, что оно позаботилось также забронировать ему в этом отеле номер. Подавив вспыхнувшее в груди раздражение, сказал:

- Так посмотрите, может, номер для меня и забронирован.

- Секунду. - Глянув на нечто, лежащее за стойкой, портье покачал головой: - Мистер Ткела, должен вас огорчить. Вашей фамилии в списке нет, увы.

- Нет так нет. Повернувшись, Жильбер направился к выходу. Он уже подходил к двери, как вдруг сзади закричали:

- Мистер Ткела! Мистер Ткела, стойте! Остановитесь!

Обернувшись, он увидел спешащего к нему портье. Остановившись, сухопарый англичанин с трудом перевел дыхание. Его глаза, до этого ничего не выражавшие, смотрели сейчас на Жильбера в высшей степени почтительно:

- Мистер Ткела, ради бога, простите! Конечно же для вас есть номер! Конечно, есть! Я просто посмотрел не в тот список!

- Значит, я могу у вас остановиться?

- Конечно! Простите, мистер Ткела, где вы поставили машину?

- У меня голубой «форд-фиеста», стоит перед входом в отель.

- Что у вас в багаже?

- Багаж, сумка и чемодан, лежат на заднем сиденье.

- Вы можете дать швейцару ключи, он все сделает. Джон! - Сделав царственный жест, портье подождал, пока швейцар возьмет у Жильбера ключи. Поставь голубой «форд-фиесту» на стоянку! Сумку и чемодан с заднего сиденья отнесешь в люкс! Третий «в» на втором этаже!

Швейцар ушел. Подойдя вместе с портье к стойке, Жильбер поинтересовался:

- Значит, у меня номер люкс?

- Да, мистер Ткела, номер люкс.

- Вопрос может оказаться неуместным, и все же я хотел бы знать, сколько он стоит?

- Тысячу двести фунтов в сутки, мистер Ткела. Но номер уже оплачен.

- Оплачен? Кем?

- Мистером Мухаммедом.

Ну да, подумал Жильбер, он сразу должен был это сообразить. Вся эта затея, от билета до оплаты номера, наверняка исходила от Мухаммеда.

- Очень мило с его стороны. Интересно, на какой срок мистер Мухаммед оплатил мой номер?

- Вы можете жить, сколько хотите, хоть год. Мистер Мухаммед предупредил меня: вы его почетный гость.

- Что ж, спасибо мистеру Мухаммеду. - Достав из кармана двухсотфранковую бумажку, Жильбер положил ее на стойку: - А это вам за хлопоты.

Поколебавшись, портье неуловимым движением спрятал банкноту в карман.

- Спасибо, мистер Ткела. Вы так щедры.

- Я могу заказать такси, чтобы проехать на ипподром?

- Конечно. Вы скоро спуститесь?

- Если успею быстро поесть, через час.

- Прекрасно. Я прикажу подать вам обед в номер. Это один из наших лучших номеров, а в нашем отеле отличная кухня. Отдыхайте. Ровно через час такси будет ждать вас внизу.

Вход в ложу для почетных гостей на Эпсомском ипподроме Жильберу удалось отыскать с огромным трудом. Для того чтобы в конце концов к ней пробиться, ему пришлось почти силой протискиваться сквозь окружавшую ипподром толпу празднично одетых людей. Судя по наплыву народа, сегодня здесь действительно ожидалось что-то особенное. Наконец, остановившись возле двери со скромной табличкой «гостевая ложа», он по скучавшим возле нее двум полицейским и трем агентам в штатском понял: это именно то, что он ищет.

После того как Жильбер протянул одному из полицейских пригласительный билет, тот изучал этот билет как минимум минуты три. При этом он несколько раз щелкнул карманным компьютером. Наконец, козырнув, поинтересовался:

- Простите, мистер Ткела, вы ведь иностранец?

- Иностранец.

- Все в порядке, ваша фамилия внесена в списки. И все же мне хотелось бы взглянуть на ваш паспорт.

- Пожалуйста. - Жильбер протянул паспорт.

Изучив его, флик снова козырнул:

- Проходите, мистер Ткела. Правда, хочу вас предупредить: наверху вам придется пройти более жесткий досмотр.

- Может быть, мне вообще туда не ходить?

Ухмыльнувшись, полицейский дал понять, что оценил юмор:

- Что вы, что вы, мистер Ткела. Наоборот, проходите. Просто приготовьтесь, вас проверят. Все эти меры нас вынуждает применять напряженная обстановка.

Наверху, пока Жильбер шел по коридору к ложе, агенты в штатском остановили его дважды; тщательно проверив его документы, они еще и прохлопали его сверху донизу, выясняя, нет ли при нем оружия. Когда же он подошел к входу в ложу, у которого застыли навытяжку два королевских гвардейца в меховых шапках, стоящий здесь тщедушный старичок в смокинге, покрутив его билет, зашепелявил так, будто пытался вытолкнуть попавший ему в рот кусок ваты:

- Мистер… эм-м… Простите, мистер, вы… э… Вас кто… Я не уверен…

«Сейчас плюну на все и уйду», - подумал Жильбер. Старичок, будто желая укрепить его в этом решении, прошепелявил, глядя на него:

- Простите, мистер… э… А кто вас, собственно, пригласил? Персонально?

- Никто, - сказал Жильбер. Он ведь и в самом деле не знал, кто его пригласил, если не считать факсимиле президента жокей-клуба, оттиснутое на пригласительном билете.

- Никто? - переспросил старичок.

- Никто. И знаете что, мистер? - Жильбер внутренне улыбнулся, представив, какое лицо будет у старичка, когда он скажет следующую фразу.

- Что?

- Я раздумал идти в вашу ложу.

- Раздумали?

- Да, раздумал. Я лучше погуляю по городу. Вы не против?

- Ну… нет… - Старичок смотрел на него с изумлением.

- Тогда всего доброго.

Старичок что-то прошепелявил, но что, Жильбер уже не слышал. Повернувшись и пройдя тем же путем, он выбрался на прилегающий к ипподрому сквер. Облегченно вздохнул. Черт, подумал он, потолкавшись среди праздничной толпы, какое счастье, что теперь он не зависит от почетных лож. Сейчас он будет гулять. Просто гулять. А с Анри увидится вечером, на приеме.

Подходя к входу в ложу для почетных гостей, Нгала Дюбуа еще издали заметила стоящего рядом с гвардейцами в меховых шапках Саида Мухаммеда. Увидев ее, миллиардер махнул рукой:

- Мадам Нгала, это здесь! Я так рад, что вы приехали!

- Не слишком ли горячая встреча? - подумала Нгала. Впрочем, разве имеет значение, как ее встречает Саид Мухаммед. Главное, чтобы начал осуществляться ее план. Улыбнувшись, протянула руку:

- Я тоже очень рада.

Поцеловав руку, Мухаммед шутливо закатил глаза:

- Сейчас вы будете меня ругать. Месье Жильбер Ткела, которому я, конечно же, тоже послал пригласительный билет, только что был здесь. И ушел.

- Ушел? Почему?

- Не знаю. Когда Джером, наш распорядитель, сказал мне об этом, я тут же кинулся вслед за месье Ткела. Но было уже поздно. Он исчез. До сих пор не могу себе простить, что не встретил его.

Вот и все, подумала Нгала. Карточный домик, который она с таким трудом выстроила, рухнул. Рассыпался в одно мгновение. Попытавшись взять себя в руки, улыбнулась:

- Но он же не бесследно исчез? Наверное, он где-то остановился?

- Да, он остановился в «Шератоне». Я уже туда звонил. Портье предупрежден. В ложе есть телефон, и, как только месье Ткела появится, меня тут же с ним соединят. Проходите, мадам Нгала. У вас идеальное место, у самого барьера.

Кресло, к которому подвел Нгалу Мухаммед, было натуральным чиппендейлом; точно такими же креслами была заставлена вся ложа. Усевшись и незаметно оглядевшись, Нгала в непринужденно переговаривающейся рядом с ней паре узнала кронпринца Великобритании и его жену, чуть поодаль сидел человек, лицо которого также показалось ей знакомым, и в конце концов она вспомнила: это премьер-министр одной из северных стран. Если бы план с пригласительными билетами, которые она попросила Мухаммеда выслать ей и Жильберу, сработал и Жильбер сейчас сидел бы с ней рядом, это было бы прекрасно. Но по совершенно непонятной ей причине Жильбер, уже подойдя к ложе, вдруг ушел. Интересно почему, неужели потому, что понял: она придет сюда тоже?

В последние два месяца сама жизнь поставила ее перед элементарным и, в сущности, самым что ни на есть обыденным выбором, хотя для нее этот выбор значил достаточно много. Она, которую все, кто ее знал, всегда считали образцом рассудительности и сдержанности, вдруг поняла: она не может без Жильбера. Она, привыкшая к ухаживаниям Жильбера и никогда не воспринимавшая их всерьез, вдруг осознала, что, стоит только ему ее позвать, и она пойдет за ним куда угодно. Осознала, что любит так, как, похоже, уже никогда никого не сможет полюбить. Она честно пыталась бороться с этим чувством, подавить его, но у нее ничего не получилось. Тогда она стала искать Жильбера. Но именно в этот момент Жильбер вдруг перестал не только заезжать к ней в редакцию, но и звонить. Сначала, убедившись в этом, она разозлилась и, чтобы его помучить, согласилась на предложенную ей в редакцию командировку в Индию. Но уже в Индии поняла: каждый день, проведенный без Жильбера, будет для нее нестерпимой мукой. Вернувшись в Париж, попробовала его найти, но он как в воду канул. Перед командировкой в Индию она умышленно оборвала все связи с Омегву. И если раньше она могла бы легко разыскать Жильбера с помощью того же Шарля, делать это теперь она не стала бы ни за что на свете. Именно поэтому у нее и возникла идея с пригласительными билетами. И вот все лопнуло.

Ее размышления прервал подошедший Мухаммед. Спросил, пригнувшись:

- Как, мадам Нгала?

- Спасибо, все прекрасно.

- Учтите, у Анри сегодня несколько ударных скачек. Думаю, увидев, что вы здесь, он нас с вами не подведет.

- Я тоже на это надеюсь. - Нгала посмотрела на Мухаммеда. - Месье Мухаммед, как там наш Жильбер Ткела?

- Не волнуйтесь, мадам Нгала, я все помню. Я только что звонил в «Шератон». Пока месье Ткела там не не появлялся.

Видимо, заметив что-то в ее взгляде, Мухаммед добавил:

- Знаете, чтобы дело было верней, я пошлю туда посыльного. Он-то уж не прозевает. Вы не против?

- Нисколько. Наоборот, буду вам очень благодарна. Если честно, мне очень бы хотелось увидеть Жильбера Ткела.

- Вы его увидите. А пока наслаждайтесь скачками. - Мухаммед отошел.

Потолкавшись среди праздничной толпы, которая редела на глазах, поскольку все спешили занять места на трибунах, Жильбер подумал: сейчас самое время вернуться в его номер-люкс в «Шератоне», чтобы поблаженствовать в одиночестве. Осмотреть свой номер как следует он из-за спешки не смог, тем не менее успел понять: жить в таких роскошных апартаментах ему еще не доводилось. И, может быть, вряд ли доведется в будущем.

Взяв такси, он коротко бросил: «К «Шератону». Кивнув, шофер дал газ. Они уже подъезжали к гостинице, как вдруг Жильбер застыл. Он ожидал увидеть все, что угодно, только не этого человека. Перед ним, метрах в двадцати, стоял Барт. Видимо, Барт только что вышел из своего темно-золотистого «порше»: во всяком случае, сейчас он стоял возле машины, еще держась за открытую дверцу. Жильбер едва успел сказать шоферу «Езжайте дальше» и откинуться на заднем сиденье, как Барт, хлопнув дверцей, направился к входу в отель. Черт, подумал Жильбер, интересно, заметил ли он меня. Вроде нет. Но в любом случае он, зная, что из себя представляет Барг, должен принять все необходимые меры предосторожности.

Проехав метров сто, шофер обернулся:

- Куда дальше, мистер?

- За угол. Остановите возле первого же телефона-автомата.

Свернув за угол, шофер остановил машину:

- Пожалуйста. Телефон-автомат.

- Вы знаете телефон портье «Шератона»?

- Конечно. Шофер назвал номер.

- Подождите, я позвоню.

Выйдя из машины, Жильбер подошел к телефону-автомату. Разыскав жетон, набрал номер портье. Услышав его голос, сказал:

- С вами говорит Жильбер Ткела. Постоялец, остановившийся в номере три «в» на втором этаже. Вы помните меня?

- Конечно, мистер Ткела.

- В вашей гостинице должен был остановиться мой хороший знакомый, мистер Ришар Барт. Он остановился у вас?

- Мистер Ришар Барт? - В голосе портье явственно слышалось колебание. - Простите, мистер Ткела, я не могу дать вам такую справку.

- Да? А я думал, сведения о постояльцах секрета не представляют.

- Безусловно, мистер Ткела. Но бывают случаи… - Портье замялся. - Бывают случаи, когда наши постояльцы не хотят, чтобы мы сообщали о них кому бы то ни было.

- И сейчас как раз такой случай?

- Понятия не имею, мистер Ткела. Не знаю.

- Понятно. Да, простите, как вас зовут?

- Симпсон. Джордж Симпсон, сэр.

- Так вот, слушайте, мистер Симпсон: вы хотите получить от меня в добавление к тем двумстам франкам еще тысячу?

- Еще тысячу? О, мистер Ткела… - Симпсон замолчал.

Прислушавшись к его дыханию, Жильбер добавил:

- Мистер Симпсон, я не шучу. По-моему, тысяча франков - это что-то около ста пятидесяти фунтов. Я не ошибся?

- Не ошиблись, мистер Ткела?

- Так вот, вы их получите, если скажете, в каком номере остановился Ришар Барт. А также, как давно он это сделал. Решайтесь, мистер Симпсон. Я буду в гостинице через пять минут. И в тот же момент передам вам деньги.

После короткой паузы Симпсон сказал:

- Мистер Ришар Барт остановился в номере люкс третий «а». На втором этаже.

- Третий «а»? То есть где-то рядом со мной?

- Да. Дверь его номера как раз напротив вашей.

- Как мило. И давно он там остановился?

- Только что. - Помолчав, портье добавил: - Мистер Ткела, мне показалось, мистер Барт снял этот номер сразу же после того, как узнал, что вы остановились в третьем «в».

- Интересно. И от кого же он это узнал? От вас?

- Нет. Он узнал это от посыльного.

- От посыльного? От какого еще посыльного?

- От посыльного, которого послал за вами мистер Мухаммед. Юноша сидит в кресле около стойки. И время от времени спрашивает, не появились ли вы.

- Интересная деталь. Значит, мистер Мухаммед выслал за мной посыльного? Да, мистер Симпсон?

- Да. Мистер Барт почти уже было передал мне деньги за забронированный им номер на восьмом этаже. Но услышав от посыльного, что вас ищут, поинтересовался, в каком номере вы остановились. И узнав, что вы в люксе три «в», уговорил меня поменять ему номер. Что я и сделал. При этом… - Симпсон помолчал. - При этом мистер Барг как раз и попросил не сообщать никому, где он будет жить в «Шератоне».

- Очень мило. Простите, мистер Симпсон, в вашей гостинице наверняка есть задний вход?

- Задний вход? Конечно.

- Вы не могли бы подойти туда… ну, скажем, минут через пять? Чтобы я мог без помех передать вам обещанную сумму?

- Мистер Ткела, но… - Симпсон помолчал. - Хорошо, через пять минут я буду у заднего входа. Раз вы этого хотите.

- Хочу. И вот еще что: за эти пять минут постарайтесь узнать, в самом ли деле мистер Барг находится сейчас в своем номере. Знать это для меня очень важно. Постарайтесь выяснить это незаметно. Хорошо?

- Как вам будет угодно, мистер Ткела. Не волнуйтесь, я все сделаю.

- Спасибо, мистер Симпсон. Значит, через пять минут.

Повесив трубку, Жильбер вернулся в такси. С минуту он сидел, закинув голову и вспоминая, как Барт, ухватив его за волосы, сказал: «Ну что, черномазый? Похоже, ты влип?». Да, он влип. Тогда он действительно влип. Но сейчас постарается не влипнуть.

Шофер кашлянул:

- Простите, мистер, что прикажете? Стоять?

- Нет, нет. - Жильбер выпрямился. - Едем к «Шератону». Причем не к главному входу, а к заднему. Сможете подвезти меня к заднему входу?

- Конечно. - Шофер тронул машину с места.

Подъехав к отелю «Шератон» с тыла, водитель остановил такси. Кивнул в сторону небольшой двери:

- Мистер, если вас интересует задний вход - вот он. Нет, расплаты с Бартом за случай в гараже он не отменит, подумал Жильбер. Но одновременно с расплатой попробует узнать, какого черта Барту вздумалось приехать в Эпсом одновременно с ним. И приехать именно сейчас, именно в день больших скачек. Причем он понимает: план этого выяснения у него уже почти сложился. Что ж, это будет приятным дополнением к расплате за «черномазого». Расплате, которой он давно жаждет.

- Подождите, вы можете мне еще понадобиться. - Предупредив водителя, Жильбер вышел из такси и подошел к служебному входу. Открыл дверь, сделал несколько шагов и увидел Симпсона; портье стоял на небольшой площадке, несколько дверей из которой вели внутрь отеля. При виде Жильбера Симпсон чуть наклонил голову:

- Я проверил номер мистера Барта, мистер Ткела. Сейчас он у себя. Больше того, он предупредил горничную, что будет отдыхать. И попросил до вечера его не беспокоить.

- Прекрасно. - Отсчитав тысячу франков, Жильбер протянул их Симпсону: - Вот ваш гонорар.

- О, мистер Ткела, вы очень добры. - Спрятав деньги, Симпсон отвесил ему чуть заметный поклон. - Что-нибудь еще?

- Да, мистер Симпсон. Скажите, у вас на втором этаже много горничных?

- Две.

- Вы знаете, как их зовут?

- Конечно. Эйнжи и Китги.

- Где они обычно сидят, когда не работают?

- В конце коридора, перед самым спуском вниз. У них там своя комната.

- Там есть телефон?

- Конечно.

- А здесь, у заднего входа? Здесь есть телефонный аппарат?

- Здесь тоже есть. Чуть подальше, в комнате ночного портье.

- Вы могли бы позвонить сейчас горничным? И… и… - Жильбер замолчал. Если исходить из того, что он знает, Барт ведет себя странно. Узнав, что он поселился здесь, и, сняв после этого номер напротив, он затем почему-то просит горничную его не тревожить. - Я должен подумать, мистер Симпсон. Вы подождете?

- Конечно, мистер Ткела. - Симпсон сделал вид, что изучает вид в окне. С минуту Жильбер пытался представить себе, какую хитрость он мог бы придумать, будь он на месте Барта. Наконец сказал:

- Вот что, мистер Симпсон. Вы могли бы позвонить сейчас одной из горничных? И попросить ее тихо, очень тихо войти в номер мистера Барта? Не предупреждая его об этом?

- Войти в номер мистера Барта, зачем?

- Зачем? - Жильбер помолчал. - Вот именно, мистер Симпсон, зачем? Объясните горничной, что у нее должна быть только одна задача: выяснить, в самом ли деле мистер Барг находится в своем номере.

- Но мистер Ткела… - Симпсон покачал головой. - Мистер Барт без всякого сомнения находится сейчас в своем номере. Без всякого сомнения. Проверять, там он или нет, просто бессмысленно.

- Почему вы так думаете? Он вполне мог незаметно выйти.

- Не мог, потому что я уже много лет работаю портье в этом отеле. Выйти из номера, а затем из отеля гак, чтобы этого никто не увидел, просто невозможно. Допустим, если бы мистер Барт решил это проделать, у него все равно бы ничего не получилось. Да и к тому же Эйнжи, горничная, которую он попросил никого к нему не впускать, сама видела: отдав ей это распоряжение и повесив на дверь табличку, мистер Барт, войдя в номер, тут же запер дверь. Она сама слышала, как он несколько раз повернул дверной ключ. Нет, мистер Ткела, мистер Барт без всякого сомнения сейчас у себя. Да и к тому же я имею честь немного знать мистера Барта. Он солидный человек, наш постоянный клиент. Уверяю вас, он сейчас у себя.

- Все понятно. - Достав из кармана бумажник, Жильбер вытянул три банкноты. Улыбнулся: - Мистер Симпсон, вот вам еще триста франков. Возьмите. Возьмите, возьмите… Он подождал, пока Симпсон спрячет деньги. - Вот и хорошо. И выполните мою причуду, ладно? Позвоните сейчас горничной, той самой Эйнжи. И попросите ее тихо, очень тихо, ну прямо как мышка, осмотреть номер мистера Барта. И убедиться, что он действительно там. Только и всего.

- Хорошо, мистер Ткела. Я отдам Эйнжи такое приказание.

- Отдайте. Еще раз повторяю: она должна сделать все очень тихо. Как мышка. И без всякого предупреждения. Открыть дверь и войти.

- Не волнуйтесь, мистер Ткела, если мистер Барт будет спать, он ее не услышит. Но… - Симпсон покачал головой. - Если мистер Барг бодрствует и увидит, что горничная вошла без разрешения, он поднимет скандал. И будет совершенно прав.

- Думаю, в этом случае вы защитите ее?

- Постараюсь. Но… - Симпсон вздохнул. - Нет. мистер Ткела, у Эйнжи все равно ничего не получится. Заперев дверь, мистер Барт оставил ключ в двери. Она сказала мне об этом. Если ключ в двери, бесшумно дверь уже не откроешь.

- Все правильно. Но ведь в этих номерах есть балкон. Во всяком случае, мой номер с балконом. Пусть она войдет в номер через балкон.

- Мистер Ткела, если вы хотите поставить Эйнжи в безвыходное положение… - Встретив взгляд Жильбера, Симпсон развел руками: - Хорошо, мистер Ткела. Я попрошу Эйнжи в случае, если ключ будет в двери, попытаться проникнуть в номер мистера Барта через балкон. Но предупреждаю, она может не согласиться.

- Пообещайте ей вознаграждение. Скажите, что за риск она получит сто фунтов.

- Она может не согласиться даже за вознаграждение. Ладно, мистер Ткела, подождите меня здесь. Попробую ее уговорить.

Симпсон ушел. Его не было около двадцати минут. Вернувшись, он довольно долго стоял около Жильбера, промокая платком вспотевший лоб. Наконец сказал:

- Господи, ничего не могу понять. Вы оказались правы, мистер Жильбер. Мистера Барта в номере нет.

- Нет?

- Да. Ключ был в двери, и, чтобы попасть в третий «а», Эйнжи пришлось воспользоваться балконом. Затем, как я и просил ее, она тихо и очень тщательно осмотрела номер мистера Барта. Она осмотрела все, даже оба туалета и обе ванные. Никаких следов. Но не мог же он раствориться в воздухе? Мимо горничных он не проходил.

- Но он мог незаметно выйти в коридор? Мистер Симпсон?

- Как? Ведь ключ в двери. И дверь заперта изнутри.

- Скажем, через тот же балкон? Как Эйнжи?

- О, мистер Ткела… - Симпсон спрятал платок в карман. - Исключено. Никогда не поверю, что такой человек, как мистер Барт, будет выбираться из своего номера через балкон. Ведь для того, чтобы после этого очутиться в коридоре, он вынужден будет пройти через соседний номер. Чужой номер. Нет, мистер Ткела, вы можете думать, что хотите, но это исключено.

- Что вы собираетесь делать?

- Просто не знаю. Может быть, стоит обратиться в полицию?

- Может быть. Но только не сейчас.

- Не сейчас?

- Да. Дайте мне… ну, скажем, часа полтора.

- Полтора часа? Зачем?

- Я все объясню вам потом. Не предпринимайте ничего в эти полтора часа, хорошо?

- Ну… хорошо…

- И еще, мистер Симпсон, здесь, в Эпсоме, у вас должен быть отряд специализированной полицейской охраны. Знаете, щиты, каски, прозрачные щитки и прочее? Такие мощные ребята, всегда готовые защитить спокойствие родного города? Есть они у вас?

- Конечно. Этот отряд вы можете найти на Кингсли-роад, пять.

- Спасибо. Значит, полтора часа, договорились?

- Хорошо, мистер Ткела. Хотя я, право, не знаю даже, что подумать.

Выйдя на улицу и усевшись в такси, Жильбер бросил: - На Кингсли-роад, пять. И побыстрей.

Порядки в специализированных полицейских отрядах Жильбер знал отлично. Поэтому, поговорив с дежурным, довольно легко приобрел за сто фунтов то, что ему было нужно, пуленепробиваемый жилет. Этот жилет он надел на себя сразу же прямо здесь, в отряде. Короткого взгляда в зеркало было достаточно, чтобы убедиться: то, что он поддел под одежду жилет, практически незаметно. Темный костюм, белая рубашка и галстук-бабочка смотрелись на нем так же, как и раньше.

Вернувшись в «Шератон» и отпустив такси, Жильбер зашел в комнату горничных. Обе горничные, пухлощекая блондинка и стройная шатенка, оказались на месте. Выяснив, что имя Эйнжи носит шатенка, Жильбер протянул ей шестьсот франков:

- Эйнжи, это вам. За то, что вы мужественно осмотрели номер мистера Барта. Мистер Симпсон должен был предупредить вас, что вы получите вознаграждение. Он предупредил?

- О, сэр… - Покраснев, Эйнжи спрятала деньги. - Да, он предупредил. Большое спасибо, сэр.

- Что, мистер Барт так и не появлялся?

- Нет, сэр.

- И вы не пытались его искать?

- Нет, сэр. Мистер Симпсон предупредил, чтобы мы пока ничего не предпринимали.

- Правильно. Скажите, Эйнжи, я мог бы позаимствовать у вас на время длинную веревку? Метра три-четыре?

- Длинную веревку… - Эйнжи помолчала. - Если я дам вам запасной шнур от штор подойдет?

- Конечно. - Жильбер спрятал в карман поданный ему запасной шнур. А сейчас, Эйнжи, выслушайте меня внимательно. Вы проводите меня к моему номеру прямо сейчас. Я открою дверь, войду в номер, вы же останетесь в коридоре. В смысле, вы не должны входить в мой номер, вам понятно?

Сказав это, Жильбер подумал: конечно, он может ошибаться, но если он все рассчитал правильно и Барт действительно засел в его номере, он вполне может открыть стрельбу в первый же момент, как только он войдет. Именно поэтому он должен сейчас сделать все, чтобы Эйнжи не пострадала.

- Понятно, сэр, сказала Эйнжи.

- Там, в номере, я могу вас о чем-то попросить. Сам не знаю, о чем. Что-то сделать, принести, мало ли что мне придет в голову. Надеюсь, вы выполните все мои просьбы?

- Конечно, сэр. «Шератон» пятизвездный отель. И мы обязаны делать все, чтобы клиенты остались довольны.

- Отличный ответ, Эйнжи. Идемте?

- Да, я готова, сэр.

Пройдя вместе с Эйнжи к своему номеру и вставив в дверь ключ, Жильбер улыбнулся. Эйнжи тут же улыбнулась в ответ. Повернув ключ и открыв створку, он вошел в номер. В идеально прибранной прихожей стояла тишина. Тем не менее, повернувшись к Эйнжи, Жильбер ощутил неприятный холодок в затылке. Постояв, сказал чуть громче, чем обычно:

- Сейчас я лягу спать. Прошу никого не пускать ко мне в номер. Никого, кто бы к вам ни обращался.

- Хорошо, сэр, - сказала Эйнжи.

- И, если вам не трудно, разбудите меня часов в шесть вечера. Да, часов в шесть. Сможете?

- Конечно, сэр. Я позвоню по вашему телефону ровно в шесть вечера. Что-нибудь еще, сэр?

- Больше ничего. Хотя нет… Жильбер посмотрел на Эйнжи. - Скажите, у вас есть снотворное?

- Снотворное? Должно быть, сэр. Я посмотрю в аптечке.

- Посмотрите. К вечеру я должен быть свежим, поэтому хотел бы сразу заснуть.

- Сейчас я вам его принесу, сэр. Кажется, у нас есть эуноктин.

- Хорошо, жду. - Улыбнувшись Эйнжи, Жильбер прикрыл дверь. Повернувшись, вошел в холл. Он вполне был готов к тому, что Барт или его люди нападут на него прямо сейчас, здесь. Но в холле, как и в прихожей, все дышало спокойствием. Черт, подумал Жильбер, хорошо бы он начал стрелять в корпус, а не в голову. Собственно, он только на это и рассчитывал. Если ствол пистолета Барта, затаившегося где-то здесь, будет нацелен в его спину или грудь, он выиграл. Если в голову - проиграл.

Чувствуя напряжение каждой нервной клетки, Жильбер перешел из холла в гостиную. Постояв здесь и так и не дождавшись выстрела - в спальню. Обстановка спальни представляла собой стилизацию под викторианскую эпоху: огромная кровать под балдахином, гнутая мебель, овальные зеркала в узорных рамах. Эту кровать Жильбер уже видел утром. Сейчас, взглянув на нее, подумал: для его замысла такая кровать подходит в самый раз. Повернувшись, подошел к чуть приоткрытой двери на балкон и в этот момент услышал голос Эйнжи:

- Мистер Ткела! Мистер Ткела, я принесла снотворное! Где вы, мистер Ткела?

- Я здесь! Вернувшись в прихожую, Жильбер увидел стоящую в двери Эйнжи. - О, спасибо. Что у вас там оказалось?

- Эуноктин. Китти говорит, это очень хорошее снотворное.

- Эуноктин так эуноктин. Мне лишь бы заснуть. - Взяв у Эйнжи коробочку, Жильбер кивнул: - Спасибо, барышня. А теперь прошу меня не беспокоить.

- Хорошо, сэр. - Сделав книксен, Эйнжи ушла.

Закрыв за ней дверь, Жильбер несколько раз повернул ключ. Затем, постаравшись сделать это как можно тише, вынул ключ из скважины, спрятал в карман. Постояв в тишине, подумал: если сейчас раздастся выстрел, выход у. него один - упасть. И, покатившись по полу, как можно скорей выйти из зоны обстрела. Хотя он предпочел бы, чтобы все разыгралось чуть позже, в спальне.

Постояв и так и не дождавшись выстрела, он прошел в спальню. Дверь, ведущая из спальни на балкон, была приоткрыта, и он ее не тронул. Но дверь, в которую вошел из гостиной, плотно прикрыл. Затем, зайдя за балдахин кровати так, чтобы его не было видно с балкона, приступил к переодеванию. Снял галстук, рубашку, костюм и туфли и, достав из стоящей рядом сумки куртку, майку, джинсы и кроссовки, надел их на себя. Куртку, чтобы скрыть пуленепробиваемый жилет, пришлось застегнуть. Снятые вещи он повесил на стул, поставив его затем вместе с туфлями перед кроватью. Все это он проделал, внимательно оглядывая балкон и чутко прислушиваясь. Затем, покончив с переодеванием, разобрал постель и, воспользовавшись снятым с нее покрывалом, скатал тугой рулон. Один конец рулона он обвязал полученным от Эйнжи шнуром, тщательно закрепив петлю узлом. Оставшуюся часть веревки он бросил на пол с тыльной стороны кровати так, чтобы потом за нее можно было легко взяться. Затем, не отрывая взгляда от балкона, положил рулон на кровать, накрыл одеялом и изогнул несколько раз, добившись в конце концов полной иллюзии, что под одеялом спит человек. Балдахин был отдернут не до конца, и Жильбера это устраивало: места, где должны находиться ноги и голова, были закрыты, так что любой, вошедший в спальню, смог бы сначала увидеть лишь среднюю часть одеяла, под которым лежало чучело.

Закончив приготовления, Жильбер зашел за балдахин. Достав из сумки «беретту», сунул ее в карман куртки. Поднял с пола конец шнура, чуть натянул его и, выбрав точку, с которой ему были одновременно видны и дверь, ведущая в спальню из гостиной, и балкон, стал ждать. Теперь он был спокоен. Сейчас в его задачу входило лишь одно: стоять не шевелясь и не издавая ни одного звука. А это он умел.

Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Все это время Жильбер стоял, напряженно вслушиваясь. Он пытался уловить хотя бы малейший скрип, шелест, шорох, любой звук, который мог бы издать затаившийся в номере человек, но в номере, если не считать изредка возникавшего внизу шума проезжающих машин, стояла полная тишина. Он уже начал сомневаться, не зря ли затеял весь этот маскарад, как вдруг услышал еле уловимый звук. Этот звук, нечто среднее между шелестом и скрипом, донесся со стороны балкона и тут же стих. Однако даже этого короткого шума, точнее, намека на шум, для Жильбера было достаточно; он вырос в лесу, где люди с малых лет постигают умение разбираться в звуках. Сейчас, после раздавшегося со стороны балкона шелеста, он знал точно: там стоит человек.

После услышанного Жильбером скрипа в спальне минуты три стояла полная тишина. Затем точно такой же звук раздался снова. Тут же Жильбер увидел: в выходящем на балкон окне, на уровне человеческого роста, возникла часть лица. В эту часть, застывшую, как маска, входили один глаз, полноса, полрта, ухо и длинные темные волосы. Именно по этим волосам, чуть шевелящимся на ветру, Жильбер понял: это Барт.

Застыв, Барт напряженно вглядывался в кровать. Выждав нужную паузу, Жильбер осторожно потянул за шнур. Отозвавшись его движению, средняя часть «спящего» чуть шевельнулась. Голова Барта тут же исчезла, чтобы через несколько секунд появиться снова. Выставив пол-лица, Барт снова застыл, вглядываясь в кровать. Дав ему возможность убедиться, что «спящий» все же не встал, Жильбер снова потянул за шнур, и чучело снова шевельнулось. На этот раз Барт не отдернулся. Больше того, постояв минут пять, он, ступая почти беззвучно, вышел из-за укрытия. В руке Барт держал «смит-вессон» с навернутым на ствол глушителем. Подойдя к двери на балкон, он проскользнул в щель, поднял руку с пистолетом, прищурился. Затем, но мере того как «смит-вессон», выпуская пулю за пулей, пять раз негромко щелкнул, угрюмая сосредоточенность на лице Барта сменилась улыбкой. Все происходило, как и должно было происходить: при каждом выстреле Жильбер исправно дергал за веревочку, так что чучело ровно пять раз дернулось в такт выстрелам. Лишь когда Барт после пятого выстрела опустил пистолет, Жильбер бросил веревку. Бесшумно достал из кармана «беретту». Он был почти уверен, что провести до конца такого человека, как Барт, ему не удастся.

Так и случилось. Постояв несколько мгновений, Барт, издав утробный звук, бросился к кровати. Сбив пинком ноги рулон, выставив вперед пистолет и присев, начал напряженно оглядываться. Жильбер по-прежнему не издавал ни звука. В конце концов Барт, не выдержав, крикнул:

- Эй ты, нигер! Где ты, вонючая собака? Я знаю, что ты здесь! Выходи, все равно я тебя кокну! Ну? Где ты спрятался?

- Здесь. - Сказав это, Жильбер вышел из-за кровати. В вытянутых на уровне лица руках он держал «беретту». Я здесь. Брось пистолет.

Его расчет оказался точным: мгновенно повернувшись, Барт два раза выстрелил ему в грудь. Он наверняка выстрелил бы и в третий раз, но не успел: метнувшись к нему в прыжке, Жильбер сначала выбил из его руки «смит-вессон», а затем вырубил коротким ударом «беретты» по голове. Качнувшись, Барт вяло упал. По его позе, а также по силе удара было ясно: очнется он не раньше чем через полчаса.

Постояв, Жильбер спрятал в карман «беретту». Судя по звукам, их короткую схватку никто не услышал: в номере и в коридоре было тихо. Снизу доносились обычные уличные шумы.

Вернувшись к кровати, он снял с рулона веревку. После этого, заложив руки Барта за спину, крепко связал их; затем, подумав, пропустил веревку к ногам и так же крепко связал лодыжки. Подняв тяжелое тело, усадил в кресло. На всякий случай приготовил полотенце, чтобы в случае необходимости использовать как кляп. И, усевшись в кресло напротив, стал ждать.

Ждать пришлось долго: лишь минут через двадцать веки Барта слабо шевельнулись, а еще минут через пять он встряхнул головой и сонно огляделся. Посмотрел на Жильбера.

- Привет, Барт, - сказал Жильбер. - Знаешь, ты сделал все, чтобы вывести меня из себя.

Барт попытался что-то сказать, но не смог, и Жильбер добавил:

- Ладно, долго рассусоливать с тобой я не буду. Рассказывай все, только не вздумай вешать лапшу на уши. Не начинай толковать что-нибудь насчет того, например, что просто хотел меня убрать.

По виду Барта было ясно: он пытается собраться с мыслями. Так и не дождавшись ответа, Жильбер продолжил:

- Объясняю: когда хотят убрать просто, высылают бомбардиров. А не залезают в чужие номера. Думаю, ты это просек и без меня. Поэтому самым разумным с твоей стороны будет рассказать все. Все подчистую. - Жильбер сделал вид, что изучает Барта. - Как, Барт, будешь умницей? Расскажешь?

Наконец-то сонное выражение на лице Барта сменилось осмысленным. С ненавистью пробуравив Жильбера взглядом, а затем сплюнув, он перешел к изучению пола у себя иод ногами. В этой позе он просидел около минуты. Наконец сказал:

- Слушай, нигер, ты хоть понимаешь разницу между мной и тобой? Кто ты и кто я?

- Очень хорошо понимаю.

- Ничего ты не понимаешь. Ты никто. Мразь. Мусор на помойке. За тобой никто не стоит, никто во всем свете. Ладно, ты обвел меня вокруг пальца, связал. Но все равно ты ничего не сможешь со мной сделать. Даже если ты меня сейчас придушишь. Мои ребята найдут тебя в два счета. Найдут, вынут кишки и намотают на первый же столб. Поэтому для тебя же лучше будет развязать меня сейчас.

Жильбер смотрел на Барта, сохраняя полное спокойствие. Не дождавшись его реакции, Барт продолжил:

- Обещаю, нигер: я дам тебе уйти из города. Большего обещать не могу, но можешь рассчитывать, что из города ты в этот раз уйдешь.

- Дурак ты, Барт, - Жильбер встал. - Дурак, что все эго мне сказал.

Барт промолчал, исподлобья наблюдая за Жильбером.

- Но главное, с твоей стороны было большой неосторожностью назвать меня нигером. Правда, во время своей болтовни ты подал мне отличную идею: придушить тебя. Именно это я сейчас и сделаю.

Вытянув правую руку, он взял Барта за горло. Сжал пальцы. Прибегать к этой пытке, медленному удушению, Жильбер не любил. Этот варварский способ восходил корнями к его далеким африканским предкам. Но Жильбер отлично знал: выдержать эту пытку не может никто. Он сам вряд ли устоял бы перед ней, если бы ее применили к нему.

Держа Барта за горло и глядя ему в глаза, он следил лишь за одним: чтобы во время процедуры Барт не испустил дыхание. Он то еле заметно сжимал пальцы, то чуть отпускал их, так что Барт, находясь между жизнью и смертью, хрипел, давился, из его рта текла слюна, глаза вылезали из орбит. Муки Барта были сейчас невыносимы, Жильбер это знал, но не испытывал к нему ни капли жалости.

Наконец, увидев, что губы Барта посинели, а глаза закатились, Жильбер разжал пальцы. Голова Барта безвольно упала на плечо.

Во время пытки жертве надо было изредка давать передышку, но не очень долгую. Приподняв голову Барта, Жильбер взял его за подбородок. Сжав скулы пальцами одной руки, другой похлопал Барта по щеке. После того как это не помогло, повторил процедуру.

Наконец, придя в себя, Барт открыл глаза и закинул голову. Изо рта у него все еще вырывался надрывный хрип.

Когда взгляд Барта стал более менее осмысленным, он, встретившись взглядом с Жильбером, попытался что-то ему сказать. Увы, следствием этой попытки стало всего лишь шевеление губ. Лишь после того, как Жильбер снова похлопал его по щеке, Барт наконец выдавил:

- Что… ты… от меня… хочешь?

- Всего лишь придушить тебя второй раз.

Улыбнувшись, Жильбер снова взял Барта за горло и повторил пытку. Правда, на этот раз он чуть продлил ее, так что в конце концов Барт потерял сознание.

Привести его в чувство Жильбер смог, лишь сходив в ванную за водой.

После того как он несколько раз брызнул водой Барту в лицо, тот открыл глаза. На этот раз в его взгляде стояло лишь одно: животный страх. Животный страх и ничего больше.

- Будем говорить? - спросил Жильбер.

- Спра… спра… спрашивай… - Губы Барта еле шевелились. - Спраш-шивай… я отвечу… Что… тебе… нужно?

- Вот это другой разговор. Мне нужно знать все то же: зачем ты, не жалея времени, караулил меня здесь.

- Я… я… - Барг с трудом перевел дыхание. - Говорю же, я хотел расквитаться с тобой… за прошлый раз…

- Чушь. Ты ведь засек меня раньше, чем я тебя.

- Ну… ну… ну и что?

- А то, что, если бы ты действительно хотел со мной рассчитаться, ты просто-напросто натравил бы на меня своих ублюдков. А не лез бы в чужой номер. Нет, Барт, мне очень жаль, но тебе снова придется вынести процедуру. - Он протянул руку; увидев это, Барт отчаянно замотал головой:

- Не… нужно… Я… скажу…

- Говори.

- Сейчас… Только… Ты меня… после этого… не будешь? А?..

- Если скажешь, не буду.

- Лучше убей меня… Только не нужно этого…

- Я сказал: говори.

- Хорошо… Сейчас… - Барт помолчал. - Этот… твой… жокеишко… Дюбуа… Ему сейчас… придут кранты…

- Что? - Жильбер схватил Барта за плечи. - Где?

- Там… На ипподроме…

- Черт… - Вглядевшись. Жильбер понял: Барт говорит правду. Закричал, тряся его изо всех сил: - Кто это должен сделать? Как? Говори! Говори, сволочь, или я вырву у тебя глаза! Говори!

- Его… кончат там… прямо на дорожке…

- На дорожке? Когда?

- Скоро… Если уже не кончили… Ты обещал… меня… не трогать…

- Будь ты проклят! - Жильбер встряхнул Барта. И тут же понял, что переборщил: Барт потерял сознание. Отпустив обмякшее тело, бросился к телефону. Снял трубку и тут же, сообразив, что звонить некому, положил ее. Ведь если он и позвонит тому же Мухаммеду или просто в полицию, что он сможет им сказать? Что на Анри Дюбуа готовится покушение? И что он вот-вот умрет прямо на дорожке? Любой здравомыслящий человек скажет, что это чушь и глупость. Единственное, что ему остается, - мчаться на ипподром.

Вытащив Барта в коридор, Жильбер привалил его к двери номера «три» «а». Позвал Эйнжи; прибежав и увидев Барга, горничная прижала ладони к щекам.

- О, господи… Почему он связан?

- Связан потому, что вы и мистер Симпсон, которого я сейчас предупрежу, должны будете сдать его полиции. Эйнжи, давайте быстренько откройте номер мистера Барта с гой стороны. Быстро. Мы с вами должны будем внести его туда и оставить.

- Но бог мой, мистер Ткела, объясните, что случилось?

- Эйнжи, быстро откройте номер, потом я вам все объясню.

Эйнжи исчезла; через пять минут ключ в двери номера повернулся. Втащив Барта в номер и уложив его на диван, Жильбер сказал как можно строже:

- Эйнжи, теперь вы должны будете запереть мистера Барта в его номере. И ждать указаний мистера Симпсона. Вы поняли меня?

- О, мистер Ткела… - В глазах Эйнжи стоял испуг. - Я ничего не понимаю.

- Делайте, что вам говорят! Все!

Спустившись вниз и предупредив Симпсона, чтобы тот сообщил о Барте в полицию и ждал его возвращения, Жильбер бросился к «форд-фиесте». Через минуту он уже разворачивал машину. В самый последний момент, уже дав газ, он вдруг увидел, что на стоянке припаркован черный «БМВ». Однако выяснять, чья это машина и имеет ли она какое-то отношение к Барту, у него уже не было времени.

Поставив на барьер ложи бокал с охлажденным гранатовым соком, Нгала посмотрела на поле. После того как Мухаммед сообщил ей, что Жильбер здесь и, судя по всему, не собирается выезжать из «Шератона», настроение у нее улучшилось. Если Жильбер здесь, они обязательно увидятся. Может быть, даже сегодня. И в конце концов объяснятся. Все же остальное, что она сейчас видела и слышала, было просто прекрасно. Ярко-зеленое поле, музыка, солнце, лошади, жокеи в пестрых одеждах. Как только что ей объяснил Мухаммед, приз, который будет сейчас разыгран, считается в программе главным. И приз этот, добавил Мухаммед с улыбкой, обязательно выиграет Анри.

Она хорошо видела Анри. Сначала он проскакал на Гугенотке перед трибунами, затем, остановив лошадь, заставил ее шагать по дальней дорожке. Сейчас Анри готовился к старту. Что ж, подумала Нгала, может, и ей когда-нибудь повезет. Непонятно, почему так получалось, но она всю жизнь ошибалась в выборе. Но не вечно же будут продолжаться эти ошибки. Она должна найти свое счастье. Должна.

Впрочем, подумала она, взяв бокал с соком, счастьем можно считать уже то, что она сидит сейчас на этой трибуне. Она видит Анри. И знает, что скоро увидит Жильбера. А это почти счастье.

Два мощных телохранителя, державшие Гугенотку под уздцы с двух сторон, осторожно подвели ее к стартовому боксу. Затем, тщательно осмотрев бокс, вышли из него, присоединившись к стоявшим у дорожки еще двум телохранителям. Телохранители по настоянию Мухаммеда наблюдали за Анри с первого же выступления его здесь, контролируя все процессы на ипподроме от взвешивания до старта. Мухаммед не скупился всего личных телохранителей у Анри было двенадцать.

Сдерживая гарцующую под ним Гугенотку, Анри посмотрел в сторону ложи для почетных гостей: мать, как и раньше, сидела у самого барьера, глядя в его сторону. Трибуны были забиты до отказа, и Анри отлично знал: причиной такого наплыва стал он сам. Точнее, созданный рекламными агентствами по заданию Мухаммеда его образ - образ жокея, который никогда не проигрывает. Впрочем, у рекламных агентств для создания такого образа были все основания - из тридцати последних скачек он выиграл двадцать девять, лишь в одной уступив победителю полголовы.

Судья дал команду заводить лошадей в боксы, и Анри, подав Гугенотку, ввел ее в бокс. Затем, когда одновременно с сигналом стартера дверца открылась, Анри, припав к шее Гугенотки, цокнул, и лошадь рванулась вперед. Над трибунами взорвался многоголосый крик; под этот все усиливающийся крик они с Гугеноткой с самого начала повели скачку. За ними скакало около тридцати лошадей, но Анри отлично знал, что ни одна из них не сможет составить сколько-нибудь серьезную конкуренцию Гугенотке. Без особых усилий пройдя первым две трети дистанции, Анри, подходя к последнему повороту, на всякий случай оглянулся. Вплотную за ним, готовые, вздумай он чуть-чуть сбавить пейс, тут же захватить его, скакали три лошади. Взмыленные морды качались у самого крупа Гугенотки, жокеи держались на стременах, сильно пригнувшись, так что он смог увидеть лишь их картузы. Американец, англичанин, француз… Двое, американец и англичанин, считались фаворитами вместе с ним, француз же, которого звали как будто бы Ги Булле, вообще выплыл откуда-то из темноты. Этот Ги Булле был провинциалом, кажется, из Лиона; до этой скачки Анри никогда о нем не слышал. Он даже его имя узнал лишь из сегодняшней программки. Ладно, подумал он, какая разница, кто за мной скачет. В любом случае Гугенотка выиграет у второй лошади как минимум корпус.

В поворот они с Гугеноткой вошли, как он и рассчитывал, первыми. Пейс кобыла держала необычайно легко, и Анри, ощущая в Гугенотке огромный запас сил, решил избавить ее от посыла. Он лишь мягко пригнулся, припав к напряженно вздрагивающей шее. Так, распластываясь над дорожкой, они почти было прошли поворот, как вдруг кто-то с огромной силой ударил Анри в плечо. Толчок был таким мощным и так точно рассчитан, что Анри еле удержался, чтобы не вылететь из седла. В первые мгновения он не смог даже оглянуться, сосредоточив все усилия на том, чтобы восстановить равновесие. Лишь выйдя из поворота, он бросил короткий взгляд назад. Рядом, не выдержав бешеного пейса, постепенно отпадал назад на своем жеребце Ги Булле. Все ясно, подумал Анри, его толкнул этот, неизвестно откуда вынырнувший француз. Причем толкнул очень расчетливо, в момент, когда Анри и Гугенотка закрыли его от объектива телекамеры, ведущей съемку с едущей по внутренней дорожке машины. Ничего себе прикол, подумал Анри. Ведь если бы при падении он не сломал себе шею, его наверняка затоптали бы скачущие следом лошади… И все же он удержался… Удержался, удержался, удержался, повторял он про себя… И в этот момент вдруг понял: он падает. Еще не понимая, в чем дело, он попытался ухватиться за гриву. Тщетно: опоры с правой стороны, там, где его только что надежно поддерживало путлище из сыромятной кожи, уже не было. Черт, успел подумать он, как же могло случиться, что путлище оборвалось… Ведь он сам проверял его перед самой скачкой… Это было последнее, что пронеслось в голове. Ударившись о землю. он вдруг понял: этот удар так силен, что он, Анри Дюбуа, раскалывается. Затем наступила темнота.

Резко затормозив перед уже знакомым ему входом в ложу, Жильбер выскочил из машины. По шуму над трибунами, по стоящим около входа в ложу полицейским, вообще по всему попытался определить: случилось ли уже что-нибудь или еще нет. Понять это было невозможно. Трибуны шумели довольно сильно, но ведь это вполне мог быть обычный шум, сопровождающий скачку. Что же до полицейских, по ним вообще ничего нельзя было понять. Они стояли в спокойных позах, о чем-то непринужденно переговариваясь. Лишь когда Жильбер кинулся к ним. один из полицейских, уже знакомый ему инспектор, настороженно покосился в его сторону.

- Инспектор, простите… - Жильбер перевел дыхание. Что, на ипподроме все в порядке?

- На ипподроме? - Инспектор пожал плечами. - Вроде все в порядке. - Жильбер продолжал смотреть на него, и инспектор добавил: - Все в порядке, если не считать, что только что какой-то жокей упал с лошади. Сэм, я не ошибся?

- Нет, сэр, - сказавший это констэбль поправил бляху на груди. - Все подтвердилось, упал жокей.

- Что за жокей, вы не знаете? Жильбер повернулся к констэблю.

- По-моему, Анри Дюбуа. Да, Анри Дюбуа, новоявленная знаменитость. Из Франции.

- И… что с ним? - Жильбер впился взглядом в лицо констэбля. - Он жив?

- Сэр, вот этого я не знаю. Констэбль вежливо улыбнулся. - Я знаю только, что он упал с лошадки на всем скаку. Откуда мы можем знать все остальное?

- Мистер Ткела, вы можете все узнать у мистера Мухаммеда, - сказал инспектор. - Кстати, он вас разыскивает. Нам даже попало, что мы вас выпустили. Хотя мы здесь ни при чем.

- Спасибо, инспектор. - Жильбер бросился наверх. Преодолев на своем пути те же самые два кордона, состоящие из полицейских и агентов в штатском, заглянул в ложу. Мухаммеда в ложе не было. Судя по лошадям, гуськом выступающим внизу, под самой трибуной, ипподром готовился к следующей скачке. Пытаясь отыскать хоть какое-то знакомое лицо, Жильбер наконец увидел старичка, вызвавшего у него недавно такое сильное раздражение. Встав, старичок спросил со слишком уж подчеркнутой почтительностью:

- Да, сэр? Я внимательно слушаю вас.

- Где мистер Мухаммед?

- О, сэр… - Старичок покачал головой. Только что случилось большое несчастье. Упал жокей. Мистер Мухаммед сейчас с ним, в жокейской.

- Вы можете объяснить, как туда пройти?

- Конечно. - Старичок подробно описал, как пройти в жокейскую. С трудом дослушав его до конца, Жильбер бросился вниз.

Перед жокейской стояли две санитарные машины с включенными мигалками. Вход в здание охраняла цепочка полицейских. У самого входа глухо шумела небольшая толпа, состоящая в основном из жокеев и конюхов. С трудом пробившись внутрь, Жильбер бросился к одной из дверей; поскольку возле этой двери стояло несколько человек в белых халатах, он решил, что Анри находится именно здесь. Приоткрыв дверь, увидел чьи-то спины. Затем, войдя, по неясному движению в углу понял: он не ошибся, Анри там.

Стоящий рядом с Жильбером человек в форме жокея прошипел:

- Черт… Будь оно все проклято…

- А… что случилось? - тихо спросил Жильбер. - Это Дюбуа?

- А-а! - Человек махнул рукой. - Я сам видел, как он упал.

- Он упал во время скачки?

- Да, во время скачки. И после этого по нему проскакало как минимум пять лошадей.

Продвинувшись, Жильбер наконец увидел Анри: тот лежал на кушетке на спине, из ноздрей на закинутой голове вверх, к аппарату, тянулись две прозрачные трубки, другие две трубки, черные, прижатые присосками к груди, шли к другому аппарату. Обнаженное тело Анри, прикрытое по пояс простыней, было почти сплошь покрыто багрово-черными ссадинами и синяками. Рядом с кушеткой стояли два врача в белых халатах и Мухаммед; однако совершенно невероятным было то, что рядом с кушеткой на коленях стояла Нгала. Всхлипывая, она гладила безвольно свисающую с кушетки руку Анри.

Наверное, Нгала почувствовала его взгляд, потому что, обернувшись, вдруг встала. Замотала головой и, до крови кусая губы, молча прижалась лицом к его груди.

Он чувствовал, как она, сотрясаясь от рыданий, пытается что-то сказать ему сквозь слезы. Наконец один из врачей, покосившись, дал знак стоящей поодаль медицинской сестре; подойдя, сестра мягко взяла Нгалу за плечи:

- Успокойтесь. Вы должны беречь свои силы. Они вам еще очень пригодятся. И прежде всего они пригодятся вашему сыну.

Оторвав голову от груди Жильбера, Нгала затравленно посмотрела на медсестру. Лишь когда Жильбер тронул ее за руку, Нгала, кивнув головой, дала себя увести.

Мухаммед смотрел на Жильбера. Тот сказал негромко:

- Мистер Мухаммед, можно вас на минутку?

- Да, конечно. - Выйдя с Жильбером в коридор, сказал: - Слушаю вас, месье Ткела.

- Как все это случилось?

- Черт. Не спрашивайте. Лишь бы у него был цел позвоночник. Если позвоночник остался цел, все поправимо. Я вызову лучших врачей, мы накачаем ему мышцы.

Мы сделаем все, но он вернется на дорожку. Клянусь вам, мистер Ткела, вернется. Что же до того, как это случилось, клянусь, я сам до сих пор не могу понять, как это случилось.

- И все же, месье Мухаммед?

- Чертовщина какая-то. Перед самым финишем у Анри лопнуло правое путлище.

- Что это?

- Ремень, держащий стремя. Хоть тресни, не могу объяснить, как это могло произойти. Путлище делается из сыромятной кожи, оно способно выдержать полтонны веса. Да и… Все, кто стоял рядом с Анри у стартовых боксов, утверждают: перед самой скачкой с этим путлищем все было в порядке.

- Вы считаете, это несчастный случай?

- А чем еще прикажете это считать?

- Покушением на убийство. Или убийством, если Анри умрет.

- Что… у вас… - Мухаммед внимательно посмотрел на Жильбера. - У вас есть основания так говорить?

- Есть, и серьезные. Вы знаете такого Ришара Барта?

- Ришар Барт? - Мухаммед потер лоб. - Где-то я о нем слышал. И что этот Ришар Барт?

- Не далее как час назад этот Ришар Барт сообщил мне, что на Анри готовится покушение. И что он умрет прямо здесь, на дорожке ипподрома, во время скачки. Я попытался что-то сделать, бросился сюда, на ипподром, но, как видите, опоздал.

- И где же этот пророк сделал вам свое невероятное признание?

- В «Шератоне». Сейчас он лежит там связанный. В своем номере. Выехав сюда, я попросил портье вызвать полицию, чтобы до моего возвращения Барт находился под охраной.

- Так едем туда?

Да, мне очень бы хотелось поехать туда. Именно вместе с вами.

В «Шератон» они, чтобы не терять времени, поехали на машине Жильбера. В пути Жильбер коротко рассказал Мухаммеду все, что произошло в отеле с момента, когда он увидел Барта возле его темно-золотистого «порше».

Войдя вместе с Мухаммедом в «Шератон», Жильбер сразу же заметил переодетых полицейских. Двое, делая вид, что читают газеты, сидели в креслах недалеко от входа; еще двое стояли у лифта с преувеличенно рассеянным видом, успевая при этом, однако, внимательно изучать всех, кто входил и выходил из отеля.

Подойдя к портье, Жильбер сказал:

- Спасибо, мистер Симпсон. Я вижу, вы выполнили мою просьбу.

- О, мистер Ткела. - Сказав это; Симпсон тщательно откашлялся.

- Барт все еще в своем номере?

В этот момент, увидев подошедшего Мухаммеда, Симпсон неожиданно изобразил нечто вроде тика.

- Привет, Симпсон, - небрежно бросил Мухаммед.

Симпсон поднял брови:

- О, мистер Мухаммед… У меня просто голова идет кругом.

- У меня самого голова идет кругом. Я вижу, сюда приплыл сам шеф-инспектор Брэдли?

- Точно, мистер Мухаммед, сам шеф-инспектор Брэдли.

- Значит, дело действительно серьезно.

Симпсон помолчал, и Мухаммед добавил:

- Ладно, поднимусь-ка я наверх с мистером Ткела. Любопытно, что из себя представляет этот Ришар Барт.

Брови Симпсона во время этой фразы совершали просто-таки бешеный танец. Заметив недоуменный взгляд Мухаммеда, он потупился:

- Мистер Мухаммед, советую вам подождать здесь. Честное слово.

- С какой стати? Вообще, Симпсон, что у вас с лицом?

- Ничего, сэр, вам показалось.

- Мне не показалось, но ладно. Месье Ткела, вы проводите меня?

- Конечно.

Они подошли к лифту. Затем последовало несколько неуловимых движений мощных парней, стоящих у лифта, и Жильбер ощутил на запястьях холод металла. Лишь сейчас, когда на его руках защелкнулись наручники, он понял: два переодетых флика торчали здесь вовсе не из-за Барта, а из-за него.

Застывший Мухаммед несколько секунд не мог от неожиданности произнести ни слова. Когда же он выдавил: «Эй, парни, что все это значит?», к ним уже подошел высокий человек с кустистыми рыжими бровями. Хмыкнув, этот человек сказал в высшей степени учтиво:

- Добрый день, мистер Мухаммед. Сожалею, что всю эту процедуру пришлось совершить в вашем присутствии.

- Что за чушь, Брэдли? - Судя но виду Мухаммеда, он был не на шутку рассержен. - Почему они надели наручники на этого человека?

Несколько мгновений Брэдли изучал нечто, видимое только ему и висевшее, судя по его взгляду, под самым потолком. Наконец сказал:

- Простите, мистер Мухаммед, вы хорошо знаете этого человека?

- Конечно. Это Жильбер Ткела. Я знаю его давно и полностью за него ручаюсь.

- Думаю, мистер Ткела может поблагодарить вас за это. Ваше ручательство довольно ценная штука.

- Еще бы оно не было ценной штукой.

- И все же, мистер Мухаммед, вы могли бы, например, сказать… например, сказать… - Брэдли помолчал. - Ну, хотя бы, чем занимался мистер Ткела последние два года?

- Брэдли, какого черта? Какое мне дело до того, чем занимался мистер Ткела последние два года? Я вам за него ручаюсь, и, думаю, этого достаточно. Вообще, в чем дело? Чем вам досадил Ткела?

- Мистер Ткела обвиняется в серьезном преступлении. Ограблении и покушении на убийство.

Не выдержав, Жильбер сказал:

- Слушайте, инспектор, какое еще ограбление и покушение на убийство? Что вы придумываете?

- Я ничего не придумываю. - Брэдли посмотрел на него немигающим взглядом. Эго был взгляд профессионального полицейского. - Кстати, вы знаете мистера Ришара Барга?

- Знаю.

- Хорошо хоть вы признались в этом. Медицинский эксперт, осмотревший недавно мистера Барта в моем присутствии, обнаружил на его шее множество микротравм, поэтому я хочу вас спросить: следы чьих пальцев остались на шее мистера Барта? Ваших?

- Инспектор… - Жильбер замолчал. Он вовремя сообразил: если он ответит сейчас на этот вопрос, он повредит сам себе. Заметив его реакцию, Брэдли вздохнул:

- Понятно. Что ж, попробую изложить суть событий, составленных по заявлению мистера Барта и подтвержденных затем неопровержимыми уликами. Делаю это не для вас, мистер Ткела, а исключительно для мистера Мухаммеда. Мистер Барт заявил: незаметно проникнув в номер, который он занимает в отеле «Шератон», мистер Ткела связал его и пытался задушить. В результате этих его действий мистер Барт потерял сознание. Воспользовавшись этим, мистер Ткела похитил у него значительную сумму денег и драгоценности. Придя в себя, мистер Барт немедленно обратился в полицию. Прибывшие в «Шератон» полицейские, получив его заявление, попытались разыскать мистера Ткела. Затем, нигде его не обнаружив, тщательно осмотрели его номер - естественно, с соблюдением всех необходимых формальностей. И представьте, нашли все, что было похищено у мистера Барта. Что вы скажете на это, мистер Ткела?

- Это чушь. Подлог, - сказал Жильбер.

- Деньги и драгоценности тоже подлог?

- Конечно. Все это было подложено.

- Сомневаюсь, мистер Ткела, что это был подлог. По свидетельству медэксперта, состояние мистера Барта в момент осмотра было крайне тяжелым. Деньги же и драгоценности, найденные в вашем номере, были тщательно спрятаны. Кто же мог их так искусно спрятать, если не вы? Находящийся в состоянии шока мистер Барт?

- Необязательно он. Это могли сделать его сообщники.

Брэдли надолго занялся изучением собственных ногтей. Наконец сказал:

- Сообщники. Всюду сообщники. Знаете, мистер Ткела, мы запросили сведения на вас. И, в частности, узнали, что какое-то время вы были полицейским. Так вот, неужели вы, как бывший полицейский, не видите, как нелепо выглядит эта ваша ссылка на сообщников мистера Барта? Какие сообщники? Откуда? Мистер Барг весьма уважаемый член общества, коммерсант. В Эпсоме, несмотря на то что он иностранец, его все отлично знают. Но даже если отбросить все это и принять на веру, что у мистера Барта есть какие-то мифические сообщники, неужели вы думаете, что я, шеф-инспектор эпсомской полиции, не проверил бы возможность проникновения сюда, в «Шератон», посторонних? Я это сделал. И поверьте мне, сделал весьма тщательно. Опросил всех: портье, горничных, дежурного констэбля, других возможных свидетелей. Все они в один голос утверждают: на втором этаже, там, где находятся номера люкс, с утра и до настоящего момента не было замечено ни одного постороннего человека. - На секунду приподнявшись на носках, Брэдли покачал головой: - Увы, мистер Ткела, факты говорят против вас. Именно поэтому я и вынужден объявить вам: вы арестованы.

- Черт, Брэдли… - Сказав это, Мухаммед замолчал. Он явно сдерживал себя. Постояв, сказал нарочито тихо: - Брэдли, хотите выслушать мое мнение?

- Конечно, мистер Мухаммед. Я готов выслушать мнение любого человека, если оно поможет выяснить обстоятельства дела.

- Так вот, Брэдли, мое мнение: все это чушь. Чушь и оговор. В Эпсом мистера Ткела пригласил я. Я лично. Лич-но, вы понимаете?

- Прекрасно понимаю, мистер Мухаммед. Но приглашенный кем угодно, даже вами лично, мистер Ткела вполне мог…

- Стойте, Брэдли. Стойте, дайте мне договорить. До этого нас связывали неплохие отношения. Поэтому, думаю, вы дадите мне договорить? Дайте мне договорить. Дайте, а потом делайте, что хотите. Дадите?

Брэдли снова принялся изучать облюбованную им где-то наверху точку. Вздохнул:

- Конечно, мистер Мухаммед. Говорите, и обещаю: больше я ни разу вас не перебью.

- О, черт… Мухаммед скривился. - Ладно, Брэдли. Давайте не будем доводить дело до ссоры. Забирайте мистера Ткела. Забирайте, но учтите: завтра вам все равно придется выпустить его под залог.

- Ради бога, сэр. Вопрос о выпуске под залог решаем не мы. Это дело суда.

- И еще одно, Брэдли. Ради наших хороших отношений я попрошу вас поместить его в отдельную камеру. И вообще создать более менее сносные условия. Хорошо?

- Вообще-то поблажек арестованным мы не делаем. Но ради вас, сэр, я сделаю все, чтобы до утра мистер Ткела не испытывал никаких неудобств.

- Спасибо, Брэдли. - Мухаммед взял Жильбера за локоть: - Месье Ткела, запомните: я с вами. Сегодня же я подключу к вашей истории всех своих лучших адвокатов.

- Спасибо, мистер Мухаммед.

- Запомните: с сегодняшнего дня. И еще одно: все, что вы рассказывали мне в машине по пути сюда, я отлично помню. Вы понимаете, месье Ткела?

- Прекрасно понимаю, - ответил Жильбер.

- Держитесь. Я пошел. Да, у вас будут какие-нибудь просьбы на сегодня? Пока я не ушел?

- Никаких просьб.

- Подумайте, месье Ткела. Если у вас вдруг что-то возникнет, связаться со мной сегодня вы уже не сможете.

Помолчав, Жильбер сказал:

- Вы могли бы позвонить в Париж, в криминальную полицию? И сообщить инспектору Марселю Эрве, что со мной произошло?

- Марселю Эрве?

- Да. Вы не должны разговаривать ни с кем, кроме него.

- Хорошо, мистер Ткела. Я свяжусь лично с этим Марселем Эрве и все ему расскажу. И держитесь, утром я за вами зайду.

Мухаммед ушел. Проследив, как он выйдет из гостиницы, Брэдли кивнул. Один из полицейских тронул Жильбера за плечо, и они двинулись через холл. А затем, выйдя из гостиницы, сели в полицейскую машину.

Позавтракав в своей камере, Жильбер с полчаса разглядывал видневшиеся отсюда, с высоты четвертого этажа, деревья и кустарник. Он пытался понять, есть ли у него шанс выпутаться из ловушки, которую ему подстроил Барт, и выходило, что нет. Вчера, сразу же после ареста, Брэдли подверг его многочасовому допросу, во время которого Жильбер так и не смог доказать, что не он напал на Барта, а наоборот, Барт напал на него. Надо отдать должное шеф-инспектору, он провел допрос со знанием дела, расставив повсюду множество подвохов и тайных ловушек. Эти подвохи и ловушки то и дело ставили Жильбера в тупик. Сейчас, еще раз вернувшись к этому допросу, Жильбер понял: конечно же, деньги и драгоценности спрятали в его номере люди Барта. Именно они, теперь Жильбер в этом не сомневался, поставили свой черный «БМВ» на стоянке возле «Шератона» в момент, когда он выехал в сторону ипподрома. Но то, что он установил это для себя, его не спасает. Свидетелей, могущих подтвердить, что Барт, спрятавшись у него в номере, пытался затем его убить, у него нет. Портье Симпсон может сообщить суду лишь о непонятных переговорах, которые он, Жильбер, с ним вел, горничная Эйнжи - рассказать, как он попросил ее внести в номер потерявшего сознание связанного Барта. И все. То есть пока все складывается против него. Брэдли после вчерашнего допроса, в этом нет никакого сомнения, настроен резко против него. Конечно, Жильбер может рассчитывать на благосклонное отношение к нему Мухаммеда, но если суд присяжных решит, что он, Жильбер Ткела, виновен - окажется бессилен даже Мухаммед со всем его богатством и многочисленными связями.

В полдень надзиратель принес обед. Обед состоял из супа и варева, похожего на жаркое. Вид у него был вполне пристойный, тем не менее к подносу и стоящим на нем алюминиевым тарелкам Жильбер даже не прикоснулся - есть ему не хотелось.

Через полчаса тюремщик, войдя в камеру, унес поднос. Дождавшись, пока грохот ключей, которыми надзиратель закрывал дверь, стихнет, Жильбер лег на кровать и предался размышлениям. Он думал о том, чего он достиг и что представляет из себя сейчас, когда ему вот-вот исполнится тридцать три года. Ответ и на тот и на другой вопрос, во всяком случае для него, был однозначным: он ничего из себя не представляет и ничего не достиг. Когда-то он бросил на полпути одно дело, работу в полиции, чтобы с горячностью взяться за другое. Тогда, в самом начале пути, это другое дело, борьба за освобождение своего народа, казалось ему единственным, чем стоит заниматься в жизни ему, с детства считавшему себя воином и мужчиной. Но сейчас, после того как он внес в эту самую борьбу за освобождение народа все, что мог, он, как ни странно, вдруг потерял к этой борьбе всякий интерес. И сейчас, на пороге зрелости, не знает, в чем же состоит его предназначение в этом мире. Это бы еще ничего, в конце концов он как-нибудь бы с этим смирился, если бы в дополнение ко всему его не постигла полная личная неудача. Сначала ему казалось, что Нгала, женщина, которую он любит больше жизни, переменила свое мнение о нем, начав отвечать ему взаимностью. Затем, когда, отвергнув его, Нгала уехала в Африку и вышла замуж за Омегву - в этом он был убежден, - он понял: с ней у него все кончено. Но вчера вдруг произошло чудо, он увидел ее здесь, в Эпсоме. Но в какой момент… Она стояла на коленях возле безжизненного тела своего сына. Ничего себе, подходящая обстановка для выяснения отношений.

Непонятно также, как он мог поверить, что Ксату. убили. Тогда как на самом деле она осталась жива.

Бессмысленно глядя на зарешеченное окно и предаваясь одним и тем же невеселым раздумьям, Жильбер пролежал часа два. Наконец, уже далеко за полдень, услышал грохот ключей. Дверь открылась.

То, что Жильбер за ней увидел, заставило его встать. Рядом с надзирателем стоял шеф-инспектор Брэдли, а за ним улыбающиеся Марсель Эрве и Мухаммед.

Наверное, Жильбер стоял бы так долго, если бы его не вернул к действительности голос Мухаммеда:

- Месье Ткела, я счастлив.

Он посмотрел на миллиардера, и тот добавил улыбаясь:

- Позвоночник Анри Дюбуа цел. Все остальное менее радостно. У Анри серьезно повреждены внутренние органы, сломаны ключица и два ребра. Но все это поправимо. Главное, цел позвоночник, а значит, Анри снова будет скакать. - Встретившись взглядом с Жильбером, добавил: - Ну и, конечно, я страшно рад, что с вами все будет в порядке.

- Вы уверены, что со мной все будет в порядке?

- Конечно. Мы не только полностью оправдаем вас, но и засадим Барта. Клянусь, мы засадим его на всю катушку. Впрочем, можете спросить об этом у вашего друга. О том, кто такой Барт и как его лучше прищучить, мы проговорили почти всю ночь. Да, Марсель?

- Да, месье Мухаммед, - согласился Марсель.

Брэдли, за все время этого разговора не проронивший ни звука, сказал сухо:

- Мистер Ткела, временно, до судебного разбирательства, вы освобождены под залог. Залог внесен за вас мистером Мухаммедом. Однако, согласно предписанию судьи, вы не должны удаляться от Эпсома более чем на тридцать миль. - Кивнув Мухаммеду и ие обратив никакого внимания на Марселя, Брэдли ушел.

После того как они вышли из следственного изолятора, Мухаммед поочередно похлопал Жильбера и Марселя по плечу. Пожал руки:

- Пойду, ребята. Помните: вы оба должны постоянно держать меня в курсе всех дел. Не забудете?

- Не забудем, месье Мухаммед, - сказал Марсель.

Подождав, пока «Мерседес-600», в который уселся Мухаммед, скроется, Жильбер спросил:

- Ты что, в самом деле приехал в Эпсом еще вчера?

- Конечно. Не мог же я оставить тебя в беде. Я правильно понял: вчера Барт не придумал ничего лучше, как подстеречь тебя, засев в твоем номере?

- Ты прав.

- Затем, когда ты, скатав рулон из покрывала, подловил его на фуфле, Барт пять раз шмальнул в этот рулон из люгера? И, похоже, из люгера с глушилкой, поскольку горничные ничего не слышали? Точно?

- Точно. Марс, я и не подозревал, что ты гений.

- По моему настоянию англичане отдали вчера обрывки путлища на экспертизу. А сегодня утром эксперты, исследовавшие обнаруженные на обрывках путлища остатки, сообщили: в этих остатках присутствуют микрочастицы довольно едкой кислоты и гуммиарабика. Понимаешь, что получается?

- Примерно.

- Какой-то меткий стрелок перед самой скачкой пульнул по путлищу из самострела. Для маскировки этот самострел мог быть вмонтирован в трость или зонтик. Блямба из адской смеси прилипла к путлищу. Действие блямбы было рассчитано на определенное время. Вот и все.

- Могу лишь еще раз повторить: ты гений.

- Не буду спорить. Кстати, можешь меня поздравить: я теперь начальник отдела.

- Да ну? Вместо папы Пикара?

- Точно. После того как Пикар ушел на пенсию, начальство посчитало, что заменить его смогу только я.

- Поздравляю.

- Спасибо. Кстати, я тебя тоже поздравляю.

- С чем?

- Оглянись. И увидишь белый «ситроен».

Жильбер повернулся. Метрах в пятидесяти от них стоял белый «ситроен» Нгалы. На мгновение Жильбер ощутил себя каменным истуканом, в пустом пространстве которого бешено колотится сердце.

- В восемь утра эта машина стояла на том же самом месте, где ты ее видишь сейчас, сказал Марсель.

- Черт… Ты бы сказал, что меня скоро не выпустят.

- Я так и сказал. Но она ответила, что никуда отсюда не тронется, пока тебя не выпустят.

Жильбер снова ощутил бешеные удары в груди. Сказал хрипло:

- Врешь. Точно врешь.

- Ничего не вру. Все, что я тебе сказал, чистая правда. Да ты можешь спросить у нее сам. Кстати, она сейчас как раз смотрит в нашу сторону.

Жильбер вдохнул полной грудью свежий октябрьский воздух. Поднял голову. Зажмурившись, подставил лицо светящему изо всех сил солнцу. Подумал: может, я все же ошибся? И жизнь стоит того, чтобы жить? Посмотрел на Марселя:

- Марс, где мне тебя искать? В «Шератоне»?

- Мы люди скромные, я остановился в «Плазе».

- Я тебя разыщу.

- Давай. Желаю удачи.

Жильбер еще раз посмотрел на Марселя и зашагал к белому «ситроену».

1

Коллежский секретарь - чин X класса, соответствующий военному чину «штабс-капитан».

2

Статский советник - генеральский чин V класса, среднее между полковником и генерал-майором.

3

Восьмое делопроизводство Департамента полиции царской России - координировало и направляло работу всех, сыскных отделений так называемой общеуголовной полиции.

4

«Биржевые ведомости», выражавшие точку зрения близких к Распутину банковских кругов, считалась газетой германофилов, «Новое время», орган октябристов, занимал ярко выраженную антигерманскую позицию.

5

После скандала с «делом Мясоедова» военный министр Сухомлинов был вскоре уволен.

6

Распутин был убит в результате заговора в декабре 1916 года.

7

«Маслята» (жарг.) - патроны.

8

Тирсе, тройной экспресс - термин игроков на тотализаторе. В тирсе выигрывает тот, кто точно угадывает первого, второго и третьего призеров. В руках - не под седлом, ведомой под уздцы.

9

Фольткейтинг - представление лошадей, медленный галоп перед трибунами.

10

Путлища - ремни, на которых держатся стремена.

11

Трот - аллюр, средний между рысью и шагом.

12

Щипач (жарг.) - вор-карманник.

13

Шантийи - местность под Парижем.

14

Лопатник (вор. жарг.) - бумажник.

15

«Ударить по низам» (вор. жарг.) - залезть в нижний карман.

16

Прикинутые (жарг.) - переодетые.

Content

Анатолий Сергеевич Ромов
Алмазы шаха

АЛМАЗЫ ШАХА 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

В ЧУЖИХ НЕ СТРЕЛЯТЬ 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

ЗНАК ТЕМНОЙ ЛОШАДИ

1